Лицей 2021. Пятый выпуск

Литературная премия «Лицей» имени Александра Пушкина для молодых писателей и поэтов

Наблюдательный совет Премии:

Сергей Степашин

Ким Тэ Хон

Ким Чжун Ен

Владимир Григорьев

Михаил Швыдкой

Алексей Варламов

Сергей Филатов

Максим Замшев

Павел Негоица

Состав жюри Премии 2021 года:

Андрей Лазарчук

Татьяна Вольтская

Кирилл Анкудинов

Герман Садулаев

Ирина Богатырёва

Сергей Носов

Председатель жюри

Леонид Юзефович

Издание осуществлено в партнёрстве с Литературной премией «Лицей» имени Александра Пушкина для молодых писателей и поэтов и группой компаний «ЛОТТЕ» в России

В логотипе премии «Лицей» используется гравюра В. А. Фаворского «Пушкин-лицеист», 1935 г.

«Редакция Елены Шубиной» выражает благодарность фотографам авторов-лауреатов — Всеволоду Волоколамскому и Валерию Незымаеву

© Кожевина К., Ханипаев И., Макарова Е., Соколова Т., Купреянов И., Бордуновский М., Брут С.

© Ким Тэ Хон, предисловие

© Григорьев В., предисловие

© Юзефович Л., Вольтская Т., предисловие

© Бондаренко А., художественное оформление

© ООО «Издательство АСТ»

* * *

2021 год продолжает испытывать нас на прочность, а жизнь предлагает всё новые и новые обстоятельства, словно эдакий умудрённый опытом учитель, насквозь пропахший мелом школьной доски и с каждой строчкой усложняющий условия задачи для ученика, желая проверить, а справится ли?

И мы справились. Сегодня в свет выходит пятый сборник с произведениями победителей Пушкинской премии. Я очень горжусь и хотел бы выразить благодарность всем участникам проекта и лауреатам, без которых не состоялось бы столь знаменательное мероприятие.

Александр Сергеевич Пушкин — больше, чем поэт. Он мыслитель, философ, наставник, друг. Наконец, он целитель и врачеватель, ибо порой слово — это единственное возможное лекарство от человеческого безразличия, туманного безрассудства и засасывающей в тёмную бездну безграмотности.

Мне приятно наблюдать за юными талантами и поддерживать молодое увлечённое поколение, пытающееся думать, а не бездумно следовать с закрытыми глазами по проторенной дорожке, жаждущее творить, а не обречённо пребывать без малейшей толики смысла, стремящееся чувствовать, а не безнравственно существовать где-то на задворках жизни. Спасибо вам за ваши горящие глаза, добрый ум и умное сердце!

Безусловно, отдельную благодарность хочу выразить председателю Наблюдательного совета премии Сергею Вадимовичу Степашину, заместителю руководителя Федерального агентства по печати Владимиру Викторовичу Григорьеву, специальному представителю Президента Российской Федерации по международному культурному сотрудничеству Михаилу Ефимовичу Швыдкому, Чрезвычайному и Полномочному послу Республики Корея господину Ли Сок Пэ, Полномочному министру, Советнику, директору культурного центра Посольства Республики Корея госпоже Ви Мен Чже, а также организаторам премии (Георгий Урушадзе), уважаемому жюри (председатель Леонид Юзефович) и партнёрам премии — агентству ТАСС, газете «Аргументы и факты», издательскому сервису Ridero, журналу «Юность» и другим.

Коллеги, благодарю вас за ваш труд, вклад и помощь в развитии нашего проекта на всероссийском уровне!

До встречи в следующем году!

Генеральный директор АО «ЛОТТЕ РУС»

Ким Тэ Хон

По направлению к звёздам

Премии «Лицей» имени Александра Пушкина пять лет. И это, перефразируя известную цитату астронавта Нила Армстронга, маленький шаг для всего человечества, но огромный — для тех, кто за эти годы благодаря премии шагнул в большую литературу. У тридцати пяти «лицеистов» уже вышли книги в ведущих российских издательствах.

Популярность премии ежегодно набирает обороты: в 2021 году она снова побила рекорд по числу поступивших заявок. Почти две с половиной тысячи новых произведений молодых авторов — это не может не радовать и не вдохновлять. Писательство — занятие одинокое. А в одиночестве, как писал Артур Шопенгауэр, «каждый видит в себе то, что он есть на самом деле». Писатель подобен небесному телу в космической пустоте. Но стоит только сменить оптику, посмотреть шире, и нам откроется множество соседей, удивительных взаимосвязей, плеяды доселе невидимых звёзд.

В жюри этого года был наш космический экипаж — писатель-фантаст Андрей Лазарчук, прозаик, лауреат премии «Книгуру» Ирина Богатырёва, поэт Татьяна Вольтская, поэт и прозаик Герман Садулаев, финалист премии «Большая книга», прозаик Сергей Носов, поэт, литературный критик Кирилл Анкудинов. Председатель жюри — дважды лауреат «Большой книги» и многих других премий Леонид Юзефович. Членам жюри снова пришлось непросто — ну а когда выбор победителей в литературном состязании давался легко? В номинации «Поэзия» отмечены подборки Ивана Купреянова (1 место), который умеет видеть гармонию в окружающем хаосе: «Я жил под небесной дорогой, // я знаю, как выглядит рай»; студента Литинститута Михаила Бордуновского (2 место), искусствоведа Сорина Брута (3 место). В прозе лауреатами стали социолог из Питера Катя Кожевина с романом «Лучшие люди города» — о долгой командировке девушки из Москвы на Сахалин и том, какой разной может быть наша огромная страна; сценарист из Махачкалы Ислам Ханипаев с повестью о жизни второклашки «Типа я». Третье место разделили журналист Таша Соколова со сборником рассказов «Дневник волонтёрки» и лингвист Екатерина Макарова с повестью «Цветущий кориандр». Дипломами жюри премии отмечены тексты Ильи Лебедева и Сергея Кубрина. Впрочем, все авторы, попавшие в короткий список, очевидно, заслуживают читательского внимания.

…Новое поколение талантливых поэтов и писателей уверенно осваивает литературную Вселенную. А «Лицей», открывая новые галактики, зажигает новые имена, приобщает множество читателей к сонмам пока неизведанных, но манящих и многообещающих звёзд, может пока — ещё только «звёздочек».

Благодарю за поддержку премии южнокорейскую группу компаний «ЛОТТЕ» в России, Литературный институт им. А. М. Горького, Российский книжный союз, «Российскую газету», «Литературную газету», Ассоциацию литературно-художественных журналов и всех неравнодушных — литераторов, критиков, издателей, библиотекарей, — кому небезразлична судьба отечественной словесности.

Заместитель руководителя Федерального агентства по печати и массовым коммуникациям

Владимир Григорьев

Попытка утешения

Средний возраст лауреатов премии Лицей-2021 — меньше тридцати, и их тексты могут, кажется, дать представление о том, какой будет новая русская литература третьего десятилетия XXI века. Если говорить о прозаиках, у них нет ни пышной барочной метафорики, которая ещё лет десять назад считалась неотъемлемым признаком высокой литературы, ни едва ли не обязательной для писателей 1990-х иронии, ни честной, но мрачноватой трезвости «новых реалистов», входивших в литературу в начале 2000-х. Даже в «Записках волонтёрки» Таши Соколовой, нон-фикшене о буднях ковидного отделения одной из московских больниц, упор делается не на пережитом ужасе, а на способности человека ему противостоять. Это спокойный, стоический взгляд на происходящее: «Вирус, увы, не экспертное жюри, он не решает, кто достойней, а кто нет. Умирают многодетные матери, умирают награждённые орденом мужества, умирают научные деятели и врачи, умирают совсем молодые и ничего не успевшие в жизни». Тем не менее вывод даёт надежду: «Пандемия научила меня бороться до конца. Я вижу ежедневную работу медиков: не действует одно лекарство? — меняем; умер один пациент — лечи другого; нет правильного времени, чтобы сдаться».

По большому счёту, все премированные прозаические тексты — литература милосердия и утешения. Это в полной мере применимо к разделившей третью премию с «Записками во лонтёрки» повести москвички Екатерины Макаровой «Цветущий кориандр». Её герой, уроженец сибирской деревни, становится авангардным композитором с европейской славой и всем своим музыкальным опусам даёт одно и то же название — «Цветущий кориандр» с добавлением порядкового номера. Поначалу это воспринимается как чудачество, комичная странность или даже рекламный трюк, но по мере погружения в прошлое героя оборачивается символом его творческого постоянства, верности избранному пути, неслиянности искусства и жизни. Кориандр цветёт всегда, а любовь приходит и уходит. В психологически тонкой и точной по фактуре повести Екатерины Макаровой поэзия соседствует с мягким юмором, логика уникальной человеческой судьбы сочетается со столь же причудливой композицией, а насыщенный бытовыми подробностями и в то же время музыкальный авторский язык даёт почувствовать главное: старость и смерть органично входят в состав жизни, если она прожита достойно, и не разрушают её красоту. Повесть печальна, но это умиротворяющая печаль осени, столь же необходимая в любом жизненном цикле, как радость весны.

Тоже смешная, грустная и, может быть, ещё более утешительная повесть «Типа я» серебряного призёра, режиссёра Ислама Ханипаева из Дагестана написана от лица восьмилетнего мальчика. В послесловии автор честно признаётся, что интонацию и сюжетную идею позаимствовал из популярного романа американца Джонатана Фоера «Жутко громко и запредельно близко», но читатель быстро об этом забывает: мир второклассника Артура из Махачкалы — совершенно оригинальный. Этот несчастный, трогательный и отважный мальчик, потерявший в автокатастрофе мать, не сразу осознаёт, как важна для него любовь усыновившей его женщины, и пытается найти забывшего о нём родного отца. «Мой герой, — пишет автор, — родился из стремления создать глубоко травмированного и совершенно уязвимого в современном Дагестане мальчика, который знает единственный способ защиты в агрессивной среде — выдумать свой мир, свои правила и закономерности и через них объяснить себе происходящее… Я хотел показать нормального доброго ребёнка, который, как множество сегодняшних детей, старается искусственно сделать себя крутым и плохим, чтобы стать популярным». Свою задачу Ислам Ханипаев выполнил: пронзительная история маленького Артура может быть интересна и подросткам, и взрослым, а это всегда было приметой настоящей литературы.

Получивший первую премию роман «Лучшие люди города» петербургского социолога Катерины Кожевиной — редкий в нашей словесности гибрид женской и производственной прозы, тем более удачный, что основан на личном опыте автора. Главная героиня, молодая сотрудница центрального офиса крупной газодобывающей компании совершает служебный промах и в наказание отправлена на Сахалин, в маленький город с вымышленным названием Крюков, в котором узнаётся реальный Холмск. Её дело — навербовать пятьсот рабочих для строящегося в городе завода сжиженного газа, и несколько прожитых здесь месяцев позволяют ей понять людей, обитающих в этом экзотическом медвежьем углу на окраине России. Эти люди — не фон душевных терзаний героини, а суть и смысл романа. Рыбаки и безработные, сельские жители и бизнесмены, районные чиновники и наркоманы, местные интеллигенты, заключённые, работники лагерной администрации, русские и корейцы, чьих предков когда-то завезли сюда японцы, мужчины и женщины, взрослые и дети — каждый из этих персонажей написан мастерски, с пониманием и любовью, которая в итоге берёт верх над недоверием, высокомерием, столичным снобизмом героини и свойственными нам всем штампами восприятия современной российской жизни.

Говоря о Катерине Кожевиной, можно вспомнить слова Н. С. Лескова о своём творческом методе: «Я сберегал хорошее в каждом лице и думаю, что в этом долг правдивого писателя. Отрицательные типы я писал хуже, чем положительные, потому что мне тяжело изображать такие характеры, не гармонизирующие с моим личным настроением, но всё же не мог я и рисовать без теней, по-китайски». Тени в романе есть, но света больше, и даже невесёлый конец, когда землетрясение разрушает надежды героев, не отменяет заложенного в нём утешительного потенциала.

Внимание к повседневности отличает и стихи Сорина Брута (третья премия в номинации «Поэзия»). Его цикл стихотворений «Бесконечный район» как будто проводит нас среди современных новостроек, заставляя рассматривать балконы, вглядываться в окна, вникать, кто выходит из подъезда, а кто возвращается домой, слушать «голоса — // алкашей и школьников, // фанатов и их подруг». Это верлибры, но лёгкие и прозрачные, как будто автор не ставит целью творческое преображение мира, а просто идёт куда глаза глядят и куда ведут слова.

Когда меняется песня в наушниках, на секунду

проступают звуки квартиры. Чайник кипит на кухне.

Гул стиральной машины и шорох клавиатуры спелись,

сирены вой заносит из окон.

Когда меняется песня — кто-то в мусоропровод

бросил пакет в подъезде. И слышно — пакет летит

вниз по трубе…

Мир Сорина Брута проницаем и узнаваем, и текст почти неотличим от того, что глаз видит вокруг каждый день. Почти: на это и надежда, в этот узкий зазор обычно и влетает поэзия.

Вторую премию получил студент Литинститута Михаил Бордуновский за сборник «В оптическом парке». Это тоже верлибры, но их не назовёшь непосредственными — автора увлекает величественная в своей хаотичности сложность мира, и он умеет найти в ней свой образный строй. Он пишет пастозными импрессионистическими мазками, то отступая перед натиском словесной материи, то делая шаг вперёд и выхватывая штрих, образ, цепочку образов:

Преображение птиц над пыльной

провинциальной Аллеей Славы —

и поливальные тракторы обезоружены, и

дикие гроздья Су-24 над городом

в штурмовом фехтовании застывают:

республика светотени, любовь моя,

брось камень в стекло проезжающего автомобиля,

или он выйдет из рук твоих, говоря: «Поздно,

раньше я камнем был, но ныне я самый

камень камня и требую власти».

Михаил Бордуновский очень молод, в его стихах подкупает желание зачерпнуть строкой как можно больше подробностей видимого мира и выстроить их по-своему. Возможно, когда-нибудь из этого вырастет узнаваемый поэтический мир.

От первого же стихотворения подборки Ивана Купреянова, лауреата первой премии, веет свежестью, непринуждённостью речи и свободой в обращении с языком. Языковая свобода бывает разной: если её цель — «раскрутить» авторское эго за счёт демонстративного слома языковых конструкций, она обычно оборачивается развязностью и даже наглостью; но если она идёт от любви к языку, то может давать удивительные плоды. Как писала Елена Шварц, «Родной язык как старый верный пёс, — когда ты свой, то дёргай хоть за хвост». Именно так и происходит в самых удачных стихах Ивана Купреянова:

Не страшно, скорее — противно

смотреть на пустеющий мир.

Налей, Антонина Крапивна,

в стаканчик, замытый до дыр.

Мы виделись мельком и прежде —

четыре ли раза ли, пять…

Я вырос до той безнадежды,

когда это можно считать.

Тут на восемь строк два неологизма, но они такие негромкие, домашние, что даже не хочется их так называть — будто человек действительно гладит родную речь по голове и чешет за ухом, нашёптывая что-то ласковое. Такие стихи бегут впереди читателя, натягивают поводок и весело оглядываются, как будто приглашая вместе порадоваться прелести мира. И правда, игра продолжается: «Як-40, як пёсик, задирист» — как не улыбнуться этому «як», вдруг выскочившему то ли из-за украинского, то ли из-за древнеславянского забора — и надо же, оказавшемуся кстати.

У Ивана Купреянова музыкальное ухо и цепкий глаз: «Голубь — жадная птица, отрывисто в нём // исчезает обрывок батона», — читаем в другом стихотворении. Это надо увидеть. Надо уметь обратиться к советской «двухкопейке» так, чтобы из крохотной монетки, рыбьей чешуйки выплыл целый мир: «Некто в шапочке вязаной смотрит с тебя на меня, // а не глобус в колосьях, которому больше не светит». Купреянов не боится писать регулярным стихом, не сливается с бесконечным морем верлибров, он любит предметный мир и умеет заразить своей радостью читателя.

На тарзанке тарзанке

я качался качался,

и скрипела скрипела

надо мной высота…

Возможно, стихи Ивана Купреянова, Михаила Бордуновского и Сорина Брута тоже будут набирать высоту — если они не изменят своей любви.

Леонид Юзефович,

председатель жюри премии «Лицей-2021»

Татьяна Вольтская,

член жюри

Номинация Проза. Первое место

Катерина Кожевина

Лучшие люди города

Фрагмент романа

Глава 1

«Николай Гоголь» провалился в яму. На задних рядах кто-то вскрикнул, по салону прокатился лязг металлических пряжек, грудной ребёнок дотянулся до ноты си второй октавы. У Лены внутри всё сдавило, тело перестало слушаться. Ей казалось, что чья-то невидимая рука трясёт аэробус, словно игральные кости, и вот-вот швырнёт с высоты десять тысяч метров. Мужик на соседнем сиденье начал креститься, с отчаяньем втыкая троеперстие в круглый тугой живот. Лена заметила, что он крестится не справа налево, а слева направо, по-католически. Это наблюдение отвлекло её от собственного страха. Через пару минут всё успокоилось. Католик встал, открыл багажную полку, достал из сумки мерзавчик столичной и отхлебнул.

Лена прикрыла глаза и запрокинула голову. На джинсах и рукавах свитера расцвели томатные пятна, но это уже не имело значения. После восьми часов полёта она чувствовала, как будто её руки и ноги состоят из миллиарда маленьких сжатых пружин. Вот бы сейчас раскинуться на кровати в позе морской звезды, укрыться одеялом с головой и спать десять, двадцать часов подряд. Но вскоре из динамика зашелестела стюардесса: «Уважаемые дамы и господа, просьба убрать откидные столики, открыть шторки на иллюминаторе и пристегнуть ремни безопасности». Тоска по дому затянула Лену в узел.

Как конькобежец на вираже касается рукой льда, самолёт тронул крылом облако, развернулся и пошёл на посадку. Белая пелена рассеялась, и показался рваный берег острова. В аэропорту было жарко, хотя стоял октябрь. Резиновая лента навернула уже несколько кругов, а клетчатого чемодана всё не было. Лена представила, что её багаж вывалился во время турбулентности и приземлился где-то на площади в Улан-Удэ, а может, его по ошибке отправили в Таганрог или Астрахань. И все её кашемировые свитера, австралийские джинсы и французские сорочки примеряют сотрудницы аэропорта. Впрочем, сорочки ей здесь ни к чему.

Чемодан выехал из тоннеля самым последним, с помятыми боками и расстёгнутой молнией на кармане. Еле стащив его с ленты, Лена двинулась к выходу. У дверей она заметила невысокого парня в камуфляжном костюме, с мясистым носом и короткой чёлкой. Он мял в руках листик, на котором печатными буквами было выведено — «Нефтепромрезерв». Лена подошла:

— Кажется, нефтепромрезерв — это я.

— А я — Коля. Едем?

Он выхватил багаж и покатил его в сторону стоянки. Колёсики с трудом преодолевали трещины на асфальте — даже чемодан сопротивлялся глупому повороту судьбы. Коля остановился у машины, точнее у настоящего вездехода — высота колёс не меньше метра, из капота торчит труба, похожая на кобру в боевой стойке.

— А это что такое? — Лена тронула металлическую змею.

— Да это шноркель, чтобы по дну реки ездить. У вас таких нету поди в Москве, — Коля тщательно изучил Лену и задержал взгляд сначала на заляпанных джинсах, а потом на белых кроссовках New balance, — прошу садиться в карету, мадмуазель.

Из аэропорта Южно-Сахалинска до Крюкова ехать не меньше четырёх часов. На улице моросило, за окном мелькали невзрачные коробки гаражей и рекламные билборды — «Бестраншейная прокладка трубопроводов», «Мир пайки», «Союз православных пчеловодов». Лена задремала. Где-то через час Коля тронул её за плечо:

— Вы, наверное, кушать хотите? Я позвонил тут Валере, сказал, что встречаю гостя из Москвы, он обещал свежих чебуреков сделать. Наши все у него берут.

Когда в игру вступают «наши», пасовать неудобно. Коля выскочил у придорожной забегаловки и вернулся со стаканом чая и масляным полумесяцем, обёрнутым в серую бумагу. Лена отхлебнула глоток, и нёбо моментально онемело от кипятка. К тому же чай оказался с сахаром. В Москве она старалась не есть сладкое и мучное, вставала на весы утром и вечером, но если жизнь теперь неслась под откос, то почему бы не придать ей ускорение. Лена отломила кусочек чебурека и положила в рот. В середине мясо показалось сырым. Джип медленно двинулся с места. Разобравшись с обедом, будто пройдя инициацию, Лена прилипла к стеклу. У самой дороги под пляжными зонтами сидели женщины в фуфайках и бриджах поверх колготок, а рядом с ними на столах вместо яблок или банок с огурцами, беспомощно раскинув щупальца, пылились огромные крабы.

— А сколько здесь стоит краб?

— Тараканы-то? Ну, этим рублей триста красная цена. Но лучше брать по пятьсот. Я знаю надёжных людей, обращайтесь.

После крабов начались грибные ряды. На капотах, на леопардовых покрывалах и просто на земле стояли вёдра с лисичками, белыми, груздями и неизвестными шариками, похожими на большие шампиньоны.

— Надо же, какие боровики красивые! Вот бы их с картошкой пожарить.

— Э, нет. Грибы я у трассы не советую брать. Вы что же, не знаете, как людей дурят?

— Не-а.

Коля снисходительно посмотрел на Лену и покачал головой:

— Самые лучшие грибы кладут сверху и на дно ведра. В середине — всякий лом и даже червивые. Вот ты купишь ведро, перевернёшь его в пакет, и не заметишь, что тебя развели, — Коля решил, что настало время перейти на «ты». — Сама-то в Москве родилась?

— В Москве, да, — от этого признания Лене стало как-то не по себе, как будто её уличили в непотребстве.

— Ну, ты вроде ничего, хорошая девчонка. Но вот ваши к нам когда приехали завод строить, столько гонора у них. Нет, подзаработать, конечно, дали. Я сразу возить народ на стройку подрядился. Но мужики у нас недовольны. Говорят, москвичи посуду не моют, а выбрасывают.

— Что?

— Грязную работу вы не любите и деньгами напоказ сорите. Но это я не про тебя конкретно, ты не думай, — сжалился Коля.

Машина ехала между голых сопок, напоминающих куски халвы. Вдоль дороги вытянулись трёхметровые растения с толстым стеблем и широкими листьями.

— Коля, а это у обочины бамбук растёт?

— Это? Да борщевик обычный. Он у нас и по пять, и по шесть метров вырастает. А бамбук я покажу тебе потом, когда подъезжать будем. Ты лучше про себя расскажи. Замужем? Дети есть?

— Нету, — Коля полез на приграничную зону острых тем.

— А чего так?

— Не хочу, — Лена не сдержала раздражение в голосе.

— Да ты не нервничай так. Ну нет и нет. Успеешь ещё. Я вот недавно открыл для себя одного духовного деятеля, Ошо, знаешь такого? Так теперь вообще не волнуюсь. Он говорил: «То, что есть — есть. Остановитесь и увидьте». Никуда теперь не бегаю, спокоен как удав, с женой хорошо стало. Вот смотри, что она подарила, — Коля щёлкнул подвеску на зеркале заднего вида. Рядом с георгиевской лентой, крестиком и ёлочкой болталась разноцветная нитяная мандала.

Полчаса ехали молча, но тут сзади пристроился чёрный BMW, резко подрезал Колин вездеход и умчался за горизонт.

— Ах ты, сука! Куда ж ты так торопишься, унитаз на лыжах! Чтоб тебе там шину пробило, урод, — Коля воспринял обгон как личное оскорбление.

Наконец они добрались до перетяжки над дорогой: «Крюков — город будущего». Лена подумала, что в России есть города светлого будущего и славного прошлого, но хорошо бы нашёлся хоть один город настоящего.

Двухэтажные бараки из дерева, чёрного от влаги, торчали у дороги, как мокрые грачи. Деревьев почти никаких нету, только низкие кустарники. Кое-где встречались кирпичные дома, огороженные двухметровым металлическим забором. На калитках висят таблички-предупреждения про сторожевых собак: «я добегу до забора за две секунды, а ты?» или «собака злая, а кот вообще ниндзя».

Лене нужно было забрать ключи в офисе «Нефтепромрезерва» — компания на первое время, пока не построит свой посёлок, снимала для сотрудников квартиры в центре Крюкова. Хотя различить, где именно у Крюкова центр, почти невозможно — за сорок минут город можно пройти насквозь. Офис открыли в «районе пятиэтажек». Вскоре Лена поняла, что это местный даунтаун. Маленький пятачок стал эпицентром общественной жизни — больница, две школы, Сбербанк, ДК, улица Ленина, площадь Ленина, памятник Ленину, церковь-новодел, администрация города и два кафе-конкурента, «Ветерок» и «Тополёк». Она быстро забежала в контору, расписалась в журнале и взяла ключи у секретаря. Сюда Лена вернётся завтра и будет приходить ещё сто восемьдесят дней, которые тогда представлялись ей худшим временем в жизни.

Коля завёл мотор и повёз московскую пассажирку в её временный дом. На перекрёстке они остановились. По улице двигалась похоронная процессия, каких Лена никогда не видела. Впереди мужчина нёс красный стяг с золотыми иероглифами, за ним на плечах тащили открытый гроб и крышку. На женщинах — белые платки, пара старушек одеты в бежевые халаты поверх тёмных курток и пальто. Вот-вот замашут крыльями и взлетят, как сороки. Коля перехватил Ленин удивлённый взгляд:

— Да, это корейцы хоронят. Они вообще странный народ. Меня как-то позвали на поминки, так у них надо садиться и есть прямо перед гробом, пока его ещё не закопали. Кусок в горло не лезет.

— Ужас!

— А ночью родственники играют с покойником в карты, развлекают его.

— А почему они в белом?

— Вроде как белый у них цвет смерти, как у нас чёрный. Типа волосы к концу жизни седеют. И полюса у Земли белые. У меня есть друг-кореец, так прикинь, он, когда родителям хотел новые окна ставить, они увидели, что белые, и ни в какую. Дурной знак, говорят. Помереть боятся.

— А у корейцев тут своё кладбище есть?

— Да прямо. С нашими рядом закапывают. А иногда и жгут трупаков своих. У них положено. Уезжают на берег и разводят костры, крематория-то нету.

— А это законно вообще?

— А что им за это будет? Они же не убивают. У нас тут, Лена, свои законы.

Через пару минут Коля тормознул у одной из пятиэтажек. Жёлтая штукатурка начала сыпаться и обнажила рыжие кирпичные веснушки. Квартира на верхнем этаже. Коля обещал занести чемодан, но сначала хотел покурить. Лена вошла в подъезд, преодолела пару пролётов и поняла, что на третьем этаже не горит свет. Сунула руку в карман, достала айфон — что за чёрт, батарея села. Придётся идти на ощупь. В подъезде воняло уксусной кислотой. Вдруг она почувствовала, что правая нога вместо твердой поверхности уткнулась во что-то мягкое и бугристое. Лена вскрикнула, рванула вниз через ступеньку, и чуть не упала, вылетая из дверей.

— Коля, там человек лежит! Мертвец!

— Сейчас посмотрим, не кричи.

Он взял телефон с фонариком и двинул в подъезд. Лена осторожно пристроилась за ним. На третьем этаже Коля хохотнул:

— Ну, что ты так вопила? Лежит парень, отдыхает. Ну, принял немного, не сухопутным же ходить.

Лена подошла ближе и увидела в луче фонаря оплывшее лицо. Человек среднего возраста в таком же камуфляже, как у Коли, лежал на площадке, положив руку под щетинистую щёку, и размеренно сопел. Он даже не почувствовал, что его потревожили.

Коля сделал ещё одну ходку вниз за чемоданом и вернулся:

— Ну, бывай, подруга. Телефон мой сохрани. Я тебе, если хочешь, дам Ошо почитать. Тебе надо.

Лена попрощалась и вошла в светлую однушку. За окном гнули шею жирафы подъёмных кранов и виднелся кусочек моря. В комнате было чисто, из мебели — стенка, стол и грязно-розовый разлохмаченный диван, весь в затяжках и нитках. Над диваном висел плюшевый ковёр с золотистыми оленями. Лена села, с силой выдохнула и погладила оленя рукой: «Ну что, будем дружить?» Олень ударил копытом и подмигнул.

Глава 2

Всё началось с того, что Андрей Андреевич Корольков, владелец компании «Нефтепромрезерв», дочки большого нефтяного холдинга, посмотрел фильм «Матильда» про балерину Кшесинскую. Его настолько вдохновил антураж картины, что он вызвал к себе Лену и сказал:

— Скоро наш юбилей, Лена, серьёзная дата, пятнадцать лет в отрасли, это всё-таки не шубу в трусы заправлять. Денег не жалей. Закатим царский бал. Всё должно пройти на высшем уровне, позовём партнёров, важных гостей.

— А может, позовём ещё лучших работников из региональных филиалов, с заводов? Чтобы они тоже почувствовали себя частью команды, — Лена рвалась в бой.

— Слушай, я тебе доверяю. Сделай так, чтобы мне перед товарищами не стыдно было. И сразу по месту — это должен быть центр, недалеко от Кремля.

Корольков нанимал молодых заместителей, выпускников программ MBA, платил им большие зарплаты и даже делал вид, что слушает их советы. Он отчаянно пытался угнаться за временем, но чувствовал, что его золотой век остался где-то в 90-х. Бывший комсомолец, рано занялся кооперацией, торговал машинами, попал в банковскую сферу, нарастил мышцы, и вот уже там, наверху, дали добро на допуск к телу № 1, а затем и к кровеносной системе Родины. Правда, нефтянка нулевых оказалась делом скучным. Из предпринимателя Корольков превратился в чиновника средней руки, добровольно позволил приручить себя и поселить в контактный зоопарк. Каждый год он обновлял айфоны, менял любовницу на улучшенную модель и даже встал на сноуборд, но это не помогало. Вместе с волосами, которые покидали голову шеренга за шеренгой, уходило и чувство атаки. Он больше не ощущал себя полководцем, которому нужно вести затяжные войны за рынок, власть и собственную жизнь. Теперь он боролся с запахом изо рта и дряхлеющим телом. Недавно Корольков закрутил роман с Ириной Шу, финалисткой шоу «Холостяк», и даже подумывал жениться. Сама Ирина называла себя бизнесвуман, выпускала духи Russian sterkh и числилась сопредседателем в одном из фондов развития, то ли инноваций, то ли моногородов.

Лена состояла у шефа на особом счету. Среди коллег-эйчаров она была самой активной, сыпала идеями и часто подменяла директора по персоналу Виолетту Шелягину. Корольков чувствовал в Лене родственный дух антрепренёра, не столь очевидный для неё самой. Она отвечала за мероприятия, программу студенческих стажировок, иногда вела собеседования. Лена стоически приняла идею проводить юбилей компании в стиле благородного дворянства, наняла приличное агентство и занялась организацией праздника. Вскоре для царского бала было решено снять галерею Мылова, расположенную в нескольких минутах от Кремля. Вместе с агентом Лена отправилась смотреть помещение. На входе её заставили надеть бахилы, просторные залы пустовали. Со стен на Лену уставились известные актёры и политики кисти народного художника, все в мехах, с помятыми черепами, как будто наклеенные на картонные задники и покрытые посмертным макияжем.

В головном офисе «Нефтепромрезерва» работало четыреста человек, ещё сто, прошедших конкурс на лучших сотрудников компании, приехали из регионов. Руководители северных офисов и заводов, аппаратчики, газорезчики и вышкомонтажники прибыли в Москву и поселились в гостинице «Пекин». В программе — венский оркестр, парочка оперных певцов второго ранга, Сосо Павлиашвили и ещё настоящий медведь с ненастоящими цыганами. Всех желающих пригласили в костюмерную Мосфильма, чтобы подобрать платье в пол, сюртук, кадетскую гимнастёрку, расшитый кафтан или поповскую рясу.

После концерта и торжественных речей Корольков, Ирина Шу, высший менеджмент, Сосо Павлиашвили и VIP-гости удалились в отдельный камерный зал. Лена, наряженная в голубое платье с воротником-стойкой и длинной юбкой в пол, раздавала поручения помощникам из агентства, пытаясь уследить одновременно за капризными артистами, медленными официантами и буйными гостями. Она чувствовала себя дрессировщиком-универсалом, у которого в одной клетке оказались попугаи, морские котики и тигры. В какой-то момент Корольков пропал и вернулся в костюме Николая II, наклеил бороду, усы и надел мундир с эполетами. За столиками велись беседы о триатлоне, детоксе, кэш кау, адженде, аджайле и дюдилиженсе. Товарищ Королькова из Госдумы делился впечатлениями от поездки в Колумбию:

— Недавно я съездил на ретрит. Там один шаман учил меня правильно пить айваску, чтобы постигнуть, кто я на самом деле.

— А что такое — айваска?

— Ну, это такой индейский напиток на травах, помогает контакт с духами находить. Неделю только её пьёшь и ничего не ешь. Нас у него в группе было человек десять, кого он вёл к познанию себя. Бизнесмены, топы, один мэр. В хижине под потолком для каждого подвешен гамак, а вокруг гамака — москитная сетка. Ложишься в гамак и видишь, что где-то на уровне лица есть специальная дыра. Это чтобы блевать. Первые три дня вся айваска выходила из меня наружу. А потом перестала. И в какой-то момент я почувствовал, что спускаюсь в преисподнюю. И знаешь, кого я там встретил?

— Ну?

— Хворостовского!

— Да ладно!

— Ну! Мы же с ним из одного города. Из Красноярска, выпивали даже. И говорит: «Хочу, чтобы моим именем аэропорт назвали». Я его спрашиваю — тебе что, оперы мало что ли? Он — хочу аэропорт, и всё тут. Пришлось позвонить нашим в Красноярск. Он потом по голосованию победил этого, как его? Который боярыню Морозову нарисовал.

— Репина?

— Ну да, точно. Репина.

В соседнем зале, где выпивали рядовые сотрудники, праздник ещё стремительнее набирал обороты. Распутин присел на пол, опёршись на диван с золотыми вензелями. Его борода, инкрустированная кусочками рубиновой колбасы и перламутром майонеза, уже наполовину отклеилась и свисала жалкой мочалкой. Плотно сбитая балерина в сиреневой пачке лила слёзы, глядя на себя в ростовое зеркало. За столиками дамы из бухгалтерии продолжали вести светские беседы, допивая по восьмому бокалу Moёt:

— Ну, и нахрена ты дала этому прыщавому сисадмину? Маша, ты что, не знаешь себе цену?

— Конечно знаю. Но мне уже тридцать семь, скоро стукнет сезон распродаж.

Музыка Малера, Шопена и Чайковского отражалась эхом от арочных потолков, официанты в атласных кушаках разносили закуски, придерживая над головой круглые подносы. Пьяный начальник хозотдела снял с себя пиджак и накинул на плечи мраморной Афродиты: «Прикройся, стерва, распустила груди, стыдоба какая». Тут Лену потянула за руку секретарь:

— Там это, Эмилии Петровне плохо, надо скорую вызвать.

Лена бросилась в туалет. Эмилия Петровна, матрона лет шестидесяти, возглавляла финансовый отдел одного из региональных офисов, частенько наведывалась в Москву и была приглашена на праздник лично владельцем бизнеса. Видимо, знала что-то такое, отчего состояла на особом счету. Работать к себе брала не только после успешного собеседования или по рекомендации, но и делала для каждого кандидата расклад на таро. А вот тельцов не нанимала ни в коем случае — у них плохая энергетика. Эмилия Петровна сидела в углу женской уборной, широко расставив полные ноги, и верещала:

— Ой, девки, сердце защемило. Щас помру, дышать нечем.

Грудь пятого размера почти вывалилась из декольте с пышным жабо. Рядом на коленках ползала её заместитель, она же старшая дочь, и обмахивала мать кокошником. Пока ждали врачей, решили высвободить ценное руководство из тесной одежды. Лена попыталась расстегнуть платье, но собачка почему-то не двигалась. Наконец молния сдалась. Оказалось, что под платьем Эмилия Петровна обмотана для стройности какой-то силиконовой пленкой. Пришлось разрезать смертоносный кокон столовым ножом.

В самый разгар вечера, уже после того, как Эмилию Петровну увезли на скорой, Корольков решил переместиться из своего уютного зала с депутатами и менеджерами в зал к остальным подчинённым. Он поправил ордена, встряхнул эполеты, взял шампанское, Ирину Шу, и двинул в соседний холл. Госпожа Шу выглядела сногсшибательно. На ней было обтягивающее боди, расшитое стразами, сапоги-ботфорты, а сверху накинут полупрозрачный халат из органзы. Высокую причёску довершала миниатюрная шапка Мономаха.

Один из лучших работников Ханты-Мансийского завода даже присвистнул:

— Жень, ты посмотри, какая Чио-Чио-Сан идёт!

А вот Корольков, который сновал между столиками и чокался со всеми по очереди, делегатам не понравился. Они не признали в ряженом Николае собственного начальника.

— Это что за пидорок с усами к нашим бабам клеится!

— Так это ж, сука, царь! Николай, н-на!

— Ну-ка, отошёл отсюда, фраер. Сейчас мы устроим тебе взятие Зимнего.

И трое крепких мужиков подошли вплотную к царю, отгородив его от столика с бухгалтерами. Один из рабочих попытался приобнять Ирину Шу.

— Это что за цирк? Вы кто вообще такие? — Корольков пришёл в бешенство.

— Красные комиссары, н-на, — с этими словами самый высокий из троицы зарядил Королькову в челюсть.

Ирина Шу завизжала, зазевавшийся охранник рванул от дверей и скрутил пролетариат. Злой Корольков, вытирая кровь салфеткой, удалился с поля битвы. В зале продолжала играть музыка, но все внезапно замолчали. Веселье дало трещину.

Лена присела за бухгалтерский столик, налила Hennessy и хлопнула рюмку до дна.

Глава 3

Корпоратив завершился в ночь с пятницы на субботу. Выходные Лена провела скверно. Ощущение нависшей гильотины мешало нормально спать, есть, читать. Она отменила все встречи и просто слонялась по квартире в пижаме, с грязной головой. Лена ненавидела, когда что-то двигалось не по плану. Она не боялась наказания. Тяготило то, что её образ безупречного организатора трещал по швам, как брюки на начальнике хозотдела, когда он остервенело крутил фуэте. И теперь презирала своё отражение в зеркале.

В понедельник она с трудом вытащила себя из дома и всю дорогу мечтала стать невидимой. Кажется, даже дворники и сонные смотрители эскалаторных будок сверлили в ней дыры — «Ты облажалась, Лена». Это был не первый косяк в её профессиональной биографии.

Пару лет назад Лена предложила Королькову выступить на крупном молодёжном фестивале, чтобы привести в компанию новую кровь. Он воодушевился, купил модные кроссовки и надел цветные носки. Лекция началась прекрасно. Сначала Королькову пели дифирамбы и спрашивали, как устроиться работать в «Нефтепромрезерв». Потом спросили про капитализацию и разницу в зарплатах между бурильщиком и топ-менеджером. Он легко парировал: «Джентльмены не говорят о деньгах». Корольков сам указывал на того человека, которому следовало поднести микрофон.

— Вон тот рыжий парень, я вижу, тянет руку, с задних рядов.

— Здравствуйте, меня зовут Андрей, — микрофон начал фонить и плеваться, — так слышно?

— Yes, of course, — Лена давно собиралась намекнуть Королькову, что использование английских слов не делает его Илоном Маском.

— Вот у вас в совете директоров семь человек. И все они мужчины. Почему же там нет женщин?

Корольков перестал улыбаться. На щеках дёрнулись желваки, но он тут же взял себя в руки и решил отшутиться:

— Вы знаете такую поговорку? У семи нянек, — он на секунду замялся, — четырнадцать титек. А дитя без глазу. Так же и с компанией.

Лена с шумом втянула воздух сквозь стиснутые зубы. В первых рядах кто-то прыснул, по залу покатился шепоток. Корольков принял это за одобрение и попросил, чтобы задали следующий вопрос. Через день на Ютубе появилось видео, как шеф выступает на форуме. Феминистки выпустили несколько разгромных статей, по интернету разлетелись мемы и шутки. К Королькову накрепко прилипло прозвище «четырнадцать титек». Лена боялась, что это приведёт шефа в ярость. Но он был доволен. Ему позвонили пара друзей и похвалили, как же здорово он пошутил, так и надо с этим либеральным дурачьём. Скоро вообще начнут требовать, чтобы страной управляла чернокожая лесбиянка без ноги.

В тот раз Лене повезло, но сейчас другое дело. Раскачиваясь в такт движению поезда, она представляла, с каким позором ей придётся собирать личные вещи в картонную коробку и сдавать пропуск начальнику охраны. На «Лубянке» вошла женщина в хиджабе, длинной юбке и чёрной куртке. Пассажиры стали напряжённо оглядываться и расползаться ближе к дверям вагона. Лена поймала себя на мысли, что ей тоже тревожно. Она понимала, что всё это предрассудки, платок — всего лишь религиозный атрибут, как крестик. Она ведь не шарахается от каждого православного, хотя, может, и стоило бы. Но тревога только нарастала. Когда Лена три года назад купила себе машину, мать обрадовалась: «Ну, слава богу, будешь реже ездить на метро, там же теракты». Хотя вероятность погибнуть возросла в десятки раз. Через пару минут Лена всё-таки не сдержала натиск неприятных мыслей:

«А если рядом и правда террористка? Что я успела за свои двадцать девять? Не поставила ни одного великого спектакля. Впрочем, и не великого тоже. Ипотеку не закрыла. Кто придёт на мои похороны? Корольков теперь точно не явится. А гроб будет открытый или закрытый?»

Тем временем девушка в хиджабе достала из сумки зеркальце, гильзу помады и накрасила губы сливовым. У Лены отлегло. Вряд ли смертница стала бы прихорашиваться перед тем, как её тело разлетится на миллион кровавых кусков.

В офисе Лене передали, что Корольков будет ждать её к двенадцати. Она дошла до приёмной и села на малиновый диван. Секундная стрелка двигалась по циферблату резко и шумно, как будто кто-то всё время передёргивал затвор пистолета. Руки горели и стали влажными, но хуже всего — под мышками разрослись пятна пота.

Секретарь жестом показала, что можно войти. Лена с трудом открыла массивные двустворчатые двери и поздоровалась. Корольков ничего не ответил и даже не кивнул. Она несколько секунд простояла у входа, потом доковыляла до длинного T-образного стола и отодвинула дальнее от шефа кресло. Когда Лена садилась, блестящая кожа, перехваченная круглыми таблетками, пронзительно скрипнула. Корольков раскладывал какие-то бумаги, что-то подписывал, сверял, будто рядом никого не было. На дубовом столе уместились два серебристых компьютера Apple, золочёная лампа с синим атласным абажуром, чёрный кнопочный телефон и ещё один дисковый, с наклейкой в виде двуглавого орла. В углу стоял книжный шкаф с коллекционными изданиями Ключевского, Бисмарка, Макиавелли и Сунь-цзы. За спиной шефа, почти у самого потолка, растопырив пожелтевшие ладони, висели старые лосиные рога. Не меньше минуты она просто молча сидела, уставившись на календарь «Служба экономической безопасности. Отечество. Честь. Доблесть». С каждой секундой ей становилось всё хуже, подступила тошнота.

— Что ты хочешь мне сказать? — Корольков заговорил спокойно, не отрываясь от своих бумаг и не смотря на Лену.

— Я? Я думала, что вы меня вызвали, чтобы… — она запнулась.

— Ты думала? А чем ты вообще думала, когда звала этих уродов? — Корольков швырнул перед собой ручку Montblanc. — Ты меня идиотом хотела выставить?

Лена полагала, что идиотом он выставил себя сам, когда нацепил царские усы. Но, естественно, промолчала. Шеф быстро загасил ярость и продолжил деловым безапелляционным тоном.

— С твоей северной лимитой разговор короткий. Они уже уволены. А вот по тебе вопрос не решён, — Корольков поднял на Лену полый, бесчувственный взгляд. Ей захотелось спрятаться под стол, но вместо этого она уставилась на него в ответ. Самым страшным наказанием была неизвестность.

Через полминуты он всё-таки сжалился.

— Поедешь в командировку. Мы включились в большой партнёрский проект, — Корольков намеренно цедил информацию.

— Куда?

— С глаз моих подальше, — он снова назидательно замолчал, — на Сахалин.

— И что за проект?

— Новый завод сжиженного газа.

Лена представила безжизненную махину с тысячами баллонов, труб и датчиков.

— Что я там буду делать?

— Как что? Людей искать. Архитекторы, инженеры, конечно, есть. А вот ты будешь нанимать на стройку местных, чернорабочих, раз ты их так любишь. Должен ведь кто-то копать и дерьмо носить.

Лена мысленно примерила на Королькова лосиные рога.

— Ты чего улыбаешься? Времени — полгода. Должна трудоустроить минимум пятьсот человек.

Казалось, что проще самой устроиться землекопом.

— Мне нужно подумать.

Корольков откинулся в кресле. Сразу не прогнулась. Это хорошо.

— Ну, думай. Два дня у тебя. Но имей в виду. Я ведь могу просто пальцами щёлкнуть, и тебя ни одна собака на работу не возьмёт. Если не начальство, так безопасники зарубят.

Лена резко поднялась, попыталась одёрнуть платье, но оно приклеилось к ногам. Когда она была уже в дверях, Корольков добавил:

— И вот ещё что. Как говорят мои друзья-виноделы, чтобы ягода вышла хорошей, лоза должна страдать. Может, и выйдет из тебя толк.

Глава 4

Страдать Лена начала уже в своё первое сахалинское утро. Она проснулась от протяжного звука, чуть не проломившего стекло. Ей показалось, что за окном одновременно замычали сотни, тысячи коров. Потом звук повторился, но был уже глуше — стадо отступало. Из старого порта отчалила баржа. Солнце, не пойми откуда взявшееся, полезло из окна, как дрожжевое тесто. Тонкие нейлоновые шторы в ромашку совершенно не спасали от воинственного света. «Господи, всего полночь. Только полночь», — Лена посмотрела на свои ручные часы, которые, конечно, забыла перевести. Она даже толком не успела уснуть, а в Крюкове уже наступило утро. Кто вернёт ей восемь часов жизни?

В подъезде по-прежнему было темно. Но на третьем этаже вместо знакомого колдыря теперь валялась упаковка от презервативов «Эротика Де Люкс» — знамя любви, победившей морок. Лена облегчённо выдохнула и поспешила на свежий воздух. Пора раздобыть еды.

К торцу соседнего дома примкнул магазин «Магнат». Лена толкнула тяжёлую дверь, обитую ветхим дерматином, и вошла. Продавщица в голубой пилотке и клеёнчатом фартуке листала газету. Возле ящиков с овощами копались две старушки. Мужик в пиджаке поверх фланелевой тельняшки разглядывал витрину с баклажками пива. Они оторвались от своих занятий и завороженно уставились на Лену, как будто вместо грязного половика постелили красную дорожку, и вошла сама Джулия Робертс.

— Вы почему за собой не закрываете? — наконец отошла от лёгкого оцепенения продавщица. — Тут швейцаров нет!

— Извините, — Лена с трудом прикрыла пудовую дверь.

Она огляделась. Обычный такой магазинчик. Кроме еды продаются шампуни, трёхлитровые банки под соленья, уголь для мангала и женские панталоны.

— Мне йогурт, питьевую «Активию», можно?

Продавщица протяжно, испытующе посмотрела на Лену, а потом бросила с вызовом:

— Можно. Двести девяносто семь рублей.

— Сколько?! — Лене показалось, что она ослышалась. Это в шесть раз дороже, чем в Москве.

— Девушка, я так посмотрю, что вы не местная. Хоть бы ценники сначала изучили.

Если бы в Москве Лену спросили, сколько стоят яйца или масло, она бы растерялась. Лена давно перестала смотреть на цены в продуктовых и кидала в корзинку всё, что ей хочется. Но сейчас она оглядела магазин ещё раз и обнаружила, что самые привычные продукты — яблоки и помидоры — стоят баснословных денег, как будто их везут из соседней галактики, а не из братского Азербайджана. В центре зала в одном из ящиков лежал маленький, похожий на пушечное ядро, чёрный от пыли арбуз. Кто-то пальцем подрисовал ему улыбку. На ценнике было даже не написано, а выдавлено ручкой без чернил — «1400 руб». Похоже, арбуз лежал здесь вовсе не для того, чтобы его купили, а как символ лучшей богатой жизни, которая когда-нибудь непременно настанет.

— Ну так что, брать будете? Если хотите, вот есть с нашего комбината — «Утро Родины». Он дешевле. И есть можно.

Продавщица поставила на прилавок литровый тетрапак с клубничным йогуртом.

— Нет, я возьму «Активию», — Лена не забыла пытку чебуреком. Лучше повременить с местной едой.

— Как хотите, — продавщица, кажется, обиделась.

Лена расплатилась, но потом всё-таки решила спросить:

— А почему так дорого?

— Почему-почему. Пока с материка довезут — этому надо на лапу дать, другому надо на лапу дать. А платит кто? Правильно, мы. А у народа выбора нет. Всё равно берут.

Сбоку подкрался мужичок в пиджаке:

— Да, нищает народ. Всё у нас отобрали. Мишка Меченый развалил Союз, зла на него не хватает, — он вытащил из одного кармана несколько скомканных купюр, а из другого пригоршню монет, — Людочка, мне «Жигулей» полторашку и «Путинку».

— А чего это ты с утра нарисовался? Оля на дежурстве что ли?

— Да нет, к матери уехала.

Лена вышла. Она выпила свой самый дорогой йогурт в жизни и направилась в офис «Нефтепромрезерва». За пять минут пути ей встретилась только одна бабулька, которая катила гружёную сумку, будто тащила за руку непослушного внука. Лена представила, что оказалась в компьютерной игре про пандемию, когда по пустынным улицам слоняются зомби, кочуют перекати-поле и одинокие мусорные пакеты. В этой игре она была, конечно же, зомби — под глазами залегли фиолетовые синяки, лицо отекло, мозг вынули. Над дорогой нависла труба с жёлтой грыжей стекловаты. К этой трубе был приделан фанерный баннер — на фоне еловых веток и новогодних шаров надпись — «Тепла, уюта, благополучия». Висел он здесь, похоже, не первый год. Лена на секунду остановилась, а потом шагнула через арку теплотрассы. Это и есть её портал в новую жизнь.

Под офис для сотрудников «Нефтепромрезерва» сняли второй этаж типовой двухэтажной школы. Детей в городе становилось с каждым годом всё меньше, две школы уплотнили в одну, и здание на год осталось сиротой. Потом первый этаж заняли офисы и магазины — точка микрокредитования «Честное слово», ломбард «Залог успеха» и целый павильон с товарами для охоты и рыбалки «Мужской рай».

Лена поднялась на второй этаж. В коридоре наскоро сделали ремонт — поклеили светлые обои с деликатными блёстками, положили ламинат ёлочкой, выбелили потолок, правда, таблички на закрытых дверях по-прежнему напоминали о прошлой жизни — «кабинет ИЗО», «учительская», «логопед». Здесь теперь работали администраторы, бухгалтеры, инженеры, архитекторы, одним словом, планировщики. Но ничего не сдвинется с места, пока не появятся руки, которые начнут воплощать эти планы в жизнь. Три сотни вахтовиков с опытом приедут сюда и поселятся в вагончиках прямо на берегу Залива Терпения, но этого слишком мало. Королькову нужны батраки из местных. И мужчины, и женщины. Не меньше пятисот человек.

Секретарь проводила Лену на рабочее место. Ей достался кабинет географии. Беллинсгаузен, Амундсен и Миклухо-Маклай печально смотрели со стены на зарешёченное окно. В шифоньере за зеленоватым стеклом лежали минералы и какие-то сомнительные окаменелости, образцы торфа и чернозёма. Кстати, а где же глобус? Впрочем, ответ она и сама знала.

Парты были составлены пирамидкой в углу, кроме трёх. За двумя на деревянных стульях уже сидели дамы в районе сорока, одетые как близнецы — в брюки со стрелками и темные трикотажные кофты, плотно натянутые на холмистые животы. «Кадровиков» Марину и Ирину наняли, чтобы оформить всю ту армию местных рабочих, которых Лене предстояло завлечь.

Они не сразу заметили, что кто-то вошёл, увлечённо занимаясь своими делами — Марина подрезала ногти канцелярскими ножницами, а Ирина — вязала крючком. Двое из ларца подскочили со своих мест и залебезили наперебой: «Ой, Елена… Фёдоровна, верно? А мы вас уже так ждём, так ждём», «Вы хоть выспались, а то лица на вас нету?», «А у нас тут всё готово уже, журналы завели, квоты по бригадам Григорий Палыч прислал».

Лена не припоминала, чтобы кто-то её называл так почтительно, по имени-отчеству. Только гаишники, перед тем как вымогать взятку. Она сказала, что новых заданий пока не будет, нужно во всём разобраться и провести одну важную встречу. Ленина парта стояла у окна в самом углу кабинета. На ней было нацарапано: «Помни свои корни. Есть вещи на порядок выше». Последний раз она сидела в классе после выпускных экзаменов. За окном моросил дождь, свет лампы резал глаза, ноги замёрзли. Её взяли в кольцо директор школы, учительница литературы и классная.

— Будешь сейчас писать под диктовку, раз своей головы на плечах нету.

— Это же надо. Три года её на медаль вели, пылинки сдували, а она такое выкинула.

— И где хоть капля благодарности? Его ведь в райотдел образования отправят, какой позор для школы.

Директор скомкал её выпускное сочинение, исчерканное красной ручкой. Тема, которую Лена выбрала из утверждённого списка, показалась бы травоядной даже самому строгому педагогу — «образ родины в лирике поэтов XX века». Сочинение начиналось с эпиграфа: «Мы — лёд под ногами майора». В цитатах, приведённых Леной, также встречались слова «говно» и «вертухай».

— Ты понимаешь, что это всё низкий штиль? Это вообще не литература! Такие слова мог бы использовать писатель третьего ряда… Набоков!

Лена молчала. Она давно презирала их всех, но, стиснув зубы, достала чистый двойной листок.

На подоконнике рядом с Лениным рабочим местом лежал просроченный календарик с котёнком за 2011 год. Интересно, что сейчас делает Макар? Гоняет мяч, выцарапывает на обоях руны или греет уши под батареей? Она вытащила календарик и решительно зачеркнула сегодняшний день, 12 октября. Это придало сил. Каждую неделю Лена должна сдавать в Москву сводку о нанятых на стройку, а через полгода отчитаться перед комиссией, которую возглавит лично Корольков, о «завершении комплектации трудовыми ресурсами».

За спиной висела зелёная грифельная доска. На ней Лена будет рисовать звёзды — за каждого нанятого рабочего, который приблизит её к свободе. Так рисовали звёзды на советских истребителях за подбитые самолёты врага. Вот и Лена ощущала себя высланной на фронт.

— Елена Фёдоровна, давайте перекусим. Я с собой колбаску принесла, печенье кокосовое, — Ирина опустилась под парту и зашуршала пакетиками.

Лена чувствовала себя оглушённой рыбой, ей не хотелось ничего. Только бы закончился этот день. А за ним следующий, и следующий.

— Нет, спасибо, что-то нет аппетита.

— Везёт вам, а я вот ем всё, что не приколочено. Может, хоть чайку? Марина чайник из дома специально везла.

— Чая, пожалуй, можно.

Лена открыла сумку и достала термокружку, которую купила на свою первую зарплату в «Нефтепромрезерве». Она повертела её в руках, отскребла ногтем пятно на донышке, а потом всё-таки опустила на стол, резко, как будто поставила печать. Теперь всё. Она окончательно приняла правила игры. Своя кружка на работе будет поважнее, чем трудовой договор.

Перед тем, как пить чай, Лена решила помыть руки. Марина объяснила ей, как дойти до женского туалета. Едкий запах хлорки, впрочем, стал лучшим навигатором. Внутри не было кабинок, и только низкие бетонные перегородки отделяли унитазы, встроенные в пол. К такой близости с коллегами Лена была не готова.

— Вы не знаете, нет здесь обычных туалетов с дверями? Для учителей?

— А, все учительские остались на первом этаже, там, где «Мужской рай». Но вы сходите, попроситесь к ним, может, пустят, — Марина раскладывала на тарелочке салями, кружочек к кружочку. Ирина разлила чай в три кружки. Ленин термос возвышался над двумя чашками в цветочек, как башня Москвы-Сити над спальным микрорайоном Камушки.

— А вы с Южного на чём добирались? — Марина закинула в чай три куска сахара.

— Откуда?

— Да это мы так Южно-Сахалинск называем.

Лена рассказала в общих чертах о своей одиссее на вездеходе.

— И мы на Коле ехали, он как дал гари, у меня чуть челюсть не отвалилась.

Выяснилось, что обе жили раньше в Южно-Сахалинске и работали в местном филиале «Нефтепромрезерва».

— А семьи ваши там остались?

— Угу. У меня дочь взрослая уже, хоть мужиков и жалко было оставлять.

— Да, Маринка у нас мать троих мужей, со всеми в разводе. Я тоже своего на хозяйстве оставила, и деток. Сыну десять, дочке семь. Но мама там за ними приглядывать должна.

— Не скучаете?

— Скучаю сильно, но деньги-то хорошие. По пятницам буду домой ездить.

— А с собой взять не хотели?

— Нет, даже мысли не было. А что им тут делать? Дыра. Торговых центров нет, а куда их водить на выходных?

Глава 5

Лена допила чай и попрощалась. Сегодня у неё особая встреча, назначенная ещё на «большой земле» — знакомство с главой района. По дороге в администрацию Лена наконец начала встречать людей на улицах. Но все они, как и посетители магазина «Магнат», таращились на неё в упор, нисколько не стесняясь. Лена не понимала, чем вызывает столько внимания, может, всё дело в твидовом пальто или в яркой сумке. Лучше бы в Москве её оставила. Но почему-то казалось, что дело вовсе не в одежде. Будь она хоть в ватнике и галошах или под плащом-невидимкой, её всё равно раскусили бы — чужая идёт. Она двигалась стремительно, тревожно, обгоняя прохожих, как моторный катер вёсельные лодки.

Лена вышла к главной площади и увидела издалека человек тридцать, столпившихся у серебристого памятника Ильичу. Сначала она решила, что это какой-то митинг или концерт, но, подойдя ближе, поняла, что представление больше напоминает цирковой номер. По клочковатому газону напротив администрации скакали овцы, а за ними, по этому же газону, буксуя и переворачивая дёрн, гонялся полицейский уазик. Со стороны пассажирского сидения из окна торчал громкоговоритель и вещал: «Гражданин Ким! Немедленно загоните своё имущество в грузовик! Вы нарушаете общественный порядок!» Овцы выбегали на дорогу, провоцируя, возможно, первую автомобильную пробку. Публика вокруг Ленина потешалась. «Гражданин Ким! Вы ответите за порчу зелёных насаждений!» Недалеко от клумбы с пожухшими бархатцами стоял припаркованный фургон, на котором, скорее всего, и привезли десяток шерстяных нарушителей. Рядом, в болотных сапогах и клетчатой рубашке, курил водитель фургона. «Нам придётся применить боевое оружие! Слышите? Гражданин Ким!» Невысокий кореец сплюнул сигарету, загасил её носком сапога, и за минуту с помощью длинного прута согнал овец к машине. Коренастый парень помог ему закинуть их в кузов, как мешки с картошкой, а потом запрыгнул сам. Двое полицейских хлопнули дверями уазика и вплотную подошли к корейцу. Один всё ещё не мог расстаться с громкоговорителем.

— Гражданин Ким, вы опять за своё. Придётся выписать штраф. Порча газона — это, знаете ли…

— Да выписывай. Хоть завыписывайся. Где же мне их пасти, если вы всё запретили? Я в своём доме, на своей земле не могу ни чихнуть, ни пёрнуть.

— Гражданин Ким! Попрошу…

— Что ты попросишь? Как маленький был, так впереди всех бежал — дядя Миша, дядя Миша, дайте молока из-под коровы. А теперь что? Вырос, погоны напялил, и всё — гражданин Ким? — кореец махнул рукой и быстро зашагал к кабине фургона и завёл мотор. Полицейские о чём-то зашептались между собой. Публика поцокала и начала расходиться.

Лена, так и не поняв смысла происходящего, зашла в Администрацию. Под одной крышей расположились кабинет главы района, совет депутатов, ЗАГС, отделение полиции и суд. Вахтёр в очках на пол-лица читал брошюру «Группы крови, типы тела, наша судьба». Похожие очки носил Влад Листьев. Лена хорошо помнила, как по телевизору показывали его похороны. Она тогда спросила мать, почему дяденька с цветами лежит в очках, ведь глаза у него закрыты и он всё равно ничего не видит. Мать не нашлась, что ответить.

Охранник встрепенулся, попросил у Лены паспорт, хотя пару человек перед ней пропустил просто так. Он начал медленно, тщательно выводя округлые буквы, переписывать в журнал её данные со всех страниц. На листе с пропиской остановился, несколько раз перечитал, бубня себе под нос московский адрес: «Шипиловская, Шимиловская… хрен пойми». Потом секунд пятнадцать, как таможенник в международном терминале, сличал Ленину фотографию с самой Леной и, наконец, выдал листочек, похожий на квитанцию — «посетитель № 13, Горохова Е. Ф.».

Кабинет Юлии Михайловны, главы Крюковского района, находился на первом этаже. Лена дёрнула дверь приёмной, но она не поддалась, заперта на замок. Странно. Уже одиннадцать часов, даже одиннадцать ноль две. Набрала номер — вместо гудков заиграла «Лунная соната» в электронной обработке. Никто не подходит. Набрала ещё раз. На второй триоли из трубки раздался строгий голос:

— Слушаю.

— Это Елена Горохова, из «Нефтепромрезерва», у нас встреча с вами в одиннадцать.

— А, вы уже приехали? Я подойду минут через двадцать, — и добавила со значением: — Срочные дела, сами понимаете.

— Понимаю.

Лена ненавидела, когда кто-то распоряжался её временем. Она вообще ненавидела ждать. Чаще всего приходилось ждать в районной поликлинике. Подростком она подолгу сидела в приёмной у терапевта, считала рваные раны на старом линолеуме, слушала, как лампы, перебивая друг друга, мерзко стрекочут на ржавом потолке. Перед ней в очереди обычно сидели три-четыре старушки, которые вежливо здоровались, интересовались её здоровьем и оценками в школе. Лена без труда угадывала нотки корвалола, котлет и жжёного сахара в запахе их шерстяных кофт. Дамы давно перезнакомились и ходили на приём к врачу как на светскую вечеринку:

— Нина, ты в этом году что сажать будешь, «Розетту» или «Пензенскую скороспелку»?

— «Розетту». И ещё хочу «Ермака раннего» попробовать. Но боюсь, как бы колорад не пожрал. В прошлом году его, гада, еле собрала, потом лежала тряпочкой.

— А чего тебе колорад? Ты внуков попроси, пусть они жука собирают. Мои вон возятся с ним, лапы отрывают.

— А моих не допросишься. Они где сели, там и вокзал.

Когда наступал черёд Лены, она заходила в кабинет, бросала рюкзак у входа, садилась на краешек стула, стоящего боком к столу, и окликала врача:

— Привет, мам!

— А… привет, мышка, — женщина в белом халате отвечала, не отрываясь от собственных записей, больше напоминающих кардиограмму, — как в школе дела? Что за контрольную?

— Четыре.

— Четыре? Почему не пять? — мать поднимала на Лену глаза с нитками лопнувших капилляров.

Лена оправдывалась, что ей достался самый сложный вариант, что другие вообще схлопотали трояки и двойки, но мать всегда заканчивала разговор об оценках одинаково: «Неважно как все, важно как ты».

Лена обещала, что будет лучше готовиться, потом брала на карманные расходы мелочь из маминого кошелька и мчалась за дошираком и кислющей жвачкой Center Shock. Лене было запрещено входить в кабинет «по блату», не дождавшись своей очереди, даже за ключами или деньгами на обед.

Юлия Михайловна приехала через сорок минут. Она семенила по коридору как пингвин, сопела и расстегивала по дороге своё болоньевое пальто.

— Ну, проходите, — дама открыла ключом приёмную, а потом и свой кабинет, — я раньше на четвёртом этаже сидела, но потом решила переехать пониже, а то не набегаешься туда-сюда.

Перед входом висело прямоугольное зеркало, чтобы можно было посмотреть на себя, привести в порядок причёску перед тем, как попасть на аудиенцию. Стол в приёмной был завален бумагами, стопки разной величины напоминали тетрис, в который невозможно выиграть — даже если собрать одну строчку целиком, она всё равно не сгорит.

Юлия Михайловна выглядела то ли на сорок, то ли на шестьдесят. Точный возраст определить сложно. Полное лицо, почти без морщин, сразу врастало в плечи — шеи почти не было. Золотые серёжки с рубинами оттягивали крупные мочки ушей. На пальцах по несколько колец, как у жён арабских шейхов. Если муж прогонит — будет на что жить. Она вынула из сумки белый мешок и положила в маленький холодильник, стоявший в углу, потом села на стул и накинула висевший на нём синий рабочий пиджак. На лацкане — значок «Единой России» и герб Крюкова.

— Какие-то свиньи опять перед входом газон попортили, зла не хватает, — Юлия Михайловна, очевидно, не застала корриду с уазиком и овцами.

Лена в красках описала происходящее.

— Ким? Всё не уймётся никак, провокатор. Но ничего, суд разберётся.

— А что случилось?

— Наконец-то областное начальство обратило на нас внимание. Решили территорию вокруг реки объявить заповедником. То есть там ни строиться нельзя, ни хозяйство вести. Это всё заповедная зона. Мы экологию блюдём.

— А с Кимом что?

— А у него там ферма стоит. Ещё родители его строили. Он теперь по закону ничего делать не может. Ни землю копать, ни скот пасти.

— Кошмар какой. Я представляю, как ему тяжело.

— А что тяжело? Землю-то ему легко загрязнять. Там овцы, коровы, свиньи. Нечистоты, одним словом.

— Подождите, а наш завод? Ведь нам выделили под стройку территорию как раз вокруг реки. Получается, мы тоже на заповедной зоне?

— Ну, у вас же современное предприятие, современная очистка, — она забарабанила пальцами по столу, — это особый случай. Ну, вы понимаете.

Лена прекрасно понимала, и ей стало не по себе. Вряд ли местным понравятся такие привилегии для москвичей.

Кабинет Юлии Михайловны был заставлен горшками с комнатными цветами, прямо над столом склонилась поникшая пальма в квадратной кадке. На стене висел портрет президента и, видимо, главы Сахалинской области. Они смотрели в разные стороны, как двуглавый орёл. Здесь же висели благодарности, фотографии самой Юлии Михайловны: одна с губернатором, а другая — с юмористом Геннадием Ветровым, которого то ли по нужде, то ли по недоразумению занесло в Крюков. На гвоздике болталась связка медалей за победы на каких-то соревнованиях.

— А что это за медали у вас?

— А, это? У нас есть секция бадминтона. Иван Ильич уже двадцать лет ведёт, в первой школе. Ребята младшего возраста все областные соревнования выигрывают, наша гордость.

— А старшие что?

— А старших нет. Уезжают они. После девятого. Кто-то тянет до одиннадцатого, — она выложила на стол два телефона, раскладушку Samsung и айфон последней модели, — так что вы хотели?

— Вы ведь знаете, начинается стройка завода, я отвечаю за подбор персонала. Мы бы хотели пригласить жителей Крюкова на работу. Сможете помочь?

— На работу? Я вон секретаршу нормальную найти не могу, на место тёплое. А вы говорите — завод? Конечно, со стройкой всё решилось без нас, — Юлия Михайловна бросила быстрый взгляд на портреты за спиной, — мы люди маленькие. Но вот скажите, какая польза району от этого?

— Ну, как же. Люди получат работу, смогут обеспечить свои семьи, станут меньше уезжать.

— Ну, это люди, а район?

— Разве это не одно и то же?

— Конечно нет. Район — это дороги, дома, в конце концов, безопасность. Знаете, где я была сегодня? На рыбзаводе. Мы будем закупать десять тонн рыбы. А где изыскать средства? Налоги ведь в Москву пойдут от вашего завода, в лучшем случае — в область. Там всё съедят, а нам кость бросят.

— А зачем вам столько рыбы?

— Скоро зима. В прошлом году медведи задрали двух человек на окраине. И пять коров. Мы вынуждены раскладывать рыбу в лесу, чтобы обеспечить им «прикорм» перед спячкой. А то вот так пойдете гулять и встретите шатуна. И никто вам уже не поможет, даже они. — Она снова посмотрела на портреты.

На столе зазвонил айфон. Юлия Михайловна ответила:

— Да, Серёженька. Скоро приду, да. Нет, в магазине не бери ничего. Я рыбки красной принесу. Да. Дядя Паша передал. Ну всё, целую. Пока.

Лена улучила момент, чтобы съехать со скользкой темы:

— Подскажите, а как лучше рассказать людям про наш завод?

— Как-как. Можно развесить объявления на центральной площади, на остановках. Но вы видели, у нас стенды все поломанные? На остановках крыша течёт. Потом можем людей в ДК собрать, но там микрофоны плохие, колонкам по два-дцать лет уже. Народ придёт, будет время тратить, от своих дел оторвётся, их бы чаем напоить.

— Я поняла вас, Юлия Михайловна.

— Поняли, и славно. Я вам дам телефон своего помощника, Вани. Он всё сделает как надо. И людей соберёт, и с объявлениями поможет. Но вы тоже постарайтесь.

Лена кивнула. Она всю встречу невольно разглядывала портреты за спиной Юлии Михайловны, в массивных золочёных рамках.

— А, вам портреты понравились? Это я сама специально багеты заказывала. И фотографии выбирала.

— Хорошие фотографии, — Лена подумала, что губер ещё ничего, а вот президент как-то неестественно обрезан по локти.

— Я Ваню попросила, он их в фотошопе обделал. Всё-таки нехорошо, сейчас на всех портретах видно, что президент без кольца. А я думаю, неправильно это, что он развёлся и жену новую не показывает, как будто стесняется. Мы ведь его всегда поддержим, он нам как родной. Правильно?

Лена неловко улыбнулась, записала телефон помощника и пожелала хорошего дня. Безрукий Путин безразлично посмотрел ей вслед.

Глава 6

На улице Лена заметила стенд «Лучшие люди Крюкова». С крайнего портрета на неё смотрела сама Юлия Михайловна, с шапкой коротких кудрявых волос и висками, стриженными под машинку. Лену охватила внезапная тревога. Погода испортилась. Облака проступили на небе, как грязная пена на говяжьем бульоне. Владимир Ильич, возле которого ещё недавно толпились люди, тянул руку в сторону супермаркета «Семёрочка» и васильковых куполов церкви-новодела. По центру пятиугольной площади прогуливались две женщины с колясками, мимо промчалась бездомная собака с обрубленным хвостом. Лена вспомнила столицу и тот день, когда она своими руками выстелила дорожку в эту дыру.

После разговора с Корольковым о Сахалине и виноградных лозах она была сама не своя. Даже кофе выпила всего чашку вместо положенных семи. У выхода из бизнес-центра её чуть не сбил с ног разносчик пиццы на самокате. Но вместо того, чтобы разозлиться, она долго провожала его печальным взглядом. Москва никогда не казалась ей городом мечты, но тогда Лену накрыла острая нежность потери. Ей хотелось обнять каждый фонарь, каждого голубя, каждое транспортное кольцо, прорастающее уроборосом. И вон того парня с напомаженными волосами, которые блестят сильнее, чем его дорогие оксфорды, и китайских туристов, парами переходящих дорогу, и улицы, укатанные в плитку, и шпиль дворца с триколором как из телевизионной картинки на Новый год. А вот домой ехать не хотелось. Пальцы сами потянулись к телефону.

— Эжен, нам нужно срочно встретиться. Кое-что случилось.

— Боже! Какой-то психопат сделал тебе предложение?

— Можно и так сказать.

В его голосе вспыхнуло радостное возбуждение:

— Через полчаса буду на Чистых.

С Женей Куропаткиным Лена познакомилась на заре своей HR-карьеры, пять лет назад. Их сблизил случай. Очередной новогодний корпоратив «Нефтепромрезерва» медленно катился к своему логическому финалу. Гости разъехались из ресторана, прихватив общественный алкоголь и столовые приборы. Лена сидела у барной стойки, отмечая боевое крещение. Кто-то похлопал её по спине.

— У вас там это… женщину забыли, — DJ Эжен, ведущий вечера, уже успел переодеться из смокинга в вельветовый спортивный костюм.

За колонками действительно полулежала длинноволосая брюнетка, но Лена понятия не имела, кто это. Она наклонилась и потрясла незнакомку за плечо.

— Валера, лапы убери.

— Девушка, праздник закончился, вам домой пора.

— Сдристни, сволочь. В отель не поеду.

Они побрызгали на неё воды, опять потрясли, пытаясь выяснить имя и адрес, но девица сквозь сон заявила, что никуда не собирается.

— И что дальше? — это было первое невменяемое тело, с которым Лене пришлось иметь дело. Она нервничала, как молодой интерн.

— Можно вынести её на мороз.

— Жалко, — уже через год она без единой капли сомнения выставит на улицу младшего юриста.

— Ладно. Тогда подождём, пока её не стошнит. Тут всё равно ещё убираться будут до утра.

Ждать пришлось долго. За несколько часов DJ Эжен пересказал Лене всю свою жизнь. Будущая звезда корпоративов появилась на свет тридцать лет назад в самом северном городе мира. Родители переехали в Норильск сразу после института. Они мечтали заработать денег и завести большую семью. Их план наполовину удался. В начале девяностых отец уже попал в менеджмент «Норникеля». И с тех пор чета Куропаткиных стала коллекционировать квартиры в разных районах Москвы и Сочи. Надеясь, что когда-нибудь там поселятся их многочисленные потомки и они сами, когда выйдут на пенсию, наконец-то заживут по-человечески. Но после того, как родился Женя, мать так и не смогла выносить ни одного ребёнка. Четыре беременности оборвались на ранних сроках. Уже подростком сын уговаривал родителей вернуться на материк, но отец мёртвой хваткой держался за свою службу. Дурак. Женя жалел их за синдром отложенной жизни и ничего не мог поделать. Он отучился в нефтегазовом, но его интересовала не служба, а новый мир вокруг. Пёстрый и изменчивый, в отличие от затяжной полярной ночи. Он ни в чём не нуждался, менял сценические имена и просил, чтобы так его называли и в жизни, выступал на вечеринках, путешествовал и даже снялся в клипе Анны Семенович. Но, несмотря на быстрое чередование декораций и планов, в жизни Жени была одна постоянная, о которой Лена и сама догадалась. Он всё время держал руку на пульсе, боялся, что его разоблачат и оттолкнут. Особенно близкие.

Искренность за искренность. Лена рассказала, как мечтала когда-то стать театральным режиссёром, собирать полные залы и нехотя выходить на поклон — «ну, что вы, это всё актёры, им и аплодируйте». А потом что-то пошло не так. Сначала мать категорически отвергла её поступление в театральный вуз — «Поднимись сначала на ноги, получи хлебную профессию. С твоими-то мозгами можно поступить хоть на юриста, хоть на экономиста. А массовиком-затейником ты всегда успеешь стать». Был бы жив отец… Он один умел гасить это воинственное благоразумие. Двадцать лет назад он даже уговорил мать потратить последние деньги на лотерейный билет вместо тушёнки. Трое суток до зарплаты они ели только макароны.

Над Лениным рабочим столом ещё со школы висел постер — «Don’t stress. Do your best. Forget the rest». Даже если бы она случайно угодила в раскалённую лаву, то изо всех сил старалась бы продержаться там дольше других. Но учёба на экономическом вовсе не была купанием в вулкане, а, скорее, заплывом через пресное озеро. Очень скоро Лена стала лучшей студенткой на курсе. На кафедре ей предложили отличную стажировку, потом работу в компании, о которой мечтали многие. Колея чужих ожиданий становилась всё глубже. Лена разучилась говорить «нет». Ей ужасно не хотелось разочаровывать других, и в конце концов она разочаровалась в себе. «Может, я никогда и не была достаточно хороша для театра?»

После этих признаний случайному попутчику Лена чуть не стала жертвой сокрушительного сплина, но тут спящую пациентку всё-таки стало тошнить. Они довели её до туалета и по очереди держали волосы, пока брюнетка окончательно не пришла в себя. Потом вместе искали по полу её потерянный телефон и звонили Валере, чтобы «наконец-то забрал свою любовь из ресторана».

В апреле Лена получила от Жени сообщение и чуть не подавилась кофе: «Ты не могла бы стать моей девушкой?» Она не думая ответила «нет». Через пять минут он позвонил.

— Это всего на сорок минут. Понимаешь, у меня отец из Норильска приезжает в командировку. Так уж вышло, что ты теперь знаешь меня довольно хорошо. Ну, и ты занималась в театре.

— А если обман раскроется?

— Не будь занудой. Они так переживают, что я до сих пор не познакомил их ни с одной женщиной. Все их друзья уже с внуками. Я решил, что это немного приободрит стариков.

— Слушай, ну, может будет проще сказать, что ты никогда не сможешь жениться, — и добавила после неловкой паузы, — на женщине.

— Это их просто раздавит. А отец… Нет, он точно не поймёт.

— И на что ты надеешься, что они ничего не узнают до конца жизни?

— Ну, в Норильске все живут на десять лет меньше.

— Эжен!

— Просто к слову пришлось. Короче, ты мне поможешь или нет?

Через день они встретились на застеклённой веранде итальянского ресторана. На улице стоял уверенный плюс. Эжен стряхнул напряжённое выражение лица и приобнял Лену за плечи. К ним приближался человек в норковой шапке и в куртке, тоже отороченной мехом. Он крепко пожал руку сыну и протянул Лене внушительный букет красных роз. Ей стало не по себе. Куропаткин выглядел значительно старше своих пятидесяти двух лет, с курчавой седой шевелюрой цвета топлёного молока. Он небрежно взял меню и громко, так, что люди за соседними столиками обернулись, сказал.

— Ну, выбирайте, что хотите. Папа с Севера приехал.

Его неловкая демонстрация достатка показалась Лене трогательной. Разговор, на удивление, завязался легко. Куропаткины действительно относились друг к другу с теплотой, смеялись и болтали о жизни в Норильске. О канатах, которые натягивают между домами, чтобы людей не сносило ветром, о северном сиянии, о газовых тучах и чёрном снеге. А ещё Женя хвастался, как они втайне от матери бегали купаться в озеро Долгое, которое на самом деле никакое не озеро, а технический водоём ТЭЦ. Его называли «норильским чудом», потому что даже зимой вода оставалась горячей. В конце вечера, когда отец ушёл в уборную, Эжен расплылся в улыбке и подмигнул Лене. Вскоре ему подарили ещё одну квартиру — с намёком на расширение семьи.

И вот через пять лет он приехал в кафе на Чистые, в клетчатом костюме-тройке, кепке-ватсонке, с подкрученными усами и бело-голубой улыбкой.

— Ну, выкладывай.

И Лена рассказала всё о корпоративе и предложении, от которого сложно отказаться.

— Не вздумай ехать в эту дыру! Ты же просто сольёшь в унитаз полгода своей жизни!

— Я вообще-то рискую сейчас слить всю свою жизнь целиком. Как я потом буду искать работу?

— Ну, слушай, твой Корольков ведь не Брюс всемогущий. И потом всегда есть два вариант — жёлтый и зелёный.

— Что?

— Яндекс-доставка и Деливери Клаб.

— Легко сказать, тебе ведь не нужно платить ипотеку.

Лена и сама не знала, зачем задевала друга. Его тяготило, что все его серьёзные расходы покрывает отец, но он не стремился это менять. Эжен сделал вид, что пропустил её шпильку мимо ушей.

— Помнишь ту ночь? Ты рассказывала, как мечтала стать режиссёром? Может, это повод круто поменять свою жизнь?

Лена молчала. Это была страшная мысль, которая и так не давала ей покоя. Эжен положил в рот кусочек стейка.

— Обещаю, что не дам умереть тебе с голоду.

— О, ты не знаешь, сколько я ем.

— Ничего, займёмся собирательством.

— Эжен, я тебе очень благодарна. Но подозреваю, что через десять лет я просто проснусь никем. Неудачницей с десятью котами. Я потрачу силы, молодость, энергию на воздушные замки.

— Ты в любом случае проснёшься Леной Гороховой. Понимаешь? Человек всегда больше своей работы, всегда больше любого проекта. В конце концов — как можно быть неудачником, когда у тебя десять котов?

— Но ведь только в голливудских фильмах герой ставит все деньги на зеро и срывает куш. А по теории вероятностей…

— Ладно, Горохова. Я понял, что ты ссыкло, но я тебя и такой люблю. Влюбишься в бурильщика скважин — проведу свадьбу со скидкой. Кстати, как у тебя на личном?

— Стабильно, как в морге.

— Всё вздыхаешь по своему урбанисту?

— Он архитектор.

— Ты всё правильно сделала, не сомневайся. Найдёшь кого-нибудь получше.

Но она сомневалась. За последний год не было и дня, чтобы Лена не сомневалась в своём решении насчёт Лёши. Она готова была отдать свою годовую зарплату, чтобы просто подержать его за руку.

Глава 7

Вернувшись после встречи с Эженом, Лена завалилась на грязный пол в коридоре и пролежала, не шелохнувшись, минут десять. Она решила, что вообще больше никогда не встанет, никуда не поедет и умрёт от истощения. Возможно, так бы и произошло, если бы не одно обстоятельство. Обстоятельство высунулось из комнаты, разбежалось и с наскока атаковало Ленину правую ногу. Вторжение мохнатого астероида помешало Лене и дальше погружаться в свои страдания:

— Макар, прекрати сейчас же. Я тебе не мышь.

Кот продолжил грызть её носок, издавая низкочастотное урчание. Лена села и сгребла его в охапку.

— Хочешь жрать? Ладно, пойдем, жопа полосатая.

Макар послушно потрусил за Леной в кухню. Вообще он редко позволял себе такие выходки, но тут уж Лена слишком долго не обращала на него внимания — пришлось пойти на крайние меры.

У Лены с Макаром были не только дружеские, но и деловые, можно сказать, партнёрские отношения. Она его кормила и чесала, а он в свою очередь нёс службу завхоза, следил за порядком в доме, как ему казалось правильным — окапывал растения в горшках, стряхивал с комода пыль вместе с керамическими фигурками. У Макара было несколько «нычек» — под кроватью, за раковиной в ванной, под ковриком у входной двери. Туда он утаскивал всё, что лежало в беспорядке на полу — случайно упавшие носки, посудные губки и винные пробки.

Из-за Макара Лена впервые пошла на кражу. До того, как подружиться с ней, кот вёл разгульный образ жизни. Он охотился на голубей, выпроваживал со двора конкурентов. Макар не был бездомным. Он жил на первом этаже их панельного дома и выпрыгивал на прогулку прямо из форточки. Как-то в феврале Лена увидела на подоконнике Макара, дрожащего, припорошенного снегом. Он поджимал переднюю лапку и тыкался мордой в закрытое окно, но никто не запускал его внутрь. Лене стало жаль кота. Она шагнула в сугроб и взяла его на руки. Макар не стал сопротивляться, а как-то сразу обмяк и прижался. Они вошли в подъезд, и Лена постучала в старую деревянную дверь со стёсанными косяками. В глубине квартиры послышалось шевеление, потом кто-то начал медленно, громко впечатывая каждый шаг в пол, двигаться к ней. Напряжение росло. Лена подумала, что сейчас выйдет лесной тролль или великан.

— Кто там? Фёдорыч, ты?

— Это соседка с пятого этажа. У меня ваш кот.

Дверь распахнулась, и Лена чуть не закашлялась от спёртого запаха перегара и гнилого лука. На пороге стояла женщина с обвисшим лицом кирпичного цвета. Байковый халат, накинутый на голое тело, едва прикрывал её грудь в рыжую крапинку. Женщина протянула руку, схватила кота за шкирку и швырнула в тёмный коридор как шар для боулинга. Лена хотела возмутиться, но троллиха хлопнула перед её носом дверью, не сказав ни слова.

С Макаром Лена потом частенько встречалась во дворе, иногда она покупала по дороге с работы пакет кошачьего корма и угощала своего нового друга, которого хозяева, кажется, не очень-то баловали. Уже тогда она придумала ему имя и даже титул. Гордая осанка, презрительный взгляд, благородный окуневый окрас и серебристое пузо. Не иначе как перед вами его сиятельство, барон Макар фон Жоп. В одно весеннее утро Лена как всегда собиралась в офис, подошла к своей машине и увидела на капоте Макара. А рядом с ним лежал дохлый воробей. Макар чуть пошевелил воробья лапкой и посмотрел на Лену — вот тебе, подруга, от меня. Всё в лучшем виде. Уже задушенный.

Но потом Макар куда-то пропал. Лена не встречала его месяц или полтора, начала волноваться, не попал ли он под машину или под башмак хозяйки. Майской субботой, возвращаясь от матери, Лена увидела, как Макар, подранный, с откусанным кусочком уха, гноящимися глазами гордо вышагивает вдоль бордюра. Заметив Лену, он бросился ей в ноги, моментально забыв про свой титул, и начал пищать, как маленький котёнок. Лена, растроганная, прижала его к себе, даже не думая, что испачкает бежевое платье, и поняла, что больше не хочет отпускать. Она просто взяла и украла чужого кота.

Так они и стали жить вместе. Лена боялась, что Макар будет вести себя как дикарь, но он быстро смекнул, что валяться на мягких простынях и есть по расписанию гораздо приятнее, чем морозить лапы и удирать от дворовых собак. Он проявил себя как педант. Ел только свежее незаветренное мясо, мог минут пять копаться в наполнителе для горшка, пока не возведёт, наконец, зиккурат идеальной формы. В квартире любил занимать позиции с хорошим обзором. Когда Лена умывалась в раковине, запрыгивал на край ванной и пристально следил, чтобы ни одно чудище не напало на неё со спины. Если она приводила кого-то домой после тиндер-свидания, кот мог лечь на подушку и впиться коготочками в голову гостя, издавая при этом самое нежное и невинное урчание. Лена злилась на него за такие выходки: «Тоже мне, моральный камертон».

После трапезы Макар прыгнул ей на колени и блаженно захрюкал. Лена залезла в Фейсбук и тут же отпрянула от экрана. На странице висело новое сообщение от бывшей одногруппницы, Оленьки Штейнберг. «Дорогая, у нас летом юбилей альма-матер, помнишь? Будут все наши, Натусик уже бронирует билеты из Нью-Йорка, Светуля отпрашивается у своего английского олигарха, Коля переносит какой-то форум. Ты ведь знаешь, у него всё на год расписано. Кстати, как у тебя дела? Ты, наверное, уже большой начальник? Или выскочила замуж за банкира? В общем, жду не дождусь нашей встречи. Никакие отказы не принимаются».

Можно сказать, что всю последнюю неделю судьба щадила Ленино самолюбие, но, послав Оленьку, передумала. Ноутбук случайно упал со стола. Лена решила, что это знак, и не стала отвечать. На хер тебя, Оленька. И кот с ней авторитетно согласился: «на херрр-на херрр-уррр-урр».

Лену всё сильнее будоражила мысль о новой жизни, трепетной темноте зрительного зала, горячем дыхании софитов. Какой спектакль мог бы стать её визитной карточкой? Может быть, «Орфей» Жана Кокто?

На следующее утро Корольков позвонил сам.

— Ну что? Решила насчёт Сахалина?

— Решила.

— Прежде чем ты скажешь «нет» и поставишь крест на карьере, хочу предложить тебе пари.

Вселенная качнулась. Лена, как несчастный Голлум, который любил загадки больше жизни, не могла пройти мимо ни одного спора.

— Какое?

— Твоя сорокалетняя начальница вдруг решила родить ребёнка. Через полгода она собирается в декрет. Если ты вывезешь Сахалин, то станешь директором по персоналу.

— А если нет?

— Пойдёшь мести улицы.

Перед глазами мигнула картина. Лена в дорогом платье, с идеальным макияжем рассказывает этим курицам из универа, что стала самым молодым директором по персоналу в нефтянке. Почти все они выросли в обеспеченных семьях, носили Louis Vuitton, ездили на красных «Мини Куперах». Лена чувствовала себя неуютно. С ней здоровались, иногда шутили, просили конспекты или подсказку на экзамене, но никогда не звали на вечеринки, не обсуждали парней и не хвастались косметикой. На втором курсе она полгода откладывала деньги, которые мать выдавала на обеды. Между парами вместо супа съедала булку или бутерброд с сыром, принесённый из дома, и, наконец, купила маленькую сумочку Furla. В эту сумочку не влезала ни одна тетрадка, но Лене было плевать. И на заработанный гастрит тоже. Она во что бы то ни стало хотела показать одногруппницам, что одной с ними крови.

Утром перед парами Лена небрежно накинула ремешок на плечо и вышла на улицу. Обычно она садилась за первую или вторую парту, но тут подошла к четвёртой, где та самая Оленька остервенело пудрила прыщ над губой. Лена спросила, не занято ли рядом, выложила на стол свою Furla и начала демонстративно копаться в поисках ручки. Соседка заметила сумочку и протянула ладонь, чтобы погладить блестящую кожу.

— Ой, извини. Я хотела посмотреть, думала, это из новой коллекции, — длинноволосая фея убрала руку и снова уткнулась в карманное зеркало, — а это старая. Я такую два года назад носила, только жёлтую.

Пелена рассеялась. Карета превратилась в тыкву. Гастрит напомнил о себе ноющей болью. В тот момент Лена решила, что через несколько лет купит себе столько сумок, сколько нарощенных волос на Оленькиной глупой голове. Сейчас она была к этой цели как никогда близко.

Ещё пять минут назад Лена стояла на краю трамплина, готовая прыгнуть в незнакомую воду. Но сейчас снова шагнула на твердую землю.

— Я согласна. Директору ведь положен личный водитель?

— Быстро учишься, девочка.

Глава 8

Сейчас Лену не прельщало ни одно вознаграждение. Даже если бы её личным водителем вызвался быть сам Корольков. Она позвонила по номеру, который ей продиктовала глава Крюкова.

— Ваня?

— Да, кто это? — голос звучал глухо и надсадно.

— Меня зовут Лена. Юлия Михайловна дала ваш номер, сказала, что вы можете решить один вопрос.

— Вы по поводу накладных?

— Нет, я по поводу нового завода. Мы можем сегодня встретиться?

— А какой сегодня день?

— Понедельник, — Лена несколько растерялась от такого вопроса. В трубке послышалось какое-то шуршание, — Иван?

Никто ей не ответил.

— Алло, вы где?

— Как раз это я и выясняю. Ладно. Приходите в «Тополёк» через час, обсудим.

Лена открыла карту. До кафе можно дойти за семь минут черепашьим шагом. Чтобы убить время, она решила навернуть лишний круг. К противоположному краю площади пристроился мраморный мемориал. Рядом с ним скакали два пацана лет восьми и коптили палки на Вечном огне. Лена подошла ближе. Увидев её, мальчишки бросили свои копья и помчались вверх по соседней улице. Вечный огонь жужжал в сердцевине пятиконечной звезды, как назойливая муха. На стеле рядом Лена прочитала: «Освободителям Сахалина от японских захватчиков, сентябрь 1945-го года». Надо же, здесь даже война — своя.

«Тополёк» разделил с нотариальной конторой одно здание — бетонную коробку, упакованную в жёлтый сайдинг. Лена нырнула внутрь сквозь штору из пластиковых бусин, которые от её прикосновений нежно зажурчали. В кафе стоял полумрак, облупленные кожаные диваны манили прилечь, мятно-яблочный аромат подсказывал, что здесь недавно курили кальян. Посетителей не было. Лена заказала кофе и грибной суп. Чтобы скоротать время, она сделала несколько звонков в Москву, договориться о «социальной ответственности» в виде микрофона, колонок, чая и печенья.

Ваня появился внезапно, вспыхнул рядом с Леной, как лампочка в темноте. Ярко-рыжая шевелюра, неровная щетина, чуть выпяченная нижняя губа, одет в зелёную куртку «с погонами». На вид — лет двадцать пять. Он плюхнулся напротив и откинулся на спинку. К ним сразу подошёл официант:

— О, Ванёк, давно тебя не видели. Ты где зависал-то?

— Потом, Витюша, потом.

Кажется, Ванёк не принял Лену за сколь-нибудь важную персону.

— Так вы что хотели, регистрацию на катер?

Лена вкратце описала ситуацию со стройкой и поиском людей. Ей показалось, что собеседник не уловил и половины того, что она говорит. Он смотрел мутным взглядом за Ленино плечо, ни с того ни с сего выгибал брови, двигал челюстью. Его кожа отливала серым и вокруг глаз собралась в гармошку, как колготки на коленках, под нижним веком проступила венка.

— Что скажете? Когда мы сможем договориться с ДК?

— Будет пища, — он явно силился вспомнить пословицу целиком, — будет пиво.

Лена начала закипать. Ванёк не был пьян, уж в этом-то она разбиралась. Похоже, он всё ещё был под кайфом. Она поискала глазами официанта, чтобы попросить счёт, но в зале было пусто.

— Ладно, Ваня, мне пора. Передам Юлии Михайловне, что наша встреча не удалась.

— Аааа. Так вы от Юли Михалны. И что же вы сразу не сказали, устроим мы ваш сабантуй. И катер оформим, — он выпрямился и даже сфокусировал на Лене взгляд, но та уже поднялась со своего места и начала наматывать шарф. Ванёк тоже поднялся и уронил руку ей на плечо:

— Ну, куда вы пошли-то? Мы ведь не договорили, — Лена стряхнула его ладонь, как налипший снег, и потянулась за сумкой. Она опустила голову и увидела, как по кафелю расползлась красная клякса. Ваня стоял невозмутимо, чуть подавшись вперёд, и как будто не замечал, что из его носа начали вылетать и пузыриться гейзеры крови. Уже через секунду на полу проявилась картина Поллока.

— Твою мать, — Лена схватила со стола салфетки и сунула Ване в руку, — садись и зажми нос, только голову не закидывай.

Она добежала до кухни и заглянула внутрь. Витюша флиртовал с посудомойщицей и примеривал её косынку. Маленькая повариха рубила картошку.

— Дайте лёд, срочно. В полотенце.

Троица не сдвинулась с места. Ножик продолжал щёлкать о разделочную доску, девушка у мойки смотрела на Витюшу, Витюша, приоткрыв рот, смотрел на Лену, как мужская версия Алёнки.

— Ну, что стоите. У человека кровь из носа.

Он стянул косынку и полез в холодильник. Когда Лена вернулась, Ванёк сидел с бордовым комком из салфеток и давил улыбку.

— Вот идиот, — она приложила полотенце со льдом к его переносице.

В это время в зал вышел Витюша с тряпкой и молча вытер пол.

— Кажется, надо вызвать скорую. Это может плохо кончиться, — Лена полезла за телефоном.

— Вот этого точно не надо, — Ванёк вдруг заговорил твёрдым уверенным голосом, — даже если помирать будешь, в нашу больницу ни ногой. Весь город будет знать, геморрой у тебя или сифилис.

Кровь постепенно унялась.

— Какой у тебя адрес? Я такси вызову.

— Да кого ты вызовешь? Тачки у нас на живца ловить надо. Сам доберусь, не парься. Идти три минуты.

Лена положила под пивную кружку деньги за двоих и за локоть вывела Ванька наружу.

— Я должник твой. Наберу завтра.

— Жду. Считаю минуты.

— Зря ты так, я тебе пригожусь, — он запустил пятерню в волосы и попытался пригладить вихор.

— Хорошего вечера, — Лена развернулась и пошла назад через площадь.

Дома она стянула одежду и залезла под душ, ей очень хотелось смыть этот бесконечный день, бесполезные знакомства, мутное небо, мутный взгляд Ивана. Горячая вода лилась медленно, волосы намокли и прилипли к шее, прозрачные ручейки обвивали, размягчали сердце, уносили в недра сливного отверстия всё раздражение и усталость. Но равновесие с миром длилось недолго — душ поперхнулся и выплеснул на Лену струю ледяной воды.

Ночью она открыла глаза и не сразу поняла, где находится. За окном кричали чайки, но откуда взяться чайкам в Орехово-Борисово? Телефон моргнул и погас — пришло сообщение от Лёши. В аду должен быть отдельный котёл для бывших, которые пишут: «Привет, как ты там?» Сначала она вообще не хотела отвечать, сделала вид, что не прочитала. Потом решила написать как есть: что думает о нём каждый день даже во сне. Долго набирала, стирала, опять набирала.

— Привет, я норм.

— Чем занимаешься?

— Сплю.

— В семь вечера???

— Я тебе не рассказывала. У меня командировка на Сахалин. Тут три часа ночи.

— Круто. Надолго?

— Полгода.

— !!!????!!!!???

— Ага.

— Надеюсь, ты не из-за меня сбежала из Москвы?

— Ну нет. Слишком много чести.

Повисла пауза. Лене не хотелось заканчивать разговор.

— Лучше расскажи, чем занимаешься.

— Пишу трактат. О роли моей бывшей девушки в несовершенстве бытия.

— Ты настоящий придурок (смайлик).

— Спасибо, что не игрушечный (смайлик). Ладно, просто хотел узнать, жива ты или нет. Всё-таки не чужие люди.

— Пока ещё не чужие.

Сообщение не прочитано. Сердце бьётся где-то у щитовидки. Пять секунд, десять секунд, наконец, синие галки. «Алексей печатает…» Господи, сколько можно. Что он там пишет, неужели и правда трактат?

— Мне жаль, Лена.

— Мне тоже.

— Береги себя (скобка).

— И ты (две скобки).

Было ощущение, что она изо всех сил держится за края мясорубки, но пальцы слабеют, и скоро её начнет скручивать от меланхолии. Уже проклюнулось опасное желание включить саундтрек из «Вечного сияния чистого разума», напиться в дугу, позвонить и рыдать в трубку. Но как же можно сходить с ума по человеку, который даже не умеет гладить рубашку?

Глава 9

Три года назад Лена решила совершить что-то неординарное, выбивающее её из ритма белки-марафонца. Город давил и выматывал, люди, казалось, высасывали последние силы. Лене захотелось совершить побег из цивилизации, и она купила путёвку на Алтай. «Лучше гор могут быть только горы» — процитировал Высоцкого агент компании «Весёлые кеды» во время их встречи. Но уже в первый день похода Лена была готова с ним поспорить. И Саграда Фамилия, и Руанский собор, и даже жалкий Колизей гораздо лучше гор. Она смертельно устала, пятнадцатикилограммовый рюкзак натёр плечи, комары противными укусами набили на её руке созвездие лебедя.

«Боже мой, как же я, оказывается, люблю города. Вернусь и первым делом пойду в Пушкинский музей. Хотя нет, лучше в Третьяковку. Там отличные тёплые туалеты. Вот только бы выжить и вернуться». Лена сидела на камне с тремя сухими ветками в руке. Вокруг люди в дутых жилетках и светоотражающих куртках разбрелись в поисках опавшего лапника и прутьев для костра. Чуть ниже, у подножия горы четверо парней ставили огромную палатку-полусферу, похожую на муравейник.

Телефон не ловил. Лена боялась, что там, на большой земле, без её участия что-то уже наверняка случилось. Может, с родными, может, на работе, а может, началась революция или Северная Корея скинула ядерную бомбу на Москву. С помощью палочек связи Лена как будто могла дирижировать реальностью. А теперь весь мир за пределами их маршрута стал как бедный кот у Шредингера — он одновременно был прежним, со Спасской башней и статуями Церетели, и уже превратился в руины, по которым рыщут голодные собаки.

«Муравьи» развели огонь и уселись вокруг него. Лена медлила. Может, если я останусь здесь, никто и не заметит? Какой-то долговязый человек, сойдя с орбиты костра, зашагал по направлению к её убежищу.

— Привет, ты чего это здесь сидишь? Ужин готов.

— Загораю, — солнце уже наполовину окунулось в закатную дымку, как вишенка в мартини.

— Видел, что ты сегодня шла позади всех. Всё в порядке?

— Угу. Просто не люблю ходить толпой. Что это там происходит? — она указала палкой в сторону места, откуда раздавалась какофония смешков.

— Началась игра в снежный ком. Все знакомятся.

— Господи.

— Подожди, это они ещё гитару не достали.

Кажется, их обоих объединяла лёгкая социофобия. Лена одобрительно хмыкнула и решила наконец разглядеть своего собеседника. Худой, горбоносый, с длинными прямыми ресницами, как у коровы.

— Лёша, — он пожал Ленину руку отрывисто и твёрдо, как будто вложил в её ладонь эстафетную палочку.

Эту палочку она чувствовала ещё долго, пока они спускались к общей палатке.

На следующее утро всей группой умывались на реке. От ледяной воды сводило зубы. Бывалые туристы заняли самые лучшие места — встали по течению выше остальных. На завтрак сварили рисовую кашу со сгущёнкой. Лёша помогал гиду накладывать липкую массу в пластиковые миски. Когда подавал тарелку Лене — дотронулся до её пальцев. Она заметила. Потом собрали лагерь и двинулись в путь. Группа из двенадцати человек растянулась метров на двести. Впереди шёл гид Серёга в шортах и лёгкой майке, несмотря на прохладную погоду. Замыкал эту змейку Роман Григорьевич, пятидесятилетний «дед» и гроза неопытных девчонок. Он был одет в парусиновую куртку, на голове — кудри ниже ушей, которые он продолжал отращивать, несмотря на залысины. Вокруг головы повязана чёрная лента, как у Рэмбо. Роман Григорьевич любил собирать пахучую траву для вечернего чаепития, умел вязать рифовые, шкотовые и брам-шкотовые узлы, а ещё знал весь репертуар Юрия Кукина.

Лёша шагал рядом.

— Наш «ветеран» вчера сказал, что на этой траве можно сколотить целое состояние, — он кивнул на поляну мелких розовых цветков, сползающую с холма пятном лишая, — местные её копают, сушат, а потом в городах продают как лекарство.

— От чего?

— От импотенции.

— Это перспективно. Может, откроем свой бизнес?

— Да мне бы с одним справиться.

— А чем ты занимаешься?

— Я архитектор. У меня маленькое бюро.

— Архитекторам разве не положено проводить свой отпуск в городах?

— Воровать чужие идеи?

— Я бы сказала — вдохновляться.

— Я вдохновляюсь на природе. Запоминаю линии, ищу материалы. Как Алвар Ааалто. Взял и придумал церковь, которая похожа на горный хребет.

— И табуретку из IKEA?

— О! Да ты знаток!

— Ага. Моя фамилия Друзь.

Они проболтали целый день и не заметили, что добрались до следующей стоянки. Когда ложились в палатку, Лёша как будто случайно постелил свой спальник рядом, так, что их плечи теперь касались друг друга. Лена боялась, что он услышит, как её дыхание стало сбивчивым, начала повторять про себя: четыре счёта на вдох, ещё четыре — задержать дыхание, четыре — на выдох. Потом внезапно поняла, что он тоже сейчас не спит, а только делает вид. Так они и пролежали полночи, как две мумии в саркофагах, опасаясь пошевелиться и порвать тонкую паутину, в которую оба угодили.

Утром произошло ЧП. Пара длинноногих девиц и маркетолог Валера не вышли вовремя к месту старта. У них начался понос. Все трое накануне вечером пили чай с «особыми травами», которым угощал Роман Григорьевич из своего термоса. Самого Рэмбо трава не пробрала. Переход отложили на несколько часов.

Лена прочитала месяц назад, что есть двадцать три эмоции, которые человек не может объяснить. Неосознанное желание смотреть другому в глаза называется опия. Это была она. На завтраке, у костра, пока собирали палатку, Лена всё время встречалась взглядом со своим ночным соседом и замирала, как морская фигура из детской игры. Поход уже не казался ей такой отвратительной затеей. Она радовалась, когда замечала на дороге сусликов. Роман Григорьевич сказал, что местные водители зовут их «смертниками» — делают ставки, можно ли проехать пять километров и никого не задавить. Своим палкам для трекинга Лена дала имена — правую назвала Роза, а левую — Зинаида, уговаривала их не ломаться.

Часам к трём разбили лагерь на берегу озера. Под водой росли сиреневые ирисы и нежные маслянистые водоросли. Гид Серёга потащил всех купаться, хотя никто не подписывался вступать в ряды моржей. Лена сначала отказывалась, но потом, глядя, как остальные девчонки с криками бросаются в воду, решила, что она ничем не хуже. Разбежалась, пролетела долю секунды над поверхностью и окунулась с головой, потревожив отражение гор. Она никогда не ходила на крещенские купания, да и в Бога-то не верила. Но сейчас, уже стоя на берегу в полотенце, ощутила то, что могла назвать благодатью.

Между палаткой и соседней сосной натянули верёвку и повесили сушиться купальники и полотенца. Потом Роман Григорьевич повёл всех, кроме Валеры, пострадавшего от поноса, на ближайшую гору, которую прозвали фиолетовой — в её скальной породе очень много яшмы. Лёша отковырял камень в виде звезды и протянул Лене. Когда вернулись через полтора часа, с карманами, тяжёлыми от цветных булыжников, на верёвке не оказалось двух купальников. Их не было и на траве в радиусе ста метров. Валера мирно спал в палатке. У одной из девиц началась истерика — пропал её любимый Calvin Klein. Все занервничали, стали гадать, откуда могли прийти воры. Ложились с плохим настроением. И на этот раз между Лёшей и Леной протиснулся Серёга.

Рано утром проснулись от криков Валеры, который вышел на минуту в туалет. Он залез обратно, больно наступая коленями на тела в спальниках, и всех перебудил:

— Там лось. Лоооооось! Аааааааа!

Лена выглянула из тамбура. Мимо костровища пролетел сохатый, прижимая к брюху тонкие сложенные пополам ноги. А на рогах у него болтался купальник Calvin Klein и чьи-то салатовые плавки.

После завтрака предстояло главное восхождение. Группа медленно набирала высоту. У Лены началась одышка, кололо бок. Ботинки натёрли большой палец. Чем выше поднимались, тем больнее было дышать полной грудью, появился привкус крови. И к чему этот героизм? Эта необъяснимая жертва? Роман Григорьевич крикнул через плечо: «Самурай не знает цели, у него есть только путь». Вокруг уже не было никакой растительности, их окружала чёрная каменистая земля и грязные половики снега, на которых можно было легко поскользнуться. Лёша шёл впереди и подавал Лене руку. Через пару часов вся группа наконец добралась до плато. Перед ними открылся вид на чёрно-белые пики гор, как будто стая касаток плыла по океану. Казалось, что под ногами стелется туман, но это был не он. Туманом притворились облака, которые в прямом смысле теперь можно было потрогать рукой. Волосы намокли, лицо как будто кто-то облизал, но в этот момент Лена почувствовала, что находится на своей самой главной вершине. Все её внутренние пружинки распрямились, голова пошла кругом. Захотелось остаться здесь навсегда.

Спускаться было непросто, но всё же легче, чем восходить. Лена отстала от Лёши, пару раз больно ударилась о камни. В самом конце спуска она совсем потеряла равновесие и проскользила на попе несколько метров. Слёзы выступили даже не от боли, а от обиды, что цель была так близко, но она не удержалась. Леша увидел её всю в грязи, с клочками травы, прилипшей к штанам, и обнял так крепко, что ребра захрустели. Плотину прорвало. Лена завыла в голос, и это были самые сладкие слёзы в её жизни. Ей больше не хотелось ничего контролировать. Молча дошли до места, где нужно было разбивать лагерь. Пока остальные разбирались с брезентовой ярангой, Лёша достал тёплые куртки, взял Лену за руку и повёл в лабиринт между сосен. Они, потные, уставшие, завалились прямо на пряную хвою, еле стянули влажные вещи. Мошки атаковали незащищённые части тела, корешки впивались в спину. А потом они сидели по-турецки и смотрели на звёздную сыпь. Никто их не искал.

Глава 10

Сахалинский часовой пояс всё ещё выдавливал из Лены последние силы. Утром она почувствовала себя младенцем из племени майя — их голову тоже стискивали прессом, чтобы та приняла остроконечную форму, как символ плодородной кукурузы. Кое-как придя в себя, Лена решила, что пора действовать без посредников — заскочила в офис, а потом направилась в ДК. Её то и дело обгоняли стайки визжащих детей, которых сзади подгоняли родители. Без сомнения, это было самое красивое здание в городе, построенное в стиле сталинского классицизма, с широкими расколотыми ступеньками, светлыми колоннами и двумя круглыми барельефами на фасаде: на одном — сноп сена, на другом — арфа. Над входом висела растяжка: «Шубы из добротного мутона». В вестибюле пахло краской, старый паркет скрипел, как расстроенная виолончель, полукруглые окна прятались за лиловыми портьерами с многослойной драпировкой. У Лены защемило сердце от ностальгии. Вот-вот из-за поворота выйдет нетрезвый худрук Голобородько и позовёт на репетицию. По этажу разносилось: «и ррраз, носочек тянем, ииии два, Маша, опять ворон ловишь, иии раз…» На стене — расписание кружков, детские рисунки с видами Крюкова и доска почёта «Передовики КультТруда», женщины сфотографированы в жабо и кокошниках, мужчины — в бабочках.

С директором ДК, Светланой Гарьевной, Лена столкнулась в дверях кабинета. Стройная, с балетной осанкой, светловолосая, примерно одного возраста с главой района. Лена заметила, что она чуть ли не первый человек в Крюкове, одетый не во что-то тёмное и бесформенное, а в бежевое платье-сафари с голубым шейным платком. Лена сбивчиво объяснила, кто она и о чём хочет поговорить.

— У меня сейчас смотр коллективов перед отчётным концертом, вы не против, если мы всё обсудим во время прогона?

Это прозвучало скорее как единственно возможное решение, нежели как вопрос, открытый к обсуждению.

Она быстро зашагала по коридору, не оглядываясь на Лену. Светлана Гарьевна вошла в зал и села недалеко от пульта звукорежиссёра. Лена пристроилась на соседнее кресло. За кулисами толкалась малышня в пышных юбках, расшитых пайетками. На первом ряду сидели девушки с бубнами, в костюмах какого-то северного народа, какого именно — Лена не знала. На сцене двое парнишек в косоворотках играли на баянах, вытягивая шеи и притоптывая каблуками остроносых туфель. Баяны казались такими огромными и тяжёлыми, что непонятно было, как дети не падают со стульев, растягивая меха. За их спинами возвышался баннер, который не убрали после выездного собрания пятидесятников — «Сила моя в Господе. Праздничное служение для женщин».

— Так вам просто нужно помещение?

— Да, Юлия Михайловна сказала, что…

— Ах, Юлия Михайловна. Зачем вы тогда ко мне пришли?

— Не понимаю.

— Администрация распоряжается этим залом, как ей вздумается, моё мнение здесь не играет роли. Неважно — репетиции, не репетиции, нужен он для детей, не нужен. Для всяких шарлатанов и съездов местных чинуш из «Единой России» двери всегда открыты.

— Я не из «Единой России».

— Вы из нефтяной компании, это почти одно и то же.

— Мы планируем закупить колонки, микрофон для ДК, — Лена решила, что самое время выложить козырь.

Светлану Гарьевну как будто подкинуло на месте. В это время из-за кулис вышли девочки-дошколята и начали изображать сороконожку.

— Спасибо, конечно. Мы не в том положении, чтобы от милостыни отказываться. Но только всё это не имеет смысла. Зачем здесь хороший микрофон, если нам некому учить детей петь?

— Простите, кажется, я задела сложную тему.

— И вы извините — она параллельно делала какие-то пометки в своём блокноте, — вы здесь, конечно, ни при чём. Наша глава района, возможно, хорошая женщина, прекрасная жена и любящая мать, но, к сожалению — плохой руководитель.

— Я ничего не знаю о её биографии.

— А вы поинтересуйтесь, вам с ней работать. Например, год назад она перенесла день города на две недели — с третьего августа на пятнадцатое. И знаете почему?

— Почему?

— Хотела сделать приятное мужу, у него день рождения пятнадцатого. Или вон видите девочку, вон ту, с длинной косой? Это Катя Синицына, моя ученица, призёр областной олимпиады по истории среди седьмых классов. Но когда пришла квота на район — одно место в лагерь «Орлёнок» на смену одарённых детей — кто поехал? Нет, не Катенька. И даже не Ваня Чернаков, бадминтонист, чемпион области по младшим. Поехал Серёжа Гусенцов, сын Юли Михалны, оболтус, который в прошлом году вылил учительнице клей на голову.

— А вы сами преподаёте?

— Да, фортепиано.

На сцене выстроился ансамбль, зачехлённый в чёрный низ, белый верх, — восемь девчонок и четыре мальчика. На вид — младшая школа. За рояль уселась немолодая дама-хормейстер, в платье с кружевным воротником. Первый ряд стоял на полу, а для второго вытащили лавочку. Так что получилась двухэтажная конструкция. Дети пихались и веселились до тех пор, пока хормейстер не гаркнула увесистым басом:

— Смии-ирно. Запеее-вай!

Ансамбль затянул на три голоса «Ой, то не вечер». Лучше всех было слышно даму за роялем. Исполнение не отличалось стройностью. Светлана Гарьевна сдвинула брови и сосредоточенно вслушалась. Лена сделала то же самое. И тут она явно поняла причину дисгармонии.

— Альты фальшивят. Им слишком низко. Я бы предложила поднять тему на тон выше, с ре на ми минор.

Светлана Гарьевна посмотрела на неё так, как будто увидела только сейчас.

— Музыкалка?

— Нет. Я в театральной студии занималась. Мы там и пели тоже. Ещё на гитаре училась.

— Но жизнь свою вы с театром не связали.

— Нет, не связала, — Лена словно заглотила кусок наждачки.

Они просидели молча до конца выступления. С последними аккордами аккомпанемента щуплый мальчик с верхнего ряда треснул по голове товарища снизу. Тот развернулся и пихнул его с лавки. Зачинщик отскочил от пола как мяч-попрыгунчик и тут же нанёс ответный удар. Завязалась потасовка. К ней моментально подключились девчонки. Дама-хормейстер бросилась их разнимать.

— Капустина, быстро слезь с Иванцова! Вот паразиты, а!

Через пару секунд на помощь хормейстеру выбежали баянисты. Мелюзгу быстро раскидали. Ансамбль покинул зал без прежнего лоска — причёски растрёпаны, из штанов торчат языки белых рубашек.

Светлана Гарьевна вздохнула:

— Господи. Цветы жизни на моей могиле, — потом развернулась к Лене, — в пятницу вас устроит? Зал будет свободен с шести вечера.

— Да, спасибо большое.

— Знаете, я буду рада, если у вас всё получится. Городу нужен завод. Но не потому что людям нужны деньги и работа. Кто хочет, найдёт и то, и другое. Можно ходить в море, собирать ягоду, где-то крутиться. А потому что им нужно время. Общее время, хоть какой-то ритм. Вот когда работал целлюлозный завод, его ещё японцы строили. Так вот, все жили по гудку, просыпались, возвращались со смены, занимались детьми. Людям было о чём говорить, они делили жизнь. А сейчас каждый живёт сам по себе, всё рассыпалось.

Лена вдруг увидела смысл в своей работе, которого раньше не замечала.

— Спасибо, — она была готова обнять Светлану Гарьевну, но сдержалась.

— Ну всё, идите. Вот мой номер, на всякий случай.

Кажется, это была первая маленькая победа. Настроение поднялось, и Лена поспешила выбраться на свежий воздух.

Глава 11

В вестибюле, когда она уже натягивала перчатки, прямо в Ленины коленки врезалась маленькая девочка. Тут же подбежала женщина в кожаной куртке и грубо оттащила малышку за капюшон.

— Она сегодня чумная какая-то, вы извините.

— Да ничего страшного. Ребёнок.

В голове замелькали картинки из детства. Лене пять. Она уже умеет читать по слогам и может без запинок, как скороговорку, произнести английский алфавит. Мать подводит её к огромным воротам. Они украшены золотым гребнем. Тени от колонн расчертили площадь косой зеброй. «Лена, читай». Она задирает голову. Солнце слепит глаза. Буквы еле различить. Ор-де-на-ле-ни-на. «Молодец, не торопись, мышка. Что это за буква?» Лена путает «Ц» и «Щ». Мать злится. «Ну, же. Сколько палочек над хвостиком? Две? Значит, какая это буква?» Лена вспоминает, читает дальше. Цен-тра-ль-ны-й-пар-к. «Умница! Поняла теперь, куда мы приехали?»

Лена ничего не поняла. От пекла кружилась голова. Чёлка прилипла ко лбу. Ей хотелось присесть на бордюр и больше не двигаться. Но у мамы, кажется, другие планы. Она тянет её в огромную очередь шумных потеющих людей. Перед ними стоит долговязый парень в синей рубашке. Под лопатками у него два тёмных, вытянутых пятна, как будто тени от невидимых крыльев. Лене нельзя бегать и отходить к газону, чтобы надрать охапку одуванчиков. Мать держит её за руку, отчего ладошка совсем мокрая. Через полчаса они, наконец, попадают внутрь.

Отовсюду играет музыка, дребезжат аттракционы, кричат дети. Какая-то девочка ест розовое облако. Лена просит такое же. Мать покупает, отщипывает ей по чуть-чуть. Вата тает и оставляет на пальцах сладкие кристаллики. Мама гримасничает, отрывает кусок и лепит себе усы. Лена смеётся. Потом с удовольствием катается на щупальцах осьминога. Просится на лодочки, где надо стоять и отталкиваться ногами, но пускают только с десяти лет. Лена расстроена — это две её жизни. Мать подмигивает — «не грусти, мышка, сейчас будет весело». Они бегут наперегонки по аллее вдоль взъерошенных круглых кустов. Опять ждут своей очереди. Женщина с огромной грудью открывает перед ними голубую цепочку, цепочка вываливается из её руки и противно брякает. Мама поднимает Лену на приступок, самой приходится забираться, когда кабинка уже оторвалась от земли на полметра. Юбка-солнце соскальзывает выше маминого колена. Колесо рывками, с капризным визгом начинает новый круг. Мама улыбается. Лена улыбается ей в ответ. Но чем выше они поднимаются, тем больше Лена чувствует ужас, беззащитность перед пропастью. Она потеряла опору. Ветер покачивает их маленькую крепость. Улыбка скатывается с лица. Мама пытается отвлечь её. «Смотри, мышка, что там внизу?» Она указывает на пруд. Лена смотрит вниз и начинает выть.

— Лен, а ну-ка, скажи, на какую букву похожи катамараны сверху?

— На «Эн», — Лена всхлипывает, но всё-таки пытается сохранить лицо.

— А если по-английски?

— На «Эйч».

— А лодочки, Лена, лодочки на какую букву похожи?

— На «А-А-А-А».

Страх победил, Лена отказывается смотреть по сторонам и тем более вниз. Закрывает глаза и орёт, изо всех сил сжимая железные прутья липкими пальцами. Мать пересаживается к ней, обнимает за плечи. Кабинка даёт резкий крен, отчего Лене кажется, что они отрываются от оси и падают прямо в пруд. На земле её трясёт, Лена плачет и никак не может успокоиться. Так она узнала, что боится высоты. Потом к этому страху прибавились и другие. Она нанизывала их, как бусины на нитку, и иногда мысленно перебирала. Голуби, случайно наступить на шприц в подъезде и заразиться СПИДом, пиковая дама, Виталик из второго подъезда, который дразнит её за дырки между зубов.

Ещё до школы Лену пытались пристроить в разные секции. Для гимнастики у неё была слишком «плоская спина», для фигурного катания — «слабая координация», для живописи — «плохое чувство цвета». Каждый раз, отводя её на новый кружок, родители надеялись, что Лена раскроется и добьётся невероятных успехов. Причём быстро. Но когда всем вокруг и даже самой Лене становилось очевидно, что этого не происходит, её перебрасывали, как «горячую картошку», в другую секцию. В первом классе Лену отдали в шахматный клуб. Сначала всё шло хорошо, и Лена была на хорошем счету у преподавателя, но потом, когда началось серьёзное изучение математических схем, связок, блокировок и матовых комбинаций, она стала скучать. Шахматная партия для неё была драмой, непредсказуемой и интригующей своим исходом. Лена любила делать глупые, зато неожиданные ходы. А холодный расчёт убивал всю романтику на корню. Очень скоро она начала проигрывать даже среднестатистическим игрокам. Тогда Лена выбрала другую тактику. Она поступила как сборная России по лапте. Если не можешь выигрывать в чужие игры, придумай свою. Лена поменяла правила. Она начала играть в поддавки. Её целью стало привести соперника к победе за меньшее количество ходов. Скоро все это поняли, и игры с Леной превратились в клоунаду и настоящий спектакль.

В конце года должен был состояться шахматный бал, для которого преподаватели выбирали короля, королеву и их свиту. Лене, конечно же, не досталась роль ферзя. Зато ей предложили стать конём. Мать почувствовала себя оскорблённой и, не дожидаясь бала, забрала дочь из клуба.

Последним Лениным прибежищем стала театральная студия при районном ДК. Среди родителей «одарённых» детей прокатилась новость, что некогда популярный актёр, Роберт Иванович Голобородько, игравший в эпизодической роли сериала «Мелочи жизни», после долгого перерыва, читай запоя, возвращается к работе. В театр и кино его, по всей видимости, уже не брали, и поэтому он решил посвятить свою жизнь преподаванию. Желающих записаться в детскую труппу оказалось так много, что пришлось устраивать пробы. Лену, конечно же, повели и на них. Пробы проходили в небольшом зале, где обычно занимался эстрадный коллектив. По стенам развешаны постеры современных исполнителей, в углу — пианино, рядом — настоящие трёхпалые стойки для микрофонов. В комнату набились человек сорок детей и родителей. Первых отделили от вторых и вывели в центр комнаты. Голобородько сидел на крутящемся стуле, изображая скуку и лермонтовское одиночество. Директор ДК из угла выкрикивала новые задания, которые помогли бы обнаружить юные дарования. «А теперь, дети, изобразите котика». И все начинали отчаянно мурлыкать, так что котики выходили мартовскими, задирать лапы и вилять хвостиками. Лена видела, как красиво выгибают спину другие девочки, как нежно и мягко, с естественной грацией вышагивают по старому линолеуму. Она ничего подобного не умела. Потом нужно было прочитать стихотворение, повторить скороговорку и ещё какую-то ерунду. На скороговорке Лена и вовсе провалилась. Вплоть до пятого класса у неё сохранялась лёгкая картавость. Короче, Карл и Клара были бы оскорблены Лениным прочтением всем известной криминальной драмы. Видимо, Голобородько устал от творящейся вакханалии, соскочил со своего стула и закричал.

— Хватит! Теперь последнее задание. Кто выполнит — беру сразу на главные роли.

Родители притихли и напряглись. Девочки и мальчики застыли, готовые выполнить любой приказ, хоть прыгнуть из окна. Благо первый этаж. Голобородько вышел в центр зала и вскинул руки вверх:

— Плачьте! Я хочу, чтобы вы сейчас расплакались горючими слезами.

На секунду все замолчали. Даже директор ДК удивилась пожеланию мэтра. Но потом комната взорвалась душераздирающим воем. Девчонки куксились, закатывали глаза. Мальчишки пытались щипать и царапать себя, чтобы расплакаться от боли. Но ни один из них не смог выдавить даже одной слезы. Лена посмотрела на мать. Та ободряюще кивнула. Тогда Лена попыталась представить нечто ужасное, что привело бы её в истерику. Мама умерла. И отец умер. И бабушка тоже. И Виталик из второго подъезда тоже умер. Наелся волчьих ягод и каюк, жирный пончик — дай талончик. Так ему и надо, нечего задираться. Но от этих мыслей ей, наоборот, стало весело. И тут её взгляд упал на висящий постер — четверо полуголых парней на сцене скачут с гитарами. В углу подпись — «НА-НА». НА-НА. Так выглядели катамараны и лодочки с высоты птичьего полёта. Лена перенеслась в тот день. Она вспомнила в деталях, как пол под ногами зашатался, а земля, такая надёжная и твёрдая, осталась где-то внизу. Глаза застелила пелена и Лена разрыдалась, испытывая всё тот же всепоглощающий страх, что и четыре года назад. Слёзы лились могучим водопадом. Все дети обернулись и уставились на Лену. Роберт Иванович смотрел, не отрываясь, а потом начал хлопать, широко разводя пухлые ладони. Родители поднялись со своих мест и тоже стали аплодировать, но Лена всё никак не унималась. Она и не поняла, что настал её звёздный час. Только заметила, как счастливо улыбается мама. В списке на зачисление Ленина фамилия, в обход алфавитного порядка, шла под номером один.

С тех пор началась совсем другая жизнь. Лена учила все роли сразу. Она была универсальным солдатом, могла подменить хоть принцессу, хоть третью берёзку справа. Сама придумывала костюмы, подгоняла родителей, чтобы ни в коем случае не опоздать на репетиции с Голобородько. Но опоздать на занятия было практически невозможно. Позже всех приходил сам Роберт Иванович.

К Новому году готовили сказку «Волшебник изумрудного города». Лена знала абсолютно точно, какую роль хочет получить. Дом у неё был, мозги вроде бы тоже, в сердце — необъятная любовь. Даже Виталика она втайне любила и жалела за то, что он тупой. А вот смелости Лене не хватало. На репетициях она всегда искрила остроумием, прекрасно входила в роль, могла изобразить меланхолию ослика Иа, безразличие снежной королевы, катарсис трёх поросят. Но во время открытых показов в ДК тушевалась и даже путала слова. Лена боялась ошибиться, но всё время ошибалась. В новой постановке она хотела играть трусливого Льва, который отправляется по дороге из жёлтого кирпича, чтобы обрести храбрость. Во время завтрака Лена рассказала родителям о своих творческих планах. Мать нахмурила брови.

— Это Роберт Иванович тебе такую роль дал?

— Нет, мам, это я сама так решила.

— Послушай, мышка, что я тебе скажу. Ты должна в жизни делать всё, чтобы играть только главные роли. Я думаю, ты должна выучить роль Элли.

— Но мам, она же скучная.

— Нам часто приходится жертвовать своим интересом, чтобы в чём-то преуспеть, — она бросила взгляд на отца, который мазал маслом две половинки печенья и складывал их в пирожное, — но не все это понимают.

Глава 12

На ступеньках ДК у Лены зазвонил телефон — должник из кафе хотел ей что-то сказать.

— Оля, привет! Звоню, как и обещал. Где, что, надо договориться, я готов.

— Я Лена вообще-то.

— Тем более. Юля Михална так и сказала — о чём Лена ни попросит, ты уж Ванюша помоги.

— Спасибо, я сама как-то.

— Да что ты там сама! Ты ж людей наших не знаешь. Что им надо, как с ними разговаривать вообще. Весь город уже знает про завод, но как-то в очередь пока не строится к вам. Один Ванёк за дело болеет.

— Ладно, приезжай в офис, болельщик.

— То-то же. А то всё сами да сами. Прям каждый суслик — агроном.

— Я сейчас передумаю.

— Да пошутил я. Подскачу через час, вы там в первом питомнике сидите?

— Чего?

— Да в школе первой.

— На втором этаже, да, кабинет географии.

— Ну, чайник кипяти.

Возле школы Лена невольно притормозила, как будто увидела снег в пустыне. У входа, рядом с заляпанной нивой, сплошняком покрытой надписями «помой меня, сука», «нет, ты наказана», «грязь лечебная, недорого», стоял блестящий мотоцикл Ducati с питерскими номерами. Она даже разглядела своё отражение на синем полированном баке. В школьном фойе солнечный свет из окон выстелил на полу зебру. Лена проскакала по ней до лестницы, минуя поворот на «Мужской рай». Кабинет географии пустовал — Марина и Ирина ушли домой обедать. Лене показалось, что внутри пахнет пыльным валенком. Точно нужно выбросить всю старую мебель и модели вулканов из папье-маше, которые рыхлыми коричневыми кучами красовались на отдельной полке. Лена открыла окно и дверь, чтобы устроить сквозняк, бросила на стул пальто и шарф. В это время из соседнего кабинета кто-то вышел, выпустив за собой в коридор агрессивный гитарный дисторшн и выкрики солиста Black Sabbath. Она выглянула и увидела, как в сторону лестницы удаляется невысокий парень в кожаной мотоциклетной куртке, которая чуть не лопалась на плечах, с короткими светлыми волосами и кривыми ногами жокея. Музыка разрывала его наушники.

Ванёк приехал посвежевшим. Кожа вокруг глаз разгладилась и больше не напоминала слоновью шкуру. Лена рассказала, что уже договорилась с директором ДК о времени для собрания.

— И чо, Гарьевна вот так сразу согласилась?

— Ну, не сразу, конечно. Сначала поругала твою Юлю Михалну, пожаловалась, что в ДК людей не хватает, потом только согласилась.

— Конечно, не хватает, если у них танцы моя одноклассница ведёт, Светка. Она в Южном сначала три года в стриптизе отработала, потом её в проститутки взяли. Но что-то она там не поделила со шмаровозом, пришлось свалить оттуда. Теперь вон — чунга-чангу с детишками учит.

— А Светлана Гарьевна знает?

— Конечно. Она сама ей и предложила. Гарьевна вообще крутая тётка, говорят, её японец вырастил, с бабкой её жил. А потом он там то ли сам умер, то ли убили его. Не знаю. Но это ещё когда было, меня у мамки и в проекте не было. Говорят, Гарьевна до сих пор себя винит.

— А дети у неё есть?

— Откуда? Её мужики все боятся. И потом: нахрена им баба, у которой и так сто детей?

— Ладно, давай по делу. Где нам лучше объявления развесить, чтобы людей побольше пришло?

— Ну, для начала в «Семёре». Там у нас главный центр связи, просто ЦУП. Все встречаются, трут с кассиршами, между собой. Все новости там узнать можно, кто где пёрнул, с кем переспал. Ещё на рынке у корейцев, но это не по всем дням. По выходным в основном. Ещё на точке, где боярышник продают, на Московской, вот там твоя клиентура, точно. Это всё, считай, Ванёк на себя берёт, — Лена подметила, что он вообще любит говорить о себе в третьем лице, — ты главное объяву накатай — что, где, когда. А я по каналам своим раскидаю. В соцсети кину. И сразу напиши, сколько денег минимум, а то у нас народ деловой, так просто не попрётся.

— Договорились. А ты мне помогаешь, потому что Юля Михална сказала?

— Сказала. Но я с тобой мешаюсь не потому, что она вас дойной коровой считает. Просто Ванёк при движухе любит быть.

— А ты в администрации какую должность занимаешь?

Он хмыкнул и подмигнул.

— Волонтёр. Специалист по общим вопросам.

— И как на службу попал? Волонтёрскую.

— Как-как. Учился я у Юли Михалны. Она ж у меня классухой была. Дела решал, с детства. Вот и приглянулся ей.

— И что за дела?

— Это тебе пока рано знать.

— И как она руководит? Люди довольны?

— Нормально руководит. Много не ворует. Так, в Таиланд слетать. Как хозяйственник она, конечно, не очень. Зато своя и знает людей нужных в области, просвещённая. Её и главой-то выбрали, потому что у неё у одной из всех кандидатов высшее образование было — учитель начальных классов.

— Повезло вам. В общем, я объявление сверстаю сегодня и распечатаю, завтра тебе передам — развесишь.

— Да куда торопиться-то? У нас новости за полчаса разлетаются. Давай я тебе лучше завтра экскурсию проведу, покажу, что тут у нас есть. Не видела ж ничего.

Лена колебалась. А что ей, собственно, терять?

— Ну, хорошо. Только не на весь день.

— Не парься, всё по красоте сделаю. Ты же гость у нас. Завтра в одиннадцать у входа. Лады?

— Лады.

Ванёк отсалютовал и скрылся в коридоре, насвистывая чунга-чангу. Ещё через час вернулись Ирина и Марина. Кажется, их не было треть рабочего дня.

— Ой, а мы и не знали, что вы тут. Думали, вы на весь день ушли на встречу. Всё хорошо?

— Да, пора браться за дело.

Через час у Лены была назначена встреча с начальником стройки. Нужно обсудить, в какие бригады сколько рабочих ищут, какие там условия, график, кто решает брать или не брать. Она постучалась в кабинет логопеда.

Ирина сказала, что вообще-то начальник стройки — бывший ВДВшник, и Лене стоит держаться поаккуратнее. Илья Борисович оказался худощавым низким мужичком, с седой ровно подстриженной бородой и голубыми глазами. Говорил быстро, мало и по делу.

— И вот ещё что, когда оформлять народ будете, сразу берите контакты жён. И для них отдельно собрание провести надо.

— Это зачем это?

— Чтобы травматизма меньше было. Пальцы по пьяни каждому второму отрывает. А в Забайкалье когда строили, у нас водитель погрузочной машины, которая грузы по семь тонн тягает, уснул и задавил трёх человек. Потом жену вызвали, спросили, почему она его бухим на работу отпустила, а она говорит: «так ему же деньги зарабатывать надо, я его и выпнула». Непонятно, на что надеются. Вы вообще готовьтесь, с пьянством вместе бороться будем.

— Как это?

— Ну, вот так. Обязательно алкотестеры закупим. Чтобы проверять, и на вход, и на выход. Мы раньше на стройках только на вход ставили. Так у них там нычки, дырки какие-то в заборах. Они бутылки там спрячут утром, а потом набираются прямо на работе. Тогда и на выход алкотестеры поставили. Это уже другой разговор. Но только медики, которые тесты проводят, они же местные, жалеют своих, не сдают. Вот так и ходим по замкнутому кругу, за руку ловим. Бутылка здесь дороже жизни.

— И что, в таких местах прямо все пьют?

— Ну, почему все. Большая часть, конечно, пьёт. Кто-то наркоту принимает. Правда среди нормальных мужиков это всё-таки не принято, не по-нашему это, не по-православному. Водка всё-таки роднее. Есть и святые, не пьют, не колются. Они в рабочих посёлках на вес золота среди баб. У каждого — по пять-семь женщин замужних. Пока мужики остальные бухают, жёны их спят со всеми подряд.

Лене все эти разговоры не понравились. Она притихла, покручивая колпачок от ручки.

— Да ладно, вы не волнуйтесь. Здесь, может, и другие порядки. Люди в море ходят. А море пьяниц не любит. Разберёмся. Главное, чтобы они до нас дошли. А там уж мы из них людей сделаем. Я на несколько дней уеду в Южный, там встречи с подрядчиками. Но уверен, что вы тут пока с местными и без меня справитесь. Удачи!

Отправляясь сюда, Лена меньше всего думала про алкотестеры, собрания для жён и оторванные пальцы. Она рассчитывала, что всё-таки завод может реально помочь людям, дать им работу, уверенность в завтрашнем дне. А там, глядишь, и город разрастётся. Скоро восстановят порт, приедут иностранцы. И Крюков превратится в один из аккуратных приморских городков, может, вообще станет как Ливерпуль, со своей четвёркой и футболом. В этом будет и её роль, а значит, всё не зря.

До конца дня Лена составила два объявления. Одно — с приглашением на работу. Другое — с приглашением на встречу в ДК, где можно будет узнать все подробности. Вечером она удовлетворённо выключила компьютер и вычеркнула из календарика за 2011 год ещё один день. Когда она вышла на улицу, синего мотоцикла уже не было.

Глава 13

На следующий день Ванёк подкатил на кряхтящем уазике с трещиной на лобовом стекле, похожей на москита.

— Я думала, мы пешком пойдём.

— Ещё находимся сегодня, не волнуйся.

Лена по привычке, как в такси, залезла на заднее сидение.

— А чего это ты со мной не садишься? Брезгуешь?

— Всему своё время. Мы ещё не так близки.

— Ну, как хочешь. В городе смотреть нечего. Поедем сразу на кладбище, к япошкам.

— На кладбище?

Лене нравилось бывать на погостах, бродить среди аллей, вглядываться в лица на фотографиях, фантазировать, кем были эти люди, что они любили, от чего умерли. Иногда она думала, что так любит бывать на кладбищах, потому что сама и есть кладбище — планов, идей, желаний.

— Кладбон тут недалеко, километра три. А потом на маяк поедем.

Сиденье в уазике было продавленным, неровным, как будто сидишь на галечном пляже. Пару раз их подбросило на кочках, и Лена ударилась головой о крышу.

— Поосторожней на поворотах, Шумахер.

— Какой Шумахер, мать? Постучи по голове. Он же не человек уже, а так — овощ. А я ещё пожить хочу лет до тридцати.

— А сейчас тебе сколько?

— Двадцать три.

— А почему до тридцати?

— А нахрена больше-то? И так уже много повидал. Скучно.

— Ты вообще путешествовал куда-нибудь, мир видел?

— На Севере у нас был, в Южном был, в Японии на Вакканае, перевозил кое-что. Во Владик пару раз гонял, на материк.

— В Москве не был?

— Не, а чо мне там делать? В Макдональдсе я и во Владике пожрать смогу. Говорят, откроют через полгода. Ну, выходи, причалили.

Лена буквально выпала из уазика в высокую траву. В прозрачной рощице между деревьев прятались несколько каменных стел с выбитыми иероглифами, внутри которых уже пророс мох. Лене захотелось провести по ним рукой. Вокруг памятников растительность была бережно выполота, рядом с одним на земле лежали три карамельки.

— А кто ухаживает за этими могилами?

— Так японцы и приезжают. Их у нас могильными туристами зовут. Мать рассказывала, что я как родился в 95-м, а в 98-м уже кризис бахнул. Так японцы привозили мешками, шмотки там, жратву, пелёнки. Вот и выжили. До сих пор помню эти леденцы, вроде и сладкие, но жгучие, с перцем. И фантики такие, с золотинками.

— А карамельки тоже японцы положили?

— Не, это наши уже принесли. Мы японцев с их земли вы-пнули, а они нам всё равно добро делают. Так что у нас женщины за их могилами смотрят, хоть как-то отплатить надо. Наши ведь сюда только в 45-м пришли. Потом тут все вместе жили, и русские, и японцы, в одних домах. А через год японцев на корабли посадили — и досвидос, в Японию отправили. Теперь это всё наше как бы.

Лена подумала, что есть у российского государства какая-то особая любовь к островам и полуостровам.

— Ну всё, погнали дальше, — перед тем как сесть в машину, Ванёк повернулся, вздохнул и перекрестился, — эту землю, кстати, тоже под ваш завод отдают. Так что скоро всё снесут здесь.

Настроение тотчас упало. Не лучшая новость за сегодня.

Они вырулили на дорогу вдоль реки. Хотя это и дорогой-то сложно назвать — так, две неровных колеи, поросших травой и кустарником. Машина подминала молодые березки, ныряла в канавы, неслась вперёд, как будто уазик был вообще неподвластен законам физики, он мог переехать, преодолеть любую преграду. Чёрная река справа, напоминающая расплавленную резину, выглядела устрашающе, казалось, что она затянет тебя быстрее, чем любое болото. Тонкие низкие осины обступили реку и как будто мешали ей вырваться на свободу, утащить на дно и уазик, и Лену, и её белые кроссовки. Ещё через десять минут они выехали к морю.

— Всё, здесь паркуемся. Дальше, как ты и хотела, пешком.

Лена только сейчас поняла, что за все эти четыре дня так и не поздоровалась с морем. Она вообще в Крюкове не ощущала себя на побережье, потому что привыкла совсем к другому — к набережным, пирсам, кафе, влюблённым парочкам. А не к ржавым кранам и контейнерам, сложенным друг на друга, как выцветшие детали «лего». Вода меняла цвет от тёмно-синего у берега до розового у горизонта. Лена несколько раз вздохнула так глубоко, что от привкуса йода закружилась голова, захотелось разогнаться и бежать вдоль воды, пока лёгкие не сдавит железными прутьями.

— Как хорошо, Ваня, это лучший день за всю неделю, — она взяла камушек и запустила его по гладкой, еле движимой поверхности моря. Но он сразу утонул.

— Смотри как надо, — Ванёк прицелился, и его галька сделала пять лёгких прыжков, оставив после себя ровные круги.

Они побрели у кромки моря, перешагивая через булыжники, похожие на яйца древних птиц, с розовыми и салатовыми пятнами мха. Через сто метров Лена почувствовала тошнотворный запах гнили — волна трепала края плотно набитого холщового мешка, который наполовину утопал в воде. Возле берега, все в пене и склизких водорослях, вперемешку с алюминиевыми банками, на боку болтались семь-восемь дохлых рыб.

— О, да тут рыбокопы, похоже, прошвырнулись.

— Рыбокопы?

— Ну, рыбнадзор. Так-то дядя Паша с ними обычно договаривается, что они в наши края без его просьбы не суются. Но, видимо, им скучно стало. Решили прокатиться. Вон мужики улов побросали.

— А дядя Паша — это кто?

— Да владелец рыбзавода нашего. Двоюродный брат Юли Михалны, кстати.

— А зачем рыбнадзор мужиков ловил? Они что — браконьеры?

— Конечно. У нас здесь каждый с детства в море ходит. А квоты эти на улов — просто смех, даже на уху не хватит.

— А дядя Паша зачем с рыбнадзором договаривается?

— Так завод наш и есть главный браконьер. Да и мужики местные все на него пашут. Он у них всю рыбу скупает за копьё, но и не обижает. Разрешает себе оставлять немного, на семью. Мужики не жалуются, какая-никакая стабильность.

— И что, все довольны? Никто не хотел там свое дело открыть?

— Кинуть дядю Пашу? К тебе в лучшем случае на следующий день рыбокопы ручные пришвартуются, а в худшем вон как Семёнов. Коптильню свою решил сделать. Через неделю ушёл за ягодой и не вернулся. Третий год даже костей найти не могут.

Лене стало не по себе.

— Может, вернёмся, а?

— Так почти дошли уже. Вон и маяк.

На пригорке Лена увидела чёрно-белую полосатую трубу. Рядом с ней — ржавый ангар, деревянный сарай и покосившийся забор. Вовсе не так романтично, как можно было представить. За забором увядшая трава доходила до пояса, под ногами валялись обрезки труб, бутылки, рельсы, погнутые рыболовные садки. По широким бетонным ступенькам они поднялись до комнаты, где раньше работал пульт управления маяком. Здесь ещё сохранились металлические щитки с тумблерами, вывернутыми стрелками, на полу — затоптанные листки, выписки, обложки журналов по учёту горюче-смазочных материалов. Воняло мочой.

— Маяк давно не работает?

— Лет семь уже.

— Странно, что ничего не растащили.

— Слишком далеко, в Крюкове и своего говна хватает.

Дальше нужно было подниматься по шаткой винтовой лестнице, которая старчески дребезжала от каждого шага. В центре смотровой площадки за сеткой-рабицей пряталась огромная лампа, разбитая сверху как яйцо, которое собираются съесть всмятку. Низкие перила перекосило, доски скрипели под ногами. Лена захотела поскорее вернуться на твёрдую землю. Вдалеке виднелся Крюков, зажатый с одной стороны языком залива, а с другой — мелкими сопками. Прямо перед ней раскинулось море. Оно не шумело, не разгоняло волны, а безвольно лежало, едва шевелясь. Тревога начала вытеснять спокойствие.

— Красиво, правда? — Ванёк как будто невзначай положил руку ей на плечи.

— Красиво, — Лена сделала от него шаг в сторону, — только я волны больше люблю, чем штиль.

— Да кто ж их не любит? У нас полгорода ходит смотреть на волны с пятиэтажный дом. В ноябре бывают, знаешь какие. Каждый год кого-нибудь смывает.

— И что, всё равно продолжают ходить?

— Ну конечно. На что тут ещё смотреть. Скучно, кинотеатра же нету.

Где-то вдалеке Лена заметила фонтанчик. Потом ещё один. А вслед за ним над водой показалось бревно.

— Ого, да это же кит! — Ванёк указывал рукой туда, где только что шевелилось «бревно», — они вообще редко так близко подплывают.

Ещё через секунду раздвоенный хвост вырвался на поверхность и тут же скрылся из виду. С ума сойти, она только что увидела настоящего кита. Это была не бродячая собака, не кошка, даже не ёж, а самое большое млекопитающее на планете. Пусть не такое, как в детских книжках, вовсе не синее, с белоснежной улыбкой, а тёмное, бесформенное, едва заметное. Но от этого ощущение чуда только нарастало — она разглядела, ухватила, ей повезло. Лена надеялась, что кит опять подаст ей сигнал, но фонтанчиков больше не было. На обратном пути она снова и снова прокручивала в голове эти несколько секунд. Обязательно нужно будет вернуться сюда.

— Может, пивка попьём?

— Не, Вань. Лучшее враг хорошего. Давай-ка лучше делом займёмся.

Они заехали в офис, и Лена отдала ему пачку объявлений о работе на стройке и встрече в ДК. Дома ей безумно захотелось позвонить Лёше и рассказать про кита. Просто рассказать про кита, конечно же, ничего кроме. Пару минут она колебалась, а потом рука сама потянулась и набрала одиннадцать цифр, которые Лена вспомнила бы и в глубокой старости. С каждым гудком она всё больше нервничала, но никто не брал трубку. Тогда она набрала ещё раз — опять ничего. За час позвонила четыре раза. Потом разрыдалась от жалости к себе и швырнула телефон о стену. Какая же дура.

Глава 14

— Понимаешь, архитектура — это текст. Это коммуникация. Вот смотри — два дома, какой тебе больше нравится?

Уже порядком опьянев, Лена стояла посреди Садовнической улицы и рассеянно смотрела не на застройку, а на своего нового парня. В одной руке он держал термос, а второй размахивал, указывая то на терракотовую сталинку, то на серую хрущёвку. Ей нравилась эта страсть. В термосе был не чай, а белое вино. Нехитрым приёмом с ними поделился гид Серёга. Переливаешь из бутылки и спокойно гуляешь по городу — во-первых, не нагревается, а во-вторых — никаких проблем с ментами.

— Глупый вопрос. Конечно, мне больше нравится сталинка. Там потолки высокие и вообще. Кому может нравиться хрущёвка?

— Мне! Не появилась бы хрущёвка, и не было бы никаких шестидесятников.

— Пфф. С трудом верится, что эта клетушка вообще строилась для человека.

— Вот именно, что для человека, а не для чекистов! Раньше люди жили в коммуналках. Всё время под колпаком. Все за всеми следят. Не понравилось соседке, что ты молодая и красивая, она взяла и кляузу написала — ворует общественное имущество. Лампочки выкручивает в туалете. И всё, привет, чёрный воронок, — Лёша слегка покачивался, но его глаза сверкали и брови выгибались, как бумеранги, — а теперь у семьи появилось своё, вот это вот жильё. Крошечное, но своё. Сиди себе на кухне, приглашай кого хочешь, твори. И никакая бабка со скипидаром не придёт.

— Да уж! Хрущёвка — мать свободы. А что не так со сталинкой?

— Как что? Неужели ты не видишь? Пышные арки, колонны. Они ведь на что намекают? Что советская власть была не тридцать лет, она была всегда. От начала веков. Буквально из античности выросла.

— Ну и что. Зато это красиво! Величественно!

— Лена, за любой архитектурой стоит человек. Идея человека. Люди, для которых строили этот дом, мне противны, — ветер трепал его чёлку из стороны в сторону, — все эти генералы, стахановцы, партийцы и прочие лизоблюды.

Ах, как он был хорош. Как вспыхивал в разговоре, как ловко пинал по тротуару скрюченную банку из-под пива. Лёша любил футбол. С восьмого класса он болел за московский «Локомотив». Болел стоически, неся свой крест, как монах-схимник.

— Наши дровосеки опять продули.

— Кому на этот раз?

— «Арсеналу».

— Продуть чемпиону Англии почётно.

— Лена, мы продули тульскому «Арсеналу».

Она чувствовала, как боль в его голосе плещется через край.

— Слушай, «Локомотив» приносит тебе столько страданий. Почему бы не болеть, скажем, за «Баварию»?

Лёша посмотрел так, как будто ему предложили устроиться в немецкую разведку.

— Потому что в этом смысл настоящей любви, женщина.

Но главной Лёшиной любовью всё-таки была работа.

— Это же преступление против города! — первое, что он сказал в прихожей, вернувшись из командировки. — Они построили Набережную Брюгге!

— Угу. Ты голодный?

— На фоне панельных девятиэтажек! Ещё поставили памятник Грейс Келли. В Йошкар-Оле!

— Эй, ты куда в обуви?

Он прошёл в ботинках на кухню, продолжая спорить с невидимым оппонентом.

— Ну возьмите вы марийский орнамент, ну создайте уникальный стиль!

Поначалу Лёшина рассеянность казалась Лене милой, этаким естественным багажом его таланта. Он появлялся в её ипотечной квартире и устраивал последний день Помпеи — извергал грязные носки, футболки, журналы, какие-то бейджи. Лена физически не выносила бардак, расставляла тарелки на кухне от большой к маленькой, а книги на полках по цвету и высоте обложек. Выправляла каждую складку на покрывале. Он смеялся — в армии ты бы сделала карьеру, там культ заправленной кровати.

Лёша снимал квартиру вместе с партнёром по бизнесу. И вообще с трудом отделял личное и рабочее. Его телефон звонил в любое время суток. По утрам, ещё толком не открыв глаза, он спускал руку с кровати и пытался нащупать под ней крышку ноутбука. Но какое это имеет значение, если на свидание тебя зовут не в пиццерию, а в Юрьев-Польский, смотреть на храм домонгольской эпохи?

— Лена, ну разве это не чудо? Видишь резного слона над воротами? У него заячьи уши. Всё потому что зодчий никогда не видел слонов. Слышал, что у них большие уши, а какие именно — не знал.

Конечно, чудо. Рядом с ним оживали камни. Что уж говорить про Ленино сердце. Через год дела пошли в гору. Он стал ещё чаще пропадать в бюро. Появились какие-то «связи с Берлином», потом с Лондоном. Лёша говорил, что мечтает покорить мир и плюнуть в историю. Или хотя бы в лица тем людям, которые построили театр Et Cetera. А Лена мечтала вместе ездить в отпуск и засыпать в обнимку.

Лёша позвонил уже за полночь.

— Ну, кажется, ты готова, — он произнёс это торжественно, с лёгким придыханием. Лена понятия не имела, к чему.

— Ты хочешь посвятить меня в масоны?

— Всё гораздо серьёзнее, Лена.

— Уж и не знаю, что думать.

— Пора тебе познакомиться с мамой.

Приехали. Нет, Лена, конечно, ждала этого момента. В конце концов, знакомство означало переход в новый регистр отношений. Но, положа руку на сердце, предпочла бы масонов. Лёшины родители давно развелись. Отец, физик, эмигрировал в Японию, когда Лёше было пять. Мать давала частные уроки французского.

— Я заеду в субботу, около четырёх. Будь готова.

— Угу.

— Слушай. Мне как-то неловко просить. Сделай хороший маникюр, ладно? Какой-нибудь нейтральный цвет.

— Ну, если это входной билет в твою семью…

— Звучит, конечно, тупо. Но мама всегда смотрит на руки.

— Не переживай. У моей тоже полно тараканов.

Одна мысль об ответном знакомстве вызывала ползучую панику.

С самого утра Лену мутило, ничего не лезло в рот. Она перерыла гардероб, чтобы выглядеть непринужденно, но эффектно. Поругалась с Макаром — на всех тёмных вещах серебрилась его шерсть. В конце концов выбрала светло-зелёный балахон из плотного льна. Он отлично подойдёт к ногтям цвета пыльной розы. Достала шерстяное пальто. С половины четвёртого кружила по комнате, боясь измять наряд. Но в назначенный час никто не приехал. Время, как жвачка, залипало на каждой минуте. Лена не выпускала телефон из рук. Через десять минут попыталась дозвониться до Лёши — безуспешно. Может, он за рулём? Но и через полчаса ни ответа, ни привета. Лена уже подвинула стул, чтобы наконец-то сесть и выпить траурный стакан кока-колы, заложив первые складки на платье, но телефон неожиданно дрогнул. «Дружок, у меня нарисовалась встреча. Очень важная. Мама тебя ждёт. Я буду позже. Лови адрес». Час от часу не легче. Лена собрала всю волю в кулак и заказала такси.

Лёшина мама жила на Смоленской, в доме XIX века с эркерными окнами и четырёхметровыми потолками. Рядом с церковью Святого Власия на Козьем болоте.

Лена медленно поднималась по лестнице, разглядывая пальмы в кадках, но сердце всё равно сменило темп с анданте на аллегро. Маргарита Ивановна встретила её у порога и поцеловала в щёку:

— А, Леночка? Заходите, заходите.

В квартире царил дружелюбный сумрак. Тёмные гардины из синего бархата ограждали жилище от всего, что творилось за окнами. В центре комнаты проступил круглый стол с ножками в виде Кома-ину, мифических собакольвов. В углу Лена разглядела фото-триптих — полуголый младенец, первоклассник ростом с букет гладиолусов, студент в конфедератке. Очевидно, Лёша. Она украдкой набрала послание: «Ты скоро?»

— Вы садитесь за стол, не стесняйтесь, — Маргарита Ивановна, не отрываясь, смотрела на Лену, — Алёша так быстро всё решил. Насчёт нашей встречи. Уж не знаю, к чему такая спешка.

Её взгляд уперся в Ленин живот под балахоном. Платье явно включало зелёный свет для сомнительных интерпретаций. Лена инстинктивно положила руки на талию, натянув ткань по фигуре. Потом вспомнила, что захватила с собой коробку трюфелей. Хозяйка сдержанно кивнула и убрала её в сервант. Краем глаза Лена заметила, что там уже лежит штук двадцать таких коробок.

На стенах рябили абстракции и портреты. Человек на одном из них показался Лене знакомым — во фраке, с шёлковым бантом вокруг шеи и поворотом головы на три четверти.

— О, скажите, а это ведь Шаляпин?

Маргарита Ивановна вскинула тонкую подведённую бровь.

— Нет, Леночка, это мой прадед.

— Извините, очень похож, — Лена стушевалась.

У Маргариты Ивановны были пепельные волосы, собранные сзади шпильками, на всех пальцах, кроме мизинцев, по кольцу и такой же нос с горбинкой, как у Лёши. Помада нанесена с геометрической точностью, не смея и на миллиметр вырваться за линию губ. Лена случайно опустила взгляд на свои ноги и тут же по-балетному подогнула стопу — от носка на колготках потянулась перепончатая стрелка. Телефон по-прежнему молчал.

Маргарита Ивановна начала морщиться и с силой тереть глаза. А потом небрежно покашливать в кулак.

— Простите, Алёша вас не предупредил?

— Не знаю даже, о чём.

А в голове мелькнуло — неужели дело в маникюре?

— У меня аллергия на духи.

Лена подскочила с места, готовая бежать на лестничную клетку.

— Я не знала. Извините, я тогда в другой раз… как жаль, я правда не знала.

— О, нет, нет. Я выпью таблетку. Не беспокойтесь.

Она степенно поднялась и вышла в коридор. Лена отправила Лёше еще один сигнал бедствия. Но снова вхолостую. Зато Маргарита Ивановна вернулась с шампанским. Запотевшая «Вдова Клико» могла легко поправить дело.

— У меня все воспитанники знают — ко мне ароматов не надеваем. Но вы могли забыть. Это нестрашно.

— Но ваш сын не говорил мне…

Маргарита Ивановна её перебила.

— Вам шампанское, надеюсь, можно?

— Да-да. С удовольствием.

— Вот. Ученики подарили.

Лена всерьёз разозлилась на Лёшу. Даже «Форт Боярд» — это командная игра. Тут ещё вопрос, что проще — сунуть голову в ящик с пауками или понравиться его матери.

— Ну а теперь, Леночка, расскажите мне про свою семью.

Ей пришлось вспомнить всех родственников до четвёртого колена. Через полчаса хозяйка достала с полки свой семейный альбом и позвала Лену на диван.

— А вот это Алёше семь лет, он здесь выиграл конкурс «Золотой голос санатория „Смена“». Вот здесь мы всей семьёй — в Индии. А вот это я в детстве.

На фотографии маленькая девочка лет десяти, приподняв юбку двумя щипками, стояла на фоне площади Гран-Плас в Брюсселе.

— Мой отец был дипломатом, мы таскались за ним по разным странам, пока мне не исполнилось пятнадцать.

— У вас, похоже, было очень счастливое детство.

— Это каторга, а не детство. Ты всё время заперт на территории посольства и не можешь никуда выйти без ведома родителей. В твоём классе учатся три человека, и те казахи.

Лена представляла каторгу по-другому. Первый раз она попала за границу уже студенткой. И даже разбитая Польша показалась ей раем.

— А как же дух европейской свободы, демократии? Вы так рано его узнали.

— Милая, да что там свобода и демократия. Европа — это йогурт на завтрак. Вот чего действительно не было в Союзе.

После заграничных фотографий Лена заметила старую карточку, на которой три человека в кирзовых сапогах обнимали друг друга за плечи и улыбались. А на фото подпись: «Отдыхающие. Евпатория, сентябрь 1941 года».

— Кто это?

— Мой дед. Вот здесь, в центре.

— А кем он был?

— Генералом.

Лена как будто невзначай посмотрела на часы.

— О, вам уже пора? Очень жаль.

— Да, жаль. Только Лёша до сих пор не приехал.

— У него важные дела, вы должны понимать.

Но Лена не хотела этого понимать. По пути в прихожую она остановилась у серванта. Целую полку занял спичечный городок. Многоярусные башни, затейливые терема, мельницы, мосты и мостки.

— Это Алёша для меня склеил. В девять лет. И сказал — когда я вырасту, построю для тебя настоящий.

Лена улыбнулась.

— Это впечатляет. Я и половины не смогла бы придумать.

— Да, талант не брови. Если нет — не нарисуешь.

Настроение окончательно испортилось. Лена, подгибая носок, залезла в ботинки.

— Леночка, вы подождите. Я с вами выйду.

Она скрылась на кухне и вернулась с пакетиком крупы.

— Вы хотите птиц кормить?

— Да-да, голубей.

В лифте Маргарита Ивановна спросила.

— Завтра собираетесь?

— Куда?

— К Соловецкому камню, конечно. На «Возвращение имён».

— Ммм… я… может, если успею.

Когда вышли на улицу, Лёшина мама подошла к дворовой парковке и высыпала крупу на крышу сиреневой тойоты.

— Борюсь-борюсь с ними, сил никаких нет. Это наше место, семейное. Ещё мой дед здесь свою Волгу ставил.

Они распрощались. Уже перед собственным подъездом Лена последний раз позвонила Лёше. Начался дождь. Её шерстяное пальто промокло и стало вонять псиной. Решение в Лениной голове появилось без особых усилий. Оно ей не нравилось, но явно давило своей логичностью. Лена пыталась найти в нём брешь, но безуспешно.

Леша перезвонил в десять вечера.

— Извини, я всё пропустил. У меня были встречи, одна за одной. Готовим презу для инвесторов. Ты как вообще?

Лена хотела выпалить, что она, мягко скажем, не очень. Но закусила губу. Дыши спокойно. Четыре счёта на вдох, четыре на выдох.

— Нормально. Ты приедешь?

— Слушай, у меня сейчас ещё один скайп. Постараюсь быстро.

В половине второго он сидел на её кухне и вертел стакан с джином.

— Как мама?

— Я её чуть не угробила своими духами. Ты этого добивался?

— Ой, чё-ё-ёрт.

— Зачем ты нас вообще знакомил?

— Я подумал, что пришло время, — он опустил руку в карман пиджака, висевшего рядом на стуле, и что-то там нащупал. — Дружок, я понимаю, что ты злишься. Но я… просто выпадаю из реальности. Эта презентация. Она поможет нам ворваться в космос.

— Дело не в ней, Лёша. Кого ты обманываешь, это будет повторяться снова и снова. Я всё время одна.

Он молчал.

— Я не готова быть женщиной космонавта. У меня не хватит сил.

Тишина заполнила кухню, как отравляющий газ. Ни один из них не мог пошевелиться. Минуту или больше. Дыхание перехватило. Даже кот замер на подоконнике у горшка с фикусом. Лена сама не ожидала, что скажет это так резко. Она боялась, что сейчас начнётся долгий и вязкий разговор, но всё закончилось быстро, даже слишком. Лёша встал, как будто собирался что-то возразить, сделать последний марш-бросок. Потом помотал головой, зажмурил глаза и медленно выдохнул. Он подошёл ближе, наклонился и на секунду прижал губы к её виску.

— Я знаю. Прости меня, — и добавил с улыбкой: — Останемся друзьями?

Лена усмехнулась.

— Конечно, нет.

Глава 15

К собранию всё у Лены было готово — Ванёк сообщил, что город уже в курсе, придут даже немощные старушки и дети в ползунках. Из Южно-Сахалинска прислали новые колонки и микрофон, Ирина и Марина уже накрыли поляну в ДК — чай, печенье, бутерброды с сыром. Лена приготовила бланки для заявок на работу, листовки, буклеты. Из офиса она выходила с лёгким сердцем и тяжеленной пачкой бумаг. Наконец-то дело сдвинется с мёртвой точки. У входа опять стоял нарядный мотоцикл. Лена сочла, что это хороший знак, посмотрела на своё отражение и улыбнулась — кое-чего не хватает. Она поставила на землю пакеты, достала помаду и наклонилась над боковым зеркалом, чтобы добавить боевой раскраски.

— Хотите угнать мой мотоцикл?

Лена дёрнулась от испуга. Сзади стоял парень из соседнего кабинета, в чёрной кожаной куртке с красными лампасами. Ростом, может, на пару сантиметров выше Лены, но раза в полтора шире в плечах, коротко стриженный. Его внушительный нос сразу привлекал внимание, он был как будто слегка скошен вправо.

— Нет, просто зеркало ворую.

— Тогда без проблем. Их каждую неделю воруют. Уже привык.

— А вы что, прямо из Питера на нём сюда ехали? — Лена кивнула на номера.

— На ней, — он похлопал мотоцикл как боевую лошадь, — к сожалению, нам с Дусей пришлось лететь на самолёте.

Они немного поболтали. Лена рассказала, чем занимается. Любитель Black Sabbath, Антон, оказался инженером какого-то редкого оборудования, до холодов хотел объездить всё побережье и вообще давно мечтал здесь поработать. В Крюкове он останется на пару месяцев, а может — на год, как карта ляжет.

— И что, вы даже не знаете, сколько тут пробудете?

— А какая разница? Я живу моментом, а сейчас он прекрасен. Поел хорошей рыбы, говорю с красивой женщиной, — он улыбнулся и приблизился к Лене, отчего у неё вспыхнули кончики ушей, — вот только женщина немного промахнулась с помадой.

Лена ещё раз опустилась к зеркалу и увидела, что от неожиданности провела горизонтальную черту под носом. Она попыталась стереть, но след всё равно остался. Надо прийти в ДК пораньше, чтобы всё отмыть.

— Так, мне уже пора бежать.

— Подвезти?

— Не сегодня, — Лена вырядилась на собрание в узкую юбку и шпильки.

— Ладно, пока, расхитительница зеркал. Ещё увидимся.

Собрание начнётся через сорок минут. Ирина и Марина сделали одинаковые причёски, начесали чёлку, закрутили крупные локоны и залили их лаком до плотной корки, по которой Лене хотелось постучать пальцем. Зашла Светлана Гарьевна, узнать, всё ли в порядке. В зале на первом ряду уже сидели несколько старушек и пили чай из пластиковых стаканчиков — они сняли верхнюю одежду, но остались в шалях и шапках-ракушках. Ещё две копошились у столика с едой, накладывали в салфетки печенье с горкой и быстро рассовывали по карманам. Народ постепенно подтягивался. Зашёл Коля, водитель, с которым Лена ехала в Крюков.

— Привет, подруга, где тут у вас наливают?

— У нас только чай.

— Ну и как с вами разговаривать тогда? — он натянул улыбку, обнажив золотую коронку. — Ладно, шучу. Хорошо выглядишь, кстати. Заходи за книжкой.

Коля протиснулся во второй ряд, прихватив бутерброд. К нему тут же подсела Марина и что-то защебетала.

Без пяти шесть приехала Юля Михална, с мужчиной в коротких брюках и усами-подковой, как у Мулявина из «Песняров». Его представили Лене как мэра города. Следом за ними влетел Ванёк. Мест в зале уже не было, печенье закончилось двадцать минут назад, люди недовольно шептались.

— Что-то я начинаю волноваться, Вань, — Лена всегда побаивалась выступать, а тут чувствовала, что её начинает бить крупная дрожь, — вдруг меня помидорами закидают?

— Какие помидоры? Ты цены-то на них видела? Тебя скорее крабами закидают.

Лена засмеялась и стало легче. Ванёк встряхнул её, как тренер тормошит боксёра перед боем.

— Ладно, не дрейфь. Я рядом. Если что — побежим. Быстрые ноги пинка не боятся.

Пора начинать. Лена одёрнула юбку и поднялась на сцену по боковой лестнице, подошла к микрофону, постучала по нему, чтобы проверить звук. Он ответил глухим «пхы-пхы».

— Уважаемые крюковцы, минуточку внимания!

— Крюковчане! Никакие мы не крюковцы, надо было лучше готовиться! — мужик в брезентовом плаще решил защитить идентичность горожан.

— Не перебивай девчонку, пусть скажет, — вступилась бабулька с первого ряда.

— Извините, крюковчане, — Лена сбилась и поискала глазами Ванька. Он ободряюще кивнул. — Компания «Нефтепромрезерв» приглашает вас на интересную работу. Мы обеспечим вам достойный заработок, удобный график, официальное оформление.

— Это скокаво? — низкий женский голос гремел из последних рядов.

— Что?

— Платить скока будете? Вот у меня брат в Москву на стройку уехал, штукатуром. Так там ему шестьдесят тыщ платят. А у вас скока?

— Ну, это от квалификации зависит, от сложности работ.

В зале поднялся недовольный шум. Кто-то крикнул Лене:

— Ну, ты не юли. Прямо скажи.

Лена заглянула в свои таблицы.

— Средняя зарплата штукатура — тридцать тысяч в месяц, на руки.

У сцены начался даже не шум, а рёв.

— Мы что, люди второго сорта, что ли?

— Сами на эти гроши поживите.

— Поди в туфлях таких не походишь с зарплатой в тридцать тыщ.

Лена посмотрела на свои лаковые лодочки от Marc Jacobs. Даже бабки начали возмущённо размахивать руками, как будто сами собирались работать на стройке. Лена растерялась. Она попыталась сгладить ситуацию.

— Но зато вы будете жить дома, отпуска, больничные — всё официально.

Гомон не унимался. На сцену поднялась Светлана Гарьевна и отодвинула Лену от микрофона:

— Дайте человеку закончить. Что за базар вы тут устроили. Позорище.

Её, на удивление, послушали, и зал покорно затих. Лена рассказала о том, кого и зачем ждут на стройке. Дыхание постепенно пришло в норму. Ноги больше не тряслись.

— Может, у вас есть какие-то вопросы?

— У меня есть не вопрос, а обращение к землякам, — с места поднялся мужчина в очках, вассермановском жилете с карманами и венцом тёмных волос вокруг лысины.

— Андрей Ильич, покороче только, — Светлана Гарьевна взяла на себя роль модератора, а потом шепнула Лене: — Это наш краевед.

— Они же все захватчики, оккупанты, кровавое государство. Как в сорок пятом году пришла сюда армия, на Карафуто. Так и сейчас. Мы всё это проходили уже. А история наказывает за незнание уроков, — он не говорил, а, скорее, завывал, как Евгений Евтушенко перед стадионом. — Землю нашу заняли под стройку. А там лес, девственный, там мы с детства грибы, ягоды собираем. А теперь что? Вас всех хотят как рабов использовать. Используют и выкинут.

— Спасибо, Андрей Ильич, ещё вопросы есть?

— Светлана, а ты человека не затыкай, он всё правильно говорит. Я-то сама вот что спросить хотела. Вы нас часом не потравите здесь? У нас и так в каждой семье — раковые. А вы ещё тут со своим заводом.

— Правильно, правильно. Травитесь там в своей Москве сами. К нам-то что приехали? Радиацию разводите, — в дискуссию вступили женщины со средних рядов.

— А я вот за то, чтобы был завод. К нам на открытие, может, Путин приедет? Вы что, Путина не хотите? — высокая дама в фетровом берете поднялась с места и демонстративно упёрла кулак в бедро.

— Путина-то мы хотим. Мы не хотим, чтобы у нас тут как в Чернобыле — собаки с двумя головами по дорогам бегали, — немолодая блондинка махнула на соседку полной рукой.

— Михална, да что ты несёшь? Бред беременной медузы. А Путин как приедет, нам и дороги сделает. А то что — стыдобища. Машины едут — дороги объезжают.

Светлана Гарьевна кивнула Лене, что надо это всё заканчивать, а то так и до утра просидеть можно.

— Уважаемые крюков… крюковчане! Большое спасибо, что пришли. Вон там на столике лежат анкеты и ручки. Все желающие могут их заполнить и приходить с понедельника на собеседование. Будем очень вас ждать.

Камуфляжная река участников собрания потекла из дверей. Все громко разговаривали. Кто-то останавливался возле анкет и буклетов. Со стола с печеньем всё смели, даже лишние стаканчики и салфетки. Лена сошла со сцены и опустилась на стул, сняла туфли. Подошла Юля Михална:

— Елена, спасибо вам за встречу. Вы ко мне не зайдёте на той неделе? Обсудим парочку моментов. Организационных.

— Зайду, конечно.

Подсел Ванёк.

— Ну, видишь, не так страшен чёрт, как его малюют. Я видел, что мужики наши расхватали анкеты.

— Угу. Ну, мало ли для каких целей.

— Проводить тебя?

— Нет, не надо. У меня ещё дела здесь, — Лена, конечно, соврала.

Марина и Ирина убежали домой, а Лена продолжала сидеть и смотреть в одну точку. Её как будто выпили через трубочку и с шумом затянулись напоследок.

— Ну, чего вы расстроились? — Светлана Гарьевна протянула ей кружку чая. — Идите домой, всё образуется. Вот увидите, они ещё в очереди к вам стоять будут. А сначала всегда так. Всё новое в штыки.

Ну что ж, остаётся надеяться. Лена спустилась по лестнице ДК и погрузилась в пряную темноту октября. Кричали чайки. В воздухе были намешаны запахи моря, пыли и уже прелой травы. На улице не было ни души. Вдруг она услышала за спиной шорох гравия. Лена свернула на соседнюю улицу. Ошибки быть не могло — вслед за ней медленно ехала машина. По спине пробежал холодок. Что же делать — бежать, кричать или остановиться?

Машина затормозила, и из неё, судя по всему, вышли двое. Лена ускорила шаг, перешла на бег. Сзади тоже побежали. Ей хотелось обернуться, но это слишком большая роскошь. Кто-то с силой дёрнул её за запястье:

— Стой!

Лена начала извиваться и выкручивать руку. Из темноты буркнули:

— Мы просто поговорить хотим.

Свет фонаря выхватил длинного жилистого парня, у которого на шее блеснула жирная змейка цепи. Он отпустил её руку, и боль волной докатилась до кончиков пальцев. Она нащупала в кармане ключи.

— Побежишь — будет хуже.

Сзади медленно двигалась полная фигура, как будто перекатывалась по ночной дороге:

— Ну, что ты бегаешь здесь? Хотели бы что с тобой сделать, у подъезда бы встретили, и всё. А так на центральной улице, в безопасном месте. Пойдём в машину поговорим, — колобок оказался мужчиной с гладким широким лицом и редкими еле заметными бровями.

— В машину не пойду, — Лена проверяла пальцами в кармане, какой ключ из связки острее.

— Ладно-ладно. Пару слов тебе скажу. А то ты тут шныряешь, что-то крутишься. И папикам своим передай, — колобок перевёл дыхание, — вы возить на свой завод кого угодно можете, хоть пингвинов с Антарктиды. Но мужиков местных не трогайте, ясно? Это мои мужики, они на меня работают. И перебежчикам я житья не дам.

Лена поняла, что перед ней стоит сам дядя Паша, директор рыбзавода.

— Крепостное право отменили уже. Где хотят, там и будут работать, — всё это вырвалось у неё случайно, против собственной воли.

— А ты, как я посмотрю, грамотная, историю любишь? А я вот литературу люблю. Знаешь, как у Гоголя в «Мёртвых душах»? Всё, что ни видишь, — всё это моё. И даже весь этот лес, и всё, что за лесом, — всё моё, — он подошёл вплотную и флегматично произнес: — И ты сейчас, шмакодявка, тоже моя. Захочу и задушу тебя своими руками.

В ушах зашумело. Стало страшно даже сделать вдох, не то что ответить.

— Ладно, расслабь булки. Шучу. Мы же культурные люди. Разговоры высокие ведём. Я думаю, ты поняла меня. Хозяевам своим передашь, — он кивнул дылде с озлобленным лицом, — пойдём, Саня.

Они развернулись и зашуршали к машине. Потом объехали Лену и мигнули аварийкой — вежливо прощались.

Номинация Поэзия. Первое место

Иван Купреянов

Сборник стихотворений

* * *

Не страшно, скорее — противно

смотреть на пустеющий мир.

Налей, Антонина Крапивна,

в стаканчик, замытый до дыр.

Мы виделись мельком и прежде —

четыре ли раза ли, пять…

Я вырос до той безнадежды,

когда это можно считать.

Но, впрочем, не надо о тщетном,

давай о посёлке одном,

где пах оглушительным летом

огромный жасмин за окном.

Як-40, як пёсик, задирист,

утробен Ил-76.

Когда самолёты садились,

стекло начинало свистеть.

В каком восхитительном соре

я жил до прошествия лет!

И можно сидеть на заборе,

и это почти интернет…

Налей, Антонина Крапивна,

начисли, плесни, нацеди.

Таинственно, конспиративно

налей. А потом уходи.

Руками своими не трогай,

красивую пыль не стирай.

Я жил под небесной дорогой,

я знаю, как выглядит рай.

* * *

Завибрировал мост, и трамвайный звонок

между двух берегов защемило.

Подари мне прозрачный холодный денёк,

чтобы таял во мне до могилы.

Не в коллекцию, нет. На асфальте ничья

нарисована линия мелом.

Я скроил бы денёк из обрезков старья,

только хочется новый и целый.

Деловитый рабочий с шуршащим мешком

копошится. Совместно со всеми,

словно в комнате с падающим потолком,

я упёрся в пространство и время.

Вот старушка, вот голубь колотит крылом,

и старушка к нему благосклонна.

Голубь — жадная птица, отрывисто в нём

исчезает обрывок батона.

Потерпи, все мы будем нигде и везде.

Замечательно, тоже мне — новость.

Я сейчас — пузырёк в бесконечной воде,

осознавший свою пузырьковость.

* * *

Оделся, вышел — там какой-то Фет:

прозрачный день, приятная прохладца,

всеобщий праздник и физкульт-привет,

и звуки множатся, и лучики дробятся.

Не осень, а сплошное ар-нуво.

И я смотрю на это охренело.

Насколько ж трудно, чтоб из ничего —

и твердь, и небо!

* * *

От плоского ветра пустыни времён

по горлу, шуршащему сухо,

бредут пилигримы, спуская дары

в Норвегию вольного брюха.

Пыхтит паровозик сквозь арку в скале —

пузато, напористо, гордо;

дворовые тролли гоняют в хоккей

в коробке замёрзшего фьорда.

Раз в год Муми-тролль из соседней норы

зайдёт перекинуться шуткой.

Раз в год перекур в неразгаданный сон,

и жуткая жуть в промежутке.

* * *

Ты зубы не скаль, упрекая

в старушечьем скрипе жильё.

Россия, товарищ, такая,

какой ты услышишь её.

Что мусорный шелест с экрана?

Что цац каблучков антрацит?

Закатного неба мембрана

над полем вспотелым гудит…

Растянуто лает собака,

как будто бы из-под воды.

Видать, награждают баскака

медалью за взятие мзды.

Россия, товарищ, такая.

Такая, но это не всё.

Беззубый баскак, обтекая,

поймёт: и ему хоросё.

А ты лучше думай о лесе,

он зво́нок, рождественски бел.

И вспомни военные песни,

которые дедушка пел.

* * *

Сейчас позволь к тебе прижаться ухом,

послушать, будто радио соседей,

как сердце на параде марширует,

победу одержав в войне любви.

Посмотрим скандинавское кино,

вот прямо в этом зеркале посмотрим.

Вот прямо будем долго посмотреть,

ты очень там удачна в главной роли.

Я мягкий, словно тот гиппопотам,

набитый синтепоном и Синатрой.

Теперь их набивают Моргенштерном

(такого я не стал бы покупать).

Потом был снег, пространные пространства,

прохожие (неважно для сюжета).

И мы идём, собаками ботинок

обнюхивая свежий гололёд.

На выставке проветриваться будем,

где главные художники эпохи

граничат с гениальностью по морю,

в нейтральных водах добывают сельдь.

* * *

Двукопейка волшебная родом из СССР,

земляки мы с тобой, и я тоже немного колдучий.

Не купаться могу на заливе претензий и ссор,

не дышать ламинарией, камушков пяткой не мучить.

Побережье полно хлопотливыми залпами птиц,

у холодной губы — чебуречных белеют нарывы.

Я тобой не платил, я не смог бы тобой заплатить,

двукопейка моя, чешуя от разделанной рыбы.

Некто в шапочке вязаной смотрит с тебя на меня,

а не глобус в колосьях, которому больше не светит.

Я люблю. Это сложно. Но всё остальное — фигня.

Коммунизм наступил, почему-то — в отдельном поэте.

* * *

На тарзанке тарзанке

я качался качался,

и скрипела скрипела

надо мной высота

девяносто шестого,

девяносто седьмого,

девяносто восьмого.

Школота школота.

Тут монтажная склейка.

Первый курс универа.

На экзамен экзамен

я несу чертежи.

Минус двадцать четыре

и ажурная пена

по губам у восхода.

Покажи покажи.

Тут монтажная склейка.

Тут ажурная шейка —

и духами, и телом.

Укушу укушу.

На кровати кровати

превращения чудо

из служанки служанки

в госпожу госпожу.

Не обидно обидно,

не досадно досадно.

Всё проходит проходит,

кроме вечного «днесь».

Хнычет кресло-качалка

(тут монтажная пена).

Вот и метка на карте:

«Вы находитесь здесь».

* * *

В карантине ждёшь волшебной грани,

за которой «выйдем на плато».

Сколько дряни, сколько милой дряни

по карманам старого пальто.

Жаркий трепет, колкие мурашки,

мёрзлый март и мёрзлое «пока»

превратились в мятые бумажки,

липкий почерк крошек табака.

Где-то в прошлом, на случайной вписке,

девушка-беспечные-шаги

пальцами постельной пианистки

складывает сердце из фольги.

* * *

Неведомо откуда, неведомо куда

течёт-проистекает гортанная вода.

В селе родился мальчик, назвали — Соломон.

Всю зиму воздух бился о колокольный звон,

пространство наполнялось волокнами стекла…

Парнишка рос красивым, как птица родила.

Пока всем людям снился один и тот же сон,

своим четвёртым летом проснулся Соломон.

Взметнулся, засмеялся — и тут же снова спать.

Вечерней рощей пахла уютная кровать.

Когда ему от ро́ду пошёл десятый год,

летучая зараза в селе побила скот.

За домом за последним, где отцвела ирга,

торчали из оврага рога, рога, рога…

Роскошно, равнодушно, всегда и навсегда

течёт-проистекает надменная вода.

Пятнадцать Соломону. К источнику приник

в училище духовном, среди шершавых книг.

Проваливаясь глубже в уютный общий сон,

в семнадцать лет поехал в безбрежный город он.

Был город беспощаден, как перпендикуляр,

но чудную ошибку там повстречал школяр.

Сначала были вздохи и прочие блага,

а после, много позже, — рога, рога, рога.

И это провалилось однажды в никуда.

Течёт-проистекает стандартная вода.

Сквозь белую бумагу просвечивает сон.

Не вовремя родился прекрасный Соломон.

* * *

Перевёрнутой чашей была в этом летнем платье.

Апельсиновой долькой, тающей в реагенте.

И хрустальным глазом в морщинистом, злом пирате.

Ничего не осталось, кроме картинок в ленте.

Когда у пошлости окончательно сядут батарейки

и кальмары полетят над Москвой протяжными косяками,

когда построятся с помощью циркуля и линейки

крепкие мальчики с выбритыми висками,

приходи тогда в закрывшийся бар на Хрустальном.

Постучишься сердцем, три раза, тебе откроют.

Заходи, и тогда мы начнём изучать детально

в животах друг у друга пространства лужковских строек.

* * *

Ладони плавали в карманах

(привет, родная, как дела?) —

в пакете так живая рыба

для новогоднего стола.

Ни рассказать, ни поделиться

восторгом, жутью — да ничем.

Про то, что есть живая птица,

молчал. А то, что на ночь ем,

стираю, глажу, выступаю

в театре, к папе захожу,

что боль уже совсем тупая —

так это ясно и ежу.

На шее вздрагивала жила,

что называется, в пандан.

Жена одежду мне сложила

в большой лиловый чемодан.

Ладони плавали в карманах,

и говорила голова

ненастоящими словами

про настоящие слова.

* * *

Утю́жки просит мятая сорочка,

влюблённость просит подписаться маем.

Мы ничего не знаем про щеночка:

по-видимому, он непознаваем.

Искали все, и вовсе не для вида,

не зная мира, счастья и покоя, —

в диапазоне от Эпименида

до Жижека не нашего Славоя.

Так много слов — заумных, точных, хлёстких

сказала эта звёздная аллея,

а я готов орать на перекрёстках,

что наступила Эра Водолея.

Я вспоминаю. Нет, я торжествую!

Я существую! Vici! Vidi! Veni!

Когда башку — лохматую, кривую —

кладу тебе (ты помнишь) на колени.

Кладу башку, и сердце скачет-скочет.

Есть этот миг. Другого нет. И точка.

Но, может быть, и это не щеночек,

а только отражение щеночка.

* * *

Вино притягательно, будто война

в иных модернистских изводах,

пока собирают судьбу твою на

китайских астральных заводах.

На первых ступенях духовных очей

написанное безусловно.

Ни синего мрамора клубных ночей,

ни ситного мрака церковных.

Посеешь лавстори — пожнёшь общепит,

но даже и это посеешь.

А где-то французская булка грустит,

а где-то хрустит Ходасевич.

Бумажный скелет бесполезен весьма,

вот разве — показывать пришлым.

Луи Буссенар, Александр Дюма,

Михайло Михайлович Пришвин.

* * *

На праздничном торте ландшафты милей,

чем на запеканке Карпаты.

Здесь чешут бугристую кожу полей

копателей серых лопаты.

Крошится глазурь ледовитая — хрусь!

Детинец мерещится, Кремль,

когда поднимается Древняя Русь

из толщи лилового крема.

Берёзовый дым кособоких хибар

и банные сочные девки.

Копатели свой собирают хабар,

колышется знамя на древке.

Имбирные всадники едут в закат

в иной, не кондитерской неге.

И каменный бог шоколадки «Кит-кат»,

и половцы, и печенеги.

Где Д. Мережковский увидел свинью,

где чудилась Блоку невеста,

реальную сущность скрывает свою

изнанка слоёного теста.

Стряхнуть этот сахарный морок нельзя,

копатели роют траншеи.

И ласково режут друг другу князья

съедобные сдобные шеи.

И я понимаю про грозную Русь:

мы любим её не за ту лишь

секунду, в которую сладкое кусь.

И свечки горят — не задуешь.

* * *

Две иголки, пара ниток. Проще нет продеть сквозь ушки.

Больно умными, пожалуй, стали швеи-простодушки.

Есть инструкция простая, но они не попадают,

символический напиток восхищённо потребляют.

Скажем так, столу напиток прямо перпендикулярен.

То ли Гинзбург, то ли Гинзберг, то ли Лев, а то ли Аллен.

То ли Айзек, то ли айсберг. Через год и он растает.

Подростковые макушки Заратустрой зарастают.

Слава труженикам славным, не вальяжным, а прилежным,

собирающим ракеты… и валежник? И валежник.

Как сказал один подросток, в синем небе звёзд до чёрта

(ни одной из канцелярий речь его неподотчётна).

Что услышит, что увидит в эту дивную погоду,

если выйдет истеричка из себя по QR-коду?

Манька, Ванька, Трамп, Собянин — все застыли в трансе неком.

Если б я поэтом не был, я бы стал бы человеком.

* * *

Девятнадцатым веком пахнуло

из дубовой утробы стола.

Безупречная дева-акула

от стены до стены проплыла.

Пожелтевшая хрупкая пресса,

самоварный непарный сапог.

Люди склонны не чувствовать веса

наступающих страшных эпох.

Молодое пока молодое,

а уже ведь случился надлом,

замаячила над слободою

безупречная дева с веслом.

Керосиновый пьяница зыркал

сквозь стеклянную жирную муть.

В готоваленке бронзовый циркуль —

чтобы круг бытия отчеркнуть.

* * *

В менестрельствах сидят менестрели,

вспоминают, как жили в Удельной

и сквозь минус шестнадцать смотрели

на кудлатые ноздри котельной.

Как чертили по инею замки,

как мечтали о том и об этом,

уходя за разумные рамки,

не умея мечтать о конкретном.

Пробудись, о конец девяностых!

Серебром на ресницы мне брызни!

О, седая берёза в наростах!

О, подборка «Наукаижизни»!

Пробудись, обрастая по новой

тем же мясом туманной идеи.

В электричке до «Станцияновой»

новой магией я овладею…

Но драконам на горе и йетям

не доехать туда, не дотопать.

Между тем человеком и этим

вот такая вот (жест) хитропропасть.

* * *

На Воробьёвых безупречно,

пустынный берег аж звенит.

Прекрасен склон, прекрасна речка,

асфальт прекрасен и гранит.

Ни пиджакряков женихацких,

ни леденящих тротуар,

в смешных трико, в миндальных касках

велосипедствующих пар.

В трудах разнообразных Ленин

народам указал пути.

Такой простор для размышлений,

куда бы мысленно пойти.

Гундосит одиноко триммер,

холмам равняющий виски.

Неустановленный Владимир

благословляет Лужники.

* * *

В пространстве между тьмой и светом

вспухают главные дела.

А вот чудовище из шкафа.

А вот — художница сидит.

Она — творец в густых потёмках

на разделительной черте.

Она — одна из невесомых,

она теней имеет две.

В бедро упёрлась левой тенью,

а тенью правой держит кисть.

Рисует в сумерках картину,

и ночь не смеет наступить.

* * *

Розовый лотос — сон Махариши.

Мёртвые кошки — грозные мыши.

Грязные мыши, грузные мыши.

Запах замазки. Дачные крыши.

Смыты потоком неторопливым

дачные сотки с «белым наливом».

Новое тело — новое дело,

Родина нас отпускать не хотела.

Будущий Джонни с будущим Билли

солнце в Нью-Йорке похоронили.

То ли ватрушка, то ли подушка —

между развалин скачет зверушка.

Всё повторяют новые виды.

Вот архимеды, вот пирамиды.

Смуглый товарищ у аппарата.

Бхагавадгита. Махабхарата.

* * *

«Поколение системных ошибок».

А давайте нас так называть.

Развалился союз нерушимых.

В этот год мне исполнилось пять.

Было детство — такое, как было.

А теперь уже молодость — фьить!

Офигеть. Просветите дебила:

я не знаю, как правильно жить.

Ни о чём ваши Пруст и Набоков.

А воскресная школа — о чём?

Там однажды мне после уроков

засветили в висок кирпичом.

Я не знаю, с тех пор я подрос ли?

Нет, не чувствую, стал ли правей.

Больно много красивого после —

и любовей, и прочих любвей.

Очень просто всё: раз — и готово.

И не счистить грехов, и не счесть.

Много вкусного, мало святого.

Но хотя бы какое-то есть.

Берег этот — не то чтобы круча.

Круча — это на том берегу,

где слова «Беловежская Путча»

крепко в детском засели в мозгу.

* * *

Весёлый Роджер, грустный штурман,

семья акул навеселе.

Всё представимо, всё фактурно.

И это бунт на корабле.

Сидите тихо, пассажиры,

не выходите из кают,

пока стреляют канониры,

пока хрипят, пока поют.

Тортуга, девки, гонорея,

стеклянный глаз, ноги протез.

Скрипит натруженная рея

от веса боцманских телес.

За грабежи, не за покупки,

шальную любит жизнь пират.

…А капитан в дырявой шлюпке

плывёт в торжественный закат…

Уже погасли эполеты,

а вот уже фонарь погас.

Дремучий век. Экватор. Лето.

Как будто это не про нас.

* * *

Наверху — бушующая прелесть,

а внизу — кипящая пыльца.

Молний нет, а жаль, они б смотрелись

переходом в золото свинца.

В бурю — верю. В бурю — в смерть не верю.

Дребезжат небесные слои,

словно в этой детской атмосфере

оживают мёртвые мои.

Я ищу, и я же повторяю:

Не найдёшь и снова не найдёшь.

Нахожу и сразу же теряю.

Просто дождь, обычный сильный дождь.

И течёт бесформенная масса

из разлома тютчевской грозы.

Золотое пальмовое масло

и другие ценные призы.

* * *

В кормушке птицы грохотали,

морозом пахло, январём.

Меня, трёхлетнего, катали —

на быстрый «Аргамак» сажали

и восхищали снегирём.

Я сильно после вспомнил это —

внезапно, словно в-ямку-бух.

Был центр города, и лето,

протяжный холод кружек двух.

Когда дела идут как надо

и возраст возле тридцати,

какая всё-таки услада,

награда, песня Olvidado,

в себе такое-то найти!

О аллилуйя! Круто! Круто!

И ощущение волны!

Моменты радости как будто

друг с другом хитро скреплены

(моменты горя, кстати, тоже,

но — не об этом, не сейчас).

Здесь август, мясо, вилка, ножик.

Мороз весёлый шубу ёжит,

и дышишь как бы про запас,

и липнут к солнечным цукатам

волокна веток, ватный снег.

И лёд скрипит под снегокатом

на весь последующий век.

* * *

Теллурия — страна огромных женщин,

страна шаманок в беличьих мехах,

рыжих женщин с памятью поколений.

Когда тебе встретится теллурийка,

не спрашивай её о смерти.

Она может ответить,

но ты не спрашивай.

Засыпая в объятиях теллурийки,

ты и так увидишь,

как проносится вереница прекрасных лиц.

Вот её бабушка,

бабушка бабушки,

бабушка бабушки бабушки.

До бесконечности.

Теллурия — страна каменных знаний,

величественных ответов.

Если ты встретишь теллурийку в юности,

как встретил я,

не совершай ошибку,

не спрашивай её о смерти.

Не спрашивай хотя бы в первую ночь.

Теллурийка войдёт и закроет дверь

изнутри.

Ты не сможешь ей не поверить,

ей — всем этим женщинам,

из которых сложились века.

Полёту размашистой птицы.

Холодному шёпоту гор.

Теллурия — страна первобытной музыки.

Гигантский маятник солнца

создаёт эту музыку

в воздухе, которым больно дышать.

Этой музыкой больно дышать.

Теллурийки —

ноты, которыми пишется партитура.

Не спрашивай теллурийку о смерти.

А если всё-таки спросишь…

* * *

Вьётся вьюга над водою,

вихри снежные крутя.

Мертвецов родных не стою —

без однако, без хотя.

Никогда я не поверю

в их зарытые глаза,

хоть эмоция потеря —

хоть секреция слеза.

Что вы, грёбаные черти,

изгибаетесь дугой?

Заболоцкий знал о смерти

больше, чем любой другой.

Вьюга тише, тише, тише,

отзови чертей своих.

Кто ещё другой напишет

про моих усопших стих?

Вьюга мылится за ворот,

пробираясь наугад.

Лучший вид на этот город —

восемнадцать лет назад.

* * *

Московская осень окрасит листы

раздрызганным цветом положенным.

В морозце волнующем встретишься ты,

как будто орешек в мороженом.

Такая эпоха подвижная: глядь —

как будто и не было года.

Холодные нити раздвинув, гулять

мы будем, и будет — погода.

Последние станут тянуть корабли

гнусавые, долгие нити.

В расплывчатой, вежливой дымке вдали —

кристаллики Москоу-сити.

Ты будешь как солнце, как брют за края,

взволнованная, настоящая.

И слишком уж синяя куртка твоя,

из бубликов состоящая.

Так будет. И ты не забудь, опьяни

до звона, до резкого взлёта.

В конце-то концов, лишь подобные дни

действительно стоят чего-то.

* * *

Разлипается сон, проявляется полка.

Если птицы включились — до рассвета недолго.

Между мной и не-мной возникает граница:

между тем, что приснится и что не приснится.

Я пытаюсь, пытаюсь ухватить это нечто,

сам в себя осыпаясь, как цемент или гречка.

Это сильная точка, в ней рождаются страхи,

в ней — ушедшие люди, работящие птахи.

Я хочу объяснить этим птицам и людям,

что они — это важно, и важнее не будет.

Но всегда исчезает эта сильная точка,

осыпается гречка, осыпается ночка.

Невозможная плотность секунд наступает,

и часы на пропеллере стрелок взлетают.

* * *

Длится июнь сероглазый прекрасным летом

года живых — и нескоро до года мёртвых.

Не угадать, что останется монолитом —

что унесёт постепенно водой и ветром.

Лица смешаются с практикой преддипломной,

а имена и фамилии не поладят.

Можно забыть людей, а погоду помнить,

чтобы потом из неё проступали люди.

Город во мне срастается стоязыкий

из голосов любви, голосов досады.

Шины машин производят такие звуки,

словно в стакане бранятся вода и сода.

Вот бесконечный мост, бестолковый зонтик,

всё расплывается, нужен восстановитель.

Там, где, по сути, точно должна быть кто-то,

только вода и ветер, вода и ветер.

Не исчезай или вместе со мной исчезни.

Я загадал желание на ресничке.

Вечный июнь отражается в круге жизни,

вечно бранится дождь со стоглазой речкой.

* * *

Хорошо ходить, создавая ногами шорох,

обводить дотошно контурные скрижали.

Так шуршали крылья ангелов тех, которых

с журавлями вместе в Индию провожали.

Закрывайте двери, пожалуйста, ведь иначе

в этот храм шуршащий доносится унца-унца.

Вспоминаешь тут же: поддатые тоже плачут,

и особенно громко плачут, когда смеются.

Просто лето кончилось — и никаких вопросов.

Лето просто кончилось — и никаких ответов.

лето кончилось просто кончилось лето просто

просто кончилось лето кончилось просто лето

Номинация Проза. Второе место

Ислам Ханипаев

Типа я. Дневник суперкрутого воина

Повесть

Пятница. Делать уроки для слабаков

— Тебе нужны какие-нибудь вещи! — сказал раздосадованно Крутой Али.

— Какие вещи? — спросил я.

— Ну такие, чтобы ты сразу злился. То есть вспомнил их — и сразу злой!

— С ходу?

— С ходу!

— Как Халк?

— Да, точно, как Халк или лучше как я. Я бы выстегнул Гасана-Вонючку.

— Тебе легко говорить. Ты суперкрутой воин.

Я пощупал рукой новоявленный синяк под правым глазом. Это место побаливало, но не так сильно, как могло показаться со стороны, ведь драка завершилась только минут пять назад.

— Ай! Сильно видно?

— Пока он просто красный, но, судя по моему чемпионскому опыту бесконечных драк с разными врагами, этот фингал станет синим.

— А потом?

— Жёлтым, зелёным, фиолетовым, — пожал плечами Крутой Али.

Я доверяю мнению Крутого Али, потому что он опытный уличный воин, но, вообще, у меня тоже неплохой опыт. Я тоже типа часто дерусь. В школе все крутые часто дерутся, и я тоже не отстаю. Если бы в нашей школе был рейтинг драчунов, я был бы точно в десятке! Махмуд, Анвар, два Маги, Заирбек, Зубастик, Ася, которая ходит на карате, Наби — её брат (он тоже ходит на карате), Велихан и я. Ну, Муртуз, Гасан-Вонючка, Марат, Саид, Умар… Да блин! Ну, я точно был бы на двадцатом месте или даже выше! Так-то я веду список всех драк, которые случаются у нас во втором классе, и иногда пишу третий класс тоже, а то откуда знать, с кем придётся делить поле брани.

— Крутой Али.

— Чё?

— Почему место, где дрались в древности, называли «поле брани»?

— Ты откуда это узнал?

— Учительница так сказала. А ещё в фойе висит картина «Поле брани… чёта…чёта…».

— Наверно, это ошибка. Там «поле бро́ни» должно быть.

— Ты чё? Серьезно?

— Нет, откуда мне знать. Мы называем это «местом помахаться». Типа «Идём, там есть место помахаться». Щас ещё говорят «зарубиться»: «Если тебе что-то не нравится, мы можем зарубиться один на один за школой». Есть ещё плохие слова, но я их не говорю.

Я остановился, потому что вспомнил о том, что типа мама увидит синяк и опять захочет прийти в школу. В прошлый раз мне удалось её кое-как отговорить. Но в прошлом году она целых три раза приходила разбираться, почему я так часто прихожу домой с синяками. Ей не понять, что для таких, как я, очень важно делать то, что мы любим. А мы любим драться и побеждать, а потом опять драться. Так делают все воины, и Крутой Али тоже, и я тоже должен быть таким.

— Крутой Али!

— Чё?

— Типа мама узнает, что меня побили.

— Тебя не побили! — крикнул на меня Крутой Али, так что после его крика у меня в левом ухе свистело еще несколько минут. — Их было много. Пять или… или двадцать пять. Или миллион, я не помню.

— Я дрался один на один, — выдохнул я разочарованно.

— Это ты так думаешь! Ты же не видел, что происходило вокруг, а я там был и всё видел. Сколько у тебя глаз?

— Два.

— А сколько их там стояло?

— Пять? — спросил я, посчитав в уме.

— Я точно уверен, что их там было не меньше ста, но даже если пять, это была психологическая атака. Они отвлекали тебя от Гасана-Вонючки. Они кричали всякие обзывания на тебя, чтобы ты смотрел в их сторону, пока Гасан-Вонючка пытался тебя побить. Это всё было заранее запланировано. А ты видел портфель Человека-паука у Саида?

— Ага.

— Все знают, что Человек-паук — твой любимый герой, поэтому этот Саид принёс его, чтобы ты отвлекался на портфель.

— Точно, — удивился я.

— Меня слушай, я опытный воин. Это был их план, они знали, что у тебя только два глаза.

— Тогда ты должен был мне подсказать!

— Я пытался! Но ты не видел мои сигналы. Я делал так! — Крутой Али начал показывать на свои глаза указательным и средним пальцем и потом на мои. — Тебя отвлекал дурацкий портфель и обзывания. Не волнуйся. Когда дерёшься с подлыми врагами, такое бывает. Я привык, я дрался с тысячами врагов, всегда побеждал, но это же я.

— Гасан-Вонючка! — буркнул я и опять остановился. Начал оглядываться. Мы шли вдоль Собачьего парка, отличное место для драки. Отличное поле брани.

— Ну чё? — спросил Крутой Али.

Я вошел в кусты, сломал старую ветку дерева коленом два раза (третий не получилось) и вернулся на тротуар.

— Я когда злой, мне надо что-нибудь ломать, — произнёс я и добавил: — Это я только что понял. Когда я буду злой, мне надо будет что-нибудь ломать, типа чтобы все видели. Ударить ногой мусорку или… или ветки ломать, как сейчас. Ты слышал мощный звук? Такой хтыщ!

— Слышал.

— Круто?

— Круто. Лучше бы кости твоих врагов, но и маленькая веточка сойдёт. Насчёт мамы…

— Типа мамы, — поправил его я.

— Типа мамы. В прошлый раз она сказала, что придёт жаловаться в школу, если ещё раз увидит меня с синяком.

— Репутация… — выдохнул я себе под нос. Меня бесит, что репутация так важна.

— Да, репутация — это важно, — многозначительно сказал Крутой Али. — Если она придёт в школу, это конец. Скажешь ей, что вступился за девочку, мамы это любят. И выиграл.

Я согласился. Это звучит логично. А потом он добавил:

— А девочка тебя поцеловала, и все это видели. Чётко?

— Ты чё?

— Ладно, насчёт поцелуя не говори, в остальном всё так: защищал девочку, выиграл. Вопросы?

Я помотал головой. Хороший план. У Крутого Али всегда есть план. Хорошо, что мы лучшие друзья.

Я пришёл домой и закрылся в своей комнате. Типа брат может прийти в любой момент, а типа мама придёт только после шести. Крутой Али сидел под окном. Он вообще никогда не заходит в дом, потому что он уличный воин. Я хочу быть на него похожим.

Я подошёл к зеркалу, чтобы изучить боевую отметину. Линейка уже была наготове.

— Третье октября, — объявил я, включив диктофон на телефоне. — Подрался с Гасаном-Вонючкой. Проиграл.

— Это была ничья, — влез Крутой Али, заглядывая в окно второго этажа.

— Я был внизу, он был наверху! — разозлился я, но скорее на себя, чем на Крутого Али.

— Хорошо, проиграл так проиграл, — пожал плечами Крутой Али. — Тебе надо принять поражение и стать сильнее!

— Великие воины не принимают поражения! Ты же не принимал!

— Я не проигрывал, — он опять пожал плечами. Бесит.

— Не сравнивай нас. Ты великий воин, а я только начинаю свой путь воина. Итак, результат — синяк четыре сантиметра в ширину, три в высоту, под правым глазом. Крутой Али!

— Чё?

— Есть разница между синяком и фингалом?

— Не-а.

— Хм, «фингал» круче звучит. Как думаешь?

— Да.

— «Фингал»… Причина драки — моя нереально крутая крутость. Нет, просто нереальная крутость, которой завидуют все в классе. Общий результат неутешительный.

Я вынул свою таблицу разборок и записал результат в ничью. Получилось три победы, семь ничьих и шесть поражений (но это нечестно, у меня только два глаза. Примечание: психологическая атака количеством. Надо что-то с этим делать на будущее). Но я только начинаю. Пока только три месяца прошло, как я решил стать крутым воином. Так что это не в счёт. Это просто тренировки.

Я решил, что скажу типа маме, что это не задиры, а я вступился за Амину, и скажу, что победил, это не считается за враньё. Когда хочешь сделать хорошее, врать можно. Я хотел защитить Амину, это хорошо, значит, так можно сказать.

— Что думаешь, Крутой Али? — Я показал ему последние записи в «Дневнике Воина».

— Потом можно, если что, извиниться. Извинения детям всегда прощают. Сколько тебе уже?

— Восемь.

— Да, тебе ещё можно врать и потом извиняться, — кивнул он с пониманием дела.

Я убрал боевой архив обратно в шкаф и отжался пять раз. Неделю назад я отжимался три раза, а теперь пять. Я настроен серьёзно. Я должен быть готов, когда судьба меня позовёт делать великие и крутые дела.

Ближе к вечеру пришла типа мама. Она спросила, как прошли уроки, я ответил, что нормально, но я знал, что она заметила синяк. Это значит, что мы ещё вернемся к этому разговору. Придётся рассказать, что это результат «исключительно джентльменского поступка» (так сказал мужик из рекламы духов для мужчин). Думаю, типа мама меня похвалит за то, что я вступился за честь девушки. Женщин легко обмануть. Я вообще суперкрутой мастер обманывать, но я не обманываю просто так. Только иногда. Вообще редко, тем более что на кону была моя репутация. Учебный год начался месяц назад. Это мой шанс начать новую жизнь и показать, что я изменился за время летних каникул. А я и так изменился. Я ещё решил встать на путь воина и в тот момент познакомился с Крутым Али!

— Кушать-ку-ку-кушать! Кушать-ку-ку-кушать! — объявила на всю квартиру типа мама. Я вышел из комнаты с недовольным лицом. Пусть не думает, что я голодный. Великого воина нельзя никуда заманить вкусной едой. Только славной битвой. Славной битвой на поле брани. Я сел за стол и подумал, что эта кухонька скоро станет для меня маленькой, когда я стану воином. А ведь в квартире живут ещё типа брат Ахмед и типа мама. Зачем она вообще готовит еду в такой маленькой кухне? Почему мы не переезжаем в нормальную большую квартиру?

— Ку-ку-ку! А, ты тут, — сказала она, увидев меня. Ходьба в стиле ниндзя под названием «Шёпот листьев» — моя новая техника, меня недавно научил Крутой Али.

— Шелест лучше, — сказал, высунув лицо из окна, Крутой Али. Я согласился.

— Итак, великий воин… эм… Ты определился с геройским именем? — спросила типа мама.

Я пожал плечами прямо как Крутой Али. Я совсем недавно отказался от своего старого имени, потому что подумал, что если начинать с чистого листа, то нужно новое и суперкрутое имя.

— Не понимаю, почему тебе не нравится Артур? Очень даже геройское имя. Король Артур, круглый стол, все дела. Не круто? Это вполне себе крутой мужик. Артурчик?

Я промолчал. Нельзя отзываться на имя, от которого ты отказался. Мы услышали барабанный стук в дверь.

— Вот тебе и вовремя! — обрадовалась типа мама. — Открой, пожалуйста.

Я открыл дверь, Ахмед вошёл домой.

— Артуридзе, — поздоровался типа брат.

— Не называй его так, это не его геройское имя, — влезла типа мама.

— Ты ещё не решил? — поднял бровь Ахмед.

Я не ответил и вернулся за стол.

— Руки мыть, за стол садиться, вкусно покушать, меня поцеловать, вопросы? — продолжала типа мама. Она всё время улыбается и шутит. Бесит.

— Всё понял, — Ахмед, помыв руки слишком быстро (за это время микробы не умирают, я уверен), прыгнул за стол, попутно чмокнув типа маму в щёку (между нами десять лет, а он ведёт себя как ребёнок. Бесит). — Что у нас?

— Макарохи по-флотски, безымянный воин заявил, что с этого дня не кушает ничего, кроме мясной еды. Бери с него пример.

— Серьёзно? А что не так с овощами? — спросил он.

Я собирался ответить, но типа мама опять влезла:

— Ну, это еда для слабаков. Мясо рулит. Только не варёное — оно невкусное.

— А мощный бульон? — спросил типа брат.

— Не, — покривил я ртом.

— Как это так? От немясных вещей решил отказаться, а бульон тут при чём? Спроси у каждого серьёзного мужика, бульон — это сила. И варёное мясо — сила. О, у меня новый вариант! «Арчибальд»! Как тебе?

— Тупость, — буркнул я.

— Согласен. «Артурио»?

— Тупость.

— «Артурян»?

— Тупость.

Типа мама поставила на стол тарелки.

— «Артуриан»? Это не армянское — типа из «Властелина колец». Король эльфов Артуриан!

— Тупость.

— «Артуроид»? Это как робот. Робот-воин, не?

Типа мама, достав сметану, села за стол.

— Тупость.

— Хватит, — влезла она. — Других тем, что ли, нет? «Артурудин», как тебе? — они оба засмеялись, но простым людям не понять. Пусть смеются, а я буду говорить только по делу или вообще вечно молчать. Мне понравилась мысль вечно молчать. Со всеми буду вечно молчать. Пусть вместо меня говорят мои кулаки.

— Ты не должен молчать со своим сенсеем, — заметил Крутой Али.

— Кроме тебя, — ответил я Крутому Али, а потом ответил типа маме: — Тупость.

— Я пыталась. Найти себе геройское имя — сложное дело, как оказалось. Прогугли, — она пожала плечами.

— Загугли, — поправил её типа брат и спросил: — А как ты будешь учиться в школе, если ты отказался от имени?

— Они не узнают. Смысл секретного воина в том, чтобы никто не знал его хода мыслей, — ответил я суперскрытно.

Типа брат выставил рот рыбой и молча согласился, переглянувшись с типа мамой. Я на секунду подумал, что они что-то задумали против меня, какой-нибудь заговор, но потом они вместе кивнули. Кажется, теперь он понял всю серьёзность ситуации с именем.

— Ты крут, кумиж, — сказал он.

Я задумался над кумижем. Жумик. Умжик. Кимуж. Мужик… Он думает, что я совсем дурак и не понимаю его шифровки?

— Кумиж? — спросила она.

— Женщина, тебе не понять мой секретный шифр, — добавил Ахмед и подмигнул мне. Это ему не понять, что я всё понимаю. Ракуд. Дукар. Акдур.

После ужина я ушёл от этих детей в свою комнату. Я решил, что надо хорошо продумать план побега из дома, когда судьба позовёт великого воина. Я подошёл к окну и посмотрел вниз. Второй этаж. Не так уж высоко, но и не так уж низко. Крутой Али стоял у окна, только с улицы. Мы как раз стали одного роста.

— Крутой Али, что будет, если я выпрыгну из окна?

Крутой Али посмотрел себе под ноги.

— Я думаю, что ты выживешь, но ходить не сможешь.

— Думаешь, лучше канат из одежды или типа парашют?

— Ты хочешь круто или как лох?

— Круто.

— Тогда тебе нужен правильный момент. Надо дождаться высокой машины. «Газель» дяди Махмуда пойдёт. Он проезжает четыре раза в день у тебя под окном. Или мужик, который продаёт соленья во дворе, или который молочник, или который привозит хлеб в магазин рано утром. Не забудь выкрикнуть что-нибудь крутое.

— Что например? «В бесконечность и даль»? «Банзай»? Или «Эхе-хей»? — я перечислил наиболее известные мне варианты.

— Оставь эти детские кричалки! — гаркнул он. — Ты живёшь в Дагестане. Для таких случаев тут уже придумали свой крик. Все кричат «ииииуууу».

Мне не очень нравится «ииииуууу». Я часто слышу его из машин с громкой музыкой, которые едут по Махачкале. Ночью очень часто. Вчера, когда я шёл со школы домой, они крикнули «ииииуууу», когда проезжали рядом с нашей новой суперкрасивой учительницей английского языка. А ещё «ииииуууу» постоянно кричат в наших дагестанских роликах. Наверно, это круто. Я достал свой «Дневник Воина» и записал туда «Научиться „ииииуууу“».

— Шанс выжить? — спросил я, выглянув из окна ещё раз. Здесь нужен серьёзный подход.

— Писят на писят, — пожал плечами Крутой Артур. Он слишком крут, чтобы знать, что это значит. Поэтому он придумывает цифры, я уверен.

Остаток дня я потратил на то, чтобы сделать уроки, хотя знаю, что если я решил быть крутым, то должен перестать делать уроки. Все самые крутые в школе не делают уроки. И Анвар, и Мурад, и Гаджи, и Гасан-Вонючка, и Азиз, и другие. Хотя Азиз начал делать уроки, он больше не крутой. Нельзя учиться хорошо и быть крутым. Это несовместимые вещи. Несовместимые вещи называются оксюморонами или исключениями. Никто не хочет быть тупым исключением. Вчера в крутом историческом фильме главный герой сказал: «Ради великой цели мы должны совершить эту великую жертву!», а потом их всех убили. Вот и я подумал: ради великой цели (стать крутым и по возможности злым воином) я должен пожертвовать школой. Надо пожертвовать всей обычной жизнью. Я уже начал жертвовать. Я дал обет безбрачия. Это значит, я никогда не женюсь на Амине. Но мне себя не жалко. Жалко Амину, потому что у неё никогда не будет крутого мужа.

Вообще, делать уроки мне нравится, мне нравится делать вещи, которые мне нравятся. Я люблю гулять, люблю учить новые боевые стили (вчера я изучил кунг-фу, стиль змеи), люблю делать уроки (но я скоро должен перестать), люблю говорить крутые слова. Типа «типа». Когда говоришь «типа» в любом предложении, это уже круто, но типа мама и типа брат не поэтому. Они «типа», потому что они по-настоящему мне не мама и не брат. Мою маму убили, так что я должен готовиться к великой судьбе воина. Может, я даже когда-нибудь смогу отомстить за неё.

— Когда плачешь, поворачивайся, чтобы никто не увидел, — подсказал Крутой Али.

— Хорошо, — сказал я и повернулся.

— И платок носи, чтобы вытирать сопли.

— Хорошо.

Я заканчивал домашнюю работу, когда в комнату вошла типа мама. Я даже её не услышал. Мне надо тренировать свой слух. Я не уверен, но есть вероятность, что секретная техника «Шелест листьев» передаётся по генам. Хоть она мне и не мама.

— Что делаешь, зайчик? — спросила она и села рядышком. Я успел закрыть «Дневник Воина» и спрятать его.

— Не называй меня так, — ответил я.

— Извини, я всё ещё не привыкла, что ты уже вырос.

«Ты и не видела, как я рос! Не притворяйся, мы с тобой знакомы только два года, ведёшь себя, как будто ты меня родила!» — подумал я, но сказал… ничего не сказал.

— Можно, пока ты не определился с новым именем, называть тебя просто Артур? Временно.

Я кивнул. Воин должен иногда проявлять милосердие.

— Ну и что у тебя? Математика?

— Уже закончил.

— Молодец.

Мы немного помолчали. Я делал вид, что занят чем-то важным. Она смотрела то в окно, то на меня. У неё грустный взгляд всегда, когда она не улыбается. Я не люблю такие моменты. Лучше бы она была обычной. Не шутила и не грустила.

— Слушай, зайчик, ой, то есть Артур, мне неудобно, но я хочу спросить у тебя кое-что.

— Да, я подрался, я заступился за девочку и выиграл, — сказал я спокойно, как будто я делаю так каждый день. Я и так делаю так каждый день. Дерусь (не заступаюсь за девочек). Крутой Али показал мне из окна «класс».

— Ух ты, за девочку? — усмехнулась типа мама, как будто это великое дело и уже надо выбирать галстук для свадьбы.

— Да, но я дал обет безбрачия, — жёстко отрезал я.

— Да, да, помню. Это я не забуду, мой маленький безымянный воин, который в восемь лет дал обет безбрачия, — сказала она, чмокнула меня так быстро, что я не успел применить защиту. — Извини, не удержалась. Ну, как гласит великая мудрость: «Перед любым великим делом надо закончить школу и сдать ЕГЭ на пять». Я пошла, спокойной ночи. — Она пулей вылетела из моей комнаты.

— Крутой Али!

— Чё?

— Есть такая великая мудрость?

— Не-а, она всё врёт.

Я всегда знал, что взрослые врут. Они думают, что мы не знаем, когда они врут. Когда я буду взрослый, я не буду врать детям. К чёрту Деда Мороза, Гарри Поттера, аистов и капусту. Я сразу расскажу, откуда всё берётся. И дети, и подарки.

Суббота. Я люблю ходить в школу, и это проблема

На следующий день я опять пошёл в школу. По дороге я вспомнил мои вчерашние мысли про крутые слова и решил дальше их обдумывать. Есть много крутых слов, которые пока у меня не получается говорить, но это дело привычки. Чем больше говоришь, тем легче. Это как с матом. Если хочешь говорить плохие слова, надо их часто говорить. Но Крутой Али сказал, чтобы я не учился говорить плохие слова, потому что «тебе за это дадут по башке, а ещё ты мусульманин. Мусульмане не ругаются матом». Я ответил: «А крутые пацаны в классе тоже мусульмане, но говорят плохие слова», а он мне ответил: «Они — олени. Ты не олень». Я ответил: «Понятно». Я не матерюсь. Я не олень.

— Эй, Крутой Али, какое слово самое крутое из всех?

— Из вообще всех или из тех, которые тут говорят, в этой яме?

Ямой он называет «это место». А «этим местом» он иногда называет место, где мы стоим, а иногда Махачкалу, а иногда Дагестан. Это правило для любого, кто хочет быть крутым и злым. Мы должны называть место, где живём, ямой. Я сразу получил доказательство, что становлюсь из-за «ямы» крутым. Учительница дала нам тесты, и в вопросе «Назовите республику, в которой вы живёте» из вариантов «Дагестан», «Татарстан», «Башкортостан», «назвать другое место» я указал «яма». Мне поставили двойку. Потом классная руководительница звонила типа маме. В классе многие смеялись, когда узнали, а некоторые показывали на меня пальцем и говорили «дурак». Меня похвалили Анвар, Мурад и Гаджи, самые крутые и плохие пацаны в классе, а Гасан-Вонючка взбесился из-за того, что всем понравилось то, что я сделал. Как я и сказал, крутость зависит от оценок.

— Крутой Али!

— Чё?

— Какое крутое слово ты знаешь вообще из всех?

— «Атомный» или «ядерный». Это крутое слово везде. Если какие-нибудь президенты спорят и кто-нибудь говорит «ядерный», остальные все кидают задний, — сказал уверенно Крутой Али.

— А что значит «кинуть задний»?

— Зассать, испугаться, дать дёру, ну ты понял. Ты даже не должен слышать про это слово, понял?! — закричал вдруг Крутой Али. Я могу его понять. Злой воин его уровня не захочет даже слышать слово «испугаться».

— Понял. А какое крутое слово тут?

— Сейчас, — Крутой Али задумался и, пожав плечами, ответил: — Жиесть. Жиесть — слово, которое нужно всем. Оно важнее даже, чем «ииииуууу».

— А чем «уцишка»?

— Чем «уцишка» тоже. И чем «хищник». Его можно добавлять к любому предложению в любом месте, и оно всегда звучит чётко. Вот смотри: «Вот ты в натуре жиесть!» Видел? В любом месте.

— Жиесть — это да-а-а… — протянул я, восхваляя это слово. Я уже давно пытаюсь говорить «жиесть», но это слово пока звучит из моего рта тупо. У всех вокруг это получается легко и естественно, но я раньше не говорил «жиесть», а теперь научиться тяжело, это как родной язык. Мама учила меня говорить, но у меня плохо получалось, её убили, и теперь меня никто не учит, и я не могу говорить. А крутые слова — другое дело. У меня есть учитель — Крутой Али. — Жиесть. Жиесть. Жиесть. А что оно значит, если точно?

Крутой Али пожал плечами. Он не знает слова, которые говорит, ему нельзя знать их смысл, потому что он крутой, и поэтому он сказал:

— Тебе не нужно знать смысл, ты должен просто говорить. Правило 46! Записывай!

Я быстро вынул «Дневник Воина». Когда Крутой Али произносит новое правило, я должен быть всегда наготове. Это очень важный момент.

— Готов?

— Ага.

— Пиши: «Правило воина 46: крутой и злой боец…» Тебе больше нравится боец или воин?

— Оба.

— Пиши «воин». Итак: «Крутой и злой воин может говорить без причины разные слова и не обязан знать смысл этих слов!» Записал?

— Ага.

— Запомни это правило. В жизни будет много случаев, где тебе надо будет говорить вещи, чтобы их говорить, не только «жиесть», но и целые предложения! Например, например… Вот, смотри.

Крутой Али показал мне через дорогу. Там пять-шесть студентов шли вдоль дороги и бросали друг другу скрученные трубочкой тетради, как в регби, и смеялись на всю улицу.

— Круто? — спросил Крутой Али.

— Круто, — автоматически ответил я, пытаясь разглядеть скрытый смысл крутости.

Один из пасов пролетел над головами ребят прямо на проезжую часть. Самый высокий и, как мне показалось, самый быстрый из них выбежал на дорогу за тетрадями и поймал их, едва не приземлившись на капот машины. Старик-водитель опустил окно и сказал слово, которое мне нельзя говорить. В ответ они предложили ему замолчать, тоже используя нехорошее слово, и убежали.

— Вовремя, — обрадовался Крутой Али наглядному примеру. — Видел, как он поймал тетради?

— Ага.

— Как бы ты его похвалил?

— «Молодец»? «Чётко»? «Круто»? — спросил я нерешительно. Я знал, что тут не всё так просто.

— Если бы ты был лохом, ты бы сказал «молодец», ещё скажи «хороший мальчик». Ты должен сказать новое модное выражение: «В натуре ты пушка!» Понял?

— Какая пушка?

— Никакая!

— А где пушка, я не понял?

— Вот именно, я же сказал, правило 46, прочитай вслух.

Я опять достал тетрадь и прочитал правило:

— «Крутой и злой воин может говорить без причины разные слова и не обязан знать смысл этих слов!»

— Теперь понял?

— Ага.

Я зафиксировал полпути до школы ровно на остановке. Я знаю это, потому что считал шаги: семьсот пятьдесят шагов — половина пути, ещё семьсот пятьдесят — и я в школе. Быстрым шагом можно дойти за тринадцать минут тридцать секунд, обычным шагом — примерно за двадцать минут. Кстати, я иду в школу не потому, что я должен ходить в школу. Я сам решаю, что мне делать, и я решил ходить в школу, потому что типа мама мне не разрешает бросить её. Я спрашивал позавчера. Это одна из моих серьёзных проблем: если ты хочешь быть крутым, ты не должен любить ходить в школу. Поэтому я начал придумывать вещи, из-за которых я не люблю школу. Я должен приходить в школу с плохим настроением и уходить с хорошим. «Школа — это тюрьма» — вспомнил я одно из первых правил Крутого Али.

— Перемены? Я не люблю перемены, — сказал я.

— Перемена — это хорошо. Это возможность кого-нибудь побить, — ответил Крутой Али. У него на всё есть ответ. Он крутой.

— Ах да, — я вспомнил, что всё ещё не придумал вещи, которые должны меня сразу злить, чтобы я мог сразу разозлиться и подраться как настоящий воин. Злой воин и даже плохой. Если я буду злиться, то смогу напасть даже на слабых, если они на меня посмотрят не так. Или так. Или вообще посмотрят. Или вообще всё что угодно. — Я не люблю школу за вонючие парты, — вдруг вспомнил я.

— Почему?

— Ты же их видел, Крутой Али, они сломанные, разваливаются, краска падает с них, они кривые, на них пишут всякие гадости. Я хочу нормальные парты.

— Нормальных парт нет ни в одной школе этой ямы, — сказал уверенно он, вероятно, имея в виду Махачкалу. — Ты поменял уже три школы, тебе хотя бы раз попалась нормальная парта?

— Нет.

— А ты видел, чтобы у кого-нибудь когда-нибудь при тебе была нормальная парта в любом из классов любой из школ?

— Нет.

— Тогда чё ты пристал к партам?

— Ты видел, что нарисовано у меня под партой?

— Ты.

— Что «я»?

— Под твоей партой нарисовали тебя, и у тебя во рту всякие гадости.

— А ещё?

— «Артур чёрт».

— Я это уже стёр. Там вообще много чего пишут. Даже про Амину, а она мне нравится. Меня бесят эти парты. Я сразу злюсь.

— Из-за них или из-за надписей?

— Я вообще с тобой не разговариваю! Тебе легко говорить, ты вообще в парты не помещаешься. Тебе надо на полу сидеть, чтобы нормально помещаться за партой. И вообще никто ничего плохого о тебе не писал на партах и тебя не рисовал, потому что ты крутой и все тебя боятся, Крутой Али! Они меня бесят. Я не хочу ходить в школу, чтобы сидеть за этими партами.

Я вообще разозлился, и мне понравилось, что у меня получилось разозлиться. Но я вспомнил, что со временем некоторые вещи перестают меня злить. Мой лучший друг после Крутого Али — это Расул. Он сидит сзади меня. Раньше он меня злил, потому что он самый умный в классе, но потом мы сравнили наши оценки и решили, что я второй самый умный после него. Он больше меня не злит. Ещё меня злила Амина, я дёргал её за косички три или четыре раза, а потом я в неё влюбился и решил, что она больше меня не злит, и это проблема. Из-за неё, а ещё из-за моего лучшего друга я люблю ходить в школу. А ещё из-за природоведения, и ИЗО, и чтения. Блин!

Пока мы шли, Крутой Али переворачивал машины по моей просьбе, побил несколько человек и ограбил два магазина. Я подумал, что это неплохая профессия для меня в будущем. Я могу стать ограбителем. У всех должна быть работа: и для злых, и для добрых. Ограбитель — работа для злых. Как пират. Как обманщик-вор-ниндзя-убийца. Как учитель физры. Я думаю, все учители физры в школе были крутые и злые двоечники. Я не хочу быть учителем физры, я хочу быть ещё круче. Ограбитель — это круче учителя физры.

— Нужно что-то более злое, чем парты, Крутой Али, — подумал я, потому что представил в голове гигантские весы и на одну чашу поставил Амину, Расула, природоведение и ИЗО, а на другую плохие парты. Хорошего было явно больше, поэтому мне нужно что-то, ну очень сильно меня злящее, иначе не получится возненавидеть школу.

— Артур, привет! — прозвучало у меня из-за спины. Вприпрыжку меня нагоняла Амина. Я вспомнил о том, что дал обет безбрачия. Уже три месяца как. Когда её вижу, всегда об этом вспоминаю.

— Привет.

— Ты идёшь по этой улице?

— Ага.

— Вы же раньше шли с мамой через парк, — заметила Амина. Я не могу признать тот позорный факт, что меня весь первый класс и начало второго типа мама не отпускала в школу одного. Две недели назад я смог её уговорить, и это серьёзный этап в моём становлении воина. Я становлюсь самостоятельным и, выходя каждое утро один в школу, репетирую, как однажды уйду из дома навсегда, когда судьба меня позовёт. Крутой Али говорит, что как любому настоящему воину мне придётся сразиться с каким-нибудь монстром. Моего монстра зовут Баха, и однажды мы встретимся. И раз уж в школу теперь я хожу один, мне приходится звонить типа маме три раза в течение своего пути. Когда дошёл до школы утром, когда вышел со школы после уроков и когда дошёл до дома. Но это оправданная жертва. А ещё мне больше нельзя идти через парк укороченными тропинками. Приходится идти сперва вдоль одной людной улицы, потом другой. И вот спустя две недели одиночных походов в школу мы встретились с Аминой.

— Теперь я хожу сам, — ответил я гордо. — Я раньше провожал маму на работу.

— Поня-я-ятно, — протянула она, задумавшись о своём. Амина хорошая. Позже она рассказала мне, что знала, что типа мама меня провожает до школы и что я должен звонить типа маме три раза. Амина тоже звонит маме три раза, и это всё было подозрительно, пока я не узнал, что наши мамы (моя — типа) работают в одной больнице и они вместе придумали этот план слежки за нами.

Некоторое время мы молча шли в школу. Я люблю молчать, но, когда рядом с тобой идёт кто-нибудь, молчать нельзя. Надо говорить всякие интересные вещи, рассказывать истории, шутить шутки. Но я не шучу, потому что воин не должен шут…

— Артур, — вдруг сказала она.

— А?

— Девочки рассказали, что ты вчера подрался из-за меня с Гасаном, — сказала она и слегка отвернулась. «Ого», — подумал я. Крутой Али неодобрительно покачал головой. Это не очень хорошо для репутации, когда все знают, что ты заступаешься за девочку. Джентльменствовать надо скрытно. Видимо, кто-то проговорился из пацанов или сам Гасан-Вонючка начал всем рассказывать про драку. Он тот ещё болтун.

— Не-а. Я вообще часто дерусь. Всегда. Я хожу по улице и ищу с кем подраться, — ответил я. Крутой Али одобрительно кивнул головой.

— Он сказал про меня нехорошие вещи в мальчиковской раздевалке, а потом ты его позвал подраться после уроков. Ну, так говорят. Наверно, они всё врут. Да?

«Я дал обет безбрачия», — подумал я и ответил:

— Пусть говорят. Ещё, наверно, говорят, что он меня побил.

— Ага, — еле слышно сказала она.

— Это я просто устал тогда после физры, и вообще я наступил в ту скользкую лужу, которая рядом с абрикосовым деревом за школой. Знаешь эту лужу?

— Ага.

— Вот там я упал. Из-за лужи и из-за обуви. А потом я ему сказал «давай завтра ещё», ну, сегодня уже, а он сказал, что больше не хочет. Как трус, — завершил я свою речь. Крутой Али даже похлопал меня по плечу. Амина, кажется, улыбнулась и больше мы не говорили, пока не дошли до школы, а когда дошли, она сказала:

— А давай после уроков вместе домой пойдём.

— Хорошо, — сказал я, и она убежала, а я смотрел ей вслед, размышляя о том, что обет безбрачия можно перенести и начать с десяти лет, но Крутой Али мне не разрешит. А ещё стало очень жарко, так что даже сердце забилось быстро. Я слышал про изменения климата, у нас даже на стенде висит карта температуры мира, и она вся покраснела от жары, и теперь я тоже покраснел. Дурацкая жара.

До начала уроков ко мне подошёл Гасан-Вонючка с другими пацанами и сказал: «Будешь сегодня махаться?», я собирался согласиться, но Крутой Али посчитал их всех, и оказалось, что их четыре человека. Крутой Али указал пальцами сперва на свои глаза, потом на мои и потом показал «четыре». Опять психологическая атака количеством, мне пришлось отказаться, хоть я и мог их всех побить. Потом я хотел его толкнуть, но отвлёкся, и он толкнул меня первым. Они ушли, а я смотрел на них, так что последний взгляд остался за мной. Никто не может выдержать мой взгляд. На прошлой неделе это был главный урок, который мне преподал Крутой Али. Он называется «Техника боевого взгляда». Это когда ты идёшь во дворе, на тренировках и в школе и смотришь всем в глаза, чуть-чуть опустив голову, как будто что-то скрываешь, и напрягаешь брови, как будто солнце светит в глаза. И потом ходишь так. А если есть капюшон, то его тоже накидываешь и смотришь на всех. Это очень важно, чтобы все понимали, что со мной нельзя шутить. Я иногда стараюсь его применять. Пока что перед зеркалом и даже сам себя боюсь. Я очень крутой перед зеркалом.

— Ну, кто у нас там следующий? — спросила учительница и заглянула в журнал. — Хотите по журналу или по желанию? Журнал — раз! Журнал — два! Журнал — три! Султанов.

Гамид встал из-за парты. По взгляду мне показалось, что он выполнил задание.

— Итак, кого ты выбрал своим героем?

— Доктор Стрэндж… — скомканно выдавил из себя он.

Класс разочарованно выдохнул, а учительница сказала:

— Ещё один… Ну, давай, читай про своего супергероя. Халк уже был, Железный человек тоже.

Гамид трясущимися руками взял в руки своё сочинение и начал читать:

— Я выбрал своим героем супергероя из «Марвел» Доктора Стивена Стрэнджа. Это очень крутой маг, который получил свои силы, потому что он попал в аварию, потому что смотрел в телефон, вместо того чтобы смотреть на дорогу, когда он был за рулём. Машина упала в пропасть, и у него из-за этого испортились руки. Потом он поехал в Камараж…

— Что? — переспросила учительница. — То есть куда поехал?

— Камараж… Камдараж… Кармагандаж… — ответил Гамид. Кто-то в классе его подправил — «Камартадж, дурак». Он продолжил: — Короче, он поехал в одну древнюю страну, нашёл там древнего учителя, и она научила его, как делать магические вещи, и он стал защищать землю, как остальные мстители. Всё.

— Молодец, Гамид, какой у него характер? Чем он тебе так понравился?

— Характер? Ну, он такой крутой… и умный, ваще чёткие вещи делает там… Ну… он останавливает время, делает его назад-вперёд и там ещё создаёт всякие телепорты и в любое место может попасть, и ещё у него есть летающий такой живой плащ…

— Так, хорошо, — учительница устало взялась за лоб. Я подумал, что мог бы рассказать в тыщу раз круче про доктора Стрэнджа, хотя он даже не мой любимый герой. Мне нравится Тор и Железный человек и ещё Вдова и Капитан Америка, а любимый — Человек-паук, но не эта тупая Капитан Марвел. Ваще не понимаю, кому…

— Ау-у-у, Артур, ты с нами? — спросила учительница.

— Он в своих облаках, — сказала Ася, и весь класс почему-то засмеялся. Тупая шутка, и Ася тоже тупая. Хотя она лучше всех знает математику. Математика тоже тупая.

— Я говорю, что из рассказа Гамида мы поняли, что, когда сидишь за рулём, надо смотреть на дорогу. Твоя очередь. О ком твоё сочинение?

Я встал из-за парты и взял свой листок. Вначале я думал, что напишу про Хабиба Нурмагомедова, но его выбрали уже три пацана и ещё Гасан-Вонючка. Хотя если все крутые берут Хабиба, то и я должен так делать, но в общем опять получилось, что я исключение. У меня и так есть свой герой.

— Его зовут Крутой Али.

— Крутой? Крутой Али? А фамилия?

— У него нет фамилии, это просто Крутой Али.

— Ну ладно… Читай про… Крутого Али, — сказала он и улыбнулась остальным ребятам, и все захихикали. Вообще-то про учителей нельзя говорить плохие вещи, но из-за неё надо мной все посмеялись, поэтому она тоже тупая. Учителя не должны шутить про учеников, чтобы остальные над нами смеялись.

— Мой герой Крутой Али. Мы познакомились несколько месяцев назад, когда со мной никто не хотел дружить. Крутой Али подошёл и сказал «салам», а потом мы подружились. Крутой Али самый крутой из всех моих друзей.

— У тебя вообще нет друзей, — сказал кто-то сзади, и все опять посмеялись. Тупой класс.

— Крутой Али знает о мире больше всех. У него всегда есть на всё ответ. Он разбирается в людях и даёт мне разные советы. Крутой Али очень крут. Хоть и не считает себя умным, но он очень умный и ещё самый сильный. Сильнее, чем тупой доктор Стрэндж. — Не знаю, зачем я сказал это и ещё посмотрел в сторону Гамида. Он показал мне средний палец, спрятав руку под партой. — Мне повезло, что я нашел такого друга, потому что настоящих друзей бывает очень мало. У некоторых вообще не бывает друзей, и я хочу, чтобы у всех был такой хороший друг, как Крутой Али. Всё.

— Очень хорошо, — сказала учительница. — Молодец. У тебя очень хороший друг. — Я решил, что она больше не тупая. — А где живёт Крутой Али? Он твой сосед?

— Не скажу, — ответил я и сел на своё место.

— Спасибо, брат, — сказал Крутой Али и пожал мою руку. Он сидел на полу рядом со мной. Как я и говорил, когда он садится на пол, он как раз достаёт нормально до моей парты.

Мне понравилось это сочинение на тему нашего героя. Во-первых, потому, что я смог узнать о многих своих одноклассниках. Надо знать слабости своих врагов. Это великая китайская мудрость. Когда кто-нибудь рассказывает про себя что-нибудь, надо внимательно слушать, чтобы потом знать, как победить этого человека. Из всего класса наверно половина выбрала своим героем какого-нибудь супергероя. Или какого-нибудь героя из мультиков. Я понял, что они просто тупые дети и герои их тупые и детские. Только Спанч Боб нормальный, и Амина выбрала его своим героем.

Хочу кое в чём сознаться. Мне из-за этого стыдно, кроме того, это очень подрывает мой авторитет в школьной жизни и об этом знает весь класс. Каждую субботу после уроков я должен посещать школьного психолога на двадцать минут. К сожалению, это была суббота и уроки закончились, а мои двадцать минут только начались. Я ненавижу сюда приходить, а Крутой Али ещё больше.

— Здрасти.

— Здравствуй, Артур, — сказала она, как обычно, протянув эти два слова, как будто она главная суперзлодейка. — Как твои дела?

— Пушка, — ответил я, пытаясь усвоить сегодняшний урок. Крутой Али похвалил мою инициативу, подняв большой палец вверх.

— «Пушка»? В смысле?

— Хорошо.

— О как, интересно. Обычно ты говорил нормально. Почему сегодня «пушка»?

— Я делаю, как вы сказали на прошлой неделе.

— Мыслишь позитивно?

— Ага. Я теперь каптимист.

— Прекрасная новость, Артур, — обрадовалась она. Эта женщина мастер притворяться. — Ну, раз у нас такой день, если ты не против, я бы хотела обсудить с тобой… — она заглянула в маленькую, согнутую несколько раз бумажку и, наморщившись, прочитала: — Крутого Али, твоего друга.

— Против, — ответил я. Одно из преимуществ общения со школьным психологом — это отказ от обсуждения разных тем. Я нашёл в интернете список правил школьного психолога. Одно из них: «Уважать личное пространство и внутренний мир ребёнка. Если он наотрез, твёрдо и уверенно отказывается обсуждать ту или иную тему, примите его мнение. Если он посчитает нужным, то сам об этом заговорит, а ваше дело — сделать так, чтобы он сам захотел». Ага. «ЕСЛИ Я ПОСЧИТАЮ НУЖНЫМ», А Я НЕ ПОСЧИТАЮ.

— Понятно, хорошо. Как прошла неделя? Случилось что-нибудь интересное?

— Не-а.

— А может, у тебя появились какие-нибудь идеи, как добавить в твою жизнь красок?

— У меня и так есть краски. Хотя чёрный цвет заканчивается.

— Я говорю про идеи, которые сделают твою жизнь счастливее. Мы доваривались, что ты сделаешь список вещей, которые сделали бы твою жизнь ещё более крутой и интересной. Ты сделал список?

— Не-а.

— Ведёшь дневник, который я тебе дала?

— Не-а. — «Дневник Воина» не в счёт. Её дурацкий дневник я выкинул, когда вышел из кабинета.

— Хорошо, тогда поговорим о драке, — сказала она и сменила позу. Я удивился, откуда она об этом знает, а она, как будто прочитав мои мысли, ответила, как моя типа мама: — У меня везде ушки.

— Психологическая атака, я тебя предупреждал, — сказал Крутой Али.

— Я не хочу говорить о драке.

— Странно, обычно мальчики любят говорить про свои драки.

— Смотри, опять пытается. Будь внимательным! — сказал Крутой Али уже громко и начал внимательно следить за её лицом и жестами.

— Я не люблю.

— Знаешь, это ничего, что ты не хочешь обсуждать неудачную драку. Так бывает, главное, чтобы ты помнил, что насилием ничего не решить. Я поговорю с ребятами, чтобы они перестали тебя доставать.

— Я не проиграл.

— Я не так выразилась. Извини, если я тебя как-то оскорбила.

— Я вообще не проиграл! Вы что, совсем, что ли? Настоящие мужики все проблемы решают драками! Я вообще прихожу в школу, чтобы драться, и их было десять человек! А ещё двадцать минут прошло! До свидания.

Я вышел из кабинета, Крутой Али сказал, чтобы я хлопнул дверью, и я хлопнул. Тупая женщина, тупая школа. Я забрал свою куртку и пошёл в сторону выхода, так как на улице меня дожидалась Амина. Крутой Али всегда даёт крутые советы. Хорошо, что я взял с собой платок.

Я выглянул из окна коридора на втором этаже, она стояла прямо под ним, и мы встретились взглядами. Я помахал ей, она помахала мне, а затем произошло кое-что плохое. Так делают только трусы. Меня схватили сзади Гасан и два других одноклассника.

— Ты чё тут говоришь, что ты выиграл? — спросил Гасан. — Ты хочешь опять махаться, что ли, дурак? Я тебя сейчас (тут он сказал плохое слово), понял?

Они потащили меня в туалет девочек и заставили наступить в унитаз ногой, а в другие два унитаза выбросили шапку и пенал. Они думали, что они крутые и злые, поэтому могут делать такие вещи со мной, а ещё с Расулом и мальчиком в больших очках из 2 «Д» класса. Они не знают, каким злым буду я, как я буду их мучить. Они засунули мою ногу в унитаз, а я засуну их головой. Они обзывали меня нехорошими словами, а я буду писать фломастером на их лицах эти слова. Они порвали мой капюшон, а я сорву с них всю одежду и заставлю ходить голыми по школе. Они толкнули меня об стенку, а я их изобью. Они просто плохие, а я буду очень злой.

Я подождал, пока высохнут мои вещи, а потом подождал ещё чуть-чуть, пока Амина не ушла, и потом пошёл домой. Я ходил молча, потому что мне было стыдно перед Крутым Али. Он мой учитель и лучший друг, а я его подвёл. Он молча избивал всех мальчиков, пока мы шли, и ничего мне не сказал.

Когда я пришёл домой, сразу бросил шапку, штаны и носок в стиральную машинку, а сам пошёл в свою комнату. Крутой Али не разрешает мне плакать просто так. У нас есть список вещей, из-за которых мне можно плакать. Например, из-за грустных мультиков, или когда в фильмах убивают героев, когда мне ставят четвёрки, если я ответил хорошо, когда учитель по физре кричит на меня (это было один раз), когда я обо что-нибудь ударяюсь, когда я вспоминаю про маму, когда меня называют одним нехорошим словом, когда разрисовывают мои вещи, когда на меня нападают больше трёх человек. Сегодня на меня напали три человека, не хватает одного, поэтому я не собирался плакать, но они говорили нехорошие вещи и порвали капюшон. Я спросил у Крутого Али, он разрешил чуть-чуть поплакать. Вообще чуть-чуть, даже неслышно, и он разрешил.

Типа мама и типа брат в этот день пришли вместе. Я открыл им дверь и сразу ушёл в свою комнату придумывать вещи, из-за которых я не люблю школу.

— Артурчик, — позвала меня типа мама через пару минут. Я был к этому готов, поэтому придумал план. Я выглянул из комнаты, она стояла в коридоре, держа в руках мои вещи, готовые к стирке. — А что твои вещи делают в стиральной машине? Они испачкались?

— Да, я случайно наступил в лужу, — ответил я, следуя блестящему плану.

— А шапка? — спросила она. Шапку я спрятал внутрь штанины. Следуя моему плану, шапку она не должна была найти, но план не последовал моему плану. Я не ответил на её вопрос. — А ещё пенал лежит в раковине. Он испачкался? — Про пенал я забыл, что собирался помыть его мылом. Правило воина 30 звучит так: «Если раскрыли твой секрет, скажи всё как есть, как настоящий воин». Я закрылся в комнате.

— Артур, — прозвучал голос типа брата за дверью. — Кто тебя обидел? Это опять Камиль или кто-то со школы? Как его там, Гасан? Смотри, братишка, как мы сделаем, ты мне просто напиши список этих пацанов, я завтра пойду в школу и разберусь с ними. Хорошо? Я не буду их бить, но поговорю с ними, и все будут бегать от тебя по всей школе.

Я не ответил.

— Артур, эй, мужик, тут нет ничего такого. Не плачь, — сказал он. — Не надо из-за этого плакать. Меня тоже в школе били, потом я пошёл на дзюдо и настучал каждому из них. Они все трусы. Перестань плакать, братан.

Я опять не ответил.

— Ахмед, ничего. Я поговорю с ним, — сказала типа мама и открыла дверь. Я сидел на полу. Когда я злой и серьёзный, я сажусь на пол, потому что настоящие воины не спят и не отдыхают в постелях. Они сидят на камнях или на траве. Но у меня нет камней дома и травы тоже. Но я сижу на старых деталях «лего». Они тоже острые.

— Артурёнок, можно я сяду рядом? — спросила она. Я не ответил, но она всё равно села. — Даже если ты не скажешь, кто это был, я завтра пойду в школу и разберусь.

— Ты ничего не знаешь вообще, — ответил я, следуя совету своего сенсея. Если не знаешь, что ответить, говори вещи, которые могут обидеть твоего врага.

— Вот завтра пойду в школу и узнаю.

— Это даже не школа, — сказал я, следуя другому совету своего сенсея. Если врёшь, то ври очень уверенно.

— А вот и школа. На твоём рюкзаке написано кое-что плохое жирным красным маркером. У тебя таких нет, значит, это, скорее всего, кто-то, у кого был такой маркер, и завтра, скорее всего, он принесёт его с собой. А ещё слово, которое он написал, это… нехорошее обзывание. Я знаю, что только в школе тебе такое иногда говорят. Из-за того, что ты ходишь к психологу.

— Она тоже тупая. Все в школе тупые, кроме моих друзей и учительниц природоведения и ИЗО.

— О, я тоже так думала, — улыбнулась типа мама. — А мне, конечно, нравилась музыка. Рисую я как будто ногами, а вот пела я, эх, меня надо было на «Минуту славы». С моим белым платьем и звёздочками, которые подарил папа.

— Фу.

— Фуфукай сколько хочешь, а платье было… какое знаешь крутое слово?

— Ядерное, — буркнул я. Крутой Али обрадовался тому, что я внимательно слушаю все его уроки.

— Ядерное платье. Да, пожалуй, оно было ядерным. Все девочки точно завидовали. Как все мальчики у вас завидуют твоим мозгам.

— Никто не завидует.

— Завидуют, все. Все, кроме Расула, ты говорил, что вы договорились, что он самый умный, потом ты.

— Откуда ты знаешь?

— Знаю, потому что он мне это сказал. Зашёл домой, сказал это и сразу ушёл к себе. Кто, кроме мамы, должен помнить такие вещи? — сказала она и обняла меня.

— Ты мне не мама, — ответил я. Я не хотел это говорить, но она должна знать, чтобы не приходилось обманываться всю жизнь.

Она немного помолчала, потом сказала:

— Ну и пусть. Я буду почти как мама. Мне без разницы, главное, что ты храпишь в соседней комнате ночью, а утром кушаешь мою дурацкую яичницу. И будучи почти как мама, я должна буду пойти в школу и разобраться с тем, что произошло сегодня. Даже если ты обидишься, зайчик. Я не могу это так оставить.

Я ничего не ответил. Она встала с пола и пошла к двери.

— Это мужские разборки. Ты не должна туда идти, — сказал я, потому что у меня появился хороший план остановить её. — Такие вещи решают папы.

— У нас нет папы, — ответила она грустно.

— Если папы нет, то никто не должен идти, — сказал я. Это был отличный план, который должен был оставить её без решения. Я ждал, что она что-нибудь ответит, потому что у неё тоже всегда на всё бывает ответ, но она ничего не ответила. Просто вышла из комнаты.

У нас дома дурацкие тонкие стены. Слышно, когда соседи ругаются, а ещё слышно, когда соседи плачут. Двери у нас дома тоже тонкие. Поэтому я услышал, как типа мама плакала. Девушкам можно плакать, мужикам нельзя. Это серьёзное и очень важное правило. Правило воина 3. Поэтому я не плачу. А Крутой Али вообще, как родился, никогда не плакал, он даже не знает, что такое грусть. Он так и сказал однажды: «Грусть — чё такое?»

Одна из серьёзных проблем общения с типа родителями — это обращение к ним. Я не могу говорить типа маме «Типа мама, привет». А ещё не могу ей говорить «Джамиля, привет». А ещё не могу говорить «Эй, привет». Вот и получается, что я не могу к ней обращаться. Приходится всегда просто начинать разговор, но она всегда слышит и говорит, что у неё ушки как у кошки, которая всегда слышит мяуканье своих котят. Я не котёнок, я вообще тигар. На улице все на всех говорят «тигар», но как сказал однажды Крутой Али: «В джунглях бывает только один тигар. Ты — тигар» (я знаю, что пишется «тигр», но все крутые пишут и говорят «тигар»).

Я стоял у двери типа мамы несколько минут и думал, как к ней обратиться. Я не люблю, когда говорят про мою маму или про папу. Нельзя говорить про чужих родственников, которых нет, а я сказал про её мужа. Он ушёл очень давно, типа мама не сказала почему. Просто развелись, и всё. Она мне не мама, но она хорошая и вкусно готовит. Я вообще не понимаю, зачем от неё…

— Эй, Крутой Али.

— Чё?

— Можно обзывать старших, если они сделали плохие вещи, но не мне?

— Можно. Можешь сказать на него «олень».

— Хорошо.

— Я вообще не понимаю, зачем этот олень ушёл от неё.

В комнате типа мамы стало тихо, и я постучался в дверь.

— Да? — спросила она.

— Это я.

— Я знаю, что это ты, Ахмед ушёл на тренировки, — тихо посмеялась она. Это хорошо, что она смеётся. Я собирался пошутить, чтобы ей стало весело, но воины не шутят. Хорошо, что уже не придётся.

— Нельзя говорить про чужих родственников, которых нет, а я сказал.

— Извиню только за обнимушки, — ответила она. Пришлось войти в комнату и обнять её. Я не люблю такие вещи, но воин должен быть иногда добрым.

— А где он? Ну, твой… — не знаю почему, мне стало неудобно говорить о нём.

— Бывший муж? — спросила она и замолчала. Мне показалось, что она думала или вспоминала его новый адрес. — Не знаю точно, но надеюсь, что в хорошем месте.

— Он не звонит?

— Нет, — улыбнулась она, как будто он теперь живёт на Северном полюсе и звонить оттуда невозможно.

— А почему?

— Ну, мы много ссорились, и последний наш разговор… мы опять ругались по телефону, и всё. Больше мы не говорили.

— А когда?

— Не помню уже, давно. Наверно, лет десять назад. Уже после развода. Ахмед был как раз твоего возраста.

— А из-за чего?

— Тоже не помню. Так и бывает зайчик. Ой, извини, временно безымянный воин.

— Как бывает?

— Вот так. Поспоришь с кем-то, время пройдёт, ссора забудется, а обида останется. Со временем уже не важно, с кем и почему ты ссоришься. Если было бы важно, мы бы это запоминали.

— Так и бывает, — сказал я с умным видом.

— Ага, — сказала она с грустным видом.

Это была первая ночь, когда я не спал. Я пытался уснуть, но не получилось. Всё потому, что мне в голову пришла классная идея. Я подумал, как хорошо было бы найти типа маминого мужа и опять познакомить их (если он не уехал в Антарктиду, я бы за ним полетел, но мне нельзя, наверное, летать одному). Чтобы они поговорили и снова помирились. Этот классный план я рассказал Крутому Али, а он сказал:

— Зачем тебе эти сопли?

Крутой Али не любит, когда делают вещи, от которых нет пользы. Вот даже сейчас — уже была ночь. Можно было посидеть в телефоне, послушать музыку или посмотреть мультики, но Крутой Али не тратил время зря. Он качался, поднимая машины, и злился от того, что сегодня во дворе не было ни одной большой машины, хотя бы «газели». Лёгкие машины он не любит поднимать.

— Потому что злой воин тоже должен делать хорошие вещи, чтобы потом попросить за них другие хорошие вещи. Ты сам говорил, что воину всегда нужна выгода, если он помогает другим. У меня тоже есть выгода.

— Какая?

— Я попрошу пустить меня на тренировки.

Мне не разрешают записываться ни на какие тренировки, только на дурацкое плавание или шахматы. Нафиг мне шахматы? Как однажды сказал Крутой Али про шахматы: «Шахматы нужны, чтобы ломать уши». Я не хочу и на плавание. Когда судьба позовёт меня на великие дела, я что, только плавать буду туда-сюда? Я что, Аквамен? Я пошёл по просьбе типа мамы один раз на плавание, потом она весь день называла меня «мой лягушонок». Я — ЛЯГУШОНОК? Я ВОИН! Воины не купаются в лужах! Я хочу на борьбу! На бокс! На кунг-фу!

Она говорит:

— Ну, если хочешь, я запишу тебя на лёгкую атлетику, только не перенапрягайся.

Зачем мне лёгкая атлетика? Чтобы убегать от врагов? Чтобы она называла меня «зайчонок»? Однажды мне даже пришлось из-за этого заплакать. Крутой Али сказал, что из-за спорта можно плакать, это как если спортсмен получит травму — плакать можно, и я заплакал. Типа мама пришла из поликлиники с какой-то дурацкой бумажкой, и там было написано, что мне запрещён «физический контакт» в боевых видах спорта. Я не знаю, что это значит. Что-то там с сердцем. Тупость. Крутой Али тоже сказал: «Чанда всё это». В общем, теперь мне нельзя ходить на всякие крутые тренировки, но Крутой Али учит меня всем боевым стилям прямо дома.

— Хороший план, — сказал Крутой Али.

— Я найду его, помирю их и получу тренировки, — повторил я, чтобы самому понять, что я собрался делать.

Воскресенье. Вечно счастливый, вечно мёртвый

Воскресное утро я провёл в своей комнате, дожидаясь, пока не останусь один дома. К десяти часам Ахмед вышел, и типа мама в обед пошла на рынок. Я предупредил, что буду гулять с Расулом, и позвонил к нему, чтобы предупредить, что я с ним гуляю.

— Гуляешь? — спросил он.

— Ага, — ответил я.

— А где мы будем гулять?

— Нигде. Я иду делать важное задание, а если мама позвонит, скажи, что мы гуляли весь день и я только что пошёл домой, а потом позвони мне и скажи, что звонила мама.

— Я не люблю врать. Я вообще не вру никому.

— А когда ты забрал мой пластилин?

— Это не в счёт. Мне тогда очень нужен был пластилин.

— Скажи маме, что мы гуляем, или я с тобой не буду дружить, а если с тобой перестаёт дружить самый крутой, то другие тоже не будут дружить.

— Но ты не самый крутой.

— Я буду самым крутым. Я семь раз отжимаюсь, а ты сколько?

— Четыре.

— Вот видишь. Ты мой лучший друг и должен мне помочь (я соврал, мой лучший друг Крутой Али).

— Хорошо, — сказал он, чуть-чуть подумав. О чём там вообще думать?

Я начал искать по дому всё, что связано с мужем типа мамы. Вообще, я, конечно, знаю, что нельзя копаться в вещах типа мамы и вообще в чужих вещах, но я очень хотел помочь, а ещё я хотел на тренировки. А ещё я вообще люблю делать добрые дела, но Крутой Али не любит их. Он считает, что я делаю слишком много хороших вещей и слишком мало плохих и крутых. Это надо исправить.

Из шпионских фильмов я знаю главное правило вора (хоть я и не вор и не буду вором в будущем, когда стану злым крутым воином. Я могу стать ограбителем, а ворами пусть будут слабаки-злодеи. Ограбители забирают всё что хотят и смотрят в лицо своему врагу, а воры ковыряются в чужих карманах), нельзя чтобы кто-нибудь узнал, что ты копался в его вещах. Я покопался на некоторых полках типа мамы и довольно быстро нашёл коробку из-под обуви, в которой лежали только документы на всех нас. Нашёл дурацкую фотографию Ахмеда для паспорта, свой медицинский полис (я не знаю, зачем эта бумажка, но, скорее всего, это документы, если я когда-нибудь захочу поехать на Северный полюс, надо будет взять эту бумажку с собой), свидетельство о рождении (я и так знаю, что я родился, зачем эта бумажка? Взрослые — глупые люди). Нашёл целлофановый пакет типа мамы и все её документы. Она была красивой на старых фотках (сейчас тоже красивая). Свидетельство о браке. Свидетельство о браке!

— Вот эта бумажка мне нужна! — крикнул я. — Брак — это когда женятся и делают свадьбу. Танцуют там лезгинку и кушают голубцы. — «Абдулазиз Гамзатов», — прочитал я. — Наверно, это он.

— Дальше чё? — спросил Крутой Али. Он всё ещё был недоволен моим планом.

— «Одноклассники». Все старики бывают там. Буду искать.

Я включил типа мамин компьютер и открыл сайт «Одноклассники». Начал искать Абдулазиза Гамзатова. Написал его имя. Типа маме сейчас сорок три года. Наверно, ему где-то от сорока двух до пятидесяти лет. Я записал эту цифру, конечно, город «Махачкала» и получил результат — три человека. Одна страница была закрыта, без каких-нибудь фотографий. На другой был полный лысый мужик с усами. Не таким я представлял папу Ахмеда. Типа мама не вышла бы за мужика с тремя волосами на голове, но по возрасту он подходил, а ещё был в сети прямо сейчас. Я увидел фотографии его и… его семьи. Жена, три дочки, весь такой счастливый. Мне стало из-за этого плохо.

— Крутой Али.

— Чё?

— Написать ему?

— Типа чё?

— «Салам… вы муж Джамили?»

— Не-а. Зачем эти сопли? Пиши с ходу: «Чё там? Давай пообщаемся, брат».

— А это что?

Я увидел другой город, потом посмотрел все его четыреста фотографий, он переехал в Махачкалу только недавно и почти всю жизнь прожил в Волгограде. Это не он, подумал я, и мне стало легче. Меня очень разозлили его фотки, столько всего было в жизни, как будто самый счастливый человек в мире. Путешественник, миллионер, наверно, а типа мама работает медсестрой и ещё два раза в неделю работает ночью в большой пекарне. Он что, этот дурак? Почему он её оставил? Или это вообще не он. Это хорошо, если не он. Хочу, чтобы он каждый день плакал без типа мамы. Я решил ему написать и, следуя совету более опытного переговорщика, написал ему:

— «Салам, брат, как ты?»

Он был в сети, так что ответ я ожидал довольно быстро, но мужик молчал. Он прочитал моё сообщение и всё равно промолчал!

— Наверно, задний кинул, — объяснил мне Крутой Али.

— «Здравствуйте, мы знакомы?» — приходит неожиданное сообщение.

— «Нет, брат, надо пообщаться насчёт моей мамы».

— «Извините, я вообще не понимаю, о чём речь. Чьей мамы? И кто вы вообще?»

— Назвать ему своё имя? — спросил я.

— Скажи ему, что это Крутой Али. Меня все знают, — сказал уверенно Крутой Али.

— «Это Крутой Али. Насчёт Джамили пообщаемся. Ты ещё муж, да? Если да, то чё ты ушел? Давай встретимся чисто по-мужски».

— «Я всё понял, вы взломали чужую страницу. Наверно, сейчас будете просить у меня денег, потому что ваша мама тяжело больна и срочно нужна помощь. Я проходил через таких жуликов».

— Он чё, дурак? — спросил я, совершенно не понимая, куда ушёл наш разговор. При чём тут типа мама? Почему он считает, что она больна? Я не взламывал ничьей страницы.

— Кажется, он хочет дать копейку, — подумал Крутой Али. — Узнай насчёт этого.

— «А чё, сколько у вас денег?»

— «Я вас бросаю в чёрный список. Если у вас есть совесть, вы вернёте страницу обратно женщине, у который вы её забрали».

Этим сообщением он окончательно разозлил Крутого Али, и он сам написал ему сообщение с нехорошими словами и обещанием поймать во дворе, но сообщение не дошло, так как он нас заблокировал.

Оставался последний, третий мужик. Тоже обычный дяденька, жена, ребёнок. Мне показалось, что он работает на каком-то заводе, потому что у него много фоток в здании с большими трубами и всякими металлическими штуками. И ещё несколько фотографий, на которых мужик был в каске. Адреса и номера не было, так что ему можно было написать: «Ты чё, э? Давай пообщаемся». Но потом я подумал, что, если опять буду начинать разборки, он не захочет говорить с типа мамой и вообще у него уже своя семья. Он уже не вернётся, но они могут помириться, и, может, тогда типа мама будет больше улыбаться, а он будет дарить мне подарки на день рождения, который ровно через месяц, но я не кушаю торты, так что пусть просто подарит мне «плейстейшен» или «икс бокс».

Я написал ему просто «салам» и ждал около часа, пока он не войдёт в сеть. Потом я заметил, что его не было в сети с 2018 года. Уже два года. Пришлось ещё искать. Я нашёл его дочку, узнал, что она учится в 19-й гимназии, а эта школа недалеко от нашей. Там учился Расул в первом классе, пока не перевёлся к нам. Поэтому я решил, что мне нужен помощник. Я позвонил Расулу и отменил предыдущий план. Мы договорились встретиться рядом с 19-й гимназией. Теперь даже не придётся врать. Мы с Расулом будем гулять, хоть мне и нельзя уходить с нашего двора, но это было очень важное дело.

Крутому Али не нравится Расул. Он вообще не любит умников, я тоже их не люблю. Каждый день бы их бил, но они потом жалуются родителям. Поэтому я никого не бью. Крутой Али говорит, что друзья для слабаков, а кент — это настоящий брат. Не каждого можно назвать кентом. Поэтому Расул мне не кент, и если я хочу с ним дружить как с кентом или братом (я чуть-чуть запутался, кто друг, кто кент, а кто брат), то должен тоже научить его быть крутым, но это потом.

— А что тут? — спросил Расул, когда мы встретились у гимназии. Это здание выглядело намного лучше нашего. Я читал историю нашей школы, она открылась в 1959 году, а этой гимназии, наверно, лет десять. Она во всём была лучше, и, возможно, тут даже парты лучше, но, когда я менял школу в прошлом году, типа мама попыталась меня устроить в эту гимназию, но директор попросила семнадцать тысяч рублей на ремонт школы. Типа мама очень разозлилась и ушла. Но я думаю, что на ремонт школы денег не должно быть жалко. Все дети хотят учиться в нормальных школах, поэтому и наша директриса тоже часто просит деньги на ремонт. Типа мама не хотела отдавать меня в эту школу, но пришлось. Она отдала девять тысяч на ремонт директрисе, и меня взяли в школу. Правда, ремонт ещё не начался.

— Тут учится девочка, Гамзатова Румина, вот, — я показал фотку.

— Красивая.

— Ага. Надо её найти.

— Но школа закрыта, а когда открыта, мы бываем в своей школе.

— Ага.

— А зачем тебе она? Влюбился?

— Не-а. Она вообще мне не нравится, и девочки тоже. Я даже жениться не буду.

— Почему?

— Мне нельзя. Я дал обет безбрачия.

Расул замолчал, повернулся и начал копаться в телефоне. Он всегда так делает, когда узнаёт новые слова, чтобы посмотреть их в википедии и чтобы никто не знал, что он их не знает.

— Круто, — сказал Расул. — Но мне родители не разрешат обет безбрачия.

— А у меня нет родителей, так что мне можно, — гордо сказал я.

— У тебя есть мама.

— Это не моя мама.

— А где твоя мама?

— Нельзя говорить про родственников, которых нет, — ответил я. Расул замолчал, потом я сказал: — Её убили, но ты никому не говори вообще. Тагиру тоже, с которым ты дружишь во дворе.

— Хорошо, — сказал Расул.

Мы немного посидели на скамейке у школы, обсуждая недавнее отравление жителей города крысиным ядом. Я подумал, сколько нужно яда выпить, чтобы стать человеком-крысой и, если надо будет с кем-нибудь подраться, чтобы я мог в него превратиться.

— Человек-крыса — это он или она? — спросил я.

— Он, — ответил Расул. Он умный, чуть-чуть умнее, чем я. Крутые воины не бывают слишком умными. — Ой, я знаю этот подъезд! — крикнул Расул и показал мне телефон. Это была фотография Румины с цветочками у красной металлической двери в подъезд. Расул лайкнул фотку. Я спросил:

— Зачем ты её лайкнул?

— Просто, — сказал Расул, потом посмотрел на следующую фотку и опять лайкнул.

— Ты в неё влюбился?

— Да, наверно.

— Ей десять лет. Нельзя жениться на старых, — сказал я.

— Моя мама старше папы на три года, — ответил он. — Помнишь, я потерял кота в сентябре?

— Ну?

— Мы его с бабушкой искали во всех дворах и ещё в подъездах смотрели. В этом подъезде изнутри куча наклеек «Барби». Я его точно помню. Вот тут тоже, — он ткнул пальцем на дверь. Рядом с ручкой были разодранные наклейки. — Там рядом шаурму продают.

— Хорошо, идём.

Мы пошли с Расулом на поиски подъезда и уже через пятнадцать минут нашли его. Точно такой, как на фотке. Позвонила типа мама, я сказал, что я рядом с домом. Расул покачал головой, потому что мамам (и типа мамам тоже) врать нельзя. Он прав, но у меня важное дело. Мы решили ждать прямо в подъезде, вдруг её увидим, и если мы ждём, то надо ждать на скамейке. «Правило 31: если ждёшь на скамейке, то надо грызть семечки». Мы скинулись с Расулом по десять рублей и купили пачку семечек.

— А зачем мы её ищем? — спросил Расул ещё раз, когда мы шли обратно к подъезду.

— Её папа был женат на моей типа маме, а потом они развелись. Типа мама теперь грустная, а он счастливый. Я хочу, чтобы они помирились.

— Да-а-а, — протянул Расул, размышляя над тем, какая запутанная и крутая у меня жизнь.

Расул не воин и даже не крутой, поэтому он не знал, как надо сидеть на скамейках. Мне пришлось преподать ему важный урок, который преподал мне мой сенсей.

— Расул, ты неправильно сидишь на скамейке, — сказал я и сел на её спинку, поставив ноги туда, куда садятся обычные (вообще не крутые) люди.

— Так сидеть нельзя, — сказал он.

— А так вообще круто и высоко, — ответил я.

— Ты пачкаешь скамейку. Бабушка говорит, что на таких местах потом сидят взрослые, а такие, как ты, пачкают скамейку.

— Если ты хочешь быть крутым, ты тоже должен так сидеть, чтобы мы оба были крутыми. Если я так сижу, а ты сидишь по-другому, то мы не как крутые друзья. Если хочешь быть крутым другом, то садись как я.

Расул покривил ртом, а потом сел. Мы грызли семечки. К нам подошла бабуля и поругала нас, пришлось сесть нормально. Все знают, что бабули — главные враги воинов. Крутой Али меня предупреждал. Они даже могут ударить своей палкой или сумочкой или даже плюнуть, а отвечать бабулям нельзя. Когда она ушла, я опять сел на скамейку, а Расул отказался, и я обиделся.

— Как правильно? «На скамейку» или «в скамейку»? — спросил я.

— На скамейку, — ответил Расул.

— Тогда ты сидишь в скамейке. Скамейки построили, чтобы сидеть на них. Ты сам сказал. Вот я сижу на скамейке, а ты сидишь в скамейке. Ты неправильно сидишь. Сам сказал, — закончил я обвинительную речь. Расул хотел мне ответить, но из подъезда вышла девочка, и это была Румина.

— Эй вы, — сказала она. Мы замерли. Она была настроена очень воинственно (об этом говорили её сжатые и большие, как у мальчиков, кулаки), — моя мама моет эту скамейку не для того, чтобы вы на ней сидели как тупые быки. Слезайте и уходите, а то я вас сфотографирую и отправлю в Инстаграм, и если придётся, то побьют обоих.

Это была серьёзная угроза. Никто не хочет стать такой звездой Инстаграма. Нам пришлось встать, хоть Крутой Али и поставил бы её на место. Он любую девочку поставит на место. Я собирался что-нибудь сказать и посмотрел вначале на Расула. Он молча на неё смотрел. Нельзя делать важные дела с влюблёнными.

— А где ты живёшь? — спросил я. Она посмотрела на окно прямо над нами и сказала:

— Вас это не касается. Вы быки.

— Спасибо, — сказал я. Наконец-то меня кто-то назвал быком. Крутой Али похвалит меня, а ещё он похвалил её дурацкие кулаки. Уж очень они были крепкими.

— Я — не бык, — сказал Расул. Он влюблённый ботаник, от которого мне уже не было толку.

— Вы уходите? — спросила она.

— Да, — ответил я.

Она опять зашла в подъезд, а мы оба посмотрели на её окно. Тупые наклейки «Барби» были наклеены прямо на окно. Если бы я был более внимательным, сразу бы понял.

— Что будем делать? — спросил я.

— Она вообще красивая, — ответил Расул. — Я приду к ней через десять лет, когда буду жениться, и подарю ей гору наклеек «Барби».

— Я не могу ждать десять лет, мне надо сейчас. Жди тогда тут, у меня серьёзный разговор. Я спрошу её номер телефона для тебя.

— Инстаграм тоже спроси.

— Ага.

Я вошёл в подъезд, который выглядел изнутри намного лучше нашего. Кажется, любой подъезд в этой яме красивее нашего. Подошёл к коричневой бронированной двери и собирался постучать.

— Воин, — сказал Крутой Али.

— Чё?

— Какой у тебя план?

— Какой план?

— Правило 21.

Мне пришлось открыть «Дневник Воина», который я всегда ношу с собой. Я прочитал 21-е правило:

— «Всегда нужен план. Только у лохов и слабаков не бывает плана. Поэтому они всегда проигрывают».

— И какой у тебя план?

— Ну, я попрошу позвать Гамзатова Абдулазиза, если откроет мама. Если откроет девочка, то надо позвать папу. А потом скажу ему, кто я, и скажу, что типа маме бывает плохо, когда она его вспоминает, и что они до сих пор в ссоре, хоть она и не помнит почему, и что им нужно помириться. И что у меня день рождения через месяц, а у всех в классе есть «плейстейшен».

— Хорошо, стучи.

Я постучал в дверь. Открыла будущая жена Расула. Она опять была злая. Она что, всегда злая?

— Чё пришёл, — сказала она, а не спросила.

— Я не к тебе пришёл. Мой друг хочет на тебе жениться и спросил твой номер или Инстаграм.

— Не дам.

— Ладно, а папа дома? — спросил я. Она посмотрела на меня и ничего не ответила.

Из-за угла выглянула её мама и спросила:

— Кто это? — Она подошла ближе. — Мальчик, что-то случилось?

— Это он сидел у нас на скамейке ногами и кушал семечки, — пожаловалась будущая жена Расула.

Она уже меня бесит. Расулу придётся выбирать, с кем из нас дружить.

— Здрасти. А Гамзатов Абдулазиз дома?

— А кто спрашивает?

— Я, — ответил я, оглянувшись по сторонам. Вроде я стоял один.

— А как тебя зовут?

— Артур. Моя типа мама… то есть мама — Гитинова Джамиля. Она была женой… — моё объяснение явно пошло не по плану. Я слишком понервничал. У меня вспотели руки и заколотилось сердце, и эта девочка смотрела мне прямо в глаза. Она вообще моргает?

— Я знаю Джамилю, — перебила меня женщина. — Ты её сын?

— Да.

— Ой, заходи, конечно, заходи.

Женщина сразу стала добрее. Она пригласила меня в дом и сразу позвала на кухню. БЖР (будущая жена Расула) провожала меня следом. Я увидел несколько фотографий Гамзатова Абдулазиза, которые были на шкафу, а ещё одна была наклеена на стенку холодильника.

— А где мама?

— Она на работе, — ответил я, даже не задумавшись. Взрослым врать нельзя, но у меня очень важное дело.

— Тебе налить что-нибудь?

— Сок, — ответил я, потому что я люблю сок. Сок полезный для спортсменов.

— Ой, сока нет. Есть какао.

— Хорошо, — сказал я, и она полезла в шкаф. Всё это время будущая жена Расула смотрела на меня не моргая. Я решил её не замечать. Крутой Али сказал, что, если хочешь победить девушку, просто не замечай её. Во всех девушках внутри живёт маленький монстр, и он щипает их, когда мужик их не замечает. Думаю, мой план сработал, потому что она злилась ещё сильнее.

— Мама не знает, что я сюда пришёл. Я ищу вашего мужа. Гамзатова Абдулазиза. Он же ваш новый муж?

— Новый? — она посмотрела на меня удивлённо. На её глазах появились слёзы.

— Ой, извините. Он был мужем моей мамы, а теперь ваш новый, а её старый. Или как сказать…

Второй раз за последнее время я увидел улыбку со слезами. Женщина громко рассмеялась, но на её лице всё равно были слёзы. Она быстро их вытерла. Будущая жена Расула вообще разозлилась и ударила ногой по стулу, за которым никто не сидел.

— Нет, ничего. Да, новый, — улыбнулась она. — Извини, просто я… Ничего. Какао. — Она поставила передо мной какао, и я хлебнул. Очень, очень вкусное какао. Она, наверно, мастер какао. Такой же мастер, как Крутой Али в карате или как я в гляделках и в управлении девочками. Я могу их бесить.

— Румик, пожалуйста, дай нам чуть-чуть поговорить, — сказала она. Девочка посмотрела на нас обоих по-злому и ушла. — А зачем ты его ищешь?

— Я вчера спросил у мамы про него. Она сказала, что они поссорились и давно не разговаривали. А потом ей стало плохо, и она заплакала. Я хочу их помирить, чтобы ей стало хорошо и чтобы она больше улыбалась.

— Понятно, — сказала она с улыбкой на лице. Затем сняла фотографию с холодильника и показала мне. Это была их семейная фотка. Будущая жена Расула была совсем маленькой. Она сказала: — Вот он.

— Я знаю, я нашёл его в «Одноклассниках», а потом мы нашли Румину, а потом у неё на фотках этот подъезд, а потом мой друг Расул сказал, что знает этот подъезд, потому что он живёт тут рядом и ходил в одну школу с Руминой. А потом мы пришли сюда и начали ждать, а потом вышла Румина, я узнал, где вы живёте, а Расул влюбился в Румину. Он хочет на ней жениться, а я хочу помирить вашего нового мужа и мою маму, — гордо рассказал я весь наш план на одном вдохе. Я крутой.

— Ого. Какие вы молодцы, — сказала она, затем села напротив меня. — Мне жаль тебя огорчать, Артурчик. Абдулазиз умер год назад. Ничего такого. Просто остановилось сердце, когда он спал.

Я не знал, что ответить. Я посмотрел на фотографию и вспомнил её. Это то же самое фото, что было на главной странице в «Одноклассниках». Это тот самый счастливый мужик, на которого я злился. А теперь он мёртв. Его улыбка просто застыла на фотке. Он же недавно был живой. У него была куча всяких фоточек. Он любил ездить по Дагестану и фоткать горы, а ещё, как я понял, он любил коней и тоже их много фоткал. Он ездил кушать шашлыки, был на море много раз и был в каком-то городе с очень высоким домом, выше неба. А теперь он на этой фотографии. Вечно счастливый. Вечно мёртвый.

— Извини, — сказала она.

— За что? — спросил я.

— Ты хотел с ним поговорить, ты хотел сделать хорошее дело, обрадовать маму… а его больше нет.

— А Румина знает? — спросил я, не знаю зачем. Просто её попросили выйти, и я подумал, что это, возможно, великая тайна, которую мне придётся хранить до смерти. Я мечтаю о такой тайне, чтобы никому никогда не рассказывать, а все бы хотели, чтобы я её рассказал. Например, где находится сундук с сокровищами.

— Знает, конечно, знает, — улыбнулась женщина. — Просто, когда мы говорим о папе, она сразу начинает плакать. Наверно, уже плачет. Так бывает, она очень любила папу.

— Извините, — сказал я. — Мне надо идти. Очень вкусный какао, — сказал я в конце, потому что не знал, что сказать, но надо было сказать что-то хорошее.

— Спасибо, что зашёл, маме привет.

— Она мне не мама, но я передам.

Я вышел из подъезда, размышляя о том, что недавно был человек и теперь его нет. У меня тоже была настоящая мама, а теперь её нет. Я подумал о том, что люди слишком легко умирают и вообще никого не предупреждают. Если бы я собирался умереть, я бы точно всех предупредил. Я бы собрал всех-всех своих лучших друзей у себя в комнате. Позвал бы Расула и… ещё кого-нибудь. Типа маму, Ахмеда, Амину, и сказал бы, что я собираюсь умереть через неделю и что если кто-нибудь собирался мне что-нибудь потом подарить, то лучше подарить сейчас, а то я уже буду мёртвый и дарить будет некому. Я подумал, что так умирать лучше, чем как Гамзатов Абдулазиз — никому ничего не сказав. Я был немного злой.

— Ну что? — спросил Расул.

— Он умер.

— Умер?

— Ага. Насовсем. Год назад. Его не было в сети целый год, потому что он умер. Румина не дала тебе Инстаграм и номер. Она вообще злая, хоть и красивая. Лучше с ней не дружи. Она, кажется, не хочет за тебя замуж, потому что ты малявка. Хорошо, что у тебя есть такой лучший друг, как я. Она так не сказала, но она так подумала.

Позвонила типа мама, я сказал, что скоро буду дома, она сказала, что её срочно вызвали в больницу и она придёт после шести. Передо мной стояла серьёзная задача: я должен был сообщить Ахмеду, что его отец умер, а типа маме — что умер её бывший муж.

В тот же вечер я сидел в скамейке, чтобы не ругаться с соседями, и ждал, пока типа мама вернётся. Я попросил у Ахмеда разрешения (хоть и не должен) подождать типа маму и обещал писать ему каждые пять минут (но не писал, потому что я крутой и не должен постоянно предупреждать, что живой).

Типа мама шла вдоль нашего дома. По её лицу мне показалось, что она устала, и поэтому я подошёл к ней и взял её вещи. Мы дошли до подъезда, и я сказал:

— Я хочу сказать кое-что.

— Мы можем поговорить дома? — предложила она. — Я немного устала, безымянный воин.

— Надо без Ахмеда, — сказал я, и типа мама села в скамейку. По её выдоху я понял, что она очень устала.

— Ты выбрал себе геройское имя? — спросила она.

— Ещё нет, — ответил я и сказал всё как есть (одним выдохом — длинные предложения, это круто): — Гамзатов Абдулазиз — твой бывший муж, умер год назад. Я был у них дома, и его новая жена так сказала. Она хорошая, налила мне какао и чуть-чуть поплакала, и мне стало её жалко, хотя вначале мне было жалко тебя, а на него я был злой, потому что увидел его фотку в «Одноклассниках», и он был суперсчастливый, а ты вчера плакала, когда я сказал про него. Теперь надо сказать Ахмеду, а я не знаю как, поэтому ты скажи сама, — я выдохнул.

Она смотрела на меня молча десять секунд (я не считал, но подумал, что очень долго, хоть много времени и не прошло). Потом сказала:

— Не плачь.

А я всё равно молчал и ничего не говорил. Она опять сказала:

— Не плачь, — и обняла меня.

Я забыл дома дурацкий платок. Людям нужны платки так же часто, как и носки.

— Я знаю, — сказала она.

— Что?

— Что он умер, и Ахмед знает. Конечно, мы знаем.

— Но ты сказала, что не знаешь, где он.

— Я сказала, «надеюсь, что он в хорошем месте». Я думала про рай. Извини, что не говорила. Я думала, что это прошлое, которое тебе не нужно. И сейчас тоже так думаю. Это моя прошлая жизнь. А сегодня у меня есть ты и Ахмед, и больше мне никого не надо.

— Вообще никого?

— Вообще никого. Я и так суперсчастливая, просто я не делаю дурацких фоток в «Одноклассники».

— Ладно.

— Идём домой?

— Да.

Я собрал все свои суперсилы в руки, взял все её пакеты и побежал наверх. Сидя за столом и делая вид, что ничего не произошло, я продолжал мысленно смотреть на фотографию Гамзатова Абдулазиза. Год назад был в сети, а теперь нет. Счастливый и мёртвый.

Лёжа в постели, я думал о том, что он делал в день, когда умер. Наверно, он пришёл домой уставший, покушал, посмотрел сериал, поиграл с Руминой, рассказывал анекдоты новой жене и смеялся. Потом поцеловал на ночь Румину, лёг в постель и закрыл глаза, а утром не открыл. Интересно, они успели сделать фотографию в его последний день? Такую, чтобы он улыбался. А какое последнее предложение он сказал? «Спокойной ночи», «выключи, пожалуйста, свет», «завтра опять на работу», «хороший сериал»? О чём он думал?

— Хватит об этом думать, — сказал Крутой Али. — Скоро дома закончатся платки.

— Хорошо. А если я умру ночью? Ну, вот сейчас я закрою глаза, а потом не открою?

— Я тебя похороню в хорошем месте, — сказал он.

— Спасибо, ты настоящий друг, — сказал я. Хорошо, когда есть настоящие друзья, которые меня похоронят, если я проснусь мёртвым. — А какая будет моя последняя мысль?

— Хватит дурацких разговоров. Я пошёл спать, — сказал Крутой Али и ушёл спать.

Я долго думал про последнюю мысль тех, кто умирает. Вначале я думал про тех, кто знает, что умрёт, а потом про тех, кто умер неожиданно, как мама. О чём думала она? О моём дне рождения? Или о машине (если она успела её увидеть)? Или она думала о моём папе, который тоже ушёл? Я вообще его не помню. Я даже не знаю, кто его знает, потому что единственным человеком, который его знал, была мама. Просто ушёл. Мне так сказали очень давно, и я подумал — «ну и пусть». Кому он нужен? И где он был, когда маму убили? Если бы он там был, всё было бы хорошо. Он бы увидел машину и оттолкнул маму, а потом избил тех дураков.

— Крутой Али, ты помнишь моего папу?

— Нет.

— А какой он был?

— Я же сказал, не помню, — рассерженно сказал Крутой Али.

— Мне просто интересно.

— А мне вообще не интересно. Тебе он даже не нужен!

— Всем нужны папы.

— Воинам не нужны родители. Им самим по себе хорошо!

— Но мне нехорошо, — разозлился я. — Мне вообще нехорошо. Если детям нехорошо, родители должны быть рядом. Хоть я и не ребёнок, я всё равно хочу, чтобы он был рядом. У меня день рождения скоро, а где он?!

— Умер, наверно!

— Откуда ты знаешь! А если умер, почему мне никто не сказал? А как он умер? Где умер?

— Я не знаю, может, даже не умер. Я говорю тебе, что тебе и без него хорошо.

— Но он же мой папа… Я хочу его найти.

— И что ты ему скажешь, если найдёшь?

— Ничего не скажу. Спрошу, где он был, и всё. Мне вообще без разницы, что он делает. Я спрошу, где он был и почему он ушёл и меня не искал. Всё. Пусть даже не возвращается и подарки свои вонючие себе оставит!

— Как будешь его искать?

— По воскресеньям. С самого начала надо узнать, как его зовут, но я не могу спросить про него у типа мамы. Она сразу всё поймёт, и тогда она подумает, что мне тут плохо и я хочу в другую семью, и опять будет плакать. Я не люблю, когда другие из-за меня плачут.

— А ты хочешь в другую семью?

— Я вообще никуда не хочу, я хочу быть сам по себе. У кого спросить?

— Оставь меня. Я с тобой не разговариваю, — вдруг сказал Крутой Али.

— Почему?

— Ты портишь наш план. Какая главная цель воина? Прочитай.

Я нехотя открыл «Дневник Воина» и перелистал на последнюю страницу. На обложке было написано: «Главная цель воина — тренироваться и стать крутым и злым воином, чтобы судьба позвала его, чтобы он сразился с главным своим врагом — монстром Бахой, и победить его, и чтобы все потом боялись воина».

— Ты должен тренироваться, а не искать всяких пап. Если вы встретитесь с Бахой — он тебя победит. Ты хочешь проиграть?

— Нет.

— Тогда ты не должен отвлекаться!

— Меня всё время отвлекают эти мысли. Про папу и маму. Крутой Али, ты мой учитель, но у меня не получается делать как ты говоришь, потому что я не могу кое-что забыть. Что делать?

— Хорошо, разберёмся сзади, чтобы идти вперёд, — круто сказал Крутой Али, и я ответил:

— Круто.

— Запиши «Правило 47: у воина в голове всегда должен быть порядок. Если там беспорядок, то надо сделать порядок, а то в жизни тоже будет беспорядок».

— Записал.

— Воин.

— Чё?

— Сделай порядок в своей башке и готовься. Скоро судьба тебя позовёт.

Понедельник. Суперкрутая команда (название временное)

В понедельник я шёл в школу с двояким чувством. Во-первых, мне, конечно, было плохо из-за того, что типа мама пошла со мной, чтобы устроить разборки, но с этим я смирился. Во-вторых, я начал обдумывать свой план по поиску папы. С этим делом нельзя было медлить, ведь я должен был готовиться к зову судьбы.

Я сидел в приёмной, пока типа мама и директриса обсуждали мои разборки. Типа мама открыла дверь и позвала меня. Я вошёл в кабинет.

— Здравствуй, Артур, — сказала директриса, вытянув улыбку. Я терпеть не могу Аминат Камиловну, и это странное чувст-во, потому что мне нравится Камилова Амина, моя одноклассница. Хорошо, что они не родственники, подумал я. Я всегда об этом думаю, когда вижу директрису. Её никто не любит, даже учителя. Однажды из-за неё расплакалась моя любимая учительница ИЗО Патимат Рашидовна. Урок немного задержали, а мы все стояли за дверью. Директриса и Патимат Рашидовна что-то обсуждали, потом директриса (была очень злая) вышла и разрешила нам войти. Мы сели на свои места, а Патимат Рашидовна начала урок. Через пять минут мы услышали её всхлипывания, и она быстро вышла из кабинета, прикрывая лицо платком. Никто в школе не любит Аминат Камиловну. Про неё даже писали в Инстаграме. Типа мама однажды сказала:

— Ого, тут про вашего директора пишут.

— Где пишут? — спросил я и подошёл к ней.

— В Инстаграме. Говорят, она получила должность директора, потому что была племянницей предыдущего директора. Эх, типичный Дагестан, — выдохнула типа мама.

— Типичный Дагестан, — повторил я. — Её никто не любит в школе, даже учителя. На прошлой неделе из-за неё заплакала Патимат Рашидовна…

В общем, я это уже говорил, но её вообще никто не любит. Мне даже жалко её, и об этом я сегодня собирался рассказать типа маме.

Я сел за стол, типа мама села рядом со мной, а напротив нас села Аминат Камиловна.

— Здрасти, — сказал я на всякий случай, точно не вспомнив, ответил ли я на её приветствие.

— Пожалуйста, расскажи, что произошло в субботу после уроков. Твоя мама говорит, что ты не рассказываешь, но она нашла твои вещи в стиральной машинке, и пахли они… — Аминат Камиловна остановилась, задумалась и сказала: — Туалетом. Ты можешь нам довериться. Мы никому не скажем, а наоборот, найдём тех, кто виноват, и накажем их.

— Пожалуйста, — добавила типа мама. Они обе смотрели на меня и ждали, чтобы я что-нибудь рассказал. Я не хотел ничего рассказывать, но, когда я сказал одну вещь, рот начал рассказывать всё остальное, и я не смог остановиться. Когда я закончил, типа мама меня обняла, а Аминат Камиловна сказала «бедный ребенок» и взяла меня за руку. Она притворялась, это и так понятно, даже типа мама знала об этом. Я был злой, что они пытаются меня успокоить. Мне не нужна их поддержка. Когда я злой, мне нужно что-нибудь сломать. Кого-нибудь избить. Типа мама спросила:

— Что вы предпримите?

— Не волнуйтесь. Они у меня получат.

— Вы ведь понимаете, что это не должно плохо отразиться на школьной жизни моего сына? В классе своя атмосфера. Дети не любят, когда кто-то жалуется…

— Не волнуйтесь, — повторила она, перебив типа маму. — Это не первый подобный случай. Мы знаем, как это решить. Дайте мне несколько дней.

— Хорошо, — ответила типа мама. На этом наш разговор закончился, мне разрешили помыть руки и лицо в раковине в кабинете директора. Зачем она тут? Пока я мыл руки, на глаза попалась стена, увешанная различными дипломами и наградами. Я удивился, почему все награды учеников висят в кабинете директора, но, когда пригляделся, оказалось, что вся эта стена посвящена Аминат Камиловне. Каждый диплом, каждая похвала, каждая награда — всё это получала наша директриса, и половину дипломов подписала она сама. Это что получается, она как будто дарит сама себе на день рождения подарки?

Мы вышли из кабинета и пошли по длинному коридору. Мы рассматривали рисунки, посвящённые осени, которые были расклеены по стене.

— Я говорил тебе, что её никто не любит, — сказал я. — Это потому что она злая.

— Люди бывают разные, — ответила мне типа мама. — Иногда добрые, иногда не очень. Не очень добрых мне жалко.

— Я тоже хотел это сказать! Я не знаю почему, но мне иногда жалко директрису. А почему? — спросил я.

— Ну… — начала отвечать типа мама и замолчала. Она подумала над ответом и потом сказала: — Идём.

Мы подошли к окну, из которого был виден весь внутренний двор школы. Там было около десяти деревьев. Поднялся ветер, и поэтому листья падали с них как дождь, а земля была уже полностью завалена листочками. Крутой Али как раз во дворе сбивал ударами рук и ног листья, которые падали. Он никогда не промахивался и при желании мог ударить пролетающую муху по животу. Крутой Али очень крутой.

— Красиво? — спросила типа мама.

— Что?

— Вот это всё. Осень, деревья, разноцветные листья, ветер.

— Ага.

— Вот такие, как она, — злые, как ты сказал, не могут видеть красивые вещи. Они не видят осень. Не видят смешных детишек в колясках.

— Или котят? — спросил я, пытаясь понять, что она имеет в виду. Мне нравятся котята.

— Да, котят тоже не видят. Вот злые мальчики в твоём классе видят котят?

— Не-а.

— А ты видишь. Вот поэтому всех злых жалко, потому что они не видят, сколько хорошего их окружает. И ходят себе весь день злые, как будто… как будто птички покакали на их голову утром, когда они вышли из дома, — типа мама засмеялась.

— Фу-у-у, — сказал я и тоже засмеялся, а когда мы успокоились, она сказала:

— Мне пора бежать на работу. Ни о чём не волнуйся. Если будет хотя бы один косой взгляд на тебя, расскажи мне. Хорошо? Я им всем устрою.

— Я что, слабак, чтобы тебе жаловаться?

— Нет конечно, просто я знаю, что ты их изобьёшь так сильно, что родная мать не узнает. Зачем нам эти проблемы? Ты слишком сильный воин. Да?

— Ага, — уверенно сказал я. В словах типа мамы была истина, ведь я мог кого-нибудь покалечить. Однажды утром типа мама попросила меня, чтобы я взял из холодильника яйца и передал ей. Я взял одно из яиц слишком сильно, и оно разбилось у меня в руках. В тот день я понял, что слишком сильный и мне нелегко контролировать свою силу.

— А теперь беги на урок. Что у вас сейчас?

— Математика.

— Хорошо, а я бегу на работу.

— Ага.

Так мы и разошлись. Типа мама быстрым шагом пошла в конец коридора, а я смотрел ей вслед. Если бы она была моей настоящей мамой, я бы крикнул «Мам!». Она бы повернулась, и я бы сказал «Я тебя люблю», и она бы бросила свою сумку, и побежала бы ко мне, и обняла бы меня, и мы ушли бы вместе из этой дурацкой школы, гуляли бы в парке, кушали бы мороженое (даже несмотря на то, что сейчас октябрь), потом попили бы бананово-шоколадный коктейль, а потом пошли бы в кино смотреть офигенски крутой боевик, а потом пришли бы домой и смотрели бы все четыре части «Истории игрушек» и кушали бы гору попкорна, а потом я ложился бы спать, а она ложилась бы рядом со мной и рассказывала всякие крутые истории, пока я не усну. Но она не моя мама, поэтому я ничего не крикнул и поэтому она ушла на работу, а я пошёл на математику.

На большой перемене мы сели с Расулом в столовой.

— Вы были у директора?

— Ага.

— А потом?

— Не знаю. Аминат Камиловна сказала «Я разберусь». Лучше бы не разбиралась.

— Почему?

— Потому что я сам их всех поймаю и изобью. А теперь нельзя.

— По-нят-но, — протянул Расул. Одним глазом он смотрел в телефон и улыбался, пока я ему рассказывал серьёзные вещи. Наверно, он даже меня не слушал. Я спросил:

— Что у тебя там?

— Ничего, — сказал он и убрал телефон в сторону. Я использовал технику молниеносной змеи, которой меня научил Крутой Али недавно, и схватил телефон. Расул поставил на фон фотографию злой Румины? Ну это уже слишком. Я разблокировал телефон и увидел страницу Румины в Инстаграме и вспомнил, что с влюблёнными нельзя работать. А ещё Крутой Али однажды сказал: «Девочки всегда всё портят».

— Эй, отдай! — сказал он.

— Как ты её нашел?

— Нашёл, — сказал он.

— Скажи как, и тогда отдам. Или я сейчас напишу плохие комментарии от тебя.

— Я утром подождал, пока она пойдёт в школу, подарил ей куклу, а она в меня влюбилась и дала свой Инстаграм.

— Круто, — сказал я, но это не круто. Крутой воин не бегает за девочками. Они бегают за ним. Амина бы тоже за мной бегала, если бы я не дал обет безбрачия.

С другого конца столовой послышалось хором: «С днём рожденья! С днём рожденья! С днём рожденья!»

— Хорошо им, — сказал Расул. — А вот у меня день рождения летом. 23 августа! Летом нет уроков, и никто со школы меня не поздравляет и подарки мне не дарит.

— С днём рождения, — сказал я.

— Спасибо. А у тебя когда?

— Никогда, — сразу ответил я. — 3 ноября, но я никогда его не праздную. Тупой день рождения. Кому вообще нужен этот тупой праздник? Только для тупиц и дураков. Крутым воинам не нужно никаких днёв рождения.

— А торт?

— Вонючие торты тоже никому не нужны. Я вообще не ем торты. Торты для детей.

— Даже шоколадный?

— Ага.

— Даже который с клубникой в шоколаде?

— Ага.

— А тот, который…

— Я вообще никакие торты не ем.

— А подарки?

— Подарки я тоже не люблю, но если дорогие, то пусть будет exception.

— Я знаю это слово, — сказал Расул. Его мама учитель английского языка. Он не знает ни одного слова на даргинском, зато спокойно говорит на английском.

— Расул.

— А?

— Не говори «а». Если хочешь быть крутым, говори «чё».

— Чё?

— Я хочу найти своего папу.

— Он же умер.

— Это не мой папа умер, это чужой умер. Папа твоей будущей жены умер.

— А, ну да. Жалко. А кто твой папа?

— Я не знаю. Он вообще давно ушёл. Я его никогда не видел и не помню.

— А зачем тебе он?

— Хочу кое-что спросить у него.

— Это секрет?

— Ага.

— Мне расскажешь?

— Нет. Никому не расскажу. Я хочу спросить у него, зачем он ушёл и почему меня не искал, когда маму убили.

— И как нам его искать?

— Я его один ищу. Это мой папа, и это очень важное дело, которое я должен сделать один. Но мне нужна помощь. Поможешь?

— Ага. Как нам его искать?

— Не знаю, скажу, когда придумаю. Только по воскресеньям, и это суперсекрет. Не говори вообще никому, — сказал я. Тут мне на глаза попалась Амина, она села с девочками за соседний стол. — Мне надо поговорить с Аминой.

— Ты дал обет безбрачия.

— Я на ней жениться не буду и вообще ни на ком не буду, — сказал я, потом встал из-за своего стола и пошёл к её столу.

— Привет, я хочу кое-что сказать. Только по секрету, — сказал я, и все девочки сразу посмотрели на меня. Девочки любят секреты, это хороший способ завладеть мозгами девушки.

— Да, — сказала она, и мы встали, отошли в уголок. — Мы договорились вместе пойти домой. Ты обещал и обманул.

— Извини. Я подрался ещё раз, и я испачкался.

— Про тебя написали нехорошие вещи на стене в нашем туалете.

— Это потому что я их избил.

— Я сейчас, — сказала Амина и отошла к своему портфелю. Потом вернулась с фломастерами. — Это тебе. Новые.

— Зачем?

— Мальчики украли твои в четверг. Я видела, как они ковырялись в твоём портфеле, пока тебя не было, но промолчала. Извини.

— Спасибо, — сказал я и взял фломастеры, потом рассказал ей, что собираюсь искать папу, и она сказала, что поможет мне, и потом, когда она уходила, я сказал: — А что написали в вашем туалете?

— Ничего, я уже стёрла, — ответила она и убежала. Тяжело понять девочек. Иногда я пытаюсь, но Крутой Али говорил про девочек такие вещи:

«Девочек понимать не надо. Я пытался, сам запутался. Надо управлять их мозгами»;

«Девочки — враги воинов. С ними нельзя дружить. Потому что влюбляешься, а потом хочешь жениться. Нет ни одного женатого воина в истории»;

«Злой и крутой воин за девочек не вступается. Он вступается только за друзей».

Мне надо быть осторожным, потому что я могу влюбиться в Амину, тогда я не смогу стать воином.

— В нашей школе есть призраки! — вдруг на всю столовую крикнул мальчик из старших классов. Все начали собираться вокруг него.

— Чё теперь выдумал? — спросил другой.

— Да я тебе за слова отвечаю! Вчера ночью с пацанами гуляли за школой, где стройка, из подвалов были всякие звуки! Кто-то орал «жиесть» на всю школу!

— Да ну!

— Я за слова отвечаю! Всякие крики, звуки! Из коридоров на первом этаже!

— Это правда, я тоже слышала, — испуганно сказала девочка. — На лестнице хорошо слышно звуки из подвала.

— И в нашей раздевалке! — продолжила другая. — Мы вечером приходим на гимнастику! Я не знаю, что это, призраки или всякие крысы, но звуки точно есть.

— Да какие крысы, если это крысы, то огромные!

Мы с Расулом стояли подальше и слышали эти разговоры про призрака. На самом деле эти слухи ходили ещё с сентября. Многие слышали звуки ночью со стороны стройки, которую начали рабочие в прошлом году. Нам строят новый корпус, и оттуда по ночам доносятся эти звуки.

— Ого, — сказал Расул. — Русик даже испугался. Он самый сильный в девятом классе.

— Призрак разозлился, — сказал я. — Чтобы его победить, нужен настоящий воин, а не этот твой Русик.

— Призраков не бывает, — сказал Расул.

— Тогда останься здесь, пока не стемнеет.

— Не останусь.

— Потому что ты не воин.

— А ты?

— Я воин, но я пока не готов. Когда мой сенсей скажет, что я готов, тогда уйду.

Расул начал ковыряться в телефоне.

— Сенсей — это учитель, — сказал я.

— Я и так знаю, — ответил он и убрал телефон. — Куда ты уйдёшь?

— Меня позовет судьба воина, и я уйду.

— Как позовет?

— Не знаю, позовёт и всё, а когда позовёт — я узнаю.

Мы шли после уроков домой, когда Расул вернулся к этому разговору.

— И что ты будешь делать, когда судьба тебя позовёт?

— Воевать, убивать, делать всякие крутые вещи.

— Ты будешь как Мстители?

— Я буду как Танос, злой воин. И буду всех убивать.

— А меня? — спросил Расул, помолчав целую минуту.

— Тебя не буду, ты мой друг. Самое главное, я должен убить Баху.

— Кто такая Баха?

— Это монстр, мой главный враг. Я должен буду победить Баху, или он меня убьёт. Так сказал сенсей.

— А как выглядит Баха? Это типа дракон? Или гигантский червь? Или это как бабаёжка? Или вампир?

— Не-а.

— Оборотень?

— Не-а.

— Ниндзя?

— Не-а.

— Паук?

— Не-а.

— Вампир? А-а-а, вампир уже был. Ну, тогда я не знаю.

— Я тоже не знаю. Но я должен его побить! — сказал я уверенно, потом взял палку и сломал её об дерево. Получилось круто. — Я должен быть готов. Поэтому я тренируюсь. Видел, как я только что сломал ветку?

— Ага.

— Круто?

— Ага.

— Я потом всех побью — и Гасана-Вонючку, и Русика, и Гаджи с 3 «А» класса, и всяких других крутых мальчиков, но сейчас надо найти папу.

Мы сели на скамейку внутри Собачьего парка. Вокруг были деревья с разноцветными листьями, и под ногами тоже были разноцветные листья. Я вспомнил про слова мамы, что злые не замечают красивые вещи, а я заметил листья. Но если я хочу быть злым, то я не должен замечать всякие красивые вещи и котят тоже должен не видеть. Быть злым воином нелегко.

— Я думаю, что я особенный, — сказал я, посмотрев в небо.

— А что у тебя особенного? — спросил Расул и начал разглядывать меня всего полностью в поисках моей особенности.

— Не знаю, но я не простой второклассник, потому что я сделаю что-то великое, когда судьба меня позовёт. Я сделаю что-то такое, что все скажут «вау!». Вот такой я буду. А ты что чувствуешь?

— Я чувствую, что голодный, — сказал Расул, чуть-чуть подумав. Он не особенный, он просто Расул. У всех великих воинов бывают простые помощники, но воин бывает один, поэтому он одинокий. Это важно.

— А как мы себя назовем? — спросил Расул. — Все крутые герои, когда объединяются, потом себя как-то называют. «Мстители», «Стражи галактики», «Лига справедливости», «Братство кольца». Нас пока двое, но нам тоже нужно крутое имя.

— Ага, — сказал я. — Крутое имя…

— «Суперкрутая команда»? — сказал Расул.

— Ладно, пока не придумаем нормальное название, пусть будет, — сказал я. У Расула вообще нет воображения.

— А что вы делаете? — спросила девочка. Мы обернулись и увидели за спиной Амину.

— Ты следила за нами! — обвинил её сразу Расул. — Это наше секретное место, как ты узнала, что мы тут?

— Я по этой дороге всегда иду домой, и вы тоже, — сказала она, указав на оживлённую дорогу, рядом с которой находилась наша скамейка в парке. — Вас тут все видят. Вы будете искать папу Артура?

— Откуда она узнала? — спросил Расул.

— Я сказал, — ответил я. — Но это секрет, больше никто не должен знать.

— Хорошо, — сказала она.

— Теперь ты в Суперкрутой команде. Это временное название, — объяснил я.

— А знаешь, зачем оно? — спросил Расул с таким видом, как будто это была его идея.

— Как «Братство кольца». У нас какая-то тайна, и секретное задание. Наверное, оно опасное, поэтому мы собираемся в секретном месте и у нас секретное название, хоть и очень скучное, — сказала она, не моргнув и глазом, и мы поняли, что Амина тоже умная. Она просто притворяется обычной красивой девочкой. — А как будем его искать?

— Нам нужны имя и фамилия, — сказал я.

— Какое у тебя отчество? — спросила Амина.

— Умарасхабович, — сказал я.

— Имя мы нашли — Умарасхаб, — сказала она. Мы переглянулись с Расулом.

— Это я тут умный в команде, — сказал он обиженно.

— Извини, — сказала она.

— Теперь надо найти фамилию, — сказал я. — Настоящую. Нам надо подумать, как её найти.

— Нужен план! — объявил Расул.

И на этом наше первое собрание Суперкрутой команды (название временное) закончилось, потому что мы не знали, где и как найти фамилию моего отца, потому что у меня была новая фамилия, а старую фамилию я не помнил. Я вообще ничего не помнил из своей старой жизни, только лицо мамы, и всё.

Опять домашняя работа дома, и опять я лежал в постели перед сном, размышляя о ходе моего расследования.

— Поздравляю, — сказал Крутой Али.

— С чем?

— У тебя теперь Суперкоманда. Баба и ботаник.

— Кого нашёл, того нашёл. Не называй Амину бабой, она мне нравится, хоть я и не буду на ней жениться, и вообще меня не окружают всякие герои, как тебя. Вокруг меня обычные всякие дети. Если бы я мог, то взял бы всех крутых в школе.

— Им нет до тебя дела. Они бы послали тебя во всякие места.

— Потом бы я их избил! Я взял Амину и Расула, потому что воину нужны надёжные люди, ты сам так говорил. Вот, — я открыл «Дневник Воина» и нашёл правило 18: «Каждому воину нужна чёткая поддержка, свои пацаны, которые, если чё, зарубятся за тебя на непонятках».

— «Зарубятся за тебя на непонятках», — повторил Крутой Али. — Причём тут ботаник и Амина?

— Кого нашёл, того нашёл. Не называй Расула ботаником, он мой друг, и вообще, он умнее меня на чуть-чуть. И вообще, видел, как они захотели мне помочь? Это всё потому, что они мои друзья, а я их лидер.

— Ну всё, ты в натуре запарил, бери дневник! — крикнул Крутой Али, я взял. — Какое там правило на очереди?

— Сорок девять.

— Пиши «Правило 49: воину не нужны друзья. Особенно ботаники и красивые девочки! Когда приходит время, он от них избавляется, потому что они уже не нужны». Записал?

— Да.

— Вопросы есть?

— Я не буду дружить с Расулом и вообще ни с кем?

— Все крутые пацаны дружат, потому что надо дружить, пока есть польза. Ты дружишь с Расулом, потому что тебе нужен помощник. А так просто тебе Расул не нужен. У всех так, не только у тебя, понял?

— Вообще у всех?

— Да, никто ни с кем там, — он указал на окно на улицу, — не дружит просто так! Нужна работа — дружи с тем, кто даст тебе работу. Хочешь деньга — найди богатого друга. Кем ты хочешь быть?

— Не знаю. Ограбителем?

— Найди главного ограбителя и дружи с ним. Хочешь стать отличником? Скажи маме, чтобы она подружилась с директором, и тебе начнут ставить хорошие оценки. Никто ни с кем не дружит просто так, понял?

— Ага. А зачем со мной дружит Расул?

— Потому что он не крутой и ему нужен крутой друг.

— А Амина?

— Не знаю, но она подозрительная, может, она хочет, чтобы ты на ней женился, когда будешь большой. Все девочки хотят, чтобы на них кто-нибудь крутой женился. Может, она хочет у тебя списывать домашнюю работу. Воин, правило 3!

— «Всегда будь начеку».

— Когда от тебя не будет никакой пользы, тебя все бросят.

— Даже ты?

— Я — твой учитель. Я уйду, только если ты попросишь.

— Я тебя никогда не попрошу уйти. Ты мой самый лучший друг, и вообще, ты — единственный мой друг.

Вторник. Лезгинка — тоже Малаховка

На следующий день после уроков мы решили устроить очередное собрание Суперкрутой команды (название временное). Я пришёл раньше всех, потому что у Расула был дополнительный урок, а Амина, узнав, что у Расула дополнительный урок, решила пойти домой и покушать торт от вчерашнего дня рождения старшей сестры. Торт или прогулка со мной по осеннему парку? Торт. Этих женщин не поймёшь. Правильно говорит Крутой Али. Если бы у меня был торт, она бы гуляла со мной в парке. Я попытался понять, почему торт должен быть лучше, чем прогулка со мной по осеннему парку? Она даже сочинение написала на тему «Что я люблю больше всего». (Скорее всего, это написала не она, а её мама или старшая сестра. Я всегда всё честно пишу сам.) Типа Амина написала про то, что обожает гулять осенью по парку. Ну вот Собачий парк, ну вот осень, ну вот и я. Что ещё ей надо? Дурацкий торт. Дурацкие дни рождения.

Я гулял по парку и подумал о том, что Собачий парк — настоящее поле брани. В Собачьем парке каждую неделю дерутся между собой дяденьки, студенты. Вот, например, две недели назад, рядом с непонятным камнем, торчащим из земли, похожим на скалу, подрались полицейский и студент.

Студент покупал шаурму, а подошёл полицейский, что-то ему сказал, студент ответил, а полицейский сказал:

— Ты чё, э-э-э?

— Я бы тебя ушатал, если бы ты был без формы, — ответил студент. Я это помню, потому что я записываю все драки в деталях, чтобы знать, как действовать. Потом я дома перечитываю и планирую, как бы я всех там ушатал. «Ушатать» — офигенное слово. Мы его учили в понедельник на прошлой неделе, но я его плохо выучил. В общем, полицейский ему ответил:

— Ты чё, думаешь, я за формой прячусь! *Ругательство* тебя и твою *ругательство* маму. Иди сюда, чёрт.

— Давай, чё, вон туда, где камень *ругательство*.

Потом они отошли, а за ними отошли ещё пятьдесят человек, которых даже рядом не было. Я заметил, что наши драки похожи на индийские фильмы, которые любит типа мама. Там, когда начинается драка, откуда ни возьмись появляются ещё пицот человек и начинают все танцевать и драться. Вот у нас точно так же. Если кто-то начинает драться, со всех сторон появляются остальные, которые тоже хотят с кем-нибудь подраться. Классная была драка. Полицейский даже выбросил автомат, чтобы ему ничего не мешало. Автомат так и лежал на земле, никому не интересный. А на следующий день про этот случай рассказали в новостях. Полицейский со сломанным носом извинился на камеру, но его всё равно уволили. Такая вот история.

Я пришёл к нашему секретному месту. Ждать надо было ещё десять минут, и, чтобы как-нибудь себя занять, я подошёл к дереву и начал писать фломастером на нём своё имя. Вообще так делать нельзя, но это был октябрь, а я знаю, что это дерево (на котором растут круглые колючки в форме бубенчиков) отбрасывает кору, прямо как змея кожу. Рядом, на таком же дереве, только намного толще, кто-то ножом вырезал «Аварцы сила *ругательство*». А другой зачеркнул слово «аварцы» и вырезал «Сергокала». На другом дереве написано «Патя, да перезвани да пабрацки» и номер телефона, который кто-то зачеркнул и написал «твой чёрт». Нельзя на деревьях ничего вырезать ножом. Дерево потом будет много лет пытаться стереть эту надпись, а кто-то другой увидит и тоже напишет что-нибудь. У меня есть нож, мне подарил его типа брат, но он сувенирный и не может резать. Его можно только на полку поставить или на стену повесить. В общем, никогда не беру с собой никаких ножей, а то придётся вырезать «Крутой Али сила» на дереве. Крутой Али сила, но я не хочу делать дереву больно. Никто бы не захотел, чтобы на нём писали ножом всякие вещи.

— Привет, — сказала Амина. Я не услышал, как она подошла. Наверно, она подсмотрела у меня технику «Шелест листьев».

— Привет, — ответил я.

— А что ты делаешь?

— Пишу на дереве, — гордо ответил я. Хоть это и не нож, а фломастер, но я всё равно делаю крутую плохую вещь.

Она подошла и прочитала:

— «Воин без имени». Это ты?

— Ага.

— Круто, а что это значит?

— Не скажу, — ответил я. Если бы я рассказал ей про свою судьбу воина, пришлось бы рассказать и про то, что я дал обет безбрачия. Тогда она бы ушла из нашей команды (как сказал Крутой Али, все девочки хотят замуж за крутых).

— Я тоже напишу. — Она вытащила свой фломастер и рядом с моим чёрным написала розовым цветом «Принцесса Амик», потом сказала: — Меня так мама называет.

Я хотел ей предложить погулять, но уже пришёл Расул (дурак) и всё испортил. Мы сели на скамейку. Она идеально подходила для собрания Суперкрутой команды (название временное). Это была скамейка в форме угла, закреплённая между тремя деревьями. Я (будучи лидером команды) сел по центру, а остальные (не особо важные члены команды) сели по бокам.

— Собрание объявляю открытым, — сказал Расул и сломал веточку, поднятую с земли. Мне понравилась эта новая традиция, и я кивнул.

— А почему ты объявляешь? — спросила Амина, но вопрос не прозвучал грубо, ей было просто интересно, как в нашей команде принимаются всякие решения и распределяются функции.

— Ну, Артур — лидер, а я — мозги, как Гендальф или как Халк, когда он человек, или как Донателло.

— А это кто?

— Черепашка-ниндзя, который с палкой, самый умный хакер. Это моё звание, открыватель всяких вещей. Первооткрыватель! — громко произнёс Расул, обрадовавшись тому, что придумал себе прозвище.

— Ты должен записать его, — сказал я и указал на дерево. Амина предложила ему фломастеры, убрав оттуда чёрный и розовый. Недолго думая, Расул взял синий и побежал к дереву. Записал «первооткрыватель» и вернулся к нам.

— А чё будем делать? — спросил он у меня, потом посмотрел на Амину. Она пожала плечами и тоже посмотрела на меня.

— Вы узнали фамилию моего папы? — спросил я. Они промолчали. — Узнали, как узнать его фамилию? — Они промолчали. Я безнадёжно выдохнул и сказал: — Блин. Я тоже. А что тогда делать?

— Эй! — крикнула Румина, которая быстрым шагом шла в нашу сторону. — У вас тупое секретное место. Что за секретное место там, где все вас видят?

— Откуда ты узнала? — спросил я.

— Это я рассказал, — сразу сознался Расул.

— Это же был наш секрет.

— Ты позвал Амину, я позвал Румину.

— Ты позвал свою будущую жену, а я дал обет безбрачия!

— Кого он позвал? — удивилась Румина. — Кто будущая жена?

— Он сказал, что подарил тебе Барби, а ты в него влюбилась и дала ему свою страницу.

— Я сказала, что дам ему страницу, если этот дурак отстанет, и ещё он должен был поставить лайки на все фотки. Ты поставил?

— Поставил, поставил! — испуганно сказал Расул.

Мы все замолчали и начали смотреть друг на друга злыми взглядами.

— Привет, а я — Амина, — сказала Амина и улыбнулась.

— Привет, а я — Румина, — сказала Румина и тоже улыбнулась (но только ей). Потом сказала: — Я сяду там, — и села рядом с Аминой.

— Зачем ты пришла? — спросил я.

— Она пришла, чтобы нам помочь. Я ей всё рассказал и про твою маму, и про то, что мы объединились в Суперкрутую команду, чтобы найти твоего папу.

— Тупое и скучное название, — сказала она.

— Это временное название, — сказал я.

— Если ты в нашей команде, то ты должна выбрать себе секретное имя и записать его на том дереве каким-нибудь фломастером. Только не чёрным, розовым и синим, мы их уже выбрали, — объяснил ей наши правила Расул.

— Вы дураки, — сказала она нам, а потом Амине: — Кроме тебя. Я не буду в вашей команде малявок, мне десять лет, а вам всем по восемь.

— Мне уже девять, — объявил Расул.

— Я сюда пришла потому, что это плохо, когда родителей нет. Мой папа умер, а у тебя умерла мама.

— Когда твоя мама умерла? — спросила удивлённо Амина у меня.

— Моя мама не моя мама. Мою настоящую маму убили, а потом новая мама взяла меня к себе, но я хочу найти своего старого папу, который был мужем моей настоящей мамы, только я его не помню и вообще не знаю, — объяснил я Амине и всем остальным всю ситуацию, чтобы меня больше не спрашивали про родителей.

— Понятно, — сказала Амина. — Как жалко, а как твою маму убили?

— Нельзя говорить про родственников, которых нет, — сказал я, — её сбила машина пока я был в магазине. Я больше ничего не помню. Если бы помнил, то уже нашёл бы папу. Но я не знаю, где его искать.

— А я знаю, — сказала вдруг Румина.

— Я же говорил — она поможет! — обрадовался Расул. Он точно думал только про свою свадьбу.

— Наши мамы иногда общаются, моя и твоя новая мама, — сказала она мне. — Я спросила у мамы всё, что она знает про тебя. Она сказала, что ничего не знает, даже имя не помнит, но твоя новая мама рассказала, что твоя старая мама… можно говорить «старая мама»?

— Лучше «настоящая мама», — сказал я.

— Твоя новая мама сказала, что настоящая мама работала в ателье на какой-то улице, я записала в телефоне. И мама вспомнила, что заказывала у твоей настоящей мамы для меня платье много лет назад.

— А потом? — спросил я и подался вперед так, что почти упал со скамейки. Меня интересовала любая деталь о маме, любая зацепка, абсолютно всё, что с ней связано. Её одежда, цвет волос, рост, как она говорила, сколько раз улыбнулась.

— Всё. Мама больше ничего не помнит.

— Блин! Как всё? Вообще всё? Может, ещё что-нибудь?

— Ничего, но теперь у вас есть адрес ателье, — сказала она и показала свой телефон.

— «Нурадилова», — прочитал я. — Это что?

— Улица. Адрес я не помню. Надо будет поспрашивать.

— Там семь ателье, — сказал Расул, успев покопаться в телефоне.

— Завтра мы начнём искать, — объявил я команде наш план действий.

— Ну и удачи, — сказала Румина.

— А ты не хочешь в нашу команду? — спросил Расул.

— Не хочу я в малявочную команду.

— Нам нужна помощь, это же его папа, — продолжил уже умолять Расул. Мне это не понравилось.

— Нам тоже всякие зазнайки не нужны. В нашей команде все должны что-нибудь уметь. Вот я — лидер и умею командовать. Амина — красивая.

— Спасибо, — сказала Амина.

— А Расул умный. Чуть-чуть умней, чем я. А ты что умеешь?

— Я занимаюсь боксом, — сказала Румина и сделала несколько ударов по воздуху, таких быстрых, что я толком ничего не заметил. — Папа всегда хотел, чтобы я могла постоять за себя и, если придётся, дать кому-нибудь в глаз.

— Ты принята, — сказал я. — Тебе нужно крутое имя.

— Оставь себе тупое имя. Я Румина, и меня никуда принимать не надо, я просто помогу тебе, потому… потому, и всё.

— А как мы будем искать твоего папу? — спросил Расул. — У нас же школа, а потом родители ждут нас дома.

— Танцы, — сказала Амина. — У нас в школе учат танцам целых два часа, а с переодеваниями и дорогой туда и обратно почти три часа. Учителю вообще всё равно, кто приходит. У него есть своя любимая команда, а на остальных ему без разницы. А ещё там есть дети с других школ, ты тоже можешь записаться, — предложила Амина Румине, и та согласилась. Я подумал в очередной раз, что не зря взял Амину в нашу команду. Она нашла нам отличное прикрытие, и у всех нас появилось по целых два часа на всякие расследования. Все в Дагестане любят лезгинку, поэтому мы точно знали, что никто из родителей нам не откажет. На этом собрание наше закончилось, но у меня в запасе было не меньше двух часов до прихода типа мамы и типа брата, поэтому я решил пойти искать ателье. У Румины тоже была такая же ситуация, а остальным пришлось идти домой.

Мы посчитали с Руминой наши карманные деньги, и их должно было хватить на дорогу туда и обратно, если бы мы платили маршрутчикам по семнадцать рублей. Цену до двадцати трёх рублей подняли недавно, и некоторые маршрутчики всё еще брали семнадцать рублей, тем более со школьников, которые «за спасибо» могут ехать куда хотят.

Мы сели с Руминой в маршрутку и поехали на эту неизвестную улицу. Пока мы ехали, я смотрел в окно, а Румина играла в какую-то игру на телефоне.

— Ой, какие вы красивые, — сказала бабуля, сидевшая напротив нас. — Вы брат и сестра?

— Ага, — ответил я сразу. Румина посмотрела на меня удивлённо и наступила мне на ногу.

— Вот она мне нравится, — сказал Крутой Али. — Видел, как она машет руками? Она любого ушатает. Пусть она научит тебя боксу.

— Ага, — ответил я. — Поэтому я её и взял. Когда уже будет не нужна, я перестану с ней дружить. Крутой Али.

— Чё?

— Лезгинка — это круто?

— Конечно.

— Зачем воину лезгинка? Это же тупые танцы.

— Смотри! — сказал Крутой Али и начал танцевать прямо в маршрутке, потом вытащил пистолет и начал кричать, танцевать и стрелять в потолок. — Видел? Вот она — мощь! Когда ты умеешь чётко танцевать — это круто.

— Воину в драках пригодится лезгинка?

— Лезгинка — это тоже махаловка.

— Это как?

— Когда ты танцуешь, ты должен победить противника своей крутизной, показывать всякие крутые вещи, кричать громче всех! Это круто. Когда станешь большой, у тебя будет ещё и это, — он показал мне пистолет, — и ты сможешь танцевать и стрелять в воздух, и все крутые поймут, что ты ещё круче, и все девочки будут смотреть на тебя, потому что в их глазах ты будешь главный мужик, а всё почему?

— Из-за того, что я хорошо танцую?

— И из-за пистолета. Без пистолета ты просто танцор. И не забудь всякие сальто-мальто.

— Я видел ролик, где мужик сломал позвоночник, когда пытался сделать сальто на свадьбе. А потом его мама плакала и просила в интернете деньги на операцию.

— Он просто не умел делать сальто. Поэтому ты сперва потренируйся, а когда будет получаться, сделаешь и не сломаешь себе шею. Понял?

— Ага. Танцевать, кричать, стрелять и делать сальто.

— Молодец, и девочкам тоже понравится. Они на свадьбы ходят, чтобы найти таких хищников.

— Зачем?

— Ты же смотришь дома «Нэшионал Джеографик»?

— Ага.

— Вот там самцы-олени дерутся между собой, а девочки смотрят и выбирают самого сильного. А павлины распускают свои хвосты, надуваются и танцуют брачные танцы, и девочки тоже смотрят. Запомни, дагестанские свадьбы — то же самое.

— Брачные игры животных? — спросил я с удивлённым видом.

— Ага. Одни красиво танцуют, другие красиво одеваются. Всё, чтобы жениться.

— Но я же дал обет безбрачия!

— Ну, тогда не смотри на девочек. Но танцевать, стрелять пистолетом и драться на свадьбах ты всё равно должен.

Мы приехали на улицу Нурадилова и с помощью «цу-е-фа» решили, в какую сторону идти. Я выиграл, поэтому мы пошли в правую сторону. Наш разговор выглядел примерно так:

— Здрасти.

— Здрасти, чем могу помочь, ребята?

— Мы ищем ателье, которым владела девушка, которая умерла два года назад.

— В смысле? Умерла?

— Ага, её убили. Сбила машина с пьяными дураками. Это было её ателье?

— …Нет… нет… Точно нет.

— Спасибо.

— …Пожалуйста…

Мы дошли до конца улицы и не нашли наше ателье. Пришлось возвращаться к месту, где мы вышли из маршрутки, и идти в левую сторону улицы.

— Здрасти, — сказал я красивой девушке с интересной кудрявой причёской.

— Здрасти, — ответила она и улыбнулась. Все нам улыбались, но уже после следующего вопроса улыбка пропадала с их лиц. Мне не нравился этот момент, но выбора у нас не было. Поэтому я опять сказал:

— Мы ищем ателье, которым владела девушка, которая умерла два года назад.

Девушка с кучеряшками смотрела на нас несколько секунд, потом сказала:

— Этим ателье владела девушка, которая умерла. Вроде бы.

— Её убили машиной, — уточнил я на всякий случай.

— Ой… подожди, пожалуйста, — сказала она и присела. — А вы кто?

— Я её сын, — сказал я. — Это моя старшая сестра временно.

— Здрасти, — сказала Румина, стоявшая у меня за спиной. Она очень мило улыбалась всем. Если бы они знали, какой монстр прячется за этой улыбкой и боевая машина! Может, она и есть Баха! Хорошо, что она не Баха. Не хочу бить девочек (тем более если они занимаются боксом).

— Ой, — опять сказала она. — Бедный, иди сюда. — Она обняла меня. — Идите оба, — она обняла нас обоих. — Чем я могу помочь вам?

— Я хочу узнать всё про неё.

— Ой, а я же ничего не знаю. Я взяла это место в аренду, и всё. Я даже её имя не знаю. Подождите, сейчас позвоню владельцу. — Она взяла телефон дрожащими руками и повернулась к нам спиной, но в зеркале я видел, что глаза её покраснели и она уже в третий раз салфеткой вытирала слёзы. — Алло, здравствуйте, Замир, ко мне пришли дети… предыдущей владелицы ателье. Да, да, которая ум… да, она. Они хотят узнать о ней. Да, сейчас. — Он ничего толком не знает и не может сказать лишних вещей. Лучше вам спросить у родственников.

— У нас нет родственников, нас отдали в другую семью, и мы ничего не знаем.

— Их усыновила другая семья… А что вы хотите узнать? — спросила она у нас.

— Имя и фамилию, — сказала сразу Румина.

— Они хотят узнать инициалы… Вы не знаете имя своей мамы? — спросила она опять. Ей ещё сильнее захотелось плакать. Она опять от нас отвернулась. — Да, хорошо. Я передам. Спасибо, извините. До свидания. — Она положила трубку и быстро убежала в другую комнату. Мы услышали звук крана. Она сказала оттуда же: — Я сейчас, извините. — Затем вышла обратно к нам. — Он знает только имя и фамилию — то, что было записано у него в телефоне: Гаджиева Мадина. Блин… Ох, детишки. Сейчас. — Она начала ковыряться в шкафчике и нашла один «твикс». — Вот. А хотите чай?

— Не, спасибо, — сказал я и взял «твикс». Чай для стариков, а «твикс» — это круто. — Спасибо. До свидания.

— До свидания…

Мы вышли на улицу. Через стеклянную дверь было видно, что девушка сидела на стуле и ничего не делала. Только вытирала иногда глаза. Нам стало её жалко, но мы всё равно покушали «твикс».

— Поздравляю, ты знаешь, как зовут твою маму, — сказала Румина, но на лице не было улыбки. — Мне её очень жаль.

— Ага, — ответил я.

— Нам пора домой.

— Ага.

Хоть Крутой Али и не одобрил, но я проводил Румину до дома, потом мы договорились о новой встрече Суперкрутой команды (название всё ещё временное), в которую она не входит. Мы попрощались, и я пошёл домой. Гаджиева Мадина. Гаджиева Мадина. Гаджиева Мадина…

— Крутой Али.

— Чё?

— Можно мне поплакать?

— Да.

Среда. Я тоже хочу золотой унитаз

Сидя на уроке, я думал только о том, что нам делать дальше. Мы узнали имя моей мамы. Это первая вещь, которую я должен был знать о ней, но я и этого не знал. Однажды я спросил у типа мамы, но она сказала, что не знает. Сказала, что приёмным родителям не сообщают ничего. Просто дают ребёнка, и всё. Она соврала. Она знала мою маму, потому что она говорила про неё с мамой Румины. Все взрослые врут нам, думают, мы дураки. Может, все и дураки, но я не дурак. Меня нельзя подкупить конфеткой, чтобы я перестал думать о маме. Не перестану, я буду только о ней и думать, а ещё про папу, и, когда найду его, может, даже уйду к нему!

На перемене ко мне подошёл Гасан-Вонючка, толкнул меня и сказал:

— Ты пожаловался на меня директору, вонючий трус! Сказал, что я бросил твою шапку в унитаз. Меня хотят выгнать из школы из-за тебя. Вонючий ябеда! Надо было вообще тебя утопить в унитазе, понял, да?

— Не понял. Ты сам трус, нападаешь сзади и ещё с друзьями, — сказал в ответ я. Вокруг нас было много людей, и Крутой Али, посмотрев на всю картину, рекомендовал мне ответить врагу.

— Да я тебя вообще порву один на один, понял, да? Тебя никто не защитит на улице. У тебя даже папы нет. Давай махаться один на один после уроков.

— В воскресенье, — сказал я, потому что дальше оттягивать нельзя. Следующий понедельник выглядел как трусость, а в воскресенье драться все любили, потому что школа была ни при чём и любая драка была уличная драка, а не школьная, даже если бы мы дрались у входа в школу.

— Зачем воскресенье?

— Я потренируюсь и тебя ушатаю, — сказал я. Крутой Али мне похлопал. «Ушатаю» — офигенное слово.

— Ну всё, Артур, я тебя порву в воскресенье, понял, да? — сказал Гасан-Вонючка и ушёл. Меня всегда бесила его привычка говорить после предложений «понял, да». Все остальные говорят «жиесть».

Наша драка приняла вселенское значение, потому что уже в четверг его выгнали со школы, и он очень хотел со мной поквитаться, но до этого ещё далеко. После уроков в ту же среду мы пошли записываться на лезгинку все втроём. Как и ожидалось, родители обрадовались, когда мы захотели танцевать лезгинку. Расул, наверно, обрадовался ещё сильнее, потому что умение танцевать лезгинку (как я понял из последней лекции Крутого Али) повышает шансы жениться. «Теперь вас заметят на свадьбе! 100 %!» — гласила надпись на рекламном объявлении школы лезгинки напротив нашего дома. Я даже не знал, что вопрос свадьбы такой важный, пока Крутой Али мне не рассказал о брачных играх на свадьбах.

Мы вошли в актовый зал, дети уже переодевались и разминались. Халтурщики наподобие нас сидели сзади и ковырялись в телефонах. Договариваться с Анваром Сайгидовичем мы отправили Амину, потому что она посещала несколько уроков лезгинки в прошлом году и потому что её все любят (она красивая, и это её суперспособность).

Он сидел на сцене на стуле, повернув его спинкой вперёд, и смотрел на танцевавших.

— Ну что за движения, ну что за движения! Выше локоть, сколько раз тебе говорил! Фиксируй кисть на уровне головы! — завопил учитель танцев.

— Здрасти, Анвар Сайгидович, — сказала Амина.

— Здрасти, — сказал он. — Тагир, ещё раз! Наступи нормально ногой! Не кончиком, а полностью ногой, чтобы был бам-бам! У тебя был бам?

— А можно нам записаться на лезгинку вчетвером?

— Да, — ответил нам Анвар Сайгидович, даже не посмотрев на Амину. — Нет! Не было бама, был какой-то плюх, а мне нужен бам! — ответил Анвар Сайгидович танцору, который, кажется, уже хотел заплакать.

— Мы будем в группе с трёх часов до пяти. Можно?

— Я устал! — сказал танцор.

— Да, — ответил нам Анвар Сайгидович. — Это я устал смотреть на то, как ты там устаёшь, делая свои плюхи! — сказал Анвар Сайгидович танцору, и мы сели в самый конец.

— Ты будешь махаться в воскресенье? — спросил Расул.

— Ага.

— Ой, а Гасан же сильнее тебя, — грустно сказала Амина. Меня это разозлило. В меня не верила девочка, которая мне нравилась, она должна была первая сказать: «Ушатай его!»

— Я вообще побью его, просто с ним всегда бывают друзья, и они вместе все нападают.

В актовый зал вошла Румина с мамой. Её тоже записали на танцы, и наша команда наконец была в сборе.

— Мне надо найти папу срочно, до воскресенья! — объявил я.

— Зачем? — спросила Румина.

— Потому что в воскресенье он договорился помахаться с Гасаном-Вонючкой и Гасан, скорее всего, его побьёт, — сказал Расул.

— Меня не побьёт Гасан-Вонючка. Я сам его побью! А когда побью один раз, потом ещё раз побью!

— Кто такой Гасан-Вонючка?

— Это тебя не касается. Надо найти папу до воскресенья, чтобы он пошёл вместе со мной на мою драку… и увидел… как я его изобью, и понял, какой я крутой. Вот.

— Ты хочешь взять с собой папу, чтобы он тебя защитил, понятно, — сказала Румина.

— Да ну тебя, — сказал я.

— А что вы узнали вчера? — спросила Амина.

— Мы узнали, как зовут его маму, — сказала Румина и посмотрела на меня.

Я хотел сказать имя, но у меня не получалось. Я не смог из себя выдавить имя и поэтому сказал:

— Сама скажи.

— Гаджиева Мадина, — сказала Румина и посмотрела на меня, нахмурив брови. Почему она вечно недовольная?

— Тогда давайте искать её в интернете, — предложил Расул. Все согласились, и я тоже. Но когда я собирался сесть поближе, у меня в животе как будто всё зашевелилось, словно я очень сильно захотел в туалет, потом задрожали ноги, и я быстро сел на своё же место, схватил телефон и сделал вид, что тоже ищу, но не мог нажать даже на экран. У меня дрожали пальцы, поэтому я схватил телефон обеими руками и просто повернулся ко всем спиной. Мне стало тяжело дышать. Я услышал слова Расула: — Очень много Гаджиевых Мадин. Как… найти… мама? Может… тоже?.. Вот…

Расул показал мне телефон, но я не понимал, чего он от меня хочет. Он просто мотал кучу фотографий, кучу людей друг за другом. Разные лица: радостные, грустные, скучные, злые, смешные… и мама. Среди всех остальных ничем не выделяющееся лицо, никакое не особенное, просто человек с улыбкой на лице. Ещё одна вечно счастливая улыбка.

Я быстро встал и убежал из актового зала. Убежал из школы. Убежал домой. Убежал в свою комнату и долго лежал под покрывалом. Руки перестали дрожать, ноги тоже, и живот уже почти не крутило, но я продолжал лежать.

— Крутой Али.

— Чё?

— Можно мне поплакать?

— Не-а.

— Почему?

— Если ты будешь постоянно убегать в уголок и плакать, ты никогда не найдёшь папу.

— Но я хочу чуть-чуть, а потом больше не буду.

— Плачь сколько хочешь, но со мной не разговаривай. Тряпки мне не друзья.

— Я не тряпка, — сказал я.

— Сказал ребёнок, который уже час прячется под покрывалом.

— Я не тряпка! — сказал я уже громко и убрал покрывало. — У тебя не было папы и даже родителей не было, поэтому ты вообще ничего не понимаешь, Крутой Али. Тебя вообще никто никогда не любил!

— Я понимаю, что ты плакса.

— Я не плакса и вообще не плачу никогда! И сейчас тоже не хочу плакать!

— А зачем тогда плачешь?

— Я не знаю! Я не хочу плакать, смотри! — сказал я и показал ему злое лицо. — Я вообще не плачу! Я злой!

— А тут слеза, и вот тут слеза, и ещё с носа сейчас капнет сопля, и ещё на подушке целое озеро.

— Ну и что? Дурацкие тупые капли! Они сами капают, а я не плачу, я не реву, как девчонка. Просто дурацкие капли капают, и всё. Как мне их остановить? Ты же Крутой Али, и ты всё знаешь. У тебя на всё всегда есть ответ. Я не хочу плакать, как не плакать?

Крутой Али смотрел на меня молча.

— Ты даже сам не знаешь, как не плакать, — сказал я и повернулся к нему спиной.

— Не обессудь, — сказал Крутой Али.

— Я хочу найти папу.

— Я знаю.

— И маму тоже.

— Мама умерла.

— Знаю! — Я лёг обратно на мокрую подушку. — Но я всё равно хочу.

Я полежал ещё немного, потом услышал стук в дверь. Слишком рано для типа мамы, а Ахмед должен быть на тренировках. Я не достаю до глазка, поэтому рядом с дверью всегда находится моя табуретка. Я тихо поставил табуретку поближе, залез на неё и заглянул в глазок. За дверью стояла Суперкрутая команда (название временное). Я открыл дверь.

— Как дела? — спросил Расул, и все они смотрели на меня в ожидании какого-нибудь объяснения.

— Хорошо. Что нашли?

— Вот, — сказал Расул, и потом они все без разрешения вошли ко мне в коридор.

— Не показывай, — сказала Румина.

— Мы долго искали фотку, а потом написали слово «авария» и нашли новость про твою маму, — тихо и грустно сказала Амина. — Мы можем пойти туда завтра.

— Идёмте сейчас, — сказал я. — Если у вас есть время.

Все согласились, и уже через десять минут мы сидели в маршрутке, которая везла нас в сторону моря.

— Слышал, да, что нашли у этого *ругательство* начальника… Как его там? — сказал водитель на всю маршрутку. Мы сидели вчетвером прямо за его спиной.

— Гимбатов? — уточнил пассажир, который сидел рядом.

— Да, этот *ругательство*, *ругательство*. У него в *ругательство* туалете нашли золотой унитаз! Золотой унитаз! — повторил водитель и ударил по рулю. Женщина, которая сидела напротив нас, покачала головой то ли из-за плохих слов, то ли из-за золотого унитаза.

— Я просто *ругательство*, насколько обнаглели эти *ругательство*, которые сидят там наверху и, мол, делают Дагестан лучше. *Ругательство* золотой унитаз. Я тоже хочу золотой унитаз!

– *Ругательство* какой-то, — согласился пассажир. — Вот, ещё летит. — Пассажир указал пальцем в небо. Где-то далеко и высоко над нами пролетел вертолёт. — Стопудово ещё одного забрали. Каждый день пусть по десять таких вертолётов отправляют. Чтобы всех *ругательство* забрали… Я тебе говорю.

— Да… Ну *ругательство*, ну скажи мне… Вот тебя как зовут?

— Гамзат.

— Скажи мне, брат Гамзат, это до какого *ругательство* надо обнаглеть, чтобы уже золотой унитаз у себя дома ставить? У него ещё дома лифт нашли! Лифт! Трёхэтажный дом! Зачем тебе лифт, скотина жирная? Видел его? Жирдяй! Это *ругательство* какой-то. И ещё автомат, и ещё пистолеты, целый арсенал! Наверно, в гараже ещё танк стоял. И этот человек, видите ли, нашу жизнь делает лучше. *Ругательство*, — сказал под конец водитель, но тут в разговор включилась какая-то бабуля, сидевшая в самом конце маршрутки:

— Водитель, вы бы не могли тише разговаривать и не ругаться матами?!

— Могу! Могу, но не буду! Это моя маршрутка, ты сама сюда села, вот и слушай мой мат, поняла?

— Стыдно, стыдно за вас, — сказала она. — Тьфу!

— А за этих, которые золотые унитазы у себя дома ставят, не стыдно тебе? — сказал пассажир, который, наверно, уже стал другом водителя.

— Нам какое дело до их унитазов? — сказала женщина, которая сидела напротив нас и всё время качала головой.

— Как какое? Это же наши всехние налоги! Это мы платим! Я каждый день плачу три тысячи рублей, чтобы возить пассажиров. В год я плачу миллион рублей, и ещё полторы тысячи других маршрутчиков, а он на эти деньги у себя там поставил унитаз, ещё, наверно, засунул туда вниз алмазы какие-нибудь, чтобы думать, что он какает бриллиантами!

— Водитель, ну хватит уже, тут же дети сидят!

— Где сидят?

— Вот прямо за вами!

Водитель, продолжая ехать, привстал, обернулся и увидел нас, потом сказал:

– *Ругательство* мать… извините, дети. Хорошие дети. У меня такие же внуки, как и вы… — потом он затих и грустно сказал: — Я тоже хочу *ругательство* золотой унитаз.

Мы вышли из маршрутки и продолжали размышлять о том, что услышали. Я подумал, что было бы хорошо, если бы через десять лет я стал крутым воином-спецназовцем и прилетел бы на вертолёте в свою школу, а потом мы бы забрали Аминат Камиловну и увезли бы туда, куда увезли дяденьку с золотым унитазом.

— Офигеть, — сказала Румина.

— Я столько плохих слов за всю жизнь не слышала, — сказала Амина.

— Крутой мужик, — сказал я. Я бы тоже хотел знать столько плохих слов, но Крутой Али всё равно не разрешает мне их говорить. Я сказал: — Если бы я знал все эти слова, я бы всех прохожих так обзывал.

— Зачем?

— Это круто. Плохие слова знают только крутые.

— Ты — дурак, — сказала Румина. — Плохие слова знают только плохие люди.

— Я тоже буду плохим, когда вырасту! Я буду всем говорить плохие слова! Вот, смотри, — сказал я и увидел полицейский уазик, который ехал в нашу сторону. Я поднял руки и показал полицейским два средних пальца. Расул рассмеялся. — Видела, какой я? Я вообще самый плохой и крутой.

В ответ Румина покачала головой, а Амина сказала:

— Я не хочу, чтобы ты был плохим и злым. Если будешь делать такие вещи, я перестану с тобой дружить.

— Дети, а ну стоять! — вдруг прозвучало из машины громким полицейским голосом, который они делают в свои микрофоны, и их машина остановилась. Я сразу вспомнил правило 31: «Когда воин видит угрозу, он никогда не отступает, он выбирает новое место для атаки», и поэтому я побежал во двор, окружённый несколькими многоэтажками. Остальные, как трусы, побежали за мной.

— Ты дурак! Ты дурак! Ты дурак! Ты дурак! Ты дурак! — кричала мне вслед Румина и, обогнав меня, спряталась в подъезде. Мы все побежали за ней и, прикрыв дверь, смотрели на поворот, откуда прибежали. Минут пять мы следили за прохожими, и всё это время Румина бурчала себе под нос про меня гадости.

— Круто получилось, — сказал я и вышел из подъезда, но никто мою крутость не поддержал.

В центре двора была новая игровая площадка со всякими крутыми штуками, вертелками, горками и качелями, поэтому мы решили сделать перерыв и заняться спортом. Все воины должны заниматься спортом.

Пока Румина изучала горки, Расул ходил за ней, стараясь увеличить свои шансы на свадьбу, на которой, наверно, мне придётся танцевать, кричать, стрелять в воздух и делать сальто. А мы вместе с Аминой сели на крутилку напротив друг друга и катались. Мы делали круг за кругом, смотрели друг на друга, смотрели на членов нашей Суперкрутой команды (название временное) и смотрели на прохожих. А потом я посмотрел на три многоэтажки, окружавшие нас. Две из них были девятиэтажными, и одна пятиэтажная. Я смотрел на них несколько минут, пока мы тихо кружились. Они казались мне такими знакомыми, как будто были родными, но, когда я опускал глаза вниз, на двор, это место уже не казалось мне знакомым. Это было очень странно. Дома знакомые, а двор другой.

— Артур, — сказала Амина.

— Что? — спросил я.

— Что-то случилось?

— Нет, — сказал я и продолжал оглядываться.

— У тебя слеза, — сказала она и показала пальцем на каплю на моей щеке, которую я сразу же вытер.

Я слез с качели, сказал «Я сейчас!» и просто пошёл вдоль двора. Я совсем не контролировал свои ноги, они сами шли. Всё, что мне оставалось делать, это смотреть в разные стороны, пытаясь понять тайну этого двора. Подъезды мне казались одновременно знакомыми и нет. В моей памяти они были старыми, а сейчас покрашены в разные цвета. Ребята догнали меня, и я, указав на угловой подъезд, сказал:

— Этот был коричневый, а этот чёрный, — указал я на следующий подъезд. Там, где сейчас находился ухоженный палисадник, в мыслях я видел старый, ржавый и согнутый турник, на котором занимался дядя… Дяденька… я не мог вспомнить имени, которое крутилось у меня в голове, но я отчётливо видел картину, как худощавый лысый мужик в белой майке с татуировкой на плече подтягивался на этом турнике, которого уже не было. Он вечно курил сигареты, и мама… кажется… мама предупреждала меня, чтобы я с ним не разговаривал.

— Ты помнишь это место? — спросил Расул, но я ему не ответил, а дошёл до конца двора, где был выезд на дорогу. Я завернул за угол, затем ещё раз, я знал, где лежала старая, вонючая шина, знал, где была яма, куда соседи иногда выбрасывали мусор, когда стемнеет, и я их видел… я всех их видел сверху, а ещё я видел море, волнорезы, корабли… бесконечные волны. Я всё это видел сверху, и тогда я поднял глаза наверх, на пятиэтажный дом, с виду не такой уж и старый. Он был весь покрашен в непонятный, то ли оранжевый, то ли красноватый цвет. С улиц к окнам тянулись какие-то растения, которые, словно виноград, искали какую-нибудь твёрдую поверхность, чтобы вокруг неё обвиться.

— Что? — спросила Румина.

— Я там жил. Там, наверху, я видел всё это место… — Я побежал дальше по дороге, завернул ещё раз, и на пересечении улиц стояла белая, как будто кто-то опустил облако на землю, кондитерская «Сладкуша». Я смотрел на неё несколько секунд, потом мои ноги задрожали, и я сел на землю.

— Это то место, которое мы видели вчера на фото, — тихо сказала Румина кому-то из нашей команды. — Тут была авария.

Я подождал ещё пару минут, пока не понял, что опять могу стоять на ногах, и быстрым шагом пошёл в сторону кондитерской, потом опять остановился.

— Я дальше не могу, — сказал я.

— Почему?

— Не могу. Ноги не идут, — сказал я и сел на бордюр. — Идите сами. Спросите всё про маму, а я тут подожду.

Они пошли, а я сидел вдалеке и смотрел на этот дурацкий магазин тортов. Я думал про всякие вещи, про место, где я жил. Всё в том дворе, даже в этой дороге до кондитерской мне казалось знакомым. Даже запах моря. Всё тут было какое-то… моё. Я встал и обернулся в сторону моря. Вдалеке можно было его разглядеть, но между нами было неухоженное поле из всяких колючек, кустов, бугров и ям. Но если пройти ещё дальше, дальше кондитерской, то там был поворот к морю, ужасная тропинка, потом металлический небольшой мост, под которым тянулись две толстенные чёрные горячие трубы, а за мостом начинался пляж. Это всё, как будто фотоальбом, выступало перед глазами. Как я мог забыть эти места?

Я обернулся в сторону своего дома. Интересно, в каком окне я жил? Точно высоко, потому что я помню, как смотрел туда, где заканчивается море, туда, за белую полосу, где плавали маленькие (на самом деле очень большие) корабли. А ещё я вспомнил сон, который мне снился периодически. В этом сне я просыпаюсь рано-рано утром. В комнате, где я сплю, никого нет, но я слышу храп, который доносится до меня из соседней комнаты. Считая, что сейчас вечер, я подхожу к окну, чтобы посмотреть, играет ли кто-нибудь у меня под окном. Там часто собирались дети, чтобы погонять мяч прямо на дороге. Подойдя к окну, я берусь руками за подоконник и подпрыгиваю, упираюсь ногами в чугунные батареи и забираюсь на окно. Я чётко помню то удивление, которое я испытываю каждый раз, когда во сне выглядываю за окно. Я всегда удивляюсь тому, что на улице совсем никого нет, а солнце непонятно зачем садится со стороны моря, хотя обычно оно садится с противоположной стороны. Я любуюсь красотой заката несколько минут, но, вместо того чтобы садиться, солнце встаёт, и тут я прихожу к выводу, что это рассвет. Каждый раз, когда я понимаю, что это рассвет, я удивляюсь и радуюсь просто так. Это очень круто, когда солнце встаёт прямо из воды. В этот момент у меня из-за спины звучит голос: «Артур, что ты там делаешь?» Я поворачиваюсь и просыпаюсь. Всегда этот сон казался мне чем-то большим, чем сон. Он всегда был мне ближе, и всегда после этого сна, когда я просыпался, моя подушка была мокрой. Я не мог понять почему, но однажды типа мама меня разбудила, как раз когда я видел этот сон. Она сказала, что я плакал во сне, что у меня текли слёзы. Это был очень близкий мне сон, очень родной, слишком… слишком реальный.

Дверь кондитерской открылась, оттуда вышла женщина, а за ней и вся наша команда. Они пошли в мою сторону. Я немного растерялся, потому что это выглядело так, будто команда что-то натворила. Но я был тут, а они были там, и это они что-то сделали, тогда зачем эта женщина пошла ко мне? Я встал и собирался сказать «здрасти», но не успел, потому что она обняла меня и сразу заплакала. Уже второй похожий случай. Взрослые люди, а совсем не могут вести себя по-взрослому, подумал я. Женщина что-то говорила, но я не мог разобрать её слов, потому что она уткнулась мне в шею. Единственное, что я понял, — она меня знала, и это уже хорошо.

— Ты что, меня совсем не помнишь? Вы приходили с мамой ко мне за сладостями каждый месяц, на каждый твой праздник вы покупали у меня торт! И в тот день тоже… Вы купили торт, — сказала она и опять заплакала. — Ой, как ты вырос, сколько уже прошло?

— Я не помню, — сказал я, но соврал.

— Сколько тебе лет?

— Девять, — сказал я, но опять соврал. Мне девять через месяц.

— Ему через месяц будет девять, — сказал Расул (дурак). Он очень гордится тем, что сейчас ему девять, а мне восемь, хотя он старше меня всего на три месяца и одну неделю. Зато меня в школе поздравляют с дурацким днём рождения, а его нет.

— Я помню, как рисовала на твоём торте цифру «6». Почти три года прошло. Какой красавчик, вы все такие красивые, а вы тут живёте?

— Нет, мы просто гуляем, — сказала Румина, а я всё это время смотрел на эту женщину и пытался её вспомнить.

— Понятно, хотите чего-нибудь покушать? У меня новый интересный торт есть, как раз нужно его проверить на детишках, хотите? — спросила она, и все, конечно, согласились, кроме меня. Я продолжал вспоминать. Она пригласила нас в кондитерскую, и мы все пошли. Амина взяла мою руку, наверное потому что ей было страшно. То есть не наверное, ей точно было страшно, а когда девочке страшно, воин должен дать ей руку, хоть и не собирается на ней жениться.

Опустив голову вниз, я смотрел на ноги Расула и шёл за ним, пока мы не оказались внутри.

— Хотите чай? — спросила она.

— Нет, — практически хором ответили мы, тогда она взяла тарелки и положила нам по большому куску торта. Я смотрел по сторонам. Это место было одновременно старым и новым.

— Я недавно сделала ремонт, — сказала она. — Ты помнишь, каким оно было раньше?

— Не-а.

— И меня тоже? Как я здесь работала.

— Не-а.

— Ничего. Кушай торт.

— Я больше не кушаю тортов, вообще никаких, — сказал я. — И эти дни рождения дурацкие тоже больше не праздную. Я пришёл сюда спросить у вас кое-что.

— Что?

— Расскажите всё, что знаете про маму и про папу. Вообще всё, что вспомните.

— Ну… это очень тяжёлый вопрос. Ваша семья жила тут, наверно, с твоего рождения. Мы много не общались, но ты точно был лялькой, когда я увидела тебя в первый раз. За все годы я видела и тебя, и маму много раз, но мы с ней практически не разговаривали. Говорили «здрасти», спрашивали, как дела, и всё. Что ещё? Папу твоего я даже не знала. До того дня… А после того дня никогда не видела.

— Вы видели папу?

— Да, то есть мне кажется, это был твой папа. Уже не знаю почему. Может, потому, что он сам мне сказал, не помню. Даже не помню, как он выглядел, усы были точно, и он был худой, обычного роста, не высокий и не низкий, а ещё смуглый. Больше ничего не помню про него. А мама была одним из моих клиентов, с которыми я всегда здоровалась, но имён друг друга мы не знали и даже не спрашивали. Вроде бы всё. Вы жили вот в этом пятиэтажном доме. Кажется, ваши окна смотрели в эту сторону, потому что твоя мама говорила иногда, что видела из окна, закрылись мы или нет, чтобы успеть что-нибудь купить на ужин.

— Это всё? — спросил я.

— Да, — ответила она.

— Спасибо, — сказал я, потом встал и быстро вышел из кондитерской. Посмотрел один раз на место, где лежала моя мама, и ушёл обратно во двор. Через пять минут пришли остальные. Я сказал: — Дурацкое место. Чтоб оно сгорело и потом взорвалось. Чтобы на него упал метеорит, или цунами чтобы его утопило, или чтобы было землетрясение и оно упало в трещину в земле.

— А нам понравилось, — сказал Расул.

— Нам всем понравилось, — добавила Румина.

«Потому что вы все тупые», — хотел сказать я, но не сказал, потому что там была Амина.

Я смотрел на пятиэтажный дом. Посчитал подъезды и квартиры, потом сказал:

— В этом доме шесть подъездов, я жил или на пятом, или на четвёртом этаже. Я точно помню, что из окна было высоко, и помню, как уставал всегда подниматься по лестнице и завидовал всем, у кого были лифты в домах. Поэтому…

— Тридцать шесть квартир, — сказал Расул. Он самый умный в нашем классе, а может быть, и во всей школе среди второклашек.

Мы разделились по двое и выбрали по три подъезда. Расул хотел с Руминой, Румина хотела с Аминой, я тоже хотел с Аминой, Амине было без разницы (но я точно знаю, что она хотела со мной). Чтобы никто не пошёл с тем, с кем он хочет, мне пришлось опять идти с Руминой, а Расул пошёл с Аминой.

Некоторых жителей ещё не было дома, у некоторых были только дети, некоторые не открывали нам, а одна женщина приоткрыла дверь и сказала: «Нет у меня ничего! Идите отсюда, попрошайки!» — и хлопнула дверью. Из некоторых квартир мы слышали всякий шум, но они делали вид, что их нет дома. Через двадцать минут поисков мы с Руминой нашли нашу квартиру. Но нам не повезло, я предварительно осмотрел подъезды и, доверившись памяти, выбрал один, из-за которого мои руки (и иногда ноги) дрожали сильнее. Когда мы с Руминой поднялись на второй этаж, я уже понял, что это мой подъезд. Мы поднялись на третий этаж, и я увидел знакомую полосу, нарисованную фломастером красного цвета. Её нарисовал я, и доходила она до нашей двери, за что все соседи обозлились на меня (это всё я вспомнил, пока мы поднимались).

Мы дошли до четвёртого этажа, и я сразу указал на центральную дверь. Это была новая чёрная бронированная дверь, но я был уверен, что когда-то здесь стояла наша — старая, деревянная снаружи, а изнутри обшитая дерматином, мягкая, как диван, дверь. Я постучал и практически сразу услышал какие-то шаги за дверью. Дверь открылась, и мы расслышали:

— Сейчас узнаю. Какие-то дети.

— Здрасти, — сказал я и только потом увидел перед собой высокого мужчину с короткой стрижкой и длинным носом.

— Здрасти, — сказал он растерянно. Я опять не понял, почему взрослые реагируют на меня как на инопланетянина. Я молчал несколько секунд, потому что пытался его вспомнить. Кто знает, он вполне мог оказаться моим папой, но если он и был моим папой, то хорошо, что от него мне не передался такой нос.

— Вы Умарасхаб? — спросил я.

— Я? Нет, ты ошибся.

— А вы тут живёте недавно? Года два?

— А кто спрашивает?

— Я, — ответил я на этот глупый вопрос и обернулся на всякий случай, но кроме Румины рядом никто не стоял. Зачем он спрашивает? Как будто я невидимый, а он говорит с призраком.

— А кто ты?

— Меня зовут Артур. Я жил в этой квартире с мамой, пока её не убили.

— Я… хм, сейчас, — сказал мужчина, и потом из-за угла выглянула девушка, и теперь они вместе смотрели на нас круглыми глазами.

— Кто кого убил? — спросила женщина, но я решил не отвечать на её вопрос.

— Я не знаю, мальчик, нам эту квартиру продал мужчина.

— Это мой папа? Умарасхаб, — я повторил имя папы.

— Нет, вроде нет, — сказала девушка. — Мы тут живём два года, и до нас эту квартиру снимали, какая-то семья вроде.

— Это его семья, Айшат, — сказал тихо мужчина, но я всё услышал и посмотрел на них хитрыми глазами, чтобы они знали, что я умею слышать любые звуки, даже всякие секретные.

— Вы, наверно, слышали про то, что случилось с моей мамой.

— Да, да, кое-что слышали, — сказал мужчина, — извини, Анвар?

— Артур.

— Извини, Артур, нам очень жаль. Хотите войти? С вами есть кто-нибудь? Взрослые?

— Нет, — сказал я. — Я просто хочу кое-что узнать.

— Точнее, мы хотим всё узнать про семью Артура. Расскажите всё, что вы знаете, — влезла Румина. Она говорит грубо, не понимаю, как Расул будет с ней жить.

— А мы… — мужик и девушка переглянулись.

Девушка сказала:

— Мы ничего не знаем о вашей семье. Отсюда всё вывезли, и мы купили пустую квартиру. Сейчас я позвоню владельцу квартиры, но это точно не твой папа, потому что нам сказали, что вы снимали эту квартиру. — Девушка отошла. В этот момент наверх поднялись Расул и Амина.

— Мы нашли, — сказала Румина. — Это вся наша команда, — добавила она, как будто это её команда и её идея создать команду и как будто это она нашла мою квартиру. Мы долго молчали, мужик смотрел в пол, в потолок, потом на всех нас по очереди, а потом почесал нос и спросил:

— А вы тут рядом живёте?

— Нет, мы просто приехали найти его папу, — ответил Расул.

— Понятно, — сказал мужик и почесал теперь голову. Я услышал, как в соседней комнате девушка говорила с кем-то по телефону, называя моё имя. Мужик посмотрел на меня и спросил: — Значит, ищешь папу?

— Ага.

— Так, зовут его Умарасхаб, а фамилия?

— Гаджиев.

— Никого не знаю с такими инициалами.

— Я его тоже не знаю, — сказал я. — Никогда его не видел. Он с нами тут не жил. Он ушёл, наверно, очень давно.

— Понятно, — сказал мужик. Его лицо стало очень задумчивым, как будто кто-то задал ему самый сложный в мире вопрос и он пытался на него ответить. — А ты живёшь с бабушкой и дедушкой?

— Нет, у меня новая семья. Нормальная типа, но там нет папы, а мне нужен папа.

— У него в воскресенье драка с Гасаном-Вонючкой, и он хочет позвать с собой папу, чтобы тот побил Гасана и всех его друзей, — сказал Расул (дурак).

— Это неправда, я сам их всех побью, — сказал я.

— Понятно, — опять сказал мужик, и лицо у него стало ещё более задумчивым, как будто он забыл своё имя и пытался его вспомнить. Девушка вернулась к нам:

— Узнала, вы снимали эту квартиру, и твой папа забрал все вещи.

— Точно Умарасхаб? — спросил мужик.

— Да, — ответила девушка и продолжила рассказ. — Бывший владелец звонил твоему папе, но номер его был выключен. Он мне его продиктовал, и я позвонила по номеру, там отвечают вообще другие люди, говорят, что купили этот номер. Это значит, что твой отец давно не использовал эту сим-карту, её отключили и теперь она у других людей. Больше ничего он не знает.

Я обдумал все её слова, но, вместо того чтобы загрустить, я разозлился и сказал:

— Хорошо. Если что-нибудь узнаете, позвоните сюда. — Я вырвал из своего дневника чистую страничкуу, записал свой номер и отдал мужику. Потом развернулся и ушёл. За мной ушли все остальные.

— Ребята, вас подвезти домой? — крикнул мужик нам вслед.

— Мы уже не маленькие, — ответила Румина.

Мы сели в маршрутку, и я отвернулся от всех, чтобы вытереть тупые капли, которые не хотели заканчиваться.

— Крутой Али.

— Чё?

— А если не пить воду вообще, слёзы перестанут выходить?

— Да.

— Хорошо, с завтрашнего дня я больше не буду пить воду.

Я пришёл домой за пять минут до мамы. Уже почти стемнело. Брат был дома.

— Чёт ты поздно, — сказал он.

— У нас были танцы.

— Танцы? Ахаха, — посмеялся брат. — Ах да, точно, мама сказала, что ты попросил её записать тебя на танцы. Странно.

— Чё?

— Ты не хотел на шахматы, на плаванье, на лёгкую атлетику, ещё куда-то и захотел на танцы?

— А чё?

— Это же не для крутого воина, как ты. Тут что-то не так. Я тоже делал такие вещи, как ты, так что я думаю, что знаю правду. Сам расскажешь?

— Нечего, я просто хочу танцевать. Всегда хотел, — сказал я, но был уверен, что брат знает мою правду. Не знаю как, но он узнал мой секрет. Наверно, кто-нибудь проболтался.

— Враньё, какие ещё танцы, рассказывай, — сказал он. Я был очень зол, что кто-то меня предал. Выбора не было, я должен был сознаться, но в этот момент брат сказал: — Как её зовут?

— Кого?

— Девочку.

— Какую?

— Вот давай без этого, безымянный воин. Я-то знаю, зачем пацаны вдруг записываются на школьные танцы, всякие кружки рисования и дополнительные по биологии. Говори, в кого ты там влюбился?

— Я вообще никого… — начал я говорить, а потом понял, что брат ничего не знает. Мне пришлось признать позорную «правду» воина, но лучше так, чем история про поиски папы. — Амина.

— Амина. Я так и думал, что это всё из-за девочки. Ну и какая она?

— Девочка, — сказал я, не зная, как надо отвечать на этот вопрос.

— Это хорошо, что девочка, — сказал брат и рассмеялся. — Красивая?

— Да.

— Умная?

— Да.

— Скромная?

— Да.

— Ну ладно, тогда поздравляю.

— С чем?

— Со свадьбой! Что, когда, где? Я люблю салаты и голубцы.

— Да иди ты!

Ахмед продолжил смеяться, и от его смеха мне тоже стало смешно. Я тоже захотел громко посмеяться, но он не мой родной брат, поэтому я решил, что не буду смеяться, но мне всё равно было смешно, и от этого я даже на секунду забыл о том, что потерял папин след.

— Всё, я опаздываю, намаз, намаз, намаз! — сказал брат, потом схватил тюбетейку и побежал в свою комнату, но вдруг опять выглянул и сказал: — Слышал уже про золотой унитаз?

— Да.

— С ума сойти, да же?

— Наверно.

— Я тоже хочу золотой унитаз.

На этом наш разговор закончился.

Ночью я обдумывал наш следующий шаг и ничего не придумал. Мы создали чат в Вотсапе, чтобы обсуждать наши поиски, но и в чате было пусто. Никто ничего не писал, потому что ни у кого из нас не было никаких идей. Мы просто застряли. Я взял дневник и решил записать всё, что происходило сегодня, чтобы взглянуть на общую картину, как говорит Шерлок Холмс в фильме.

— Сперва вы забили стрелку с Гасаном-Вонючкой на воскресенье, — сказал Крутой Али. Я записал. — Потом вы записались на лезгинку. — Я записал. — Потом вы сели в маршрутку, где крутой водитель рассказывал про золотой унитаз и налоги. — Я записал. — Потом вы нашли твой старый дом и нехорошее место.

— Где убили мою маму, — сказал я по-злому и нарисовал горящую кондитерскую.

— Потом вы нашли квартиру, но там живут другие люди, а твой папа забрал все ваши вещи и уехал куда-то. Его старый номер больше не работает.

— Записал.

— А потом ты приехал домой.

Я вырвал листок и прицепил кнопкой на шкаф. Типа мама разрешает мне крепить туда всякие нужные мне вещи, потому что шкаф уже старый. Я долго смотрел на него, но никаких крутых и умных мыслей не пришло в голову. Почему у всяких Шерлоков Холмсов получается, а у меня нет?

— Потому что ты — воин, — сказал Крутой Али. — Воины много не думают. Поэтому у тебя не получается.

— Тогда воином быть иногда плохо, получается… — подумал я. — Я не хочу быть всегда тупым и делать всякие тупые вещи.

— Какие тупые вещи?

— Ну, вот ты говоришь, что воин сильный.

— Ну да.

— Я сегодня был недалеко от моря. Там были раньше скамейки такие крутые, они были прямо на море повёрнуты, и можно было долго сидеть и смотреть на море. Мы там с тобой много разговаривали ещё и придумывали всякие крутые планы, например как я победю Конора Макгрегора или как я остановлю поезд, который будет ехать на мою школу, и все меня полюбят, а ещё ты предложил мне занять какой-нибудь крутой стул, решать всякие вещи в Дагестане и захапать много денег.

— Я говорил «присесть на хорошее кресло», — поправил меня Крутой Али.

— Ага, точно, ты помнишь эти скамейки?

— Помню.

— А я вот сегодня недалеко от них проходил, а их там не было. А сейчас все по телефонам друг другу показывают фотки, оказывается, кто-то крутой взял эти скамейки и выкинул в море, они теперь сломанные лежат на камнях. Я подумал, наверно, это были другие крутые и злые воины.

— Наверно.

— Я не хочу быть таким. Я не хочу ломать скамейки. Мы же там с тобой сидели, а теперь нам негде сидеть. Нам было так круто там, и это было наше любимое место на море. Вот что я подумал, — сказал я. Крутой Али мне ничего не ответил. Он просто отвернулся и молча сидел под окном.

— Крутой Али.

— Чё?

— Ты обиделся?

— Воины не обижаются.

— А можно мне быть хорошим воином?

— Зачем?

— Ну, я буду бить злых воинов, всяких врагов и злодеев. Если кто-нибудь захочет сломать скамейку, я его побью. А ещё если кто-нибудь будет обижать девочек, говорить нехорошие вещи, то я буду и их бить. Если будут по улице ходить пьяницы, я буду и их бить. Я сделал список тех, кого я хочу всегда бить. Я буду крутой воин, только я буду бить плохих, вместо того чтобы бить всех. Можно так?

— Я иду гулять, — сказал Крутой Али и ушёл.

Четверг. Вам срочно нужны дети!

Как я и говорил выше, четверг сделал наши разборки с Гасаном-Вонючкой настоящей войной, потому что сегодня вызвали его родителей и после долгого разговора в кабинете директора Гасана-Вонючку выгнали из школы.

Если честно, я не сильно удивился, что он такой дурак, потому что я знал его папу. Все в нашем классе знали его папу. Однажды после наших уроков пришли родители. Наша классная захотела устроить родительское собрание вместе с нами, чтобы рассказать в начале года, как важно всем учиться и как важно друг друга поддерживать. Пришла и моя типа мама, и мама Расула, и мама Амины, у кого-то пришли папы, у кого-то и папы и мамы (у Гасана-Вонючки тоже). Его папа был немного странный, лицо у него было опухшее и красное, от него плохо пахло. Пока учительница говорила всякие важные вещи, он что-то бурчал себе под нос, а потом встал и сказал:

— Вот скажите, да, мне, жиесть, зачем моему сыну математика? А? Вот чё он с ней сделает? Таблица умножения даже уже не нужна, у нас же телефоны есть! — Он вынул свой телефон из кармана, потом уронил и сказал плохое слово, потом он залез под парту, чтобы вытащить телефон, и ударился головой об парту, и ещё раз сказал то же плохое слово, а потом кое-как сел на свой стул и продолжил бурчать гадости.

— Оставь, да, Расул, — сказал папа нашей старосты. Мы поняли, что папу Гасана-Вонючки тоже зовут Расул. Однажды Расул (мой друг) обидел девочку, с которой он сидит за одной партой, и она сказала, что он дурак и, когда станет взрослым, будет похожим на папу Гасана-Вонючки, потому что они оба Расулы. Весь класс засмеялся, и Расул заплакал.

— У меня ночная смена, дай, да, договорить, и пойдём уже отсюда, — продолжил возмущаться папа старосты.

— Не пойду я никуда. Скажи сам, тебе математика сейчас нужна?

— Он что, пьяный? — сказала одна из мам.

— Кто его вообще такого в школу пустил? — спросила другая.

— Я не буду с тобой ничего обсуждать, — ответил мужик папе Гасана-Вонючки.

— Вот поэтому не лезь!

— Ты меня не затыкай тут!

— А чё ты сделаешь?

— Я твой рот заклею сейчас!

Ну и дальше они чуть-чуть потолкались, сказали много новых плохих слов, которые я не знал. Я это всё к тому, что, когда мы увидели папу Гасана-Вонючки, мы поняли, почему и Гасан сам такой плохой. Больше всех говорит плохие слова, дерётся со всеми, подлизывается к самым крутым в школе. Но больше он так делать не будет, потому что его выгнали из школы. Родители его сразу забрали, поэтому мы не смогли с ним встретиться, но он написал мне эсэмэску:

«Я тебя *ругательство* когда увижу. Понял да?»

На что я ответил:

«Я тебя изобью вообще». И через минуту добавил: «Вот тебе! Понял, да?»

Когда я вошёл в столовую, Амина и Расул уже сидели за отдельным столом, и я сел к ним.

— Ну чё? — спросил Расул.

— Ну как? — спросила Амина.

— Вы про что? — спросил я.

— Про Гасана-Вонючку. Говорят, он теперь тебя хочет убить, — объяснился Расул.

— Про папу, что будем делать? — объяснилась Амина.

— Я вообще сам его убью и ушатаю. И потом даже закопаю где-нибудь за школой или в парке, — ответил я Расулу.

— Не знаю, я пытался додуматься вчера ночью, но ничего не смог, — ответил я Амине.

— И что теперь? — спросил Расул.

— И что теперь? — спросила Амина.

— До воскресенья надо найти папу, — ответил я обоим и сел вместе с ними. Я хотел сесть рядом с Аминой, но тогда Расул подумал бы, что я хочу нарушить обет безбрачия, и Крутой Али меня бы поругал, поэтому я сел с Расулом напротив Амины, а так её было видно даже лучше.

— Это что? — спросил Расул, увидев на моей руке написанные ручкой слова «вот ты в натуре олень».

— Это крутые слова. Я каждый день по заданию учителя учу крутые слова, чтобы потом говорить. Смотри! — Я увидел первоклашку, который проходил рядом с нами с хот-догом (сосиску в котором разрезают на три тонкие части для экономии) на тарелке и сказал: — Вот ты в натуре олень. — Мальчик сразу убежал. — Круто?

— Круто, — ответил Расул.

— Не делай так, или я перестану с вами дружить, — сказала Амина.

— Хорошо, — ответил я, но обманул. Девочки не указывают крутым воинам, что нам делать. Вдруг зазвонил мой телефон. Номер не определился, но я с крутым видом сказал: — Кажется, это новое крутое задание, — потом ответил на звонок: — Алло?

— Это новый владелец квартиры. Ты оставил свой номер мне, чтобы я тебе перезвонил, если что-нибудь найду. Тут на бумажке написано «крутой и злой воин»… Ты же Артур?

— Артур, но можно называть «крутой и злой воин», — сказал я.

— В общем, я нашёл кое-что.

— Вы нашли папу? — спросил я.

— Нет, я сейчас в дороге, неудобно говорить, куда мне приехать, чтобы я мог тебе передать некоторые вещи?

— У нас ещё два урока, а потом можно в парке. В двенадцать часов.

— В каком?

— Поле брани.

— Ещё раз, в каком? Я не понял.

— Собачий парк.

— Хорошо, договорились, я позвоню, когда буду выезжать.

— Ага. На связи, — сказал я и положил трубку, и это было офигенски суперкруто, как я сказал «на связи». Это было одно из первых крутых слов, которым меня учил Крутой Али («чё за суета» и «на связи»).

— Это звонил тот дяденька из квартиры? — спросила Амина.

— Да, — ответил я.

— И чё?! — спросил Расул. Кажется, он даже больше меня обрадовался тому, что наше суперкрутое приключение-расследование продолжается.

— Хочет устроить секретную встречу, — сказал я. — В парке. Он нам кое-что передаст.

— Ого, круто. А мы что?

— Что «мы что»?

— Когда кто-нибудь передаёт кому-нибудь что-нибудь в секретных встречах, ему тоже дают что-то, — объяснил Расул, и я запутался.

— Это называется обмен. Кто-то даёт деньги, а кто-то даёт всякие вещи, — подсказала Амина, и мы опять поняли, что она очень умная.

— Он что даёт? — спросил Расул.

— Всякие вещи, — ответил я.

— Тогда мы даём деньги. Сколько у нас? — спросил Расул и, поковырявшись в карманах, вытащил шестнадцать рублей, я тоже поискал и нашёл двадцать два рубля, у Амины было пятьдесят.

— Восемьдесят восемь, — сказал Расул, посчитав всё в уме за секунду. Он умный.

— И ещё это, — сказал я и показал «сникерс», который дал типа брат и который я планировал съесть сейчас. Мы посмотрели на Амину, потому что она лучше нас разбирается в обменах, она кивнула и тем самым одобрила равнозначную сделку.

В столовую вошли старшеклассники, которые обсуждали школьного призрака. Даже девочки перестали приходить на секцию гимнастики, потому что слышали страшные звуки. Из-за этого сегодня в школе решили устроить большое собрание и рассказать про призрака.

Из столовой мы как раз направились в актовый зал, который был уже почти полон учениками. Все так громко говорили, что мы с Расулом и Аминой даже не слышали друг друга. На сцену вышла Аминат Камиловна с микрофоном.

— Пожалуйста, садитесь, — сказала она.

— А тут уже мест нет, — ответил ей кто-то.

— Ну тогда молча стойте. Итак, здравствуйте все. Пожалуйста, тихо! — крикнула она, и все наконец замолчали. — Мы решили устроить собрание, потому что по школе, если так можно выразиться, гуляют глупые слухи про каких-то или какого-то призрака, который ходит в коридорах…

— В подвале, — поправили её из зала.

— Ну или в подвале, или в трубах, или в раздевалках, в общем, поговорим о призраке.

— Это стопудово шайтаны и джины! — крикнул старшеклассник, и все засмеялись. Я подумал, что он очень крутой, если смог выдать такую крутую шутку, что всем понравилось.

— Шапиев, завтра с родителями ко мне и возьми с собой на всякий случай свои документы, — сказала Аминат Камиловна, и весь зал затих. Я опять подумал, как хорошо, что Амина не её родственница. — Итак, хочу вам сообщить, что это всё просто слухи. Нет в школе никаких призраков и всякой другой нечисти. Всякие странные звуки, которые вы можете слышать ближе к подвалу и трубам, — это рабочие, которые строят для нашей любимой школы новый корпус. Там, где сейчас у нас главный коридор, будет новая ветка, точнее новая большая дверь, и потом через небольшой коридор вы сможете попасть в наш новый корпус. Строительство закончат через год.

— На следующий год? — спросил кто-то из зала.

— Нет, ещё через год. Сейчас у нас 2020 год, в 2022 году стройка закончится.

— А мы же слышим звуки по вечерам?

— Не знаю, что вы там слышите по вечерам, но, скорее всего, это трубы, которые мы ремонтируем. Это же цельная конструкция, если ударить по одной части трубы на улице, то эхо будет в наших подвалах. Ничего особенного. Я просто хочу вам сказать, чтобы вы не слушали всякие дурацкие слухи про призраков и сами их не распространяли.

— А уроки отменятся? — спросили опять из зала.

— Само собой, ничего не отменяется. Учимся как обычно, призраков никаких нет, зато экзамены и контрольные работы есть. На этом собрание объявляю закрытым. Классные руководители, пожалуйста, отведите детей обратно на уроки. Всем спасибо.

— Ого, даже собрание сделали, — сказал Расул.

— Я боюсь призраков, — сказала Амина.

— Призраков не бывает, — сказал Расул.

— Крутой Али.

— Чё?

— Призраки же существуют?

— Ну да. Баха призрак.

— Баха призрак?! Ты не говорил мне, что он призрак!

— Теперь говорю. Воин всегда должен быть наготове.

— А как мне его убить?

— Как и остальных врагов. Ушатай его.

— Призраки есть, — сказал я всем. — Этот тоже есть, и я его убью.

Никто ничего не ответил на мои крутые слова. Я решил, что они для них слишком крутые. После уроков мы пошли на «танцы» (на самом деле мы пошли в парк), там нас ждала Румина. Я бы узнал ещё и за тыщу километров по её злым бровям.

— Что он хочет передать? — спросила Румина.

— Какие-то вещи, которые он нашёл, — ответил я.

— Это обмен, он даёт что-то, и мы ему это, — Расул показал деньги и «сникерс». — Если у тебя есть деньги, можешь добавить.

— Есть у меня деньги, но я ничего добавлять не буду.

— Это потому, что ты жадина, — сказал я. Она посмотрела на меня по-злому, потом полезла в карман, вытащила гору мелочи, повернулась к нам спиной, посчитала двенадцать рублей и добавила к нам. Получилось сто и «сникерс». Она покачала головой и села на своё место на скамейке. Минут через пять мужик уже шёл в нашу сторону по тропинке.

— Что надо делать? — спросил я.

— Ты должен пойти к нему навстречу, — ответила Амина.

— Один?

— Ага. Обмен делают один на один, если он тоже один. Он один?

— Он один, — ответил я.

— Тогда и ты иди один.

— Расул, ты мой главный помощник, иди ты, — сказал я.

— Не-а, ты главный, ты и должен идти, — сказал Расул (как трус).

Пришлось идти мне. Издалека я начал искать оружие в его карманах или всякие другие секретные вещи, которые он должен был мне передать. Но у него ничего в руках не было, поэтому я начал обдумывать план Б, на случай, если это западня.

— Гуляете? — спросил он раньше, чем я успел придумать план Б.

— Делаем всякие свои крутые секретные дела, — ответил я и начал искать где-нибудь ветку, чтобы сломать просто так, чтобы он понял, что я всегда готов кого-нибудь избить.

— Понятно, ну, в общем… — начал он свой рассказ, а я нашёл ветку и попытался её сломать, но она была слишком толстая, поэтому я её выкинул и взял другую, но та была слишком гибкая и не хотела нормально ломаться с хрустом. — В старых советских секциях иногда бывают сейфы. Люди их делали на балконах, чтобы хранить там деньги и документы или всякие другие ценные вещи. У вас на балконе тоже был такой сейф, очень старый. Я совсем забыл о нём и вчера ночью вспомнил. Твой отец, когда переезжал, потерял от него ключ и так и оставил, а сейф забрать нельзя, он прямо вмонтирован в стену, понимаешь?

— Ага, — сказал я, но ничего не понял, потому что я был занят тупой гибкой палкой.

— Около года назад я вызвал мастера, он открыл сейф. Там не было ничего особо важного, всякие старые газеты, и мы всё выкинули, кроме этого пакета. — Мужик вынул из внутреннего кармана куртки старый, вонючий прозрачный пакет и показал мне. — Тут фотки. Наверно, ваши семейные, но старые. Я думал, может, твой отец вернётся, но он не вернулся, и номер был уже нерабочий, так и остался этот пакет. Наверно, его лучше отдать тебе. — Он протянул мне пакет, я взял его и протянул ему деньги и «сникерс». Он спросил: — Это что?

— Оплата.

— Не надо никакой оплаты, — сказал он и засмеялся. — Эти вещи теперь твои, и деньги оставь себе.

— Возьмите «сникерс», пусть ваши дети покушают.

— У меня нет детей, — сказал он. — Покушайте сами.

— А почему у вас нет детей? А у вашей жены?

— Ни у кого нет. Так получилось, у некоторых бывают, у некоторых нет.

— А, вы не можете их родить! — догадался я.

— Ты слишком маленький, чтобы знать такие вещи.

— У нашей классной руководительницы тоже нет детей. Однажды я ждал в коридоре маму и услышал, как в учительской Магомед Юсупович — это наш физрук, и Махмуд Абидович — это наш учитель по труду, обсуждали, что у нашей учительницы не может быть детей, и говорили всякие нехорошие вещи про неё. Но они всегда про всех женщин говорят всякие грязности. Мы уже привыкли. У вас тоже не может быть детей из-за жены?

— Нет, нет. Это скорее из-за меня. Мне уже давно сказали, что у меня не будет детей. Но это ничего, в целом у нас всё очень хорошо. Мы очень счастливы.

— Вам срочно нужны дети! А вы что, совсем не хотите детей?

— Ну…

— А как вы будете ходить во всякие крутые места? Например, аттракционы. Или смотреть мультики в кино? Или ходить на школьные собрания? У вас же нет детей. А с кем тогда кушать мороженое в парках?

— Мы что-нибудь придумаем, — сказал он и улыбнулся, но у него вообще не было улыбки на лице.

— А возьмите таких, как я. Не меня, конечно, у меня уже есть типа мама. Возьмите другого. Тех, у кого нет родителей, очень много, и им тоже не с кем ходить в кино. Иногда, конечно, мы бываем злые, но иногда хорошие тоже. Вот я хороший. Типа мама меня всегда хвалит, хоть она и не настоящая моя мама, и брат у меня не настоящий, но он тоже крутой. Он сорок раз подтягивается. Возьмите себе кого-нибудь. Или ещё лучше — двух или трёх!

— Хорошо, — сказал он и теперь уже чуть-чуть посмеялся по-настоящему. — Может, кого-нибудь и возьмём. Чтобы было с кем ходить в кино на мультики.

— Ага. Когда возьмёте, дайте от нас, — я опять протянул ему «сникерс», и на этот раз он взял. — И скажите «от Суперкрутой команды». Это моя команда, мы так себя называем. Я в команде главный.

— Хорошо. Удачи тебе в поисках папы, крутой и злой воин.

— Спасибо, и вам тоже с поисками детей.

Переговоры закончились, и я пошёл обратно к команде.

— Вы сделали обмен? — сразу спросил Расул.

— Ага. Вот это было круто! Он мне говорит что-то про сейф, а я ломаю палку! А он такой говорит: «Ты такой крутой! Вот твой пакет», а я ему: «Вот твои деньги», но он не взял деньги. Зато взял «сникерс», и у нас получился обмен. А ещё у него нет детей, но я ему сказал, чтобы он взял себе других, а он сказал «хорошо». И вот, — я показал пакет.

— А что там?

— Старые фотки, — сказал я и сел на своё место. Открыл пакет. Там было штук десять фотографий, и мы начали их изучать. Это были семейные фотки, всякие разные незнакомые мне люди и мама. Она была моложе, и у неё был другой цвет волос, поэтому я не сразу её узнал. Рядом с ней на некоторых фотках стоял мужик, и мы все подумали, что это мой папа. Мы передали все фотки по кругу, потом переглянулись. Я спросил:

— А дальше что?

— Будем искать знакомых людей, — сказала Амина, и мы опять пустили по кругу фотки и пожали плечами. Знакомых не было.

— Дальше что? — спросил я.

— Будем искать знакомые места, — сказала Румина, и мы опять пустили по кругу фотки и опять пожали плечами. — Я покажу их маме, и ты покажи своей. — Румина начала фотографировать на телефон фотки.

— Я не могу показать своей.

— Почему?

— Она узнает маму, а потом спросит, откуда у меня эти фотки, а потом вспомнит, что я нашёл твоего папу, и поймёт, что теперь я ищу своего папу, и потом подумает, что я хочу уйти к папе, а я не хочу никуда уходить и вообще не хочу ни с кем быть. Я куплю себе дом и буду жить один без новой мамы, которая всегда врёт, и без старого папы, который даже не хочет узнать, как у меня дела, и который даже никогда меня не видел, а может, он, как твой папа, уже мёртвый. — После этих слов я отошёл, потому что подул дурацкий ветер, мне в глаза что-то попало и глаза стали мокрые. Всегда, когда я вспоминаю что-нибудь, дует дурацкий ветер.

— А это что? — спросила Амина и показала одну из семейных фоток. На фотографии были родители и ещё несколько человек, а на обратной стороне записан адрес и год: «У родителей. Батырая 192, 1 января, 2010».

— Это какой-то адрес.

— Едем туда! — сказал сразу я.

— У нас уже время, — сказала Румина. — Мне надо домой.

— Мне тоже, — сказал Расул.

— Давай завтра, — сказала Амина.

— Ну ладно, — согласился я, хоть мне совсем не хотелось соглашаться. Так мы и разошлись, но не успел я дойти до дома, как понял, что я опять получил шанс его найти. Ещё один адрес. А может, он сейчас там? А может, там живут люди, которые знают, где он живёт. Я не мог ждать до завтра. Поэтому я опять сел в маршрутку и поехал по адресу, записанному на обратной стороне фотографии. Очередная маршрутка и очередной разговор водителя с пассажиром. На этот раз водитель был молодой, поэтому я не удивился, когда он сказал:

— Ну чё, когда там следующий бой Хабиба с этим… ну как его… ушастиком, жиесть.

— Фергюсоном?

— Да, Фергюсанам.

— Честно говоря, не знаю, я особо не интересуюсь.

— Ва, как это?

— Ну, у меня последний год, дипломная, надо чуть на учёбу надавить.

— Оставь, да, эти разговоры. Ты в Дагестане живёшь и даже не болеешь за Хабу, что ли?

— Я болею и за Хабиба, и за Садулаева, и за Фёдора Емельяненко, но я не слежу за ними. Когда будет бой, тогда будет, может, посмотрю в прямом эфире, может, в повторе. Интересно, кто выиграет, но мне не до этого сейчас.

— Вот ты в натуре. Так-то красава, учись, жиесть, братишка, чтобы как я не закончить, — сказал водитель и засмеялся. Зубов у него было меньше, чем у меня попыток начать утром бегать (а я пытался шесть раз). Они чуть-чуть помолчали, потом водитель сказал: — Ну, Емельяненко, конечно, *ругательство* не нужен. Чёрт *ругательство*.

— Почему?

— Русак он *ругательство*, чё еще? Бухает, наверно, без остановки.

— А это что? — пассажир указал на сигареты водителя.

— Чё?

— Сигареты.

— И чё?

— Он бухает, вы курите.

— Я и бухаю, и делаю чё по кайфу мне. И то *ругательство* его у него же во дворе, — сказал водитель и плюнул через окно. Пассажир повернулся и замолчал. Водитель что-то пробурчал себе под нос, а потом посмотрел на пассажира и сказал: — И чё тебе не нравится? — Пассажир ничего не ответил. — Эй. Эй!

— Останови где удобно, — сказал пассажир. Водитель остановил, и пассажир вышел, а водитель ему вслед сказал нехорошее слово, которое означает «трус».

— Крутой Али.

— Чё?

— Этот водитель тоже крутой и злой воин?

— Только на словах. Он балабол.

— А это кто?

— Это тот, который говорит вещи, которые никогда не сделает. Воздух гоняет. Эти слова мы будем учить завтра. Таких, как он, среди воинов бывает куча. Которые говорят крутости, а сделать ничего не могут. Хочешь сделать крутую вещь?

— Ага.

— Когда остановишь маршрутку, скажи ему слово, которое мы учили, и убегай.

Я остановил маршрутку, обозвал водителя оленем и убежал.

— Крутой Али, это было круто! Офигенски круто! Супер-офигенски круто! Почему мне так понравилось?

— Я подумал о твоих словах вчера. Ты хочешь воевать со злыми воинами. Если не хочешь воевать с хорошими, то пофиг. Мне главное, чтобы ты был крутым воином, а пока можно потренироваться на злых маршрутчиках.

— Крутой Али.

— Чё?

— Ты мой самый лучший друг и учитель.

Мы дошли до частного дома, который был на фотографии. Точнее мы дошли до синих ворот, но на них был обозначен наш адрес. Ворота были открыты, и я заглянул внутрь. Это была узкая дорожка в глубь двора. Сверху была крыша из труб и винограда, который уже высох. Увидел двух кошек. Одна пробежала по крыше, другая просто сидела на подоконнике. Когда узкий двор закончился, появился широкий двор и двухэтажный старый дом. Я оглянулся по сторонам и сказал: «Здрасти!» Никто не ответил. Потом я собирался постучаться в дверь на первом этаже, но открылась дверь на втором, и оттуда вышел мужик.

— Да, я понял. Доставим, вообще не вопрос. В понедельник мне надо в Грозный. Лучше предложи кому-нибудь другому. Понял, хорошо, на связи, — сказал он в телефон и, положив телефон в карман, начал завязывать шнурки.

Я повторил:

— Здрасти.

Мужик встал, развернулся и посмотрел на меня. Это был мой папа. Или почти папа, но он был очень на него похож. На того, кто на фотографии рядом с мамой.

— Здрасти? — то ли сказал, то ли спросил он в ответ.

— Умарасхаб? — спросил я.

— Нет, а ты кто? — спросил он и растерялся. По его растерянному лицу я точно понял, что это мой папа.

— Вы Умарасхаб.

— Такс, пацан, давай ещё раз. У тебя имя есть?

— Артур, а вы мой папа, Умарасхаб, я узнал вас по фото! Это точно вы, почему вы врёте? — спросил я, и мне очень хотелось заплакать, чтобы ему стало жалко и чтобы он признал, что он мой папа. Я размахивал фотографией. Он подошёл и протянул руку. Я отдал фотку.

— Значит, это ты… Сын Мадины?

— Да, это я! — сказал я ему настолько уверенно, насколько мог, хоть мне и очень хотелось плакать.

— А вот я, — сказал он и ткнул пальцем в человека на фотографии, но он ткнул не в папу, а в молодого парня, стоявшего с краю, тоже похожего на папу. — Я твой дядя, Джамбулат.

Я посмотрел на него ещё раз, потом на фотографию, а потом развернулся и ушёл. Я вышел из ворот и быстро поплакал за углом, чтобы никто не увидел, но этот Джамбулат пошёл за мной, и поэтому он всё увидел.

— Идём, поболтаем, — сказал он и позвал обратно. Я был злой, но пошёл за ним. — С кем ты сейчас живёшь?

— У меня новая мама и брат, — сказал я. Он сел на ступеньки, ведущие на второй этаж, и жестом предложил сесть рядом. Я сел.

— Ну и как? Нравится новая семья?

— По кайфу, — сказал я, потому что мне хотелось показать свою крутость, чтобы он понял, что я не плачу каждые пять минут и что я не нуждаюсь ни в каких новых родственниках. На моё крутое слово он усмехнулся и повторил:

— По кайфу. Я тебя помню совсем маленьким. Наверно, тебе было года три-четыре. Когда я был у вас в гостях в последний раз. Ты был болтуном, а ещё бегал безостановочно, как будто в тебе был мотор с бесконечной батарейкой. Ты ищешь папу?

— Да.

— Я не видел его уже года два. После того… что случилось с твоей мамой, он пришёл сюда. Мы немного поспорили, и он ушёл.

— Почему поспорили? Куда ушёл?

— Поругались из-за наших с ним дел. Твой папа — сложный человек. С ним трудно договариваться. Не только мне, всем было трудно. А куда он ушёл, не знаю. Ушёл, и всё. Я предложил ему оставить ваши вещи тут, но он решил взять их с собой.

— Вы тут живёте?

— Эй, пацан, я твой дядя, говори со мной на «ты».

— Ты тут живёшь? — исправился я.

— Да. Вообще это наш родительский дом. Тут жили твои бабушка и дедушка, а после них тут живу я. Ты один пришёл?

— Да. Мне можно ходить одному. Я очень крутой.

— Не сомневаюсь, но скоро стемнеет. Тебе не надо домой?

— Надо.

— Хорошо, тогда я тебя подвезу, если ты не против.

— Ага.

Так мы и поехали с моим новым дядей домой. Всю дорогу мы молчали. Иногда он отвечал на звонки, говорил с кем-то, потом опять с кем-то. Иногда говорил по телефону весело, иногда без настроения. А я всё это время смотрел в окно на людей, которые заканчивали сегодня работать и собирались идти по домам. У них всех были всякие свои дела, свои проблемы и веселья, и у меня тоже. Сегодня я нашёл дядю, а кого нашли они? А кого потеряли? Кто-то из них шёл на день рождения, а кто-то на ночную работу. У кого-то крутая жизнь, у кого-то скучная, но я был уверен, что среди них я особенный. Ни у кого не было такой крутой и опасной жизни, как у меня в последние дни. Я же увидел много чего и путешествовал по городу, и теперь у меня есть дядя.

Мы подъехали к подъезду. Дядя залез в бардачок и вытащил бумажку «Заказное такси. Джамбулат. Звоните в любое время!».

Я вышел из машины и быстро поднялся наверх, пока не пришла мама. Ахмеда тоже не было дома. Крутой Али уже ждал меня у окна.

— Похавай сперва, — сказал он, и я, бросив все вещи на пол, пошёл на кухню.

Я залез в холодильник, нашёл молоко и хлопья, взял глубокую тарелку, ложку. Надо было опять «увидеть всю картину», поэтому я опять начал подводить итоги моего дня. Самое главное из того, что я записал, было то, что мужик без детей нашёл фотки родителей, а потом я поехал по адресу, который был записан на фотке, и нашёл там своего дядю. Дядя привёз меня домой. Всё. Я наклеил бумажку на шкаф и новые фотографии папы тоже. Я собирался подумать над этим всем, но пришла типа мама, и через полчаса пришёл типа брат, ужин, потом я делал уроки, и ровно в 22:00 я опять сел за свою суперзадачу.

— Крутой Али.

— Чё?

— Если долго думать над задачей, она сама решится?

— Воин не может долго думать. Ты должен быстро думать или вообще не думать.

— Я не могу вообще не думать. Как можно вообще не думать?

— Я могу вообще не думать, — пожал плечами Крутой Али.

— У тебя что, нет мозгов? — спросил я.

— Я их выключаю, — ответил он.

— Я так не могу, я не могу вообще не думать. Вот я если лежу, — я лёг на кровать и посмотрел в потолок, — я смотрю только на потолок и думаю про потолок. А потом я начинаю думать про пауков, потом про школу, потом про остальные вещи. А как вообще не думать, я не знаю.

— Запиши новое правило.

— Сейчас, — я полез в портфель за «Дневником Воина», но не нашёл его там. Потом посмотрел в шкафу, но и там не нашёл. Спросил у типа мамы и Ахмеда, но никто его не видел. — Блин, — сказал я и плюхнулся на диван.

— Найдёшь завтра.

— Я вообще злой, Крутой Али. Не могу найти папу и дневник потерял. У меня вообще ничего не получается!

— Правило 3! — крикнул крутой Али. — Воин никогда не сдаётся!

— Я знаю, ну просто почему всё так сложно? Почему папа не живёт на верхнем или нижнем этаже, чтобы я сразу его нашёл? Почему он не живёт в нашей старой квартире или с дядей? Почему дядя не знает, где папа? Почему типа мама не знает, где папа? Почему папа не знает, где я? Почему он меня не ищет? Почему не приходит в школу и не бьёт всех злодеев? Почему злодеи лезут ко мне? Почему со мной никто не дружит, кроме Расула и Амины? Почему все думают, что я дурак? Почему я не могу их всех избить?

— Хватит плакать.

— Я не плачу, я злюсь, а дурацкие слёзы сами капают! Что мне теперь делать? Я долго думаю, а ничего придумать не могу! Что должен делать воин?

— Правило 50! Когда найдёшь дневник, не забудь записать: «Воин не ищет решения проблемы. Воин ждёт, пока проблема сама решится».

— И что мне делать? Просто сидеть?

— Хочешь — просто стой. Хочешь — ходи по комнате туда-сюда.

— Хорошо, — сказал я и начал ходить по комнате кругами, и на третьем кругу мне попалась бумажка дяди с его номером. Я решил позвонить и рассказать о ходе своего расследования.

— Да? — ответил дядя.

— Это Артур.

— А, как твои дела? Почему не спишь?

— Я делаю расследование. Ищу папу. Ищу решение.

— И как?

— Ну, я хожу туда-сюда, пока решение не придёт само, — сказал я. Крутой Али похвалил меня, показав жест «класс».

— А, да? — посмеялся дядя. — Ну, так ты будешь долго искать.

— Мне нужен помощник, хочешь им быть?

— Твоим помощником?

— Ага.

— Вообще предложение, конечно, классное, но я не уверен, что тебе нужно его искать.

— Почему? Он же мой папа.

— …Да, но…

— У меня нет папы, и в школе у меня под партой пишут, что у меня нет папы, что он мёртвый. Дядя Джамбулат, мне очень нужен папа! — сказал я и залез под покрывало, чтобы никто не услышал.

— У тебя есть старший брат.

— Мне не нужен старший брат! И Ахмед не мой старший брат! Мне нужен настоящий мой папа! Если не хочешь помогать, не помогай! И вообще ты мне не будешь дядей тогда! Такие дяди, как ты, никому не нужны! — сказал я и положил трубку.

Я злился на него, а потом захотел, чтобы он перезвонил, и он перезвонил:

— Завтра я поеду на его бывшую работу и спрошу, где он сейчас.

— А можно я с тобой?

— У тебя школа.

— Завтра у меня только четыре урока. Я уже в двенадцать часов буду на улице.

— Хорошо. Позвони мне, как будешь свободен.

— Ага.

— Кстати, сейчас отправлю тебе фотографию папы, мой знакомый с ним работал одно время. Фотографию сделали год назад. Туда мы и поедем завтра.

— Давай!

— Всё, отправил, спокойной ночи, Шерлок Холмс.

— Спокойной ночи, дядя Джамбулат. — На этом наш разговор закончился, и пришла фотография папы. Я сразу его узнал, он был похож на дядю, только старше. Мне не понравилась сигарета у него во рту, поэтому я решил, что первое, о чём мне надо будет с ним поговорить после того, как мы подружимся, — это вред курения.

— Я же говорил тебе, — сказал Крутой Али.

— Чё?

— Ты подождал, и решение само пришло.

— Ага.

— Но тебе надо разобраться с этими каплями, которые у тебя из глаз текут, когда ты злой. Если заплачешь перед дядей, опозоришь меня.

— Хорошо.

Пятница. Все взрослые обманывают!

День начался оптимистично. Оптимистично — это офигенно умное слово, но Крутой Али поругал меня за то, что я его использовал, поэтому я больше его не использую по понятным причинам. Но утро всё равно оптимистичное, потому что мы опять встретились с Аминой по дороге в школу и почти половину пути прошли вместе. А на перемене я сознался, что поехал по адресу на фотке и нашёл дядю, с которым сегодня после уроков собираюсь искать папу.

— Круто! — сказал Расул.

— Поздравляю, — сказала Амина.

— С чем?

— Ты нашёл дядю.

— Дядя — это дядя, а я ищу папу.

— Я бы хотел найти ещё одного дядю, — сказал грустно Расул.

— А у тебя сколько сейчас?

— Четыре, и самые лучшие подарки на день рождения дарят они.

— Тогда зачем тебе ещё один?

— Пятый дядя — это же вообще круто и ещё один подарок на день рождения. Амина, у тебя сколько?

— Два. Я бы тоже хотела третьего дядю. Дяди всегда хорошие, всегда весёлые и подарки дарят.

— Вы только про подарки и думаете! — сказал я. — Дяди что, только для подарков нужны? А если мой мне подарит тупые ролики? Или, как Батыру, подарит вонючий портфель с Железным человеком? Он что, не знает, что Железный человек умер? Я не хочу подарок с мёртвым супергероем. Я хочу «плейстейшен», или «икс бокс», или… или я не знаю… всякие крутые вещи. Хочу меч! Или лазерный пистолет.

— Теперь я у тебя есть дядя. Может, он подарит тебе лазерный пистолет.

— Мне папа подарит всё, что я захочу. Если захочу, он даже отвезёт меня в Америку! Или в Антарктиду! У меня самый крутой папа в мире.

— Откуда ты знаешь, ты же его даже не встречал.

— Ну и что? Когда папа меня увидит, он сразу обрадуется и купит мне что-нибудь. Даже тупой день рождения ждать мы не будем. После уроков дядя меня заберёт, и мы на его машине поедем за папой.

Следующие два урока были самыми долгими в моей жизни, потому что я ждал звонка своего дяди. «Дядя». Звучит так необычно. У меня есть дядя, и он типа такой похожий на меня (точнее, я на него). И он не ТИПА. Он в самом деле мой дядя.

Уроки закончились, я схватил свои вещи, куртку и вышел из кабинета, а передо мной стояла типа мама.

— Привет, извини, что так неожиданно, как твои дела?

— Хорошо. А что ты тут делаешь?

— Я пришла к тебе. То есть мы с тобой сейчас должны зайти к вашему школьному психологу.

— Но сегодня же не суббота.

— Да, но нам надо кое-что обсудить. Идём.

И вот так мне пришлось отложить свои приключения на некоторое время. Мы вошли в кабинет психолога.

— Здрасти, — сказал я.

— Здравствуй, Артур, — сказала она. — Садись.

Я собирался сесть, но увидел у неё на столе мой «Дневник Воина» и растерялся.

— Это мой дневник.

— Садись, — сказала и типа мама. Я сел. Типа мама села рядом.

— Артурчик, — сказала психолог (её зовут Саида Рагимовна).

— Не называйте меня так, мы же договорились.

— Да, извини, Артур. Сегодня не суббота…

— Откуда у вас мой дневник?

— Это я его дала, — сказала типа мама.

— Мы договорились, что ты будешь вести дневник, я подумала, что это он, — сказала хитрая психолог.

— Это не ваш вонючий дневник. Я его выкинул!

— Артур, — сказала типа мама и взяла меня за руку покрепче.

— Извини, что мы без спроса взяли его. — Психолог протянула мне дневник, и я сразу его забрал. — Однако мы должны с тобой обсудить его содержание. Почти на каждой странице прослеживается твоё желание… устроить с кем-нибудь драку, избить кого-нибудь, а иногда даже убить. Артур, я понимаю, что это твой личный дневник и что ты никого не хочешь бить, что ты хороший мальчик и всё это просто… как сказки, — она улыбнулась и посмотрела на типа маму. Типа мама тоже кивнула и посмотрела на меня, делая вид, что улыбается. Они как будто ждали, что я соглашусь с ними, но это не сказки. Я так и сказал:

— Это не сказки.

— Тогда что это? — спросила она. Я не ответил. — На тринадцатой странице ты пишешь, что убьёшь когда-нибудь Гасана-Вонючку, предположу, что речь идет о Гасане Рамазанове, мальчике, который тебя обижал и которого недавно выгнали из школы.

— Он меня не обижал. Я сам его обижу и изобью, если надо, — сказал я. Если честно, мне уже очень сильно хотелось заплакать и разозлиться, и ударить по столу кулаком, и толкнуть монитор, чтобы он разбился, и бросить в окно любимые её цветочки. И даже её избить.

— Артур, ты подробно описываешь пять способов, как ты бы или избил, или убил того мальчика. Я знаю, что ты на самом деле не хочешь никого избивать.

— Откуда вы знаете?! Я хочу избить всех в этой школе. Всех, кто меня обижает! Всех, кто пишет плохие вещи на моих вещах! Под моей партой и на стене в женском туалете! Всех, кто надо мной смеётся, потому что у меня нет папы, потому что у меня хорошие оценки и потому что я круче остальных! Я хочу всех их избить!

— Кто над тобой смеётся? Расскажи нам.

— Я больше вам ничего не расскажу! Вы своровали мои вещи! Ты своровала, — сказал я типа маме. — Это моя вещь! Это не ваш дурацкий дневник, вы врёте, что думали, что это он! Вы дали мне свой вонючий дневник, который был зелёного цвета! Все взрослые всегда обманывают! Зачем вообще нужны родители! Ты — воришка! — крикнул я и вышел из кабинета, а потом убежал из школы. Мне не нужна такая мама и типа мама тоже. Это мой дневник!

Когда я вытер лицо и мой голос стал таким, как будто ничего не произошло, я позвонил дяде, и через двадцать минут он за мной приехал.

— Как твои дела, мужик? — спросил он меня и пожал руку с таким мощным и крутым хлопком. Никто не здоровался ещё со мной так круто. Наверно, мой дядя — самый крутой водитель в мире.

— Нормально, — ответил я.

— Прыгай в машину, — сказал он. Я сел. — Голодный?

— Не-а, — сказал я.

— Ва, так бывает, что ли? В обед после уроков. Мне тогда выкинуть, что ли? — сказал он и показал бургер.

— Ну ладно, — ответил я и забрал бургер. Наверно, мой дядя — самый крутой мужик в мире. Он даже может мне подарить что-нибудь крутое на дурацкий день рождения. Я сказал: — У меня скоро день рождения.

— Серьёзно? Когда?

— Через месяц.

— Понял, буду иметь в виду, — сказал он и подмигнул мне. Я попробовал повторить, но у меня не получилось. Его крутость очень высокого уровня.

— А куда мы едем?

— «ГорСтройБаза». Это компания, которая строит в городе большие дома. Квартиры, как ваша, всякие здания. В одной из бригад работал, а возможно, и сейчас работает твой папа.

— А что такое бригада?

— Ну, типа как команда из рабочих. Кто-то занимается кладкой, кто-то электричество проводит, кто-то шпаклёвку делает. Много разных рабочих и бригадир.

— А кто такой бригадир?

— Это типа командир, лидер, который говорит, что делать.

— Я лидер, — с гордостью объявил я. — У меня есть команда, и я там командую. Расул умный, Амина красивая, а Румина ходит на бокс и может ушатать кого-нибудь, если надо.

— Ушатать? — спросил он и посмеялся.

— Ага. Она девочка, но она крутая и сильная. А ещё всё время злая. Я тоже хочу быть злым.

— А зачем тебе быть злым?

— Ну, чтобы бить всех! Я раньше хотел быть злым и крутым, а потом я решил, что я хочу бить только злых, а сейчас я сам злой и опять хочу избить всех.

— М-да… — сказал дядя и серьёзно задумался над моими планами.

— Знаешь, я в принципе не против бить злых… Ну, всех бить я бы не стал. Вот, например, тех, кто обижает твоих друзей, если бы я был на твоём месте, я бы, наверно, на место поставил. Иногда нужно… как ты сказал, ушатать кого-нибудь, но плохого.

— А ты когда в школе был, наверно, был самым крутым?

— Ага, это точно, — сказал дядя и посмеялся.

— Я сразу понял, что ты был крутым. Ты самый крутой мужик из всех, кого я знаю.

— Ну… спасибо. Но я бы не хотел, чтобы ты был таким, как я.

— Почему?

— Я как раз и был самым крутым и злым. Дрался со всеми подряд. Знаешь, из скольких школ меня выгнали за драки?

— Не-а.

— Вот, — сказал он и показал четыре пальца. — Думаешь, круто?

— Ага. Ты, наверно, всех избил!

— Не всех, но многих. Но ничего крутого там нет. Я бил хороших ребят, слабых, тех, кто не мог себя защищать, понимаешь? Ты не должен быть таким, каким был я. Я делал всякие глупости, лепил жвачки девочкам на стулья, иногда кнопки клал. Писал всякие глупости на партах, отбирал вещи. Говорил гадости, доводил девочек до слёз и даже учителей. Так что, Артур, если хочешь быть крутым — будь, но только не плохим, а хорошим-крутым, как Человек-паук или Бэтмен. Да?

— Да, — сказал я сразу, но всё ещё думал над его словами. Ничего себе, он делал все вещи, которые делал Гасан-Вонючка, и его выгоняли из школ, потому что такие, как я, на него жаловались. — Дядя Джамбулат.

— А?

— А ты сейчас хороший?

— Я? Да, — он опять посмеялся. — Сейчас, наверно, хороший, но, когда вспоминаю, каким был плохим, и сейчас плохо становится. Вот чтобы не вспоминать, как всякие плохие вещи делал, будь хорошим, чтобы вспоминать всякие хорошие и крутые вещи.

— А у тебя была в школе какая-нибудь крутая кличка?

— Ага. «Капитан Америка».

— Серьёзно?! Вау! Офигеть! Круто!

— Шучу, меня называли «Булка».

— Булка?

— Ага, от ДжамБУЛАТ. Булат — Булка. Вот так и пошло. Джамбулат-Булка. Так и говорили. Вначале я дрался со всеми, кто так говорит, а потом понял, что когда в школе слышат «Джамбулат-Булка», то сразу боятся.

Мы подъехали к зданию, на котором было написано «ГОРСТРОЙБАЗА».

— А можно я пойду с тобой? — спросил я.

— Давай.

Мы вышли из машины, пошли в здание. Дядя поговорил с девушкой, которая указала нам на конец коридора. Мы дошли до бронированной двери. Дядя заглянул внутрь, спросил начальника, ему сказали подождать. Поэтому мы сели на скамейку рядом со входом и стали ждать. Я сказал:

— Круто, когда тебя все боятся. Я тоже хочу, чтобы меня все боялись.

— Тебя не должны бояться. Тебя должны уважать.

— Мне типа брат тоже так сказал.

— Почему «типа»? Ты и про маму сказал «типа мама».

— Типа — это когда ну типа притворяешься кем-нибудь. Вот если я буду ходить по школе в ботаниковских очках, значит, буду притворяться умным. Типа умный. Понимаешь?

— Ага. А при чём тут твоя семья?

— Типа мама — это значит, она притворяется моей мамой, и Ахмед тоже. Они притворяются, как будто они — моя семья. Типа мама и типа брат. Вот, — объяснил я гордо своё крутое использование слова «типа». Я сам это придумал, а не подсмотрел в каком-нибудь фильме или мультике.

— Ты думаешь, они притворяются, что твоя семья?

— Ну они же не настоящая семья. Вот ты — настоящий мой дядя, а не типа дядя. А они взяли меня к себе. Когда я спросил у типа мамы, зачем она меня взяла в эту дурацкую семью с маленькой квартирой, она сказала: «Ну, потому что втроём веселее». Это получается, она взяла меня, чтобы им весело было. А Расул, мой друг, чтобы весело было, купил себе черепаху. Получается, что и я, и черепаха — одно и то же: чтобы веселиться. Они притворяются, что семья.

— А ты?

— Что?

— Тоже притворяешься, что ты её сын?

— Не-а. Я вообще с ними не дружу и даже стараюсь не разговаривать. Скоро я уже уйду оттуда и буду сам по себе. Крутой воин.

— Понятно, — сказал дядя и замолчал. Он больше не хотел улыбаться. Он сидел тихо и, как мне показалось, грустно. Наверно, он вспомнил плохие вещи, которые он делал, когда был маленьким. Но сейчас хороший и крутой.

К нам подошёл старый толстый лысый мужик, и дядя встал.

— Салам алейкум, меня зовут Джамбулат Гаджиев.

— Ваалейкум Ассалам. Чем могу помочь?

— Я бы хотел у вас спросить кое-что. Насчёт моего брата, он работал в вашей компании ещё год назад.

— У нас сейчас будет совещание, может быть, завтра? — спросил лысый мужик. Мне он сразу не понравился. Он вёл себя так, будто он круче нас, но в школе его за такое пузо, наверно, замучили бы кличками.

— Это недолго. Пару минут.

— Как его зовут? — спросил лысый мужик и сделал это уже громко и недовольно. Теперь я точно понял, что он олень.

— Умарасхаб Гаджиев. Лет сорок пять на вид.

— Это который без безымянного пальца?

— Да.

— Я его уволил полгода назад и даже слышать о нём не хочу. Где бы он ни был, мне без разницы, — сказал лысый и зашёл в кабинет.

— Подожди тут, — сказал дядя и зашёл в соседний кабинет, потом ещё в один и вышел. — Идём. — Мы сели обратно в машину, и, когда мы поехали, он сказал: — Мы так легко не сдаёмся, да же?

— Ага, — ответил я.

— Вот таких, как этот мужик, я бил в школе. Видел, какой он?

— Олень.

— Да, точно, — сказал дядя и посмеялся. Крутой Али учит меня крутым словам, поэтому они нравятся таким крутым мужикам, как мой дядя.

— А куда мы едем?

— Книжки читаешь?

— Не-а, раньше читал, но крутые вообще ничего не читают. Я тоже больше не читаю.

— Зря, мужик, зря. Книжки делают людей умными. Я знаю, ты сейчас скажешь, крутые мужики умными не бывают, да же?

— Ага, — ответил я и удивился, откуда он знает мои мысли.

— Я примерно понял, кто такой для тебя крутой мужик, но это неправильно. Сегодня крутой мужик — это умный мужик. Раньше, пока ты ещё не родился, крутыми были сильные, злые, плохие, поэтому я тоже хотел быть плохим. А сейчас, знаешь, что делают плохие?

— А?

— Водят маршрутки, чинят трубы, пьют, курят, ничего не делают или делают всё за самые маленькие деньги. Я тоже начал таким крутым дураком, но сейчас хоть более-менее встал на ноги. У меня ещё две машины, на которых другие водители. Из-за того, что я полжизни ходил, думая, что крутой, я чуть не потерял всё остальное. — Когда он это сказал, я вспомнил маршрутчика, который мечтал о золотом унитазе, а потом вспомнил другого, который болел за Хабиба, которого я очень круто кинул (но я не кинул его, потому что не хотел платить, я кинул его, потому что он тоже олень и он обидел студента, который не смотрит драки по телеку). Дядя продолжил: — В общем, насчёт книг. Я тоже никогда не читал, но пару лет назад начал. Знаешь, что мне нравится?

— А?

— Детективы. Шерлоки Холмсы всякие, убийства, расследования. Вот это на самом деле круто. Как в фильмах. И знаешь, что во всех этих фильмах одинаковое?

— А?

— Неожиданный поворот в конце расследования. Видел такие фильмы?

— Ага.

— Вот тебе и неожиданный поворот. Я твой папа!

— Что? — сказал я и вообще не понял, что он сказал.

— Шутка, — сказал он и посмеялся. Мне тоже стало очень смешно, и я тоже посмеялся. Я очень давно не смеялся, потому что нельзя смеяться с теми, кто притворяется твоей семьёй, а с дядей можно. — Но сейчас будет неожиданный поворот, только вначале я сделаю два поворота, — сказал дядя и повернул нашу машину в один двор, а потом в другой, и мы остановились прямо напротив ограждения, за которым находилась наша школа. Но вначале я не узнал это место, потому что отсюда нельзя войти в школу, здесь ведётся стройка нашего нового корпуса, про который говорила Аминат Камиловна.

— Это же наша школа! — крикнул я.

— Вот тебе и неожиданный поворот. Эта стройка начиналась уже три раза. Один раз её начали, а потом оказалось, что нарушили закон. Второй раз опять начали, и вместе с новой фирмой, которая строила этот корпус, пришёл твой папа.

— Он всё время был тут?!

— Не знаю. Ты сейчас в каком классе?

— Втором.

— Вот когда ты был в первом классе, наверное, он тут поработал пару месяцев, а потом его уволили. Вряд ли он сейчас тут, но здесь есть рабочие, которые его знают, поэтому я пойду туда и всё узнаю, а ты жди тут.

— А можно с тобой?

— Нет, в этот раз нельзя. Это стройка, тем более они прямо сейчас там работают. Туда и мне тоже нельзя без каски, видишь? — Дядя пальцем указал на всякие бумажки, которые приклеили у ограждения. На одной из них была нарисована башка без каски и зачёркнута красным крестиком. — Без каски нельзя. Я пойду поищу каску, заодно с ними поговорю, а ты сиди в машине. Договорились?

— Ага.

— И никуда не выходи.

— Ага.

Когда дядя вошёл в ворота, я практически сразу услышал лай собак. Если честно, собак я не очень люблю. Они лают и кусаются, а воины собак не бьют, поэтому им ничего не сделаешь, а они могут укусить.

Значит, мой папа всё это время был рядом? Может даже, он знал, что я тут. А может, и видел меня, проходил рядом, рассказывал друзьям, какой я крутой, и показывал на меня.

Я сидел в машине и смотрел на стройку. Рядом был детский сад, и на него я смотрел, а потом на небо. Возможно, это был конец всего моего пути. Приключения Суперкрутой команды (название временное) могло закончиться прямо сейчас. А если он выйдет из ворот вместе с дядей? А что я ему скажу? Я такой типа:

— Салам, папа, — даю ему мощный салам с таким громким звуком, что дурацкие собаки испугаются и убегут. А папа мне такой:

— Ваалейкум Ассалам! Какой ты стал крутой! Я знаю, что у тебя скоро день рождения, идём я куплю тебе «плейстейшен» и суперкрутой набор «лего». Или велик. Или ещё что-нибудь крутое и дорогое.

А потом я, папа и дядя будем весь день кататься по городу, делать всякие крутые вещи, и это будет самый лучший день в моей жизни. Я расскажу ему все самое интересное, что со мной было, покажу ему дневник, расскажу про Крутого Али, а потом мы вместе пойдём и побьём Гасана-Вонючку и его пьяного папу. А ещё я познакомлю его с нашей Суперкрутой командой. А потом он заберёт меня у типа мамы, и мы уедем куда-нибудь вместе с ним жить, сами по себе! Будем жить в горах! И охотиться на всяких монстров, на медведей и волков. Вот это будет круто…

Дядя вышел из ворот и сел в машину.

— Сказали, что он ушёл пару месяцев назад. Странно. Начальник говорит, что уволил полгода назад. Рабочие говорят, что ушёл пару месяцев назад. Но он точно работал тут как минимум один год.

— Это значит, что он меня видел?

— Не знаю, возможно, и видел. Но рабочие не бывают внутри школы. Они работают на улице и в подвалах. Так что не знаю.

— А может, он там прячется?

— Нет, зачем? Он ушёл, но никто не даёт его номера, говорят, у него даже нет телефона. У кого вообще в наше время не бывает телефонов? В общем, не парься, я продолжу искать.

— Расследование продолжается? — спросил я.

— Расследование продолжается, — ответил он.

Потом мы катались по городу, кушали бургеры, обсуждали всякие крутые вещи, а потом, когда начало темнеть, мы поехали домой. Я включил свой телефон и увидел миллион сообщений от типа мамы. Нам пришлось ехать по пробкам, и это заняло, наверно, полчаса. Позвонила типа мама, я сказал, что буду минут через пятнадцать. Я подумал, что надо объяснить типа маме, где я был, а потом решил, что не буду объяснять. Я больше ей не верил. Она обманула меня, украла мой дневник. Я не буду говорить ей ни про какие танцы. Никто мне не указ. Только настоящие родители, а их нет, и типа мама не может мне указывать, когда приходить домой.

Мы приехали, остановились рядом с подъездом, и я увидел типа маму, сидевшую на скамейке. Надо было остановиться чуть-чуть заранее, чтобы она не увидела дядю, но я решил, что тоже обману её.

— Это моя типа мама, — сказал я дяде, но он ничего не ответил. Я вышел из машины.

— Ты приехал на такси? — спросила типа мама. Я ничего не ответил. — Я волновалась, ты не отвечал на сообщения. Где ты был?

— Здравствуйте, — сказал дядя и вышел из машины. — Извините, он был со мной, этот мальчик… — начал говорить дядя, но я сразу понял, что он собирался что-нибудь соврать. Я тоже хотел ей соврать про него, но потом подумал, что хочу сделать ей больно, хочу, чтобы она знала, что я собираюсь уйти и у меня уже есть дядя, а скоро будет ещё и папа, поэтому я сказал:

— Это мой дядя, и мы вместе ищем папу.

— Артур нашёл мой адрес, и так мы познакомились. Извините, мы задержались, потом час пик… пробки.

— Артур, поднимайся, — сказала типа мама. Она никогда не говорила со мной таким голосом. Кажется, она совсем разозлилась, но она смотрела не на меня, а на дядю. Я не знал, что делать, и посмотрел на дядю, и дядя кивнул. Я вошёл в подъезд, но спрятался сразу за дверью и прислушался. Они стояли рядом с подъездом, поэтому я всё хорошо слышал.

— Извини, — сказал дядя. — Артур не виноват.

— Значит, ты его нашёл?

— Нет, он нашёл меня, но он маленький пацан, конечно, он захотел найти папу. Ему нужен папа.

— А нашёл он тебя.

— Да. Он нашёл наш семейный дом, без понятия, откуда у него адрес.

— Мы же договорились, что ты не будешь лезть в нашу жизнь, — сказала типа мама. До этого момента я не понимал, о чём они говорят, но теперь я понял. Они были знакомы. Дядя знал, где я был всё это время, и не захотел со мной знакомиться. Почему?

— Знаю, просто так получилось. Он меня нашёл, а я не стал его обманывать.

— Надо было обмануть, надо было что-нибудь придумать.

— Обмануть? Этот мальчик думает, что все вокруг его обманывают. Он думает, что вы все притворяетесь, что любите его. Теперь он нашёл дядю, и ты хочешь, чтобы я обманул его и сказал, что я не его дядя и он просто перепутал? Или что ты предлагаешь?

— Не знаю. Джамбулат, это мой сын. Я хочу, чтобы он был счастлив, и очень стараюсь дать ему всё это. Я пытаюсь сделать его жизнь нормальной, обычной, без всяких резких событий, а теперь появился ты. Мне очень тяжело с ним. С его учёбой, с его жизнью. Школьный психолог бьёт тревогу, говорит, надо показать его специалистам, назначить лечение.

— Ему не нужно никакое лечение. Просто нужна поддержка. В его жизни произошли некоторые вещи, которые застряли в его памяти, и он пытается с ними справиться по-своему. Придумывает свой мир и свои правила, но это нормально.

— Это не нормально. Он видел то, чего не должны видеть дети. Я говорила с продавщицей из той кондитерской. После аварии он выбежал из магазина и увидел тело мамы, которую ударила машина на огромной скорости.

— Сто десять километров в час. Я знаю все детали и виделся с сотрудниками, они мне рассказали про кучку наркоманов, и среди них был сын депутата, и их всех отмазали. А ещё я видел запись с камеры видеонаблюдения и маленького мальчика, который вышел с пакетом сладостей из магазина, а потом целую минуту смотрел на тело мамы, пока эти люди не додумались увести его. Я понимаю, Джамиля, что сложно, и я ни на что не претендую. Он твой сын, но он нашёл меня, и мы просто весело провели время.

— В поисках его папы.

— Да. Зря, я знаю. Я понял свою ошибку. Я больше не буду ему в этом помогать. Извини. Я просто не знал, как должен себя повести. Я не мог от него отвернуться и соврать тоже не мог. Если ты против нашего общения, я сегодня же пропаду из его жизни, но он теперь знает, что я существую. Он сейчас как в тумане и не знает, куда ему свернуть. Я просто хочу помочь ему выбрать правильный путь. Но если ты против, как я и сказал, я ухожу, и всё.

В этот момент я испугался, что дядя в самом деле уйдёт, и хотел выбежать из подъезда, сказать ему, чтобы он остался, а если уходит, чтобы забрал меня с собой, но передумал. Дядя решил больше не помогать мне искать папу. Типа мама сказала:

— Я хочу, чтобы он чувствовал себя нормальным, обычным. Ему нужен отец, я это понимаю, но что будет, если он его найдёт и всё не будет так, как он хочет? Где сейчас Умарасхаб? Ты знаешь?

— Нет.

— А что, если он уже умер? Как Артур это перенесёт, ты об этом подумал, когда начал ему помогать?

— Нет.

— Это маленький мальчик, который пишет в дневнике только о насилии, только о плохом, каким злым человеком он хочет стать, потому что видит вокруг примеры, что самые крутые — это злые и сильные люди. И в школе, и во дворе, и в интернете. Это серьёзные отклонения, Джамбулат. Это не нормально. У меня нет выбора, мы будем лечиться, пить, что скажут, и ходить, куда придётся.

— Не надо, дай ему время. Просто он с самого начала считает вас чужими, но со мной он другой. Он ещё не понимает, что семья — это не только кровь. Мы смеялись, кушали и обсуждали всякую фигню. Он был обычным пацаном. Дай нам попробовать подружиться, и если ты не заметишь изменений в хорошую сторону, то делай так, как считаешь нужным.

Тут возникла тишина. Я незаметно выглянул из-за двери. Типа мама молча смотрела на дядю.

— Хорошо. Не забывай: это Артур, у него есть мама, прекрасный старший брат и дом, в котором он живёт, и все его там любят. Не забывай об этом, и никаких поисков Умарасхаба. Даже если вы его найдёте, ты сам знаешь, что это не тот человек… Ты понял, о чём я.

— Да. Хорошо, — согласился дядя.

Я побежал наверх, потому что их разговор уже заканчивался. Типа брат открыл дверь и что-то мне сказал, но я его не слушал и сразу ушёл в свою комнату. Всё, что я понял из их разговора:

1) Дядя и типа мама уже были знакомы, и дядя всегда знал, что я живут тут. Он тоже обманщик. Они все обманщики. У них всех есть секреты от меня;

2) типа мама хочет меня лечить;

3) дядя больше мне не поможет. Я буду сам искать папу, и никто меня не остановит.

Мама пришла домой и постучалась в мою дверь. Она попыталась открыть её, но не смогла, потому что я закрылся на замок.

— Артур. Артур, пожалуйста, открой дверь.

— Не открою. Я с тобой больше не хочу говорить.

— Извини меня.

— Не извиню. Ты обманула меня, ты украла мою вещь и отдала её чужому человеку.

— Да, я знаю. Извини.

— Ты предала меня, и я больше не хочу с тобой разговаривать.

— Я испугалась. Извини. Я заглянула в твой дневник, когда делала уборку. То, что ты там пишешь, это необычно для детей. Конечно, меня это напугало, ведь когда твой сын пишет, что хочет убить кого-то, это страшно.

— Ты не моя мама. Что хочу, то и пишу. Когда я найду папу, я уйду отсюда навсегда и вообще никогда не приду. И не позвоню. И не напишу. Папа не будет меня обманывать и предавать, потому что папа — мой папа, а ты не моя мама. Ты просто тётенька, которой было грустно, и ты искала кого-нибудь, чтобы было весело, и ты взяла меня. Надо было взять кошку, как у соседки, или собачку, или попугая. А я не хочу быть весёлым.

— А каким хочешь быть?

— Злым. Я буду самым злым, поняла? И только с папой я буду весёлый и хороший.

— Ты хочешь видеться с дядей Джамбулатом?

— Не хочу. Я никого не хочу, кроме папы. Оставь меня уже. Ты самая плохая из всех мам, потому что ты ненастоящая! Обманщица и воришка!

— Артур, это уже слишком! — крикнул из-за двери Ахмед. Он никогда не говорил со мной таким голосом. Теперь я понял, какие они по-настоящему. Они сами все злые, а хотят, чтобы я был добрым.

— Ничего, — сказала типа мама. — Ахмед, оставь.

— Не оставлю.

— Оставь. Вырастет, потом сам всё поймёт.

Так они и ушли. Дурацкая притворная семья. Обманщики. Я в первый раз не сделал никаких уроков, и это было круто, потому что завтра мне поставят двойки, и все увидят, какой я крутой, потому что мне без разницы, какие мне ставят оценки. Гасана-Вонючки больше нет в нашем классе, а значит, теперь я буду самым крутым.

Я опять написал всё, что случилось со мной за эти дни, и повесил на шкаф. И начал долго думать, пока не придёт решение. Решение не приходило. Мне надо было отдохнуть, поэтому я плюхнулся на кровать.

— Крутой Али.

— Чё?

— А почему, когда я говорю крутые слова, которым ты меня научил, они звучат не очень круто?

— Надо подумать.

— Ага, — сказал я и замолчал, чтобы не мешать ему думать, но, когда он уже думал целую минуту, я спросил: — Ещё не придумал?

— Не-а. Тяжело думать, когда нельзя думать.

— Ага. Я просто говорю какую-нибудь вещь, вот, например, «Салам алейкум», а оно не звучит круто.

— Правило 33, — сказал Крутой Али.

— Я открыл дневник и прочитал: «Правило 33: по тому, как воин кидает салам, о нём судят остальные. Нужно чётко кидать всем салам». У меня не получается кидать всем чёткий салам. Я говорю как обычно и даю руку как обычно.

— Я понял, — сказал Крутой Али. — Поздоровайся со мной.

— Салам алейкум, Крутой Али, — сказал я и протянул ему руку.

— Всё понятно. У тебя вялая девчачья рука и нет акцента. Вот в чём проблема.

— Акцента? Я думал, круто, когда у тебя нет акцента. Я же не из селения.

— У любого воина должен быть акцент, запиши это правило! — сказал Крутой Али, и я записал. — Ты же слышишь мой акцент. Он какой?

— Не знаю.

— Аварский!

— Ты что, аварец?

— Нет, мне просто нравится говорить «вацако», «на рахьате», «как ты ле» и другие слова. Без разницы, какой у тебя акцент. Тебе нужен любой акцент. Слушай теперь мой салам. Салам алейкум, чщё там вацако?

— Вау, круто, — сказал я.

— Вот. Видел? Акцент — это сила. Без акцента ты получаешься как городской неженка, лох и чушок. Когда ты даёшь салам, все уже понимают, кто ты такой. У тебя должен быть мощ-щ-щный сельский акцент. Все крутые спортсмены говорят с акцентом. Все дагестанские политики говорят с акцентом. Что у них общего? Сломанные уши и акцент. Там ни одного человека нет, который на русском нормально говорит или думает перед тем, как говорить, а что это значит?

— Акцент — сила?

— Красавчик! С понедельника будем учиться говорить с акцентом.

— Хорошо.

Я опять посмотрел на свою задачку на шкафу. Папы нет, вокруг все врут. Я сказал:

— Ты был прав про то, что надо быть самим по себе. Нельзя ни с кем дружить просто так. Даже с типа семьёй.

— Семья — это самое важное, что есть у крутого воина.

— Семья?

— Ну да. Даже если ты злой и крутой, для тебя важнее всего семья. Если их кто-нибудь обидит, ты должен их защитить и избить всех виноватых.

— Ну, у меня сейчас только дядя, и он тоже меня обманул.

— Ну…

— Он меня обманул! Крутой Али, он меня обманул! — крикнул я и вскочил с постели. Потом подошёл к бумажкам. Решение опять пришло само по себе. Я понял.

— И чё?

— Он меня обманул… Это значит, что он мог меня везде обмануть. Везде, где я его не видел. Он уходил на стройку, а потом пришёл и сказал, что папы там нет. А если папа там? Дяди долго не было, миллион часов, может, дядя нашёл папу, но ничего про меня не рассказал? Дядя сказал типа маме, что он со мной весело провёл время. Ему тоже было скучно, и он решил со мной покататься, чтобы ему стало весело, потому что я крутой. Он, наверно, с самого начала знал, где папа.

— Ну, не знаю.

— Крутой Али, у тебя есть взрослые друзья?

— Не-а.

— А у меня есть, они все врут. Завтра я сам пойду на эту стройку сзади школы со своей Суперкрутой командой (название временное) и поищу папу. — С этими мыслями я и лёг спать.

Суббота. Я не очень люблю собак

Субботний день начался не очень оптимистично. Утром мне пришло сообщение от Гасана-Вонючки вот такого содержания: «В воскресенье у школы я тебя чёрт понял да?»

Я подумал о двух вещах: во-первых, ему надо научиться ставить запятые, во-вторых, мне срочно надо найти папу (до воскресенья).

Моя крутость в школе сегодня увеличилась (хоть это и не понравилось Амине). Мне поставили одну двойку, и две учительницы сказали: «Это очень на тебя не похоже, Артур». Домашняя работа вниз, репутация вверх! Меня похвалили и Анвар, и Мурад, и Гаджи, а ещё сегодня никто ко мне не лез (хоть и напоминали про то, что завтра мне придётся драться с Гасаном-Вонючкой и что он, скорее всего, меня изобьёт).

А ещё вчера ночью кто-то написал у входа в школу «ЗДЕСЬ ОБИТАЕТ ПРИЗРАК», и ещё все перекидывают друг другу видео. Вчера ночью старшеклассники пошли на стройку, чтобы поснимать, откуда все эти страшные звуки, и они на самом деле были! Призраки! Живут прямо в нашем школьном подвале, или в трубах, или под лестницами! На видео видно тени, всякие страшные крики и звуки! Если бы не было тупого призрака, наверно, все в школе обсуждали бы мою крутость.

Очередные переговоры на перемене.

— Мы сегодня должны пойти на стройку за школой, — сказал я уверенно. Наверно, это было самое храброе решение в моей геройской биографии.

— Зачем? — спросила Амина.

— Я не хочу идти на стройку, там призраки! — сказал Расул.

— Сам же говорил, что призраков не существует!

— Ну да… но… их не существует нигде, кроме строек!

— Призраки бывают ночью, а мы пойдём днём. Нам надо туда, потому что мой папа там работал! Дядя был там и сказал, что папы нет, но дядя меня мог обмануть.

— Почему?

— Потому что все взрослые врут! — крикнул я так, что меня, наверно, услышала половина столовой. Я понял, что всё ещё очень зол на дядю. — После уроков я иду на стройку. Что хотите, то и делайте.

— Тогда я не иду, — сказал Расул.

— Румина сказала, что придёт, — сказал я. (Соврал. Она придёт, но она не знает, что мы идём на стройку. Румина не трусиха, так что она всё равно согласится.)

— Тогда я иду, — сказал Расул. — Кто-то должен её защищать.

— Ну ладно, — согласилась Амина.

Уроки начались. Уроки закончились, и после долгожданного звонка наша классная руководительница опять испортила мою с трудом добываемую репутацию.

— Дети, все свободны. Кстати, не забудьте, уже середина осени. Куртки, шарфы, тёплые шапки и толстые носочки держите наготове. Артур, Саида Рагимовна просила напомнить тебе, что ждёт тебя после уроков. Хорошо?

— Хорошо, — сказал я и услышал, как мои одноклассники хихикают. А хихикают они потому, что Саида Рагимовна — это наш психолог, но я не называю её по имени, потому что я её не люблю, а с момента, как она прочитала мой дневник, я её ненавижу. Но я подозревал, что она всё равно захочет сегодня меня позвать, поэтому я подготовился.

— Здравствуй, Артур, — сказала она. Я ничего не ответил. — Я понимаю, ты расстроен тем, что произошло вчера. — Я подумал, что я не расстроен, я очень зол и на неё, и на типа маму. Они украли мою вещь. — Но ты должен нас понять. — Я подумал, что я ничего никому не должен и ничего не должен понимать. — Меня и твою маму. Мы беспокоимся за тебя. Мама увидела этот дневник и вещи, которые ты там пишешь, и немножко, совсем чуть-чуть заволновалась. Но ведь она не понимает, что в этом нет ничего страшного. Детям свойственно подключать воображение к реальности. Когда мы злимся, мы хотим избить нашего обидчика. Мы хотим делать ему гадости, и мы обзываем самыми плохими словами, хотим, чтобы его жизнь превратилась в ужас. Как недавно сказала девочка из пятого класса: «Я хочу, чтобы она сгнила изнутри» на свою одноклассницу и подружку за то, что та купила такие же ботики. «Сгнила изнутри» — не очень приятные слова, ты согласен? — спросила она. Я всё время молчал и в мыслях делал список людей, которые должны сгнить, и возглавляла этот список тётенька-психолог. Она сказала: — Мы были неправы, что влезли в твой дневник. Извини нас. Твоя мама бесконечно тебя любит. Поговорим чуть-чуть на любую интересную тебе тему? Можно про фильмы, игры, мультики. Между прочим, я, можно сказать, в теме, потому что мой младший сын — твой ровесник. Какой твой любимый супергерой? Готова поспорить, что мой выбор будет круче.

Я вытащил из портфеля листок, на котором написал большими буквами чёрным фломастером «ВЫ ПОТЕРЯЛИ ДОВЕРИЕ», и показал ей. На одном сайте написано, что худшее, что может сделать школьный психолог, — это предать ученика и потерять его доверие. Так что я подготовился.

Она прочитала бумажку, посмотрела на меня и сказала:

— Я понимаю. — А я подумал: «Ну и пусть». Раз уж нам обсуждать больше нечего, я встал со стула и пошёл к двери, а потом услышал:

— Когда я училась в школе, ко мне тоже приставали девочки, обзывали меня из-за этого, — она поднесла руку к волосам и отодвинула их, чтобы я увидел её уши. Одно ухо выглядело очень странно. Как будто кто-то отрезал от него часть ножницами. — Я такой родилась. Из-за этого одноклассники назвали меня эльфийкой. Вначале мне нравилось, потому что эльфы казались красивыми и интересными. Но, когда мы ссорились и нужно было меня как-нибудь оскорбить, они начали называть меня гоблином. Так и закрепилось «Саида-гоблин» практически до одиннадцатого класса. И это произошло в один момент. Не помню из-за чего. Мы поссорились с подружкой на каком-то празднике, поругались, и она крикнула на весь класс: «Ты не эльфийка, а гоблин!» Весь класс, конечно, рассмеялся, я, конечно, заплакала и убежала домой. Со следующего дня и до конца одиннадцатого класса больше не было Саиды-эльфийки. Была только Саида-гоблин. Одно маленькое событие, которое изменило мою жизнь настолько, что я больше никогда не делала таких причёсок, чтобы можно было разглядеть мою особенность. Возможно, из-за этого я и стала психологом. И с той моей одноклассницей мы по сей день не разговариваем, хоть даже и не помним причины нашей ссоры. — На этом её рассказ и наши двадцать минут закончились. Она вытерла салфеткой покрасневшие глаза. А я сказал слова, которые услышал несколько дней назад:

— Вот так и бывает. Поспоришь с кем-то, время пройдёт, ссора забудется, а обида останется. — Я вышел из кабинета.

На улице перед школой меня ждала Суперкрутая команда.

— Ну чё? — спросил Расул.

— Взрослым нужно даже больше салфеток, чем мне, — сказал я, и мы пошли в обход школы. Всё это время я думал о том, что, как только я начал своё расследование, вокруг меня увеличилось количество плачущих взрослых. Все кому не лень хотят плакаться в моё плечо. Это, конечно, не очень хорошо, когда взрослые тёти и дяди плачут, но, с другой стороны, я почувствовал какое-то облегчение. Если ты писаешься в постель в семь лет — это плохо, но, когда ты узнаёшь, что ваш сосед сверху, дедуля, тоже писается в постель и даже носит подгузники, всё становится легче. И писаться уже не так стыдно. Я хотя бы подгузники не ношу, а дедушка Муртазали носит.

Мы подошли к тем самым воротам, за которыми идёт стройка, и в этом месте стояла дядина машина, пока он там типа искал папу (а наверно, даже не искал и просто прятался за углом). За воротами мы услышали абсолютно все звуки стройки: стуки молотков, скрежет метала, всякие плохие слова. Это нас обрадовало, потому что там есть люди, а если там есть люди, то призрака, наверно, нет, и поэтому Расул сказал:

— Хорошо, что мы не ночью.

— А что ночью? — спросила Румина.

— Призрак! Монстр! Всякие звуки и крики! — объяснил Расул. — Так-то я не верю во всё это, но откуда тогда берутся звуки? Все, кто остаётся в школе после уроков, слышат их.

— Призраков не бывает, — сказала Румина так уверенно, что мы все прямо выдохнули. Я подумал: хорошо, что с нами есть Румина. В любой суперкоманде должен быть настоящий боец, и наш боец — это Румина. Так-то я тоже боец, и даже сильнее её, но в любой команде бывает боец, который бежит впереди всех и первый умирает. Это Румина.

— Самый главный идёт в конце, — объявил я важное правило боевых походов и стал сзади всех. Передо мной была Амина, потом Расул, и наш боец была впереди. Румина приоткрыла ворота и вошла, и мы за ней. Перед нами оказалась самая грязная площадка из всех, что я видел. На ней было всё: и серые большие кирпичи, и железные трубы, и бетонные трубы, и станки, и железные длиннючие прутья, инструменты, целая гора нарезанных досок, целая гора хлама, а впереди мы увидели огромную яму, в которой рабочие строили всякие бетонные штуки. Рабочих было человек пятнадцать. Мы решили посмотреть, что там происходит в яме, и подошли поближе. Перед нами прошёл рабочий в каске и с сигаретой во рту. Он держал в руках какие-то большучие инструменты.

— Ищите папу, — тихо сказал я.

— А какой он? — тихо спросила Амина.

— Ну, как я, только на сорок лет старше.

— Хорошо.

— Эй, забери эту *ругательство*! — крикнул один из рабочих другому и бросил ему что-то вроде трубы угловой формы.

— Вы что тут делаете, а?! — крикнул другой рабочий, оказавшийся за нашей спиной. — А ну пошли отсюда, быстро! Паразиты!

— Я ищу своего папу! — сказал я.

— Иди ищи своего папу на улице! Быстро пошли отсюда, — сказал он и пригрозил нам пилой, которую держал в руке. Мы решили, что Суперкрутая команда (название временное) должна взять перерыв (мы не ожидали, что строители захотят нас распилить) и обдумать новую тактику, и поэтому убежали.

— Вот олень, — сказал я и ударил по камушкам под ногами. — Он меня чуть не разозлил!

— Замолчи, — крикнула Румина. — Папу видел?

— Не-а.

— Вообще никого похожего?

— Они были далеко, и в касках, и в рабочих очках. Я вообще никого не узнал.

— Блин. План Б есть?

— План чё?

— Запасной план.

— Можно через другой вход, — сказал я. — Но это опасное место. Оттуда ходят старшеклассники, когда убегают с уроков или идут снимать призрака ночью.

— Идём? — спросила Румина. Я, немного подумав, кивнул, и мы опять обошли школу уже с другой стороны. Там находилась школьная футбольная площадка, и впритык к ней было ограждение стройки. Забраться туда было очень тяжело, но зато за воротами стояли несколько старых гаражей прямо впритык к ограждению. Так туда и забирались все самые крутые в школе. Наверно, поэтому я и сам решился на такой запасной план.

Мы подошли к гаражам и начали обдумывать подъём. В это время другие школьники играли в футбол. Но недолго. Мальчик, который стоял на воротах, спросил у нас:

— Вы чё, на гаражи лезете?

— Да.

— А зачем?

— Секретные дела, — ответил я.

— Ты же тот дурак, который учится во 2 «Д» классе, — сказал он. Я не ответил. Он бросил свои ворота и пошёл в нашу сторону. Обычно это не заканчивается дружеской беседой. Другие ребята тоже подошли к нам. — Эй, чё вы делаете? — спросил он.

— Отстань уже, козявка, — сказала Румина.

— Ты вообще чё лезешь? — сказал он и подошёл ко мне. — Ты завтра будешь махаться с Гасаном?

— Буду, — уверенно ответил я, но не был до конца уверен.

— Он тебя изобьёт. Даже я тебя щас изобью, — сказал он, но я не ответил. Я опытный в таких делах, так что наша драка должна была начаться секунд через десять. Поэтому он спросил (этот вопрос обычно бывает для понтов перед друзьями, когда ты уверен, что твой соперник откажется): — Махаться будешь сейчас?

— У нас важные дела, потом помахаемся, — ответил я, но точно знал, что сейчас он меня ударит. Для этого он подошёл ближе и сперва меня толкнул, наверно, чтобы увидеть мою реакцию. Раньше у меня никогда не было таких мыслей, которые пришли мне в этот раз, и я подумал, что это связано с тем, что в последние дни я довольно серьёзно вырос как воин, путешественник и расследователь. Я почему-то сжал кулак с чётким планом стукнуть ему в глаз и уже как-то начал прицеливаться. Он тоже сжал кулаки, и его Супер-оленьская команда уже полным ходом начала подсказывать ему, что и как надо со мной сделать. Он сделал ко мне шаг, а потом получил удар кулаком по носу. Отступил назад, взялся за нос, и оттуда пошла кровь, а уже через секунду заревел, как девчонка. Крутой Али похвалил бы меня за такой удар, но пришлось ему хвалить Румину. Второй его друг, который понял, что главная наша ударная сила — десятилетняя девочка с навыками бокса, попытался её ударить (вообще-то мальчикам нельзя бить девочек), но отхватил кулаком в глаз и точно так же, как первый, сразу заплакал. Остальные из оленьской команды не решались вступить в бой и поэтому сделали вид, что их это не касается. Румина на своём не остановилась и напоследок толкнула вратаря с окровавленным носом. Он упал, встал и убежал. Так закончилась моя первая победная разборка толпа на толпу.

— В вашей школе только слабаки и плаксы, — сказала Румина, смотря вслед убегавшим.

— Всегда ты портишь мои разборки, — сказал я. — Я уже собирался его так стукнуть, что он улетел бы. Ты что, не видела мои кулаки и мой взгляд?

— Давай искать твоего папу, — сказала она и махнула в мою сторону рукой.

— Ну и ладно. Я и так на прошлой неделе его избил, — сказал я, и мы продолжили.

Через пару минут вся наша команда уже была на гаражах, которые были практически одной высоты с ограждением стройки. В этот раз мы оказались далековато от рабочих. Нужно было спуститься, потом пройти метров пятьдесят через строительный мусор и всякие бетонные и металлические штуковины, и огромный, уже залитый фундамент нашего будущего корпуса, и мы оказались бы прямо в логове призрака (или призраков, или монстров, или вампиров). Мы сразу узнали это место из того страшного видео старшеклассников. Логово было там, где соединялись наша школа и стройка. Там была самая глубокая дыра, прямо под нашу школу, откуда были видны наши старые и вонючие трубы, к которым собирались прицепить новые, но точно такие же старые, вонючие трубы. Ночью там был и свет лампочек, и дым огня, и страшные тени, и звуки. Хорошо, что сейчас не ночь, подумали все мы. Туда-то нам и надо было, а всё потому, что рабочие все как один пошли к логову. Зачем они туда пошли, тоже сразу стало ясно: один другому на всю стройку орал «Обед!». Издалека мы насчитали восемнадцать рабочих. План был простой: ворваться на их обед и найти папу. Если он там и есть, то точно среди них.

— Какой план? — спросила Румина.

— Ну, мы сейчас спустимся, а потом побежим туда, к рабочим в яму. Поищем папу, и всё.

— Супер, — сказала она, но по её лицу мне показалось, что она считает меня дураком.

— Я, наверно, не пойду, — сказала Амина и показала своё платье (или длинную юбку, я не знаю, как называется эта штука). — Мне сюда было очень тяжело залезть, а туда я точно не смогу.

— Хорошо, — согласился я. В этот раз, чтобы Румина не подумала, что я трушу и отправляю девушек вперёд, я отправил Расула. Он кое-как спустился, а за ним и мы.

Горы строительного мусора оказались ещё выше, когда мы спустились на землю. Вначале мы думали, что просто пойдём прямо, но теперь стало ясно, что нам придётся обходить все препятствия. Мы сразу заляпали обувь, и это тоже было неожиданно. Лужицы оказались не просто лужицами, а целыми ловушками, где застревала обувь. Иногда приходилось перелезать через большие бетонные блоки, а над нами висели какие-то вонючие провода. Несколько проводов собрались на старом деревянном столбе, как попало запиханном в ямку («лишь бы держал»), а самодельная деревянная лестница служила подпоркой.

Мы услышали впереди какие-то голоса, но, к нашему удивлению, вместо людей увидели одну собаку, которая просто смотрела на нас из самодельной конуры (тут, наверно, всё было самодельное). Мы остановились, и я решил, что сейчас самое время спросить кое-что важное об умениях Румины:

— Румина.

— Что?

— А ты когда-нибудь пробовала дать в глаз собаке, которая собирается на тебя напасть и покусать?

— Не-а.

— Понятно…

— А зачем спрашиваешь?

— Так просто. Я не очень люблю собак.

Мы завернули в сторону, чтобы не раздражать собачку, но там стояла другая собачка, и выглядела она уже не как собачка, а как собака, и тоже смотрела прямо на нас. Поэтому мы решили в очередной раз вернуться к началу нашего пути и обдумать всё хорошенько. Мы начали пятиться назад понемногу. Собачка из конуры встала. Мы сделали ещё пару шагов. Она пошла в нашу сторону. Расул поскользнулся и упал в грязь. Большая собака издала «рррр», а потом мы просто побежали. Собаки побежали за нами. Погоня была недолгой. Мы понимали, что не успеем добежать до своего ограждения, поэтому все залезли на ту самую самодельную лестницу. Собаки добежали до нас и начали лаять, стоя прямо под нами в ожидании, пока кто-нибудь из нас упадёт, чтобы потом его сгрызть. Румина и Расул, конечно, кричали, визжали и издавали всякие другие испуганные звуки (Расул даже заплакал), а я круто смотрел в глаза собакам, стараясь их испугать взглядом, и иногда отвечал им на собачьем языке (говорил им, чтобы они не мешали мне искать папу).

Неожиданно в сторону собак полетел сперва один камешек, а потом и второй. Мы оглянулись и увидели, что Амина с гаражей бросает в собак камни. И перед тем как рассказать, как Амина спасла нас от этих собак, надо рассказать про камни.

Это камни на удачу. Много лет назад один из классов готовился сдавать ЕГЭ. Они стояли как раз рядом с этими гаражами и обсуждали предстоящий экзамен. Кто-то из них сказал «На удачу!» и бросил камень на гараж. Остальные за ним повторили и тоже бросили камни. Не знаю, что у них получилось в конце, но почему-то многие школьники решили, что бросить камень на гаражи — это хороший знак (я так не думаю, потому что при мне это делали три человека и все получили двойки). И это в самом деле оказался хороший знак, но для нас, потому что десятый камень попал одной из собак в лапу. (Одиннадцатый чуть не попал в меня, Амина извинилась.) Собака отошла назад и что-то там сказала, я не смог разобрать. Ещё пару выстрелов, и собаки отступили. Недолго думая, мы слезли с лестницы и побежали к ограждению. Это оказалась ловушка, собаки с лаем опять побежали за нами, но мы уже были на ограждении. В последний момент маленькая тупая собачонка подпрыгнула и схватила Расула за брюки. Амина бросила в неё камень, но она не отпускала, потом Румина пнула собаку ногой, и та заскулила и отпустила брюки Расула. Так мы и оказались опять на гаражах. Я был злой тому, что это была уже вторая неудача в покорении стройки. Расул решил немного поплакать и отвернулся от нас. Амина, наверно, захотела его поддержать и тоже чуть-чуть поплакала.

Румина, ничего не сказав, слезла с гаража. Мы слезли за ней.

— Ты куда? — спросил я.

— Ухожу. Мне надоело.

— Но мы ещё не нашли папу!

— Нас чуть не сгрызли собаки! Я не буду туда идти, я хочу домой! — сказала она.

— Ты просто трусиха, — сказал я, и она меня толкнула в ответ. Я плюхнулся на землю. — Ну и уходи, ты и так лишняя в команде была! И вообще нам не нужна!

— Нет у тебя никакой команды, — сказала она и ушла. Расул уже перестал плакать. Он молча сидел на бордюре, разглядывая покусанные брюки. Ко мне подошла Амина.

— Мы уходим. Всё уже.

— Что всё? — спросил я.

— Всё уже всё. Мы искали и не нашли. Зря мы туда залезли. Его, наверно, нет там. Давай искать в другом месте.

— В каком другом? У нас больше нет других мест! Папа или там, или вообще умер! Он точно там, среди рабочих, и мы должны туда попасть, — сказал я. Расул в этот момент встал и просто пошёл в сторону дома. Амина посмотрела своим добрым взглядом на меня (но мне она уже не нравилась) и ушла за ним.

— Вы просто все трусы! — крикнул я им вслед, но они ничего не ответили. — Настоящие воины так не сдаются! Не хотите помогать, тогда вы не друзья вообще! А я бы вам помог! Когда я найду папу, он будет лучше всех ваших пап!

В этот момент я понял, что мне срочно надо поплакать, поэтому я сел на скамейку и заплакал, но получилось дольше, чем я хотел.

— Ты был прав, Крутой Али. Все воины бывают сами по себе.

— Ага.

— А что мне теперь делать?

— Убей этих собак и найди папу.

Я согласился, но вначале мне надо было подготовиться, поэтому я поискал всякие более тяжёлые камни, чтобы забросать ими собак. Собрав свою гору, я начал бросать камни на гараж, а потом и сам залез наверх. План был простой: обстрелять собак камнями, пока они не умрут (я был очень зол), а потом спокойно пойти в логово и найти папу среди рабочих. Для этого плана нужны были три вещи: я, снаряды и собаки. Собак не было. Я поискал их как мог, потом начал гавкать, мяукать и пытаться их подозвать, но собак уже не было.

— Хитрые тупые собаки, — буркнул я себе под нос. Они прятались где-то там в уголках в ожидании какой-нибудь новой жертвы.

Я решил, что так или иначе когда-нибудь их убью, даже если не сегодня. Я сел на крышу гаража, потому что не знал, что делать дальше. Вдалеке я услышал крики рабочих, которые закончили обедать и возвращались к работе. Они говорили всякие крутые и плохие слова, которые Крутой Али не разрешал мне говорить.

— Крутой Али.

— Чё?

— Почему мне нельзя говорить плохие вещи?

— Я тебе уже говорил. Тебе дадут за это по башке.

— Но тут все ругаются! Все суперкрутые и спортсмены, и всякие полицейские, и рабочие, и наш учитель по физре, и сосед с первого этажа, и самые крутые в школе, и даже в моём классе две девочки — все говорят плохие слова. И ещё говоришь, мусульмане не должны говорить плохие слова. Ну, я не знаю. Все говорят плохие слова. Я тоже хочу.

— Зачем тебе?

— Потому что я там лишний среди них. Когда стоят крутые пацаны, они говорят всякие крутые и плохие слова, а потом подхожу я и не могу сказать ничего такого. Это сразу видно, Крутой Али. Все знают, что я не говорю плохие слова, это значит, что я воспитанный и хороший мальчик, и поэтому я им не подхожу. И акцента у меня нет, и плохих слов нет. А я выучил только «олень» и «ушатаю».

— Ну ладно, — сказал Крутой Али.

— Что?

— Наверное, ты уже готов.

— К чему готов?

— К главному правилу любого воина. Это правило суперсекретное. Записывай! — дал он команду, и я вытащил из портфеля дневник. — «Секретное правило воина! Лучший воин…»

— А мне ставить цифру к правилу или так оставить? — перебил я Крутого Али.

— Так оставь. Это же особенное правило. Заново. «Секретное правило воина! Лучший воин должен чем-то отличаться от остальных, чтобы быть особенным воином!» Записал?

— Ага.

— Ты хочешь быть обычным воином или особенным?

— Особенным, конечно!

— Вот тогда и знай. Твоя супер-особенность — это быть крутым без плохих слов. Запугивать врагов, не говоря плохие вещи! И вообще, особенный воин не участвует во всех этих тупых разговорах. Пусть все знают, что ты особенный. У тебя должен быть взгляд воина, как у волка. Понял?

— Ага. Круто. Я хочу быть особенным воином.

— Красавчик!

Я слез с гаража и просто пошёл по дворам. Без цели. Я просто ходил и думал о всяких своих вещах. Обо всём и ни о чём одновременно. Это слова Ахмеда. Полгода назад у него были соревнования, к которым он очень сильно тренировался. Каждый ужин он говорил о своих боях, о том, как победит своих соперников, и мне нравились эти истории. И вот вернулся он после этих соревнований грустный. Я спросил, что случилось, он сказал, что проиграл. Весь вечер он вот так пролежал на диване, не говоря ни со мной, ни с типа мамой. На следующий день он сказал: «Я выиграю! Ин ша Аллах, через год я опять приду туда и выиграю!» И через год он выиграл и точно так же лёг на диван, думая о чём-то. Я спросил:

— О чём думаешь?

— Обо всём и ни о чём.

— Одновременно?

— Одновременно.

Вот и сейчас я шёл по улице так же. Зазвонил мой телефон. Это был дядя. Я не хотел отвечать на этот звонок. Если честно, то хотел, но я пытался не хотеть, а потом всё равно ответил:

— Алло?

— Салам алейкум, мужик!

— Ваалейкум Ассалам.

— Что делаешь?

— Ничего, иду домой со школы.

— Понял, давай я тебя заберу, перекусим, а потом подвезу домой. Будет классно. Мама разрешила.

— Ага.

— Хорошо, тогда подходи к зоомагазину у дороги. Знаешь такой? С огромной кошкой.

— Знаю.

Я подошёл к зоомагазину, машина дяди уже была там. Я сел, мы поздоровались и поехали перекусить. По дороге он рассказывал всякие истории, но я не слушал его, потому что все его рассказы — враньё.

Мы сидели в кафе и кушали всякую всячину, когда дядя спросил:

— Рассказывай, что такой грустный?

— У меня больше нет друзей. Мы поссорились, и они ушли как трусы.

— А почему поссорились?

— Потому что они дураки и не хотят мне помогать.

— Искать папу? — спросил он, но я не ответил, потому что вспомнил, что и он тоже обещал типа маме, что больше не будет мне помогать.

Я спросил:

— А ты ищешь папу?

— Да, спрашиваю у знакомых, — соврал он.

Мы поехали домой, и, когда уже доехали, я спросил:

— Откуда ты знаешь, где я живу?

— Мы же вместе приехали сюда, забыл, что ли?

— Я не говорил тебе адрес, ты сказал, что отвезёшь меня домой, и приехал точно так же, как сейчас, прямо к подъезду, — сказал я. Дядя промолчал. — У меня есть дома пистолет, который стреляет пластмассовыми пульками. Недавно приезжала типа мамина сестра с трёхлетним сыном. Он хотел забрать мой пистолет несколько раз и всегда начинал плакать, а мамина сестра давала ему конфету, и он всегда забывал про мой пистолет, и тогда я подумал: хорошо, что дети такие глупые. Дядя Джамбулат, ты думаешь, что я маленький, глупый мальчик, и врёшь мне, а потом хочешь дать конфету, чтобы я забыл, — сказал я и вышел из машины. У меня получилась офигенски крутая речь, но Крутому Али она бы не понравилась, потому что она была слишком умной, а ещё речь подпортилась, потому что дурацкие капли опять потекли из глаз, хотя я пью воду намного меньше. Эту речь я подготовил сегодня утром, потому что знал, что дядя захочет со мной дружить. Никто ни с кем не хочет дружить просто так, и дядя со мной дружит, потому что он одинокий.

— Артур, подожди, — сказал дядя, но я не хотел слушать дурацких врунов. Потом он сказал слова, из-за которых я остановился: — Это я тебя сюда привёл. Когда твоя мама умерла, это я решил, что тебе нужна новая семья. Твой папа… он… он бы тебя не взял к себе, да и тебе не было бы хорошо с ним.

— Откуда ты знаешь?

— Знаю, потому что он не такой, каким ты его представляешь. Он другой. Просто ты не помнишь, ты был маленький.

— Я и так его никогда не видел!

— Видел. Я сегодня утром говорил с твоим школьным психологом. Твой мозг… он очень крутой. Он может придумывать всякие невероятные крутые вещи, и ты просто… как бы объяснить. Ты взял все свои воспоминания о папе и закрыл в один ящик где-то внутри твоей головы, и просто спрятал его. Ты стёр из памяти папу, как будто его никогда не было с вами, но папа был. Он всю жизнь жил с вами, но он не был очень хорошим папой… и человеком тоже. Он не вёл себя хорошо с тобой и твоей мамой. Поэтому, когда это случилось… когда случилась авария, мы решили, что тебе нужна другая семья. Хорошая семья, в которой у тебя будет такая же добрая мама, как и твоя мама. Со мной в университете училась Джамиля, и она всегда была очень хорошей, и поэтому мы подумали, что так будет лучше.

— Ты мог меня взять к себе.

— Не мог, у меня была бездарная жизнь, без денег, без семьи. Я просто искал для тебя лучший вариант, а эта семья — не просто лучший вариант, ты попал к самой лучшей маме.

— Моя мама была лучше!

— Конечно, самой лучшей после твоей мамы.

— Ты украл меня у папы и отдал ненастоящей семье.

— Я не украл тебя… Просто твой папа — другой человек. Я не хочу говорить вещей, которых ты не должен знать, и поэтому я тебе соврал один раз, а потом второй, а потом третий… Сейчас у тебя самая настоящая лучшая семья. Тебе не нужен такой папа.

— Какой такой?

— Такой, какой он сейчас. Просто не нужен.

— Мой папа на той стройке? — спросил я. Дядя замолчал. — Он там, да?

— Тебе не нужно это знать.

— Ты просто хочешь опять соврать, — сказал я, а он опять не ответил. Взрослые все врут. Я повернулся и побежал в подъезд. Дядя что-то там крикнул вслед, но я не послушал.

Брат открыл дверь, у него не было настроения, но и у меня тоже, поэтому мы обошлись без разговора. И очень хорошо. Брату девятнадцать лет, он тоже считается взрослым, а как я уже несколько раз это доказал, все взрослые врут. Из десяти слов, наверно, три у них — это враньё. Это значит, что тридцать слов из ста — это враньё. Тридцать слов — это много. Это каждое третье слово. Я поискал в интернете самые популярные три слова, и ими оказались «Я тебя люблю». Потом поискал самые популярные предложения, и самым популярным предложением тоже оказалось «Я тебя люблю». Если использовать мной открытую формулу, то третье слово «люблю» — это уже неправда. Если «люблю» — неправда, то правда — это «не люблю». Это значит, что каждый раз, когда взрослые говорят «Я тебя люблю», они врут. Это уже серьёзно.

— Крутой Али.

— Чё?

— А как мне не стать большим?

— Ты не хочешь быть большим воином?

— Я хочу быть большим воином, но я не хочу быть взрослым.

— Почему?

— Потому что взрослые врут. Вот я думаю, что ты мой друг. Ты в самом деле мой лучший и единственный друг.

— Я знаю.

— Ну а когда я стану взрослым, то я буду уже врать тебе, что ты мой друг, потому что взрослые все врут, а я не хочу врать. Чтобы мне не врать, я не должен стать взрослым. Вот. Но я хочу быть как ты — большим и сильным, а для этого надо вырасти, а я не хочу. А как тогда…

— Я понял, — сказал Крутой Али и потёр устало голову. Когда типа мама так делает, она говорит, что я заморочил её мозг. — Тогда не парься. Крутые воины никогда не взрослеют. Они внутри всегда как дети.

— А, тогда хорошо, — обрадовался я. Такое решение меня устроило. Вдруг в мою дверь постучался Ахмед.

— Артур, можно я зайду?

— Ага, — ответил я, и он вошёл в комнату.

— Что делаешь?

— Всякие свои дела, — ответил я, лёжа на диване. Он сел рядом.

— Мама сказала, что за последние дни ты сделал много открытий. Нашёл семью её бывшего мужа, нашёл своего дядю. Я не знаю, что надо сказать, наверное, ты не должен был так рано это всё узнать. Ты молодец, но это неправильно, — улыбнулся он. — Ты ещё маленький воин, чтобы ездить туда-сюда по городу один. Больше так не делай, хорошо? — сказал он. Я не хотел договариваться, но, обдумав всё, что произошло, всё-таки согласился, что это опасно, учитывая наши собачьи приключения. Если бы дома кто-нибудь узнал, через что мы прошли, это бы закончилось серьёзными разборками. Может даже, мне устроили бы домашний арест и пришлось бы сбежать из дома и жить на улице. Я кивнул. — Ну, тогда хорошо. Мы это обсудили. Ещё я хотел тебе сказать, что вещи, которые ты наговорил маме вчера, — это очень плохо. Это хуже оскорблений.

— Она сделала плохую вещь, — объяснился я.

— Я знаю, она всё рассказала вчера. Да, она не права, но она мама, и любая мама будет пытаться разобраться в том, что творится в голове сына. Что бы ты ни говорил, она твоя мама. Ты сделал ей очень больно, когда сказал вещи про нашу семью.

— Тебе легко говорить. Она твоя мама, и вы любите друг друга, потому что вы настоящая семья, — сказал я недовольно.

— Невнимательный воин, — усмехнулся Ахмед. Я привстал, не понимая, почему он посмеялся. — Когда я сюда зашёл, я сказал: круто, что ты нашёл семью бывшего мужа мамы. Почему я говорю «муж мамы», а не «папа»?

— Он не твой папа… — сказал я. А ведь в самом деле, как я мог забыть? У неё же не могло быть детей.

— Так точно, детектив.

— А если ты не её сын, тогда чей?

— Ну… — Ахмед развёл руки в стороны, как будто повторил смайлик. — Не знаю и никогда не узнавал. Девятнадцать лет назад, не помню какого там сентября, рано утром кто-то оставил маленькую лялю у входа в детский дом. Лялю завернули в чёрное полотенце с жёлтыми цветочками, видел такое?

— Оно лежит у тебя на полке!

— Да. Никто меня не брал во многом из-за проблем с дыханием. Я тяжело дышал, и многие говорили, что я слабенький, болезненный ребёнок. Так и было, я был худой как спичка, всё время чем-нибудь болел. Мне кажется, что в то время у меня уже даже было ощущение, как будто все смотрят на меня как на мертвяка. Типа этот мальчик долго не проживёт. Но я прожил один год, потом второй год и потом восемь лет. Тогда меня и взяла мама. Женщина без мужа, медсестра, которая решила, что будет за мной ухаживать. Я начал бегать, сперва мало, потом много, потом тренироваться, и к двенадцати годам я вообще забыл, что когда-то чем-то болел. А когда мне исполнилось шестнадцать, мама взяла другого раненого птенчика, — брат щёлкнул меня по уху. Я не хотел хихикать, но получилось, что я хихикнул. — Вот и скажи мне, безымянный воин, у которого нет брата и нет мамы, который живёт сам по себе, который сам себе готовит еду три раза в день, который сам стирает свою одежду, и делает сам уборку, и лечит себя, когда болеет, и обнимает себя, когда плохо, и каждый день говорит сам себе, что любит тебя, а в чём между мной и тобой разница? Между нами нет никакой разницы. Всё, что получаю я, получаешь и ты. Поэтому я вообще не понимаю, когда ты говоришь, что я родной, а ты нет. Я — сын твоей мамы, безымянный воин, а ты мой странный братан.

Я промолчал, думая, что ему ответить, но ничего не приходило в голову, несмотря на правило воина, что у меня всегда на всё должен быть ответ. Брат встал со стула и сказал:

— На самом деле между нами есть разница, и я понимаю, что тебе тяжелее, потому что у меня не произошло то… что произошло у тебя. И конечно, будь я на твоём месте, я бы скучал по маме, настоящей маме, потому что ты её видел, потому что ты её помнишь, а у меня не так. Я помню только работников детского дома, и всё. Поэтому, братан, скучай по маме, это ничего, это нормально, но мамы бывают разные. Есть мама, которая тебя родила, есть мама, которая заботится о тебе и любит тебя и, блин, реально каждый день говорит, что любит тебя бесконечно. Вспомни хоть один день, чтобы она не сказала, что тебя любит. Она никогда не заставит тебя считать себя твоей мамой, и ты же видишь, она никогда в жизни не просила тебя называть себя мамой. Она знает, что у тебя в сердце есть другая мама, и она туда не лезет. Она просто тебя любит, и всё. Понимаешь? Никто в этом доме никогда не будет заставлять тебя называть её мамой, а меня братом, это твоё дело. Но для меня ты брат, а для неё ты сын. Всё, слишком много я соплей развёл. Ну, я понятно, обычный человек, а ты безымянный воин, — брат подмигнул мне, и я усмехнулся и вытер дурацкие капли. То есть я хотел сказать — ТИПА брат подмигнул мне… Он вышел из комнаты, я полчаса смотрел на дверной проём. Думал обо всём и ни о чём.

— У тебя самый бомбовый брат из всех братов, — сказал Крутой Али.

— Ты что, плачешь, Крутой Али?

— Нет, мне просто кое-что в глаз попало.

— Наверно, песчинка, мне тоже часто попадает.

— Чтобы у меня глаза мокрые стали, бревно должно попасть в глаза!

— Ты крутой, Крутой Али.

— Ну да.

Эти размышления хотя бы немного подняли мне настроение, но я вспомнил слова, которые сказал мне дядя. Он врал про папу. Если папа всегда был с нами, то я должен был его помнить. Если он в какой-то коробке у меня в голове, то я должен был её найти, открыть и его вспомнить! Я взял фотографию папы и смотрел в неё долго, но это мне ничем не помогло. Я не помнил ничего, кроме лица мамы. Ни одного разговора, ни папы, ни мамы, ни одного хорошего или плохого случая в нашей жизни, ни старых игрушек, ничего, только темнота. От прошлой жизни у меня не осталось ничего, кроме какой-то старой одежды в нашем большом шкафу, который стоял в комнате Ахмеда. Половина шкафа заполнена всяким старым барахлом, а другая — вещами типа брата.

Мне пришла в голову крутая мысль. Я видел, как в одном фильме тётенька, чтобы вспомнить что-то, начала смотреть свои старые вещи. Я тоже решил, что мне надо изучить свои старые вещи. Может быть, я вспомню что-нибудь. Поэтому я заглянул в комнату типа брата. Он качал пресс.

— О, Артурыч… Тридцать. Что хотел?.. Тридцать один…

— Я хочу посмотреть свои старые вещи, которые в шкафу.

— Тридцать четыре. Понял.

Я открыл шкаф. Некоторые вещи висели высоко на вешалке, и я не мог до них достать.

— Что достать? — спросил типа брат.

— Всё моё, — сказал я.

— Т-а-ак… Это, это… ещё это… — брат начал снимать всякие старые вещи, которые носил я. Некоторые из них были до новой семьи, некоторые после, но я решил изучить вообще всё. Среди вещей были несколько курток, шапки.

— Обувь? — спросил типа брат.

— Не-а, — ответил я. — Это всё?

— Так, вроде да. Есть ещё эта коробка, — он указал пальцем на старую картонную коробку, на которой лежала зимняя обувь.

— Ага, она тоже, — сказал я спокойно, но внутри я очень сильно обрадовался. Я ведь даже забыл о том, что у меня есть эта коробка. Точнее, не сама коробка, а лежавшие там мои вещи. Я никогда туда не заглядывал, потому что, когда я вспоминал о коробке, я вспоминал и про маму. Там точно должна быть какая-нибудь важная информация. Я взял все вещи и понёс в свою комнату, затем вторым подходом забрал и коробку.

Хлама было много. Не успел я сесть на стул, так уже чихнул два раза из-за скопившейся на вещах пыли. С соседней комнаты услышал — «Будь здоров!». Я вначале осмотрел все вещи. Я надел старую синюю куртку, красную шапку с бубенчиком, которая еле-еле полезла на мою голову. Штаны надеть я не смог, они точно на меня уже не лезли и сбоку выглядели такими маленькими. Неужели я носил когда-то такую маленькую одежду? Конечно, носил. Вся эта одежда была на мне в ту самую ночь. Я подошёл к зеркалу и, увидев себя в этой куртке и шапке, захотел расплакаться. Я будто вспомнил что-то из своей старой жизни, но не мог понять что. Мне просто хотелось заплакать, но я держался. Я осмотрел остальную одежду. Пытался думать о маме и папе, но ничего. Пока я размышлял, по привычке засунул руки в карманы и в одном из них нащупал бумажку. Я вытащил её. Это был чек на торт, круассаны и конфеты. Откуда эта бумажка? И тогда я вспомнил.

Мы вместе с мамой вышли из кондитерской. Торт был у неё в руках. Было уже поздно. Мы сделали пару шагов от входа, потом она вспомнила, что забыла внутри наш второй пакет со сладостями. Она собиралась вернуться, но я остановил её и вызвался забрать пакет сам. Она посмеялась и согласилась. Я вошёл в магазин, улыбнулся продавщице и взял пакет, потом я услышал резкий свист тормозов машины и удар. Я вышел из магазина вместе с остальными покупателями и увидел её.

Я хотел кое-что спросить у Крутого Али, но он сказал раньше:

— Чуть-чуть можно, — и тогда я заплакал, но не чуть-чуть.

Следующей на очереди была моя коробка. Она была в пыли. Я открыл её в надежде найти что-то важное, но внутри была лишь стопка старых рисунков времён детского садика. Домики, кошки, собаки, деревья, непонятные фрукты, ракета, луна, мама, папа и я. Зачем я нарисовал нас?

К этому моменту типа мама уже вернулась. Я вышел из комнаты и увидел на столешнице её пакеты с продуктами. Она умывалась в ванной. Я сел на кресло в зале, она выглянула, и я спросил:

— Ты уже меня простила?

— Конечно, — ответила она и улыбнулась.

— Ну, тогда я разрешаю меня обнять, только один раз, — сказал я, и она меня обняла. Я подумал, что взрослым салфетки нужны больше, чем детям.

Потом я напоследок заглянул в комнату типа брата, он в наушниках что-то смотрел по телефону и не заметил меня. Потом я закрылся в своей комнате. Оделся в свою старую одежду, потому что в ней папа должен был меня вспомнить. Я открыл окно и выглянул из него. У меня была теория (теория — крутое слово, Крутой Али был против него, но в последнее время я очень круто использовал новые слова, поэтому он уже не против), что из окна можно слезть на газовую жёлтую трубу, которая проходила прямо под ним, и потом по газовой трубе, держась за подоконник, можно было пройти к козырьку нашего подъезда, а потом через сломанное окошко в подъезде можно было попасть в сам подъезд. Именно так я и поступил, но мой план обломался, когда я, уже находясь на козырьке, увидел, что кто-то заменил сломанное окно. Вот именно сегодня надо было заменять, да? Вначале я думал, что есть другой способ спуститься, но не нашёл его, поэтому я прибег к методу, который очень понравился Крутому Али. Я пнул ногой стекло, оно сломалось, и я аккуратно сбежал с намерением обязательно оплатить ремонт из своих карманных средств.

Меня ожидал третий (и последний) раунд с уже от души бесившей меня стройкой. На этот раз я подготовился получше.

СПИСОК УГРОЗ:

Внешнее окружение: грязь, палки, железки.

Решение: боты и перчатки.

Дикие животные: собаки (возможно, чёрные кошки).

Решение: палка (найти по дороге), колбаса (халяль).

Я шёл по тёмным дворам, которые днём кажутся такими безобидными, особенно утром, когда я иду в школу, на скамейках сидят добрые бабули… А теперь в каждом подъезде сидели типа крутые пацаны. Я говорю ТИПА, потому что я понял, что они не крутые. Они дураки, а крутой пацан — мой старший брат. Я больше не мог считать крутыми тех ребят, которые сидят НА скамейках, жуют семечки и оставляют под собой целые лужи из своих слюней. Они не крутые. Они — мусор, а будь они крутыми, сидели бы дома и, как мой брат, качали бы пресс.

— Крутой Али.

— Чё?

— Откуда у этих типа крутых столько слюней, что после них остаются целые озёра?

— Мерзкие вещи не говори.

— Хорошо.

Шаг за шагом я подходил к школе и за последним поворотом увидел первую угрозу. Мне навстречу шли пять мальчиков на вид чуть старше меня. Они были шумными, говорили плохие слова (которые, кстати, я теперь тоже считаю тупостью) и в шутку дрались между собой. Увидев меня, они немного замолчали, и я понял, что пора показать урок от моего учителя. Оказавшись напротив них, я сказанул:

— Салам алейкум. Чё там?

— Ваалейкум Ассалам! — ответили они хором, и один из них сказал: — Ничё, нормально, тоже чисто по району, как сам?

— Чётко, — ответил я и пошёл дальше.

За спиной я услышал:

— Это кто?

— Не знаю, я думал — твой кент. Не мой.

Но было уже поздно думать, кто я (хотя я — суперкрутой воин, а имени моего вы не знаете, потому что я — безымянный воин), потому что я уже был на территории школы.

— Ты — мой лучший ученик, — сказал Крутой Али.

— А ты — мой лучший учитель, — сказал я.

— У тебя ещё есть учителя?

— Ага, в школе.

На этот раз я решил не делать всяких тупых вещей, связанных с перелезанием через ограждение, и пошёл к воротам (уже в третий раз). Ворота были закрыты, но под ними была огромная щель, так что я с лёгкостью пролез снизу и включил фонарь.

Вообще, мне не хочется говорить, что мне было страшно, потому что я не хочу, чтобы мой учитель знал, что мне было страшно, но мне стало страшно в момент, когда я вышел из нашего подъезда, и страх мой увеличивался до этого момента. Когда я оказался на пустой стройке в темноте, я окончательно понял, что мне страшно, потому что мой фонарь дрожал. Вначале мне казалось, что что-то с батарейками, но потом я понял, что дрожит моя рука. Помочь другой рукой я не мог, потому что взял в руки палку, из конца которой торчал гвоздь. Крутому воину — крутое оружие.

Я примерно понимал, где находятся собаки, где находится большая дыра для будущего корпуса школы и где находится то самое место — логово, где соединяются наша школа и стройка. Найти это место было нетрудно, потому что все вонючие трубы вели туда. Мне было страшновато идти вперёд из-за дурацких собак, и я решил не ждать, пока они укусят меня за попу. Тем более что я увидел точно такой же столб с проводами и лестницей. Я заранее туда залез и начал шуметь палкой, но реакции никакой не было. Поэтому я слез и позвал собак собачьим голосом (гав-гав!), и побежал обратно наверх. Через несколько секунд я услышал лай, и обе тупые собаки оказались прямо передо мной.

— Я опять пришёл на разборки с вами. Помните меня?

— Гав-гав-гав!

— В этот раз я подготовился.

Они начали лаять, но маленький кусок колбасы их успокоил. Через три таких кусочка они решили больше на меня не лаять. Они крутились вокруг себя в ожидании еды, но собакам доверять нельзя, поэтому я бросил ещё один кусочек к воротам. Они его съели и подошли опять к лестнице. В этот момент я увидел свою цель. Это было единственное место, которое было освещено жёлтым фонарным столбом.

Я со всей силы бросил всю колбасу за ограждение. Собачки, забыв про меня, убежали с территории стройки. Я слез и, светя себе под ноги, пошёл в сторону логова. Логово… Точно, призрак. Я забыл указать в предполагаемых угрозах призрака, монстров и другие страшные штуки. Но назад дороги не было. Надо идти к жёлтому свету, и я довольно неплохо справлялся… пока не услышал:

— ААААУУУУУААА! — Это был не страшный звук. Это был очень страшный звук, и был он рядом.

— Это точно призрак, — сказал я.

— Наверно, — ответил Крутой Али.

— ААОВОООООАААА, — опять.

— Крутой Али.

— Чё?

— Я чуть-чуть боюсь.

— Нашёл чего бояться, — сказал Крутой Али.

Потом мы услышали ужасный дребезг, как будто кто-то завёл какую-то адскую машину. А ещё через пару шагов в небо взлетел, как будто из вулкана, белый пар. Мои ноги в этот момент как будто заморозились. Я не мог сделать больше шагов. Я бросил палку и пытался кое-как удержать в обеих руках фонарь.

— АААААУУУУАААА! — ещё раз. Затем все звуки перемешались. Мне стало тяжело стоять на ногах, и я взялся за трубу, торчащую из-под земли. Неожиданно она задрожала и издала тот самый звук. Тут я вынужден признаться, я заорал как девчонка. Кажется, даже Крутой Али испугался.

— Я не испугался, — сказал Крутой Али.

Я пошёл дальше и затем услышал оглушительный звук призрака и пар, уходящий в небо. А потом я услышал:

— Ладно, вырубай!

— Сейчас!

— Я же говорил вам! Эти трубы бракованные, какой от них толк? Они же взорвутся, если мы увеличим напор!

— Какие дали, такие и используем.

— Всё, народ, закругляемся! Продолжим завтра! — сказал последний, и звуки исчезли.

— Я думал, это призрак! — вскрикнул я радостно. — Все эти звуки! Все эти тупые видео — это же просто дурацкие трубы!

— Ага… — сказал Крутой Али. Ему не было весело, он всё ещё смотрел в сторону жёлтого фонаря. — Но что-то плохое тут есть. Воин, что-то тут не так.

— Надо найти папу, — сказал я, не придав словам Крутого Али значения. Мы пошли дальше, и уже через шаг моя нога провалилась в яму. Я издал писк, но потом сам закрыл себе рот. Я попытался вытащить ногу из ямы, но не получилось. Пришлось положить фонарь на землю и помочь руками. Моя застрявшая нога сразу промокла, это была глубокая и вонючая лужа с водой. Я засунул туда руку и нащупал две тонкие трубы, между которыми застряла нога. Я кое-как её высвободил и случайно толкнул локтем фонарь в ту же яму. Так мой фонарь и погиб, а ещё моя нога намокла до колена. Ни о чём не думая, я пошёл дальше, аккуратно наступая на землю, а потом я вспомнил про свой телефон… точнее, вспомнил, что оставил его дома, но не специально. Я его забыл. Пришлось выставить руки вперёд и следить, чтобы не удариться башкой обо что-нибудь ещё. Так я и дошёл до стены нашей школы. Идя вдоль школы, метров через десять я дошёл до логова призрака и страшных звуков. Но теперь здесь не было ничего страшного, кроме всяких теней. Но я быстро понял, что эти тени — не призрак, а рабочие. Я аккуратно спустился в логово и заглянул в маленькое окошко, которое вело в подвал нашей школы. Там были рабочие! Несколько человек, они переодевались и пили нехорошие напитки. Они шумели и ругались матом. Кто-то пел какие-то тупые песни. Я посчитал их — шесть человек. Я подумал, что сейчас самое лучшее время ворваться на этот праздник и спросить про своего папу. Нужно было только найти дверь, и это оказалось легко. Трубы, которые шли под здание школы, показали самодельную дверь на месте разрушенной стены. Но не успел я туда подойти, как услышал крик:

— Эй, ты кто такой?! — Я обернулся и увидел мужика. Он был одет в обычную рабочую одежду, в руках было что-то вроде палки.

— Я ищу своего папу! — сказал я.

— Мне всё равно, кого ты тут ищешь! Как ты сюда попал?

— Через ворота.

— Вот через ворота быстро и пошёл отсюда, сопляк! — он сделал несколько шагов в мою сторону, и мне пришлось развернуться и опять быстро уходить. Уже в третий раз меня прогоняли с этой стройки. Поражение за поражением! Я был очень зол, мне хотелось переломать все эти трубы, взорвать эту тупую стройку.

— Вот это настоящий призрак, — сказал Крутой Али. Я остановился.

— Кто? — спросил я.

— Это он и есть… — хотел продолжить Крутой Али, но я услышал за спиной крик одного из рабочих:

— Баха, всё, закрой ворота!

— Да, сейчас, — ответил мужик, который нас прогнал. Я остановился и посмотрел на него. — Что встал? Иди отсюда!

— Вы Баха? — спросил я.

— Ты кто такой?

— Это вы Баха? — повторил я и пошёл в его сторону на свет, чтобы лучше увидеть его лицо.

— Меня зовут Умарасхаб. Друзья меня называют Баха, а ты кто такой, сопляк?

— Умарасхаб? — переспросил я и подошёл ещё ближе. Мужик пошёл в мою сторону, но ходил он раскачиваясь. Подул лёгкий ветер с его стороны в мою, и я понял, что он пьяный. — Я — Артур. Ты мой папа?

— Какой Артур? — спросил он и уже встал напротив меня. Он слегка качнулся в сторону, чтобы свет от фонаря из-за его спины попал на моё лицо, а потом, увидев меня лучше, удивлённо сделал шаг назад. — Ты Артур?

— Да. Ты всё время работал тут, в моей школе!

— Твоя школа? Я… я не знаю, я просто работал. Ты что тут делаешь?

— Я искал тебя.

— Зачем?

— Потому что ты — мой папа, меня отдали в другую семью, но у меня там нет папы, и я искал тебя, чтобы мы подружились.

— Ух, ёлки-палки, — сказал он и сел на самодельный стул. — Ты Артур… Ну, *ругательство*, конечно… Как ты меня нашёл?

— Искал, искал и нашёл. Спросил там, спросил тут, нашёл твою фотку в нашей старой квартире.

— Это Джамбулат тебе сказал? Он же приходил сюда вчера.

— Он мне соврал, сказал, что тебя тут нет, но я знал. Я знал, что ты тут, папа!

— Мда… — выдавил он и замолчал. Папа смотрел куда-то в пустоту, думая о своём. Потом, засунув руку за ухо, нашёл сигарету и закурил. — Значит, у тебя новая семья?

— Ага.

— Хорошая?

— Ага.

— Вот и уходи в свою семью. А меня забудь. — Папа залез во внутренний карман куртки и вытащил стеклянную бутылку пива. Я был очень удивлён его словам.

— Почему? Я же тебя искал…

— Вот и молодец, нашёл, увидел, вот я, что ещё? Как у меня дела? По кайфу! Живу прямо тут, вот мой дом, — показал он за спину на подвал нашей школы. — Только никому не рассказывай, меня уволили, но я охраняю стройку за небольшую шабашку, которую мне платят рабочие, чтобы постоянно не увозить и не привозить инструменты. Закончится эта стройка, пойду на другую. Романтика, а не жизнь… Что ещё? Спрашивай что хочешь, а потом уходи.

Я ничего не ответил. Он продолжил:

— А, может, ты хочешь чуть-чуть на карман? Щас, щас, тормоза… — Он полез в карман, нашёл сто рублей и протянул мне их. Но не этого папу я ожидал увидеть. Он был похож на того человека на фотографии рядом с моей мамой, но теперь всё его лицо было в морщинах, он сильно поседел и слегка потолстел. Неухоженная седеющая борода и грязные волосы, торчащие из-под старой порванной спортивной шапки. И это был мой папа. — Бери, пока даю, пацан.

Я развернулся и пошёл обратно в сторону ворот.

— Спроси у него то, что хотел, — сказал Крутой Али.

Я остановился и спросил:

— Ты жил со мной и мамой до аварии?

— Я? Ну да. Конечно, жил, и вообще-то это я тебя растил! И на руках тебя я держал, и сказки тебе всякие рассказывал я!

— Тогда где ты был всё это время, когда меня забрали?!

— Ну *ругательство* разорался малой. Джамбулат забрал тебя у меня и сказал, что разберётся.

— Почему он меня забрал?

— Ты хочешь знать, да? — Папа кое-как встал со стула. — Потому что алкаш твой папа! Вот я, смотри! Пил, пью и всегда буду пить! Джамбулат забрал тебя, потому что я плохой папа! Потому что я делал плохие вещи! — сказал папа, сел обратно и заплакал.

— Где ты был, когда мы вышли за тортом? — спросил я. — Тогда, ночью.

— Спал я дома пьяный, вот что я делал! А если бы я был с вами, твоя мама могла бы быть жива… Ты это хочешь сказать? Я тоже хочу это сказать! Была бы жива… Она спросила меня, могу я пойти за тортом? Я сказал «Сама иди!», и она вышла с тобой. Вот такой сделал тебе день рождения! Так что оставь меня в покое! — он продолжил что-то говорить, но я не мог ничего понять. Я подошёл ближе. Он посмотрел на меня влажными глазами. У него были желтоватые усы, и от него очень плохо пахло, но это был мой папа. Он поднял руку к моему лицу и вытер мою слезу. — Какой ты красавчик… какой красавчик вырос… мужичок. А был такой маленький у меня в руках. Я учил тебя говорить своё имя… Я говорю: «Умарасхаб», а ты говоришь: «Баха». Я говорю: «Умарасхаб», а ты опять: «Баха». Вот такой у тебя Баха. Оставь меня тут, мальчик. Уходи отсюда, и не надо приходить. Хорошо? Пообещай мне, Артур, что больше не будешь сюда приходить.

— Приду! — сказал я и убежал.

Я пошёл обратно в сторону ворот. Я не смотрел назад, на жёлтый фонарь. Я прошёл рядом с трубой, которая меня больше не пугала, прошёл рядом с ямой, в которой застряла моя нога. Засунул туда руку и вытащил свой фонарь, который был в грязи, но всё ещё работал. Увидел впереди ворота, поднял с пола металлический прут и пошёл к воротам. Там уже стояли две злющие собаки, и, хоть колбаса была халяль, я понимал, что мы с собаками мир не заключили. Я медленно пошёл в их сторону, готовый вступить в бой. Из-за моей спины вышел папа и прогнал собак нехорошими словами, которые я раньше и не слышал. Плохие слова говорить нельзя, но, кажется, мой папа — самый крутой чемпион в плохих словах, и акцент его понравился Крутому Али.

Ворота уже были открыты. У папы в руках был замок, которым он собирался закрыть эти ворота. Мы молча дошли до них, и я подумал над словосочетанием «мой папа». Оно звучало необычно даже в моей голове. Я и раньше думал о папе, когда ещё не было планов его искать, но сейчас «мой папа» звучало совсем по-другому. Оно как будто было подкреплено чем-то, каким-то доказательством, и это доказательство, слегка покачиваясь, прямо сейчас смотрело на меня в ожидании того, что я скажу какие-нибудь прощальные слова.

Я протянул папе руку без каких-нибудь крутых слов. Он посмотрел на мою руку, потом снял перчатку и пожал её. В этот момент наши лица осветили фары машины. Она остановилась, и из неё вышел дядя. В его руках был телефон, он сказал: «Да, он тут, на стройке, всё, не волнуйтесь. Скажи маме, чтобы шла домой, мы через двадцать минут будем», — потом положил трубку и подошёл к нам. У него было серьёзное лицо. Он сказал:

— Артур, садись в машину, мужик, поедем домой, если ты разобрался.

— Я разобрался, — сказал я, посмотрев на отца. Я протянул ему ту самую фотографию, с помощью которой я его нашёл, а потом сел в машину. Не знаю, зачем я дал ему эту фотографию, может быть, в надежде, что он увидит себя прежнего и попытается что-нибудь изменить.

Я сидел в машине минут десять и смотрел, как разговаривают папа и дядя. Они не ругались, но что-то серьёзное обсуждали. Иногда они показывали в мою сторону пальцами, пытаясь что-то объяснить друг другу. Я просто смотрел на них и иногда нюхал свою руку, которая ужасно воняла после того, как я пожал руку папе, и, кажется, была в масле. Но я решил «пофиг», какой есть папа, такой есть, пахнет, ну и пахнет. В конце концов, когда я начинал свои поиски, я и надеяться не мог, что уже через десять дней буду смотреть из машины, как разговаривают мой папа, о котором я мечтал, и мой дядя, о котором я не знал.

Дядя сел обратно в машину, дал сигнал папе, тот поднял руку, чтобы попрощаться с нами, и закрыл ворота, а мы поехали домой.

— Извиняешь меня? — спросил дядя.

— Я подумаю, — ответил я.

— Я виноват, мужик, просто я хотел с тобой дружить. Потому что ты отличный парень и друг. И я не вру.

— Вы всегда врёте, — сказал я спокойно. Мы доехали до дома и перед тем, как выйти из машины, я сказал: — Тебе просто скучно быть одному, поэтому ты со мной дружишь. Надо было тебе заводить детей и с ними дружить.

— Да, наверное, ты прав, — ответил дядя.

— Почему у тебя нет детей? — спросил я.

— Я очень долго был глупым и крутым. Дольше, чем в школе, дольше, чем в университете, даже когда мне исполнилось тридцать лет, я всё равно думал, что хочу пока быть крутым и свободным и делать всё что хочу. У кого были дети, мне казались глупыми, а когда мне самому исполнилось тридцать пять, все мои друзья отдали детей в школы, у всех появились свои дела, работа, семья, и я остался один. Потом я и понял, каким был дураком. Я больше не хочу быть дураком, Артур, я хочу, чтобы у меня был племянник и друг, как ты. Я тебя больше ни в чём не обману. — Дядя протянул мне руку. — Но если ты против, то ничего, я не буду лезть в твою жизнь.

— У меня день рождения скоро, — сказал я и протянул ему руку. — Никаких вонючих тортов.

— Хорошо, — ответил дядя. Я пошёл домой, а он уехал к себе.

Воскресенье. За слова отвечаю, ты настоящий воин

Дома меня, конечно, поругали, но потом мы решили, что виноваты все, и мы помирились.

Утром я в первую очередь вспомнил о том, что мне предстояла битва с Гасаном-Вонючкой. Поэтому я сделал хорошую зарядку, отжался семь раз (десять дней назад я отжимался пять раз). Мама спросила, что мы хотим на завтрак.

— Крутой Али.

— Чё?

— Что мне лучше всего покушать на завтрак перед разборками? — спросил я.

— Калмыкский чай отлично залетает с хлебом и сыром, — ответил он, и я сделал этот заказ маме. Она удивилась, но через полчаса на столе уже красовалась кружка. По настоянию Крутого Али кружку калмыкского чая заменили на тарелку.

Я не собирался врать, поэтому, когда меня спросили, чем я собираюсь заниматься на улице, я ответил, что надо кое-кого побить. Они посмеялись, и вопросов больше не было. В подъезде уже было новое стекло вместо разбитого мной вчера. Уже потом, через неделю, когда дядя пришёл к нам на ужин, мы узнали, что это его рук дело. Я спросил, сколько я ему должен, он сказал «бесплатно», но я всё равно бросил ему в карман куртки двести рублей, чтобы он нашёл их дома и такой типа: «Ого! Крутой воин-ниндзя!»

Я получил сообщение от Гасана-Вонючки: «Я УЖЕ ТУТ. Я ТЕБЯ ИЗОБЬЮ *РУГАТЕЛЬСТВО*, ПОНЯЛ ДА?»

Я пошёл по обычному своему пути в школу. По дороге я опять увидел пацанов, сидевших на скамейке, под ними была лужа из слюней и семечек. Я подошёл к ним и сказал:

— Тут живёт дедушка с вирусом, из-за которого умирают люди.

— И чё?

— Это его любимая скамейка. Вы, наверно, скоро умрёте.

Пацаны взлетели со скамейки и убежали. Я подумал: врать, конечно, нехорошо, но я — воин, и моё враньё — это не враньё, а тактические решения.

Я дошёл до школы. Меня уже ждали четыре врага во главе с Гасаном-Вонючкой с одной стороны и три моих друга с другой стороны. Я не просил их, но Суперкрутая команда пришла.

Румина дала мне пару боевых советов, и я вышел на бой.

— Ты готов? — спросил Гасан-Вонючка.

— Да, — ответил я.

— Только по лицу не бить. Мы идём вечером на день рождения.

— Хорошо, — сказал я. Меня устраивают эти правила, хоть некоторые из советов Румины пришлось вычеркнуть из головы.

— Я тебя *ругательство*, понял, да? — сказал Гасан-Вонючка и, подняв кулаки, пошёл в мою сторону. А потом я передумал и ударил его в глаз, он обиделся, заплакал, а я подумал: почему все дети плачут, когда их бьёшь в нос или глаз?

— Ты — обманщик! — сказал он.

— А ты — плакса, — сказал я.

— Зачем ты меня ударил в глаз? Я же предупредил! — заревел он.

— А зачем ты написал под моей партой, что я убил своего папу? — спросил я.

— А у тебя всё равно нет папы, понял, да?! — сказал он напоследок.

— Зато я хожу в школу, а ты нет, — сказал я, и это его сильно обидело, он ещё раз заплакал. Я подумал, что завтра я сам пойду и помирюсь с ним. Я протянул ему руку и сказал: — Я не хочу больше драться, а ты?

— Я тоже, — сказал он, и мы пожали друг другу руки.

Так и закончилась моя вторая драка, из которой я вышел победителем. Конечно, в мыслях я представлял супербой двух заклятых врагов, но в жизни всё, как всегда, оказалось проще (хотя насчёт плана по покорению стройки проще не получилось). А ещё я внутри себя мечтал, чтобы папа выглянул из-за ограждения и увидел мою победу. Но драка была тупая, а значит, папа не особенно много чего пропустил.

Суперкрутая команда (название временное) устроила ещё одно собрание в парке, и, пока мы придумывали себе нормальное название, Румина подошла к дереву и написала жёлтым фломастером своё прозвище — «Защитница». Через полгода она переехала в другой город, но мы всё равно переписывались каждый день. Сердце Расула было разбито, но через неделю он влюбился в Патю из 2 «А» класса.

Ребята ушли домой, а я так и сидел на скамейке, думая о понедельнике, о том, что надо опять делать домашнюю работу, а это, знаете ли, нелегко. Я был бандитом, а теперь должен был перестать нарушать закон. Ещё мне надо было помириться с Саидой Рагимовной, сделать список всех, кого я обидел, пока был крутым, но злым, и перед ними извиниться, перед учителями за то, что не делал домашнюю работу. Много тяжёлой работы.

— Воин, — сказал Крутой Али.

— Чё?

— У меня закончились правила.

— Совсем?

— Ага. Поэтому сегодня я официально объявляю: с этого дня, я за слова отвечаю, ты настоящий воин! — сказал громко Крутой Али. Я ждал эти слова с момента, как мы познакомились. Он обещал, что если я буду достоин, то он их скажет, и сегодня он их сказал.

— Спасибо, Крутой Али.

— Теперь я должен уйти. Учить других будущих воинов.

— Я знаю, — сказал я грустно.

— Ты мой самый лучший ученик. Понял?

— Ага.

— Будь достойным своего учителя!

— Хорошо.

— И не плачь.

— Я в последний раз.

— И кстати, насчёт лезгинки, «ииииуууу» и стрельбы я шутил. Не опозорь меня всякими брачными танцами.

— Хорошо, — сказал я и вытер дурацкие капли. — Крутой Али.

— Чё?

— Ты самый крутой из всех.

— Я знаю, поэтому меня и называют Крутой Али.

Пока я шёл домой с нашего собрания, мне пришла хорошая идея. Я решил, что буду каждый день в обед приносить папе на стройку еду, и я это сделал в понедельник. Папа не хотел, но взял. Через месяц он привык, и я каждый день на большой перемене приносил ему обед в контейнере, который уже готовила для него мама.

Аминат Камиловна говорила, что стройка закончится к 2022 году, но это же Дагестан, так что стройка закончилась в 2024 году, но я был рад, ведь это означало, что папа был со мной по соседству ещё несколько лет. Каждый день призрака обсуждали всё меньше и меньше, пока не перестали вообще.

Папа умер за две недели до открытия нового корпуса школы. Я вошёл на стройку, спросил у рабочих, где он, они сказали, что ночью ему было не очень хорошо и, наверное, он спит на своей койке. Там я его и нашёл спящим, но уже навсегда. На стене рядом с ним была наклеена семейная фотка, куда скотчем был приклеен ещё и я.

На фотографии мой папа такой же, как и папа Румины, вечно счастливый.

Я часто слышал слова «Родителей мы не выбираем», и всегда, когда я это слышал, начинал мечтать о том, как было бы круто, если бы у меня была суперсила выбирать себе родителей. Передо мной появился бы огромный список родителей со всей планеты. Я видел самых разных и выбирал себе иногда богатых, иногда бедных, иногда высоких, иногда низких, иногда толстых, иногда худых. Но сколько бы я ни смотрел, я не мог найти своих настоящих маму и папу, а потом остановился и перестал искать. Наверно, тогда я и понял, что я и есть мои родители, а мои дети будут мной, и так бесконечно. Я подумал: «Бессмертный воин» звучит круто. Осталось как-нибудь разобраться с обетом безбрачия.

Послесловие

Я читаю не так много книг, поэтому не могу точно сказать, является ли послесловие хорошим тоном или это скорее эхо старых книг. В день, когда я заканчивал писать свою историю, я заглянул в книжку Р. Брэдбери «451° по Фаренгейту» и увидел там послесловие, в котором автор разжёвывает сюжет книги. И мне, как человеку, который снимает (по крайней мере, пытается) кино, показалось, что этот элемент такой же лишний в книгах, как закадровый голос в художественных фильмах, то есть считается, скорее, некой слабостью автора, который счёл, что должен объяснить некоторые события книги/фильма или поступки героя не через действия, а через закадровый голос. Мне же самому впервые за всё время, что я пишу (по большей части всякое барахло), захотелось написать предисловие. И вот сейчас, в три ночи 25 марта 2020 года, я предпринял уже три попытки написать предисловие, но всё не то и не так. Поэтому, как герой моей истории, посоветовавшись с Крутым Али, я решил: пофиг, напишу послесловие.

Когда я сел писать эту историю, идея была простая: написать историю, которую захочет прочитать каждый (по крайней мере дагестанец); историю, к прочтению которой обяжут каждого школьника от четырнадцати лет; историю, которую должен будет прочитать каждый родитель младше сорока лет. Я не могу сказать, что у меня сперва родился сюжет, нет. Признаюсь, что в этот раз я вначале подумал, если выражаться языком кино: «Хочу вирусный фильм» (но, конечно, уже на второй день написания история забрала своё, и я забыл о вирусном плане). Хоть историю о ребёнке в дагестанских реалиях я задумал сам, в основе этой истории была формула, которую я подсмотрел в невероятном фильме «Кролик Джоджо». То есть мальчик плюс выдуманный друг, сотканный из идеалов современности (в фильме это был Адольф Гитлер). Я подумал, а почему бы и моему мальчику не выдумать свой идеал современного дагестанца (в конце концов, подражательство кому-то — это ярко выраженная черта наших земляков)? Если идеал и будет, то кто это? В каком человеке есть всё то, за что его уважал бы современный дагестанец, и кто сегодняшний герой молодёжи? Я решил, что это Хабиб Нурмагомедов (без сомнения, хороший парень и, вероятно, на момент написания истории лучший боец в мире, но я бы предложил альтернативные варианты на звание человека, которому молодёжь должна подражать). Но затем из воздуха родился Крутой Али, который со второй попытки обрёл свой характер (первая попытка сделала из него Грута из «Мстителей»).

Хоть я и пишу достаточно много, но знаю, что в целом я чисто технически плохой писатель (надеюсь, что хороший рассказчик историй), так как мой читательский опыт наискуднейший — к тридцати годам прочёл в лучшем случае сорок книг, и большинство из них, мягко говоря, не классика мировой литературы (не говоря про словарный запас). С другой стороны, мне кажется, я неплохо ловлю чужой ритм повествования. Так как у меня не было опыта написания истории от лица ребёнка, я решил прочитать что-нибудь похожее на мою идею и по инерции сходу начать писать своё. Мой выбор пал на отличную книгу «Жутко громко и запредельно близко», и я не удивлюсь, если кто-нибудь заметит что-то общее в произведениях (кроме того факта, что герои обеих историй в течение всей книги что-то ищут).

Инерция от прочитанной книги отправила меня в тринадцатидневное путешествие по миру мальчишки, которому чего-то не хватало в реалиях дагестанской жизни.

Отвечаю сразу на самый популярный вопрос, который получают авторы что книг, что фильмов: нет, этот выдуманный мальчишка не я и не кто-либо из моих знакомых. Прототипа нет, а если и был бы, его бы давно уложили в какую-нибудь клинику. Артур родился из побуждений создать глубоко травмированного и совершенно уязвимого в современном Дагестане мальчика, который видит единственным способом защиты в агрессивной среде выдумать свой мир, свои правила и свои закономерности, с помощью которых он сам себе объясняет происходящее (надеюсь, это и оправдывает чересчур детское, даже для восьми лет, мышление ребёнка). Но, конечно, в любом герое всегда есть кусочек нас, и, закончив историю Артура, я могу проследить в его жизни проблемы, с которыми сталкивался я сам. Первая (и самая простая) проблема — это матерные слова. В детстве у меня был комплекс неполноценности, потому что я в силу воспитания не мог говорить плохих слов, в то время как все вокруг меня спокойно выражались, и я ощущал до лет десяти-одиннадцати свой изъян, из-за которого выбивался из коллективов (при этом в целом оставаясь компанейским болтуном). Я просто был недостаточно крут и «слишком хороший мальчик» для крутых ребят. Затем я начал материться иногда, но мозг всё равно через год-другой вытолкнул мат из моей жизни.

Размышляя о самых детских и наивных ощущениях, я черпал вдохновение из своей детсадовской жизни. У меня есть друг по имени Русик, с которым мы оказались в одной группе в садике, когда нам было по два с половиной года. Тогда, в детстве, когда мы с ним плечом к плечу дрались против всей остальной группы (мы были милиционерами, а остальные бандитами), наверное, он не подозревал, что спустя двадцать шесть лет он будет другом жениха на моей свадьбе (выбранным путём выдёргивания палочек в кафешке за пару дней до свадьбы). Те садиковские времена, через которые мы прошли вместе с Русиком, мне запомнились не событиями, а, скорее, атмосферой. Хотя было одно интересное событие: я вернулся в садик после некоторой паузы и вызвал на бой самого сильного мальчишку — Шамиля, который был на полголовы выше меня и всех остальных. Я во всеуслышание заявил, что, несмотря на моё отсутствие, я стал значительно сильнее, и вступил в неравный бой (скорее, невинную и совершенно незлобную детскую борьбу), в котором меня всё равно уложили на лопатки. Но всякий раз, когда я обдумывал детские разборки в истории Артура, я вспоминал то событие и те бесконечные садиковские битвы двух милиционеров и кучки злодеев (я могу ошибаться, но, кажется, мы всегда выигрывали. Слава мне и Русику!).

Если говорить о серьёзных и драматичных идеях этой истории, то я, наверно, руководствовался самой обычной мыслью: хочу написать то, что я сам прочитал бы в возрасте двенадцати-четырнадцати лет. К середине написания я обновил свою мысль: хочу написать то, что прочитает мой сын через двена-дцать-четырнадцать лет. Но, конечно, я надеюсь, что нас будет окружать уже другой мир, который не будет нуждаться в высмеивании стереотипного жителя республики и в поднятии тем травли в школах, пьянства и т. п.

Я знаю, что уже затянул это послесловие, поэтому собираюсь заканчивать. Для меня в этой истории есть одна самая главная проблема и боль, и я очень хотел раскрыть её подробно, но без явных попыток указать пальцем на эту проблему. Я хотел показать ребёнка, выпавшего из общества уже во втором классе. Мальчика, который, как и множество сегодняшних детей, старается искусственно сделать себя популярным, крутым и плохим. Он совершает вещи, которые не хочет совершать, говорит то, чего не хочет, потому что ищет одобрение со стороны «крутого» окружения. Так случилось с одним из моих лучших друзей и одноклассников, чьё имя я, конечно, не назову. У него была хорошая жизнь, но семью постигла беда, которая (возможно) изменила его. Он в некоторой степени потерял одного из родителей. Обладая сдержанным и добрым характером, он начал замечать, что внутри классной иерархии ничего не значит. Никто с ним толком не считается, никто его не замечает (его никто не обижал, он просто был обычным тихоней, никому особенно не интересным). Вероятно, он начал по этому поводу комплексовать и часто спрашивал меня в наших бесконечных беседах по дороге домой со школы, как он выглядит со стороны и что ему надо сделать, чтобы стать более заметной фигурой в жизни класса. Я давал ему банальные советы, хоть и не был с ним согласен, но и переубеждать его не стал (мы были в седьмом-восьмом классе). Я не мог тогда знать, к чему приведут его искусственные попытки стать крутым спустя многие годы. Всё началось с заметного проседания в успеваемости, затем маски пофигиста (постоянный поиск одобрения и радость, если вызвал смех) и лёгких, но системных нарушений школьных правил (опозданий, прогулов и разговоров во время уроков). Он чаще начал крутиться вокруг «крутых» пацанов нашего класса, и вскоре все темы для общения сузились до похождений по девушкам, машин и шалостей с курительными смесями. В течение года мы перестали ходить вместе домой, потому что у него появлялись планы сразу после уроков, планы вечером вместо нашего дворового футбола, планы вместо тренировок. Ну и закончилось это тем, что мы поссорились и не говорили несколько лет (по весьма глупой и детской причине). К двадцати годам, когда мы снова сдружились, курительные смеси, девушки лёгкого поведения и машины стали единственно важной частью его жизни, а ещё была сверхзадача — «присесть на хорошее кресло в наркоконтроле, чтобы и зарплата текла, и было что дунуть». Мы стали ближе общаться, но в течение пары месяцев я понял, что не вижу смысла даже пытаться держать с ним какой-то контакт.

На сегодняшний день к его репертуару прибавились практически мгновенный развод после свадьбы, откровенные пьянки в хлам на каждой возможной свадьбе и вишенка на торте — увольнение и проблемы с законом. Всякий раз, увидев его (или просто подумав), я вспоминаю о том времени, когда мы могли часами стоять у меня в подъезде и обсуждать всякие мелочи от «кто в кого влюблён» до… Мы могли говорить обо всём и ни о чём одновременно. И, конечно, я думаю, что мог, наверное, хотя бы попробовать удержать его, но ничего не сделал (мне просто нечего было предложить ему взамен всех бонусов от общения с крутыми ребятами). Он разжёг маленький костёр внутри себя, а закончилось это пожаром всей его жизни.

Я посвящаю эту повесть другу детства Русику (который сегодня жив и здоров, хвала Всевышнему) и однокласснику, который застыл добрым и тихим четырнадцатилетним лучшим другом в моей памяти.

Через полгода после написания книги я увидел моего плохого друга после пятничной молитвы, входящего в исламский фонд. Я всегда стараюсь надеяться на лучшее, но, признаюсь, в случае со своим другом не верил в хороший исход. Рад, если ошибся.

Номинация Поэзия. Второе место

Михаил Бордуновский

В оптическом парке

Сборник стихотворений

ВНУТРИ ВРАЖДЫ

Преображение птиц над пыльной

провинциальной Аллеей Славы —

и поливальные тракторы обезоружены, и

дикие гроздья Су-24 над городом

в штурмовом фехтовании застывают:

республика светотени, любовь моя,

брось камень в стекло проезжающего автомобиля,

или он выйдет из рук твоих, говоря: «Поздно,

раньше я камнем был, но ныне я самый

камень камня и требую власти». Вещи

и мы вслед за ними вдруг обнаружили — всё это время

за нами из окон следил надломленный

зверь: зной. Слипаясь в страхе пред зноем,

мы стали едины со всем, мы и думать забыли,

что летняя жажда падёт, когда в город войдут

чехословаки и белогвардейцы, и песни

отменённых героев заполнят вокзал; в толпе

дымчатое электричество принимает форму людей. Преображение:

чувствовать боль времени точно так же, как головную

боль. Узор вражды, оборотная

сторона реки, там, где блуждают

перелётные пятна греха, облака и военные

преступники: кто их накормит? кто даст имена?

Вот: я изучал алфавит по запретным книгам,

и науку гнева мне преподавали запретные люди —

теперь моя очередь кормить отцов войною,

отнимая у волн имена, чтобы стало тише:

и так уже в угольном воздухе невыносимо

трещит Крым, и Дон, и Дикое поле,

и сухая земля пустырей разламывается, обнажая

мёртвые ели, и сосны, и камни — самые камни камней.

* * *

Голова болит: у дерева

голова болит, у звёзд

голова болит; утомлённые,

они яблоки по углам грызут,

и дерево говорит:

я семечко яблочное проглотило, теперь

яблоня из меня прорастёт, постучится

условным стуком — три раза; гроздья

мыслей моих сорвёт и вуаль

бессонницы срежет мечом обоюдоострым…

и отвечают звёзды: бессильные

иными путями предотвратить

продолжающиеся убийства, мы

заявляем о нашей полной

готовности быть расстрелянными в любой

момент и в очереди, какую будет

угодно установить военно —

революционному комитету, взамен

детей, предназначенных к расстрелу.

* * *

— Уймись, — он сказал. За углом, на улице

Свободной России мой друг совершает ошибку.

В клине света: свободен. Уймись. Видишь ли:

тело. Эмаль. Наступление сумерек.

Вечереет. Флейтистка в тумане

мышиных своих волос вечереет. Однажды

он так крепко задумался, что машинально

прямо в метро закурил. Чёрт. Уймись, опомнись.

Бессонница тыкается, как кошка

с подрезанными усами. Устав от гнева,

ты ещё и растерян: всё, что не гнев, — тревожно. Ищи

простые предметы. Брюки. Стакан. Ровные

стрелки на брюках. Незамысловатую песенку — всё,

что не играет с тобой в язвящие игры. Беглые

белые облака уходят на юг, салютуя:

к Новороссийску, грезящему о смерти,

и превосходным керченским бастионам. Любовь моя.

Уймись. Найди дело. Среди бумаг

скрыто Дело, воздушный

леопард. Твоя работа. Благородство, дым

пароходов. Простые предметы. Она

мне губу прокусила, представь. Она

упустила меня. Шершавый пейзаж. Мужчина.

Рыба, болтаясь на леске,

визжит от боли. Грязно ругается. Просит прощения.

Простые предметы. Бессонница. Тень дерева,

принятая за тело. Время, выписывающее

петли имён. Читающее наши книги. Кстати,

ты не заметил, что после апреля сразу

настал июнь? Нет, прости, я думаю

о другом. О чём же. О женщине. О

черепахе. О солнечных танцах. Нет. Пытаюсь

проснуться. Деревья владеют; шумят.

В переулке торгуют мясом. Дремлют птичьи

войска. На чердаке, у окна

лежит человек с биноклем и наблюдает,

как мы останавливаемся у светофора. Явь.

Яблони вне себя. Опустошающая

полночь ничем не отличается от полудня, смыкаясь

в беглом круге тревоги, в железе;

холодный поручень: прикоснись. Опомнись. Найди причину.

* * *

Солдаты, одурманенные формой и

муштрой; кастраты; болельщики; три

тройки на автомобильном номере:

сверхзвуковое кино, обнажившее

бледную грудь. Остановка взгляда. Долго —

как если бы кто-то сшивал шёлковые

лоскуты, держа иголку в зубах, —

трогается поезд. Женщина, тайком

сфотографированная в вагоне.

Совокупление; кстати, следует

поберечься. Волнистый дождь,

скрывающий корабли всероссийской

эвакуации. Их язык — либо пепел,

либо сорвавшийся флаг, либо

поэзия дыма. Мне снилось

твоё липкое гнусное тело.

Сволочь в норковой шубе. Шатры

черноокой полуночи. Всякая

плоть к Тебе прибегает. Но нам

обещана тьма иная: парады,

обморочные тополя. Внутри вражды.

Среди этих полей ушла в землю такая

ненависть, что случайные птицы

вспыхивают в полёте.

* * *

Высоковольтная линия выгибает

дугу над лесом; она стрекочет;

в углах плацкартных вагонов чёрное

электричество облачается в гимнастёрки:

лишние пассажиры, таких неизменно

высаживали на станции сто

пятнадцатый километр. Теперь

их замечают уже на дорогах просёлочных и

в национальных парках. Теперь,

размыкая оленьи тропы, чёрное

электричество занимает дальние

метеостанции и деревни. И на

сто пятнадцатом километре тесно

от воздуха, обнажающего

недуги, кладущего

ладони свои на асфальт платформы —

так, что негде ступить.

* * *

…неверное лето. Рёбра, кувшины грозы. Тень

большого орла запрокидывает наши головы; сад

выскоблен до блеска, но в городе — пыльный

рассвет, тела умащают бензином, спорят.

Боль убывает. Электричество, гниющие

мусорные контейнеры. Давний знакомый,

склонившийся у ларька: сигареты, сияние утра.

Голубоглазая тайная музыка нам поёт:

песни ненависти, песни оружия, песни России, —

и драгоценная ящерка, оседлавшая камень,

исчезает в траве. Неверное лето. Непредставимое

лето. Парады. Плечи. Раздевающиеся

возлюбленные, череда

ударов: попасть жгутом по глазам,

чтобы вспыхнул мир. Вспыхнул мир. Они

собираются около белого

памятника Примирению, они в кинотеатр

идут смотреть огромные хищные фильмы:

о спальнях и вздохах; о южных

армиях; рукопожатиях; дезертирах. И с каждым

кадром, с каждым упавшим стрелком дым

холодеет сильнее, сияет неон. Сломив

сопротивление лиственниц, мы вползаем

на улицу светлых знамён. Свиваются тени.

Люди целуют друг друга. По-прежнему полдень.

* * *

мы в белое поле вошли, как в правое дело;

поле творило нами и говорило нами,

пружина белого поля пела: я не пророк

и не сын пророка; то, что я говорю,

гораздо важнее меня самого. слабые

цепи стрелков пересекали поле. мы рады

бою стекла, деревням, оружию. изнурённый

мыслящий мир песни поёт о царях

и царствах; надвое разрывает книги: вот

первая половина, вот под замком — вторая.

а новые люди? это не люди вовсе.

* * *

и до сих пор

я порою слышу, как дождь бьётся в железной бочке,

глухо падают камни в сухой колодец,

срывается флаг с флагштока, вставленного меж валунов.

там, где издёрганный воздух

надрывается под линией электропередачи,

поднимаю с земли потерянную монетку:

стоит потереть её рукавом —

и флотилию головной боли

скроет туман.

в тот день

снег шёл вместе с нами,

огонь горел вместе с нами,

всё сбывалось так, как желали мы.

УЛЬСГОР ОТДАЛЁННЫЙ

1. Две статуи всадников невдалеке от Ульсгора

Кто говорил другому: «Ты есть»? В облаках

уже созревали колосья войны, когда мы

покидали Ульсгор. Покидали Ульсгор — это дело;

не век же болтаться в желудке у горного храма:

сколоть имена, абрикосовой ветвью прикрыть

зевающий рот. Обращайся к ручью

по имени-отчеству, зря пятернёй

не размахивай в воздухе, в запахе

полных полей, винограда, смертельно

отяжелевшего. Двинь мне. Ударь, я хочу

очнуться от слепней, ласкающих шею

мою и губы. Явись. В предместьях Ульсгора

падают листья, их птицы хватают за плечи,

среди мокрого воздуха соприкасаясь мизинцами,

лапами, грудью. Всем телом дыши, я тебя не замечу:

ты ещё есть, ты повсюду, ты брат мне, ты встречен,

весть обо мне тебя догоняет. Прохожий

в предместьях Ульсгора нас принимает за камни —

но мы движемся много быстрее ручьёв, покидая

чёрный Ульсгор. В руке моей ласточка.

Есть у тебя ум, или весь ты

состоишь из души? Есть лицо,

или твоё лицо — это рыба? Сказать ему нечего,

тёплый воск, лицо твоё не яснее

случайных людей, различённых в толпе. В словарной

статье об Ульсгоре два-три безмятежных слова —

и каждое слово, щёлкнув зубами, свивается; хлопнув

дверью, уходят слова на работу

в час, когда мы покидаем Ульсгор. Обнаружив

исчезновение наших плащей, горожане смеются,

псы собираются в церковь. Листва опадает.

2. Владетельница Ульсгора принимает гостей

Итак, они с гобеленов сходят,

пекут пироги, поочерёдно дуют в трубу,

но гневливые струны скрипки, лопнув, ломают

лицо музыканта. Переводная картинка:

партитуры совестливых оркестров,

что, взявшись за руки, золото звука выносят, серебряный след —

всё смещено, всё немного

не на своих местах. Гребень ливня

луговую траву причесал, сбил с путей, вдоль которых

она росла. Да, покой трудоёмок. Да, сад заперт.

Между тем фонтаны наши все в чешуе туманной,

гости наесться не могут, над ними

узел сна качается нестерпимый.

Кольца, яблоки. Сторож сада, расколотый натрое

бурным стеклом. Каждый раз, при встрече,

я имя твоё из памяти вынимаю,

как из колоды карт…

3. Ульсгор собирает армию

Юноши свиты Хосрова, и

соляные божки Каспийского

моря, пузырь гладкотканой

рыбины, вздутый среди

потрохов, счета с безупречными

столбцами расходов, глубокое

дно вещей, их завязанные

глаза, и я, я — который

младше собственной тени:

всё это необходимо, и всё это будет взято.

Выбор сделан. К вечеру начинается

дождь. Молния смотрит

кино воды. А плечи твои

существуют отдельно, напоминают

дальние перистые облака. На стыке

памяти и покоя мы видим предметы,

о которых люди молчат: керамику ада,

фаянс грозы, стеклянный осколок оружия;

спасибо. Это сон. Вздымается шар воздушный,

и за стенами замка, где каждая дверь обладает

именем (Альфа, Альфина, Дельта,

Регина — и Фула), сбираются птицы:

прячутся под козырьком, курят, смеются,

ругаются матом. Герольды

указывают листьям, как правильно погибать.

…а мы ещё иногда замечаем в небе след реактивного самолёта

или звезду падучую (певчую).

4. Вечером они читают газету

Кто такой министр? Он

схлопнулся внутрь сердечного приступа:

чаем, ввезённым беспошлинно, пахнет теперь

на улицах; лезвием ночи поддета

крышка твоей ладони над белым

листом бумаги. А люди сами —

краткосердечны; под каждым

камнем у них монетка, в карманах —

персики. Солнце уходит за город,

в меркнущие ручьи окуная пальцы.

Ты стала другой за то время, пока я произносил твоё имя.

Вот в книгах-то имён несчётное братство,

и на картах — рек несчётное детство;

все они окружают Ульсгор, как очевидцы

смерти случайной: над телом встают, качаясь,

женщины в тёмных беретах и ослепительные солдаты.

Безмозглый гранит из-под ног утекает, кричит

газовая горелка, придворные врут королю:

это не страшно. Но всё же сегодня ещё и

с верёвочной лестницы осень сорвалась, и тихий

рабочий из ямы мне головою кивнул —

будто друзья мы.

5. В город въезжают иностранные послы

Вишни, солеломни, мутнеющие сады;

упавшему с лошади, согласно традиции, раскалывают

череп; песчанощёкая девочка

играет на дудочке гнева. В том и наш хлеб,

и наш герб. Посланник весь бел. А мы

в своих шляпах широких спрятаны, как в сундуках.

Эти стихи ни на что не годны. Ими не накормить голодных.

Вещество устало, но музыка гривой машет:

так, будто айсберг твоей парадной причёски

ещё иногда заметен в толпе. Что, и ты

не предавал никого? С чужой

женой не ходил, не пил

чужого вина? Так о чём мне с тобой говорить?

О reaumuria oxiana? В пленной воде пруда

загустевает материя, становится уткой;

Ульсгор Отдалённый знако́м нам по сводкам погоды,

по крику «добыча! добыча!», с которым ребёнок, играя,

бросается к птицам. Это недопустимо:

твоя ладонь на моём животе — металл на металле.

И люди видят сквозь тусклые стёкла:

круглый зверь ходит по кругу, треугольный —

зерно ест. Жгут листья. Двор выметен. Всюду прохлада.

Пора исчезать, но помедлим ещё минуту —

вытряхнуть камешек из твоего ботинка.

6. Я ничего не помню

Безоблачное яблоко догрызаю —

безоблачное яблоко покоя, спрашивающее:

когда? когда ты вернёшься к чтению? когда

липы осядут, падут усадьбы? когда

враги к тебе подойдут с собаками двухголовыми?

Здесь ангелов бессчётно:

ангел-шуба, ангел-зеркало, аспирин-ангел, —

и всё же нет у них грузовых кораблей, чтоб везти твоё сердце

по миру.

Да, все мы измучались.

Да, однажды меня отец водил по Ульсгору:

выпал снег венценосный, ударила нас

полой плаща проезжавшая тень.

Мы говорили со статуями, неплохо

провели день. Очень устали. Хватит об этом.

Оседают липы, усадьбы трубят к отходу.

Словно моль я с тобою кружился и пил

свет животом. И всё уже было,

кроме зимы Ульсгора.

В ОПТИЧЕСКОМ ПАРКЕ

1

Они вроде могилу забытую ищут или

просто слова подбирают, бродя наугад

там, где раньше шишки на землю падали

в одной рубашке и так на земле валялись! а нынче

кровь сосен взошедших жидка, им читают

на ночь сказки, но сосны не спят и боятся; в отдельный

угол неба глядят, повторяя слова: нефрит, бирюза, сирень.

Я же, как муху, сгоняю свой взгляд с твоего обнажённого тела.

Вот забытые яблоки покрыты плесенью: нет им стыда;

и лимон преломил упавший луч света. Кузнечики

скоро треугольные песни свои запоют. Мы устали.

Воздух жужжит; я желаю ещё

песню сложить на языке неправды, но ты

входишь в оптический парк с другой стороны и срываешь

все опыты — едва уловимый, выбеленный

блик на самом краю диска. Мир глух, как солома. Слова

друг друга едят, будто рыбы, почти не открывая рта.

А я только хотел сказать: вон деревья, за тем холмом.

2

Скучно в оптическом парке. Вдали остались

беспокойные комнаты, в скорлупках которых

дёргаются студенческие вечеринки, бутоны

страха взрываются; люди

срезают пряди волос друг у друга, танцуют, едят,

готовятся: вот уже скоро лежать им на брюхе, вдыхая

сквозь тонкую брешь целлофановый неудобный воздух. Жарко.

Жаль: я, знаешь, совсем разучился

схватывать детали, повествовать. Меня не заводят

ни древние звери, ни магнетизм, ни исчезновение птиц. Пора уходить:

на осколках стекла стоит оптический парк, в снегу обобщений;

я кидаю в него снежок, он снежок разбивает в полёте,

говоря: безветренно здесь, да? и времени много прошло;

действительно, ты же вроде что-то сказать хотел? Да нет.

Я просто пытаюсь мимо тебя смотреть, сквозь деревья.

Мне очень скучно здесь, где сопрягаются линзы,

одышливые механизмы глотают туман; я смутно

всё вижу: одни очертания, молоко. Перчатку стянуть

и прижать уголки глаз; ладно; мы под матовым куполом.

Снег торопится падать. Холодно в мире. Деревья устали;

воздух жужжит, всё никак не может

отрастить и себе глаза, а не только уснувшим мухам.

…наконец сбывается вечер, кусты засыпают вповалку…

3

Заметает оптический парк. Арки его и вышки

претерпевают смягчение, голову клонят: умаялись.

Получаша луны: тра-та-та, тра-та-та, тра-та-та.

Ты от безделья напеваешь разные глупости? Да, жду

световую атаку. Прислонился к ограде дремоты. Вытянув ноги, сижу.

Зевают холмы.

Так всё это длинное время я только с тобой говорил, господин Оптический Парк?

Получается так. Ты, как и все, занимаешься разными бусинками,

но между тобой и неправдой черты не провесть: так тесно, —

и, видишь ли, только это мне интересно. Ладно. Но что же насчёт:

<…>

Да, но это для краткости мы отсечём.

Не злись: это радость труда. Я отдаляюсь.

Вот и медленнотелое время вечер берёт за запястья —

уводит смотреть кино…

Номинация Проза. Третье место

Екатерина Макарова

Цветущий кориандр

Повесть

На самом деле каждый из нас — театральная пьеса,

которую смотрят со второго акта.

Всё очень мило, но ничего не понять.

Хулио Кортасар. «Игра в классики»

Часть первая. Это конец

1

Я познакомилась с третьей женой моего деда, будучи подростком.

Мадам Эдер была настоящей мадам. Но для меня она была ещё и «мадам строительная рулетка». Ей сильно перевалило за сорок, но она застряла на цифре «где-то тридцать восемь». Очень худая и очень высокая, почти вровень с моим дедом, в придачу она обожала носить одиннадцатисантиметровые каблуки.

Так и говорила: «Одиннадцать! Другие не имеют смысла», — и поправляла длинными пальцами широкополую шляпу, которую снимала разве что в душе. Ванну она презирала, в принципе, как и все водоёмы, поэтому ей «всегда было тоскливо видеть Цюрихское озеро» в своём окне.

Одиннадцать!

Проблема высоких женщин — не долговязость, а осознанный выбор путать её с изяществом. Например, это вам не просто худая длинная рука, похожая на сломанную ветку, это утончённая пятипалая хрупкость, или это не сутулость — нет же! — это повисшие плечи «от кутюр», это просто такая прекрасность.

Часть первая

Это конец

«Тем, кто ест мармеладных червяков и запивает кока-колой, не понять!» — говорила она почти что на всё, что не могла объяснить.

А брёвна хотя бы плавают!

Нет, она мне всё-таки нравилась. Было в ней нечто занятное. Особенно когда она пыталась взять что-то маленькое, например, франк, своими тонкими пальцами с трёхсантиметровыми ногтями. Задерживая покупателей у кассы, она всегда боролась с мелочью на монетнице, бессмысленно возюкала её туда-сюда, а потом поворачивалась к крайнему в очереди и с чисто французским шармом спрашивала: «Вы куда-то торопитесь?» На что вежливые швейцарцы ей отвечали: «Нет-нет, что вы!» Нет-нет, время ведь нелинейно, ковыряйтесь дальше сколько хотите! Но её долгие надрывные минуты всегда заканчивались одинаково: она хватала монетницу и вываливала деньги из неё прямо в сумку.

Мадам Эдер никогда не сердилась. У неё всегда было одно и то же настроение под названием «неслучившийся чих». И во всём у неё сквозило «вроде бы». Вроде бы довольная, но вроде и напряжённая, вроде расслабленная, но вроде слишком серьёзная, вроде бы весёлая, а вроде язвительная, вроде бы вежливая, но вроде бы неприветливая, вроде бы заботливая, но всё-таки скорее равнодушная. Даже в вопросах внешнего облика и своего интерьера она придерживалась принципа неоднозначного минимализма: вроде бы современно, но люстра как паникадило, вроде коктейльное платье, но… Полная шляпа.

И всё же случались моменты, когда она была почти цельная. Например, ранним утром после вечера у фрау Вайнамель.

«Добрая подруга, что живёт на Фраумюнстерштрассе», — уточняла она.

От доброй подруги мадам Эдер возвращалась в ночи «со смещённым центром тяжести», как называл это мой дед.

«Под хмельком!» — говорила мадам Эдер, путаясь в своих длинных ногах на одиннадцатисантиметровых каблуках. И плавно выделывая вензеля руками под музыку в своей голове, просила: «Бени-Веня, сыграй что-нибудь грустное, ради бога!»

Её пьяный короткий сон заканчивался под утро, когда она просыпалась от головной боли. Выползая из спальни, мадам Эдер тяжело сопела на весь дом, добиралась до кухни, шуршала в ящике и что-то звонко роняла, клац-клац — двойная доза обезболивающего, шлёпался в воду и протяжно шипел аспирин, громко глотала таблетки, фукала от пузырьков и шла на диван в гостиную. Там её и можно было найти на следующий день.

В полумраке зашторенной комнаты, с маской из зелёных водорослей по всему лицу, мадам Эдер часами сидела, мешковато откинувшись на диване в одной и той же неестественно изломанной позе. Её длинные руки безвольно свисали верёвками вдоль тела, бесконечные ноги коленными чашечками по-сиротски утыкались друг в друга, чтобы оттуда нелепо разъехаться в разные стороны, а её голова зелёной гирей лежала на костлявом плече и беззвучно дышала через открытый рот.

«Как коза на заборе», — говорил мой дед, глядя на неё.

После полудня она вдруг открывала глаза и, пугая присутствующих, сипловато просила воды. Пока мадам пила воду, её зрачки шустро бегали на фоне высохшего васаби, и она вспоминала: «Ой, нужно было смыть шесть часов назад!» Шла в душ, возвращалась с лёгким шлейфом ванили, в солнцезащитных очках, махровом халате и шляпе, говорила моему деду: «Сыграй что-нибудь весёлое, бога ради!» — и, вновь разбросав свои кости на диване, потрескивала табаком.

Дед был всякий раз непреклонен. Тогда она вставала, надевала плащ, каблуки, брала меня за руку, и мы шли гулять. У моста Квайбрюкке в маленьком уличном кафе она залпом выпивала крепкий кофе, и мы двигались дальше. Мне всегда нравилось гулять у Цюрихского озера. Я жмурилась, улыбаясь карамельному солнцу, и бежала на набережную, не обращая внимания на настроение мадам Эдер. И ей ничего не оставалось, кроме как, борясь с одышкой и прея в своём плаще поверх халата, покорно цокать за мной по улицам города безвольным ишаком. Возможно, она стыдилась своего непотребства ненастоящей леди, хотя вряд ли, но совершенно точно она зверски страдала — была разбитой и измождённой.

С ней случалось поистине экзистенциальное счастье, когда я находила маленькую скамейку в тени красно-жёлтого клёна на берегу озера. Мы садились на неё и молчали, заглядываясь на рельефную стену Альпийских гор, белёсые верхушки которых исчезали в пушистых кучевых облаках на ясном лазоревом небе. Безгранично завораживающе! В хорошую погоду звенящая чистота воздуха и яркого солнечного света, переливающегося в кристальной озёрной воде, создавала ощущение оптического обмана, иллюзорности, декорации, будто, добравшись до горизонта, эти горы можно было обнаружить мнимыми, а дотронувшись, легко проткнуть пальцем и увидеть за ними ничто.

Однажды во время одной из таких прогулок мадам Эдер спросила: «Я актриса, ты знаешь?»

— Знаю, вы мне это говорите каждый день.

— Никогда не становись актрисой, — чиркая спичкой, сказала она сквозь сигарету. — Поняла? Заставят стремиться к чему-нибудь невозможному.

Она ловко выпускала зыбкие грустные колечки из своего печального рта.

— Женщины стремятся остаться в памяти окружающих молодыми, — говорила она красно-жёлтому клёну. — Нам трудно понять, что это возможно сделать только одним способом.

— Каким?

Мадам Эдер медленно повернула голову и с досадой на меня покосилась из-под очков.

— Умереть молодой.

Её кислое лицо на мгновенье стало растерянным, а потом, затянувшись так мощно, что её скулы перекосило, она быстро сказала: «Мы с твоим дедом скоро разведёмся».

— Зачем?

— Твой дед большой поклонник Бергсона и его теории интуитивизма, — качнула она бровями.

— И что? — я не знала, о чём она, но совершенно по-детски испугалась взрослого расставания.

— Он мне надоел, — уязвлённым голосом выдала мадам.

Страшная женщина!

— За все годы он ни разу ничего не написал для меня, — сказала она и, сиротливо обвив свою талию длинной рукой, принялась увлечённо стряхивать пепел гиперболическим ногтем. — Ни разу ни-че-го!

А я подумала: «Да ты же горчица!»

2

«Цветущий кориандр № 1» — мой любимый. Мне кажется, он отдаёт тем временем, когда автор его написал, — периодом жизни, годом, сезоном, часом. Именно так, как он всегда и хотел, рассказывая о своей теории временной корреляции. № 1 самый трогательный оттого, что сокровенный и искренний, придуманный не для кого-то, лишь для себя. Другие триста восемьдесят три, разумеется, тоже хороши, но самый первый стал как будто пророческим для всех остальных.

Однажды журналистка спросила моего деда: «Почему все ваши произведения называются „Цветущий кориандр“? В этом есть какой-то особенный смысл?»

Он не ответил. Он умел смотреть в глаза человеку и молчать на заданный ему вопрос. Такой нахал! Но, собственно, это и был ответ.

— И всё-таки! Вы даёте одно и то же название всем своим музыкальным произведениям, начиная аж с пятьдесят восьмого года. Больше шестидесяти лет! Что для вас выбор названия конкретно сейчас — принцип, привычка или дофенизм?

— Существует несколько версий, — сказал мой дед, — но всё зависит от того, кого конкретно сейчас я пытаюсь обмануть.

Вопрос названия в его творчестве всегда был самым животрепещущим. Так бывает, когда люди не могут понять, в чём дело: «Вы едите кинзу?», «Вам действительно нравится запах?», «Специфический, не так ли?», «Как цветёт кориандр?», «Вы сами его выращиваете?», «В смысле специя?»

«Да он просто обожает кинзу или кориандр, как угодно, — говорила мадам Эдер. — Постоянно её добавляет куда ни попадя без разбора».

Когда я подросла, я спросила его, почему «цветущий», он же пахнет сильнее, чем уже отцветший, и мой дед тогда ответил, что это единственный нормальный вопрос, относящийся к его творчеству, который он слышал. Сказал, я пойму чуть позже, и взялся писать мне длиннющие письма. Самые настоящие — шариковой ручкой на бумаге, с односторонними открытками внутри и в маркированных конвертах. Он ужасно любил писать от руки — старая привычка, которая осталась с ним с юности, когда учитель посоветовал ему переписывать классическую литературу, чтобы хоть как-то поправить его чудовищную безграмотность. И с тех пор на протяжении более полувека он по часу в день переписывал книги. Что из этого вышло? В его случае всегда зависело от того, в каком состоянии он садился за письменный стол. Какой настоящий музыкант не любит впасть в меланхолию? И привнести в свою жизнь немного мелодраматизма. Или предаться гедонизму? И добавить капельку арлекинады. Или почувствовать одиночество? Чуть скерцо. Или просто напиться? Много ажитации и трагизма. Какой музыкант — не человек?

Писал он всегда корявым размашистым почерком разгильдяя, который маскирует нестройность букв вензелями с крупными закорючками. Получалась интересная имитация посланий от лорда-второклассника. Его манера письма постоянно менялась в зависимости от настроения, общего самочувствия и от того, какую книгу он переписывал в данный момент.

Ты, наверное, уже читала «Маятник Фуко». Здесь есть одно любопытное место. Я часто думаю, насколько эта мысль Эко справедлива: «Должна существовать связь между волей к власти и половым бессилием. Маркс симпатичен мне: чувствуется, что он и его Женни занимались любовью с энтузиазмом. Это ощущается по умиротворённости его стиля и по неизменному юмору. В то же время, как я заметил однажды в коридоре университета, если спать с Надеждой Константиновной Крупской, человек потом с железной неотвратимостью пишет нечто жуткое, типа „Материализма и эмпириокритицизма“».

Кстати, о Марксе и его супруге Женни: у них было семеро детей, четверо из которых — девочки, и каждую из них звали Женни. Пять Женни в одной семье! Какая стабильность и постоянство! Не могу понять, почему ко мне так придираются…

Но чаще он всё же писал о себе настоящем, о своей жизни, о тех временах, которые любой капсулированный человек хранит в закромах своей памяти, чтобы о них молчать.

3

Не влюбляйся, дорогая, никогда.

Ради своего деда!

Я в аду.

Я в пустой комнате. Кругом ни души и ни звука, лишь хлипкая волокнистая паутина еле заметной нитью спускается с потолка и беспомощно трепыхается в потоках застоялого мерлого воздуха, напоминая мне, что жизни здесь давно уже нет.

Сегодня случилось странное. Я закрыл глаза и услышал раскатистый женский смех. Калейдоскоп в моей голове начал вращаться, и я пропал в карусели его разноцветных узоров: в шорохе длинных пальцев по шёлковым обоям, в фестонной драпировке на окнах, в звоне хрустальной люстры, в меандре резной мебели, в вензелях канделябров, монограммах, росписях и сафьяне — всё светилось и горело, я слышал музыку и погружался в перины, я тонул в том разноцветье, я хохотал ей в ответ.

Но ничего не чувствовал.

Открыл глаза и вернулся в пыльный одинокий тлен, а кругом — пустота. Долго смотрел на завешенное трюмо, словно отголосок давней войны, чернеющее на стене, сорвал с него покрывало, и тут же круговерть мелких снежинок пыли серебристой пургой окутала меня с головы до пят, осела тёмным облаком к моим ногам, и я увидел себя.

Господь всемогущий!

Я, должно быть, грызун в человеческом обличье. Скорее всего, земляной заяц. А быть может, и тарбаган.

Не ругайся, но я похудел.

Теперь я удручающе длинный — нет, не высокий — длинный, узкий в кости и неизменно сутулый. Двигаю своими тонкими сучками-ручками исключительно от локтей, как будто навечно скованный в плечах. Мои тощие, коленистые ноги — бесконечные безвольные ленты. Острый кадык на худосочной шее торчит чуть не дальше носа, под которым пышно раскинулись белёсые усы — я отпустил, и мне вроде нравится. А ниже скромно ютится рот. Худоба придаёт кургузости моей бедной челюсти — о, какой же я грызун! Нос, впрочем, с ним всё в порядке, в отличие от кадыка, остался довольно-таки симпатичным, всё ещё на месте — стоит ровной центровой преградой для моих тёмных глазок. Тьфу! А венцом всему, словно оспаривая куцость каждой особенности моей персоны, являются богатые, на пару тонов темнее моей седины, кустистые брови. И, если уж речь зашла об и без того зверковой моей наружности, дорогая моя, их впервые в жизни можно смело назвать соболиными!

Ты же знаешь, я обожаю анекдоты, дюже люблю от души погоготать. И когда это происходит, мир замирает — кажется, даже птицы притормаживают в небе, чтобы послушать мой голос. Это твоя неудачная шутка про птиц жутко прилипчива! Как ни странно — а странно действительно очень — несмотря ни на что, мой глубокий раскатистый баритон так и остался при мне. Самому удивительно, каким образом такой тщедушный организм, как у меня, всё ещё способен воспроизводить столь густые интонации. Откуда они? Там же пусто! Но как только раздаётся мой голос — я знаю это наверняка — любого неминуемо саднит вероломное желание закрыть глаза, чтобы не видеть перед собой сусликоватого старика. Оттого сильнее, что раз на раз не приходится — в последнее время мысль моя скачет из крайности в крайность, что, как правило, вводит всех в ступор.

Ты, должно быть, это заметила. Но я очень стараюсь.

Боже, я же всегда был одним из самых жизнерадостных людей. Помнишь?

«На рейде в Кронштадте стояла эскадра, — в окружении русских чванливых фрачных олухов, помешанных на классической музыке, я любил травануть парочку древних баек. — По странному стечению обстоятельств рядом с крейсером „Рюрик“ находился военный пароход „Ижора“».

Что я нёс? А вдруг кто знал, что балтийский пароход «Ижора» был отдан на слом в начале тысяча восемьсот шестидесятых, а «Рюрик» спущен на воду лишь в начале девяностых? Но я продолжал рассказывать. Почему меня никто не остановил?

«Так вот, по странному стечению обстоятельств рядом с крейсером „Рюрик“ стоял военный пароход „Ижора“. Однажды во время императорского променада по набережной жена Александра III, Мария Фёдоровна, лорнируя судна, случайно спутала русское „р“ с французским „п“ и громогласно прочла: „Пюпик!“ — на что Александр III, подскочив, тут же заметил: „Будьте добры, моя дорогая, не читайте вслух следующего названия!“»

Смех же — Ижора! — и гогот всех остальных. Сейчас они называют меня за глаза — достоверно осведомлён — «фартовый хорь», не без намёка на мою теперешнюю внешность и, дескать, всегдашнее положение.

Примечательно, что по иронии судьбы я не только про шуточки, но и не дурак почитать на досуге Бергсона в оригинале. Одним словом, недавно мне был симпатичен французский. Хотя уже разонравился! Все кругом думают, что я серьёзнее фольклорных изысканий Александра Николаевича Афанасьева и его сборника «Русские заветные сказки» в руках ничего не держал. По утрам я снова читаю прессу. Недавно нашёл в своих старых бумагах дореволюционную газетёнку начала прошлого века — моё скромное наследство от твоего прадеда. И что я имею тебе сказать? Реклама была и будет всегда! Нет, ты только глянь, как тебе?

«Требуйте Коньякъ Шустова везде!»

«Eau de Lys — превосходное туалетное средство для устранения веснушек и всех нечистот лица»

«К сведению потребителей молочной муки Нестле…»

«Лучшее в Сибири пильзенское пиво завода „Вѣна“»

«Американская бумага от мух»

Но моё самое любимое — это рекламное творчество табачной фабрики «Дукат» братьев Катык. Представь: по центру разворота стоит единственная картинка, где холёный усатый мужик в клетчатом пиджаке твёрдой рукой целится револьвером себе в висок, и над его головой зияет надпись: «Жить не стоит! На свете нет ничего совершенного!» — а из-под его подмышки вылезает осаждающее восклицание: «БЕЗУМЕЦ! Остановитесь и вспомните, что есть гильзы КАТЫКА».

Как же! Раньше я бы заливался смехом, но не сегодня. Сегодня, как и вчера, и позавчера, и месяц назад, а возможно, и два, я не смеюсь. Подумываю вернуться к курению. Или застрелиться. На этом свете для некурящих и правда нет ничего совершенного.

День за днём я просыпаюсь, надеваю свой затхлый полосатый халат — подарок дамы, а может, судьбы — который не меняю с тех пор, как бросил смеяться, съедаю завтрак — домработница фрау Хубер всегда ревностно отслеживает мой рацион, затем читаю газету, одеваюсь — для общества я в полном порядке, и выхожу — в любую погоду исправно посещаю репетиции в Тонхалле (скоро концерт, приезжай!), бегло здороваюсь со всеми, отрабатываю, возвращаюсь домой и умираю… Перестаю совершать моцион, перестаю принимать гостей, перестаю вспоминать, как я был весел, и забываю, как любил жизнь. Одним словом, соболезную себе изо всех сил.

На прошлой неделе всё же не удалось открутиться. Визит, разумеется, был нежданный — нагрянул коллега из Консерватории итальянской Швейцарии. Он всегда отличался любовью к кинематографу, поэтому сейчас пишет для очередной экранизации «Чайки». А я всё так и сижу в грязном халате.

— Слышал, — говорит, — о твоих неприятностях.

Кто о них не слышал?!

— Уже, — спрашиваю, — и до Лугано докатилось?

— Проездом по делу, не застал тебя в Тонхалле, решил зайти.

Ох уж эти человечьи штучки. Людская молва не лучше дерьма — сказала на днях фрау Хубер. Как всё-таки права эта мудрая женщина! Она почти что Zauberin, так заботится обо мне!

— Помочь, — говорит, — хочу. Не дело жизнь просиживать в сальном халате.

И принялся рассказывать странную историю про своего дядьку, у которого несколько лет назад умерла жена. Как ему было нелегко! От горя дядька стал сходить с ума. Но он выправился, повторно попался в сети амура — звучало искромётно, женился и прожил ещё два с половиной счастливых года. Что важно, умер от старости.

— Благодарю за утешительный рассказ, мне стало легче, — сказал я и попрощался.

К слову, его история была бы наискучнейшей — я бессовестно зевал, если бы не одно «но», которое поначалу меня сильно смутило. Я даже заподозрил, что безумие у них — это семейное. Однако спустя пару дней, достигнув ещё большей неразберихи — нет! — дна в своей жизни, я всё-таки позвонил тому коллеге и попросил ещё раз обозначить все нюансы странного дела для меня нерадивого. Он всё рассказал по новой — в деталях и с подробными указаниями.

Дорогая, твой дед согласен на всё! Лишь бы хоть что-то уже сдвинулось с места, и я снова смог писать свою музыку!

Признаюсь, я немного приободрился, и у меня даже завёлся новый ежеутренний ритуал: между костюмом и выходом на репетицию я задерживаюсь перед трюмо в комнате, которую похоронил под завалами старых простыней и пыльных покрывал за то, что она так и не стала моим оплотом семейной гармонии. Я нарочно её наказал, сделав гробницей, — в ней уже ничего не дорого.

— Я хорош! — говорю я каждый день своему отражению. — Я фарт!

А ещё я женат. Я поднимаю глаза и смотрю на фотопортрет тощей женщины с широкой улыбкой и большими нечестными глазами. Но ничего! Зато теперь я знаю, как спастись. Мне всего лишь нужно попасть на Виа ла Санта.

Ты же в курсе, что завсегдатаем театральных подмостков я стал в 88-м году после посещения Берлинского оперного театра в вечер, когда советская труппа давала «Войну и мир». Что там была за Элен! Прекрасная, с таким чистым, ещё не прокуренным контральто, ты не представляешь!

Конечно, поначалу я ревновал её ко всем, начиная от Андрея Болконского, заканчивая гардеробщиком, хотя бедолаге было уже, должно быть, под сто — он вполне мог оказаться свидетелем премьеры «Пульчинеллы» Стравинского. Ты знаешь, за это она до последнего, будучи не в настроении, называла меня ingénue. В моём-то возрасте! Издевалась, сволочь! Нашла, о чём помнить!

Высокая, костлявая, но грудастая, и веснушчатая — точно полный комплект всего того, что способно отпугнуть меня в облике дамы. Но она была остра на язык и чертовски влюблена в себя. Благодаря положению я мог позволить себе любую компанию. Но выбрал именно самовлюблённую дочь французского консула, потомственную актрису и охотницу до музыкантов. Нас представили друг другу после оперы. Считается, что она тут же сделалась большой поклонницей истории моего скромного сибирского происхождения. Как бы не так!

Сейчас, когда я это пишу, вспоминается страшный сон, в котором она улыбается мне со своего фотопортрета и, колыхнув пышной грудью, акцентируя на каждом слоге, с придыханием, грассирующей «р» и театралинкой… и отчего-то голосом моей чокнутой австрийской учительницы по фортепиано произносит: «Вьёнь-амин Заха-рро-витш, сыграйте же!»

Я в ужасе.

Твой дед,

Вениамин Захарович

4

Каков!

Нетрезвость сквозила в каждой букве. Это довольно легко мог уловить даже ребёнок. По почерку и по тому, с каким упоением он предавался милой куртуазности в сложном симбиозе с ленивым презрением к снобизму. Трудно сказать, мучило ли его то, что его маленькие винные откровения на самом деле очень смахивали на фарисейство, но он, похоже, и правда совершенно искренне страдал из-за разлада с собой. Его одолевало чувство не до конца понятное, скорее всего, больше похожее на то, когда узнаёшь о неверности жены, фактически адюльтерствуя с виолончелисткой по имени Яффа Шмуэль.

Я приезжала к деду в Цюрих на лето с тринадцати лет, ровно с того же времени знала и о существовании нежнейшей загадочной фрау, которую про себя называла Она. О ней кричало само пространство. Она была как звон в ухе, неуловимый, но очень зудящий. В каком ухе? — В правом! На самом деле в левом, а всё равно перестало, и уже кажется, что это был звуковой фантом, но нет — однозначно это было что-то другое!

Во-первых, свежий форшмак, который он приносил каждый понедельник с репетиций в стеклянной банке из-под шоколадной пасты Nutella. Однажды мадам Эдер его даже спросила: «Ты что, помогаешь какой-то еврейской семье?» — на что дед ответил, что он бы и рад, но реальность такова, что в Швейцарии скорее евреи смогут помочь ему, чем наоборот.

Во-вторых, пугающая фразочка одобрения, внезапно ворвавшаяся в его лексикон, — «цимес мит компот!» — которая могла касаться чего угодно. Какая прекрасная погода, не так ли? Как вам фильм? Боже, какой вкусный шоколад, правда? И на всё у него был один ответ. Мадам Эдер ненавидела эту фразу. Когда она её слышала, тут же менялась в лице, закуривала, брала меня за руку и говорила: «Веня, компот — единственное, что мы поняли из того, что ты сказал», — а потом манерно отставляла в сторону руку со своей дымящейся сигаретой и добавляла: «Всё остальное звучит жутко и напоминает о неприятных болезнях. Уж лучше матерись, Христа ради».

В-третьих, однажды домработница фрау Хубер во время уборки нашла за занавеской виолончель, футляр которой был полностью обклеен картинками из мультика «Покахонтас» — с этого момента я стала подозревать, что Она романтичная натура. Фрау Хубер достала инструмент, зачем-то протёрла его и вся в необъяснимых сомнениях понесла показывать мадам Эдер. Но та накануне была в гостях у фрау Вайнамель и на следующий день с трудом могла вспомнить своё имя, а уж окружающий мир для неё — виолончелью больше, виолончелью меньше в её доме — вообще был полон сплошных загадок, слабыми сигналами доносившимися откуда-то с Альфа Центавра. Поэтому на вопрос фрау Хубер: «Что с этим делать?» — мадам Эдер пальцами подняла свои веки, тошнотворно хрустнула шеей, перекладывая голову на другое плечо, и на всякий случай похвалила домработницу «за что-нибудь».

То, что Она нежнейшая, мы с мадам Эдер узнали, когда столкнулись с ними нос к носу в старом городе на набережной Лиммат.

«Ты уже вернулся?» — спросила мадам Эдер моего деда и, подобравшись к его спутнице вплотную, стала разглядывать её, словно банку вяленых томатов на прилавке, точно силясь понять — хочется или всё-таки нет.

Он должен был быть в командировке в Миланской консерватории имени Джузеппе Верди, а вместо этого прохлаждался у Цюрихской реки с девчачьей виолончелью на спине и в компании невысокой улыбчивой женщины средних лет. На ней было короткое — возможно, даже слишком, хотя виолончелистки вам не арфистки, им можно — лёгкое платье в клетку и накрахмаленная панамка, из-под которой выбивались мелкие пористые кудряшки. Она была сдобная, у неё были большие голубые глаза, и когда она улыбалась, её белое лицо по-детски розовело. Она наверняка даже пахла булочками!

Совершенно по-дурацки, без конца поправляя свои очки, мой дед сказал: «У меня консультация с фрау Шмуэль. Я скоро буду дома», — и, взяв за руку виолончелистку, какой-то странной драпающей иноходью поспешил восвояси.

Лучше бы он этого не делал!

— Что это было? — спрашивала его мадам Эдер, расхаживая по гостиной в своей чёрной атласной пижаме с сигаретой в зубах.

— Где? — уточнил дед, усаживаясь за рояль — это значило, что он должен работать.

— На набережной. Рядом с тобой. Такая, — сказала мадам Эдер, выправляя волосы на затылке своими грабельными ногтями, — фактурная.

— Это просто виолончелистка из оркестра, — спокойно ответил мой дед, потёр руки, подвигал пальцами и поставил их на клавиатуру.

— Это она поставляет нам селёдку под видом «Нутеллы»? Она что, тебя подкармливает? — мадам Эдер подскочила к нему, роняя пепел, и с размаху хлопнула пустым пюпитром.

Скандал!

Дед помолчал и, косясь на меня, тихо сказал, что она глупо себя ведёт. Но остановить мадам Эдер призывами успокоиться можно было ровно с таким же успехом, как выйти на рельсы и, сильно захотев стать Гарри Поттером, повелительно вытянуть руку навстречу несущемуся локомотиву. Дохлый номер.

— Это то, что я думаю? — теперь они стали ругаться, косясь на меня по очереди. — И давно ты у нас собрался в иудеи? Или это она — в выкресты? Господи, Веня, какое же ты одноклеточное! Я из-за тебя становлюсь антисемитом!

— Я никуда не собрался, Эмма. И я не понимаю, за что должен оправдываться! — мой дед терял терпение. — Ты опять за своё. Нужно учиться реагировать на то, что тебе говорят, а не на то, что ты хочешь услышать: она просто виолончелистка из оркестра.

— А знаешь, я тебе верю, — говорила одновременно с ним мадам Эдер. — Мы все её видели! Вот если бы я её не видела такую, — она своими длинными тощими руками нарисовала в воздухе сферу диаметром почти что с рояль, — такую, наверняка способную вызвать сейсмические колебания, я бы заволновалась. А так нет, ещё не хватало!

Высказав самый оскорбительный упрёк, на который только была способна, мадам Эдер угомонилась и со спокойной совестью зачиркала зажигалкой. И тогда мой дед начал невозмутимо играть «Серенаду» Шуберта. Постояв возле него ещё какое-то время, она сухо произнесла: «Ты слишком стар, чтобы флибустьерствовать», — а потом, совершенно хладнокровно хрястнув по его рукам клавиатурной крышкой, вышла из гостиной. Мадам Эдер позволяла себе такое дебоширство крайне редко, только когда ей слышалось, что его игра «звучит как средний палец» в её адрес. Однако она тут же снова появилась в дверях с каким-то странным ражем во взгляде. Попыхивая сигаретой и щуря глаз, она пронеслась по комнате, ловким движением убрала штиц и, не обращая внимания на утробное «нет» моего деда, с помпой грохнула крышку рояля.

На следующий день она сделала себе каре на ножке, и у неё окончательно отлегло от сердца.

5

Ты спрашивала, откуда у меня шрам над левым глазом.

Нет, это не мадам Эдер! Хотя, будь её воля, она бы с удовольствием выгрызла мне лицо. Если честно, это очень старая история. Я получил его летом 1946-го в схватке с деревенской псиной, которую спустила на меня Алёна Шестакова.

Алёна!

Ты бы хотела её знать, поверь мне.

Все хотели бы знать сельскую Деметру, царицу васильковых полей и повелительницу тайги. Она была младшей из трёх дочерей деревенского учителя по литературе, который из-за трогательного врождённого дефекта речи преподавал биологию. Когда-то в самом начале своей школьной деятельности в нашей деревне он дерзнул и целый месяц пытался проводить литературные занятия в соответствии с призванием и регламентом, но дети не умеют прощать взрослым изъяны, и Трофиму Ивановичу Шестакову пришлось ретироваться из словесности во флору и фауну, где позиция давно оставалась печально ничейной и требовала самых заурядных ораторских данных.

Каждый день он входил в класс и говорил: «Так, го-убчики, рассаживаемся. Сегодня у нас семейство „до-угоносиков“!»

Личность учителя Шестакова довольно занимательная. Уроженец Благовещенска, он с отличием окончил мужскую гимназию и в годы Первой мировой войны трудился редактором в местной газете «Благовещенский листок», чем очень гордился, а после Гражданской войны, когда метод социалистического реализма и ленинские принципы партийности и народности только начинали пускать споры в пролетарское писательство, и общепринятая программа ещё мало чем отличалась от дореволюционной, давал уроки литературы для рабочих в вечерней школе.

Поговаривали, что отец его, выходец из амурских казаков, в середине восьмидесятых годов XIX века был хищником на приисках в так называемой Желтугинской республике, также известной как Амурская Калифорния, где сбывал золото китайцам и, обжившись, вёл разгульное существование: играл в рулетку, пил водку, ходил по ресторанам и в цирк. Алёна любила поддать драмы, рассказывая, что дед её, тот ещё крендель, курил в Китае опиум, жил как животное, был картёжником и анархистом. Чем он занимался после своего недолгого бесславного приключения на Желте, не знал никто. Считалось, что быть чёрным старателем — доброхотная пожизненная кабала. И по его душеньку ходило много пересудов, пока во время Гражданской войны его след навсегда не исчез в эмигрантском Харбине. Достоверно известно лишь то, что в девяностых у него родилось несколько сыновей от разных жён, и он исхитрился всех отпрысков обеспечить хорошим образованием. Один из них стал довольно толковым редактором Благовещенской газеты, потом преподавателем литературы, а после смерти жены, перебравшись с тремя малолетними детьми в беспросветную деревенскую глушь на западе Сибири, школьным учителем биологии.

Жену Трофима Ивановича звали Эн-Куан, но он называл её просто — Анечка. Она была китаянкой. Ещё до революции её семья держала небольшую лавку в китайском квартале Благовещенска, где торговала пушниной, кабарожьей струёй и паюсной икрой. Анечка умерла в 1932 году, подхватив от дочерей корь. Капитолине, старшей из сестёр Шестаковых, было тогда девять, а Зое, средней, шесть, и они помнили те события очень хорошо. Их обеих красная болезнь чудом почти не коснулась, а двухлетнюю Алёну едва не спровадила на тот свет: обсыпала пятнами, душила и держала в горячке. Раз к ним даже приходил доктор, но, посмотрев на ребёнка, он тихо оставил какую-то склянку и больше не появлялся. Их мать рассказывала, что в Китае корь лечили кинзой. В те времена считалось, что масла кинзы вытягивают красные воспаления на коже и избавляют от жара. Поэтому она сутки напролёт кипятила гигантские пучки пахучей травы и натирала выжимкой дочь. Специфический клоповый запах зелени пропитал всё вокруг — Алёну, весь дом и всю улицу. Соседи ругались, а кинза не помогала. И тогда Трофим Иванович привёз из соседнего села столетнюю бабку-казачку. Нечёсаная горбатая карга в протёртой дохе притащила с собой ворох красного тряпья.

«Завесь окна и дверь, заверни в них девчонку», — сказала она Трофиму Ивановичу, а потом положила свою корявую, изъеденную старческими пятнами ладонь на лоб Алёны, потрясла головой и пробубнила: «Нет!»

Нет — что?

«Нет, пусть до завтра в доме с девкой останется только она», — проскрипела старуха, тыкая своей берёзовой клюкой в жену Шестакова.

Его Анечка сделала всё, что говорила знахарка, и даже больше: завесила красными тряпками окна и стены, дверной проём, печь, кровать, сама надела красный праздничный танчжуан своего отца, завернула Алёну в красное одеяльце и осталась с ней на руках одна в возведённом дворце красной скорби — ждать, когда дочери станет лучше. Через день Алёна пошла на поправку, а мать умерла, задохнувшись в горловых спазмах, от детской хвори.

Я услышал этот рассказ от старшей из сестёр Шестаковых на уличных посиделках. Стоял тёплый летний вечер: гармошка и пустая болтовня под семечки. По сути — просто байка, каких было полно и до, и после войны, но что-то в ней было трогательное — она была незаурядна и пахла ранней неказистой весной, пробуждением, настоящей историей — без фарса и опереточности.

Да! То, что сейчас может показаться небылицей, раньше было реальностью. Парадоксально, но именно мы сегодняшние — единственное убедительное доказательство прошлого. Я знаю, тебе не нравится моя теория о том, что в мире всё взаимосвязано: и большое, и малое. Но думаю, ты согласишься, что только люди способны создавать ту цепочку сопричастности к жизням друг друга, которая делает нас бессмертными.

6

Однажды я провела с «пирожочком» целый день.

Разумеется, это было в отсутствие мадам Эдер. Наша семейная мадам вообще-то уже была и не актриса. Она закончила работать в театре за несколько лет до моего с ней знакомства, когда ей потихонечку перестали предлагать роли молодых гранд-кокет и вместо этого начали «подсовывать каких-то конфиданток» — наперсниц, гувернанток и кормилиц. Но как только дошло до того, что она не смогла выпросить даже субретку — молодую весёлую служанку, — мадам Эдер силой воли остановила сама себя и, хлопнув унылой театральной дверью, ушла в менее привередливый джаз.

«Там наливают и можно курить!» — говорила она, водя своим хищным когтем по морщинистой шее моего деда, когда хотела его позлить.

Он считал, что ей стоило остаться в театре. Он жалел её голос и талант, который, судя по его словам, у неё всё-таки был. А её распущенность, присущая неприкаянному по жизни человеку, печалила его даже больше, чем её саму.

— Тебе же не Арину Родионовну предлагали! — говорил мой дед. — В конце концов, можно было бы остаться и попробовать отработать так, чтобы каждая грандам захотела твою роль. Пожизненных амплуа не бывает, ты же знаешь.

Мадам Эдер часто приглашали петь джаз в её любимый Париж и в Берлин, ещё пару раз в год она участвовала в каких-то семинарах в консерваториях, а добрую половину лета проводила на всевозможных европейских джаз-фестивалях.

Тем летом, когда мы так неловко познакомились с «пирожком», мадам Эдер как могла оттягивала свой отъезд, но в середине июля ей всё же пришлось поехать на Антверпенский джаз-фест.

«Оставляю тебя лазутчиком, поняла? — говорила мне мадам Эдер, закидывая вещи в свой чемодан. — Враг не дремлет. Потом доложишь обо всём, что происходило. Хорошо бы тебя ещё заслать в рекогносцировку! В общем, попросись с дедом на работу, пусть он тебя возьмёт с собой на репетицию в Тонхалле. Скажи что-нибудь, например, что тебе скучно одной. Лучше всего в понедельник, когда происходит передача „Нутеллы“».

Мадам Эдер продолжала выдёргивать из своего бездонного шкафа вещи, и чем дальше она копала, тем больше радовалась. Вывалив на кровать полутораметровую кучу одежды, она окинула её широким восторженным взглядом неофита, узревшего истину, а потом выцепила из середины пару футболок, кое-как вытащила свои растянувшиеся в бесконечном шпагате джинсы, кинула их в чемодан и на этом закончила сборы.

— Ты вообще понимаешь, о ком я? — выкатывая чемодан в холл, продолжала мадам Эдер. — Я говорю о нашей селёдочной дилерше.

Я кивала. Мадам Эдер мне правда нравилась. Её непосредственность была нативной, а иногда даже удобной — на прогулке или в кино, или в магазине — одним словом, где-то ко-гда-то. Но только не в каждодневной жизни под одной крышей! Думаю, мой дед понял, что попался именно на эту приманку, и давно уже об этом жалел, но по-джентльменски оставался нейтральным, возможно, поэтому не уезжал из Швейцарии: на нейтральной территории с нейтральными намерениями находиться в гомеостазе со своей нейтральностью намного естественнее и легче.

— Не смотри на меня так! — говорила мадам Эдер, запихивая свои ноги в туфли на одиннадцатисантиметровых каблуках. — И не осуждай! Ты её видела?

— Красота, говорят, внутри, — ответила я.

— Твой дед на тебя странно влияет, — запуская пальцы за сигаретами в карман пиджака, сказала мадам. — У тех, у кого внешняя красота внутри, что-то другое снаружи. Это как ходить в водолазном костюме и рассказывать всем про свои шёлковые трусы где-то там под ним. Но твой дед, конечно, особенный — видит сквозь стены. Его послушать, так она разве что не мироточит. Всё, уехала, ариведерчи!

Запульнув в меня суетливый воздушный поцелуй, она вышла, но тут же вернулась — уходить, уходя, не такой уж и принцип — и серьёзно сказала: «Мне нужна информация, мышка. Надежда только на тебя!»

Рекогносцировка случилась сама собой. Мой дед тогда дописывал сборник пьес для экранизации «Над пропастью во ржи», и ему срочно нужно было встретиться с помощником режиссёра в Женеве. По закону подлости в тот день у фрау Хубер был выходной.

«Это всего на день! Она очень интересная. Вечером я тебя заберу, — мой дед, конечно, нервничал. — Можно попросить ещё фрау Вайнамель, она всё равно целыми днями ничего не делает, но, наверное, лучше иметь этот вариант как самый крайний из всех возможных».

Он привёл меня прямо к ней на репетицию. В перерыве она, розовея от своей нежной улыбки, подошла к нам и спросила меня: «Дойч?»

— Найн.

— Инглиш? — и после моего «йес ай ду» трогательно погладила моего деда по плечу, и мы отпустили его.

Полдня я провела на скучнейшей репетиции камерного оркестра, а после обеда фрау Шмуэль повела меня на гору Утлиберг: «Бенджамин сказал, ты любишь гулять».

Ох уж этот Бенджамин!

Я помнила, что перед своим отъездом мадам Эдер завербовала меня, и по её завету я должна была выцыганить какую-то информацию или что-то понять про супостата, или хотя бы сильно его не любить. Но, как назло, фрау Шмуэль мне очень понравилась. В ней не было натянутого нерва, как в мадам Эдер, и в отличие от моего деда она говорила «классно!», а не «цимес мит компот!». Она была умиротворённая и очень понятная, и по-булочковому тёплая. Её хотелось держать за руку, не то что мадам, которая впихивала свой длинный указательный палец мне в ладонь, загибала его крючком, и шла, придерживая меня позади, как хозяйственную тележку.

— Почему ты называешь её мадам Эдер? — спросила меня «булочка».

Интересный вопрос! Когда мы знакомились, она сказала: «Я мадам Эдер». Как мне её следовало ещё называть?

— Например, бабушка, — предложила фрау Шмуэль.

Наверное, в этот момент где-то там на концерте в Антверпене наша джазистка дала петуха, почуяв неладное, но я лишь пожала плечами, глубоко ужаснувшись нелепости слов фрау Шмуэль.

— Мой муж, — вдруг сказала она, — называет «мадам» только мою бабушку, и то в шутку.

Как это муж? Какой ещё муж?

— Он альтист, — улыбнулась она.

Про альтиста было не очень-то интересно, поэтому я спросила: «Вы знаете, почему все композиции Бенджамина называются „Цветущий кориандр“?»

— Нет, — как-то легко и радостно ответила она, — он мне не рассказывал. Мне кажется, это очень личное. Признаюсь, впервые я о нём услышала как о сумасшедшем русском пианисте, который пишет музыку и всем своим произведениям даёт одинаковое название. Я просто ради интереса купила кассету с его пьесами.

— Под разными номерами! — уточнила я.

— Слава богу! — засмеялась фрау. — Но когда я его услышала, то всё поняла!

Что именно фрау Шмуэль поняла, было не ясно, но она восхищалась им всю оставшуюся дорогу. В какой-то момент градус подобострастия в её голосе зашкалил, и она из волшебной булочки начала стремительно превращаться в дешёвое пересахаренное пирожное — в такие моменты всегда начинает хотеться и в туалет, и есть одновременно, поэтому мы пошли обратно в город.

У бабушки фрау Шмуэль было уютное семейное кафе во дворике на Альбисштрассе, и фрау решила покормить меня «домашней едой». Бабушка Баша являлась не просто маленькой бабулькой, которая едва носит себя на ногах, хотя именно так и было, она считалась флагманом всей улицы! Бабушка Баша была из Одессы и умела говорить по-русски, поэтому она постоянно бубнила себе под нос: «Не дождётесь!» или «Ой-вей!». Бабушка сама выходила к гостям и обслуживала их. Она разворачивала такую деятельность, что в её кафе было не продохнуть. У неё был всего один повар и один официант, который периодически доставал её из большого пальмового горшка, когда она, теряя равновесие, заваливалась в него с посудой в руках.

«Дрэк мит фэфэр, а не пальма!» — говорила она, ругаясь на дерево.

Когда мы пришли, прекрасная бабуля вскинула руки и, весело помахивая фартуком, затарабанила на всех языках разом. А пока я жевала свои кнейдлах, а потом гефилте фиш, она время от времени присаживалась ко мне и рассказывала о посетителях её кафе.

«Это герр Штайнер, он живёт на втором этаже в том доме, он немного мэшугэнэр коп, — говорила бабушка Баша, крутя пальцем у виска. — Это фрау Уммель, она ужасная йахнэ — язык без костей. А вон тот молоденький итальянец Скварчалупи с третьего этажа — фэйг, никогда ничего не ест, но каждый день приходит с другом за шоколадным молоком».

— Бабушка Баша, а я кто?

— А ты у нас шиксэ, — вздохнула бабушка Баша.

— Не слушай её! — сказала фрау Шмуэль, отгоняя от меня бабулю.

Мне там очень понравилось. Казалось, что я в пионерлагере для взрослых: много громких маленьких старичков, говорящих по-русски, смех и вкусная еда. Я даже подумала, что если мой дед захаживал в это сочное местечко, вместо того, чтобы торчать дома с постной мадам Эдер, то я его прощаю.

После ужина пришёл сам герр Шмуэль — высокий, почти как мой дед, в очёчках, лысоватый, печальный и очень худой альтист с футляром в руках. Он долго тенью стоял за спиной фрау Шмуэль, пока она сама его не заметила.

«Иди ешь», — с каким-то изничтожающим равнодушием, которому позавидовала бы даже мадам Эдер, сказала она и отвернулась от него.

И это был конец! Мне стало его так жалко, что аж защемило сердце. В этот момент фрау Шмуэль решительно, всецело, бесповоротно и окончательно стала для меня сухарём, причём ржаным, который, черствея, отдаёт затхлой кислинкой. И ничто на свете не смогло бы этого изменить.

— Адам, — весело кричала ему бабушка Баша из кухни, — иди ешь суп, чтоб ты сдох, тебе надо поправиться! Ходишь как глист!

— Бабушка сказал, что суп готов, — перевела ему фрау Шмуэль. — Что ты стоишь? Иди! — и окатила его новой порцией безразличия.

Всё это было сплошным разочарованием! Хотя сразу было видно, у кого в семье скрипка больше.

7

Капитолина была деревенским рупором. Большая затейница и красавица, каких мало, шустрая, огневая. И у неё был раскатистый грудной смех, который изрядно колыхал её прелести, когда она хохотала. Бывало, в запале эмоций она перескакивала на октаву выше обыкновенного, в верхний регистр. И, попискивая, заходилась в фальцете, держалась его, а потом вдруг делала выдох и, как ни в чём не бывало, возвращалась к привычному грудному галдежу. Диапазон у неё был необъятный, на зависть иной опереточнице. И у её смеха имелось как минимум одно большое преимущество: он был заразителен, как самая дурная привычка. Это был смех человека, который умел радоваться жизни просто так.

Трофим Иванович рассказывал, что поначалу все думали, будто он назвал её в честь «Капитала» Маркса, и сильно из-за этого переживал. На самом же деле её имя происходило от названия одного из холмов, на котором возводился Древний Рим. Помню, как он постоянно бухтел: «Это же имя святой мученицы Каппадокийской!»

Как бы там ни было, с именами двух других дочерей он больше не экспериментировал. Трофим Иванович поразительно редко говорил о жизни в Благовещенске и по-настоящему тосковал лишь по своей Анечке и её китайским луковым лепёшкам «цун-юпин». Он всю жизнь тяготился шлейфом от репутации своего отца и, положа руку на сердце, даже тихонечко страдал от этого. Времена были такие, сама знаешь. Поэтому, когда он узнал из письма своего бывшего однокашника, по совместительству сельского учителя, об открытии школы в далёкой деревушке, затерянной в западно-сибирской тайге, он быстро собрал своих детей, книги и патефон и уехал туда получать должность преподавателя литературы. Как оказалось, друг его просто так, для объёма приписал, дескать, учителей в деревне днём с огнём не найти, беда. И Шестаков углядел в этой почти случайной неприметности возможность, нет, не спрятаться, а со всей силы отдаться детской педагогике. По крайней мере, он в это верил.

Из-за этих событий его дочери быстро взрослели, особенно Капитолина. Уже в десять ей пришлось стать настоящей хозяйкой: на ней был дом, маленькая Алёна и подрастающая Зоя. Капа, разумеется, была активисткой. Именно она девчонкой ещё до войны строчила срочные письма на имя председателя колхоза «Новая жизнь» с требованием поднять на собрании сельсовета вопрос о выделении в деревне отдельного помещения под избу-читальню с целью повысить культурный уровень колхозников. На самом деле она мечтала использовать избу, помимо прямого назначения, как клуб для молодёжных вечеров и концертов самодеятельности. Но чаяния на клуб-читальню быстро пресёк её отец. После внезапного вызова в деревенское правление, где с ним серьёзно потолковали, Трофим Иванович оттаскал дочь за косы и запретил марать бумагу и домогаться председателя.

В те времена в деревне дай бог нашлось бы двести-триста книг. Большую часть собрания классической литературы девятнадцатого века привёз с собой из Благовещенска сам Трофим Иванович. Все учебные пособия и добротные издания хранились в школьной избе. Тогда в чтении было что-то сокровенное! Возможности сидеть с книгой просто так не было. Я, признаться, сначала от всего сердца невзлюбил это дело, болтаться на улице было как-то заманчивее. Так и балбесничал. Но однажды, кое-как пробравшись огородами, достучался к ней в окно и говорю: «Алёнк, а Алёнк, айда гулять?» А она мне: «Чего с тобой гулять? Ты бестолочь. Глядишь, заразно», — и тяжеленными створами мне прямо по пальцам. Она мне тогда только начинала нравиться.

Алёнка отличалась от старших сестёр. Маленькая, лёгкая, проворная, гордая, а порой такая серьёзная, что аж с вертикальной трещинкой-морщинкой между бровями, она единственная из сестёр смогла позволить себе такую роскошь, как наивность, была большой любительницей украдкой хитро улыбаться и пронзительно смотреть своими карими раскосыми глазками — резала словно ножом, вынимала душеньку, уносила её с собой в поле, в рожь, где часто бывала, и, забирая её себе навсегда, молчала. Трофим Иванович говорил, что она была материнской породы.

Когда учитель Шестаков только приехал в деревню, прокатился слушок, дескать, смуглолицые дети не его, а какой-то преставившейся киргизки, у которой он останавливался по дороге из Благовещенска. Разумеется, Трофим Иванович тут же внёс ясность, и волнения вроде бы поутихли, но в школе Капитолине ещё не раз приходилось стегать ёрников, чтобы поставить в этой истории окончательную точку.

Пока старшие Шестаковы росли, пышнели, расправлялись, светлели лицом и всё больше походили на рослого, осанистого отца, маленькая Алёнка бережно хранила в себе едва уловимые материнские черты, те милейшие хрупкие особенности, которые она вряд ли когда-нибудь вспомнила, но однажды, став взрослой, явственно увидела в своём отражении.

А я — старший из семи детей таёжного лесника, с незапамятных времён жившего в маленьком домике на кордоне близ глухой деревеньки у берегов тихой сибирской реки, — каждый день в любую погоду мчался через тайгу, чтобы поторчать под её окнами.

Чувство!

Мне кажется, оно бегало за мной по пролескам лет с десяти. А я бегал к курносой девчонке. Просто так, почти что без надобности.

Помню, когда она размашисто хрястнула оконными створками, в общем-то, нечаянно по моим бедным пальцам, дом задрожал. Мир задрожал! От боли у меня спёрло в зобу и прихватило сердце — думаю, в тот момент чувство меня и настигло. Странно всё это, как думаешь? В тот день Алёна Шестакова перебила мне руки, обозвала и прогнала — сделала по сути так немного, но достаточно, чтобы у меня появилась цель, к которой я шёл целые годы. И начал я, как водится, со спонтанных порывов, которых так просило непослушное молодое сердце.

Пока я стонал над костяшками — хочу заметить, всё могло закончиться иначе, и кто знает, сидел бы я здесь — щербатый старшеклассник Василий, сын Шестаковского соседа, вынырнул из своего сарая и окликнул меня. В сарае у него была, господи боже, просто сокровищница: и спичечные коробки, и спутанный куст тонкой медной проволоки, пара небольших стеклянных пузырьков с непонятными порошками, горсть древесного угля, молоток, сапожный нож, ржавые ножницы, обломок напильника и ещё какие-то мелочи. Одним словом, он наделал с полудюжины самопальных бомбочек. Мышка, ты никогда не сможешь даже представить себе их ценность!

Легенда гласила следующее. В самом конце 30-х годов какой-то ушлый малый привёз из Новосибирска пару поджигов-самоделок и рецепт их изготовления. В итоге дурака за фокусы посадили, но произведённый фурор был слишком силён, тем более, нехитрую технологию он, судя по всему, успел завещать потомкам — и эффект домино было уже не остановить. Старшаки приносили самопалы на уличные посиделки, взрывали рядом с девками и смотрели, как они носились в кустах дикой малины, а потом вытаскивали из ляжек шипы.

Это тебе не дельфинов кормить!

Само собой, мы взяли бомбочки и направились, как взрослые, к девчонкам, но по дороге, когда я проходил мимо соседнего дома, меня что-то остановило — ей-богу, какая-то сила. Я взглянул на тускло-жёлтые, как вся моя тогдашняя жизнь, окна Алёны, потом на прямоугольную будку Шестаковского ямного туалета, черневшую в слабом свете луны, чиркнул спичечным коробком по запалу и зашвырнул. Даже не спрашивай зачем, тебе не понять!

Не знаю, чего Вася туда настругал, но жахнуло от души: зубосводящий треск сорванной с петель туалетной двери, грузный всплеск, щепа и волны дерьма в разные стороны, знаешь ли! Я так испугался, что и сам ничего сразу не понял. Но когда притихшую улицу залила утробная матерщина Трофима Ивановича, исподним белеющего в темноте, с ружьём в руках, клянусь, я понял всё. Судьба бирюком погнала меня через деревню: заборы, цепные псы, снова заборы, блёклые окна, грохот пяток в ушах, половинка высокой луны, беззвёздное небо и приставучий летний ветер. Слышал лишь, как учитель крикнул мне вслед: «Сучий хвощ!» — хотел-то, должно быть, «хвост», но не зря же был биологом. Удивительно, как этот «хвощ» цепко прилип ко мне. Посмейся: с тех пор твой дед был не кто иной, как «Веня-хвощ».

А дальше — я бы и рад сказать, что били. Но не успели. Так получилось, что я умудрился взорвать туалет школьного учителя поздним вечером 22 июня 1941 года. И пока я, дрожа поджилками, во весь опор мчал домой, откуда-то издалека навстречу мне, огибая Уральские горы и продираясь сквозь дебри тайги, летела запоздалая ночная телеграмма с Указом Президиума Верховного Совета СССР об объявлении всеобщей мобилизации. Первым днём её стало 23 июня 1941 года.

8

До семидесяти двух лет каждый божий день мой дед отжимался под метроном! И отжималось ему исключительно рядом с роялем. После своей гимнастики он переворачивался на спину и полчаса смотрел в потолок. В этом была его загадка. И в этом он был заразителен. Смотрел с таким интересом, что жутко хотелось тоже — просто свербило — лечь рядом и понять, что он там разглядывал. Его глаза становились такими большими и безмятежными, как будто он видел перед собой Кассиопею или Пояс Ориона. Иногда мадам Эдер пыталась прикладываться рядом с ним, но он её прогонял. Говорил, что это его личные утренние тридцать минут. И тогда она поднимала свою томную длиннопалую ладонь и морской звездой роняла её на лицо моего деда, закрывая ему глаза. Он всегда улыбался, но злился.

А мне разрешал.

— Почему ей можно? — без особого, впрочем, энтузиазма интересовалась мадам Эдер.

— Она умеет молчать, — отвечал ей мой дед, не отрываясь от потолка.

Мне нравилось лежать на полу рядом с ним, но всё оказалось не так просто — у него была система.

«Найди точку, — говорил он мне. — Даже на кипенно-белом потолке есть маленькие точки, приглядись».

Я хотела возразить, что их вовсе нет, но он дотронулся до моей руки и сказал: «Ищи!»

— Что там сегодня показывают? — спрашивала мадам Эдер, задирая голову и размазывая по своим проволочным рукам ванильный крем.

Порой она переступала через нас, и это было забавно, потому что пространство возле рояля не являлось ареалом её обитания. Просто так заметить мадам Эдер рядом с инструментом было так же сложно, как жирафа в Арктике. Мой дед даже подарки от неё прятал в открытом корпусе рояля — ставил маленькие ювелирные футлярчики в угол на чугунную раму или за клавиатурным клапом. Там было надёжнее всего.

— Белый потолок — это море, — говорил мне дед, — у него есть свой звук и свой запах. Он может стать вселенной, а может безумно раздражать. Может быть вдохновляющим, а может быть просто белым. Найди точку, смотри внимательно и думай о ней, мысленно дотянись до неё.

— А потом?

— А потом стань ею.

Он говорил, что иногда это помогает ему расслабиться, а иногда что-то понять, и абсолютно всегда — услышать. У него во всём была музыка: в стуке каблуков по кафелю у лифта, в шуме двигателей самолёта в небе за окном и в визгливом лае соседского той-терьера. Он считал, что абсолютной тишины не бывает.

«Условно семьдесят процентов всех самых важных звуков в жизни раздаётся внутри нас, — рассказывал он на своих музыкальных лекциях. — Не извне. Безотносительно к отсутствию или наличию шизофрении и слабоумия. То есть это не обязательно голоса. Любой живой человек имеет „внутренний шум“, который он может интерпретировать как внутренний голос, что опять-таки не обязательно вербальность. Каждое настроение звучит по-своему, но при этом мы не можем говорить о какой-то универсальности и единообразии его звучания. Например, в отличие от стереотипных, что объективно очень спорно, характеристик чувствования злости, у меня она будет звучать абсолютно не так, как у другого человека. Речь идёт не о звучании вас в злости, а о звучании злости в вас. Очевидно, Бетховен со своей глухотой является ярким показательным примером моей теории. Можно предположить, что, если бы всякая эмоция звучала во всех одинаково, то сонату для фортепиано № 14 до-диез минор могли бы сочинять столетиями нота в ноту, даже не имея понятия об уже существующем варианте, достаточно было бы просто иметь представление о луне. Но самое интересное то, что „лунной“ соната стала уже после смерти автора, потому что кто-то другой услышал в ней луну. Как мы все знаем, споры по поводу того, достаточно ли в ней луны, и есть ли она там вообще, продолжались довольно долго, так как параллельно выдвигалось немало интересных версий о том, что соната всё-таки „солнечная“. Одним словом, мы можем быть созвучны, но всегда автономны. Вопрос, насколько человек готов улавливать свои звуки, остаётся открытым. Готовность, в отличие от способности, присуща не каждому».

У меня не получалось стать точкой, я всегда была просто белым потолком, и он говорил, что это тоже неплохо, а потом признался: «И я!»

— Как? Ты же сказал, их там полно!

— Я отталкивался от того, что ничто не идеально, — улыбался мой дед. — Ты ещё не точка, а я уже не точка. В моём возрасте точку на потолке можно разглядеть только в очках, и только если потолок опустить, а это чертовски пугает!

— Почему?

— Тебе ещё рано об этом думать!

Во время антверпенской отлучки мадам Эдер мой дед совсем распоясался.

В субботу накануне её возвращения он потащил меня кататься на велосипеде по набережной у озера. Разумеется, он не катался, он любил ходить пешком, поэтому всё время плёлся где-то сзади. Катались только я и фрау Шмуэль. И меня всю дорогу не покидало ощущение тухлой кислинки от неё, несмотря на то, что она, как всегда, радовалась, розовела и шутила. Но когда она повисла на его локте и, повернувшись ко мне, сказала: «В следующий раз нам с вами нужно будет погулять в Цуге», — на фразе «в следующий раз» часы на церкви Святого Петра остановились, колокол на соборе Гроссмюнстер завис в полёте, мой дед всё понял, но, на всякий случай испытав заинтересованность, по-совиному уронил своё «угу», а я из лазутчика превратилась в подельника.

На следующий день мы с моим дедом лежали у рояля, смотрели на потолок, и я спросила у него, хочет ли он уйти от мадам Эдер. Он ответил, что нет, и закрыл глаза.

— Расскажи про бабушку.

— Я же уже сто раз рассказывал. Она была очень хорошая, тебе бы понравилась. Мы прожили вместе тридцать лет, за два года до твоего рождения её не стало. Ты же всё знаешь!

— Почему она?

— Потому что я знал её с детства, знал её семью и уважал её отца. Потому что она была красивой, справедливой и честной и умела радоваться пустякам. У неё была своя история. И в какой-то момент я понял, что должен о ней позаботиться. Отчего-то и я ей нравился, — улыбнулся он, — но это загадка. Она была моим лучшим другом. И ещё она была единственным человеком, кто ни разу в жизни не спросил, почему вся моя музыка называется «Цветущий кориандр».

До этого всё то же самое всегда звучало так прямодушно и порядочно, а в тот момент просто добросовестно. И это очень хотелось изменить обратно.

— Ты обижаешь кое-кого! — сказала я. — Так нельзя.

Он повернулся ко мне лицом и уставился на меня: «Кого?»

— Ты обижаешь герра Шмуэля. Он же человек, не надо!

Мой дед долго на меня смотрел, не моргая, а потом взял мою ладошку в свою и прошептал: «Похоже, у меня наконец-то появился камертон моей жизни».

Мадам Эдер должна была прилететь ещё днем, но её рейс отложили, и она провела несколько «лишних унылых часов» в Антверпене. Она жутко боялась летать, и каждый раз это сильно сказывалось на её пищеварительной системе, что могло выражаться по-разному, но всегда досадно и невпопад. Как правило, уже в аэропорту наша джаз-дива начинала «помирать, так с музыкой», как сама говорила, и «напивалась до положения риз», как говорил мой дед.

Она прилетела ночью и, роняя на пол ключи, сразу посепетила в ванную, где её зычно стошнило, потом, спотыкаясь, зубодробяще скрипнула набойкой каблука о плитку и, включив душ, заснула под ним до утра. А утром вся ванильная лежала солдатиком у рояля рядом с моим дедом, смотрела в потолок и спрашивала: «А точки там точно есть?» И он отвечал ей: «Ищи лучше».

9

Помню, на столе лежала невзрачная серенькая бумажка с ярко-синей печатью, которую моя младшая сестра время от времени наглаживала ладошкой. Это была повестка нашего отца.

В ней значилось время — шесть часов утра следующего дня, и адрес горвоенкомата, в который он должен был явиться для прохождения сборов, а ещё перечень вещей и документов, которые нужно было иметь при себе: военный билет, паспорт, членам и кандидатам ВКПб и ВЛКСМ — свои партийные и комсомольские документы. На войну уходили с двумя парами нательного белья, полотенцем и минимальным набором предметов туалета. Явиться на сборы нужно было остриженным наголо в годной к носке одежде и обуви. Под утро приехали две большие машины, уже наполовину забитые призывниками из окрестных деревень. В первый день из нашей деревни уходило двадцать четыре человека, шестнадцать из которых так и не вернулись. Женщины с испуганными глазами, невыспавшиеся дети и старики следовали за мужчинами по улице Центральная до самой околицы, где их ждали зелёные грузовики.

Моя мать шла за отцом, держала его за руку и тихо подвывала, то хватаясь за живот, то подволакивая за собой самого младшего. Нас было уже шестеро, и она ждала седьмого. Что будет дальше, никто не знал. Рядом с ней семенила Капитолина. Она висела на рукаве быстрого высокого молодого человека со свежевыбритой сизой лысиной и беспокойно озиралась по сторонам. И глаза её растерянно спрашивали: «Куда?» Капитолина провожала Стёпу Верховского. Они хотели пожениться, ждали июля, когда Капе исполнится восемнадцать. До её дня рождения оставалось ровно две недели, но это уже было не важно.

Трофим Иванович Шестаков повестку не получил. Ему было сорок два. Он был старше призывного возраста, на нём оставались трое несовершеннолетних, и к тому же все учителя имели льготу. Будучи очевидцем двух мировых войн, он оказался слишком юным для первой и успел стать слишком старым для второй. По-моему, есть в этом какая-то ирония. И всё же положение пожизненного белобилетника его не устраивало. После дня рождения Капитолины он хотел уйти добровольцем. Но судьбе было угодно внести небольшие коррективы в его планы. Дочери Шестакова, словно сговорившись, одна за другой начали болеть: у Капитолины внезапно открылась астма, Зою осень промотала в тифу, а маленькая Алёна, глядя на царившее кругом безобразие, просто чахла. Всё лето она проработала в поле, помогая колхозу, а к зиме записалась в артель МОПР. Ей исполнилось тогда одиннадцать, и это был её час становиться взрослой.

Знаешь, сложно сказать, кому было тревожнее утром 23 июня: тем, кто уезжал в большой грязной машине, или нам, оставшимся у околицы со своими тихими страхами. Довольно скоро война забрала почти всё, и страхи те тоже. Пожалуй, самое драматичное, что может отнять у ребёнка детство, — это война. Военные ребятишки — особенные, по духу уже и не дети, но по сути ещё и не взрослые. Только вдумайся: целое поколение людей, не побывавших детьми!

В тот день отец сказал мне, что я теперь за старшего. Мне было десять. Я помню, как он держал меня за плечо, прощался с соседями, обнимал мать, наклонялся к малышне, а потом тихо исчез под брезентом глубокого кузова и в конечном итоге оказался одним из тех, кто в памяти близких остался там навсегда.

Как ты знаешь, в течение первых нескольких месяцев советская армия понесла катастрофические потери, и уже в начале 42-го Трофим Иванович Шестаков получил свою повестку. За первые полтора года сражений на фронт проводили пятьдесят семь человек — всё дееспособное мужское население деревни, остались лишь старики, женщины и дети до шестнадцати.

В первое лето мы вместе с учительницей математики по двена-дцать часов в день работали на полях вместо взрослых. В годы войны каждый с одиннадцати-двенадцати лет зачислялся разнорабочим в артель МОПР: валили лес, занимались заготовкой древесины, охотились, собирали солдатам тёплые вещи, помогали мастерить сани и телеги для фронта, самых рукастых учили делать приклады для ружей. А в декабре 1942-го мы лепили пельмени! Именно благодаря этой мизерной радости большой войны твой дед открыл в себе новый талант.

Стряпня захватила меня, и я отчаянно отдался этому занятию. Научился месить и раскатывать тесто, готовить фарш с маленькими секретиками по рецепту математички и лепить так, чтобы края были ровными и не расклеивались. А когда все остальные уходили домой, я оставался в школе до утра один и с ударным рвением продолжал лепить. Мне кажется, мелкая моторика у меня всегда была прилично развита. Взрослые называли меня «пельменный стахановец». В итоге общими усилиями деревенских школьников на Новый год в действующую армию было отправлено шесть тысяч пельменей для солдат, сверхурочными усилиями твоего деда алюминиевая кастрюля — для Алёны Шестаковой. Пельмени-то я ей принёс, но побоялся зайти — я всегда был скромным, как ты знаешь, — и оставил их на крыльце.

После того, как Шестаков уехал на фронт, Алёнка, словно поздняя божья коровка на окне, потихонечку остановилась и окаменела. В ней больше, чем в других, проявилась какая-то прибитость и задавленность. Она всё время держалась сестёр, и её трещинка-морщинка между бровями становилась всё глубже. Я, признаюсь, побаивался её такую нелюдимую и угрюмую. Она внезапно нагрянула после Нового года, сказала «спасибо» и отдала мне кастрюлю. А я от неожиданности так растерялся, что начал препираться, мол, кастрюля не моя.

«Да и чхать! — сказала она. — Всё равно Кутей сожрал».

Про Кутея ты, должно быть, помнишь. Я уже как-то писал про безмозглую лохматую псину в хозяйстве у Шестаковых. Только вообрази: целую кастрюлю! Сволочь! Алёнка тогда хитро улыбнулась и сказала: «Веня, в следующий раз ставь на поручни». Я не мог ей противостоять. Я так хотел с ней дружить, что за каждый раз, когда она называла меня по имени, готов был приносить ей по кастрюле чего угодно, лишь бы она снова и снова, возвращая её, говорила: «Веня, держи». Она считала, что из меня бы вышел настоящий кашевар. К тому времени я уже точно знал, что дождусь с войны товарища Лепёшкина, заведующего пекарней, и попрошусь к нему в пекари.

— А ты? — спросил я.

— А я хочу строить железную дорогу, — ответила она.

Вот за это она мне и нравилась.

Это тебе не пельмени лепить. Я чувствовал достоинство во всём, что она делала или хотела делать, размах намного больший, чем у меня. Она всегда была смелее меня. Я спросил, почему железную дорогу, и она ответила: «Чтобы просто была, чтобы по ней ходили поезда, чтобы однажды, когда война закончится, и люди снова станут добрее, я смогла поехать, куда захочу».

Куда захочет!

Такие вещи тогда требовали смелости, поверь мне. Это как сейчас решиться полететь на Марс или на Луну. Тогда дети уже понимали, что из колхоза просто так не уехать. Алёна была первым человеком в моей жизни, который мечтал так широко. Я знал, что в её голове эта железная дорога не до ближайшего города, не до соседней области и даже не до Урала, она бесконечна. Дочь школьного учителя, простая маленькая девчонка из серенькой деревушки, оказалась человеком с большими разноцветными мечтами. В них она строила не просто железную дорогу, она строила мир, и отчётливо видела в нём себя. Вене-хвощу тогда было невдомёк, что и так тоже можно. Она хотела поехать «туда или туда» и тыкала пальцем в разные стороны, благо Советский Союз был необъятным. А ещё она хотела поехать к холму, именем которого назвали её сестру.

«На нём стоит древний город в Италии, — говорила она. — Нам про него рассказывал отец. Знаешь, где Италия?»

Я тогда не знал, где находится Италия и на каких холмах стоит Рим. Я, признаться, даже не знал, где находится Ржев, под которым ранили моего отца.

— Жив? — спросила.

— Жив, — ответил. — В госпитале.

— Надо знать, Вениамин. Чтоб, если вдруг… надо знать, где, — сказала она.

Я вспомню её слова два года спустя, когда мне будет четырнадцать и меня внезапно вытянет, как каланчу, руки станут крепкими и грубыми, а голос низким. Мать увидит эти изменения, но будет слишком занята, чтобы придавать им значение. Пока однажды я, такой взрослый и деловой — руки в брюки, не появлюсь на пороге дома, прислонившись плечом к облупившемуся косяку — точь-в-точь как мой отец, и не взгляну ей прямо в глаза. Она растерянно улыбнётся и сядет на стул. И станет ждать, когда я буду готов.

В кармане я буду крепко держать неприметную серенькую бумажку в печатях, и у меня просто не хватит смелости её отдать.

«Ваш муж, уроженец Кемеровской области, в бою за Социалистическую Родину, верный воинской присяге, проявив геройство и мужество, был убит 14 января 1945 года. Похоронен в деревне Вильков (Германия)».

Кто-то из малышни повиснет у меня на локте — айда играть. А мать будет смотреть на меня и ждать.

10

«Она считает, что окрошка — это когда всё, что было на столе, в том числе и напитки, просто сваливают в одну тарелку и едят», — говорил мой дед.

Он был настоящим кулинаром: постоянно штудировал поваренные книги и знал всё про национальную русскую кухню. А мадам Эдер терпеть её не могла, хотя жила в России с детства. Она не понимала, как можно выносить даже запах квашеной капусты: «Зачем есть протухшие овощи?» Холодец был её болью сердечной: «Желе из копыт и хвостов?» И её самый страшный ночной кошмар — сало: «Веня, не смей это есть! Ты в своём уме? То, что весь цивилизованный мир выкидывает как отходы, ты собираешься съесть сырым? Ты что, помоечник?»

А вот интересно, как вообще люди могут друг с другом жить, если не могут друг с другом есть?

Моему деду пришлось с этим разобраться. С возникновением в его судьбе мадам Эдер ему довелось расширить свои поварские границы и стать кулинарным космополитом. К этому располагало многое — мадам была не так проста, как кажется. Несмотря на то, что она являлась французским кощеем и пищевым софистом, она много, очень много, устрашающе много ела! И, как он любил повторять, её было проще убить, чем прокормить.

Один раз я видела, как она минут за пять съела французский батон. Целиком. Мы шли из магазина по набережной, и она увлечённо рассматривала компакт-диск с треками Шанайи Твейн, который мы купили по дороге за продуктами. Спросила меня: «Точно не хочешь?» — и начала отчаянно кусать хлеб, пока не догрызла его со сверхсветовой скоростью до горбушки. А потом, как ни в чём не бывало, оторвалась от диска и сказала: «Вот даёт, а! У неё, наверное, этих „Грэмми“ уже штук сто!» — и, легко вздохнув, поделилась куцей краюшкой с лупоглазой чайкой.

Тем же вечером за ужином, заглотив три приличных куска тимбаля и запив их бутылкой вина, она всё равно чего-то ждала. Это всегда читалось в её полуголодном взгляде: вроде бы уже и поела — много, но! В раздумьях к ней довольно скоро подкралась скоротечная лёгкая икота, на какое-то время тормозящая её от нападок на оставшуюся снедь, и со словами: «Вы так медленно едите!» — она смирно закурила.

Кулинаром она, правда, была никудышным. Когда мы с дедом готовили, она заходила на кухню с бокалом вина и с безразличием спрашивала: «Чем-то помочь? Я могу что-нибудь порезать».

— Разве что себя, — говорил мой дед.

— Ну, салат-то уж точно могу, — зевала мадам Эдер.

Нет!

Мы деликатно, но категорично отказывались от её помощи. Как-то раз мы с дедом сошлись на том, что очень боимся ненароком подавиться её ногтями, которые выглядели настолько фланёрскими, что производили впечатление скорее неотвалившихся рудиментов, чем марафета. С такими ногтями пальцы нужно было использовать очень избирательно, и никто из нас не был готов отвечать за последствия своей любезности, соглашаясь на её помощь.

Не услышав в нашем единодушном ответе ничего неожиданного, мадам садилась на кухонный подоконник, поджимала свои остроконечные колени, складывала на них голову и тихонечко напивалась под наш лепет. Мы с дедом часто играли в слова. Потому что это входило в комплекс его когнитивных тренировок. С возрастом он стал очень бояться впасть в старческий маразм и потерять память. Дед рассказывал, что этот страх в нём поселила его сумасшедшая учительница по фортепиано. Поэтому он каждый день решал какие-то логические задачки, заучивал новые иностранные слова и стихи, никогда не выходил в магазин, пока не запоминал список продуктов назубок, и на всякий случай бросил курить. Ещё много гулял, а иногда мы с ним по двадцать минут проговаривали все свои действия: «Я натягиваю носки» — «А я чешу руку». Он почти что не пил алкоголь, но иногда мадам Эдер заставляла его дегустировать вина из своей коллекции.

«Веня, — победоносно шагая на моего деда с бокалом вина в вытянутой руке, говорила мадам Эдер, — это Шато Канон Ля Гаффельер. Поверь мне, боги сейчас тебе позавидуют!» — и впихивала ему бокал.

Он всегда отбрыкивался, потому что она пугала его своим грубоватым напором винного адепта, но довольно скоро капитулировал.

— Что ты так реагируешь? Я тебе не какая-нибудь там клофелинщица, это чудное дорогое вино! Не переживай, у меня нет цели тебя напоить. Боже упаси! — и, поворачиваясь ко мне, подмигивала. — Видела я однажды твоего деда под хмельком, поверь мне, нам этого не надо. Он как кот под валерьянкой.

— Это как? — спрашивала я.

— Да, и мне тоже интересно, — хлопал глазами мой дед, — как это?

— Ничего особенного, не переживай, — отмахивалась мадам Эдер. — Просто сидишь и улыбаешься. И несёшь какую-то чушь, — качала она головой сама себе. — Феерически идиотскую, если честно, — и, снова поворачиваясь ко мне, добавляла. — Твой дед становится прямо-таки краснобаем.

— Не правда! Я такого не помню! — протестовал он.

— Не удивлена. Это было давно, на музыкальном фестивале в Нюрнберге, — пучила она глаза, словно таким образом из моего деда можно было выдавить воспоминания. — Веня, поверь мне, лишь один из присутствующих здесь людей травит анекдоты про царскую Россию, — сказала она, разводя руки в стороны. — И смеётся над ними тоже.

— Господи, что ты несёшь! — закатывал он глаза, непроизвольно потягивая её вино.

— Где-то там, — мадам Эдер поднимала свой палец-акинак и нежно тыкала им в ухо моему деду, — целая лавина кабацких анекдотов. Из всего дивного многообразия я запомнила только один, потому что он и правда неплох и короткий. Между прочим, про Екатерину Вторую, Веня! — поднимала она важно брови.

— Эмма! — вздыхал мой дед.

— Однажды на челобитную купца Семижопова о смене фамилии на более благозвучную Екатерина Вторая наложила разрешительную резолюцию: «Действительно, хватит с него и пяти!»

Мой дед закрывал лицо рукой и, улыбаясь в ладонь, потряхивался, а потом грациозно протягивал ей свой бокал со словом: «Мадам!» Поворачивался ко мне, подавая руку джентльмена: «Прошу!» И мы удалялись от позора подальше — на кухню готовить ужин.

— В следующем году я научу тебя запекать спарус аурату в соляном панцире, — говорил мне дед.

С приближением сентября мы начинали прощаться загодя и обсуждали планы на следующий сезон.

«Чтобы не расстраиваться слишком сильно в последний день», — любила повторять мадам Эдер.

Однако в тот год дед начал подводить итоги лета аж за две недели. И королевой положения слишком рано сделалась всегдашняя тихая печаль скорого расставания, о которой молчала даже наша мадам. К слову, в последний день она всё равно всегда сильно расстраивалась, без конца называла нас «наш летний треугольник» и даже позволяла себе мимолётно взрыднуть по дороге в аэропорт. Думаю, это было связано с тем, что перед всяким вылетом — своим ли, чужим — она внутренне прощалась навсегда. На всякий случай. Однако в том году печаль обострялась ещё и тем, что «треугольник» грозил остаться и после моего отъезда, но уже в контексте другого предмета.

По приезде из Антверпена мадам Эдер, разумеется, целила в меня своими когтями на допросе «по делу о дистрибьюторше форшмака», но я сказала, что в её отсутствие мы с дедом прилежно учили стихи и много гуляли. Что наравне с прочим тоже было правдой. И в какой-то момент мы поняли, что после возвращения мадам подходил к концу уже целый месяц спокойной мирной жизни без «Нутеллы», и это не могло не вселять надежд на установление прежнего миропорядка.

А у деда порядок и режим был во всём. Две такие материальные до мозга костей категории определяли для него красоту. Здесь важно учитывать, что речь всегда шла о порядке в его каноническом понимании — о структуре, последовательности, налаженности процессов. По сути весьма приземлённый и бытовой мотив. Он считал, что порядок — это такое состояние, которое даже при очень скромных исходных данных или возможностях может привнести в человеческую жизнь гармонию и чувство целостности. А ещё порядок для него был чисто ощущенческим понятием, которое у каждого формировалось под воздействием индивидуальной истории, наравне с привычкой хрустеть костяшками или с непереносимостью запаха лука. Поэтому беспорядок в голове и в шкафу у мадам Эдер его нисколько не трогал — в хаосе тоже были свои величины. Он абсолютно спокойно собирал за ней кружки и бокалы по всему дому, вытряхивал из одеяла печенье, подбирал ключи и выкидывал окурки. И, похоже, ему это в ней не претило.

«Она была бы менее полноценной без возможности свободно проявлять себя хотя бы дома, — говорил мой дед. — Правда, в целом, ей и в других местах мало что мешает это делать».

Вечером после тимбаля и пары-тройки шоколадных кексиков мадам Эдер вошла в согласие с миром и спросила: «Во что будем играть сегодня?»

И я, как всегда, ответила, что мы будем играть в «Слово на лоб».

«Всем известный персонаж, личность, собирательный образ или название профессии. Можно из двух слов», — я каждый раз говорила одно и то же, а они каждый раз садились передо мной, как на приёме у врача, и внимательно слушали.

Мадам Эдер любила подходить к игре основательно и предпочитала закреплять бумажки на лбу самым жутким ленточным пластырем, который отдирался исключительно с кожей. Но так как это было одно из немногого, что ей действительно казалось принципиальным и к чему она специально заранее готовилась, аккуратно нарезая живодёрские белые ленты, мы не возражали.

— Слишком легко, мышка, он быстро отгадает! — сказала мадам Эдер, разглаживая пластырь на лбу моего деда. — Почему она всегда загадывает тебе?

— Она мне, ты ей, а я тебе — это традиция! — отвечал ей мой дед, усаживаясь на свой рояльный стул, как на трон. — Ты слишком стараешься, Эмма. Можно было просто отдать мне бумажку, я всё равно без очков ничего не вижу. Я животное?

Мадам Эдер посмотрела на его бумажку, потом на меня и спросила: «Он что, животное? Просто я не уверена, — пожимала она плечами. — Ты нечто странное, Веня».

Пока мы выясняли, животное он или нет, дед догадался, что он Чебурашка, и сказал: «Я болею за тебя!» — и повернулся ко мне, а потом к мадам Эдер: «А за тебя я болею ещё больше!» И, нацепив очки, развернул газету и на этом расслабился.

— Так не интересно! — верещала мадам Эдер. — Как понять: животное это или нет? И, кстати, просветите, это мальчик или девочка? Абсолютно андрогинное существо! В следующий раз лучше уж пойдём гулять в горы. Для твоей когнитивности тоже полезно.

— Я только за, — поддержал мой дед. — Ты же как-то предлагала поехать в Цуг, вот и поедем.

— Когда это? — спросила мадам, елозя глазами по закромам своей памяти.

Он оторвался от газеты и спокойно сказал: «Когда вы катались на велосипедах у озе…», — и погас.

Турецкий марш Моцарта, пожалуйста!

Память — штука избирательная и беспринципная. Что хочет, то и выдаёт! Живёшь себе и помнишь день, время, что происходило, где, а кто — шиш!

Мой дед с какой-то юношеской ретивостью подался вперёд и, защищая музыкальный инструмент, преградил ей дорогу. Тогда она подошла к нему впритык и, не сводя с него своего по-бандитски злобного взгляда, со свистом содрала свою бумажку со лба. Перевернула, прочитала, в ужасе отшатнулась, а потом, шлепнув её на очки моего деда, сказала: «Сам ты цыганский барон!» — и с ярко-багряной полоской над бровями вышла. Но по традиции всё же вернулась — с его нотными листами, чтобы рявкнуть ему в лицо: «Да, Веня! Ты — животное!» — и ухарски швырнуть их в открытое окно с видом на Цюрихское озеро.

Занавес.

11

За зиму 43-го Капитолина не получила от Степана Верховского ни одного письма. Летом она уже готовилась к худшему, но похоронка тоже не приходила. Тогда Капа твёрдо решила, что он просто не имел возможности писать — на войне такое случалось, — и продолжала ждать. Осенью она взяла себя в руки и совершенно по-бурундучьи стала собирать всякую информацию про Волховский фронт, на котором воевал Стёпа. Она объезжала соседние деревни, с кем-то ругалась в горвоенкомате, обходила деревенских солдат: «Ефрейтор Верховской Степан Фёдорович, Волховский фронт, такая-то стрелковая дивизия, такая-то зенитная батарея, хоть что-то?». Но новостей о Степане не было. Зимой Капитолина бегала к чокнутой знахарке — бабке Шушарихе. Та прогнала её, хотя и сказала, что письмо от него будет, но много позже. И всё. В войну даже доброе слово безумного стоит немыслимо дорого. Для Капы этого было достаточно. Она успокоилась и уже не сомневалась.

Всё это было очень горько. Постоянный непосильный труд и заботы о простейших потребностях в войну не оставляли места для романтики. В банальной животной тревоге за близких не было ничего сентиментального, как и не было особых эмоций в положении о самых скромных граммах хлеба за двенадцатичасовую работу полуголодных, плохо одетых детей, в страшный мороз по пояс в снегу тягающих брёвна. Нутряным и трогательным это стало после того, как поднялся белый флаг.

Летом 45-го с тяжёлым ранением ноги с Первого Украинского домой был отправлен Трофим Иванович. К его трогательному речевому дефекту на коварную букву «л», которая упорно ему не давалась, добавились хромота и нервный тик глаза после контузии. Вкупе эти изъяны карикатурили бы каждого, но только не учителя Шестакова. Его и без того непростую наружность они напротив усложняли.

От природы в его лице было что-то породистое, лишённое суеты, почти что интеллигентное. Но, помимо новых внешних особенностей и усталости на грани изношенности, война добавила его облику какой-то неумолимости, и от того прежние трогательные нотки ни в одном из своих проявлений были отныне ему не к лицу. Теперь, когда он улыбался, его правый глаз непроизвольно закрывался и «цвиркал», как говорил сам Трофим Иванович. И всякий раз от этого делалось не по себе.

К осени многие, кто остался в живых: целёхонькие, израненные, покалеченные — отвоевавшиеся вернулись домой. В нашу деревню возвратилась меньшая половина. Почти треть из них была изувечена, но для тех, кто их встречал, это было не важно. Стёпа Верховской не вернулся. К концу войны он уже два года официально считался «пропавшим без вести на поле боя». Капитолина не понимала, как к этому относиться, и продолжала его искать. Она безуспешно обращалась в различные районные инстанции, потом добралась и до областного военного комиссариата, где много раз заполняла анкеты на имя начальника управления по учёту пропавших без вести, в графе «родственное отношение заявителя к разыскиваемому» всегда писала «жена». И всё равно — ничего.

Вскоре вернулся и товарищ Лепёшкин, в годы войны старший повар при полевой кухне. Когда он вновь приступил к работе в пекарне, я напросился к нему в стряпуны, и он меня взял, потому что я был здоровым — требовалась недюжинная сила, в те времена тесто на хлеб месили в корытах руками только мужчины. Алёна, как и мечтала, устроилась в железнодорожную стройбригаду «Барнаул — Артышта-2». Потихоньку подлатались прохудившиеся без хозяев кровли, восстановились упавшие заплоты и завалившиеся колодцы, и послевоенная жизнь не спеша покатилась дальше по ухабам в повозке без рессор. Ибо, как ты помнишь, Антон Павлович Чехов говорил, что Сибирь рессор не признаёт.

И ещё я решил взяться за ум. Впервые в жизни. Ради неё.

— Алёнк.

Но снова тишина была мне ответом, не от того ли, что я имел неистребимую привычку болтаться под её окнами?

— Алён, айда завтра записываться в библиотеку?

— В какую? — отозвалась.

— Сельсовета.

Алёна вынырнула из окна с её любимым вопросом, не сдурел ли я — туда было двенадцать километров пути. Считала, что мне лишь бы прохлаждаться. Но я знал, что, если вынырнула, значит, пойдёт. И полез к ней в окно, только на этот раз меня остановил глухой тяжёлый подзатыльник от Капитолины. Ругалась на чём свет стоит, дескать, манеры у меня обормотские постоянно шататься у чужого дома и в окна лезть. Стянула за штаны обратно на улицу и долго с укоризной смотрела, а потом сказала: «Оперился, а лучше бы поумнел».

Скажу тебе, тогда-то я и понял, что к Шестаковым ходить — костей не соберёшь! Лупили меня что одна, что вторая. Но на следующий день мы с Алёной записались в сельскую библиотеку, и у нас появились общие интересы: у меня поводы, чтобы с ней встречаться, у неё причины, чтобы меня терпеть. Так потихоньку мы по-настоящему подружились. Я узнал, что её любимая ягода — ирга, что она хотела научиться играть на горне, но Капитолина не разрешала дудеть в доме и спрятала от неё мундштук, что до войны она умела готовить китайский красный суп и что, возможно, она, как отец, тоже станет учительницей, разумеется, после того, как построит железную дорогу и получит за неё грамоту и орден Ленина.

Ты спрашивала меня, когда я понял, что у меня есть музыкальные способности. Никогда! Я никогда бы этого не понял сам. Время и условия жизни совершенно не содействовали тому, чтобы развивать в себе творческие таланты и стремиться к высокому искусству. Какой там! До войны в деревне было тяжело, с началом войны стало на грани — человеческих сил, разума, возможностей и смерти. В моей парадигме искусство было самое незамысловатое: быть.

Музыка ко мне пришла вместе с ней.

Играть в своей голове на воображаемых инструментах я начал именно в тот период. В библиотеке стоял патефон. Господи, что это был за патефон! Сейчас такого не найти. Библиотекарша — светлая женщина! Она открывала для нас читальню по воскресеньям, потому что во все остальные дни мы работали, и оставляла на пару часов одних. Кто-то скажет, коллекция пластинок была нищенская, а для нас это была настоящая сокровищница. Юрьева, Утёсов, Шмелёв, Шульженко — ты таких и не знаешь — и гвоздь любого концерта: танго «Брызги шампанского» де Люкьеси. Алёна ставила пластинку, шла танцевать — в детстве сестёр учил отец, и тащила меня за собой. А я не умел, и мне приходилось делать вид, что я человек-оркестр — очень занят, играю сразу на всех инструментах. Хотя добрую половину из них тогда и в глаза не видел.

Музыка — один из инструментов чувствования. Она очень сенсорное явление, очень плотное и объёмное. Когда ты слушаешь её с закрытыми глазами, ты будто оказываешься в комнате своего воображения — помимо звучания, у неё всегда есть температура, цвет, фактура и ярко выраженный запах. Она не создаёт атмосферу, она содержит её в себе. И это именно то, что застревает в нас, и от чего мы не можем отделаться, как от навязчивой мухи, час или весь день после случайно услышанной песни по радио. Наверное, тогда я и сделал свой первый шаг в искусство: от быть к чувствовать.

Однажды я попытался поцеловать её. Как-то раз зимой я провожал Алёнку домой. Всю дорогу слушал её трескотню, любила девка разводить демагогии. Стали прощаться, и вдруг на меня что-то нашло. Я пошмыгал носом, посмотрел на луну, потоптался на месте и схватил её за ворот. Смешно. Она дала мне по лбу обледенелой варежкой, сказала своё любимое: «Веня, ты что, дурак? Вон мужики стоят курят, увидят же», — и ушла в дом. А вдалеке, где-то в самом конце улицы, в кромешной тьме мерцали искорки папирос, которые её испугали. Но, оставшись один посреди заснеженной улицы, я вдруг вспомнил, что однажды эти искорки уже видел во время войны, когда зимой в голодный год бескормица гнала волков из тайги к людям.

12

Разве такое бывает? Кто же знал, что мадам Эдер вообще не умеет кататься на велосипеде?

«Твой дед знал, что я не катаюсь!» — покуривая на скамейке у озера в плаще поверх махрового халата, сказала она после того, как объявила, что они разведутся.

На тот момент она уже неделю считала, что я диссидент, а он «изверг, нет, Иуда Искариот!», и почти что не разговаривала с нами.

— Ты же в курсе, что я не безработная? — спросила она.

— Да.

— У меня есть свой музыкальный коллектив — джазовая группа. Ты знаешь, как она называется? Ты вообще знаешь, что она у меня есть?

— Нет.

— Давай-ка я расскажу, почему ты этого не знаешь. Потому что твоему деду важно, чтобы с тобой постоянно кто-то был. В смысле, не фрау Хубер, а кто-то из нас, с кем ты бы чувствовала себя хорошо, как дома, — она состроила недоумённую гримасу, скорее всего, для самой себя. — Я ведь стараюсь, мышка. И дело не в том, что мне сложно, нет, мне даже нравится, потому что ты, — она немного зависла, подбирая слово, — нормальная.

Какой дивный комплимент!

Однажды я спросила мадам Эдер, хотела ли она когда-нибудь завести детей. И она посмотрела на меня своим самым странным немигающим взглядом — дети? какие дети? — как если бы я была кошкой, которая интересовалась, не думала ли она случаем о пушистом усатом друге себе домой.

«Нет! Из детей мне более-менее нравишься только ты, — сказала она тогда. — Но не факт, что это не изменится, когда ты вырастешь, поэтому пока достаточно».

Я вспомнила это, и мне стало её жалко. Я посмотрела на мадам Эдер и обняла её взглядом, потому что даже будучи похожей в своём халате-плаще на тонконогого мистера Мишлена, она оставалась очень уязвлённой и острой. Жалость к взрослым — всегда самое саднящее из всех возможных чувств обиды на этот мир. Самое нечестное! Потому что из вариантов — понять, исправить, почувствовать — ребёнку обычно предлагается только последний.

— Твоему деду скоро семьдесят, — сказала мадам Эдер, откинувшись на скамейке, и принялась задумчиво корябать подбородок ногтями. — И, несмотря на то, что он такой весь из себя бодренький сибирский парубок, ясно же, что речь идёт исключительно о том, что Она заглядывает ему в рот, а он её слушает. Как думаешь, это старческое?

Вся проблема мадам Эдер была в том, что она очень хотела быть музой. Но объекты для своей прихоти она выбирала не самые простые. Её первый муж, бельгийский бас-гитарист какой-то полугаражной рок-группы, много лет назад посвятил ей целый альбом L’ancre de salut — что-то вроде «последней надежды», а потом выдохся и, будучи в творческом кризисе, переключился с музыки на философию Жоржа Батая, главным образом на его работу по истории эротизма и идеи о том, что эрос, то есть желание и влечение, является чуть ли не единственной движущей силой в мире и тем, что в конечном итоге делает человека человеком, а самое главное — что самоотрицание своей животной природы приводит исключительно к драматическим сценариям в судьбе. Поэтому напрочь перестав отрицать в себе животное, её первый муж отыскал по заветам гуру «свой собственный исток» и зажил полной смысла животной жизнью. В последний раз они виделись несколько лет спустя в лечебнице, куда мадам Эдер приезжала навестить его в рамках какой-то терапии. Она искренне считала, что всё это произошло из-за того, что он плохо учился в школе: «Я вообще не уверена, что он её закончил. Вот если бы он начал своё знакомство с философией такого рода хотя бы с Фрейда, у него был бы шанс не настолько буквально осознать себя животным».

Когда она встретилась с моим дедом, он был уже очень немолодым советским пианистом со странностями. На тот момент он являлся членом Союза композиторов СССР, лауреатом премии Роберта Шумана и победителем конкурса имени Иоганна Себастьяна Баха, которые проводились в ФРГ и ГДР, а также автором внушительного количества музыкальных сборников, которые назывались абсолютно одинаково. Казалось бы, кто может быть анекдотичнее композитора, дающего каждому своему произведению название «Цветущий кориандр». Стоит задуматься. Но только не для мадам Эдер. Она захотела стать его Эвтерпой, но не учла, что он и без неё неплохо справлялся со своей Мельпоменой.

«Я вот что поняла, — сказала мадам Эдер, продолжая удручённо дёргать свой подбородок. — Когда мужчина ни с того ни с сего начинает увлекаться философией — всё! Это значит: пиши пропало, привет родителям, надвигается кризис. Нет, мышка, это уже кризис! Знаешь, по-настоящему он любит только себя! — она наставила на свою грудь длинный палец-пистолет. — Даже я по сравнению с ним просто мать Тереза».

А потом она на мгновенье задумалась и совершенно наивно выдала: «Не могу понять, почему он меня не любит!»

Я открыла рот, чтобы сказать, что это неправда, но она меня опередила, выпульнув: «Не так, как…», — и сама себя остановила, потому что бессмысленнее продолжения этой фразы может быть только само желание, чтобы тебя любили иначе.

— К сожалению, у меня хорошая чуйка на моменты, когда пора рвать когти, — хищно сказала она, — а не сидеть и не ждать второго пришествия. Так же было и с театром. Ему меня не понять! Скорее всего, у меня нет семидесяти лет, как у него, чтобы с таким же завидным упорством утверждаться в инвариантности своих убеждений. Сто лет назад он что-то вбил себе вот сюда, — она гулко постучала ногтем по лбу, — и не рассказывает. Как после этого можно бороться с его призраками?

— Может, тогда подружиться?

Она внимательно посмотрела на меня и, почти улыбнувшись, сказала: «Времени жалко».

Как бы там ни было, они развелись только через три года, но в концерте о том, что метаморфоза необратима, увертюра прозвучала уже тогда.

13

Мы рассорились с Алёной после того, как Капа рассказала о её детской кори. История была, в общем-то, довольно невинная и даже как будто непримечательная, но какой-то умелец повадился писать на заборах зелёной краской: «Алёна Ш. ваняет клапами».

Деревня, разумеется, закудахтала. Побежали смешочки, дескать, Веня-хвощ неровно дышит и заборы марает. Но всё это были пустые перетолки, хулигана с поличным поймать так и не удалось. И если, говоря серьёзно, ни один человек во всей округе не взялся бы утверждать, кто мог быть тем деревенским богомазом, то Алёна сразу разгадала в нём меня.

Я действительно нередко дурковал и к подростковому возрасту мог вполне сойти за рецидивиста, но только когда дело не касалось Алёны Шестаковой! Она была неприкосновенна. Это понимал даже Трофим Иванович, который, будь на заборе любое другое имя, первым бы поделился своими мыслями о моих наклонностях. Но Алёна не просто обиделась, она обходила меня стороной, как заразного, не говорила со мной, не слушала и не замечала. Я приходил к дому школьного учителя, но она спускала собаку и запиралась у себя. Я бы, наверное, до сих пор слонялся у Шестаковского забора, если бы однажды меня не пожалела Зоя. Сказала: «Всё равно бесполезно», — и закрыла пса в конуре.

Уж и не знаю, сколько часов я торчал под её окнами и рассказывал о том, как специально ездил в библиотеку и читал про эту кинзу. Мы тогда и слова-то такого не слышали. Кинза — однолетнее травянистое растение рода Кориандр семейства Зонтичные. В энциклопедии было написано, что она медонос, и я ей тогда привёл, как мне показалось, сокрушительный довод.

«Алёна, — сказал я, — если эта твоя кинза — медонос, то она цветок, а цветок не может вонять клопами. Пчёлы тебе не мухи. Пчёлы — не дураки!»

И всё же в тот день Зоя оказалась права. Но я был уверен, что это временно: подуется и перестанет. А пока Алёна прогоняла обиду, произошло недоброе — я увлёкся доярками. Тут дело такое! Молодые доярки волновали умы многих. Работницы молочной фермы были хороши как день. От одного только вида на стройный ряд румяных девок, возвращавшихся в деревню с вечерней смены, нападала сонная дурь.

Сразу скажу, всё было крайне глупо, поэтому буду краток.

Дорога от молочной фермы пролегала через деревенский погост. И три оболтуса решили воспользоваться этим обстоятельством, чтобы привлечь к себе внимание девушек. Вырядившись в нелепые маски и драные простыни, мы с самодельными крестами в руках вылезли на дорогу у кладбища, как раз когда молодые работницы шли по домам после вечерней дойки. Что я имею сказать: я такого чистого и естественного многоголосия не слышал больше никогда! Бабы, надсаживая глотки, бросились врассыпную, как горох. Их так захватила общая истерия, что они напугали и нас. В той суматохе все бегали друг от друга: они, побросав вёдра, а мы — кресты. Кто-то из моих друзей получил по голове стальным подойником, но в горячке никто бы этого даже не заметил, если бы не раскатистый звонкий лязг от столкновения двух пустых предметов. Звук, кстати, был чистейший! Тонкий, как запах сирени. А я от греха подальше рванул в сторону деревни. Передо мной рысила пара девок. Одна свернула в кусты, а вторая продолжала намётом нестись вперёд и кричать дурным голосом. В том надсаженном вопле я угадал Капитолину. Всю дорогу выкрикивал её имя, но ни заглушить, ни догнать Капу было невозможно, оставалось лишь от души завидовать её неутомимости. Пробегая по Центральной улице, она подбавила мощи, и её, как воздушную тревогу, стало слышно во всех концах деревни. А возле учительского дома её уже поджидала напуганная Алёна с собачьей цепью в руках. В том пассаже, должно быть, её взволновало ровным счетом всё: и вопли Капитолины, и бегущая за ней белая простыня. Поэтому звонкая цепь всё-таки тренькнула о землю, мгновенье — и наступил звёздный час клокочущей псины. Вцепившись в моё бедро, пес повалил меня на дорогу и начала грызть. И последнее, что я запомнил, было лицо Алёны с её вечным: «Господи, Веня, ты что, дурак?»

В тот же день меня повезли в единственный медицинский пункт во всём сельсовете, и эпизод получил огласку. Из центра приехали оперуполномоченный и следователь. Целую неделю проводили дознания. Следователь оказался на редкость дотошным. А самодельные маски крепили завязками из шпагата? А как сколачивали жерди для крестов? То есть сначала шкурили, а потом сколачивали? Тьфу!

Не хочется даже вспоминать, как страшно у меня всё болело после собаки: ноги не двигались, глаз не открывался, на голове была шапка Гиппократа — полный комплект. По завершении выяснения обстоятельств дело рассматривали в районном суде. За хулиганство и дезорганизацию колхозного производства двоих старших приговорили к сроку, погрызенного малолетнего меня — к исправительным работам на угольных предприятиях Кузбасса.

А потом — год прошёл, и слава богу. После работ на строительстве промышленных объектов комбината «Кемерово-уголь» я вернулся в деревню и устроился в охотничью промыслово-кооперативную артель. За год вымахал, заматерел, начал курить, как ты помнишь, больше этого не делаю, и повзрослел. В том же году моя мать второй раз вышла замуж. Вдовец из соседней деревни, ветеран двух мировых войн, старший бригадир в леспромхозе, пожилой, проворный мужичок мне не понравился сразу. Он был полной противоположностью отцу, и во мне это сильно клокотало. Он был ушлым, тревожным, немного скабрезным, но добрым, любил выпить и похохмить, а на правом предплечье у него имелся синий орёл с номером войсковой части. Когда он перевозил свою новую семью в другую деревню, где ему сулили пост начальника сельского леспромхоза, я отказался ехать и остался в отцовском лесничьем доме.

За год, пока меня не было, то тут, то там произошли какие-то перемены. Повозку без рессор уже раскочегарило, её было не остановить, но это мог заметить лишь оставшийся за её бортом. Лепёшкин взял нового пекаря, старый Кутей отпрыгался, Трофим Иванович стал преподавать не только биологию, но и военное дело, Капитолина организовала сельский коллектив для родственников, пропавших без вести на фронте, Зоя стала учительницей математики, а Алёна увлеклась новым бригадиром Митей Байдановым, будь он неладен. А мне оставалось лишь нагонять ту безрессорную повозку.

В послевоенное безмужицкое время Байдан был настоящим образцом полного соответствия общесоюзным стандартам бабьего царства. Он был, что называется, видный. Тогда про таких говорили: «Крови в нём сошлись нарядно». Здоровый, как шкаф, молчаливый и невозмутимый. Он своим медленным хмурым полумонгольским взглядом сражал всех девок наповал. Я знал Байдана с детства. В начале войны Мите было шестнадцать, и он вместе со всеми детьми работал в артели МОПР. Потом его распределили специалистом на Красноярский военный завод, где он оставался до конца войны, и вот он вернулся. Я знал, что Трофиму Ивановичу Митя не нравился. Ровно так же, как и я. Для учителя любой из нас был одинаково плох. Однако в этой истории меня пугал вовсе не Байдан с его открытыми козырями, а Алёна с её маленькими секретиками. Она тоже изменилась. Знаешь, это очень сложно описать, но в ней появилось что-то неуловимое, неосязаемое, и, тем не менее, чертовски проявленное, что-то, что называют туманным словом «интересная» или кокетливым «с изюминкой», и что, по правде, для меня было в ней вовсе не ново. Она радовалась моему возвращению: вилась вокруг меня вьюнком, трогала лёгкими пальцами мой шрам, смеялась, но отчего-то была пугающе чужой.

Как-то раз я столкнулся с Байданом у дома школьного учителя. Мы оба пришли к его младшей дочери. Пожали руки, прогундосили что-то друг другу и долго молча курили. Два идиота. Потом появилась Капитолина, схватила меня за руку и сказала: «Не уходи, будем фотографироваться. Митя принёс ФЭД!»

Я оставлю этот снимок тебе.

На нём счастливые люди: подбоченившийся школьный учитель и его молодые нежные дочери — беспечная дурашливая Зоя, спокойная красивая Капитолина с игривой родинкой на правой щеке и маленькая цветущая Алёнка, глядящая вверх на высокого парня в кепке, который смотрит на неё в ответ. В тот момент она мне говорила: «Веня, ну улыбнись же!» — а вскоре после этого, что в следующем году, когда ей будет восемнадцать, они с Митей Байдановым, должно быть, поженятся.

14

К последнему лету перед их разводом форшмак претерпел ребрендинг. Теперь он чередовался с хумусом — не селёдкой единой, и для надёжности фасовался в небольшой термос со скрипичным ключом на крышке. А ещё появился совершенно новый мохнато-полосатый халат с рисунком в виде скачущих аккордов на спине. И он был настолько ужасен, что если бы Бременским музыкантам понадобился в коллектив барсук-пианист, то пятым они бы взяли моего деда. Благо носил он его нечасто, я видела его лишь раз. Когда он однажды появился в нём из ванной без предупреждения, меня пронзило странное чувство: в доме вроде бы и не было питомца, но имелся дед в таком халате, и отчего-то присутствовало ощущение, что всё-таки был. И, как на грех, он уселся в нём играть «Полёт шмеля» Римского-Корсакова. Нет чтобы выбрать что-то менее фундаментальное и анималистичное!

«Не спрашивай, — сказала мадам Эдер, подпиливая ногти. — Рождественский подарок друга».

В том, что фрау Шмуэль и правда хотела дружить, сомнений не было. Если у неё и имелись какие-то романтические чаяния по поводу моего деда, что вряд ли, то они сильно уступали идолопоклонческим. Судя по всему, ей очень хотелось быть причастной к его судьбе, и поначалу просто добрый жест стал со временем напоминать преступное внедрение в частную жизнь. Должно быть, она и с мадам Эдер бы подружилась, лишь бы провести полное оцепление. Но, похоже, деду было всё равно. Думаю, для него фрау Шмуэль, как бы страшно это ни звучало, была чем-то вроде калибровочной гири, которая уравновешивала его действительность, чтобы её вконец не перекособочило. Чем больше мадам Эдер чего-то ждала от него, тем больше он не хотел ей это давать. Кто знает, может, ради такого и в жутком халате начнёшь ходить, лишь бы снизить давление.

В любом случае, он бы никогда сам не додумался купить такую кошмарную вещь. Ему не нужны были все эти кружки со скрипичными ключами или тематические футболки, кепки и халаты, чтобы почувствовать себя причастным к музыке. К тому же, он вряд ли мог приобрести себе что-то серьёзнее шнурков без помощи мадам Эдер. Из несложных повседневных вещей — футболки, джинсы, свитера, носки — она обычно всё покупала ему сама. Просто приносила пакеты домой со словами: «Сегодня я снова сэкономила нам время!» И он не возражал. Разумеется, обувь, костюмы и смокинги для выступлений им приходилось выбирать вместе. Мадам Эдер сильно не любила ходить с ним по магазинам: «Слишком медленно!» — и это была правда. В вопросах примерки в нём включался самый настоящий неумолимый дедушка.

«Почему мы не можем его просто обмерить и купить сами?» — спрашивала я.

А дед отвечал, что обмерить мы его ещё успеем, и уходил в примерочную на час. Обычно, пока он переодевался, мадам Эдер говорила мне: «Ты остаёшься за главного!» — и успевала сделать кучу полезных и не очень вещей в другом месте: сходить покурить, сбегать «на минутку» в аптеку за мелочами, где-то купить себе новые туфли или узнать, не завезли ли в соседний магазинчик свежие мидии.

«Я бы успела их приготовить и съесть! Ты что, всё ещё возишься? — громко говорила, врываясь в примерочную, и почти всегда тут же морщилась мадам Эдер. — Мне очень жаль, но снимай! Что это за воротничок Пикадилли? Ты как енот! Он укорачивает шею», — и мы вяло двигались дальше.

Я скучаю по тем временам, потому что с мадам Эдер были связаны прекрасный, всегда солнечный Цюрих и атмосфера эклектики: сонного и взгального, ленивого и подвижного, родного и иностранного, точно как она сама — мадам «почти что» и олицетворение «не той» женщины в жизни «того самого» мужчины.

Летом, когда они разводились, я не приехала в Цюрих. К июню они уже почти полгода не жили вместе, и у деда начался трагическо-винный этап, преисполненный угрызений совести, которые, впрочем, к августу уже благополучно его отпустили. Мои родители им постоянно звонили и убеждали не делать глупостей.

— После семидесяти не разводятся! — говорил деду мой отец.

— А после сорока семи разводятся! — выхватывая у деда трубку, голосила мадам Эдер.

Она объясняла причину разлада с философской точки зрения: «Из-за серьёзных расхождений наших нравственных императивов!» В то время как мой дед — почти что с мефистофельской: «Стоит ли пытаться скакать на дохлой лошади? Если что-то умерло, лучше оставить в покое труп и двигаться дальше».

В последнее лето перед их разводом за день до моего отъезда домой мадам Эдер пошла проведать фрау Вайнамель, и мы, как всегда, ожидали найти её на следующий день в гостиной в состоянии комы, из которой её не вывел бы даже гальванизм. Но к полуночи спящий дом наполнился зазывными скрипичными звуками цыганской «Венгерки», и я встала навстречу чему бы то ни было. Музыка доносилась из кухни, и отчего-то я очень боялась увидеть, как пьяная мадам Эдер в одиночестве отплясывает цыганочку рядом с холодильником. Но ещё больше я боялась увидеть на её месте своего деда!

Слава богу, это была наша мадам. Она всего лишь стояла, облокотившись на подоконник, смотрела в ночное окно и курила из-под своей широкополой шляпы, а её длинные ноги на одиннадцатисантиметровых каблуках притоптывали сзади в унисон музыке.

— Говорят, русский человек умирает дважды, — произнесла она, выпуская огромный шар дыма изо рта, — один раз за родину, второй, когда слушает цыган.

Боже, что за эрзац-мадам Эдер?

— Поэтому не дождётесь! — выдала она, поворачиваясь ко мне. — Никто не умрёт.

— Эмма, вы очень хорошая, — сказала я.

Она посмотрела на меня, сверкнув блестящими глазами, и, улыбнувшись, кашлянула: «Ты тоже!»

15

Через три года после войны матери Степана Верховского пришла маленькая посылка и письмо от незнакомой женщины. Она писала, что во время перезахоронения павших воинов в Калининской области нашла рядом с останками старый портсигар, в котором лежали листочек бумаги с данными о владельце, фотография девушки и недописанное письмо некой Капитолине.

И даже спустя годы Капа оказалась к этому не готова. Пяти лет молчания как будто бы не было. Она не знала, почему Стёпа перестал писать с фронта. В том, как она для себя понимала положение вещей, он просто не смог, не нашёлся, не вспомнил, не доехал — он просто чего-то не сделал. И единственное, к чему она была по-настоящему готова — это его неожиданное появление на пороге. Вслух о Стёпе вспоминали очень редко. И по совести никто, кроме Капитолины, не верил, что Степан вернётся. Все ждали от неё бури, чего угодно, но только не того, что, взяв письмо, она тихо ойкнет и станет молчать, как несвершившаяся жена и просто как несчастная женщина.

Я жалел Капитолину. Жалели все. Однажды вечером она пришла ко мне и сказала: «Веня, я теперь тоже курю». Шёл дождь, и мы тихо сидели на крыльце, она курила и кашляла, обличая лёгкий запашок бормотухи, затем беззвучно плакала. А потом вдруг повернулась ко мне, посмотрела пристально, улыбнулась, и в этот момент большая тяжёлая капля дождя сорвалась с крыши и шлёпнулась ей на нос. Она по-детски сморщилась и поцеловала меня.

Капитолина, без сомнений, знала о своей притягательности и принимала её без лишних волнений, гордыни и эмоций. Довольно рано она научилась по-девчачьи ею пользоваться: кто-то пособил, кто-то подсказал, кто-то извинил. Взамен она давала немало — свою белозубую улыбку. Её манкость и глаза с томной мягкой поволокой могли с лёгкостью открыть в ней искусительницу, будь в ней хоть капелька шарма. Впрочем, и ветреницей она никогда не была. Стёпу Верховского она знала с детства. Он был старше и всегда ей очень нравился: сперва потому что был шофёром, а потом — просто так получилось. А Степан поначалу её даже не замечал, но в какой-то момент увидел и — просто так получилось. Знаешь, я всегда считал, что когда «просто так получилось», то это по-настоящему. Но, предательски поддаваясь соблазну целовать Капитолину в ответ, я об этом не думал. И постыднее того, что это была именно она, могло быть только запоздалое раскаяние.

В раскаянии какое-то время я жил затворником. Сделался нелюдимым и неприветливым сычом. Да и привечать особо было некого, я всё время проводил в тайге. Видели меня разве что промысловики, лесник да егерь. Сказать, что я скрывался от Капитолины, было бы неправдой. Правдой было то, что я скрывался от Алёны. И если бы не точащая мысль о том, что я, как заячья душа, сижу в кустах, я бы с удовольствием вовсе пропал где-нибудь в дебрях тайги. Проходив в отшельниках всё лето, я решил увидеться с Капитолиной — ни за чем. Что ей сказать — бог его знал. Просто так, бестолково увидеться и бессмысленно помолчать. С того раза со мной она встреч не искала, но повинную голову меч не сечёт.

Несколько дней я стерёг её у молочной фермы, но не встретив ни разу, дерзнул пойти знакомой дорогой и впервые не к Алёне. Так я узнал, что ещё летом Капитолина уехала поступать в Томское ремесленное училище. Пока топтался у калитки, ко мне вышла Алёна. Помню, подумал: «Если дома, значит, ещё не жена». Сказала, что уже стали волноваться — как в воду канул, а потом затрещала о том, какая Капа у них молодец: по чистой случайности сумела сделать паспорт и уехала. Тогда в колхозе получить справку для выдачи паспорта было почти что фантастикой. А без него, как и сейчас, никуда было не деться. Но в тот момент я смотрел на Алёну и не слышал ни единого слова. «Не иди за него», — сказал. Она глянула на меня своими хитрыми глазками и спросила: «А за кого идти?» И я смалодушничал. Спросил: «Приспичило?» А она мне своё: «Веня, ты что, дурак?» — и обиделась. Да, дурак! Потом в деревне мололи языками, что свадьба якобы в январе. И это была жирная точка! Но, когда накануне своего восемнадцатилетия поздним ноябрьским вечером в страшную снежную заверть я руками откапывал от сугроба окно в комнату Алёны Шестаковой, я говорил себе, что точка не пуля. В тот вечер я проклинал на чём свет стоит и лютущий буран, и непроглядную темень, и бестолкового себя: «А за кого идти?» За кого, за кого? Разумеется, за меня.

Чтобы ты понимала, во что твой дед ввязался, напомню про погоду в Сибири. Зимой сугробы с человеческий рост и выше считались обычным явлением. Дома заметало под самую крышу — стихия одолевала. И увидеть на рассвете бодренького мужичка с лопатой в руках, откапывающего окна и двери, было делом самым обычным. Но тем вечером у меня лопаты не было. Скрипя зубами и роняя крупные капли пота на заснеженный наст, я боролся с метелью, поскуливал от того, что она была всё же проворнее, и с каким-то остервенелым восторгом вспоминал большую отцовскую — с крепким берёзовым черенком. С чем была та борьба на самом деле — с сугробом, с окном, с чувствами к Алёне или с собой — мне было неясно, но закончилась она, когда я получил по голове треснувшей наледью, сошедшей на меня с козырька. Ничто в том доме было не ново. Обвал расчистил окно, а в нём, всматриваясь в ночную заиндевелость, с ружьём наперевес стоял школьный учитель. И мне пришлось вылезти из сугроба, поздороваться и зайти. Беседа не заладилась с самого начала. Долго сидели и слушали, как ходит маятник и глухо тикают настенные часы. Трофим Иванович отстукивал пальцами по костлявым коленям нечто заводное и нервозное. И в этом было что-то невыносимое! С самого начала было ясно, что он постоянно мажет мимо такта. В какой-то момент я не выдержал и стал отбивать ритм костяшками по столу, чтобы его выровнять. Но, углядев в моём поступке злой умысел, учитель всучил мне лопату и отправил откапывать его двор от суземков целиком. Вскоре вышла Алёнка, спросила, зачем приходил. Я сказал, что за ней. И она ещё долго стояла, кутаясь в шаль, смотрела сквозь меня, и отчего-то её надсадное молчанье казалось зверски тяжёлым.

А декабрь выдался прекрасным! Сухим и трескучим, как это часто бывает в Сибири. Знаешь, тот день просто был: сильный на восходе солнца мороз, слепящие блики на снежных пихтах, ёжиковые волоски на крупе игреневой лошади, скрип санных полозьев и лёгкое жжение на щеках и кончике носа. Таким я сохранил в своей памяти утро субботы, когда поехал брать в жёны Алёну Шестакову. Главный день в моей жизни! Скажу честно, мутная для меня история: что нужно было делать, чтобы жениться, я не знал. Поэтому просто увязался за приятелем Федей-цуциком и его Машей, мать которой по знакомству заранее договорилась с председателем об их дне регистрации. Посадил в сани Алёнку, завернул её в тулуп и повёз в Сельсовет. Федя-цуцик и Маша должны были идти первыми, но в последний момент все поджали хвосты. Говорили, что не страшно, а оказалось как-то не по себе. Ждали Федю — парень потел и курил, как дышал, потом психанул и попросил меня пойти первым. Как ты понимаешь, цуциком он был неспроста. Я взял за руку Алёнку и пошёл. Удивительно, на что способна человеческая память! Я помню тот коридор, как будто шёл по нему вчера. Ощущалась хорошо протопленная печь и незабываемый запах сельского казённого учреждения — запах бумаг, химических чернил, дерматина, влажных валенок, вымытого пола и ещё бог знает чего. А потом была затянувшаяся волокита: выясняли, где первая пара брачующихся, искали книгу регистрации, записывали данные, вопросы — ответы, роспись и долгая подготовка официального свидетельства. Поздравления: Алёна — моя жена! День был редким. День был тихо прекрасным. Когда Федя-цуцик спросил, почему так долго, я не смог сказать правду. Иначе было бы разочарование. Клянусь, мне хотелось музыки. И я сказал: «Гимн Советского Союза наизусть спрашивают. По-другому не расписывают. Алёна забыла третий куплет, пришлось петь за неё два раза». И тут понеслась — моя любимая свистопляска: и «О-ой!», и «Я ведь только первый помню!», и заливистый смех Алёны, и председательское в форточку «Будет кто ещё?»

Музыка была! Разворачивая сани, я заглянул в окно казённого кабинета, и увидел, как в ответ на затянутое «Знамя советское, знамя народное» председатель растерянно встал из-за стола и, расправив парусом грудь, вытянул руки по швам. Я уезжал под слова гимна «Союз нерушимый», плутавшие в звуках нестройного двухголосия, и думал: новая жизнь — начинается здесь, вот она — передо мной. Я ехал домой. Я и моя жена, дочь школьного учителя, Алёна Трофимовна.

16

Иногда в выходные мы вместе садились за инструмент — у нас был урок.

«Не забыла? — спрашивал он. — Спина прямая, устойчивость в ногах, иначе получится размазня!»

Мой дед всегда говорил мне, что играть на фортепиано для человека может быть так же естественно, как есть с помощью столовых приборов, застёгивать пуговицы или чистить зубы.

«Когда человек с утра берёт зубную щётку, выдавливает на неё пасту и начинает сам процесс, он не задумывается, каким движением и по какой траектории донести щётку до рта и не промахнуться. Потому что у него уже есть многолетний опыт, сформированный ежедневными повторениями — практикой. Мышцы всё делают сами. Выработать моторный навык можно в чём угодно, — говорил мой дед. — Взять хотя бы Эмму. Когда она приходит от фрау Вайнамель — во-первых, она приходит! А мы точно знаем, в её случае это чисто автоматическое действие. Потом она каждый раз намазывает себе на лицо этот зелёный кисель — также абсолютно бессознательно. Это есть результат практики и не более. Так и здесь: открываешь клап, правильно садишься, кладёшь руки на клавиатуру, и ничто на свете не может помешать тебе стать пианистом».

Но после вопроса «кем» всегда что-то идёт, например, вопрос «каким». И всё же ему очень нравилось меня учить. Он считал, что поддерживать во мне интерес к практике на фоно поможет разучивание хитов популярной музыки, поэтому частенько подсовывал мне ноты Шаде, Джорджа Майкла или Стинга. Для этого он проделывал не самую занимательную для себя работу, подыскивая технически, мелодически и эмоционально удобоваримые варианты. Однако инструменталистом в семье у нас суждено было стать лишь одному человеку, а я с разрешения маэстро навечно отвела себе почётное место самой преданной обожательницы его творчества в партере. Поэтому почти все наши занятия заканчивались одинаково: мой дед играл для меня «Shape of my heart», а я сидела рядом и слушала.

Он всегда исполнял очень эмоционально. Под музыку его черты лица становились как будто крупнее и ярче. Из-за высокого роста он сильно горбился, но, нависая над клавиатурой, выглядел естественно и главное — созвучно: его стиль игры никогда не отвлекал от самой музыки. Во время исполнения его рот приоткрывался, и порой казалось, что он разговаривает сам с собой или подпевает своим рукам. Но это никогда не было похоже на буффонаду, на самом деле он просто расслаблял челюсть. Он мог закрыть глаза и ласково внимать звукам Мазурки Шопена или «перечирикиваться» с пальцами во время Сонаты до мажор Моцарта, или «увещевать» Вальс Хачатуряна, или «заигрывать» с «Tico-Tico no Fuba» де Абреу, или сначала «урезонивать», затем вскидывать руки и «бороться», а под конец «бесноваться» над Венгерской рапсодией № 2 — тогда его голова, казалось, билась о звуки, вырывающиеся из-под пальцев, волосы падали на лицо и «его идеальный зачёс Хамфри Богарта», как говорила мадам Эдер, стремительно перепрыгивал на лоб и стихийно разваливался. Это мне нравилось больше всего: невероятное ощущение восторга и гордости одновременно, как будто твой дед на твоих глазах надрал зад самому пальцеломному Ференцу Листу!

«В работе над технически сложным произведением исполнитель должен правильно разделить его на более простые элементы, а затем, отработав каждый из них, объединить в целое, — говорил мой дед. — Этот принцип понимания сложного как целого, состоящего из системы простых элементов, мне кажется очень верным. Он даёт возможность научиться находить решения даже в нестандартных технических ситуациях не только в музыке, но и в жизни».

Осознавая себя частью целого, мой дед любил связывать эпизоды личного характера с крупномасштабными событиями. Таким образом он чувствовал бо́льшую вовлечённость и сопричастность к развитию глобального единства и, возможно, даже пытался определить дальнейший вектор движения и изменений этого всеобщего потока. Если в его жизни происходили важные события, он знал обо всём, что творилось на Земле в этот период: «Когда родился твой отец, в мире было чёрти что — сплошные заговоры и революции, один Фидель Кастро чего стоит. Зато тогда же появилась песня „Billy Jean“ — твоя любимая!» Это не правда! Или: «В год, когда не стало твоей бабушки, где-то постоянно случались авиакатастрофы, а под конец началась очередная ядерная паника. И одна одиннадцатилетняя американская девочка, написав Андропову письмо о том, что мечтает о мире между СССР и США, получила приглашение в Москву».

— И она прилетела? — спросила я.

— Конечно! Правда, через пару лет, в год, когда родилась ты, она погибла в авиакатастрофе.

— У твоего деда шпиономания! — мадам Эдер всегда подключалась к этому разговору. Он был для неё личным.

— Не слушай её! У меня холистический подход, — говорил он.

Мадам Эдер каждый раз задевало, что дед никогда не рассказывал про годы, когда они встретились и поженились, как про важные для себя периоды, и принимала это близко к сердцу, поэтому называла его склонность предаваться воспоминаниям таким аналитическим способом чем угодно — конспирологией, теорией заговора, бредом сумасшедшего, сектантством, полной чушью и даже «пятой колонной» — но только не осведомлённостью, например.

— Что было в восемьдесят девятом? — как бы невзначай, но грозно интересовалась она, снимая с языка табачную пылинку.

— А что тогда было? — закатывал глаза мой дед, силясь найти подсказку на потолке. — Мы поженились.

Тогда мадам Эдер подходила к нему и по-драконьи выпускала в его лицо белое облако дыма — знала, что он такие штучки презирает. А он понимал, что экзамен был провален, и ему двойка. На его вопрос, что он опять сделал не так, она всегда отвечала одинаково: «Подумай об этом завтра, когда будешь пялиться в свой потолок!» — и, хладнокровно поцокивая каблуками, самоустранялась.

«Когда мы с ним встретились, — рассказывала как-то раз мадам Эдер „под хмельком“, — он очень смущался. Я ему показалась какой-то недосягаемой. Нас познакомили, по-моему, после „Войны и мира“, где я играла Элен. Он тогда сказал мне: „Вы чисто спели!“ Это был такой комплимент, — медленно моргала она своими пьяными ресницами. — Я была для него хорошим уровнем, он прилично не допрыгивал, но потенциал был налицо. Это ведь главное, нет? Я не про музыку, разумеется».

На тот момент он был уже известным в музыкальных кругах и писал произведения для европейских кинопостановок. И вопрос, насколько её длинная шея вообще могла считаться для него хоть каким-то уровнем, навсегда так и остался открытым. Когда в начале 90-х Цюрихская консерватория сделала ему сказочное рабочее предложение, постсоветское музыкальное общество не смогло этого пережить. Журнал «Музыкальная жизнь» написал про него: «В данном случае пианисту либо неподвластен обычный ровный тон исполнения, либо он сознательно предпочитает им не пользоваться. Если рассматривать фортепианный звук как эквивалент голоса, то он либо шепчет, либо кричит, из-за чего в наиболее эмоциональных пассажах выдаёт каскад неверных нот. Но может ли музыкальная неотразимость его выступлений компенсировать неверные ноты? Нет никого более непредсказуемого в этой профессии, чем случайный человек, который превыше всего в своей музыке ставит эпатаж и несдержанность».

Статья называлась «Уверенность на грани самонадеянности» и была посвящена сомнительной истории позднего восхождения моего деда в музыканты, а также касалась реакции мадам Эдер на замечания о том, что таким выскочкам, как мой дед, не место в заграничных консерваториях. Когда журналисты её спросили, что она думает по поводу всех тех, кто нелицеприятно высказывался в адрес её мужа после того, как он получил приглашение в Швейцарию, она в свойственной ей манере непосредственности на грани сюрреализма зачем-то ответила: «Уверена, господь их тоже слышал, и они все уже давно мертвы».

Вообще-то мой дед и не собирался никуда ехать — он плохо знал язык и считал, что уже слишком поздно для подобных поворотов судьбы, но, когда всё музыкальное сообщество, которое ещё вчера заглядывало ему в зубы, вдруг решило проводить его в Швейцарию с «песнями и плясками», он посчитал, что спасать своё реноме всё же придётся за границей.

«Нет, у меня не завышенная планка. Она у меня просто не заниженная, — говорил мой дед в одном интервью. — Вопрос завышенных ожиданий в моей жизни никогда не стоял. Я вообще никогда ничего не ждал. Ждать чего-то — боль сердечная. Моя жена, мать моего сына, всегда говорила, что я просто везучий человек. В чём-то я с ней согласен — мне всегда очень везло на людей. Индивидуальности в чистом виде как таковой не существует. Человек — это всегда отпечаток каких-либо социокультурных влияний. Но должны ли мы оправдываться за это — большой вопрос. Моя внучка считает меня самураем от музыки, потому что мне постоянно приходится отбиваться от вопросов о корреляции сути моих произведений с названием. И ещё она говорит, что у самурая нет цели, есть только путь. Это забавно, но, знаете, очень напоминает правду. Поэтому нет, я ничего ни от кого не жду».

17

Учитель молчал. Молча посадил Алёну ко мне в сани, до хруста пожал мне руку, внимательно посмотрел мне в глаза, кивнул, скорее себе, и похромал в дом. Но прошло не так много времени, и мы сроднились — это было по-настоящему ценно. Поначалу Алёнке было боязно в лесничьем доме на опушке. Хотя летом — ещё как-то бодренько. Я принёс ей кудлатого толстопузого щенка. Она тогда улыбнулась и хитро сказала: «Ой, вылитый Кутей!» Пусть так, зато ей было веселее. Вечерами она расшивала покрывала — наводила красоту, а порой так уставала, что просто садилась у печки и вспоминала, как было хорошо в детстве до войны, когда она приходила в чулан кормить кошку с котятами, ложилась к ним на пол и долго рассматривала трещинки на потолке.

«Там в каждой трещинке была мечта, — говорила она. — Та, что побольше, о том, чтобы люди были добрее. Та, что поменьше — чтобы Капитолина отдала мундштук, а точечки — это места, в которые хотела поехать, когда вырасту». И хитро спрашивала: «Мы ведь поедем?» — хотя знала, что это было почти невозможно.

Она выпросила у отца семейный граммофон, который он привёз с собой из Благовещенска, а мне сказала, что это его подарок на свадьбу. И танцевала! Летом по воскресеньям она устраивала чистый день и таёжный концерт. Всё лесное зверьё знало наш простенький репертуар — у нас было всего четыре пластинки. Её любимые — «Скажите, почему» и «Девушка милая». Она меняла их одну за другой по сто раз, помнила все песни назубок и целый день напевала: «Зачем навек ушли вы от меня, ведь знаю я, что вы меня любили». А вечером ставила «Брызги шампанского» и учила меня танцевать — возле дома в испуганных сумерках на нелюдимой опушке.

Алёнка была хозяйственная — во всём был порядок. Пеняла мне за разгильдяйство, а когда забывал что-нибудь, говорила: «Веня, ты не хвощ, ты хвост!» А я ей: «А ты кинза!» Тогда она хваталась за голову и горько смеялась: «Ну и парочка! Мы с тобой сорняки!» А я знал, что она медонос, и что пчёлы — не дураки.

Она была в мелочах.

Любила молоко. Я никогда и не думал — молоко! А для неё было лакомством. Спозаранку летним утром, когда солнечные лучи застилали комнату жёлто-белыми лентами, она открывала глаза, шмыгала носом и тайком улыбалась, тихонько потягивалась, и сойкой выпархивала из-под одеяла — юрк: ноги на пол, и в кухню. Звякал плаксиво рукомойник, и плескалась ночная вода. А затем подходила к холодной печке, там в тёмном углу стоял маленький кувшин с молоком. Тянулась к нему, торопилась — у неё сводило под ложечкой и глухо урчало, и она смущённо хихикала. Обнимала шершавый бок кувшина пальцами, всей ладошкой, к уху и слушала. Молочная тишина — самая блаженная.

Я просыпался, когда она бесшумно улыбалась и втихую на меня поглядывала. Лежал с закрытыми глазами и упивался. Миг — мягко скользила по простыне, и уже на цыпочках по полу. А я открывал глаза и подсматривал за нею раннею. Это были её десять минут про молоко. А зимой волей-неволей приходилось вставать затемно. Она не открывала глаза и долёживала — хоть чуть-чуть. Уползала по уши в одеяло. Сонная часто зевала до хруста и злилась на это. Полегоньку оживала, увлечённо заглядывала мне в дремотные глаза, и вдруг прижимала ледяные, забытые на холодном одеяле, пальцы к моему животу — словно током. И улыбалась довольная. Съёживалась, кутаясь в белую шаль, и уплывала барашковым облаком. А потом — звяк рукомойника, плеск стылой воды, и день начинался.

Устойчивые морозы обычно приходили в Сибирь ещё до конца календарной осени. Тогда же затевались так называемые «пьяные дни» — повсеместное празднование 7–8 ноября в честь Великой октябрьской революции. Пожалуй, самое беспечное торжество тех лет. В этот период деревня пробуждалась и хорошела в предвкушении гулянья. Во дворах начиналась суета, отовсюду раздавались весёлые подвыпившие голоса, визг животных — забивали свиней, запах соломы, костра, сдобного теста и смех. Под гармошку и песни зазывали соседей на брагу. В ноябре 49-го Алёна заболела. Какой то был день? Знал, но уже и не вспомню, а может, не захочу.

До середины 50-х эпидемии сыпного тифа случались регулярно. С наступлением холодов медсёстры и санитарки обривали головы и ходили по домам с градусниками. В тот год к ноябрьским праздникам болезнь свалила полдеревни. Зараза тут же переполнила сельские и районные медицинские пункты, и многим приходилось самим, как умели, лечиться на дому. К нам приходила медсестра — одна на всю деревню. Лекарств было крайне мало. Мы с Трофимом Ивановичем сожгли Алёнкину одежду и покрывала, что смогли обработали креозолом и карболкой с зелёным мылом. Когда ей стало лучше, её пришлось обрить наголо. На девятый день она проснулась чуть свет и сказала, что ей совсем хорошо. Тихой тенью прошлась по дому, постояла у зеркала — посмотрела на свои впалые щёки, заглянула в свои потухшие глаза, и бесшумно заплакала. Потом привычно скрипнула чугунной дверцей зольника, зашуршала печной золой, подожгла лучины и заложила дрова. И притихла — грела руки и нежилась в волнах тёплого воздуха. В печке потрескивало, и от жара она приятно румянилась. Подкинула угольки, брякая ручкой стального ведра. Щёлкнула дверцей, и тепло невидимым маревом разлилось по дому. Сделала шаг и покачнулась. Болезнь не отпустила её. День промотала в ознобе, а к вечеру лихорадила: Алёна всё куда-то рвалась и жаловалась на спину, бредила, что лежит на раскалённых углях. Ночью перебралась на пол и попросила включить патефон. Сказала: «Только не „Брызги шампанского“, иначе придётся танцевать», — и улыбнулась в последний раз.

Мне показалось, что я просто закрыл глаза — лёг рядом с ней, прижал к себе, прислушался к её дыханию и всего лишь моргнул — а когда открыл, очутился в незнакомом мне дне. Где беззвучно шуршала игла патефона, где она была тихая, и ресницы её казались длиннющими, и мирный взгляд под ними застыл на снежном окне — вот-вот год как моя жена, безмятежная и безмолвная — где, теряя рассудок и волю и немея от ужаса, я уже знал, что с этой непоправимостью не совладать, что это конец.

Часть вторая. Музыкальная кухня

18

В декабре 1948 года, спустя две недели после своего восемнадцатилетия, мой дед Вениамин Захарович решил жениться. Он был старшим из семи детей таёжного лесника, некогда обосновавшегося на кордоне близ глухой деревеньки у берегов быстрой сибирской реки. Про таких, как мой дед, сейчас говорят просто: «заноза в заднице». А тогда, в ту далёкую забвенную пору, когда от него исходил лёгкий флёр всевременной юношеской придурковатости в симбиозе с эдакой особинкой темперамента и щекотливыми задатками, он считался «чиреем», фигурой скорее субкультурной, нежели идеологически обусловленной. Много позже мой дед скажет, что это называется «самость» — то, что нельзя воспитать и едва ли можно истребить рукотворно. Его мать, глядя на него, часто повторяла: «В тебе пачка чертей, и все в комолах!» И значило это ровно одно.

Что дед с характером, стало понятно, как только он появился на свет. Шутка ли — родиться с двумя зубами? С крошечными, как пол рисового зёрнышка каждый, и острыми, как бритва. В годы брожения в Сибири сыпного тифа на фоне тяжёлой трудовой жизни без малейших изысков здоровый младенец с зубами глумливо бросал вызов этому миру. Соседи давались диву, а моя прабабка, изъеденная новорождённым сыном, рыдала от боли, смотрела в его ясные глазёнки и причитала: «Бог, видно, что-то задумал, давая тебе зубы с самого рождения».

Часть вторая

Музыкальная кухня

«Бог постоянно что-то задумывает, — говорил мой дед, — но это не значит, что по этому поводу стоит суетиться».

Он всегда воспринимал жизнь как зиплайн с довольно слабой системой страховки. И всё же умел быть счастливым вопреки большим и маленьким странностям судьбы.

Пока все уголки мира гудели на разные лады: Индия оплакивала убитого экстремистом Ганди, кошмары гражданских войн раздирали на части Бирму и Коста-Рику, Яноши завершал свою монографию по космическим лучам, адова резня с ветхозаветным безумием уносила жизни невинных, женщин и младенцев в палестинском Дейр-Ясине, новоиспечённые Израиль и КНДР ставили свои точки отсчёта на карте мира, Генеральная Ассамблея ООН принимала Всеобщую декларацию прав человека, братцы Дик и Мак открывали свой первый McDonald’s, а Капоте, Камю, Хейердал, Поллок, Элиот находили те самые вечные образы, и так далее, и так далее, Союз Советских Социалистических Республик заключал договоры о дружбе с Румынией, Венгрией, Болгарией, Финляндией и упорно препятствовал сообщению Берлина с Западной Германией, но всё это было слишком далеко — в маленькой сибирской деревушке 1948-й спокойно колосился в своей трудовой послевоенной размеренности.

«Вот полюбуйся: тридцатисантиметровая долгоиграющая грампластинка со скоростью вращения тридцать три оборота в минуту и длительностью воспроизведения от получаса. Впервые выпущена компанией Columbia Records в 1948 году, — говорил мой дед, помахивая двенадцатидюймовым винилом. — Тебе не понять!»

Мне нет. Мне всегда казалось, что в контексте всех этих колоритных декораций простая судьба отдельно взятого человека теряется, обесценивается и в итоге как будто полностью лишается смысла. Пока создавались новые антибиотики, расширялись права женщин, изобретался транзистор, кто-то — а именно абсолютное большинство — переживал будничные, но самые судьбоносные события в своей жизни, о которых никогда не напишут в газетах и не споют песен, и которые никто никогда не вспомнит, кроме него самого. Общая картинность — иллюзия. Кому нужен весь этот злободневный антураж, какая разница, чем жил мир в самый важный год, месяц, день твоей жизни, если весь этот мир даже не подозревал о тебе? Он не влиял на ход вещей: не было в нём никаких волшебных комбинаций и секретных схем. Может, всё, как всегда, было намного проще?

19

В декабре 1949-го я получил повестку из военкомата. Три года отслужил на Дальнем Востоке в Уссурийском пограничном отряде, потом вернулся в деревню и два года прожил с Трофимом Ивановичем в доме Шестаковых. К тому времени Зоя уже вышла замуж за военного и уехала в эстонскую Нарву. Трофим Иванович настоял на моём дальнейшем обучении и стал готовить меня к поступлению в Новосибирский сельскохозяйственный институт. Это он заставлял меня читать и переписывать классику и помогал с биологией. Когда я поступил на заочное отделение агрономического факультета, отчим, уже начальник леспромхоза, сделал мне паспорт, и я уехал в Новосибирск.

Знаешь, в деревне я любил всякую погоду. Близость к природе делает и дождь, и снег, и палящее солнце совершенно органичной частью человеческой жизни. В городе всё иначе. Там мне была по душе лишь листопадная пора, она хоть на мгновенье вдруг могла напомнить о лесе.

Мой день начинался в шесть утра. Днём работал заводским шофёром, вечером учился. Жил в маленькой каморке в частном доме на Центральном проспекте. Помимо меня в доме обитали хозяйка, детская медсестра Нина Максимовна, мужичок без возраста — слесарь Петя, и пожилая пара — хирург Лев Семёнович Брейль со своей спятившей австрийской женой-пианисткой Зельдой Леопольдовной. Из-за душевного недуга жена Брейля была чванливой и заносчивой и скандалила по малейшему поводу. Спасало лишь то, что она была ещё и рассеянной, потому долго не злилась. Иногда по выходным я присматривал за Зельдой Леопольдовной по просьбе её мужа, пока он отсутствовал на операциях. Она любила меня, хотя часто забывала, и мы каждый раз знакомилась заново. У неё была раскатистая «р» — чуть менее звонкая, чем грассирующая у французов, но довольно чёткая. Порой под настроение она говорила на немецком языке. Могла начать утро с приёма своего «фрюштюк», во время которого рассказывала про очень важный «орднунг» и угрожала мне непонятными «штрафе» в случае его нарушения. По воскресеньям я вывозил старуху на кресле-каталке в сад у дома и читал ей книги. Французская литература её откровенно раздражала, а за немецкую критиканша радела душой и не могла переносить «грубых интерпретаций» на русском. Старуха порой была невыносимая! Умоляю, скажи мне, если такое произойдёт и со мной! Как-то раз мы начали читать Гёте в переводах Жуковского, и у бабки прихватило сердце, потом читали перевод Лермонтова, но и от него она хваталась за рёбра и до ночи отбивалась от варваров, вопя: «Barbarei! Was für eine Barbarei!» После этого мы решили оставить попытки и сделали вид, будто немецкой литературы в русском исполнении и вовсе не существует. Зато Зельда Леопольдовна «респектирте» Крылова и то и дело, гулко откашливаясь, хихикала над его баснями. Ещё она любила von ganzem Herzen Толстого, слушала, как Вронский говорил Анне: «Зачем я еду? — повторил он, глядя ей прямо в глаза. — Вы знаете, я еду для того, чтобы быть там, где вы, — сказал он, — я не могу иначе», — и утирала глаза. В воскресенье у Леопольдовны был Zeitungstag — читали газеты. Она требовала регулярно осведомлять её обо всём, что происходило в стране и мире. Больше всего её интересовала космическая тема, очень переживала за полёт первой собаки-космонавта в открытый космос. А потом неделю сокрушалась, когда осознала, что возвращение животного обратно на Землю не предусматривалось.

Субботними вечерами все домочадцы собирались в комнате Брейлей. Зельда Леопольдовна усаживалась за старенький Шрёдер и, впав в музыкальную летаргию, как говорил её муж, без остановки целый вечер музицировала. В такие дни Нина Максимовна стряпала пирожки со свекольной ботвой по фамильному рецепту, доставала солёных опят, и все вместе душевно ужинали. До тех пор, пока из тени коридора не выползал щуплый Петя. Он всегда приносил с собой самогон, который доставал из глубин пиджака с ловкостью потомственного фокусника. Выкладывая стекло на стол, он громко сипел: «Леопольдовна, а ну давай-ка елецкого с фигурами!» И тогда вежливая Нина Максимовна объясняла ему, что Леопольдовна пианистка и на гармошке не умеет. Раскочегарив компанию, Петя выступал хормейстером и заставлял всех горлопанить «Три танкиста» или «По диким степям Забайкалья». Если честно, я повадился захаживать к соседям на субботники, только когда стал скрываться от Тамары.

Тамара была кровь с молоком — с большими ясными глазами и высокой грудью. Лихое каре с плотной чёлкой выдавало в ней городскую. Она заходила в гости пару раз в неделю после вечерней смены в библиотеке, где я с ней и познакомился. Нине Максимовне Тамара очень нравилась, и она постоянно пыталась напоить её чаем с «изумительными вафлями». На соседские посиделки Тамара приходить стеснялась, поэтому по субботам я со спокойной совестью отсиживался у Брейлей и слушал Зельду Леопольдовну.

«У вас хорошие пальцы, — однажды, внезапно бросив играть на полуноте, сказала она. — Я давно это заметила. Без сомнений, вы не Рахманинов, но пясть большая и пальцы довольно длинные — дециму возьмёте. Ловкие. Это видно — вы ими стучите по столу, когда вам скучно, как сейчас. Но слишком грубые, нужна растяжка. Хотя в вашем возрасте, молодой человек, уже поздно».

Знаешь, что именно из того, что она сказала, меня удивило больше всего? То, что я никогда не замечал, как стучу пальцами по столу, когда думаю или скучаю. А ведь это правда! Почти сразу я забыл о том, что она говорила. Но с тех пор меня стала одолевать бессонница. Как-то раз я долго крутился, прогоняя щемящую тревожность. Отвратительное чувство ночной беспомощности. Слабый сон то накатывал волной, то внезапно вышвыривал обратно в явь. Покой наступил лишь в предрассветной тиши. В короткий миг, когда всё живое замирает перед зарёй, ко мне пришло умиротворение, и я приготовился провалиться в сон. Меня расслабило, звуки улицы уходили всё дальше, и тихий шорох, повисший где-то над потолком, показался ненастоящим. Всё прошло, осталась лишь слабость. Но чей-то холодный взгляд будто позвал меня, и мне захотелось снова открыть глаза. Помню, как я вдохнул и замер — забыл выдохнуть: раздался вторящий летнему ветру шёпот леса и запах вольного разноцветья на туманной опушке у дома. Это была Алёна. По-утреннему красивая — с шёлковыми волосами, в своей белой ночной рубашке. Склонившись надо мной, она посмотрела мне в глаза, коснулась невесомыми пальцами моих волос, а потом тихо свернулась маленьким комочком у меня под боком и уснула. Я долго не шевелился и не дышал. Было не страшно. Я боялся лишь спугнуть тёплую нежность. Вернулась! Хватая за хвост безумный сумрачный час, я уткнулся в её макушку и спокойно заснул. Проснулся — только зарделось. Удивился, что проспал так мало, и потянулся на родной тёплый запах. Но не успел опомниться, как её холодная ладонь хлёстко саданула меня по щеке, и резкое шуршание двухдневной щетины прокатилось по комнате. Ощущая кончики лёгких волос на лице и ниже — на шее, я затаил дыхание и услышал её извечное хитрое: «Веня, ты что, дурак? Раз уж играть, то только так!» — взмах головы, взмах рук, и беззвучный аккорд ледяными пальцами в грудь вытолкнул меня сквозь простыни, сквозь толщи земли в бесконечную чёрную бездну. А когда я открыл глаза, солнце стояло уже высоко, растопив в звуках жизни сны и дорогих сердцу призраков.

20

Домом, в котором мой дед прожил свои последние семнадцать лет, стала вилла Массерия Олива в апулийской коммуне Триказе на самом кончике итальянского сапога. По сути это была маленькая ферма шестнадцатого века, каких пруд пруди на юге Италии. Столетия назад её двор служил хозяйством для помещиков и крестьян и включал в себя кормовые склады, амбары и конюшни. Каким-то невероятным образом атмосфера тех времён, словно застыв в воздухе, царит там повсюду до сих пор — как будто эпохи не сменяли друг друга, и тихий мир гекконов, цикад, шмелей и разнотравья замер в своей первозданности там навсегда. Сегодня подобные усадьбы считаются в Италии южными дачами или используются как довольно популярный вариант для агротуризма. Ферма моего деда была совсем небольшой по итальянским меркам: с одной стороны булыжные приземистые помещения создавали закрытый двор с въездной тропой под арочным сводом, с другой — ворота на массивных петлях выводили в душистое поле. Ферма была местом, где его музыка звучала иначе.

«В живой природе звук на воле, — рассказывал мой дед. — Он естественен и дышит, он совершенно иной, нежели в помещении. Он не бьётся о стены и окна, и остановить его может лишь время».

Аутентичность усадьбы нарушал разве что довольно внушительный бассейн посередине двора. Такая современная гладкая ярко-голубая деталь, которая выбивалась из атмосферы южной средневековой шершавости. Жилого пространства на ферме было более чем достаточно, и летом несколько комнат открывалось для друзей и туристов. Маленькие усадебные помещения были выхолены, выбелены, нашпигованы мешочками с лавандой и ромашкой и напоминали уютные кельи с высокими окошками под сводчатыми потолками. Но было в них также нечто укромное и элегическое, возможно, то была тишина про неизбывность и тщетность. И если бы не звенящий зной, который вынуждал любого бороться за жизнь, все бы уже давно растворились там в вечности, и остались лишь беспокойные пчёлы и ночные сверчки.

Сидя в сумерках на веранде, я от безделья кочевала глазами по гостям усадьбы. Чаще всего это были французы и англичане. Они пили вино за столиками у бассейна и разговаривали, поблёскивая сгоревшими носами, или слушали музыку, которая лениво фонила из уличной колонки. Ещё у бассейна постоянно болталась одинокая сгорбленная худая фигура. Раньше это называлось фланировать или заниматься праздношатанием, но она всё же именно болталась. Это была Франка.

Её ноги и угол подола небрежно свисали в подсвеченную фонариками голубизну, а меланхоличный стеклянный взгляд отражал от воды тихую печаль. В какой-то момент она вытаскивала свои костлявые ноги из бассейна и, довольно ловко выправившись, плелась курить за один из столиков. Франка была женщиной преклонного возраста, невысокого роста, по-старчески худощавой, и, боже, её можно было бы назвать изящной, если бы не жуткая сгорбленность, которую она, тем не менее, носила на своих плечах, весьма деловито покачивая бёдрами. Очень шустрая, поворотливая и, как бы странно это ни звучало, лёгкая в своей манере двигаться, она производила впечатление эдакой изумительной старушки с рейва. У неё было много историй о том, какой сказочной оторвой она когда-то была и как кружилась под диско-шаром, отплясывая под Дженис Джоплин. Её главный секрет был не в том, что она молодилась или не отдавала отчёт своему возрасту, а в том, что удивительным образом время вообще было не про неё. Она была вневременной, как вино, музыка или древняя усадьба где-нибудь на юге у моря.

По утрам она стояла у бассейна и размазывала по своему коричневому телу солнцезащитный крем. Её когда-то красивая кожа со временем стала похожа на мятую бумагу, но её фигура всё ещё сочетала в себе жилистость и атлетичность. Она это понимала и, должно быть, именно поэтому носила ярко-розовый купальник, который без преувеличения выбивал искры из глаз интенсивностью цвета. В нём фуксия граничила с фурией! Это был такой розовый, по которому можно было ставить диагноз. Не каждая юная особа согласилась бы настолько заострять на себе внимание, но Франка была на стиле во всём. Она приглаживала пальцами своё торчащее проволоками в разные стороны каре, выкрашенное в жёлтый блонд, и, воткнув руки в бока, вставала у самого края бассейна, готовая принимать солнечные ванны. Чуть погодя она натягивала на лицо спортивные очки для плавания и, спустившись в воду, наяривала туда-сюда по полчаса без остановки. Удивительно, насколько гармонична она была в воде, несмотря на то, что её горб вне зависимости от смены стилей оставался на поверхности. Она была чистой харизмой!

Франка курила и пила много вина — мадам Эдер и не снилось такое могущество — но всегда волшебным образом оставалась трезвой, как стёклышко. По вечерам она с бокалом в руке изящной поступью драной кошки прохаживалась у бассейна, иногда подходила к столикам постояльцев и перекидывалась с ними парой бодрых фраз. В основном говорила она, кто-то ей поддакивал, а кто-то просто вежливо улыбался. Её голос! У неё был очень громкий, хриплый, грудной, прокуренный голос! Такой голос можно было вытолкнуть из лёгких в пространство, только сократив диафрагму нечеловеческим усилием. Но она делала это свободно и без проблем заглушала собой всё вокруг. Её голос был самым глухим, напрочь лишённым звонкости шумом на свете и с непривычки заставлял невольно задуматься о своём здоровье. И всё-таки было в её исполнении, как и в ней самой, что-то задиристое — что-то, что, возможно, когда-то было даже дерзким. Это прямо-таки сквозило. Она была южной итальянкой и общительной матерщинницей, алчущей красок жизни. Но порой, казалось, всё вокруг вводило её в непримиримую тоску. В такие моменты она выбиралась за ворота усадьбы, облокачивалась на живую изгородь и, пыхтя сигаретой, как паровоз, смотрела на огоньки Триказе, мелькавшие где-то вдалеке за полем. И в ней просыпалась знакомая невыразимая печаль, которая читалась в её взгляде всякий раз, когда она в сгорбившемся одиночестве сидела у бассейна, или когда она тщетно взывала к общению, или когда она с интересом ловила движения и звуки за соседними столиками — не дай бог что упустить, и даже когда, усилием воли отогнав от себя хандру, она предприимчиво выправлялась и, бубня себе что-то под нос, расслабленной походкой, насколько это возможно для человека с горбом, шла к музыкальной колонке. Быстро, как шкодливый ребёнок, прокручивала регулятор громкости до упора и начинала пританцовывать в темноте. И никто был ей не нужен, себя было вполне достаточно. Это была Франка — шальная голова, у которой имелось абсолютно всё, кроме молодости. Обычно её дискотека продолжалась недолго: какой-нибудь мальчишка-официант тут же выбегал к бассейну и убавлял громкость, оставляя музыку тихонько фонить в унисон с томным вечером. И тогда, собрав в кулак подол своего длиннющего пляжного сарафана, она задирала его до бедра — из-за бассейна она относилась к жизни исключительно как к пляжной — и, оголив костлявые загорелые ноги, вновь закуривала и невозмутимо шаталась по территории усадьбы, рассекая собой духоту наступающей ночи. Она была на зависть свободной во всём. А ещё она обожала заигрывать с молодыми людьми.

«Ma boys!» — выплёскивала она скрипучие звуки в небо и шла навстречу ошалевшим молодым гостям. Кокетливо выкрикивая шаловливые фразочки своим сиплым прокуренным голосом, она с удовольствием наблюдала, как ребята начинали ей улыбаться, закатывая растерянные глаза. Она была из тех заполошных, за которыми хочется наблюдать, но с которыми совсем не хочется общаться.

Одним словом, моему деду нравились чокнутые.

Как-то раз мы с ним сидели на веранде. К тому времени он уже давно перестал отжиматься, выступать и писать музыку. И я спросила его, почему она.

«Посмотри на неё, — отозвался мой дед. — Она же как вся моя жизнь».

И мы молча смотрели, как сбрендившая барышня в возрасте зазывала своим ямщицким голосом всех окрестных дворняг и, заботливо поливая их водой из бутылки, спасала от неумолимого зноя.

21

Когда я постучался к Зельде Леопольдовне, она была у себя, как всегда, и даже в себе, что случалось нечасто, и мы избежали очередного знакомства.

«Хочу научиться», — сказал я ей.

Она уточнила, зачем, и я ответил: «Чтобы сыграть „Брызги шампанского“».

Зельда Леопольдовна посмотрела на меня долгим неподвижным взглядом, потом проскрипела себе под нос: «Надеюсь, с возрастом это пройдёт», — и пригласила меня за инструмент.

«Играйте!» — сказала.

Но я не умел. Она настояла, мол, играй, как умеешь, или иди. И тогда я впервые в своей жизни занёс руки над фортепиано и с размаху поставил их на клавиатуру. Клавиши провалились под моими пальцами, и нестройный какофоничный гул ударил в окна.

«Сильнее! — прорычала мне Зельда Леопольдовна. — У вас восемьдесят восемь нот, а я не слышу и десятой части!»

Я снова положил кисти на клавиатуру, и вдруг во мне что-то шевельнулось — гудение эхом отозвалось в кончиках пальцев. Словно взбесившись от звона, я в исступлении начал бить по клавишам и сам стал звуком. Это был мой первый «кошачий концерт». В ответ на страшный грохот к нам, едва не сорвав дверь с петель, ворвалась бедная Нина Максимовна. И Зельда Леопольдовна, подхватывая голосом остывающие в воздухе ноты и одновременно впадая в мимолетную шизофрению, спровадила её чистейшим драматическим сопрано, пропев что-то вроде: «Будьте добры, принесите нам тафельшпиц с яблочным хреном!» А затем вернулась в себя и со спокойной душой начала пытать меня «проверками чувств»: звуковысотного — определить количество звуков в интервале, ритма — прохлопать метрический рисунок мелодии, темпа и метроритма — исполнить четыре такта в разных темпах, динамического — простучать музыкальные оттенки с крещендо и диминуэндо, музыкальной формы — определить незавершённость мелодии, и эмоциональной отзывчивости — описать саму музыку. А потом выпалила: «Не имею понятия, кто додумался посоветовать вам ко мне обратиться, но полагаю, всё же стоит попробовать. Очень неплохо! Даже как-то пугает, знаете ли». Я не знал. Но уже пропал. Я просто молча смотрел на клавиши, оглушённый монохромным безумием. И тогда старуха сказала: «Ах да, она и ко мне приходила», — и улыбнулась. Секунда, и она уже рассказывала мне про тафельшпиц с яблочным хреном, тихонько вернувшись в своё помешательство.

Всё, что отвлекало Зельду Леопольдовну от музыки, уводило её в дебри безумия, где она девчонкой ездила с нотными тетрадями на венском трамвае, и учитель шлёпал её плоской линейкой по рукам, когда она прогибала запястья. «Легато!» — верещал он, а потом: «опусти плечи», «освободи локти», «не болтай ими», «не напрягай кисть». Её грезы о консерватории, в которой учился сам Чайковский, были тайной. И всё-таки жизнь-мечта в Санкт-Петербурге с нею случилась — каждый день по Офицерской через Крюков канал на улицу Глинки, тут же произошла и встреча с первым мужем — журналистом и социал-демократом, благодаря которому в 1912-м, с переездом в Сибирь, началась жизнь-кошмар. После переезда, из-за жутких болей в суставах, что мучили её по причине невзгод и напряжения, она познакомилась с молодым хирургом Брейлем. Вскоре развелась и вышла замуж за любимого доктора. В какой-то момент её музыкальная жизнь замерла — война, революция, опять война — и набрала обороты лишь годы спустя в Новосибирском театре юного зрителя, но с началом Отечественной войны у неё вновь произошёл душевный слом и уже навсегда: Зельда Леопольдовна пошла на железнодорожный вокзал провожать мужа на фронт и, как говорила Нина Максимовна, так и не вернулась. С тех пор она почти каждое утро спешила на венский трамвай.

Однако обучая меня нотной грамоте, Зельда Леопольдовна распускалась, как майский бутон: розовела, вскакивала с кресла, тряся папильотками на своей голове, ходила по комнате с прямой спиной, водила руками и перебирала пальцами воздух. На первом практическом занятии она усадила меня за фортепиано, сказала: «Нос смотрит на ре, левый глаз — на до, а правый — на ми. Кисть округлая, все суставы видны и-и…», — захлопнула передо мной крышку клавиатуры. Следующие несколько вечеров, глухо барабаня пальцами по лакированному дереву, я отрабатывал особенности пианистического движения и выстукивал стихотворные ритмы — Зельда Леопольдовна в музыкальных порывах была неумолима: она начала с «Зимнего утра» Пушкина, а потом разошлась и переключилась на Шамиссо в оригинале.

С тех пор я вставал раньше остальных, быстро собирался, пробегая мимо кухни, здоровался со всеми. «И тебе нон легато!» — широко зевал в ответ Петя. И к половине седьмого был уже за клавиатурой. Нина Максимовна и Петя похихикивали над моими занятиями, но Лев Семёнович уловил положительную динамику в состоянии жены — благодаря моему «треньканью» она понемногу возвращалась из темницы разума на свет божий — и запретил отпускать шуточки в адрес наших музыкальных уроков. Хотя сам же от них и страдал больше других.

«Я не доживу до конца этого арпеджио, Вениамин! — кричала на меня в ночи увлечённая Зельда Леопольдовна. — Основа хорошего звука — это свобода тела. Вот так: рука работает не от плеча, а из корпуса. Вы — стержень! Звуковая проводимость возникает прямо из спинных мышц и поднимается в грудь, в плечи, в локти, в ладони и потом только в пальцы. Майн гот, Вениамин, да какой вы стержень? Вы зельцкий студень! Укрепите уже свою поясницу!»

Зельда Леопольдовна настаивала, чтобы я занимался ежедневно: и утром — до работы, и вечером — после учёбы.

«Старайтесь, Веня. Музыка вам не мимолётная история. Это история на всю жизнь. Так сделайте из неё что-то приличное!» — говорила она.

А для Льва Семёновича это была история о том, как однажды он, прихватив подушку, потихоньку перебрался жить в кладовку.

— Он всего лишь просил научить его играть на пианино, а ты из него хочешь сделать Шостаковича. На кой хрен всё так усложнять? — верещал Брейль.

— Я даю ему самое малое и самое простое, — отвечала она. — Всё самое сложное, чему, к слову, нельзя научить и нельзя обучиться, он уже получил где-то в другом месте.

Думаю, помимо физических данных, Зельда Леопольдовна видела во мне от природы развитую культуру слышания, хорошее туше и способность к эмоциональному исполнению. Скорее всего, кроме врождённых свойств, она угадывала и некий жизненный опыт, который побуждал меня к осмыслению, переживанию и интерпретации сложных по музыкальному складу произведений. Её задачей было научить меня избегать погрешностей в исполнении, которые говорили о неправильности игровых движений. Но в моём случае она довольно быстро поняла, что классические музыкальные приёмы не возымеют эффекта, и мы пытались достигнуть нужного звукового результата интуитивным путём соотнесения внутренне слышимого с поисками нужных механических действий.

«Стаккато! Вениамин, не сосиски, а пальцы! Не бить клавишу, а выцеплять из неё звук. Звонко, кратко, легко! Остро, Вениамин! — повизгивала она на меня во время Экосеза соль мажор Бетховена. — Ещё раз то же место — стаккато! Остро!»

В этот момент я понял, что мне плохо: я чихнул, и меня прошибла слеза.

Похлеще хренодёра, скажу я тебе!

Зельда Леопольдовна замерла. Затем внимательно на меня посмотрела, села рядом и наиграла партию для первого фортепиано из третьей части цикла «Фантазии» Рахманинова.

«Что вы чувствуете, Вениамин? — спросила она. — Вам не кажется, что эта мелодия имеет запах? Какой он?»

Я ответил, что всякая мелодия имеет запах. Пахло ветром на дороге вдоль поля и осенью, опавшими листьями с рыхлой землёй — это одиночество и предчувствие скорби.

«Пьеса называется „Слёзы“, Вениамин», — сказала она.

Так Зельда Леопольдовна поняла, что у меня редкая форма синестезии. Ещё в Австрии она как-то прочла статью одного британского врача про «единство чувств». Его пациенты обладали неким свойством чувствительности, при котором в их сознании цифры отличались между собой формой и цветом.

«Вы, должно быть, не знали, но Ференц Лист делал замечания веймарскому оркестру, требуя добавлять в звучание больше синего или розового. Это интересные особенности, не так ли, Вениамин? Смею предположить, вам тоже присущ своеобразный способ восприятия, когда мелодия, а может, и отдельные звуки дополняются другими качествами, например, запахами, — говорила Зельда Леопольдовна. — Вы не замечали этого?»

Я не замечал, я думал, что так у всех!

С тех пор на наших занятиях она постоянно выдавала странные фразы, например: «Больше нашатыря, Веня, а не тухлой рыбы. Встрепенуться можно по-разному!»

Музыка заполнила мой мир навсегда. Она проносилась со мной сквозь годы: сменялись сезоны и события жизни, но мои занятия с Зельдой Леопольдовной оставались незыблемыми. Однажды я наиграл новую мелодию, и она впервые не сделала мне ни одного замечания. Смирно сидела, смотрела на мои руки и тихо плакала.

«Что это? Это ведь ваше, Вениамин? — спросила она. — Как называется эта музыка?»

Помню, как меня смутили её слёзы, и я просто пожал плечами. У моей музыки не было названия, как ещё десять минут назад не было и самой музыки. И тогда она сказала: «Название — самое главное! Назовите так, чтобы оно отпечаталось в вашем сердце. А будет ли оно понято другим, по сути не так уж и важно. Людям оставьте саму музыку, имя возьмите себе. Лукавьте в нотах, но в названии будьте честны. Запечатлейте свою неповторимую ассоциацию. Как для вас пахнет мечта? — и, помолчав, добавила. — Мне больше нечему вас научить».

22

Когда мой дед разводился, один его товарищ из музыкальных кругов посоветовал ему обратиться к некой специалистке, которая помогала людям справиться с эмоциональными кризисами и восстановить душевную гармонию в сложных жизненных ситуациях. Одним словом, она была известным психологом. А мой дед был человеком старой советской закалки. Он не верил в психологов. Для него они являлись просто странными фразёрами, которые получали деньги за то, что целыми днями сидели на диване и лезли в чужие дела. Но кризис впервые в жизни обернулся для него невозможностью писать музыку!

Она жила на Виа Ла Санта в Лугано, её звали Франческа Бруно, и она была эксцентричной дамочкой в аляповатом этническом платье с высоким петушиным хвостом на макушке. Оказалось, сеньора уже пару лет как ушла из терапии и ни в какую не соглашалась с ним работать. Но, отчего-то углядев в ней для себя последний шанс, мой дед пошёл ва-банк и сделал то, чего не собирался, — признался, что он известный русский композитор на грани, и его нужно спасать.

— Русские такие впечатлительные! — сказала она. — Зачем я вам нужна?

— Моя жена потаскуха, — ответил мой дед.

Сеньора внимательно выслушала его рассказ о мадам Эдер и о том, как после оперы «Риголетто», которую в Цюрихе давала французская труппа, она от него ушла.

— К графу Чепрано? — уточнила сеньора.

— Нет, к Риголетто! — признался он.

— К шуту?!

И они вместе смирились с выбором мадам Эдер. После месяца терапии мой дед написал «Цветущий кориандр № 343» и «Цветущий кориандр № 344», получил заказ на музыкальное оформление Гаагской биеннале, посвящённой Второй мировой войне, и был счастлив завершить сеансы и вернуться в свою спокойную жизнь. Он воодушевлённо писал мне: «Непонятно как, но это работает! Сеньора Бруно заставляет меня записывать всё, что у меня в голове. И знаешь, в этом что-то есть. Интересное ощущение разговора, не открывая рта».

Забавно, что после стольких лет переписывания чужих мыслей он только тогда понял, что ему самому есть о чём поведать. И если его письмо-хаос во время развода было странным случайным выбросом из-за «смещённого центра тяжести», то после него он увидел смысл в том, чтобы рассказать свою настоящую историю.

«Я рада, что закончу свою терапевтическую деятельность на музыкальном гении. Мне это будет льстить всю оставшуюся жизнь, — сказала она, прощаясь с моим дедом. — Правда, к своему стыду, не уверена, что я слышала вашу музыку, но я сегодня же это исправлю!»

На следующий день в его доме раздался дверной звонок. На пороге стояла сеньора Бруно. Приветственно улыбнувшись, она отодвинула его зонтом-тростью в сторону и, влепив ему по удивлённой физиономии своим высоким петушиным хвостом, вошла в его жизнь со словами: «Можете называть меня Франка».

Через пару лет, после смерти матери сеньоры Бруно, они уехали встречать спокойную старость в её семейную усадьбу, и в жизни моего деда вновь начался тихий деревенский период, только теперь на юге Италии. Каждое итальянское лето у него проходило под знаком хронической сиесты. В зной с непривычки он впадал в глубокую спячку — «кукующий период», как он её называл: всё меньше сочинял, заканчивал концертную деятельность и целыми днями мог вообще не подходить к инструменту. Раньше такого никогда не бывало. Но раньше ему и не приходилось бороться с тлёй на оливковых деревьях в своём саду. Жизнь в Массерия Олива вынужденно вернула его к истокам своего образования и сделала настоящим агрономом: там у него завёлся разноцветный огородик, где он выращивал огромные помидоры, лимоны, абрикосы, горох, и, будь его воля, он бы завёл и кур с кроликами, но Франка не разрешала так нахраписто разрушать их идиллическую беззаботность.

Когда мой дед совсем забросил писать музыку, стало ясно, что он теряет слух, хотя сам он в этом не признавался и не разрешал в его присутствии даже произносить словосочетание «слуховой аппарат». Оно его унижало и обескураживало, и чтобы доказать всем, что его постепенное расставание с профессиональной музыкальной деятельностью — абсолютно добровольный шаг, он как-то по-гусарски лихо — как с места в карьер ухнул — вернулся к пекарскому делу и стал пропадать за этим занятием денно и нощно.

«В Италии я понял, что кухня должна быть максимально простой. Овощи, сыр, вино и хлеб — всё! Чем проще, тем лучше, — говорил мой довольный собой дед и тут же добавлял: — Настоящий тартин от момента закваски до того, как ты кладёшь его в рот, делается две недели».

Глядя на то, как он находил новые смыслы в старом ремесле, совсем не хотелось сосредотачивать внимание на таких пустяках, как двухнедельная технология изготовления хлеба, которая выбивалась из его концепции «чем проще, тем лучше» ровно на две недели минус пятнадцать минут.

«Технологическая карта — наиглавнейшая составляющая в пекарском мастерстве! Математика прежде всего. Если ты поймёшь, в какой час заведёшь опару, осуществишь замес, поставишь на расстойку, сделаешь формовку и заложишь в духовку, есть шанс, что ночью ты будешь спать, вместо того, чтобы возиться с подоспевшим тестом, — скрипел он сквозь зубы, швыряя тесто об стол. — Его нужно отшлёпать, чтобы оно подышало».

«Пельменного стахановца» просто так голыми руками было не взять.

Должно быть, его любовь к кулинарии подогревалась тем, что он слышал запахи в буквальном смысле, хотя он очень не любил говорить о своей редкой синестезии. Но на кухне вопрос особенностей обоняния был более уместен, чем у рояля, поэтому как-то раз я его всё же спросила, правда ли, что голоса для него тоже пахнут.

— Нет, не правда, — лукавил он. — Голоса не пахнут, ровно так же, как хлебные булки не звучат. Это так не работает.

— А если я спою? — спросила я. — Мне всегда казалось, что мадам Эдер — это горчица.

Дед засмеялся, но сказал, что она скорее мускатный орех.

— А Франка?

Это было самое интересное. У меня имелась своя теория по поводу голоса Франки. Я была уверена, что если бы он и правда имел запах, то это было бы парадоксальное амбре дуриана — самого мерзкого, остро-вонючего на свете фрукта с невероятно нежным вкусом орехово-ванильного заварного крема с бананово-клубничной ноткой. Впрочем, она и сама была сплошным дурианом.

— Франка — «Зловонный епископ», — сказал мой дед. — Ты знаешь! Это английский сыр, который тяжело воняет двухнедельной портянкой, но на вкус очень даже неплох. Хотя сырная история всегда на любителя.

По сути мы с дедом были очень близки, просто он никогда не бывал в Юго-Восточной Азии, а я не ела английский сыр. Мы шутили, что для того, чтобы возобновить полный спектр его профессий, ему остаётся вернуться к охотничьему ремеслу. Но мой дед считал, что самое опасное живое существо на юге Италии — это тля на его садовых деревьях в летнюю пору.

«Знаешь, по чему я больше всего скучаю? — спрашивал он. — По трескучим сибирским морозам, по настоящим деревенским, не городским — когда воздух сухой и настолько чистый, что аж звенит! Звенит в ушах, звенит в глазах, разумеется, сопли тоже звенят, и сам ты весь будто звенишь. Это невероятное физическое ощущение того, что ты живой не вопреки, а наравне с природой. Тут же мне всегда слишком жарко. Летом мои кости трещат, как свиные хрящи на сковороде, а голова просто пухнет. Здесь я не человек большую часть дня и до позднего вечера».

Новые условия естественным образом постепенно формировали в нём новые привычки и правила жизни. Он упрямо отказывался становиться просто милым беззаботным дедушкой, хотя вполне мог себе это позволить. Каждый вечер после ужина он сам собирал и мыл всю посуду, а затем, когда внизу за прикорнувшим полем зажигались далёкие огоньки Триказе, он с бокалом красного вина садился рядом со мной на веранде и разворачивал свою ежевечернюю «рекрутинговую кампанию».

— Знаешь, пять километров — это не так уж и много. Полезнее, чем гулять, может быть только дышать, — говорил он куда-то в закат. — Ты же помнишь, мой отец был лесником, и наш дом стоял на кордоне в лесу. До деревенской школы четыре с половиной километра, три из которых через тайгу. Бывало, идёшь, — посматривал на меня мой дед из-под своей фермерской соломенной панамы и нежно складывал руку на моё плечо, — идёшь и видишь куст брусники. Прелестно! Подойдёшь, напихаешь в рот, наберёшь в ладошки и, топая дальше, жуёшь себе до самой школы. А на обратном пути возвращаешься той же дорогой, а куста уже нет: ветки враскоряку и ни единой ягодки, и тут же здоровая впадина от медвежьего зада. Вот это, милая, были прогулки! А пройтись до моря пешком не так уж и сложно, здесь медведей нет, правда?

— Правда! — мой порывистый вздох, как шквал внутренних оваций: ну что за усердие!

— Вот и замечательно. Завтра идём плавать в море. Это очень полезно, — довольно улыбался мой дед и, удаляясь с веранды, с гордостью на меня смотрел. — Подъём без пятнадцати пять.

Разумеется, подобные утончённые уловки быстро исчерпывали себя, и я не всегда поддавалась на его провокации. Но не учитывать новый лад его жизни тоже было невозможно — он свободно жил и дышал лишь до девяти утра, а потом, словно паук, уползал в своё сонное кухонное логово и не вылезал из него до самого заката.

Дорога до его любимого пляжа Марина Серра — небольшого каменистого природного бассейна, окружённого стенами эрозионного грота с жутко неудобным подходом к воде — шла через поле, затем по пустырю выводила к крошечному одинокому городишке, по узеньким улочкам которого убегала к заброшенному маяку и скалистому берегу бухты. В городе за мной всегда увязывались кошки. «Дворяне» Триказе, должно быть, самые ленивые, вальяжные и отрешённые существа на всём побережье. Расхаживая с пушистыми мордами самонаречённых владык раскалённого городского пространства, они презирали всё людское и могли заинтересоваться глупым двуногим только из любопытства к еде. Я приносила им на завтрак кусочки вчерашнего сливочного сыра, и со временем они простили мне мою человечью натуру.

«Ты уморишь всех кошек в городе, им же нельзя сыр! — говорил мой дед, хотя наверняка этого не знал. — Не волнуйся, скоро они отстанут. К воде они не подойдут».

На тихих улочках города уже начинало пахнуть морем — таким лёгким солоноватым ветром, которого всегда недостаточно и который заставляет невольно ускорить шаг, чтобы побыстрее увидеть перед собой синеву горизонта. Мой дед говорил, что человек всегда рвётся к этой заветной далёкой линии, потому что каждый из нас в душе мечтает открыть новую землю или хотя бы найти свою. Когда мы оказывались на пляже, он неуклюже пробирался по шершавому песчанику к самой кромке, аккуратно камнем плюхался в воду и выплывал за пределы природного бассейна в открытое море. Отдалившись от берега, он ложился на воду и долго смотрел в небо.

Уже тогда он становился тем забавным старичком, который часто переспрашивает, не потому что не расслышал, а потому что не сообразил, и который ходит намного медленнее и тяжелее, чем прежде, но всё так же в унисон забытому шагу машет руками, для которого сесть значит заснуть, а встать значит забыть, зачем, и который может из-за всего этого немного расстроиться. В глухой тишине рождающегося южного утра думать о таком было как-то по-особенному душещипательно. И, пока вечное солнце медленно раскалялось и елозило по безоблачному небу, убегающему от него в синее море, поддержать мою меланхолию приходили сытые кошки. Они рассаживались вокруг меня, и наше безмолвное созерцание лазурной дали продолжалось, пока на фоне горизонта не появлялся его сгорбившийся мерцающий силуэт. Он бодро делал растяжку — руки в стороны и обратно, ковырялся в ухе, пыхтя, садился рядом и, угадывая в тихом шелесте мелких волн мою грусть, весело говорил: «Так и знал, что ты кошачья мята».

23

Первая зима в городе, мглистая и грязная, далась мне с большим трудом. Много раз я порывался собрать вещи и вернуться в деревню. Мне часто снилась быстрая речка, шелест листьев, звуки летнего утра и мой лесной дом, в котором я слышал старые песни и васильковый запах её волос. Ночами тоска далёким родным голосом из детства манила меня обратно. Но меня останавливала музыка. Даже такая незатейливая, как на первых занятиях, она словно дёргала меня за ниточки где-то в самой глубине, о которой я раньше и не догадывался. Касаясь клавиш, я будто, не зная о музыке ничего, уже знал о ней всё. Странное ощущение сопричастности к чему-то большему, чем время и пространство, завораживало меня, и я берёг от всех это необъяснимое чувство.

Помню, как-то раз я шёл к товарищу. Было отвратительно: слякотно, серо и ветрено. Пока продирался сквозь остервенелые шквалы метели, запутался в поворотах на безлюдной улице, и пришлось блуждать наобум. Мой приятель, студент-химик Боря из педагогического жил в коммуналке доходного дома, в моём понимании — дома с репутацией бардака, на окраине города. Наша дружба была по-хорошему простой, хотя его образ жизни от меня был далёк. Как у всякого фарцовщика, у него были странные знакомства и странные привычки, например, постоянно сидеть дома в «трусах упрощённых гладких», позже семейных, и маяться дурью. На месте меня встретила упитанная лоснящаяся тётка. Это была хозяйка. Она вышла ко мне в пуховом платке и ярко-красном, не по сезону лёгком ситцевом платье, с дореволюционным моноклем на шее, из-за чего от неё разило какой-то аляповатой водевильностью. Она приветливо улыбнулась, повесила на крючок мой старый армейский тулуп, но не представилась, зато взялась самолично проводить до нужной комнаты. Тётка вела меня по коридору, вежливо направляя прокуренным голосом. Между «сюда… а теперь сюда», она, как бы невзначай, заявила: «Я ещё и певица». Я шмыгал замёрзшим носом и следовал за хозяйкой, отмечая для себя, что в доме много женщин. Они стучали дверями, выходили и заходили из комнаты в комнату вдоль коридора и громко переговаривались в кухне. В самом конце у окна, прислонившись к обшарпанной стене, стояла высокая худая дама. Когда я с ней поравнялся, она медленно подняла тяжёлые веки, выпустила сигаретный дым мне в лицо и нагло посмотрела мне в глаза. Тётка в пуховом платке повернулась к ней и, на секунду задержав пустой взгляд на её длинной шее, шваркнула глазами куда-то вдаль. И та, молча оторвав себя от стены, медленно исчезла где-то в тени коридора.

Просидев с Борей за пустыми убаюкивающими разговорами под «виноградный компот от дядьки из Анапы» до полуночи, приятно хмельной и умиротворённый, я распрощался с ним. В коридоре, несмотря на поздний час, стояли музыка, шум и веселье. Из дверей то и дело вываливались оживлённые подгулявшие люди и, точно лавочники в базарный день, гогоча на все лады, курили прямо в коридорный фикус. И что-то горькое взыграло во мне. Гонимый прочь самой лютой нелюбовью к городу, я продирался сквозь кумар к выходу. Добравшись до своего тулупа, нахлобучил его кое-как на себя, чтобы поскорее вырваться на улицу. Грозно дотопал до двери, по пути отворяя её взглядом, но уже на пороге я обернулся. Словно пронзило. В сизом мареве коридора, прислонившись плечом к стене, стояла женщина. Она деловито отставила руку с сигаретой и с кем-то оживлённо разговаривала. Я не ошибся. Пропуская шныряющих туда-сюда людей, она прижалась спиной к стене. Пара секунд, пара рассеянных взглядов, и она тоже меня увидела — точно споткнулась, не поверив своим глазам. Ловко пробравшись сквозь толкотню, она подошла, улыбнулась и смущённо сказала: «Веня, привет!»

Это была Капитолина. За год до нашей случайной встречи она из Томского ателье, где работала петельщицей, перевелась портнихой на швейную фабрику в Новосибирске.

Когда я забирал твою бабушку Капу из борделя, который на самом деле оказался просто общежитием при швейном цехе, где случайно затесался студент-кретин в трусах, я понял, зачем тучной бордельмаман, бывшей всего лишь главной швеёй-мотористкой, нужен был древний монокль. Она нацепила его, чтобы разглядеть меня получше. Ей было интересно, кто позарился на одну из её модисток-вековух. На тот момент Капитолине было уже за тридцать, но время всё ещё обходилось с ней нежно и щадя, аккуратно оберегая её достопамятные черты редкой природной красоты. Нина Максимовна поначалу её невзлюбила. Она корила меня за разнузданность, ведь с приходом Капитолины в наш дом с «хорошей Тамарой» пришлось распрощаться. Но когда Капа стала моей женой, внутренние пререкания по поводу её соответствия образу благонравной квартирантки затухли в домохозяйке сами собой.

«Самое неоднозначное в ней — это имя, — говорила о Капитолине Зельда Леопольдовна. — Хотя даже в идеальном человеке должно быть что-то спорное».

Твой прадед Трофим Иванович деликатно не признавал наш союз.

«Не поймёшь, чья неприкаянность хуже», — говорил он. Но однажды сболтнул, что за старшую дочь его сердце спокойно, и это была лучшая похвала от тестя, которую я слышал за всю свою жизнь. Поздней осенью 1958-го, не дожив полугода до появления на свет твоего отца, учителя по биологии не стало. Его обнаружили будто бы задремавшим со стареньким томиком Гумилёва на маленькой лавочке во дворе у школьной избы. А уже в 1960-м деревня, в которой я родился и вырос, подпав под государственную программу о ликвидации, была исключена из учёта данных как неперспективная и потихоньку исчезла с лица Земли.

Зимой после смерти учителя я написал свой первый вальс, услышав который, Зельда Леопольдовна внезапно объявила об окончании наших почти пятилетних занятий. Она полностью отстранилась от моих уроков, но втихую написала хорошему знакомцу времён Санкт-Петербургской консерватории, известному кинокомпозитору Петру Васильевичу Симонову, с просьбой о содействии и покровительстве некому Вениамину. Годы спустя, когда я получал свою первую музыкальную премию, он отдал мне это письмо: «Вы же помните, Пётр Васильевич, с комплиментами у меня всегда было туго. Как-то не повелось питать любовь к дифирамбам. И я до сих пор способна петь мадригалы лишь Рахманинову и Верди. Прошу для него об одном прослушивании. Настолько он недурен».

Однажды она меня спросила: «Вениамин, вы слышали когда-нибудь о Семинаре самодеятельных композиторов? Это специальная государственная программа бесплатного обучения на базе Союза композиторов для одарённых молодых людей. До консерватории оттуда рукой подать. Для многих это шанс, а для некоторых даже возможность! Что вы думаете по этому поводу?»

Тогда я думал лишь о том, что моя жена, тридцатишестилетняя Капа, должна была вскоре родить, и неминуемость изменений в моей жизни пугала меня как никогда. Конечно же, я хотел учиться по настоящей системе для композиторов, но надвигающаяся новая реальность волновала меня куда больше, к тому же мне ещё только предстояло окончить институт, поэтому я, не особо вникая в подробности, просто пообещал Зельде Леопольдовне, что как-нибудь обязательно схожу туда на прослушивание.

«Меня радует, что вам не свойственна топорность мышления и трусость! — сказала она. — Веня, записывайте адрес: улица Герцена, дом сорок пять, Ленинград».

Под новый год Зельде Леопольдовне внезапно стало хуже: её странности и истерики возобновились с небывалой силой. Я уже рассказывал тебе, что она постоянно интересовалась космической темой, болела за советские спутники, и каждый неудачный запуск ракет-носителей переживала как личную трагедию. Когда в первый день нового года во всех газетах появились заголовки: «На 0 часов 00 минут 1 января 1959 года третий советский искусственный спутник Земли совершил 3183-й оборот», — старушка повредилась умом бесповоротно. Сначала она радовалась, и каждый день был для неё праздником, но потом она ни с чего вдруг заявила, что уже мертва, и сама глубоко в это поверила. С тех пор каждый день перед сном она прощалась со всеми навсегда, утром отказывалась завтракать, поскольку «усопла», разговаривала с пустотой, постоянно упрекала меня за то, что в голосе моего новорождённого сына часто слышался ля бемоль минор и по-секрету рассказывала домочадцам, что совсем обескровлена и несколько раз пыталась это доказать, хватаясь за ножницы. В такие моменты её лицо покрывалось широкими красными пятнами, глаза мутнели, бегали, и она начинала жутко щерить зубы. Тогда доктор Брейль, продолжая лопотать с ней о радиолампах и солнечных батареях, спокойно ставил свою никелированную коробочку кипятиться, потом вынимал из неё стеклянный шприц, надевал иглу и делал укол, нежно усыпляя жену. С грехом пополам дождавшись схода третьего спутника с орбиты, в апреле 1960 года Зельда Леопольдовна, исполнив свой долг на земле, умерла. Той же весной я собрал свою семью и ноты, и поехал в Ленинград на прослушивание по программе Семинара самодеятельных композиторов.

24

«В природе всё взаимосвязано: лето — сильное солнце — засуха — грозы — пожары — неурожаи — болезни и так далее по цепочке. Словно узор. Даже у самых маленьких событий всегда есть большое начало», — говорил он.

В первый раз мой дед почувствовал что-то неладное в начале лета во время аномальной жары, но, как человек старой закалки, он не придал этому значения. Был слишком занят выведением тли из оливок. Каждое утро он надевал свой костюм охотника за привидениями и по полдня прел в нём с распылителем. К августу у него стала неприятно тяжелеть правая рука и покалывать в груди. Он подумал, такой уж климат, а ещё, что он быстро стареет, — расстроился, но не отчаялся. А осенью одним поздним вечером боль подкралась к нему нехорошим предчувствием. Пробравшись в живот, она медленно поползла вверх — к нижней челюсти, потом снова вниз — по шее к плечу, к предплечью и, схватив за сердце, сбила его с ног.

«Это не так страшно, как может показаться! — сказал он мне по телефону. — Не приезжай!»

И я полетела.

Он был дома и ворчал на то, что ему не разрешали много ходить, и постоянно брюзжал на Франку, чтобы она лучше следила за его хлебной закваской.

«Я существую как в той поговорке: никогда не знаешь, что придёт завтра — следующее утро или следующая жизнь. И, похоже, я единственный в этом доме, кого это не пугает! Мне нельзя играть, мне нельзя писать, мне нельзя ходить, как думаешь, есть резон переживать ещё из-за чего-то? — спрашивал мой дед. — Нельзя наказывать меня за то, что я старый. В неполные девяносто это нормально!»

Он был в порядке и рвался дописывать начатую пьесу. Все понимали, что пьесы и в помине не было, но он постоянно хотел куда-то спешить. Скорее всего, это был его противовесный импульс на то, что весь мир вдруг сговорился и вознамерился его охолонуть. Для человека со своим чётким пониманием вещей и внутренним режимом это был верный признак хаоса, с которым он впервые в жизни решил побороться. А я, вспомнив его Зельду Леопольдовну, захотела ему почитать.

«Я тебе не сумасшедшая бабка!» — сказал он, однако возражать не стал.

Солнце всё ещё припекало, но уже как-то без азарта и пыла. Удивительно, как природа грустнеет с наступлением осени, даже на юге, где её никто и ничто не торопит. Каждый день ближе к вечеру мы отряхивали садовые кресла от листьев плюща, в красном буйстве размазанного по стенам веранды, усаживались — я с книгой, он с нотной тетрадью, и просто были вместе. Он распахивал свою тетрадь, прикрывал глаза и начинал разбираться в терциях, квинтах, секстах, консонансах и диссонансах в своей голове, а я тихо читала ему «Короли и капуста» О. Генри. Когда мы дошли до шестой главы, где Билли Кьоу сказал: «Искусство повествования заключается в том, чтобы скрывать от слушателей всё, что им захочется знать, пока вы не изложите своих заветных взглядов на всевозможные не относящиеся к делу предметы», — мой дед, словно вняв ему, открыл глаза и спросил: «Ты знаешь, когда цыган продаёт шубу?»

Какой пугающий поворот!

— Не смотри на меня так! Это ещё не оно. Я всё ещё в своём уме! — пробухтел он.

— Нет, не имею понятия.

— На Сретенье, — сказал мой дед. — Считалось, что в этот день зима встречается с весной, и было принято трясти яблони, чтобы они проснулись. Раньше неукоснительно следовали народному календарю. В начале июля на Ивана Купалу открывался покос. Я бы сейчас всё отдал, чтобы оказаться на лугу с литовкой в руках. Смешно, правда? Старому захотелось на каторгу! Но, знаешь, впервые за очень долгие годы у меня ощущение, что я точно понимаю, чего хочу, — и он снова закрыл глаза. — Приезжали на луг чуть свет, вставали рядами и косили, пока тень не сократится до человеческого шага. Это было в полдень. Потом короткий обед, и снова в строй до заката. Кости ныли похлеще, чем сейчас. Поворот тела, взмах рук, звон при отбивке косы — ни одного лишнего движения и ни одной лишней ноты.

— Странно, как ты умудряешься помнить всё до мелочей.

— В этом нет ничего странного, а вот то, что я до сих пор помню Третий концерт Рахманинова на сорок пять минут, действительно пугает, — сказал он. — Я овдовел в восемнадцать лет, как ты знаешь. С тех пор странности жизни больше меня не удивляют.

Мне было неловко лезть в музыку в его голове, но я всё же спросила: «Это будет триста восемьдесят пятый „Цветущий кориандр“?» — как будто могли быть какие-то другие варианты.

Мой дед открыл глаза и внимательно на меня посмотрел.

— Ты меня спрашивала, почему именно она. Ты всегда это спрашиваешь. Это ведь самое интересное? Но думаю, здесь мы с тобой в одинаковых условиях: я, как и ты, был лишён возможности узнать, почему это могла быть не она. У неё просто не было шанса разочаровать меня, — сказал он. — Знаешь, дело ведь не в романтической составляющей — бога ради, не расстраивайся — не только в ней. Хочешь скажу, какой я её помню?

Я хотела.

— Лучше всего я её помню пятнадцатилетней. В день, когда мы узнали об окончании войны. Мы боронили пашню, а какой-то мальчишка бежал нам навстречу, размахивая своей рубахой, и кричал: «Война закончилась!» Она тогда осела на борозду и заплакала, потому что поняла, это значит, что её отец вернётся домой. Я помню её в старом латаном-перелатаном серо-васильковом платье, которое она донашивала после своих старших сестёр, в прохудившейся фуфайке и тяжеленных кирзовых сапогах. Всё это не очень романтично, правда?

И тут я поняла, почему ярким цепким когтям мадам Эдер было не добраться до его призраков. Никому было не добраться.

— Ты можешь забыть многое, — сказал он, — имя, внешность, даже голос, но ты никогда не забудешь то, что ты чувствовал. В человеческой жизни нет ничего сокровеннее, чем соприсутствие. Все спрашивают про этот чёртов «Цветущий кориандр»! — засмеялся мой дед. — Если бы она узнала, наверняка бы сказала: «Веня, ты что, дурак?»

— Сто процентов.

— Боже! — пропыхтел он, продолжая смеяться. — Это было больше полувека назад и это была Сибирь! Кто мог знать, что кориандр и правда такой вонючий?

— Но когда-то же ты убедился в этом, — сказала я. — Почему было не поменять название?

Дед продолжал трястись от смеха, а потом проскрипел: «А мне он понравился!»

Я пожала плечами: тебя не понять.

— Как тут поймёшь? — он успокоился и улыбнулся. — Это не просто вопрос убеждённости, это вопрос ощущений. Как описать звучание старинной песни или сладковатый аромат летнего разнотравья тайги, как объяснить вкус парного молока или мучной болтушки на одной воде, или ценность самодельных игрушек, сбитых из чурочек разной длины, или зачем скакать на палке, как на коне, и зачем писать на заборе зелёной краской гадости про девчонку, которая жутко нравится?

— И зачем же?

— Думаю, чтобы потом спасти её, — сказал он. — Всё это сложно понять, но в любом случае она, как всегда, оказалась умнее.

О том, как человек проживает свою судьбу, можно судить по степени его восприимчивости. Это мало зависит от свойств чувств или эмпатии в целом. Мой дед никогда не пытался идти наперекор обстоятельствам, но он всегда был восприимчив к переменам, а ещё он никогда никого не пытался спасти. Кроме одного-единственного человека. Делало ли это его слабовольным, негодяем или толстокожим? Вряд ли. Он считал, что подлинное спасение другого не может быть эфемернее и зыбче твоей собственной жизни. Готов ли ты к этому? И об этом ли вся твоя жизнь?

«Сто лет назад случайная пара слов в письме одного человека, которого мы с тобой никогда не узнаем, побудила другого собрать своих детей и книги и изменить жизнь навсегда и, в конечном итоге, привела к тому, что есть кто-то, кто сейчас сидит напротив меня и думает: „Он опять за своё!“ — говорил мой дед. — Суть не в „эффекте бабочки“. Знать, что у всего есть причина, — прекрасно, но логически цепочку событий всё равно не предугадать, эта система хаотична. Суть в том, чтобы понять, что каждый из нас и есть чья-то первопричина. И сделать хоть что-то, чтобы не стать чьим-то разочарованием. Когда человек это поймёт, он оставит свои попытки схватить бога за бороду».

На обратном пути домой на внутреннем рейсе рядом со мной плюхнулся улыбчивый итальянец средних лет. Он был в мятом костюме и с пятном кетчупа на подбородке. Сначала он просто добродушно улыбался, а через двадцать минут я уже знала о нём всё. Его звали Франко, он был с юга, но вот уже десять лет жил и работал в Милане, его жену, кстати, также южанку — это почему-то важно, звали Паола и детей тоже как-то звали, у него их было двое: мальчик и девочка, а ещё французский бульдог по имени Боб Марли, и они отдыхали в августе на Сицилии…

В какой-то момент его голос слился с гудением двигателей, и мне стало почти что хорошо.

— А вы? — он повторил раз пять, прежде чем я поняла, что это вопрос.

— А я была у дедушки.

— О, дедушка-итальянец — это прекрасно!

— Нет, дедушка русский.

— Тоже чудесно.

— Это был хороший год? — зачем-то спросила я.

— Ну, ещё рановато подводить итоги, — покачал головой мой сосед. — Ещё только ноябрь, но соглашусь, год неплохой.

— Если бы это был самый важный год в вашей жизни, что бы вы запомнили, помимо ваших личных событий? Может, какие-то мировые открытия, изобретения, происшествия, которые значимы для истории?

Он внимательно посмотрел на меня, покарябал пальцами свою мятую щетину, и маленький кусочек засохшего соуса отскочил от его подбородка и исчез в бесконечности истоптанного ковролина.

— Для чьей? — внезапно серьёзно спросил он.

— Хороший вопрос! — ответила я. — Для мировой. Например, что вы вспомните, размышляя об этом периоде через много лет?

— Что решился завести собаку, о которой мечтал всю свою жизнь. Мне сорок три.

— И отличный ответ!

Этот Франко был и правда неплох. Но я тот год запомнила иначе.

В моей памяти это был год, когда из-за пожара в Париже разрушился один из величайших готических храмов, когда площадь Сан-Марко в Венеции ушла под воду, а леса Сибири и Амазонии горели как никогда раньше, когда в Гренландии второй по величине ледник на Земле начал таять и стремительно поднимать уровень мирового океана, когда было сделано первое фото галактической чёрной дыры… Земля неистово стала на что-то нам намекать, но ты говорил мне об этом всегда.

— Не очень-то весело у тебя получается, — сказал бы мой дед. — А как же Леди Гага с «Shallow»?

— Год дерьмовый, и «Shallow» как раз об этом, — ответила бы я.

Всё-всё взаимосвязано: сильное солнце — засуха — грозы — пожары — хвори, неурожаи. Бесконечная цепочка событий. А начиналось всё с жаркого лета.

В последний месяц по-южному тёплой осени, когда сухие ветра уносят цветные листья прочь за горизонт, а облака спускаются ниже и рдеют на фоне притомившегося заката, за несколько дней до своего дня рождения на восемьдесят восьмом году жизни моего деда не стало. Он тихо умер в кресле на своей итальянской веранде с пустой нотной тетрадью в руках. Ровно через семьдесят лет после того, как ему пришлось встать, подчиняясь судьбе, и пройти весь этот путь.

Веня, сельский хвощ, Бени-Бенджамин, русский композитор, мой дед уже никогда не поговорит со мной, не возьмёт меня за руку и даже не улыбнётся, но я знаю, что где-то там, где есть ответы на все вопросы, он согласится со мной: каждый вправе заканчивать свою историю как пожелает — в слезах, с улыбкой, в молитвах или с дорогим именем на устах. Но самым удивительным и прекрасным в ней всегда будет то, что она не закончится никогда.

Номинация Проза. Третье место

Таша Соколова

Дневник волонтёрки

Сборник рассказов

Посвящается любимой бабушке

Предисловие

Я не планировала писать эту книгу и шла в больницу не для того, чтобы собрать материал. Книга, как и пандемия, случилась абсолютно стихийно. Вначале сетевое издание, которым руководит мой муж, попросило написать заметку с объяснением, что происходит в больницах, — не репортаж даже, а рассказ от первого лица, что мы там видим. Долго собиралась с мыслями, делала какие-то наброски, писала, стирала и набирала снова. А потом, 19 мая, умерла моя первая пациентка — Юля. Я шла из больницы, слёзы застилали глаза. За те две недели, что она пролежала, я успела к ней привязаться. Конечно, и до этого я знала, что пациенты умирают. Умирают в реанимации, умирают в других отделениях, умирают даже у нас, но как-то закономерно, тихо и обычно ночью. Сегодня были — завтра нет, на их месте другой человек. Можно даже не интересоваться, где вчерашний, — может, выписан, может, в реанимации, может, в другом отделении. Юля умерла почти у меня на глазах — мы общались, а час спустя её не стало. Я спустилась в метро, открыла текстовый документ и почти на одном дыхании написала рассказ. От первого лица, как и просил редактор. Тогда я поняла, что описание увиденного оказывает хороший терапевтический эффект. Вроде бы как перенесла события в какое-то облачное хранилище и немного отстранилась от переживаний. Тогда ещё не было понимания, писать ли о себе, о «короне» или о пациентах.

Так же случилось и со второй главой — в душе накопилась критическая масса боли и ощущения несправедливости. И снова пришло успокоение сразу после того, как были дописаны последние строки. Без книги я бы, наверное, сошла с ума или ушла из больницы, не справившись с нагрузкой. Можно сказать, что за каждой главой в этой книге стоит пациент, погибший от ковида. Внутри книги они ещё живые.

Автор сердечно благодарит:

• всех сотрудников и волонтёров ГКБ-52 за то, что они встретились ей в жизни и дали согласие стать героями этой книги; отдельно по именам хотелось бы упомянуть: Александр Ванюков — создал волонтёрское движение и помогал с переводом бабушки; Сергей Бучин — оказал помощь с переводом бабушки и приведением меня в чувство после её смерти; Сергей Васильевич Царенко — важная консультация; Марьяна Анатольевна Лысенко — она создала всю структуру ГКБ-52 и сделала волонтёров её частью; Дмитрий Эдуардович Хохлатов — принял меня в структуру отделения и всегда относился как к родной;

• любимого мужа за то, что поддерживал в моменты резкого падения самооценки добрыми словами, а в моменты резкого падения глюкозы в крови — очередной шоколадкой;

• подруг, ставших первыми читателями и первыми критиками;

• анонимную летучую мышь, хоть и устроившую эту пандемию, но давшую шанс лучше понять хрупкость человеческой жизни и отношений.

Глава 1. Путь в больницу

Точно помню дату, когда коронавирус вошёл в мою жизнь. Двадцать четвертого января международное сообщество по проверке фактов прислало мне письмо о том, что запускается интернациональный проект по развенчанию фейков о коронавирусе. До этого момента «корона» была далеко от меня и представлялась чем-то не очень значительным.

Несмотря на это, весь февраль я продолжала работать на основной работе — у нас был публичный лекторий, слушатели спокойно приходили без масок, пожимали при встрече руки, обнимались, а лекторы не боялись завозной заразы. Тогда же, в феврале, на День святого Валентина получила в подарок декоративного кролика, в документах была прописана порода — «китайский кролик». Родился он ещё в 2019 году. Вначале назвала его Ушан, а потом, с лёгкой руки жениха, кролик был переименован в Ухань-19. Так коронавирус окончательно вошёл в нашу повседневную жизнь.

Панике я не поддавалась, активно шутила на тему «короны» в соцсетях — следили с друзьями, словно на футбольном чемпионате, кто вырвется вперёд — Иран или Италия. Даже в шутку делали ставки, какая страна завтра будет лидером. Посмеивалась, помню, в парке — вышли гулять с женихом — над женщиной на соседней лавочке. Она рассказывала своему спутнику, что «корону», как и дефолт и СПИД, прислали на Землю марсиане. Буднично так рассказывала, без аффективных интонаций, недоумевала: «Мы вот им ничего плохого не сделали, почему они никак от нас не отстанут?»

Помню первую волну страха — в начале марта в лекторий пришёл слушатель, он предупредил меня, что недавно вернулся из Франции, и спросил, пустим ли мы его на лекцию. Безо всяких раздумий разрешила, а вечером почувствовала липкую панику и боль в горле. Поделилась информацией о возможном «нулевом пациенте» только с оператором, ни лектору, ни директору не сообщала. Нам повезло. Временно. В середине марта мы совместно приняли решение приостановить деятельность лектория.

Тогда и стало закрадываться понимание, что просто так мы из этого кризиса не вылезем. Оставшись без работы, мой мозг вскипел за пару дней. Я убрала квартиру так, что нашла вещи предыдущих хозяев, съехавших отсюда семь лет назад, рассадила и пересадила домашние цветы, которые замечательно жили и без моего вмешательства, вычесала котов так, что они похудели на несколько килограммов, научилась готовить домашнее безе так, чтобы в процессе соседи не звонили пожарным, почти свела с ума будущего мужа и поняла, что мне нужно новое основательное занятие.

Всё это время моя деятельная кузина, зная, что я осталась без работы, закидывала меня вакансиями. Внезапно среди них я нашла своё спасение — в Телеграм-канал о коронавирусе требовался автор постов. Мне показалось это идеальным решением. Я занята, кузина удовлетворена осознанием участия в моей жизни, жених избавлен от моей вечной болтовни, а коты и домашние растения ведут привычный образ жизни без моего назойливого внимания. Редактор на новой работе чётко обозначил задачу — нагнетать панику, но избегать фейков. Морги Италии переполнены? Проверьте внимательно, так ли это, а после — сразу в эфир. В Эквадоре трупы хоронят в картонных гробах? Замечательно! Проверяйте, дадим в прайм-тайм! В Иране не хватает мест в моргах (видео)? Ещё лучше, за него дам двойной гонорар.

Мне казалось, что моя паника утихнет, если я буду сеять панику среди других. И действительно, какое-то время это работало. Я трудилась сменами по двенадцать часов, каждые пятнадцать минут мне надо было выдать в эфир ещё более устрашающую новость, чем предыдущая. Работа меня вдохновляла и вызывала ностальгию по временам, когда я, ещё студентка журфака, подрабатывала таким же написанием коротких заметок для новостных лент разных изданий. Тогда работа казалась утомительной, а сейчас мне это даже доставляло удовольствие, ведь я направляла целый информационный поток. Я вела текстовые прямые трансляции обращений Владимира Путина, французского президента Эмманюэля Макрона и итальянского премьер-министра Джузеппе Конти, от души радуясь, что не забыла французский и итальянский и не разучилась печатать с почти стенографической скоростью. А потом владелец канала нагнал в него количество подписчиков, достаточное для продажи.

С купившим канал я не сработалась, поэтому принялась снова пересаживать цветы и вычёсывать котов. Незадолго до этого началась самоизоляция. В карантинном безумстве я едва не постирала котов, отродясь не знавших водных процедур. И тут — пока я искала укрепляющий шампунь для кошачьей шерсти — мне пришла гениальная идея. Я пойду в больницу!

У меня ведь даже есть небольшое образование. До того как поступить на журфак, я хотела стать врачом. Даже ходила на курсы парамедиков. Парамедик — это такая смесь медика и спасателя. Вот, например, случилось ДТП — по трассе разливается бензин, а в машине — пострадавший. У него подозревается сложный перелом позвоночника. А ещё и дверь машины заклинило. И тут приезжают парамедики! Резать сваркой нельзя — искра подожжёт бензин, вытаскивать надо срочно — у водителя вдобавок к перелому внутреннее кровотечение. А мы знаем как — отжимаем дверной замок вручную, надеваем на пострадавшего шейный воротник, кладём на носилки и бежим. И ровно тут падает та самая опасная искра, но мы прикрываем только что извлечённого из машины водителя собой, взрывная волна проносится над нами, а мы, ни разу не оглушённые, встаём, переносим его в машину скорой помощи и доставляем в госпиталь.

Ну это я так представляла, когда шла на курсы. В реальности мы (новички) снимали с деревьев кошек, открывали заклинившую дверь квартиры и измеряли давление чересчур заскучавшим пенсионерам по нескольку раз на дню. До сертификата я не доучилась, мне пророчили, что я буду крутым журналистом, а крутой журналист клизмы не ставит.

Прошло десять лет, и своё парамедицинское прошлое я ставила себе в заслугу. «О’кей, гугл, хочу стать волонтёром». Зарегистрируйтесь на сайте, заполните анкету, пройдите медосмотр, получите медицинскую книжку, пройдите собеседование и ждите ответа…

Зарегистрировалась, заполнила, прошла, получила, прошла, ждать не стала. Случайно наткнулась на репост в Фейсбуке, требовались волонтёры в ГКБ-52. От дома до больницы — полтора часа. Я-то надеялась на распределение в ближайший коронавирусный госпиталь, он на соседней от меня улице. Зато анкета в 52-й состояла всего из пары вопросов — ФИО, возраст, хронические заболевания и телефон. Заполнила. В тот же вечер звонок. Мы с координатором тёзки. Пять минут поговорили: «Вы подходите, добавляю в чат, можете отзываться на любую заявку». В чате — больше ста человек, все заявки на смену улетают в течение пары минут, несколько дней мониторю и никак не успеваю ответить. И тут чудо — в полдвенадцатого ночи: «Нужны волонтёры в „красную зону“, строго кроме группы риска». Успеваю ответить на эту заявку.

Лирическое отступление № 1

С ГКБ-52 меня связывает много хорошего. В августе-сентябре 2019 года я мучилась от бронхиальной астмы, которую не могли купировать никакие препараты. И вдруг мне советуют врача именно оттуда. Он внимательно изучает документы и говорит: «Нет у вас никакой бронхиальной астмы. Это неправильное строение носовых перегородок. Отделяемое носовых пазух раздражает бронхи». А до этого я несколько месяцев не сплю нормально: только приму горизонтальное положение — сразу задыхаюсь и кашляю. И вот тот врач предлагает: «Я вас прооперирую. День в стационаре, и забудете о своих проблемах». Без особых колебаний я согласилась, сделала операцию и с первого же дня после выписки не пользовалась ингалятором. Ещё осенью мне грозила третья группа инвалидности, а теперь я могу снять этот диагноз, если не будет приступов. То есть я уже не в группе риска, хоть астма есть по документам, на деле её нет и не было. Получилось, что больница мне помогла — а теперь у меня есть шанс помочь ей.

Первый день в больнице

В первый день я очень боюсь не понравиться. Вдруг там будет целая комиссия, спрашивать будут. Для чего-то повторяю протокол интубации (кто бы мне его доверил без диплома?). Довожу движения до автоматизма — «левой рукой язык вверх и в сторону, надгортанник приподнимаем, правой рукой вводим трубку». Вспоминаю алгоритмы, перечитываю конспекты, смотрю обучающие видео. Утром координатор Таша задаёт всего пару вопросов: «Хронических заболеваний нет? С пожилыми родственниками не проживаете? Договор подписали?» В договоре — обязательство не передавать ФИО и диагноз пациентов третьим лицам и не вести фото- и видеосъёмку пациентов. Ну с этим-то я справлюсь. Помимо Таши есть и второй координатор — Ольга, знакомлюсь и с ней, она представляет мне Таню: «Вот более опытный волонтёр — она научит надевать и снимать костюм. Добро пожаловать!» В том, как надевать и снимать, в принципе, нет ничего сложного — вот на стенах санпропускника висит инструкция. В костюме сразу становится жарко, неуютно и страшно.

Моя наставница Таня «старше» меня всего на пару дней, вчера учили её, сегодня она, а завтра нам придётся учить кого-то ещё. Она ветеринарный фельдшер. Рассказывает, что живёт с мужем, то есть никто из её семьи не в группе риска. Пришла в волонтёры, потому что хотела самостоятельно узнать, что на самом деле происходит вокруг коронавируса, к тому же, добавляет, устала от самоизоляции, людей видела мало, да и хорошее дело хочется сделать. Она очень собранная и спокойная, говорит, что животных лечить сложнее — они свои жалобы сформулировать не могут. А тут пациент просит ослабить эластичные бинты на ногах — берёшь и ослабляешь; жалуется, что болит голова, — сообщил на пост, там примут решение, какую таблетку дать, а дело волонтёра — только проследить, чтобы пациент её выпил.

Врачи

Волонтёров запомнить проще, чем врачей. Первых мы хотя бы видим без тайвека[1] перед сменой и после. Врачей запоминаем по каким-то отличительным чертам.

Вот завотделением Дмитрий Эдуардович — он в очках с диоптриями, поэтому носит не защитные очки, а специальный лицевой щиток. Конструкция защиты в принципе не учитывает, что носящий её может нуждаться в коррекции зрения. За спиной его называют сокращенно Д.Э. У него почти тридцать лет хирургического стажа, возможно, поэтому никакая внештатная ситуация не может сбить его с толку. Завотделением знает всех пациентов, умудряется даже помнить их анамнез, лечащие врачи во всех сложных случаях консультируются у него, и он никому не отказывает. На самом деле у него есть отдельный кабинет, но он там не бывает — сидит за столом в ординаторской вместе с остальными врачами.

Стол у окна делят Наталья Викторовна и Алёна Вячеславовна. Когда в ординаторской или на улице Алёна снимает капюшон, под полупрозрачной медицинской шапочкой видны красивые серёжки, каждый раз разные. Наталья Викторовна близко к сердцу принимает проблемы каждого пациента. Она помнит, что бабушка из 511-й палаты на обходе просила передать волонтёрам, что ей нужна помощь с телефоном, и не забывает, что дедушка из 520-й не любит банановый протеиновый коктейль, а предпочитает клубничный. Олег Геннадьевич — тоже врач, но ещё и наш диджей по совместительству, он не любит работать в тишине и постоянно включает нам как проверенную классику, так и интересные новинки. А ещё его ни с кем не перепутаешь даже в тайвеке — он почти два метра ростом. Илья Николаевич сидит ближе всех к двери, и это не случайно — он исполняет обязанности консультирующего хирурга для других отделений. Его почти невозможно застать в ординаторской. Ещё есть ординатор первого года — Женя, он вчерашний выпускник Первого меда и выполняет в основном бумажную работу, именно к нему в помощь и прикрепляют волонтёров.

Женя показывает нам, как работать в больничной компьютерной системе — «Орбите», как найти там любого пациента, узнать, какие обследования ему назначены, посмотреть телефоны родственников и адрес проживания для заказа санитарного такси при выписке.

В первый же день знакомимся с Ириной Валерьевной — старшей медсестрой. Это улыбчивая женщина средних лет, зовёт нас «деточками». Её улыбку видно даже через респиратор и очки, у неё по-особому морщатся уголки глаз, когда она улыбается. И совсем по-другому, когда что-то идёт не так. Все медсёстры принимают нас как равных, кроме одной — Антонины Сергеевны. Ей заранее не нравятся волонтёры: «Убьёте тут нам всех», «Делать вам нечего — в „красную зону“ явились», «Вот вы тут все заболеете, а мы потом лечить вас будем». Надо сказать, Антонина вообще любит ворчать. Не ругаться, а именно ворчать по поводу и без. От неё достается всем.

Наблюдала такую сцену. Ольга — наша санитарка — мыла полы в коридоре, когда Антонина вышла из процедурной.

— Нет бы нормально помыла, а она только грязь мочит и равномерно по полу размазывает, — ни к кому конкретно не обращаясь, прокомментировала Антонина.

Из ординаторской вышел Илья Николаевич и пошёл в сторону выхода из отделения.

— Вот Ольга тут всё намочила и нормально не вытерла, точно кто-то упадёт, — сказала Антонина.

Илья Николаевич, не дойдя до дверей, развернулся и вернулся за чем-то в ординаторскую. Вышел снова спустя несколько секунд.

— Вот по свежевымытым, можно сказать, стерильным полам надо не ходить, а летать, а вы туда-сюда ходите, грязь носите. А Олечка моет и моет, — подытожила Антонина.

Надо сказать, бурчит и ворчит она на всех — на сестёр, санитарок и даже врачей. Но это не ругань и не скандал, поэтому такую особенность все ей прощают. Может быть, за её безграничное терпение к пациентам. На них она не злится никогда.

Мы, волонтёры, сразу попали под её огонь. Меня она невзлюбила с первого разговора, едва узнала, что по основному роду деятельности я журналист: «Значит, вынюхивать пришла». Таню она поставила на ступеньку выше меня: «Хоть профессия толковая», но всё равно звала её «зверский доктор». Мне досталось прозвище пообиднее — Писака. В общем, никакого доверия мы у неё не вызывали, а ещё она, кажется, сердилась, что у Ирины Валерьевны мы в любимчиках ходили.

С остальными сёстрами — Катей и Мариной — мы подружились быстро, они всегда радовались нашей помощи и были готовы объяснить и показать что-то новенькое и интересное из медицины. Катя — смешливая блондинка с голубыми глазами, она курит стики, а Марина — брюнетка с длинными нарощенными ресницами, она курит тонкие ментоловые сигареты. Девушкам нравится, что мы с Таней не совсем далеки от медицины.

Наши волонтёры

С лёгкой руки Тани уже через пару дней начинаю звать всех пациентов «бабушками» и «дедушками». До больницы я никогда бы не обратилась так к незнакомому человеку, как-то это по-детски, да и не очень тактично. А через неделю я начинаю говорить со своими пациентами так: «Бабуль, ну как вы? Таблеточку приняли? А что вы маской-то не дышите? Сейчас я поправлю подушку, золотце моё, и мы вместе будем выздоравливать».

Конечно, не ко всем мы так обращаемся, с некоторыми разговариваем по-взрослому, по-деловому. Как-то интуитивно начинаешь понимать, кто перед тобой — «хорошая моя бабулечка» или «Галина Степановна». Кстати, когда «бабулечка» начинает идти на поправку, она сама собой снова становится Галиной Степановной. А пациенты нас зовут «родненькими», «солнышками» и «кровинушками» чаще всего. Хотя бывают и исключения. Катя как-то рассказала, что пациент, дедушка хорошо за восемьдесят, после инсульта, спросил её: «А когда сутенёры придут?» Она на минуту потеряла дар речи, и тут дедушка продолжает: «Сутенёры сегодня придут? Они побрить меня обещали». — «Дедуль, так то не сутенёры, а волонтёры», — поправляет его Катя. «Да путаюсь я в ваших модных словечках, мы таких ударниками называли».

В мой первый день помимо Тани знакомлюсь ещё с несколькими волонтёрами. Вот мама и дочь — Ира и Ксю, пришли в волонтёры вместе. У Иры своё ивент-агентство, а Ксю — продюсер на развлекательном телеканале. Пришли, потому что не могли остаться в стороне. Бизнес Ирины стоит, она ходит в больницу каждый день, а Ксения два дня на телевидении, а два — тут, в отделении. Через месяц работы обе они записались на курсы медсестёр, чтобы оказывать пациентам ещё больше помощи. Именно они принесли в отделение сотню воздушных шариков, прочитав в научном журнале, что надувание шариков улучшает восстановление дыхательной системы после ковида. От них вообще исходит неимоверное количество душевного тепла, они держат пациентов за руки, обнимают, гладят по голове и много с ними разговаривают.

Очень скоро Ирина начинает вести в нашем отделении курсы по дыхательной гимнастике, с разрешения Дмитрия Эдуардовича они печатают описания упражнений и раскладывают по всем палатам, пусть пациенты занимаются, когда могут. Они же активно пишут посты в соцсетях о необходимых вещах для пациентов, и всё сразу находится. Нужен крем от пролежней? Назавтра у нас месячный запас его. Пациентам для разработки рук нужны игрушки-антистресс? На их пост отзывается магазин игрушек и готов привезти нам сто штук. Нужна ветошь для обтирания пациентов? Держите два огромных мешка.

Сменщица в нашем отделении — Станислава пришла на несколько дней позже меня, мне доверили её обучать: «Покажешь ей, как надевать и снимать костюм?» — попросили координаторы. Я чувствую ответственность за неё, а после смены успокаиваю — всем нам казалось, что тут мы точно заболеем. Мне после первого дня сразу примерещилось, что поднялась температура и заболело горло, а в итоге я не заболела ни тогда, ни теперь. Станислава говорит, что на карантине у неё было очень много времени, а ещё любви и тепла, и она понимала, где всего этого так не хватает, поэтому без колебаний пошла в «красную зону». Пришла и втянулась в круговорот работы отделения. Она, кажется, первая из нас, кто стал брать по две смены подряд — утреннюю и вечернюю, проводя с пациентами целый день.

В нашем же корпусе, но на втором этаже, в урологии, работает Настя. Она — волонтёр со стажем, на протяжении полутора лет каждую неделю помогала в хосписе «Вера», а когда все хосписы закрылись для посетителей, пришла в больницу. Настя работает почти без выходных, объясняет, что и бабушки с дедушками по ней скучают, и она по ним. Именно благодаря Насте у волонтёров появились смешные ободки на головах. Однажды ей пришла в голову мысль, как можно разнообразить скучные белые тайвеки, и она принесла обруч с плюшевым рогом единорога. Потом появились ободки с ушками мышки, зайки и котика.

Есть среди волонтёров и человек-звезда. Его зовут Лёня, и именно он автор большинства росписей на наших тайвеках. Лёне пятьдесят девять лет, в докоронавирусном мире он финансист и кризис-менеджер, он на самой грани группы риска, но это не удержало его от волонтёрства. У него большая семья — шестеро детей и четырнадцать внуков. А во время работы в больнице он будто усыновил и удочерил каждого своего подопечного. Несмотря на возраст, он сразу собирался идти в «красную зону», и остановить его не мог бы и целый отряд «Альфа». Вначале координаторы хотели ему отказать, отправить в «зелёную зону», но он с ними поспорил — если пройдёт весь кабинет от стены до стены на руках, они его примут. Прошёл.

Его разукрашенный тайвек я встречала повсюду: вот он прибежал в нашу хирургию — нужно побрить пациента; сижу в курилке — из корпуса в корпус бежит Лёня с принадлежностями для мытья; принесла анализы в реанимацию — а он тут моет полы. Кажется, не было ни одного дня, чтобы я не встречала его на территории больницы. Его девизом стало: «Задача врача — лечить пациента, а задача волонтёра — сделать это лечение максимально комфортным». Лёня стал главным по косметическим процедурам — он мыл головы, обтирал влажными салфетками тела, мазал кремом сухости на коже, брил пациентов и стриг им ногти. Рискну предположить, что благодаря ему пациенты ГКБ-52 с лёгкостью победили бы в конкурсе красоты среди пациентов других больниц России, а то и взяли бы титул Мисс и Мистер Вселенная. Лёня со своей самоотверженностью и позитивом мгновенно становится образцом волонтёрства и главным любимчиком всех пациентов. Даже Антонина на него не ворчит и за глаза называет Лёнечкой.

Одним из условий для волонтёров было не проживать и не контактировать с людьми из группы риска. Но всё равно есть риск принести ковид из больницы домой. Муж горячо поддержал моё стремление пойти в больницу, уж больно ему хотелось тишины и покоя. При этом кузине я боялась говорить, что пошла в «красную зону». Хотя она тоже врач и работала в коронавирусной больнице. Успокаивала её, что я в «зелёной зоне», ни с какими пациентами не общаюсь, только за компьютером сижу и медицинские данные вбиваю. Рассказала где-то через неделю, к своему удивлению, встретила даже понимание. Сейчас она мной гордится.

Станислава признаётся, что не сразу сообщила родственникам о своём решении, почти месяц держала в секрете. Но родные звонили во время смены, и стало почти невозможным скрывать, где она и что делает. Они отнеслись к её выбору положительно, а восьмидесятитрёхлетняя бабушка даже сказала, что, будь она помоложе, тоже пошла бы волонтёрить в больницу.

Ира первая приняла решение идти в «красную зону», а Ксю пошла вслед за ней, рассудив, что и так, и так будет контактной. Друзья Иры и Ксю, с которыми они жили за городом, попросили их съехать и не подвергать их риску заболеть. Настя тоже скрывала от семьи поначалу. Один из наших волонтёров мотивировал свой приход тем, что «если вдруг и заболею, то хоть лечить будут как родного». Другая наша волонтёрка говорит, что предпочитает быть в центре событий. Объясняет: «Во время урагана где самое спокойное место? Правильно, в эпицентре. Вот я и ринулась в самую гущу».

В итоге я не знаю ни одной истории, где семья была против, чтобы кто-то пошёл волонтёром. Но, разумеется, это не касалось семей с совместным проживанием с людьми в группе риска. Такие к нам не приходили сами, осознавая, чем рискуют.

Принц и нищий

В реанимации у нас трудилась безотказная девушка, выполнявшая любую работу. Она обтирала пациентов, кормила их, мыла полы, и только через три месяца мы узнали, что она топ-менеджер в очень известной корпорации с годовым оборотом в миллиарды рублей. Она пришла, чтобы помогать, так как работа стала удалённой и не требовала присутствия в офисе.

В волонтёры пошли все — топ-менеджер и юрист, психолог и фитнес-тренер, учитель и автослесарь, студент и профессор-физик. Нам обычно от восемнадцати до пятидесяти (старше уже не берут, так как группа риска, а Лёня не в счёт). Кто-то из нас работает удалённо, кто-то посменно, а кто-то лишился работы из-за карантина. У некоторых есть начальное медицинское образование, у большинства нет. Есть даже те, кто боится вида крови, — они не работают в отделениях, но стали королями пищеблока или повелителями передачек. А совсем недавно мы узнали, что большая часть мужчин-волонтёров служила в ВДВ. Правда, в этом году в воздух они будут бросать не береты, а медицинские шапочки.

Для многих из нас волонтёрство стало пропуском в город на время самоизоляции. Мы нашли новых друзей, даже не просто друзей, а фронтовых товарищей. Я знаю, что в стенах больницы зародилось несколько интересных профессиональных проектов, три человека нашли работу, а двое — даже любовь.

Мы прошли путь сюда, мы знаем, что, когда придёт вторая волна или новая инфекция, мы придём сюда снова и снова. И вместе победим.

Будни «красной зоны»

Через неделю уже формируется алгоритм смены. Заходя в «красную зону», снимаешь с себя помимо одежды ещё и украшения. Вынимаю из ушей серьги, убираю в кармашек сумки. Снимаю помолвочное кольцо, перевешиваю на серебряную цепочку на шее. На ней уже висит медальон с изображением святой Терезы из Лизьё. Католическая монахиня стала святой благодаря своей идее о Малом пути — чтобы достичь святости, необязательно совершать героические поступки, достаточно небольших хороших дел.

Этим путём и идут волонтёры. Мы не можем провести сложную многочасовую операцию и спасти пациенту жизнь, но, совершая маленькие рутинные дела, мы можем помочь сделать лечение пациентов более комфортным, а работу врачей — менее напряжённой.

С утра нужно опросить поступивших за ночь об их контактах — с кем проживают, ходили ли на работу, посещали ли магазины, аптеки, поликлиники. Всем пациентам над кроватью вешаем обходной лист — туда будут записываться показатели температуры и сатурации. Каждый поступивший в стационар подписывает семь — десять форм согласия — на лечение, на медицинские манипуляции, на сбор персональных данных. Обычно их никто не читает, надо признаться, я тоже так и не прочла полного текста, запомнила только заголовки форм. Если пациент на что-то жалуется, то запоминаем и передаём лечащему врачу или старшей медсестре Ирине Валерьевне.

После обхода и завтрака начинается время исследований — КТ, ЭКГ, гастроскопия (или ЭГДС, как пишут в назначениях). Перевозим больного или сидя, или лежа. Некоторым пациентам по пути на исследования требуется кислородная поддержка. В первые смены казалось, что баллоны с кислородом неподъёмно тяжёлые, а сейчас я без напряжения могу принести и по баллону в каждой руке. На каждое исследование обычно очередь из пары человек. Тут наступает время общения — больные разговаривают друг с другом, для них это редкая возможность социализации, ведь выходить из палаты в коридор запрещено в большинстве отделений. Мы — волонтёры, медсёстры и санитары — обмениваемся новостями. Самые обсуждаемые темы — что из средств индивидуальной защиты есть у кого в санпропускнике, как носить СИЗ с максимальным комфортом и кто из медперсонала поступил в отделения в качестве пациентов.

— Жёлтые не берите, в них сауна.[2]

— А вот белые хоть немного, но дышат.[3]

— У вас формованные сегодня есть, везёт вам![4]

— В формованных же переносица натирается.

— Не натирается, если пластырь наклеить.

— А к нам наш врач из эндоскопии поступил.

— У нас ещё что, в 68-й (ГКБ-68 им. Демихова) в одном корпусе почти все врачи заболели, привезли им автобус докторов откуда-то из регионов.

«Моя» бабушка тихонько трогает меня за руку: «А мне там больно будет?» Ей предстоит гастроскопия. Успокаиваю, говорю, что обязательно сделают анестезию, рассказываю, как сама год назад проходила эту процедуру. Тут подходит наша очередь. Вкатываю каталку в кабинет, помогаю перебраться на кушетку. Жду в коридоре. Процедура закончена, выкатываю каталку, бабушка благодарит врачей: «Спасибо, вы замечательные люди, совсем не больно, правда». Отвожу в палату. Таких поездок в день набирается до десятка. Каталки тяжёлые и неповоротливые, но мы «сигналим», «совершаем манёвры» и «производим параллельную парковку».

В это время в отделении Катя, Марина и Антонина уже поставили капельницы, а это значит, что наши пациенты не могут встать с кровати — им нужна наша помощь. Один просит воду, другой — поудобнее положить подушку или поднять изголовье кровати, кому-то нужно судно. Недавно нам показали, как помогать менять и снимать капельницы. Теперь это тоже наша обязанность. Между собой обсуждаем, что и поставить капельницу не такая уж сложная задача — особенно в катетер. Но вот установка катетера — это высшее мастерство, недоступное простым смертным. На исхудалых тонких руках пациентов вены почти не поймать — они «бегают». Несколько дней назад в процедурной плакала Марина, слёзы текли под очками и мочили респиратор — десять минут ловила вену, исколола пациентке всю руку, но не смогла. Выручила старшая, Ирина Валерьевна, она всегда нас выручает.

Наступает время подготовки выписок. Наверное, это самая радостная часть дня. Приносим форму согласия: «Вот тут надо подписать, тут, ещё тут, тут». Наконец, листы заканчиваются, и мы помогаем собрать вещи. Если санитарное такси уже приехало, то провожаем до машины, прощаемся. Есть правило — строго никаких «до свидания». Только «прощайте», просим не попадать к нам больше.

Вообще ритуальных фраз много. Например, нельзя ни в коем случае желать спокойной смены. Это проверенная поколениями врачей традиция — если такое кому-то пожелать, то спокойствия не будет, обязательно что-то случится. Ещё нельзя желать ничего тихого — тихого дежурства, тихих пациентов. Мы знаем, что тихие только мёртвые, живым нужна помощь, они о ней просят, зовут нас.

Выписки бывают разные — одни пациенты считают, что они слишком больны, чтобы долечиваться на дому. Они отказываются подписывать свою выписку. Приходится уговаривать, объяснять, что эта койка пустовать не будет, на неё сегодня же положат кого-то, кто без врачебной помощи может не выжить. Если пациент совсем не соглашается, предлагаем выписать в обсервацию — под присмотр врачей на долечивание.

Но есть и другие — на прошлой неделе одна пациентка схватила меня за руку и, заглядывая в глаза, панически спрашивала: «А отсюда вообще выходят? Есть те, кто вылечился? Вы их видели?» Успокаивала, рассказывала счастливые истории. А у неё слёзы в глазах стояли. Всё просила пообещать. А это ещё один ритуал — нельзя ничего обещать. Мы не боги, мы не решаем, кому жить, а кому умирать. Но она так просила! Пообещала. Примета дала сбой — ничего страшного не произошло, в воскресенье её выписали домой. А через час её кровать занял новый пациент.

На самом деле в больнице есть почти боги. Это ОРИТ-7 (отделение реанимации и интенсивной терапии), наше седьмое небо. Я там ещё не была, знаю только по рассказам. Это отделение Михаила Кецкало, врача анестезиолога-реаниматолога, главы центра ЭКМО (экстракорпоральной мембранной оксигенации). Аппарат ЭКМО — последняя надежда самых сложных больных. Когда не справляется ИВЛ, можно вывести кровь из тела, насытить её кислородом и заново ввести в организм пациента. Таких аппаратов очень мало, но, к счастью, многим они и не требуются. В ОРИТах совсем не так, как в линейных отделениях, там очень сложно, вначале надо привыкнуть к линейным отделениям. В первый день работы я загадываю, что однажды буду в ОРИТе.

К вечеру нужно обойти все палаты, замерить температуру, сатурацию, поставить отметки, кто на кислородной поддержке, кто лежачий. Эта информация пригодится ночной смене. Приходят «ночные», посвящаем их в курс дела, говорим: «Ну, до утра». Не желаем спокойной смены. Уходим.

Уходит только тело, мозг и сердце остаются в больнице. По пути домой думаешь о пациентах, за ужином обсуждаешь с семьей больничные новости, засыпая, перебираешь в голове имена больных, просишь Бога об их здоровье. Утром в метро волнуешься, кого увидишь, кого нет. Хочешь услышать, что ночь все пережили. Дежурная смена докладывает, каких-то фамилий больше не слышишь…

Глава 2. О жизни и смерти

Приходишь утром в больницу. Дежурная смена докладывает, каких-то фамилий больше не слышишь…

Вначале думаешь, что не расслышала, что устала, ведь полночи дописывала прошлую главу. Потом ещё отчаянно надеешься — да, их нет больше в отделении, но вдруг их перевели в реанимацию, и там им станет лучше. Но нет, старший смены говорит: «Острый респираторный дистресс-синдром», «Оторвался тромб, кажется», «Внезапно ухудшилась, даже в реанимацию не успели перевести».

Недождавшиеся пирожки

Сегодня я готовила пациентку к выписке — нужно было дать подписать согласие на выписку, помочь собрать вещи, узнать, по какому адресу нужно везти, и заказать туда специальное санитарное такси, развозящее по домам вылеченных пациентов с ковидом. Инга Александровна поступила в тяжёлом состоянии, ей было трудно дышать, поэтому требовалась постоянная кислородная поддержка. Мне сразу запомнилось её красивое скандинавское имя. Говорила тихим полухрипом-полустоном. Я приходила и смачивала ей губы, поправляла подушки, иногда просто держала за тонкую руку, всю в кровоподтёках от катетера.

Где-то спустя неделю после поступления она попросила помочь ей сесть, а затем, немного смущаясь, спросила, не могу ли я причесать её и заплести волосы в косу. У неё были густые пепельно-седые волосы. Расчесала и заплела «колосок», те пять минут, что я плела, её утомили, и я помогла лечь обратно.

Но с этого дня всегда находила в смене время зайти и обновить причёску. В конце прошлой недели я зашла, а её волосы были заплетены в косу и уложены вокруг головы — кажется, такая причёска называется «каравай». «Видишь, я уже и сама всё могу», — похвасталась Инга Александровна.

Потом она помогала соседке по палате — давала воду, поправляла подушки, смеялась, что если бы не годы, то сама бы пошла волонтёркой после выздоровления. И вот утром врачи сообщили мне, чтобы я готовила её к выписке. Как только она поступила к нам, я помогала ей позвонить сыну. Потом моя помощь уже не требовалась. А сегодня Инга Александровна сама позвонила и почему-то передала телефон мне. «Я знаю, что мою маму сегодня выписывают. Вы помогали ей во время болезни, и мы с женой и сыном очень вам благодарны. Она нам много рассказывала о вас. Мы её очень ждём. Приготовили её любимые пирожки с капустой. Ей ведь можно?» — «Можно, можно», — смеюсь в трубку. Потом помогаю ей уложить вещи, остаётся только дождаться санитарного такси. Ждать нужно в палате, когда оно приезжает, нам на этаж звонят, и мы провожаем пациента до приёмного покоя.

Пока такси не было, я успела проверить все актуальные данные о пациентах, помочь Кате и Марине «зарядить» капельницы, измерить сахар, вколоть инсулин, раздать обеденные таблетки и сделать ингаляции нескольким пациентам. Последней, кому была назначена ингаляция, была как раз соседка по палате Инги Александровны. Марина спросила: «Сделаешь?» Я кивнула.

Зашла в палату. «Всё ещё не приехали за вами?» Она сказала что-то совсем невнятное. Вместо обычной тёплой улыбки на лице была однобокая ухмылка, уголок левого глаза опустился. «Ыыы-ааа-ыы», — попыталась она что-то сказать. Я выбежала из палаты, бегом до конца коридора в ординаторскую. «Инге Александровне плохо!» (Так, соберись, ты же можешь сказать всё правильно.) «Пациентка из палаты 521. А — нарушена речь, искажена мимика левой половины лица». — «Так она же уже на выписку», — уже на бегу к палате удивилась Наталья Викторовна — её лечащий врач. Инга Александровна встретила нас повторным «Ыыы-аа-оо», в её интонациях слышалась боль. Врач быстро осмотрела её и кивнула мне, застывшей в дверях. Слова тут лишние. Снова бег до ординаторской, меня ждут вопросительные взгляды. Киваю. Дмитрий Эдуардович командует в телефонную трубку: «Срочно. Реанимация в 521. А. Подозрение на инсульт».

Прибегают. Двое сразу в палату. Третий берёт ближайшую каталку и толкает в сторону палаты. Помогаю. Останавливаемся в дверях. «Инга Александровна, дорогая, держитесь! Вам же там пирожки с капустой приготовили», — молюсь я. Реаниматологи действуют слаженно, перебрасываются короткими звучными командами. Кажется, они читают мысли друг друга. Дел много, но я стою по-прежнему в дверях. Врачи переглядываются, останавливаются. Качают головами. Смотрят на наручные часы, поднимая рукав защитного халата. Называют время.

Как во сне, помогаю вернуть ненужную каталку на место. Реаниматологи о чём-то говорят с Натальей Викторовной. Внезапно пищит их рация. На бегу кричат: «Мы напишем и подгрузим в систему».

Сижу в ординаторской. Сегодня в документах прочитала, что у пациента наблюдалась «сомнолентность» — лёгкое нарушение сознания, при котором пациент заторможен, однако адекватные реакции могут быть вызваны при помощи кратковременных внешних раздражителей. Наверное, у меня что-то похожее. В ушах шумит, ни одну мысль невозможно додумать до конца. «Позвонить её сыну… пирожки с капустой… видимо, тромб оторвался… Позвонить пирожкам… Тромб с капустой…»

Первая потеря

Это не первый пациент, которого я потеряла. Первая — Юля, ей было чуть больше тридцати. При поступлении ей поставили пневмонию средней тяжести. Обычно я приходила, измеряла температуру, задавала стандартный набор вопросов и уходила. Общаться мы начали, когда я первый раз повезла её на КТ. Там, на первом этаже, всегда очередь. Юля сидела в кресле-коляске и смотрела по сторонам. Вдруг она заговорила:

— А вы смотрели сериал «Неортодоксальная»?

— Нет пока, но много хорошего о нём слышала.

— Я вот очень рекомендую, я вчера все серии посмотрела, очень классный, — поделилась она.

— Я сейчас «Ходячих мертвецов» смотрю, — рассказала я.

— Ой, а какой сезон? Кто из героев вам нравится больше всего? — засыпала она меня вопросами.

Оказалось, что я только на середине сериала, а она посмотрела его до последней серии. С этого дня я всегда, приходя к ней в палату, рассказывала, насколько я за вечер продвинулась в просмотре.

— А вы любите спойлеры? — спросила она однажды.

— Да, я всегда предпочитаю знать, что будет в конце.

Юля рассмеялась:

— А я нет. Вот разве хорошо бы было, если бы я точно знала, в какой день меня выпишут? А так я каждый день жду заветных слов.

Где-то через неделю ей была назначено повторное КТ-исследование, и снова повезла её я. Моя пациентка хорошо себя чувствовала и даже попросила нарушить правила и разрешить ей ненадолго встать с кресла-каталки, размять ноги. Прислонилась к стене около кабинета, пока ждали очереди. После исследования я её встретила в коридоре, усадила обратно, довезла до палаты и занялась бумажными делами в ординаторской. Зазвонил телефон: «Можете пригласить Алёну Вячеславовну?» Передала трубку, врач нахмурилась, это было видно даже под респиратором и защитными очками.

— Ты же Юлию на КТ возила, как она там? — обратилась Алёна Вячеславовна ко мне.

— Бодро, разговаривали.

Врач кивнула в сторону двери: «Пойдём».

Юля лежала лицом к стене, в наушниках. Алёна Вячеславовна окликнула её, легонько потрясла за плечо, затем развернула лицом к себе. Глаза были открыты, но Юля уже не дышала. Прибежавшая бригада реаниматологов только констатировала смерть. Алёна Вячеславовна обняла меня за плечи, тайвеки зашуршали, мы вышли из палаты.

— Позвонили с первого (этажа, там где КТ), сказали, что разрушено почти девяносто процентов лёгких. Ей просто нечем было дышать, — тихо проговорила Алёна Вячеславовна, закрыла глаза и прислонилась спиной к стене, совсем как Юля у кабинета КТ пару часов назад.

Инга Александровна, Юля, мужчина средних лет с красивой восточной фамилией (разрыв селезёнки), дедушка с тонкими прозрачными руками (острый респираторный дистресс-синдром в шесть утра), бабушка, которая всё время звала какую-то Майю (ухудшилась, переведена в ОРИТ, но не спасли), женщина средних лет, она всё время жаловалась, что чай недостаточно горячий (уже больше двух недель в ОРИТе на ИВЛ), бабушка в цветастом платке и с мусульманскими чётками (реанимация в палате, не спасли)… Целая галерея лиц, имён, фамилий, тонких рук с катетерами и синяками, огромных, в пол-лица, глаз.

Но от некоторых лиц в памяти ничего не оставалось, только воспоминания и рассказы их близких.

Память

Вот Оксана Ивановна Белых, она лежит у нас в отделении, а её муж — в другом корпусе. Они созванивались по телефону. Рассказывает, что знакомы с первого класса, после школы поженились и расставались только на то время, что она была в роддоме — с сыном, а потом с дочкой. Всё остальное время вместе. В понедельник я зашла к ней, она не говорила по телефону.

Уходя со смены, проведала её ещё раз, она обеспокоенно сказала, что муж что-то не берёт трубку. Я предположила, что, может быть, спит. На следующий день стало ещё тревожней — я посмотрела по внутренней системе, в реанимацию его не переводили, но и в отделении он больше не числился. Оксана Ивановна распереживалась, подскочило давление. Испугались, что придётся поднимать в реанимацию. Передали дежурной смене.

Всю ночь я думала, что же могло произойти, что за сбой такой. Утром в среду рассказала Дмитрию Эдуардовичу, пусть муж Белых и не наш пациент, но надо же найти человека. Дмитрий Эдуардович вообще самый умный, самый хороший, он может решить любую проблему. Звонили в отделение, где лежал Белых.

То не брали трубку, то просили ждать… «Пошли сами!» — бросил Дмитрий Эдуардович. Я никогда не слышала, чтобы человек так ругался. Оказалось, что муж Оксаны Ивановны умер ещё в понедельник, как раз во время смены ночного состава на дневной, а вот посмертный эпикриз до сих пор не написан, в системе он не числился, в отделении не лежал, переведён не был, выписан тоже.

Искала-то его я, человек, не до конца освоившийся в системе, — как посмотреть умерших, не знала, а когда Оксане Ивановне стало плохо, она врачам про свои волнения и рассказать не успела.

Сообщали про мужа Белых мы вместе, точнее, говорил Дмитрий Эдуардович, а я только пыталась проглотить комок в горле и гладила Оксану Ивановну по руке. На пальце её поблескивало обручальное кольцо…

В отделение из реанимации перевели Татьяну Воробьёву. Руки в синяках, глаза запавшие, на шее — трахеостома. Говорить она могла, только зажимая её рукой. Через какое-то время из хранилища принесли её вещи, ведь в реанимации пациенту ничего из личных вещей не положено. Я помогла их разобрать, найти телефон, поставить на зарядку. В реанимацию она поступила ещё месяц назад, как забрали из дома на скорой, так сразу в ОРИТ и положили.

Пациентка переживает, как там муж и сын. Успокаиваю, объясняю, что хоть посещения и запрещены, но родственники звонят в справочную больницы или в ординаторскую, и им рассказывают о состоянии пациентов. Предполагаю, что если они звонили вчера или сегодня, то муж с сыном уже знают, что её сняли с ИВЛ и переводят в отделение.

Татьяна очень слаба, и, когда телефон наконец включается, позвонить сама не может. Помогаю, нахожу номер мужа в записной книжке. Звоним. «Аппарат абонента выключен или находится вне зоны действия сети». Звоним сыну. Те же слова автоответчика. Воробьёва начинает волноваться, предлагаю позвонить кому-то из друзей семьи. «Танечка, родная, ты поправилась! — подруга говорит громко, мне всё слышно. — А тебе не сказали? Ничего не сказали? — долгая-долгая пауза. — Лёша умер двадцать четвёртого апреля, а Слава — двадцать девятого».

Пациентка кричит на одной пронзительной высокой ноте, из-за отверстия трахеостомы в горле крик сиплый, жуткий, захлёбывающийся. Телефон падает у неё из рук.

Потом она расскажет, что, когда скорая её увозила, у них обоих не было никаких симптомов. Из истории болезни я узнаю, что сразу после госпитализации её подключили к аппарату ИВЛ, ввели в медикаментозную кому. Потом подруга Татьяны расскажет, в какую больницу увезли её мужа и сына. Позвоню, найду лечащих врачей обоих, узнаю, что произошло. У мужа на фоне лечения тяжёлыми препаратами развилась повышенная вязкость крови, образовался тромб. У сына случился отёк лёгких.

На следующий день Воробьёва отказалась от еды и питья, сказала, что у неё нет причин жить. Жидкость капали внутривенно, перевели на зондовое питание. Она, зажимая отверстие от трахеотомии в шее, просила не лечить её и дать ей умереть. Дмитрий Эдуардович пришёл к ней в палату и долго-долго уговаривал бороться. Вышел от неё, избегая смотреть нам в глаза. Через пару дней ей снова стало хуже, её вновь перевели в реанимацию. Я ежедневно проверяю её по внутренней системе. Пока она в ОРИТ, а вещи и телефон снова в камере хранения. Эта история пока не окончена.[5]

И вот я назвала главу «О жизни и смерти», а написала, по сути, только про смерть. Где же тогда жизнь? А жизнь — она не в этом тексте, она в том, что сюда не попало. Жизнь тех, кто ухудшался, но их спасли, тех, кого привозили тяжёлыми, но постепенно они шли на поправку, жизнь тех, за кого боялись вне смены и почти не надеялись увидеть утром, а они упрямо просыпались и засыпали, дышали поражёнными лёгкими и пусть нескоро, но шли на выписку. Жизнь в них, и жизнь перед ними. А об Инге Александровне, Юлечке, муже Белых, муже и сыне Татьяны Воробьёвой — только память. Светлая память.

Глава 3. О том, что страшнее коронавируса, или этап отрицания

Информация о правильном поведении, мерах предосторожности, путях заражения и история попадания нового вируса в человеческую популяцию изложена во всех официальных источниках. Сложно представить себе сейчас СМИ, которое не писало бы о «короне», — даже кулинарные медиа описывают рецепты, подходящие для самоизоляции, а на сайтах о шоу-бизнесе появляются заметки о том, кто из знаменитостей подхватил пресловутую болезнь. Простой поиск в интернете даёт точные и достоверные ответы на большинство вопросов, при этом доля людей, верящих в теории заговоров и народные средства лечения, остаётся угрожающе высокой.

Не так страшен чёрт…

Некоторые считают, что коронавирус не страшнее сезонного гриппа. Сторонников этой идеи я встречаю в основном в виртуальном пространстве. Заболев и испытывая на себе все прелести изматывающего кашля, одышки, настигающей на полпути из кровати в туалет, скачущей температуры, они сдаются, звонят в «скорую» и попадают к нам. Глухим из-под кислородной маски голосом они с первых слов раскаиваются, признаются, что не верили в серьёзность заболевания. Рассказывают о разном — кто на даче с друзьями отдыхал, кто в гости ходил через день, другие работали, несмотря на весенний запрет, — клеили реснички и пилили ногти карантинным модницам. Всегда добавляют, что друзья и клиенты тоже не верили в опасность коронавируса. После этого, если хватает сил, они начинают сдавать с истовостью советских доносчиков — называют имена, адреса, телефоны контактных лиц. Почти все, как мантру, твердят одну фразу: «Я вот думал, что коронавирус не страшнее простуды, а с простудой я никогда в больницу не попадал». К счастью, обзвон их так же не верящих в пандемию друзей и клиентов — не наша обязанность, мы только записываем данные, а от нас они передаются в общую базу оперативного штаба по контролю ситуации с коронавирусом. В колл-центре этого ведомства работают совсем другие профессионалы — их анкетирование напоминает допрос в гестапо.

Однажды я слышала такой разговор. Тон у говорящего был строго-угрожающий. С того конца провода больного сразу проинформировали о возможности наступления уголовной и административной ответственности, а затем спрашивали о контактах. «Вы говорите правду? Вы осознаёте свою ответственность?» — следовало напоминание после каждого ответа. Такие звонки предстоят каждому инфицированному — врачу ли, заболевшему на работе, бабушке, которой внуки продукты под дверь ставили, или мастерице ногтевого сервиса. Звонящих почти не волнует состояние пациента — разве что ИВЛ им преграда, всем другим — хоть на кислороде, хоть нет — приходится, пересиливая одышку, отвечать.

Неверящая Елена — ухоженная женщина, ей ещё нет сорока. Во время анкетирования рассказывает, что живёт с мужем и шестилетним сыном. Говорит, что ни в магазин, ни в аптеку, ни в поликлинику не ходили ни она, ни муж. Он вообще программист и давно работает из дома, продукты они заказывают в службах доставки. Только вот она ходила с сыном гулять на детскую площадку возле подъезда: «Это ведь не считается! Да и руки мы всегда после улицы мыли». Из разговора выясняется, что первым в семье заболел сын, болезнь протекает в лёгкой форме. После опроса о контактах я объясняю, что теперь её семья на карантине, им ещё позвонят, всё расскажут, согласуют время взятия анализов.

«И что, ребёнку теперь не гулять? — начинает она возмущаться. — Он же активный, в таком возрасте надо много бегать, а иначе он капризничает. Да и в школу ему уже осенью, пусть наиграется. Вот у вас дети есть? Нет? Тогда вы и не поймете!» А я понимаю другое — если ходили только на детскую площадку, значит, и вирус оттуда принесли. Но убе-ждать и объяснять — не моя обязанность, для этого Оперштаб есть.

Через несколько дней Елена мне поведала, что в больницу попал и муж, а к сыну, чтобы его не отправили в инфекционный детский стационар, переехала его бабушка, мама мужа. На моё: «Да вы что наделали? К ребёнку с „короной“ — и пожилого человека, который в группе риска!» — я получила стандартную отповедь: «Своих детей нет — молчи». Ещё через пару дней она уже без привычной бравады сообщила, что сына всё-таки увезли в больницу, потому что плохо стало и бабушке, её госпитализировали. Она расскажет потом, что бабушка умерла буквально через несколько дней. Елене становилось с каждым днём хуже, как-то ночью она начала критически задыхаться, её перевели в реанимацию. Проведя четверо суток на ИВЛ, она скончалась. На линейке первого сентября с тем шестилетним мальчиком не будет ни матери, ни бабушки.

Карантинные посиделки

Или вот Нина Васильевна — ей сильно за девяносто, она относится к той возрастной группе, когда самоизоляция является обязательной. Расспрашиваю, ходила ли она куда-то.

— Нет, сидела дома, продукты все ставили под дверь.

Размышляю про себя, как же она могла заразиться. Почти наугад спрашиваю, не приходили ли к ней гости.

— Да как не приходили — приходили. Подружки, соседки по подъезду, они же тоже на самоизоляции, скучно нам. Ну вот и они принесли домашней наливочки, а я уж стол накрыла. Надо же веселиться на старости лет.

А вот и путь передачи!

— Бабуль, ну вот и понятно, откуда вы заболели. Кто-то из них вирус и принёс.

— Да ладно? Узнаю, кто из этих старых шлюх меня заразил, убью на месте!

Нина Васильевна оказалась крепкая, полежала в отделении, прокапали, полечили, и она вернулась домой. Она говорила: «Я фашистов победила и до самого Берлина гнала, неужели какой-то подлый вирус меня победит?» А за ужином всегда просила добавить ей в чай медицинского спирта — для внутренней дезинфекции…

«Коронавируса не существует!»

Отрицатели бывают разной степени опасности. Самые сложные из них те, кто в принципе считает, что коронавируса не существует. А раз нет возбудителя — значит, не может быть и вызванной им пневмонии. «Значит, у меня что-то другое, а что — вы сами понять не можете», — заявляют самые безобидные из них. При этом они понимают, что больны, и покорно принимают назначенное лечение. При выписке одна из таких очень удивилась, увидев в документах диагноз «коронавирусная инфекция»: «Вы что, за всё время, что я здесь лежу, так и не выяснили, что со мной? И это врачи называется, за что вам только деньги такие платят».

Спорить с ней я не стала, как и объяснять, что врачи бы не стали помогать ей собирать вещи и везти в кресле-каталке до выхода, что мы добровольцы и ни копейки за это не получаем.

Лирическое отступление № 2

Денег мы действительно ни за что не получаем. На работе нас кормят, а недоеденное можно забрать домой. Иногда нас пропускают бесплатно в метро, если показать справку из больницы. Но это на усмотрение контролёра, некоторые ворчат: «Тоже мне, льготники нашлись».

А однажды пациент попытался дать мне денег. К нам зашла врач из другого отделения и попросила одного пациента — своего тестя — вывезти не к общему санитарному такси, а на обычную парковку — там его заберёт её муж. Пациент сам передвигался, просто правила такие — на выписку в кресле. Её тестя я знала неплохо — лежал он у нас достаточно долго, мерила ему до этого температуру и сатурацию, приносила воду. До парковки — пять этажей на лифте и метров сто по гладкому асфальту. И вот за это (или и за всё предыдущее?) — он начал совать мне деньги, едва мы оказались на улице. Ситуация одновременно комичная и драматичная — во-первых, никто и никогда до этого не пытался дать мне денег, да и я таким не страдала, во-вторых, он пытался незаметно дать денег человеку, закованному в полностью непроницаемый костюм.

— Вы меня лечили, вам и так мало плотят, надо-надо!

— Мне от вас надо только, чтобы вы не болели и к нам больше попадали. И лечила вас не я, а врачи.

— Ну так им передайте! Я давал, а они не берут. Может, от вас возьмут? — лезет в сумку ещё за деньгами.

— Ничего я передавать не буду и сама не возьму, а будете безобразничать — вашей невестке нажалуюсь!

— Ну а чем мне вас тогда отблагодарить?

— Вот вы в Бога верите?

— Верю, конечно.

— Тогда молитесь за нас всех, чтобы не заболели. А за тех, кто болеет, — чтобы выздоровели.

К нам навстречу идёт его сын. Помогаю встать с коляски, прощаемся.

— Я буду за вас молиться. Утром и вечером, обещаю, — говорит он мне на прощание.

«Я вот вас сейчас заражу, а вы не заболеете, потому что коронавируса нет…»

Поступила Светлана Сергеевна, слегка за сорок. Ничего особенного в анамнезе: «Наркотики, алкоголь — отрицает, аллергии на препараты — отрицает, ВИЧ и вирусный гепатит — отрицает. Социальная группа — замужем, работает. Условия проживания — удовлетворительные».

Насчет «удовлетворительные» — так пишут всем, даже если вас из пентхауса госпитализируют. Поступила она ночью, поэтому, придя на смену, я заглянула, повесила ей над кроватью обходной лист как новенькой и начала стандартный опрос. Персональные данные удалось узнать без труда, а вот на моменте контактов Светлана напряглась.

— А что это я вам должна всё рассказывать? Вы что, из прокуратуры? У меня есть личная тайна — с кем я общаюсь и куда хожу.

Убеждаю, что так же лучше для её друзей и близких — они узнают, что контактны по коронавирусу, и не будут распространять болезнь дальше. Тут прозвенел первый звоночек:

— По коронавирусу? Вы что вообще несёте? Вы совсем тут с ума посходили? Нет никакого коронавируса, вам что, в медуниверситете не рассказывали?

Терпеливо объясняю, что я волонтёрка, в медуниверситете не училась, но данные о контактах собрать нужно.

— Так не учили-и-и-и-ись? Ну тогда понятно, почему вы ничего не знаете. Я вам всё объясню — никакого такого вируса не существует, со мной всё в порядке, видите, мне даже кислородная маска не нужна. Это всё специально так придумали, заразиться им нельзя. А что вы все в защите, в масках и очках? Неужели мне не верите? Ну хорошо, ни с кем я, кроме мужа, не контактировала, так устроит?

Вообще-то не устроит, я сразу вижу неискренность, но детектора лжи у нас не предусмотрено, а узнать ничего больше я не смогла. Закончила с другими поступившими, вернулась в ординаторскую. Зайдя, вслух объявила, что пациентка Светлана Сергеевна — очередная отрицательница. Посмеялись. Её отрицание продолжилось во время обхода — она убеждала врачей, что коронавируса не существует. А когда врач наклонился к ней с пульсоксиметром, она попыталась сорвать респиратор (который, к счастью, крепится двумя резинками в обхват головы) и плюнула во врачей. «Я вот вас сейчас заражу, а вы не заболеете, потому что коронавируса нет!» — кричала она… По-хорошему, надо было вызывать Росгвардию, круглосуточно дежурящую на территории, оформлять это всё. Но спасли тугие резинки респиратора и защитные костюмы. В карте был указан телефон родственников. Трубку взяла её мама, ни в агрессии, ни в психических расстройствах пациентка ранее не замечена. В итоге ей зафиксировали руки на всякий случай. Такие отрицатели что угодно могут сделать.

«Жёлтая угроза», масоны и рептилоиды

Помимо отрицателей есть конспирологи. Тут подтипов куда больше.

Вот, например, конспирологи-ксенофобы. От неверящих они выгодно отличаются — в вирус они верят и лечиться хотят. Просто точно знают, что вирус придумали в Китае или США.

Синофобы ужасно боятся, что мы будем лечить их китайскими препаратами, — ведь станет ещё хуже. И рассказывают, что выбросили все вещи с ярлычками «Made in China» — «Вдруг они и туда чего подмешали». А вот сторонники теории, что вирус сбежал из американской лаборатории, опасливо косятся на мой айфон, помещённый в защитный чехол и висящий на шее.

Лирическое отступление № 3

Разговаривала я со своей знакомой Анжелой — вне больницы, она здорова, преподаватель хореографии по образованию, уже несколько лет домохозяйка.

— Таша, скажи мне, ты видишь ситуацию изнутри, ну ведь правда, что вирус выведен в китайской биолаборатории?

— Анжел, ну что ты такое говоришь? Стали бы китайцы устраивать у себя пандемию, сама подумай!

— Да, действительно… Тогда в американской, наверное?

— Анжел, ты же знаешь, что США сейчас самая пострадавшая страна, они что, разработали бы биооружие, не имея вакцины?

— Хм… и правда. Вот спасибо, я всё поняла. То есть это Россия — сама разработала, сама и заболела. Только у нас всё так бывает, верно?

«Марсианка гадит»

Самые забавные — уфофобы (боящиеся НЛО и инопланетян), но их мало. «Вы знаете, в октябре в Китае упал метеорит — вот именно на нём из космоса и прилетел коронавирус!» А логика тут железная: до метеорита вируса не было — после появился. После — не значит вследствие, но попробуй объясни. Хотя с уфофобами больших проблем нет — им сочувственно киваешь головой и спокойно занимаешься своими делами. Они понимают, что увлажнённый высокопоточный кислород упрощает дыхание, капельницы и таблетки лечат, а близких они могут заразить «занесённой из космоса заразой», поэтому спокойно соглашаются соблюдать положенный двухнедельный карантин.

Про технофобов отдельная история — этот подтип уверен, что коронавирус вызван или передаётся через сотовую связь. И пока в Великобритании такие, как они, громят вышки 5G, наши просто умоляют забрать их телефон и поместить в «свинцовый сейф». А желательно и телефон соседа по палате, и вообще всего отделения. С огромным недоверием они относятся к бесконтактным термометрам — это же наверняка тоже 5G. «А ещё там батарейки, и они нас облучают». Особенно эти страхи обостряются, когда термометр подносишь к шее или ко лбу: «Сразу в мозг!»

И вот мы подобрались к самому страшному подтипу конспирологов — к «чипизаторам». Они вообще не верят в доказательную медицину — в каждой капельнице им мерещатся наночипы, созданные, чтобы их контролировать. А ещё в таблетках и ингаляциях. Одни волнуются: «А вас уже чипировали? Это больно? А ощущения сохраняются?», другие негодуют, обращаясь к соседям по палате: «Не позволяйте им ставить вам капельницы, в них чипы. Нас всех Билл Гейтс поработит. Это всё Путин придумал. Под руководством Трампа изобрели, чтобы нас обработать. Это Си Цзиньпин, они так Дальний Восток отобрать хотят». Третьи воюют: «Вы уже чипированные, поэтому верите! Я без единой прививки со школы, когда обязали, и с тех пор ничем не болела. Это вы меня через прививку чипировать будете. Ну или через капельницу! Не позволю». А четвёртые боязливо спрашивают: «Ну ведь вас уже чипировали, и как оно? Вкусы и запахи вернулись? Что изменилось?»

Пожалуй, рейтинг самых странных возглавляет вопрос: «Вас же чипировали, скажите, а спать после этого нужно? Ну вообще спать, хоть иногда? Или можно сутками работать?» Эта конспирология порой принимает опасные масштабы — так, одна каждый день просила у меня ножницы и нож, говорила, что чувствует, где у неё чип, и хочет его вырезать. К счастью, никаких острых предметов в палатах нет, поэтому «прямо с чипом» и выписали.

«Обыкновенные люди… в общем, напоминают прежних…»

Перефразируя Михаила Булгакова, можно сказать, что сегодня людей испортил не квартирный, а карантинный вопрос. Самые многочисленные — вообще не отрицатели или конспирологи, к этой категории относятся все, кто говорит: «А мне так неудобно». Например, нежелающие носить медицинскую маску по нижнему краю глазницы. Пациентка Тамара Павловна — уже пенсионерка, но под возрастную самоизоляцию не попадает, по её словам, она строго соблюдала все правила — в магазин строго утром, когда покупателей мало, всегда носила маску и перчатки. «И как только смогла-то заболеть», — сокрушается она.

А потом я везу её на КТ (при выходе за пределы палаты маска для пациентов обязательна), и она удобно располагает маску на лице, надёжно прикрыв подбородок, щеки, рот, но не нос. «А мне так неудобно, дышать тяжело», — объясняет она. Оказывается, и в магазине она маску носила именно так. Больше вопросов, как же получилось, что, соблюдая меры предосторожности, она заболела, я от неё не слышала.

Встречаются, наконец, совсем странные пациенты. Вроде бы в вирус они верят, конспирологией не страдают, но ведут себя крайне неразумно. Поступила к нам Зоя Михайловна Латунина — бабушка под восемьдесят, передвигается в ходунках. Из контактов — только соцработница, которая приносила продукты и помогала по дому. «А в последний раз она пришла — было видно, что болеет. Но она успокоила меня, что сезонная простуда (дело было ещё в начале апреля, когда в Москве было довольно холодно)».

Соцработницу звали Полина, номер её мобильного мне подсказала патронажная служба. Со дня, когда Зою Михайловну навестила соцработница, до госпитализации прошло больше недели. Голос на том конце провода сразу мне почему-то показался неприятным.

— Да, и чё-о-о? — протянула Полина. — Мне работать перестать надо было, что ли? Я парацетамол выпила утром и пошла на работу.

— Вам необходимо сдать анализы на подтверждение коронавируса и соблюдать карантин.

— Ой, ну ладно, сдам завтра. Сегодня мне ещё к трём подопечным нужно.

— Но вы же потенциально заразны, вам нельзя идти к пенсионерам, они в группе риска.

— Это я что, без работы останусь?

После долгих препирательств с её стороны и объяснений с моей соцработница согласилась пойти в поликлинику и сдать тест. Позже КТ показала у неё около тридцати процентов поражения лёгких, её госпитализировали. При трёх-четырёх подопечных в день она могла заразить от пятнадцати человек. Сколько из них заболело на самом деле, мне неизвестно. В итоге Полина поступила не к нам в отделение, опрашивали её не мы, ещё и из Оперштаба наверняка ей звонили. Знаю только, что зараженная ею Зоя Михайловна хоть и тяжело переболела, но выздоровела.

Глава 4. Трамплин перед вечностью

На сленге медиков ОРИТ (отделение реанимации и интенсивной терапии) часто называют «трамплином». Долгое время я не понимала почему. В спокойной докоронавирусной жизни трамплины — неотъемлемая часть Сорочанского горнолыжного курорта, куда я старалась выбраться зимой как можно чаще. Трамплин — это прекрасно, это абсолютная свобода, скорость, ветер в лицо и мерцание снежинок в прозрачном зимнем воздухе. Какая свобода между трубок, зондов и катетеров? Какая скорость у обездвиженных и седированных пациентов? Какой свежий воздух в душных палатах интенсивной терапии? Потом мне объяснили, да и я поняла интуитивно, что пациенты там «разгоняются» и, если их не «затормозить», они по трамплину на полной скорости улетают в пятнашку (пятнадцатый корпус, морг). Так что реанимация — это самый настоящий трамплин перед вечностью. Если пациент на него выходит, то нужны все знания и умения, чтобы его остановить.

Первыми волонтёров приняли линейные отделения, реанимации подтянулись немного позже. Набирали как совсем новеньких, так и уже опытных — из других отделений. Надо сказать, что ОРИТ для меня всегда был овеян романтикой, поэтому едва стеклянные двери реанимаций открылись для нас, я попросила о переводе.

На обучающей первой смене в ОРИТе мне даже, честно говоря, стало невыносимо скучно. Все шесть часов дежурства мы методично мыли всё, что видели, — медицинские столы и индивидуальные тумбочки, окна и двери, кровати, пол и даже потолок. То, что стерильность и санитария — залог скорейшего выздоровления пациентов, я понимала прекрасно, недаром же моей настольной книгой долгие годы была «Как нужно ухаживать за больными» леди Флоренс Найтингейл. Однако посвятить себя тряпке и швабре я не решалась. Так и ушла с первой смены с мыслью: «В реанимацию я больше ни ногой». Явилась в волонтёрский кабинет, и там меня сразу несколько человек с горящими глазами спросили: «Ну что? Круто же?» Надо сказать, что у меня в характере есть такая черта — я боюсь разочаровать других людей, пусть и едва знакомых. Поэтому мне пришлось имитировать бурный восторг, а в конце восхваления ОРИТа попросить поставить меня ещё в три смены на той же неделе. Уговаривала себя их перетерпеть, а через неделю всё-таки сказать координатору Саше, что предпочитаю посвятить себя полностью линейному отделению — родной хирургии.

В пятницу, после четырёх смен в реанимации, уже по пути от больницы к метро я внезапно осознала, что снова попросила поставить меня в реанимацию. Тут и стало понятно, что ОРИТ — пусть не с первого взгляда, но любовь на всю жизнь. Правда, я не смогла бросить и уже родную хирургию, поэтому совмещала смены — утром помогала в отделении, а вечером в реанимации. Единственным минусом такого совмещения было то, что порой утром и вечером я видела одних и тех же пациентов. Ухудшались.

ОРИТы и их специфика

Сейчас в ГКБ-52 девять отделений реанимации. Первый ОРИТ — общая реанимация — находится на первом этаже шестого корпуса, а любимая хирургия, где я начинала свой волонтёрский путь, — там же на пятом. В эту реанимацию весной я заходила довольно часто. Обычно меня посылали туда за картами пациентов, переведённых от нас туда и наоборот. Правда, пока я бегала за картами, никогда не было времени подробно узнать, что происходит в палатах. В то время реанимации ещё не принимали волонтёров, поэтому всегда было интересно туда заглянуть, ведь я мечтала именно о работе в ОРИТе.

Второй ОРИТ и до коронавируса, и во время пандемии специализировался на нефрологических патологиях, туда госпитализировали тех, кому требуется почечная поддержка — диализ или аппарат искусственной почки. Отделение сравнительно небольшое, до пандемии там было всего шесть реанимационных коек и шесть гемодиализных мест. Основная помощь волонтёров заключалась в транспортировке на гемодиализ и обратно пациентов из других отделений.

Третий ОРИТ имеет кардиологический профиль. В доковидную эру его пациентами были люди с инфарктами, сердечными недостаточностями различного характера, с ишемической болезнью сердца. COVID-19 хоть и сделал его общей «красной зоной», но специфики своей отделение не утратило. Именно ОРИТ-3 первым принял волонтёров и стал обучать их работе с реанимационными больными. Говоря о третьей реанимации, невозможно не упомянуть её волонтёрскую фею — Анжелику. Она из тех немногих волонтёров, у кого есть медицинское образование — врач-дерматовенеролог со своей практикой по эстетической косметологии. Когда бы я её ни встретила, она или только что со смены, или торопится в любимое отделение на очередное дежурство.

Четвёртый ОРИТ специализируется на больных с острым нарушением мозгового кровообращения, а если совсем просто — то в основном на пациентах с инсультами. В отделении двенадцать коек, и все они были отданы под коронавирусных больных с дополнительным ОНМК.

Пятый и шестой ОРИТы мы в шутку называли реанимацией Шрёдингера. Они как бы существовали, судя по нумерации, но туда не требовались волонтёры, и в них нас не посылали с поручениями. Более того, эти отделения были в компьютерной системе больницы, но в них не отображался список пациентов. Потом мы выяснили тайну — они находятся на отдельной территории — в филиале ГКБ-52 — и являются подразделением родильного дома № 26. В пятой реанимации лежат взрослые пациентки, а в шестой — новорождённые.

Седьмой ОРИТ — он же «седьмое небо», — пожалуй, самое высокотехнологичное отделение больницы, а может, и города. Это наша святая святых, место, о котором говорят с придыханием, а о его сотрудниках — с высшей формой почтения. Ещё до коронавируса самые сложные пневмонии лечились именно там, а уж в ковидную эру ОРИТ-7 смело можно назвать медицинским авангардом. В этой реанимации спасают тех, кого, казалось, невозможно спасти. На базе отделения располагается центр ЭКМО (экстракорпоральной мембранной оксигенации) — технологии, позволяющей подавать кислород в кровь в обход лёгких. При тяжёлых формах коронавирусной пневмонии, когда поражение лёгочной ткани достигает почти сто процентов, вся надежда только на ЭКМО.

Я пока ещё ни разу не заходила в седьмой ОРИТ, но каждую смену по больничной компьютерной системе я слежу за пациентами оттуда. Вот напротив фамилии строчка с числом 127 — именно столько дней пациент находится у нас в больнице. То есть он попал к нам ещё зимой, в середине февраля. Наступила весна, растаял снег, деревья покрылись невесомым зелёным облаком, а потом и листьями, на территории больницы зацвели цветы и открылось летнее кафе… а он ничего этого не видит. Он в медикаментозной коме и, когда проснётся, будет ошеломлён, узнав, сколько событий произошло вокруг. Когда мои пациенты из хирургии печалятся и боятся, что не поправятся, я рассказываю им истории болезней пациентов из ОРИТ-7 — перечисляю все их диагнозы, динамику показателей, улучшения и ухудшения, перевод на ЭКМО и долгожданное спасение благодаря ему. Разумеется, я не упоминаю персональных данных, только медицинские сведения, которые мгновенно отпечатываются в памяти с первого взгляда на экран. Рассказываю, каких тяжёлых смогли вылечить наши врачи, и у пациентов появляется уверенность, что их не оставят, за них будут бороться до последнего и обязательно спасут. В этой реанимации работают наши местные божества — Михаил Валерьевич Кецкало и Сергей Васильевич Царенко.

Восьмой ОРИТ — гематологический, он предназначен для пациентов с серьёзными заболеваниями крови. Большая часть больных тут — люди с онкозаболеваниями после длительных курсов химиотерапии. Отделение довольно компактное — занимает только полкрыла на седьмом этаже четвёртого корпуса. Большинство пациентов имеют выраженный иммунодефицит, поэтому находятся в изолированных боксах. В отделении категорически запрещено переносить вещи из одной палаты в другую и необходимо обязательно менять внешние перчатки, переходя от пациента к пациенту. Волонтёры отделения помогают медсёстрам — распечатывают обязательные чек-листы для вновь поступивших (они объёмнее табличек в линейном отделении), занимаются картами — бумажными и электронными, заполняют лист наблюдений и другие необходимые документы. Когда я помогала в ОРИТ-8, медсёстры сразу оценили мой разборчивый почерк, правда, пообещали, что к концу дня он обязательно испортится. Ошиблись, кстати.

Состояние большинства пациентов тут оценивается как «стабильно тяжёлое» — они все в медикаментозной коме, на зондовом питании и постоянно подключены ко всевозможным аппаратам. Вот поступил новый пациент — и сразу на нём старшая медсестра Наталья начала меня учить снимать и расшифровывать ЭКГ. Потом выдалось свободное время, и она с тем же энтузиазмом достала другие ленты ЭКГ и объяснила мне, что такое комплексы, волны и зубцы. Под вечер при одобрительном кивании других медсестёр и попытках мне тихонько подсказать, я даже сдала импровизированный экзамен по расшифровке кардиограмм. Именно дружественным сестринским персоналом запомнился ОРИТ-8.

Последнее, девятое отделение, где я и осталась, открылось в конце апреля, когда стало понятно, что реанимационных коек не хватает. Это отделение стало самым большим в больнице — двадцать шесть коек, — и поэтому туда требовалось больше всего волонтёров. До коронавируса там располагался стационар кратковременного пребывания по профилю хирургии, там проводились операции, после которых пациент выписывался уже к вечеру. После приказа о формировании новой реанимации всех пациентов с четвёртого этажа перевели на пятый, а оба крыла четвёртого стали называться ОРИТ-9. Поэтому по своей планировке он не похож ни на обычные палаты отделения, ни на классический реанимационный зал, где пациенты лежат в общем пространстве. Так как почти все пациенты четвёртого этажа до пандемии выписывались в течение дня, большинство палат не оборудовано индивидуальным санузлом, кроме нескольких одно- и двухместных боксов. После перепрофилирования первыми заняли просторные четырёхместные палаты, убрав оттуда всё лишнее.

Сейчас в реанимационных палатах (или ПИТах — палата интенсивной терапии) находятся специальные реанимационные кровати, индивидуальные тумбочки, стол для медперсонала и шкафчик с лекарствами. В линейных отделениях все лекарственные средства находятся в закрывающемся шкафчике на сестринском посту, в реанимации же, где нет ходячих пациентов, а время играет против врачей, нет смысла ни закрывать лекарства, ни уносить их далеко от палаты. Всё нужное должно быть под рукой. Индивидуальные тумбочки тоже заставлены лекарствами и медицинскими приборами — даже если пациент в сознании, никаких личных вещей ему не положено иметь при себе. Это правило распространяется и на телефоны. Поэтому если кто-то пришёл в себя, близким об этом сообщит не он сам, а персонал отделения.

Смены в реанимации изматывают сильнее, чем работа в отделении. Во-первых, помимо стандартного тайвека необходимо носить специальный халат — он завязывается на спине, обеспечивая более плотное прилегание костюма, а тканевые манжеты на рукавах создают дополнительную защиту на запястьях. В реанимации необходимы минимум две пары перчаток — нижняя, «кожа», носится постоянно, заправленной под рукава халата, а вторую пару мы надеваем уже поверх и меняем после каждого пациента. Во-вторых, в реанимации почти никогда не открывают окна, поэтому дышать ещё тяжелее. И наконец, в отличие от линейного отделения, где примерно половина работы — ведение электронной и бумажной документации, в реанимации мы всё время заняты физическим трудом — уборкой помещений, заготовкой материалов и помощью пациентам.

Было очень наивно полагать, что раз пациент без сознания, то и потребностей у него меньше. На деле всё оказалось иначе. По правилам ухода за лежачими больными во избежание пролежней пациента нужно переворачивать каждые четыре часа. Со спины — на бок, с бока — на живот, с живота — на другой бок, и так целый день. Даже тех, кто находится в прон-позиции (лёжа на животе), нужно чуть-чуть поворачивать, менять им положение рук и ног. Это и на словах не выглядит легко, а в реальности — невероятно тяжёлая задача для двух и даже трёх человек, особенно когда пациент весит в три раза больше каждого из нас. Мне и моим сорока с небольшим килограммам обычно доверяют только одну руку или ногу, а чаще и вовсе только поручают подкладывать антипролежневые валики под различные части тела. Плюс пока более атлетичные медики и волонтёры переворачивают пациента, я промываю тёплой водой нужные места и обрабатываю кремом и специальной пенкой уже появившиеся пролежни и опрелости.

Сложнее всего с пролежнями на лице — во время нахождения пациента в прон-позиции наибольшее давление приходится на лоб, надбровные дуги, подбородок и нос. Для профилактики этого осложнения используются специальные лицевые протекторы — мягкие подушки из особого материала с упором для лба и подбородка. В самом начале эпидемии этих протекторов не хватало, и я видела переведённых из реанимации в отделение людей с характерными поражениями кожи. Такие пролежни не просто болезненные и долго заживают, но и повышают риск дополнительной инфекции.

Коронавирусным пациентам требуется по двенадцать — шестнадцать часов в день находиться в прон-позиции для достижения наилучшего результата лечения. Специализированные протекторы были крайне дорогими, больница не могла себе позволить быстро их закупить в необходимом количестве. Тогда наш врач и местный бог Михаил Кецкало на своей странице в Фейсбуке описал проблему и спросил, нельзя ли изготовить более дешёвый аналог. И чудо произошло — отозвалось сообщество мейкеров — специалистов 3D-печати. Они наладили выпуск протекторов из мягкого силикона себестоимостью всего девятьсот рублей. Эта же группа энтузиастов потом занялась изготовлением противопролежневых валиков для других частей тела, назвав своё движение «Мейкеры против COVID».

Шкалят датчики

Даже если закрыть глаза, реанимацию не спутаешь ни с каким другим отделением — тихонько попискивают инфузиоматы, отмеряя нужную дозу лекарств, размеренно пищат датчики давления и сатурации, время от времени врывается сиреной звук, свидетельствующий о том, что кто-то из пациентов ухудшается. На звук этой сирены сложно реагировать адекватно. Во время подготовки нас учили, что при первых его звуках нужно прижаться к стенке и в максимально короткий срок найти себе дело в другом конце отделения. К сожалению, это лишь теория. Даже вжавшегося в стенку волонтёра хватают бегущие на помощь, не разбираясь, есть у него медицинское образование или нет. На некоторое время он становится полноценным членом реанимационной бригады — подавай нужное, придерживай пациента, уноси грязное, старайся угадать, что понадобится в следующую минуту. Волонтёрам посильнее приходилось даже помогать при сердечно-лёгочной реанимации, когда врачи уставали и больше не могли качественно надавить на грудную клетку. Мне с СЛР не пришлось иметь дело, но я помогала на двух операциях.

Первой была установка центрального венозного катетера. Пациентка — женщина в возрасте, буквально час назад переведённая в реанимацию из линейного отделения. Было время обеда, я кормила ослабленного пожилого мужчину на койке четыре-три, а её положили на четыре-один. Она не понимала, где находится и кто вокруг неё, начала вырывать из себя катетеры и скидывать пульсоксиметр. Врач попросила помочь привязать её руки. Не успела я взять фиксаторы в ящичке под медицинским столом, как датчик над кроватью четыре-один начал пищать резко и часто. Врач скомандовала: «Беги за медсестрой, будем ставить подключичку». Если следовать алгоритму, которому нас учили, я должна была позвать медсестру и уйти в район первой ПИТ, чтобы не мешать. Но, наверное, любопытство заставило меня задержаться. Я ведь так и не успела зафиксировать руки пациентки, поэтому сейчас врач с медсестрой не справлялись, пациентка была слишком возбуждена. «Крови не боишься?» — спросила меня врач. Я покачала головой. «Тогда не стой в коридоре, иди и помогай». Втроём мы смогли удержать пациентку, закрыть пространство вокруг операционного поля, обработать кожу вокруг места установки. В какой-то момент пациентка, высвободив руку, опрокинула поднос с операционными принадлежностями, и пока врач боролась за её жизнь, я помогала медсестре собирать новый стерильный поднос. В итоге катетер был установлен и аккуратно подшит, а больная надёжно зафиксирована. Началась прямая подача лекарств, и звук сирены затих.

Вторая операция, на которой я помогала, не была экстренной. На крестце пациента образовался глубокий пролежень с некротизированными тканями, их нужно было иссечь, чтобы процесс не затронул ещё живые и здоровые ткани. Вызвали Илью Николаевича из первой хирургии. Он немного удивился, увидев меня: «Ты с утра у нас была?» — «Да, а теперь здесь». — «Ну раз здесь, то давай помогай».

К счастью, в такие экстремальные ситуации мы попадаем достаточно редко.

Разговоры без слов

Правильно надетый респиратор закрывает подбородок, рот и лицо до самых глаз. Низко на лоб надвинута медицинская шапочка, поверх неё, вторым слоем защиты идёт капюшон от костюма, он также должен закрывать щёки и шею. Вся одежда непрозрачная, лицо закрыто белыми слоями противовирусной защиты. Остаются глаза — сквозь очки только их и видно.

Пациент укрыт белой простынёй от пальцев ног до самой шеи, руки чаще всего под простыней. Из-под простыни тянутся разные трубочки. Голова на белой подушке, пациент ещё интубирован или уже снят с ИВЛ, но в любом случае говорить едва может. Обострён слух, но больше всего информации пациенты получают и передают глазами. Глазами спрашивают: «Я поправлюсь?» Глазами жалуются: «Мне холодно и страшно». Глазами просят: «Посидите со мной ещё немного». И мы, волонтёры, медсёстры и врачи, глазами же отвечаем, успокаиваем, ободряем. Словами лгать проще, а вот глаза почти не врут.

На инструктаже перед первым днём в реанимации нас учили: «Контролируйте ваши глаза! В них никогда не должно быть страха или отвращения. Только доброта, поддержка и милосердие. Если чувствуете, что не контролируйте взгляд, отвернитесь, сделайте вид, что поправляете что-то». Говорят о важных вещах — так как пациент обездвижен или очень ослаблен, он почти не шевелится; из-за трубки в горле он не может говорить. Смотрите внимательно каждому в глаза, узнавайте по ним, чем можете помочь. Вначале мне кажется это чем-то вроде телепатии — ну как я должна понять, чего хочет пациент, без жестов, без слов, одними взглядами. Может, суперразведчики и могут передать напарнику одними глазами план подвод-ной лодки, но я-то не они.

Вот первая коммуникация. Артём Викторович — мужчина около пятидесяти, интубирован, находится на парентеральном питании. Он долго и внимательно смотрит на меня, потом опускает взгляд вниз. Видимо, указывает на ноги. «Наверное, ему жарко, просит убрать с ног простынь», — приходит мне, упакованной в недышащую защиту, мысль. Заворачиваю простынь почти до колен. Его взгляд меняется, из просящего становится грустным и чуть страдающим. «Эх, в разведчики не возьмут!» Спрашиваю голосом: «Вам же жарко? Я вам ноги раскрыла. Так лучше?» Артём Викторович не может ничего сказать, лишь взгляд становится ещё более грустным, он снова опускает его в сторону ног. «Смотрите внимательно, глаза вам всё скажут, — учили нас на инструктаже, — голос использовать не нужно, ведь человек не может вам ответить». «А вдруг поможет», — думаю я. Внимательно и, возможно, слишком долго смотрю пациенту в глаза, тщательно прокручивая в голове мысль: «Чем-я-мо-гу-вам-по-мочь?» И тут, как озарение, я почти слышу его, но на деле читаю по глазам: «Я замёрз. В ногах лежит плед. Укройте меня». Беру в руки плед и глазами указываю на него: «Я правильно вас поняла?» — «Да, да, вот так. Меня знобит. Прямо до шеи укрывайте. Теперь хорошо, спасибо». — «Я новенькая тут. Не сразу поняла вас. Простите. Поправляйтесь!» — глажу его взглядом по голове. Выхожу из палаты. Дорогой мой Артём Викторович, я не забуду этот первый разговор глазами никогда!

Вначале кажется: ну что там можно глазами передать? Оказывается, если свести брови, чтобы между ними появилась складка, то это почти всегда означает, что человеку холодно. Чуть выкатить глаза и повести ими из стороны в сторону — жарко. Указать движением глаз на часть тела и чуть сморщиться — болит. Поднять брови — пациент спрашивает, как его состояние. Закрыть глаза и как бы слегка их прищурить — спокойно, всё в порядке. До чертежей подводной лодки, конечно, далеко, но нам вполне достаточно.

Приходит ковид — уходит стыд

В реанимации у меня абсолютно атрофировалось чувство стыда и смущения. Наверное, у врачей оно пропадает ещё во время учебы, но нас, волонтёров, оно терзало в первые месяцы. Тем более что живы и ярки были воспоминания личные — когда другие врачи меня до пандемии осматривали и даже брали на операционный стол, я очень просила прикрыть грудь. Хотя не хирург ли чаще всего видит человеческую плоть?

В первый месяц работы я жутко смущалась пациентов. Наверное, заражала и их своим неуместным в этих стенах чувством. Потом потихоньку осваивалась — вначале избегала мужских палат, затем не делала никакого различия; стеснялась обнажённых пациентов и старалась прикрыть их простынёй, но со временем поняла, что это не обязательно. А уж когда пришла в реанимацию, где пациентам не положено никакой одежды, начала осваиваться.

В больницах границы интимности отсутствуют, обнажённое тело там естественно. Одежда — привилегия идущего на поправку или не сильно тяжёлого пациента. Одежда — оболочка, которая символизирует, что пациент близок к миру здоровых — ещё или уже. Чем дальше пациент продвигается в глубь больничной системы, тем меньше одежды на нём остаётся. В приёмном покое ещё возможна верхняя одежда, в палате — домашняя или ночная сорочка с халатом, в реанимации — ничего. В этом есть что-то мистическое — голыми родились, голыми и приближаемся к пределу жизни.

Запахи я перестала замечать после трёх месяцев в больнице. Нет, это не симптом ковида. Просто я перестала морщиться и избегать естественных человеческих запахов. Каким титаническим трудом я сдерживала рвотные позывы, когда меняла первый в жизни памперс! Ко второму десятку стало легче, завтрак уже не рвался наружу. После сотого памперса это стало рутиной, не ужасной, не противной, а просто не самой любимой. В дилемме «сменить памперс или померить температуру» я по-прежнему предпочитала второе, но, как и в выборе между «внести эпидномера в базу или проанкетировать пациентов», это были рутинные занятия, от которых не пытаешься отвертеться всеми силами.

Первый памперс запомню, наверное, навсегда. Я поняла в какой-то момент, что если я в этой системе, то хватит выбирать себе самые сладкие кусочки. Подошла к санитарке Оле и попросила научить. Тем более, пока обходила пациентов с термометром, пара больных попросила о помощи. «Значит, переворачиваешь к дальнему краю кровати пациента, находишь застёжку, потом вторую. Вот так вынимаешь из-под больного памперс, сворачиваешь. Не забудь сразу пакет под мусор с собой взять. Проверяешь чистоту простыни — если надо поменять, я покажу как. Потом влажными салфетками моешь пациента. Заводишь свежий памперс под ягодицы, снова застёжки с двух сторон. Всё, готово». На словах всё очень просто и даже изящно. Кое-как справилась. Вышли из палаты. Оля поздравила: «О, тебя даже не стошнило! Молодчина!» — «Оль, я просто не завтракала». — «Вот и не завтракай ещё пару недель (смеётся), потом можно, привыкнешь». Оля была права, я привыкла. И действительно, когда в реанимации попросили со всего отделения слить и записать мочу, я не то что не морщилась, а даже не поняла, почему волонтёр-новичок Матвей попросил меня: «А можно я за тебя лучше всё отделение вымою?» Он же потом предложил мне сделку: я в «его» блоке замываю кровать после умершего, а он моет целый «мой» блок со стенами и потолком. Вначале «продавала» легко, потом торговалась: «Ты их ещё обедом накормишь всех, тогда соглашусь». Где-то через месяц торговых отношений Матвей, видимо, созрел и попросил научить его менять памперсы вначале, а потом в курилке шёпотом спросил: «А можно я умершего за руку потрогаю? Вдруг не страшно?» На следующей смене коснулся своим пальцем в перчатке пальца умершего и внезапно спокойно замыл за ним кровать. Торговые отношения между нами закончились. Мыли, сливали, меняли и кормили с тех пор вместе.

Ещё зимой я не могла бы представить себе и в страшном сне, что буду трогать гениталии незнакомого мужчины за шестьдесят. В итоге потрогала, даже помыла. Не снятся в кошмарах. Ковид оказал странное влияние на психику — многое ранее неприемлемое, стыдное, ужасное или противное стало обычным и привычным. Одно осталось прежним — я, как и раньше, ненавижу смерть. Только теперь это стало какой-то личной вендеттой: «Ты у меня забрала Иванова, а вот я теперь не отдам тебе Петрову, подавись!»

Снимите корону

Многим пациентам тяжело смириться с вынужденной беспомощностью. Кто-то принимает помощь легко, понимая, что состояние временное, это пройдёт, появятся силы, а вместе с ними вернутся навыки самообслуживания. Вот Светлана Игоревна — она уже может спустить ноги с кровати, но до туалета дойти не может, поэтому носит памперс. Просто, но вежливо она сообщает мне:

— Знаете, мне нужно поменять памперс. Вы сами сможете или позовёте санитарку?

Конечно, смогу, я уже привыкла. Она привычно поворачивает к стенке, когда нужно, и перекатывается с боку на бок, когда я её об этом прошу.

— Влажные салфетки на подоконнике, протрите меня, пожалуйста.

Учительница математики на пенсии понимает, что без помощи ей не обойтись, знает, что мы её можем оказать, поэтому спокойно просит о ней и спокойно принимает. Волонтёрам с ней легко.

А вот Николай Петрович — о нём рассказывает волонтёрка Юля.

— Это вы меня брить будете? Вы вообще брить умеете? Полгода, как бреете людей? Ну ладно, так и быть. Что, ноги собираетесь мне влажными салфетками помыть? Обо мне вообще в Википедии статья есть!

Кажется, право ухаживать за такими пациентами нужно заработать, а ещё показать диплом — вот диплом, что я умею брить, вот сертификат по смене памперсов, а это документ, подтверждающий, что я могу помыть пенкой и влажными салфетками пациента. Стопроцентное квалификационное соответствие.

Прихожу к пациенту — его накануне перевели из реанимации, у него очень музыкальное имя — Мамед Ахмедович. На кровати лежит ещё не старый мужчина с колючим взглядом. Предлагаю разные волонтёрские услуги — связь с родственниками, зарядить телефон, налить воды, заварить чай. Говорит, что родственников нет, звонить некому. Соглашается на воду, дважды не нравится её температура: то слишком горячая — «обожгусь», потом слишком холодная — «простужусь». Наконец угодила. Предлагаю его побрить, тут он почему-то сердится.

— Это ты меня брить будешь? Девчонка? Да что обо мне люди скажут?

— Да какие люди? Тут, кроме вас и меня, никого нет.

— Люди везде есть, люди всё узнают. Мне авторитет дороже.

— Хорошо, а если я позову Лёню?

— Лёню можно.

Позвала, Лёня побрил, а потом, уже в коридоре, объяснил мне значение многочисленных татуировок на пальцах нашего пациента.

— Ты видела, у него на пальце наколота корона?

— Конечно, ещё думала сказать, что «набили корону — подхватили „корону“». Почему-то промолчала.

— Правильно сделала. Это вор в законе, оттуда и корона, и отсутствие родственников. А «люди» его — это не просто люди, это другие воры.

С тех пор я его палату обходила стороной. А пациента мы прозвали между собой «дважды коронованным».

Земляк

В отличие от линейного отделения, пациентов в реанимации запоминаешь обычно не по имени и фамилии, а по номеру палаты и койки. В девятой реанимации семь палат на три или четыре койки, соответственно первой цифрой обозначается палата, а второй — номер кровати. То есть, например, пациент три-два — это третья палата и левая койка у окна. Над кроватью — стандартная табличка с ФИО пациента, возрастом, диагнозом и другой важной информацией, но на неё обращаешь меньше внимания, чем в линейном отделении. В ОРИТе волонтёр не столько помогает пациенту и поддерживает его, сколько облегчает работу медицинского персонала. В самые тяжёлые дни (конец апреля — начало мая) бывало, что в начале смены на кровати один пациент, несмотря на все усилия врачей, он уходит, ты замываешь его кровать к приёму другого, его привозят и размещают, а перед уходом со смены персонал снова просит продезинфицировать кровать и застелить новое бельё, так как и привезённого не смогли спасти. В такие дни смертность за смену могла составить и пять, и семь, и даже десять человек.

В линейном отделении есть время узнать пациентов — мы их анкетируем, общаемся с ними, знаем какие-то подробности их жизни. В реанимации очень мало пациентов в сознании, они все в проводах и трубках, за этим очень сложно понять и запомнить личность. Я знаю по фамилиям всех пациентов родной первой хирургии, но в реанимации мы помним их по койкам. Два-четыре (вторая палата четвёртая койка) — исключение, у него есть фамилия, имя и отчество, характер, история. Дмитрий Игоревич Жуков, родился и вырос в небольшом городке Архангельской области, живёт в Москве, пенсионер, но продолжает работать инженером в проектном бюро. Он попал к нам в начале мая, ухудшился, перевели в реанимацию, подключили к ИВЛ, долго был в коме, а потом его показания стали улучшаться. Его экстубировали, он начал дышать сам, хоть и через маску, потом есть, потом говорить и смеяться. Говорил он много и охотно, помимо волонтёров завел себе друга в палате. На кровать два-два привезли мужчину его возраста. В перерывах между кислородотерапией они разговорились и даже выяснили, что родом из одного города. Более того — служили в одной части, но в разные годы. В общем, много у них было совместных воспоминаний о молодости. Постепенно их разговоры становились всё короче, Два-Два говорил всё тише и тише. Его состояние ухудшалось, врачи приняли решение об интубации и введении его в медикаментозную кому. Друг затих, больше не было весёлых воспоминаний, а главными собеседниками Дмитрия Игоревича стали волонтёры. Каждый раз, когда мы входили в палату, он просил нас сказать, какие показатели у его земляка. Цифры становились всё более неутешительными. Несмотря на усилия врачей, Два-Два уходил.

Я зашла во второй ПИТ в начале смены — привыкла обходить все палаты, здороваться с теми, кто в сознании, и смотреть, кого перевели за ночь. Бросилась в глаза пустая кровать Два-Два. А Дмитрий Игоревич поднялся на подушках навстречу мне:

— Увезли его. Только светало, а ушёл земляк.

Он примолк, я взяла его руку.

— Вот выпишусь, надо будет съездить на малую родину, двадцать лет там не был. И он, — кивнул в сторону опустевшей кровати, — каждый год туда собирался, а так и не доехал. Видимо, поеду я, за двоих.

Дмитрий Игоревич пролежал в реанимации ещё почти две недели, он был грустнее, чем раньше, и меньше шутил. Однажды вечером я увидела по базе, что его перевели в линейное отделение. Там его точно будут называть Дмитрий Игоревич, а не Два-Четыре.

Спасительная сила норвежской драматургии

Среди постоянного балансирования между жизнью и смертью остались те, кто запомнился надолго. Вот в четвёртый ПИТ на вторую койку перевели из линейного Нору Эдуардовну Мяккинен. Она чем-то похожа на сказочную колдунью — её длинные седые волосы спутаны, на худых руках отчётливо выступают вены. Отзывается на имя, но спрашивает, где она, снова и снова. Врачи подключили её к приборам, но она нервничает и срывает с себя всё — датчики с электродами, пульсоксиметр, манжету тонометра, пытается вырвать мочевой катетер.

Буквально через несколько минут в эту же палату переводят другую пациентку, и персонал фокусирует внимание на новенькой, а меня просят последить, чтобы «моя» оставалась с датчиками и не навредила себе. Аккуратно придерживаю её полупрозрачные руки с ярко-алым маникюром, потрескавшимся на кончиках. Пытаюсь найти контакт, называю её по имени, ведь оно такое красивое и редкое. Нора Эдуардовна постоянно повторяет, что ей больно, она устала и не справится. Чтобы ненадолго отвлечь её, расспрашиваю о семье, пытаюсь узнать, из какого она округа Москвы. Она почти не идёт на контакт, но из обучающего тренинга я знаю, что даже когда пациент не улавливает смысл наших слов, он может понять интонацию. Поэтому как можно мягче говорю ей:

— Ваше имя напомнило мне об ибсеновской героине, все считали её слабой, а она проявила огромную силу.

Внезапно Нора Эдуардовна перестаёт говорить о боли и берёт меня за руку. Тихо, но отчётливо произносит:

— Меня назвали в честь неё.

Её сознание немного прояснилось.

— Вы же больше не будете снимать с себя приборы? — осторожно интересуюсь я.

— Я устала, — уже внятно и отчётливо повторяет она, — устала от всех этих трубок и проводов… Но я потерплю, — обещает она.

Нора Эдуардовна пробудет в реанимации ещё почти неделю, оставаясь в сознании и не поддаваясь болезни. Через несколько дней будет пробовать есть самостоятельно и пить из кружки-непроливайки. Мы даже немного поговорим о норвежской драматургии, а потом её вернут в линейку, где она полностью поправится и выпишется домой.

Стакан воды

На койке один-один — мужчина лет семидесяти. На лице маска неинвазивной вентиляции, он не интубирован. Пока я прибираю у него на тумбочке, он протягивает руку: «Очень пить хочется, принесите воды!» С разрешения старшей сестры приношу ему воду в непроливайке. Наполняю до половины, боюсь, что слабые руки не удержат больше. Выпивает и робко спрашивает: «А можно ещё?» В ту смену каждый раз, проходя мимо его палаты, спрашиваю, нужна ли ещё вода, хочет ли он есть и не нужно ли поправить одеяло. В тяжёлой и давящей атмосфере реанимации разговаривающий пациент — это отдушина для сотрудников. Вечером захожу к нему ещё раз, рассказываю, что завтра у меня выходной, но вместо меня будет дежурить прекрасная девушка Оля, и ему с ней будет так же хорошо и комфортно. Встречаю Олю в кабинете волонтёров и прошу хорошо ухаживать за Один-Один и следить, чтобы всегда была питьевая вода. Увы, его имени я не запомнила, только койку. Уезжаю домой и весь выходной возвращаюсь мыслями к нему. Утром тороплюсь в больницу по залитой летним солнцем Москве. На проходной стоят ставшие уже родными волонтёры — обмениваются новостями, передают просьбы пациентов и назначения врачей, пьют кофе, курят и смеются.

— Привет ковиднутым! — вытаскиваю наушники из ушей и здороваюсь с волонтёрами привычным жестом — вместо пожимания рук мы вытягиваем ногу и стукаемся лодыжками друг с другом, словно парни с городских окраин в сорокаградусный мороз.

— Ты в девятый?

— Да, сейчас туда, а после обеда в хирургию, там с выписками надо помочь. Оль, как там мой Один-Один?

— Не знаю, за кого ты просила, на один-один — пациент заинтубированный, на зонде и подключичке.

— Странно… Вчера там был бодренький дедушка в сознании.

— Раз бодренький, наверное, перевели в отделение, а туда положили тяжёлого, — предполагает, вмешавшись в наш разговор, волонтёр Саша. — Я с Олей вчера дежурил, бодренький только Два-Четыре, Жуков наш. Я его вчера побрил и постриг.

— Действительно, наверное, перевели, — соглашаюсь.

Расходимся по корпусам, оттуда в санпропускник и каждый в своё отделение. Ещё у лифта меня встречает старшая сестра из хирургии Ирина Валерьевна и отправляет с поручением в другой корпус. Приношу им в отделение упаковку лекарства, спускаюсь в реанимацию — тут же нужно отнести анализы пациентов в лабораторию. Затем срочно помочь перестелить и замыть кровать после умершего под следующего пациента. Наконец есть свободная минутка. Захожу в первую палату, напервой койке лежит «мой» дедушка, весь в трубках. А ведь мы разговаривали меньше сорока восьми часов назад. Уходя со смены, вижу его показатели — ему намного хуже, чем утром.

— Оль, ты ведь завтра в девятом?

— Да, а что там нужно?

— Да ничего… Отдай мне смену, я за Один-Один волнуюсь! Это он был тогда живчиком, а сейчас совсем плох.

— Хорошо. Забирай, я на бумажках посижу.

Утром койка один-один встречает меня хрусткой белизной свежезаправленной кровати. Вокруг всё сухо — её вымыли много часов назад.

Лев и его Роза

ПИТы не делятся на мужские и женские, здесь царство всеобщего равенства. В седьмом блоке лежит пара — муж и жена, им обоим за восемьдесят, у них красивые и подходящие имена: Лев Исаакович и Роза Давидовна, и сами такие красивые, словно сошли с картины. У Льва Исааковича — густая шапка абсолютно седых волос, у Розы Давидовны — белоснежная пышная коса. Когда я убираюсь у них в палате и отодвигаю по очереди каждую из кроватей, чтобы протереть её и панель с приборами за ней, они просят подвинуть кровати ближе к друг другу, чтобы подержаться за руки. Удивительно трогательная пара.

— Розочка, я попробовал чай. Пей спокойно, ты не обожжёшься, он не горячий.

— Лёвушка, тебе понравилось второе? Это же твоя любимая гречка. Хочешь, отдам тебе свою порцию?

Конечно, по правилам, едва помыв за кроватями, я должна их раздвинуть обратно, но обычно ухожу убирать другой бокс и только потом возвращаюсь и отодвигаю кровати к разным стенкам.

День ото дня они слабеют, почти синхронно. Отказываются от еды, потом нет сил пить, не разговаривают между собой и с нами. Трубок всё больше. Но всё равно при уборке мы придвигаем их к друг другу и кладём его руку поверх её. Они интубированы, они без сознания, но их руки вместе. Одна на другой.

Однажды утром меня попросили «замыть» семь-один — койку Льва Исааковича. Не «вымыть» — это ежедневная уборка, а «замыть» — генеральная уборка после смерти пациента. Роза Давидовна была без сознания, она ничего не знала, но между её бровей лежала глубокая морщина страдания. В тот момент я совершенно не боялась заразиться, я боялась другого — что эта скорбная морщина на лбу останется навсегда. Сняв перчатку, голой рукой я накрыла её тонкую руку. Посидела немного рядом, продезинфицировала руку, надела чистую перчатку и пошла замывать койку её покойного мужа. Когда закончила, то взглянула на её лицо снова, может, мне и показалось, но морщинка страдания стала меньше. Через пару часов сестра попросила меня замыть и койку семь-два. Розочка ушла вслед за своим Лёвушкой.

Глава 5. Ковид головного мозга

Каждый из нас называет это по-своему: одни ковидом головного мозга, другие параковидной энцефалопатией, третьи параличом неокортекса, есть и более обидные названия. Но все эти понятия служат определением того, что наукой ещё не названо и не исследовано, хотя мы видим это каждый день: болезнь, страх ею заразиться и умереть, неопределённость методов лечения вызывают у людей иррациональную панику.

Вот довольно безобидный пример — у моей подруги заболели мама, тётя и бабушка. Все три болеют в относительно лёгкой форме, госпитализация никому не требуется. Моя подруга — дантист, как и её отец. То есть в семье два человека с высшим медицинским образованием, полученным в одном из лучших вузов столицы. К заболевшим приходит терапевт из поликлиники, объясняет протокол лечения, рассказывает, при каких симптомах нужно насторожиться, а при каких — госпитализироваться. Ни одного указанного симптома у них нет, врач уходит. Заболевшие почему-то впадают в панику и решают, что участковый терапевт их специально обманывает. Поэтому спрашивают домашних медиков — мужа и дочь. Их показания сходятся со сказанным участковым. Но и этого им оказывается мало. Почему-то истиной в последней инстанции они, посовещавшись, назначают меня — человека без медицинского образования, просто волонтёра из ковидника. Только после моих слов, ничем не отличающихся от рекомендаций терапевта и двух семейных медиков, заболевшие верят и успокаиваются. Хотя по логике терапевт знает о лечении пневмонии больше пары дантистов, а пара дантистов явно опытнее волонтёра без образования.

Или другой пример. Эта история произошла ещё в весенний карантин. Все вузы тогда перевели на дистанционное обучение, в том числе и технический вуз, в котором учится другая моя подруга. И если с проведением удалённых лабораторных работ было много проблем, то с лекциями их вроде бы возникнуть не должно было. Однако возникли! Профессор, преподающий «цифровую обработку сигнала» и «криптографию», заявил, что не будет читать лекции в Зуме и Скайпе, так как студенты могут заразить его коронавирусом через интернет. Может, у него, конечно, и было тайное знание о свойствах сигнала, только больше верится в ковидную паранойю.

Целители среди нас

Чтобы впасть в параковидную энцефалопатию, совсем не обязательно заболеть «короной», иначе как объяснить появление стольких народных целителей с их методами профилактики и тем более лечения! Вот в Фейсбуке знакомая (с высшим образованием, между прочим) рассказывает, как лечить коронавирус вдыханием паров спирта. Подробно рассказывает, с рецептом, дозировкой, описанием ощущений. И я понимаю, она не шутит, она действительно так лечится.

Рецептов в интернете — на любой вкус: мыльная вода, сода, древесный гриб, чесночная вода, мёд, имбирь, лимон… В общем, всё, что найдётся на кухне и в магазине. «Кухонных врачей» почти невозможно переубедить.

— Я до сих пор не заболел, потому что пью чесночную воду, — говорят они, пока не заболеют.

— Я заболел, но выздоровел, потому что пил чесночную воду, — говорят они после болезни.

Молчат только те, кто пил чесночную воду и курил в целях профилактики специи через трубку, а потом заболел и не выжил.

Лежал у нас мужчина лет сорока, поражение лёгких до пятидесяти процентов, то есть не сильно тяжёлый, но кислородная поддержка была нужна. Он спокойно выполнял всё назначенное — пил таблетки, лежал под капельницами, делал ингаляции, но любил рассказывать врачам и волонтёрам, что лечится по своей методике. Расспросили, что же в неё входит: медитации и чтение особых мантр на выздоровление и укрепление организма. Другая — женщина под пятьдесят — «зашёптывала» все таблетки и флаконы капельниц особым заговором против вирусов. Третья осеняла крестным знамением любое лекарство. В принципе, чем бы дитя ни тешилось. Все поправились, выписались. То есть ко всевозможным чудачествам нам не привыкать. Но один пациент нас удивил.

Особенно брезгливым и чувствительным советую пропустить следующий рассказ.

Сам себе терапевт

В палате номер 517 лежали четыре человека — двое в комнате слева и двое справа, общий душ и туалет. Эта палата находилась сразу напротив ординаторской. Слева — двое мужчин преклонных лет, оба неходячие, но при этом оба были в своём уме, узнавали нас, общались, адекватно реагировали. Справа — дедушка на самообслуживании и мужчина сорока пяти лет. Однажды в коридоре начало пованивать, но мы люди ко всему привычные и на запах внимания особого не обращали. Обходя с Таней палаты, спросили дедушек слева, не нужно ли им помочь с гигиеной, может быть, пора поменять памперс. Оба заверили, что всё в порядке. На следующей день запах стал сильнее, в ординаторской все принюхивались, но молчали. Шум подняла Антонина. Она вызвала в палату санитарку Олю и попросила лучше ухаживать за лежачими пациентами. Оля, и сама замечавшая запах, сказала, что она ни при чём и оба лежачих пациента в полном порядке — памперсы сухие, простыни чистые. Антонина проверила обоих дедушек сама, потом проверила ходячего пенсионера из соседнего блока. Все были в полном порядке. «Наверное, канализация», — предположила она, поручив сестре-хозяйке вызвать сантехника.

Пришедший мастер заметно сморщился, мы, видимо, уже стали привыкать к запаху. Он проверил туалет и душ и заявил, что никакой проблемы не видит. Уходя, он обронил: «За пациентами лучше ухаживать нужно, вот и жаловаться не будете». Это была роковая ошибка, ведь он сказал это в лицо Антонине. Она прочитала обстоятельную лекцию о должностных обязанностях медсестёр и санитарок, высказала своё мнение, где и чему учатся сантехники, подытожив это эпохальным: «В говне не разбирается, а мнение своё имеет». Так как сантехник ушёл минут пять назад, то слушателями были мы с Таней и пациенты. «Нет, ну откуда же ссаниной несёт?» — закончила она свою пылкую речь риторическим вопросом.

— Как вы грубо выражаетесь! — подал голос мужчина средних лет из правого бокса. — Это же обычный уринный запах.

— Какой-какой? — возопила Антонина.

— Уринный. Вы же человек с медицинским образованием!

— Так, постойте, откуда же в палате эта уринная, как вы говорите, вонь?

— Я лечусь. Я признанный уринотерапевт с мировым именем. Я разработал и запатентовал свою методику уринного лечения коронавирусной пневмонии…

Мужчина, оказалось, действительно практиковал уринотерапию — совмещая полоскание горла с обтираниями всего тела. Уходил в туалет и практиковал. По четыре раза в день. А сосед его не жаловался — частично обоняние отсутствовало, а частично списывал на соседнюю палату. Уринотерапевт никак не соглашался ни отменить своё лечение, ни помыться. Врачи даже обсуждали полушутя, не поставить ли ему мочевой катетер, чтобы лишить доступа к его «лекарствам». В итоге удалось договориться с ним, что лечение по своей методике он продолжит дома, а тут доверится врачам. Обтирания он прекратил точно, а вот насчёт полоскания горла — не уверена.

Альтернативная медицина

Поступила пациентка — женщина едва за тридцать. Судя по «Орбите», её привезли почти пять часов назад. В палате — бьющий сквозь респиратор запах перегара. Внешний вид резко контрастирует с ароматом: нарощенные ресницы, свежий маникюр, бронзовый загар, накрашена, одета в розовый плюшевый спортивный костюм. В принципе, даже здесь, в палате, она могла бы снимать луки для Инстаграма. Анкетирую. Жалуется:[6]

— Я же принимала все меры защиты и профилактики.

Объясняю, что маски не дают стопроцентной защиты, тем более не все правильно их носят.

— Да нет, я не про маску, я про дезинфекцию.

— Так и это не гарантия, мы обрабатываем руки, телефон, ключи, ещё какие-то предметы, но полностью антисептики не защищают.

— Я не про эту дезинфекцию, я про внутреннюю!

Оказывается, она где-то прочитала, что для того, чтобы не заболеть, нужно выпивать в день бутылку водки. Она — фитнес-тренер, в обычной жизни не пьёт и не курит, но тут же в интернете написали! Вот наша красавица и покупала каждый день пол-литра и, перебарывая отвращение, выпивала. Говорит, старалась почти разом и на ночь, чтобы противно не было, уж больно вкус не нравился. Утром было очень плохо, но терпела ради высокой цели — не заболеть. Моим словам, что водка не защищает, не поверила. Пригласила её лечащего врача Наталью Викторовну. Та подтвердила, девушка разрыдалась. Видимо, водка ей действительно совсем не понравилась.

На чём зарабатывают в эпоху коронавируса

Лоры коллекционируют предметы, извлеченные из носовых ходов пациентов, хирурги приёмного отделения порой собирают вещи, вытащенные из прямой кишки обратившихся, стоматологи — зубы с интересными корнями. А теперь, кажется, пора открывать музей чудо-средств от ковида.

• Вот мазь, ею надо обрабатывать маску, она «защищает» от вирусов. На упаковке — куча иероглифов и одна-единственная надпись на английском «Made and tested in Wuhan».

• Портативный ионизатор, убивающий вирусы, бактерии и грибки в радиусе метра за пять секунд работы. В комплекте идут пальчиковые батарейки.

• Баночка крема — «нейтрализует вредное излучение 5G и не позволяет передавать вирус по воздуху». Внутри — ароматизированная розовая субстанция, её нужно наносить на лицо утром и вечером.

• Славянский оберег на здоровье, носить на шее, не снимать на ночь.

• Пластырь с корнем женьшеня, который нужно наклеивать на грудную клетку, он лечит любую пневмонию. Выпущен, судя по упаковке, в Корее, а судя по штрихкоду — в Молдове.

• Флакончик — внутри, как заявлено, антисептик, который будет убивать вирусы на вашей коже на протяжении двенадцати часов после нанесения. Терминатор прямо!

• Пастилки для рассасывания — «Даже если вирус попадёт к вам в организм, они не дадут ему спуститься в лёгкие». В составе — корень солодки, кора ивы, сахар.

• Чудо-таблетка «Kill Covid» — только иероглифы на упаковке. В наклейке на английском советуют выпить одну таблетку после контакта с заболевшим.

• Браслет на руку, надпись на упаковке — «Bra made from proofable rocks»[7]. Комментировать этот предмет я вообще не возьмусь.

Ковид как член семьи

Можно сказать, что я тут стою в белом пальто (зачёркнуто) тайвеке одна красивая и смеюсь над чужими параковидными энцефалопатиями и прочим. Но нет. И с нами, волонтёрами, случается ковид головного мозга. Только страдают от него наши близкие, а не мы сами. Может быть, приходится усваивать тонны новой информации и мозг не справляется? Может, играет роль симптом неофита, и мы, окунувшись в медицину, стремимся со всеми поделиться нашими знаниями? Только внезапно пробивает на интересные пассажи.

— Ой, а хочешь я расскажу тебе, чем по показателям отличается удовлетворительное состояние пациента от среднего?

Муж не успевает опомниться и вовремя сказать: «Горшочек, не вари», поэтому вынужден выслушать лекцию о процентах поражения лёгких, показаниях анализов, сатурации и температуры. Причём я бросаюсь в него страшными терминами «D-димер», «С-реактивный белок», «средостение» и «аускультация». Выжил, к счастью.

Или:

— А давай я тебе объясню разницу между среднеамбулаторным и среднестационарным состоянием?

Тут муж успел уклониться.

Или — лежим вечером в кровати, готовимся спать, обсуждаем знакомую знакомой. Говорю:

— Приезжает в Москву по состоянию здоровья. У неё ректовагинальный свищ.

Индифферентное лицо мужа.

— Ты не знаешь, что такое ректовагинальный свищ? О-о-о-о, я сейчас расскажу.

Полчаса объяснений и последующая бессонница у мужа.

В другой раз я перед сном, опять же уже в кровати, смотрю обучающее видео про определение степени пролежня. «Мацерация, покраснения, гнойное отделяемое, некроз». Я сплю с чувством выполненного долга, точнее, усвоенного материала, муж снова не спит.

— А хочешь, я расскажу тебе о краниотомии?

— Да вы что, не знаете, при каких АЛТ и АСТ нужно корректировать дозировку парацетамола?

— А тебе разве не интересно, как послойно ушивать операционную рану?

— Это же похоже на грануляцию тканей! Вы не имеете понятия, что такое грануляция? Это так интересно! Я вам сейчас расскажу.

Надо сказать, что с приходом ковида моими настольными книгами становятся не только пособия, подготовленные хосписами, и рекомендации Минздрава, но и атласы Синельникова, «Гистология» Афанасьева, справочники Видаль и Машковского. Даже в те дни, когда я не дежурю, нет времени расслабляться. Изучаю дома всё то, что может пригодиться в больнице — как-то облегчить состояние больных или предупредить врачей о грядущем (кажущемся или нет) ухудшении.

К лету близкие и друзья говорят со мной отрывистыми простыми предложениями, боятся вызвать у меня ассоциацию, которая повлечёт за собой прочтение лекции о ковиде или другом заболевании, патологии или синдроме. Но я всё равно иногда ловлю случайного слушателя и на нём отрываюсь. Коронавирус стал неотъемлемой частью нашей жизни.

Глава 6. Пирожки с ковидлом

Юмор как спасение

Нас, волонтёров и медиков, не перестаёт удивлять один факт. Когда эпидемия бушевала в Китае, Италии и разгоралась в США, в нашу русскоязычную ленту Фейсбука и Твиттера попадали только депрессивные посты от уставших и измученных медработников. Синяки и мозоли на переносицах, буквально разгрызенные респираторами и очками лица, спящие на полу вповалку сотрудники.

Не берусь сказать о других больницах Москвы и тем более о регионах, но у нас этого нет. Один врач рисует на СИЗах в своём отделении милых аниме-персонажей, волонтёр Лёня раскрашивает во все цвета радуги свой костюм, чтобы поздравить пациентов с днём рождения, Настя и Станислава принесли из дома забавные обручи и носят их поверх капюшонов. Мы все стараемся поднимать настроение и себе, и окружающим. От тоски, отчаяния и депрессии пациентам становится только хуже, а увидев у своей кровати волонтёра-единорога, пациенты улыбаются и даже, кажется, проявляют больше воли к жизни. Больным коронавирусом нужно разрабатывать лёгкие — Ира и Ксю принесли воздушные шарики. Надувая их, пациент тренирует дыхание, а мы тут же вешаем их у него в палате.

Звонок на телефон в ординаторскую.

— Мне сказали, что вы можете помочь. У моей мамы Ирины Алексеевны завтра день рождения, а мы, её семья, все на карантине. Можно сделать ей какой-то сюрприз?

— Хорошо, постараемся.

Наутро палата именинницы украшена шариками со всего отделения, а на стенах на скотч прилеплены распечатанные на принтере открытки с поздравлениями от семьи.

Я не фанат повсеместного ношения георгиевской ленты, надо признаться, меня даже коробит, когда знаком отличия завязывают косички, носят его на сумке или на машине. А в этом году я с непередаваемым трепетом повязывала ленточки на букеты — их на 9 Мая вручили лежащим в больнице ветеранам и детям войны. В коронавирусной битве за жизнь георгиевская лента оказалась очень уместной. В тот же день в нескольких отделениях врачи взяли в руки гитары и поздравили ветеранов военными песнями. Кстати, о патриотизме — среди волонтёров мне ни разу не встретились активисты военно-патриотических организаций или сторонники правящей партии. В транспортную бригаду не записались бравые члены «Ночных волков», на 9 Мая не пришли активисты от коммунистов. Да и вообще, кроме волонтёров, никто не пришёл…

Пока ковид не разлучит нас

Вот пациентка Наталья Гаврик — она в больнице больше пятидесяти дней, очень долго пробыла в реанимации. На стене палаты — картинки, мотивирующие идти на поправку. Про неё — отдельная история, а точнее, про её мужа. Пока единственная на моей практике. Когда Наталья заболела и была госпитализирована, Андрея — её мужа — очень угнетало, что он не может быть рядом с женой, помогать ей, заботиться. Он пришёл к нам, к волонтёрам, объяснил ситуацию и сказал: «Я готов работать в отделении, лишь бы быть рядом с любимой».

И отправился в реанимацию. Мыл полы, кормил пациентов, переворачивал, чтобы не образовывались пролежни, обрабатывал язвы, менял памперсы, делал любую работу, но видел любимую каждый день. Много дней она пробыла в медикаментозной коме, но он почти каждый день был рядом. Когда Наталья проснулась, Андрей был на смене, и она сразу увидела его лицо, услышала голос. Пока она оставалась в реанимации, он работал в реанимации. Когда её перевели с улучшением в отделение, он попросил о переводе из реанимации к нам. Он приходит на смену, заходит к жене порадоваться улучшению и идёт помогать другим пациентам отделения. И всегда, когда выдаётся свободная минутка во время дежурства и после него, сидит рядом с ней, разговаривает, помогает разрабатывать потерявшие подвижность конечности, кормит, ухаживает. Когда я узнала их историю, на глаза навернулись слёзы. А плакать в респираторе и очках очень неудобно.

Постковидный ПТСР

В МКБ-10[8] появился новый код — U07.1 для обозначения коронавирусной инфекции. А мы ждём, когда в разделе F (психические расстройства и расстройства поведения) появится посттравматическое расстройство, связанное с COVID-19. Понимаем, что тех людей, которыми мы пришли впервые в волонтёрский центр и подписывали договор, больше нет. Каждый из нас изменился. Кто-то из нас впервые своими глазами увидел смерть не как факт, а как процесс.

Несколько дней назад в реанимации я поняла, что показания приборов у одной пациентки очень плохие, со всех ног побежала к сёстрам: «Красновой с четвёртой койки в пятом блоке плохо», перечисляю её показатели. «Ей не плохо, она просто уходит», — тихо сказала медсестра и отвернулась. Получается, я буду протирать подоконники и мыть медицинские столы, а в это время в метре от меня будет умирать человек? Один, без близких? Листаю её карту, в контактах есть имя дочери — Виктория. Возвращаюсь в палату. Пациентка без сознания, очень много трубок и проводов. Вот датчики на сердце, вот центральный венозный катетер на шее, вот назогастральный зонд, вот трахеостома, вот пульсоксиметр и манжета тонометра. Одеяло сбито, на простыне следы крови. Её дочери, судя по карте, тридцать один год, почти мне ровесница. Отгораживаю Краснову ширмой от других лежащих в палате. Беру стул и сажусь рядом, беру её за исхудавшую, всю в кровоподтёках руку. Вначале просто молчу, потом по какому-то наитию начинаю говорить: «А вы знаете, нам звонила ваша дочка — Вика. Она очень беспокоится за вас, она вас очень любит. Вы для неё самый важный человек на свете. Она сама нам так сказала. Вика много нам рассказала — как вы ей бантики заплетали перед детским садом, как всегда целовали на ночь, какие устраивали для неё дни рождения. Она всё помнит и очень ценит».

Говорю очень долго. Нет доказательств, что пациенты в коме слышат окружающих, скорее я говорю это для себя, чтобы как-то успокоиться. Монитор попискивает, писк становится всё более частым и пронзительным, потом переходит на одну ноту. Прибегают врачи и медсёстры, одна сестра берёт меня за руку: «Иди, не смотри». «Всё в порядке». По правилам мы не можем оставить пациента без реанимации, даже если понимаем, что помочь не сможем. Поэтому врачи выполняют положенный протокол. Пациентка уходит. Её накрывают простынёй с головой и уходят звонить в морг. Через полчаса её заберут, а мне нужно будет вымыть кровать и застелить её к приёму следующего пациента.

В дверях палаты встречаются две каталки — на одной умершую повезут в морг, на другой привезли следующего пациента на её койку. Внезапно понимаю, что я знаю имя её дочери, но не помню её собственного — только фамилию.

Один сатуратте и два пирожка с ковидлом, пожалуйста

Помимо работы в отделении, волонтёры занимаются всем, чтобы облегчить жизнь медицинского персонала. Врачи дневной смены торопятся на работу и не успевают дома выпить кофе и позавтракать? Врачам ночной смены нужна небольшая передышка после смены? — Откроем кафе на открытом воздухе на территории больницы, украсим его бумажными шариками и гирляндами, нарисуем красивые плакаты, приглашающие к нам. Смеёмся, что на бизнес-завтрак в кафе «Ковидушка» подают сатуратте и пирожки с ковидлом.

Вообще нас спасает только чувство юмора. Начали заболевать волонтёры — больше всего потерь в ОРИТ-9, — мы стали в шутку называть его волонтёров «девятой ротой». Запустили в чатике флешмоб — заменить в названии фильма или строчке из песни какое-нибудь слово на «коронавирус» или «ковид». Так появилось «Трое в лодке, не считая ковида», «Одиннадцать друзей ковидника», «Пациент освобождённый», «Все ковид, а я останусь» и «Москва в ковид не верит».

Но порой идеи подкидывает нам сама жизнь. Сидим в ординаторской, мой стол — ближайший к двери. Заглядывает кто-то из другого отделения, в тайвеках и масках все одинаково неразличимые, и спрашивает:

— Чумных к вам привезли?

Тишина, все в ординаторской тревожно переглядываются.

— Что вы молчите? Чумных к вам перевели или нет?

— Э-э-э, нет, у нас только коронавирусные. Я не знаю, где чумные, — удивлённо отвечает Дмитрий Эдуардович.

— Чумных Александр Григорьевич. Он к вам поступил или нет? — трясёт пришедший у нас перед лицом картой.[9]

Воскрешение Лазаря

Позитив, юмор и, наконец, вера — вот что помогает спасать жизни. Мы верим до последнего и просим верить наших пациентов и их родственников. Даже когда шанса почти не осталось. И тогда выживают даже пациенты с девяностопроцентным поражением лёгких.

Фрунзик Робертович Арутюнян, гражданин Армении, перед закрытием границ оказался по работе в Москве, связь с семьёй — через видеозвонки и мессенджеры. Ночью ему внезапно стало плохо, скорая привезла его к нам с тяжёлой дыхательной недостаточностью, уже без сознания. Документы его они в квартире не нашли, записали с его слов только имя. Видимо, он не успел сообщить семье, в какую больницу его везут, да и просто рассказать о своей болезни. В приёмном покое его определили сразу в реанимацию, а личные вещи поместили на хранение. В реанимации он пролежал больше месяца. Семья в это время всеми силами искала его, но возможности самим приехать и участвовать в поисках у них не было, опять же из-за закрытых границ. А дальше начинается история в стилистике бульварного детектива.

Заявление о его пропаже поступило в Москву, в ориентировке было указано немного — фамилия и имя, возраст, рост, цвет волос и глаз, но была одна деталь — золотой армянский крестик на цепочке. Как мне потом рассказали, армянский крест по форме несколько отличается от других христианских крестов. По украшению его и искали. И тут в один из городских моргов привезли погибшего, без документов, зато с характерным украшением на шее. Да и под остальные характеристики он, видимо, подходил. Связались с близкими Арутюняна, сообщили, что найден погибший, подходящий под описание, с собой у него почему-то не оказалось ни документов, ни телефона.

Семья нашего пациента уже рассказала в своей деревне, что он погиб, и собиралась вылетать, как станет возможно, чтобы подтвердить всё окончательно и забрать тело для похорон, как Фрунзик Робертович открыл глаза у нас в реанимации. На поправку он шёл очень быстро, в тот же день его экстубировали. Когда он узнал, что пролежал в больнице уже тридцать семь дней, стал умолять принести его телефон, чтобы дать весточку родственникам. Однако вещи из хранилища забрать совсем не просто, да и никаких телефонов в реанимации пациентам не положено. Учитывая необычность ситуации, волонтёры взяли у него номер телефона брата и сами связались с ним. Кажется, вначале брат Фрунзика Робертовича решил, что это какой-то особый жестокий розыгрыш. И только когда сам Арутюнян взял трубку и сказал ему по-армянски пару слов, брат наконец-то поверил, что всё обошлось. Сказать больше пары слов пациенту пока было тяжело, но он слушал родную речь и плакал от радости, а в другой стране плакал от радости его брат.

Петька, Васька и Кузька

Некоторые пациенты реанимации находятся не в сознании и не в коме, а в тяжёлом бреду. Вот на койке три-три грузный мужчина средних лет. Он невнятно бормотал что-то себе под нос несколько дней. А потом у него прорезался голос. Теперь он говорит громко и внятно, смотря невидящим взглядом в потолок.

— Черти, везде черти. Трое их. Вот тот, что у меня в ногах сидит и щекочет мне пятку, — это Васька. Вон по карнизу прыгает Петька, а тот, у которого хвост колечком, — это Кузька. Эй, видите, Кузька к вам пошёл, он сейчас будет вам в ухо свой хвост засовывать, — рассказывает Три-Три соседям. — Васька, перестань, мне смешно. Уйди, молю тебя. У вас в больнице столько чертей развелось! Врачи, сделайте что-нибудь!

Врачи, надо сказать, делали — повышали дозы успокоительных, пока чёртики не оставили Три-Три в покое.

Ресторатор в реанимации

В пятой палате на второй кровати лежит очень жизнерадостный мужчина. У нас он долго, попал ещё в начале весны и был в очень тяжёлом состоянии. Но вот мы видим на мониторах, что его показатели улучшаются, а вскоре врачи экстубируют его. Почти с первого же дня начинает говорить. Много, бодро, весело и со всеми.

— Намолчался за это время, — с улыбкой поясняет он и принимается за любимую тему — кулинарию. Он шеф-повар известной ресторанной сети. — Знаете, нас кормят тут так, что на поправку пойдешь просто потому, что есть такое не захочешь! Нет, ну кто так готовит борщ? Капуста в борще должна быть хрусткой и почти свежей, а не вот такой кашей. Они там что, все овощи добавляют разом? Ну кто так подает пасту? Им на кухне понятие «альденте» совсем не знакомо? Выварят всё полезное в воду, а мы ешь что получилось! Я всё понимаю про диеты и какой стол нужен больным. Но ведь и это можно сделать вкусным…

На завтрак, обед и ужин он грозится, что, как только выпишется из больницы, разработает авторское больничное меню, которое будет соответствовать нормам по питательности и сможет поспорить по вкусу с ресторанными блюдами. Так как перед утренней сменой я успеваю только выпить чашку кофе, то от его рассказов о рецепте самого лучшего карпаччо мой желудок каждый раз напоминает о себе. Перед тем как его переводят в линейное отделение на поправку, он берёт с каждого из нас обещание прийти к нему в ресторан после карантина.

Covida Loca

Девятое июля для всех волонтёров запомнится как особенный день. Тогда нас официально приняли в медицинскую семью. Наш статус обозначили так — «приёмные дети больницы». Нам вручили почётные грамоты волонтёров — к этому времени мы держали противоковидную оборону уже больше трёх месяцев. Абсолютно все сотрудники больницы в любом отделении привыкли, что к ним может прийти волонтёр. Принесёт ли он анализы или другие медицинские документы и тут же уйдёт или станет полноправным членом отделения, он будет одет в такой же защитный костюм. Он будет таким же отзывчивым с одной стороны, но и таким же хладнокровным с другой. Так же, как и врач. Он не будет бояться или брезговать. Должность «волонтёр» стала почётной и важной наряду с любой другой.

Для празднования «усыновления» был выбран будний день и местечко на Москве-реке рядом с больницей. Праздник назвали Covida Loca. Вначале мы были на официальной части в актовом зале больницы, ждали главврача Марьяну Анатольевну. Не дождались, она практикующий реаниматолог-анестезиолог и была занята в реанимации, спасала жизни. Извинилась коротким голосовым сообщением и пообещала приехать позже, на пикник. Мы получили грамоты — свидетельства об «усыновлении» — и отправились праздновать. Марьяна Анатольевна появилась без предупреждения, поприветствовала нас небольшой речью, а дальше отправилась фоткаться и общаться с каждым в неформальной обстановке. Обнимала, пожимала руки, целовала в щёчку. Вела себя не как руководитель огромной структуры, а как приёмная мама, старающаяся отогреть своих приёмышей. Знала всё о каждом — как давно пришёл, в каком отделении остался, чем интересуется во внекоронавирусной жизни. Мы-то, волонтёры, давно чувствовали между собой особое родство, а она дала понять, что мы не только все братья и сёстры, но и имеем классных крёстных матерей и отцов в стенах 52-й ГКБ.

Глава 7. Возвращение ковида: межсезонье и вторая волна

Ковид возвращается

Я ушла из больничных волонтёров в конце июля. Количество заболевших уменьшалось с каждым днём; койки, отделения, корпуса и целые больницы освобождались, уходили на отмывание и карантин, чтобы вновь начать плановый приём больных. В начале августа мы с женихом планировали обвенчаться, и, чтобы не пугать гостей невестой из «красной зоны», я ушла на двухнедельный карантин.

Следила за волонтёрским чатом: «С понедельника урология переводит своих ковидных в другие отделения и через две недели примет первых чистых пациентов», «Со 2 августа ГКБ № XX переводит своих пациентов в другие стационары и возобновляет плановый приём», «С этого дня вход в четвёртый корпус только без тайвеков, корпус теперь „зелёный“». Волонтёры покидали больницу и уезжали в отпуска — в Калининград, на Камчатку и даже в Турцию. Воссоединились разлучённые ковидом семьи — приезжали бабушки и дедушки из Израиля, возвращались братья и сёстры из Мариуполя, а мужья прилетали к жёнам из Лондона. Я крутилась в предсвадебной суете и чувствовала освобождение от «короны» — платье я примеряла без респиратора, а в церковь и ЗАГС разрешили пригласить гостей, а не только свидетелей.

Единственным напоминанием о месяцах в больнице стала сцена в ЗАГСе. Стоим мы с будущим мужем, уже такие красивые-нарядные, перед регистратором, обсуждаем детали церемонии, которая состоится буквально через полчаса. И вот приторная женщина, держащая в руках белоснежную папку с ангелочками, спрашивает нас: «Мендельсона, конечно же, хотим?» Тут в моём мозгу что-то переклинило, и я рявкнула: «Без Мендельсона, пожалуйста!» Видимо, её белая папочка и моё белое платье в моём предсвадебном мозгу вдруг стали белым тайвеком, а марш Мендельсона, конечно же, — синдромом Мендельсона. Вспомнились и материализовались сцены из реанимации: «Лишь бы не Мендельсон», — в общем, я выпала в какую-то другую реальность.[10]

Но регистратор не растерялась — не первая я, видимо: «Без Мендельсона, снова медики», — крикнула она кому-то невидимому за кулисы. «Тогда Лист, правильно?» — обратилась она ко мне со сладкой улыбочкой. «Ага, ага», — я снова перенеслась из ОРИТа в ЗАГС. Дальше всё прошло без приключений.

Честно скажу, что планировала через неделю-другую после свадьбы вернуться в больницу, но август заканчивался, а я всё откладывала, так было приятно наслаждаться летом из-под солнечных очков, а не респиратора и защитного щитка. В начале сентября я каждую неделю планировала, что вот вечером напишу в чат и попрошу поставить себя в смену.

«Алярм, ковиднутые! Наплыв пациентов большой, мы не справляемся. Выходите, кто свободен» — провибрировал мой телефон в воскресенье в обед, когда мы с мужем наслаждались тёплым солнечным деньком в Терлецком парке, что рядом с нашим домом. Я поняла, что дальше тянуть некуда, и быстро набрала ответ: «Ждите завтра с утра».

Вот уже два месяца, как я ездила в транспорте без маски и перчаток. Правда, общественным транспортом я пользовалась мало и в не самое загруженное время. В семь утра понедельника 19 сентября я спустилась в подземку и была поражена, увидев толпу. Едва закончив университет, я стала работать по свободному графику и почти не видела метро по утрам. Весной, в карантин и эпоху цифровых пропусков, бывало так, что в больницу я ехала в абсолютно пустом вагоне. А тут такое скопление людей! Меня распластало в кашляющей, шмыгающей и источающей микроскопические капли слюны массе; сделав какой-то акробатический манёвр, я нашарила в кармашке рюкзака маску. Но даже в ней я не чувствовала себя в безопасности.

Метро выплюнуло меня на станции «Октябрьское Поле», светило по-осеннему тёплое солнце. Охранники на КПП больницы узнали меня и пропустили, несмотря на просроченный пропуск. Кафе «Ковидушка» больше не работало, рядом с третьим корпусом привычно стояла машина Росгвардии, а бойцы курили в стороне. В шлюзе я взяла привычную экипировку, в раздевалке, кроме меня, не было никого — ни волонтёров, ни врачей. Было так же страшно, как в первый день в больнице, но там со мной хотя бы была Таня. Только весной я шла в неизвестность, а сейчас точно знала, что меня ждёт.

«Меня тут ещё никто не видел, можно отдать тайвек обратно и убежать, написав в чат, что я внезапно плохо себя чувствую и на смену не выйду…» — закрались малодушные мысли. Нельзя. Разве люди, которые лежат на каждом этаже этого семиэтажного корпуса, не боятся? Разве им не плохо? Разве им не нужна помощь? Оттренированным с апреля движением застегнула до самого верха молнию защитного костюма, проверила прилегаемость респиратора, надела защитные очки и… вперёд! Вот лифт из подвала, он привезёт меня в любимую хирургию на пятый этаж. Загадываю, что если лифт придёт быстро, то всё будет хорошо. Лифт открывает двери сразу — он стоял на подвальном этаже.

В отделении меня ждёт небольшое разочарование — наш любимый ординатор Женя больше не работает тут. Весной он вводил нас, волонтёров, в курс дела, обучал работать в «Орбите», а сейчас ушёл, видимо, чтобы получить больше хирургической практики. Пустует один врачебный стол — нет Алены Вячеславовны, она тоже перевелась в «чистую» больницу. Сажусь за стол Жени и захожу в компьютерную систему больницы — в отделении состоят 48 пациентов на 54 койки. Это количество, сравнимое с заполняемостью в самые горячие дни — конец апреля и начало мая. В принципе, это можно объяснить тем, что в столице стало меньше ковидных стационаров, значит, всех везут к нам, в ГКБ-15 и в Коммунарку. Вижу, что за последние сутки поступило много новеньких. Вот и дело нашлось — надо их проанкетировать.

В первой палате лежит учительница музыки — она преподавала в музыкальной школе и занималась репетиторством дома. Дальше по коридору оказалась преподавательница младших классов в частной школе. Ещё в одной — мама школьника, на прошлой неделе ходила на родительское собрание. К концу дня складывается впечатление, что не меньше трети заболевших связаны со школами и детскими садами. Эта тенденция продолжится и дальше, где-то до середины октября, когда школы вновь отправят на дистанционку. С «образовательными» по численности поспорить могут разве что отпускники — их шоколадный загар особенно ярко выглядит на фоне синюшных от одышки губ.

На каждого «гаврика» найдется свой «тимуровец»

Весной каждого волонтёра прикрепляли к одному отделению, в котором он помогал. В хирургии нас было пять — я, Таня, Стася, Ира и Ксю, мы выходили в утреннюю и вечернюю смену по одному или попарно. Сейчас система изменилась. Прикреплённые волонтёры остались всего в нескольких отделениях, большинство вошло в общебольничную группу помощи пост-ОРИТовским пациентам. Так как большинство наших подопечных — люди в возрасте, они называли нас привычным им словом — тимуровцы. Название прижилось, от него появились производные.

— Кто вчера тимурил в нефре?[11]

— Я после тимурства забегу в отделение помочь с анкетами.

— На сегодня я уже оттимурилась, домой еду.

— Урологи просят у них потимурить завтра.

В обязанности рядового тимуровца входит:

• накормить-напоить пациентов (конечно, в отделении есть персонал, отвечающий за это, но пока один человек кормит пациента, еда у другого остывает; да и пить лежачий больной может захотеть в любой момент, когда персонала вдруг не окажется рядом или он будет занят чем-то другим);

• помыть или помочь помыться (опять же персонал есть, но наша помощь тоже востребована);

• побрить пациента или подстричь ему волосы; распутать колтуны после реанимации или долгой лихорадки; подрезать ногти на руках и ногах; помазать кремом сухую кожу; поменять памперс;

• положить/посадить удобнее, сделать лёгкий массаж, упражнения на активацию;

• связаться с близкими, передать привет, посмотреть видео из дома;

• просто поговорить.

У каждого пациента свой список потребностей, и мы стараемся все их удовлетворить. Если больные зовут нас «тимуровцами», то мы стали называть их «гавриками». Та самая Наталья Гаврик, чей муж Андрей решил стать волонтёром, чтобы быть вместе со своей супругой, сделалась, по сути, нашей первой подопечной. Из реанимации её перевели к нам в хирургию, и я наблюдала всю историю её болезни и выздоровления своими глазами. Они оба довольно молодые и не входят по возрасту в группу риска, работали удалённо, но вирус всё-таки настиг её. Болезнь протекала очень тяжело, много дней Гаврик пробыла в искусственной коме. Из-за того, что Андрей стал волонтёром — одним из нас, — мы все относились к ней как-то теплее, как к своей родной. Ей требовался уход, помощь с гигиеной, активацией. А потом у нас появился ещё один «гаврик», второй, третий… Много-много подопечных «гавриков».

Как мы с Таней бабку мыли, или Вселенский потоп

Почему-то, когда работаешь с напарником, все дела быстрее решаются. С Таней мы очень хорошо сработались с первого дня и при составлении графика всегда просили ставить нас в одну смену. В первые дни в больнице мне вообще было спокойно только в её присутствии: ну шутка ли, человек может что шиншиллу вылечить, что мастифа, анестезию правильно рассчитать на любой вес, она даже копыта резать умеет! Не то чтобы я всерьёз полагала, что в больнице нам придется копыта подрезать, но навык-то сам по себе полезный. В общем, к этому моменту Таня стала моей настоящей боевой подругой.

В тот злополучный день работы было подозрительно мало. За ночь поступило всего три человека. Меньше чем за час мы их опросили о состоявшихся контактах, внесли данные в компьютер, повесили им прикроватные таблички с фамилиями и графики наблюдения за состоянием. Все истории болезни с подклеенными свежими анализами уже лежали аккуратными стопочками на столах лечащих врачей. Мы начали откровенно скучать. Мы бы, может, и пристроились помогать медсёстрам, но вместо лояльной к волонтёрам Ирины Валерьевны в тот день была Антонина. Антонина — очень строгая женщина с командным голосом и такой генеральской выправкой, что никакой тайвек не скроет, причём всегда уверенная, что, допусти только волонтёров в святая святых — процедурную, они мигом поставят всем пациентам капельницы с калием, останавливающим сердце. В общем, в процедурную сегодня нам был вход заказан. А ведь мы так любили помогать заряжать капельницы, складывать в блестящий процедурный лоток аккуратные комочки ваты, антисептик и иглы!

От мук безделья нас спасло сообщение в больничный чат — нужно помочь пациентке голову помыть. Судя по номеру палаты, возжелавшая мытья была даже не в другом корпусе, а всего на этаж выше нас. Мы отписались в чат, что санитарно-гигиеническая бригада будет на месте через минуту, и, перескакивая через три ступеньки, понеслись на шестой этаж, в бывшую гинекологию, а ныне обычное линейное коронавирусное отделение.

В палате встретила нас наша подопечная — 90/60/90 — то есть под девяносто лет, всего килограммов шестьдесят на вид и с сатурацией за девяносто, что означало, что она может немного и без кислородной маски побыть, пока моется в душе. Ноги её держали с трудом, поэтому в душ мы поставили стул, на который она уселась. Она сразу заявила, что болела долго, не мылась давно, поэтому рассчитывает на полный салонный уход, благо все необходимые средства она с собой захватила.

— Вначале скраб для кожи головы, это такая голубая баночка со стеклянной крышкой, — показала она.

Потом были шампунь, бальзам, планировалась ещё маска для волос, скраб для тела и маска для лица, но тут дверь в палату распахнулась!

— Так и знала, что это вы, бедовки! — громыхнула Антонина.

Как она оказалась тут, в другом отделении? Она что, следит за нами? Чем мы провинились?

— Вы хоть представляете, что натворили? И за что вы мне такие! — возмущалась она.

На шум прибежали две сестры с поста. Таня помогла нашей пациентке вытереться и закутаться в полотенце, а я тихонько отползла в уголок палаты, пытаясь слиться белым тайвеком с белыми стенами. Антонина орала так, что закладывало уши. Оказалось, что из-за наших помывок на шестом этаже залило часть пятого. Причём под душ попали две палаты и комната старшей сестры, где в тот момент попивала чай сама Антонина. Катя и Марина потом нам расскажут, что несколько капель мыльной воды с потолка упали прямо ей в кружку с чаем.

— А ну, что встали тут, быстро за ветошью! — скомандовала она.

Мы покорно начали тереть пол и поняли, что он-то почти сухой. Были, конечно, брызги, куда же без них, но чтобы прямо потоп устроить…

Пришедший пару минут спустя сантехник подтвердил, что нашей вины тут нет, под поддоном душа забыли пройтись герметиком ещё при ремонте палаты, а душем, видимо, почти не пользовались, раз раньше не протекло. Антонина слегка сбавила громкость, тем более что мы предложили сами же и устранить потоп в нашем отделении. Когда все пострадавшие палаты были насухо вытерты, мы решили тихонько улизнуть покурить. Тут-то нас Антонина и поймала:

— Что без дела маетесь? Или ещё кого помыть надумали?

Мы, оробев, стояли у стены.

— А ну марш за мной, там надо процедурные лотки собрать!

Так началась если не дружба, то хотя бы примирение. Теперь она нас каждую смену зазывает в процедурную, видимо, чтобы мы, не дай бог, ещё кого-нибудь мыть не отправились. Так благодаря халтурной работе неизвестного сантехника мы с Таней оказались всегда при деле. Правда, от прозвищ Зверский Доктор и Писака мы так и не отделались. Пока.

Задача: прижать к сердцу

Этим простым словосочетанием волонтёрка Настя весной описала большую часть нашей работы. Мы не осуществляем медицинский уход, мы прижимаем к сердцу. Обязательно стучимся в двери палаты и спрашиваем разрешения войти, для нас палата — их временный дом, а не наоборот, будто больница наша, а они тут гости. Представляемся, рассказываем, что в больнице есть волонтёры, перечисляем, чем мы можем помочь. Если нашу помощь готовы принять сейчас — оказываем; если не сейчас — договариваемся о времени следующего визита. Важно, чтобы пациент почувствовал, что мы не просто забежали составить список потребностей, а пришли навестить его. С каждым стараемся поговорить, познакомиться поближе, дать шанс выговориться или даём возможность узнать от нас, как обстоят дела за пределами больничной палаты.

Вот я анкетирую поступившую утром пациентку:

— Кто проживает вместе с вами?

— Никто. Точнее, кот, он не никто, но вы же спрашиваете только о людях.

На её ответе у меня почему-то сжимается сердце. Записываю в анкету формальное «проживает изолированно», перехожу к следующему вопросу, а сама всё равно думаю про того кота. С кем он остался? Кто его кормит? Кто его гладит? Вот он сидит на подоконнике и смотрит в окно или лежит на домашней пижаме хозяйки, вдыхая её запах? В моём представлении он почему-то рыжий, хотя, в принципе, я люблю чёрных и серых котов. Время близится к полудню, а в руках у меня ещё не меньше семи-восьми анкет — пациентов нужно опросить, внести данные в компьютер, распечатать на каждого информированное согласие, подписать, вклеить в карту. В общем, на обед я точно не успею. Значит, и терять нечего. Присаживаюсь на стул у кровати:

— А как зовут вашего кота?

— Карамель, сокращённо Мелька.

Видимо, с окрасом я угадала.

— Он карамельного цвета, да?

— Нет, он полностью чёрный. А Карамелькой я его назвала потому, что он гибкий и плавный, словно тягучая карамель.

— А у меня тоже дома живёт чёрный котик. Он тоже гибкий и очень смешной…

Вместо обеда я буду говорить с этой женщиной о котиках — узнаю, как много лет назад осенью в дачном посёлке она подобрала котёнка-подростка; как они пожили вместе почти двадцать лет, а перед смертью кошечка принесла с улицы крошечного малыша и почти заставила взять его домой; как этот малыш вырос в огромного чёрного котяру; узнала, что он любит есть, как точит когтями кресло хозяйки, посмотрела его фотографии на её телефоне. За котом сейчас присматривает соседка и присылает фото- и видеоотчёты.

Уходя, я сказала:

— Вам ведь есть ради кого выздороветь? Вот и поправляйтесь.

Через две недели я оформляла её на выписку и снова смотрела видео с котом. Совсем скоро они будут вместе.

«И стоило жить, и выздоравливать стоило»

Настя рассказывает в курилке. Пришла к Наталье Николаевне, худенькой старушке с синяками на руках от бесконечных капельниц. Созвонились с её дочкой, поговорили, и тут Наталья Николаевна внезапно спрашивает Настю, кто её любимый поэт.

— Маяковский.

— Мой тоже, — оживилась бабушка. Знаете, люблю эти строчки: «Дай хоть последней нежностью выстелить твой уходящий шаг».

Они говорят о Лиле Брик, а потом Настя предлагает прочитать бабушке стихотворение целиком. Встаёт в середину палаты и читает по памяти, последние строчки декламируют вместе. На глазах у обеих слёзы. На следующий день они читали «Хорошее отношение к лошадям», я знаю. Не скажу наверняка, но допускаю, что последние строчки они заменяли на «и стоило жить, и выздоравливать стоило».

Что мы говорим коронавирусу?

Ранняя активация пациентов — это самый простой метод реабилитации, заключающийся в упражнениях и разработке мышц, проводимый в линейных отделениях и ОРИТах для больных после длительной обездвиженности. Не приходилось ли вам просыпаться в позе, когда руки были закинуты за голову? Помните, как вы не чувствовали пальцев, а рука безвольно падала при попытке поднять её, а потом мышцы кололо и сводило? В случае сна в неудобной позе для разработки конечности достаточно нескольких минут и изменения положения тела. А тут мышца в неподвижности пробыла не несколько часов, а дни, недели и даже месяцы. Такие больные не просто невероятно ослаблены, их мышцы «забыли», как правильно двигаться. Поэтому мы учим мышцы простым движениям заново.

Начинаем обычно с пальцев рук — нужно обхватить своими пальцами ручку или ложку, показать знак «всё хорошо», подняв вверх большой палец, или знак победы, подняв указательный и средний. Затем разрабатывается вращательными движениями кисть, локоть, плечо. То же самое с ногами — нужно научиться шевелить пальцами, ступнёй, сгибать ногу в колене и двигать бедром. Мы помогаем им, потому что, во-первых, пациенты не знают последовательность действий, а во-вторых, они настолько ослаблены, что не всегда могут справиться без нас.

И вот Наталья Викторовна просит помочь с ранней активацией мужчине. Он пробыл в коме почти два месяца, и на первый взгляд кажется, что двигаются у него только глазные мышцы. Он внимательно следит за пришедшими ему помогать. При этом говорил он уже хорошо и внятно. Начали стандартную процедуру с шутками-прибаутками. Обычно это строится так:

— Покажите, как вы себя чувствуете?

Пациент поднимает вверх большой палец.

— Ваше выздоровление — это наша общая победа, покажите знак победы.

Пациент поднимает вверх указательный и средний пальцы.

— Когда вы поправитесь, вы скажете коронавирусу «пока-пока». Помашите ему рукой в знак прощания.

Пациент разрабатывает движения в лучезапястном суставе.

Это и обязательная программа, и элемент игры и юмора. Только вот большой палец пациента едва его слушается. Не сдаваясь, мы постепенно прошли все группы мышц, радуясь, если удавалось их напрячь хотя бы немного. Уходя к другим пациентам, взяла с него обещание повторять программу по мере сил.

Вечером, перед концом моей смены, он увидел меня и позвал к себе.

— Смотрите, как я могу, — похвастался он. — Чувствую я себя вот так, — поднял вверх большой палец. — Победа будет за нами, — сделал соответствующий жест указательным и средним пальцами. — С больницей я попрощаюсь вот так, — он помахал рукой. — А коронавирусу скажу «пошёл на ***», — и он выставил вверх средний палец. — Этому вы не учили, но я практиковался сам, — улыбнулся мне он.

Как меняется система

Обращается ко мне Зульфия Фаридовна:

— Вы такая хорошенькая, вы добрая, сочувствующая. Съешьте конфетку, пожалуйста.

А я, замечу, в тайвеке, респираторе и очках — то есть живой открытой человеческой плоти у меня нет вообще, не то что рта. Объясняю, что из-за костюма что-то съесть крайне затруднительно, да и вообще тут инфекция, не раздеваемся мы в палатах.

— Ну, может, я вам с собой заверну? Там же можно будет?

Часть пациентов страстно желает нас угостить-накормить.

— Я тут рыбку не стала есть, может, вы сами съедите? Я её правда не трогала.

— А я завтра выписываюсь, давайте я вам это печенье оставлю, чаю попьёте?

— Мне тут дети передали клубнички. Не химическая, а со своего огорода, попробуйте.

Это всё невероятно мило, но при этом очень странно. Люди лежат в инфекционном отделении, были или даже есть на грани жизни и смерти, видят врачей в плотно заклеенных костюмах, но при этом по-прежнему хотят их угостить вкусненьким. Если стремлением накормить страдают чаще всего бабушки, то дедушки — за расчёт в твёрдой валюте.

— Вам же, наверное, совсем мало платят, в медицине-то?

— Мы волонтёры, помогаем не за деньги, а потому что сами так решили.

— Ну не за деньги так не за деньги, но сколько в итоге в месяц платят?

— Ни руб-ля. Ни ко-пей-ки.

Сразу пытаются всунуть в руки купюру. А некоторые — не в руки, а отодрав приклеенный скотчем к перчатке рукав тайвека.

— Берите, берите!

Первые — милые и смешные, вторые угрожают целостности химзащиты.

Самые нами любимые — адекватные — спрашивают:

— Я хочу отблагодарить вас всех — врачей, сестёр, волонтёров. Что я могу сделать?

Именно с ними можно строить диалог:

— Зайдите на сайт больницы, напишите отзыв с упоминанием отделения и фамилиями персонала. Если именно волонтёров — то, как поправитесь, привозите расходники — памперсы, пелёнки, кремы, шампуни. Всё примем с удовольствием.

Волонтёрка Маша весной билась с ковидом с нами рука об руку, потом вышла с удалёнки в офис. Не может больше рисковать в «красной зоне». Написала мне в конце сентября, жалела, что не может выйти в отделение, предложила любую другую помощь. Согласилась сделать сбор средств внутри своего офиса. Только руководство её компании пожертвовало почти полмиллиона рублей, вместе с рядовыми сотрудниками собрали миллион. Заказали в интернет-магазине всё необходимое — мази от появления пролежней, заживляющие пролежни кремы и эмульсии, пены для бритья, одноразовые бритвы, шампуни и гели для мытья, зубные пасты, одноразовые тапочки и многое другое, без чего комфорт пациента невозможен. Маша же объявила внутри офиса и сбор ветоши — а спустя неделю собрала и привезла в больницу не одну сотню килограммов. Она же написала в известный издательский дом — и они безвозмездно пожертвовали нам под тысячу изданий, просто пылившихся в архивах. Взамен попросили лишь для отчёта фотографии пациентов с этими самыми журналами. Нам не сложно.

Сама я участвовала в благотворительной барахолке в Сахаровском центре. Люди приносили всё, что им не нужно, мы продавали — деньги шли на помощь политзаключённым, а нераспроданное пристраивали в фонды. Среди нераскупленных вещей было много книг, особенно женских романов и детективов, — договорилась, забрала и увезла в больницу. Теперь к услугам пациентов собственная больничная библиотека, состоящая из почти пятисот книг. В ближайшем будущем надо бы сделать электронный каталог, будем совсем современными.

Весной больницы пытались выжить сами и спасти всех, кого только возможно. Осенью появилось время задуматься о комфорте пациентов.

Гангрена

В тот день я быстро обошла всех пациентов, находящихся под опекой. Измученные болезнью и возрастом, они всё равно цеплялись за жизнь. Бочкова хотела научиться ходить на ходунках с моей помощью — мы дошли до окна и минут пять смотрели на больничный двор, там сновали неотличимые друг от друга люди в тайвеках. Разумова сегодня присаживалась в кровати уже самостоятельно, кажется, я нужна была ей только в роли болельщицы-фанатки: «Я в вас верю! Смотрите, как напрягаются мышцы на вашей руке! Вы всё сможете!» Саркисян хотел побриться — ему хватало сил самому держать бритву, я только держала для него тазик с водой и полотенце. Даже Анна Яковлевна — бабушка за девяносто, такая худая, что мне страшновато брать её за руку, — даже она согласилась поесть полезное белковое питание. Сделав положенное количество глотков, она устала, откинулась на подушки и сказала своё первое слово за долгие дни — «спасибо». Окрылённая состоявшимся контактом с Анной Яковлевной — она лежала у нас уже третью неделю и только мычала и стонала, — я отправилась в ординаторскую:

— Всех подопечных обошла, может, кого ещё надо к сердцу прижать?

— Знаешь, есть у нас один. Он не по вашей части в принципе, он самостоятельный… Но с ним бы поговорить. Можешь? — просит Наталья Викторовна.

— Конечно.

— Тогда 517.1 Б.

Нахожу в базе — Абахон Муборакшоев, двадцать девять лет. Ничего себе, мне ровесник, а уже «поговорить». Обычно «поговорить» заказывают для пациентов старше семидесяти — им действительно нужны внимание, забота. Их мы расспрашиваем про дачу, про детей и внуков, про домашних животных. Ладно, разберёмся.

— Добрый день, Абахон! Я волонтёр, Таша. Пришла вас навестить.

На худющем лице ярко чернеют глаза. Молчит.

— А я очень люблю Казахстан, не раз была там. Алматы — прекраснейший город. Мой муж оттуда родом.

— П-ш-кент, — выплёвывает он и немного отворачивается.

— Чимкент? — Кажется, излучение моего дружелюбия сравнимо с альфа-пушкой.

— Я из Пен-джи-кен-та, — неприветливо чеканит он.

Боже, как неловко. Я впервые слышу это название. Где это вообще? Как продолжить разговор и наладить контакт? Будь я без маски, можно бы было просто улыбнуться…

— Это Таджикистан. Я никогда не был в Казахстане. И не надо меня уговаривать. Я всё решил, — внезапно громко и чётко произносит пациент.

— Я не была в Таджикистане. Но был мой муж. Он привёз оттуда фисташки и лимоны.

— Точно из Таджикистана, а не из Узбекистана?

Кажется, он пытается шутить.

— Точно-точно. Из Худжанда, покупал их на городском рынке. Ему очень понравился город, особенно та крепость прямо над рекой. Простите, я не помню её названия…

— Да, точно. Худжандская крепость. А на этом рынке мой аму торгует и сейчас.

— Аму — это ваш отец?

— Э, нет. Отец умер, я ребёнком был. Нас шестеро детей у матери, дядя нас потом к себе забрал. Аму — дядя по-нашему или любой старший в семье. Я ему там помогал, а когда своя семья появилась, в Москву поехал работать.

Рассказывает о себе — дома ждут жена и пятеро детей. Боже, у меня в его возрасте два кота и кролик, и то я чувствую непомерную ответственность, а у него пятеро детей. Работает Абахон в Москве, курьером в популярной сети доставки еды.

— Только вы меня всё равно не уговорите. Я всё решил, — неожиданно повторяет он уже слышанную мной в начале беседы реплику.

— Абахон, я вас ни на что не уговариваю. Я пришла, потому что ваш врач попросил просто поговорить с вами, просто поговорить.

Вижу минутное колебание на его лице, потом он отдёргивает одеяло со своих ног.

— Она вам не сказала, чего хочет?

Качаю головой.

— Она мне ногу отрезать решила! Вот! А вас прислала меня уговорить, я знаю.

На белой простыне ярко выделяется его нога. Бедро синеватое, голень фиолетовая, а ступня и пальцы уже чёрного цвета.

— Она сказала, вот тут — проводит высоко по бедру ладонью — резать будем. Ну какое резать? Как я работать буду? У меня пятеро детей, жена и мать, я же старший, я о ней заботиться должен. Я ей говорю: «Мне работать надо. Или тут, пусть и курьером, или там — на плантации». А она: «Резать надо!»

Честно сказать, даже через респиратор я чувствую мерзко-сладковатый запах гниения. Хочется или открыть окно, или попросить прикрыть ногу обратно одеялом. Мне уже случалось плакать под очками, чихать и кашлять в респиратор, кажется, сейчас я узнаю, каково это, когда тебя рвёт прямо в респиратор. На моё счастье, Абахон прикрывает ногу одеялом. Неужели он сам не чувствует запаха?

— Ну вот вы мне скажите, неужели бы вы позволили отрезать себе ногу?

— Знаете, я сейчас схожу и посмотрю вашу историю болезни, а потом обязательно вернусь к вам, хорошо? — нашлась я.

Выходя в коридор, намеренно не закрываю за собой дверь. Пусть палата хоть немного проветрится.

В истории болезни — «Абахон Муборакшоев, двадцать девять лет. Считает себя больным двенадцать дней, отмечал повышение температуры тела до 39 градусов. Доставлен нарядом СМП с такого-то адреса, когда отметил острые боли в левой ноге». Наталья Викторовна добавляет красок в скупую историю:

— Снимал квартиру с другими курьерами. Заболел, лечился дома. Скорую вызвали соседи по комнате, говорят, что не давал спать своими криками. Сосуд закупорился, видимо, уже несколько дней назад. Приехал бы вовремя, попробовали бы без ампутации, хотя бы тромб достать попытались бы. А сейчас что делать? Он ноги выше колена уже не чувствует. Уговариваем второй день, некроз выше идёт, а он упёрся. А без согласия как его на операцию брать? Консилиум, конечно, есть, но лучше бы сам согласился.

Коронавирус, действительно, это не только пневмония, но и тромбозы. Инсульты, инфаркты и, как в этом случае, тромбозы сосудов.

В палате уже можно дышать. Абахон снова застыл и отвернулся к стене.

— Вы знаете, я посмотрела историю болезни…

— И что, тоже будете убеждать меня отрезать ногу?

— С точки зрения медицины это будет самым правильным вариантом.

— А кто будет кормить мою семью?

— А кто будет кормить вашу семью, если вы умрёте?

— Мой младший брат. Он станет аму. И все в деревне будут — нельзя же оставить голодать вдову с детьми.

Его логика безупречна — если в семье есть взрослый мужчина, он заботится о семье, если мужчина умирает, заботу о семье берёт старший в роду. Инвалидизации эта парадигма, к сожалению, не предусматривает.

У меня больше нет аргументов. Мне приходится сдаться. Ухожу с тяжёлым сердцем, обещаю навестить ещё раз завтра.

— Не старайтесь, я всё решил, — несётся вслед.

Вечер и ночь провожу в раздумьях. Его нужно убедить согласиться на ампутацию. Но как? Утром собираюсь в больницу в тяжёлых чувствах, мало спала. Плюс я впечатлительная, и все сны мои были об ампутации. Только на операционном столе лежала я. Я, любящая танцевать, кататься на сноуборде, ездить на роликах, носить юбки… Если бы я была там…

Завариваю кофе. Младший кот нападает на старшего. Дерутся из-за корма, которого и так всегда в избытке. «Эй, мелкий, а если бы с тобой так?» — прикрикиваю я на него. Точно вспышка. Осенило. Бегом в больницу, к чёрту только что сваренный кофе.

— Абахон, это я, вчерашняя волонтёрка, — напоминаю о себе. — Помните, я ещё Пенджикент и Чимкент спутала?

Он не просыпается.

Неужели поздно? Неужели токсины? Нет, вот проснулся.

— Конечно, помню. Снова уговаривать пришли?

— Нет, точнее, да. Но не совсем, — путаюсь я в показаниях. — Как зовут вашего брата?

— У меня их три. Какого именно?

— Ну того, который, вы говорили, станет аму.

— Саидназар.

— У него есть семья?

— Конечно. Жена, два сына-близнецы и дочка, зимой только родилась.

— Представьте, Саидназар уехал в Москву, заболел и вернулся домой без ноги. Вы, его брат, неужели бы оставили его без помощи?

— Ну я же старший. Разумеется, не оставил бы.

— Да неважно. А будь вы младшим? Сами же сказали, что росли все без отца. Он вот ваш был бы старший брат, почти отец, и тут заболел. Вы бы оставили его без помощи?

— Нет, я не такой. Я бы помогал, работал бы без выходных, но они бы ни в чём не нуждались.

— Так вы правда считаете, что он бросит вас в такой ситуации? А второй ваш брат? А третий? Они что — не как вы? Они бросят? — кажется, я сорвалась на крик.

Молчит.

— Абахон, скажите мне, ваши братья знают, что вы подумали о них так, будто они поддержат только вашу вдову с детьми и не помогут вам?

— Я им не говорил, — тихо отзывается он.

— А может быть, скажем? Вместе скажем, а они примут решение?

Семейный совет, состоявшийся в Вотсапе, однозначно постановил — семье Абахон нужен живым, пусть и без ноги, а дальше они разберутся.

Приношу согласие на ампутацию. Прежде чем подписывать, спрашивает:

— А вы будете со мной перед наркозом?

Киваю.

— А когда я приду в себя?

Снова киваю. Говорить не могу, в горле комок.

Мне правда страшно. Я боюсь нецелостности человеческого тела, этот страх с детства внушал балет. Я боюсь, что мне придётся посмотреть на культю и потом на свежие шрамы. Но я знаю, что больше в палате не будет ужасающего запаха и мёртвой ноги Абахона. Поэтому снова киваю.

Убежало одеяло

Прохожусь по палатам, узнаю, не нужно ли чем-то помочь пациентам. В 519-й палате лежит Виталий Сергеевич Ковалёв, ему семьдесят девять лет:

— Не могли бы вы мне помочь?

— Конечно, — с готовностью отзываюсь я. — Что вам нужно?

— Да у меня вот ноги… Ноги, понимаете… — все эти слова он сопровождает похлопыванием себя по укрытым одеялом ногам.

— Болят? — предполагаю я, видя забинтованные по колено эластичными бинтами худые старческие ноги.

Виталий Сергеевич неопределённо машет головой — не понять, угадала я или ошиблась. Ладно, немного поправим бинты, тем более они сбились и не очень выполняют свою функцию. Разматываю их, немного массирую ноги и бинтую заново, но уже чуть посвободнее.

— Ну что, хорошо? — уточняю в конце.

— Хорошо, но вот… У меня ноги того… Мне нужно это… — он произносит все слова чётко и понятно, но саму проблему никак не обозначает. Ясно только, что она связана с ногами.

Может, ноги замерзли? Предлагаю ему носки, он снова не отказывается и не соглашается. Надела.

— Ну что, Виталий Сергеевич, хорошо? — спрашиваю.

— Хорошо, но вот ноги…

В какой-то момент этого брутфорса вспоминаю его историю болезни. В анамнезе инсульт, а следовательно, может быть афазия, — осеняет меня.[12]

— Дедуль, — проверяю свою догадку, — вы забыли, как называется то, что вам нужно? Забыли слово?

Ковалёв смущённо кивает.

Надо сказать, что в спокойной внекоронавирусной жизни моя любимая игра для посиделок с друзьями — Activities. Так что нужные навыки есть.

— Давайте тогда вспоминать слово вместе, — предлагаю я. — Я буду задавать вам вопросы, а вы отвечайте. Вам нужно что-то принести или подать?

Виталий Сергеевич определённо точно кивает.

— То, что нужно вам, какого оно цвета?

— Здесь белый, но бывает разным, — ещё не понимая смысла затеянного, отвечает он и снова принимается повторять: — Ноги, ноги… Мне нужно, пожалуйста.

— Этот предмет есть в комнате или его надо принести оттуда? — машу рукой в сторону коридора.

— Тут, тут, но внутри.

Хм, загадка с каждым ответом становится всё интереснее. Что ж, будем рассуждать логически: если внутри, то, скорее всего, в тумбочке. Однако ни один из вынутых оттуда предметов не удовлетворяет Ковалёва.

— Ладно, если предмет есть в комнате, давайте играть в «холодно-горячо»?

Наконец, когда я трогаю соседнюю свободную кровать, пациент смеётся и повторяет:

— Да, да, да!

Но ведь моя рука просто лежит на заправленной свободной кровати. Просто перечисляю предметы: простынь, подушка, одеяло…

— Одеяло! Одеяло! — радуется Виталий Сергеевич.

В недоумении приношу дополнительное одеяло, ведь я спрашивала не раз, не замёрз ли он. Начинаю укрывать его, но он мне противится:

— Нет, не так, ноги!

Показывает руками, что одеяло нужно свернуть в рулон, и положить этот рулон ему под согнутые в коленях ноги. Повторяет при этом постоянно:

— Одеяло, ноги, ноги, одеяло.

Наконец всё сделано так, как он хочет.

— Знаете, я ведь второй день прошу одеяло, но слово забыл. И только вы меня наконец поняли. Спасибо вам!

На перебор вариантов и вспоминание нужного слова у нас ушло не меньше получаса. Но время прожито не зря, я помогла человеку.

Лирическое отступление № 4: Что такое афазия и как я её распознала у Ковалёва

Посвящается Кайли М.

Мне повезло — в старших классах я училась в инклюзивной школе в США. Среди учеников были ребята с нарушениями слуха, зрения, опорно-двигательного аппарата, а также с различными вариациями развития психики. Было одинаково логично помогать, но относиться как к равным, к Дереку, передвигавшемуся на инвалидной коляске, и ко мне, когда во время игры в лякросс я получила сложный перелом ноги и долго прыгала в гипсе. Не было разницы — повторить сказанное мне, не в совершенстве знавшей язык, и слабослышащей Монике.

Инклюзивная школа не делает всех равными, но учит общаться, несмотря ни на что. С Кайли мы были вместе в классе французского. Вначале она не произвела на меня впечатление усердной ученицы — постоянно забывала лексику, пройденную буквально вчера. Однако когда мы добрались до спряжения глаголов, тут ей не было равных. Пока я как мантру твердила: «rester — tomber, monter — descendre, naître — mourir», она уже с лёгкостью составляла предложения с условным наклонением. Как-то я стояла за Кайли в школьной столовой, когда подошла её очередь, она начала заказывать и вдруг сбилась, а потом достала блокнот и ручку, двумя точным движениями нарисовала кусок пиццы с пеперони и показала официантке. Оказалось, что на второй неделе после рождения у Кайли случился ювенальный инсульт, из-за которого развилась афазия. Она прекрасно знает слово, но не может его вспомнить, «забвение» длится ровно до того момента, пока она его вновь не услышит или не прочитает. Она может забыть любое слово — хоть «сингулярность», хоть «кошку». Специалист по адаптации посоветовал ей пойти на курсы рисования и всегда носить с собой блокнот и карандаш, так она сможет быстро объясниться в нужной ситуации. А я-то удивлялась на уроке, когда вместо «frère» она говорила: «Мальчик, которого моя мама родила после меня».

«Шанель» против «короны»

Наталья Викторовна просит помочь разобрать вещи, которые пациентке передал её сын. Вошла, поздоровалась, увидела пару пакетов под кроватью. Её только перевели из реанимации, но она была уже довольно бодра и очень общительна. Пока я доставала вещи из пакетов и раскладывала в тумбочке, засыпала меня вопросами. Ей интересно всё о волонтёрском движении и обо мне лично.

— О, у тебя два кота? А у меня один. А сколько твоим лет? А какого они цвета? А какой у них характер? А они любят сидеть у тебя на коленях? А они спят с тобой в кровати?

За такими разговорами мы добрались до собранной сыном косметички. И там помимо стандартного набора: расчёска, зубная паста и щетка — внезапно обнаружился флакончик Chance. Я и сама из тех людей, которым перенести простуду легче с накрашенными ресницами и свежевымытой головой, но в тот раз не удержалась и поинтересовалась у пациентки, для чего ей тут нужны духи.

— Так я буду их в воздух распылять — проверять, возвращается ли обоняние и как меня тут лечат.

Она, надо отметить, поправлялась очень долго, за это время всё отделение пропиталось этим ароматом, как бы мы его не выветривали. В принципе, не самый плохой запах для отделения, где множество лежачих больных, но когда наша Коко выписалась, мы все вздохнули с облегчением. Причём буквально.

Топ-модель по-ковидному

На место подпольных салонов красоты ковидной эпохи пришли салоны палатные. До омбре и шатуш мы не дошли, но нам и не надо. Чистый и ухоженный пациент приятен персоналу и самому себе.[13]

В больницу завезли партию пенок для волос и тела, которые не требуют смывания. Просто наносишь на нужный участок, втираешь и потом убираешь ветошью остатки средства. С разрешения пациентов мы делаем фотографии «до и после» и делимся ими в своём чате. Во-первых, многим пациентам самим нравится увидеть быстрое преображение от «измученный пациент больницы» до «нормальный мой облик», во-вторых, стимулирует нас. Люди на второй фотографии выглядят моложе, здоровее, сильнее.

В среду зашла проведать Веру Николаевну Бочкову — грузную седую даму с флегмоной руки и давним диабетом. Просит принести крем и помыть голову — не вопрос, всё сделаем. Обращается её соседка — Марина — почти моя ровесница, я её анкетировала на прошлой смене.

— Я понимаю, я не в вашем списке, но не могли бы вы мне помочь? До больницы четыре дня лежала не вставая дома, и тут ещё пару, волосы спутались, а в руке катетер, так что даже не могу дотянуться.

У неё огненно-рыжие волнистые волосы ниже плеч. На затылке они свалялись в невообразимое гнездо.

В палате напротив лежит Мила — её перевели к нам из другой больницы, там персонал решил не заморачиваться и постриг её под машинку. Мила плачет и боится звонить домой по видеосвязи. В прошлый раз, когда она позвонила, её увидела трёхлетняя дочка, заплакала и сказала, что её мама умерла, а это не её мама. Мила постоянно гладит тёмный ёжик и смотрит в окно. Я не хочу, чтобы рыжая Марина тоже плакала, поэтому берусь ей помочь.

У нас уходит около трёх часов, работать в перчатках сложно, я боюсь неуклюжестью причинить ей дискомфорт. У меня нет младшей сестры, на которой я могла бы тренироваться в детстве, а когда в последний раз я решила вычесать кота, у него на спине оказалась проплешина в пару сантиметров. Так что волновалась вначале ужасно. Дело шло, и вдруг Марина запела: «Я в лесах наберу слова, я огонь напою вином. Под серпом как волна — трава, я разбавлю надежду сном…», я начала ей подпевать — Хелавису люблю и многие песни знаю наизусть. После финальной строчки раздались аплодисменты из других палат.

— Лёгкие разрабатываю, — пояснила Марина. — Позавчера не могла взять октаву, а сегодня со мной все мои полторы.

Вера Николаевна попросила спеть «Город золотой», потом бабушка — соседка обритой Милы — спросила, не знает ли она одну старую песню под названием «У деревни Крюково». Марина знала. Она пела, Милина соседка подпевала в припеве из своей палаты, я разбирала огненные волосы, а Вера Николаевна вытирала набегавшие на глаза слёзы пододеяльником.

Город в Китае, пять букв

Зинаида Петровна Рубинова поступила к нам накануне вечером, я пришла её опрашивать утром. Под левым глазом, расползаясь на всю скулу, синел кровоподтёк. Из-под откинутого одеяла виднелась ещё одна гематома, захватывающая левое плечо, а также часть шеи и груди. Мы встревоженно переглянулись с напарницей Таней и поняли, что нам в голову пришла одна и та же мысль: «Кто же её так?» Зинаида Петровна почти не говорила, мычала что-то невразумительное. Мы не смогли узнать, ни с кем она живёт, ни с кем контактировала — ничего. Скорая, доставившая её, оставила в карте скупую пометку: «Место проживания: квартира; условия — удовлетворительные».

Для скорой удовлетворительными условиями являются любые: от роскошного особняка на Рублёвке до последней хрущобы в Чертанове. Если по адресу вызова всё катастрофически плохо, то бригада может поставить пометку «антисанитария», но это для совсем уж последних притонов. Зинаиду Петровну привезли из удовлетворительной квартиры. Обширные гематомы в больнице обычно или следствие пьянства, или домашнее насилие. Подозревать неговорящую бабулю в злоупотреблении было бы странно, поэтому мы с Таней подумали, что тяжёлую в уходе пенсионерку поколачивают родственники, и решили взять её под плотную опеку.

Пока цвели и уходили синяки, к Зинаиде Петровне возвращалось сознание. Она начала потихоньку есть, мы помыли ей голову и расчесали волосы, подстригли ногти и нашли старенький, но чистый больничный халат на смену грязной ночной рубашке. Передачки ей не носили, у неё не было ни вещей, ни телефона, и мы ещё больше уверились в своём предположении, что не всё хорошо у Зинаиды Петровны дома. Однако однажды она нас спросила, а нет ли возможности связаться с её дочкой, но не по телефону, а через мессенджер. Оказалась, что она уехала по работе на полгода в Сингапур и не смогла вернуться из-за закрытых границ. Пациентка объяснила, как найти профиль её дочери в социальной сети, и я добавилась к ней в друзья, объяснив, кто я такая. После того как дочь пообщалась с мамой, она попросила к телефону снова меня и объяснила ситуацию: она далеко, ключи от дома только у мамы, соседи сообщили, что её увезла скорая, но никакого доступа в квартиру и к вещам пенсионерки ни у кого в Москве нет. Спросила, не могли бы мы взять ключи и съездить туда. После консультаций с фондом больницы это удалось устроить.

Дочь перевела деньги на покупку гостинцев маме. Попивая чай с любимым печеньем, одетая в домашнюю одежду, Зинаида Петровна буквально расцвела. Тут я наконец осмелилась спросить, откуда у неё были такие синяки. Оказалась, что из-за нехватки кислорода она потеряла сознание в ванной, сильно ударилась и долго пролежала на полу, прежде чем смогла вызвать скорую. Никаких жестоких родственников в этой истории не оказалось. Поправлялась пенсионерка очень долго — то никак не удавалось поднять сатурацию, то вновь поднималась температура, то мучила одышка. И так почти два месяца. Ей было невыносимо скучно, поэтому она попросила волонтёров купить ей кроссворды. Обходы стали проходить веселее.

— Пациентка Рубинова, сорок одни сутки стационара, двусторонняя пневмония, подтверждённый коронавирус, температура 37,6, сатурация 93 — докладывает по утрам дежурный врач.

— Как вы себя чувствуете? — подключается Егор Николаевич, её лечащий врач.

— Да вы знаете, неплохо, но вот одно не даёт покоя…

— Да, что не так? — участливо спрашивает Егор Николаевич.

— Не могу вот тут отгадать: религиозный орден в средневековой Европе, первая буква Т, — предъявляет жалобу пациентка.

— Мы тут болезни лечим, а не загадки отгадываем, — раздражается не спавший всю ночь дежурный.

— А у меня от этого слова голова болит! — парирует Зинаида Петровна. — Вот и лечите!

— Тамплиеры, — помогает Наталья Викторовна.

— О, точно, сошлось. Ну и голова, в принципе, уже почти не болит…

Если врачи отделывались за обход одним-двумя угаданными словами, то на волонтёров Зинаида Петровна наседала плотно.

— Река в Аргентине, шесть букв? — вопрошала она.

Мы с Таней лезли гуглить.

— Голливудская звезда, шесть букв? — снова подкидывала нам задачку пенсионерка.

Мы перебирали всех, известных и не очень.

— А вот город в Китае, пять букв, предпоследняя «Н»?

— Ухань, — хором ответили мы с Таней.

Вписали Ухань. Кроссворд не хотел сходиться, поэтому полезли в гугл. Оказалось, что Ибинь.

Джон Сильвер из первого ПИТа

Ухожу из волонтёрского кабинета на смену в реанимацию, спрашиваю у дежуривших раньше, у кого какие пожелания относительно пациентов.

Инна просит зайти к пациенту из первого блока, она у него была вчера, его надо присаживать, но у него ампутирована левая нога до самого тазобедренного сустава, поэтому надо переносить его центр тяжести вправо, на себя, тогда он сядет. Она просит сажать его на двадцать-тридцать минут. Фамилии и имени его она не помнит, но указывает койку, на которой он лежит в первом ПИТе.

Прихожу, выполняю срочное, перехожу к плановому. На указанной койке — один-три — мужчина в годах, прикрыт одной простыней. Присаживаться готов, однако меня смущают очертания простыни — там, где не должно бы быть левого бедра, простыня уверенно принимает контур ноги. Спросить в лоб мне нечего. Ну в самом деле, не задам же я вопрос: «Мне тут сказали, что у вас нет левой ноги, тогда что это тут под простынёй, и как мне вас сажать?» Поэтому я старательно заваливаю его на себя, то есть на его правый бок и подсаживаю в подушки. «Удобно?» — «Вполне, только подтяните мне правую ногу немного ближе», — просит он. Приподнимаю пододеяльник и понимаю, что у него нет правой ноги ниже колена. Ладно спутать левую с правой, я сама, бывает, путаюсь, но почему Инна мне сказала, что ампутация высокая бедренная? Хотя с кем в запарке не бывает. Посидели, попили, умылись, снова легли.

Сдаю смену. Принимает Оля.

— Оль, на один-три пациент с ампутацией правой голени, укладывай ногу, как ему удобно, и, присаживая, не наклоняй на себя, ему так неловко.

Утром следующего дня в волонтёрской комнате:

— Таш, ты сказала, что там ампутация голени справа, а на самом деле ампутация ступни слева. И это вроде бы не мешало ему присаживаться.

— Оль, мне вообще передали «высокую ампутацию бедра слева»! А слева всё нормально. Ты точно право и лево не путаешь?

— Может, нога у него отрастает и завтра мы только пары пальцев недосчитаемся? — выдвигает версию Саша.

Для разрешения спора обратились к общебольничной системе мониторинга пациентов. В смену Инны на один-три действительно лежал мужчина с высокой ампутацией бедра из-за травмы на производстве, произошедшей двадцать лет назад. Он улучшился, и за ночь его перевели в линейное отделение. На его место привезли мужчину из нефрологии с ампутацией голени, причина в карте не указана. Он стремительно ухудшился и, к сожалению, не выжил. Его койку занял пожилой пациент с диабетической стопой и, следовательно, ампутацией ниже голеностопа. Он пролежит две с лишним недели в реанимации, но пойдёт на поправку. А Джон Сильвер с отрастающей ногой станет локальным мемом нашей больницы.

В наше оправдание могу сказать, что хотя мы и пытаемся запоминать всех пациентов не только по фамилии, но и имени-отчеству, но работает это хорошо только в тех случаях, когда волонтёр прикреплён к отделению. Если помогать утром в гинекологии, вечером в ОРИТ-9, а на следующую смену выйти в нефру или третий ОРИТ, то главным ориентиром становится именно номер палаты или даже монитора, если говорить о реанимации.

Добрые андромедяне

И если уж мы иногда путаем пациентов, то для них волонтёры неотличимы, все в одинаковых костюмах, цвет волос не виден, лица не разглядишь, фигуру скрадывает тайвек. Некоторые в шутку зовут нас инопланетянами. А иногда не в шутку. Бабушке Мироновой становилось хуже, ещё вчера мы с ней в обнимку дошли до кабинета УЗИ (он на нашем этаже), а сегодня её переводят в реанимацию. Она не сильно сопротивляется, но жалуется:

— Всё захватили инопланетяне, даже эту больницу. Нигде от них не спрятаться. Домой ко мне пришли, сюда привезли, сейчас вот ещё куда-то везут…

Узнает мой голос:

— Вот ты, инопланетная девочка, ты же меня вчера просвечивала и датчиком водила?

Я, конечно, только довела её до кабинета и уложила на койку, но меня она почему-то помнит:

— Девочка, ты же понимаешь по-нашему? Вот вчера сказала, что больно не будет, и мне больно не было! — (Ещё бы, чего может быть больного в УЗИ?) — Вот ты скажи, туда, куда меня везут, мне больно будет?

Я уверяю Миронову, что больно не будет, мы только полечим и вернём назад.

— Хорошие вы всё-таки, инопланетяне, врут про вас на РЕН ТВ. Там говорят, что вы нас убьёте, а вы вроде бы правда лечите.

С этими разговорами мы довезли её до реанимации, переложили, передали. Там ей поправили здоровье и перевели обратно в отделение, но уже не в первую хирургию. Проверяла её по «Орбите» — недавно выписалась. Интересно, она до сих пор думает, что её инопланетяне лечили, или всё-таки осознала, что это был температурный бред?

Рисунки от детей

Не все могут прийти и стать волонтёрами в больнице, но все стараются помочь врачам и подбодрить пациентов. Многие косметические фирмы собрали косметички для медиков — туда вошли шампуни и гели для душа, а также защитные кремы для лица и рук. Весной и летом рестораны и кафе готовили еду и развозили её по больницам. Свой вклад внесли даже дети из детских домов. У 52-й больницы есть подопечный детский дом, медики помогают его воспитанникам, навещают их, делают подарки. Есть традиция — каждый год 1 июня, в День защиты детей, сотрудники больницы отправляются в гости к детям и устраивают для них праздник. В этом году планам помешал вирус. Но вместо того чтобы расстроиться отсутствию подарков и гостинцев, воспитанники детского дома сделали подарок больнице. Они нарисовали картинки для палат и передали в больницу. Дети знали, что вирусу наиболее подвержены пожилые люди, поэтому рисунки сопровождаются надписями: «Бабушка, выздоравливай!», «Дедушка, тебя ждут дома!». Каждый рисунок заламинирован, так что его можно обрабатывать и перевешивать из палаты в палату. Только поступившим и пробывшим в больнице долгие месяцы, в среднем состоянии и тяжёлым, дышащим самостоятельно и находящимся на кислороде пациентам одинаково приятны эти картинки. Мы вешаем детские рисунки над кроватями, потому что понимаем: никакая картинка не может вылечить вирус, но лечить человека, не настроенного на выздоровление, невероятно трудно.

Об очень личном

Я начала писать эту главу в последние дни сентября. Записать все истории за один день не получается, хотя примерный план того, что будет описано, в голове уже был. Но 7 октября я узнала, что коронавирус пришёл и в мою семью — к бабушке.

Она лежала в подмосковной больнице после обширного инсульта, но поправлялась быстрее всех прогнозов — работали руки и ноги, речь была довольно внятной, сохранились воспоминания о ключевых моментах. Да, она не помнила, как попала в больницу, как её везла скорая, но помнила, где и с кем живёт, кто она и кем работала до пенсии.

Утром 7 октября её лечащий врач сказал, что у неё появились хрипы в лёгких и что ей будут делать КТ. Я навестила её после обеда — она не поняла, кто я, но попросила попить. В палату вошла врач:

— Что вы здесь вообще делаете?

— Ваша завотделением разрешила мне навестить её, — спокойно ответила я.

— Уходите быстрее отсюда, вы что, не в курсе? Мы переводим её в обсерватор, у неё на КТ «матовое стекло»!

Она почти вытолкала меня из палаты в холл:

— Ждите здесь, позову к вам вашего лечащего врача.

Обычный больничный холл — вытертые кресла из кожзама, крашенные голубой краской стены, вдоль них кадки с огромными пальмами. Такой же холл отделения, как десятки других в этой больнице, такой же, как в тысяче других больниц по всей стране. В голове только два слова: «матовое стекло». Натыкаюсь взглядом на двери отделения — в них вставки из матового стекла. Видимо, на них и похожи лёгкие моей бабушки на КТ, на непрозрачные, тёмные, словно давно не мытые стёкла.

Выходит лечащий врач — он чуть старше меня, в очках и с аккуратной бородой.

— Только что пришло описание КТ, «матовое стекло», поражение примерно пятьдесят процентов лёгочной ткани. Сейчас будем брать ПЦР и кровь на антитела. Пока её переведут в обсерватор при больнице.

Мы с ним обсуждаем её анализы, понимаем, что биохимия не очень — почти все параметры или сильно не доходят до нормы или превышают её в несколько раз.

— У вас же нет своего ковидного отделения?

— Нет, мы чистая больница. её переведут скорее в Голохвастово или в 15-ю больницу.

— А можно в 52-ю? Пожалуйста, давайте в 52-ю! Я там смогу за ней ухаживать, быть с ней, сколько будет нужно! Я там работаю! — прошу я. Ну правда, не объяснять же, что я там волонтёр, ведь они в этой больнице никогда не видели волонтёров.

— А, ну если работаете, то, наверное, можно. Но нужно будет дождаться результатов ПЦР, — ставит точку в разговоре врач и уходит.

Стою опустошённая в холле, двери с матовым стеклом открываются, вывозят кровать, на ней — моя бабушка. Близко подойти не дают, стою в противоположном конце холла, пока они ждут лифт, и шепчу:

— Держись, ба, поправляйся, ба, я сделаю всё, чтобы ты жила…

Выхожу за территорию больницы, сажусь на лавочку, закуриваю и звоню друзьям-врачам в 52-ю, прошу помочь. Узнав результаты КТ и анализов, а также что ей восемьдесят пять лет, на том конце провода тяжело вздыхают: «Таш, ты же понимаешь…» Да, я понимаю, но сдаваться не собираюсь до последнего. Пока мы ждём ПЦР, он должен прийти через сутки. Тогда чистая больница сможет санкционировать перевод к нам, а там уж я сделаю всё, что в моих силах.

Четверг, 8 октября, вечер, сатурация 91, на кислороде. Это довольно низко, я боюсь. По факту я теперь контактная, хотя и была в маске. Я не буду рисковать никем — с этого момента жизнь сведена к формуле «дом — больница».

Глава 8. Спасибо за ботанику

8 октября, четверг

Я не паникёр и стараюсь не сгущать краски, но тут мне понятно: если «матовое стекло» — значит, ковид. Надо прорабатывать самый плохой сценарий. А варианты у нас такие: если придёт отрицательный ПЦР, то, по идее, её и могли бы перевести обратно в чистую палату, но вряд ли, ведь она к тому времени уже полежит в ковиднике и неизвестно что оттуда притащит. Значит, перевод.

Вариантов немного. Голохвастово или Коммунарка — обе в Новой Москве, туда не пускают никаких волонтёров, да и с передачами ездить далеко и тяжело. «Пятнашка», она же Филатовская, — тоже никаких волонтёров, да и чисто суеверно мне теперь не нравится эта цифра — ведь у нас в больнице «Пятнашкой» называют пятнадцатый корпус — морг. Значит, останется только договориться о переводе к нам. К концу вечера я уже знаю весь алгоритм, но мы решаем дождаться результатов ПЦР.

9 октября, пятница

Взяла смену, сегодня должен состояться перевод. Разумеется, это не отменяет факта, что меня ждут ещё и пациенты-гаврики. Оставляю номер телефона в приёмнике и иду в шестую терапию.

Пациентка Елена Валентиновна Маломатина, в больнице уже почти четыре месяца, большую часть из них — в реанимации без сознания. Красивые, длиной до пояса волосы превратились в один огромный комок. Другие волонтёры, когда увидели её беду, описали ситуацию в чате, и ей предложили короткую стрижку. Сообщение увидела я и, помня опыт с Мариной, попросила дождаться, я же теперь умею разбирать колтуны. Хоть у меня и не было младшей сестры для практики расчёсывания и заплетания косичек, но раньше жил огромный пушистый кот с незамысловатым именем Кот — плод запретной любви мамы-мейн-куна и папы-перса. Он получился ещё крупней матери и пушистей отца. К тому же на генном уровне от них обоих он унаследовал тягу к вольной жизни. Эту тягу к свободе в нём не смогла побороть даже кастрация. Изобретая самые головокружительные способы побега, он уходил из дома на несколько суток, а возвращался, только как следует извалявшись в репьях и колючках и отрастив десяток мощнейших колтунов. На нём-то я и оттачивала свои навыки. Все его четырнадцать килограммов веса сопротивлялись как могли, в ход шли зубы и когти, но я каждый раз побеждала, и Кот снова выглядел ухоженным домашним любимцем. Так что с милой пенсионеркой, не пытающейся выцарапать мне глаза, я уж точно справлюсь.

Елена Валентиновна лежит в двухместной палате на седьмом этаже. Она пока на кислородной поддержке через назальные канюли, поэтому начинаю разбирать волосы с висков. С ней мы проводим больше двух часов, потом она устаёт. Из разобранных прядок заплетаю косичку и иду к другим пациентам, в любимую первую хирургию. Попутно узнаю, что бабушку отправили на скорой к нам и теперь нужно только ждать.

Прихожу к Логуновой — обтираю её влажными салфетками, перебинтовываю ноги, смазываю тело кремом от пролежней. Вот Камеева — её соседка — просит пенку для мытья волос. У Марининой из палаты напротив почему-то не работает интернет в телефоне. Бочковой врачи велели больше ходить, но одна она боится, поэтому страхую её. Давыдова дальше по коридору просит урологические прокладки. Пока несу ей упаковку, в коридоре встречаю завотделением — Дмитрия Эдуардовича. Тут, в родном отделении, все знают о моей беде.

— Как бабушка?

— Уже везут.

— Хочешь, положим её к нам?

Об этом я даже не смела мечтать. Дмитрий Эдуардович объясняет, что так как все отделения сейчас ковидные, то её можно положить куда угодно.

— А вы станете её лечащим врачом?

— Конечно, без вопросов.

Дальше по коридору лечу как на крыльях. Лучшая больница, лучшее отделение, лучший врач.

Звонят из приёмника — отношу прокладки Давыдовой и сломя голову бегу туда. Бабушку привезли, проводят первичный осмотр и отправляют на повторное КТ лёгких и мозга. У стенки в приёмнике стоит пакет с её вещами. Так как в очереди на КТ мне делать нечего, уношу вещи в палату, Дмитрий Эдуардович позаботился и выбрал лучшую из имеющихся. Большинство палат состоят из двух двухместных боксов с общим душем и туалетом. А тут с одной стороны такой же двухместный бокс, а с другой — одноместный, с дополнительным столиком для кормления лежачих больных и собственной раковиной. За стеной в двухместной палате лежит Бочкова, которую по несколько раз на дню навещают волонтёры, и её активная соседка — Калинина, это как-то дополнительно меня успокаивает — рядом с бабушкой всегда кто-то будет. Старательно навожу уют в палате — вот тут у нас будет бутылочка с водой, вот — гибкая трубочка (на деле просто обрезанная капельница). Вот влажные салфетки. На стене листочек с распечатанным номером моего мобильного — вдруг нужно будет срочно из палаты со мной связаться. Личных вещей у неё пока не так много, представляю, что можно принести ей завтра из дома, чтобы добавить уюта больничной палате. Вроде бы всё, остаётся только ждать, когда её поднимут в отделение.

В ординаторской встречаю Станиславу, она очень поддерживала меня сегодня. Сажусь рядом с ней на диван и машинально листаю первую попавшуюся историю болезни. Я в больнице уже почти двенадцать часов, на улице стемнело и льёт дождь, пока я бегала из корпуса в корпус, промочила кроссовки. До этого не чувствовала ничего — сейчас понимаю, что еле держусь на ногах. Я устала, хочу есть (ушла из дома, выпив чашку кофе, и ничего не ела целый день), промокла и замёрзла. Кажется, начинаю засыпать…

— Может, её уже привезли, пойдём посмотрим? — вырывает меня из этого состояния голос Стаси.

Входим в палату, одеяло расправлено, но кажется, что под ним никого нет. Приглядевшись, видим маленькое, тонкое тело, укрытое почти с головой. Меня она не узнала, да и кто узнает-то в тайвеке? На прикроватном столике ужин — картофельное пюре и рыба. Рыбу я ей дать не рискну, там всё-таки кости. Начинаю кормить её пюре. Я посмотрела анализы, взятые ещё до перевода, — очень низкий общий белок. В той больнице ей просто ставили тарелку на тумбочку, а потом уносили. Держать сама ложку она не могла, вот ничего и не ела. Бабушка ест с аппетитом, и это вселяет в меня надежду. Сижу с ней до тех пор, пока она не засыпает. Потом гашу свет и тихо выхожу из палаты. На улице дождь, я без зонтика и без сил. Навигатор говорит об огромных пробках — ещё бы, вечер пятницы же, — но лучше пробки, чем плестись двадцать пять минут до метро и потом ехать с пересадкой до дома. Вызываю такси, сажусь на заднее сиденье, включаю передачу геопозиции на телефон мужа. Не помню, как мы доехали, я отключилась почти сразу же. Спала так крепко, что водитель не мог меня разбудить. Муж увидел, что мы подъехали, спустился и забрал меня. На руках принёс в квартиру и положил на диван. Я не просыпалась. Сильно за полночь организм хоть как-то восполнил силы, я смогла раздеться, сходить в душ, завести будильник на утро и снова отключилась.

10 октября, суббота

С утра бегу в больницу, в ушах наушники, внезапно включается композиция группы Fleur «Как всё уходит», это кажется злой насмешкой. Никто же не уходит!

Накануне я попросила волонтёра Лёню пойти сегодня со мной. Хотела как следует покрутить бабушку, обработать от пролежней и боялась, что сама не справлюсь. Мы встретились у входа в больницу. Обычно по выходным я не беру смены, стараюсь эти дни провести с семьёй и друзьями. Я не знала, что по выходным открыт только один КПП — самый дальний от нас. Поэтому он предложил перекатиться под забором. Когда я на-гнулась, в нос ударил запах сырой осенней земли. Запах, как до этого песня, показался мне неуместным.

Лёня любит разрисовывать тайвеки. Он обстоятельно раскладывал на столе маркеры, мелки и фломастеры.

— Я нарисую тебе контур, а ты закрашивай, как тебе душа подскажет, — предложил он.

Я вяло повозила жёлтым мелком по тайвеку, потом что-то покалялала синим фломастером. «А вдруг, пока мы тут играем в раскраску, её переводят в реанимацию? А вдруг ещё хуже?..» Лёне нравится рисовать, он рассказывает, как это поднимает настроение пациентам, они улыбаются и быстрее идут на поправку. Кажется, его обижает мое равнодушие к процессу. Он пытается меня вовлечь:

— А какой твой любимый цвет? А с чем у тебя ассоциируется этот оттенок?

Результата ноль. Я машинально отвечаю на вопросы, но не включаюсь эмоционально. И тут Лёня проявляет себя настоящим психологом и начинает расспрашивать о бабушке.

— В самом начале пандемии она, услышав по телевизору, что везде нехватка врачей, взяла свою трудовую книжку и пошла в ближайшую поликлинику. Зашла в отдел кадров и сказала, что готова у них работать. Она всю жизнь просидела на приёме в районной поликлинике. Там ей удивились, говорят: «Ну у вас же возраст, вы давно на пенсии, сейчас всё через компьютер». А она им говорит: «И не с таким в жизни справлялась, выучу я ваш компьютер, и вообще я по скайпу умею разговаривать!» Конечно, её не взяли — возраст всё-таки, в зоне риска. Только она до последнего хотела быть полезной.

— Это отличная история! Раз у неё спутанное сознание, но такая тяга работать, то мы ей скажем, что она нужна на работе и поэтому ей надо скорее поправляться. Пациентам нужен стимул, пусть даже и выдуманный! — объясняет Лёня.

Наконец рисование окончено, Лёня фотографирует меня в разукрашенном тайвеке. А я чувствую себя неуютно: у ме-ня на спине написано её имя — Клавдия Павловна (а вдруг решат, что это я себя подписала?), к тому же имя она своё не любила всю жизнь. Зато картинка спереди мне очень нравится, я даже настояла, чтобы было написано «волонтёрка», а не «волонтёр».

Поднимаемся в хирургию, открываем дверь в палату. Перед нами аккуратно заправленная кровать. Сердце бьётся только один раз, а потом замирает. Стою ровно, хотя мне кажется, что падаю. Свой голос слышу как через вату: «Лёнь, я пойду в ординаторскую, посмотрю её по системе». Читаю в карте: «0:44 — перевод в ОРИТ-1 по жизненным показаниям». Механически открываю вкладку «Анализы», затем «Исследования». Жидкость в лёгких, показатели не критические, но рекомендован постоянный контроль жизненно важных функций. Идём с Лёней в реанимацию. На удивление, нас пускают. Рассказываю о себе, объясняю, что работала в ОРИТ-9, ничего не боюсь, веду себя адекватно, в обмороки не падаю, работать врачам не мешаю. Мне разрешают оставаться с ней столько, сколько нужно. Кормлю её детским пюре, смазываю кремом, поправляю носочки. Она не узнаёт меня под маской, но общается с нами. Лёня выдаёт заготовку, что её ждут на работе. Бабушка становится очень серьёзной и отвечает, что не может выйти прямо сейчас, но постарается за неделю поправиться. Разумеется, эти обещания не стоит воспринимать всерьёз, но это показывает, что контакт есть.

Она и до болезни плохо слышала, поэтому надежды на слух нет. Только на картинки. Когда Лёня уходит, я достаю телефон и начинаю показывать ей фотографии. Первым узнаёт кота — много лет назад, когда переезжала с одной съёмной квартиры на другую, я оставляла своего кота ей на передержку. Никогда не любившая животных бабушка от него растаяла, разрешала спать вместе с ней и кормила деликатесами. И вот, глядя на фотографию, она вдруг тихо произносит:

— Это Марчин, котик. Он любил гулять по балкону, а я боялась, что он упадёт вниз.

Неужели целебные котики?!

— А это кто? — открываю ей свою фотографию, в хирургической пижаме, но без тайвека и респиратора.

— Это моя внучка. Она очень хорошая и добрая. Она работает в больнице, — отвечает бабушка.

Моему счастью нет предела, она слышит, она помнит основные события, она строит предложения. У меня появляется надежда, что она поправится.

Обхожу других пациентов, снова рутина — помыть, обтереть, расчесать, помассировать, помочь присесть, помочь походить. После смены снова к бабушке, она так же хорошо узнаёт меня на фотографиях, но не может понять, что существо в инопланетном костюме перед ней — тоже я. Окрылённая успехом, отправляюсь домой. Завтра дежурит Анжела — фея из ОРИТ-3, я вполне могу ей доверить бабушку и не приходить сама.

11 октября, воскресенье

Анжела дважды заходит к бабушке, помогает попить, кормит её и обрабатывает кожу для профилактики пролежней. Вечером звонит мне и рассказывает: «Она хорошенькая, обязательно справится, купи ей вот этот крем для кожи».

12 октября, понедельник

С девяти утра я в больнице. Бабушке стало хуже, смачиваю губы водой, поправляю маску. Она уже не говорит со мной, только стонет: «Мне плохо, мне больно».

Снова обход и помощь другим бабушкам и дедушкам, чьи родственники не в больнице и не могут за ними ухаживать. В конце смены я опять в реанимации — бабушка резко десатурировала. Когда медсестра пыталась её покормить, сатурация упала до 69, пришлось срочно надевать маску. Лечащий говорит, что если картина не поменяется, то придется подключать к ИВЛ. Еле плетусь до метро, понимаю — ситуация критическая. При этом понимаю, что для меня оставаться в реанимации дольше сейчас нет смысла — там врачи, это их задача спасать и лечить, а наша задача — ухаживать за уже спасёнными и идущими на поправку. Дома испытываю гнетущее чувство необратимости. И хотя я рассказываю интересующимся её состоянием, что это может быть временным ухудшением, для себя я понимаю, что это дорога в один конец.

Можно счесть меня бессердечным циником, но вечером я связываюсь с недавно похоронившим маму волонтёром Лёшей и в деталях узнаю, что мне предстоит. Его мама тоже лежала у нас и тоже умерла от ковида. Мне кажется, что, узнав всё в подробностях сейчас, когда бабушка ещё жива, я как-то облегчу своё состояние в будущем. Нервы начинают шалить, и я принимаю успокоительное. А чуть позже — корвалол на ночь. Знаю, что завтра с утра бабушку посмотрит один из ангелов-хранителей больницы — Сергей Васильевич Царенко. «Если не он, то никто», — думаю я, засыпая. Планирую приехать пораньше и успеть на обход.

13 октября, вторник

Сказывается многодневная усталость, нервы и смешанные накануне успокоительные препараты. Оказалось, что они значительно усиливают действие друг друга, поэтому обход я проспала. За окном солнечный осенний день, клён во дворе золотой, от этого в комнате ещё светлее. Собираюсь поехать в реанимацию, но приходит сообщение от друга из больницы: «Таш, у твоей бабушки сопор. Десять по шкале[14]NEWS[15] в „Орбите“».

В тимуровцах сегодня Таня — прошу её проведать бабушку.

— Кажется, плохо. Не реагирует.

Я собрана для выхода, но остаюсь дома. Тяну время. В душе я не понимаю, для чего ехать. Через час вести от Лёни: «Видел, не на ИВЛ».

В 16:43 к бабушке заходит Юля, волонтёрка. «Была у неё. Она лежит с закрытыми глазами и стонет. На моё обращение не среагировала».

Параллельно узнаю от врачей: «Назначена самая передовая терапия, консилиум».

В 18:03 звонит городской номер с цифрами больницы. Называют по имени-отчеству.

— Это из ГКБ-52 беспокоят. У нас лежит ваша бабушка. Примите соболезнования, она умерла. Я соединю вас с патанатомической службой, они вам расскажут дальнейшие шаги.

Я, конечно, была готова, но воздух почему-то закончился.

— Подождите, а можете продиктовать телефон, я им попозже позвоню. Мне нужно время.

— Это ненадолго. Номер у них спросите. Я соединяю…

За время соединения я умудряюсь протолкнуть кислород в лёгкие и дать себе обещание больше не поддаваться эмоциям. Узнаю, что нужно приехать завтра за справкой о смерти, с ней — в МФЦ получать свидетельство о смерти. Со свидетельством — место на кладбище. И так далее — весь скорбный алгоритм.

Наконец, разговор окончен, муж обнимает меня и прижимает к себе. Но я понимаю, что если приму хоть каплю сострадания, то расплачусь, расклеюсь и не смогу действовать дальше. А предстоит немало. Поэтому никакой жалости и никакого сострадания. Вечер проходит в обзвоне родственников и подготовке к завтрашним хлопотам.

14 октября, среда

С утра едем в больницу. Для справки о смерти нужно вскрытие. Я вроде бы не против, возражают остальные родственники. Трачу время на бессмысленную борьбу по их просьбе, но закон есть закон. Я запретила себе страдать, но стараюсь облегчить страдания другим, поэтому вместо объяснения, что вскрытие неизбежно, уныло хожу по кабинетам администрации и получаю обоснованный отказ.

Встречаются волонтёры — Лёша, Анжела, Юля, Лёня — обнимают, говорят соответствующие случаю слова. Чувств нет. Передаю санитарам одежду. Обычно ковидные трупы кладут в пакет без одежды, но для меня больница делает исключение. В конце концов эпидрежим это не нарушает. Справка, а за ней и свидетельство о смерти у нас. В справке значится «острый респираторный синдром человека», его ещё называют «шоковым лёгким». В лёгких скопилось столько жидкости, что она буквально утонула.

Дома. Очень не хочется оставаться наедине со своими мыслями. Боюсь сломаться, боюсь начать чувствовать, приглашаю в гости подруг. Мне всегда нравился еврейский обряд скорби — сеудат гавраа, они об этом знают, поэтому приносят с собой подходящую для поминок еду. Сидим болтаем до поздней ночи. Завтра — подготовка, послезавтра — похороны.

15 октября, четверг

К счастью, покупку всего необходимого к похоронам в Москве берёт на себя муж, а организацию отпевания, похорон и поминок в Подмосковье — двоюродный брат.

16 октября, пятница

Для того чтобы не расплакаться, я время от времени представляю, что моё тело сделано из каких-то сверхпрочных материалов — камня, стали или даже адамантия. Это помогает.

Я не плачу, даже бросая положенные традицией горсти земли на гроб, даже когда могилу начинают закапывать и гроб полностью скрывается под сухой жёлтой песчаной землёй. Двоюродный брат достаёт водку, вино и минералку. Выбираю водку. Не люблю этот напиток и не пью никогда, кроме похорон и поминок. У водки вкус похорон, так же как у бордовых роз.

Родственники что-то говорят. Многословно, торжественно, со всхлипами и причитаниями. Я пообещала себе держаться, поэтому вместо положенной речи о покойной произношу твёрдым голосом: «Спасибо за ботанику». Бабушка прививала мне любовь к естественным наукам. Начала с ботаники. Года в три я знала названия всех комнатных и уличных растений, их режим полива и освещённости. На шестой день рождения я получила первую книгу о нормальной анатомии человека и доступ к домашней святыне — многотомной медицинской энциклопедии. Благодаря этим книгам я знаю про лимбические структуры мозга и парасимпатические волокна седьмой пары черепно-мозговых нервов. Именно они отвечают за плач. Я могу их контролировать, поэтому не плачу.

17 октября, суббота

Стою в душе. Дома. Понимаю, что за последнюю неделю я чаще принимала душ в больнице, чем дома. Там это обязательно перед сменой и после. Работала без выходных, брала по две смены сразу. Струя воды из душа будто слегка смывает боль и воспоминания последних дней.

Бабушка умерла четыре дня назад. Мы похоронили её вчера. Послезавтра мне нужно вернуться в больницу.

19 октября, понедельник

Прихожу в больницу, переодеваюсь. По идее, надо пройти по «кишке» — временно построенному коридору между корпусами, значит, придётся миновать ОРИТ-1, где провела свои последние дни бабушка. Избегаю этой двери, иду кружным путём в обход по улице, льёт дождь, совсем как в день перевода. Меня ждёт пациентка Елена Валентиновна Маломатина — та самая, с колтунами. На прошлой неделе мы едва разобрали треть из них, нужно закончить свою работу. Знаю, что она спросит о бабушке, поэтому тренировалась произносить: «Она умерла во вторник». Мне нельзя расплакаться. Нельзя, потому что я сильная. Нельзя, потому что слёзы под очками намочат респиратор. Елена Валентиновна ничего не спрашивает, она узнала обо всём от других волонтёров, поэтому она просто усаживает меня на кровать рядом с собой и обнимает.

— Я попросила дочку сходить в церковь и поставить за неё свечку, — говорит она.

Глаза предательски намокают.

Глава 9. Уроки «короны»

Урок первый — любовь неиссякаемая

Пятого декабря в мире отмечают День волонтёра. Я дала себе обещание полностью закончить книгу к этой дате. Понятно, что и после 5 декабря будет много заслуживающих внимание сюжетов и дорогих нам пациентов. Мне порой кажется, что они бы тоже хотели попасть в эту книгу. Если их будет слишком много, то придётся дописывать главы. И это мой первый урок от «короны» — даже видя смерть ежедневно, вполне реально не стать циником. Привязываться от всей души к каждому пациенту, не зная наверняка, поправится ли он и ты повезёшь его на выписку или ухудшится и ты будешь замывать опустевшую кровать. Неиссякаемая любовь к каждому — это отличительная черта волонтёров.

Сейчас в больнице у нас умирает Лидия Викторовна Сутуленко. Её добивает не ковид, наши врачи справились, — её убивает лейкоз. Родственники — муж и сын — не хотят забрать её домой, мотивируют, что она ещё недостаточно поправилась, что не смогут обеспечить ей ухода, что заразятся от неё. Они говорят неправду. Возможно, я слишком резко сужу, но у меня есть основания. Они не звонят сами жене и маме, хотя она не в реанимации и у неё есть телефон. Когда звоним мы, волонтёры, они постоянно куда-то торопятся и стараются побыстрее закончить разговор. Они не приносят ей передачки, хотя Лидии Викторовне очень хочется сладкого. Приносим мы, сами покупаем печенье и конфеты и радуем уходящую женщину. У нас нет иллюзий. Мы подбадриваем её при встрече, но понимаем, что это последние дни. И каждый из нас старается эти дни скрасить. Вот Лёня — он принёс ей плюшевого медведя; возможно, это не первый медвежонок, подаренный ей, но точно последний. На медвежонке бахилы от тайвека и импровизированный сестринский халат из голубой синтетики. Вот Юля — она приносит Лидии Викторовне печенье «Юбилейное» с ягодами. Вот Таня — ослабленной и отчаявшейся женщине она делает аккуратный маникюр и расчёсывает волосы. Каждый из нас до последнего дня будет стараться сделать её жизнь лучше.

Вот Григорий Иванович Сидоренко, он лежал в ОРИТ-9 без связи с близкими. С ними связались мы. Жена записала для него видео, а Лёня его ему показал. А потом со своего телефона позвонил жене и дал им пообщаться. Григорий Иванович очень радовался этому и ждал каждый день возможности пообщаться с семьёй. Шутил с волонтёрами, запомнился нам жизнерадостным и весёлым. Таким отчаянно весёлым, каким может быть только человек, понимая, что это последнее впечатление, которое он произведёт в своей жизни.

Вот образцовая старушечка Эльвира Максимовна — на седых волосах аккуратный платочек, на тумбочке недовязанный носок, говорит, что старается хотя бы по чуть-чуть каждый день вязать. Обещает, что, как только силы появятся, навяжет нам, волонтёрам, каждому по паре лучших, самых тёплых носков. Лежит она долго, поступила ещё в самом начале осени. Тогда была активней, чем сейчас. Прошла реанимацию, и не один раз, упорно возвращалась в палату. Но ковид подорвал и без того хрупкое здоровье — отказывают почки, необходим диализ. Эльвира Максимовна одинока — муж умер больше тридцати лет назад, своих детей нет. Есть племянники, но те далеко, в другой стране. И дела до умирающей тут женщины им почти и нет. Звонят редко, раз в неделю, а она им звонить стесняется — «чего людей тревожить?». Очень радуется приходу волонтёров, хотя мы помочь ей почти ничем не можем. Понимает, что вряд ли вернётся домой. Радуется, что не завела себе кошечку — «иначе как бы она там без меня столько». Разговоры про кошечку пробивают какую-то эмоциональную дыру во мне. Приношу ей игрушечную кошечку, нам ещё весной передали небольшой запас мягких игрушек. Эльвира Максимовна улыбается: «Вот кошечка, которая будет со мной до конца, а после конца скучать не станет». Игрушечная кошечка не скучает, скучаем мы.

Наша любовь к пациентам меняет правила игры, меняет даже внутренние распорядки больницы. Весной я узнала одну историю, волонтёры рассказывали её друг другу вполголоса. Уходила тяжёлая пациентка, чей ковид был осложнен онкологией. Ещё не старая, чуть за шестьдесят, в полном сознании. Все — врачи, медсёстры и волонтёры — понимали, что её не выпишут, а ещё что жить ей осталось считаные дни, если не часы. Пациентка была на связи со своей дочерью, она позвонила ей под вечер, понимая, что силы уходят. Настя — её дочь — тут же приехала в больницу, привезла маме какие-то памятные вещи, чтобы та хотя бы ушла в окружении любимых вещей. Но Настя опоздала — служба передач больше не работала, ей предложили приехать завтра. И вот, понимая, что она опоздала и до следующего дня мама, скорее всего, не доживёт, Настя сидела в коридоре и отчаянно рыдала. Там её и увидела наша старшая по волонтёрам. В нарушение всех инструкций того времени она пообещала Насте помочь. Старшая провела Настю на территорию и показала, как надевать костюм, прошла с ней в отделение и провела к маме. А потом вышла за дверь, чтобы не мешать им. Настя пробыла в палате полчаса. Так же тайно старшая её вывела. Пациентка умерла ночью, но мама с дочкой попрощались.

Тогда, весной, это была какая-то абсолютно редкая история. Такое не позволялось нигде и никогда. Коронавирус покушался на важное — на возможность быть с близкими до конца, пытался забрать у людей самое дорогое — оставаться людьми. Но мы это право отстояли.

Летом в больницу в качестве волонтёров пришли близкие пациентов. То, что удалось Андрею Гаврику весной — быть рядом с женой и помогать другим, — стало совсем не единичным случаем. Вот волонтёр Коля — он пришёл ухаживать за дедушкой. Дедушку выходили и выписали. Коля остался с нами. Вот сестра Корнеевой, дочь и сын Михайлова (приходят посменно), внучка Федотовой, супруга Желтова… Родственники учатся у волонтёров, а потом учат других родственников, а иногда остаются волонтёрами и берут под опеку других пациентов.

Не так давно меня попросили провести Юлию — её мама пролежала в реанимации больше месяца, а теперь переведена в отделение, и дочери разрешили за ней ухаживать. Учу Юлю надевать костюм, как и других волонтёров.

— Молнию — до конца, нижнюю пару перчаток — под тайвек, капюшон должен полностью прикрывать лоб, вот скотч — заклей швы.

Поправляю ей очки. Проверяю герметичность.

— Пойдём.

Есть мысль на краю сознания вначале зайти в палату-другую, чтобы Юля освоилась. Но нет, надо же поскорее, чтобы они встретились. При входе в палату держу Юлю за руку, чтобы не кинулась целоваться, сорвав респиратор. Не зря. Такой порыв есть. Напоминаю: «Мама выздоравливает, ей нужна помощь, поэтому ты не имеешь права заболеть». Респиратор на месте, вместо поцелуя — объятия. Разбираем вещи, рассказываю, что и куда положить. Проверяем функции конечностей — они невероятно худые, но всё работает. Суставы подвижны, просто ослабли мышцы. Показываю, как тренироваться. Объясняю, как менять памперс. Ничего сложного на самом деле — поворот, застёжка, поворот на другую сторону. Вот и всё. Видно, что Юле сложно. Знаю, что раз она пришла сюда, значит, справится. Поставит маму на ноги, спасёт. Я уже люблю и Юлю, и её маму. И даже незнакомого мне Юлиного мужа, который купил одноразовые пелёнки и влажные салфетки, хоть их не было в списке.

Интересно при этом то, что чем больше людей позволяешь себе любить, тем больше становится этой любви внутри. Словно бы каждый пришедший и ушедший отдаёт тебе мегабайты и гигабайты своего нерастраченного ресурса любви.

Урок второй — жить нужно без локдауна

Я не осуждаю и не обсуждаю тут эффективность противоэпидемических мер. Я в этом не специалист. Я говорю о локдауне внутреннем. Когда всё схлопнулось — закрыли кафе и бары, запретили домашние посиделки и выезды на природу — тогда, на первом энтузиазме, многие пообещали себе пустить освободившееся время на саморазвитие. В итоге большая часть этих планов не сбылась. Конечно, все мы были в сложном эмоциональном положении, но это не оправдание. Многие мои друзья и просто фейсбучные знакомые ушли во внутренний локдаун: «Я не сейчас, я когда-нибудь потом, когда станет хорошо». Эта отговорка действовала и летом, когда карантин начали смягчать. И это снова не белое пальто. Да, в эпоху тотального запрета на передвижение и цифровых пропусков я нашла способ сохранить мобильность и не сидеть в четырёх стенах. Но после августовской свадьбы мы с мужем всё планировали навестить бабушку, похвастаться кольцами, показать фотографии с торжества, откладывали, откладывали — и не успели. Из-за этого мне очень грустно.

«Корона» задала нам вопрос: а что останется от твоей жизни, если убрать из неё встречи с друзьями, походы в клубы, занятия в бассейне? Каждый отвечает на этот вопрос по-своему.

Урок третий — реанимация рыб

Нет никакого правильного времени для того, чтобы опустить руки. Ни в одну ситуацию не заложен страх — мы, люди, сами привносим его туда. Этот урок волонтёрство в больнице преподавало мне не раз, но выучила я его вне больничных стен. Как-то вечером в гости зашла соседка Маша. Она в слезах — у неё дома умирает рыбка, Маша не знает, что делать, боится ночевать одна с мёртвой рыбой, боится её куда-то деть, боится, как смерть питомца воспримет сын. Начинаем разбираться.

Утром, когда Маша уходила на работу, золотая рыбка по имени Залина была ещё жива. Сейчас она боится пойти и проверить. Тут приходит больничный опыт: живому — жить. Проверяем рыбу — она жива, но видно, что тяжело больна. Изучаем болезни рыб, делаем предположение о диагнозе, узнаём лечение. Машу потряхивает, но со мной она потихоньку успокаивается. Находим отдельную ёмкость — реанимационный бокс для Залины. Ставим новый фильтр — почти что подключили к ИВЛ. Начинаем почасовое наблюдение, к утру рыба немного оживает. Видно, что ей лучше. Маша уже не трясётся от страха, она готова действовать — искать врача-аквариумиста, подбирать лекарства и реанимировать Залину. Это будет долгий путь — с анализом проб воды и грунта, подбором средств для очистки, выведением паразитов. В конце этого пути рыбка будет вновь отпущена к своим подругам резвиться в общий аквариум, а не спущена в унитаз.

Именно коронавирусная пандемия научила меня бороться до конца. Я вижу ежедневную работу медиков: не действует одно лекарство — меняем, умер один пациент — лечи другого; нет правильного времени, чтобы сдаться. Эта же мысль передаётся и волонтёрам — мы не можем волшебной палочкой вылечить пациента. Мы можем сделать его пребывание в больнице комфортным и можем разгрузить врачей. Если пациент, несмотря на все усилия, уходит, не отчаивайся, это его судьба. Эта мысль помогла мне в последние сутки жизни бабушки — вместо бессмысленных метаний я готовила себя и берегла силы для следующего этапа. Я приняла факт, что ни врачи, ни я не могли уже помочь, смирилась.

Силы мне понадобились и в другой раз — когда ковид подхватили другие мои бабушка и дедушка. У деда было поражено более семидесяти пяти процентов лёгких, у бабушки чуть меньше. Вновь осложняло задачу то, что они не москвичи и попали в простую деревенскую больницу. Хотя даже больницей это было сложно назвать — перепрофилированная под ковид психиатрическая больница — вместо палат что-то вроде актового зала, решётки на окнах, более двадцати человек в одном помещении и две кислородные точки. То есть больные дышали кислородом не на своих кроватях, а должны были дойти до распределителя кислорода, сесть на стульчик, подышать и передать следующему. Когда я узнала, в каких они лежат условиях, то поняла — вот мой шанс на вендетту ковиду. Нашёлся и транспорт, и место в больнице, мне удалось перевезти их к себе. Они идут на поправку, коронавирус потерпел поражение. Увы, я знаю, что больниц, подобных этой деревенской, в России — подавляющее большинство. Там не хватает медикаментов и кислорода, там нет таких врачей, нет волонтёров, почти нет шансов…

В этот же урок включен некий фатализм — на моих глазах поправилась и выписалась из больницы женщина ста одного года от роду, а тридцатилетняя Юля умерла. Таких случаев много — хотя вирус более агрессивен к лицам старшего возраста, мы видим пациентов и в семьдесят, и в восемьдесят, и в девяносто лет, которые идут на поправку и уезжают домой. Вместе с тем регулярно от нас уходят те, от кого мы этого не ожидали. Масляченко — мастер спорта по дзюдо, весёлый парень тридцати пяти лет: приёмный покой — реанимация — отделение — снова реанимация — морг. Игнатова — бабушка с Chance от Chanel: реанимация — отделение — выписка — смерть дома спустя пару месяцев (непоправимо поражены почки). Обритая Мила: отделение — реанимация — морг (дома осталась трёхлетняя дочка).

Вирус, увы, не экспертное жюри, он не решает, кто достойней, а кто нет. Умирают многодетные матери, умирают награждённые орденом Мужества, умирают научные деятели и врачи, умирают совсем молодые и ничего не успевшие в жизни, умирают те, кого сильно ждут дома.

Я утешаю себя мыслью, что их смерть была настолько спокойной и безболезненной, насколько это вообще возможно.

Я говорю себе, что мы сделали всё доступное. Я знаю, что завтра мы сможем больше.

Номинация Поэзия. Третье место

Сорин Брут

Бесконечный район

Сборник стихотворений

ОРНАМЕНТ

Я часто вижу с балкона,

как ходят внизу соседи.

Кого-то помню с детства.

Других не знаю совсем.

Этот старик пузатый

живёт этажом выше.

Иногда я вижу,

как он возвращается ночью —

пьяный,

еле держится на ногах,

в бесформенной куртке,

тащит какие-то пакеты

и поёт на весь двор —

очень красиво.

Переводит дыханье на лавке,

встаёт

и, перед тем

как исчезнуть в подъезде,

ещё пару минут поёт,

а я слушаю.

В дальнем конце двора

по вечерам в мяч

играют таджики. Их крики

доносятся дотемна.

С ними бегает часто

Илья из соседнего дома.

Он в школе был на год старше.

Теперь стал инженером.

Как-то после футбола

мы с ним разговорились.

Он говорит — жена

скоро рожает.

А дальше, мечтая вслух,

сказал, что будет работать

как проклятый тридцать лет,

накопит приличную сумму,

уедет с семьёй в Италию,

откроет тратторию,

будет сидеть на веранде,

пить вино и смотреть на море.

А я не знал,

что ему ответить.

Прямо за домом — пруд.

И летом, по вечерам,

вокруг на лавках — битком.

«Приходите в мой дом» —

из колонок, и голоса —

алкашей и школьников,

фанатов и их подруг.

С ними пьёт пиво часто

лысый мужик, который

живёт в соседнем подъезде, —

они празднуют вместе

лето до поздней ночи.

А когда разбредутся,

он домой не уходит —

садится в машину и долго

сидит. Уже окна погасли,

а фары горят.

И ещё одно в доме напротив окно,

я заметил, оно

светит каждую ночь.

И когда я ложусь —

в три, в четыре, в пять —

оно тоже горит,

и когда просыпаюсь днём,

различаю за занавеской

зажжённую люстру.

Я не знаю, кто там живёт, —

он не гасит свет никогда.

Я немного за ним слежу,

хотя не за ним — за окном.

А рядом с окном — окно.

И рядом — ещё окно.

Девять этажей окон.

Ещё девять этажей рядом.

Ещё девять. Ещё семнадцать.

Ещё один двор — семнадцать

и девять. Ещё один — девять,

двенадцать и двадцать два.

Дома стоят рядами.

За ними — ещё рядами.

И дальше ряды домами

растут, за горизонт

уходят. И это всё

тянется наш район.

Когда я смотрю с балкона,

я мысленно часто взлетаю,

лечу над домами и вижу,

как зажигаются,

как гаснут

окна.

А ПОМНИШЬ?

А помнишь?

Помнишь? Помнишь?

Ночь, Забелина, у Мандельштама

пили пиво, болтали. Уже не вспомнишь,

о чём болтали. Потом связали,

почти связали в кольцо бульвары —

дошли от Яузского до Тверского.

А дальше, честное слово,

глупо.

Ноги натёрли. А надо по новой

было следующей ночью

точь-в-точь

так же.

А помнишь?

Помнишь ещё такое?

Я писал рекламу на Алексеевской,

а вечером приезжал за тобой

к торговому центру.

Читал Белля, пока ты не выйдешь.

И мы шли домой

мимо старого стадиона.

И что-то в этом было.

А ещё, а ещё, а ещё, помнишь?

Приходил Миша.

Мы сидели всю ночь на балконе.

Часами курили и говорили.

Только решётка нас отделяла от ночи.

И мы столько тогда на троих придумали книг.

Мы придумали свой язык

ночных историй —

трое в лодке балкона в море

двора,

а с утра

похмелье…

На Забелина,

у Мандельштама…

даже странно, что всё это осталось там —

нигде —

на Алексеевской.

ЭТО БЫЛО ЗИМОЙ

Это было зимой. Я работал тогда из дома.

Я не помню месяца.

Декабрь? Январь? Февраль?

Я работал из дома —

месяцы плыли мимо,

за окном, во дворе, на улице, на Азовской

было время. А я был дома.

Я работал не дома, а в комнате.

В комнате будет точней.

В комнате были кровать и рабочий стол.

Был и шкаф, и комод, и масса других вещей,

статуэтка Гагарина — погода нелётная

на рабочем столе,

и всё равно

я работал из комнаты. В комнате было окно.

Я работал из комнаты, по комнате и бродил.

Бродил туда и бродил сюда.

Так хотелось выйти на улицу,

поехать в центр,

просто пройтись по парку.

Но я брал себя в руки и вновь садился работать,

чтобы вновь отвлечься через две или три минуты.

Нет, не так.

Ведь времени в комнате не было.

Почему неврастеник не может сидеть спокойно

в кресле-качалке?

Качается, как безумный,

дёргается туда-сюда, словно пытается выбраться,

но никак не может, и не может сидеть спокойно.

Так сидел я в комнате, так работал из дома,

так бродил по комнате, так садился опять.

Так шло время, которого в комнате не было.

В комнате времени не было. В комнате было окно.

За окном был двор. Во дворе коробка, и если играли в мяч,

я выходил и тоже играл в футбол

со школьниками или с дворниками — всё равно

с кем.

Стоял в воротах и мёрз в снегу.

Мяч стоял в снегу. Мяч вяз в нём и застревал.

А потом взлетал, бился в клетку коробки и вновь,

опять застревал в снегу.

Я работал из дома, и если там, за окном,

во дворе на коробке никто не играл в мяч,

то я сам играл в комнате — вместо ворот стол,

а в воротах голкипер — как правило, чемодан.

Я придумывал клубы, турниры и игроков.

Были важные матчи, я бегал за всех один.

Обводил рюкзак, а за ним и стул, и

забивал голы, промахиваясь, в окно.

Радовался, как дурак.

И снова садился за стол,

снова работал

и опять, и опять отвлекался.

КОГДА МЕНЯЕТСЯ ПЕСНЯ

Степе Самарину

Когда меняется песня в наушниках, на секунду

проступают звуки квартиры. Чайник кипит на кухне.

Гул стиральной машины и шорох клавиатуры

спелись, сирены вой заносит из окон.

Когда меняется песня — кто-то в мусоропровод

бросил пакет в подъезде. И слышно — пакет летит

вниз по трубе. Соседи — топают те, кричат эти,

за стенкой смотрят вести —

когда меняется песня —

на улице маршрутом —

тем же, что и утром,

сегодняшним и вчерашним, и завтрашним, и всегдашним —

люди идут с работы.

А у метро кто-то

в толпе потерял крестик.

Цепочка порвалась — плохая примета.

Когда меняется песня —

студенты курят у торгового центра.

Пришла повестка вчера —

явиться сразу после защиты диплома.

Проспект. Ветерок. Несутся машины мимо.

Крики летят с детской площадки.

А я весь день работаю из дома.

Очень тонкие стены в многоэтажках —

меняется песня в наушниках, и на секунду

всё слышно.

САМЫЙ КОНЕЦ АПРЕЛЯ

Самый конец апреля. До праздников несколько дней.

Снег уже стаял. Ветер. Но в целом почти тепло.

Лера выходит из школы с подружками. В этом магазе

можно без паспорта купить сигареты и «Шейк».

Чипсы вместо обеда. Дальше почти до ночи

гулять, сидеть у коробки, курить, слушать Шарлота и Пасош.

Ребята кричат, футболисты. Только что чуть не сцепились —

Вася кому-то дал по ногам. Но снова играют.

Подкатит ментовская тачка — тут же выкинут сиги,

бутылки запрячут в сумки. Везёт — проехала мимо.

Подкатит какой-то парень к подружке.

Лера вытянет тонкие ноги

в узких джинсах, будет над ним смеяться.

Подружка не поведётся.

А дальше — всё ещё вечер,

долгий, почти совсем бесконечный,

улыбнётся глупым и грустным шуткам,

посочувствует — бывший мутит с Машей из параллели.

Выглянет луна из-за соседнего дома.

Загорятся окна и мачты над полем.

А допить осталось полбутылки.

И бродить-трезветь, чтоб родители не спалили.

Пьяная, пьяная, пьяная и красивая —

тонкие ноги запутались на асфальте,

прыщики на лбу потерялись в сумерках,

и ползёт улыбка — красивая и пьяная.

Лера идёт домой. Ей так почему-то счастливо —

то ли от ветерка, то ли это небо очень синее.

В арку свернёт. Посидит на лавочке.

А дома́ и двор — всё вдруг стало такое маленькое.

ОТКРЫТКИ

А. Фомину и его фильму «Кругосветка»

Я путешествую. Мне никуда не нужно.

На экране ноутбука меняются города.

Вот Рим.

И на узенькой улочке

уже разгораются огни тратторий.

У дверей — велосипеды и скутеры,

а над крышей торчит белый краешек кампаниллы.

Вывернешь к площади — там столики у пиццерии.

Вот почему пусто было в проулках —

все итальянцы здесь,

с вином, с закусками.

И так каждый вечер.

Вечные вечера, их можно так же легко

тратить, как легко заработанные евро,

которые завтра каким-то чудесным образом

снова окажутся в кармане.

А ночью

вернёшься к себе в Bed and Breakfast.

Соседи уснули, и можно

незамеченным выйти на кухню,

устроиться у окна

с бутылкой немецкого или бельгийского

(лишь бы не итальянского) пива

и глядеть на огромный,

оранжевый от подсветки

купол Санта-Мария-Маджоре

в каких-то нескольких крышах отсюда.

А проснуться в Афинах значит проснуться в руинах,

здесь так мало осталось, что вспомнился Гераклит

и забылся. Так вскружили эти новые улицы

с одинаковыми балконами, пробками и суматохой,

и здесь же, прямо тут, заброшенные

дома, граффити и продавцы каштанов,

пакистанцы пытаются всучить

«Патек Филипп» за пять евро.

В детстве я почему-то очень жалел светлячков.

Особенно в августе. Вдруг он остался один.

Вдруг он светит впустую, надеется, что вот-вот

найдут, отыщут, а к нему никто не прилетит.

И он так и будет сидеть

с этим своим фонариком.

Когда вечером я увижу

Где-то в районе Монастираки

африканца, подбрасывающего в небо

светящиеся палочки,

знаю, глупо, но куплю,

куплю сразу две,

чтобы они не горели впустую.

А потом пойду на холм Филопаппу смотреть

на ночной Пирей и догадываться, что там,

где закончится море огней,

начнётся другое —

настоящее, чёрное,

Эгейское.

Чёрт с ней, с Европой. Можно ведь и в Бухару

рвануть. Безликими проулочками,

где только восточное волшебство

спасает ноги от переломов и вывихов,

выходить к огромным мечетям

или к рынкам

с горами из орехов, изюма и кураги.

Днём ты здесь верно заблудишься

среди домов-близнецов,

а ночью опять потеряешься —

фонари только на площадях.

Здесь тебе будет плохо. Здесь будет хотеться домой,

а вернёшься в Москву — и опять потянет назад.

До чего же странная всё-таки Бухара!

Как будто и вправду восточное волшебство.

Тысяча и одна

ночь без фонарей.

А можно и дальше. Можно поехать в Пекин,

или в Мехико, или хотя бы в Рейкьявик,

можно в Лиму и в Сидней,

можно в Джакарту и в Хартум,

можно в Сиэтл, в Киото, можно и на Луну.

Можно куда угодно

ездить, летать и плавать

часами в маленькой комнате,

с незастеленной кроватью,

с грязной посудой на тумбочке,

с комками носков на диване,

с глобусом пыльным на полке,

с окном на соседний дом.

Я путешествую. Я выхожу во двор.

По Балаклавскому бреду́ до Битцевского леса,

мимо торгового центра, мимо детской площадки,

мимо часовни и школы,

мимо того

и того.

И вроде всё знаю,

но это

самое непонятное путешествие.

ЭТО САМОЕ СТРАННОЕ

Это самое странное, что случилось со мной

за последнее время. Вечером в понедельник

Саша пришла с работы, поужинали, потом

стали смотреть довольно дурацкий фильм

про временные петли.

И я почему-то начал доказывать ей,

что этого быть не может, что это фантастика, что

время — стрела. Она отвечала, что

«время — стрела» только в моей голове

и может быть как угодно.

Саша легла. Я вышел курить в подъезд.

В подъезде было окно. А за окном темно.

И было так странно. И было очень смешно,

что всё это видят маленькие глаза.

Рисуют картинки прямо передо мной.

Оконную раму и силуэты домов,

свет фонарей, качели, скамейки и

вывеску магазина лепят из ничего.

А что, если правда, если, по правде, нет

ни неба, ни месяца, ни города, ни меня

в невидимой, нет, неведомой темноте.

Только одна огромная темнота.

Всё растворилось в ней.

И не было не было не было… темнота.

Вернулся в квартиру. Захлопнул входную дверь.

Снял кеды, а тапочки… тапок в прихожей нет.

Ноги замёрзли. А тапочки, тапочки где?

В комнате, может? Там, где смотрели фильм.

Нет у дивана, под стулом нет, под столом.

Стало быть, в кухне. Где ещё? Свет включил.

Вот же они, валяются на полу.

Скатерть протёр и в раковину убрал

посуду грязную. Надо бы помыть.

Или хотя бы в кастрюлю воды набрать…

Это самое странное, что случилось со мной.

ЧТО-ТО ПОТЕРЯЛОСЬ

Что-то, что-то потерялось.

Я хожу, ищу в районе.

Что ищу — и знать не знаю,

как из сказки дурачок.

Что-то в вывесках, подъездах,

кронах чёрных, рыхлом снеге

и в домах, знакомых с детства,

в тихой улочке кривой,

убегающей куда-то,

где дымят большие трубы

ТЭЦ.

Тсс…

Что же, что же потерялось,

где переплетенье веток,

там, где ветки как иголки

вышивают белый воздух,

где минута незаметно

по дороге до аптеки

пролетела?

Ты ходил известно сколько

в этом месте — здесь родился,

жил, живёшь, умрёшь, быть может,

в той же клеточке квартиры.

Всё тут знаешь и не знаешь.

Воздух выскользнул из лёгких

в перебежках до метро…

………………………………………………

Как светилась, как мигала в сумерках

вывеска «Пятёрки»,

как дрожали буквы белые

от ветерка вечернего,

как флажок на детском празднике.

Шарик вырвался — не поймаешь…

Проходил и проходил

каждый день,

а всё не видел.

ОРНАМЕНТ. ЗИМА

Я не видел давно ничего чуднее — орнамент окон.

Их так много. Они загорелись разом примерно в восемь.

Загорелись жёлтым разом, но разным тоном.

Небо прозрачно-синее застыло над районом.

И я шёл по тропе через двор и смотрел на это,

наблюдая своё неуменье видеть в квадратах света.

А в квартирах дышали тысячи человечков разных

свою неизвестную жизнь. Ты её никогда не откроешь.

ПО УТРАМ ПОДНИМАЛСЯ

По утрам поднимался в школу и в институт.

Ставил чайник и завтракал хлопьями с молоком

в маленькой кухне, заброшенной на ночь, лишь

через полчаса появится сонный отец.

За окном стыл двор. Сумерки. Несколько фонарей.

Голубым горела вывеска на углу.

И моргала нервно табличка улицы, словно

устала она стараться ни для кого.

У помойки дворники перекрикивались на своём.

На соседний балкон вышел курить сосед,

чтобы проснуться. Он кашлял и сплёвывал вниз

на подмёрзшую слякоть, на горбатые спины машин.

И желтели окна в доме напротив одно за другим.

Хлопнула дверь подъезда, и тут же в арку нырнул

человечек тёмный и маленький, словно мышь

с портфелем. Подъехал к булочной каблучок.

Кто-то грел машину. На кухне чайник вскипел.

Я отвлёкся и больше уже не смотрел в окно.

Но ты вспомнишь ещё этот простой пейзаж

и полюбишь его, уезжая в другой район.

ДИНЬ-ДИНЬ-ДИНЬ

Динь-динь-динь,

динь-динь-динь —

колокольчик звенел

из детской песни, из маминой песни,

из далёкого города, где я засыпал навсегда.

Засыпали неслышно в комнате без дверей

детский сад и квартира бабушки,

она забирала меня

из детского сада, и первые сказки —

я выдумывал их на ходу,

а бабушка записывала

как будто для книги.

Засыпали батут в Берёзовой роще

и старая горка — каменный петушок,

поездки на великах

зимой в Серебряный бор,

дача на Кубинке,

коллекция трубок отца

и вечер на даче, когда искал среди звёзд

огонёк самолёта —

там кто-то сейчас летит,

так же, как я

в июне; а через день

в лагере встретил Машу —

и тот в самолёте вот-вот

прилетит

и встретит кого-то —

он даже не может вообразить,

какое его ждёт счастье.

Всё это так странно уснуло —

футбольное поле, финал

кубка района — мы его проиграли

из-за ошибки моей, —

уснула квартира

над железной дорогой

с видом на пол-Москвы.

Поссорились.

И вскоре Маша переехала…

Когда все уснули,

когда не спишь только ты,

смешные слова на листочке

и колокольчик из памяти

в съёмной однушке,

в которой как будто нет

места для памяти,

идёшь на балкон — там другие дома,

один за другим,

другой за другим и так

до бесконечности — ты её никогда

не сможешь представить.

И знаешь, этот балкон —

он тоже скоро уснёт,

с этой квартирой и с текстом — завтра уже чужим,

спрячутся где-то в комнате без дверей.

Не думай, попробуй лучше поговорить.

Спой колыбельную себе и пустому двору,

окнам соседнего дома, где свет ещё не погас,

птицам, деревьям, воздуху,

всем, кто сейчас с тобой

говорит.

Динь-динь-динь,

слышишь меня?

Динь-динь-динь.

ЗИМА

Из-за белых панельных домов земля здесь всегда выглядела заснеженной, а сами они, особенно в хмурую погоду, казались высоченными сугробами.

А когда заметёт нас чертановской белой зимой,

великаны косматые встанут из-под земли

и над сонным бульваром с грохотом побредут,

будут машины сминать и большие деревья ронять.

Тяжеленными лапами разбрызгивать этажи

и панельных башен, играясь, снежки швырять,

падать в сугробы спальных районов, ручищами загребать

снежные горы из наших вчерашних домов,

из прогулок до магазина, из ерундовых дел

вроде мытья посуды, из посиделок до

поздней ночи со старым другом, который и впрямь

постарел за последний год, — из тысячи мелочей,

из кредитов, гастритов, невнятных рабочих дней,

из семейных праздников, походов за гаражи

после уроков и первых твоих сигарет,

кажется, West, из тиндера, из газет.

Слепят огромную снежную бабу и станут вокруг

дикие пляски плясать и песни реветь,

а потом уйдут, и только один по Земле

будет снег ходить, белым небом её заметать.

А когда занесёт нас чертановской белой зимой,

когда великаны проснутся, мы чудом спасёмся от них.

В переходе подземном спрячемся. Холодно так и темно.

И ветер у входа нашей пещеры будет выть и гудеть.

Мы наденем самые тёплые вещи из здешних ларьков,

разобьём автоматы с едой и с голода не умрём.

А когда поутихнет — всё ещё страшно, но выползем прямо в снег

и пойдём по пустой земле, где был когда-то район.

Об авторах

Катерина Кожевина

1988, г. Омск. Окончила исторический факультет Омского государственного университета им. Ф. М. Достоевского. Позже переехала в Москву и окончила магистратуру НИУ ВШЭ по специальности «Социология публичной сферы и социальных коммуникаций». Работала преподавателем, куратором культурных проектов, руководителем исследований в фонде «Общественное мнение». Создатель медиапроекта «Заповедник» о памяти и современной культуре в регионах России. Живёт в Санкт-Петербурге.

Ислам Ханипаев

1990, г. Махачкала. Окончил Дагестанский государственный технический университет, специальность «Нефтегазовое дело». Режиссёр, сценарист. Руководитель небольшой киностудии в Махачкале. Лауреат различных любительских кинофестивалей. Живёт в Махачкале.

Екатерина Макарова

1985, г. Москва. Окончила Московский государственный лингвистический университет (факультет международных отношений и социально-политических наук), Институт телевидения и радиовещания Останкино (специальность — тележурналистика), Московский государственный университет (философский факультет). Работала журналистом и редактором в печатных СМИ и на телевидении, занимается спецпроектами в сфере PR. Живёт в Москве.

Таша Соколова

1991, г. Москва. Окончила факультет журналистики РГГУ, магистратуру по медиакоммуникациям в НИУ ВШЭ. Работала продюсером в «Новой газете», затем основала свой проект по деконструкции пропаганды «Монитор Медиа». Соавтор учебника по медиаграмотности для средних школ. Сейчас работает в факт-чекинговом проекте «Проверено. Медиа», читает лекции по журналистике. Книга Таши Соколовой вышла в издательстве ОГИ под названием «COVID-19: Дневник волонтерки».

Автор поэтических сборников «Априори» (2010), «Перед грозой» (2014), «Стихотворения 2010-х» (2020) и детской книги стихов «Мяв, Тяф и Чай». Один из основателей культурного арт-проекта «Мужской голос». Основатель продюсерского центра для поэтов «Маяк». Автор (совместно с Эдуардом Бояковым) серии поэтических спектаклей «Сезон стихов» на «Третьей сцене МХАТ». Стихи Купреянова публиковались в журналах «Знамя», «Дружба народов», «День и ночь», «Homo Legens», «Кольцо-А», «45-я параллель».

Иван Купреянов

1986, г. Жуковский. Поэт, продюсер. Окончил МГТУ им. Н. Э. Баумана. Член Союза писателей Москвы и Союза журналистов Москвы.

Михаил Бордуновский

1998, г. Челябинск. Студент Литературного института. Поэт, главный редактор сетевого журнала поэзии «Флаги». Публиковался в журналах «Воздух», «Гвидеон», на «Новой карте русской литературы». Живёт в Москве.

Сорин Брут

1995, г. Москва. Закончил отделение истории и теории искусства МГУ им. М. В. Ломоносова. Прозаик, поэт, художник, искусствовед. Циклы стихотворений публиковались в интернет-изданиях «Полутона» и «Дистопия», малая проза — в журнале «Волга». Эссеистика — в журналах «Искусство», «Русское искусство», «Литература», сетевых изданиях «Мел», «Cozy Moscow». Как художник участвовал в двух Московских международных биеннале молодого искусства. Живёт в Москве.

Примечания

1

Защитный костюм из материала Tyvek.

2

Костюмы жёлтого цвета Taychem, защита 2000. — Здесь и далее: примеч. авт.

3

Костюм DuPont 500.

4

Формованный респиратор, степень защиты FFP3.

5

22 мая утром Татьяна Воробьёва умерла.

6

Общебольничная электронная система мониторинга пациентов.

7

Примерный перевод: «Бюстгальтер, сделанный из доказуемых скал».

8

Международная классификация болезней десятого пересмотра.

9

В целях сохранения врачебной тайны фамилия пациента изменена на похожую по смыслу, а имя и отчество заменены на случайные.

10

Кислотно-аспирационный пневмонит, попадание кислого желудочного содержимого в нижние дыхательные пути.

11

Отделение нефрологии.

12

Брутфорс — метод решения математических задач путём полного перебора всех возможных вариантов.

13

Виды сложного окрашивания волос.

14

Сопор — глубокое угнетение сознания с утратой произвольной и сохранением рефлекторной деятельности. В состоянии сопора больной не реагирует на окружающую обстановку, не выполняет никаких заданий, не отвечает на вопросы. Из сопорозного состояния больного удаётся вывести с большим трудом, только применяя грубые болевые воздействия. При углублении состояния развивается кома.

15

Шкала NEWS (National Early Warning Score) — протокол оценки тяжести состояния пациента.

Content

Лицей 2021. Пятый выпуск

По направлению к звёздам

Попытка утешения

Номинация Проза. Первое место Катерина Кожевина Лучшие люди города Фрагмент романа

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Номинация Поэзия. Первое место Иван Купреянов Сборник стихотворений

Номинация Проза. Второе место Ислам Ханипаев Типа я. Дневник суперкрутого воина Повесть

Пятница. Делать уроки для слабаков

Суббота. Я люблю ходить в школу, и это проблема

Воскресенье. Вечно счастливый, вечно мёртвый

Понедельник. Суперкрутая команда (название временное)

Вторник. Лезгинка — тоже Малаховка

Среда. Я тоже хочу золотой унитаз

Четверг. Вам срочно нужны дети!

Пятница. Все взрослые обманывают!

Суббота. Я не очень люблю собак

Воскресенье. За слова отвечаю, ты настоящий воин

Послесловие

Номинация Поэзия. Второе место Михаил Бордуновский В оптическом парке Сборник стихотворений

Номинация Проза. Третье место Екатерина Макарова Цветущий кориандр Повесть

Часть первая. Это конец

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

Часть вторая. Музыкальная кухня

18

19

20

21

22

23

24

Номинация Проза. Третье место Таша Соколова Дневник волонтёрки Сборник рассказов

Предисловие

Глава 1. Путь в больницу

Лирическое отступление № 1

Первый день в больнице

Врачи

Наши волонтёры

Принц и нищий

Будни «красной зоны»

Глава 2. О жизни и смерти

Недождавшиеся пирожки

Первая потеря

Память

Глава 3. О том, что страшнее коронавируса, или этап отрицания

Не так страшен чёрт…

Карантинные посиделки

«Коронавируса не существует!»

Лирическое отступление № 2

«Я вот вас сейчас заражу, а вы не заболеете, потому что коронавируса нет…»

«Жёлтая угроза», масоны и рептилоиды

Лирическое отступление № 3

«Марсианка гадит»

«Обыкновенные люди… в общем, напоминают прежних…»

Глава 4. Трамплин перед вечностью

ОРИТы и их специфика

Шкалят датчики

Разговоры без слов

Приходит ковид — уходит стыд

Снимите корону

Земляк

Спасительная сила норвежской драматургии

Стакан воды

Лев и его Роза

Глава 5. Ковид головного мозга

Целители среди нас

Сам себе терапевт

Альтернативная медицина

На чём зарабатывают в эпоху коронавируса

Ковид как член семьи

Глава 6. Пирожки с ковидлом

Юмор как спасение

Пока ковид не разлучит нас

Постковидный ПТСР

Один сатуратте и два пирожка с ковидлом, пожалуйста

Воскрешение Лазаря

Петька, Васька и Кузька

Ресторатор в реанимации

Covida Loca

Глава 7. Возвращение ковида: межсезонье и вторая волна

Ковид возвращается

На каждого «гаврика» найдется свой «тимуровец»

Как мы с Таней бабку мыли, или Вселенский потоп

Задача: прижать к сердцу

«И стоило жить, и выздоравливать стоило»

Что мы говорим коронавирусу?

Как меняется система

Гангрена

Убежало одеяло

Лирическое отступление № 4: Что такое афазия и как я её распознала у Ковалёва

«Шанель» против «короны»

Топ-модель по-ковидному

Город в Китае, пять букв

Джон Сильвер из первого ПИТа

Добрые андромедяне

Рисунки от детей

Об очень личном

Глава 8. Спасибо за ботанику

8 октября, четверг

9 октября, пятница

10 октября, суббота

11 октября, воскресенье

12 октября, понедельник

13 октября, вторник

14 октября, среда

15 октября, четверг

16 октября, пятница

17 октября, суббота

19 октября, понедельник

Глава 9. Уроки «короны»

Урок первый — любовь неиссякаемая

Урок второй — жить нужно без локдауна

Урок третий — реанимация рыб

Номинация Поэзия. Третье место Сорин Брут Бесконечный район Сборник стихотворений

Об авторах

Примечания