Веронези Сандро

Колибри

САНДРО ВЕРОНЕЗИ

КОЛИБРИ

Перевёл Андрей Манухин

Сандро Веронези

Колибри

Джованни, брату и сестре

Не могу продолжать. Буду продолжать.

Сэмюэл Беккет

Даже, можно сказать (1999)

Одним из центров всей этой истории (даже, можно сказать, главным из множества её центров) является квартал Триесте в Риме – квартал, вечно балансирующий между элегантностью и декадансом, роскошью и посредственностью, исключительностью и банальностью. На этом пока всё: описывать его дальше бессмысленно, поскольку таким описанием можно с самого начала нагнать на читателя скуку, что попросту контрпродуктивно. В конце концов, лучшее описание любого места – рассказ о том, что там происходит, а в этом конкретном месте должно произойти нечто очень важное.

Скажем так: одно из событий этой главной из множества других историй происходит утром в середине октября 1999 года в римском квартале Триесте, точнее, на углу виа Кьяна и виа Рено, на первом этаже одного из тех зданий, которые мы точно не будем здесь описывать и в которых к тому времени уже произошли тысячи других событий. Вот только событие, которое должно здесь произойти, имеет для жизни главного героя этой истории решающее, даже, можно сказать, потенциально фатальное значение. «Доктор Марко Каррера, окулист-офтальмолог» – гласит табличка на двери его кабинета, той самой двери, что, хоть и ненадолго, но пока ещё отделяет нашего героя от самого критического из множества критических моментов в его жизни. В этом своём кабинете, то есть на первом этаже одного из тех зданий и т. д., он как раз выписывает пожилой женщине, страдающей цилиарным блефаритом, рецепт на антибиотики после инновационного, даже, можно сказать, революционного лечения глазными каплями на основе ацетилцистеина, с помощью которого уже решил наиболее серьёзную проблему этой патологии у других пациентов, а именно тенденцию заболевания переходить в хроническую форму. А за дверью его уже ждёт сокрушительный рок в лице тщедушного человечка по имени Даниэле Каррадори, лысого, бородатого и в целом невзрачного, но обладающего пронзительным, даже, можно сказать, магнетическим взглядом, который совсем скоро сфокусируется на глазах окулиста, внушив ему сперва недоверие, затем недоумение и, наконец, боль, которую вся его (окулиста) наука не сможет вылечить. Недавно этот тщедушный человечек принял решение, подтолкнувшее его в приёмную, где он и сидит сейчас, разглядывая собственные туфли вместо того, чтобы воспользоваться богатым выбором разложенных по столикам новёхоньких – а вовсе не многомесячной давности или истёртых до дыр – журналов. И бессмысленно надеяться, что он передумает.

И вот миг настал. Дверь кабинета открывается, старушка с блефаритом переступает порог, оборачивается, чтобы пожать доктору руку, и направляется к стойке оплачивать предоставленные услуги (120 000 лир). За ней, чтобы пригласить очередного пациента, выглядывает и сам Каррера. Тщедушный человечек поднимается, делает несколько шагов вперёд, Каррера пожимает ему руку и просит располагаться. Старинный проигрыватель Thorens, который сейчас выглядит анахронизмом, – хотя в своё время, то есть четверть века назад, был одним из лучших – стоящий на полке вместе с верным усилителем Marantz и двумя колонками AR6 красного дерева, едва слышно воспроизводит диск Грэма Нэша под названием Songs for Beginners (1971), чей загадочный конверт, лежащий на вышеупомянутой полке и изображающий вышеупомянутого Грэма Нэша с фотоаппаратом в руке в контексте, с трудом поддающемся расшифровке, оказывается самой заметной вещью во всей комнате. Дверь закрывается. Мы здесь. Преграда, которая отделяла доктора Карреру от самого сильного эмоционального потрясения в жизни, наполненной множеством сильных эмоциональных потрясений, рухнула.

Помолимся же за него и за всех, кто в море.

Открытка до востребования (1998)

Луизе Латтес

(до востребования)

59-78 рю дез Аршив

75003 Париж

Франция

Рим, 17 апреля 1998 г.

Работаю и думаю о тебе.

M.

Да или нет (1999)

– Добрый день. Меня зовут Даниэле Каррадори.

– Марко Каррера, добрый день.

– Вам не знакомо моё имя?

– А должно бы?

– Должно бы.

– Не повторите ещё разок?

– Даниэле Каррадори.

– А психоаналитика моей жены разве не так зовут?

– В точности так.

– Ой... Простите, никак не думал Вас встретить... Располагайтесь, пожалуйста. Чем могу помочь?

– Выслушайте меня, доктор Каррера. А после того, как я расскажу всё, что должен рассказать, по возможности удержитесь от подачи жалобы в Медицинскую ассоциацию или, того хуже, в Итальянское психоаналитическое общество, что, будучи коллегой, с лёгкостью могли бы сделать.

– Жалобы? Да с какой стати?

– Видите ли, то, что я собираюсь сделать, строжайше запрещено, а в моей профессии ещё и наказуемо. Я представить себе не мог, что дойду до такого, даже в мыслях не имел, но... у меня есть основания полагать, что Вы в серьёзной опасности, а я – единственный в мире человек, который об этом знает. Вот потому-то я и решил Вам сообщить, пусть даже вопреки одному из главных правил моей профессии.

– Чёрт... Ну, рассказывайте.

– Сперва я должен попросить Вас об одной услуге.

– Вам музыка не мешает?

– Какая музыка?

– Ерунда, забудьте. Так о чём Вы хотели попросить?

– Я хотел бы задать Вам несколько вопросов, просто чтобы подтвердить то, что мне рассказывали о Вас и Вашей семье, и исключить неверную картину произошедшего... Разумеется, на мой взгляд, это достаточно маловероятно, но всё-таки полностью исключать нельзя... Понимаете?

– Конечно.

– Записи у меня с собой. Пожалуйста, отвечайте только да или нет.

– Хорошо.

– Начинаю?

– Да, начинайте.

– Вы – доктор Марко Каррера, сорока лет, выросли во Флоренции, учились на медицинском факультете в Римском университете Ла Сапиенца и специализировались на офтальмологии?

– Да.

– Ваши родители – Летиция Дельвеккио и Пробо Каррера, оба архитекторы, оба на пенсии, проживают во Флоренции?

– Всё верно, только мой отец – инженер.

– О... Ну да ладно. У Вас есть брат Джакомо, немного младше Вас, ныне проживающий в Америке, и... прошу меня простить... была сестра Ирена, которая утонула в начале восьмидесятых?

– Да.

– Женаты на Марине Молитор, по национальности словенке, регистраторе авиакомпании «Люфтганза»?

– Да.

– Ваша дочь Адель, десяти лет, учится в пятом классе в государственной школе где-то возле Колизея?

– Имени Витторино да Фельтре, да.

– И в возрасте с трёх до шести лет она была убеждена, что к её спине привязана нить, что побудило вас, то есть родителей, обратиться к детскому психологу?

– Волшебнику Манфротто...

– Простите?

– Так его дети звали. Но проблему с нитью он не решил, что бы там Марина ни думала.

– Ясно. Значит, вы действительно обратились к детскому психологу?

– Да, но какое это имеет...

– Теперь понимаете, почему я спрашиваю? До сих пор я мог черпать информацию только из одного источника и сейчас проверяю, насколько он правдив. Учитывая то, что я собираюсь рассказать, нельзя упускать ни малейшей детали.

– Согласен. Но всё-таки, что же Вы хотите рассказать?

– Ещё несколько вопросов, если не возражаете. Вопросы будут чуть более интимными, и я просил бы Вас ответить предельно искренне. Готовы?

– Да.

– Вы имеете склонность к азартным играм?

– Ну... Теперь уже нет.

– Но можно ли вы утверждать, что в прошлом имели?

– Да. В прошлом – да.

– Правда ли, что лет до четырнадцати Вы были настолько ниже своих сверстников, что мать называла Вас колибри?

– Да.

– И в четырнадцать отец отвёз Вас в Милан на экспериментальную гормональную терапию, после чего нормальный рост восстановился? Вы ведь выросли почти на шестнадцать сантиметров менее чем за год?

– За восемь месяцев. Да.

– А Ваша мать была против, поскольку хотела, чтобы Вы оставались маленьким, и то, что Ваш отец отвёз Вас в Милан, было единственным случаем проявления им характера при исполнении родительских обязанностей, поскольку в семье – простите, я в точности цитирую выражения, в которых эта информация была мне передана, – его и в грош не ставили?

– Ха! Нет, это неправда, но, учитывая, кто это сказал, – да, Марина всегда была в этом абсолютно убеждена.

– Что именно неправда: что Ваша мать была против или что с Вашим отцом не считались?

– Неправда, что с отцом не считались. Хотя многим так казалось, особенно Марине. Они с моим отцом настолько разные, что в основном...

– Не нужно мне ничего объяснять, доктор Каррера. Просто отвечайте да или нет, хорошо?

– Ладно.

– Правда ли, что Вы в течение многих лет были влюблены и имели связь с женщиной по имени Луиза Латтес, в настоящее время проживаю...

– Что? Да кто Вам это сказал?

– Угадайте.

– Чушь! Невероятно! Марина не могла Вам сказать, что...

– Пожалуйста, отвечайте только да или нет. И постарайтесь быть честным, чтобы я мог оценить достоверность моего источника. Вы всё ещё влюблены, или у Вашей жены могло создаться впечатление, что влюблены, в эту Луизу Латтес? Да или нет?

– Да нет же!

– Следовательно, у Вас не было тайных встреч во время конференций во Франции, Бельгии или Голландии, куда Вы ездили, или неподалёку от Парижа, где проживает эта Латтес? Или летом в Болгери, где Вы с ней каждый год, в августе, проводите целый месяц в домах по соседству?

– Это просто смешно! Да, мы видимся каждое лето на пляже, куда приходим с детьми, и, может, время от времени разговариваем, но никогда даже и не думали о «связи», или как там сказала Марина, и ещё менее – о тайных встречах, когда я уезжаю на конференцию.

– Слушайте, я здесь не для того, чтобы Вас осуждать. Я просто пытаюсь выяснить, правда ли то, что мне о Вас рассказали, или нет. Значит, то, что Вы с этой женщиной тайно встречаетесь, – ложь?

– Да, ложь.

– И Вы исключаете возможность, что даже если это ложь, Ваша жена может быть в этом убеждена?

– Разумеется, исключаю! Они ведь и сами подружились, даже верхом вместе ездят – в смысле, вдвоём: детей отдают нам, мужьям, а сами каждое утро катаются по окрестностям.

– Это ничего не доказывает. Вы, например, можете подружиться с человеком и видеться с ним каждый день только потому, что испытываете к нему непреодолимую ревность.

– Да, но, поверьте, не в этом случае. Марина меня ни к кому не ревнует. Я ей верен, и она это прекрасно знает. А теперь скажите, ради бога, почему мне грозит опасность?

– Значит, Вы с этой Луизой Латтес не состоите в переписке, которая длится уже многие годы?

– Нет!

– Любовной переписке?

– Я же сказал: нет!

– И Вы сейчас говорите искренне, доктор Каррера?

– Конечно!

– Я должен спросить Вас ещё раз: Вы говорите искренне?

– Разумеется, искренне! Так вы ска...

– В таком случае я должен попросить прощения, но, вопреки моей убеждённости, которая, я Вас уверяю, была совершенно твёрдой, иначе я не пришёл бы сюда, Ваша жена не была со мной искренна, а, следовательно, Вы более не в опасности, как я считал, поэтому не буду Вам мешать. Пожалуйста, не обращайте внимания на этот визит, и прошу Вас о нём не распространяться.

– Что? Почему Вы встали? Куда Вы?

– Ещё раз прошу прощения, но я допустил серьёзную ошибку в расчётах. До свидания. Выход я най...

– Ну уж нет! Вы не можете вот так заявиться сюда, сообщить, что из-за бабского трёпа моей жены мне грозит опасность, допросить с пристрастием, а потом уйти, так ничего и не сказав! Теперь Ваша очередь! Говорите, не то я пожалуюсь в Ассоциацию!

– Пожалуйста, успокойтесь! Если честно, мне вообще не стоило приходить. Я, насколько мог, старался доверять тому, что Ваша жена рассказывала мне о себе и о Вас, и получил чёткое представление о поразившем её расстройстве именно потому, что всегда ей верил. Исходя из этих соображений и столкнувшись с ситуацией, которая показалась мне крайне серьёзной, я решил, что должен действовать вне границ, установленных профессиональной этикой, но теперь Вы утверждаете, что Ваша жена не была со мной искренна даже в самых элементарных вещах, а раз так, то, вероятно, не была и во многих других, включая те, что заставили меня поверить, будто Вы в опасности. Повторяю, это моя ошибка, за которую я могу только попросить прощения, но поскольку Ваша жена перестала ко мне приходить, я посчитал...

– Что? Моя жена больше к Вам не ходит?

– Да.

– И давно?

– Уже больше месяца.

– Вы шутите!

– Вы этого не знали?

– Даже не догадывался.

– Последний сеанс состоялся... гм... 16 сентября. И больше она не появлялась.

– А мне говорит, что продолжает ходить. По вторникам и четвергам, в четверть четвёртого я, как обычно, забираю Адель из школы, потому что Марина ходит к Вам. Вот и сегодня должна была идти.

– То, что она обманывает Вас, доктор Каррера, меня вовсе не удивляет. Проблема в том, что мне она тоже солгала.

– Ладно, допустим, кое в чём она Вам солгала. Но, простите, разве для вас ложь не более откровенна, чем скрытая правда?

– Для вас – это для кого?

– Для психоаналитиков. Разве не это вам нужно? Правда, ложь и прочее бла-бла-бла?

– И кто Вам такое сказал?

– Даже не знаю... Вы... то есть, психоаналитики... Разве не в этом состоит психоанализ? Меня с самого детства окружали люди, ходившие к психоаналитику, и я постоянно слышал, что, грубо говоря, сеттинг, перенос, сны, ложь – всё это имеет значение, поскольку помогает нащупать правду, которую пациент скрывает. Или нет? Ну, придумала Марина что-то – в чём проблема?

– Видите ли, если то, что касается Луизы Латтес, – всего лишь плод её фантазии, то ситуация кардинально меняется, и опасность грозит уже не Вам, а Вашей жене.

– Но почему? Что в этом страшного?

– Слушайте, мне очень жаль, но нам больше нечего обсуждать. И пожалуйста, не говорите жене, что я приходил.

– И Вы считаете, я Вас после этого отпущу? Я требую, чтобы Вы...

– Бесполезно, доктор Каррера. Если хотите, можете жаловаться в Ассоциацию: в конце концов, учитывая допущенную мной ошибку, я это заслужил. Но Вам никогда не выпытать у меня то, чего...

– Знаете, это не фантазии.

– Не понимаю.

– То, что Марина говорила о Луизе Латтес, – не фантазии. Это правда: мы видимся, пишем друг другу. Но только это не связь и даже не измена, а то, для чего у меня нет определения. И я не понимаю, откуда Марина об этом узнала.

– Вы всё ещё в неё влюблены?

– Это совершенно не важно. Важно, что...

– Простите, но я настаиваю: Вы всё ещё влюблены?

– Да.

– И в июне этого года встречались с ней в Лёвене?

– Да, но...

– А в письме несколько лет назад писали, что Вам нравится, как она ныряет с берега в воду?

– Да, но откуда...

– И вы с ней поклялись, чтобы не станете заниматься сексом, даже если захотите?

– Да, но в самом деле, откуда Марине это знать? И чего, спрашивается, Вы тянули? Почему не сказали сразу? Чёрт, мы ведь женаты, у нас ребёнок!

– Мне очень жаль, доктор Каррера, но Ваш брак давно в прошлом. Что до ребёнка, то у Вашей жены скоро будет ещё один, но не от Вас.

Увы (1981)

Луизе Латтес

виа Фруза, 14

50131 Флоренция

Болгери, 11 сентября 1981 г.

Луиза, моя Луиза,

вернее, увы, не моя, просто Луиза – и всё (Луиза Луиза Луиза Луиза Луиза Луиза Луиза, твоё имя звенит у меня в голове, и я не знаю, как это прекратить): ты говоришь, я сбежал. И это правда, но после того, что случилось, и угрызений совести, мучивших меня столько невероятно долгих дней, я стал никем – ни мной, ни кем-то другим. Я был словно в трансе: считал, что всё произошло из-за меня, ведь я же был с тобой, когда это случилось, потому что был с тобой счастлив. И я по-прежнему так считаю.

Теперь говорят, что это была воля Божья или судьба и прочая чушь, но я вусмерть разругался с Джакомо, обвинив во всём его, а родителей даже видеть не хочу. Знать, где они, мне нужно лишь для того, чтобы с ними не встречаться. Если я и сбежал, моя Луиза, вернее, увы, не моя, просто Луиза – и всё (Луиза Луиза Луиза Луиза Луиза, твоё имя звенит у меня в голове, и я не хочу, чтобы это прекращалось), то сбежал не в ту сторону, как перепуганные фазаны, которых я видел, когда работал пожарным, во время лесного пала отчаянно летевшие прямо к огню, с каждым взмахом крыльев приближаясь, а не удаляясь от него, пока пламя не охватывало их целиком. Я даже не осознавал, что бегу: у меня было столько дел, от которых бросало в дрожь, да ещё этот цирк с Монтекки и Капулетти, из-за которого я не смог пролезть под живой изгородью (пусть я был расстроен, Луиза, но всё равно как-то можно было, Луиза, я не отрицаю, Луиза Луиза Луиза Луиза), но я не смог, и даже с тобой не попрощался.

И вот я здесь, один, в смысле, совсем один, они все уехали, сказали, что больше не вернутся, что продадут дом, что ноги их не будет на пляже, что даже в отпуск больше не пойдут; и вы тоже уехали, и я пролезаю туда-обратно под живой изгородью, и никто меня не видит, хожу на пляж, хожу к Омутищу и за дюны, и там никого нет, а мне нужно учиться, но я не стану даже пытаться, нет, я думаю о тебе, я думаю об Ирене, о счастье и об отчаянии, которые обрушились на меня в один и тот же миг, в одном и том же месте, и я не хочу потерять ни одну из вас, да, я хочу обеих, а боюсь потерять и то, что осталось, потерять эту боль, потерять счастье, потерять тебя, Луиза, так же, как потерял сестру, и, возможно, я тебя уже потерял, ведь ты говоришь, что я сбежал, и это, увы, правда, я сбежал, но не от тебя, я просто бежал не в ту сторону, как те фазаны, Луиза Луиза Луиза Луиза Луиза Луиза, прошу, ты ведь едва родилась, не умирай, как она, даже если я сбежал, подожди меня, прости меня, обними меня, поцелуй меня, история не окончена, кончилась только эта страница,

Марко

Глаз бури (1970-79)

Дуччо Киллери с детства был долговязым и неуклюжим, но при этом довольно спортивным, пусть и не настолько, как считал его отец. Брюнет с лошадиной улыбкой, такой тощий, что виден был, казалось, только в профиль, он славился тем, что приносил неудачу. Никто не мог вспомнить, как и почему к нему прилип этот шлейф слухов, и потому казалось, будто он тянулся за Дуччо всегда, вместе с прилипшей кличкой Неназываемый, хотя в детстве его прозвище было совсем другим: Близзард – вот каким было его детское прозвище, возникшее из-за марки лыж, которыми он пользовался во время спусков. Под ним он и стал известен в Тосканско-Эмилианских Апеннинах как многообещающий спортсмен сперва в детской, затем в юношеской и юниорской категориях. На самом деле, как водится, слава эта зародилась и укрепилась в ходе одного из соревнований, гигантского слалома на горнолыжном курорте «Дзум Дзери – Перевал двух святых», входящего в межзональную квалификацию. Первый заезд Дуччо Киллери закончил на втором месте в своей категории, сразу за местным чемпионишкой, неприятным типом из Модены по фамилии Тавелла. Погодные условия были просто кошмарными: дул сильный ветер, но трассу, тем не менее, окутывал туман, настолько густой, что судьи рассматривали возможность отмены спусков. Потом ветер поутих, и, хотя туман усилился, объявили второй заезд. В ожидании старта отец-тренер, разогревая сыну мышцы, накручивал его, требовал биться, биться бесстрашно, насмерть, лишь бы обойти этого Тавеллу, и даже когда тот был уже в стартовом створе, готовый выскочить на почти невидимую трассу, отец-тренер продолжал повторять, что он сможет, сможет победить, сможет победить Тавеллу, и тут Дуччо Киллери во всеуслышание произнёс следующую фразу: «Да он всё равно навернётся и травму получит». До финиша Дуччо добрался с лучшим временем, а сразу за ним настала очередь Тавеллы. Никто не видел, что именно там произошло, настолько густым был туман, но незадолго до промежуточной отсечки, на вираже у самых барьеров, раздался душераздирающий крик, и когда судьи бросились туда, они обнаружили Тавеллу без сознания, с торчащим из бедра обломком вешки – тогда они ещё бывали деревянными и время от времени ломались, – и лужу крови, блестяще-алую в молочной белизне снега и тумана: словно после нападения индейцев. Парень не истёк кровью только потому, что древко, пропоровшее мышцу, едва зацепило бедренную артерию. Впрочем, инцидент в любом случае стал самым серьёзным в истории этого горнолыжного курорта, обречённого ещё много сезонов подряд припоминать слова, сказанные Дуччо Киллери перед стартом.

В общем, дурная слава свалилась на него внезапно, на самом пороге юности, и изменить что-либо уже не представлялось возможным. Никто, даже ретроспективно, не удосуживался обратить внимание на то, что blizzard переводится с английского как «снежная буря», что, по сути, с раннего детства загнало его в кармические рамки, лучше всего определяемые прозвищем, которое ожидало его во взрослом возрасте. Если же кто и рискнул бы предположить, что фамилия Дуччо, довольно редкая для Италии и встречающаяся лишь в некоторых областях Тосканы, могла (в данном случае – чисто субъективно) происходить от английского слова killer, «убийца», он оказался бы неправ, поскольку фамилия эта появилась, вероятно, путём замены согласной, от более распространённой Киллеми, в своей дворянской ветви процветавшей в Ломбардии, а в плебейской – широко укоренившейся на Сицилии, либо в результате переселения в Италию представителей древнего французского рода виконтов Шилье. Эти рассуждения мы приводим лишь для того, чтобы дать читателю представление об абсолютной поверхностности накрывшей Дуччо волны и полном отсутствии какого бы то ни было изучения вопроса. Дурной глаз – и всё, что тут изучать?

В процессе перехода от Близзарда к Неназываемому дружеские отношения, завоёванные при помощи спортивных результатов, постепенно портились, и к шестнадцати годам у Дуччо остался один-единственный во всей Флоренции друг – Марко Каррера. Они были одноклассниками в начальной и средней школе, приятелями по теннисному клубу C.T. Firenze, вместе занимались горными лыжами, пока Марко не бросил соревнования, и, несмотря на то что теперь учились в разных лицеях, продолжали общаться по причинам, со спортом не связанным, – в основном ради прослушивания американской музыки Западного побережья (Eagles, Crosby Stills Nash & Young, Poco, Grateful Dead), страсть к которой их и объединяла. Но главным образом, главным образом, их дружбу скрепляли азартные игры. Сказать по правде, жил ими только Дуччо; Марко ограничивался тем, что поддерживал увлечение друга и наслаждался вместе с ним ощущением безграничной свободы или даже, если можно так выразиться, освобождения, которое подобный поворот привнёс в их жизни. Дело в том, что ни один из них не принадлежал к семье, когда-либо, даже в доисторические времена, хотя бы краем задетой этим демоном: ни двоюродного деда, в пух и прах проигравшегося в баккара в салоне какого-нибудь фашистского аристократа, ни огромного состояния девятнадцатого века, в один миг ускользнувшего из рук прадеда, повредившегося умом после Великой войны. Игра была для них в новинку. Дуччо, к примеру, использовал её как кирку, при помощи которой хотел вырваться из золотой клетки (как тогда говорили), построенной вокруг него родителями, а перспектива промотать все их активы в игорных притонах и казино привлекала его как минимум не меньше, чем их самих – тот же процесс в магазинах одежды. И вообще, ему было пятнадцать, шестнадцать, семнадцать – что можно промотать в таком возрасте? Сколь бы щедрыми ни были родители Дуччо, еженедельно выделяя ему денег на карманные расходы (вдвое, плюс-минус, больше, чем у Марко), нельзя сказать, чтобы их щедрость могла проделать ощутимую дыру в семейном бюджете: в худшем случае, оказавшись на мели, он мог оставить в Mondo Disco, магазинчике грампластинок на виа деи Конти, снабжавшем их с Марко импортными записями, долговую расписку – и рассчитаться с этим долгом самостоятельно всего за пару недель, да так, что родители ничего не замечали.

Вот только в основном он побеждал. Он был хорош. В дружеском покере (тех невинных субботних посиделках, где можно выиграть от силы двадцать тысяч лир) ему не было равных, и потому, а отчасти и благодаря дурной славе, со временем превратившей Дуччо в Неназываемого, его вскоре попросту перестали пускать. Марко пускать не перестали, и какое-то время он продолжал садиться за стол, постоянно выигрывая, пока сам не бросил эту мелочёвку, чтобы последовать за другом на более профессиональную стезю. Поначалу это были лошади. Будучи несовершеннолетним, Дуччо Киллери не мог попасть ни в подпольные игорные притоны, ни в казино, но на ипподроме «Мулина» документов не спрашивали. К этому у Дуччо тоже оказался талант, причём не случайный, поскольку он уже не раз прогуливал уроки, чтобы поглядеть лошадей на разминке, и проводил всё утро на ипподроме в компании мучимых катаром стариков, знакомивших его с тайнами рысистого царства. А рядом с ним на этих бесценных утренних уроках, послеобеденных заездах в манеже или вечером на том же ипподроме, где Дуччо делал ставки на лошадей, которых успел посмотреть, или фаворитов экспрессов, о которых только слышал, всё чаще и чаще стал появляться Марко. И снова друзья выигрывали гораздо больше, чем проигрывали.

Однако, в отличие от Марко, который всё же не оставлял ни прочих друзей, ни спорта, ни интереса к девушкам, а семью старался держать в неведении о своих делах – иными словами, не отказывался от возможного блестящего будущего, которое ему наперебой предсказывали, – Дуччо воспользовался азартными играми, чтобы окончательно порвать с участью сытого буржуа. И если поначалу его глубоко ранило внезапное открытие, что теперь он стал Неназываемым, то впоследствии он научился обращать этот факт в свою пользу. Да, бывшие друзья сторонились его как чумы, но он по-прежнему ежедневно виделся с ними в школе, а поскольку Флоренция – всё-таки не Лос-Анджелес, время от времени случайно встречал их на улице, в кино или в баре. Он прекрасно понимал, что любая его фраза обладает сверхъестественной силой анафемы, а с учётом того, что дурное рано или поздно случается с каждым, его «неплохо выглядишь» и «ты что-то сам не свой» представляли одинаково смертельную опасность, сражая собеседника наповал. Как бы это странно ни звучало, в конце семидесятых годов двадцатого века мальчишки и вправду верили, что у Дуччо Киллери дурной глаз. Но не Марко, разумеется, и потому вопрос, который ему задавали все вокруг, каждый раз был одним и тем же: «Зачем ты вообще с ним общаешься?» И ответ тоже был неизменным: «Потому что он – мой друг».

И все же, хоть Марко никогда бы в этом не признался, у него имелись и другие, куда менее невинные причины общаться с Дуччо. Одной из них, как мы уже сказали, были азартные игры: рядом с другом Марко почувствовал невероятный прилив адреналина, заработал денег и обнаружил целый новый мир, о котором не догадывались ни его рафинированная мать, ни кроткий отец, ни сестра с братом – пока первую, Ирену, на четыре года старше, с головой накрывали собственные неурядицы в личной жизни, второй, Джакомо, чуть младше, сгорал от ревности. Другая причина была безнадёжно нарциссической. Тот факт, что он продолжал общаться с персоной нон грата, ему прощали: за ум, за чудный характер, за щедрость – в общем, независимо от причины Марко имел право идти против диктата толпы, не подвергаясь за это никаким санкциям, и любоваться собой в свете этого права ему нравилось. Собственно, если честно, этим и ограничивался круг причин, по которым он на протяжении многих лет продолжал общаться с Дуччо Киллери, а те, что питали их старую дружбу, одна за другой сходили на нет. По правде сказать, Дуччо сильно изменился, а любые изменения, как тогда только начинал понимать Марко, – к худшему. Выглядел он теперь довольно неопрятно: когда говорил, из уголка его рта тянулась белёсая струйка слюны; волосы цвета воронова крыла покрылись жирной коркой и перхотью; он редко мылся и частенько пованивал. Со временем Дуччо утратил интерес к музыке: Англия возрождалась – появились Clash, Cure, Graham Parker & the Rumour, целый сверкающий мир открыл слушателям Элвис Костелло – но ему было плевать. Он больше не покупал пластинки и не слушал кассеты, которые записывал для него Марко, не читал книг и газет, кроме «Конного спорта». Речь его скатилась до скудного, совершенно чуждого ровесникам лексикона: «желаю здравствовать», «окей» (или даже просто «ок»), «с превеликим удовольствием», «мораль сей басни», «всего наилучшего», «в некотором смысле», «всенепременнейше». О девушках он тоже не задумался, довольствуясь проститутками из парка Кашине.

Нет, Марко по-прежнему любил его, но как друг Дуччо Киллери более не имел практического значения – и вовсе не из-за дурной славы Неназываемого. Напротив, пользуясь собственной безнаказанностью, Марко яростно, даже почти героически продолжал бороться с этой славой, особенно если речь шла о какой-нибудь девушке, которая ему нравилась: вы что, совсем чокнулись, говорил он, не понимаю, как можно в это верить. А когда ему предъявляли список бедствий, горестей и болезней, вызванных одной лишь встречей с Дуччо, Марко повторял свои обвинения и гневно выкрикивал решающий аргумент: да Господи Боже, хоть меня возьмите. Я ведь с ним общаюсь. И ничего со мной не случилось. Вы общаетесь со мной – и ничего. Так какого хрена вы языками чешете?

Но избавиться от плотного кокона, затвердевшего вокруг Дуччо Киллери, было уже невозможно. Потому-то, чтобы опровергнуть рассуждения Марко, и возникла теория глаза бури. Она гласила: если тому, кто оказался в центре вихря, сметающего с лица земли целые города, удаётся избежать тяжких последствий, то и тому, кто тесно общается с Неназываемым, как это делал Марко, ничего не грозит; но стоит произойти малейшему периферийному контакту – случайно столкнуться на улице, проехать мимо в машине, даже просто махнуть издали рукой – и поселению конец: ураган его попросту уничтожит. На том и порешили: друзья Марко продолжали подшучивать над ним и всерьёз верить в несчастья, вызванные бароном Субботой (ещё одно прозвище, прилипшее к Дуччо Киллери, наряду с Лоа, Бокором, Мефисто и Калипсо), а сам Марко Каррера – продолжать с ними общаться, при каждом удобном случае обвиняя в суеверии. Так было достигнуто единственно возможное равновесие: теория глаза бури.

Эта штука (1999)

Аделино Вьесполи

виа Каталани, 21

00199 Рим

Италия

для Марко Карреры

Париж, 16.12.1999 г.

Оно пришло, господи, оно пришло. Пришло, а никто и не заметил. Письмо серьёзное, Марко, а я, как всегда, не знаю, что ответить.

Да, я действительно несчастна, но в этом нет ничьей вины, вина лежит только на мне. Хотя нет, я не права, не стоило мне писать «вина» – наверное, нужно было сказать «штука», а не вина.

Я родилась с этой штукой, я ношу её в себе уже тридцать три года, и это ни от кого не зависит, только от меня, как чувство вины, которое тоже ни от кого не зависит, человек просто рождается не окончательной скотиной и потому оно у него есть.

И что же мне тебе сказать? Я говорю: да, теперь ты мог бы найти способ проверить, верно ли то, что ты думаешь и пишешь, и для этого не нужно быть богачом и красавцем. Теперь ты невинен как младенец, совесть тебя не мучает, и ты можешь начать всё сначала, можешь даже, если хочешь, снова наделать ошибок, можешь вернуться в далёкое прошлое.

А вот я не могу, Марко, я в совершенно ином положении, и из чувства вины должна всё перевернуть вверх дном, а после, возможно, уже никогда не обрести покоя. Но я знаю, что ты меня понимаешь, потому что ты из того же теста, и любишь ты так же – боясь причинить боль тем, кто рядом.

Я верю, что ты лучшая часть моей жизни, та, что не лжёт, не увиливает и не бесит (ты позвонил, а я растерялась), та часть, что приходит в мечтах или даже в снах, потому что ты всё ещё мне снишься.

Останется ли это только сном? Или всё сбудется наяву? Сбудется ли хоть что-нибудь? Я здесь, я жду и ничего не хочу делать: хочу, чтобы всё случилось само собой. Я знаю, это дурацкая теория, потому что со мной никогда ничего не случается, но я просто не могу ничего решать – не в этом случае, не сейчас.

Может, я потому все эти годы и тренировалась в ничегонеделании, чтобы справиться с этой штукой. Какой штукой? Не знаю, ничего не знаю, я уже с ума схожу, так что лучше остановлюсь.

Луиза

Счастливый малыш (1960-70)

В детстве Марко Каррера ничего не замечал. Не замечал родительских перепалок, враждебности и нетерпимости матери, сводящего с ума отцовского молчания, изматывающих ночных ссор вполголоса, чтобы не слышали дети, и тем не менее сестрой Иреной, старшей на четыре года, тщательно выслушанных и с мазохистской точностью запечатлённых в памяти; не замечал причины этих перепалок, этой нетерпимости, этих ссор, для его сестры, однако, вполне очевидных, то есть не замечал, что мать с отцом, несмотря на объединявший их статус déracinés[1] (она, Летиция[2] – абсолютно антифрастическое[3] имя – апулийка из Саленто; он, Пробо[4] – nomen omen[5] – родом из провинции Сондрио), просто не созданы были для совместной жизни; у них не было практически ничего общего – более непохожих людей на земле, наверное, вообще не существовало: она – архитектор, вся – идея и прорыв, он – инженер, весь – расчёт и навык, она – поглощена вихрем радикальной архитектуры, он – лучший моделист-конструктор во всей Центральной Италии, – а потому не замечал и того, что под покровом вялого благополучия, в котором росли они с братом и сестрой, скрывался полный провал брачного союза родителей, и это вызывало лишь горечь, взаимные обвинения, провокации, унижения, угрызения совести, обиды и безропотное подчинение своей участи, а следовательно, не замечал, что родители совершенно не любили друг друга – то есть, по крайней мере, в общепринятом смысле, присущем этому глаголу, «любить», который предполагает взаимность, поскольку любовь-то в их союзе, конечно, была, но лишь односторонняя, направленная от него к ней – любовь несчастная, а следовательно, героическая, собачья, непоколебимая, невыразимая, самоуничижительная, которую мать так и не смогла принять или ответить взаимностью, но от которой, с другой стороны, и не отказывалась, поскольку было очевидно, что никто другой не полюбил бы её так, и потому любовь эта стала опухолью, да, злокачественной и непрерывно растущей кистой, которая разорвала их семью изнутри, отметив её знаком неудачи, под которым и вырос, сам того не подозревая, Марко Каррера. Нет, он не замечал, что несчастьем сочились сами стены его дома. Не замечал, что в этом доме не было секса. Не замечал ни того, что лихорадочная активность матери: архитектура, дизайн, фотография, йога, психоанализ – была лишь попыткой найти точку опоры; ни даже того, что активность эта включала измены отцу – столь же неуклюжие, со случайными любовниками, выловленными среди интеллектуалов, которые в те годы (и, возможно, в последний раз в истории) придавали Флоренции международный престиж, этих «пастухов чудовищ» из «Суперстудио», «Архизума» и их последователей, среди которых она слыла, даже будучи, согласно данным переписи, несколько старше прочих, достаточно обеспеченной, чтобы позволить себе проводить время в компании своих юных кумиров, не зарабатывая при этом ни лиры. Не замечал он и того, что отец знал об этих изменах. Марко Каррера всё детство ничего не замечал, и лишь по этой причине его детство было счастливым. Более того: не сомневаясь, в отличие от сестры, в отце и матери, не распознав сразу, подобно ей, что родители вовсе не являются образцовой парой, он даже брал с них пример и, подражая им, культивировал в себе запутанную смесь характерных черт, позаимствованных у того и другой, – тех самых, непримиримость которых доказала безуспешная попытка их союза. Что взял он в детстве от матери, так ничего и не заметив? Что от отца? А от чего, напротив, в конце концов на всю свою жизнь отказался – из-за обоих, после того как всё заметил? От матери – беспокойный, но без радикализма нрав; любопытство, но не тревожное ожидание перемен. От отца – усердие, но без осмотрительности; склонность терпеть, но не молчать. От неё – талант видеть, в том числе сквозь видоискатель фотоаппарата; от него – работать руками. Кроме того, поскольку гигантская разница между отцом и матерью вдруг улетучивалась, едва дело доходило до выбора обстановки, сама возможность вырасти в этом доме (то есть с рождения сидеть на этих стульях, засыпать в этих креслах и на этих диванах, обедать за этими столами, делать уроки при свете этих ламп в окружении этих книжных полок и т. д.) давала ему некоторое ощущение высокомерного превосходства, характерное для некоторых буржуазных семей шестидесятых-семидесятых; ощущение жизни если не в лучшем из миров, то, по крайней мере, в самом красивом – превосходства, доказательством которому служило имущество, скопленное его отцом и матерью. Именно поэтому, а вовсе не из ностальгии, даже заметив всё, чему в семье было не место, и даже после того, как сама семья технически прекратит существовать, Марко Каррера изо всех сил станет пытаться отделить себя от предметов, которыми родители себя окружили: потому что те были красивы, по-прежнему красивы, красивы вечной красотой – и эта красота оказалась теми соплями, на которых держались вместе отец и мать. А после их смерти он обнаружит, что скрупулёзно составляет опись имущества, мучительно борясь с желанием продать всё вместе с домом на пьяцца Савонарола (его брат, непреклонный в своём решении никогда больше не ступать на землю Италии, произнесёт в телефонную трубку слово «вышвырнуть»), а в итоге придёт к прямо противоположному результату и повесит этот дом себе на шею до конца своих дней.

С другой стороны, патологическая страсть к порядку, в котором отец содержал вещи – не требуя, надо сказать, того же от других, но страсть в равной степени абсолютная, пугающая, а ближе к концу жизни даже жестокая, – сделала Марко до отвращения неряшливым, в то время как мать, очевидно, была виновата в непреодолимой неприязни к психоанализу, которой впоследствии суждено сыграть решающую роль в отношениях Марко с женщинами, поскольку судьбе будет угодно, чтобы все женщины в его жизни (начиная, между прочим, с матери и сестры Ирены и продолжая подругами, любовницами, коллегами, жёнами, дочерьми – в общем, всеми до единой) следовали разнообразным вариациям аналитической терапии, давая на собственной шкуре сына, брата, друга, любовника, коллеги, мужа и отца почувствовать верность первобытного инстинкта: «пассивный психоанализ», как он это называл, вреден для здоровья. Впрочем, ни одну из них это не беспокоило, даже когда Марко начинал возмущаться. Страдать, говорили ему, приходится каждому, в какой бы семье и каком типе отношений он ни находился; а обвинять психоанализ в своём пристрастии, скажем, к шахматам, не что иное, как предвзятость. Возможно, они и были правы, но с учётом цены, которую Марко Каррере суждено было заплатить за эти страдания, он чувствовал себя вправе мысленно сравнивать психоанализ c курением: мало просто им не заниматься, нужно ещё и защищать себя от тех, кто им занимается. Правда, единственный известный способ защитить себя от результатов чужого психоанализа – пойти на сеанс самому, а этого он допускать не собирался.

В конце концов, разве нужен психоаналитик, чтобы грамотно сформулировать вопрос: почему, если в мире столько женщин, которые не ходят к психоаналитику, его тянет только к тем, кто ходит? И почему он предпочитает демонстрировать свою теорию пассивного психоанализа именно тем, кто сразу даёт осознать её поверхностность, а не вышеупомянутым не практикующим психоанализ женщинам, у которых она предсказуемо имела бы успех?

Опись (2008)

От: Марко Карреры

Кому: Джакомо – jackcarr62@yahoo.com

Отправлено через – Gmail – 19 сентября 2008 г. 16:39

Тема: Опись на пьяцца Савонарола

Дорогой Джакомо,

ты по-прежнему не отвечаешь, а я всё продолжаю писать, поскольку намерен держать тебя в курсе дел по продаже дома на пьяцца Савонарола, которыми занимаюсь, и твоё молчание меня не остановит. Новости такие: я звонил Пьеро Браки (помнишь? тот, что из «Студии В», где родители последние два десятка лет покупали всю мебель), который сейчас, в семьдесят с лишним, заправляет сайтом мебельных аукционов, специализирующихся на дизайне шестидесятых-семидесятых, и он оценил для меня находящиеся в квартире предметы. Как я и предполагал, некоторые из них весьма ценны, так что сумма получилась впечатляющая, а учитывая известные события, из-за которых дом обезлюдел и семья наша разорилась, предметы эти в основном в превосходном состоянии. Многие из них, по словам Браки, хоть сейчас выставляй в МоМA[6]. Так что нужно принять решение, что с ними делать, когда продадим дом, поскольку если оставить их там, никакой прибавки к продажной цене мы не получим. Можно всё поручить тому же Браки, который будет потихоньку продавать их через свой сайт, или поделить в соответствии с нашими потребностями и привязанностями. Прошу тебя, Джакомо, обдумай заданный мной вопрос, ведь речь, по понятным причинам, не только о деньгах: эти вещи – всё, что осталось от нашей жизни и от семьи, которых больше нет, но частью которых мы с тобой были больше двадцати лет, и даже если всё случилось так, как случилось, поверь, нет повода их «вышвыривать», как ты выразился в последний раз, когда снял трубку, добавив «прах к праху».

Короче говоря, Браки ужасно растрогался, увидев всю эту красоту, которую сам когда-то нам и продал: не могу поверить, что тебя не волнует, как решится их судьба. Я гарантирую, что не стану спорить, а сделаю в точности то, что ты скажешь, если пообещаешь не раздувать из мухи слона. Вещи, Джакомо, ни в чём не виноваты.

В общем, ниже я прилагаю опись с указанием рекомендованной Пьеро Браки оценочной стоимости. Список, как я его и просил и как, мне кажется, предпочёл бы ты, составлен максимально сухо и безлично, хотя о каждом из этих предметов ему известно множество интимных подробностей: для кого он был куплен, в какой комнате находился и т. д.

Опись предметов обстановки в доме на пьяцца Савонарола:

диван двухместный Le Bambole, металл, серая кожа, полиуретан, дизайн Марио Беллини для B&B, 1972 г., 2 шт. (20 000 евро)

кресла Amanta*, стекловолокно и чёрная кожа, дизайн Марио Беллини для B&B, 1966 г., 4 шт. (4400 евро)

кресло Zelda, крашеное палисандровое дерево, натурального цвета кожа, дизайн Серджо Асти и Серджо Фавре для Poltronova, 1962 г., 1 шт. (2200 евро)

кресло Soriana, сталь и коричневая искусственная кожа, дизайн Тобии и Афры Скарпа для Cassina, 1970 г., 1 шт. (4000 евро)

кресло Sacco*, полистирол, коричневая кожа, дизайн Гатти, Паолини и Теодоро для Zanotta, 1969 г., 1 шт. (450 евро)

кресло Woodline, гнутая фанера, чёрная кожа, дизайн Марко Дзанузо для Arflex, 1965 г., 1 шт. (1000 евро)

кофейный столик Amanta, чёрное стекловолокно, дизайн Марио Беллини для B&B, 1966 г., 1 шт. (450 евро)

журнальный столик 748, тёмный тик, дизайн Ико Паризи для Cassina, 1961 г., 1 шт. (1100 евро)

журнальный столик Demetrio 70, оранжевый пластик, дизайн Вико Маджистретти для Artemide, 1966 г., 1 шт. (150 евро)

стол La Rotonda, натуральная вишня, хрусталь, дизайн Марио Беллини для Cassina, 1976 г., 1 шт. (4000 евро)

модульный стеллаж Dodona 300, чёрный пластик, дизайн Эрнесто Джизмонди для Artemide, 1970 г., 1 шт. (4500 евро)

модульный стеллаж Sergesto, белый пластик, дизайн Серджо Мацца для Artemide, 1973 г., 2 шт. (1500 евро)

потолочный светильник O-Look, алюминий, дизайн «Суперстудио» для Poltronova, 1967 г., 1 шт. (4400 евро)

светильник настольный Passiflora, жёлтый и опаловый плексиглас, дизайн «Суперстудио» для Poltronova, 1968 г., 1 шт. (1900 евро)

светильник настольный Saffo, серебристый алюминий, стекло, дизайн Анджело Манджаротти для Artemide, 1967 г., 1 шт. (1650 евро)

светильник Baobab, белый пластик, дизайн Харви Гуццини для Guzzini, 1971 г., 1 шт. (525 евро)

светильник Eclisse, окрашенная латунь, дизайн Вико Маджистретти для Artemide, 1967 г., 1 шт. (125 евро)

светильник настольный Gherpe, пластины из красного перспекса, хромированная сталь, дизайн «Суперстудио» для Poltronova, 1967 г., 1 шт. (4000 евро)

светильник настольный Mezzachimera, белый акрил, дизайн Вико Маджистретти для Artemide, 1970 г., 1 шт. (450 евро)

светильники потолочные Parentesi, сталь, пластик, дизайн Акилле Кастильони и Пио Мандзу для Flos, 1971 г., 3 шт. (750 евро)

светильники потолочные и настенные Teti, белый пластик, дизайн Вико Маджистретти для Artemide, 1974 г., 12 шт. (1000 евро)

светильник для чтения Hebi, сталь и белый гофрированный пластик, дизайн Исао Хосоэ для Valenti, 1972 г., 1 шт. (350 евро)

светильники настольные Telegono, красный пластик, дизайн Вико Маджистретти для Artemide, 1968 г., 3 шт. (1800 евро)

столы письменные Graphis, дерево и белая лакированная сталь, дизайн Освальдо Борсани для Tecno, с тумбами, 1968 г., 3 шт. (3000 евро)

стол TL 58, мебельный щит, массив ореха, дизайн Марко Дзанузо для Carlo Poggi, 1979 г., 1 шт. (8500 евро)

держатели настенные UtenSilo 1, красный, жёлтый и зелёный пластик, дизайн Дороти Беккер для Ingo Maurer, 1965 г., 3 шт. (1800 евро)

передвижная система хранения Boby, полипропилен, белый, зелёный, красный и чёрный АБС-пластик, дизайн Джо Коломбо для Bieffeplast, 1970 г., 4 шт. (1000 евро)

стулья на колёсиках Modus, сталь, пластик различных цветов, дизайн Освальдо Борсани для Tecno, 1973 г., 7 шт. (700 евро)

стулья офисные, хромированная сталь, кожа, дизайн Джованни Карини для Planula, 1967 г., 4 шт. (800 евро)

стулья Plia, алюминий, прозрачный плексиглас, дизайн Джанкарло Пиретти для Castelli, 1967 г., 7 шт. (1050 евро)

стулья Loop, ивовый прут, Франция, 60-е годы, 4 шт. (1200 евро)

стулья Selene, бежевый пластик, дизайн Вико Маджистретти для Artemide, 1969 г., 4 шт. (600 евро)

стулья Basket*, сталь, бежевый ротанг, дизайн Франко Кампо и Карло Граффи для Home, 1956 г., 4 шт. (1000 евро)

кресло Wassily Model B3, коричневая кожа, сталь с гальванохромированием, дизайн Марселя Брёйера для Gavina, 1963 г., 1 шт. (1800 евро)

кульман пружинный, дерево, стальной кронштейн, дизайн Ing. M. Sacchi для Ing. M. Sacchi srl, 1922 г., 1 шт. (4500 евро)

тумбочки прикроватные винтажные, тёмный тик, дизайн Аксель Кьерсгаард для Kjersgaard, 1956 г., 2 шт. (1200 евро)

вешалка Sciangai, натуральный бук, дизайн де Пас, Д’Урбино и Ломацци для Zanotta, 1974 г., 1 шт. (400 евро)

подставка для зонтов Dedalo, оранжевый пластик, дизайн Эмма Швайнбергер-Гизмонди для Artemide, 1966 г., 1 шт. (300 евро)

пишущая машинка Valentine, сталь, красный пластик, дизайн Этторе Соттсасс и Перри А. Кинг для Olivetti, 1968 г., 1 шт. (500 евро)

аппараты телефонные Grillo, дизайн Марко Дзанузо и Ричард Саппер для Siemens, 1965 г., 3 шт. (210 евро)

радиоприёмник Cubo ts522, хромированная сталь, красный пластик, дизайн Марко Дзанузо и Ричард Саппер для Brionvega, 1966 г., 1 шт. (360 евро)

интегрированная hi-fi система Totem*, дизайн Марио Беллини для Brionvega, 1970 г., 1 шт. (700 евро)

проводной радиоприёмник FD 1102 n. 5, дизайн Марко Дзанузо для Brionvega, 1969 г., 2 шт. (300 евро)

проигрыватель RR 126 Mid-Century* со встроенным усилителем и динамиками, бакелит, светлое дерево, плексиглас, дизайн Пьер Джакомо и Акилле Кастильони для Brionvega, 1967 г., 1 шт. (2000 евро)

проигрыватель портативный Penny, Musicalsound, 1975 г., 1 шт. (180 евро)

Позиции, отмеченные звёздочкой (*), были оценены менее чем в 50 % от их стоимости, поскольку они не работают или находятся в плохом состоянии.

Общая сумма оценки – 92 800 евро.

Понимаешь, Джакомо? Этот дом – настоящий музей. Скажи мне, что с этим сделать и, клянусь, я это сделаю. Только не говори «вышвырнуть».

И да, надеюсь, ты заметил, что по звёздочкам мы вровень: по одному сломанному проигрывателю на брата...

Обнимаю,

Марко

Самолёты (2000)

В 1959-м, когда он родился, количество пассажиров самолётов превысило количество тех, кто предпочитал корабли. Марко Каррере казалось, что этот факт был ему известен всегда, поскольку отец не раз о нём упоминал, ведь сам Марко ещё не мог осознать его «эпохальности» (по выражению отца, обожавшего фантастику, в которой при описании транспорта будущего приоритет куда чаще пророчески отдавался передвижениям по небу, а не по суше или воде). Но, как случается с давно известными вещами, в итоге Марко Каррера недооценил эту информацию, занесённую им в разряд безобидных отцовских пунктиков, а не важнейших элементов своей кармической карты. Однако...

Однако самолёты (и полёты в целом) стали одним из важнейших элементов его кармической карты. Упустив множество других явных намёков, Марко вдруг понял это лишь в возрасте сорока одного года, в один из тех чудесных утренних дней, какие бывают только в Риме, сидя на бревенчатом парапете под соснами на виа ди Монте Каприно и читая порочащие его обвинения, которые Марина, теперь уже бывшая жена, наворотила в своём бредовом исковом заявлении. Необходимо заметить, что в те годы это место, одно из самых прекрасных в мире, так называемое «амбарище» при палаццо Каффарелли (прекрасное не присущими ему архитектурными достоинствами, каковыми оно не обладает, а своим положением – оно господствует над всей юго-западной стороной Капитолийского холма до самого Тибра, то есть областью, где расположены остатки храмов Януса, Юноны Спасительницы, Надежды, Аполлона Целителя, Св. Гомобона и портик времён республики на Овощном форуме, и дальше, до базилики Св. Николая в оковах и Тарпейской скалы – включая три четверти театра Марцелла; в тёмные века это место стало пастбищем для коз, и потому его переименовали в Монте-Каприно, Козью гору; в конце Чинквеченто оно было перестроено в связи с возведением прямо на вершине Капитолия дворца древнего рода римских аристократов Каффарелли; а в середине девятнадцатого века выкуплено пруссаками вместе с дворцом и прочим имуществом, к которому позже добавились другие строения, включая вышеупомянутое «амбарище», куда был переведён Германский археологический институт; а затем, в 1918 году, после поражения Прусской империи, полностью выкуплено властями Рима), использовалось не только в качестве штаб-квартиры муниципальных юристов, но и как архивное подразделение мэрии, где хранились и доводились до сведения заинтересованных сторон судебные документы. То есть люди, ставшие объектом жалоб, обвинений или судебных исков, должны были явиться туда, в «амбарище», лично и получить свои документы. После чего, едва выйдя за порог, они – будучи людьми нормальными, – не обращая внимания на потрясающую красоту этого места, поспешно рвали запечатанный конверт, чтобы как можно скорее прочесть его содержимое: например, прислонившись к дереву, усевшись прямо на землю или, как сделал в то утро Марко Каррера, на бревенчатый парапет. Рядом сидели ещё трое, такие же обвиняемые, как он сам: молоденький автослесарь в рабочем комбинезоне, хорошо одетый мужчина в мотоциклетном шлеме и седой доходяга, – поглощённые чтением соответствующих документов, один из которых, документ автослесаря, был, вне всякого сомнения, того же типа и характера, что и полученный Марко Каррерой, поскольку молодой человек, читая его, комментировал вслух («Не, вы видели?!», «Да она смерти моей хочет!», «Ах ты ж сукина дочь!»), словно угрожая дрожавшей в руке бумаге. И всё же его агрессивный тон казался скорее оборонительным, чем наступательным, а выражение лица – скорее испуганным, чем злым: совсем как у самого Марко Карреры. Ведь именно в то восхитительное утро, окружённый историей и красотой, после долгих месяцев неопределённости он, прочтя заявление, наконец совершенно точно узнал, насколько жестоко его бывшая жена решила с ним расправиться и каким именно способом.

Фактически обезвредив план А – по вине психоаналитика, нарушившего профессиональную тайну и раскрывшего Марко Каррере её сокровенные намерения, – Марина перешла к плану Б, безусловно, менее кровавому, но столь же мучительному и пронизанному ненавистью: заявлению на развод, в котором вываливала все до единого обвинения, какие только могут быть выдвинуты против мужа и отца, – ложные, разумеется, но ничего не поделаешь: теперь ему, прежде чем оспаривать в суде её внебрачную беременность, в настоящий момент подходящую к концу, отказ от совместного проживания, запрет на нормальные свидания с дочерью и прочие уже совершенные злодеяния (не говоря уже о плане А, с учётом того, что вмешавшийся психоаналитик никогда не согласится дать показания в суде) – итак, прежде чем оспаривать всё вышеперечисленное, ему придётся оправдываться от обвинений в физическом и психологическом насилии, незаконном лишении свободы, побоях и издевательстве над дочерью, неоднократной супружеской неверности, угрозах прикончить словенских родственников жены, уклонении от исполнения супружеских обязанностей и уплаты налогов и злоупотреблениях в строительстве – кажется, всё. И все эти обвинения, повторимся, были ложными (уклонение от уплаты налогов и вовсе было на совести Марины, он лишь пытался это скрыть, и да, злоупотребления в строительстве, связанные с давнишним расширением дома в Болгери, тоже были тихой сапой совершены, но только не им, а родителями после того проклятого лета, когда погибла его сестра, то есть в 1981-м, то есть двадцать лет назад, то есть за семь лет до того, как они с Мариной познакомились), да ещё сопровождались весьма посредственным изложением столь же ложных анекдотов (тех самых знаменитых деталей, в которых кроется дьявол), за исключением одного действительно произошедшего эпизода – незначительного, конечно, в подобном бредовом контексте, но реального и абсолютно чётко изложенного наряду со всеми этими ложными измышлениями, чтобы напомнить ему об том, что, даже будучи жертвой чудовищной клеветы, он вовсе не имел права считать себя невинным. Это произошло, когда Адель была совсем ещё малышкой, то есть лет десять назад. Летом. Как раз в Болгери. Тот случай был давно похоронен в глубинах памяти, но, очевидно, остался жив, поскольку, прочитав заявление, Марко Каррера сразу же мысленно воссоздал его во всей унизительной достоверности.

Июль.

Послеполуденная нега.

Полумрак.

Ветерок с моря колышет полог.

Бешено стрекочут цикады.

Они с Мариной дремлют в своей комнате (между прочим, той самой, что была незаконно пристроена в 1981-м). Возле кровати, с Мариной стороны, колыбель со спящей дочкой.

Свежие простыни. Свежие наволочки. И от младенца тоже веет свежестью.

Покой.

И вдруг – рёв. Нечто оглушительное, долгое, ужасающее, пугающее, кошмарное, апокалиптическое. Вынырнув из полудрёмы, течение которой несло его лишь мгновение назад, Марко Каррера обнаружил, что, дрожа, прижимается всем телом к сосне, растущей у самой террасы, сердце распирает адреналин, а горло сдавило так, что не вздохнуть. Это состояние длится секунд пять, может, десять, после чего Марко наконец приходит в себя и в ту же секунду осознаёт, что одним махом выпрыгнул из комнаты, где остались его жена и дочь, поэтому возвращается, обнимает сидящую на краю кровати Марину, тоже внезапно проснувшуюся, ещё ничего не понимающую и напуганную, успокаивает её, помогает расслабиться и объясняет, что произошло, – а малышка, к счастью, продолжает безмятежно спать. Секунд пять, может, десять...

Как уже было сказано, Марко Каррера похоронил унизительное воспоминание, но тем утром обнаружил его целым-невредимым и, пожалуй, даже более живым, чем когда-либо: сохранённый в чужой памяти единственный реальный факт в этой вакханалии лжи, которую на него изрыгнули, чтобы представить подлейшим из людей. В заявлении жена выворачивала всё наизнанку: по её словам, он «трусливо бросил её с дочкой в комнате и бросился спасать собственную жизнь при первых же признаках опасности, которая в данном случае представляла собой рёв двигателя военного самолёта, преодолевшего звуковой барьер в небе у них над головой и, следовательно, являлась событием вполне безобидным, однако вполне могла оказаться куда более серьёзным и угрожающим явлением».

И это было чистой правдой.

Разумеется, в заявлении не упоминалось, что тот поступок был всего лишь инстинктивной реакцией или что его бегство длилось всего пять или десять секунд – да пусть даже пятнадцать: напротив, Марина намекала, что его действия были сознательными и продлились достаточно долго, чтобы скрыться от надвигающейся опасности в одиночку, бросив жену и дочь. Что, конечно, было совершенно неправильно. С другой стороны, в заявлении также не упоминалось, о чём он думал в те несколько секунд потерянности, пока не пришёл в себя и не стал снова мужем и отцом, не упоминалось, куда рванулся его разум во время этой молниеносной, безумной вспышки ужаса – его единственная реальная вина среди множества мнимых, придуманных Мариной; вина, о которой Марина знать не могла и которая внезапно всплыла вместе с воспоминанием, похороненным в глубинах памяти именно ради того, чтобы от неё избавиться.

Вот тогда-то Марко Каррера и осознал, что фраза о самолётах, впервые произнесённая отцом в год его рождения, на самом деле была пророческой: он не осознал этого раньше – ни когда счастливо избежал авиакатастрофы, ни когда женился на стюардессе, считавшей, что избежала той же катастрофы; однако осознал сейчас, признав себя виновным в единственном пункте обвинения из инкриминированной ему сотни – и не столько в безоглядном бегстве в тот миг, когда истребитель с близлежащей авиабазы в Гроссето преодолел звуковой барьер у него над головой, сколько в том, о чём думал несколько долгих секунд, охваченный страхом, пока задыхался, прижимаясь к сосне и с тревогой поглядывая на высаженные живой изгородью кусты смолосемянника, отделявшие их сад от соседского. Давайте же отсчитаем эти десять секунд вместе: Луиза Луиза Луиза Луиза Луиза Луиза Луиза Луиза Луиза Луиза...

Некое заклинание (1983)

Марко Каррере

пьяцца Савонарола 12

50132 Флоренция

Италия

Париж, 15 марта 1983 г.

Привет, Марко,

думаю, тебе интересно, кто же это шлёт тебе из Парижа письма, напечатанные на машинке, включая и адрес на конверте. Возможно, ты уже пробежал страницу до конца и обнаружил подпись. Или взглянул на адрес отправителя, где я, правда, указала только инициалы. Или, может (этот вариант мне нравится больше всего), ты сразу интуитивно понял, что это я. Как бы то ни было, это действительно я, Марко. Я – та, кто печатает тебе письма из Парижа на отцовской машинке. Да-да, именно та, что не подавала признаков жизни с тех пор, как мы сюда переехали.

Что я делаю? Как поживаю? Учусь. Мне нравится место, куда я каждый день хожу учиться, и всё такое. Но пишу я вовсе не потому, что хочу тебе об этом рассказать.

Дело в том, что я часто о тебе думаю. Ты – единственный итальянец, о котором я думаю, если не считать ещё одного парня, которого я всё не могу выбросить из головы. Его я вспоминаю, когда мне плохо, тебя – когда хорошо. И не только если, как сегодня, надеваю твой красный свитер. А особенно часто я думаю о тебе в такси, в тот поздний час, когда ты так любил выскочить за горячими лепёшками, но боялся нарваться на маму или её друзей. Я думаю о тебе – в такси, поздними вечерами, когда возвращаюсь домой после вечеринок не слишком трезвая, – и понимаю, что, как ты выразился однажды при встрече, снова «повеселилась впустую».

Раньше я на такси не каталась. Во Флоренции, по-моему, одна даже в машину не садилась. Вот и не знала, как чудесно ездить на такси ночью. Когда ловила, махала рукой с тротуара, как в кино. Вообще ничего о них не знала. Только здесь выяснила, что если, к примеру, надпись «Taxi Parisien» светится оранжевым, то такси занято, а если белым – свободно. И если она светится белым, клянусь, достаточно просто поднять руку, и такси остановится. Это так необычно! Хотя, наверное, ты уже это знаешь, вернее, я уверена, что знаешь. А я вот не знала. В общем, когда я забираюсь внутрь, говорю водителю, куда ехать, и машина трогается, скользя в свете фонарей по пустынным улицам и площадям, то чувствую, как всё, что я делала этим долгим, наконец-то подошедшим к концу вечером, постепенно растворяется: исчезают лица парней, с которыми танцевала, пила, курила, исчезает вся эта пошлость, вообще всё вокруг – и мне становится хорошо. Именно в такие моменты я и думаю о тебе. Чувствую, как всё это исчезает, и понимаю, что, если убрать из моей жизни всё лишнее, останешься только ты.

Вот только думать о тебе нелегко. Особенно после того, что случилось. У меня так мало зацепок, так мало запомнившихся образов, что я почти всегда возвращаюсь к одному и тому же: ты сидишь на диване у нас дома, в Болгери, в наушниках, отрезающих тебя от мира, а мы с друзьями уплетаем равиоли. И будет другая вечеринка, и другое такси, но, похоже, это моё лучшее воспоминание.

А иногда ты мне снишься. Сегодня, например. Потому-то я пишу тебе, нарушая со своей стороны обещание, которое – уже и не помню зачем – сама у тебя вырвала: что ты больше не станешь мне писать; ты – мне.

Хороший был сон, Марко. Светлый. Безмятежный. Жаль только, я очнулась на середине. Я хорошо это помню, потому что больше уснуть не смогла и несколько часов провела в раздумьях. Я лежала в гамаке в каком-то мексиканском патио под огромным, медленно вращающимся вентилятором на потолке, а ты сидел рядом во всём белом и раскачивал меня. Мы играли в какую-то странную игру и смеялись... мне трудно объяснить, как именно. И ты на спор предложил мне произнести некое заклинание, а я не смогла, – очень необычная была фраза, я даже записала её, как только проснулась: «К восемнадцати годам бенедиктинцы научили меня говорить, так что кое-какие вещи мне всё-таки удалось усвоить». Дословно, клянусь! А я всё не могла это повторить, постоянно ошибалась, и чем больше ошибалась, тем сильнее мы смеялись, а чем сильнее мы смеялись, тем больше я ошибалась. В конце концов – просто чтобы тебе было понятно, как сильно мы смеялись, – ты и сам уже не мог это произнести. Потом в патио пришёл твой отец, как обычно немногословный, и мы попросили его произнести ту же фразу, а он попытался и сразу сбился. Не стоит и говорить, что мы оба тут же расхохотались, а через какое-то время и он тоже, потому что непрерывно пытался и непрерывно сбивался. Как он ни бился, ничего не получалось. Иногда выходило: «К восемнадцати годам францисканцы...» или «...они научились со мной говорить...» Похоже, в этой фразе и правда было что-то волшебное, поскольку мы буквально помирали со смеху. А потом я проснулась. В пересказе сон выходит дурацким, но клянусь, он вовсе таким не был. И мы друг друга ни капельки не стеснялись. И твоего отца тоже. Всё шло как по маслу. Но чего ты хочешь, это же был только сон.

Я встала, так до конца и не проснувшись, вышла на улицу, пошла на занятия (я занимаюсь гимнастикой) и вдруг увидела невероятное зрелище: солнце во время снегопада. Честное слово! Триумфальную арку заваливало огромными, тяжёлыми, мокрыми хлопьями, но чуть дальше небо было уже ясным и чистым, а вдалеке блестел на солнце шпиль Нотр-Дама. И это был уже не сон, это было наяву. Понимаю, бессвязное получилось письмо, ну и ладно. Я просто надеюсь, что ты перестал стесняться и создавать себе проблемы «на ровном месте». (Помнится, в последний раз мы виделись в том спортивном зале, лет сто назад. И оба стеснялись.) Вот почему мне так важно продолжать думать о тебе в такси и, если возможно, видеть во сне, как прошлой ночью. Помимо всего прочего, это означало бы, что я сплю. А то, знаешь, я уже устала от бессонницы и от того, другого парня, который время от времени предательски возникает у меня в голове. Обнимаю, если ты не против.

Луиза

Последняя ночь невинности (1979)

К двадцати годам Марко Каррера и Дуччо Киллери стали потихоньку навещать казино за границей – в основном в Австрии и Югославии, – но долгие автомобильные поездки, которые Дуччо так скрупулёзно планировал, обычно заканчивались остановками в борделях и ресторанах, нагонявших на Марко тоску. Десять-двенадцать часов вдвоём с приятелем в его спортивном Fiat X1/9 и без того было непросто вынести, но Марко Каррера вдобавок считал, что к выездам нужно подходить более профессионально, сосредоточившись не на студенческом разгуле и проститутках, а исключительно на оптимизации результатов игры. В принципе, как уже упоминалось, дружеская привязанность, которую Неназываемый по-прежнему к нему испытывал, тяга к совместным эскападам и радость от совместного времяпровождения у Марко давно рассеялись: осталось лишь желание заявляться в казино в компании столь грозного компаньона – эксперта рулеточных систем, вдохновенного экстрасенса игры в кости, обладателя звериного инстинкта в блэкджеке. И вот однажды он взял дело в свои руки, объявив, что на сей раз, невзирая на аэрофобию Дуччо Киллери, их ожидает самолёт. На то, чтобы разобраться с неприязнью к железным птицам, ушло целых четыре вечера: пришлось воспользоваться – и это стало вершиной ораторского искусства Марко – теми же рациональными и антисуеверными аргументами, которые он противопоставлял страху приятелей перед Неназываемым. В конце концов загвоздку удалось преодолеть, и погожим майским днём друзья прибыли в аэропорт Пизы, запланировав провести долгие выходные в казино Любляны, куда уже съездили год назад на машине и довольно прилично выиграли. Правда, путешествие им предстояло столь же долгое, поскольку Марко нарыл где-то крайне дешёвый чартерный рейс югославской авиакомпании под названием Koper Aviopromet, который, однако, по какой-то причине отклонялся от прямой линии между Пизой и Любляной ради необъяснимой посадки в Ларнаке (Кипр). Из-за этого абсурдного крюка время в пути четырёхкратно увеличивалось, зато стоимость билетов самым таинственным образом изменялась в обратной пропорции.

Перед посадкой в самолёт Дуччо Киллери заметно разволновался. Марко сунул ему пару транквилизаторов, которые стащил из личной аптечки сестры, известной потребительницы психотропных препаратов, но нервозность Дуччо нисколько не уменьшилось. Усевшись на своё место, он снова начал проявлять признаки беспокойства, особенно когда увидел изношенные сиденья и подголовники – по его словам, указывавшие на ненадлежащее техническое обслуживание летательного аппарата, – но куда больше его пугали люди, продолжавшие подниматься на борт. Дурные люди, повторял он, меченые. Только взгляни на них, повторял он, выглядят так, будто уже умерли; вон, хоть на этого посмотри, повторял он, или на того, всё равно что фото в газете увидеть. Марко выбился из сил, упрашивая его расслабиться, но Неназываемый волновался всё сильнее.

Он вдруг вскочил и во весь голос поинтересовался, нет ли на борту какого-нибудь известного человека, может, футболиста, актёра или другой важной шишки – в общем, того, кому по жизни не везло. Пассажиры, с трудом пробиравшиеся по узкому проходу к своим местам, ошеломлённо вскинули головы, кто-то спросил, с кем это он говорит. Да с вами же, выкрикнул Дуччо Киллери, вы ведь уже покойники, теперь и меня угробить хотите? Тогда Марко Каррера обхватил его за плечи и усадил на место, надеясь успокоить, потом мягко приобнял, едва не задохнувшись от прогорклой вони траттории, которым пропиталась куртка, и одновременно попытался успокоить других пассажиров, которые тоже занервничали. Пустяки, ничего страшного, повторял он; конечно, ничего страшного, поддакнул Дуччо, просто мы все умрём, но это ведь пустяки. Пробормотав это, он, едва не плача, закрыл лицо руками, но хватка друга оказалась крепкой, и Дуччо наконец смирился, перестав докучать окружающим. Но когда в самолёт вошёл отряд бойскаутов, ситуация резко ухудшилась. Нет, снова вскочил Дуччо Киллери, только не бойскауты! И он преградил путь ведущему колонны, крупному косматому детине, ужасно нелепому в форме лидера патруля: эй, вы куда это собрались? Парень сперва ошарашенно замер, но потом, вероятно, принял Дуччо за стюарда, поскольку предъявил ему посадочный талон. Валите отсюда! Давайте, ноги в руки! Марко снова поднялся на ноги, чтобы утихомирить друга, но на сей раз Дуччо Киллери окончательно слетел с катушек: схватив перепуганного бойскаута обеими руками за голову, он принялся трясти его как грушу – с криками: убийцы, вон отсюда! – а когда кто-то из пассажиров решил вмешаться, ответил градом пинков, сопровождавшихся руганью, и Марко Каррера понял, что выходным в Любляне конец. Выдав себя за врача – и это на втором курсе медицинского, что было видно за милю, – он мигом поставил другу диагноз, зафиксировав эпилептический припадок типа B (именно так – собственное изобретение Марко) и потребовал снова открыть люк, дабы спустить больного на Землю. Экипаж, похоже, только рад был избавиться от этого одержимого, и потому, забрав багаж из трюма прямо на взлётно-посадочной полосе (в аэропорту Пизы в те годы дела шли из рук вон плохо), оба молодых человека вернулись в терминал, а самолёт отправился на рулёжку. И стоило ему оторвался от земли, как Дуччо Киллери вдруг успокоился – точнее, впал нелепую эйфорию, словно в прямом смысле слова вернулся к жизни из загробного мира. Марко Каррера, напротив, был в ярости, но, чтобы снова не выставлять себя на посмешище, решил не показывать свой гнев и замкнулся в мрачном молчании. Однако мрачность постепенно уступила место зловещим раздумьям, поскольку на обратном пути во Флоренцию, переполняемый желанием как можно скорее отделаться от Дуччо, под спудом ярости, громыхавшей у него в груди, и, да, стыда, который заставил его бежать, словно вора, опасаясь, что слухи об их мелодраматическом представлении распространятся далеко за пределы самолёта, – в общем, там, посреди шоссе, он впервые увидел произошедшее со стороны, так, как его увидел бы кто-то другой. Что случилось в самолёте? Случилось то, что его друг Дуччо Киллери со своей панической атакой испортил столь тщательно спланированные выходные. Так, и только так, это выглядело для Марко. А как бы взглянул на случившееся любой другой человек, знакомый с Дуччо Киллери? Что за невероятную и чудовищную штуку сотворил в том самолёте Неназываемый?

Но стоило Марко отождествить себя с одним из своих друзей, как у него заныло под ложечкой, и избавиться от этого ощущения он уже не смог. Ночью, высадив друга возле дома и даже не попрощавшись, а после соврав родителям, что планы на выходные изменились, он обнаружил, что ворочается в постели, снова и снова припоминая в самом деле чересчур бесцветные лица брошенных на произвол судьбы попутчиков, несчастных, ничего не подозревающих бойскаутов, летящих бог знает куда, и рабынь-стюардесс с аляповатым макияжем, вздохнувших с облегчением, увидев, как они с Неназываемым, уже произнеся роковое пророчество, выходят из самолёта, – хотя, согласно теории глаза бури, должны были выстроиться в живую цепь, лишь бы помешать их высадке...

А пока Марко Каррера, обильно потея, ворочался под простынёй, не в силах заснуть или, того меньше, насладиться ароматом чубушника, проникавшим в комнату сквозь полуприкрытое окно, у северного побережья Кипра уже случилась трагедия, о которой он пока не знал: DC-9-30 авиакомпании Koper Aviopromet, который тщетно ждали на взлётно-посадочной полосе аэропорта Ларнаки, уже поглотило Киликийское море; люди, о которых жалостью и беспокойством думал Марко, уже погибли; воспоминания о фетве[7], вынесенной Неназываемым, были навсегда стёрты её же собственными последствиями; и на всей земле остался лишь один человек, который вообще о ней слышал, – он сам.

Но Марко Каррера, ещё об этом не зная, наконец уснул – уже под утро, вне себя от беспокойства, но всё-таки уснул – и в его жизни, наполненной множеством других последних ночей, это была последняя ночь невинности.

Урания (2008)

От: Марко Карреры

Кому: Джакомо – jackcarr62@yahoo.com

Отправлено через – Gmail – 17 октября 2008 г. 23:39

Тема: Романы «Урании»

Дорогой Джакомо,

сегодня мне хотелось бы обсудить с тобой папино (почти) полное собрание романов «Урании». Эта подборка, пусть даже и не совсем исчерпывающая, тоже имеет немалую коммерческую ценность, особенно учитывая ту заботу, с которой папа всегда относился к книгам, оборачивая каждую из них в веленевую бумагу, и, как следствие, потрясающую степень их сохранности по прошествии пятидесяти-шестидесяти лет; но обсудить с тобой я хочу вовсе не это. Мне видится, что эти книги должны стать твоими по причинам, о которых я сейчас расскажу, а поскольку места они занимают немного, то если тебе они не нужны, я их всё равно сохраню, хотя продавать не собираюсь даже в отдалённом будущем.

Итак, коллекция. В ней представлены выпуски с 1-го по 899-й, то есть с 1952 г. по 1981 г. Не хватает только шести – вот каких и почему:

№ 20, «Камешек в небе» Айзека Азимова, 20 июля 1953 г.

Несколько странно – или тебе так не кажется? – что после девятнадцати аккуратно купленных выпусков папа, тогда двадцатисемилетний, едва защитивший диплом, пропустил как раз этот – возможно, одну из прекраснейших книг, написанных его любимым автором. На самом-то деле он её даже купил, потому что на стеллаже в его кабинете, где всегда стояла «Урания» (в описи, которую месяц назад сделал Браки, я тебе её отправлял, он проходит как «модульный стеллаж Sergesto», и ты наверняка его помнишь, поскольку у тебя в комнате стоял такой же – точнее, до сих пор стоит, набитый приключениями Текса Уиллера и прочими комиксами, которые ты читал) – так вот, как я уже сказал, на стеллаже между предыдущим, девятнадцатым выпуском («Прелюдия к космосу» Артура Кларка) и следующим, двадцать первым («Ужас во вселенной» Джимми Гье), засунута карточка с надписью «одолжил А.» и датой «19 апреля 1970 г.». И этот А. – согласись, наверняка, его друг, Альдо Мансутти, или Альдино, как его ещё называли – погиб в нелепой мотоциклетной аварии, о которой дома так часто упоминали и из-за которой родители столько тянули с покупкой мопеда. Я хорошо помню, что мы всей семьёй были на похоронах этого Альдино – я тогда определённо учился в средней школе, наверное, классе в первом или в самом начале второго, так что это точно должен быть 1970 год. Значит, всё случилось так: папа отдал книгу Альдино, а на её место на стеллаже, чтобы не забыть, положил карточку, потому что заботился о своей коллекции, но вскоре после этого Альдино погиб, и папа, судя по всему, не решился просить его жену – Титти, уж Титти Мансутти ты должен помнить, она уже совсем старенькая, я как раз виделся с ней пару дней назад по другому делу, о котором позже, – вернуть книгу. Тем более что на тот момент, то есть к 1970 году, коллекция уже была неполной, поскольку не хватало ещё пяти выпусков, а именно: 203-го, 204-го, 449-го, 450-го и 451-го. Не теряй мысли, Джакомо, не бросай читать! Давай теперь попробуем выяснить, почему нет этих пяти выпусков.

№ 203 «Прилив закончился» Чарльза Эрика Мэйна, 10 мая 1959 г., и № 204, «В бегах» Гордона Р. Диксона, 24 мая 1959 г.

На их месте на стеллаже карточек нет – верный знак того, что их папа не одалживал, а на сей раз действительно не покупал. Поразмыслив немного над датами, я понял и причину: знаменитое падение Ирены со стула. Помнишь? Нам сто раз об этом рассказывали: Ирена, упав со складного стула на кухне нашего дома на пьяцца Далмация, ударилась головой, а потом два дня пролежала в коме в больнице «Мейер», и мама поклялась, что бросит курить, если она поправится; Ирена тогда поправилась, но курить мама не бросила; а сама Ирена, окончательно выздоровев, постфактум именно то падение считала причиной всех своих последующих проблем... Ну, мы-то с тобой тогда ещё не родились, но нужно признать, что падение Ирены со стула считалось в нашей семье самым драматичным случаем – по крайней мере до её смерти. Настолько драматичным – вот тебе и причина, – чтобы дважды, иначе говоря, на протяжении целых 28 дней, помешать отцу купить его любимые романы «Урании». Теперь уже никто не скажет, в какое время года оно случилось, но, если ты помнишь, особого драматизма истории придаёт тот факт, что мама была тогда беременна мной. (Драматизма, если на то пошло, в основном потому, что курить мама в итоге не бросила, даже несмотря на своё интересное положение.)

Я не раз представлял, как мама с огромным животом управляется с этой девчонкой, когда та упала и потеряла сознание, потом сидит рядом с ней в машине скорой помощи, потом у её постели в больнице «Мейер», но на самом деле достаточно предположить, что это был всего лишь второй месяц, и всё встаёт на свои места. Я ведь родился 2 декабря, так? Значит, зачат был в начале марта. А два пропущенных выпуска – майские, то есть соответствуют примерно второму-третьему месяцу беременности. Следовательно, ни о каком животе речи не идёт; зато такая гипотеза объясняет, почему отец пропустил эти два выпуска: сперва Ирена была в реанимации, потом восстанавливалась под наблюдением врачей, потом только вернулась домой из больницы. А уже потом, примерно через месяц, когда опасность миновала, папа снова начал регулярно покупать романы (№ 205, «Скрытая планета» Роберта Рэндалла, 7 июня 1959 г.) и продолжал делать это более семи лет, не упустив более ни единого выпуска, пока дело не дошло до трёх подряд пропущенных, а именно:

№ 449 «Геноцид» Томаса М. Диша, 20 ноября 1966 г., № 450 «Война есть всегда» – сборник рассказов Уолтера Ф. Моди, Пола Андерсона, Роберта Э. Маргроффа, Пирса Энтони и Эндрю Дж. Оффута, 4 декабря 1966 г., и № 451 «Зерно богоподобной силы» Мака Рейнольдса, 18 декабря 1966 г.

Здесь причина совершенно ясна: наводнение, когда вымокший до нитки папа на выданной в мэрии резиновой лодке прочёсывал затопленную равнину, спасая сперва животных, а потом, вместе с «ангелами грязи», – книги из Национальной библиотеки. Ты спросишь: да разве возможно, чтобы эти три выпуска папа купить не смог, зато приобрёл № 448 «Отклонение от нормы» Джона Уиндема, вышедший 6 ноября 1966 г., когда наводнение было ещё в самом разгаре, а Флоренция в буквальном смысле находилась под водой? Однако, дорогой Джакомо, чтобы объяснить этот факт, нам придётся вернуться к причине, по которой, как мне кажется, тебе стоит забрать эту коллекцию себе. Я обнаружил её совершенно случайно, и потому она видится мне особенно важной. Вот как всё произошло. Бегло проглядывая названия книг, вошедших в эту серию, «все в идеальном состоянии, вместе со стеллажом Sergesto и т. д.», я вдруг узнал название и автора: «Звёздный десант» Роберта Энсона Хайнлайна. Хайнлайн – один из крайне немногих фантастов, которых я читал, а название показалось мне знакомым по виденному когда-то фильму. Чтобы проверить свою догадку, я открыл книгу и обнаружил, что оригинальное название романа – Starship Troopers, и по нему в конце девяностых в самом деле был снят ужасный фильм, который в итальянской версии назывался «Starship Troopers – Звёздный десант». Но вот в чем суть: взглянув на название, я увидел и предыдущую страницу, то есть первую – как там она называется? – в общем, ту, что идёт сразу после обложки, где приводятся имя автора, название и издательство – да как же она называется? Ну, та, где писатели обычно размещают посвящения – чёрт, как же она называется? Титул? Дай-ка проверю. Ага, похоже, титулом и впрямь называется – как утверждает «Википедия» – «начальная страница книги или же та, которую читатель видит первой после того, как откроет обложку». В общем, это она. Итак, как я уже сказал, я увидел титул, а на нём какую-то надпись карандашом, отцовским почерком. Всего несколько строк, которые я привожу полностью: «Добрый день, дамы и господа! Хочу представить вам своего нового друга... или нет, подругу... синьорину Джованну... а может, наоборот, синьора Джакомо... кто его знает... Так-так, внимание... сюда идёт акушерка... пока не слишком хорошо видно... но вот она наклоняется... Дамы и господа, поприветствуйте Джакомо!»

Ну разве не фантастика? Мама только что тебя родила, а он сидел в больничном коридоре –молодой, взволнованный, отрезанный от происходящего, даже не зная, мальчик ты или девочка, –курил свои «Муратти» и писал всякую чушь на титульной странице одного из романов «Урании». Не то что мы, кому повезло чуть ли не с момента зачатия знать пол своих детей, а после, облачившись в зелёные халаты, быть свидетелями их рождения и во время родов поддерживать своих женщин за плечи...

Вот почему мне кажется, что тебе стоит забрать эту коллекцию в твой дом в Чапел-Хилл, который я видел только на картах Google Earth, да и то лишь сверху.

А отсюда мы приходим также и к объяснению случая от 6 ноября 1966 года: расшифровав то, что написал на титульной странице папа, я закрыл книгу и некоторое время стоял, ошеломлённо crissare[8] (помнишь этот глагол? А помнишь, кто вечно его употреблял?) от избытка чувств; потом наконец очнулся, и взгляд мой упал на красный прямоугольник в нижнем левом углу обложки, где были указаны цена (150 лир), номер выпуска (276) и дата: 25 февраля 1962 г. Минуточку, но ведь ты родился 12 февраля: как же это папа умудрился заполучить книгу, которая выйдет только тринадцать дней спустя? Но после нескольких минут замешательства меня вдруг осенило. Я вспомнил, что когда играл в теннис, то выписывал «Матчбол», который выходил раз в две недели, и очередной выпуск всегда приходил за несколько дней до даты, указанной на обложке, что я некоторое время считал привилегией подписчика, своего рода правом предварительного просмотра, пока однажды не обнаружил суровой правды: в газетных киосках выпуски «Матчбола» тоже начинали продавать за много дней до указанной на обложке даты. Осознав это, я стал замечать, что подобное происходило и со многими другими еженедельными журналами, которые мы выписывали: «Панорамой», «Экспрессом», даже с «Загадочной неделей». Вероятно, это был некий психологический приём, призванный создать ощущение свежести и не дать читателю заподозрить, что, взяв в руки газету четырёх-пяти-шестидневной давности, он имеет дело с устаревшей информацией. Издательство «Мондадори» по какой-то причине использовало тот же приём, пусть даже не имевший особого смысла, и для романов «Урании», а потому более чем вероятно, что дата на обложке соответствовала последнему из четырнадцати дней, в течение которых конкретный выпуск продавался в газетных киосках. Значит, роман, который папа взял с собой в больницу 12 февраля 1962 года, сопровождая маму во время родов (я проверил по компьютеру, это был понедельник), несмотря на дату, был только что вышедшим, свежайшим; папа мог даже купить его в киоске после того, как маму увезли в родильное отделение.

Вот потому-то в папиной коллекции и есть выпуск, датированный 6 ноября 1966 года, хотя к этому моменту он уже 48 часов находился в резиновой лодке, спасая вместе с пожарной бригадой уносимых течением животных: потому что вышел роман тринадцатью днями ранее.

После трёх отсутствующих выпусков 1966 года папа за пятнадцать лет – что весьма впечатляет – больше не допускал промахов, поскольку с № 452 («Архив секретной службы», сборник рассказов Азимова, Такера, Ван Вогта, Мартино и Филипа К. Дика) его коллекция не прерывается до самого № 899, «Коммуны 2000 года» Мака Рейнольдса. Четыреста сорок семь выпусков подряд, которые он купил, затем обернул в веленевую бумагу, а после прочитал и поставил на полку стеллажа – за это время цена книг поднялась с 200 до 1500 лир, а в мире, в Италии, во Флоренции и в самой нашей семье чего только не случилось.

Последний выпуск я оставил напоследок, поскольку он всем своим видом символизирует конец. Вот он, передо мной: белая обложка с круглой, обведённой красным картинкой (юноша и девушка разговаривают в парке с пожилым мужчиной, сидящим на скамейке, все трое голые, а вдалеке, среди деревьев, видны другие столь же обнажённые фигуры), названием «Коммуны 2000 года», именем автора, Мака Рейнольдса, и наконец датой: 23 августа 1981 г.

Но ведь 23 августа 1981 года – это день конца света! Однако фактически этот выпуск, как мы знаем, появился тринадцатью днями ранее, то есть 10-го числа, когда о конце света никто ещё и подумать не мог; а папа определённо приобрёл его в киоске в Кастаньето, где обычно покупал газеты, ещё до Успения, и столь же определённо прочитал за пару дней, как делал всегда, немного на пляже и немного в постели, лёжа на правом боку, лицом к тумбочке и спиной к маме, поскольку в августе, когда в Болгери съезжались мы все, у них не было возможности спать раздельно из-за нехватки места. В понедельник, 24 августа, в газетных киосках должен был появиться следующий выпуск (возможно, не в Кастаньето, – наверное, до Кастаньето он дошёл бы только во вторник или в среду), но это, как и всё остальное, вдруг стало для папы неактуальным. И на сей раз навсегда. А значит, № 899, «Коммуны 2000 года» Мака Рейнольдса, – последняя книга «Урании», которую купил и прочитал папа, последняя в его (почти) полном собрании, с номера 1 до номера 899. И последняя в его жизни.

Согласен, Джакомо, я винил во всём тебя, а винить тебя было ужасно несправедливо. Но, блин, с тех пор прошло уже тридцать лет! Я прошу за это прощения, прошу прощения за то, что помог сделать жизнь в нашей семье невыносимой на долгие годы, которые хоть и продолжали накапливаться и наслаиваться друг на друга, по-прежнему оставались слишком близки к тому проклятому дню. Но ведь прошло тридцать лет! Мы были мальчишками, теперь мы мужчины и не сможем стать чужими, даже если захотим. Братья и сестры обычно ссорятся из-за наследства после смерти родителей – было бы чудесно, если бы мы из-за наследства помирились. Для нашей семьи вообще типично всё делать наоборот.

Прошу, ответь.

Марко

Господинееее! (1974)

Это случилось в воскресенье, ранним утром. Пьяцца Савонарола исчезла. Исчезли деревья; исчезло небо; исчезли машины. Ничего не осталось. Как в фильме, который они с матерью смотрели на Рождество, где спускается туман и дедушка теряется у самого дома. Вот и сейчас: спустился туман, и Марко Каррера заблудился у самого дома. Туман – особенно такой туман – был для Флоренции явлением крайне редким, можно сказать, редчайшим. Марко даже ног своих почти не видел.

Это случилось в воскресенье, ранним утром самого бестолкового дня недели. Запрет на пользование личным транспортом – его ещё называли «режимом жёсткой экономии» – уже сам по себе был издёвкой: целый год он, по совету родителей, подрабатывал, налаживал отношения с братом и сестрой, хорошо учился, всячески демонстрировал здравомыслие, рассудительность и выдержку, лишь бы убедить их купить ему «веспу», и на́ тебе, стоило ему добиться успеха, как именно в день его рождения вступает в силу чрезвычайный закон, запрещающий пользоваться этой «веспой» по воскресеньям! Хотя дело не только в этом. Сами причины чрезвычайной ситуации выглядели столь же абсурдно: нефть вдруг стала товаром, требующим строгого нормирования – вот так, ни с того ни с сего? – а вместе с ней и бензин. Выпуски новостей представлялись Марко Каррере полнейшей бессмыслицей. Он был уверен: даже если товар становится настолько дефицитным, что его приходится нормировать, должно пройти некоторое время, прежде чем это нормирование начнут реализовывать. Однако всё: стремительная война Судного дня, решение стран ОПЕК ограничить экспорт нефти – случилось внезапно, так что вилку из розетки пришлось выдернуть немедленно. За какой-то месяц было предписано выключать на ночь уличные фонари и на час раньше заканчивать телепрограммы, запрещено пользоваться отоплением, а по воскресеньям – и личным транспортом, включая «веспы». Но отчего это стало возможным? Неужели цивилизацию так легко поставить на колени? И почему именно в тот момент, когда он, теперь уже четырнадцатилетний, впервые прикоснулся к взрослой жизни? Когда бросил лыжи, чтобы успеть насладиться «веспой», пусть даже зимой и только по воскресеньям, лишь бы не ездить каждые выходные, всю зиму и всю весну, в Абетоне на тренировки и соревнования, вечные тренировки и соревнования, и всё ради того, чтобы потом бессильно смотреть, как те же абетонцы проносятся мимо вдвое, если не втрое быстрее?

Ничего. Значит, пройдёмся. Вот только тумана не хватало...

Это случилось в воскресенье, ранним утром. Марко Каррера шагнул раз, другой – и застыл, потеряв ориентацию, всего в паре метров от дома. Где он? На тротуаре или посреди улицы? А его дом – он справа или слева? Впереди или сзади? Даже шум машин не мог ему помочь.

В половине девятого он собирался быть на вокзале, откуда вместе с Верди, Пьелледжеро и близнецами Соллима, а также учителем и администратором-сопровождающим должен был ехать на поезде в Лукку, на финал юниорской категории первого командного лыжного чемпионата Тосканы в закрытых помещениях. (Вот, кстати, и ещё одна веская причина бросить лыжи: с этого года, благодаря широкому распространению надувных шатров, теннисные турниры стали проводить даже зимой, и Марко Каррера считал, что ему лучше сосредоточиться на теннисе, а не разрываться между ним и лыжами. Несмотря на маленький рост, подачи Марко становились всё мощнее, точнее и агрессивнее, что в сочетании с фактором недооценки невысокого соперника позволило ему за последний год добиться поистине невероятных результатов. В лыжном же спорте, напротив, не было ни психологии, ни стратегии, ни непосредственного противника: была лишь сила тяжести, с которой его метр пятьдесят, а главное, сорок четыре килограмма попросту не давали бороться.)

Итак, это случилось в воскресенье, ранним утром, когда фонари на площади из-за режима жёсткой экономии не горели. Вокруг Марко был один только туман. Ему нужно было всего лишь добраться до остановки на виа Джакомини и сесть в автобус (автобусы, по крайней мере, ещё ходили), который довёз бы его до вокзала Санта-Мария-Новелла: однако это простое действие внезапно стало ужасно сложным. И в самом деле, где эта виа Джакомини? Где-то на противоположной от дома стороне площади, у церкви Сан-Франческо, но опять же: где он, дом? Где сама площадь? И где церковь?

Авария была такой же внезапной и пугающей, как и все другие аварии. Ещё какое-то мгновение назад Марко Каррера растерянно озирался в тумане, не видя и не слыша ничего вокруг, не находя ни единого ориентира, а мгновение спустя всё уже случилось: скрежет, грохот, беспрестанное гудение клаксона, даже первые людские крики, казалось, обрушились на него одновременно. В конце концов, как ясно выразился дядюшка Альберт, где нет пространства, там нет и времени.

И первый крик состоял всего из одного слова, которого он раньше не слышал:

– Господинееее!

Единственное, незнакомое ему ранее слово, взвилось в тумане, как сигнальная ракета, словно сообщая (ему, Марко Каррере, ведь больше там никого не было): «Помогите! Мы здесь! Случилась авария!»

Но где это «здесь»?

– Господинееее!

Марко двинулся на этот крик. Едва сделав первые шаги, он понял, что время возобновило свой бег: беспрестанное гудение клаксона стихло, послышался металлический лязг. И ещё более непонятные слова, произнесённые мужским голосом – а тот, что продолжал вопить «Господинееее», был, да, женским.

Вдруг из-за белой стены тумана пугающе близко возникла женщина. Цыганка. Её лицо было окровавлено и перекошено непрерывно летящим изо рта криком: «Господинееее!» Мужское бормотание слышалось теперь совсем близко, но человека, который его издавал, видно не было. Потом появился мужчина – старик-цыган с текущей по виску на шею кровью, – но бормотал не он. За его спиной возник «Форд-Таунус» с распахнутыми дверями: из-под капота клубами валил дым. Марко продолжал плыть в этом гигантском стакане молока, не сознавая, что делает и что ищет. Может, другую машину? Может, он искал другую машину? Может, он что-то почувствовал? Или узнал её по звуку клаксона?

– Господинееее!

Но вот и она, другая машина – стоит, впечатавшись в фонарный столб и практически оставшись без передка. Похоже, «Пежо-504» – как у отца. Похоже, серый металлик – как у отца. И другой цыган, да, помоложе первого и вроде бы невредимый, распахнув дверь и бормоча что-то себе под нос, вытаскивает из салона какого-то человека. То ли без сознания, то ли, да, мёртвого.

Похоже, девушку.

Похоже, его сестру Ирену.

– Господинееее!

Папа, можно мне взять машину? Ирена, ну, хватит уже... И как мне быть, если нужно съездить в Абетоне и в Болгери, и на праздник в Импрунету? Попроси кого-нибудь из подруг тебя отвезти. Никто не может, я одна съезжу. Ирена, у тебя даже прав нет. Есть розовые, временные! С временными тебе нельзя за руль без инструктора. Но все мои подруги так делают! А тебе нельзя. Да ладно, я осторожно, клянусь! Нет. Боишься, что меня остановят? Да. Но ведь меня не остановят, никогда не останавливают! Я сказал нет. А я всё равно возьму! Не вздумай...

Сколько же раз за последние несколько недель Марко слышал эти споры! И с каким же азартом в этой, да и во всех прочих диатрибах между отцом и Иреной болел за неё, свою ужасно умную и ужасно измученную сестру – свою путеводную звезду, свой идеал жизни и юности, вечно страдающую, вечно встревоженную, гневную, пылкую, с набухшей голубоватой жилкой на виске, которая делала её столь непохожей на других, благородной, мятежной, лучшей из лучших. И вот теперь она лежит перед ним на земле, там, куда уложил её этот молодой цыган, пытаясь оживить в нарушение – хотя тогда этого ещё никто не знал – всех самых элементарных правил оказания первой помощи, но, вне всякого сомнения, старательно: бледная, без видимых повреждений и без сознания. Ирена. А вдруг она мертва?

– Господинееее!

Но нет, она не умерла и на самом деле даже не пострадала – просто потеряла сознание, и через минуту Марко Каррера это узнает. Но в тот миг он смотрел на неё совершенно так же, как смотрел на её тело семь лет спустя, в семь утра, в больничном морге Чечины: взглядом, полным того же отчаяния, той же жалости, гнева, беспомощности, ужаса и нежности. Взглядом, которым ему каким-то таинственным и пугающим образом было, по-видимому, суждено смотреть на неё, если, конечно, правдив мамин рассказ, что неполных пяти лет на том самом пляже в Болгери, где она погибнет, в ночь Св. Лаврентия[9] на просьбу всех присутствующих – мамы, её подруги, дочерей подруги и даже самой Ирены – загадать желание, пока падает изумительно красивая звезда, он, даже не до конца понимая, что это значит, произнёс: «Чтобы Ирена не покончила с собой».

Ирена, его идеал. Сестра, не терпевшая его присутствия, как не терпела никого, по крайней мере из членов семьи, и потому к восемнадцати годам ставшая крестом этой семьи, не говоря уже о семенах беды, которые она щедро сеяла вокруг себя – падения, несчастные случаи, переломы, ссоры, депрессии, наркотики, психотерапия – и которые потом прорастали в атмосфере всеобщего терпеливого сострадания к ней, чувства, которого Марко, наверное, единственный человек в мире, всегда избегал, продолжая, однако, понимать и оправдывать её поступки, вставать на её сторону и любить, невзирая на все её многочисленные злодеяния. И первое из этих злодеяний, если составлять список, она совершила как раз тем утром, в том непроглядном тумане.

Через много лет после того случая и всех прочих бед, которые Ирена навлекла на него и на его семью, включая, естественно, и собственную смерть, через много лет после смерти самой его семьи, а также – что уж совсем невыразимо чудовищно – через много лет после смерти – то есть настолько чудовищно, что и выразить невозможно – его дочери – ну, вот мы это и сказали; в общем, через столько лет после всего Марко Каррера, уже почти старик, почти одинокий и тоже почти обречённый на смерть, подчеркнёт в романе, который станет читать, следующие слова: «В ком бушевала тьма и растерянность». И подумает о ней, об Ирене, которой не суждено было умереть ни в тот раз, в тумане, ни во многих других случаях, когда это казалось неизбежным, но которая всё-таки умрёт – молодой и уже совсем скоро.

Это случилось в воскресенье, ранним утром. А «Господине» по-сербскохорватски означает «О Боже».

Второе письмо о колибри (2005)

Марко Каррере

страда делле Форначи 117/b

вилла Ле Сабине

57022 Кастаньето Кардуччи (провинция Ливорно)

Италия

Кастелоризон, 8 августа 2005 г.

Представь, я скажу лето,

напишу слово «колибри»,

а после, вложив в конверт,

снесу вниз по склону на почту.

И вскрыв это моё письмо,

ты вспомнишь те дни и то, как

сильно, как пронзительно-сильно

я тебя люблю.

Раймонд Карвер

Луиза

Нить, Волшебник, три трещины (1992-95)

Как вам должно быть известно – хотя наверняка нет, – судьба отношений между людьми раз и навсегда определяется их началом, так что если хотите заранее знать, к чему всё придёт, просто взгляните, с чего всё началось. В сущности, если отношения уже зародились, непременно должен случиться и момент озарения, когда можно увидеть, как по прошествии некоторого времени они крепнут, ширятся, пока не становятся тем, чем в итоге станут, и не закончатся, когда придёт пора закончиться, – всё в один миг. Видна каждая мельчайшая деталь, поскольку на самом-то деле все они закладываются уже в самом начале, как в первом же своём проявлении видна всякая структура, даже самая сложная. Но это длится лишь мгновение, а после вдохновенное видение исчезает или отдаляется, и лишь поэтому отношения между людьми чреваты нежданными приятными сюрпризами и ссорами, удовольствием или болью. Мы знаем о них, точнее, знали когда-то, увидев в краткий миг озарения, но потом уже не вспоминаем до самого конца наших дней. Так, встав ночью с постели и обнаружив, что с трудом нащупываем во мраке комнаты путь в ванную, мы в растерянности буквально на полсекунды включаем свет и немедленно его выключаем, и эта яркая вспышка указывает нам дорогу, но лишь на то время, которое необходимо, чтобы дойти до ванной, отлить и вернуться в постель. В следующий раз мы снова растеряемся.

Когда в возрасте трёх лет у его дочери Адели впервые проявилось перцептивное расстройство, Марко Каррера как раз и увидел такую вспышку, озарившую всё, что должно было случиться после; но это видение было столь невыносимо болезненным – поскольку касалось его сестры Ирены, – что Марко немедленно отстранился от него и продолжил жить, словно никакого видения не было. Возможно, с помощью психоаналитика он смог бы восстановить в памяти хоть какую-то часть, но к психоанализу у Марко, с детства окружённого людьми, регулярно посещавшими сеансы, развилось непреодолимое отвращение. По крайней мере, сам он говорил именно так. С другой стороны, психоаналитик мог бы объяснить, что именно отвращение обычно выступает в роли защитного механизма для переноса. Но Марко совершил перенос так быстро и решительно, что увиденное ни разу, даже когда всё пошло так, как должно было пойти, больше не всплывало в его памяти – потому что Марко Каррера уже в тот момент знал, как всё пойдёт, а о прочих событиях своей будущей жизни даже не догадывался.

Учитывая возраст малышки, можно сказать, что начало её патологии совпало с зарождением отношений с отцом, до того момента довольно неясных, и это совпадение было определено самой девочкой, причём – вероятно – как первое самостоятельное решение в жизни. Это случилось чудесным воскресным августовским утром, когда они вдвоём завтракали на кухне дома в Болгери, а мать ещё лежала в постели: Адель Каррера сообщила отцу, что к её спине привязана нить. Несмотря на возраст, она описала всё предельно чётко: нить начиналась у неё на спине и заканчивалась у ближайшей стены, где бы та ни находилась. По какой-то причине нити этой никто не видел, и Адель то и дело жалась к стене, чтобы люди не споткнулись или не запутались. А если, спросил Марко, ты не можешь прижаться к стене? Что тогда? Адель ответила, что в таких случаях ей приходится быть очень осторожной, а если кто-нибудь всё-таки проходит у неё за спиной и запутывается в нити, она старается обойти его по кругу, чтобы высвободить, – и показала, как именно. Но Марко не успокаивался, продолжая задавать вопросы. А эта нить из спины – она есть у всех или только у неё? Только у неё. И ей это не кажется странным? Да, кажется. Кажется странным, что у неё эта нить есть – или что у других нет? Показалось странным, что у других нет. А дома как? С мамой, со мной? Никак, – отвечала малышка, – ты ведь ни разу не заходил ко мне за спину. Именно тогда, в тот самый миг, столкнувшись со столь удивительным откровением – что он ни разу не заходил за спину собственной дочери, – Марко Каррера почувствовал озноб, и их связь началась. В тот миг он увидел, узнал и испугался – а потому уже в следующую секунду забыл всё, что видел, что узнал и чего испугался.

До конца лета эта нить была их секретом. Точнее, Марко сразу же обсудил всё с Мариной, но дочке рассказывать не стал, поскольку она просила никому не говорить. Весь август Марина изо всех сил пыталась не ходить у дочери за спиной – ни на пляже, ни дома, ни в саду, – но безуспешно, потому что если и вспоминала об этом, то слишком поздно. И умилялась, замечая, как девочка, распутывая нить, скрупулёзно и терпеливо обходит её в обратном направлении. Потом умилялась, глядя, как бабушка и дедушка Адели, сами того не подозревая, всякий раз – будто нарочно – проходят у неё за спиной, и она снова, с той же скрупулёзностью и тем же терпением, обходит их по кругу в обратную сторону. А после умилялась, наблюдая за её недавно завязавшимися отношениями с отцом и восхищаясь его врождённым талантом никогда – в самом деле никогда – не проходить у неё за спиной. И Марко, видя, как умиляется Марина, умилялся сам. Для них обоих это лето выдалось бесконечно трогательным. Им и в голову не пришло беспокоиться.

В сентябре малышка должна была пойти в детский сад, и Марко воспользовался случаем, чтобы убедить её рассказать о нити маме. Месяц спустя на той же самой кухне Адель повторила Марине всё, что раньше рассказала отцу. Марина растроганно улыбнулась и тоже принялась задавать дочери вопросы – правда, совсем не похожие на те, что задавал он: более практичные, менее романтичные и потому гораздо более сложные для ребёнка. Когда она поняла, что к неё прикреплена нить? Из чего она сделана? Может ли порваться? Из ответов Адели, пускай и сбивчивых, Марко с Мариной поняли, что мысль о нити за спиной возникла у девочки во время просмотра фехтования на Олимпийских играх в Барселоне: Джованна Триллини, женская сборная рапиристок, тонкие провода, тянущиеся за белыми куртками и передающие импульсы нанесённых уколов на монитор – а после ликование победительниц, сорванные маски роботов, из-под которых показались лица девушек, их улыбки, волосы: всё это, поняли оба, и произвело на Адель столь сильное впечатление. Им и в голову не пришло беспокоиться.

Воспитателям детского сада решили ничего не рассказывать – по крайней мере до первого происшествия. А их не было и не было. Крохотный сад целиком умещался в квартире на ларго Кьярини, неподалёку от пирамиды Цестия, где можно было сколько угодно прижиматься к стене, не привлекая внимания окружающих. В целом Адель столкнулась с теми же проблемами, что и остальные дети: разлука с родителями, новая обстановка, новые привычки. Нити никто не замечал. А если кому и случалось пройти у неё за спиной, Адель спокойно и терпеливо обходила его, так аккуратно копируя его движения в обратной последовательности, что тот, взрослый или ребёнок, ничего не замечал. Дома же Марко с Мариной играли с нитью открыто: Марко притворялся, что спотыкается об неё или, наоборот, перепрыгивает, Марина – что развешивает на ней одежду. Весь тот год – очень счастливый год – им и в голову не пришло беспокоиться. И в следующем году всё тоже прошло гладко, за исключением единственного инцидента, когда детей повезли на ферму в Маккарезе, и Адель наотрез отказалась выходить из автобуса. Обычно девочка легко выходила на улицу, всякий раз находя способ управиться с нитью, но в тот день она заупрямилась, и одной из двух воспитательниц пришлось остаться с ней в автобусе. Заехав за дочерью в сад и узнав о происшествии, Марина сразу же поняла причину того, что воспитатели назвали «капризом», но слишком торопилась домой и решила, что объяснит им всё как-нибудь потом. В машине она на всякий случай спросила Адель, не связан ли отказ покидать автобус с нитью, и малышка кивнула: там, на ферме, было слишком много животных, а для животных нить могла представлять опасность. Аргумент выглядел здравым и вполне логичным, ведь речь шла о разумной предосторожности, и Марина была этим тронута. Вечером она пересказала историю Марко, и он тоже был тронут. Им и в голову не пришло беспокоиться.

Потом они переехали, а летом сменили и сад. Не то чтобы добираться стало удобнее – напротив, большая вилла, принадлежавшая когда-то Анне Маньяни, располагалась аж за Тор Маранча, на виа ди Тор Карбоне, между Аппиевой и Ардейской дорогами, практически в полях; зато она была намного лучше и красивее сада в городской квартире, а воздух намного чище – по крайней мере, по версии Марины; Марко же считал это скорее бессмысленным усложнением их жизни (той самой штуки, что должна непрерывно меняться, улучшаться и шириться): убийственно далеко, а вонь та же, только стоит намного дороже. Позиция Марины возобладала лишь потому, что она взялась отвозить и забирать ребёнка – ежедневно, – и это стало первой серьёзной трещиной в их отношениях, первой очевидной царапиной на ещё нетронутой глади их союза, поскольку, разумеется, делать это ежедневно Марина не смогла, а значит, Марко тоже иногда приходилось тратить три четверти часа на дорогу, чтобы отвезти дочку в сад или забрать из сада, в результате чего они обнаружили, что обвиняют друг друга: она – в том, что Марко помогает ей не в достаточном, а только в необходимом объёме, он – в том, что Марина не выполняет взятых на себя обязательств. К тому же в новом саду сразу возникли проблемы. Адель отказывалась туда ходить, а приезжая за ней, родители вечно находили девочку рыдающей в каком-нибудь углу. Марко посчитал это доказательством своей правоты: смена сада была ошибкой, малышка тосковала, безо всякой причины лишившись прежних воспитателей, прежних друзей и так далее; но Марина у него на глазах спросила Адель, не связаны ли случайно её несчастья с нитью, и дочь кивнула, хоть больше ничего и не сказала. Однако не успели они попросить директрису о встрече, как та сама их вызвала. Марко и Марина не дали ей даже раскрыть рот, а сразу рассказали про нить. Директрисе это не понравилось. Казалось, она возмущена тем, что от неё так долго утаивали нечто столь важное, а когда родители попытались её успокоить, объяснив, что проблема не слишком уж серьёзная, устроила им разнос, наглядно продемонстрировав, что в течение двух лет они сильно недооценивали ситуацию. Речь, заявила она, идёт об очевидном перцептивном расстройстве, скорее всего навязчиво-галлюцинаторного характера, и расстройство это следовало лечить, а не потакать ему. Будучи, по её словам, дипломированным профессионалом в области детской психологии, она знала, о чём говорила, и потому посоветовала простофилям-родителям специалиста, который мог бы немедленно их проконсультировать. Вот так и вышло, что в жизни дочери Марко Карреры тоже появился психотерапевт – доктор Ночетти, большой ребёнок неопределённого возраста, с сутулыми старческими плечами и живым детским взглядом, жидкими пепельно-седыми волосами и невероятно гладкой, без единой морщинки кожей. С шеи у него вечно свисали очки на цепочке, но никто не видел, чтобы он их надевал. В его логике Марко так и не смог найти ничего общего со своей собственной, хотя очевидно было, что доктор Ночетти был человеком умным: казалось, он жил в каком-то другом мире, то есть читал только те книги, которых не читал Марко, смотрел фильмы, которых он не видел, слушал музыку, которой он никогда не включал, и наоборот. Впрочем, учитывая обстоятельства, о каких-либо отношениях с ним (которые определённо не клеились) речь не шла, и это несколько облегчало дело. Разумеется, учитывая отвращение, которое он испытывал к психотерапевтам, прежде чем показать ему свою малышку, Марко пришлось приложить немало усилий, чтобы поверить – в направившую их к доктору Ночетти директрису, в сертификаты, развешанные по стенам его кабинета на виа деи Колли делла Фарнезина (очередная бессмысленная поездка через весь город) и, главное, в интуицию Марины, которая с самого начала заявила, что с этим чудаком ей спокойно. Однако, приложив эти усилия и поверив, он обнаружил, что ситуация стала гораздо проще: они начали возить Адель на приём два раза в неделю (почти всегда Марина, почти никогда Марко), и ощущение себя безответственными родителями-простофилями, овладевшее ими в кабинете директрисы, мало-помалу прошло.

Тем не менее в первые два месяца отношение Адели к саду не изменилось, и ежеутренние попытки отвезти её туда по-прежнему оборачивались трагедией; зато она очень дорожила встречами с волшебником Манфротто, как Ночетти представлялся своим маленьким пациентам (опять же, что это за имя? где он его откопал?); и когда дома, со всей тактичностью, какая только есть на свете, её спрашивали, что они с волшебником Манфротто делают, запершись в комнате на целых пятьдесят минут, Адель отвечала только: «Играем». И больше ничего об этом не говорила, как никогда и не уточняла, во что именно они играют. Наконец незадолго до Рождества Марко и Марину вызвали в кабинет на виа деи Колли делла Фарнезина – обоих, как уточнялось отдельно, и без ребёнка. Совершенно проигнорировав их теорию об олимпийском фехтовании и не раскрыв, на чём конкретно основан его вердикт, доктор Ночетти сообщил, что, по его мнению, нить соединяла девочку вовсе не со стеной, как утверждала она сама, а с отцом: это была её личная, исключительно тесная связь с папой, которого она, очевидно, по какой-то причине боялась потерять.

Какой бы неожиданной ни была такая интерпретация, она оказалась достаточно логичной, чтобы убедить обоих родителей, да так, что вместо возражений или просьб объяснить ещё раз поподробнее, Марко с Мариной хором задали только один вопрос: ну а дальше-то что? А дальше, сказал волшебник Манфротто, было бы неплохо, если бы Адель проводила с отцом больше времени. По возможности – гораздо больше. Идеальным вариантом, добавил он, было бы проводить с отцом больше времени, чем с матерью. Гораздо больше – повторюсь, – если, конечно, это представляется возможным. И это, конечно, представлялось возможным – Марко был только рад общению с дочерью, – но означало революционную смену ролей в их, по правде сказать, несколько старомодной семье, где отец участвовал в жизни дочери куда меньше матери. И пускай Марко всего лишь позаимствовал эту модель отношений у собственных родителей, верно и то, что, будучи мужчиной, он считал её довольно удобной: меньше повседневной рутины, больше времени на многочисленные собственные интересы, а главное, в этой модели посуду всегда мыла Марина. Но это же ради ребёнка, разве мог он поступить иначе!

Итак, их жизнь изменилась самым кардинальным образом. Марко смирился с тем, что дважды в день проводит три четверти часа в машине по дороге до виа ди Тор Карбоне и обратно – в чём он больше никого не обвинял, поскольку старался ради блага Адели, – и занимается всеми бытовыми вопросами, решение которых ранее возлагал на жену. Он обнаружил, что всё чаще остаётся дома, резко сократив побочные увлечения (фотография, теннис, покер), а заодно снизив и профессиональную активность в качестве офтальмолога, для чего отказался от участия в конференциях и даже нескольких конкурсах, и, к своему удивлению, понял, что не страдает от этой вынужденной жертвы, а, напротив, чувствует себя гораздо лучше, чем раньше. А вот в Марининой жизни вдруг разверзлась бездонная пропасть. Надо сказать, она вообще оказалась куда менее, чем Марко, подготовленной к революции, ведь у неё впервые в жизни появился избыток свободного времени, а свободное время – штука жестокая, особенно для людей, лишившихся привычного графика. Это, кстати, и породило вторую трещину в их отношениях, поскольку, слегка переиначив старую поговорку, на безделье всякая дурь в голову лезет – по крайней мере, так случилось в этой истории. Впрочем, их союз был ещё очень далёк от краха: пока же нам важно, что случилось с нитью – а случилось то, что она исчезла.

Так уж вышло, что, сменив роль родителя, приходящего с работы домой к восьми вечера, на роль того, кто заботится о дочери постоянно, то есть торчит в пробках, чтобы отвезти её в школу, к волшебнику Манфротто или к педиатру, покупает ей одежду, купает, готовит еду и так далее – Марко вскоре обнаружил, что, если дело касается девочки, решения принимает он. К примеру, именно он решил на будущий год отдать Адель в государственную начальную школу Витторино да Фельтре на одноименной улице в районе Монти, совсем рядом с домом, и Марине пришлось если не согласиться (она была сторонницей частных школ), то хотя бы принять это его решение, как Марко в своё время пришлось принять детский сад в какой-то дыре за Ардейской дорогой. Забота о дочери – вот ведь неожиданность – придала ему сил, и Марко решил пойти дальше: его вдруг осенило отдать Адель на фехтование. Решил – и, даже не обсудив с женой, белёсым январским днём сводил на пробное занятие, а после записал в секцию и стал водить уже два раза в неделю, поставив Марину перед свершившимся фактом. В конце концов, что в этом плохого? Даже если идея не слишком умная, как может небольшая тренировка навредить девочке? Но идея оказалась здравой, она в самом деле сработала, и нить практически сразу же исчезла. Правда, исчезла она вовсе не потому, что Адель пристегнула другую, как ожидал Марко, – контактный шнур детям не полагался; зато масками они, разумеется, пользовались, и на первой же тренировке девочка столкнулась с их миром, миром гибких клинков, молниеносных ударов и волн адреналина, из которых, как стало понятно позже, нить и возникла. Вот так фехтование, спорт, о котором Марко не знал ровным счётом ничего, решило проблему нити за спиной его дочери, и решило самым радикальным образом, каким обычно и решаются детские проблемы (если они решаются): словно бы её никогда и не было. Адель, никому ничего не сказав, понемногу перестала обходить людей, оказавшихся у неё за спиной. Ведь всё кончилось. Перестала заговаривать о нити дома. Ведь всё кончилось. Перестала сопротивляться поездкам в сад, а в саду перестала рыдать по углам. Ведь всё кончилось.

К величайшему удивлению Марко Карреры, волшебник Манфротто ни на йоту не сдал позиций: по его словам, занятия фехтованием по-прежнему ничего не значили, а нить исчезла лишь потому, что из-за постоянного присутствия рядом с малышкой отца попросту стала бесполезной. Марина, которая в своё время, как и Марко, считала причиной фехтование, тоже заявила, что разделяет мнение доктора: то, что нить исчезла, стоило девочке начать тренировки, было чистой случайностью. Впрочем, что ни говори, проблема с нитью за спиной его дочери была наконец решена; и решена вовремя, то есть до того, как девочка пошла в школу, где ситуация могла стать гораздо сложнее; и это, вне всякого сомнения, было успехом, огромным облегчением для всех – не считая одной детали: цены душевных мук, которые Марко пришлось вытерпеть, поскольку дело рассматривалось с единственной точки зрения, гласившей, что нить возникла из-за того, что он слишком мало времени проводил с дочерью (то есть исключительно по его вине), и исчезла не потому, что он отвёл Адель в фантастический мир, откуда нить возникла (то есть не его стараниями), а лишь благодаря интуиции доктора Ночетти. Окей, подумал Марко Каррера, это пускай и ложная, но всё-таки точка зрения, которую вполне можно принять. Жертва, которую можно принести. В конце концов, дело касалось крайне узкого круга (его жены, доктора Ночетти, директрисы и его самого), и разводить по этому поводу споры не имело смысла. Поэтому он не стал возражать, а, напротив, поблагодарил волшебника Манфротто. Ради всеобщего спокойствия. Для блага дочери. Без взаимных обвинений.

Так возникла третья трещина.

Ценности (2008)

От: Марко Карреры

Кому: Джакомо – jackcarr62@yahoo.com

Отправлено через – Gmail – 12 декабря 2008 г. 23:31

Тема: Ценности

В сегодняшнем письме, дорогой Джакомо, я расскажу тебе, как пристроил три папиных электрических железных дороги. Дельце вышло нелёгким, но в конце концов мне, похоже, в самом деле удалось показать класс. Разобраться с архитектурными моделями оказалось гораздо проще: макет моста аль-Индиано, подаренный папе проектировщиками после победы в конкурсе, я презентовал инженерному факультету, и его сразу же выставили в актовом зале. Виллу Мансутти в Пунта-Ала отнёс Титти, жене Альдино, – она ещё жива и даже вполне в здравом уме. Мы не виделись... не знаю, лет тридцать-сорок, и пускай саму виллу давно продали, модель она приняла и была очень тронута. Купол Брунеллески, большой, а не тот, маленький, который папа подарил уж не помню кому, – в общем, как я уже сказал, большой, который ты наверняка помнишь, поскольку однажды отхватил за него по первое число, когда решил поселить в нём солдатиков, я отнёс во флорентийское отделение Союза инженеров, несказанно всех удивив. А в качестве ответной услуги попросил прекратить слать нам свои бюллетени и требовать с папы ежегодные взносы. Модель печально известной нелегальной пристройки к дому в Болгери я забрал себе, хоть она и не слишком красива. Ах да, есть ещё кукольный домик на водопаде, который папа сделал для Ирены, точная копия Райтовского, но его я не трогал, а так и оставил в комнате: разберёмся, когда будем продавать дом. В общем, с этим добром всё было достаточно просто.

Вопрос возник только по трём железным дорогам. Одну ты, правда, даже не видел, поскольку папа сделал её уже после твоего отъезда, довольно минималистично и при этом весьма искусно: три с половиной метра в длину и всего шестьдесят сантиметров в ширину, она каким-то непостижимым образом позволяет запускать до одиннадцати поездов одновременно. Секрет на самом деле прост: дорога двухъярусная, один ярус – видимый, другой, нижний, скрыт в массивном основании; поезда, добравшись до дальнего конца макета, въезжают в туннель, там меняют направление и, переключив стрелку, уходят вниз, потом незаметно возвращаются на противоположную сторону и поднимаются на верхний ярус, в другой туннель, откуда, снова сменив направление, выскакивают на поверхность – как в той комедии с Лорелом и Харди, где Лорел появляется в кадре с лестницей на плече, и эта длинная, чертовски длинная лестница ползёт мимо, пока на противоположном конце мы не видим всё того же Лорела. В общем, такую великолепную вещь просто невозможно было выбросить. Но и две другие, которые ты должен помнить, – одна огромная, ещё шестидесятых годов, и та, что встроена в горный склон и воспроизводит мост Питеччо на Порретане, в смысле, железнодорожной ветке Болонья-Пистойя, – оказались слишком прекрасны, чтобы их сломать. Только как продать дом с этими занимающими целую комнату катафалками? Вот я и стал искать способ передать их тому, кто оценит их по достоинству.

И вспомнил, что в последние месяцы, незадолго до того, как ему стало хуже, папа рассказывал о каком-то потрясающем макете, который делали в подвале клуба железнодорожников, возле парка Кашине, – ну, помнишь, где я теннисом занимался? В общем, туда я и направился – а надо сказать, Джакомо, что прошло уже больше сорока лет с тех пор, как я был там в последний раз. Разумеется, всё сильно поменялось, и я потратил целый вагон времени, чтобы просто найти человека, который понял бы, о чём я толкую. Дело в том, что моделисты, которые собираются в этом подвале, – в некотором роде призраки: чёткого расписания занятий у них нет, а в остальное время подвал закрыт, и никто в клубе ничего об этих моделистах не знает. Пришлось целый месяц сидеть в засаде, пока наконец в субботу утром мне не удалось отловить президента ассоциации моделистов, некого Беппе, за игрой в рамино. Стоило мне упомянуть папу, как он бросил карты и повёл меня в подвал, хотя тот и был закрыт. Должен признать, папа оказался прав: макет они построили сногсшибательный. Беппе запустил его специально для меня, и, уж поверь, выглядит он просто невероятно, поскольку представляет собой участок трамвайной линии размером с комнату, окружённый сделанными в масштабе домами, улицами, машинами, людьми и всем прочим. В общем, я объяснил ему суть дела, и он согласился, что ломать папины макеты не следует – ну, так, в принципе, поскольку никогда их не видел. О папе он отзывался с огромным уважением, хотя очевидно, что отношения с ним папа тоже строил по-своему, то есть крайне сдержанно, а о своих работах почти не говорил, упоминая в основном технические моменты, так что этот Беппе понятия не имел, о чём мы говорим. Мы договорились, что он зайдёт на них взглянуть, и как можно скорее – хотя случилось это только через месяц, и не спрашивай почему. Увидев макеты, он был просто потрясён, особенно мостом на Порретане, но и двумя другими тоже, и сказал, что они заберут все три (под словом «они» Беппе имел в виду ассоциацию моделистов, президентом которой состоял). И добавил, что один – тот, которого ты никогда не видел, – будто нарочно создан для школы, потому что у них есть даже школа, где подростков учат делать макеты: макеты железных дорог, как ты понимаешь. Короче говоря, этот Беппе был в восторге, оставалось только найти фургон, достаточно большой, чтобы их увезти. Он взял мой номер, оставил мне свой – и в буквальном смысле исчез ещё на два месяца. Я пару раз пытался ему набрать, но он был недоступен, потом даже сходил в клуб порасспросить, мало ли что, вдруг с ним что случилось, но никто не мог сказать ничего определённого. А две недели назад он позвонил и сказал, что наконец-то нашёл фургон. Мы договорились, и на прошлой неделе он с «парнями», как он их назвал (всем за пятьдесят), заехал за макетами. Ты и представить себе не можешь, Джакомо, какое уважение эти «парни» выказывали папе: все шестеро, включая Беппе, поснимали шляпы (они все носят шляпы, такие, типа борсалино, как сто лет назад, и тоже не спрашивай почему) и смотрели на его работы пятидесятилетней давности зачарованными, мокрыми от слёз глазами. Один всё бормотал, что для него огромная честь даже просто присутствовать здесь, а уж тем более унаследовать работы Инженера, как называли папу: ныне пенсионер, когда-то он был владельцем магазинчика, куда папа заходил купить модели поездов и обсудить технические вопросы, и признался мне, что одним из его величайших желаний было увидеть папины макеты, но он настолько стеснялся, что в итоге так ни разу и не попросил. Тут я снова вынужден констатировать, что хотя зла папе никто в жизни не сделал, он всё равно никогда и никому не доверял. Вот почему, несмотря на общую страсть и взаимное уважение, они с этим стариком десятилетиями жили в параллельных, практически не пересекавшихся вселенных. Причём рядышком, во Флоренции, а не где-нибудь в Токио. Покончив наконец с церемониями, «парни» приступили к работе: закрепили каждый макет в каких-то специальных... даже не знаю, как их назвать... в общем, в каких-то защитных уголках на струбцинах с регулируемыми фанерными разделителями (типа картонок, которые ставят в кондитерских на подносы с пирожными, чтобы те не мялись друг о друга), потом завернули в пузырчатую плёнку и взвалили на плечи. Один макет, самый большой, в двери так и не прошёл, пришлось спускать его из окна на верёвках. На это у нас ушло часа полтора. Наконец, тепло меня поблагодарив и едва сдерживая возбуждение, они погрузились в свой фургон и уехали – Беппе за рулём, двое рядом с ним, а трое оставшихся в кузове, придерживая большой макет, который торчал на целый метр и мог попросту вывалиться. С учётом того, как сдержанно папа с ними общался, думаю, я их больше не увижу. Правда, у них тут, похоже, что-то вроде тайной секты: в воскресенье, то есть вчера, захожу я по традиции в закусочную за столь же традиционным жареным цыплёнком, а один из поваров, с которым мы уж тысячу лет как знакомы, иссохший старикашка с лицом цвета автомобильной покрышки и гнилыми зубами, подходит ко мне и шепчет на ухо: «Слыхал, парни к тебе заезжали». Я сперва не понял, к чему это, а он знай подмигивает и шепчет так тихо, словно это секрет, которого другим клиентам слышать не стоит, даже случайно: «Макеты отца твоего, говорят, ужасно ценные». Так и сказал: «Ценные».

Понял теперь?

Нет, наверное, не понял. Впрочем, я сам виноват, что не смог объяснить как надо. Сам виноват, да.

Счастливого Рождества

Марко

Fatalities[10] (1979)

«Выживших нет». Таким был вердикт о «трагедии в Ларнаке», как её сразу стали называть, – выражение лингвистически куда более жестокое, чем «94 fatalities», фигурирующее в отчёте, которым инцидент был зарегистрирован в органах управления гражданской авиации.

Поскольку самолёт поднялся в воздух из аэропорта Пизы, большинство этих fatalities были итальянцами, и, разумеется, все газеты и телеканалы очертя голову бросились освещать катастрофу; однако прочие fatalità (в другом значении этого слова – злая судьба, роковая случайность), немедленно потеснили её с заслуженных первых полос. Первым делом, спустя всего несколько часов, произошла ещё одна авиакатастрофа, причём из тех, от которых просто так не отмахнёшься – то есть самая серьёзная в истории Америки (в момент взлёта из чикагского аэропорта потерпел крушение DC-10 авиакомпании «Американ Эйрлайнз», 271 fatalities), и это сразу же привело к путанице, вызвав непреодолимый – по крайней мере, с точки зрения журналистики – соблазн смешать два аварии, слепить в единый комок ужаса, пусть даже в реальности у них не было ничего общего, кроме марки самолётов – разных, впрочем, моделей. Но куда сильнее внимание всей страны отвлёк случившийся всего через три дня арест Валерио Моруччи и Адрианы Фаранды, двух самых разыскиваемых членов итальянских «красных бригад». Ещё через пять дней состоялись досрочные политические выборы, в результате которых был сформирован восьмой состав республиканской Палаты депутатов, а ещё через неделю – первые выборы в Европарламент. Пока, Ларнака! Так что время, отведённое газетам на то, чтобы по горячим следам собрать подробности и свидетельства о трагедии, резко сократилось, и только это не позволило репортёрам добраться до Марко Карреры и Неназываемого, сошедших с самолёта прямо на взлётно-посадочной полосе. Повествование, попросту говоря, оборвалось чуть раньше. Основное внимание во всех статьях было уделено «загубленным жизням» – в первую очередь это касалось юных бойскаутов, направлявшихся на крупный международной слёт в замке Любляны, – но времени на дальнейшее расследование журналистам не хватило; по сути, они даже не успели рассказать, как по возвращении тел в Италию прошли похороны, или объявить об обнаружении на дне моря чёрного ящика, поскольку всего через два дня трагедия в Ларнаке постепенно начала скатываться в рубрику «Новости одной строкой», да и там отведённое ей пространство неумолимо сжималось.

Как сложилась бы жизнь Марко Карреры, будь у прессы время узнать, что он выжил в той катастрофе, и превратить его в публичную фигуру? Что бы случилось, прознай об этом власти? Но то, чего потрясённый до глубины души юноша ожидал с минуты, когда услышал о катастрофе: журналисты у дома, вызов в прокуратуру – так и не произошло. И если причины, по которым пресса слишком быстро переключила своё внимание на другие темы, вполне ясны, то почему ни Марко, ни Неназываемый не получили ни одного запроса из судебных органов и Главного управления гражданской авиации Министерства транспорта, так и осталось загадкой. В конце концов, пара двадцатилетних парней, сбежавших из самолёта всего за пару часов до того, как его поглотило море, да ещё в мрачную эпоху разгула терроризма, выглядели вполне серьёзной зацепкой, которую следовало как минимум проверить, – по крайней мере до тех пор, пока осмотр чёрного ящика не установил, что причиной катастрофы стал отказ оборудования. Однако ничего так и не произошло – одна из множества итальянских загадок, крохотная по сравнению с другими, но для будущего обоих молодых людей, несомненно, решающая.

Так что, оказавшись, к собственному удивлению, совершенно не замешанными в событии, к которому, по их предположениям, они всё-таки были причастны (поскольку и в самом деле были к нему причастны), ни тот, ни другой никому ничего не сказали. А помолчав два, три, четыре, пять дней, поняли, что не могут просто выйти и сообщить, что в последний момент сошли с самолёта. Впрочем, даже случись такое, им бы никто не поверил.

Была, однако, и другая причина, по которой оба так растерянно молчали, боясь в любой момент оказаться в центре внимания: что стало бы с Неназываемым, пронюхай журналисты о его словах в самолёте? Но даже если забыть об ужасном проклятии, которое он обрушил на всех этих несчастных, и заявить только, что они покинули самолёт из-за обычного недомогания, разве мог Дуччо Киллери когда-либо снова пройти по городу, чтобы каждый встречный не бросился наутёк, вопя от ужаса? Их рассказ лишь окончательно подтвердил бы ходившие о нём слухи, а тот простой факт, что Марко Каррера по-прежнему пребывал в мире живых, стал бы научным подтверждением теории глаза бури. Вот почему молодые люди не могли обсудить случившееся даже друг с другом, а пару раз попытавшись, путались в сумрачной завесе стыда и не смели даже начать. Невысказанное брало верх над очевидным.

Сказать по правде, Марко возможность с кем-нибудь поговорить всё-таки представилась, поскольку его сестра Ирена, обладавшая, как он считал, совершенно нечеловеческой интуицией, вдруг обо всём догадалась. «Скажи честно: вы с другом тоже должны были лететь на том самолёте, что разбился?» – спросила она несколько дней спустя, без стука войдя в его комнату и застав валяющимся на кровати за прослушиванием Laughing[11] Дэвида Кросби. Как именно она это поняла, стало для Марко ещё одной загадкой, поскольку, разумеется, дома он сказал, что летит на экскурсию в Барселону, а не играть в азартные игры в Любляну, да ещё через Ларнаку. Так что он не имел ни малейшего понятия, шпионила ли сестра за ним, как постоянно делала с другими членами семьи, подслушала ли его разговор по телефону (или даже перехватила звонок, сняв трубку на кухне, пока он болтал с другом из своей комнаты) и потому с самого начала знала, куда он направляется и зачем. Однако под воздействием потрясений последних дней он первым делом подумал о психотронных способностях сестры и испугался ещё больше. А испугавшись, принялся всё отрицать. Признайся, настаивала Ирена, тебе только лучше станет. Марко снова замотал головой, но про себя решил, что на следующий вопрос выложит всё подчистую. Вот только Ирена – fatalità – не задала больше никаких вопросов; она исчезла так же внезапно, как появилась, оставив его лежать, словно палку салями, неспособную даже встать с постели и перевернуть пластинку на проигрывателе, поскольку Laughing, последний трек на стороне A лонгплея If I Could Only Remember My Name, закончился, и игла немилосердно скребла по сгону.

Цчщ. Цчщ. Цчщ.

Какой была бы его жизнь, ответь он на вопросы Ирэн или задай она ещё один? А главное, какой была бы жизнь Дуччо Киллери?

Да, именно так, потому что, возможно, возможно, поговорив с Ирен о творящемся безумии, он впоследствии уже не стал бы рассказывать этого никому и никогда; поделившись с ней, бесконечно умной, мучительными подозрениями, что вселенную и в самом деле пронизывают потоки оккультных сил, а его друг детства и в самом деле способен ими управлять, Марко, возможно, развеял бы свои подозрения. Он ещё несколько дней ждал, что сестра вернётся к этой теме, но напрасно – Ирена молчала. Он ждал, что его отыщут, вызовут на допрос, неважно, пресса или власти, и случившееся помимо его воли станет достоянием общественности – но за ним так никто и не явился. Он пытался найти слова, чтобы обсудить это хотя бы с другом, но слова не приходили, и даже друг больше не был другом. В конце концов он попытался похоронить эту тайну в себе, но не смог и этого, а проговорился, причём исподтишка, по-воровски, за день до отъезда на каникулы, двум старым приятелям, c которыми почти не виделся и с которыми встретился как бы случайно – только было это совсем не случайно. После ужина он нарочно пошёл в бар на пьяцца дель Кармине, где, как он знал, они часто бывали, и сделал это в припадке мрачного возбуждения, какие бывают у бывших наркоманов, снова решивших подсесть на иглу. Два старых приятеля, с которыми и поговорить-то было не о чем, кроме былых деньков, былых подвигов, былых страстей и былых приключений Неназываемого... Не сумев поступить правильно, он поступил неправильно – самым неправильным образом из всех возможных.

И что же он сделал?

Ошеломив, даже шокировав их, он рассказал приятелям то, чего на протяжении двух месяцев не рассказывал никому, и сделал это так, словно всегда был одним из них, соглашался с ними – словно не боролся изо всех сил с адской смесью цинизма и суеверий, благодаря которой Дуччо Киллери навечно попал в разряд чернокнижников. Он в точности передал им ужасные слова, брошенные Неназываемым в адрес несчастных созданий («Вы покойники! Вы уже покойники, теперь и меня угробить хотите!»); с невероятным сочувствием изобразил облегчение, с которым обречённые, но ещё ничего не подозревавшие стюардессы выводили их из самолёта; наконец, представил себя человеком, испытавшим глубочайшее, всепоглощающее прозрение, – избранным-коему-был-явлен-божественный-знак. Это было совсем на него не похоже, ведь на самом-то деле он хотел или, по крайней мере, собирался сделать нечто совершенно иное, но тем вечером, поболтав со старыми приятелями, вывалив на них груз своих бед и впечатлив их, как не впечатлял ещё никого и никогда, он сделал именно это. Чем обрёк друга, спасшего ему жизнь, на роковой жребий, с которым сам столько лет боролся и который столько лет отрицал – жребий, от которого Дуччо Киллери так до конца жизни и не суждено было избавиться.

А на следующий день, с душой запятнанной и как никогда лёгкой, отправился к морю, чтобы влюбиться в Луизу Латтес.

-ться без ошибки (2009)

ср 20 мая

Добрый вечер. Подскажите, если не сложно, этот номер по-прежнему принадлежит доктору Марко Каррере? Прошу прощения за беспокойство

20:44

Да, это всё ещё мой номер. А Вы кто?

20:44

Здравствуйте, доктор Каррера. Это Каррадори, бывший психоаналитик Вашей, как мне думается, уже бывшей жены. Хочется надеятся, что, выйдя на связь после столь долгого перерыва, я Вас не побеспокою, однако если я ошибаюсь, скажите мне это откровенно и действуйте так, словно я Вам никогда не писал. В противном случае я бы попросил Вас указать время, когда я могу позвонить Вам, завтра или в любой удобный Вам день, поскольку мне нужно с Вами поговорить.

20:45

Можете позвонить завтра утром, в 9.30 примерно, но при одном условии

20:49

Каком условии?

20:49

Научитесь писать «тся-ться» без ошибки

20:50

Дружеская шутка. Без обид, ладно?

20:50

Прошу меня простить. Я имел в виду «надеяться». До завтра. И спасибо

20:54

До завтра

20:54

Как всё прошло (2010)[12]

– Алло?

– Здравствуйте, доктор. Это Каррадори.

– Доброе утро.

– Можете говорить?

– Да, вполне.

– Правда? Я Вас не отвлекаю?

– Нисколько не отвлекаете. Как Вы?

– Хорошо, а Вы?

– Тоже неплохо.

– Прекрасно. Я рад.

– Скажите, доктор Каррадори, я не обидел Вас вчера этими «тся-ться»? Я ведь просто пошутил, но с этими эсэмэсками не поймёшь, шутит кто или серьёзно...

– Нет, что Вы. Мне и самому было стыдно, я ведь обычно таких ошибок не допускаю, а вот вчера уж и не знаю, что со мной случилось...

– Да, бывает. Просто я подумал, что мой ответ мог Вам показаться несколько грубоватым, мы ведь друг друга почти не знаем...

– Не беспокойтесь, я и не думал обижаться. И Вы тоже сразу сказали, что шутите.

– Вот и хорошо. Итак, чем я могу помочь?

– Ну, если коротко, мне хотелось бы, чтобы Вы рассказали, как всё прошло. Если, конечно, Вы не против.

– Что прошло?

– Эти годы. Ваша жизнь. Её жизнь.

– Ах да, разумеется...

– Хотя сперва, наверное, мне стоит рассказать о себе. Согласны?

– Да, пожалуй.

– Потому что несколько месяцев спустя после... в общем, после нашей встречи десятилетней давности я ушёл из профессии. Покончил с ней. Начисто. В технических терминах это называется burnout, выгорание. Для простоты скажем, что я не смог вернуться в ту систему правил, из которой вышел, явившись к Вам.

– Из-за меня, значит...

– Нет, благодаря Вам. Знаете, я ведь теперь и представить себе не могу, что снова займусь психоанализом. Я был очень несвободен. Психоанализ – это ловушка.

– О, мне можете не рассказывать... И в какой сфере теперь?

– Экстремальная психология. Записался в программу ВОЗ, занимаюсь оказанием психологической помощи населению, пострадавшему в результате катастроф.

– Чёрт возьми! Это интересно!

– Так что в последние годы я мало бывал в Италии.

– Ваше счастье!

– Сейчас, например, только вернулся с Гаити. И через две недели лечу обратно.

– Да, землетрясение – страшная штука...

– Самый чудовищный катаклизм в современной истории, уж поверьте. Нам такое и в страшном сне не снилось.

– Представляю... Точнее, не представляю.

– Это реальная работа, доктор Каррера, по-настоящему нужная. Люди, потерявшие всё, дети, старики, оставшиеся без поддержки, – все они должны жить дальше, потому что так им предначертано. И дело здесь не только в материальных проблемах. Поверьте, самое полезное, что я могу сделать, – это помочь им постичь собственную жизнь.

– Я вам верю.

– Но, признаюсь, много раз за последние годы, несмотря на колоссальный объем работы, которую приходится проделывать, несмотря на трудности, лишения, а зачастую и разочарования, потому что во многих странах мира помощь психолога отвергают, особенно там, где она нужна больше всего... В общем, несмотря на всю эту, так сказать, наполненную событиями жизнь, я много, клянусь, очень много раз за последние годы ловил себя на том, что думаю о Вас.

– Неужели? И почему же?

– Ну, в первую очередь потому, что, как я уже сказал, Вы стали причиной, по которой я расстался с профессией. По сути, не приди я тогда к Вам, не решись нарушить правила, которые до тех пор неукоснительно соблюдал, моя жизнь не изменилась бы. И только одному Богу известно, как ей нужны были эти изменения. Но главное, я столько раз думал, что так ничего и не знаю о Вас, Вашей дочери, Вашей жене... бывшей жене, полагаю? Вы ведь разошлись? Видите, я даже этого не знаю.

– Да, и так далеко, насколько это было возможно.

– Понимаете, доктор: стоило мне выйти за рамки, навязанные профессией, как информационный вакуум стал совершенно невыносимым. И теперь мне просто необходимо узнать, что случилось с вашими жизнями, поскольку я в них вмешался, вмешался активно, а не остался, как следовало бы, сторонним наблюдателем. Так что же всё-таки с вами сталось?

– Как видите, она меня не убила.

– Это уже что-то...

– Как и я её.

– Прекрасно. А из того, что всё-таки случилось?

– Ну, что случилось... Много чего случилось... Для начала, вскрылось всё то, что она знала, а я – нет, и мы расстались. Лучше поздно, чем никогда. Потом она, чтобы успеть скрыться, предъявила мне клеветнические обвинения и сбежала в Германию с парнем, которого знала, наверное, гораздо лучше, чем меня.

– А девочка?

– И девочку, которой, кстати, уже двадцать один год, с собой забрала. Но этот приём, скажем так, не сработал, и через год Адель вернулась ко мне в Италию.

– Слава Богу. Я как раз настоятельно предлагал ей этот вариант, когда она... ну, знаете... в общем, когда она прорабатывала план, о котором я пришёл Вам рассказать. Я настаивал на том, чтобы она оставила дочку Вам и жила своей жизнью с тем мужчиной, не втягивая Вас. А другой ребёнок? Тот, которого она ждала, когда бросила сеансы? Что с ним?

– Родился, уже в Мюнхене. Точнее, родилась, учитывая то, что это снова была девочка, Грета. Собственно, из-за неё и пришлось уехать. Адель так страдала от этой своей...

– Вы о чём?

– О том, что нить к ней вернулась. Помните, нить за спиной, из детства? Марина же Вам рассказывала?

– Да, конечно.

– В общем, с помощью Вашего коллеги нам удалось избавиться от неё ещё до того, как девочка пошла в школу. Но в Германии она проявилась снова: Адель даже из дома не могла выйти. Тогда-то я и перевёз её к себе, в Италию.

– И нить снова пропала.

– Точно. Я долгие годы считал, что её рефлекторной реакцией, связанной с фехтованием, но Ваш коллега оказался прав – фехтование было ни при чём. Всё дело во мне.

– Понимаю. И как она сейчас?

– Адель?

– Да.

– Нормально. Да, вполне нормально.

– А Ваша бывшая жена?

– Не слишком хорошо. По-прежнему в Мюнхене, но с отцом другой дочери тоже рассталась. Работать не может, в основном мотается по клиникам. Проходит достаточно серьёзное лечение.

– Насколько серьёзное?

– Честно говоря, понятия не имею. Достаточно серьёзное. Знаю только, что до определённого момента они с Аделью встречались раз в год, летом, когда уезжали вместе на две недели в какой-то санаторий или вроде того, в Австрии. Но вот уже несколько лет, как они не виделись.

– Что ж, значит, случилось худшее.

– Думаю, да. Стала призраком, воспоминанием. Но знаете, несмотря на весь тот вред, что она мне причинила, я зла не держу. У неё ведь вся жизнь вдребезги разлетелась, в буквальном смысле.

– Ну а Вы, как Вам жилось одному с дочерью? Так и остались в Риме? Или переехали?

– Не обижайтесь, доктор Каррадори, но разве можно пересказать десять лет жизни по телефону?

– Вы правы. Тогда скажите мне всего одну вещь: Вам было больно?

– Я бы сказал, что да. И весьма.

– А теперь прошло? По крайней мере, уже не так сильно болит? Хотя бы у вас двоих, потому что, боюсь, у Вашей бывшей жены боль не пройдёт никогда...

– Доктор Каррадори...

– Ладно, просто скажите, что вы с дочерью живете нормальной жизнью. Скажите хоть это!

– Ну... да. Мы живём практически нормальной жизнью.

– То есть вы справились?

– Так никогда не скажешь, но если я правильно понимаю, о чём Вы, то да: нас это не уничтожило.

– Спасибо, доктор Каррера.

– За что?

– За то, что рассказали мне всё это. Я серьёзно. И прошу прощения за вторжение.

– Да какое уж там вторжение... Я был рад снова Вас услышать. Но пересказать столько лет по телефону – задача совершенно невыполнимая.

– Обещаю, больше я Вас не побеспокою. Скажу только, что сильнее всего в этой ситуации мне жаль Вас и Вашу дочь, поскольку относительно Вашей бывшей жены я иллюзий не питал. К сожалению.

– Ну да, что уж...

– Доктор Каррера, могу я задать Вам последний вопрос? К тому, о чём мы говорили, он, правда, отношения не имеет, но не даёт мне покоя с самой нашей первой встречи, десять лет назад.

– Валяйте.

– Да это такая мелочь...

– Говорите, не стесняйтесь.

– Вас ведь зовут Марко, верно? Марко Каррера. И родились Вы в 1959-м, как и я. Всё верно?

– Да.

– Жили во Флоренции?

– Да.

– И в детстве играли в теннис?

– Да.

– И в турнирах участвовали?

– Да.

– А в Роверето? Вы играли на турнире в Роверето? Это год 1973-1974.

– Конечно, играл. Это был очень важный турнир.

– Значит, это точно Вы. Роверето, 1973 или 1974 год, точно уже не вспомню. Первый круг. Марко Каррера побил Даниэле Каррадори 6:0 6:1.

– Да бросьте!

– Я всегда думал, что этот единственный гейм Вы мне специально отдали, чтобы я не проиграл всухую, 6:0 6:0. А Вы не помните, да?

– Честно говоря, не припоминаю.

– Ну разумеется. Слишком большая у нас была разница в классе. А знаете что? Я ведь и теннис из-за Вас бросил.

– Да ладно? Серьёзно?

– Абсолютно. После того поражения в первом же круге с единственным взятым геймом, да и то лишь потому, что соперник позволил мне его взять, я понял, что теннис – не для меня. По крайней мере, теннис такого уровня. И забросил всю эту суету, тренировки, турниры... Что тоже стало для меня освобождением.

– Понимаю.

– Так что, кажется, Вы не первый раз спасаете меня из ловушки.

– И мне стоит этим гордиться. Спорт больших достижений – ловушка поистине смертельная. Сам я бросил два года спустя в точно такой же ситуации, продув 6:0 6:0 в первом круге «Аввенире», «турнира будущих звёзд». Соперник не дал мне ни единого гейма, даже из вежливости.

– Чёрт!

– А знаете, кто это был? Кто меня освободил?

– Кто?

– Иван Лендл.

– Поверить не могу!

– Он был на целый год младше. Тощий, как щепка, и с единственным комплектом формы – тем, в котором против меня и играл. Кажется, ему потом местный клуб запасной комплект выделил. Но турнир он взял.

– Вот так история! Вы же меня не разыгрываете?

– Чистая правда, клянусь.

– Что ж, это бросает тень славы и на мою теннисную карьеру. Всего в одном рукопожатии от Лендла... Спасибо, что рассказали.

– А, старая история. Никогда не знаешь.

– Именно. Спасибо.

– Значит, Вы теперь возвращаетесь на Гаити?

– Да, через две недели. В таком деле больше чем на пятнадцать дней не прервёшься.

– Тогда удачно Вам поработать.

– И Вам. Ещё раз спасибо.

– Не за что. Проявляйтесь, как вернётесь.

– Только попросите.

– Уже попросил.

– Тогда непременно.

– До свидания.

– До свидания.

Тебя там не было (2005)

Луизе Латтес

21, рю Ла Перуз

75016 Париж

Франция

Флоренция, 13 апреля 2005 г.

Дорогая Луиза,

только что видел я потрясающий сон с тобой в главной роли и не нашёл ничего лучше, чем поделиться им с тобой.

Мы, снова подростки, были в каком-то местечке вроде Болгери, только это был не Болгери, а нечто совсем другое, непохожее, но все мы чувствовали себя как дома. Я говорю «все мы», потому что народу в моём сне было много, хотя сам я с первой до последней минуты оставался один. Местечко это выглядело приморским, но, опять же, моря там не было; зато был осенний пейзаж, очень американский, и невероятно длинная, идущая под уклон улица под сенью порыжевшей листвы, а землю устилал густой ковёр цветочных лепестков. Я спускался по этой улице один, бегом, и одет был по-городскому, в замшевую куртку: справа от меня тянулись виллы и сады, слева – череда деревьев, а за ними море, только его не было ни видно, ни даже слышно, потому что, по правде сказать, его там и не было. В глубине улицы, где спуск заканчивался, стоял ваш дом, куда на вечеринку у бассейна собралось множество других ребят, но самого бассейна не было. Сплошь те же ребята, с которыми ты общалась, когда мы познакомились, – флорентийская золотая молодёжь, двадцатилетние тусовщики, только это были не они. Меня совершенно точно не приглашали, а вот мой брат Джакомо, напротив, поглядев на меня с сожалением и перекинув через плечо полотенце, вошёл в калитку. Но главное, Луиза, там была ты, потому что ты была повсюду и всё это место было тобой, а ты была всем, вплоть до самого начала дороги там, наверху, до порыжевшей листвы и безумного лепесткового ковра, по которому ты шла, и твой голос назначал мне свидание ближе к вечеру, когда кончится праздник, на который меня не пригласили, «в восемь часов без четверти»; и всё же, Луиза, тебя там не было, как не было ни Болгери, ни моря, ни бассейна.

И я был расколот, разделён надвое: с одной стороны – горечь от того, что меня не пригласили на вечеринку у бассейна, с другой – облегчение от осознания, что бассейна нет, а значит, вероятно, нет и вечеринки; с одной стороны – преклонение перед тобой, что была повсюду и делала это место таким чудесным; с другой – разочарование из-за твоего отсутствия, поскольку тебя там не было. С одной стороны – нелепая надежда заполучить хоть частичку тебя во время свидания «в восемь часов без четверти», с другой – печаль при виде Джакомо и остальных, входящих в твой сад, и невозможности последовать за ними. Твой голос, Луиза, связывал воедино всё это, включая меня, мою собственную жизнь, – он звучал словно за кадром, живописуя эту красоту; но только тебя там не было. Тебя там не было. Тебя там не было.

А пять минут назад я, вздрогнув, проснулся и сразу принялся писать, поскольку у меня нет другого способа рассказать тебе, что я чувствую. И я по-прежнему расколот, Луиза, разделён надвое, даже когда бодрствую: с одной стороны, я счастлив, что в мире есть место, где ты получишь это письмо, с другой – несчастен, потому что это место не здесь, где я проснулся, где я тебе пишу, где живу и буду жить каждый день.

Целую

Марко

Только (1988-99)

Как описать вспышку огромной любви, если знаешь, что закончилась она паршиво? И как, не боясь показаться не слишком умным, нарисовать портрет того из двоих, кто был обманут, – ведь с обмана всё и началось? Однако рассказать о том, как Марко и Марина встретились, как полюбили друг друга, как сошлись и поженились, тем не менее придётся – только не стоит заранее очаровываться этой историей, поскольку с какого-то момента она перестанет быть такой уж очаровательной. Вот как это случилось. Вот как по всеобщему – за единственным (точнее, единственной) исключением – мнению это произошло.

Всё началось весной 1988 года с телепрограммы «Утречко» на канале «Раи Уно», в ходе которой бывшая стюардесса обанкротившейся югославской авиакомпании Koper Aviopromet, молодая женщина по имени Марина Молитор (словенка по национальности, со временем натурализованная, перешедшая в «Люфтганзу» и прикомандированная к наземным службам римского аэропорта «Леонардо да Винчи») рассказала весьма трогательную историю. Оказывается, именно она, а вовсе не её коллега Тина Доленц, должна была выйти в смену на борт DC-9-30, потерпевший крушение в Ларнаке девятью годами ранее, но в последний момент попросила замену, позволившую ей посетить римскую больницу Форланини и стать донором костного мозга для своей старшей сестры Матейи, больной лейкемией. Этот акт великодушия (а донорство костного мозга – вовсе не приятная прогулка в парке, особенно в те дни), призванный спасти жизнь сестры, спас в итоге её саму и стоил не одной, а двух жизней: жизни вышеупомянутой коллеги, погибшей вместо Марины в авиакатастрофе, и сестры, также скончавшейся несколько месяцев спустя в результате отторжения тканей костного мозга, сделавшего пересадку бесполезной. Рассказывая свою историю, девушка разрыдалась. Только...

Как нарочно температура у Марко Карреры, яростного противника телевидения, именно в то утро поднялась до тридцати восьми и пяти, и вместо того, чтобы, как обычно, отправиться в офтальмологическую клинику на пьяццале дельи Эрои, где он работал с тех пор, как в прошлом году, едва закончив ординатуру, выиграл конкурс, Марко, одурев от антибиотиков, дремал на диване перед телевизором в своей двухкомнатной квартире на пьяцца Джан Лоренцо Бернини в районе Сан-Саба. И как нарочно его телевизор, выключенный почти всегда, а особенно по утрам, оказался настроен именно на «Раи Уно». И, наконец, как нарочно Марко Каррера очнулся от забытья, в котором пребывал, именно в тот момент, когда Марина Молитор рассказывала свою историю. Что ж, пожалуй, ещё ни один человек столь внезапно не становился столь необходимым другому. Два фатальных совпадения (утрата старшей сестры и спасение от авиакатастрофы) моментально влюбили Марко Карреру в эту рыдающую молодую женщину (чему, разумеется, немало помогла и её необычайная красота).

На следующий день, накачавшись парацетамолом, он без труда отыскал Марину в аэропорту, и у той самой стойки «Люфтганзы», где, по её словам, она работала (то есть о работе она не солгала), выложил перед изумлённой девушкой весь сданный ему судьбой покер. Результатом этих действий стали немедленное расстройство их и без того расстроенных чувств, лавина других поразительных совпадений, обнаруженных ими в течение дня, и, что вполне естественно, непреодолимое физическое влечение: с этого момента время поглотило их, и они стали жить вместе, зачали дочь, а дождавшись её рождения, поженились – и всё это за какие-то двенадцать месяцев. Только...

Квартирка на пьяцца Бернини, их любовное гнёздышко, потом другая, на пьяцца Николозо да Рекко, с террасы которой открывался чудесный вид на Рим, брак, совместный быт, всё большая душевная близость, зимние воскресенья, проведённые в постели и в играх с малышкой, а когда та засыпала, занятия любовью, весенние поездки по окрестностям, на озеро Браччано, на пляж Фреджене, в лес Бомарцо или даже просто пикники на вилле Памфили, вилле Ада, вилле Боргезе, а также поездки в Европу по билетам с безумными скидками, на которые Марина имела право, Прага, Вена, Берлин, простое житьё-бытьё, две зарплаты, дававшие возможность позволить себе некоторую роскошь, вроде услуг няни или жены привратника, заходившей убраться и приготовить ужин, Рождество во Флоренции на руинах семейного очага, который Марко надеялся хоть немного согреть теплом собственного счастья, пусть даже ничего из этого не вышло, недели в Копере с Марининой матерью, вдовой полицейского, относившейся к Марко как к спасителю, герою, дару небес, что могло бы, наверное, вызвать у него некоторые подозрения, но так и не вызвало, дочь, которая, чуть подрастя, стала похожа одновременно на них обоих: на Марину – цветом и разрезом глаз, на Марко – кудрями и формой носа, потом начала говорить, потом ходить, потом вдруг заимела привязанную к спине нить – а с ней и первые проблемы, встреченные, впрочем, со спокойствием, душевной стойкостью, верой в будущее и готовностью к самопожертвованию ради укрепления их союза, поскольку вместе можно справиться с чем угодно и нет ничего лучше для укрепления семейных уз, чем совместно разрешённые проблемы.

Только...

Только вот всё это с самого начала было ложью, всё было притворством. Так часто бывает, когда образуются пары, а затем и семьи, – но в данном случае притворство оказалось слишком всепоглощающим и слишком патологическим, так что катастрофа была неизбежна. Надо сказать, виноваты в этом были оба. Но именно нить за спиной Адели Каррера и путь, пройденный под руководством доктора Ночетти, чтобы устранить её, разрушили защищавший их купол. Смена ролей, исцелившая девочку – когда отец начал заботиться о ней, а мать о себе, – породила трещины, обрушившие в итоге всю их жизнь; но не возникни эта причина, конечно, нашлась бы другая, поскольку никаких оснований у этих отношений по сути не было, и там, где Марко виделось совместное будущее, как раз будущее-то и отсутствовало.

Да, виновны были оба. В том числе и сам Марко, который в своём стремлении к счастью годами систематически недооценивал всё происходящее – каждый знак, каждое действие. Дело ведь не только в том, что он не мог даже смутно разглядеть руины, к которым мчал во весь опор: он в ответе и за наивную убеждённость, что череда крайне деструктивных поступков, начавшихся однажды в Париже с его телефонного звонка той, с кем он не должен был больше встречаться, звонка, которого он не должен был совершать, не будет иметь последствий. А последствия, разумеется, были. Оказавшись в Париже, куда приехал на конференцию, Марко Каррера вдруг понял, что думает о Луизе. Не то чтобы все эти годы он о ней не думал – думал, и практически каждый день, но это были смутные, вялые мысли о том, как всё могло бы случиться, но не случилось, мысли, ослабленные разделявшим их расстоянием и ещё более тем, что каждое лето, в августе, Луиза снова возникала перед ним на пляже в Болгери вместе с мужем и детишками – сперва одним, потом двумя, – далёкая и с каждым летом всё отдалявшаяся от той девчонки, в которую Марко влюбился в самый трагический период своей жизни. Но в тот погожий день он вдруг подумал о ней как о чём-то очень близком, доступном и в перерыве конференции позвонил ей из гостиницы «Лютеция», где остановился, мысленно дав одну из самых своих романтических клятв, которую так и не получил возможности сдержать: если номер сменился или она не ответит, или ответит, но не сможет увидеться, он больше не станет ей звонить. Однако, как уже было сказано, возможности сдержать свою клятву Марко не получил, поскольку номер остался прежним, Луиза сняла трубку уже на втором гудке, а через полчаса вошла в бар гостиницы «Лютеция», где он предложил встретиться – волнующая и нисколько не изменившаяся, словно впорхнула туда прямиком из прошлого. Марко не видел её с прошлого августа, но не разговаривал гораздо дольше – с тех пор, как они бросили переписываться, даже раньше, чем на сцене появилась Марина, после того инцидента с властями Итальянской Республики, когда он безуспешно пытался приехать к ней в Париж (безуспешно, поскольку Марко Каррера, принятый за своего полного тёзку, беглого террориста, принадлежащего к группировке «Вооружённые пролетарии за коммунизм», был ссажен в час ночи с экспресса «Палатино» на итало-швейцарской границе, затем целый день промаринован под стражей в казарме налоговой полиции в Домодоссоле, доставлен в Рим в специальном фургоне в сопровождении четырёх карабинеров, заперт в тюрьму «Реджина Коэли», допрошен в отсутствие адвоката двумя заместителями прокурора, напоминавшими мышат из дзенской притчи – один высокий, другой низенький, один с Севера, другой с Юга, один пожилой, другой молодой, один блондин, другой брюнет, – и, наконец, грубо вышвырнут – в буквальном смысле пинком под зад, «пшёл вон», – без единого извинения), в общем, после инцидента, убедившего их, что жестокая судьба, как говорится, будет яростно препятствовать каждой их попытке быть вместе, и с тех пор таких попыток не предпринимали. Справедливо замечено, что не завершившаяся или, как в нашем случае, даже по-настоящему не начавшаяся любовная история так и будет портить свои героям жизнь призраками невысказанных слов, несовершённых поступков, неслучившихся поцелуев: это справедливо для всех, но особенно это было справедливо для них, поскольку после того вечера, той прогулки по рю д'Асса и того невинного разговора Марко с Луизой снова стали встречаться, что в их случае означало писать друг другу, часто и страстно, совсем как в девятнадцатом веке – или как это было десять лет назад и с тех пор не повторялось. И эта переписка больше не была невинной забавой, ведь теперь оба они были женаты, у обоих были дети и обоим приходилось лгать. И пусть начавшийся в тот день кризис удалось остановить – за шаг до взрыва, который неизбежно перевернул бы их жизни, – это стало возможно лишь благодаря приступу мазохизма. Нет, невинности в их встречах больше не было – а была ли она когда-либо? Начав снова видеться не только летом, но и в течение года, поскольку Марко теперь старался выбирать лишь те конференции, что проводились в радиусе четырёхсот километров от Парижа (Брюгге, Сент-Этьен, Лион, Лёвен) и куда могла приехать Луиза – а как она это делала и что объясняла мужу, оставалось за кадром, – они перешли от ночёвок в двух разных отелях к двум разным номерам в одном и том же, пока, неизбежно, не оказались 24 июня 1998 года в одном номере в Лионе: и пока на местном стадионе под названием «Стад де Жерлан» сборная Франции обыгрывала Данию в матче финального турнира чемпионата мира по футболу, эти двое в номере 554 «Коллеж-отеля» по адресу пляс Сен-Поль, 5, съев по клаб-сэндвичу, сидели на кровати и смотрели на канале «Культура» старый фильм Жана Ренуара; а когда фильм кончился, под ликующие клаксоны вереницы французских авто за окном скрепили свою невозможную любовь высшим мазохистским актом, обетом целомудрия, и, заключив друг друга в страстные объятия, слушали, в одних наушниках на двоих, как из её плеера льётся пронзительная Sacrifice в исполнении Шинейд О'Коннор – and it’s no sacrifice / just a simple word / it’s two hearts living / in two separate worlds[13] – в наивном заблуждении, что, пожертвовав таким образом собой, не делают ничего дурного, никого не предают и ничего не разрушают. Ни разу не занимавшись любовью, они поклялись, что не станут и впредь. Они и поцеловались-то лишь однажды – той ночью, семнадцать лет назад, когда утонула Ирена, – и поклялись никогда больше этого не делать. Тридцатидевятилетний и тридцатидвухлетняя, они могли спать в одной постели, не позволяя себе того, чего оба годами хотели – не целоваться, не ласкать и даже не касаться друг друга, ничего, как два безмозглых болвана. Но если Луиза прекрасно понимала, что её брак обречён и любое совершённое ею действие, особенно возвращение былой страсти к Марко Каррере, ещё сильнее разожжённой напыщенным и ребяческим воздержанием, направит её к новой жизни, то сам Марко всерьёз верил, что одна его большая любовь другой не помешает, что они совместимы. Чтобы не навредить отношениям с Мариной, достаточно всего лишь не консумировать связь с Луизой, считал он, проявляя колоссальную наивность – настолько колоссальную, что уже почти преступную. Надеяться, что наивность таких масштабов, оставляющая за собой вполне конкретные следы – спрятанные письма, только и ждущие, чтобы их нашли, выписки по кредитным картам, настойчиво требующие проверки, или, того хуже, электронную почту, собранную в папку «Медицинская ассоциация», и не до конца стёртые эсэмэски, всплывающие, как трупы в пруду, при первом же случайном нажатии на кнопку телефона, – в общем, надеяться, что столь гигантский объем улик может остаться незамеченным такой женщиной, как Марина Молитор, было поистине грубейшей ошибкой. Однако Марко Каррера эту ошибку всё-таки совершил и с каждым днём до самого краха продолжал её усугублять, полагая, что единственная опасность, грозящая его семье, – страсть к Луизе Латтес, которую он держал под строгим контролем. И пусть никто не заслуживает того, что с ним случилось, он это заслужил – или, по крайней мере, был к тому очень близок.

Что касается Марины, то с ней история куда проще – достаточно всего-навсего поставить категоричное «не» перед всем, что она о себе говорила и что из себя изображала: коллега не подменяла её на разбившемся рейсе – тот день был у Марины выходным; она не сдавала костный мозг для сестры – их ткани изначально оказались несовместимы; не влюблялась в Марко Карреру – просто не смогла совладать с последствиями собственных фантазий; ни капли не обрадовалась беременности – только возможности родить любимой маме внучку; ни дня за все эти годы не была счастлива с Марко – напротив, таила глухую, молчаливую обиду; не хранила ему верность даже до той роковой связи; и так далее. Проще говоря, она была вовсе не той, кем изо всех сил пыталась выглядеть. И каждое утро, встав с постели, Марина начинала битву. Каждое утро. Сама с собой. С собственными демонами. Каждое божье утро. Долгие годы. Мыльный пузырь, даривший её мужу иллюзию счастья, ей самой обеспечивал защиту от монстра, пытавшегося её сожрать. С течением времени термины, обозначавшие этого монстра и этот пузырь, несколько менялись в зависимости от школы, к которой принадлежал лечивший её на тот момент специалист. Согласно терминологии, привычной для её последнего итальянского психотерапевта, доктора Каррадори, мыльный пузырь следовало назвать языковым актом, а монстра – внеязыковым обстоятельством. Разумеется, эти два начала, языковое и внеязыковое, не возникли из ниоткуда – они боролись за власть над ней с самого раннего детства: так, Марина то и дело заявляла учительнице, матери подруги или преподавателю катехизиса, что её мама и сестра умерли, оставив её совсем одну на всём белом свете. Её траур был языковым актом. А депрессия, членовредительство, агрессия и зависимость (от психоактивных веществ, от секса) – внеязыковыми обстоятельствами. Однако бурное отрочество, которое, впрочем, не помешало ей завоевать титул «Мисс Копер-77» и через год стать самой юной стюардессой самой маленькой отечественной авиакомпании, сменилось спокойным периодом, начавшимся со смертью её старшей сестры – ведь у той в самом деле обнаружили лейкемию и она в самом деле умерла. За этой трагедией последовали годы настоящего траура, а поскольку траур был для Марины актом языковым, эти годы были единственным счастливым временем в её жизни. Только подумайте: единственное счастливое время – и то в период траура! Но сколько ни пыталась Марина продлить этот траур, однажды он всё-таки закончился, и через несколько лет монстр снова стал хозяином её жизни. Снова наркотики. Снова секс. Отстранение от работы по дисциплинарным мотивам – уже в «Люфтганзе», куда ей за это время удалось устроиться. Нужно было что-то предпринять. Возможность представилась после случайного знакомства со сценаристкой «Утречка»: история, которую достаточно было всего лишь повторить перед камерами, оказалась трогательной и вполне достоверной; а двойной траур и слёзы, выплаканные ею на телевидении, стали для Марины новым языковым актом. Только этого она и хотела – траура, за которым можно было укрыться; однако судьба тут же швырнула её в новую реальность, куда более цельную и, на сей раз, куда более ясную, а также, что удивительно, совершенно ею не выдуманную: брак. А поскольку, как было уже сказано, невиновных в этой ситуации не было, следует уточнить, что Маринина мать также была прекрасно осведомлена о недуге дочери, но, будучи типичной представительницей мелкой словенской буржуазии, которая, как и все мелкие буржуа в мире, считала брак дочери с доктором избавлением от любых бед, Марко Каррере ничего не сказала: ей это даже в голову не пришло. Она попросту увидела в молодом человеке спасителя и отнеслась к нему с должным почтением. А то, что мать уважает и должным образом почитает Марко Карреру, в свою очередь придавало Марине сил вставать каждый день и бороться за своё счастье. Только...

Только вот однажды Маринина мать скончалась – скоропостижно, в какие-то шестьдесят шесть, от рака печени. Казалось бы, чего ещё желать: Марина в очередной раз сможет облачиться в траур, на этот раз настоящий, непритворный, который не снимет очень долго, а может, и никогда. Но нет: эта смерть, смерть единственного человека, которого Марина Молитор когда-либо любила, стала для неё мучением и породила вовсе не траур – породила гнев. Да как она могла? Столь трусливое бегство одним махом осквернило все те тяжелейшие жертвы, что принесла ради неё Марина. Кто вообще разрешил матери умирать? И разве могла дочерняя покорность её пережить, если сама реальность, в которой Марина была вынуждена просыпаться каждое утро – тягостный брак, заключённый, чтобы осчастливить других, – и та в Марининых фантазиях свершилась лишь по материнской воле, ни более ни менее? Не растеряв своей красоты, она и без того пользовалась огромным успехом у многочисленных кавалеров – главным образом на работе, в детском саду, пока Адель была на её попечении, или в спортзале, куда записалась, когда из-за нити забота о дочери легла на плечи Марко. Но какой ей смысл быть добродетельной сейчас, когда мать сошла в могилу и стала добычей червей? Она снова пустилась во все тяжкие. И, разумеется, во время своих потрахушек – быстрых перепихонов в обезлюдевших после рабочего дня нотариальных конторах или гостиничных номерах, а также (как выяснилось, она была гетеросексуальна лишь на словах, в языковом акте, а на деле, во внеязыковых обстоятельствах, оказалась бисексуалкой) потрясающих обеденных перерывов в компании татуированной косметички по имени Бьяджа, пацанки из Мандрионе, великой мастерицы оргазмов – Марина наконец познала радость настоящей жизни, жизни ради себя, рискованной, распутной, жизни вне проклятого мыльного пузыря; но теперь её сдерживало материнство и пугающая мысль о том, как совместить этот блистательный бардак с поцелуями в лоб малышки, за спиной которой, словно у марионетки, маячила уходящая в стену нить. Потому-то она и попыталась найти себе другую реальность, чтобы снова оказаться в безопасности и не утратить над собой контроль. Отношения. Да-да, стабильные отношения с любовником куда более высокого полёта, чем выбранный матерью доктор, – загорелым и седовласым пилотом «Люфтганзы» с налётом 25 тысяч часов, женой и двумя дочерьми-подростками в Мюнхене, квартирой в Риме, шале в австрийских Альпах и навязчивой склонностью к связыванию. Раз, самое большее два раза в неделю, в зависимости от расписания его среднемагистральных рейсов в Рим, они встречались после обеда в его квартире на виа дель Боскетто и неплохо развлекались – о да, весьма неплохо. Потом Марина с непристойной откровенностью пересказывала всё доктору Каррадори, и именно благодаря этой откровенности он всерьёз поверил, что сможет остановить грозившую ей катастрофу. Время от времени он читал ей нотации, потом вдруг, к её удивлению, молча выслушивал самые неописуемые подробности, но верил безоговорочно, поскольку был убеждён, что нащупал в беседах с этой женщиной, сделавшей своим языком ложь, бесценный источник правды, и что этот источник был единственным реальным языковым актом, в рамках которого он мог направлять Марину – и надеяться, что та не сорвётся. И до поры до времени это шаткое равновесие вроде бы сохранялось: год, два, два с половиной. Только...

Только Марко ничего этого не замечал и ни о чём не подозревал, он слишком легко позволял себя дурачить, и когда встал вопрос почему, такой женщине, как Марина, не стоило труда найти подходящий ответ. Едва начав поиски, она сразу же обнаружила письма: её не слишком сообразительный муж хранил их в шкатулке с прахом сестры (который Марко раздобыл в морге на флорентийском кладбище Треспиано, где за пятьдесят тысяч лир служитель по имени Аделено, известный готовностью нарушить закон, вскрывал доставленные из крематория запечатанные урны и нелегально раздавал прах родственникам, если они того просили). Иными словами, не тратя время на бесплодные попытки, она сразу попала в яблочко. Затем настал черёд электронной почты, выписок по кредиткам, гостиничных счетов и всего остального. Так вот почему этот сукин сын ничего не замечал: был слишком занят своей шлюхой! И ведь прямо у неё под носом! Годами, чёрт возьми! Годами! Они даже писали друг другу до востребования, как в девятнадцатом веке! Летом в Болгери вели себя тише мыши, почти не разговаривали, чтобы не привлекать внимания, зато весь остальной год только и делали, что встречались: думали друг о друге, во сне друг друга видели, цитировали стихи, песни, ворковали и прочее мимими – короче, любили друг друга практически восемнадцать лет и надеялись избежать заслуженной кары лишь потому, что у них не было секса! Сукин сын! Сукина дочь! Сукины дети! А она-то ещё себя винила...

Конечно, неловко и сравнивать то, что Марина скрывала от Марко, с тем, что он скрывал от неё: это даже не снайперская винтовка против пистолета – скорее, бомба против пращи. И всё же обнаружение этой измены – и какая к чёрту разница, что эти твари не трахались, всё равно измена, пускай и в тошнотной переписке – наполнило Марину такой злобой, какой у неё раньше никогда не было. Теперь она и в самом деле стала опасна, а главное – снова вырвалась за рамки языкового акта, туда, где сеть доктора Каррадори уже не могла её сдержать. Склонность к саморазрушению слилась в Марине с агрессией, острый ум – со злонамеренностью, ранимость – с яростью, и она совершила то, что совершила. И то, что она совершила, было настолько чудовищным, что превзойти его могло лишь то, что ей едва не удалось совершить. Марина с раннего детства была существом диким, необузданным, так что окончательный отказ от языковой реальности стал для неё чем-то вроде возвращения домой после долгих лет изгнания, и ударная волна, вызванная этим возвращением, не пощадила никого из тех, кто оказался в радиусе действия её боли. Потому что несомненно одно: Марина страдала. Ужасно страдала из-за смерти матери. Страдала, узнав об измене Марко. Страдала, совершая то, что совершила потом, и ещё сильнее страдала оттого, что не смогла совершить это так, как хотела бы; наконец, страдала, когда всё уже произошло, страдала отчаянно, невыразимо и безнадёжно, обнаружив себя в одиночестве в центре воронки, оставшейся после взрыва её ярости.

Только вот Марко поймёт это лишь много лет спустя, и тогда ему всё станет ясно, но будет уже поздно. Он осознает, что виноват сам. Марина всего-навсего придумала себе повод для траура, он же свалился на неё как снег на голову и увлёк наивной сказочкой о том, что они созданы друг для друга. Но они вовсе не были созданы друг для друга. По правде сказать, никто на свете не создан ни для кого другого, а уж такие люди, как Марина Молитор, не созданы даже для самих себя. Она искала защиты, языкового акта, который дал бы ей шанс продержаться хотя бы ещё чуть-чуть; он же искал счастья – ни больше ни меньше. Да, она лгала ему, лгала с самого начала, и это плохо, очень плохо, потому что ложь – это рак, она распространяется, укореняется в организме, и вскоре её уже не отличишь от поражаемой ею ткани, – но то, что делал он, было куда хуже: он ей верил.

Остановись, пока (2001)

Луизе Латтес

21, Рю Ла Перуз

75016 Париж

Франция

Флоренция, 7 сентября 2001 г.

Скажи, Луиза,

почему же ты всё-таки передумала? Потому, что тебе предложили контракт в Сорбонне, или потому, что я повёл себя слишком жёстко и авторитарно? Какие твои слова мне запомнить: «люблю, но не могу остаться» или «мужику лишь бы женщину под свой диагноз подогнать»? Не знаю, заметила ли ты, но, бросив меня, если, конечно, вообще считать, что мы были вместе, ты задействовала оба аргумента, обе причины, удвоив тем самым огневую мощь. По сути, ты бросила меня дважды, и мне кажется, что это уже чересчур.

Почему бы нам просто не признать, что после безумного года, проведённого вместе, когда, отринув все правила, которыми прежде себя ограничивали, мы во весь опор понеслись прямо к самой сути и там остались вдвоём, Луиза, и были вместе, и были СЧАСТЛИВЫ вместе, но потом, когда пришла пора, скажем так, возвращаться в загон, несколько растерялись, столкнувшись с практическими соображениями, с которыми до того за двадцать лет ни разу не сталкивались? Нам так чудесно удавалось не быть вместе, что, когда возможность наконец появилась, у нас ничего не вышло. Почему бы просто это не признать?

Я, Луиза: я весь прошлый год был в полнейшем отчаянии, но каким-то чудом справился; я мотался по всей Европе, как Вечный Жид, лишь бы только провести выходные с дочерью. Рим, Флоренция, Мюнхен, Париж – какая разница, если больше нечего терять. Мной двигало простое и примитивное чувство – отчаяние, колоссальное и беспредельное, как ты могла заметить, поскольку именно на тебя я его и вываливал.

Ты: ты жила в клетке, из которой никак не могла выбраться. Могла только лгать – себе, мужу, детям, и эта ложь лишь укрепляла клетку. Но при этом ты целый год спасала мне жизнь: те понедельники, что мы проводили вместе в Париже, тот август в Болгери, в буквальном смысле вытащивший меня с того света... А спасая меня, сама перестала лгать и ушла от мужа; сделала то, на что у тебя раньше не хватало сил. Вырвалась из клетки.

Я никогда и нигде не был так счастлив, как в отчаянии рядом с тобой; и скажи ты мне тогда то, что сказала вчера вечером, клянусь, я, как Ирена, бросился бы в омут головой. Но ты ничего такого не думала, ты говорила самые замечательные слова, какие я когда-либо слышал, и прекрасно знала, что тебя никто никогда не любил и никогда не полюбит так, как я любил тебя в это отчаянное время. Потому что время это было отчаянным, Луиза, чудесным и отчаянным. И теперь оно закончилось. Почему бы просто это не признать?

Я по-прежнему люблю тебя, Луиза, всегда любил, и моё сердце буквально разбивается на части от мысли, что я могу снова тебя потерять; но я прекрасно понимаю, что произошло, что происходит прямо сейчас, я понимаю это – и не в силах с этим бороться. Остаётся лишь принять твоё решение: теперь, с дочерью на руках, у меня нет иного выбора. Но, пожалуйста, давай на этом и остановимся. Не говори, будто я сам виноват, как пыталась сделать прошлой ночью, когда я сбежал: пускай даже это и так, не будь такой честной, Луиза, остановись, пока ещё можешь. Не разрушай всё лишь потому, что больше не хочешь делить со мной жизнь. Мы уже говорили об этом – в те счастливые часы, когда были несчастны: но ты мне ничего не обещала и не должна чувствовать себя виноватой. Теперь ты свободна, все двери открыты, ты можешь уйти или остаться и сколько угодно раз передумать, ничего не разрушая. Хватило бы и контракта, который ты подписала; хватило бы и твоих детей, которым было бы неуютно во Флоренции. Или того, что я не могу переехать в Париж. Не стоило меня уничтожать.

Слова, что ты шептала несколько месяцев назад, самые замечательные, что я когда-либо слышал: оставь мне их.

И помни, ты хороший человек, Луиза. Остановись, пока не стала плохой.

Твой

Марко

О росте и форме (1973-74)

Как-то вечером в доме на пьяцца Савонарола Марко, Ирена и Джакомо Каррера стали свидетелями родительской ссоры. Те никогда не ссорились открыто: всё больше тайком, шёпотом, чтобы не услышали дети, так что слышала их только шпионившая за ними Ирена. Для Марко и Джакомо такое вообще было в новинку. Яблоком раздора на сей раз оказался Марко, хотя ни он, ни его брат этого не понимали: знала только Ирена, поскольку следила за ссорой с самого начала, в то время как они вдвоём присоединились к ней у двери материнской спальни, только когда послышались крики. Дело в том, что Марко никак не мог вырасти: с самого первого года кривая его физического развития жалась к нижним центилям, а с трёхлетнего возраста и вовсе выпала за статистические рамки. Тем не менее ребёнком он был красивым и гармоничным, и это, если верить Летиции, означало, что у природы на него особые планы – отличить, выделить из толпы и дать понять, что он одарён крайне редкими талантами. Гармония, которую, по её словам, всегда воплощал этот ребёнок – пускай крошечный, зато необычайно яркий, грациозный и, что о детях обычно говорят с некоторой натяжкой, взрослый – была, очевидно, присуща совершенно иному ритму роста: даже зубы, и те сменились у Марко поздно. В общем, никаких поводов для беспокойства. Впрочем, когда отставание в росте стало очевидным, Летиция придумала сыну успокаивающее прозвище, колибри, желая отметить, что с этой очаровательной птичкой Марко, помимо крохотных размеров, роднят уже упомянутая красота и скорость: физическая – поистине выдающаяся, – ставшая для него серьёзным преимуществом в спорте; и умственная – эта, скорее, заявленная – в школе и в общественной жизни. В общем, она год за годом, снова и снова, твердила одну и ту же мантру: никаких поводов для беспокойства, никаких поводов для беспокойства, никаких поводов для беспокойства.

Пробо же, напротив, забеспокоился сразу. Лет до десяти он ещё кое-как заставлял себя верить обнадёживающим словам жены; когда же начался подростковый возраст, а тело сына так и не подало признаков нормативного развития, его охватило чувство вины. Как можно было пускать всё на самотёк? Какие ещё колибри? Это болезнь, и только последний безумец скажет, что поводов для беспокойства нет! Что с Марко не так? Пробо стал обращаться к светилам науки, сначала как бы между прочим, не упоминая мальчика, но когда тому стукнуло четырнадцать и отцу стало уж совсем невыносимо видеть, как Марко взбирается на свою «веспочку», словно бедуин на верблюда, вовлёк в процесс и его. Последовала целая серия консультаций, исследований и диагностических тестов, по итогам которых было установлено, что конституция у Марко складывается по гипоэволютивному типу (спасибо большое, конечно, но это и так было очевидно) средней, не слишком серьёзной степени (и слава богу, но это тоже было очевидно) из-за недостаточной выработки гормона роста. Проблема, однако, заключалась в отсутствии на тот момент каких бы то ни было лекарств: существовали лишь экспериментальные разработки, но они, как правило, ограничивались случаями тяжёлой гипоэволюции, то есть карликовости. И только один-единственный специалист из всех, с кем консультировался Пробо, миланский педиатр-эндокринолог по фамилии Вавассори, заявил, что может помочь мальчику благодаря возглавляемой им уже несколько лет программе исследований, показывавшей – как он утверждал – весьма обнадёживающие результаты. Это и стало причиной ссоры. Когда Пробо сообщил, что собирается включить Марко в эту программу, Летиция ответила, что он сошёл с ума; Пробо возразил, что безумием было все эти годы пускать ситуацию на самотёк; Летиция стояла на своём, упоминая слова «гармония» и «колибри» – но спорили они до поры до времени, как обычно, вполголоса, так что слышала их только Ирена. В совершенно новую фазу ссора перешла лишь после того, как Летиция, чтобы подкрепить свой тезис о невмешательстве в природу, упомянула некую книгу – точнее, не просто книгу, а книгу, фетиш всех архитекторов её поколения или, по крайней мере, тех, с кем якшалась она сама, то есть самых умных и космополитичных, ведь читать её приходилось по-английски, поскольку книга эта ещё не была переведена на итальянский: On Growth and Form[14] Дарси Вентворта Томпсона. И в тот же миг стены большого дома на пьяцца Савонарола, обычно такого тихого, сотряс яростный вопль, отчётливо и несообразно громко долетевший до ушей двух смотревших телевизор братьев: «ЗАСУНЬ ЭТОГО СВОЕГО ТОМПСОНА СЕБЕ В ЗАДНИЦУ, ПОНЯЛААА?!!»

С этого момента ссора продолжилась в формате академического диспута, сопровождавшегося, впрочем, оглушительными криками и щедро сдобренного оскорблениями: братья ничего не понимали, а Ирена лишь ехидно ухмылялась и объяснять отказывалась. Первым делом Летиция обозвала Пробо последней скотиной, Пробо в ответ заявил, что эту хренову книгу она хоть и цитирует, но прочитать так и не удосужилась, равно как и никто из тех хре́новых профессоров, что поминают её через два раза на третий; тогда Летиция вынуждена была своими словами, чтобы понял даже такой придурок, пересказать главу под названием Magnitude[15], в которой доказывалось, математически, на секундочку, что рост и форма в природе неразрывно связаны внутренним гармоническим законом; но Пробо назвал её халтурщицей, ведь она каждый раз цитировала именно эту, первую главу, поскольку больше ничего не читала; и так далее. В итоге ссора, длившаяся ещё довольно долго, бесконечно далеко ушла от породившей её искры и включила, со стороны Летиции, такие недоступные пониманию инженера-неудачника концепции, как юнгианская мандала и штайнеровская арт-терапия, а со стороны Пробо – несколько раз повторённое пожелание засунуть все эти мандалы и арт-терапию вместе с Юнгом и Штайнером в то же отверстие, куда незадолго до этого отправилась книга On Growth and Form. Дальше – больше: Летиция заявила, что ей надоело, она сыта по горло и больше не станет этого выносить. И чем же это она, мать её, сыта по горло? А тем, что ей из кожи вон лезть приходится, чтобы вынести рядом такого кретина. О, это она ещё не знает, как у него крыша едет от её бредней. Да пошёл ты в жопу. Сама пошла. Мальчишки уже места себе не находили от беспокойства: им казалось, что родители и впрямь разводятся. Однако Ирена, нисколько не встревоженная, лишь усмехнулась: «Да вы, блин, чего?» – и, постучав в дверь, выкрикнула: «Кончайте уже!» Братья сломя голову ринулись обратно в гостиную. Сама Ирена не шелохнулась; она так и стояла у двери, намереваясь встретиться с врагом лицом к лицу. Недавно достигнув совершеннолетия, она считала, что раньше неё этот дом покинуть никто не вправе – так что никаких разводов. В дверях возникла мать, немедленно рассыпавшаяся в извинениях, за ней подошёл просить прощения отец, но Ирена, обведя их возмущённым взглядом, сказала только, что Марко, к счастью, так и не понял, в чём причина спора, и этого оказалось достаточно, чтобы предопределить (что стало известно, разумеется, только задним числом, но ведь всё-таки стало) будущее как минимум трёх, если не четырёх, а то и всех пятерых членов семьи: самих родителей и, естественно, Марко.

Всё дело в том, что Пробо с Летицией, потрясённые и униженные выволочкой, устроенной им дочерью, вдруг ощутили такие угрызения совести и почувствовали себя такими самовлюблёнными эгоистами, что немедленно залатали порождённые этой ссорой прорехи в паутине, которой они годами, с невероятными усилиями и столь же невероятным лицемерием, затягивали своё семейное гнёздышко. Потому что было в их отношениях нечто стойкое и неизменное, чего ни один из них, впрочем, не мог объяснить: ни Летиция – своему психоаналитику во время бурных сеансов, долгие годы сосредоточенных именно на её неспособности порвать с Пробо; ни Пробо, который целыми днями одиноко просиживал за рабочим столом: твёрдая рука, острый глаз, лёгкое посапывание заядлого курильщика – но разумом уносился далеко-далеко, пока мысленно не охватывал всё своё безграничное несчастье, – самому себе. Почему же они до сих пор оставались вместе? Почему – ведь на референдуме несколькими месяцами ранее оба твёрдо проголосовали за развод? Почему – ведь уже и выносить друг друга не могли? Почему? Логично было бы предположить, что из страха, но страха чего? Разумеется, оба чего-то опасались, вот только опасались разного, и это разделяло их ещё сильнее. Но было и нечто другое, неведомое, невыразимое, что держало их вместе: загадочная точка соприкосновения, единственное, что ещё скрепляло обет, принесённый ими почти двадцать лет назад, когда расцвели фиалки, как пелось в недавней песне Фабрицио Де Андре – недавней по отношению к ссоре, а вовсе не к обету, данному намного раньше, пусть даже звучал он совершенно так же: «Не расставаться никогда, никогда и ещё раз никогда». Впрочем, даже и сама песня, в которой о них говорилось, разделяла их не меньше, чем всё прочее, а разделяя их, казалось, раскалывала и всю семью, потому что: Летиция и Марко эту песню слушали (но поодиночке, на разных пластинках и разных проигрывателях, более того, даже не зная друг о друге); Джакомо и Ирен – нет (первый – из-за того, что был ещё слишком мал, вторая – поскольку находила её тошнотворной); что касается Пробо, то он и вовсе не подозревал о её существовании. И тем не менее: они остались вместе, семья не раскололась, а весьма слабо затянутый узел так и не развязался. Кроме того, песня называлась Canzone dell’amore perduto, «Песня о потерянной любви», но ведь их любовь вовсе не терялась; а заканчивалась словами «ради новой любви», но новой любви у них тоже так никогда и не случилось.

Несомненно, именно вмешательство Ирены удержало её родителей вместе. Что, как уже было сказано, в свою очередь несомненно предопределило их собственное будущее и будущее Марко – поскольку с того дня в семье окончательно возобладали здравый смысл, доброжелательность и самоотречение ради так называемого (и в основном предполагаемого) блага детей. Не то чтобы это могло сработать – Летиции и Пробо вполне хватало интеллектуальных способностей понять: несчастье остаётся несчастьем, даже когда становится осознанным выбором, а если брак с некоторых пор приносит одно только несчастье, детям его тоже не избежать. Но именно интеллектуальные способности защитили их от иллюзий, что это несчастье – всего лишь случайность, небольшое осложнение, возникшее между головой и шеей, поскольку, хоть мало-мальски честно окинув взглядом собственное прошлое, оба вынуждены были признать, что там ни разу не пробегало и тени счастья: они были несчастливы изначально, даже не успев познакомиться, и сами же, независимо друг от друга, становились причиной собственных бед – так вырабатывает холестерин человеческий организм, – и единственный краткий период счастья, который они познали в совместной жизни, случился в самом начале их союза, когда они только влюбились, поженились и обзавелись детьми. В общем, тем вечером, вмиг прекратив скандал, они остались вместе, чтобы, как и раньше, не выносить друг друга, причинять друг другу боль и вполголоса переругиваться до конца своих дней.

В вопросе будущего Марко им тоже пришлось пойти на компромисс. Летиция изо всех сил постаралась выбросить из головы то, что её психоаналитик именовал мифом о колибри (в котором её кроха-сыночек так и не начал расти, поэтому его гармоничная красота не досталась ни одной женщине, кроме неё самой, и т. д.), и принять точку зрения Пробо, считавшего, что нужно использовать любые достижения науки, лишь бы помочь мальчику вырасти, – пожертвовав на этот алтарь блестящие идеи о росте и форме, выработанные после прочтения (в полном объёме, что бы там ни утверждал Пробо) трактата Дарси Вентворта Томпсона. Пробо же решил воспользоваться выпавшим ему лотерейным билетом не для самоутверждения, что сделало бы его ещё более одиноким, а как нежданной возможностью снова разделить с женой, которую, несмотря ни на что, всё ещё любил, что-то очень важное. Поэтому, взяв Летицию с собой в Милан, чтобы та могла лично познакомиться с доктором Вавассори и составить представление о серьёзности его работы, он дал ей карт-бланш на независимую проверку надёжности предложенной терапии и клятвенно пообещал не принимать окончательного решения без учёта её мнения. В итоге Летиция самостоятельно прошла тот же путь, который Пробо – тоже в одиночку – проделал за предшествующие месяцы, и поняла, что предложенная миланским специалистом программа действительно была единственной возможностью, которую тогдашнее научное сообщество могло предложить, чтобы помочь Марко вырасти. И пусть это не было в полной мере совместным действием, но, по крайней мере, они впервые за долгое время двигались в одном направлении.

Первое письмо о колибри (2005)

Марко Каррере

виа Фолько Портинари, 44

50122 Флоренция

Париж, 21 января 2005 г.

Как ты там, Марко?

Прошу, не считай меня чокнутой, лицемеркой или того хуже только потому, что я снова появляюсь вот так, из ниоткуда, как ни в чём не бывало. Просто я соскучилась. Соскучилась по тебе. Одно лето, всего одно, не приехала в Болгери – и уже задыхаюсь. И понимаю, что мне ужасно нужно хотя бы просто увидеть тебя, пусть даже мимоходом, как это бывало каждый год в начале августа на протяжении целых двадцати пяти лет, пусть даже просто переброситься парой слов на пляже... Я не могла не написать – три года сопротивлялась, но больше не могу: решай сам, отвечать или нет. Если нет – я пойму, ведь я сама тебя оттолкнула. Такого не забудешь. Но пишу я не поэтому, Марко. Я пишу, потому что на прошлой неделе у меня на несколько дней перед отъездом в Нью-Йорк останавливалась подруга, и у неё с собой был позавчерашний номер «Манифеста» со статьёй об ацтекской выставке в музее Гуггенхайма, куда ей хотелось сходить. В этой прекрасной статье говорилось о священных животных и человеческих жертвоприношениях, и ещё о том, что для ацтеков конец света был близок и неизбежен, но его вполне можно было отсрочить, задобрив богов человеческой кровью. А в самом конце отчего-то – тут у меня аж сердце защемило – говорилось о тебе.

«В отличие от индуизма, ислама и христианства, где участь человека после смерти (реинкарнация, попадание в Рай или Ад) зависит от того, как человек жил, у ацтеков, если не считать царей, которые сами были богами, посмертная участь зависела от того, как и когда человек умер. Самая печальная судьба ждала того, кто умер от старости или болезни: его душа низвергалась на девятый, самый нижний уровень Ада, в тёмный и затхлый Миктлан, где и должна была оставаться до скончания веков. Тот, кто утонул или был поражён молнией, отправлялся в Тлалокан, царство бога дождя Тлалока, где жил в роскоши и изобилии. Женщины, умершие при родах, произведя на свет будущих воинов, на четыре года присоединялись к свите солнца, но после превращались в жутких ночных духов, обречённых вечно бродить по миру. Наконец, воины, погибшие в бою, и жертвы, убитые на алтаре, становились соратниками солнца в его ежедневной битве с тьмой, но через четыре года превращались в колибри или бабочек.

И сегодня, когда сама цивилизация ацтеков погрузилась в Миктлан, мы по-прежнему задаёмся вопросом, что это были за люди, которые величайшим счастьем почитали после героической смерти превратиться в колибри».

Прости, Марко. Натворила я дел.

Прости.

Луиза

未来人 (2010)

Мирайдзин, что по-японски значит «Человек будущего», появилась на свет 20 октября 2010 года. Или, для тех, кто обращает внимание на такие вещи – а её мать, Адель Каррера, обращала, – 20.10.2010. К тому времени, как Адель сообщила отцу, что беременна, имя и дата уже обсуждению не подлежали. «Это будет новый человек, папа, – выросшая в Риме, она всегда говорила «папа́». – Человек будущего. И родится этот человек в особый день». «Ясно, – ответил Марко Каррера, – а отец-то кто?» Этого Адель ему не сказала. И на все «как», «почему», «в каком смысле», «как ты собираешься»: ничего. Не сказала, и всё тут. Адель была девушкой честной, открытой – и это, учитывая всё, через что ей пришлось пройти, было просто чудом, – но в то же время ужасно упрямой и, если уж что решила, совершенно непреклонной. В данном конкретном случае решение было принято: нет отца – и точка. Марко Каррера понимал, что не стоит давить, скандалить, требовать: он не первый раз в жизни сталкивался с непредвиденным и давно понял, что непредвиденное приходится принимать. Как бы это ни было непросто. Растя дочь, он настаивал, чтобы она свободно высказывала свои мысли и училась их аргументировать, а потому представлял, что совсем скоро она упорхнёт, – даже, скорее, готовился к этому. И вдруг обнаружил, что улетать она не собирается, а хочет остаться с ним. Адель заявила это прямым текстом, с обескураживающей откровенностью: я не собираюсь уезжать от тебя, папа, ты был и по-прежнему остаёшься потрясающим отцом, а раз ты смог быть им для меня, сможешь и для Мирайдзин, Человека будущего. И на все «да как», «да при чём здесь», «да что ты несёшь», «да ведь это же другое»: ничего.

Надо сказать, что чувства, которые отец испытывал к дочери, были весьма сложными: он, разумеется, любил её больше всего на свете – и это чистая правда, поскольку с момента воссоединения Марко, пожертвовав практически всем, полностью посвятил себя ей; но при этом жалел, особенно когда вспоминал, до чего опустилась её мать, и вдобавок чувствовал себя виноватым за то, что не смог дать ей нормальной жизни, на которую имеет право каждый ребёнок; а ещё тревожился о ней и её душевной стабильности, хотя нить, которая снова возникла в Мюнхене во время annus horribilis[16], бесследно исчезла, стоило только Адели переехать во Флоренцию, и в течение следующих девяти лет девочка не проявила ни малейшего признака выпадения из реальности. Эти девять лет Марко прожил на одном дыхании, с невероятным, если задуматься, оптимизмом и чувством лёгкости, учитывая то, что за это время он успел потерять Луизу, отказаться от академической карьеры, лишиться одного за другим обоих родителей, вновь обрести Луизу, окончательно рассориться с братом и снова потерять Луизу. Все события уместились в один чудовищный период, который Марко оттрубил, если можно так выразиться, на нижней палубе: вставал на рассвете, работал как вол, ходил по магазинам, готовил, справлялся с миллионом мелких дел, да ещё успевал заботиться о дочери, матери, отце и всей прочей отаре. Он, Марко, не позволял распасться крохотному, очень хрупкому мирку, который без него исчез бы с первым же дуновением ветра, и это ощущение придавало ему невиданные ранее силу и смелость; а сам он тем временем успел подготовиться к тому, что этот мирок всё равно исчезнет, поскольку, как он прекрасно знал, todo termina[17], и через какую-то тысячу лет Венеция совсем уйдёт под воду, и, как он знал ничуть не хуже, todo cambia[18], и примерно через тринадцать тысяч лет из-за явления, именуемого «предварением равноденствий», на Северный полюс небесной сферы станет указывать вовсе не Полярная звезда, а Вега – но есть множество путей к концу и множество способов измениться, так что задачей Марко было служить пастырем, провожающим людей и вещи к достойному финалу и к правильным переменам. Целых девять лет.

И за эти девять лет он не потратил впустую ни единого дня, ни единого евро, не принёс ни единой напрасной жертвы. Несмотря на всю свою занятость, он даже умудрился втиснуть в этот период моменты чистого покоя, чистого веселья, передав, например, дочери свою страсть к морю – в Болгери, где, несмотря на тяжкие воспоминания, всё оставалось совершенно таким же, как сорок лет назад, – и горам: кататься зимой на лыжах, но не ради спортивных побед, как сам он мальчишкой (особенно если учесть, что он чаще проигрывал), а ради удовольствия отдаться полёту по лесной трассе, точно зная, как избежать травм; а летом бродить по тем же самым лесам, чего он мальчишкой никогда не делал, в надежде сфотографировать какое-нибудь дикое животное, подловив его в тот краткий миг, когда оно соизволит смерить человека взглядом, прежде чем отнести к разряду вещей категорически не интересных и, отвернувшись, сосредоточить своё любопытство на более важных творениях природы – покрытых мхом камнях, странных дырах в земле, опавших листьях. Адель же отплачивала ему тем, что росла здоровой и жизнелюбивой, успешно училась в тех же школах, где в своё время учился он, избегала неприятностей, в которые частенько впутывались её сверстники, и активно занималась спортом – впрочем, не самым привычным. Бросив фехтование, она посвятила себя чистому, несоревновательному атлетизму и направила заложенную отцом страсть к морю и горам в практики, наиболее чётко отражавшие её жизненную философию, – сёрфинг и скалолазание, к которым проявила недюжинные способности. Это позволило ей в совсем ещё юном возрасте пополнить ряды тех сообществ, из которых, однажды попав туда, уже никто не уходит, поскольку это сообщества по увлечениям, объединяющие любителей со всего мира – а Адель так и осталась любительницей – в поисках невероятных пляжей и скальных стен, огромных волн и крутых склонов, но прежде всего – избавления от обывательских забот, способного привить нашедшим его иммунитет к несчастью. Пока Адель не подросла, Марко из предосторожности сопровождал её в самые отдалённые и, вместе с тем, самые красивые места Европы – вроде Капо Манну, пляжа Ла Гравьер или Вердонского ущелья, – а после бродил весь день один, фотографируя животных или приглядывая издалека за этой шайкой-лейкой, вместе с которой его дочь убегала седлать волну или лазать по скалам, и время от времени присоединялся к ним за ужином, но чаще ужинал в одиночестве в каком-нибудь рекомендованном путеводителем местечке, ожидая, пока дочурка вернётся в отель типа «постель и завтрак», где они остановились, – и Адель всякий раз возвращалась, сама, без какого-либо принуждения, неизменно трезвая, вполне осознавая опасности, которые, как подсказывали её шестнадцать лет, всегда сопутствовали избытку свободы. Ближе к совершеннолетию Адель начала ездить на эти сборища одна, и Марко постепенно научился не сходить с ума от беспокойства и одиночества за время её отсутствия, а радоваться, видя искреннюю благодарность дочери, когда та возвращалась, чтобы на долгие месяцы погрузиться в учёбу и работу, – поскольку Адель к тому времени уже не только училась, но и работала. Она поступила на факультет физкультуры и спорта, корпуса которого весьма кстати располагались как раз напротив офтальмологической клиники больницы Кареджи, где работал Марко, поэтому они то и дело встречались и часто обедали вместе; а также взяла полставки в своём тренажёрном зале, где вела занятия аэробикой, которые посещали в основном солидные дамы, ровесницы её отца, а когда зал оснастили скалодромом – ещё и группы по скалолазанию для малышей и начинающих взрослых. Конечно, зарабатывала она немного, но определённо больше, чем Марко в её возрасте, играя вместе с Неназываемым в азартные игры, и, в принципе, вполне достаточно, чтобы самой платить за одежду, бензин для «Рено-Твинго» и – что было неизбежно, но в её случае, вероятно, всё же необходимо – услуги психоаналитика. Хорошая девочка, правда, лучше и не пожелаешь, да ещё и красивая – той же непосредственной и трогательной красотой, что и её мать, хотя и несколько смягчённой кое-какими очаровательными несовершенствами. Вот почему он считал, что вскоре Адель выпорхнет из гнезда. Дошёл даже до того, что спланировал их разлуку: готов был cодержать ещё много лет – денег он подкопил, – чтобы дать ей время спокойно доучиться, не бросая своих увлечений и не забивая голову материальными вопросами; готов был и к тому, что однажды она оставит Флоренцию, или Италию, или Европу, чтобы поселиться в каком-нибудь райском местечке в жопе мира, и тешил себя мыслью когда-нибудь бросить всё и присоединиться к ней; он даже готовился вдруг обнаружить её довольно раннюю беременность (которая и в самом деле случилась) и выглядеть не слишком расстроенным, когда она расскажет ему об этом, возможно, держа за руку одного из тех парней с идеальными торсами, с которыми общалась на своих сборищах. И тем не менее, как это всегда бывает, когда заранее просчитываешь грядущие события и думаешь, что ничего не упустил, ход Адели всё-таки застал его врасплох. «Это будет Человек будущего, папа». «Ясно, но отец-то кто?» И в ответ – ничего. Человеку будущего уготовано было появиться на свет без отца, а Адели – стать довольной жизнью матерью-одиночкой, не знающей тревог и сожалений. Что же касается отцовской функции, её должен был исполнить тот, кто прекрасно справлялся с ней и в прошлом.

С одной стороны, это было самым искренним признанием в любви, какое Марко Каррере когда-либо доводилось слышать, что доставило ему глубочайшее, до дрожи в коленях, удовольствие. С другой стороны, однако, кое-что в этом плане его всерьёз обеспокоило. И не нужно было ворошить прошлое, дёргая старую нить у Адели за спиной, чтобы понять, что именно: связь между отцом и дочерью оказывалась в итоге слишком запутанной, напряжённой, а от психоаналитического фритюра, в котором его, несмотря на всё отвращение, обжаривали с самого детства, Марко уже тошнило. Разве не выглядит решение дочери несколько нездоровым? Уж не безумие ли это? А что, если за отказом Адели дать ребёнку отца стоит тяжёлая травма, ставшая последствием их общей с Мариной катастрофы? Или, может, какой-нибудь её собственной, невысказанной, не замеченной другими драмы, как у Ирены? А если за столь смелым заявлением о самодостаточности скрывается то, что биологический отец самым бесцеремонным образом её бросил или попросту решил избежать ответственности? Если Адель унаследовала от матери склонность отрицать реальность и искать убежища в мыльном пузыре лжи? Неужели за прочность этого пузыря снова будет отвечать он, Марко Каррера? Что, если он снова потерпит неудачу? И вообще, каким вырастет этот новый человек, если его станут воспитывать двадцатилетняя мать и пятидесятилетний дед? Да ещё этот пузырь – как долго он продержится, пока не лопнет?

Конечно, через несколько лет судьба дала бы вполне конкретный ответ на все эти вопросы, но пока реагировать на ожидания своей дочери приходилось именно Марко Каррере, и его реакция не могла быть неопределённой. Что ж, он поступил так, как велело сердце, и на всё согласился, попутно обнаружив, что и сам поверил в этого «человека будущего». В конце концов, сказал он себе, почему бы и нет? Ведь где-то же этот новый человек рано или поздно должен появиться. Ему вспомнилось стихотворение Иоанна Креста, которое Луиза процитировала ему в давнем прощальном письме (одном из многих в их отношениях): «Чтобы дойти до незнаемого, / придётся идти через непознанное». Марко Каррера не знал, куда ему нужно дойти, и понятия не имел, через что придётся идти, но из любви к дочери решил, что пройдёт и дойдёт. Дальше было проще: действия и сроки, неделя за неделей, теперь диктовала биология, а Марко Каррере оставалось лишь заставить себя держаться на некотором расстоянии от происходивших в теле дочери процессов. Обладая только опытом Марининой беременности, Марко принял её за некую исходную величину, из которой методом вычитания и смог получить свою роль. Возить на процедуры: да. На курсы подготовки к родам: нет. Класть руку на живот, чтобы ощутить толчки: да. Запретить заниматься сёрфингом и скалолазанием: да. По возможности избавить от рутинных хлопот: да. Потакать капризам беременной: нет. Прокол пузыря для анализов: нет (Адель была против). УЗИ, чтобы заранее выяснить пол ребёнка: нет (по той же причине). И, разумеется, никаких святцев (Адель была названа именно по ним, обойдя в финале Лару, которую, по правде говоря, предпочёл бы Марко, поскольку даже специализироваться в офтальмологии он решил из-за доктора Живаго, хотя никогда и никому в этом не признавался), ведь имя было определено с самого начала. Категоричное «да» родам в воде, однако и акушерку – некую Норму, – и место обращения – больницу Санта-Мария-Аннунциата – Адель выбрала столь же категорично; а значит, «нет» больнице Кареджи, где тоже была возможность рожать в воде и где Марко мог обеспечить дочери некоторые привилегии, и «да» тому факту, что в биографиях Мирайдзин Карреры, Человека будущего, в зависимости от степени географический точности, которой предполагалось достигнуть, станет значиться «место рождения – Понте-а-Никкери», или «место рождения – Понте-а-Эма», или, если подходить с бюрократических позиций, «место рождения – Баньо-а-Риполи», то есть коммуна, на территории которой и находилась выбранная больница.

И, кстати, «да» тому, чтобы уделить некоторое время и внимание самому этому имени, Мирайдзин, а также его происхождению, относительно которого Адель смогла наконец полностью удовлетворить отцовское любопытство. Имя, как выяснилось, состояло из иероглифов кандзи 未 来 (транслитерированных по системе Хепбёрна в слово mirai – «будущее, грядущее», в свою очередь состоявшего из комбинации 未 – «ещё не» с 来 – «наступить») и 人 (jin – «существо, человек»). То есть именно что «человек будущего». В китайском языке те же три иероглифа превращались в wèilai rén, в кантонском – в mei lai jan, в корейском – в mirae in, но значение их оставалось неизменным. Адель же позаимствовала это имя из японской манга-саги под названием Miraijin Chaos[19], созданной великим Осаму Тэдзукой – как понял Марко Каррера, настоящим «богом манги». Этот Осаму был кумиром его дочери, а ведь он, Марко, даже имени такого не знал – пробел, который Адель, впрочем, быстро заполнила, с жаром и в мельчайших подробностях пересказав биографию японца. (Вот она, если кому вдруг интересно: 手塚 治虫, то есть Осаму Тэдзука, родившийся в 1928 году в городе Тоёнака префектуры Осака и бывший прямым потомком легендарного самурая эпохи Сэнгоку Хаттори Хандзо (1541–1596), с самого раннего возраста увлекался фильмами Уолта Диснея, которые смотрел и пересматривал десятки раз – особенно часто, порядка восьмидесяти раз, «Бэмби». Уже во втором классе он начинает рисовать комиксы, подписывая их псевдонимом «Осамуси», по названию вида плотоядных жуков, с которым, учитывая созвучие с именем Осаму, себя идентифицирует – и уже тогда его персонажи обладают характерной чертой, благодаря которой Тэдзука и произведёт революцию в манге, то есть «большими глазами». Ещё ребёнком он заражается редкой, очень болезненной формой микоза, от которой опухают руки, и, вылечившись лишь стараниями врача, в свою очередь решает заняться медициной. В 1944 году, в возрасте шестнадцати лет, молодой человек идёт работать на фабрику, чтобы поддержать экономику страны в период Второй мировой войны. В семнадцать, когда радиоактивные изотопы терзают выживших в Хиросиме и Нагасаки, он публикует свои первые работы и одновременно приступает к учёбе на медицинском факультете университета Осаки, куда обращается с просьбой о зачислении; в восемнадцать – познаёт первые успехи, в частности, с работой под названием Shin Takarajima, то есть «Новый остров сокровищ», вдохновлённой романом Роберта Луиса Стивенсона, не прекращая, однако, изучать медицину. В 1949-м, когда Тэдзуке исполняется двадцать один год, выходит его первый бесспорный шедевр, научно-фантастическая трилогия Zenseiki [«Затерянный мир»], Metoroporisu [«Метрополис»] и Kitarubeki Sekai [«Следующий мир»]; в двадцать три года он заканчивает университет, а в очередной книге, «Посол Атом», впервые появляется Астробой, мальчик-робот, которому суждено стать его самым известным персонажем. С этого момента Тэдзука начинает превращать свои саги в сериалы, что становится первым шагом к неизбежному приходу в анимацию. Учёба тоже продолжается – сперва в ординатуре, затем и в аспирантуре. В 1959 году, в возрасте тридцати одного года, Осаму женится на Эцуко Окаде, девушке из той же префектуры, но опаздывает на свадьбу, поскольку заканчивает срочно запрошенные издателем страницы. В тридцать два – переезжает вместе с женой на окраину Токио, где строит большой дом-студию, который позволяет ему воссоединиться с семьёй, включая и престарелых родителей. В тридцать три (1961 г.), защитив диссертацию по спермиогенезу и получив докторскую степень на медицинском факультете Нары, древней столицы Японии, расположенной на острове Хонсю, он лично, в качестве акушера, принимает своего первенца Макото и начинает работу по пристройке к дому первого корпуса анимационной студии, Mushi Production. Между тридцатью пятью и сорока годами, когда появились на свет дочери Румико и Киико, Тэдзука в стеснённых домашних условиях создаёт для телевидения первое независимое аниме – черно-белую манга-сагу «Астробой», озвучив девиз, который вскоре станет столь же известен, как и его создатель: «Хороший сюжет может спасти плохую анимацию, но плохой сюжет и хорошей анимацией не спасёшь». С этого момента талант Осаму постепенно начинают узнавать и на Западе, что приносит ему уважение и встречи со многими другими мастерами: Уолтом Диснеем, с которым Тэдзука знакомится во время Всемирной выставки 1964 года в Нью-Йорке и который хочет нанять его для съёмок научно-фантастического проекта, впоследствии заброшенного; Стэнли Кубриком, предложившим ему в 1965 году роль арт-директора фильма «Космическая одиссея 2001 года», от чего художник весьма неохотно отказался из-за невозможности бросить Mushi Production и на целый год переехать в Англию; а позже, во время фестиваля во Франции, с Мёбиусом, который был настолько очарован его работами, что согласился в следующем году приехать к нему в Японию; но главное – с бразильским автором комиксов Маурисио де Соузой, который станет его близким другом и в последующие годы будет испытывать сильное влияние его стиля, в том числе введя в приквел своей самой популярной саги, «Банда Моники», нескольких знакомых персонажей, вроде Астробоя, Принцессы Сапфир и Кимбы. А в 1978 году Тэдзука публикует трёхтомную сагу о Мирайдзине, явно предвосхищая сюжет фильма «Без лица», который почти двадцать лет спустя снимет Джон Ву. Это история о парне, убитом собственным другом, который занял его место в космической программе, куда убийцу изначально не взяли, но воскрешённом таинственной девушкой; однако убийца, получивший огромную власть, успевает схватить его, прежде чем тот возвращает себе законное место, и изгнать на мрачную планету Хаос. После героических битв и невыразимых страданий парень возвращается и оттуда, чтобы победить своего коварного друга и стать Человеком будущего. Коллекционер насекомых, обожающий энтомологию, Супермена, бейсбол и классическую музыку, свои последние работы Осаму Тедзука посвящает таким фигурам, как Бетховен, Моцарт и Чайковский. В феврале 1989 года, спустя три месяца после шестидесятилетия, он умирает от рака желудка, а его последней фразой, обращённой, по свидетельству присутствующих родственников, к сиделке, которая поспешила унести блокнот для набросков, становится: «Прошу, дайте мне поработать»).

История Осаму Тедзуки Марко Каррере понравилась, как понравилась и его фотография, которую Адель хранила в ежедневнике: приятное улыбчивое лицо, чёрные очки в толстой оправе, которые Марко назвал «непростыми», и чёрный же берет на макушке. Такой тип вполне мог побудить Адель к рождению ребёнка – ещё и потому, что, казалось, был напрямую связан с фигурой, реальной и мнимой, его, Марко, собственного отца, старого Пробо, и амбициозной коллекцией романов «Урании»; но всё же одной симпатии к этому человеку оказалось недостаточно, чтобы заставить Марко прочесть его комиксы, как советовала Адель, – во-первых, потому что они были на английском, а во-вторых, потому что манга ему никогда не нравилась, и менять своё мнение он не собирался.

У нового человека, готового вот-вот появиться на свет, вообще было много общего с Японией. Марко осознал это, когда друзья Адели по сёрфингу и скалолазанию, которым она больше не могла составлять компанию в их набегах, стали навещать её дома, частенько оставаясь на ужин. Раньше такого не случалось, поэтому Марко никогда не сталкивался с ними, что называется, на гражданке – и это открытие тоже несколько его успокоило, поскольку ребята показались ему вполне нормальными и разумными: они легко ориентировались даже в тоскливом мире офтальмологов и макаронной запеканки, в смысле, способны были поговорить не только о подвигах выносливости и возможностях бросить вызов природе. Вежливые, обходительные, они в самом деле любили Адель. И поголовно обожали Японию. Но даже среди них выделялся своей харизмой и авторитетом один – некто Джиджо Дитмар ди Шмидвейлер по прозвищу Малёк: симпатичный белокурый юноша с такими же благородными, как его фамилия, манерами, потрясающий скалолаз (и лишь немногим худший сёрфингист), он был слишком невысок, тощ и юрок по сравнению с остальными, чем и заслужил столь унизительное прозвище; однако Марко не мог не связать его со своим собственным, Колибри, которым, несмотря на гормональную терапию, заставившую его в своё время резко вытянуться, до сих пор щеголял кое-кто из друзей детства.

Этот Малёк с одинаковой непринуждённостью рассуждал о самураях, сёгунатах, книгах Мураками, фильмах Куросавы, боевых искусствах, манге, роботах, синтоизме, суши и чайных церемониях, всем своим видом показывая, что знает куда больше, чем говорит; у него был приятный голос и богатый лексикон, так что слушали его охотно; при этом занимался он инженерными дисциплинами, а не японистикой – лишнее свидетельство того, что с Японией знакомился самостоятельно, ведомый собственной страстью, которая, впрочем, как и все другие страсти, оказалась заразительной. Раз он упомянул об одном факте, буквально открывшем Марко глаза на решение Адели: на Западе, продевая нитку в игольное ушко, её проталкивают от груди наружу, в то время как в Японии делают прямо противоположное – нитку снаружи протягивают к груди. Послушать Малька, так в этом и заключалась разница: Запад = изнутри вовне, Япония = извне вовнутрь. Он, этот Малёк, несомненно и был источником разделяемой всей бандой страсти к Японии, а потому казался Марко, который, даже приняв выбор дочери, по-прежнему жаждал разгадок, ещё одним, так сказать, крёстным отцом, ещё одним мужчиной, помимо него самого и Осаму Тэдзуки, благодаря которому его внук должен был родиться без отца. Сказать по правде, поначалу Марко подозревал, что «новый человек» мог даже оказаться непосредственным плодом чресл Малька, поскольку тот был помолвлен с альфа-самкой этой тусовки, девушкой чуть постарше, близкой подругой Адели по имени Мириам, что вполне могло бы оправдать столь тщательно скрываемую тайну, однако вскоре, заметив естественность и лёгкость, с какими Малёк отнёсся к беременности Адели, пришёл к выводу, что ошибся. Он не раз спрашивал себя, не был ли случайно отцом кто-нибудь из других парней – может, Иван, тот, что с блестящей серьгой, или заходивший чуть реже ослепительный красавчик по имени Джованни, который подрабатывал реквизитором на съёмках, – но эти подозрения рассеивались столь же быстро, поскольку все они, и парни, и девушки, относились к Адели одинаково ровно. Нет, отца среди них не было. Впрочем, казалось невероятным, чтобы они его не знали, поскольку злодейство, как назвал бы это Пробо Каррера, случилось в январе прошлого года, во время одного из больших выездов куда-то между Фару и Сагрешем, что в Алгарве, на юге Португалии, – туда, где гигантские волны атлантических штормов разбиваются о прикрывающий пляжи мыс Сан-Висенте и где каждую зиму собираются компании со всей Европы, привлечённые столь идеальными для сёрфинга условиями. Но даже если ребята, с большой долей вероятности, что и знали, личность отца ребёнка не имела для них, как и для самой Адели, никакого значения и они никогда о нём не заговаривали; им, как и ей, казалось вполне естественным, что двадцатиоднолетняя девушка рожает одна. И Марко Каррера заставил себя принять эту позицию, хоть она и противоречила его точке зрения. Он то и дело повторял про себя стихотворение Иоанна Креста, а однажды за ужином, рассуждая о будущем, которое каждый из этих ребят хотел сделать лучше, но никто не знал как, даже процитировал: «Чтобы дойти до незнаемого, / придётся идти через непознанное». Эти строки были восприняты на ура, поскольку прекрасно вписывались в их жизненную философию, но Марко Каррера по-прежнему считал, что всё могло быть куда сложнее.

Летели месяцы, и наконец пришло время принять окончательное решение: сядет ли он вместе с Аделью в ванну, будет ли обнимать её, пока идут схватки и роды, займёт ли место, принадлежащее отцу – но только вовсе не роженицы, а ребёнка? Да или нет? Адель нисколько не сомневалась: да. И уточнила, что, разумеется, уже обсудила этот момент с психоаналитиком, тем самым продемонстрировав, что учла, со своей точки зрения, все причины, по которым Марко, со своей, мог счесть подобное участие несколько неловким; и, как всегда в решающие моменты отношений с женщинами, Марко снова почувствовал груз тех – бог знает скольких – часов, в ходе которых его обсуждали (в его отсутствие) и даже приходили к неким (касающимся только него) выводам; и снова сдался, ответил да, стараясь не показать дочери того бесконечного океана неуверенности, который его ответу пришлось пересечь. Таким образом, в одиннадцать часов утра 20 октября, в день, не слишком богатый на рождение великих исторических личностей – не считая Артюра Рембо и Андреа делла Роббиа, насколько Марко смог понять из Википедии, – но в 2010 году, по глубокому убеждению Адели, несомненно ставшем апотропным[20] (прогноз, в котором она нисколько не сомневалась и который с течением времени в самом деле оказался точным), Марко Каррера опустился в тёплую ванну вместе с дочерью и акушеркой по имени Норма. Все произошло куда быстрее, чем он ожидал, памятуя о бесконечно долгих потугах Марины двадцатью одним годом ранее. Да и, судя по немногим едва слышным стонам и непринуждённым движениям Адели, когда та меняла позу, чтобы легче переносить схватки, куда менее болезненно. Обнимая её, поддерживая под мышками, он не чувствовал ни смущения, ни – что оказалось весьма неожиданно – той беспомощности, что ассоциировалась у него с присутствием в родильной палате, когда под вопли и кряхтение Марины появилась на свет сама Адель. Напротив, Марко ощущал себя частью происходящего, осознавал свою полезность, и его даже немного трясло от мысли, что он подумывал пропустить это событие. Всё прошло, как всегда твёрдо хотела и верила его дочь, естественным, природным путём – в буквальном, этимологическом значении этого слова, означающего «относящееся к способности порождать»; и когда выталкивание уже завершилось, а акушерка всё продолжала держать новорождённого под водой – десять, двадцать, тридцать секунд – он не чувствовал ни тревоги, ни нетерпения: не столько из понимания, что ребёнок до самого рождения обитает именно в жидкой среде и что дыхание – всего лишь рефлекс, который проявляется, когда он эту среду покидает, сколько потому, что и сам был погружен в жидкость и всем своим уже не молодым телом чувствовал облегчение, одновременно охватившее крепкое, мускулистое тело его дочери и нежное, едва появившееся на свет, – Мирайдзин. Вода объединяла их, позволяя общаться, успокаивать, знать. Эти полминуты оказались самым светлым моментом его жизни, а мутный бульон, в котором они находились, – единственный опытом семейного счастья.

А когда малыша наконец вынули из воды и вручили матери, Марко Каррера, потрясённый благостью, которую ощутил там, где помнил только схватки, крики и кровь, вдруг понял, что отныне будет мерить свою жизнь лишь мерой того восхитительного опыта, который только что пережил, и задумался, почему же, в таком случае, женщины до сих пор так редко рожают в воде, почему этого не делает каждая из них. Не проронив ни звука, он силился запечатлеть в памяти первый тихий вдох Мирайдзин, первый крик, впервые распахнувшиеся (миндалевидные) глаза, а потому даже не заметил, что это девочка. И узнал об этом лишь чуть позже, со слов Адели – первых слов, которые она произнесла, всё ещё сидя в ванне, прижимая к груди малышку и всем своим видом выражая полнейшее удовлетворение, которое каждый отец непременно должен хоть раз увидеть на лице ребёнка: «Видишь, папа? Начало неплохое. Человеком будущего станет женщина».

Целая жизнь (1998)

Марко Каррере

(до востребования)

Рома Остиенсе

виа Мармората, 4 – 00153

Флоренция, 22 октября 1998 г.

Дорогой Марко,

я сейчас вдруг поняла, что от Джорджо Манганелли мне никуда не деться.

Решила наконец убрать со стола книги, заметки и всякие прочие материалы, бог знает сколько лет провалявшиеся там после защиты диссертации. И непонятно зачем принялась разглядывать бумажки, вложенные в томик его «Центурии», книги, к которой я постоянно обращалась и которую за время работы над докторской перечитывала десятки раз. Там было три листка, три ксерокопии стихотворений, которые, разумеется, в диссертацию не вошли, потому что не имели к ней никакого отношения, просто лежали там, совершенно забытые, и обнаружились только вчера, когда я решила убрать Манганелли на полку. Найдя их, я сразу же вспомнила тот день, когда прочла их в одной из профессорских книг и ощутила острую потребность незамедлительно скопировать: не какие-то другие, а именно эти три. Был, наверное, год 1991-й или 1992-й, не помню: мы тогда потеряли связь и какое-то время не писали друг другу. Стоял сентябрь, я как раз вернулась в Париж из Болгери, и как это обычно бывало в сентябре, думала только о тебе и о бессмысленных днях, проведённых в этом проклятом месте, таких наполненных событиями и таких пустых без тебя. А прочтя эти стихи, решила их сохранить, потому что в них говорилось о нас. Так что сделала копии и вложила в книгу, с которой, как мне в тот момент казалось, никогда не расстанусь. Потом, в один прекрасный день, об этом забыла, а в другой, не менее прекрасный, отложила и «Центурию», хотя и недалеко, так что она ещё долго без какой бы то ни было видимой причины загромождала мой стол. Пока вчера я не решила расстаться и с самой книгой, убрать её в шкаф вместе с другими и избавиться наконец от одержимости Манганелли, которая здесь, в Сорбонне, убивает последнюю надежду на академический прогресс. И надо же такому случиться, чтобы именно в момент новой разлуки под руку подвернулись эти три стихотворения, и всё началось сначала.

Вот эти стихи:

1.

У нас есть целая жизнь,

чтоб НЕ прожить её вместе.

На полках у Бога возможных

поступков пылятся груды:

помёт херувимских мушек

пятнает взаимные ласки;

и притулились, как совы,

набитые чучела чувств.

«Опять неликвид», – крикнет латунный ангел, –

жизней возможных десяток коробок.

А нам ещё смертью сгинуть:

случайной, необязательной,

и главное – врозь, без тебя.

2.

Хотел тебя видеть:

мне нужно волос твоих хитросплетенье,

чтобы провозгласить

свободу в часы столь тягучие; круженье

твоих запястий, донельзя земных,

которые всё машут стартовым флагом

и время винят в промедлении,

в унынии благоразумном.

Мне нужен неистовый взгляд,

а кроме всей ярости твоей природы

я требую, чтобы ты рассмеялась хотя бы раз.

3.

Спасаю себя от тебя,

Смиряясь с твоим наличием:

Доброжелательным тоном

Тебя призываю не быть.

Лица твоего не страшусь,

Ведь знаю – оно ниоткуда,

Всего лишь мой отблеск случайный,

Женственная пустота:

Лишь тем и спасаюсь от крови твоей;

Поскольку меня пугает,

Когда ты возникаешь из небытия к бытию.

Понимаю, звучит так, будто я всё это выдумала. Но ты ведь меня знаешь, и знаешь, что я ничего не выдумываю – воображения нет. Это чистая правда, Марко, как и то, что в самом низу третьего листка, синей ручкой – и здесь я тоже совершенно точно помню, когда сделала это, и почему, и что перед этим пила, и какая была погода, но мне не хотелось бы, чтобы тебя стошнило, – я расшифровала эти слова ДМ, который и по сей день остаётся моим тюремщиком:

«Знаешь ли ты, что это написано про нашу любовь, что мне никогда не быть там, где есть ты, а тебе никогда не быть там, где есть я?»

Обнимаю (насколько это возможно по почте)

Луиза

У Омутища (1974)

Как-то августовским вечером Ирена Каррера решительно направилась к Омутищу, что из всей семьи заметил только Марко, которому почти сравнялось пятнадцать, хотя из-за гормонального дефицита выглядел он лет на двенадцать.

В конце концов, переменчивость настроения Ирены, закатываемые ею скандалы, бунты, периоды мрачного молчания или обманчивого веселья, её вспышки любви и оптимизма, за которыми неизменно следовали уныние, гнев и нелепицы – намеренные, лишь бы привлечь к себе внимание, совершаемые раз за разом в шестнадцать, семнадцать, восемнадцать, – вознесли семейный порог тревожности на такую высоту, что родители и братья, привыкнув, попросту перестали реагировать на её выходки. Во Флоренции она наблюдалась у высококлассного специалиста, психоаналитика по фамилии Цайхен, который, однако, как и все прочие психоаналитики, уехал в августе в отпуск. По правде сказать, он оставил номер, по которому Ирена в случае необходимости могла ему позвонить – но номер этот был заграничный, длинный, с непонятным префиксом, напрочь отбивавшим желание его набирать. Поначалу Ирена бесстрашно ринулась в август и даже попыталась получить от него удовольствие; однако поездку в Грецию в компании двух подруг, запланированную сразу после выпускных экзаменов, пришлось отменить, когда одна из них срезалась; другая поездка, в Ирландию, изобретённая в качестве замены первой, даже не была как следует продумана; а поползновения зависнуть на пару дней в Версилии, где, как утверждали многие из её друзей, можно неплохо провести время, канули в Лету, как это, впрочем, случалось ежегодно. Так что уже к Успению Ирена поняла, что задыхается в Болгери, где проводила каждое лето и откуда в этом году, уже совершеннолетняя, со свежевыданным водительским удостоверением и 60 баллами из 60 возможных в аттестате, как ей наивно казалось, может сбежать. Но стоило подруге завалить экзамен, как все планы разом рухнули, и Ирена вдруг снова с беспощадной остротой ощутила убогость своих социальных связей – одновременно и следствие, и причину её депрессии. Отец, который только и делал, что готовил или читал, мать, предпочитавшая читать, загорая, младшие, с головой ушедшие в спорт братья, морские прогулки на старом, изъеденном морской солью швертботе, местные приятели, пихающие друг друга локтями на нечастых в округе дискотеках, доктор Цайхен, погребённый под непонятным префиксом, а в этом году – ещё и тревожные мысли о терапии, с которой Марко, её ни о чём не подозревающему братишке, придётся столкнуться, едва лето кончится, и которую родители, несмотря на перемирие, заключённое именно после решения эту терапию принять, то есть без единой ссоры, по-прежнему обсуждали каждый божий вечер, а сама Ирена тайком подслушивала.

Итак, одним из тех августовских вечеров, когда погода уже испортилась, а либеччо[21] вовсю мёл по побережью, Ирена, поужинав скудными остатками обеда, поднялась из-за стола и сказала, что сходит на пляж привязать их швертбот «Ворьен» к кабинке: ночью обещали шторм. Сказала, будто это было обычным делом – вот только это не было обычным делом: «Ворьеном» был одержим отец, и именно он, а уж никак не Ирена, без конца переживал о сохранности швертбота. Тот самый отец, который, нисколько не удивившись, буркнул «молодец» и ушёл к себе в комнату. Марко, напротив, сразу же понял, что Ирена собирается покончить с собой на том небольшом, но смертоносном участке взморья у самой их кабинки, который прозвали Омутищем, где вечно бурлила вода, а течение тянуло ко дну даже в полный штиль. И где с тех пор, как семейство Каррера обосновалось в Болгери, уже утонули четверо – все, по слухам, утопились. Увидев, что Ирена выходит из дома с потёртой пеньковой верёвкой через плечо, а ни мать, занятая мытьём посуды, ни младший брат Джакомо, вытирающий тарелки, даже не пытаются её удержать, Марко до смерти перепугался. Перепугался, но в ту же секунду понял, что право спасти сестру и должно принадлежать ему, что это только их, его и её, дело, и эта мысль сразу придала ему смелости. Не говоря ни слова, он выскользнул из кухни на террасу и бросился следом.

Небо затянуло низкими, брюхатыми дождём тучами. Потихоньку догорали тусклые сумерки, воздух был горячим и липким. Отчётливо слышался раздражённый рокот моря. Выскочив из сада, Марко побежал по тропинке, ведущей к дюнам, в конце которой заметил мелькнувшую белую блузку. Однако, стоило ему прибавить ходу, чтобы не упустить её, как Ирена услышала и, даже не обернувшись, крикнула, чтобы он шёл домой. Марко и не думал послушаться – напротив, раз уж его обнаружили, воспользовался шансом подобраться ближе. Не реши Ирена утопиться в Омутище, только обрадовалась бы помощи брата и подождала бы его, но она явно была не в восторге и снова велела ему идти домой, на этот раз обернувшись; теперь в её тоне явственно слышалась угроза. И снова Марко не остановился, а, наоборот, ускорил шаг. Тогда остановилась она, и даже позволила себя догнать, но стоило Марко подойти к ней и растерянно, не зная, что делать дальше, встать рядом, как Ирена легко, словно кеглю, развернула его и дала пинка под зад, да так, что он от неожиданности рухнул навзничь, а после, выкрикнув «Отвали!», продолжила свой путь – на сей раз бегом. Марко, поднявшись, припустил за ней. Даже будучи намного меньше неё – как, впрочем, всегда был намного меньше кого бы то ни было, – он чувствовал в себе странную силу, способную не дать Ирене прыгнуть в воду. Конечно, встреть он по дороге кого-нибудь ещё, на всякий случай попросил бы помощи, но им не попалось ни единой живой души, а дюны были уже близко, и Марко понял, что готов броситься на сестру, схватить, сбить с ног, если понадобиться, навалиться сверху и удерживать на мокром песке, пока она не сдастся. Проворный, юркий, он неплохо умел драться; и пусть пинок Ирены застал его врасплох, второй раз ей это не сойдёт.

У самых дюн, где сердитый рёв моря стал почти оглушающим, Ирена, снова остановившись, обернулась. Марко, отставший от неё всего на пару шагов, тоже замер. Оба тяжело дышали. Взглянув на брата, девушка оскалилась столь свирепо, что тот отшатнулся, и принялась щелкать в воздухе концом пеньковой верёвки. Потом стала отступать, размахивая импровизированным кнутом, но Марко, не отрывая глаз от верёвки, свистевшей на расстоянии ладони от его лица, двинулся следом. Он старался сосредоточиться на этой извивающейся змее, лишь бы не встречаться с Иреной взглядом и не видеть больше её злобной гримасы.

Оказавшись на пляже, Ирена бросила хлестать по воздуху и остановилась у «Ворьена». Лежащий у самого берега, он и в самом деле был совсем беззащитен: поднявшись, вода вполне могла его унести. Сразу за ним бурлило белой пеной в черноте моря Омутище: либеччо становился всё сильнее. Ирена застыла, напряжённо, словно собака, сделавшая стойку, вглядываясь в этот кипящий котёл, и Марко затаил дыхание, готовый в любой момент рвануться вперёд, чтобы успеть удержать её в этом мире. Но она лишь шагнула в сторону и обеими руками обхватила нос швертбота, поглаживая её изъеденную солью фанеру, как поглаживают по холке лошадь. Когда Ирена захлестнула петлёй мачту, а свободный конец верёвки обвязала вдоль бёдер, Марко, все мускулы которого по-прежнему были напряжены и готовы к прыжку, молча стоял у неё за спиной. И пока она тащила «Ворьен» к кабинке, пятясь, рывками, напрягая все силы, без резиновых катков или деревянных валков, он не вмешивался, не пытался помочь. Но вот швертбот наконец оказался в безопасности, а Ирена, распустив верёвку на бёдрах, накинула петлю на крюк кабинки; потом она повернулась, и Марко, вглядевшись в её почти невидимое в сгущающейся темноте лицо, понял, что кривившая его устрашающая гримаса исчезла.

Возвращаясь домой, они старались идти в ногу, чтобы не размыкать объятий, разве что, вопреки общепринятым нормам, он, мужчина, обнимал её за талию, а она, женщина, – его за плечо. И время от времени легонько, как ползает муравей, щекотала ногтем большого пальца точку между двумя нервами, которые есть у каждого из нас на шее.

Вельтшмерц и компания (2009)

От: Марко Карреры

Кому: Джакомо – jackcarr62@yahoo.com

Отправлено через – Gmail – 12 декабря 2009 г. 19:14

Тема: Мировая скорбь

Дорогой Джакомо,

тут вдруг кое-что случилось, и мне непременно нужно тебе рассказать, потому что ты – единственный ещё оставшийся в нашем мире человек, кому это может быть интересно или по крайней мере не безразлично.

Я на днях заходил на пьяцца Савонарола проверить, всё ли там в порядке. Не спрашивай, зачем я это делаю. Просто время от времени захожу проверить. Дом потихоньку ветшает: из него, разумеется, нужно выгрести всё барахло, привести в порядок и хотя бы сдать, потому что продавать в такой кризис – не вариант; но пока я могу только время от времени заходить и проверять, чтобы не было протечек, поломок и прочих проблем. Короче говоря, чтобы всё это в одночасье не рухнуло. Газ я отключил, а воду, наоборот, не стал, иначе ведь и полы не помоешь, даже если захочешь. Впрочем, намывать там полы у меня и в мыслях не было (а для кого, спрашивается?): просто захожу и проверяю. Видимо, потому-то вся эта халабуда до сих пор и не рухнула. Вот ты, поклявшийся, что ноги твоей на родной земле больше не будет, – ты меня понимаешь? Наверное, нет. Но я не об этом хотел рассказать.

В общем, зашёл я вчера домой. И в какой-то момент, сам не знаю почему, меня потянуло в комнату Ирены. Я, конечно, знал, что там всё как прежде, я ведь не раз туда заглядывал, ещё когда там жил, и потом, когда наведывался из Рима на праздники. Знал, что при маме с папой она всегда стояла нетронутой, прибранной, даже кровать заправлена, будто Ирена в любой момент может вернуться. Ну, открыл я дверь, вошёл, осмотрелся: кровать, синее покрывало, на столе чистота, на полках бардак, одна лампа симпатичная, другая – редкостное уродство, гитара на стойке, пластинки, проигрыватель, постер с Жаком Майолем на дверце шкафа, плакат Лидии Ланч и кукольный «Дом над водопадом», который сделал для неё папа, – настоящий шедевр. Вошёл, осмотрелся и вышел. Сказать по правде, раньше я это чаще делал: теперь, когда хожу по дому и проверяю, не случилось ли где чего, в эту комнату обычно не заглядываю, поскольку уверен, что проблем в ней не будет, то есть, конечно, больше не будет. Здесь теперь царит безмятежность, если ты понимаешь, о чём я. Но вчера утром, уж и не знаю почему, я вошёл – и не просто осмотрелся, а посидел на кровати, смяв идеальную гладь синего покрывала. Потом включил лампу – ту, что посимпатичнее. Сел за стол. Так вот, если бы за все эти годы, а их, согласись, было немало, меня спросили, что лежит на столе в безмятежном покое Ирениной комнаты, я бы ответил «ничего». В смысле, назвал бы эту лампу, карту мира от National Geographic под стеклом и барельеф «Шоу ужасов Рокки Хоррора» в рамочке, который Ирена так и не удосужилась повесить на стену, – то есть ровным счётом ничего. Однако, кое-что на столе всё-таки было, причём было всегда – и есть. Книга. Одна из тех старых, но прекрасно сохранившихся книг, без картинок на обложке, зато обёрнутая такой же блестящей веленевой бумагой, как папины романы «Урании». Желтоватая, она практически сливалась со столешницей, вот я её и не замечал. Сборник стихов, называется «Времена года», автор Джакомо Прамполини – я о таком даже не слышал. Взял книгу в руки, погладил: эта веленевая бумага так и просится, чтобы её погладили. Потом наугад открыл. Точнее, не совсем наугад: открыл там, где она, книга, сама захотела открыться, то есть на странице 25, откуда выпал и немедленно слетел куда-то под стол сложенный пополам тетрадный листок. Но прежде чем его поднять и развернуть, я прочёл напечатанное на этой странице стихотворение. Вот оно:

Тобою оставлена,

ты знаешь, я буду рыдать;

ты так рассчитал, ты, уверена, думал:

я крепче попробую стать.

А в этой уверенности и кроется наша любовь!

Но... но

всякой твоей невзгоде

приметы я дам и имя;

я буду страдать твоей болью,

бесстрастно, невозмутимо.

На рассвете колышет ветер

тополей безразличных зелёные кроны;

уходят мужчина и женщина,

два персонажа у времени на ладони.

Не знаю, Джакомо, мне кажется, это одно из самых печальных стихотворений, какие когда-либо были написаны. Потом я поднял упавший на пол листок, развернул его и увидел несколько строчек, написанных Ирениным почерком, синей шариковой ручкой. Вот что я прочёл:

Июнь 1981 г.

Вельтшмерц и компания

Вельтшмерц (подчёркнуто) – мировая скорбь. Усталость от мира. Жан Поль. Толкин. Эльфы.

Джакомо Прамполини, «Времена года».

Аномия[22] (подчёркнуто) – Эмиль Дюркгейм – «Самоубийство» (1897)

Дуккха (подчёркнуто) – санскрит. Состояние страдания. Дословный перевод: то, что трудно вынести (подчёркнуто)

В Саваттхи Бхагава сказал: «Бхикшу, я научу вас происхождению и прекращению дуккхи. Слушайте же, внимания полны, слова мои, я говорить буду».

«Да, досточтимый», – ответили бхикшу. И начал Бхагава своё поучение:

«Каково же, о бхикшу, происхождение дуккхи?

От глаза и видимых предметов происходит сознание зрения; там же, где встречаются эти три, происходит соприкосновение. От соприкосновения происходит чувство; от чувства происходит жажда. Таково, о бхикшу, происхождение дуккхи.

От уха и звука происходит сознание слуха; от носа и запаха происходит сознание обоняния; от мозга и познаваемых предметов происходит сознание умственное; там же, где встречаются эти три, происходит соприкосновение. От соприкосновения происходит чувство; от чувства происходит жажда. Таково, о бхикшу, происхождение дуккхи.

А каково же, о бхикшу, прекращение дуккхи?

От глаза и видимых предметов происходит сознание зрения; там же, где встречаются эти три, происходит соприкосновение; от соприкосновения происходит чувство; от чувства происходит жажда. Только с полным прекращением этой жажды посредством пути архата прекращается привязанность; с прекращением привязанности прекращается бхава, бытие, с прекращением бхавы прекращается перерождение; с прекращением перерождения прекращаются старение и смерть; а следовательно, прекращаются и страдания, стенания, телесные боли, расстройства ума и предсмертные муки. Таковым образом происходит прекращение всего множества дуккхи. Таково, о бхикшу, прекращение дуккхи».

Судя по всему, Джакомо, ей было гораздо хуже, чем все мы думали.

Книгу я забрал с собой и прочёл на одном дыхании. То стихотворение, на странице 25, намного лучше и намного печальнее остальных. А в самом конце – едва не пропустил, – под отворотом суперобложки, да ещё и вверх ногами, короче, так, чтобы никто не заметил, я обнаружил приписку – карандашом, мелко-мелко, словно её никто не должен был прочесть:

«Нужно быть осторожнее с откровениями, Лоренцо. Всегда».

Лоренцо?

Что ещё за хрен этот Лоренцо?

Мы ничего о ней не знали, Джакомо. Она о нас, обо всех нас, – всё, а мы о ней – ничего.

Обнимаю сквозь экран,

Марко

Gloomy Sunday[23] (1981)

Воскресенье, 23 августа 1981 г.

Место действия – Болгери, или, точнее говоря, клочок побережья к югу от Марина-ди-Биббона, который одни называют Ренайоне, другие – Палоне, а семейство Каррера – неопределённым термином «Болгери», подразумевая, однако, не одноимённую деревушку неподалёку от замка Герардеска, а исключительно сосновый лес и раскинувшийся за ним пляж – тоже, впрочем, практически полностью принадлежащие аристократическому тосканскому роду. Именно на этом диком взморье чета Каррера в начале шестидесятых ухитрилась приобрести окружённый сосновым лесом полуразрушенный домик прямо за линией дюн. Супруги намеревались сделать его символическим островком семейного счастья, которое, как они, имея двух малолетних детей и третьего на подходе, считали, сможет со временем распространиться по всему миру. Перестройкой руин пара занималась совместно, в гармонии, Летиция – формой, Пробо – ростом, и с учётом регулярных расширений и улучшений, были на то соответствующие разрешения или нет, дом постепенно превратился из крохотной фермы, которой он и был раньше, в изящную тихую заводь в самом сердце Мареммы. Жаль только, что за это время семейная гармония иссякла, и настойчивые требования каждый год проводить там отпуск вместе стали больше смахивать на мазохизм.

Ещё одно место действия, о котором стоит упомянуть, рассказывая о том вечере, – открывшийся всего год назад пляжный ресторан в Сан-Винченцо, которому вскоре суждено было завоевать весьма впечатляющую репутацию.

И ещё одно – залив Баратти, о котором достаточно сказать, что это одно из чудес света.

Дом в Болгери, всё семейство Каррера в сборе. Паста под мясным соусом, приготовленная Пробо четыре дня назад, а после столько раз запечённая в духовке и поданная на стол, что казалось, будто она, словно кабан Одина, волшебным образом возрождается к вечеру, всё-таки закончилась. А поскольку сегодня воскресенье, то синьоры по имени Ивана, которая приезжает из Биббоны готовить и убирать, нет – стало быть, нет и ужина. В экстренных случаях подобные проблемы обычно разрешают два члена семьи, Пробо и Марко, однако оба они сегодня вечером заняты куда более неотложными делами. Пробо вместе с Летицией направляется в ресторан «Гамберо Россо» в Сан-Винченцо, чтобы отпраздновать пятидесятилетие вдовы своего друга Альдино Мансутти: именно он, Пробо, обнаружил этот превосходный приморский ресторан и убедил Титти провести три четверти часа в машине, чтобы добраться туда из Пунта-Ала. Он также забронировал столик и сам оплатит ужин, это будет его вечер, пусть даже именинница – она. И последнее, о чём он сейчас думает, – оставленный дома пустой холодильник.

Марко же ожидает события, которое изменит всю его жизнь: он пригласил Луизу Латтес, девушку, живущую в соседнем доме, в которую влюблён уже целых два года, поужинать вместе, и она согласилась. Имеются, однако, целых три причины, почему это приглашение не похоже на любое другое: 1, поскольку Луизе пятнадцать, а ему уже двадцать два – и это означает, что Марко влюбился в неё, когда ей было всего тринадцать; 2, поскольку их с Луизой семьи давно рассорились, и оба семейства убеждены, что в заезженной комедии о дурных соседях именно они выступают в роли жертвы. Причиной ссоры послужило клеветническое обвинение, выдвинутое отцом Луизы (известнейшим адвокатом и крайне надменным реакционером, который в следующем году даже переберётся вместе с семьёй в Париж «из страха перед коммунистами») матери Марко, много лет назад якобы скормившей его любимому пойнтеру отравленную котлету, в результате чего несчастная псина лаяла всю ночь напролёт, практически сведя хозяина с ума. По правде сказать, непримиримые разногласия существовали только между Летицией и адвокатом: синьора Латтес и Пробо Каррера, схожие по характеру, всегда держались в стороне от перепалок, ограничиваясь тем, что терпели вспышки праведного гнева своих супругов, дети же и вовсе сперва сдружились – что в подобных безлюдных местах, где найти альтернативу общению с соседями непросто, выглядело вполне логично, – а после более или менее тайно влюбились друг друга. Окончательно сняла эмбарго Ирена, которая четыре года назад вдруг загуляла со старшим братом Луизы, Карло, парнем, скажем прямо, вполне обычным: сплошной спорт, белобрысость и сыновняя преданность, которую Ирена в нормальных условиях презирала, но в свете семейной диатрибы восприняла как воплощение запретного плода – и потому целовалась всё лето на пляже под угрюмыми взорами обеих воюющих сторон только для того, чтобы с наступлением сентября во Флоренции потихоньку избавиться от него, как от мешка с навозом, пока никто не видит. А не так давно (два года назад, как уже говорилось) случилась любовь с первого взгляда, сразившая Марко при виде Луизы, внезапно ставшей удивительно взрослой по сравнению с предыдущим летом, если не по возрасту, поскольку ей было всего тринадцать, то как минимум физически, хоть это и было с её стороны довольно-таки бесцеремонно, – а также, похоже, интеллектуально, учитывая то, что роковой взгляд Марко застал её сидящей на песке, прислонившись спиной к пляжной кабинке, с явным намерением почитать не что иное, как «Доктора Живаго», то есть книгу, которую он числил самой любимой. Два года, последовавшие за этим взглядом, Марко прожил в чистом и бесхитростном ожидании, пока Луиза достигнет возраста, когда его внимание к ней перестанет казаться безумием, и как раз этим летом ему стало ясно, что ожидать своего выхода ещё год означало бы потерять преимущество, которое он, по собственному убеждению, имел, – своего рода ius repertoris[24], как у его отца с «Гамберо Россо» или у Ирены – с музыкой Ника Дрейка. Но что делает это приглашение на ужин окончательно скандальным, так это причина номер 3, о которой Марко не знает, но знает Луиза: тем же утром Джакомо, едва вернувшийся из постэкзаменационной поездки со своей девушкой в Португалию, – да-да, именно Джакомо, его жилистый, порывистый, ершистый, благородный младший брат, такой непохожий на него, такой симпатичный, стройный, загорелый, но в то же время такой хрупкий и обидчивый, прямо-таки закомплексованный, – завершая процесс сближения, столь же долгий, столь же тайный и трудный, даже, пожалуй, более тайный и трудный, учитывая, что он уже два года как помолвлен, послал Луизе совершенно такое же приглашение – и та, сделавшая свой выбор ещё в детстве, а следовательно, раньше всех, ему отказала. И хотя Марко, разумеется, не сообщал домашним, с кем встречается вечером, Джакомо, ещё не переживший полученного отказа, мигом почуял худшее – особенно застав брата с Луизой за нескончаемой болтовнёй на пляже. Так что и ему определённо не до мыслей о еде.

Ирена, в свою очередь, совершенно вымотана. Это видно. И видно хорошо. Видно по ввалившимся глазам, потерянному взгляду, набухшей голубоватой жилке на виске, по солёной корке на волосах, даже не собранных в хвост, сомнамбулическим блужданиям по дому в наушниках – а главное, по музыке, которая из них звучит, если бы, конечно, кто-нибудь нашёл время её послушать: Gloomy Sunday, венгерская песня самоубийц, от невыносимой тоски которой, по легенде, в Будапеште тридцатых совершил непоправимое не один десяток людей, звучит здесь в недавно выпущенной кумиром Ирены, Лидией Ланч, версии – кислотной, шепчущей, атональной, беспросветной, лишившейся добавленных американцами, чтобы подсластить концовку, строк («dreaming, I was only dreaming», то есть «всё это был только сон», и на самом деле главный герой с собой не кончает), которую Ирена записала по кругу на обе стороны кассеты и вот уже несколько дней беспрестанно крутит на красном плеере, подаренном братьями на Рождество. Она, эта песня – тревожный сигнал, звучащий уже несколько дней, хоть его никто и не слышит. А сама Ирена совершенно вымотана, и этого никто не замечает.

Не замечает даже Летиция, которой вовсе не хочется ехать с мужем на ужин и которая, следовательно, заметь она состояние Ирены, вполне могла бы найти предлог остаться дома и приготовить дочери тарелку спагетти; после чего, как всегда, когда замечает, что Ирена вымотана (но сейчас-то не замечает), поинтересоваться, не хочет ли та о чём-нибудь поговорить, с большой долей вероятности получив в ответ вечное «Отвали!», которое, однако, учитывая сложившуюся ситуацию, вполне может оказаться спасительным. Но Летиция не видит, не замечает этого несущегося во весь опор слона, который вот-вот растопчет её семью. Она, как всегда, недовольна и апатична. И как всегда, у неё чуть побаливает голова. Ей вовсе не хочется делать то, что она собирается сделать, но она, конечно, сделает это – как и всегда.

В общем, сегодня в доме Каррера никто не думает о еде, никто не думает об Ирене – и дом потихоньку пустеет. Первым исчезает Марко, которому из-за состояния войны между двумя семьями приходится заметать следы. Он прощается и уходит, с головой погрузившись в тщательно выстроенный совместно с Луизой сценарий. Вскоре та тоже оседлает велосипед и направится к своей подруге Флориане, ещё одной соучастнице их эскапады, практически кормилице Джульетты. Однако, даже не притормозив у дверей подруги, Луиза поедет дальше, до самой гостиницы «Каза Россо», где обнаружит, что он уже её ждёт. Оставив велосипед, она сядет в «жука» рядом с Марко, который уже решил, куда её отвезёт: в самое красивое место в мире. Там он впервые за все свои двадцать два года будет счастлив, и знает это. А ещё, безо всяких слов, знает, что его любовь к Луизе взаимна. И что будет дальше, знает тоже – ну, более или менее, – а ничему другому в его голове места нет.

Потом уходят Пробо с Летицией. Оба нарядные, в хорошем настроении, Пробо – неподдельном, Летиция – притворном, но только сперва, поскольку, едва сев в машину, она к своему огромному удивлению обнаружит, что радость мужа окажется в этот вечер заразительной. И более того, помимо действительно прекрасного настроения, которое применительно к ней кажется обычно лишь фигурой речи, Летиция вдруг потихоньку начинает проникаться живительной, почти сестринской нежностью к мужу, которого впервые за много лет видит настолько взволнованным, настолько сфокусированным на том, чтобы стать центральной фигурой этого вечера, – и это он, человек, никогда не оказывавшийся в центре чего бы то ни было, даже её собственного внимания! Впрочем, не будет и сегодня, ведь именинница – иссохшая вдова, вечно увешанная аляповатой бижутерией, а значит, основной темой беседы, как обычно, станет её муж Альдино, Пробов друг детства, погибший одиннадцать лет назад по невероятной случайности. Авария была тогда квалифицирована как «мотоциклетная», но лишь потому, что пострадавший ехал на своём новёхоньком «Гуцци V7 Спешл» по шоссе Аурелия в районе церкви Сан-Леонардо, что между Пизой и Ливорно, и едва успел проскочить мост через Арно, как на него рухнула 170-литровая бадья с водой, сорвавшаяся с обломившегося барицентрического крюка вертолёта «Белл-206», он же «Реактивный рейнджер», предоставленного расположенной неподалёку американской военной базой Кэмп Дарби и задействованного вместе с машинами итальянской пожарной охраны в операции по тушению сильнейшего пожара в пизанских холмах, уже подбиравшегося к городку Фаулья. Именно в контексте этой трагедии, уже достаточно давней, но всё ещё живой и ранящей сердце, Пробо как раз сегодня вечером, прямо по дороге в «Гамберо Россо», на том же шоссе Аурелия, где она и произошла (только километрах в пятидесяти южнее), решает изложить Летиции свою инженерную концепцию скорби по погибшему, чем в итоге растрогает её ещё сильнее. Уверенно ведя машину в сгущающихся сумерках, он рассказывает ей то, о чём никогда даже не упоминал: об усилиях, предпринятых им, чтобы алгебраически доказать абсурдность этой чудовищной и категорически неприемлемой смерти, – и о том, что в процессе доказательства, как бы нелогично это ни звучало, сам с ней смирился. Пробо говорит, что придумал, как рассчитать вероятность той аварии, и ухитрился добыть все собранные в ходе последующего расследования данные: курс вертолёта, его скорость, высоту полёта, массу бадьи, которую необходимо было добавить к массе перемещаемой воды, скорость ветра и скорость мотоцикла в момент удара. Вот только в ходе кропотливых расчётов он получил цифры, свидетельствующие прямо противоположное тому, что намеревался доказать: вместо крайней невероятности трагического совпадения они утверждали его неизбежность, сложение векторов сил попросту не оставляло другого исхода. Тогда, продолжает Пробо, он изменил подход и попытался представить проблему так, как представила бы её она, то есть наиболее простым и креативным способом, – тут Летиция буквально тает от нежности. Достаточно ведь элементарного, всего в одно действие, подсчёта: сколько метров пролетает вертолёт за секунду? С учётом уже имеющихся данных – 43, за секунду вертолёт пролетает 43 метра. А Альдино? Какова была скорость Альдино? 23,5 метра в секунду. Поскольку, объясняет Пробо, вся выведенная им ранее мешанина цифр совершенно не зависела от того, в какой момент обломился крюк, то, обломись он всего секундой позже, бадья оказалась бы на 43 метра восточнее, то есть, надо заметить, прямо напротив церкви Сан-Леонардо (он проверял), Альдино же – на 23 с половиной метра дальше по шоссе. И, следовательно, он не только не погиб бы, но, возможно, даже ничего бы не заметил и беспечно продолжил бы свой путь в направлении Пунта-Ала. Это если бы крюк обломился секундой позже. Но что, продолжает Пробо, если крюк обломился бы всего на десятую долю секунды позже? В реальности, объясняет он, десятая доля секунды – срок ничтожно малый, своего рода абстракция, мгновение ока: но если бы крюк в тот день обломился всего на десятую долю секунды позже, бадья упала бы в четырёх метрах тридцати сантиметрах от места, где упала на самом деле, а Альдино успел бы проехать почти на два с половиной метра дальше. То есть он бы всё заметил, здорово бы перепугался, но, опять же, с ним ничего бы не случилось. Как насчёт одной двадцатой секунды – в смысле, пяти процентов? Тот же результат: два пятнадцать, метр двадцать пять – повод поставить свечку в церкви, но, опять же, опасности никакой. А вот три процента: метр тридцать, семьдесят сантиметров, бам! – прямое попадание, концы в воду. Из чего, по словам Пробо, следовало, что смерть Альдино стала результатом непредвиденного стечения обстоятельств и явилась вопросом трёх сотых секунды.

Тут Пробо прерывает свою лекцию и спрашивает Летицию, слушает ли она. Летиция отвечает «да», потому что это правда: она и впрямь его слушает, причём с непривычным вниманием – и, как мы уже сказали, нежностью, поскольку в её глазах то, что делает Пробо, и есть его сущность. Тем временем они прибывают к месту назначения, на площадь, где находится ресторан, и Пробо молча паркуется. Гасит фары. Выключает двигатель. Опускает стекло. Закуривает сигарету.

К таким выводам, говорит он наконец, ему удалось прийти, вообразив, как представила бы проблему она, Летиция: один расчёт с простым и всеобъемлющим результатом, а не десяток – с результатом запутанным и ничтожным. Так и подходят к вопросу архитекторы, улыбается Летиция. Нет, возражает Пробо: так подходит к вопросу Летиция Калабро́. А уже из этих выводов, добавляет он, у него возникло совершенно новое ви́дение смерти Альдино – ви́дение, которое Пробо, по его словам, до сих пор носил в себе и которым сегодня решил с ней поделиться. Даже без вычислений ясно, что шансы на облом крюка именно в тот день и ту секунду, когда Альдино Мансутти проедет именно там, где рухнет бадья, бесконечно малы. Один на миллион? На миллиард? Да какая, в сущности, разница... Уж разумеется, говорит он, куда меньше, чем попасть под удар молнии, пока бежишь в укрытие, как это случилось однажды во Франции с инженером Чекки: там ведь была жуткая гроза, молнии так и били в землю, а инженер Чекки бежал как раз по земле. Нет, продолжает Пробо, глядя куда-то вдаль и время от времени затягиваясь, к смерти его друга привело куда более редкое и комплексное стечение обстоятельств, а событие, его вызвавшее, относилось к группе практически невероятных, то есть рассчитать его невозможно. Подобных событий, абсолютная вероятность которых бесконечно близка к нулю, можно назвать миллионы, но поскольку речь идёт о смерти Альдино, ему, утверждает Пробо, сразу пришла в голову одна мысль, от которой он теперь никак не может отделаться: что это он сам убил своего друга.

Пробо смущённо улыбается. Глубоко затягивается. В теперь уже окончательно сгустившейся тьме горящая сигарета высвечивает его лицо красным. Он молчит, пытаясь разглядеть лицо жены.

В каком смысле, спрашивает она.

У них ведь с Альдино, отвечает он, была дружба не разлей вода, да она и сама это знает, глубокая, полная всяческих приключений и переживаний, однако случались и ссоры, причём парочка весьма памятных, о которых, правда, ни тот, ни другой никогда не упоминали, поскольку быстро помирились и больше зла не держали. Одна произошла, когда им было лет по двадцать и они вместе учились в колледже: Пробо уже и не помнит, по какому поводу, – то ли из-за приглашения на некую вечеринку, то ли из-за девушки, а может, он сам был виноват. Зато Пробо прекрасно помнит вторую, о которой после смерти Альдино частенько задумывался и которая случилась много лет спустя после первой, когда оба уже закончили учёбу, женились и завели детей. Особенно запоминающейся вторую ссору, по его словам, делает то, что, отправившись пострелять дичи в охотничьих угодьях отца Титти в Валломброзе, оба они были вооружены. Альдино тогда подбил куропатку, внезапно шарахнув из обоих стволов прямо над плечом Пробо, чем до смерти напугал друга, который как раз целился в ту же куропатку и, естественно, никак не ожидал дуплета прямо над ухом. Альдино, конечно, был неправ, он поступил бессовестно и авантюрно, но ведь и реакция Пробо оказалась чрезмерно истерической. Он яростно орал обидчику в лицо, осыпал оскорблениями, в том числе самыми несправедливыми, а после, всё ещё дрожа от ярости и ужаса, развернулся и пошёл прочь, оставив друга наедине с собакой, радостно положившей проклятую куропатку к его ногам. Так что же, спрашивает Пробо жену, разве не могло у него за время этой вспышки на какие-то три сотых секунды возникнуть желания убить Альдино? В руках – заряженная двустволка, в душе – гнев и ненависть, мигом превратившие его в последнюю сволочь: так не считает ли Летиция, что за краткий отрезок времени, который попросту невозможно заметить и запомнить, в этом взрыве ярости мог зародиться импульс вскинуть ружьё и выстрелить другу в лицо?

Молчание. Летиция не знает, что сказать. Темноту прорезает жёлтый свет фар, он приближается – это «Ситроен-ДС» Титти Мансутти. Летиция по-прежнему молчит. Да, отвечает за неё Пробо, разумеется, мог. А поскольку, заключает он, судьба уготовила Альдино умереть вследствие продлившейся три сотых секунды комбинации условий, одной из самых невероятных во вселенной, это и впрямь всё равно, как если бы тем утром его убил он, Пробо. Абсолютно всё равно. Он бросает сигарету, распахивает дверь, выходит. Летиция присоединяется к нему. «Ситроен» останавливается, из него выбираются Титти с двумя дочерьми. Все обнимаются и заходят в ресторан.

В этот самый момент двадцатью километрами севернее из дома в сторону пляжа выходит Ирена. Джакомо с облегчением глядит ей вслед, поскольку задумал одно дельце, но не осмеливался за него взяться, пока Ирена блуждала по дому: она ведь всё услышит и обо всём пронюхает, а чего не услышит и о чём не пронюхает, о том один бог знает как догадается. А вот теперь, когда её рядом нет, можно приступать. Нужно кое-что проверить. Джакомо подходит к телефону, набирает номер дома Латтесов – тот совсем рядом, метрах в сорока, за живой изгородью из кустов смолосемянника. Гудок. Два гудка. Алло? (это мать). Добрый вечер (изменённым голосом), могу я поговорить с Луизой? Простите, но Луизы сейчас нет; кто её спрашивает?? Джакомо молча застывает на диване, телефон стоит у него на коленях. Алло? (в трубке). Алло? Джакомо нажимает на рычаг. Ему она сказала, что не сможет пойти. Тем временем Ирена уже вышла из сада и рассеянно, словно сомнамбула, движется по тропинке, ведущей к дюнам. За дюнами раскинулся пляж. А напротив пляжа – Омутище.

Между тем в Баратти, в беседке под раскидистыми соснами, Марко и Луиза уплетают скьяччату[25]. Жадными, нетерпеливыми движениями отрывают куски, запивают пивом, говорят мало, словно только и ждут момента, чтобы наброситься друг на друга. Вкусно? Объедение просто. Моя тоже. Может, ещё по одной? Оба слишком долго ждали того, что должно произойти и что, как оба знают, вот-вот произойдёт там, на пляже: Марко – два года, Луиза – пять или, может, десять, а на самом деле, если верить её словам, целую вечность. Марко Каррера... За всю свою жизнь Луиза не помнит ни единого раза, чтобы это имя не заставило её сердце биться чаще. Когда она была совсем малышкой, а две семьи ещё не поссорились и Марко носился за ней по пляжу, стараясь нагнать страху, или когда Марко с Иреной на швертботе давали им с братом уроки парусного спорта; и даже когда фамилию Каррера у них в доме перестали упоминать, а он как ни в чем не бывало улыбался ей на пляже и был с ней весьма мил, или когда Ирена гуляла с её братом и целовалась с ним у всех на глазах, а она, десятилетняя, была счастлива, ведь это означало, что любовь сильнее всех преград и, следовательно, однажды они с Марко тоже смогут... Сидя в беседке и не отрывая глаз от Марко, неторопливо жующего скьяччату, Луиза снова и снова прокручивает в голове каждое мгновение, когда желала того, что происходит сейчас, – то есть всю свою жизнь. Первозданная красота Баратти, раскидистые кроны высоких сосен, гладь моря с отблесками огоньков, невероятная сладость этого безлунного августовского вечера, словно нарочно подстроенного, чтобы отметить исполнение их с Марко – да-да, и у Марко тоже – единственного заветного желания.

Тем временем в «Гамберо Россо» Летиция, сидя напротив Пробо, по-прежнему испытывает к нему нежность, причём ещё более сильную, настолько сильную, что она смахивает на влечение. Но как же так? Неужели Летицию влечёт к мужу физически? Сколько они уже не занимались сексом? Годы! Может, это рассказ Пробо о смерти друга сделал его – такого по-аристотелевски логичного, основательного, скучного – привлекательным? Или ресторан, где они находятся, – им, Пробо, обнаруженный и выбранный для юбилейного ужина, по всем признакам обещавшего быть тоскливым и сонным, а вместо этого наполненного восхитительными запахами и звуками, в окружении потрясающе вкусных блюд и довольных гостей – может, секрет привлекательности в нём? Летиция не большая любительница поесть, но всё, что она сегодня пробует, кажется ей поистине невероятным: суп из морепродуктов с шафраном, сладкий рис с чесноком и эстрагоном, запечённая со шнитт-луком форель, орекьетте[26] с луком-шалотом, сибас в кляре, «живая» рыба из Сан-Винченцо...

Это ужин вне времени, но удивительно продвинутый – как она любит говорить о людях или вещах, которые ей по-настоящему нравятся («продвинутые технологии», «довольно-таки продвинутый юноша», «это и в самом деле продвинутая мысль»), и эта пространственно-временная продвинутость, не важно, выльется она во что-нибудь или нет, подтвердит ли свою значимость в будущем (как, например, этот ресторан или эта кухня) или нет (как, например, радикальная архитектура), по-прежнему остаётся единственным условием, которое предъявляет миру её внутреннее эстетическое чувство: недостаточно «продвинутое» хорошим не может быть по определению.

Суфле из сезонных фруктов, сабайон[27] с малиной и вин санто, «сюрприз дня»...

И да, в результате Летицию снова влечёт к Пробо: он кажется ей таким же очаровательным и желанным, как четверть века назад, – а ведь ещё сегодня днём она сочла бы подобное немыслимым. Но сейчас ситуация выглядит вполне естественной: в конце концов, они муж и жена, и, делая двадцать пять лет назад выбор, они хотели друг друга – как хотят до сих пор. После ужина Титти – трезвая, но глубоко признательная, – укатывает на своём «ситроене» в Пунта-Ала, но «Гамберо Россо» с места не трогается, и пускай даже комнат, как в одноимённой таверне из «Пиноккио», здесь посетителям не предлагают, зато совсем рядом имеется бесплатный пляж, тихий и безлюдный, по которому вполне можно прогуляться, обнявшись и слегка покачиваясь под воздействием белого граттамакко, в поисках местечка поукромнее...

Таким образом, если не считать Джакомо, свалившегося на диван после сокрушительной смеси рома с нутеллой, в некоторый момент этой совершенно особенной ночи мы обнаруживаем четыре пятых семейства Каррера блаженно раскинувшимися на песке в различных точках одного и того же побережья под плеск одного и того же моря. У Летиции и Пробо в Сан-Винченцо это блаженство вызвано только что завершившейся вспышкой страсти, которой – и они это знают – не суждено более повториться, и потому поистине бесценно; у прижавшегося к Луизе Марко в Баратти – ещё более бесценно, поскольку подарено припухшими от поцелуев взасос губами и уверенностью – впрочем, увы, иллюзорной, даже, по правде сказать, иллюзорнее некуда, – что эти поцелуи повторятся ещё не раз; и, наконец, Ирена в Болгери, самая блаженная и самая спокойная из всех, не чувствующая ни боли, ни страданий, пустая телесная оболочка без признаков жизни, выброшенная Омутищем на берег и ставшая игрушкой волн в полосе прибоя, где Тирренское море, отхлынув на время отлива, вскоре позволит её обнаружить.

Вот она, падает (2012)

От: Марко Карреры

Кому: Луизе

Отправлено через – Gmail – 24 ноября 2012 г. 0:39

Тема: Помоги

Луиза,

мне безумно интересно, что значит прочесть книгу? Встань посреди площади и оглядись: сколько народу болтает по телефону. Интересно, о чём они говорят? И как делали это раньше, когда мобильников не было? Интересно, а как в полосатой зубной пасте возникают полоски? Я пробовал поставить вместо звонка на будильнике какую-нибудь приятную музыку, но просыпаться всё равно невыносимо. Машина времени существует.

Адель...

Есть люди, выступающие против перехода на летнее время, а в Японии, например, его вообще нет. Сегодня сильный ветер, сносит всё подряд. Залы ожидания наводят скуку.

Она умерла.

Три года назад, когда я вернулся в свой старый дом, на улице позади него стоял подъёмный кран. В конце концов я, наверное, понял, как угасают дети, оторванные от родителей.

Адель умерла.

Читал, в Пьемонте приняли решение пристрелить четыреста косуль, потому что они выходят на дороги и становятся причиной аварий. Читал, восемьдесят процентов наследования недвижимости в Италии происходит по отцовской линии. Читал, один миланский инженер по выходным устраивает концерты в парке и приглашает людей послушать совершенно бесплатно. Читал, Билл Гейтс с женой всё дочкино детство ограничивали её в праве пользоваться компьютером.

А моя дочь мертва. Мертва, понимаешь? Моя Адель мертва, и только из-за малышки я не могу уйти вслед за ней.

Когда мне было шестнадцать, я офигевал от Джони Митчелл.

Помоги мне, Луиза. На сей раз мне не справиться.

Я беру бомбу.

Иду к другим бомбам.

И вот она падает.

Интересно, а несчастья-то – они как, обрушиваются на людей по какой-то схеме или шарашат наугад? Понимаешь, о чём я?

Вот она. Падает.

Пелена забвения.

Шакуль и другие (2012)

Он всё-таки раздался. Телефонный звонок, которого, как адского пламени, боится каждый родитель, потому что это и есть Ад или, по крайней мере, преддверие Ада, куда, к счастью, попадают немногие, и пусть боятся все, но попадает лишь жалкая горстка меченых, обречённых родителей, жалкая горстка неудачников, оставленных Господом Богом, а боятся-то, боятся все, и особенно боятся этого звонка среди ночи, нет, даже не его самого, страшнее всего, когда, вздрогнув, просыпаешься среди ночи, дзиинь, и самое ужасное, что такое случается, даже когда не случается, в том смысле, что с каждым из нас такое бывало, даже если не бывало, ведь каждому из нас хоть раз звонили среди ночи, и мы, вздрогнув, просыпались, дзиинь, и кровь мигом стыла в жилах, а на часах три сорок или четыре семнадцать, и мы сразу думали о самом худшем и не торопились снимать трубку, хотя телефон продолжал трезвонить, дзиинь, чтобы успеть помолиться, да, даже те из нас, кто не числил себя верующими, молились, чтобы этого не случилось, пусть лучше загорится наша машина, припаркованная под окном, или дом по соседству, но только это никогда не бывала горящая машина или соседний дом, дзиинь, мы это прекрасно знали, и потому всё не решались ответить, исступлённо молясь, чтобы это случилось с кем-то другим, хотя бы из сострадания, Боже милосердный, всемогущий Отче Небесный, я никогда Тебе не молился, я ведь болван, дзиинь, кретин полоумный, я пренебрегал Тобой, нарушал Твои заповеди, грешил против Тебя, хулил Тебя, что за надменный идиот, иначе и не скажешь, я не достоин даже произнести Твоё имя, я ничтожество и неизбежно попаду в Ад, дзиинь, и всё же я прошу Тебя, Отче, здесь, сейчас, в этом, не небесном мире, прошу от всего сердца, опустившись на колени, отбивая земные поклоны, распластавшись ниц, молю Тебя, чтобы телефон не звонил, дзиинь, молю взять меня, взять сейчас, немедленно, но уже ясно, что Ты решил взять не меня, ясно, что мне до́лжно оставаться в этой юдоли скорбей, и тогда я прошу Тебя, возьми мою мать, да, пусть это разобьёт мне сердце, но возьми её, или отца, или сестру, или брата, молю, возьми всё моё имущество и здоровье моё в придачу, оставь сиротой, дзиинь, нищим, больным, но, прошу Тебя, всемогущий Отче, умоляю Тебя, не оставь... и тут мы все умолкали, потому что даже слова такого, которое должно было дальше прозвучать, не существует, и все мы, итальянцы, французы, англичане, немцы, испанцы, португальцы, все мы умолкали, потому что такого слова нет ни в одном из этих языков, а вот у нас, евреев, у нас, арабов, у нас, древних и современных греков, у многих из нас, африканцев, и ещё у нас, переживших своё время пророков, говоривших на санскрите, это слово есть, хотя в целом это почти ничего не меняет, просто у одних из нас для этого Ада есть имя, у других нет, дзиинь, но молились-то мы все, молились в ужасе, не в силах поднять трубку трезвонящего среди ночи телефона, но потом всё же снимали, ведь, может, в конце концов, там просто тишина, это ведь куда более вероятно, чем загоревшаяся машина, «алло?», «алло?», а там тишина, молчание, да, такое частенько случается, шутка, наверное, это чья-то жестокая шутка, перепугавшая нас среди ночи, заставившая нас поверить, что наше время пришло, и шёпотом забормотать самую отчаянную молитву, какую только можно вообразить, и наш брат Марко тоже молился бы, но вышло иначе, потому что звонок, тот самый телефонный звонок всё-таки раздался, но только случилось это не ночью, а в четыре тридцать пять дня, в надтреснутом свете осеннего воскресенья, когда внучка уснула на диване, положив голову ему на колени, а сам он намеревался посмотреть по телевизору «Будучи там» и потому был спокоен, доволен, умиротворён и не проявлял даже тени той тревоги, что долгие годы охватывала его, когда Адель уезжала по выходным с ребятами, казавшимися ему разумными, сообразительными ответственными, почему он и отпускал её с ними, как отпускал всегда, ещё с детства, ведь у неё явно были способности, и сам, естественно, первые несколько раз тоже ездил, сопровождал, но с какого-то момента перестал, неловко стало, он же единственный из родителей за ними хвостом таскался, хуже, чем вообще не отпустить, и с тех пор ждал её дома, беспокоился, конечно, целыми днями, с утра до вечера, терзался сомнениями, прав ли, неправ, Адели ведь так нравится этот сёрфинг да скалолазание, но это опасно, не то что теннис, хотя теннис Адель никогда не увлекал, одно только фехтование, ещё до школы, то есть уже тогда оружие, символ крови, смерти, опасности, и эти дерзкие вызовы гравитации, волнам, отвесным стенам, дарующие свободу, но крайне рискованные, он в общем-то мог запретить, как родитель имел полное право решать, запрещать или нет, но решил, пусть будет, и отпускал её, и безропотно сносил связанные с этим треволнения, и только боялся, что среди ночи раздастся этот ужасный телефонный звонок, боялся каждый раз, когда ложился спать, а Адели не было дома, боялся каждый божий раз, молча, пока пытался уснуть, и когда просыпался, чтобы сходить в туалет, и мучаясь бессонницей, не в силах потом уснуть снова, и принимая капли, чтобы уснуть хотя бы так, «Ривотрил», «Ксанакс», «Диазепам», и всё же нужно признать, что никогда, ни разу за эти годы, ни днём, ни ночью, не было ни единого несчастного случая, даже самого незначительного, ни царапины, ни растяжения, за исключением того, что с одной из этих эскапад она вернулась беременной, но это, конечно, совсем другое дело, и он тогда принял её, забеременевшую в двадцать, не сказавшую ни слова об отце, принял молча, не показывая своих терзаний, прав ли, неправ, потому что, с другой-то стороны, Адель всегда была девочкой умной, способной, сознательной, надёжной, она справилась, настоящее чудо, учитывая, через что ей пришлось пройти в детстве, пережить травму, мотаться из Италии в Германию, снова в Италию, в Рим, в Мюнхен, во Флоренцию между, по правде сказать, окончательно свихнувшейся матерью и недоумком-отцом, который не знал, как её защитить, жить с пульсирующей по всему телу болью, из-за чего она вообще могла стать бесполезным овощем, но в итоге держалась на удивление неплохо и вверялась своей дисфункциональной сути, только когда нужно было указать родителям на ещё не осознанную ими опасность, откуда, собственно, и возникла нить у неё за спиной, исчезнувшая, едва родители смогли доказать, что кое-что поняли, и Адель снова вверилась своей сути, лишь когда жизнь её семьи перевернулась вверх дном, и нить появилась снова, и росла, тянулась, пока не оплела мюнхенский дом прочной, совершенно непригодной для жизни паутиной, указав тем самым неадекватным родителям, свихнувшейся матери и отцу, который не знал, как её защитить, решение, в общем, можно сказать, что с помощью этой нити Адель привела свою до крайности несчастную семью если не к счастью, поскольку о каком-либо счастье здесь говорить трудно, то хотя бы к меньшему несчастью, и тогда наш брат Марко понял, ну, хоть что-то он в конце-то концов понял, что его дочь наделена исключительной инстинктивной мудростью, и с тех пор старался обеспечить ей стабильность, потому что только этого Адели и было нужно, немного стабильности, пускай и болезненной, с периодическими наездами к матери в санаторий, невыразимой любовью к маленькой сестрёнке-немке и здравым решением, что полноценное общение станет вполне возможным, когда обе они подрастут, да, болезненной и непростой, но всё-таки стабильности, которой Адель никогда не знала и на которую наконец смогла опереться, навсегда смотав пресловутую нить в клубок и став тем, что называется «образцовой молодой женщиной», а с некоторых пор и далее – «образцовой молодой матерью», которая училась, работала и ездила к волнам и скалам, а когда она ездила к волнам и скалам, он оставался с Мирайдзин, своей внучкой, и это было правильно, Адель уезжала подзарядить свою мудрость от могучего сердца дикой природы, а он ждал её дома с малышкой, обеспечивал стабильность и молча боролся с тревогой, так шли годы, и уже казалось, что он всё-таки был прав, принимая, настаивая, отпуская, уже казалось, что риск того стоил, пока наконец не раздался телефонный звонок и наш брат Марко не понял, что теперь он тоже отмечен, оставлен Богом, и это намного, намного серьёзнее, чем он считал, хотя он и считал, что после смерти Ирены серьёзнее быть уже не может, и вот раздался телефонный звонок, которого боится каждый родитель, но слышат лишь немногие, жалкая горстка несчастных, меченых, обречённых, для которых в большинстве языков даже названия не существует, разве что в иврите есть слово «шакуль», происходящее от глагола «лишколь», что значит как раз «потерять ребёнка», да в арабском однокоренное «сакиля», да в санскрите «вилома», буквально означающее «противоречащий законам природы», да во множестве вариациях языков африканской диаспоры, да ещё, пусть и в менее однозначном смысле, в новогреческом, где встречается слово «харокамменос», «сожжённый смертью», что в целом относится к тем, кто мучительно страдает, но на практике применяется практически исключительно как раз для обозначения человека, который потерял ребёнка, и кроме того, тему потери детей раз и навсегда закрыл один из пророков времён юности нашего брата Марко, «Знаете, я потеряла двоих детей» / «Синьора, а Вы довольно рассеянны», поскольку на самом деле, если задуматься, бессмысленно считать, что теряешь кого-то, когда этот кто-то умирает, ведь это значит обвинять себя в этой смерти, я потерял дочь, я облажался, позволил ей умереть, я, я, я, бессмысленное местоимение, а когда кто-то умирает, и вовсе почти непристойное, и всё же, когда умирает ребёнок, смысл в нём, к сожалению, появляется, ведь за каждой такой смертью всегда стоит ответственность или даже вина родителя, который, вопреки своему долгу, ей не помешал, не предотвратил, не отвёл, не защитил, не предвидел, который позволил ей случиться и, следовательно, позволил ребёнку умереть, то есть именно потерял сына или дочь, короче говоря, в квартире нашего брата Марко воскресным осенним днём раздался телефонный звонок, который свёл на нет всю его жизнь, и эта жизнь, уже не раз разрушенная до основания, снова обратилась в ничто, в ноль, вот только абсолютного нуля в жизни не существует, и Мирайдзин спала, положив голову ему на колени, пока он пытался вздохнуть, потому что не мог даже этого, потому что за считанные секунды стал шакуль (на самом деле ему этого не сказали и вообще были очень деликатны, но он всё прекрасно понял), сакиля, вилома, харокамменос, всего за пару секунд, и лёгкие окаменели, воздух превратился в раскалённую проволоку, живот стал бездонной дырой, а голова – гулким барабаном, ведь настолько близко к абсолютному нулю жизнь существовать не может, но тут проснулась Мирайдзин, которой всего месяц назад исполнилось два, и, сладко потянувшись, улыбнулась ему, и сделав это, то есть проснувшись и улыбнувшись, без обиняков заявила, даже и не думай, дедушка, мы здесь не шутки шутим, я здесь, дедушка, и тебе придётся потерпеть.

Оцененный (2009)

От: Марко Карреры

Кому: Джакомо – jackcarr62@yahoo.com

Отправлено через – Gmail – 12 апреля 2009 г. 23:19

Тема: Фото Летиции

Дорогой Джакомо,

мне удалось пристроить мамин фотоархив! Тут, конечно, больше удачное стечение обстоятельств, но я ведь тоже старался. Так что теперь дом наконец можно продавать.

Вообще, заниматься маминым наследием мне по многим причинам было гораздо сложнее, чем папиным, и должен признаться, на самом деле я не слишком-то напрягался: эти тысячи фотографий, по правде сказать очень красивых, меня немного смущали, а иногда и ранили; глядя на портреты архитекторов и художников, с которыми мама вместе работала, я не мог не задаваться вопросом, кто из них был её любовником; и сердце моё сжималось каждый раз, когда, видя всех этих людей, все эти шедевры, весь этот огромный мир вокруг неё, я понимал, что для папы там никогда, даже в самом пыльном, самом заброшенном уголке, места не оставалось. Да, в его свершениях, всех этих моделях, макетах, подборке «Урании», мамы тоже нет, но нет и никого другого, это безлюдный, пустынный мир отшельника Пробо. А в маминых работах мир, напротив, полон разнообразных мужчин и женщин, произведений искусства и архитектуры, арт-объектов, губ, сигарет, улыбок, болтовни, платьев, туфель, музыки, пейзажей, и та, кто сделала эти фотографии, всегда в центре всего этого, всё вертится вокруг неё, всё до последней детали – кроме Пробо. Вот что меня останавливало. Наверное, я ревновал или что-то в этом роде. Но жизнь – странная штука: при всей моей пассивности этот архив тоже удалось пристроить. Фонд Дами-Тамбурини. Знаю, название тебе ничего не говорит, как не говорило и мне, пока я совершенно случайно не столкнулся с этим Луиджи Дами-Тамбурини: сам он из Сиены, наследник весьма солидного состояния, включающего многочисленную недвижимость, землю, озеро (!), плотину (!!), а главное – небольшой, но очень крутой банк с собственным фондом, специализирующимся на иконографии двадцатого века. А вышло всё так: один приятель предложил мне принять участие в благотворительном парном турнире «вслепую», организованном «Питти Иммаджине» в парке Кашине в рамках недели мужской моды «Питти Уомо», где всегда полным-полно селебрити и их кавалеров-жиголо, тех, что никогда не бросают улетевшие мячи обратно на корт, а я как раз снова начал играть более-менее регулярно, я в хорошей форме, я всё ещё силён, вот и заявился в квалификацию. Турнир «вслепую», если ты не в курсе, это такое соревнование в парном разряде, где состав пары определяется жеребьёвкой перед каждым следующим раундом. До полуфинала я дошёл довольно легко, а там мне выпал этот Луиджи Дами-Тамбурини. В смысле, в качестве напарника. Он, не стану жаловаться, был довольно неплох, хотя техника, конечно, ужасная, так что, несмотря на пару тысяч его двойных ошибок, мы всё-таки выиграли. В финале нас снова поставили вместе, и вот это была битва: соперники оказались сильны, но я поймал кураж, а Дами-Тамбурини ошибался чуть реже, и финал мы в итоге тоже взяли. Он, то есть Дами-Тамбурини, был доволен как слон, благодарил Бога, что ему дважды подряд выпал столь удачный жребий, и, чтобы выразить мне свою безграничную признательность, пригласил поужинать на виллу в Вико-Альто, неподалёку от Сиены, сперва один раз, потом другой, а в ходе ужина поинтересовался моей жизнью и поведал о своей. (Так, среди прочего, я мимоходом узнал, что он азартный игрок и что вилла, куда он пригласил, пару раз в месяц превращается в игорный дом, но о своём прошлом упоминать не стал.) Тогда же он рассказал мне о фонде, который собирает частные фотоархивы, коллекции афиш, плакатов, открыток и тому подобного, относящиеся к искусству двадцатого века. Вот я и обмолвился про мамины фотографии – так, удочку забросить. Он ответил, что сам фондом не занимается, но тут же позвонил президенту и передал мне трубку, а уж тот, пыхтя от усердия, назначил мне встречу буквально на следующий день. В общем, отвёз я его на пьяцца Савонарола, показал архив. А показав, и перерыв для этого весь тот бардак, что она оставила, сам неплохо его рассмотрел, можно сказать, впервые, поскольку, повторюсь, меня каждый раз что-то удерживало от того, чтобы взять его в руки, и понял, насколько бесценно это сокровище: там, Джакомо, сотни прекрасных портретов архитекторов, дизайнеров и художников, все чёрно-белые, причём раздел, посвящённый женщинам-архитекторам, если не самый полный в Италии, то очень близко к тому; есть несколько прекрасных серий, которые я никогда раньше не видел, об этапах создания предметов из пластика (светильников, стульев, столов), от первых рисунков до заводской штамповки; задокументированы практически все выставки радикальных архитектурных групп шестидесятых-семидесятых, множество примеров визуальной поэзии, есть и весьма захватывающий раздел, посвящённый «ангелам грязи» 1966 года, о котором я даже не подозревал; и на одной из этих фотографий, единственной, только представь, Джакомо, в толпе приятелей-«ангелов» возникает папа в болотных сапогах и плаще, и фонарь у Национальной библиотеки освещает его улыбку и сигарету во рту. В потоке отпечатков и негативов, накопленных мамой за всю жизнь, это единственное проявление его существования. Просто чудо, что мы вообще появились на свет!

Этот президент фонда старательно демонстрировал, как впечатлён материалом, но, по-моему, больше притворялся: кажется мне, что Дами-Тамбурини просто велел ему забрать всё подчистую, и дело с концом, а как дошло до планирования операции по передаче, он предложил мне двадцать тысяч. Но я отказался, мол, ничего мне не надо, чем поразил его до глубины души. Как-так ничего? Ещё не хватало, говорю, это же дар фонду, вы оказываете мне услугу. Тогда он взглянул на меня, взглянул очень внимательно, словно оценивая. Не знаю, доводилось ли тебе сталкиваться с подобным оценивающим взглядом – со мной, во всяком случае, такого раньше не случалось, но уверен, там, в гостиной на пьяцца Савонарола, этот человек меня оценивал, то есть задавался вопросом, правдив ли я, жаден ли, стоит ли предлагать мне соучастие в его махинациях. Доказательств у меня, разумеется, никаких, но пока он разглядывал меня, я и в самом деле «понял», что этот человек – самый настоящий бандит, что он ворует деньги: такая вот у меня была странная, но совершенно чёткая уверенность. В конце концов он, вероятно, сообразил, что рисковать не стоит, и «принял» мой дар, но был явно разочарован – думаю, знай он с самого начала, что я собираюсь передать архив безвозмездно, не удосужился бы даже приехать.

Итак, дорогой Джакомо, теперь следы маминого пребывания на этой земле не «исчезнут во времени, как слёзы под дождём»[28]. Теперь в фонде Дами-Тамбурини хранится дар Летиции Калабро, а дом на пьяцца Савонарола официально выставлен на продажу, пусть даже агент, которому я поручил это дело, мой бывший одноклассник Ампио Перуджини (помнишь его? Тот, что багровым родимым пятном на глазу, когда-то оно тебя здорово пугало) твердит, что сейчас, после обвала субстандартного ипотечного кредитования, финансового кризиса и прочая, и прочая, рынок недвижимости окончательно рухнул. Что я могу сказать? Будем надеяться на лучшее. Продавать за бесценок я точно не стану. Заплатят по справедливости – чудесно, нет – подожду ещё.

Уж терпения мне не занимать, верно, братишка?

Извини за глупый вопрос, но всё-таки жду ответа

и обнимаю сквозь экран

Марко

Крестный путь (2003-2005)

Первые симптомы рака проявились у Пробо Карреры вскоре после того, как он заявил о намерении перебраться в Лондон. На самом деле к тому времени он уже был болен, хотя ещё и не подозревал об этом – или, может, подозревал, не зная точно, то есть что-то чувствовал, и это хотя бы частично объясняло странность принятого решения, ведь речь шла о действии, для него поистине неожиданном: уехать из Флоренции, бросить дом на пьяцца Савонарола, лабораторию, макеты, модели поездов и переехать в какую-то мифическую квартирку, которую ещё нужно приобрести, причём непременно в квартале Мэрилебон, где он, похоже, оставил своё сердце ещё со времён поездки то ли по работе, то ли по учёбе, совершённой в пятидесятых вместе с его другом Альдино, двадцати чудесных дней в компании некой аристократической семьи, друзей Мансутти, владельцев огромного здания на Кавендиш-сквер. Но кто, спрашивается, об этом знал? Никто. В Лондон Пробо с тех пор возвращался только дважды: первый раз, десять лет спустя, он из безумной любви к Летиции снял номер в дорогущем отеле «Лэнгхэм», буквально в соседнем квартале, – тогда они ещё любили друг друга и были счастливы; другой раз, ещё десять лет спустя, когда счастьем уже и не пахло, приезжал вместе со всей семьёй на пасхальные каникулы 1972 года в ходе организованного им самим визита по линии флорентийского отделения Союза инженеров, советником которого в то время числился. По вине агентства, которому он предоставил лишь пару вводных, а именно бюджет и требование ночёвки в Мэрилебоне, Пробо тогда вынужден был ютиться с Летицией и тремя детьми в двух микроскопических комнатушках отеля на Чилтерн-стрит, настолько крохотного, что и Летиция, и многие другие их спутники просто со смеху помирали. Однако сам он пребывал в полнейшем восторге, потому что снова очутился в Мэрилебоне, и одного этого факта хватило, чтобы ему стало хорошо. Но кто, спрашивается, об этом знал? Никто.

Будь Пробо чуть более разговорчивым, а не таким глубочайшим молчуном, каким был, за все прошедшие годы он наверняка отыскал бы повод сказать, что для него этот район Лондона – самое прекрасное и умиротворяющее место из всех, какие он когда-либо видел, способное взволновать его чувства даже в оцепенении, наступившем после смерти Ирены. Но поскольку он так никогда и никому ничего не сказал, это заявление, прозвучавшее тёплым осенним днём 2003 года после сытного воскресного обеда, приготовленного им для Летиции, Марко и Адели, произвело эффект разорвавшейся бомбы. За обедом Летиция, как обычно, сокрушалась, что Джакомо больше не навещает их даже на Рождество, – и Пробо молчал, как молчал всегда, когда его жена выказывала недовольство; но потом, когда обед закончился и все только ждали команды «вольно», бросил свою бомбу: переезд, квартирка, Мэрилебон. Собравшиеся были совершенно ошарашены, и больше всех Летиция, к изумлению которой примешивалась и доля ревности, поскольку планы Пробо, по мере того, как он их озвучивал, казались ей куда более похожими на её собственные: георгианская Англия, поздний Адамов стиль в Лондоне, букинисты, кондитерские, пабы, где толпятся игроки в крикет, дом, где скончался Тёрнер, и другой, где жил Диккенс, и тот, откуда Элизабет Барретт сбежала с Робертом Браунингом именно сюда, во Флоренцию, Собрание Уоллеса, отель «Лэнгхэм» – между прочим, – легендарные платаны на Манчестер-сквер, последнее пристанище пророчицы Джоанны Сауткотт... Да ты вообще о чём, спросила наконец растерявшаяся Летиция: какие ещё платаны, какая пророчица? И Пробо, невозмутимо затянувшись своими «Капри», принялся пересказывать ей историю этой одержимой времён Георгов, самопровозглашённой Жены, облечённой в солнце, описанной Иоанном в Откровении, которая скончалась в 1814 году в возрасте шестидесяти четырёх лет, всего через несколько недель после того, как пророчество, в котором она заявила, что вскоре родит нового Мессию, потеряло последние шансы сбыться. Никакого нового Мессию она, разумеется, не родила и умерла от тяжёлой болезни незадолго до Рождества, хотя её последователи не стали об этом объявлять сразу, а дождались, пока тело начнёт разлагаться, на случай, если ей вдруг взбредёт в голову воскреснуть. Самое известное её пророчество гласило, что конец света наступит в 2004 году, до которого оставалось лишь несколько месяцев, и Пробо заявил, что хочет встретить его именно там, в Мэрилебоне. Всё это он произнёс с видом, не допускающим даже мысли о розыгрыше, не сообщив, впрочем, включает ли в свою причуду Летицию или переезд в Лондон следует понимать как их расставание в возрасте далеко за семьдесят, причём продемонстрировал, что осведомлён о наличии подходящих квартир в интересующем его районе и их ценах – правда, довольно высоких, но в то же время номинально считающихся «доступными».

Чуть позже, ближе к вечеру, Летиция позвонила Марко: его отец что, совсем из ума выжил? Последние мозги растерял? Марко, озадаченный не меньше, успокоил её, сказав, что это определённо был розыгрыш: сказал, что проверил, и всё, о чём говорил Пробо, все эти дома, платаны, пророчицы, – всё было взято из статьи «Мэрилебон» в англоязычной Википедии. Однако Летиция, когда-то не пропускавшая ни единой новинки, попросту не знала, что такое Википедия. Интернет не вызывал у неё восторга, Пробо же им страстно увлёкся – в чём как раз и состояла сенсационная новость, доказывавшая, что с возрастом Летиция и Пробо словно поменялись ролями, и теперь уже она пыталась угнаться за меняющимся миром, в то время как Пробо чувствовал себя в нём как рыба в воде, даже позволяя себе время от времени такие вот эстетские шутки – или, если он всё-таки не шутил, такие эстетские планы. Это была невероятная, эпохальная перемена, суть которой Марко и попытался объяснить дочери: дедушка Пробо сёрфит в Интернете и собирается переехать в Лондон, а бабушка Летиция совершенно не сечёт в новинках и безнадёжно отстаёт – революция поистине коперниканского размаха. Но Адель, не знавшая дедушки с бабушкой раньше, не могла осознать масштабов этого события – а Джакомо, как сокрушалась Летиция, обосновался теперь в Америке и семейными делами не интересовался.

Впрочем, чем бы ни были планы Пробо, их стёр с лица земли диагноз, поставленный тремя неделями позже, в дождливую ноябрьскую пятницу, после биопсии тканей, забранных в ходе колоноскопии, проведённой после обнаружения следов крови в стуле во время рутинного анализа. Аденокарцинома. Прощай, Лондон. Прощай, Мэрилебон. Это и правда был конец света, но вовсе не такой, каким он виделся Джоанне Сауткотт. Его заменил печально известный Крестный путь, гордость современной медицины, освобождающий пациента от архаичного механизма исполнения приговора и навязывающий взамен тягостное, зачастую долгое, а иногда и бесконечно долгое движение к концу – путь, традиционно перемежающийся остановками, числом обычно несколько более канонических четырнадцати. Обнаружение болезни. Биопсия. Результат биопсии. Консультации специалистов. Колебания между операцией и терапией. Выбор операции или терапии. Обнадёживающий исход операции или первых курсов терапии. Внезапное открытие, что даже если выбрана операция, в какой-то момент необходима терапия. Побочные эффекты терапии. Изменение протокола терапии. Внезапное открытие, что даже если выбрана терапия, в какой-то момент необходима операция. И далее, далее, далее... Этот путь прямо или косвенно знаком каждому, и кто не знал его да узнает, а кто не знал и не узнает его, либо избранный, либо самый несчастный среди всех прочих.

Бремя ухода за Пробо с самого начала взвалил на себя Марко – какая ерунда, думал он, по сравнению с болезнью, свалившейся на плечи отца, – и сделал это совершенно осознанно. Возвращение Адели стало для него чудом, добавило сил, упорства. Пробо успешно прооперировали кишечник, но вскоре откуда ни возьмись возникли метастазы, поразившие печень и лёгкие. Бороться с ними решили в следующем режиме: зимой – интенсивная химиотерапия; весной приостановка протокола; летом передышка; осенью протокол возобновляется; зимой снова интенсивная химиотерапия и т. д. По словам онколога, при условии стабильного физического и морального состояния Пробо мог прожить ещё долго и вполне счастливо. Что для Марко означало: сопровождать отца на химиотерапию, отслеживать побочные эффекты, контролировать приём лекарств, возить на томографию, вызывать на дом медсестру, чтобы взять анализ крови... С учётом того, что приходилось ещё работать и присматривать за Аделью, этот период был для Марко определённо нелёгким, но речь ведь шла не о нём, а об отце.

Физически Пробо держался весьма неплохо, и после первых курсов химиотерапии метастазы уменьшилось. Что касается морального состояния, то здесь трудно было что-либо понять, поскольку говорил Пробо мало. Впрочем, подавленным он не выглядел. А вот Летицию диагноз совершенно подкосил: она никак не желала смириться с ситуацией и, как следствие, не могла даже позаботиться о муже так, как считала нужным, что пробудило в ней опасную склонность к депрессии. Марко, хоть и считал это не своим делом, нисколько не сомневался, что старый психоаналитик матери – теперь уже совсем дряхлый, но по-прежнему полный решимости исполнять профессиональные обязанности, – теряет хватку. Тут, однако, как нельзя кстати оказалась помощь Адели, познакомившей бабушку с новой головоломкой под названием «судоку», на которую подсели в Англии её приятели по сёрфингу и скалолазанию. Летиция тоже ею увлеклась, подтверждая тем самым возникшее у Марко ощущение, что она «опробизировалась», поскольку головоломка явно куда менее подходила ей, непоседе-архитектору, чем ему, усидчивому и дотошному инженеру. Пробо же, напротив, подобным времяпрепровождением совершенно не интересовался и о Мэрилебоне больше не заговаривал, зато, несмотря на слабость и боль, вызванные химиотерапией, с головой ушёл в разработку нового грандиозного макета – первого участка Чиркумвезувианы, соединившего в 1884 году Неаполь с Баяно, который он благодаря скрупулёзным исследованиям реконструировал в мельчайших подробностях; макета, который он тем не менее внезапно забросил летом, когда прервал протокол, поскольку, почувствовав прилив сил (сработал составленный онкологом календарь), прикупил себе в Марина-ди-Чечина подержанный катер и пристрастился рыбачить. Ну да, в открытом море. Целыми днями. Вот так, ни с того ни с сего. И хотя в последний раз он был на рыбалке ещё в те времена, когда водил дружбу с Альдино Мансутти, то есть больше тридцати лет назад, но тут вдруг заделался заправским рыбаком. И весьма удачливым, надо сказать: сперва поймал саргана, потом использовал его как живца на луфаря, а после, поймав экземпляр покрупнее, попросил сфотографировать его на берегу с добычей в руках, и фотография эта в итоге оказалась на стене будки Гомера, швартовщика из доков, который и продал ему катер. Глядя на фото, никто и поверить не мог, что Пробо болен. Всё это, не считая даже пресловутого Лондона, влекло за собой постепенное отдаление от Летиции, поскольку означало переезд в середине мая в Болгери и пребывание там до самого конца сентября, а от этого дома Летицию уже просто тошнило, особенно когда приходилось торчать там в гордом одиночестве (о том, чтобы выбраться вместе с Пробо на рыбалку, речи, разумеется, быть не могло). С учётом всё той же непонятной приспособленческой инволюции[29], которую претерпела её жизнь, Летиция была сама не своя и винила себя, что не может позаботиться о больном муже, – задача, с которой великолепно справлялась дочь синьоры Иваны, Лючия, которая, заняв к тому времени место матери, присматривала за домом в Болгери.

В результате Марко только и делал, что челноком сновал туда-сюда. Флореция – Болгери, и проводил день с отцом; Болгери – Флоренция, и шёл с матерью ужинать в индийский ресторан неподалёку от стадиона или с Аделью в кино; Флоренция – Серавецца, и вёз Адель полазать с ребятами постарше в Апуанских Альпах; а иногда, по выходным, даже Флоренция – Серавецца – Болгери – Серавецца – Флоренция, находя способ проводить Адель, сдать её с рук на руки друзьям, спуститься с гор в Болгери, сходить с Пробо на ужин в «Гамберо Россо», на следующее утро съездить с ним на рыбалку, днём вернуться за Аделью, а воскресным вечером сводить Летицию в ресторан. Это было несколько утомительно, но всё же лучше, чем зимняя беготня. А потом наступил август, и семья воссоединилась в Болгери, словно это была непреложная, высеченная на скрижалях заповедь.

По настоянию Летиции из своей Северной Каролины с женой Вайолет и двумя дочерьми, Амандой и Эмили, прилетел даже Джакомо, и целых две недели дом снова был полон. Это было невыносимо тягостное, даже болезненное время: лицемерная сказка о большой дружной семье казалась нелепой и раньше, когда все были здоровы, теперь же она стала просто мучительной, поскольку каждому было очевидно, что объединила их только болезнь, о которой, к тому же, не упоминали, по крайней мере в присутствии Пробо, а сам он, сменив увлечения, не изменил привычек и ни разу о себе не заговорил. Боль же Марко усугублялась тем фактом, что Луиза не соизволила появиться даже на день – а такое до сих пор случалось всего раз, много лет назад, когда она, беременная вторым ребёнком, осталась в Париже из-за угрозы выкидыша. И то, что она не приехала именно тем летом, когда он вынужден был тащить свой крест, по его мнению, неопровержимо доказывало: для него она потеряна навсегда. Разумеется, всё было совсем не так, но в тот момент Марко видел это с обескураживающей ясностью.

С октября Пробо возобновил сеансы химиотерапии, но не прошло и нескольких недель, как ситуация приняла дурной оборот. Ещё летом Летиция резко похудела, её стало часто бросать в жар. Терапевт не придал этому особого значения, посчитав небольшим дивертикулитом, но в ноябре, когда пришло время планового гинекологического осмотра, выяснилось, что у неё крайне запущенная опухоль матки. Гинеколог, давний друг семьи, расстроился так, что позвонил Марко даже раньше, чем сообщил самой Летиции. Марко немедленно выскочил из клиники и помчался к коллеге; он же, увидев тоскливо молчащих гинеколога и его ассистента, сообщил матери диагноз. А после отвёз домой. «Мне конец, – непрерывно повторяла Летиция по дороге; повторяла и позже, дома: сидящему рядом на диване и нежно поглаживающему её волосы Марко, ничего не понимающему Пробо. – Мне конец».

Так начался их второй Крестный путь, оказавшийся жёстче, отчаяннее и куда короче. Уже на первичном осмотре онколог, год назад заявлявший о неплохих шансах Пробо, Летиции в них отказал. Подобная откровенность показалось Марко даже несколько непристойной: его матери и отцу, который изо всех сил настаивал на своём присутствии, не дали даже неопределённых обещаний, не оставили даже смутной надежды, ничего – только суровую, обескураживающую правду. И эта правда потрясла всех, кроме самой Летиции, да и то лишь потому, что она уже некоторое время пребывала в состоянии шока, и её слова – «мне конец» – были занесены в протокол с самого начала.

Хотя онколог и посчитал это бесполезным, Летиция тоже перенесла курс химиотерапии, и перенесла смиренно – не то что в молодости, когда её крайнее высокомерие подпитывалось ежесекундной готовностью бороться с избыточностью в любых её проявлениях. Так что незадолго до Рождества, проводив в дневной стационар на химиотерапию обоих родителей сразу (одного в одну палату, другую – в другую), Марко испытал крайне неординарный опыт – опыт, напомнивший ему о книге Дэвида Ливитта, прочтённой много лет назад вместе с Мариной, когда они были влюблены, а Адель ещё не появилась на свет. Из той книги Марко не запомнил практически ничего, даже названия (сборник рассказов – вот и все воспоминания), и тем не менее она вдруг всплыла в памяти с огромной нежностью именно из-за того простого и вместе с тем чудовищного факта, что сейчас он сопровождал родителей на химиотерапию.

Из Америки, чтобы хоть немного помочь, приехал Джакомо, а поскольку шли рождественские каникулы, приехал он со всей семьёй. Комната Ирены по-прежнему стояла нетронутой, так что его дочери, как это всегда и бывало в подобных случаях, ночевали у Марко вместе с Аделью. Чуть постарше её, обе были дурнушками и до мозга костей американками: казалось, Джакомо из кожи вон лез, лишь не передать им ни единой черты, хоть сколько-нибудь напоминающей о его собственном происхождении, включая красоту, которой блистал даже сорок лет спустя. Глядя на то, как они мучаются с тарелкой спагетти или простейшими итальянскими фразами, нетрудно было понять, сколь велико желание Джакомо держаться подальше от прошлой жизни. В конце концов, он уехал в Америку двадцать лет назад, пятнадцать был натурализованным американцем, десять – преподавал в университете (теоретическая механика), и уж скоро пять лет, как неоднократно жаловалась Летиция, не приезжал во Флоренцию даже на Рождество: стоит ли удивляться, что он и корней лишился?

Тем удивительнее было его решение задержаться и после того, как Вайолет с девочками вернулись домой. Учитывая масштабы бедствия, он просто не мог оставить брата одного, тем более что и Пробо, и Летиция наотрез отказались от перспективы окончить свои дни в больнице, а напротив, выразили желание до последнего дня оставаться дома, что несколько усложняло задачу. Так что Джакомо впервые за много лет подвергся воздействию жёсткого облучения своей старой семьи, не имея защиты новой, которую и уехал строить в Америку. Поначалу он старательно подражал Марко, казалось, управлявшемуся с этим адом совершенно по-свойски: возил родителей на химиотерапию, заботился о них, пока Марко искал вторую сиделку – дневную, вдобавок к ранее нанятой ночной, поскольку от побочных эффектов на сей раз страдали оба; потом поставил себе целью делать больше, чем брат, ведь у Марко, в конце концов, была работа, была Адель, не мог же он вечно сидеть с Пробо и Летицией. Джакомо, напротив, каждую минуту посвящал родителям или, по крайней мере, всегда оказывался рядом. Он даже из дома на пьяцца Савонарола не выходил, кроме как для удовлетворения их нужд: купить еды или в аптеку, пополнить запас лекарств. Вечерами он заваривал им травы, смотрел вместе с Пробо телевизор или помогал Летиции разгадывать судоку. И хотя Джакомо прожил во Флоренции двадцать лет своей жизни, ему и в голову не пришло связаться с друзьями детства или какой-нибудь бывшей девушкой, чтобы хоть немного отвлечься. Кроме того, он даже не попытался наладить отношения с Аделью, что Марко отметил с сожалением, поскольку ожидал этого – и непременно сделал бы сам по отношению к племяннице, которой раньше не видел. Но брат, полностью отдавшись попыткам угодить умирающим родителям, лишь снова и снова, зажмурив глаза и затаив дыхание, бросался в атаку, словно был на войне. Даже когда появилась дневная сиделка, он по-прежнему так ревностно разносил таблетки, делал уколы и измерял давление, что она решила, будто это и есть тот самый сын-доктор. И в то же время Джакомо, ужасно боясь совершить роковую ошибку, вечно обращался за советом к брату, который в самом деле был врачом: с чего ты решил, что я в курсе, отвечал тот, я же всего-навсего офтальмолог. В общем, старый демон соперничества с Марко, все эти годы поджидавший Джакомо в родительском доме, снова принялся его терзать.

Спал он в той же комнате, где жил мальчишкой; впрочем, назвать это состояние сном было бы явным преувеличением, поскольку, стоило из родительских спален донестись хоть малейшему шороху, он объявлялся у постели больного или больной даже раньше сиделки, какой бы глубокой ночью это ни случилось. А однажды даже позвонил брату около трёх утра, заподозрив у Летиции приступ дизентерии, который, как он опасался, мог её прикончить. Марко, насколько мог, успокоил его, посоветовав довериться опыту сиделки, но потом всё же решил одеться и доехать до пьяцца Савонарола; когда же чрезвычайная ситуация благодаря лоперамиду разрешилась и братья вернулись в гостиную, огромную и совершенно не изменившуюся со времён их детства, они вдруг обнаружили, что находятся в каком-то шаге от прощения, от примирения – и всё же, поскольку ни один из них этого шага не сделал, прощения не случилось и примирение не произошло. Так бывало и в другие дни, в больнице, пока Пробо с Летицией дремали во время процедур, а братья потихоньку выскальзывали из палат в полумрак коридора: идеальная возможность сказать друг другу то, что давно хотели сказать, простить то, что нужно было простить, чтобы раз и навсегда зарыть топор войны; но противостояние длилось слишком долго и, хотя отношения по-прежнему оставались натянутыми, оба уже с трудом могли вспомнить, что было тому причиной. Болезнь родителей свела всё к давнишним разногласиям между Марко и Джакомо, но ответственность лежала не только на братьях: петлю, которая с момента смерти Ирены сжимала горло каждого из членов семьи, затягивали и Пробо с Летицией, хотя глядя на них, осунувшихся, измождённых, вынужденных есть не вставая с постелей, это было нелегко признать.

В конце января, когда родителям предоставили небольшую передышку от химиотерапии, Джакомо вдруг собрался и улетел в Америку. Правда, он никогда не утверждал, что останется, пока будет нужен, а занятия в университете и множество других дел требовали присутствия, и всё же этот отъезд показался всем внезапным и даже несколько нарочитым: молчал-молчал, потом раз – и улетел. Возможно, именно поэтому семья восприняла его отсутствие как невосполнимую потерю – впрочем, такое случалось и раньше, поскольку Джакомо всегда имел склонность уезжать внезапно, и всякий раз эта потеря виделась невосполнимой. Но не успел Марко расстроиться, как буквально на следующий день на него снизошла нежданная благодать – письмо от Луизы. Почти четыре года молчания – и вот она ни с того ни с сего шлёт ему престранный рассказ об ацтекском поверье, согласно которому наивысшей наградой погибшим в бою было перевоплощение в колибри. Впрочем, в начале письма Луиза упоминала, что соскучилась, а в конце извинялась за то, что, по её словам, «натворила дел». Всю ночь Марко думал, что бы это, особенно последняя фраза, могло значить, но наутро решил, что с Луизой бессмысленно гадать, выдумывать, ломать голову: с Луизой нужно было просто пустить всё на самотёк – а там либо точка, как сам он, по правде сказать, уже несколько лет считал, либо, если всё-таки не точка, то будь что будет. И потому ответил ей длинным, откровенным, полным страсти письмом, ни на секунду не вспомнив о боли, которую Луиза причинила ему четыре года назад, когда вдруг разом отменила планы, построенные всего несколькими неделями раньше – о да, ещё как построенные: ночью на пляже в Ренайоне, когда водная гладь мерцала отблесками фонарей с рыбацких лодок, а где-то над Ливорно рвались фейерверки, – начать жить вместе, большой семьёй, и, бросив ему в лицо загадочные обвинения в авторитарности и нарушении границ, от которых за милю несло бреднями психоаналитика, исчезла где-то в Париже, и больше не пыталась искать, писать ему, а в августе, приезжая в Болгери, три года подряд едва кивала, а на четвёртый, последний год, не приехала вовсе, ни на неделю, ни на день. Нет, ни о чём таком Марко не вспоминал, он не гадал, не ломал голову, не строил баррикад, а просто в который раз (третий? четвёртый?) пустил всё на самотёк и принялся писать ей о безумной жизни, которую вёл, о любви, которая его переполняла, о скорби, о силе и усталости, о приезде Джакомо, его присутствии рядом, таком непривычном и в то же время таком знакомом, и о пустоте, которую почувствовал после его отъезда, тоже непривычной и тоже знакомой, писать о том, что родители будто соревнуются, кто умрёт первым, и о том, что в последнее время они поменялись ролями, перетасовав привычки, словно карты в колоде, и о бесконечной душевной нежности, которую всё это породило. А в конце признался, что по-прежнему любит её, совсем как раньше. Луиза ответила немедленно, и письмо её было не менее страстным: она писала, что тоже любит его, хотя и думала, что всё испортила, и счастлива, что это не так, да, она тоже любит его, и ей жаль родителей, но она так восхищается тем, что он для них делает, она ведь и сама два года назад через это прошла, когда уходил её отец, хотя, конечно, уехать вдвоём было полнейшим безумием, и так далее. С тех пор они снова стали писать друг другу, как делали на протяжении доброй половины своих жизней, писать перьевой ручкой, облизывая конверты и марки, чтобы лучше схватывался клей, писать старомодные письма, полные признаний в любви, мечтаний, рассказов о детях и даже планов на будущее, хотя приобретённый в этой области опыт и советовал обоим относиться к подобным планам с осторожностью. Выходит, волшебному миру невероятной любви Марко и Луизы суждено было сиять только в разлуке.

Первой, в начале мая, всего за несколько дней до своего семьдесят пятого дня рождения, умерла Летиция. Покорность обстоятельствам, овладевшая ею с тех пор, как она заболела, дала Джакомо время примчаться из Америки, чтобы вместе с Марко и старой Иваной, которая приковыляла из своего Кастаньето Кардуччи и оставалась с «синьорой» до самого конца, физически присутствовать в палате в тот торжественный миг, когда булькающие лёгкие матери испустили последний вздох. Пробо с ними не было: в этот момент он, вцепившись, словно орангутанг, в ходунки и захлёбываясь ругательствами, нарезал под бдительным взглядом сиделки круги по дому. Гнев, которого он на протяжении всей своей жизни не только ни разу не проявлял, но, вероятно, даже и не чувствовал, в этот кульминационный момент смены ролей между ним и женой оказался единственной силой, способной сохранить Пробо жизнь.

Похороны Летиции состоялись в день её рождения. Луиза, приехавшая по такому случаю из Парижа, рассказала братьям, что в традициях еврейского мистического течения, каббалы, смерть незадолго до дня рождения, как это случилось с Иовом, типична и для tzadik, то есть праведников, и для праведниц, tzaddeket. Марко она об этом не писала ни слова, однако в разговоре выяснилось, что в последние годы, после смерти отца и сопровождавшей её череды ритуалов и торжеств, в которых Луизе пришлось участвовать, она снова обратилась к религии предков и состояла теперь в еврейской общине Парижа. Оказавшись рядом с Марко, она снова выглядела крайне неуверенной и далеко не такой страстной, каким звучал её голос в письмах. Они почти не касались друг друга и лишь разок обнялись, прижавшись губами, когда катафалк увозил гроб, но то был поцелуй вскользь, тайком, даже не соприкоснувшись языками, хотя реальных препятствий для этого не было. Разумеется, в подобных обстоятельствах такую сдержанность не стоило обсуждать, и Марко не стал, но расстроился.

Джакомо уехал на следующий день после похорон, спрятав в чемодане мешочек с горстью праха матери. Судьбу урны и всего прочего он предоставил решать Марко. Стыковочный в Шарлотт ждал его в Париже, так что летел он тем же рейсом, что и Луиза. Проводив их в аэропорт, Марко долго смотрел, как они уходят вместе, брат и любовь всей его жизни, и только после того, как они помахали издалека и Джакомо что-то ей сказал, а она, покачав головой, от души рассмеялась, только тогда он вдруг понял, что сияющий мир, окружавший Луизу, когда она была с ним, – сотканный из тех же воспоминаний, того же света, той же близости – окружал её и когда она была с Джакомо. Следя за ними взглядом, Марко в возрасте сорока пяти лет, всего через три дня после смерти матери, впервые в жизни почувствовал укол ревности к брату: ревности не к тому, что происходило сейчас или в прошлом, а к тому, что могло произойти – поскольку впервые, четверть века спустя после того момента, когда должен был это заметить, вдруг осознал, что замени судьба одного брата Карреру рядом с Луизой на другого, результат остался бы прежним. Всё яркое, сияющее, что было в ней и что, как ему казалось, видел он один, явилось прямиком из далёкого лета его юности на диком взморье, когда он влюбился в неё, смотрел, как она загорает, носится по пляжу, ныряет – но всё это, вдруг понял он, в тот же самый момент наблюдал и Джакомо. Марко не отдавал себе отчёта, всегда ли дело обстояло именно так, и тем не менее потрясение оказалось очень сильным.

Уход за Пробо тоже остался на Марко: болезнь сожрала старика уже практически целиком, и теперь только гнев заставлял его цепляться за жизнь. Отупевший от обезболивающих, измученный тем, что Летиция всё-таки обошла его на повороте, старик не знал покоя ни днём, ни ночью. Для Марко это время стало предпоследней остановкой на Крестном пути, той, куда все мы – и больные, и те, кто о них заботится, – забредаем в надежде, что конец уже близок. Пробо же, что ни день, заплетающимся от морфия языком требовал лишь одного – увезти его: забери меня, отвези туда, ты же обещал, мне это очень нужно, понимаешь? Однако стоило Марко попытаться прозондировать почву относительно возможности, скажем так, немного ускорить процесс, как его коллега, доктор Каппелли, приставленный местной санитарной службой делать инъекции обезболивающих, притворялся глухим, повторяя лишь, что не может предсказать, сколько Пробо осталось. Впрочем, будучи врачом, Марко знал: может. И после очередного мучительного приступа боли, обещал, сукин ты сын, увези меня, ну же – он, кстати, ничего такого не обещал, кроме как не дать отцу умереть в больнице, – решил сделать всё сам. Эта была последняя остановка, по праву принадлежащая либо немногим избранным, либо столь же немногим несчастным (разница между которыми всегда кажется довольно сомнительной): избавить мир – из жалости, сыновнего послушания, слабости, отчаяния или чувства справедливости – от того, кто тебя в этот мир привёл. Так что Марко совершенно точно знал, когда говорил с отцом в последний раз: когда, велев тому успокоиться и перестать нервничать, ведь на этот раз он, Марко, непременно его заберёт, сделал первую инъекцию сульфата морфина вне протокола, которому следовал доктор Каппелли, а после прилёг рядом на кровать и спросил, готов ли Пробо переехать в Мэрилебон прямо сейчас. Отец, наконец смирившись, выдохнул «да» и принялся бормотать имена, которых Марко не расслышал или не понял; что же до последних слов, то их Марко расслышал прекрасно, хотя тоже не понял: что-то про «дом Голдфингера». Затем Пробо уснул, и тогда Марко Каррера, окончивший в 1984 году медицинско-хирургический факультет, а в 1988 году – ординатуру по офтальмологии, сделал то, что должен был сделать: ввёл в торчащий из отцовской вены катетер морфин доктора Каппелли.

Наутро исполнился ровно месяц со дня смерти Летиции. Затем настал день рождения Пробо. А ещё через день Пробо умер, что, согласно религиозным воззрениям Луизы, означало стопроцентный результат: два родителя – два tzadikim. Впрочем, на этот раз на похороны не приехали ни сама Луиза из своего Парижа, ни синьора Ивана из Кастаньето Кардуччи, ни Джакомо из Северной Каролины: не смогли. Тем немногим, кто пришёл проститься с телом и спрашивал, как он, Марко отвечал, что устал. Прах, переданный ему после кремации, хоть и был из той же печи, оказался намного темнее и крупнее пепла матери.

Отдавать и получать (2012)

ср 29 ноя

Это доктор Каррадори? Номер не изменился?

16:44

Здравствуйте, доктор Каррера. Да, номер тот же. Чем могу помочь?

16:44

Добрый день. Подскажите, когда лучше позвонить?

16:45

Слушайте, я сейчас в Палермо, сажусь в самолёт до Лампедузы.

Если не срочно, наберите после ужина, как устроюсь. Годится?

16:48

Конечно, годится. Не хочется Вас отвлекать. Вы же, наверное, из-за того судна, что затонуло месяц назад?

16:48

Да, но не только.

Остров-то – благодать, чем больше отдаёшь, тем больше получаешь. А Вы как?

16:50

Увы, не слишком хорошо.

У меня тоже катастрофа. Нужен ваш совет.

16:51

Жаль. Ну, если наберёте вечером, я в полном Вашем распоряжении.

16:51

Спасибо, доктор. До свидания

16:52

Да, до скорого

16:54

Маска (2012)

– Алло?

– Добрый вечер. Это доктор Каррадори?

– Да, доктор Каррера, здравствуйте. Так что там у Вас?

– Ну, в общем...

– Что случилось?

– ...

– ...

– ...

– Если честно, не знаю, как и сказать. В смысле, чтобы цензурно.

– Что ж, пусть будет нецензурно.

– ...

– ...

– Адель...

– Что Адель?

– Она погибла.

– Боже, нет...

– К сожалению, да. Восемь дней назад.

– ...

– ...

– ...

– Несчастный случай в Апуанских Альпах. Причём такой, каких, если всех этих скалолазов послушать, за целую жизнь не встретишь...

– ...

– ...но только с Аделью-то – реально мороз по коже. Уж Вас, доктор Каррадори, точно должно зацепить.

– Это почему же?

– Да потому что у неё верёвка оборвалась, вот почему. Прямо во время восхождения. Перетёрлась о камень. Бац – и всё. Только не должны альпинистские верёвки рваться. Никогда. Их ведь из полиэстера делают, у них там внутри сердцевина такой прочности, что они, чёрт бы их побрал, просто не могут порваться! А тем более у Адели: Вы же прекрасно знаете, что для Адели значит верёвка! Что она символизирует!

– Нить...

– В точку! Она, мать её, полдетства с этой нитью носилась, чтобы та не дай бог не запуталась да не порвалась. А тут...

– Ужасно...

– ...

– ...

– Просто для ясности: не то чтобы я, к примеру, рад был бы погибнуть в автокатастрофе. Но, прямо скажем, чтобы такое...

– ...

– ...

– Можно предъявить производителю верёвок обвинение в...

– Да, друзья, что были с ней, уже этим занялись. Хотят подать на компанию в суд, привлечь их к ответственности. Заявление написали. Только я им сказал, что знать ничего не хочу, оставьте, говорю, меня в покое, а сами катитесь к чёрту.

– По правде сказать, под «можно» я имел в виду, что...

– Ещё и прокуратура, которая всё это дело расследует, мышей не ловит, только на мозги мне капает. Помощник прокурора Лукки меня вызвала, но я ей прямо сказал, что никуда не поеду и вообще даже слышать не желаю об этом проклятом случае.

– И Вы правы, доктор Каррера.

– Да знаю я, что прав. Но...

– Но?..

– Понимаете, доктор Коррадори, есть один момент, который меня сильно беспокоит.

– И какой же?

– Мать Адель. Моя бывшая жена. И ваша бывшая пациентка. Не знаю, как ей сообщить.

– Да уж. Как она, кстати?

– Не особенно.

– По-прежнему в Германии?

– Да, в частном заведении, вроде психиатрической клиники, только по высшему разряду. Похоже, у неё это уже хроническое. Хотя ещё не так давно казалось, что...

– ...

– ...

– Простите, кажется, я что-то упустил. Что именно казалось не так давно?

– Ничего Вы не упустили, это я фразу на середине оборвал.

– А, окей.

– В общем, я ей пока ничего не сказал. Не понимаю, как... как об этом вообще можно говорить, не...

– Но Вы и не обязаны ей ничего говорить, доктор Каррера. Пусть немецкий коллега, её лечащий врач, сам всё скажет.

– Так ведь я его не знаю! Даже не видел ни разу!

– Кто же тогда оплачивает её пребывание в этом... месте?

– Пилот, отец их дочери. И ведь Грета, девчушка эта, сестрёнка Адели... Ей тоже придётся сказать, только это будет та ещё проблема: они как раз недавно стали наконец сближаться.

– Мне кажется, Вам стоит поговорить с тем человеком. С ним-то Вы знакомы?

– С пилотом?

– Да. Знаете его?

– Нет. То есть, мы встречались – всего раз, тринадцать лет назад, когда я забирал Адель, потому что я тогда заехал за ней к ним домой, – но с тех пор не виделись. И потом, Марина ведь с ним развелась.

– Однако именно он оплачивает её содержание.

– Да.

– Значит, должен быть человеком порядочным. С ним и нужно говорить.

– Но я не хочу, доктор Каррадори! В этом и суть! Потому-то я Вас и побеспокоил. Я никому не хочу об этом говорить. Никому не хочу сообщать. Да и как? По телефону? Или мне нужно подорваться и ехать в Мюнхен, чтобы сказать человеку, который увёл у меня жену, что моя дочь погибла? Я с такой ношей не справлюсь.

– Прекрасно Вас понимаю.

– Мне даже тело ещё не вернули, оно где-то там, в прокуратуре, и, чувствую, когда его всё-таки вернут, сил у меня едва хватит, чтобы разобраться с похоронами. Какая уж тут Германия?

– Ну так и бросьте её. Не хотите – не делайте.

– С другой стороны...

– С другой стороны – что?

– ...

– ...

– Простите...

– ...

– Это ещё не всё, но...

– ...

– ...

– ...

– Я немного... Вы уж простите меня, я на транквилизаторах.

– Ничего, не волнуйтесь.

– Как я и говорил, это ещё не всё.

– ...

– ...

– Ну так продолжайте.

– Два года назад Адель родила девочку. Кто отец – неизвестно, Адель не сказала. Малышка – просто чудо из чудес, уж поверьте, доктор, это я не только как дедушка говорю, она и в самом деле новый человек, совсем другой: смугленькая, то есть... в общем, мулатка, плюс у неё японские черты, волосы курчавые, а глаза голубые. Как будто все расы в ней соединились, понимаете?

– Прекрасно понимаю.

– Попахивает расизмом, наверное, но Вы же, я надеюсь, понимаете, что слово «раса» я употребляю только удобства ради.

– Понимаю.

– Так что она одновременно африканка, азиатка и европейка. Совсем маленькая, но уже очень развитая: говорит, всё понимает, картины рисует, и это в два года! Она со мной и с матерью росла, мы ведь вместе жили. Я ей, понятно, дедушка, но вместе с тем и вроде отца что-то.

– Разумеется.

– И поверьте, доктор Каррадори, я только ради неё ещё и трепыхаюсь. А не будь её, уже бы камень на шею – и в речку.

– Что ж, тогда хорошо, что она есть.

– Ну и Марина, в общем, тоже с ней знакома, с девочкой-то. Адель брала её с собой, когда ездила летом к матери. Помните, я запнулся, не закончил фразу?

– Да.

– Я как раз хотел сказать: в последнее время казалось, что Марине, уж и не знаю почему, эти встречи с внучкой на пользу пошли. Ей явно лучше стало. Дочка, по крайней мере, так говорила. Настолько лучше, что Адель решила приезжать почаще, мы даже Рождество собирались там встретить, в смысле, меня она тоже просила поехать в Германию с ней и с малышкой, и я согласился. Получается, даже если я Марине сейчас ничего говорить не буду, потому что не могу, нет у меня на это сил, она ведь сама проявится, и вот тогда мне уж точно придётся ей сказать, что Адель погибла, а я ей даже не сообщил...

– Понимаю, доктор Каррера. Вы правы.

– Не спорю, эта женщина у меня много крови выпила, но она ведь и сама страдала, и сейчас страдает, причём побольше моего, а эта трагедия может стать для неё...

– ...

– ...короче говоря, не могу я оставить её в неведении. И в то же время ни сил, ни желания этим заниматься у меня нет, понимаете?

– Конечно, понимаю. Но знаете что? Вы очень правильно сделали, что решили мне позвонить: я ведь знаю, как Вам помочь. Я лично переговорю с немецким коллегой, который лечит Вашу бывшую жену, и с ней самой, если получится. А также с девочкой и её отцом. Сколько, говорите, ей лет?

– Кому, Грете?

– Ну, сестре Вашей дочери.

– Грете, да. Двенадцать. Но не стоит так...

– Немецкого я не знаю, но они же должны говорить по-английски, правда? Он ведь пилот гражданской авиации, значит, точно говорит. Если Вы не против, я этим займусь и всех оповещу, так что не беспокойтесь.

– Да нет, ну как же? Вы же на Лампедузе, Вам работать нужно! Я думал, может, адвокат или какой-то поверенный, у Вас хотел только совета спросить...

– Слушайте, я хоть и прилетел сегодня, но к работе, по правде сказать, должен приступить только через неделю. Просто в Риме мне скучно, делать нечего, а в такой горячей точке занятие всегда найдётся, да и выжившие после кораблекрушения ещё здесь. Но если Вы дадите мне вводные, я завтра же сяду в самолёт, полечу в Палермо, оттуда в Мюнхен и поговорю со всеми этими людьми. Поверьте, никакой адвокат лучше меня не справится.

– Вы слишком добры... Даже и не знаю, как...

– В конце концов, заботиться о людях с хрупкой психикой, попавших в чрезвычайные обстоятельства, – моя работа.

– Обстоятельства и впрямь чрезвычайные.

– А главное, налицо хрупкость психики.

– Вот уж точно. Марина... ну, такая, какая есть, Грета – ещё совсем ребёнок...

– Я не их имел в виду.

– А кого же тогда?

– Вас, доктор Каррера, Вас. Сейчас Вы должны думать о себе и только о себе. И это нежелание заниматься кем-то ещё – оно абсолютно справедливо, понимаете?

– Да...

– Я это Вам говорю не только как психиатр, но и как друг, если позволите. Сейчас Вам не стоит думать ни о ком, кроме себя.

– И малышки.

– Нет, доктор Каррера! Не надо валить всё в одну кучу! В опасности сейчас именно Вы! То, что с Вами случилось, ужасно, и оправиться будет непросто. Вам не о других сейчас нужно думать, а о себе! Слышали инструктаж в самолёте на случае аварии: что нужно делать с кислородными масками?

– Сперва надеть на себя, потом на ребёнка...

– Совершенно верно. Вот Вы сказали, что не будь у Вас внучки, уже бы утопились. А я ответил: тогда хорошо, что она есть. Значит, камень на шею – не вариант. Вы не можете уйти, не можете покончить с собой. Не можете, потому что малышка Вас держит. Как, кстати, её зовут?

– Мирайдзин.

– Простите?

– Мирай-дзин. Это по-японски.

– Мирай-дзин. Прекрасно.

– Переводится как «новый человек», «человек будущего». «Человек», потому что Адель не хотела выяснять пол заранее, хотя была уверена, что мальчик.

– Понимаю. Но девочка – это ведь тоже хорошо?

– О, ещё как. И она такая женственная – в смысле, Мирайдзин. Совсем ещё малышка, но, чёрт возьми, верите ли, уже настоящая женщина...

– Верю, верю.

– Такие, знаете ли, манеры...

– ...

– Ох, простите, я Вас перебил. Так что Вы говорили?

– Я говорил, что сейчас Вам нужно позаботиться о себе и придумать, как заставить себя хотя бы с постели по утрам вставать.

– Ну, это же ради Мирайдзин...

– Нет! Так Вы – словно лист на ветру. Желание жить нужно найти внутри себя. Только тогда Вы в самом деле сможете позаботиться о внучке. Знаете, дети в некотором смысле не от мира сего: лучше воспринимают то, о чём люди молчат, чем то, о чём говорят. Станете заботиться о Мирайдзин, пока в сердце пустота, – передадите эту пустоту ей. Если же постараетесь эту пустоту заполнить, не важно, преуспеете или нет, хватит и самой попытки: она создаст импульс, который, проще говоря, и есть жизнь. Поверьте, я ежедневно работаю с людьми, потерявшими всё, зачастую единственными выжившими из целой семьи. У них полно всевозможных материальных проблем, случаются и весьма неприятные болезни, но знаете, над чем работаем мы?

– Нет...

– Над их желаниями, их радостями. Потому что желания и радости способны пережить даже самую чудовищную катастрофу. Мы сами от них отказываемся: погружаясь в траур, отвергаем даже собственное либидо, хотя именно оно и может стать нашим спасением. Любишь погонять в футбол? Так гоняй! Любишь гулять по взморью, есть майонез ложками, красить ногти, ловить ящериц, петь? Давай! И пусть это не решит ни единой твоей проблемы – но ведь и не усугубит их, а тело тем временем сможет потихоньку избавиться от гнетущей боли, которая в противном случае попросту его прикончит.

– Ну, а мне-то в итоге что делать?

– Не знаю, это вопрос сложный, так по телефону не скажешь. Но по сути, главное – помнить, что Ваша психика сейчас очень хрупка, что ей постоянно грозит опасность. И нужно попытаться спасти от катастрофы всё, что Вы любите. Вы в теннис ещё играете?

– Да.

– Так же хорошо, как в детстве?

– В целом да, стараюсь.

– Тогда играйте в теннис. Например.

– Ну да! А Мирайдзин? Её я ни с кем не оставлю, ясно? Даже ради тенниса. Не желаю больше вверять судьбу тех, кого люблю, в руки всех этих сёрферов, альпинистов, нянек...

– Полностью с Вами согласен, это вполне объяснимо. Но ведь никто не запрещает Вам брать её с собой, когда идёте играть.

– Значит, вот что мне нужно, чтобы вернуть волю к жизни? Пойти поиграть в теннис, взяв с собой Мирайдзин?

– А я и не утверждаю, что это вернёт Вам волю к жизни. Скорее наоборот, не вернёт. Но жить Вы, тем не менее, будете. И по-прежнему будете делать то, что из-за траура могли бы отвергнуть, поскольку это доставляет Вам радость.

– Знаете, мой отец был заядлым любителем фантастики, собрал почти полную коллекцию романов «Урании», от № 1 до № 899. Буквально помешался на них: всего четырёх выпусков не хватает. Но с 1981 года, когда погибла моя сестра Ирена, и до самой своей смерти восемь лет назад, больше ни одного не купил и не прочёл.

– Вот-вот! Именно этого я и прошу не делать. Вы лучше меня знаете, что Вам нравится: так дайте себе волю, не наказывайте себя. И малышку берите с собой: сможете присматривать за ней, пока занимаетесь любимым делом. Другого пути нет. Конечно, лучше бы рядом кто-то был, наблюдал, но, насколько я помню, нашего брата психиатра Вы не слишком-то жалуете.

– Психоаналитика. Эти психоаналитики возле меня роились, сколько я себя помню, вот только все вокруг как страдали, так и продолжали страдать, а виноват в итоге оказывался я. В общем, это на психоаналитиков у меня зуб, а против психиатров я ничего не имею.

– Да и против психоаналитиков тоже, раз уж меня слушаете. Но сейчас в любом случае не время проявлять характер. Не желаете довериться кому-нибудь из моих коллег – ради бога, справляйтесь сами. Но главное – первым делом думать о себе. Надеть кислородную маску. Дышать. Выжить.

– Спасибо за совет. Постараюсь ему следовать.

– Берегите себя. А мне пришлите эсэмэской имена и контакты тех, с кем нужно связаться в Германии, я хочу вылететь первым же утренним рейсом.

– Вы меня до глубины души растрогали, доктор Каррадори. Правда.

– Как я уже говорил, это моя работа.

– Я как раз хотел сказать, что намерен её оплатить.

– И думать забудьте, доктор Каррера. Я имел в виду, что знаю, как это делать.

– Ну, хотя бы расходы позвольте...

– Расслабьтесь, я годами не плачу за билеты на самолёт. Один раз меня точно не разорит.

– Не знаю, что и сказать, доктор. Я очень тронут.

– Ну так и не говорите ничего. Зато я знаю, что сказать пилоту, девочке и даже коллеге из клиники. Вот только Ваша бывшая жена... чтобы подобрать для неё нужные слова, мне нужно сперва разобраться с вашими отношениями.

– Что Вы имеете в виду?

– Скажем, вдруг она выразит желание приехать в Италию на похороны: готовы ли Вы снова с ней увидеться, может, предложить ей у Вас остановиться?

– Сомневаюсь, что она в состоянии путешествовать, доктор Каррадори. Думаю, она для этого недостаточно самостоятельна.

– Понимаю, но мало ли... По опыту я знаю, что определённого рода потрясения могут в некоторых случаях вызывать временную приостановку инвалидизирующего синдрома, что, разумеется, не является выздоровлением, но устраняет, здесь и сейчас, физические симптомы, которые он, этот синдром, вызывает.

– Я ничего не имею против того, чтобы она у меня пожила.

– А что касается малышки, Мирай-дзин... Как считаете, не могли бы Вы время от времени приезжать вместе с ней в эту клинику, как и планировала Ваша дочь? Понимаю, говорить об этом сейчас преждевременно, но рано или поздно вопрос возникнет.

– Думаю, да, смогу.

– Разумеется, когда немного оправитесь. А пока послушайте меня и сосредоточьтесь на кислородной маске.

– Договорились, доктор. Огромное Вам спасибо.

– Что ж, тогда, пожалуйста, пришлите мне эсэмэской всё необходимое: адреса, имена, номера телефонов. А ещё лучше через WhatsApp: телефон здесь берёт хуже Интернета. Чем раньше сделаете, тем раньше стартую.

– Сейчас же отправлю, доктор Каррадори.

– Чудесно. Тогда завтра же и полечу.

– Спасибо, правда.

– Понимаете теперь, насколько Вы были правы, позвонив мне?

– Честно говоря, до меня только теперь доходит.

– Значит, Вы уже готовы надеть свою маску.

– Я ведь уже делал это однажды, доктор. Когда погибла моя сестра.

– Верно. А теперь сделаете снова.

– Ну, раз другого пути нет...

– Именно так. И ещё хочу... в общем, пожелать Вам всего доброго, если понимаете, о чём я.

– И Вам всего хорошего, доктор Каррадори.

– А хотите, на обратном пути из Мюнхена, если будет время, заскочу во Флоренцию? Отчитаюсь обо всём лично.

– Конечно, хочу! Но прошу, не стоит так...

– Я же сказал: если будет время. В конце концов, повторюсь, работа меня ждёт только через неделю.

– Что ж, согласен.

– Заодно с внучкой меня познакомите. Может, и пару матчей сыграем, а?

– В теннис?

– Я-то, конечно, почти не играю: так, удовольствия ради. С другой стороны, Вы и по молодости, пока я не бросил тренировки, раскатали меня 6-0 6-1.

– Да бросьте, это ж сорок лет назад было...

– Значит, берём малышку и идём играть. Окей?

– Окей!

– Тогда на сегодня я с Вами прощаюсь. Жду контактные данные.

– Сейчас же отправлю.

– До свидания, доктор Каррера.

– До свидания, доктор Каррадори. Спасибо за всё.

– Держитесь. И до скорого.

– До скорого.

Брабанти́ (2015)

Болгери, 19 августа 2015 г.

Дорогая Луиза,

сколько лет мы с тобой общаемся, и всякий раз у меня ощущение, что я говорю не только с тобой – то есть девушкой, которую любил с тех пор, как мне исполнилось двадцать, и которая со временем стала женщиной, матерью, а теперь даже и бабушкой. Нет, мне уже давно кажется, что в нашем разговоре помимо этой девушки или, по крайней мере, значительной её части, что по-прежнему живёт в тебе, участвует и кто-то третий, незнакомый. Точнее, если честно, я даже примерно представляю, с кем говорю: с твоим психоаналитиком – как там её зовут? Мадам Брикколи́, Стрипполи́? Знаешь, Луиза, стоит ей включиться, я сразу это замечаю. Я вообще легко распознаю голоса психоаналитиков, говорящих со мной устами людей, которых люблю. Имея с ними дело всю свою жизнь, отличаешь сразу.

Не скрою, то, что ты мне вчера, после стольких лет, сообщила о Джакомо, меня потрясло. Но куда хуже, намного, намного хуже, милая моя Луиза, было то, что ты сказала потом. Поскольку за твоей неспособностью откровенно рассказать мне о Джакомо я, пусть и с некоторым усилием, но всё же могу разглядеть девушку, которую люблю, а разглядев, сказать себе: «так уж вышло», – и принять это. Мне всё-таки пятьдесят шесть, случалось мириться с худшим. Но к величайшему моему удивлению, решившись наконец выложить всё начистоту (и да, представь себе, мой гнев в этой ситуации был вполне объясним), ты вместо извинений умудрилась выписать очередной невероятный пируэт, дабы от меня защититься, поскольку я, видите ли, стал вдруг опасностью, которой необходимо избежать, незваным гостем, которого следует поскорее выпроводить вон, прохиндеем, перекладывающим на других собственную вину. Это вовсе не тебя похоже. Зато похоже на неё, эту... как её там? Мадам Прополи́? Струффели́? Как же, блин, её зовут? Признайся: разве эта твоя тирада о героизме, то есть о моих геройских замашках, при помощи которых я манипулирую и подавляю всех, кто рядом, – не её рук дело?

Или скажешь, я ошибаюсь? А, Луиза?

Только я и в самом деле такой, всегда таким был, с самого детства: я ведь почти не изменился, и лучше тебя этого никто не знает. Что значит «геройские замашки»? Я что, вечно строю из себя героя? Ладно, допустим, но ведь так было всегда, это не новость. Каким был, таким и остался, ни единой новой черты – в этом меня как раз обвинить легко. Ты скучный, Марко, – вот как ты могла бы сказать ещё недавно, пусть даже обстоятельства с тех пор радикально изменились и теперь выясняется, что влачить по-настоящему скучное существование у меня и возможности-то никогда не было. К примеру, придётся заново обдумать достаточно приличный кусок своей жизни, переосмыслить его с самого начала в свете того, о чём ты мне за все эти годы, вплоть до вчерашнего дня, так и не рассказала.

Потому что я ведь тогда свалил на Джакомо всё, что случилось той проклятой ночью. Бросил обвинения прямо ему в лицо. Ирена была сама не своя, и это было заметно. За целое лето я упустил её из виду лишь раз, всего на один вечер – тот самый, когда пошёл на свидание с тобой; но Джакомо-то остался с Иреной, и я посчитал, что она в безопасности. Я ушёл из дома совершенно спокойно, ведь он был с ней. Вот почему я тогда его обвинил. У меня перед глазами до сих пор стоит лицо брата, побагровевшее, когда я назвал его трусом, заявил, что Ирена погибла из-за него. Да, я это сделал – и понимаю теперь, что совершил чудовищную ошибку, о которой буду сожалеть до конца своей жизни. А ведь знай я, что он тоже тебя любит, никогда бы так не поступил.

Нет, я понимаю, почему ты ничего не сказала мне тогда: тебе было пятнадцать, и всё казалось слишком серьёзным. Понимаю, почему молчала, пока наши пути не пересеклись снова: ты ведь переехала в Париж, и больше мы не виделись, как ты могла сказать? Но дальше, Луиза, я перестаю понимать. Почему ты даже не упомянула об этом, когда мы снова начали встречаться? За долгие годы – почему? Хочешь, составлю тебе список подходящих случаев, когда это можно было сделать? Десятки, сотни моментов, навсегда врезавшихся в мою память, а ведь ты тогда была уже не наивной девчонкой, ты была женщиной с двумя детьми, готовой принять на себя всю тяжесть развода, и могла мне рассказать: так почему же не рассказала? Почему позволяла мне верить, что Джакомо убегает от меня, хотя убегал-то он от тебя?

Когда всё пошло наперекосяк – разводы, переезды, вместе, не вместе, – да, я понимаю, эти годы были не лучшей возможностью для разговора. Но боже правый, потом, когда мы снова стали писать друг другу, когда умирали мои родители, да и Джакомо снова появился на горизонте: почему ты не сказала мне тогда, почему хотя бы не написала? Или когда они умерли, и ты приезжала на мамины похороны, и там был Джакомо, и я ещё провожал вас двоих в аэропорт: почему? А тем летом? Почему ты ничего мне не сказала за все три дня, что мы провели в Лондоне? Джакомо тогда снова исчез, и меня это снова задело. Так почему же в том сказочном номере в отеле «Лэнгхэм» ты не упомянула, что он не приехал на папины похороны лишь потому, что боялся снова тебя увидеть? А в августе, в Болгери, когда ты вернулась с Кастелоризона и мы прожили остаток лета вместе? Почему ты ничего не сказала, даже когда мы вдвоём, ты и я, развеивали над морем, над Омутищем, смешанный прах мамы с папой и отсутствие Джакомо казалось мне столь чудовищным? Почему не сказала – там, на катамаране доктора Зильбермана, пока пепел летел в закат, – что Джакомо с самого начала был в тебя влюблён? Что в этом и была настоящая причина его бегства? И что, хотя он ни разу не ответил на электронные письма, которые я упорно слал ему год за годом в надежде на прощение, тебе он писал? Так почему же, встречаясь со мной как минимум каждый август в Болгери, ты до сих пор не нашла возможности всё мне рассказать? Просто отвести поутру в сторону, как ты это сделала вчера, и сообщить то, о чём так долго молчала?

А главное, учитывая, как трудно мне было научиться жить с этим чувством вины: почему вчера утром ты всё-таки отвела меня в сторону и рассказала? По какой такой извращённой причине вынуждаешь меня переосмыслить разрыв с братом именно сейчас, после всего, что со мной случилось? И не так важно даже, злюсь я или нет, вчера я спросил тебя только об одном: почему-ты-говоришь-мне-это-сейчас?

Не знаешь, что ответить? Пустяки, ведь на твою защиту тотчас же бросается мадам как-там-её-зовут, Браччоли́, Кроканти́ – я прав? Да как он вообще смеет тебя обвинять и чем-то там возмущаться? От него, его жалкой семейки да никчёмной жизни и без того одни беды: как ему не стыдно жаловаться, этому герою с его геройскими замашками, считающему, на секундочку, что и все вокруг должны быть непогрешимыми?

Или я ошибаюсь? А, Луиза?

Не вините себя, синьора, не считайте себя виноватой, Вы – жертва, Вам было всего пятнадцать, эта семейка разрушила Вашу жизнь: что, разве не это она тебе говорила?

Брабанти́ – вот как её зовут. Мадам Брабанти́.

Знаешь, я тут подсчитал, и оказалось, что мы расставались чаще, чем сходились, – на один раз, но больше. Клянусь. Так что чисто технически произносить это слово мне нет необходимости, но через час я отвезу тебя в аэропорт, мы обнимемся, а потом я всё-таки тебе его скажу и, кажется, на сей раз возврата не будет:

прощай.

Марко

Быть на слуху (2013)

На то, чтобы снова начать дышать ровно после Ирениной смерти, кое у кого из носивших фамилию Каррера ушли годы, другим же это и вовсе не удалось. Боль разрушила семью, которой они были, а смерть Адели тридцать один год спустя доказала, что распалось и само её ядро: прах Пробо и Летиции развеян над Тирренским морем, Марко и Джакомо не могут даже поговорить друг с другом – куда уж дальше. Впрочем, смерть эта, столь же чудовищная по сути, казалась как-то менее значительной – главным образом потому, что от её последствий страдал лишь Марко, которому пришлось пережить потерю дочери в одиночку, в то время как потерю Ирены переживала – и оказалась не в состоянии пережить – вся семья. Но на помощь пришёл доктор Каррадори, сменивший профиль психоаналитик, и двух его спасительных поступков оказалось достаточно, чтобы Марко выстоял, продолжил жить, пускай и той жизнью, которую сам никогда бы не выбрал.

Первым делом Каррадори взял на себя задачу известить о трагедии мать Адели, свою бывшую пациентку, для чего отправился в клинику в Верхней Баварии, где та проходила лечение; а сообщив эту ужасную новость, смог вернуть её доверие, которым пользовался пятнадцатью годами ранее, растрогать (поскольку болезнь выражалась, в том числе, в проявлении показного безразличия к любым раздражителям) и, главное, соблюсти золотое правило терапии посттравматического стрессового расстройства, предписывающее вызывать у переживших его преобладание взаимной привязанности над любым другим душевным состоянием. Итак, благодаря вмешательству доктора Каррадори Марина и Марко возобновили отношения, которых после расставания не поддерживали. Доктор, разумеется, знал, что подобное вмешательство в жизнь людей, столь близких к психологическому надлому, чревато рисками, но тот факт, что в конечном итоге такой подход, выражаясь не слишком профессиональным языком, сработал, его не удивил: срабатывало на популяциях, пострадавших от крупных стихийных бедствий, – должно сработать и в сравнительно небольших личных трагедиях. Впрочем, для него это тоже стало облегчением, поскольку доказало, что теории, которым он посвятил свою жизнь, всё-таки имеют под собой некоторые основания.

В целом случившееся можно описать так: бывает, трагедия разрывает скрепляющие семью узы, что неотвратимо приводит её к гибели, но если семья уже распалась, та же трагедия может иметь эффект прямо противоположный и сблизить выживших, несмотря на долгие годы ожесточённых сражений, тяжких ранений, отчуждения и пренебрежения. Вспоминается ещё теория о камне, брошенном в воду: на ровной водной глади он вызывает волнение, бурные же воды, напротив, успокаивает.

Таким образом, Марко и Марина снова начали видеться – ради внучки, конечно. Время от времени Марко возил малышку в немецкую клинику и часами просиживал с ней, Мариной и Гретой, Марининой младшей дочерью, в палате или в саду, а иногда даже выводил их прогуляться в близлежащий парк. Злости по отношению к бывшей жене он больше не ощущал – только сочувствие к скромному существованию, которое она влачила, и к положению шакулы, которое разделяла с ним. Эти визиты были для него долгом, который он считал необходимым отдавать, – долгом, стойко и безропотно принятым его дочерью, пока та была жива, и теперь, словно в результате некой противоестественной процедуры наследования, отошедшим к нему.

Что касается второго поступка, то Марко Каррера получил в подарок гамак. Каррадори привёз его во Флоренцию, когда возвращался из первой поездки в Маринину клинику: японского производства, на складном каркасе, этот гамак можно было носить в чехле и за какую-нибудь пару минут установить практически в любом месте. Небольшой такой гамак. Детский. По телефону, услышав о смерти Адели, Каррадори посоветовал Марко сосредоточиться на занятиях, доставляющих радость, и не дать скорбным мыслям себя парализовать; что касается возражения Марко, оно позволило доктору увидеть в кромешной тьме проблеск света, поскольку оказалось не идеологическим («ничто в жизни меня больше не обрадует»), но сугубо практическим: тот решил, что впредь будет при малышке неотлучно и ни с кем её не оставит, а посвящать себя теннису (поскольку теннис оказался единственной радостью, которую Марко удалось с ходу придумать), имея на руках двухлетнюю девочку, за которой нужен глаз да глаз... Тогда Каррадори велел ему брать внучку с собой, всегда и везде, и этот совет был, разумеется, совершенно верным, но одно дело – дать его походя, по телефону, и совсем другое – объявиться на пороге с готовым решением.

На гамак доктор наткнулся, когда, гуляя по мюнхенскому аэропорту в ожидании посадки на рейс, забрёл в спортивный магазин, и какой-то первобытный инстинкт велел ему презентовать этот странный предмет Марко. Со скидкой, как «товар недели», он стоил всего 62,99 евро против обычных 104 и назывался ハンモック – или, в транслитерации по системе Хепбёрна, «Ханмокку», – что в переводе с японского как раз и означало «гамак». Их было множество, самых разных цветов и размеров, для взрослых и детей, а лёгкий стальной каркас запросто складывался в небольшой чехол размером более-менее с теннисную сумку. Каррадори прекрасно понимал, как ведёт себя человеческая психика под гнётом скорби, и знал, что победить эту скорбь можно, только одержав череду других побед – второстепенных, малозаметных, порой бессмысленных или даже чреватых опасными последствиями; потому-то инстинкт и подтолкнул его подарить гамак Марко Каррере, чтобы тот сделал из него оружие победы – если не над самой скорбью, то хотя бы над сакральностью её гнёта. Теперь, чем бы и когда бы Марко ни решил заняться, даже поздно вечером или ночью, ему не пришлось бы отказывать себе в этом ради сидения дома с малышкой: не желаешь доверять внучку няне – бери её с собой, в гамаке она может спать где угодно. Конечно, если бы он хоть на секунду задумался, то осознал бы всю бессмысленность подарка, поскольку, во-первых, для той же цели вполне подходили коляски, а во-вторых – что куда важнее, – поскольку проблема, которая требовала решения, и решения безотлагательного, была вовсе не в этом, а как раз в переполнявшем Марко отчаянии, в нежелании даже слышать о радостях жизни, – и оба они это прекрасно знали. Но именно потому, что оба они это знали и тем не менее сочли за благо сделать вид, будто решение сорвавшейся с губ Марко проблемы – что бы ни было тому виной: случайность, отстранённость, минутное выпадение из реальности, стыд или что-либо ещё, – и впрямь лежит в чисто практической плоскости, гамаку удалось создать пузырь, внутри которого Марко смог последовать совету Каррадори: потому что это был гамак, а гамаки вообще штука захватывающая; у него был складной каркас, а Марко даже не предполагал, что бывают гамаки на складных каркасах; к тому же он был японским, а ведь имя Мирайдзин тоже было японским, да и в тайне её зачатия наверняка крылось нечто японское. Короче говоря, гамак оказался чистым недоразумением (как, впрочем, и обычно: все эти развешанные в садах, беседках и даже спальнях гамаки – не более чем недоразумения), но именно этого недоразумения не хватало Марко Каррере для победы. А уж вдохновившись бесцеремонностью этого объекта, Марко и по отношению к собственной скорби смог поступить столь же бесцеремонно.

Что ж, теннис так теннис: турниры по всей Тоскане, сперва «кому за 50», потом «кому за 55» и парные «кому за 100 на двоих» против облысевших соперников детских лет, без судей, поздними вечерами. Марко ставил гамак у самого корта, а зимой – в надувном шатре, укладывал туда успевшую задремать в машине малышку, зимой укутывал в одеяло, и она спала, а он играл (и почти всегда выигрывал), потом собирал гамак и ехал домой с той же бесцеремонностью, с какой выходил на корт, зачастую с кубком в руках. Он был на слуху – как говорят во Флоренции о тех, кто пользуется некоторой известностью, – и да, ему было приятно это сознавать, но подобные радости не могли его спасти.

Со временем он снова стал участвовать в конференциях. Разумеется, надолго забросив науку, потеряв интерес к исследованиям и будучи в течение многих лет обычным офтальмологом, он уже не мог угнаться за новыми веяниями. Но у него оставались друзья – неврологи, психиатры, страстные любители искусства или музыки, – которые организовывали конференции по обмену опытом, и на этих мини-конференциях Марко Каррера по- прежнему мог услышать о чужих увлечениях и рассказать о своих: об офтальмологии, о фотографии, о животных. Собраться два-три раза в год, чтобы посмотреть других и показать себя, порассуждать на общие темы вроде косоглазия, полного преломления или образа коровы с обложки Atom Heart Mother[30], снова подняться на трибуну, чтобы представить свой доклад собравшимся во Флоренции, в Прато, в Кьянчано-Терме, ему было очень приятно. Малышку Марко брал с собой даже на дневные заседания, бесцеремонно заявляя о необходимости её присутствия и раскладывая гамак прямо в первом ряду (хотя в таких случаях она предпочитала не спать, а сидеть рядом с ним), слушал чужие доклады, выступал сам, а потом опять-таки собирал гамак и ехал домой, пропуская аперитив и званый ужин. Естественность, с которой он, с этим своим гамаком, соглашался даже быть на слуху, лишь бы не бросать Мирайдзин, выглядела нарушением всех мыслимых и немыслимых правил, зато придавала эросу – как выразился бы Каррадори – сил противостоять гнёту скорби. Впрочем, спасти его она тоже не могла.

Наконец, Марко Каррера снова увлёкся азартными играми: в этом как раз и была его настоящая победа, его спасение. Так уж получилось, что за всю жизнь он ещё не испытывал радости, сравнимой с радостью от игры, – радости, которую он, впрочем, уже давно и привычно приносил в жертву богу семьи. Но пришло время менять эти привычки. Страсть к игре тлела в нём долгие годы, и чтобы держаться от неё подальше, всякий раз приходилось прилагать немалые усилия. Удавалось, если честно, не очень: Марко всегда казалось, что эта страсть ждёт, погребённая под грудой куда более достойных вещей, которыми он до поры до времени предпочитал заниматься, но готовая в любой момент выбраться и продемонстрировать всем вокруг его, Марко, истинную сущность, – совсем как волчий вой в конце душераздирающей песни Джони Митчелл, которая сразу после выхода (а вышла она в конце семидесятых, когда мир ещё был молод) не понравилась никому, кроме него самого, причём именно по этой самой причине. Так бывало и в Риме, ещё в эпоху Марины, но с особой силой началось после возвращения во Флоренцию, где Марко благодаря теннису познакомился с отпрыском знатного сиенского семейства по имени Луиджи Дами-Тамбурини, который – большая, надо сказать, редкость – оказался вовсе не гол как сокол, а напротив, управлял богатым семейным наследием: выпускал вино под маркой «Брунелло ди Монтальчино», сдавал в аренду недвижимость от Флоренции до Сиены, имел неплохую прибыль с источника минеральной воды на горе Амиата и возглавлял небольшой семейный банк, а также связанный с ним фонд, специализирующийся на иконографии двадцатого века. Между прочим, именно этому фонду, который, как и сам банк, располагался вовсе не в Сиене, а во Флоренции, Марко Каррера передал в дар материнский фотоархив, разрешив таким образом проблему совершенно непомерных масштабов. Обеспечив такому человеку победу в парном разряде на одном из благотворительных турниров, Марко и получил приглашение на ужин на виллу в Вико-Альто, а когда их пара окончательно закрепилась в турнирных сетках «кому за 100 на двоих», приглашения стали ещё более частыми и регулярными. Адель была тогда ещё жива, и эти визиты её несколько тревожили, поскольку Дами-Тамбурини со своей знаменитой привычкой пару раз в месяц превращать дом в подпольный игорный притон тоже был на слуху; но Марко заверил её, что полученные им приглашения – назовём их приглашениями типа А – относились исключительно к роскошным приёмам, которые в лучшем случае отдавали масонством, а уж никак не азартными играми.

Однако стоило Марко Каррере упомянуть своё игроцкое прошлое и желание освежить навыки, как перед ним вдруг открылась тёмная сторона жизни Дами-Тамбурини. Впрочем, с самого первого визита по приглашению, скажем так, типа B он понял – что-то здесь не сходится: сторона эта оказалась вовсе не такой уж тёмной – скорее, чуть более пряной вариацией гламурного шика типа А. Единственное отличие заключалось в том, что в зале возникали рулетка и стол для баккара, служившие гостям центром притяжения. Вот только играли здесь как-то рассеянно: больше болтали, шутили. Сплошь любители, дилетанты: не было в них азарта, не было серьёзности; многие вообще являлись будто не в царство порока, а на светский раут типа А, и даже тот факт, что Марко приехал с гамаком, который вместе со спящей малышкой установил в отдельном кабинете, был воспринят с умилением. Собравшиеся выглядели расслабленными, в воздухе не витал запах краха, гибели, а ведь именно этого запаха Марко не хватало с тех самых пор, как он бросил ошиваться за игровыми столами: без этого он не чувствовал радости – но главное, вертелось у него в голове, без этого заведению никак не быть на слуху. А потому, выстроив цепочку умозаключений, аналогичную тем, что приводят учёных к доказательству существования незримого через доказательство невозможности его несуществования, Марко Каррера убедил себя в неизбежности существования приглашений типа C.

По сути, фиктивная игра типа B нужна была лишь затем, чтобы прикрыть игру настоящую – в частности, путём вовлечения в неё высокопоставленных полицейских, сотрудников финансовой гвардии и прокуратуры, которые, почувствовав вкус роскошной жизни, несомненно сделали бы всё возможное, лишь бы не дать силам правопорядка вломиться в игорный притон, столь часто ими посещаемый. Впрочем, посещали они не что иное, как симулякр притона, созданный специально ради прикрытия. Другим же его щитом была тотальная секретность приглашений типа C.

За этими защитными рубежами заведение вполне могло позволить себе быть именно таким мрачным и брутальным, как хотелось Марко Каррере. Светская жизнь его более не интересовала, ему нужен был только дикий, рвущийся из груди рёв, способный заглушить терзания разума об упавшей до нуля самооценке, этой метке обречённых; об отчаянных попытках вытеснить скорбь мерзостью и непристойностью – и радости осознания, что грядущие адские муки им теперь и в самом деле заслужены.

Отныне игра шла всерьёз, вплоть до того, что все участники, независимо от того, знали они друг друга или нет, обязаны были пользоваться вымышленными именами. Сам Дами-Тамбурини, отъявленный патриот своей контрады, звался Драконом. Некий заместитель прокурора из Ареццо, единственный прошедший дальше из всей облачённой в мундиры компании посетителей вечеринок типа B, – Отчаянный; чувственная пышногрудая жена немецкого консула во Флоренции – леди Оскар; симпатяга-ресторатор из Сан-Кашано-ин-Валь-ди-Пеза с родинкой в форме Африки на шее – Рэмбо; 90-летний бывший министр Первой республики – Машина. Были также игроки, которых Марко не знал, и потому они оставались для него всего лишь Эль Патроном, Джордж Элиот, Пульчинеллой, Прерванной жизнью, Негусом, Филипом К. Диком, Мандрагорой – и от них, как положено, за версту несло крахом: рассыпанная по плечам перхоть, взмокшие лбы, ослабленные галстуки, невротический кашель, безумные суеверия и дикие взгляды одержимых, готовых поставить больше, чем могут проиграть. Нотариус Маранги не играл, зато обеспечивал быструю и юридически грамотную передачу прав собственности на движимое и недвижимое имущество, в чём время от времени возникала необходимость; врач Зорро же, напротив, поигрывал, но всегда был готов оказать первую помощь при инфарктах, апоплексических ударах и обмороках. Для Марко Карреры это означало, что заведение его устраивает. И то, что стараниями Дами-Тамбурини оно оставалось подпольным, его тоже устраивало. И тот факт, что право играть он заработал лишь своей бесцеремонностью, почти граничащей с шантажом, Марко тоже устраивал. Ему удалось обнаружить тот момент своей жизни, за которым, как в финале песни Джони Митчелл, когда стихает даже мяуканье гитары, оставался только волчий вой. Так что заведение его полностью устраивало.

Оставленная Марко Каррерой в кабинете Мирайдзин вела себя так, как и положено: спала. Время от времени он заходил её проведать и, если вдруг обнаруживал проснувшейся, задерживался на некоторое время, покачивая гамак, пока она снова не засыпала, а после возвращался играть в зал; и играя, как и в юности, выигрывал. В рулетку, в баккара, в техасский холдем – он выигрывал почти всегда, но, главное, независимо от того, выигрывал он или проигрывал, малышка в гамаке была чудесным предлогом в нужный момент выйти из игры – чего игроки обычно не делают, – и в этом была его настоящая сила. В конце концов, он не искал способа одним махом вернуть свою жизнь в привычное русло. Он искал повод жить дальше.

Теперь его звали Ханмокку.

Взгляды материальны (2013)

От: Марко Карреры

Кому: enricogras.rigano@gmail.com

Отправлено через – Gmail – 12 февраля 2013 г. 22:11

Тема: Текст для конференции

Привет, Энрико,

прилагаю текст доклада, который хотел бы прочесть на конференции. До чего же волнующе после стольких лет вернуться к публичным выступлениям! Спасибо, что предоставил мне такую возможность, и прошу, будь честен в оценке этой писанины, даже если текст покажется сыроватым.

Конференция: «Визуальное восприятие: между глазом и мозгом»

Прато, 14 марта 2013 г., аудитория музея Печчи

Название доклада: «Взгляды материальны»

Продолжительность: 8-9 минут

Докладчик: д-р Марко Каррера, Университетская больница Кареджи, Флоренция

«Деда-деда-деда-деда...» Мы с моей внучкой Мирайдзин, двадцати шести месяцев от роду, валяемся на кровати. Я намереваюсь уложить её спать. Прижимаю к себе, ласково поглаживаю кудряшки. В другой руке у меня мобильный телефон, с которого я читаю эсэмэски, и Мирайдзин это не нравится. «Деда-деда-деда-деда...» – безостановочно ворчит она. Я отрываюсь от чтения, смотрю на неё, и она, мигом замолчав, улыбается. Но стоит мне, не переставая обнимать и гладить её по голове, вернуться к эсэмэскам, как она снова заводит своё: «Деда-деда-деда-деда...» Оборачиваюсь – прекращает. Сосредотачиваюсь на эсэмэсках – начинает опять. Ей мало моего присутствия, моих объятий, моего тепла, моей ласки. Ей нужно, чтобы я на неё смотрел, – иначе, словно бы говорит она, тебя рядом нет, а раз тебя нет, то и спать я не буду, даже не думай.

Заправка, я только что залил дизель. Расплачиваюсь картой. Сумма введена, электронное устройство (как я недавно узнал, оно называется POS-терминал, сокращение от Point Of Sale[31]) требует ПИН-код (что, в свою очередь, как мне известно уже довольно давно, является сокращением от «персонального идентификационного номера»). Заправщик, протянув мне POS-терминал, резко отворачивается куда-то в сторону продуваемых всеми ветрами полей. И делает это так демонстративно, что это его движение в контексте прочих, мелких, привычных, не имеющих особого значения, вдруг приобретает размах и масштаб. В этом столь торжественном движении нет никакого иного смысла, кроме как сообщить мне, что, пока я набираю свой ПИН-код, он на меня не смотрит и, следовательно, если однажды мою карту клонируют, обвинить его будет не в чем.

В песне XIII «Чистилища» Данте оказывается во втором круге, на узком карнизе в окружении душ завистников. Одетые во власяницы, почти сливающиеся со скалой, на которой стоят, эти души жмутся друг к другу, взывая о заступничестве к святым и Мадонне. Вергилий просит Данте вглядеться, и тот видит, что веки несчастных прошиты проволокой, а по щекам сквозь швы сочатся слезы. И тут поэт совершает прекрасный, полный сострадания и вместе с тем очень современный поступок: «Я б оскорбил их, если б без привета / Прошёл и, сам незрим, на них глядел, – / И вот взглянул на мужа я совета»[32]. То есть он отворачивается и обращает взгляд на Вергилия, но вовсе не потому, что вид этой пытки его ужасает, а чтобы не оскорбить души, которые не могут ответить ему таким же взглядом: всё равно что отказаться стрелять в безоружных, в людей, которые не могут себя защитить.

По словам одного из сотрудников модного журнала «Ноториус», Принс не разрешал его разглядывать. «Я своими глазами видел, как он уволил одного парня, – заявил сотрудник, пожелавший остаться анонимным, – только потому, что тот на него смотрел. "Какого чёрта он на меня пялится? Скажите, пусть проваливает!"» В Америке для провокации такого рода даже придумали специальный термин: «зрительный контакт». Тому бедолаге подобный «контакт» стоил работы, но попробуйте-ка поднять глаза на соседа в каком-нибудь злачном местечке Бронкса. «За что это тебя так разукрасили?» – «За зрительный контакт».

Французский философ Балдин Сен-Жирон написала книгу под названием «Эстетический акт. Эссе в пятидесяти вопросах», в 2010 году опубликованную и в Италии. В ней она вводит довольно рискованную с философской точки зрения концепцию – концепцию эстетического «акта». Использование этого слова, «акт», полностью меняет представление о том, что взгляд является синонимом пассивности как противоположности действия. Если верить Балдин Сен-Жирон, эстетический акт – это «вмешательство»; смотреть означает касаться на расстоянии; выходит, взгляды материальны, никакой пассивности.

Каждый день нас задевают сотни чужих взглядов. Сами мы, в свою очередь, тоже задеваем взглядом сотни людей. В большинстве случаев на это никто не обращает внимания: мы не замечаем, что на нас кто-то смотрит, другие не замечают, что на них смотрим мы. Поскольку ничего особенного не происходит, эти взгляды не влекут за собой последствий – но разве у нас есть повод считать их менее весомыми, чем те, о которых я упоминал ранее? Более того: неужели мы абсолютно уверены, что безответные взгляды последствий не имеют? На свете есть те, кто влюбляется в человека, которого ежедневно видит из окна проходящим по улице. Есть те, кому жизнь не мила без обожаемого телеведущего или телеведущей. Нет, не бывает более или менее весомых взглядов: любой взгляд в тот момент, когда он брошен, – уже вмешательство, и последствия определяет только стечение обстоятельств, то есть чистая случайность.

Впрочем, речь идёт почти исключительно о последствиях эмоциональных. Возьмём, к примеру, того заправщика. Допустим, он не отворачивается, да ещё так демонстративно, а, скажем, напротив, не отрываясь смотрит на мои пальцы, пока я набираю ПИН-код; или даже, вместо того чтобы глядеть в поля, уставился мне в лицо; конечно, я бы забеспокоился, и моя реакция, независимо от того, сдержался бы я или нет, весьма напоминала бы реакцию Принса в случае с сотрудником журнала: какого чёрта этот тип на меня пялится? И хотя я вряд ли решу, что он пытается запомнить мой ПИН-код и воспользоваться потом клонированной картой, дискомфорт я определённо почувствую. Этот случай доказывает, что взгляд – оружие очень мощное, способное вызвать эмоциональное потрясение, даже если брошен он вовсе не для того, чтобы такое потрясение произвести. Кому не случалось почувствовать себя униженным, когда человек, с которым Вы говорите, вдруг посматривает на часы? Что меняет взгляды людей, делает их более или менее терпимыми, так это качество внимания, которое они привлекают. Вот на обочине шоссе застыла машина, а рядом стоит какой-то парень; мы пролетаем мимо на скорости сто тридцать километров в час и в мгновение ока понимаем, что он справляет малую нужду. Возможно, это серьёзный, уважаемый, респектабельный и совершенно вменяемый человек: однако, не совладав с нестерпимыми позывами, он просто вынужден был совершить этот – скажем так – социально неприемлемый поступок. «А, к чёрту, – должно быть, сказал он мысленно, – лучше так, чем под себя». Но ни за что на свете он не стал бы делать то, на что решился, глядя нам, проезжающим мимо, в лицо. Он стоит спиной, обнуляя своё к нам внимание, и тем самым сводит на нет влияние, которое наши взгляды могли бы на него оказать. Спереди, сзади – для нас это по сути мало что меняет, мы вряд ли его узнаем, но для него самого меняется всё. А значит, самое весомое из происходящих в этот момент действий – не его мочеиспускание на свежем воздухе, а то, что мы видим, как он это делает. Если же мы не позволим ему повернуться к нам спиной, самым весомым действием станет то, что он увидит нас, наблюдающих за ним. Никакой пассивности.

«Я – то, что я вижу», – сказал однажды Александр Голлан: будучи художником, он, разумеется, ориентирует эту идентичность в ту же сторону, куда движется его взгляд; но и Кейт Мосс могла бы прийти к своей идентичности тем же путём, всего лишь изменив направление движения и заявив: «Я – то, что видят во мне другие». Инструмент, при помощи которого бытие утверждает себя, остаётся прежним – взгляд. С другой стороны, электронный глаз автоматических устройств – невинных по определению – уже успел стать идеальным вместилищем ответственности самого серьёзного рода. Наводчик американских ВВС Томас Фереби на «Эноле Гэй» определил момент сброса атомной бомбы на Хиросиму, воспользовавшись собственными глазами; и всего через несколько мгновений эти глаза увидели чудовищный гриб, поднявшийся над местом взрыва. Следовательно, мы имеем дело с личным вмешательством. Сегодня же американцы применяют беспилотные бомбардировщики, так называемые дроны, которые сбрасывают бомбы по команде управляющего ими алгоритма. Ни единого непосредственного взгляда, никакого личного вмешательства, никто не виноват.

И наконец, есть ещё созерцание, самый творческий и мистифицирующий эстетический акт. Сейчас, например, Мирайдзин всё-таки уснула, а я, вместо того чтобы дочитать свои эсэмэски, созерцаю её: и пусть она всего лишь ребёнок, обыкновенный спящий ребёнок, но мой взгляд превращает её в самый прекрасный объект на свете.

Волки не задирают невезучих (2016)

Первая подача – в аут: Дракон знакомит его с новым гостем (Близзард, это Ханмокку; Ханмокку, это Близзард; очень приятно, мне тоже), и Марко Каррера, не задумываясь, пожимает ему руку. Потом коротко улыбается и идёт дальше: он несколько рассеян, поскольку размышляет сейчас о своём поведении и даже – вероятно – о глубине своего падения, ведь температура у Мирайдзин подскочила до тридцати восьми, а он, невзирая на это, снова приехал играть. Но сегодня особенный день, 29 февраля, и Марко Каррера попросту не мог удержаться. Нет, он не суеверен, однако необычные числа и даты его вдохновляют, а уж в день, который случается только раз в четыре года, сыграть определённо стоит. Вот он и приехал. В конце концов, температура, бывает, поднимается и выше тридцати восьми, а малышка, похоже, переносит её спокойно. Он дал ей парацетамол, посчитав, что в худшем случае, если жар снова вернётся, всегда сможет добраться до больницы в Сиене. Однако пока всё идёт гладко: девочка, как обычно, уснула в машине, проспав всю дорогу от Флоренции до Вико-Альто и проснувшись, тоже как обычно, когда они подъехали к вилле, будто специально, чтобы удобнее было её вынести – в чём Марко, как обычно, помог дворецкий Дами-Тамбурини, гигант-филиппинец Мануэль, ожидавший в конце подъездной дорожки; и, как обычно, снова уснула, едва успев улечься в гамак, разложенный, как обычно, в «кабинете боли», названном так, поскольку именно в этом кабинете один из предков Дами-Тамбурини, Франческо Саверио, виконт Таламоне, создавал свой интимный дневник, как раз под названием «Боль», в котором описывал жестокие страдания, причинённые ему изменой жены Луиджины. В общем, всё идёт как обычно, что, правда, не отменяет ни жара у малышки, ни размышлений Марко Карреры о глубине своего падения. Вот почему, когда Дами-Тамбурини представляет ему Неназываемого, Марко поначалу не обращает на того внимания. Потом взгляд его вдруг снова останавливается на измождённом – кожа да кости – мужчине, по-прежнему стоящем в дальнем конце зала, рядом с хозяином дома, и, не узнав его вблизи, Марко узнает его издали, заодно припомнив и прозвище Близзард, на которое поначалу тоже не обратил внимания. Не веря своим глазам, он разворачивается и спешит обратно, а Неназываемый, напротив, сразу его узнав, вскидывает голову и, улыбаясь, ждёт.

– Как ты... – бормочет Марко, но тот перебивает:

– Не подскажете, где здесь уборная? – и, взяв Марко за руку, увлекает подальше от занятого гостями Дами-Тамбурини.

Они выходят из зала, и Марко Каррера обнаруживает, что действительно направляется в сторону уборной. Всё ещё потрясённый, он разглядывает бывшего друга – которого даже не узнал, когда тот возник из небытия спустя столько лет, – и чувства его в смятении: юноша, почти сорок лет назад спасший ему жизнь, теперь больше напоминает ходячую старую вешалку. Костюм на нём заношен до дыр, побелевшие волосы торчат, как у чокнутого профессора, сутулая спина изогнулась вопросительным знаком, лицо покрыто язвами, зубы жёлтые, а по шее, будто щупальца, змеятся татуировки – настолько, если можно так выразиться, дурного вкуса, словно их нанесли насильно.

И всё же он улыбается.

– Дуччо... – выдавливает Марко.

Юноша, которого он почти сорок лет назад предал, опозорил и практически заставил исчезнуть, по крайней мере из своей жизни, что вызвало тогда мучительное чувство вины, протянувшее, правда, не слишком долго, через два года, после смерти Ирены, канув на дно вместе со всем прочим и так никогда больше и не всплыв на поверхность, или, вернее, так надёжно похороненное под грузом других обрушившихся на Марко несчастий, что в течение нескольких десятков лет, вплоть до наступившего всего пару минут назад момента, в его памяти попросту не находилось места для этого чувства вины или, если на то пошло, для самого Неназываемого. И теперь, обнаружив его прямо перед собой, такого дряхлого, измождённого, Марко не понимает, как мог не думать о нём каждый день, как мог забыть. Отчего так вышло?

– Значит, ты и есть Аммоку? – перебивает Неназываемый.

– Ну да, – отвечает Марко, – но ка...

– Тогда поезжай домой. Сейчас же.

Говорит он с явным усилием, словно у него повреждён язык: впрочем, и сам его вид вполне может быть вызван последствиями какой-нибудь болезни.

– Слышишь? – переспрашивает он. – Не стоит тебе сегодня играть.

Из-за проблем с дикцией, которые ему приходится преодолевать, эти слова почему-то кажутся более весомыми, сочными.

– Это ещё почему? – возмущается Марко Каррера.

Они наконец входят в уборную, и зеркала на стенах разом увеличивают количество собеседников до бесконечности.

– Взгляни на меня, – говорит Неназываемый, – и постарайся понять. Не играй сегодня. Поезжай домой. Как друг тебя прошу.

И он снова улыбается, на сей раз шире, демонстрируя при этом арсенал кривых жёлтых зубов.

На долгий, почти бесконечный миг Марко Каррера входит в ступор, поскольку мозг его пытается одновременно обработать несколько взаимоисключающих импульсов, которые в итоге блокируют друг друга. Отнестись к предупреждению со всей серьёзностью и немедленно уйти, даже не поинтересовавшись причиной, а просто сопоставив этот запрет с другим тревожным сигналом, посланным ему болезнью Мирайдзин? Сперва уточнить обстоятельства столь театрального появления: зачем, в каком качестве, с какой целью? Извиниться, пускай и с опозданием на тридцать семь лет? Или, может, возмутиться и послать куда подальше, как требует сделать клокочущая в груди ярость, – и кстати, если на то пошло, в чём причина этой ярости, да ещё столь внезапной? В том, что слова Неназываемого попахивают не дружеским советом, а мафиозной разборкой? Или попросту в том, что, причинив кому-то боль, начинаешь этого кого-то ненавидеть (ты – его) и становишься нетерпимым ко всему, что он делает?

– Слушай, Дуччо, – говорит он наконец, изо всех сил стараясь не кипятиться, – я езжу сюда играть каждую неделю. Я знаю, где я, знаю каждого игрока, я здесь как дома. И что же? Вдруг откуда ни возьмись возникаешь ты и требуешь, чтобы я ушёл? С каких пирогов? Где, спрашивается, ты пропадал всё это время? Что делал? Зачем явился? Что это за обноски?

Многократно отражаясь в зеркалах, чёрное облачение Неназываемого с каждым его движением будто рассыпается на тысячи осколков. Ни дать ни взять гробовщик, думает Марко. А то и могильщик.

– Я здесь по работе, – отвечает Неназываемый. – А это моя униформа. Природа сделала меня уродом, и это полезно для дела, но для пущего эффекта я должен выглядеть ещё более отталкивающим, так что одежда – основа основ.

– Ты о чём вообще? Какая ещё работа?

Неназываемый на миг запрокидывает голову, вглядываясь куда-то вдаль, и Марко снова видит в нем мальчишку по прозвищу Близзард, выигравшего некогда слалом в Абетоне. А может, и нет, может, ему это только кажется.

– В общем, – тяжко вздыхает Неназываемый, – как ты знаешь, я приношу несчастье. Несчастье для всех, кроме тех, кто рядом со мной, – это ведь ты тоже знаешь, правда? Как там было... Теория глаза бури, вот... Ну, а поскольку в один прекрасный день моя известность стала, скажем так, довольно широкой, я решил, что раз не могу её избежать, хотя бы воспользуюсь плодами.

– В каком смысле?

– В том, что теперь я этим зарабатываю.

– То есть...

– То есть навожу порчу, сглаз. За деньги, разумеется. Зря смеёшься: как раз сегодня один из твоих дружков нанял меня сглазить этого Аммоку, то есть тебя. Сильно сглазить. По полной. Так что говорю тебе: уходи. Послушай меня. Это не шутка, – Неназываемый, с трудом ворочая искорёженным языком, смачно сплёвывает слова, и это делает их ещё убедительнее.

– Что... что за дичь? – заикаясь, бормочет Марко Каррера, с трудом скрывая изумление.

– Марко, я сейчас в Неаполе обитаю, понимаешь? Всё равно что быть тореадором в Севилье. Люди указывают мне цель и платят за сглаз. Уж сколько лет этим занимаюсь, и ни разу не было, чтобы не подействовало. Ни разу. Работы полно: что ни день, куда-то еду, то в центр, то за город. Игра, бизнес, любовь, спорт, семейные ссоры: я – просто маяк, который указывает, на кого вывалить мешок всякой дряни. И уж поверь мне, сегодня утром я сел в самолёт именно ради того, чтобы вывалить её на некого Аммоку. «Заставь его плакать» – вот с такой формулировкой. И бабок твой дружок отвалил целую кучу.

– Какой ещё дружок?

– Ну, твой дружок. Хозяин дома.

– Но... зачем? Мы ведь и правда друзья. С чего бы ему желать мне зла?

– Слушай, я не спрашиваю клиентов, с чего бы им хотеть того, чего они хотят. Почём мне знать, что там у него в башке: вернусь завтра утром в Неаполь и забуду, как звали. Если тебе интересно моё мнение, так он чокнутый, только не из тех, кто пальцы на руке пересчитывает и получает три. Другого типа заскок. Но это я так, походя, я ведь его не особо знаю, могу и ошибаться. Но точно знаю, что он хочет увидеть твои слёзы, и потому повторяю: поезжай домой. Аванс у меня в кармане, больше я не возьму, никто не пострадает.

А в голове Марко Карреры всё отчётливее прорывается сквозь ступор именно та реакция, которой он добивается и которой в конце концов добьётся. Уровень адреналина, ещё с утра слегка повышенный в предвкушении вечера у Дами-Тамбурини, и не думает снижаться – напротив, подскакивает до запредельных высот. Но пока у этой реакции нет языка, нет слов. И Марко молчит.

– Давай! Чего ты ждёшь? – гнёт свою линию Неназываемый. – Мало тебе несчастий? Мать мне всё про тебя рассказала! Поезжай домой!

– Твоя мать жива? – вскидывается Марко.

– Ну да.

– Сколько же ей лет?

– Девяносто два.

– И как она?

Неназываемый кривится; это выражение трудно истолковать, поскольку следом на его изборождённом морщинами лице вдруг возникает нелепая ухмылка. Нелепая – и горькая.

– Неплохо, – отвечает он, – но уж, конечно, не моими стараниями. Запустил я дела. Там мои двоюродные братцы – молодцы, ухаживают: на наследство нацелились. Подмазываются, суетятся, пупки надрывают, холят-лелеют пуще родной мамаши, давным-давно откинувшей копыта в полном одиночестве в какой-то лечебнице. И не знают, что наследство, считай, у них в кармане, я-то ведь не претендую: знали бы – небось, уже бы крысиного яда старушке подсыпали. Вот так я о матери забочусь: даю братцам понять, что придётся им её до самой смерти с ног до головы вылизывать, если хотят меня из завещания исключить, – Неназываемый вздыхает, и ухмылка пропадает так же внезапно, как возникла. – Как видишь, мать все эти годы исправно мне о тебе рассказывала, в курсе меня держала. Переживала. Поезжай домой.

И тут Марко Каррера вдруг понимает, что вызывает в людях сочувствие. Раньше он ни о чём подобном не думал: вернувшись туда, где прошло его детство, встречаясь со старыми приятелями, вращаясь в прежних спортивных кругах, он никогда и никому не рассказывал о своих бедах, прошлых и настоящих. Ирена, Марина, Адель: он никому не плакался, крепился, он продолжал жить – и теперь вдруг осознает, что за ним тянется история, способная вызвать сочувствие даже у Неназываемого со всей его нелюдимостью. И это осознание помогает ему найти нужные слова.

– Слушай, Дуччо, – контратакует он, – спасибо, что предупредил, но только домой я не поеду. Я ведь не верю, что ты приносишь несчастье, – никогда не верил и ругался до хрипоты с теми, кто это утверждал. Да, признаю, много лет назад я совершил ошибку, всего одну, но безумно тяжкую – потому что был тогда слишком потрясён, глуп и одинок, – и, как ты, разумеется, уже понял, по сей день расплачиваюсь за последствия. Прошу, прости меня: клянусь, если бы можно было отмотать время назад, я ни за что бы её не повторил. Но даже и тогда я не верил в эту чушь. Кроме того, я ведь обязан тебе жизнью, как мне тебя бояться? И если ты говоришь, что Дами-Тамбурини, мой друг, а также партнёр по теннисным турнирам, который только по этой причине за последние годы сподобился одержать несколько побед, занимающих его, похоже, куда больше всего прочего, не бросается, как говорила мама, целовать следы моих ног, а нанимает тебя, чтобы заставить меня плакать... что ж, тогда я, пожалуй, пойду сыграю: сам знаешь, если дела и так ни к чёрту...

Теперь уже Неназываемый не может скрыть удивления. Видимо, за эти бог знает сколько лет он успел отвыкнуть от того, чтобы в него не верили.

– Кстати, – продолжает Марко, – проболтавшись, зачем приехал, ты дал мне огромную фору, и я намерен ею воспользоваться. А вообще, раз уж речь зашла об удаче и неудаче, давай-ка я тебе кое-что покажу. Пойдём.

И выйдя из уборной, он направляется к кабинету боли, где прикладывает палец к губам, призывая не шуметь, и осторожно поворачивает ручку. Затем впускает Неназываемого, прокрадывается сам и ещё более осторожно закрывает дверь. Девочка спит, свесив из гамака руку. Марко поднимает её, кладёт малышке на грудь и касается губами лба, который в тот же миг покрывается капельками пота.

– Моя внучка, – шепчет он, – её зовут Мирайдзин. Ей сейчас пять с половиной. Куда я, туда и она. Всегда и везде. Вот из-за этого гамака, в котором она спит, меня и зовут Ханмокку. Видишь? На складном каркасе. Это мой друг тебе рассказал?

– Нет...

– Ну вот... – Марко в последний раз целует девичий лоб, потом отходит к двери, и они совершенно бесшумно выходят из кабинета. – Повторюсь, – говорит он, прикрыв дверь, – я не суеверен, но если бы кто-то в мире и мог приносить удачу или неудачу, клянусь, против этого ребёнка у него не было бы ни единого шанса. И она здесь, со мной, защищает меня. Так что, может, это тебе лучше домой поехать? Не хотелось бы выставлять тебя в дурном свете, портить твою репутацию, понимаешь?

Марко улыбается. Они с Неназываемым – ровесники, они были лучшими друзьями, когда его ещё звали Колибри, вместе гоняли на лыжах, целыми днями слушали восхитительную музыку, ведь шедевры тогда выходили чуть ли не каждую неделю, ставили на бегах, играли в рулетку, в кости, в покер, исколесили пол-Европы в поисках борделей и казино. Им определённо есть чем похвастать.

– Уезжай, – не сдаётся Неназываемый. – Не стоит играть с огнём.

Вот только всё с тех пор поменялось, и теперь они вызывают друг у друга лишь сочувствие. Но Неназываемый стар и одинок, его жизнь клонится к закату, в то время как Марко Каррера, который больше смахивает на его сына, всё ещё в расцвете сил и с надеждой смотрит в будущее, потому что у него есть Мирайдзин. И тут ему вдруг становится ясно, что привело его сюда: интуиция Каррадори, подарившего ему гамак, его собственная бесцеремонная привычка таскать этот гамак везде и всюду, нисколько не сочетающаяся с ролью любящего дедушки, которым он старался быть и которым был для всех окружающих, – весь этот пазл сложился 29 февраля, в день, которого нет. И вся рассеянная по миру любовь, всё потраченное впустую время и вся испытанная боль – все они вместе были той силой, той мощью, тем жребием, что привёл его сюда.

– Волки не задирают невезучих, Дуччо, – усмехается он. – Они задирают слабых.

Третье письмо о колибри (2018)

Марко Каррере

пьяцца Савонарола, 12

50132 Флоренция

Италия

Париж, 19 декабря 2018 г.

Марко,

читая книгу о Фабрицио де Андре, написанную Дори Гецци в соавторстве с двумя учёными, лингвистами – книга просто потрясающая, – наткнулась сейчас на отрывок, в котором эти лингвисты объясняют значение слова «эмменалгия»:

«Глагол emméno, по-гречески εμμένω, означает «оставаться верным себе», «держаться», «упорствовать» – то есть показывает намерение стоять до конца, невзирая на все муки и сожаления. Однако глагол этот коварен, поскольку emméno означает также «не подчиняться правилам, чужим решениям». Такова судьба всех человеческих существ – и не только человеческих: ведь даже Господь Бог вынужден подчиняться велениям свободной воли, если те вырываются за рамки ограничивающего их времени. Когда мы тоскуем, это слово становится для нас и ядом, и лекарством от будущих ран, и потому в некотором смысле бесполезно; ведь на самом деле, даже если оно и может излечить «некую» рану, люди, пока они честны с самими собой, отчаянно надеются, что обойдётся вовсе без ран».

Но Марко, это же о тебе! Никто не сравнится с тобой в упорстве, но ведь и избегать перемен ты умеешь лучше всех, совсем как тот коварный глагол, о котором пишут лингвисты: ты остаёшься верным себе, стоишь до конца, и тем самым неизбежно отказываешься подчиняться чужим правилам, чужим решениям.

И я вдруг поняла (почему и пишу вот так, ни с того ни с сего, точно зная, что ты не ответишь), что ты и в самом деле колибри. Честное слово. На меня словно озарение снизошло: ты – колибри. Но вовсе не потому, за что получил это прозвище: ты – колибри, поскольку, как и колибри, тратишь всю свою энергию на то, чтобы не двигаться с места. Семьдесят ударов крыльев в секунду, лишь бы оставаться там, где и без того находишься. В этом ты бесподобен. Ты можешь застыть в пространстве и во времени, можешь остановить пространство и время вокруг себя, а иногда даже вернуться вверх по течению времени и найти то, что потерял, – совсем как колибри, которые умеют летать задом наперёд. И потому быть рядом с тобой так чудесно.

И всё же то, что для тебя естественно, другим даётся лишь невероятным трудом.

И всё же склонность к изменениям, несмотря даже на некоторую вероятность, что не все они будут к лучшему, – свойственный человечеству инстинкт, а ты никак не можешь этого принять.

И всё же, и это самое главное, прилагать столько усилий, лишь бы остаться на месте, – иногда вовсе не лекарство, а рана. Вот почему быть рядом с тобой невозможно.

Я всю жизнь пыталась понять, почему ты так и не смог сделать того, что долгое время казалось тебе самым заветным желанием: того шага, который позволил бы тебе быть со мной. Я пыталась понять, какая сила, стоило нам сблизиться (а такое за прошедшие годы случалось не раз), тянула тебя обратно, заставляла отталкивать то, что привлекало ещё секундой раньше. И сегодня вдруг поняла, что на самом деле всё случилось как раз наоборот: это я не смогла быть с тобой. Поскольку, чтобы быть с тобой, нужно уметь вовремя остановиться, а мне это никогда не удавалось. Технически результат тот же: нам не хватает друг друга во всех смыслах, какие только можно вложить в это выражение; однако столь внезапно возникший аспект меня печалит, и это, кстати, тоже является для меня ощущением новым и пугающим, поскольку я понимаю, что, возможно, наше счастье всегда зависело только от меня.

Прийти к этому пониманию так поздно очень мучительно, и всё же лучше, чем не прийти никогда.

Марко, за окном взрывы, крики, сирены скорой помощи. Сегодня суббота, а по субботам здесь теперь конец света, и это стало нормой. И gilets jaunes[33], крушащие всё вокруг, тоже стали нормой. И привычка обходиться без тебя.

С Рождеством

Луиза

Как оно есть (2016)

– Алло?

– Здравствуйте, доктор Каррадори. Это Каррера.

– Добрый день. Как Ваши дела?

– Неплохо. А Ваши?

– Мои тоже, спасибо.

– Я Вас не отвлекаю? Вы где сейчас?

– О, нисколько не отвлекаете. Я в Риме, заканчиваю курс повышения квалификации, потом вернусь в Бразилию.

– В Бразилию? Зачем?

– А, понимаю. Здесь, в Италии, об этом мало кто знает, но в Бразилии четыре месяца назад произошла одна из самых серьёзных экологических катастроф в истории. Бенту-Родригес – говорит Вам что-нибудь это название?

– Нет.

– Это деревня в штате Минас-Жерайс. Хотя, наверное, правильнее сказать, это была деревня.

– И что с ней случилось?

– Её затопило потоком токсичного шлама с железных рудников. Хвостохранилище переполнилось, и плотину прорвало. С тех пор прошло четыре месяца.

– Много погибших?

– Не особенно. Семнадцать человек. Но беда в том, что под слоем грязи оказалась территория размером с пол-Италии, включая реки и большие участки атлантического побережья, даже за сотни километров от места прорыва. Десятки тысяч людей потеряли всё, их пришлось эвакуировать.

– Я и правда не знал...

– В Италии об этом почти не пишут. Пара статей – и всё. Месяцами ни единого слова. А ведь это настоящая катастрофа. Люди хотят остаться на земле предков, да только земля, считайте, погибла. Останутся – сами умрут от рака. Надо переселять, но они ведь без этой земли жить не могут! И потом, куда их переселишь? Катастрофа по всем фронтам.

– Кошмар...

– Да уж. Ладно, Вы-то как, доктор Каррера? Дела, говорите, неплохо?

– Ну, в целом да. Неплохо.

– Вот и хорошо. Как девочка?

– Просто чудо!

– Сколько ей уже?

– Пять с половиной.

– Чёрт! Хотя да, конечно: когда мы виделись?

– Эмм... Три года назад.

– Точно, и ей как раз было два с половиной. Значит, в целом всё хорошо?

– Да, отлично. Только вот...

– Только – что?

– Хотел с Вами один момент обсудить.

– Слушаю.

– Но сначала, простите, мне нужно... В общем, я должен Вам признаться.

– В чём же?

– Гамак. Тот, что Вы мне подарили.

– Ну и?

– Я им воспользовался.

– Что ж, я очень рад.

– Но не только для тенниса и выездных конференций, как я Вам рассказывал.

– Даже так? И для чего же ещё?

– Помните, в молодости я увлекался азартными играми?

– Да, Ваша жена упоминала, когда ещё ходила на сеансы.

– Покер, баккара, рулетка. Потом бросил.

– Это она тоже упоминала.

– Так вот, я начал снова.

– Чудесно. И что, по-прежнему нравится?

– И брал с собой малышку: она спала в гамаке.

– Логично.

– В соседней комнате.

– Разумеется, для того и...

– Иногда всю ночь, до самого рассвета.

– Ну так и что в этом плохого? Если, конечно, Вы не слишком много проигрывали. Вы ведь не слишком много проигрывали?

– Нет, что Вы. Точнее...

– Я слушаю, доктор Каррера.

– Вчера. То есть уже сегодня... В общем, десять часов назад...

– Да-да?

– Я выиграл целую кучу денег.

– Что Вы имеете в виду под целой кучей?

– Я имею в виду, что выиграл совершенно несуразную сумму. А потом совершил совершенно несуразный поступок.

– А именно?

– В начале вечера один старый друг, с которым мы тридцать с лишним лет не виделись, меня предупредил. Он, если можно так выразиться, профессионал, и о нём тоже есть что порассказать, но не хочется отнимать у Вас время. И вот после столь долгой паузы мы встречаемся именно там, куда я уже три года чуть ли не каждую неделю езжу играть. Он отводит меня в сторону и говорит: «Сейчас же уходи, поезжай домой». Но почему, спрашиваю я. «Тебя хотят уничтожить». Кто, спрашиваю я. А он и говорит: «Босс, вот кто: он меня нанял тебя уничтожить, хочет увидеть твои слёзы. Я ведь не знал, что это можешь быть ты».

– И как же он мог этого не знать, вы ведь старые друзья?

– Приезжая играть, мы все пользуемся вымышленными именами. Он знал только, что жертву зовут Ханмокку, а когда нас представили, понял, что Ханмокку – это я.

– Ясно.

– Кстати, так называется гамак, который Вы мне подарили.

– И правда...

– В общем, он мне всё это рассказывает. А тот, кого он называет боссом, – это хозяин дома, Луиджи Дами-Тамбурини. Слышали о таком?

– Нет. А должен был?

– Фамилия в Тоскане довольно известная. Аристократическая семья, родом из Сиены. Но это не так важно, я просто поинтересовался. Другое дело, что этот Дами-Тамбурини – мой партнёр в парных турнирах «кому за 100 на двоих», и до вчерашнего вечера я считал его другом.

– Кому за 100 на двоих?

– Имеется в виду сумма возрастов пары игроков. Там попадаются сильные ребята.

– Ага...

– Короче говоря, этот старый друг сообщает мне, что Дами-Тамбурини хочет меня уничтожить. А тут ещё у Мирайдзин поднимается температура, и я всё никак не могу решить, уезжать мне или нет. Что, по-Вашему, в таких случаях делают?

– Что?

– Берут и уходят, вот что. А потом, с утра, на свежую голову, пытаются во всём разобраться, верно?

– Верно.

– Выяснить, правда ли, что партнёр по теннису нанял профессионала, чтобы тебя уничтожить. И если да, то почему. Но уже поостыв, верно? Без горячки.

– Совершенно верно.

– Ну, а я – наоборот.

– То есть Вы остались?

– Да, остался играть.

– И выиграли совершенно несуразную сумму.

– Именно.

– У партнёра по теннису или у старого друга?

– У партнёра по теннису. Того, кто хотел увидеть мои слёзы. Но я был вот на столечко от проигрыша. Вот на столечко.

– В каком смысле?

– Дошло до того, что я поставил сумму, которой у меня не было.

– И сколько это?

– Этого я Вам не скажу, мне стыдно. Сумму, которой у меня не было и нет, и я здорово подпортил бы себе жизнь, если бы проиграл.

– Но Вы ведь не проиграли?

– Нет. Бубновый валет против трефового.

– Во что играли?

– В техасский холдем.

– Что это?

– Техасская разновидность покера.

– От обычного сильно отличается?

– Ну, посложнее. У каждого игрока по две закрытые карты плюс борд, то есть пять общих открытых карт.

– Вроде телесины.

– Да, принцип тот же.

– Кстати, как правильно, телесина или тересина? Я, честно говоря, не улавливаю разницы.

– По-моему, можно и так, и так. Это же искажённое итальянцами «Теннесси», а само название американское.

– Серьёзно?

– Конечно. В Америке разновидностей покера столько же, сколько штатов, где в него играют. Техасский вариант – самый популярный. Его разработали специально, чтобы ограничить выигрыши и проигрыши, не то народ начнёт проматывать целые состояния, как это частенько бывает в телесине. Но вчера ночью это не сработало. Вчера ночью я был на волосок от краха.

– Но потом всё-таки выиграли.

– Да, а проигрался Дами-Тамбурини. Он стал проигрывать и требовать реванша, чтобы отыграться, и снова проигрывать, и снова пытаться отыграться, и так до тех пор, пока не остались только он и я, ведь, в конце концов, это были наши с ним личные счёты. И я тоже не сдавался, меня было не остановить. За двадцать минут, нет, даже за четверть часа я выиграл целую пропасть денег.

– Сколько?

– Стыдно признаться...

– Почему? Вы же их не проиграли.

– Нет, не проиграл, но по сути это одно и то же.

– Так сколько?

– Восемьсот сорок тысяч.

– Боже правый!

– Ну, если всё время удваивать ставки...

– А у него, этого Вашего друга, есть такие деньги?

– Должны быть. Семейный капитал приличный: банк, земля, вино, минеральный источник, недвижимость... Вот только мне они не нужны. Потому-то я Вам и позвонил.

– То есть как это не нужны? Почему?

– Потому что это чересчур! Да и как их получить? Даже нотариус, который дежурит там на случай крупных проигрышей, и тот не знал, что придумать.

– Значит, Вы выиграли восемьсот тысяч евро и просто оставили их?

– Восемьсот сорок тысяч. Но – да.

– Чёрт!

– Думаете, я сглупил?

– Нет, просто это несколько необычно...

– Я просто не стал их брать, но взамен кое о чём попросил.

– И о чём же Вы попросили?

– Видите ли, доктор Каррадори, уже светало. В соседней комнате, в своём гамаке, напичканная парацетамолом, спала Мирайдзин. Я, совершенно вымотанный, сидел в компании четырёх других, ещё более измочаленных людей, боясь даже подумать, что через пару часов должен начать приём в больнице. А за столом рыдал совершенно убитый человек, который ещё шесть часов назад считался моим другом...

– Ну так и всё-таки, о чём Вы попросили?

– ...к тому же мне было ужасно стыдно. За то, что явился играть, хотя у Мирайдзин подскочила температура. За то, что не поехал домой, как мне было велено. За то, что, начав проигрывать, остервенел, а не бросил играть, как обычно. И ещё за то, что только сильнее остервенел, когда начал выигрывать, выигрывать, выигрывать – пока не выиграл этой несуразной суммы.

– Ладно, я понял, Вы были потрясены. Но о чём же попросили?

– А особенно мне было стыдно за то, что я стал игроком, вернее, что стал тем, кем стал, за то, как сложилась моя жизнь. За то, что потерял всех, кого любил, потому что все они так или иначе ушли, доктор Каррадори, и никого не осталось...

– Но мы же говорили: есть ещё малышка...

– Мне было стыдно и за неё, забытую в своём гамаке, за то, как я с ней поступил: стыдно и больно, чудовищно больно! И тогда я сделал то, чего ещё никогда не делал ни один игрок.

– Что же Вы сделали?

– Я рассказал всё то, что говорю сейчас Вам, тем четырём несчастным, которым, вне всякого сомнения, было так же стыдно, как мне. И добавил ещё кое-что, чего за игровым столом обычно не услышишь, хотя испытывает это каждый.

– В каком смысле?

– Я сказал, что чем больше выигрывал, тем несчастнее становилась моя повседневная жизнь. Отхватишь, бывало, пятьдесят тысяч евро – и сразу думаешь, не купить ли новую машину, ведь та, что уже есть, вдруг начинает казаться ржавой колымагой. Но раньше она колымагой не казалась, понимаете?

– Прекрасно понимаю.

– Это вообще типично для игроков: выиграв, тут же проникнуться презрением к своей нынешней жизни и задуматься, как бы что поменять, даже если раньше у тебя и мыслей таких не было. Двести тысяч – и представляешь себя на Мальдивах или в Полинезии, в шикарных местах, куда в жизни не собирался. Четыреста – и появляются ассистенты, слуги, повара, водители, няни, будто мне только их и не хватало, будто я ничего так не желал, как перестать заниматься собой и Мирайдзин. Шестьсот тысяч – и вот я бросаю работу, выхожу на пенсию, будто моя работа, которой я посвятил тридцать пять лет, ради которой стольким пожертвовал, которой отдал уйму времени, вдруг стала мне противна. Но ведь это неправда! Жизнь, которой я живу, не вызывает у меня отвращения – напротив, она мне очень нравится, потому что, в отличие от многих других жизней, у моей есть цель, и цель эта – дать миру человека будущего, право вырастить которого досталось мне беспредельной болью.

– И вот это всё Вы им сказали?

– Да. А закончил тем, что прекрасно знает каждый игрок: выигранные деньги на благо не пойдут, как ни старайся. Вот почему эти восемьсот сорок тысяч мне не нужны.

– А Ваш друг? И остальные?

– Рыдали. Честно. Это ведь они должны были заставить меня плакать, а в итоге до слёз их довёл я. И плакали они не от боли – от потрясения. Пафосно, конечно, но это единственное, за что мне не стыдно.

– И что же Вы всё-таки попросили взамен выигрыша?

– Я попросил вернуть мамин фотоархив. Я ведь подарил его фонду этого Дами-Тамбурини: долгая история, не буду сейчас её пересказывать. В общем, я много лет назад подарил архив фонду, связанному с его банком, а теперь попросил вернуть.

– Почему?

– Знаете, испытав боль, о которой я Вам сейчас рассказал, я вдруг осознал, что наконец-то вижу вещи такими, какие они есть. И понял, что единственная ценность, какая только есть у этого человека, – это архив, который я ему отдал.

– Прекрасно!

– Я ведь не дарил те фотографии, я просто хотел от них избавиться. Выходит, под тем предлогом, что доверяю их людям, способным оценить эти снимки лучше моего, я отказался от последнего, что оставила после себя мама, от следов её пребывания на этой земле. Завтра же их заберу. Таков мой вчерашний выигрыш.

– И Вы не раскаиваетесь?

– Нисколько. Слушайте, денег у меня хватает. Работать мне всегда нравилось, а жизнь рантье, напротив, совершенно не привлекала. Эти деньги стали бы для меня проклятием. И игра, подростковая чушь, с которой мне так и не удалось справиться, по-прежнему висела бы надо мной дамокловым мечом. Я всю жизнь носил эту угрозу в себе, и только прошлой ночью увидел её такой, какая она есть. Прошлой ночью я всё видел таким, какое оно есть. Мне просто нужно было кому-то об этом рассказать. И я подумал, что расскажу Вам.

– Правильно сделали.

– А теперь я, пожалуй, попрощаюсь. И так уже потратил слишком много Вашего времени.

– Да бросьте! Вы молодец, что позвонили.

– Спасибо, доктор Каррадори. Надеюсь, скоро увидимся.

– Я к Вам заеду. Заодно покажете мне фотографии Вашей мамы.

– С удовольствием. Они прекрасны.

– Не сомневаюсь.

– До свидания, доктор Каррадори.

– До свидания, доктор Каррера.

Последнее (2018)

Луизе Латтес

23, рю дю доктор Бланш

75016 Париж

Франция

Флоренция, 27 декабря 2018 г.

Дорогая Луиза,

я всё-таки тебе отвечаю. Наверное, ты знала, что на сей раз я непременно это сделаю: рассуждения о колибри, об эмменалгии и о том, почему мы не были вместе, – не просто брошенные в воздух фразы. Но это не значит, что я собираюсь писать тебе и впредь. Мне совершенно ясно, что позволить себе возобновить с тобой хоть какие-то отношения я не могу.

И прежде всего, раз уж разговор у нас зашёл о тех, кто движется, и тех, кто не трогается с места: я смотрю, у тебя снова сменился адрес. Как же так? Неужели и с тем еврейским философом ты тоже рассталась? Если да, то почему? Или это рабочий? Тогда почему так далеко от дома? Других вариантов я, честно сказать, предположить не могу, поскольку исключаю, что вы просто сменили квартиру, оставшись при этом вместе: не представляю, чтобы описанный тобой еврейский философ, всю жизнь проживший в Маре́, в один прекрасный день взял да переехал в Шестнадцатый округ.

Дело в том, что за каждым движением легко угадать его причину, а вот причину неподвижности понять сложнее. Впрочем, это лишь потому, что наше время придаёт всё большее значение изменениям, пусть даже ради самих изменений, и потому перемены – это то, чего хотят абсолютно все. Следовательно, в конце концов те, кто движется, волей-неволей оказываются храбрецами, а те, кто остаётся на месте, – трусами, те, кто меняется, – просвещёнными, а те, кто нет, – ограниченными. Таково веление времени. Вот почему мне приятно твоё замечание (если, конечно, я правильно понял твоё письмо), что для того, чтобы оставаться на месте, нужны мужество и энергия.

Но вот я подумал о тебе. Сколько раз ты переезжала? Сколько работ сменила? Сколько любимых, мужей, партнёров, детей, абортов, деревенских коттеджей, приморских вилл, привычек, капризов, боли, удовольствия было в твоей жизни? Даже если ограничиться только тем, что знаю я, а это, Луиза, разумеется, лишь часть того, что есть на самом деле, речь уже пойдёт о невероятно больших числах. А сколько энергии ты на всё это потратила? Уйму. И вот в свои пятьдесят два ты вдруг пишешь, что я – да, представь себе – более или менее завис в одной точке.

Я говорю «более или менее», потому что перемен, этих ужасных рычагов, сдвигавших меня с того места, где мне хотелось остаться, и совершенно меня измотавших, в моей жизни тоже хватало.

Все перемены, что я познал, Луиза, были к худшему. Знаю, это далеко не общий случай: точнее сказать, в нашем воображении полным-полно ярких, вдохновляющих историй и ситуаций, которые настоятельно требовали изменений, что в результате улучшило жизнь как отдельных людей, так и целых обществ, – стоит ли перечислять? Но со мной всё было иначе.

Пойми, Луиза, я вовсе не пытаюсь изображать жертву: я просто хочу сказать, что тоже не остался бы на месте, если бы мог, если бы это зависело от меня. Но ведь это было невозможно, и каждое новое изменение, которое я претерпевал, наносило мне жесточайший, тяжелейший удар, буквально загоняя меня сперва в одну новую жизнь, потом в другую, третью – жизни, к которым мне пришлось отчаянно, из последних сил и безо всякой помощи, приспосабливаться. Представляешь, насколько мне спокойнее держаться прошлого?

Да, я тоже считаю, что если бы тебе удалось остановиться, мы могли бы быть вместе. Но судьба есть судьба, и если я – колибри, то ты – львица или, может, газель из той притчи, которой ты меня, если честно, изрядно достала: кем бы ты ни была, утром просыпайся и беги.

Но теперь у меня есть миссия, придающая смысл всему, что со мной было и чего не было, включая тебя: вырастить нового человека. И этот новый человек – восьмилетняя девочка, спящая сейчас в моём доме, под моей крышей. Она станет женщиной, станет новым человеком. Она для этого создана, и я не позволю каким бы то ни было переменам её испортить. Сил у меня хватит только на это – и на то, чтобы ответить тебе. Прости, Луиза, но больше я тебе писать не стану. Я очень тебя любил, правда, и сорок лет ты была первым и последним, о чём я думал каждый божий день. Но отныне это не так, потому что первая моя мысль теперь – о ней, последняя – тоже о ней, и между ними – ничего, кроме мыслей о ней. Иначе я теперь жить не могу.

Обнимаю

Марко

Новый человек (2016-29)

Есть на свете люди, готовые душу продать, лишь бы всю жизнь двигаться вперёд, узнавать что-то новое, побеждать, делать открытия, совершенствоваться – и обнаруживающие, что в результате долгих поисков вернулись к первичному импульсу, как раз и забросившему их в этот мир: для таких точки отправления и прибытия совпадают. Есть, впрочем, и другие, кто движется по длинному, полному ярких событий пути, даже не трогаясь с места, ведь мир сам скользит у них под ногами, уводя в итоге бесконечно далеко от точки, из которой они вышли: и Марко Каррера был именно одним из них. Теперь ему стало ясно: его жизнь имела чёткую цель. Так случается далеко не с каждой жизнью, но ему повезло. И болезненные испытания, оставившие на нём свой отпечаток, тоже имели цель – с ним вообще ничего не происходило случайно.

Разумеется, эту жизнь, его жизнь, трудно назвать нормальной: Марко всегда был отмечен печатью исключительности, начиная с небольших габаритов, на протяжении пятнадцати лет не позволявших ему слиться с общей массой, а затем и курса терапии, вызвавшей рост куда более бурный, чем ожидал прописавший её врач, и позволившей с этой массой слиться. Указанная терапия, которой Марко подвергли осенью 1974 года, вообще возымела эффект совершенно аномальный (хотя ради выяснения его причин душу никто всё-таки продавать бы не стал): целых шестнадцать сантиметров за восемь месяцев, с метра пятидесяти шести в октябре (при среднем росте для юношей его возраста метр семьдесят) до метра семидесяти двух (при среднем метра семьдесят два) в следующем июне, когда рост столь же внезапно прекратился. Или, точнее сказать, стабилизировался точно в центре медианного показателя для его сверстников: метр семьдесят четыре в шестнадцать, метр семьдесят шесть в семнадцать, метр семьдесят восемь в восемнадцать и ещё через год – последний сантиметр, которого как раз хватило, чтобы вывести его, уже практически взрослого, на уровень чуть выше среднего по стране.

Объяснений этому феномену так и не было найдено. Доктор Вавассори ожидал результата не через восемь, а только через пятнадцать месяцев, и прогнозировал увеличение роста лишь на скромные две трети от достигнутого, что превратило бы Марко Карреру из жертвы гипоэволюции в нормального, пусть и не слишком высокого юношу. Летиция, по-прежнему истово веровавшая озарениям Дарси Вентворта Томпсона, убедила себя, что терапия не имела к трансформации Марко никакого отношения и что её сы́ночка в любом случае совершил бы этот скачок благодаря намертво впечатанным в генетический код инструкциям: попросту говоря, в его природе всё было заложено с самого начала – сперва отставание в росте, затем неукротимая вспышка, а после (и эту странность, по её мнению, мог объяснить только Томпсон) – выравнивание в соответствии с традиционной антропометрической нормой. Пробо же, напротив, мучился сомнениями: с одной стороны, он был рад удачному завершению эксперимента, на котором столь упорно настаивал; с другой же задавался вопросом, не следует ли рассматривать результат, столь разительно отличающийся от ожидаемого, пусть даже и в лучшую сторону, как провал; то есть не означало ли это потери контроля над манипуляциями, производимыми над телом сына, – независимо от потенциально возможных последствий. А ещё он опасался, и опасался достаточно долго (хотя после смерти Ирены эти опасения, как, впрочем, и всё прочее, несколько поутратили силу), что со временем неизбежно обнаружит, какой ценой была куплена эта авантюра. Бесплодие, дегенеративные болезни, опухоли, пороки развития: а что, если в будущем, в некий день X, когда все уже и думать забудут об этой терапии, фактор, сделавший её эффективнее ожидаемого, заставит его сына заплатить, и заплатить дорого? Пробо задал этот вопрос доктору Вавассори, и Вавассори ответил, что в связи с экспериментальностью протокола риск непредвиденных побочных эффектов, пусть даже и в отдалённой перспективе, был учтён и должным образом указан в подписанных Пробо документах – однако опасаться, что успех, заметно превысивший ожидания, может этот риск увеличить, было бы, по его мнению, глупо и даже слегка попахивало паранойей. А назвать Пробо параноиком ещё никто, заметим, не осмеливался.

Что касается Марко, то он был слишком увлечён самим процессом роста, и думать о чём-то ещё у него элементарно не было времени. Сколь упрямо его тело отказывалось вытягиваться в прошлом, столь стремительно оно увеличивалось в размерах теперь: он же, так сказать, жил внутри этого феномена и изо всех сил пытался не отставать. С ноября по июнь Марко прибавлял в росте по два сантиметра в месяц – что также означало лишних полтора килограмма и полразмера обуви, – и это было его единственной заботой. Он ни о чём не тревожился, ничего не опасался и ничего не стыдился, не торопил событий и не ставил условий: он попросту, скажем так, отдался этой революции, продемонстрировав податливость и гибкость, которые в будущем помогут ему пережить даже самые трудные времена. Тело Марко одним прыжком перескочило подростковый период, внезапно превратившись из детского в почти взрослое, но это его не особенно потрясло, поскольку, как было ему известно, именно в этом и заключалась цель терапии. А через пару лет этап колибри и вовсе стал для него лишь воспоминанием, затерявшимся в череде прочих.

Впрочем, нельзя не отметить, что начиная с этого опыта жизнь Марко всякий раз развивалась столь же скачкообразно: годами, пока остальные двигались вперёд, она словно застывала, а затем вдруг взрывалась каким-нибудь невероятным событием, которое в мгновение ока перебрасывало его в новое, совершенно незнакомое место. Подобные перемещения практически всегда оказывались весьма болезненными, что со временем стало вызывать у Марко один и тот же вопрос, пугавший тем, что досада в нём постепенно сменялась виктимностью: ну почему именно я, почему всё это происходит именно со мной?

Из всей шестёрки верных слуг, помогающих нам в жизненных поисках (кто, что, когда, где, как и почему), райские кущи от вечных мук отделяет зачастую только когда. Вот, скажем, не стал Марко Каррера задаваться своим вопросом, пока не смог получить ответ, – и лишь поэтому умудрился проделать столь долгий, столь мучительный путь, ни разу не оступившись и не упав, хотя изначально даже не собирался трогаться с места. И в самый нужный, то есть самый мрачный, момент на него вдруг снизошло озарение: всё, всё вело его к единственной цели, которая и была ответом – простым, ясным и сладостным, к Мирайдзин. К Мирайдзин, с самого начала, ещё с тех пор, как матери пришло в голову её зачать, ставшей новым человеком. К Мирайдзин, которая была рождена, чтобы изменить мир, и именно ему, Марко Каррере, судьба даровала право её вырастить.

Пока Адель была жива, на этот счёт не возникало ни малейших сомнений: она беспрерывно, как мантру, повторяла, и Марко нисколько не возражал, а, напротив, повторял вслед за ней, что с этим ребёнком, с Мирайдзин, человечество обретёт новое начало – пусть даже делал он это больше из желания угодить дочери, совсем как когда-то, много лет назад, играл с нитью у неё за спиной. В конце концов, рассуждал он, девочка многое пережила: может, именно эта причуда – мол, судьба меня бьёт, а я в ответ порождаю нового человека – и помогает ей держаться...

Но скоро, слишком скоро Адели не стало, а Марко, как выяснилось, нечего было противопоставить внезапно возникшей пустоте: поначалу он, как и раньше – сам того не желая и на сей раз даже особенно не осознавая, – просто пытался не рухнуть в разверзшийся под ногами дымящийся кратер, и даже почти приноровился балансировать на краю, но этого оказалось мало. Чтобы не впасть в отчаяние, нужно было куда больше сил, чем он в себе ощущал, и куда больше решимости. На какое-то время, последовав совету доктора Каррадори, Марко пустился во все тяжкие, заботясь лишь о Мирайдзин и о том, чтобы отхватить от немногих остатков жизни кусок побольше. Разумеется, при таком подходе образцовой няньки из него не вышло – ещё бы, если играть ночи напролёт, пока малышка спит в своём гамаке, – но игра помогла ему сделать решающий шаг, то есть понять.

Да, отказ от баснословного куша, доставшегося Марко Каррере за покерным столом после кровавой битвы с его другом Дами-Тамбурини, иначе как озарением не объяснишь. Выходит, именно тогда и настало время для вопросов – в том числе самых мучительных, – а значит, время довериться самому важному из шестёрки верных слуг: почему? И всё вдруг прояснилось: перенесённая за долгие годы боль обратилась в базальт, на котором возник новый мир, а воспоминания стали судьбой, прошлым, будущим. Почему именно мне выпало отказаться от этой кучи денег? Почему именно мне удалось избежать авиакатастрофы? Почему именно мне довелось потерять сестру и почему именно так? Почему именно мой развод оказался столь чудовищным? Почему именно я должен был положить конец физическому существованию отца? И почему, наконец, именно мне досталось хоронить дочь, всего двадцати двух лет от роду?

Но теперь у него был ответ, и ответом было имя, столь внезапно ворвавшееся в его жизнь, – Мирайдзин, – а ещё то, что твёрдо, настойчиво и без малейшего сомнения повторяла Адель: это будет новый человек, папа, и именно с ней человечество обретёт новое начало. Вот только теперь Марко Каррера и в самом деле в это верил. Да, ради того, чтобы подарить миру нового человека, он много выстрадал – но ведь, если верить Гамлету, достичь высокой цели можно, лишь снеся «пращи и стрелы яростной судьбы»[34]. Эта безумная мысль идеально вписалась в угрюмое, полное бесконечной боли существование Марко, точнее, стала, в некотором роде, его завершающим штрихом, и потому сразу же перестала быть такой уж безумной.

В конце концов, девочка и впрямь была особенной, с каждым днём расцветая той невероятной красотой, какую Марко Каррера до сих пор предполагал только у героев компьютерных игр: выше сверстников, стройная, с копной летящих кудряшек, очень тёмной кожей и раскосыми глазами того нежно-голубого цвета, каким бывает дно бассейна, она и в самом деле выглядела персонажем, собранным из вариантов в меню. Собственно, эти глаза и убедили Марко, что его внучка – в самом деле альфа и омега, начало и конец: офтальмолог, на протяжении сорока лет изучавший зрительный аппарат, уверенный, что знаком с любыми разновидностями глаз, человеческих и нет, какие только существуют в природе, при виде Мирайдзин он всякий раз чувствовал себя космонавтом, впервые взглянувшим на Землю из космоса. Нечто смутно похожее он видел (и даже сфотографировал) лишь однажды, у длинношерстного рэгдолла одного приятеля-американца, которого (кота, а не приятеля) звали Джаггер; сказать по правде, Марко даже решил поискать тот снимок в своём архиве и нашёл его (в папке за 1986 год), а после крупно напечатал эти глаза, пойманные в момент, когда они фокусировались на объективе фотоаппарата – впрочем, фотография тоже не слишком помогла, поскольку кот Джаггер был белым, а Мирайдзин, напротив, практически чернокожей.

И всё же, несмотря на всю инопланетность Мирайдзин, в ней проглядывало что-то до боли родное. Голубая радужка этих уникальных, единственных в мире глаз, например, была совсем такой же, как у Ирены, – и это уже само по себе оказалось для Марко огромным потрясением. Крепкое, спортивное тело развивалось год от года так же гармонично, как когда-то у Адели. Ямочки на щеках, когда малышка смеялась, явно достались от Джакомо – и, в отличие от него, с возрастом не собирались исчезать. Но больше всего во внеземном теле Мирайдзин Марко Карреру трогала крошечная родинка на перепонке между мизинцем и безымянным пальцем правой руки, совсем такая же, как у Адели и у него самого. Невидимая для остального мира, эта точка словно бы служила фирменным знаком фабрики «Каррера»: сколько раз он вкладывал свою руку в ладошку Адель, чтобы та сравнила их родинки – причём не только в детстве, но и позже, ведь это была, как они сами говорили, их «точка силы», – вкладывал, даже сидя в больничной ванне, когда Мирайдзин появилась на свет. А теперь Марко Каррера мог точно так же протягивать руку внучке, поскольку в бушующем генетическом шторме, вечно порождающем нечто новое, этой родинке совершенно невероятным образом удалось уцелеть.

Но даже больше внешнего облика, в буквальном смысле воплотившего в себе самые смелые мечты о слиянии всех рас и национальностей, эта малышка поражала тем, что всегда и всё делала правильно: ещё младенцем плакала только тогда, когда должна была плакать, спала, когда должна была спать, и мгновенно училась тому, чему должна была научиться, что, разумеется, серьёзно облегчало задачу ухода за ней. То же повторилось и когда девочка стала старше: она делала то, что было нужно и когда было нужно, а случайные аномалии удивляли окружающих лишь тем, что казались матери, или ему самому, или педиатру, или учителям с воспитателями опережением нормы. Именно изучая это явление, Марко Каррера убедился, что Мирайдзин и впрямь суждено изменить мир: ведь на самом деле подобные выходящие за рамки нормы поступки далеко не всегда приводили к наилучшим результатам, куда чаще оказываясь попыткой сделать что-либо иначе, другим способом, но в её исполнении они казались настоящим прорывом, словно в этих точёных скулах, лучащихся глазах, певучем голосе, мимике, улыбке, даже в ямочках на щеках – в общем, во всём её теле, пока ещё крохотном и непрерывно меняющемся, уже видна была стать кондотьера. Такие, как она, обладают природным даром убеждения. Таким, как она, склонны подражать.

Задачи, к которой Мирайдзин с первой попытки не нашла бы правильного подхода, попросту не существовало. Тренеров в любом виде спорта, который она пробовала, от тенниса до дзюдо, поражал её природный талант. Впервые увидев лошадь, она сразу бросилась гладить хвост: нет-нет, дорогуша, не стой там, это опасно, она ведь и лягнуть может, лошади терпеть не мо... – но лошадь, или, точнее, кобыла (Долли, послушная, но нервная и несколько слабоуздая тринадцатилетка-квортерхорс гнедой масти, которая как раз накануне сбросила некого синьора из Ареццо, дёргавшего туда-сюда поводья, будто пытаясь укачать самого себя, как младенца в коляске, и на которой Мирайдзин будет на протяжении следующих семи лет регулярно ездить верхом, пока ту не отгонят на пастбище, где она и останется, ожидая, пока придёт пора отдать душу Конскому Богу) совершенно не возражала против её присутствия и даже позволила расчесать себе хвост – по словам женщины-берейтора, верный знак будущих прочных отношений: поистине удивительно, учитывая, что Мирайдзин, на минуточку, до этого момента лошадиной породы и в глаза не видывала. В школе она очаровывала наставников сосредоточенностью и умением заставить сосредоточиться весь класс, прекрасно рисовала, а едва научившись писать, сразу же принялась расставлять акуты и грависы[35] так скрупулёзно, как теперь не делают даже учителя. И всякий раз, когда она пробовала что-нибудь новое, окружающие бормотали одну и ту же фразу: «Похоже, девочка для этого просто рождена».

Как-то Марко даже спросил её: «Слушай, Мирайдзин, а ты замечала, что во всём, чего бы ты ни попробовала, ты мигом добиваешься успеха? Но как, как тебе это удаётся?» И она ответила: «Я просто повторяю за учителем». Так что же, выходит, эта девочка, которой на роду написано стать всеобщим примером для подражания, столь харизматична лишь потому, что способна подражать другим? С головой окунувшись в новую для него роль наставника, Марко решил провести серию экспериментов. Вот он ежедневно крутит ей по телевизору матчи НБА, а через неделю дарит баскетбольный мяч, и девочка, даже не зная правил, в точности воспроизводит все уловки игроков: финты, повороты, броски из-под кольца. Вот уже на первом уроке сноуборда (который она предпочла лыжам) идеально повторяет каждое движение тренера, и потому проходит трассу со всеми её изгибами, ни разу не упав. А вот танцы: не то чтобы Марко нравились танцующие дети, скорее наоборот, они приводят его в ужас, но эксперимент есть эксперимент, и, проведя пару вечеров за просмотром видео некой иранской девушки, бросающей вызов режиму, танцуя шаффл на улицах, Мирайдзин тоже умеет танцевать шаффл. Музыка, фортепиано: вот она впервые касается клавиатуры, и стоит учительнице попросить что-нибудь сымпровизировать, но так, чтобы одна рука не повторяла за другой, как пальцы Мирайдзин начинают выстукивать две абсолютно разные ритмические фигуры – да, несколько невпопад, но совершенно независимо друг от друга; может, она и не вундеркинд, говорит учительница, но для начинающей просто прекрасно; и когда, меньше года спустя, Марко заходит к ней в комнату узнать, что за музыку она слушает, оказывается, что это River Flows in You И Рума, только Мирайдзин её не слушает, а играет. Просто что-то невозможное! И вот уже сам Марко, разменяв седьмой десяток, пристально следит за своими движениями, за поведением, даже за мимикой и языком, как не следил никогда раньше, стремясь очистить их от всей той грязи, которая может повредить девочке, нарушить её безупречность, если та вдруг решит ему подражать. А значит, это с него, с Марко Карреры, мир понемногу и начинает улучшаться.

Ах, Мирайдзин, Мирайдзин! Тебе девять! Десять! Одиннадцать! Двенадцать! До чего же приятно каждое 20 октября устраивать твой день рождения, до чего увлекательно идти с тобой по дороге, ведущей к сердцу этого мира, пока сам он катится в тартарары! Забудь о спорте, в котором тебе всё так чудесно удаётся: делать из тебя обычную чемпионку значило бы попусту растрачивать твои таланты. Фортепиано, танцы, рисование, верховая езда: занимайся чем хочешь, но не погружайся в это с головой, не гонись за славой вундеркинда – тебе уготовано нечто куда более важное. И не ввязывайся в состязания, моя умница, – лучше проявляй озабоченность по поводу глобального потепления, моя хорошая, смотри всякую ерунду на YouTube вместе с подружками и нарочно делай ошибки в контрольных, чтобы не слишком от них отличаться. Помни, ты – новый человек, тебе всё даётся легко, но выделяться, тем более обгонять их и маячить впереди тебе нельзя: нет, ты должна вести за собой, а это очень непросто. Тринадцать, Мирайдзин! Кино запоем: старые фильмы – «Великая красота», «Великий Гэтсби», «Пролетая над гнездом кукушки», «Донни Дарко», «Призрачный мир», «Подозреваемый», «Подозрительные лица» (последний успеет тебе до смерти наскучить за какие-то пять минут, поскольку, несмотря на все монтажные ухищрения, ты сразу опознаешь в Кайзере Созе Кевина Спейси), – по старинке, с подключённого к телевизору DVD-плеера, поедая в понедельник вечером в компании деда собственноручно приготовленные суши (ведь готовить ты, разумеется, будешь превосходно, причём, разумеется, не делая различий между итальянскими и этническими блюдами), а какие-нибудь «Отвязные каникулы», «Бар ”Гадкий койот“», «Джуно», «До встречи с тобой», «Звезда родилась» и древние сериалы, вроде «Очень странных дел», «Чёрного зеркала», «Бумажного дома» или «Во все тяжкие», – по-новому, онлайн на планшете с подружками, где угодно, только не в кинотеатре, потому что кинотеатры к тому времени окончательно умрут, и даже ты ничего не сможешь с этим поделать. Четырнадцать! Ох, Мирайдзин, не поддавайся так быстро чарам внезапно вспыхнувшей красоты, твоей собственной и тех, кто тебя окружает, подожди! Поверь: успеешь ещё влюбиться, и растеряешься, и скажешь нет, потом обретёшь уверенность и скажешь да, и будешь счастлива, потом несчастна и снова счастлива, всё случится, дай только срок. Подожди, родная. Но тебе становится скучно, и ты принимаешься за романы, за «Доктора Живаго», вот ведь дедушкино солнышко, «Мартина Идена», «Грозовой перевал», за сагу о Гарри Поттере, какая умница, вперемешку с новинками, о которых дед даже и не слышал: «Температура»[36], «Сила»[37], «Лароуз»[38], «Хроники всплывшего мира»[39], – потом за комиксы, и в первую очередь, совсем как мама, за мангу, вплоть до той самой Miraijin Chaos, в честь которой тебя и назвали, почему бы нет, а следом потихоньку и за прочие знаменитые саги Осаму Тэдзуки: «Астробой», «Следующий мир», «Дороро», – не забывая, впрочем, и других, тоже не новых, но всё-таки чуточку посовременнее, вроде «Сейлор Мун», боже, и «Сейлор Мун» тебе понравится совсем как маме, а раз уж ты заинтересуешься фантастикой, можешь пролистать выпуски «Урании», собранные ещё твоим прадедом, все 893 штуки, поскольку, хоть ты и новый человек, моя ласточка, припасть к истокам тебе будет не менее интересно, а после дед посоветует тебе «Дороги должны катиться» и «Человек, который продал Луну» Хайнлайна, уверяя, что это самая чудесная фантастика из всей, что он когда-либо читал, а он только её и читал, но это не так уж важно, ведь тебе они понравятся, наглядно продемонстрировав, как долго мир ждал нового человека, с какой поэтичностью и наивностью мечтал о нём и изображал – тысячи, тысячи раз. Пятнадцать, Мирайдзин: а почему бы тебе самой не завести канал на YouTube? Давай, попробуй, чего тебе стоит? Ну же, не трусь, займись! И ты соберёшься с силами, а дедушка, всегда казавшийся тебе строгим, хотя вовсе таким не был (ведь с подростками это в высшей степени излишне: кому строгости недостаёт, вроде тебя, Мирайдзин, тому она и так повсюду мерещится; с тем же, кто любой суровый взгляд воспринимает в штыки, строгость и вовсе бессмысленна), к твоему удивлению сразу согласится, даже станет поощрять, и вот YouTube-канал уже работает, хотя нет, сначала ты просто начнёшь загружать туда снятые на телефон ролики, старательно копируя всё, что так популярно у твоих сверстников, то есть будешь говорить о том, чем с ними можно поделиться, о фильмах и сериалах, которые стоит посмотреть, книгах, которые стоит прочесть, и одежде, которую стоит носить, блюдах, которые стоит приготовить, и танцах, которые стоит разучить, причёсках, которые стоит попробовать, играх, в которые стоит сыграть, местах, куда стоит сходить, и правилах, которым стоит следовать, чтобы не навредить природе, что позволит даже совершенно посторонним людям почувствовать желание присоединиться к тем, кто знаком с тобой в реальной жизни, то есть начать тебе подражать; в общем, ты превратишься в явление, которому в английском языке найдётся весьма точное название, но дед (вот она, строгость!) запретит тебе его произносить – конечно, только в шутку, – а ты и в самом деле не станешь, и за всю жизнь так его и не произнесёшь. Шестнадцать лет! Семнадцать! Тут-то тебя наконец и настигнет судьба, и ты станешь знаменитой, да-да, очень знаменитой, у твоего YouTube-канала вдруг пойдут миллионы просмотров, немыслимый успех, учитывая, что речь идёт о простых, естественных, совершенно обычных вещах, и чем быстрее твоя страна будет катиться к закату, тем больше подростков, и даже детей, заинтересуются твоими словами, начнут повторять за тобой, подражать тебе, смотреть на мир твоими невероятными глазами, станут твоими последователями, их будет всё больше и больше, а значит, придут и деньги, Мирайдзин, много денег, что, впрочем, тебя не удивит и не собьёт с пути, и значительную часть ты, разумеется, раздашь тем, кто в этом нуждается, а остальное отложишь до поры, потому что быть богатым, пока все вокруг стремительно беднеют, – огромное преимущество, если собираешься изменить мир, а дед уже окончательно выйдет на пенсию и полностью посвятит себя твоим делам, чтобы ты могла не отвлекаться от привычной жизни, от школы, экскурсий, фортепиано, поездок в Лондон, чтобы выучить английский, вечеринок, концертов, каникул в Болгери с дедом и друзьями, которые станут рвать тебя на части, лишь бы только ни на секунду с тобой не расставаться, а он позаботится о практической стороне вопроса, связанной с растущей славой, которую ты тем временем завоюешь, поскольку – как он будет думать, и окажется прав, – стоит тебе отвлечься от привычной жизни, как ты превратишься в бизнес, бренд, лейбл, и на тебя в тот же миг накинутся агенты, юристы, промоутеры, антрепренёры, бизнесмены и прочие эксплуататоры всех мастей, которых он, дед, сможет держать на расстоянии, чтобы рядом с тобой оставались только реальные люди, мальчишки и девчонки, девушки и юноши, которые, подражая тебе, выступят против всеобщего упадка, наступившего по вине их родителей, и тогда в жизни Марко Карреры снова произойдёт то, что происходило всегда: он застынет, словно врастёт корнями в землю, и станет изо всех сил пытаться задержать вокруг себя время, которое, однако, для тебя, Мирайдзин, будет, конечно же, по-прежнему бежать вперёд, и вот тебе уже восемнадцать, невероятно, Мирайдзин, ты теперь совершеннолетняя, юная женщина, прекрасная, катарсическая и ещё более плодотворная, в том смысле, что с тебя, и это больше не будет тайной, с тебя и подобных тебе начнётся новое человечество, способное пережить упадок, вызванный человечеством старым, поскольку настоящая перемена, единственная, которой обрадуется твой дед, будет заключаться в том, что подобные тебе, Мирайдзин, избранные, новые люди, женщины будущего, станут искать друг друга, и найдут, и соберутся вместе, и встанут единым строем, чтобы сперва спасти мир, а лишь потом его менять, ведь мир снова окажется в опасности, как многие годами предупреждали, но так и не были услышаны, как тысячи, сотни тысяч раз за одно лишь предыдущее столетие предсказывали в книгах, комиксах, мультфильмах, манге, кино, живописи, музыке, и тем не менее найдётся уйма людей, которые до самого конца откажутся этому верить, и уйма других, которые поверят слишком поздно и поразятся масштабам катастрофы, в общем, тебя, Мирайдзин, и подобных тебе призовут и подготовят к войне, сражаться в которой до вас никто не собирался, хотя всем давным-давно было ясно, что речь идёт о настоящей, жестокой войне, войне между правдой и свободой, и ты, подобные тебе и все ваши последователи, дети и подростки (бесчисленные), юноши и девушки (многочисленные), взрослые (немногочисленные) и старики (редкие), встанут в строй на стороне истины, ведь свобода к тому времени превратится в концепцию враждебную, гнетущую и непростительно полиморфную – концепцию свобод, бесконечных свобод, в рамках которой само слово «свобода» будет разодрано в клочья, как раздирает зебру стая пожирающих её гиен: свобода выбирать лишь то, что нравится, свобода отвергать любую власть, пытающуюся тебе помещать, свобода не подчиняться неприятным лично тебе законам, не уважать основополагающие ценности, традиции, институты, социальные пакты, взятые ранее обязательства, свободу отрицать очевидное, свободу запрещать культуру, искусство и науку, свободу лечить по не признанным врачебным сообществом протоколам или, напротив, не лечить вовсе, не прививаться, не пользоваться антибиотиками, свободу верить не подтверждённым фактам, а фейковым новостям, и заодно свободу их распространять, свободу санкционировать вредные выбросы, токсичные и радиоактивные отходы, свободу сбрасывать небиоразлагаемые материалы в море, загрязнять грунтовые воды и морское дно, свободу женщин быть мачистками, а мужчин – сексистами, свободу стрелять в любого, кто переступит порог твоего дома, свободу разворачивать беженцев на границах и отправлять их обратно в лагеря, свободу дать потерпевшим кораблекрушение утонуть, свободу ненавидеть религии, хоть сколько-нибудь отличные от твоей, еду и одежду, не похожие на твои, свободу презирать вегетарианцев и веганов, свободу охотиться на слонов, китов, носорогов, жирафов, волков, дикобразов, муфлонов, свободу быть безжалостным, бесчестным, эгоистичным, невежественным, гомофобом, антисемитом, исламофобом, расистом, фашистом, нацистом, свободу отрицать холокост, свободу произносить слова вроде «черномазый», «цыган», «дебил», «тупица», «даун», «педик», а то и выкрикивать их во всю глотку, свободу преследовать исключительно собственные цели и интересы, ошибаться, зная, что ошибаешься, и рубиться насмерть с теми, кто захочет исправить твои ошибки, потому что это и есть свобода, и уже не Конституция, но ошибка будет считаться её гарантом. А пока другие будут сражаться в реальной жизни, и бой их будет трудным, тебе, Мирайдзин, и подобным тебе придётся вступить в схватку в Сети, то есть на чужом поле, в патогенной среде, способствующей разрастанию метастаз свободы, поскольку вашей задачей будет при помощи тех же ваших игр, ваших рассказов, звучащих на родном языке, и даже ваших списков того, что делать можно и чего нельзя, собственным примером и присущей новому человеку харизмой защитить, сохранить для детей и подростков исчезающую там, в Сети, нормальность, исчезающее сочувствие и старую добрую европейскую сердечность, сердечность эмигрантов и изгнанников, сгинувших вдали от дома, батраков, крестьян, шахтёров, чернорабочих, моряков, умирающих от усталости ради блага своих детей, съеденных каннибалами миссионеров, интеллектуалов, поэтов, художников, архитекторов, инженеров, преследуемых тиранами учёных, а это, учитывая твою известность и просто потому, что ты станешь выступать от имени и в защиту правды, пусть даже самой пустячной и обыденной, против свободы её попирать, обернётся для тебя огромным риском. Девятнадцать, Мирайдзин, и всё изменится – впервые для тебя и в который уже раз для твоего деда, – поскольку ты вынуждена будешь оставить свой старый дом, старую жизнь, уехать из города, скрываться в тайных убежищах, которые придётся постоянно менять, запугиваемая, оболганная, но всё такая же пленительная и охраняемая теперь, как самое драгоценное сокровище, чтобы ты могла, как и раньше, свидетельствовать о том, что мир некогда был прекрасным, милым, гостеприимным местом, дарившим себя людям совершенно бесплатно, и всё ещё может таким быть, и программу «Помни своё будущее», в которой ты примешь участие (а речь к тому времени пойдёт уже о программе, то есть о полноценном учении, сформулированном великолепнейшими умами из всех, что будут биться на твоей стороне, с чётко изложенными заповедями, которые следует исполнять, изменениями в поведении, которые нужно принять, и результатами, которых необходимо достигнуть), ты будешь с одинаковым усердием продвигать как из этих тайных убежищ, так и прямо из поросших маками полей, c ледяных горных вершин, из открытого моря, и твои последователи будут только множиться, а человечество – потихоньку меняться, ведь дети и подростки, с которыми ты некогда говорила, уже вырастут и перестанут цепляться за родителей, а если придётся, даже сразятся с ними, и вместо «я» начнут говорить «мы», и привлекут твоей искрящейся красотой других, и поставят во главу угла культуру, и станут искать друг друга, и найдут, и объединятся, и сомкнут ряды, в большинстве своём уже зная, что делать, пока старый мир бьётся в конвульсиях, и тоже благодаря тебе, вернее, только благодаря тебе, если, конечно, верить твоему деду, одинокому, гордому и одинокому, встревоженному и одинокому, который, как и все остальные, будет следить за твоими успехами с телефона, с компьютера, и обнаружит, что чем дальше ты уходишь, тем чаще о нём говоришь, и будет этим тронут, и вспомнит как вчера посвящённые тебе годы, все семнадцать, а вот те, в которых тебя ещё не было, далёкие, выцветшие, отыщет в памяти с огромным трудом, и будет ждать тебя в старом доме на пьяцца Савонарола или другом, не менее старом, в Болгери, оба лишь его усилиями и держатся, куда ты, как только сможешь, приедешь навестить его с эскортом, Мирайдзин, поскольку отныне ты будешь ездить только с эскортом, приедешь и обнаружишь его в добром здравии, по-прежнему моложавым, по-прежнему активным, по-прежнему – его конёк – застывшим, словно вросшим корнями в землю, хотя всё вокруг будет двигаться и меняться, однако уверенным, что когда-нибудь, одним махом, вдруг, как это бывало всегда, время двигаться и меняться придёт и ему, и это время в конце концов наступит, и будет далеко не лучшим временем, поскольку принесёт с собой листок бумаги с больничным штампом, результат анализов, недвусмысленно, без обиняков, показывающих наличие опухоли, карциномы поджелудочной, совершенно титанических размеров и уже довольно запущенной – хотя, казалось бы, как? Ведь дед регулярно, каждые полгода проверялся, и ещё в прошлый раз ничего не было! Не могла же опухоль возникнуть и разрастись до столь невероятных размеров всего за шесть месяцев? Как подобное вообще могло произойти? А вот так, Мирайдзин, точно так же, как выросло его тело, когда ему было пятнадцать, поскольку Марко Каррера всегда рос именно так, и это, как уверяла его мать, было с самого начала записано в хромосомах, или, как опасался его отец, просто потому что настанет день X, когда Марко придётся сполна расплатиться за свой быстрый рост, в общем, в семьдесят – рак, чёрт бы его побрал, да ещё какой, и когда он скажет тебе об этом, не сможет не сказать, у тебя, Мирайдзин, подогнутся колени, и мир, который ты спасала, обрушится на тебя всей своей тяжестью, а он проворчит «я ещё поборюсь», но ты сразу поймёшь, что на самом деле он думает «мне конец», как думала его мать, когда пришёл её черед, и он, конечно, подумает именно так, потому что врач способен разглядеть смерть, – он, кто, тем не менее, сможет сказать, что прожил жизнь не зря, кто должен был умереть тёплым майским вечером полвека назад и даже был внесён в списки, и всё было готово, но в последний момент был помилован, Мирайдзин, ведь если бы он умер тогда, то не увидел бы, как ты появляешься на свет, не поднял бы тебя из воды и не принёс на эту Землю.

В твоём распоряжении (2030)

Дорогой дедушка,

прошу, не придавай значения тому, что я вчера наболтала. Всю обратную дорогу я не переставая плакала, и уже совершенно отчаялась, даже уснуть не могла, но в конце концов поняла. Я всё поняла, и поняла прекрасно. Я поняла – и готова. Ты никогда меня ни о чём не просил, ты только давал, давал, давал, так что раз уж ты в кои-то веки просишь, даже о такой невероятной вещи, я просто не могу тебе отказать. Прости за вчерашнее. Прости и забудь. Сегодня – уже сегодня, а я в полном твоём распоряжении.

Через пару дней я снова буду рядом. Уйду на время из программы, полностью посвящу себя тебе. И хочу, чтобы ты знал: я тобой горжусь. Горжусь мужеством, которое ты проявлял эти несколько месяцев, безупречностью принятого тобой решения, но в первую очередь горжусь тем, что ты, мой кумир, мой идол, попросил меня помочь. И я помогу, дорогой дедушка, не беспокойся. Я справлюсь: уже сталкивалась с подобным в рамках программы. Нужных людей Оскар знает, так что не волнуйся, ни тебе, ни мне делать ничего не придётся. Твоё желание просто возьмёт и исполнится. И мы будем вместе, вдвоём.

Твоя

Мирайдзин

Нашествие варваров (2030)

– Проснулся? – спрашивает Мирайдзин.

– Ага.

– Там Каррадори приехал.

– О, наконец-то. Где он?

– Я сказала, что ты отдыхаешь, и он вышел с бабушкой прогуляться по пляжу.

– О...

– Мне нужно тебе кое в чём признаться, – говорит она, присев возле кровати.

– В чём же это?

– Просто не хочу от тебя скрывать.

– Ну, давай, что ты там натворила?

– Обещаешь не сердиться?

– Обещаю.

– Я начала ходить к психоаналитику.

Его так и тянет ответить словами Франческо Ферруччи: «Марамальдо[40], трус, ты убиваешь уже мёртвого», но он сдерживается. Такого цинизма Мирайдзин никак не заслуживает. Подобные признания – не повод для шуток. Вот уж внезапный приступ искренности. Сколько же сил ей нужно, чтобы сидеть сейчас рядом, да ещё с улыбкой на лице? Что ж, она имеет право на честный ответ.

– Счастливчик, – отвечает Марко Каррера. – Завидую ему.

– Отчего?

– Ну, он ведь прикоснётся к твоему бессознательному. А вдруг в душе ты столь же прекрасна, как внешне?

Мирайдзин опускает глаза – как всегда, когда слышит комплимент. Марко тянет руку к её голове, и острая боль пронзает его правый бок. Но оно того стоит, потому что теперь он может погладить (в последний раз? в предпоследний?) эти потрясающие волосы, прикосновение к которым дарит совершенно неописуемые ощущения: кудрявые, на ощупь они кажутся бесконечно мягкими; нет, даже не мягкими – текучими; хотя нет, опять не то; словно окунаешь руку в миску, доверху наполненную сливками. Если, конечно, сливки бывают угольно-чёрными.

– И как тебе?

– Нравится.

– Мужчина, женщина?

– Мужчина.

– Какой он из себя?

– Худощавый, симпатичный. На тебя похож. Меня уже успел очаровать.

– А его пригласить не забыли? – эх, всё-таки не сдержался, но хотя бы не так цинично, как в тот раз.

– Вот же бестолочь... – Мирайдзин встаёт. – Как будешь готов, позови Родриго. Он там, за дверью, изображает почётный караул. Я принесла ему стул, но он, похоже, предпочитает постоять.

И она выходит из комнаты – той самой, что всегда занимал Пробо, самой красивой во всём доме, со стеклянной дверью, ведущей прямо в сад. После смерти отца Марко не стал забирать её себе, что было бы вполне естественно, а предпочёл мамину. И почему, спрашивается? Этого он не помнит. Лючия, дочь синьоры Иваны, немедленно переименовала эту комнату в «спальню для гостей», вот только гостей она за последнюю четверть века больше не видела. Марко Каррера, сколько ни силится, не может вспомнить никого, кто оставался бы здесь после смерти Пробо. Возможно ли такое? Впрочем... Подружки, которых ещё несколько лет назад приглашала Мирайдзин, всегда спали вместе с ней. Может, Луиза? В последний её приезд, когда соседский дом был уже продан и на самом деле она спала с ним: не в этой ли комнате она тогда обосновалась? Марко Каррера не помнит. Слишком давно это случилось. Всё, всё что здесь было, случилось слишком давно.

Хотя нет, можно же открыть дверь в сад и спросить: «Слушай, Луиза, ты, когда в последний раз заезжала, не в этой комнате жила?» Ведь Луиза, Марко видит её сквозь тюль, сейчас именно там, в саду: говорит о чём-то с Джакомо, поскольку и Джакомо тоже здесь. Точнее, говорит он, она слушает. Что он ей втолковывает? Вот мимо проходит Мирайдзин, вот касается руки двоюродного деда, которого до вчерашнего дня ни разу не видела, вот исчезает из поля зрения Марко. Решила присоединиться к бабушке и Каррадори, гуляющим по пляжу?

Идея Мирайдзин пригласить их была совершенно немыслимой. «Помнишь, в том фильме, что ты мне показывал, – говорила она, – как там он назывался?» Но названия Марко Каррера не помнил. Сказать по правде, сам фильм он тоже не помнил. Метастазы затронули мозг, и воспоминания то проявлялись, то исчезали.

Идея пригласить их была немыслимой – и тревожной. Марко и близко об этом не думал. Жизнь шла своим чередом, с чего бы ему взбрело в голову под конец попытаться её улучшить? Сколько лет он не слышал о Луизе? Слишком много: он уже и не вспомнит, сколько именно. А о Джакомо? Даже больше. С Луизой он порвал сам, это из памяти не исчезло; в последние годы она часто ему писала, но он ни разу не ответил. С Джакомо же всё было с точностью до наоборот: Марко сам ему писал, писал много лет, не получая ответа, пока наконец не сдался. Это он тоже помнит прекрасно. Как можно их пригласить? «Но тебе бы хотелось, дедушка? – спросила Мирайдзин. – Тебя бы это порадовало?» А он растерялся, ответил: «Не знаю», – но даже не был уверен, что и в самом деле не знает: просто в памяти вдруг всплыла очень подходящая фраза, Ubi nihil vales, ibi nihil velis, и хотя он так и не вспомнил, кто её произнёс, зато прекрасно вспомнил, что она значит: где ничего не значишь, ничего не желай, – ведь именно незначимым себя и почувствовал. Должно быть, внучка заметила его растерянность, поскольку прибегла к одному из тех неотразимых аргументов, которые и сделали её той, кем она была. «Это, по правде говоря, даже не ради тебя, – сказала она, – а ради меня, ради нас, тех, кто остаётся». Ради нас, тех, кто остаётся: то есть, Мирайдзин подумала обо всех, включая и тех, с кем даже знакома не была. Разумеется, она помнила бабушку, помнила Грету и – очень смутно – Каррадори; тех же двоих ни разу не видела и даже об их существовании знала лишь по рассказам деда, – и всё-таки о них подумала: такова уж была Мирайдзин Каррера. И стоило только приглашению обернуться подарком тем, кто остаётся, как растерянность Марко прошла. В конце концов, было в этой задумке что-то непристойное, безнравственное: и он ответил, мол, конечно, его бы это порадовало, вот только кажется ему, что они не приедут. «Не волнуйся, я об этом позабочусь», – кивнула Мирайдзин. Тот разговор случился двенадцать дней назад, в гостиной на пьяцца Савонарола, временно превращённой в больничную палату. Марко не знал, как она управилась, но, несмотря на сжатые сроки, явились все пятеро. Эта чего угодно добьётся.

Джакомо прилетел из Америки, Луиза – из Парижа, Марина и Грета – из Германии, Каррадори – с Лампедузы. Оскар, парень Мирайдзин, примчался из Барселоны вместе с Родриго, санитаром, ответственным за фактическую сторону вопроса, и тремя парнями из эскорта, тоже испанцами. Дом в Болгери ещё не видывал столь интернациональной компании. Отсутствовал разве что Гвидо, медбрат, приглядывавший за Марко во Флоренции: уход за матерью-инвалидом не позволял ему надолго уезжать из города – и слава богу, иначе пришлось бы придумать причину его не приглашать: будучи верующим, причём истовым, некоторых вещей он бы явно не одобрил. Их прощание вышло ужасно трогательным, поскольку Гвидо понимал, что его пациент уже не вернётся. Конечно, он не думал, что всё закончится так скоро, но решение Марко не возобновлять лечение и уже в конце мая перебраться на море само по себе было достаточно красноречивым. Гвидо очень жалел, что не может за ним последовать, и даже всплакнул, но из-за матери был не в силах бросить Флоренцию.

С другой стороны, практически каждый аспект этого дела оказался настолько трогательным, что Марко посчитал делом чести скрыть охватившие его эмоции, чтобы окончательно не разнюниться. Нет, уговаривал он себя, нужен какой-никакой, а праздник, кипучий, радостный, иначе есть ли в этом смысл? Ладно, может, и не особенно радостный, но всё-таки Мирайдзин видела в его гостях живых людей, планирующих потом столь же живыми вернуться в те уголки мира, откуда прибыли, и потому обеспечила высочайший уровень гостеприимства. Тщательно прибранные комнаты, свежая рыба, домашняя паста, овощи со своего огорода – пусть даже Марко в его нынешнем состоянии не суждено было их попробовать. Есть он больше не мог и уже много месяцев питался только благодаря чрескожной эндоскопической гастростомии, то есть введённому в желудок катетеру. Впрочем, несмотря на это, он помог внучке приготовить ужин и обед на завтра, словно речь шла о полноценном приёме. В конце концов, кто лучше него знает вкусы гостей: Джакомо предпочитает морепродукты; Луиза – омаров; Марина – моцареллу... Сведения, конечно, тридцатилетней давности, но ведь вкусы не меняются, разве что не позволяет здоровье, – а на этот случай он как хозяин вечера готов был продемонстрировать свой катетер. Но необходимости в этом не возникло: любимые блюда ни для кого не оказались под запретом, что тоже в некотором смысле можно считать удачей.

Были, однако, в том, что задумал Марко, и другие риски. И первый из них, как уже упоминалось, – цинизм, цинизм и сарказм. Будучи человеком старого мира, Марко Каррера регулярно прибегал к помощи и того, и другого, но в новом мире, мире Мирайдзин, места цинизму и сарказму попросту не осталось: только лёгкая ирония – и всё, стоп. Второй риск, о котором мы тоже успели сказать, – эмоции. Наконец, третий – жалость к себе, переходящая в зависть к другим: типа, вы поглядите только, я тут умираю, а они омаров лопают... Так что во время обоих приёмов пищи и даже раньше, встречая прибывающих гостей, Марко старался строго себя контролировать. Ни эмоций, ни циничных шуточек, ни нытья. Это ведь его им подарок или как? Значит, должно быть приятно, чтобы воспоминания остались лишь самые чудесные. Безупречные.

Он приподнимается на локтях, потом потихоньку садится. Снова колотьё, боль. Давно пора было принять морфин – вот только в данной ситуации смысла в нём не много. Не будь боли, Марко вполне мог бы протянуть и ещё, до финала ему далеко. Даже в смысле физической формы в зомби он, как в своё время отец и мать, пока не превратился – и никогда не превратится. Пожалуй, это самый важный момент для понимания того, что он собирается сделать: он, Марко Каррера, хочет именно уйти, а не просто обрести покой.

В первый день, едва приехав, он даже предложил Мирайдзин прокатиться на велосипедах вдоль берега, под соснами. И справился с этим сам, хотя был очень слаб и ехал крайне медленно, то и дело виляя из стороны в сторону, а ребята из эскорта следовали за ними пешком, готовые в любой момент подхватить, если он вдруг потеряет равновесие. Ну что ж, чем не повод посмеяться, и позже, дома, они с Мирайдзин от души посмеялись: ведь ни цинизма, ни сарказма в этом не было.

Конечно, думает он, прими я морфин (перорально, а не внутривенно), мог бы даже выйти в сад, причём на своих двоих. Вот только в саду всё равно придётся усесться в кресло, чего ради тогда с лекарствами возиться? Риск номер четыре – вызвать жалость. Эй, кто там, поглядите-ка на меня, я сам!

Впрочем, перебраться с постели в инвалидное кресло он и впрямь может самостоятельно. Надо только добраться до дальнего угла комнаты, поскольку кресло Родриго, как раз чтобы воспрепятствовать этой инициативе, предусмотрительно оставил подальше от кровати. Марко Каррера встаёт и нетвёрдой походкой, волоча за собой капельницу на колёсиках и даже чуточку на неё опираясь, проходит несколько метров, отделяющих его от инвалидного кресла. Смотри не упади, думает он. В оба смотри, сейчас только шейку бедра сломать не хватало. Доковыляв до кресла, он проверяет, поднят ли тормоз, и осознав, что не поднят, поднимает. Потом тщательно прицеливается и мягко, чтобы не прострелило в бок, опускается на сиденье. Готово. Больно, конечно, но не слишком сложно. И только усевшись, решается позвать санитара. «Родриго, – едва слышно бормочет он. Слишком тихо? Нет: Родриго появляется немедленно, обходя молчанием тот факт, что Марко поднялся и самостоятельно добрался до кресла. – Пойдём в сад. Пусть это случится там».

Вечер тёпел и безоблачен. Цветёт cмолосемянник, а вместе с ним – бугенвиллея и жасмин; траву подстригли только сегодня утром, и пахнет этот купаж просто потрясающе. Луиза, наконец оторвавшись от Джакомо, идёт навстречу. Марко видит лишь её силуэт, позолоченный уже начавшим клониться к закату солнцем: сколько же ей теперь? Шестьдесят четыре? Может, шестьдесят три? Или шестьдесят пять? Ни единый миллиметр этого тела, этого лица, когда-то так страстно желанных для Марко, не нуждается в ретуши – она по-прежнему прекрасна. Следом идёт Джакомо, тоже любивший это лицо, это тело. И Джакомо тоже по-прежнему красив. Риск пятый: слабость. Тут, к счастью, на дорожке показывается Мирайдзин, а за ней Оскар, Марина, Грета и Каррадори. Что ж, вот все и в сборе, думает Марко, можно двигаться дальше.

Он взволнован, сердце в груди отчаянно колотится.

Подошедший Каррадори тепло приветствует друга. Он просит прощения за задержку, но Марко отмахивается: мол, на шоссе Аурелия вечно гигантские пробки, жаль, что и Каррадори тоже в них увяз. Этот человечек, как всегда, выглядит совершенно непримечательным, и лишь магнетический взгляд его выдаёт. Они ровесники, но Каррадори кажется старше. Впрочем, нет: это он, Марко, кажется моложе. Несмотря на потерю веса, болезнь и непростое лечение, семьдесят один ему определённо не дашь. Даже волосы после химиотерапии не вылезли, только истончились, и густую, едва тронутую сединой шевелюру треплет вечерний ветерок. В этом-то, в его вполне ещё приличной форме и есть весь смысл: уйти сейчас, таким, пока не превратился в отвратительную развалину.

Все молчат. Не знают, что сказать. Марко заговорщически кивает Родриго, отсылая в дом. Он много размышлял, как станет вести себя в эти последние минуты, что говорить и что делать, выбросил из головы все пафосные идеи, и потому: никакой музыки (сперва подумал о Don't Cry No Tears[41] Нила Янга, но тотчас же понял, что это чересчур); бога ради, никаких прощальных слов; никаких церемоний; ни эмоций, ни слабости, ни жалости к себе. Просто короткие объятия напоследок – это можно – с теми, кто захочет его обнять, как обнимал всегда, расставаясь, и несколько слов, чисто технических: надо же объяснить, что они не должны чувствовать себя его сообщниками и тем более за что-то потом отвечать.

Пока вернувшийся Родриго не начинает крепить пакеты с препаратами к трубкам капельницы и Марко не прочищает горло, не слышно ни звука.

– Ну что ж, – говорит он, – хочу поблагодарить всех за то, что приехали, я очень рад, что вы рядом. Мысль пригласить вас принадлежала Мирайдзин, и, учитывая, что все приехали, должен заключить, что идею сочли хорошей. А теперь, хоть вас и...

Джакомо вдруг шумно всхлипывает, дважды подряд за какую-то пару секунд. Марко сидит как раз напротив и за эту пару секунд успевает заметить, как худощавое, изящное лицо брата кривится гримасой отчаяния, но уже в следующий миг снова принимает сосредоточенное выражение, словно отпечатанное на нём с момента вчерашнего выхода из такси. Надо сказать, Джакомо всё это время, начиная с весьма деликатного момента их первой за столько лет встречи и заканчивая ужином, после которого братья немного поболтали наедине, он – о своих дочерях, Марко – о Мирайдзин, держался неплохо. Да, неплохо – кроме той пары секунд, когда плотина, казалось, прорвалась окончательно. К счастью, Джакомо удалось взять себя в руки.

– Простите, – сокрушённо бормочет он и, стиснув кисти рук коленями, опять обращается в слух, как будто ничего не произошло. В конце концов, это было даже несколько забавно.

– Я как раз хотел сказать, что силком вас сюда никто не тянул. Конечно, я был очень рад всех увидеть, с каждым поговорить. Кроме Вас, доктор Каррадори: с Вами я пообщаться не успел из-за пробки, которая Вас задержала. Но, в общем, если у кого-то возникнет желание уйти в дом, или на пляж, или куда там ему заблагорассудится, мне хотелось бы, чтобы он это сделал и не чувствовал себя обязанным торчать здесь со мной, – он делает паузу и оглядывает собравшихся.

Джакомо стиснул зубы. Мирайдзин прижалась к Оскару, мускулистая загорелая рука которого обнимает её за плечи. Луиза печальна, но тверда. Марина на секунду встречается с ним взглядом, потом опускает глаза и качает головой.

– Я не... наверное, мне... я лучше в дом пойду, – она вскидывает подбородок, смущённо улыбается и уходит. Вот уж кого время не пощадило – время и лекарства. Раненая антилопа. Правда, в последние несколько лет ей, заботами Мирайдзин, гораздо лучше, даже нашла в себе силы уехать из клиники и живёт теперь одна. Марко смотрит ей вслед, пока Марину не скрывает кухонная дверь, потом переводит взгляд на Грету, сестру Адели:

– А ты?

Грета – типичная немка, симпатичная, уже чуть за тридцать, с очень короткой стрижкой и руками в татуировках. До своей гибели Адель едва ли успела достаточно с ней сблизиться, зато с Мирайдзин связь у них глубокая и очень тесная, словно именно они, эти двое, приходятся друг другу сёстрами, – и сказать за это спасибо нужно именно Марко, который на протяжении многих лет возил внучку к ним с бабушкой в Германию, чтобы они могли побыть вместе. Так что теперь, хотя Марину уже не изменишь, можно надеяться, что благодаря этим поездкам и близости, установившейся между ней и сестрой её матери, Мирайдзин не останется в этом мире одна.

– Нет, Марко, – отвечает Грета. – Я останусь.

Черты её лица так же грубоваты, как произношение, но глаза светятся каким-то неясным торжеством. Она вся будто выкована из металла. Марко глубоко вздыхает, отгоняя мысль, что где-то в доме в полном одиночестве плачет Марина – проклятье, как же это тяжко, – и продолжает:

– Но сперва я хотел бы сказать пару слов как врач, которым и был на протяжении сорока лет, чтобы вы отдавали себе отчёт: то, что я намереваюсь сделать, делаю я и только я, в абсолютно здравом уме и без чьей-либо помощи. Присутствующий здесь Родриго просто окажет мне услугу, подарив секунд двадцать-тридцать покоя. Но я мог бы справиться и сам. Смотрите, – и он указывает на два пакета, которые Родриго подвесил к стойке капельницы, соединив с катетерами, ведущими к вене на его правом предплечье. – В первом пакете – смесь мидазолама, то есть бензодиазепина, и пропофола, являющегося сильнейшим снотворным. И то, и другое обычно используют для общей анестезии. Доза достаточно щедрая, чтобы обеспечить глубокую седатацию. Во втором пакете я подготовил для быстрой инфузии концентрат хлористого калия, который и проделает всю грязную работу. Не буду упоминать, как я их приобрёл, но уверяю вас, что ни одна живая душа не в курсе, для чего я собираюсь их использовать. Скажу только, что сорокалетний опыт работы врачом позволил мне достать их без стороннего участия.

Эту предусмотренную сценарием ложь Марко удаётся произнести чётко и убедительно. Он ведь и в самом деле пытался достать концентрат хлористого калия, но безуспешно, потому и обратился за помощью к Мирайдзин. А уж она обо всём позаботилась. Точнее, Мирайдзин нашла Родриго, а Родриго достал хлористый калий. Но Марко не хотелось бы, чтобы об этом стало известно.

– Через некоторое время, попрощавшись с вами, я открою красный клапан, и анестетик потечёт мне в вену. Когда он подействует, Родриго окажет мне любезность открыть другой клапан, вот этот, синий, который доставит в вену концентрат хлористого калия, и через пару минут всё закончится. По сути, вы увидите только, что я засыпаю. Как уже было сказано, Родриго всего лишь подарит мне секунд двадцать-тридцать покоя, поскольку, пожелай я сделать всё самостоятельно, мне пришлось бы напрягать мышцы даже во время седатации, не то я попросту не успел бы открыть синий клапан прежде, чем уснуть. А это, согласитесь, оказалось бы досадным упущением, ведь так я лишил бы себя самого сладкого во всем этом процессе, то есть возможность спокойно отдать концы, которую обеспечат мне анестетики.

Как он и рассчитывал, этим сухим словам, этим техническим деталям удаётся несколько поумерить его волнение, и риски, которых Марко хотел избежать, кажутся теперь очень далёкими. Сердце перестало колотиться, эмоции схлынули, и он говорит о собственной смерти так, будто описывает операцию на роговице.

– Хлорид калия вызовет аритмию, которая приведёт к фибрилляции желудочков вплоть до остановки сердца. Ни в каких конвульсиях тело, вероятно, корчиться не будет: разве что в случае приступа тахикардии перед фибрилляцией может пройти короткая судорога, но, думаю, это маловероятно.

Марко вдруг вспоминает Ирену. Ирену, которая покончила с собой, будучи лишь немного старше Мирайдзин. Сейчас она могла бы гордиться братом.

Он глубоко вздыхает, прогоняя её образ, и продолжает:

– Когда всё закончится, Мирайдзин наберёт 118. Из Кастаньето Кардуччи приедет бригада скорой, и врачи констатируют смерть. Мирайдзин расскажет им о моём состоянии, покажет медицинскую карту, и расспросов больше не будет. Насколько я понимаю, ни у кого из вас причин дожидаться приезда скорой нет, но беспокоиться в любом случае не о чем: даже если решите остаться, допрашивать вас не станут, а значит, и ложных показаний давать не придётся. Расследование проводить никто и не подумает, уж поверьте.

Ну что ж, вот его выступление и окончено. Марко чрезвычайно горд собой, тем, что всё правильно запомнил и профессионально объяснил. Кроме Марины, никто больше не сбежал, а два сдавленных всхлипа Джакомо так и остались единственным намёком на эмоции, омрачившим его речь. Мирайдзин, выскользнув из объятий Оскара, подходит к деду, нагибается, обнимает его.

– Ты молодец, дедушка, – улыбается она.

И тут на Марко снисходит озарение – поскольку, как уже было сказано, воспоминания его то проявляются, то исчезают.

– «Нашествие варваров», – шепчет он ей на ухо. – Тот старый фильм, название которого мы с тобой запамятовали. Вот как он назывался.

– И правда, «Нашествие варваров», – шепчет в ответ Мирайдзин.

Марко нежно гладит её по голове, она – его. Потом занимает пост у инвалидного кресла, напротив Родриго. Медбрат, молчаливый, как Сфинкс, сжимает стойку капельницы, словно копье. Он готов.

Вперёд выходит Грета. Она склоняется к Марко точно так же, как это сделала Мирайдзин, и даже обнимает его с той же теплотой. Он чувствует запах её духов: насыщенный, кислый аромат цитрусовых. Потом заглядывает ей в глаза, увлажнившиеся чуть сильнее обычного, и Грета улыбается.

– Прощай, Марко.

– До свидания, – отвечает он.

Грета поднимается, возвращается на место. Здесь у каждого есть своё место, но что поделаешь: это ведь спектакль.

Теперь черёд Каррадори. Подойдя ближе, он протягивает ладонь: мол, сам решай, что с ней делать; Марко выбирает спортивное рукопожатие, как после теннисного матча. Хлопок – и снова укол боли.

– Всего Вам доброго, – церемонно произносит Каррадори.

– Может, пора на «ты»? – отвечает Марко, и оба хохочут. С Каррадори, ровесником, немного цинизма позволить можно.

Оскар. Они познакомились всего пару месяцев назад, в разгар химиотерапии, когда парень приехал навестить перебравшуюся во Флоренцию Мирайдзин. Марко, несмотря на тяжёлую болезнь, уже успел оценить его энергию, и даже немного подпитаться ею, настолько она оказалась заразительна. Своего рода мужская версия Мирайдзин, Оскар был прирождённым вождём, лидером – и ещё одной большой надеждой нового мира.

– Держитесь вместе, ребята, – говорит ему Марко, обнимая.

– Claro[42], – отвечает тот. И добавляет, хотя, в принципе, вовсе не обязан: – Su vida es mi vida.[43]

Потом стискивает ладони Мирайдзин, едва касается её губ своими и отходит в сторону.

Ну, кто следующий?

Конечно, порядок не так уж и важен, но Марко всё-таки интересно, кто будет первым, Джакомо или Луиза: какова иерархия? А может, учитывая, что оба на несколько секунд замирают в нерешительности, они и сами задаются тем же вопросом? В конце концов шаг вперёд делает Джакомо. Братья обнимаются, и в груди у обоих снова коварно ёкает. Оба напуганы давешними всхлипами, ведь разрыдаться сейчас и всё испортить было бы настоящей катастрофой. И вот, словно выгадывая время, они никак не хотят разорвать объятия.

– Прости меня, – шепчет Джакомо.

– Это ты меня прости, – отвечает Марко.

Наконец они отрываются друг от друга. Дружно шмыгают носами. И больше ничего. Прошло. Теперь очередь Луизы.

Вот и она. Сердце Марко снова начинает колотиться. Её нефритово-зелёные глаза. Её сияющие, будто пропитанные солнцем каштановые волосы. Её нежная шея и привычный запах моря. К прощанию с ней Марко не готовился, решил сказать первое, что придёт в голову, но, сказать по правде, сейчас, при виде неё, ему приходит в голову лишь одно:

– Знаешь, какой сегодня день?

– Нет...

– Второе июня. А что это за день?

Луиза неуверенно улыбается.

– День республики?

– Ну разумеется. А ещё?

Луиза, по-прежнему улыбаясь, едва заметно качает головой.

– Крайняя точка, максимально далеко от моего дня рождения, – говорит Марко. – Ровно шесть месяцев. Как там звали человека, умирающего в день своего рождения? Какое-то еврейское слово...

– Tzadik.

– Точно. Выходит, я вовсе не tzadik, а нечто прямо противоположное.

Боже, неужели это и есть последние слова, которые Марко Каррера скажет Луизе Латтес? Похоже, думает он, стоило приготовить что-нибудь получше.

– И всё же ты именно он и есть.

– А как же еврейские мистики?

– Еврейские мистики ошибаются.

Её рука касается его затылка, спускается ко лбу, ниже.

– Mon petit colibrì[44] – слышится шёпот.

Она чуть склоняет голову набок, отбрасывает упавшие волосы, какое знакомое, какое чувственное движение, будто, как много лет назад, собираясь...

Поцеловать его! Прямо в губы! Ещё и с языком! Обхватив лицо руками! Да, вот так, как в былые времена, на глазах у Джакомо, на глазах у всех!

Браво, Луиза: непристойность должна быть непристойной до конца. Марко в ответ прижимает к себе, обнимает, и пронзившая руку острая боль кажется ему благословением. Он ведь тоже хотел её поцеловать, всегда хотел, с самого начала, впервые ощутив это желание пусть и в прошлом веке, но именно здесь, в этом месте, и за пятьдесят с лишним лет оно ничуть не ослабело. Вот только сегодня он ни за что бы не осмелился это сделать. Она сделала это сама.

Ну, вот и всё. Луиза, словно очнувшись, поднимается, делает шаг назад, склоняет голову, будто приняв в уста освящённую гостию, и возвращается на своё место.

Да, пора. Остаётся лишь закончить. Вечерние запахи опьяняют, всё пышет светом, жизнью. Лёгкий ветерок с моря едва касается живых изгородей, шевелит податливые пряди волос, разливает в воздухе бесконечную благодать. В такой позе Марко не чувствует боли. Сколько же он её испытал в своей жизни! Вот уж, без сомнения, жизнь, полная боли. Но какой бы ни была боль, она никогда не мешала ему наслаждаться моментами вроде этого, когда всё вокруг видится идеальным, – и такими моментами его жизнь тоже была полна. А нужно-то, в конце концов, всего ничего: подходящий день, немного объятий, поцелуй в губы... То есть могут быть и другие...

Чёрт, шестой риск: передумать. Может, все как раз и надеются, что он передумает. Что сделает вид, будто верит в выздоровление, что снова начнёт курс терапии, что снова станет бороться, и непрерывно мучиться тошнотой, дизентерией, язвами во рту, что больше не сможет встать с постели, что превратится в собственный призрак, что заработает пролежни, что Мирайдзин, вместо того чтобы спасать мир, вынуждена будет бегать по городу, чтобы найти в прокате водяной матрас, и масла, и мази, и ночную сиделку, и бульканье вперемешку с дыханием, и морфин, перорально, интравенозно, всё чаще и чаще, всё больше и больше, потому что возникнет зависимость, но больше, как утверждают протоколы, уже некуда, и вот уже он вслед за Пробо умоляет Мирайдзин «увезти его», а Мирайдзин, вместо того чтобы спасать мир, вынуждена...

Он оборачивается к Родриго, пожимает ему руку:

– Спасибо за все, – и тот гладит его по плечу.

Марко дотягивается – боль – до красного клапана, открывает его. Потом снова опускает руку на бедро. Боль. Он оглядывает пятерых людей напротив, поднимает глаза на Мирайдзин и жестом просит её нагнуться. Девушка подчиняется. Марко в последний раз видит, как она хороша. Он поднимает руку – боль – и погружает её в эти непостижимые волосы. Мирайдзин отвечает ему бесстрашным, кого-то неуловимо напоминающим взглядом. Начинает действовать обезболивающее, и мир потихоньку отдаляется. Сделай он всё сам, пришлось бы сейчас прилагать титанические усилия, чтобы ввести хлорид калия. Сегодня эту услугу окажет ему Родриго. Но что ты делаешь, Мирайдзин? С бесконечной нежностью она заменяет его левую руку в своих волосах правой. Боли нет. Всё уплывает. Что ты делаешь, Мирайдзин? Ах, вот что она делает... Да, умница. Их правые руки прижимаются друг к другу перепонками между мизинцем и безымянным пальцем, чтобы родинки-близнецы в последний раз соприкоснулись. Их «точка силы» – что же ещё?..

Мир уже совсем далеко. Безмятежность накатывает волной, утягивает вниз. Ирена. Адель. Папа. Мама. Я оставляю миру этого ребёнка. Признайтесь, вы мной гордитесь?

Ирена.

Адель.

Папа.

Мама.

Сколько же людей похоронено внутри нас?

Всё кончено. Марко спит. Его голова склоняется набок, и Мирайдзин на всякий случай придерживает её рукой. Теперь дело за Родриго, который только ради этого и приехал из Малаги. У него совершенно безумная история, слепой отец, мать-цыганка, бывшая некогда уличной певичкой, танцовщицей и, кажется, любовницей Энрике Иглесиаса ещё до того, как он замутил с Анной Курниковой, две сестры-близняшки, которых никогда не бывает дома, поскольку они колесят по миру с гуманитарными организациями, бойфренд – чемпион по баскской пелоте[45], приёмный сын в Бенине: впрочем, нам не до его истории, он здесь лишь затем, чтобы открыть синий клапан.

Помолимся же за него и за всех, кто в море.

Это древнее небо (1997)

Луизе Латтес

(до востребования)

59-78 рю дез Аршив

75003 Париж

Франция

Рим, 17 ноября 1997 г.

Если это древнее небо рухнет на нас,

Луиза, Луиза, Луиза моя,

не оставив нам шанса сказать,

что мы любим друг друга,

как кажется мне,

то напишем как есть, с миллионом ошибок:

я – что люблю – тебе, ты – люблю тебя – мне.

Напишем как есть,

Луиза, Луиза, Луиза моя,

на каждой поверхности, созданной добрым Богом.

Колибри (Рим и великое множество других мест, 2015-2019 гг.)

Раздача долгов

Прежде всего о главе под названием «У Омутища»: она не просто вдохновлена рассказом Беппе Фенольо «Омут» – это самая что ни на есть кавер-версия. Исходный рассказ – настоящее совершенство, возможно, самое чудесное из всех когда-либо написанных на итальянском языке произведений, большая часть прелести которого исчезла бы, ограничься я лишь заимствованием идеи, но не воспроизведя заодно и структуру. Именно композиция делает рассказ столь идеальным, а сочетание наивности и отчаяния – столь естественным. Вот почему, решив переработать его, чтобы встроить в сюжет романа, я постарался с возможно большим уважением отнестись к этой композиции и этому сочетанию. Для меня это был потрясающий опыт. В конце концов, дабы окончательно прояснить свои намерения и своё почтение оригиналу, я решил оставить без изменений первую и две последних строчки – ведь они, как ни крути, лучшие во всей главе.

Описание внешности Неназываемого в главе «Глаз бури» частично позаимствовано у одного из моих любимых авторов, Марио Варгаса Льосы: «El hombre era alto y tan flaco que pareria siempre de perfil»[46] – это первая строка романа «Война конца света», вышедшего в оригинале в 1981-м, а по-итальянски в переводе Анджело Морино в 1983 году (издательство Einaudi).

Упоминающийся в той же главе инцидент с застрявшей в бедре деревянной вешкой действительно произошёл – только не во время соревнований, а на тренировке – на склоне горы Гомито в Абетоне с довольно сильным парнишкой из Флоренции по фамилии, насколько мне помнится, Грациузо. Кровь на снегу, вопящий от боли ребёнок – как вспомню, так дурно становится.

Наконец, полностью эта глава была опубликована на сайте журнала «IL» ещё до выхода книги, в июле 2017 года.

В главе «Урания» карандашные пометки на титульном листе фантастического романа – реальная история из моей жизни, позже адаптированная для романа. На самом деле эти слова на титульном листе романа «Урании», который читал мой отец, были написаны им в день моего рождения уж и не помню, в какой из флорентийских больниц: «Добрый день, дамы и господа! Хочу представить вам своего нового друга... или нет, подругу... синьорину Джованну... а может, наоборот, синьора Алессандро... кто его знает... Так-так, внимание... сюда идёт акушерка... пока не слишком хорошо видно... но вот она наклоняется... Дамы и господа, поприветствуйте Алессандро!» По причинам, подробно изложенным в главе, этот роман Филипа К. Дика, «Небесное око», датирован 12 апреля 1959 года, хотя родился я 1-го.

Фильм, упомянутый в начале главы «Господинееее!», – это, разумеется, «Амаркорд» Федерико Феллини, появившийся в прокате 13 декабря 1973 года.

Приведённая в кавычках фраза в той же главе взята из романа Салмана Рушди «Золотой дом», вышедшего в 2017 году (издательство Mondadori)[47].

В начале главы «Нить, Волшебник, три трещины» мне хотелось отдать дань уважения непревзойдённой поэтической прозе Серджо Клаудио Перрони под названием «Знать путь» из книги 2018 года «Я иногда вхожу в твой сон» (издательство La nave di Teseo): «Растерявшись, ты движешься во мраке, медленно блуждаешь меж стен, но того, чего ожидаешь, нащупать не можешь, то же, чего ты касаешься, возникает внезапно, слишком рано, слишком поздно, у него странные грани, незнакомые контуры, и вот ты, нащупав ближайший выключатель, на какую-то секунду зажигаешь свет, чтобы понять, где находишься, лишь на секунду, чтобы не проснуться окончательно, и этой секунды хватает, чтобы определиться, проложить маршрут за мгновение до того, как он вновь исчезнет, запечатлеть в памяти план этого мрака, и ты снова идёшь вперёд с уверенностью в каждом шаге, в каждом движении, среди надёжных форм, уверенный, что знаешь этот невидимый путь, но ведут тебя лишь воспоминания о той единственной секунде, направляет лишь воспоминание о свете». Знак уважения получился, прямо скажем, невеликий, и я решил его вычеркнуть, но 25 мая 2019 года, когда я ещё трудился над романом, Перрони покончил с собой в Таормине, где последнее время жил. А поскольку он был моим другом, я решил всё-таки выразить ему свою довольно-таки посредственную дань уважения – хотя бы просто ради того, чтобы иметь возможность написать эти слова благодарности.

Статья, процитированная в конце главы «Первое письмо о колибри» и написанная Марко д'Эрамо, вышла в номере газеты «Il manifesto» от 4 января 2005 года, практически целиком посвящённом выставке «Империя ацтеков», которая проходила в Музее Гуггенхайма в Нью-Йорке с 15 октября 2004 года по 14 февраля 2005 года.

Рассуждение о дуккхе, приведённое в главе «Вельтшмерц и компания», взято из книги «Нидана Самьютта» – сборника рассуждений о причинных факторах, часть V, Гахапати-вагга, издательство Burma Pitaka Association, Рангун, Бирма.

Несколько слов о песне Gloomy Sunday («Мрачное воскресенье»), процитированной в одноименной главе. Созданная в Венгрии в 30-х годах (текст Ласло Явора на музыку пианиста-самоучки Режё Шереша), она была впервые записана в 1935 году певцом Палом Калмаром под изначальным названием Szomorú vasárnap и немедленно обрела успех по всему миру. На волне этого успеха песня быстро стала джазовым стандартом, главным образом в американской версии 1936 года, приписываемой поэту-песеннику Сэму Льюису. Вот её англоязычный текст:

Sunday is gloomy

My hours are slumberless

Dearest the shadows

I live with are numberless

Little white flowers

Will never awaken you

Not where the black coach

Of sorrow has taken you

Angels have no thoughts

Of ever returning you

Would they be angry

If I thought of joining you

Gloomy Sunday

Gloomy is Sunday

With shadows I spend it all

My heart and I

Have decided to end it all

Soon there’ll be candles

And prayers that are said I know

Let them not weep

Let them know that I’m glad to go

Death is no dream

For in death I’m caressin’ you

With the last breath of my soul

I’ll be blessin’ you

Gloomy Sunday.

Воскресенье мрачно,

Мучает бессонница,

Бессчётные тени

Теснятся вокруг.

Белые цветочки

Тебя не разбудят

Там, куда печальная

Карета увезла.

Ангелы не знают,

Как тебя вернуть мне,

Но станут ли сердиться,

Последуй я за тобой?

Мрачное воскресенье...

Воскресенье мрачное

Провожу с тенями,

Сердце моё требует

Покончить со всем.

Знаю, что молитвы

Будут там и свечи,

Но пускай не плачут,

Ведь я был рад уйти.

Смерть – не сон, ведь в смерти

Я тебя ласкаю

И с последним вздохом

Тебя благословлю.

Мрачное воскресенье...

Однако вместе с успехом по миру распространилась и легенда, согласно которой безграничная скорбь этой песни довела очень многих слушателей до самоубийства: перечислялись даже имена и обстоятельства смертей. Благодаря такому зловещему шлейфу Gloomy Sunday стала для всего мира «венгерской песней самоубийц», что в свою очередь породило цензуру и многочисленные запреты на трансляции. В 1941 году в версии Билли Холидей именно с намерением противостоять этой скандальной славе к оригинальной версии был добавлен куплет, интерпретирующий предыдущие строки как дурной сон.

Dreaming, I was only dreaming

I wake and I find you asleep

In the deep of my heart here

Darling I hope

That my dream never haunted you

My heart is tellin’ you

How much I wanted you

Gloomy Sunday.

Сон, это был только сон,

Я проснулся и вижу тебя спящей,

И в глубине души,

Дорогая, надеюсь,

Что мой сон тебя не напугал.

Моё сердце тебе говорит,

Как ты нужна мне.

Мрачное воскресенье...

Тем не менее BBC запретила трансляцию песни по радио, поскольку сочла её слишком печальной в и без того очень трудное для переживавшей немецкие бомбардировки Англии время. Запрет действовал аж до 2002 года. В послевоенные десятилетия Gloomy Sunday, с дополнительным куплетом или без него, записывали многие великие певцы и музыканты. Среди них, помимо приведённой в этой главе панк-версии Лидии Ланч (1981 г.), мне хотелось бы упомянуть варианты Элвиса Костелло (1994 г.), Рики Нельсона (1959 г.), Марианны Фейтфулл (1987 г.), Шинейд О'Коннор (1992 г.) и Бьорк (2010 г.). Но вообще количество каверов на эту вещь исчисляется десятками.

Естественно, существует и итальянская версия, Triste Domenica на стихи Нино Растелли, которую на протяжении многих лет исполняли Норма Бруни, Карластелла, Мириам Ферретти, Джованни Валларино; особенно же хочется отметить исполнение Ниллы Пицци (1952 г.), которая не пытается смягчить скорбь или сделать намёк на самоубийство из-за любовных мучений менее явным.

Наконец, в 2006 году вышел англо-испанский фильм «Ящик Ковака» с Тимоти Хаттоном и Лусией Хименес, в котором нескольким людям вживляют микрочип, толкающий их на самоубийство при первых звуках Gloomy Sunday из телефонной трубки.

Режё Шереш покончил с собой в 1968 году, выбросившись из окна своего дома в Будапеште.

В главе «Шакуль и другие» рассуждение о терминах, обозначающих родителей, потерявших ребёнка, частично позаимствовано из книги Кончиты Де Грегорио «Похоже, снаружи весна» (издательство Einaudi, 2015 г.).

В той же главе процитированы два строки из песни «Мой хрупкий друг» Фабрицио Де Андре.

Книга Дэвида Ливитта, упомянутая в главе «Крестный путь», – это его дебютный сборник «Семейные танцы» (издательство Mondadori). Он очень хорош: обязательно прочтите или перечитайте.

Песня Джони Митчелл, о которой идёт речь в главе «Быть на слуху», – The Wolf that Lives in Lindsey[48] с альбома 1979 года Mingus. В финале там действительно слышится волчий вой, и весьма пронзительный.

Глава «Взгляды материальны» является переработкой статьи, которую я написал для журнала «La Lettura» в 2017 году.

Фраза «Волки не задирают невезучих. Они задирают слабых» впервые была произнесена в прекрасном триллере «Ветреная река», действие которого происходит в индейской резервации в Вайоминге, чья история, полная боли и крови, словно сошла со страниц романов Луизы Эрдрич. Проблема только в том, что фильм вышел в 2017 году, а диалог, в котором я цитирую эту фразу, разворачивается в 2016 году: то есть налицо анахронизм. Но поскольку отложить сюжет на год я не мог, то предпочёл всё-таки включить цитату, а не вырезать её под корень. Здесь важно, чтобы вы не думали, будто это моих рук дело: нет, это руки Тейлора Шеридана, который, помимо того, что снял фильм, ещё и написал к нему сценарий.

Если же продолжать разговор об этой главе, то эволюция Дуччо Киллери, известного как Неназываемый, отсылает нас к Пиранделло. В его новелле «Лицензия» (1911 г.) обвинённый в «дурном глазе» персонаж по имени Розарио Кьяркьяро вместо того, чтобы бороться с тянущейся за ним славой злого колдуна, решает принять её, сделав «дурной глаз» своей профессией. Позже Луиджи Дзампа перенёс эту новеллу на экран в четырёхчастном киноальманахе 1954 года «Такова жизнь», вдохновлённом сюжетами Пиранделло, роль Кьяркьяро там играет Тото.

Упомянутая в главе «Третье письмо о колибри» книга называется «Он, я, мы» (серия «Свободный стиль» издательства Einaudi, 2018 г.). Это длинная повесть на три голоса, посвящённая памяти Фабрицио Де Андре и тому, чего мы лишились с его уходом, написана Дори Гецци в соавторстве с Джордано Меаччи и Франческой Серафини (два упомянутых в тексте «лингвиста»). Такую книгу просто невозможно пропустить в магазине не только поклоннику Де Андре, но и каждому, кто любит итальянский язык в целом, – и процесс создания нового слова, «эмменалгия», доказывает это яснее ясного.

В главе «Новый человек» упоминается и кратко описывается кобыла по имени Долли, принадлежавшая моему брату Джованни.

Идея противостояния между истиной и свободой в той же главе родилась из прекрасного эссе Рокко Ронки «Метафизика популизма», опубликованного в журнале «Doppiozero» 12 ноября 2018 года. Это и в самом деле весьма поучительное произведение, прочесть которое должен каждый. А зайдя в его поисках на сайт «Doppiozero» и пролистывая список других доступных статей, я наткнулся на заголовок «Помни своё будущее», подсказавший мне, ещё до прочтения, название для программы, с которой станет сотрудничать Мирайдзин. Позже я всё-таки прочёл эту статью за подписью Мауро Дзанки, где автор рассказывает о посещении раздела «Архивы будущего» выставки «Европейская фотография 2017: Временные карты. Память, архивы, будущее» (кураторы Дайан Дюфур, Элио Грациоли и Вальтер Гуаданьини), размещённой в различных пространствах Реджо-Эмилии в период с мая по июль 2017 года; она тоже оказалась мне полезна.

Фраза «Ubi nihil vales, ibi nihil velis», цитируемая в предпоследней главе, – изречение голландского философа Арнольда Гейлинкса (1624–1669), включённое в его монументальный посмертный трактат «Этика» и спасшее, судя по всему, жизнь молодому Сэмюэлю Беккету, который мучился суицидальными порывами. В письме от 16 января 1936 года, адресованном давнему другу Томасу МакГриви, Беккет упоминает, что наткнулся на это изречение (подробнее об этом: Сэмюэл Беккет «Письма 1929–1940 гг.», различные редакторы и переводчики, опубликовано издательством Adelphi в 2018 г.[49]). Затем максима появляется в его романе «Мёрфи», написанном по-английски и опубликованном в 1938 году, во время терапии у известного английского психоаналитика Уилфреда Биона, а Гейлинкс снова возникает чуть позже, впрямую упомянутый в романе «Моллой». Устранение воли как радикальный метод разрешения любых порождённых ею конфликтов, практикующийся всеми персонажами Беккета, происходит именно отсюда. И родство этой заповеди с рассуждением о дуккхе, цитируемым в главе «Вельтшмерц и компания», вовсе не случайно.

Наконец, вот список людей, которых я хочу от всего сердца поблагодарить, каждый из них знает за что:

моя жена Мануэла, мой брат Джованни, мои дети Умберто, Лучио, Джанни, Нина и Дзено, Валерия Соларино, Элизабетта Згарби, Эудженио Лио, Беппе Дель Греко, Пьеро Браки, Франко Пурини, Марко Д'Эрамо, Эдоардо Нези, Марио Дезиати, Пиджи Баттиста, Даниэла Вильоне, Маринелла Вильоне, Фульвио Пьеранджелини, Паоло Вирдзи, Карен Хассан, Марко Делогу, Тереза Чиабатти, Стефано Боллани, Изабелла Гранде, Доменико Прокаччи, Антонио Тройано, Кристиан Рокка, Николас Саада, Леопольдо Фабиани, Джорджо Дель'Арти, Паоло Карбонати, Стефано Каламандрей, Филиппо де Брауд, Винченцо Валентини, Микеле Мардзокко, Франческо Риччи, Энрико Грасси, Джиневра Бандини, Джулия Сантарони, Пьерлуиджи Амата, Мануэла Джаннотти, Марио Франкини, Массимо Дзампини.

←1

Переселенцев, изгнанников (фр.).

←2

От лат. laetitia – радость.

←3

Т.е. употребляющееся в противоположном смысле, обычно ироническом.

←4

Честный (ит.).

←5

Судьбоносное имя (лат.)

←6

Музей современного искусства в Нью-Йорке (англ. Museum of Modern Art, МоМA).

←7

В исламе – решение по какому-либо духовному вопросу, основанное на принципах ислама и прецедентах юридической практики. Здесь – приговор.

←8

Покачиваясь (лат.).

←9

10 августа, когда Земля пересекает метеорный поток Персеидов.

←10

Погибшие (англ.).

←11

«Смех» (англ.).

←12

примечание для редактора: очевидно, речь должна идти о том же 2009-м, к которому относится предыдущий («вчерашний») разговор, но почему-то стоит 2010-й

←13

И это не жертва / всего лишь слова / это два сердца, живущие / в параллельных мирах (англ.).

←14

О росте и форме (англ.).

←15

Величина (англ.).

←16

Ужасного года (лат.).

←17

Всё [когда-то] кончается (исп.).

←18

Всё меняется (исп.).

←19

Хаос – Человек будущего.

←20

Обладающим способностью отгонять беду или зло.

←21

В Италии – сильный юго-западный, иногда западный ветер.

←22

Расхождение между провозглашаемыми обществом целями и доступностью законных средств их достижения (или желанием их достичь).

←23

Мрачное воскресенье (англ.).

←24

Право первооткрывателя (лат.).

←25

Флорентийская лепёшка с фруктами, обычно виноградом.

←26

«Ушки», разновидность пасты, типичная для Апулии.

←27

Итальянский десерт, взбитый яичный крем с добавлением вина (обычно марсалы или просекко).

←28

Фраза из монолога репликанта Роя Батти в фильме Ридли Скотта «Бегущий по лезвию».

←29

В математике – функция, обратная самой себе.

←30

Альбом группы Pink Floyd 1970 г.

←31

Торговая точка (англ.).

←32

Перевод с итал. Д. Мина.

←33

Жёлтые жилеты (фр.).

←34

У. Шекспир «Гамлет» (перевод с англ. М. Лозинского).

←35

Диакритические знаки ударений в итальянском языке.

←36

Роман итальянского писателя Джонатана Бацци, финалист премии «Стрега» 2020 г.

←37

Фантастический роман британской писательницы Наоми Алдерман.

←38

Роман американской писательницы Луизы Эрдрич.

←39

Фэнтези-трилогия итальянской писательницы Личии Троиси.

←40

В битве при Гавинане (1530) главнокомандующий французов Фабрицио Марамальдо, взяв в плен смертельно раненного предводителя флорентийцев Франческо Ферруччи, нанёс ему ещё несколько ударов кинжалом. С тех пор имя Марамальдо стало нарицательным, символом низости и предательства.

←41

Не плачь (англ.).

←42

Ясное дело (исп.).

←43

Её жизнь – моя жизнь (исп.).

←44

Мой маленький колибри (фр.).

←45

Игра с мячом и ракетками, напоминающая сквош.

←46

Этот человек был высок ростом и так худ, что, казалось, всегда стоит боком (пер. с исп. Александра Богдановского).

←47

Перевод фразы в тексте с англ. Любови Сумм. (опционально заменить) издательство Random House.

←48

Волк, живущий в Линдси (англ.).

←49

The Letters of Samuel Beckett, 1929–1940 (под ред. Марты Доу Фезенфельд и Лоис Мор Овербек, издательство Cambridge University Press, 2009)

Content

Веронези Сандро Колибри

САНДРО ВЕРОНЕЗИ КОЛИБРИ

Даже, можно сказать (1999)

Открытка до востребования (1998)

Да или нет (1999)

Увы (1981)

Глаз бури (1970-79)

Эта штука (1999)

Счастливый малыш (1960-70)

Опись (2008)

Самолёты (2000)

Некое заклинание (1983)

Последняя ночь невинности (1979)

Урания (2008)

Господинееее! (1974)

Второе письмо о колибри (2005)

Нить, Волшебник, три трещины (1992-95)

Ценности (2008)

Fatalities (1979)

-ться без ошибки (2009)

Как всё прошло (2010)

Тебя там не было (2005)

Только (1988-99)

Остановись, пока (2001)

О росте и форме (1973-74)

Первое письмо о колибри (2005)

未来人 (2010)

Целая жизнь (1998)

У Омутища (1974)

Вельтшмерц и компания (2009)

Gloomy Sunday (1981)

Вот она, падает (2012)

Шакуль и другие (2012)

Оцененный (2009)

Крестный путь (2003-2005)

Отдавать и получать (2012)

Маска (2012)

Брабанти́ (2015)

Быть на слуху (2013)

Взгляды материальны (2013)

Волки не задирают невезучих (2016)

Третье письмо о колибри (2018)

Как оно есть (2016)

Последнее (2018)

Новый человек (2016-29)

В твоём распоряжении (2030)

Нашествие варваров (2030)

Это древнее небо (1997)

Колибри (Рим и великое множество других мест, 2015-2019 гг.)

←1