Ирина Лукьянова

Экспресс-курс по русской литературе. Все самое важное: XII–XIX вв

© Лукьянова, Ирина, текст, 2021

© Оформление. ООО «Издательство АСТ», 2021

Вступительное слово

Ирина Лукьянова – известный поэт, прозаик и филолог, но я всегда был лишен возможности хвалить ее публично, поскольку двадцать лет мы прожили в браке и воспитали двух детей. Зато все синяки и шишки, которые навлекало родство со мной, сыпались на нее исправно, и защитить ее от этого я никак не мог.

Тем не менее теперь Лукьянова сделала вещь настолько значительную, что никакая моя пристрастность не сможет ее преувеличить: она написала первый внеидеологический курс русской литературы, курс, в котором прослеживаются не превращения формаций, не смена литературных школ, а то, что Елена Стишова называет самодвижением. Возникновение новых жанров, отмеченные формалистами чередования мейнстримных и маргинальных литературных форм, взаимное обогащение театра и поэзии, взаимные влияния церковной и светской традиций – все рассмотрено в едином потоке времени, в тесной связи с историей, но без того угрюмого социального детерминизма, от которого мы столько натерпелись в советские годы. История русской литературы, рассмотренная вне вечного конфликта западников и славянофилов (его искусственность была провидчески описана еще Гоголем в «Выбранных местах»), давно была насущно необходима не только учителю, но прежде всего вдумчивому ученику. Литература есть эволюция – недаром Тынянов постоянно подчеркивал ее динамическую, вечно неустойчивую природу. Учебник Лукьяновой – а эта книга станет популярным и живо обсуждаемым учебным пособием, – впервые за многие годы рассматривает историю русской литературы как целостный процесс, и хотя у нас есть, например, прекрасные учебники Игоря Сухих – Лукьянова впервые отважилась рассмотреть не золотой и серебряный века, а десять веков отечественной словесности. Оказалось, что проблемы, которые волновали ее, за эти десять веков никуда не делись. Поставить рядом с этой книгой, необыкновенно внятной и компактной, можно только трехтомник Александра Янова «Россия и Европа». Но Янов рассматривает именно историю «русской идеи» – Лукьянова же развивает тезис о том, что русская литература и есть наша подлинная национальная идея, и она не нуждается ни в каких искусственно раздуваемых милитаристских культах.

Эта книга вместила огромное количество информации, но любой школьник легко ее усвоит, поскольку изложена она системно, с той единственной точки зрения, которая вообще приемлема для истории литературы: развитие формы, ее усложнение, постепенное умножение функций художественного текста, превращение литературы в единственное подлинное зеркало национальной жизни. При этом Лукьянова рассматривает русскую литературу в общеевропейском контексте, отмечая параллели, отставания, опережения, взаимные влияния и переклички. Рискну сказать, что традиционно пробегаемые и пролистываемые периоды – первые пятьсот лет русского литературного развития – у нее изложены особенно увлекательно, а литературная борьба XVIII века, когда все только закладывается, – выписана с подлинным драматургическим мастерством. Я узнаю здесь школу Новосибирского университета, традиционно внимательного к фольклору и житиям, и вспоминаю атмосферу новосибирских научных чтений, куда стремились филологи со всей страны. Глубокая погруженность в религиозную жизнь и атмосферу богословских дискуссий тоже сослужила Лукьяновой отличную службу – как и участие в фольклорных экспедициях, необходимый этап воспитания филолога. В общем, эта книга – результат тридцати лет жизни в литературе, но при этом в ней ощущается тот же детский восторг перед чудом художественного дара, который автор испытал при чтении первых дошкольных книжек. Я прочел эту книгу с самым живым интересом, временами привычно полемизируя с Лукьяновой (как тут не вспомнить любимое – «После длинного ряда таких и подобных столкновений случайно родилось дитя»), но ни секунды не скучая и постоянно восхищаясь тем, что ничто из главного, действительно существенного, не забыто. Печалит меня одно – что эта книга, возможно, заслонит собственные лукьяновские стихи и прозу, которые я люблю гораздо больше всех ее научных изысканий. Товарищи! Она прекрасно знает чужое, но гораздо лучше пишет свое.

Дмитрий Быков

Предисловие

Школьный курс русской литературы строится обычно по персоналиям: Пушкин, Лермонтов, Гоголь, Некрасов, Толстой, Достоевский… И по произведениям: «Капитанская дочка», «Евгений Онегин», «Герой нашего времени», «Мертвые души»… Конечно, сейчас не обязательно ограничиваться школьным курсом литературы: можно слушать лекции, их очень много – но и лучшие лекторы тоже рассказывают или о писателе, или о конкретной книге. Реже – о литературной группировке, литературном обществе, может быть, даже о направлении.

Но даже у любящего русскую литературу читателя чаще всего возникает удивительное представление о ней: сначала было «Слово о полку Игореве», потом несколько веков темноты, когда писали что-то непонятное на языке, который невозможно прочитать. Потом из темноты вынырнул Ломоносов, за ним появился Державин. Державин родил Пушкина, Пушкин – Лермонтова, Лермонтов – Гоголя. Классицизм родил сентиментализм, сентиментализм родил романтизм, романтизм родил реализм…

Но ведь история литературы не прыгает с кочки на кочку, она течет непрерывно. Литература, как живое существо, рождается, взрослеет, живет и умирает. У литературы бывает детство, юность и старость. История литературы – долгая жизнь, полная влюбленностей, разочарований, заблуждений. В ней могут быть периоды взлетов и периоды молчания.

Однако связный курс истории литературы появляется только на филфаке университета. Те, кто не читал университетских учебников, должны сами складывать в голове пазл из множества кусочков.

В этой книге я попробую представить русскую литературу как поток, а не как дорогу с кочки на кочку. Рассказать, как она жила: как родилась, каким было ее детство, как она задумывалась над самыми главными вопросами человеческого бытия и своего собственного существования. Чему и как она училась, о чем спорили писатели, поэты и критики в разные времена, что было главным содержанием разных литературных эпох.

Для кого эта книга? Для старшеклассников, которые хотят понять литературный и исторический контекст тех произведений, которые изучаются в школе, но засыпают над вузовским учебником истории литературы. Для студентов нефилологических специальностей. Для взрослых читателей, которые любят читать, но искренне недоумевают, «существует ли вообще древнерусская литература», «почему эта школьная классика такая мрачная» и «как вообще можно читать тексты восемнадцатого века».

Книга рассчитана на читателя, который одолел основные произведения школьной программы, – того, которому не нужен краткий пересказ «Мертвых душ» или «Жития Петра и Февронии Муромских», которого не нужно знакомить с Тургеневым и Толстым. Я стараюсь не повторять то, о чем говорят на уроках литературы. Пожалуй, не стоит ожидать от этой книги и филологических открытий, радикально смелых концепций. Хотя к самой идее, что у литературы есть детство, зрелость и старость, очень легко придраться – а может быть, и нужно это делать: именно так появляются более удачные концепции.

Итак, жила-была русская литература.

Древнерусская литература: рождение и детство

В начале было Слово

Слова «древнерусская литература» вызывают у многих сегодняшних школьников и студентов приступы ужаса или зевоты. Кажется, это что-то неимоверно тоскливое, непонятное, однообразное. Школа не очень помогает разобраться – и в конце концов у взрослого современного человека складывается впечатление, что вся русская литература началась если не с Пушкина, то с Ломоносова, а до Ломоносова была какая-то летопись, в которой княгиня Ольга жгла древлян, да еще «Слово о полку Игореве». Кто интересуется конспирологией – еще вспомнят о теории поддельности «Слова о полку». А между «Словом о полку» и Ломоносовым – белое пятно, пустота, ноль.

А на самом деле там – цветная, живая, интересная и очень своеобразная литература. Конечно, сегодня мало кто из нефилологов будет читать древнерусские книги, как мы читаем книги сегодняшние или классические романы: уж очень тяжело пробираться сквозь язык, реалии, богословские рассуждения. Но, может быть, стоит хотя бы в них заглянуть? Просто чтобы вместо пустоты на этом месте появилась жизнь.

А чтобы появилась литература, нужна письменность. То, что бытует в устной традиции, – это все-таки фольклор. Часто древнерусской литературой считают «всякие там былины». Но былины принадлежат к устной фольклорной традиции, хотя и складывались в те же Средние века, когда появилась и стала развиваться древнерусская литература.

Есть много околонаучных мифов о дохристианской письменности древних славян. Но существующих научных фактов недостаточно, чтобы утверждать, что до появления христианства на Руси в самом деле была своя система письменности. Некоторые люди искренне считают древнейшим письменным памятником дохристианской эпохи языческую «Велесову книгу», которую ее публикатор датировал IX веком, но – ученые практически единогласно называют эту книгу грубой фальшивкой.

Письменность пришла на Русь вместе с христианством, после того, как князь Владимир крестил ее. У нового христианского народа сразу появилась необходимость в богослужебных и вероучительных книгах. Эти книги существовали на старославянском языке: славянские народы Южной Европы приняли христианство раньше, чем Древняя Русь.

Различия между славянскими языками еще были невелики, и старославянский язык стал общим для всего восточного христианства. К древнерусскому он был так близок, что книги на нем были понятны древнерусским читателям без перевода.

Старославянский язык – литературный язык, основанный на диалекте южных славян – древних болгар и македонцев. Именно этим диалектом славянского языка владели жители греческой Солуни (это нынешние Салоники) Кирилл и Мефодий, создатели славянского алфавита. Именно на него они перевели с греческого богослужебные книги.

И тем не менее в первые же годы распространения христианства на Руси возникла острая необходимость в переводчиках: Русь приняла христианство от Византии, где говорили и писали по-гречески. Поэтому уже при князе Ярославе Мудром, сыне князя Владимира, в монастырях стали создаваться школы для переводчиков и переписчиков и скриптории – мастерские, где работали переписчики книг.

Первая школа открылась в 1028 году в Новгороде. В нее приняли 300 детей священников и старост.

Переводили не только богослужебные книги, жития святых и поучения Отцов Церкви, но и хроники, естественно-научные трактаты, исторические повести и многое другое. В круг чтения грамотного древнерусского человека входили в первую очередь переводные книги. Среди них были патерики, апокрифы, исторические хроники (например, «Хроника Георгия Амартола» – история человечества от Сотворения мира до IX века). С удовольствием читали трактаты о том, как устроен мир («Хронограф» Косьмы Индикоплова, «Шестоднев» Иоанна Экзарха Болгарского); историческую повесть «Александрия», которая изначально описывала жизнь и походы Александра Македонского, но вобрала в себя столько фольклорных элементов, что стала читаться как фантастический роман. Например, в «Александрии» рассказывается о встрече войска Александра с шестирукими людьми и людьми с собачьими головами; о морских раках, которые крали у Александрова войска и утаскивали в море коней; да и сам Александр в этом повествовании – сын вовсе не Филиппа Македонского, а египетского царя и волшебника Нектанава.

Патерик – свод жизнеописаний монахов, живших в определенном месте. В патерике рассказывается об искушениях, которым они подвергаются, подвигах веры, которые они совершают, явленных им знамениях и совершенных ими чудесах.

Апокриф – более подробный, чем в канонических библейских книгах, рассказ о каком-то библейском событии или персонаже, не входящий в канон (то есть список книг, которые та или иная религия или конфессия считает священными). Несколько рискованным, но по сути верным будет сравнение апокрифа с сегодняшними фанфиками – историями, которые пишутся тоже на основе какого-то «канона» и часто даже с сохранением его духа. Некоторые апокрифы содержали изложение учений, которые Церковь признала еретическими.

Шестоднев – естественно-научный трактат, где доступные автору научные сведения изложены в привязке к одному из шести дней творения: например, ботанические – в третий день, когда, согласно Книге Бытия, была создана растительность, астрономические – в четвертый день, когда были созданы Луна, Солнце и звезды, а сведения о животных – в шестой день. В «Шестодневе» можно было прочитать не только об обычных животных, но и о двухголовой змее амфисбене, о мравольве, василиске, фениксе и других фантастических существах – в те времена они считались реально существующими.

Мы есть

Первое, что ребенок узнает про себя, первое, что рассказывает другим – меня зовут Миша, я мальчик, у меня мама Оля и папа Саша, я живу там-то. И первые шаги русской литературы – рассказать про себя, объяснить всему миру: мы – есть. Вот мы, Русь, мы существуем, мы большая христианская страна. Вот где истоки нашего народа, вот кто наши отцы, вот где мы живем. Об этом – самые древние произведения русской литературы.

Кто мы

Повесть временных лет, написанная в начале XII века, начинается с библейской истории о том, как сыновья Ноя после потопа поделили землю: Симу достался восток, Хаму – юг, а Иафету – северо-запад. После Вавилонского столпотворения, рассказывает автор летописи, когда Бог смешал языки и образовались разные народы, от сынов Иафета пошли норики, они же славяне. Славяне расселились по Дунаю, затем разошлись по земле, осели на берегах восточно-европейских рек и озер, основали города Киев, Новгород, Смоленск. Так автор последовательно отделяет свой народ сначала от других славянских народов – чехов, поляков, сербов, хорватов. Потом выделяет географически близкие славянские племена: поляне, древляне, дреговичи, полочане, славяне. И вот, наконец, это мы – и это наша история: вот что мы слышали от отцов и дедов, вот как все началось: как основали Киев, как князь Олег ходил на Царьград, как крестилась княгиня Ольга, а затем князь Владимир крестил Русь. Вот что мы знаем о недавних временах: о князьях, которые правили Русью после Владимира, о войнах, которые вела Русь, о врагах, от которых защищалась, о храбрых воинах. Заканчивается рассказ на 1115 годе – видимо, здесь уже современность, дальше которой автор заглянуть не может.

Наши корни

Подробный рассказ о крещении княгини Ольги и Крещении Руси князем Владимиром содержится в одном из древнейших произведений древнерусской литературы, которое называется «Память и похвала князю русскому Владимиру». Оно даже старше «Повести временных лет».

«Слово о законе и благодати» митрополита Илариона – самый древний из известных нам оригинальных, а не переводных памятников древнерусской литературы. Это речь, которую митрополит Иларион написал и, вероятно, произнес в присутствии князя Ярослава и его второй жены, шведской принцессы Ингигерды (в крещении Ирины), между 1037-м и 1051 годами, в храме при большом стечении народа. Ученые расходятся во мнении по поводу того, в каком храме речь была произнесена, – возможно, это был киевский храм Св. Софии.

«Слово» как жанр – образец торжественного красноречия; текст рассчитан на произнесение вслух, и чтение его вслух должно занять не более часа.

С Крещения Руси прошло несколько десятилетий. Русь – совсем молодая христианская страна. Но автор «Слова о законе и благодати» – человек образованный, не только хорошо знающий православное учение, но и отлично освоивший лучшие образцы византийской риторики. Он строит свою непростую по содержанию и нелегкую для восприятия на слух, длинную речь так, чтобы помочь слушателям как следует уложить в голове ее логические блоки.

Надо еще сказать, что сама тема, которую митрополит Иларион избрал для своей речи, с тех пор проходит сквозь всю русскую литературу – и если мы заглянем в Пушкина, Толстого, Достоевского, – мы и у них увидим христианскую мысль о торжестве милосердия, прощения, великодушия – одним словом, благодати – над суровой справедливостью закона.

Как же справляется со своей трудной задачей митрополит Иларион? Он строит часть своей речи на противопоставлениях: закон противопоставляется благодати, Ветхий Завет – Новому, рабство – свободе; земное – небесному. И всякий раз показывает слушателям: мы здесь, вот на этой стороне, где свобода, спасение, благодать.

Когда он рассказывает о двоякой, Божественной и человеческой, природе Христа, – выстраивает предложения так, чтобы слушатели легко восприняли эту двойственность:

«…Как человек, Он питался материнским млеком, – но, как Бог, повелел ангелам с пастырями воспевать: «Слава в вышних Богу»;

как человек, Он был повит пеленами, – но, как Бог, звездою путеводил волхвов;

как человек, Он возлежал в яслях, – но, как Бог, принял от волхвов дары и поклонение;

как человек, Он бежал в Египет, – но, как Богу, поклонились Ему рукотворения египетские…»[1].

Те, кто хорошо учился в школе, сразу вспомнят, что этот прием называется синтаксическим параллелизмом. Митрополит Иларион часто им пользуется. Вот, например, как он рассказывает: мы теперь не язычники, а христиане. А значит:

«…И уже не идолопоклонниками зовемся, но христианами,

не без упования еще живущими, но уповающими на жизнь вечную.

И уже не капища сатанинские воздвигаем, но церкви Христовы созидаем;

уже не друг друга бесам закалаем, но Христос за нас закалаем, закалаем и раздробляем в Жертву Богу и Отцу.

И уже не как прежде, жертвенную кровь вкушая, погибаем, но, пречистую Кровь Христову вкушая, спасаемся».

Блок за блоком, словесный кирпичик за кирпичиком, он укладывает в сознание своих слушателей основы православной веры и помогает им укрепиться в понимании: мы – мы теперь здесь, на стороне христианства, благодати, со всеми народами, которые видят свет вечной жизни. Мы тоже христиане, нам есть чем гордиться. У нас теперь – свои большие храмы, свои святые, свои монастыри – мы есть! У нас есть князь Владимир, который нас крестил, как апостолы крестили другие земли.

Все народы чтят своих учителей и просветителей – «Восхвалим же и мы – по немощи нашей хотя бы и малыми похвалами – свершившего великие и досточудные деяния учителя и наставника нашего, великого князя земли нашей Владимира, внука старого Игоря и сына славного Святослава, которые, во дни свои властвуя, мужеством и храбростью известны были во многих странах и победы и могущество которых воспоминаются и прославляются и поныне. Ибо правили они не в безвестной и захудалой земле, но в земле Русской, что ведома во всех наслышанных о ней четырех концах земли».

Еще один прием красноречия, которым пользуется митрополит Иларион, чтобы не только логически убеждать слушателей, но и зацепить их, заставить их сердца загореться сочувствием, радостью и гордостью за князя Владимира, – это серия риторических вопросов, которые обращены к покойному князю: «Как разверзлось сердце твое? Как вошел в тебя страх Божий? Как приобщился любви Его? Не видел ты апостола, пришедшего в землю твою и своею нищетою и наготою, гладом и жаждою склоняющего к смирению сердце твое. Не видел ты, как именем Иисуса Христа бесы изгоняются, болящие исцеляются, немые говорят, жар в холод претворяется, мертвые восстают. Не видев всего этого, как же уверовал?»

И в самом деле – как? – удивляются слушатели. Божьим чудом, – уверяет их оратор и взывает к князю: восстань, ты не умер, посмотри из гроба – на сына своего, на сноху, на внуков и правнуков, на свой город, на церкви – и возблагодари Бога!

И заканчивает свое «Слово» он торжественной кодой – вдохновенной благодарностью Богу.

Наши святые

Если мы новый христианский народ (и народ, который хочет быть самостоятельным, не зависимым от Византии) – значит, у нас должны быть не только свои храмы и монастыри, но и свои святые. Но для того, чтобы канонизировать святого, должно быть составлено его житие. А значит, появляются первые жития: Житие Бориса и Глеба – князей, убитых по наущению их брата, Святополка, Житие Феодосия Печерского, одного из основателей Киево-Печерской лавры. Св. страстотерпцы Борис и Глеб – первые канонизированные и признанные Византией русские святые; преподобный Феодосий Печерский был канонизирован следующим, даже раньше, чем его учитель, преподобный Антоний Печерский.

Житие – особый жанр церковной литературы, в котором рассказывается история жизни праведника, подвижника, мученика, святого. Это жизнеописание всегда составлялось после смерти человека и содержало сведения о его подвигах веры, чудесах, знамениях.

Постепенно житий становилось все больше, и их стали объединять в своды, которые назывались Четьи-Минеи (то есть «ежемесячное чтение»: жития расположены там по дням, когда церковь отмечает память святых, а дни идут в календарном порядке).

В древнерусской литературе авторов житий обычно интересуют не индивидуальные качества их героев, а воплощенная в них святость. Первые русские жития еще сохраняют индивидуальность героев: мы видим кротость и эмоциональность князя Бориса, суровость и строгость преподобного Авраамия Смоленского… Но постепенно общие качества берут верх над индивидуальностью – и уж если святой свят, то он, по словам Дмитрия Сергеевича Лихачева, «свят до полной абстрактности» – он не земной человек со своим характером, а воплощенная святость. Воин – само мужество, древнерусская литература обязательно заметит, что воин даже ран не чувствует в пылу сражения. Князь, если уж он благоверный, правит мудро, защищает вдов и сирот, поступает по совести, строит храмы, не обижает бедных, а в трудной ситуации полагается на Господню волю. Если его канонизируют и прославляют – то за это, а не за внешнеполитические успехи, например.

Это еще одно важное качество древнерусской литературы: в ней еще нет индивидуального начала. Она еще не открыла характера, личности. Герой изображается так, как предписывается литературным этикетом: существуют специальные правила и даже специальные языковые формулы для изображения святого, князя, княгини, врагов. Герои получаются условными, воплощающими или добродетель, или порок. И это нормально для детства литературы – а Средневековье для большинства европейских литератур – это именно детство.

В книжках для маленьких детей добро есть добро, а зло есть зло, они однозначны и понятны. Так и в средневековой литературе: человек сам выбирает, по добру или по злу поступать, поэтому праведник добр, а грешник зол, но еще может раскаяться. Позднее грешникам даже приписывали дополнительные грехи (например, позднейшие вставки в «Повесть временных лет» подчеркивали, что князь Владимир, креститель Руси, был исключительно женолюбив – совершенно как библейский царь Соломон, – чтобы еще заметнее был контраст с новым Владимиром, в крещении Василием, который стал свободен от прежних грехов и возлюбил добродетель).

В древнерусской литературе еще практически нет автора. Этикет предписывал автору самоуничижение: он умаляет себя, чтобы возвеличить важность того, о чем рассказывает. А тексты, существовавшие без указания автора, позднее могли приписать кому-то из Отцов Церкви, например Иоанну Златоусту. Понятия «авторское право», «плагиат», «заимствование», «цитирование» появятся через много столетий: сейчас автор (даже не всегда автор – часто составитель) нового текста опирается на известные ему образцы, берет из них все, что соответствует его задаче.

Наши правила

Детство человека – время, когда ему задают нормы поведения и показывают примеры. Так и детство литературы – время моральных заповедей, поучений и образцов. Делай так, не делай этак – и будет все правильно и хорошо.

Поэтому жанр «поучения» – очень важный жанр. Князь Владимир Мономах в своем «Поучении» проповедует своим детям и внукам евангельские истины: «Если вам Бог смягчит сердце, пролейте слезы о грехах своих, говоря: “ Как блудницу, разбойника и мытаря помиловал Ты, так и нас, грешных, помилуй“. И в церкви то делайте, и ложась. Не пропускайте ни одной ночи, – если можете, поклонитесь до земли; если вам занеможется, то трижды. Не забывайте этого, не ленитесь, ибо тем ночным поклоном и молитвой человек побеждает дьявола, и что нагрешит за день, то этим человек избавляется. Если и на коне едучи не будет у вас никакого дела и если других молитв не умеете сказать, то «Господи помилуй» взывайте беспрестанно втайне, ибо эта молитва всех лучше, – нежели думать безлепицу, ездя. Всего же более убогих не забывайте, но, насколько можете, по силам кормите и подавайте сироте и вдовицу оправдывайте сами, а не давайте сильным губить человека. Ни правого, ни виновного не убивайте и не повелевайте убить его; если и будет повинен смерти, то не губите никакой христианской души. Говоря что-либо, дурное или хорошее, не клянитесь Богом, не креститесь, ибо нет тебе в этом никакой нужды. Если же вам придется крест целовать братии или кому-либо, то, проверив сердце свое, на чем можете устоять, на том и целуйте, а поцеловав, соблюдайте, чтобы, преступив, не погубить души своей»[2]. Это малая часть советов, которые князь Владимир, «сидя на санех» (сейчас бы сказали – стоя одной ногой в гробу), дает детям и их детям.

Ведите себя по-божески и по-человечески, завещает он, и все у вас будет хорошо.

Мир древнерусской литературы – особенно ее киевского периода, – как и детский мир, устойчив, стабилен и понятен. В нем ясно, где верх и низ, что хорошо и плохо. В нем нет вымысла: зачем выдумывать, если Господь и так все хорошо устроил, надо стремиться познать Его замысел. Выдумка – ложь, а ложь – от дьявола.

Как ребенок любит читать и перечитывать одну и ту же сказку много раз, так и древнерусская литература предпочитает предсказуемость новизне, привычность, традиционность – неожиданности. Все персонажи играют свои роли: князья правят и ходят в походы, княгини их ждут из походов и совершают богоугодные дела, святые молятся, по их молитвам происходят чудеса, воины воюют, грешники грешат и иногда потом раскаиваются… Все они – не столько живые люди, сколько условные персонажи, воплощенные роли. Но каждый из них сам выбирает вектор – к добру устремляться или ко злу, Богу служить или дьяволу.

Для писателя в Древней Руси его труд – очень ответственное занятие, форма служения Богу. Книга нужна, чтобы просвещать людей светом истины, исправлять сердца, давать хорошие примеры, а не отвлекать их вымыслом, не развлекать. Книгу пишут на века – на дорогом и прочном пергамене, над ней долго трудятся писцы; книга – почти священный предмет. Она должна воспитывать человека, быть поучительной, правильной. Когда писатель пишет, он следует самым высоким образцам, – он совершает свое служение, делает это так, как положено, как будто совершает давно заведенный обряд.

И конечно, в древнерусской литературе тоже есть свое высокое и низкое: именно сейчас в ней на века складывается иерархия чтения: на вершине – Священное Писание; ниже – труды Отцов Церкви, затем жития и патерики. Потом – апокрифы. И только потом – литература познавательного и светского характера: хроники, исторические повести, сборники естественно-научных и этико-философских текстов. Особое место занимали жанры риторические: слова и поучения, которые, конечно, тоже носили назидательный характер.

Нет, разумеется, древним людям тоже было свойственно влюбляться, печалиться, радоваться, слушать занимательные небылицы – но для всего этого у них был фольклор: сказки, былины, песни, плачи, прибаутки. Кстати, юмора древнерусская литература была очень долго лишена: она была делом серьезным и не поощряла никакого смехотворства.

Мы в мире

При этом древнерусская культура открыта новым знаниям и впечатлениям – но в первую очередь таким, которые способны пролить на душу свет христианской веры, очистить от греха.

Уже первые тексты древнерусской литературы демонстрируют высокую образованность автора, их открытость миру книжной культуры: они опираются на византийскую традицию, которая основана на Священном Писании, с одной стороны, и сохраняет античное наследие – с другой. Отсюда – и богатый символизм, и развитые приемы ораторского искусства.

Древнерусская литература способна говорить о сложнейших материях, обсуждать глубокие философские вопросы, строить изысканные риторические конструкции, играть аллитерациями, нанизывать цепочки синонимов и антонимов.

Древнерусская культура не замкнута; человек живо интересуется другими странами, историей, устройством мира (удовлетворить этот читательский интерес призвана переводная литература, переводят в этот период много и охотно). Более того, люди и сами готовы совершать долгие и трудные путешествия и рассказывать о своих впечатлениях. Так рождается жанр хождений, или хожений (путешествия в самом деле по большей части были пешими), – рассказов о паломничествах в святые места, о посещении других стран.

Первое произведение в этом жанре – «Хождение» игумена Даниила, написанное в начале XII века: рассказ о трудном и опасном путешествии в Святую землю, которое он совершил между 1106 и 1108 годами. Игумен Даниил, человек образованный и наблюдательный, сообщает читателю множество интересных сведений: от того, как сейчас выглядит Гроб Господень, до того, что выращивают местные жители для пропитания: «Безводно то место: ни реки, ни колодца, ни источника нет вблизи Иерусалима, но только одна купель Силоамская. Но дождевой водой живут все люди и скоты в городе том. И хлеба хорошие родятся около Иерусалима в камнях тех без дождя, но так, Божиим повелением и благоволением. Родятся изрядно пшеница и ячмень: ведь, одну кадь посеяв, берут девяносто кадей, а другой раз сто кадей за одну кадь. Это ли не благословение Божие земле той святой! Много виноградников около Иерусалима и деревьев фруктовых многоплодных, смокв, шелковиц, маслин, рожков; и другие все различные деревья без числа по всей земле той растут»[3].

Жанр хождений пользовался большой читательской любовью. Скорей всего, читать о путешествиях любили и в XII веке, но об этом трудно судить: списки рукописей сохранились только более позднего времени. Затем путешествия практически прекратились, став слишком опасными или вовсе невозможными из-за военных действий. И лишь через несколько веков читателям снова стали доступны истории о далеких странствиях.

Мы воюем

После смерти Владимира Мономаха в 1125 году Киевская Русь распалась на множество удельных княжеств. Киев перестал быть не только политическим, но и литературным центром: за столетие между смертью Владимира Мономаха и началом ордынского владычества в Киеве не появилось ни одного значимого литературного произведения, если не считать Киево-Печерского патерика и Киевской летописи. Зато в удельных княжествах наступает пора расцвета: их главные города – Владимир, Ростов, Суздаль, Смоленск, Галич, Полоцк, Чернигов – растут и хорошеют, в них строятся каменные церкви, которые украшают лучшие художники. В крупных городах появляется свое летописание – а со временем и своя литературная школа.

У каждой летописи – своя стилистика, свой характер: киевляне любят пышные славословия, особенно умершим князьям; владимирцы не упускают случая напомнить, как благословенна Владимирская земля, которой покровительствует образ Владимирской Божьей Матери, склонны к морализаторству и не устают восхвалять своих мудрых и благочестивых князей; новгородцы пишут просто, кратко и придерживаются сухих фактов.

Самым важным жанром сейчас становится повесть: очень много всего происходит в наступившие неспокойные времена, и важно сохранить память о событиях – а события эти, как замечала чуть позже Галицко-Волынская летопись, – «о бесчисленных ратях, и о великих деяниях, и о частых войнах, и о многих крамолах, и о частых восстаниях, и о многих мятежах»[4].

Главы удельных княжеств состояли в родстве друг с другом, однако постоянно оспаривали друг у друга наследство, претендовали на уделы друг друга и нередко обращались к помощи степного кочевого народа – половцев, чтобы отвоевать у соперника ту или иную землю. Половцы сами то и дело совершали набеги на южные земли. В крупнейшем литературном памятнике XII века – «Слове о полку Игореве» эта ситуация описана горестно и лаконично: «Борьба князей с погаными прервалась, ибо сказал брат брату: «Это мое, и то мое же». И стали князья про малое «это великое» молвить и сами на себя крамолу ковать, а поганые со всех сторон приходили с победами на землю Русскую»[5].

Золотое, безмятежное младенчество русской литературы кончилось. Теперь ей предстоит осмыслять, что такое предательство, горе, страдание. Мир не пошатнулся, древнерусский человек не усомнился еще в мировой гармонии и Божьей справедливости – скорее, счел, что это наказание за грехи, и даже понятно за какие: жадность, своеволие, гордыню, желание славы, желание чужого добра. Говоря о нашествии врага, суздальский летописец замечает: «По грехам нашим, приидоша языци незнаеми…» А галицкий сравнивает пришедших врагов с ветхозаветными моавитянами – древним народом, который победил евреев, впавших в грех, и занял их земли.

Поражение – всегда наказание за грехи. А победа – это не мы победили, это Бог нам помог, потому что правда за нами.

Древнерусской литературе свойственно искать аналоги происходящему в Библии и объяснять библейскими примерами сегодняшние события. Мы видели, как летописцы искали аналогов крестителю Руси князю Владимиру среди апостолов, теперь видим, как современные летописцу события рассматриваются сквозь призму библейской истории.

У тогдашнего человека совсем другое представление о времени. Лучше всего это объяснить на примере празднования Пасхи: в православном христианстве этот праздник – не воспоминание о воскресении Христа, а само воскресение, которое совершается снова и снова, здесь и сейчас, и жизнь прямо сейчас побеждает смерть – отсюда и всеобъемлющая пасхальная радость. Так и жизнь, которую проживают частные люди и народы, – это тоже часть всемирного цикла.

И люди в литературе ведут себя как положено части повторяющейся истории, вечно рассказываемой сказки: правильно играют свои роли, произносят положенные по роли слова. Повторяющиеся диалоги, эпитеты и характеристики – все это, кроме того, сближает древнерусскую литературу с фольклором.

Древнерусская литература совмещает почти несовместимое: попытку сохранять верность историческим фактам с приверженностью к прямолинейным библейским аналогиям, христианство с язычеством, фольклорную напевность с мастерски сплетенной книжной речью, нейтральность хронициста с лирической взволнованностью, стремление сохранять историческую дистанцию с острой наблюдательностью очевидца (так автор «Слова о полку Игореве» подмечает, как упоенное недолгой победой над половцами Игорево войско швыряет в непроходимую грязь взятые у поверженного врага дорогие одежды, чтобы проехать по ним; так автор Киевской летописи, описывая сражение, рассказывает, что в тумане можно было видеть «толико до конець копья»). Все это создает совершенно особый художественный мир, и мир этот не так уж легко постичь сегодняшнему человеку.

Особняком, конечно, стоит «Слово о полку Игореве» с его огромной лирической и эпической мощью – несмотря на то, что рассказывает оно не о крупной военной победе, а о рядовом и неудачном походе не самого знаменитого князя. «Слово» не похоже на другие произведения древнерусской литературы с их четкой жанровой организацией: это не лирика и не эпос, не поэзия и не проза, не хроника и не воинская повесть – и в то же время это все вместе, сразу. Сюжетная канва повести – не главное для автора, отсюда и его забегания вперед и назад, отступления в сторону: для него неудачный поход Игоря Святославича – повод для горячей речи о самом главном: о судьбе Русской земли и населяющих ее людей. Может быть, она потому так и близка к фольклору, что именно фольклор позволял древнерусскому человеку делиться тревогой об ушедших на войну, оплакивать павших, восхищаться мужеством воинов: в фольклоре были былины, песни, плачи… И недавно народившаяся, только формирующаяся литература охотно черпала из этого источника то, чего ей, книжной, нравоучительной, умственной, недоставало: лирическую силу, яркую выразительность, певучесть.

Ведущим жанром в это время становится повесть: очень уж стремительно происходят события, очень о многом надо рассказать потомкам. Повести о конкретных исторических событиях обычно входят в состав летописей. Из исторической повести можно выделить особый жанр воинской повести. Ее предметом сначала становятся междоусобные распри князей, их походы на половцев, призывы к единению, затем, со второй трети XIII века, – борьба против ордынского владычества, за независимость Руси (привычное слуху название «татаро-монгольское иго» историки сейчас уже не считают корректным).

Как отмечал исследователь древнерусской литературы Олег Викторович Творогов, в XIII – начале XIV века развитие литературы замедляется. Замедляется и развитие культуры: больше не строят каменных соборов. Археологи находят в исторических слоях, соответствующих этому времени, следы многочисленных пожаров – и при этом культурный слой после пожаров беднее допожарного, а иногда на месте сожженного поселения уже ничего не появляется.

В литературе главенствует воинская повесть. В русские летописи времен ордынского владычества включаются повести, рассказывающие о главных событиях XIII–XV веков: «Повесть о битве при реке Калке», «Повесть о разорении Рязани ханом Батыем», «Сказание о Мамаевом побоище», «Повесть о нашествии Тохтамыша» и др. Литература описывает разорение городов и истребление жителей, оплакивает убитых и горюет о погибающей родной земле. Одно из самых примечательных произведений этого времени – коротенький фрагмент утраченного большого текста «Слово о погибели русской земли после смерти великого князя Ярослава», необыкновенно живое и поэтическое описание Руси: «О, светло светлая и прекрасно украшенная, земля Русская! Многими красотами прославлена ты: озерами многими славишься, реками и источниками местночтимыми, горами, крутыми холмами, высокими дубравами, чистыми полями, дивными зверями, разнообразными птицами, бесчисленными городами великими, селениями славными, садами монастырскими, храмами Божьими и князьями грозными, боярами честными, вельможами многими. Всем ты преисполнена, земля Русская, о правоверная вера христианская!»[6].

Главной темой литературы становится патриотизм: прославление своей страны, ее воинства, ее князей, рассказ о подвигах, радость побед.

Воинская повесть пишется по строгим канонам. На Русь нападают враги – и может быть, это воздаяние за грехи. Откуда взялись враги – никто не понимает: «Придоша языци незнаеми, их же добре никтоже не весть, кто суть и отколе изидоша, и что язык их, и котораго племени суть, и что вера их», – говорит летописец, рассказывая о битве при Калке.

Затем русское войско собирается в поход, выступает, готовится к бою. Когда летописец описывает бой, он почти обязательно пользуется особыми стилистическими приемами и готовыми формулами («бысть сеча зла», например). Любимый прием – гипербола: в бою стрелы летят тучами и осыпаются дождем, кровь проливается реками, оружие трещит и ломается. В этих битвах появляются новые русские святые – князья-воины, жертвующие собой, страдающие, – они мученики, защитники христианской веры от «поганых» (язычников). Летописцы часто упоминают, как князья и войско молятся перед боем, как им являются знамения. Поражение в бою воспринимается как наказание за грехи, а победа – как свидетельство помощи свыше. Воинская повесть не всегда строго исторична: в ней многое определяется требованиями жанра – однако историческая основа, как правило, сохраняется.

Требования жанра с самого начала его существования были строгими. Воинские повести XI–XIII веков отличает стиль «монументального историзма» (термин Д. С. Лихачева): все события изображаются так, будто автор смотрит на них из колоссального отдаления во времени и пространстве – и замечает самое важное, величественное. Люди выглядят в них не как обычные живые люди, а как памятники. Д. С. Лихачев заметил: «Литературные портреты князей выступают перед нами как бы высеченными из камня, подобно каменным барельефам владимиро-суздальских соборов: с той же мерою обобщения и с тем же минимумом жизненно наблюденных деталей»[7].

Лихачев обратил внимание на то, что князья интересуют летописцев не как личности, а как люди, занимающие свой пост и исполняющие свой общественный долг: «Доброму князю сопутствует добрая слава, дурному – дурная. Вот почему писатели XI–XIII вв. так часто и так много говорят о славе князя, о его общественном признании. Вот также почему литературный портрет князя всегда официален. Князь предстает перед читателем в «одеянии» своих действий. Он почти не раскрывается в своем внутреннем содержании. Летописец никогда не вступает в интимное общение с героем своего повествования, не входит в психологическое объяснение его поступков. Летописец – подданный и пишет о своем князе как подданный»[8].

Открытие эмоций

В XIV веке укрепляется Московское княжество; оно ищет себе союзников среди других христианских стран. Русская церковь возобновила контакты с православными церквями других стран, стала связываться с византийскими, сербскими, болгарскими монастырями – и обнаружилось, что за время культурной изоляции Руси в богослужебных практиках разных православных церквей и в их правилах оформления книжных текстов накопились существенные различия. Митрополит Киприан, родом из болгар, старался добиться единообразия с южнославянскими христианами: при нем стали заново переводить богослужебные книги, а старые выправлять. Появились новые нормы оформления рукописей – новые правила орфографии, определенные знаки препинания (например, точки с запятой для обозначения паузы). Пришел в русскую литературу и новый стиль, который получил название «плетения словес», или «стиля второго южнославянского влияния» (первое южнославянское влияние пришлось на домонгольский период). Западная и Юго-Западная Русь при этом, скорее, ориентировались на западных славян и испытывали польское и чешское влияние.

Европа в это время была охвачена культурным подъемом, который у исследователей получил название Проторенессанса, или Предвозрождения. Русь, возвращаясь в европейскую культурную стихию, не могла не испытать его влияния. Д. С. Лихачев в своих исследованиях утверждает, что и русской культуре конца XIV–XV веков свойственны черты Предвозрождения (правда, не все исследователи древнерусской литературы с ним согласны). Что же это за черты? Прежде всего, это постепенная секуляризация культуры (обмирщение, отход от церкви), интерес к миру вокруг и к человеку, внимание к человеческим чувствам – по сути, открытие эмоциональной сферы.

Литература еще не умеет изображать характер: человек по-прежнему или хороший, или плохой, и то, хорош он или плох, определяется его личным выбором между грехом и святостью, добром и злом. Однако герои уже способны переживать сильные чувства: они радуются, печалятся, льют слезы, влюбляются. Они перестают быть только условными фигурами: доблестный князь, добродетельная княгиня, воин, святой – в них просыпаются люди. Но о человеческих чувствах нельзя говорить величественным языком предыдущей эпохи – нужен новый язык, более гибкий, живой. Именно такую возможность дает стиль «плетения словес» – литературный слог, насыщенный внутренними аллитерациями и ассонансами, параллелизмами, повторами, перекличкой однокоренных слов. Он дает возможность нагнетать и ослаблять напряжение, добиваться сильного эмоционального воздействия на читателя, особой музыкальности текста. Нельзя сказать, чтобы эти стилистические приемы не были знакомы древнерусской литературе раньше: некоторые исследователи находят приметы этого стиля, восходящего к византийской традиции красноречия, у домонгольских авторов – таких как Кирилл Туровский или митрополит Иларион; много образцов такого слога найдется и позднее, в XVII веке. Но своего расцвета этот стиль «плетения словес» достигает в творчестве авторов житий русских святых – Епифания Премудрого и Пахомия Логофета (Пахомия Серба).

Вот, например, отрывок из Жития Сергия Радонежского, написанного Епифанием Премудрым:

«Этот прекрасный и замечательный отрок еще некоторое время жил в доме родителей своих, мужая и укрепляясь в страхе Божьем: к детям играющим он не ходил и с ними не играл; бездельникам и суетным людям не внимал; со сквернословами и насмешниками он совсем не общался. Он только лишь упражнялся в славословии Бога и тем наслаждался, в церкви Божьей он прилежно стоял, на заутреню, и на литургию, и на вечерню всегда ходил и часто читал святые книги»[9].

Епифаний Премудрый старался показать, что святой, о жизни которого он рассказывает, – особенный человек, не такой, как обычные земные люди, – а потому и язык повествования – тоже необычный, непохожий на бытовую речь; потому в тексте столько отсылок к библейским текстам: ведь надо показать, что речь идет о настоящем праведнике, таком же, как библейские праведники. Удивительное мастерство Епифаний демонстрирует в Житии Стефана Пермского – живом, узорчатом, одухотворенном:

«Помолясь Богу, раб Божий Стефан решил заложить по молитве святую Божию церковь. Таковая церковь была основана и поставлена, та, которую оградил он превеликой верою и теплотой безмерной любви, которую воздвиг чистой совестью, которую создал горячим желанием, которую украсил всяческими украшениями, «как невесту добрую и нарядную», которую наполнил всем, что должно быть в церкви, которую по завершении строительства освятил великим освящением, которую создал высокой и прекрасной, которую обустроил красиво и хорошо, которую украсил вправду чудно и дивно»[10].

Епифаний Премудрый часто задается вопросом: а сможет ли он, обычный человек (он пишет о себе: «умом груб и не владею словом, имею худой разум и помраченного ума помысел, не бывал я в Афинах в юности и не учился у их философов ни ораторскому плетению словес, ни витийским изречениям, ни Платоновых, ни Аристотелевых рассуждений не познал, ни философии, ни риторике не обучился, а попросту весь совершенно исполнился смятения»), выразить все величие святости своего героя. Поэтому он старается говорить не только о событиях, но и том впечатлении, которое события произвели на всех окружающих героя – и на самого автора. Поэтому его жития отличаются небывалой экспрессией: в них все преувеличенно огромно, ужасно, грандиозно, прекрасно, необыкновенно.

На тех же принципах построено историческое повествование в «Русском Хронографе» (XV век; по другим данным – XVI век) – сборнике новелл на сюжеты из всемирной истории – от Сотворения мира до падения Константинополя в 1453 году. В отличие от летописей, цель которых – задокументировать исторические события, цель «Хронографа» – дать читателю занимательное и поучительное чтение. Д. С. Лихачев пишет: «Вся мировая история в изложении «Хронографа» – цепь нравоучительных историй, рисующих неслыханные злодеяния, неимоверные подвиги благочестия, мученичество праведных и преступления нечестивых»[11]. Автор стремится впечатлить читателя, чтобы он лил слезы умиления и сострадания – или чтобы от ужаса у него шевелились волосы на голове: «Самого же Максимиана Галерия Божий гнев постиг: пламя разгорелось в утробе его и в мозге, причиняя ему нестерпимую боль; он, окаянный, будто пекся на сковороде. Глаза у него выскочили, плоть его сгнила и от безмерного воспаления отпала от костей, вся кишащая червями. И, громко возопив: «Из-за христиан, которых замучил, так страдаю!», – он изверг свою скверную душу».»[12].

Повествование сопровождается эмоциональными авторскими восклицаниями и отступлениями: «О горе!» – или «О злато, гонитель и мучитель прегордый, разоритель городов! О злато, делаешь ты мягкими жестоких, а слабых ожесточаешь, язык развязываешь молчаливым, а разговорчивым заключаешь уста, блеском своим манишь сердца к желаниям, словно камни делаешь мягкими! Кто всесильной твоей крепости может избежать?»[13]

Каждая новелла заканчивается моралью, например: «Так воздает Бог обидчикам!»

Персонажи «Хронографа» по-прежнему или добры, или злы – но автор старается каждого из них охарактеризовать по-своему, для каждого подобрать точное определение: «Он был злого нрава, человекоубийца, раб злата, златолюбец, лют, сквернослов» или «хорош собой, …терпелив и храбр, благоумен». В летописях, как замечает Д.С. Лихачев, не встречается такого нагромождения эпитетов – но в летописях и нет такого стремления к психологизму, авторы летописей вообще скупы на эмоции, стремятся к объективному изложению событий. А повествование «Хронографа» – субъективное, эмоциональное, возвышенное. Отсюда уже не так далеко до открытия характера.

Новое открытие мира

С середины XIV века жители Руси снова могут совершать паломничества и путешествия. Хождениям в Царьград посвящены «Сказание о святых местах о Костянтиненграде» (вероятно, созданное новгородским архиепископом Василием), «Беседа о святынях Царьграда» (автор неизвестен), «Сказание о Царьграде». Мирянин Стефан Новгородец («От странника Стефанова Новгородца») рассказывает читателям не только о святых местах, но и о самом городе – его дворцах, храмах, статуях, гавани – это практически путеводитель по городу: «Тут же дворец, который называется «Палата правоверного царя Константина»; стены, окружающие его, очень высоки, выше городских стен; он так велик, что подобен городу, стоит подле ипподрома, невдалеке от моря. Тут вблизи монастырь Сергия и Вакха, и мы приложились к головам их. То все идет посолонь, возле моря, если идти, придерживаясь по левую руку от городской стены. Если от ипподрома пойти мимо Кандоскамии, то здесь есть городские ворота – железные, решетчатые, очень большие; этими воротами море введено внутрь города. И на тот случай, если приходит враг с моря, здесь держат корабли и гребные суда, числом до трехсот…»[14].

В середине XV века один из участников русской церковной делегации, возглавляемой митрополитом Исидором, описал свои впечатления от Рима и Флоренции («Хождение во Флорентийский собор», или «Дневник путешествия Исидора в Западную Европу» и примыкающая к нему «Заметка о Риме»). Автор, имя которого неизвестно, – по-видимому, светский человек, – с интересом описал европейские города с фонтанами, соборами, водопроводом, водяными мельницами; он рассказал даже об изготовлении шелка из коконов шелковичных червей.

Самое известное «хождение» XV века – «Хождение за три моря» Афанасия Никитина, тверского купца, который четыре года провел вдали от родины и обошел Персию и Индию. Афанасий Никитин – не монах, не праведник, он не поклоняться святыням отправился, а торговать; в кораблекрушении он потерял все взятые в долг товары и не мог вернуться на родину с пустыми руками, чтобы его не посадили в долговую яму. В чужих краях он бесконечно тосковал по родине, сбился со счета дней и не мог больше соблюдать посты и отмечать праздники, о чем очень сокрушался. Он подробно рассказывает о чужих странах – их климате, городах, общественном и экономическом устройстве. Подробно говорит, как люди выглядят, как одеты, причесаны, какие обычаи соблюдают, что едят. Слог его прост и скуп: «Индусы же не едят никакого мяса, ни говядины, ни баранины, ни курятины, ни рыбы, ни свинины, хотя свиней у них очень много. Едят же днем два раза, а ночью не едят, и ни вина, ни сыты не пьют. А с бесерменами не пьют, не едят. А еда у них плохая. И друг с другом не пьют, не едят, даже с женой. А едят они рис, да кхичри с маслом, да травы разные едят, да варят их с маслом да с молоком, а едят все правой рукой, а левою не берут ничего. Ножа и ложки не знают. А в пути, чтобы кашу варить, каждый носит котелок»[15].

Так для русского читателя открывается огромный мир с его культурами, верованиями, обычаями. А Русь остается самой лучшей страной, хотя «эмиры Русской земли несправедливы», как горько заметил Афанасий Никитин[16].

Вместо Возрождения

Русское Предвозрождение, однако, не привело к Возрождению. В Западной Европе продолжается процесс секуляризации культуры, появляются все новые жанры светской литературы, возрастает интерес к античному наследию. На Руси, однако, происходят совсем другие процессы: укрепляется роль церкви, она фактически сливается с государством, и на государственном уровне провозглашается концепция «Москва – Третий Рим».

В 1453 году пал Константинополь, оплот восточного христианства. Старец Филофей из псковского Елеазарова монастыря провозгласил, что в мире все совершается по воле Божьей и Господь выбирает те народы, которым суждено исполнять Его волю: вся история человечества есть история сменяющих друг друга царств. Три царства должны сменить друг друга, а затем будет Страшный суд. Первое царство – Римская империя, «ветхий Рим». Второе – «новый Рим», то есть Константинополь. Оба они пали из-за их грехов, и пришло время «последнего Рима», то есть Москвы, которая теперь хранит традиции православного благочестия: «Первые два Рима погибли, третий не погибнет, а четвертому не бывать».

Утверждению этой идеи на государственном уровне способствовали и политические события: при Иване III Русь освободилась от власти Золотой Орды; великому князю удалось объединить мелкие удельные княжества в Московское государство. Он женился на Софье Палеолог, племяннице и наследнице последнего византийского императора Константина XI, погибшего при падении Константинополя, и воспринимался как полноправный его преемник; византийский двуглавый орел к концу XV века стал символом Московского государства, а великий князь стал именоваться царем. Все эти изменения в политической и религиозной жизни отражаются на литературе: у нее теперь есть важная идеологическая задача.

По наблюдению О. В. Творогова, из монастырских библиотек в XV веке практически пропадают книги светского содержания, не делают новых копий тех сочинений, у которых нет практического предназначения: больше не переписывают «Сербскую Александрию», «Сказание об Индийском царстве». Зато ведущую роль получают такие жанры, как жития, хроники и исторические повести. Кроме того, расцветает публицистика. Прессы еще нет, поэтому главный публицистический жанр – это послание.

Главный публицист эпохи – сам царь Иван Грозный. В ожесточенной полемике с политическим эмигрантом князем Андреем Курбским он обсуждает вопросы управления государством: царь отстаивает идею самодержавия, Курбский – идею ограничения монаршей власти, подотчетности монарха «синклиту» знати. Иван Грозный пишет, что бояре пытаются похитить царскую власть. Он то высокопарен, то груб, он раздражается и иронизирует; возвышенная риторика сочетается в его текстах с площадной бранью; Андрей Курбский это примечает и пеняет царю на недостойную его грубость. Для его собственного стиля характерно чувство меры, ясность, лаконизм, логичность изложения (они особенно заметны в сравнении с огромными, хаотичными, бурными посланиями царя).

Примерно ту же стилистическую разницу можно наблюдать в полемике Иосифа Волоцкого и Нила Сорского по поводу монастырских земель и имущества. Нил Сорский, представитель заволжских старцев-нестяжателей, считает, что монахи должны жить не в монастырях, владеющих землей и имуществом, а в скитах; Иосиф Волоцкий защищает монастыри. Иосиф Волоцкий отстаивает суровую монастырскую дисциплину, Нил Сорский говорит, что монахи должны сами соразмерять, кто сколько вынесет «поста, трудов и молитвы». Иосиф Волоцкий предлагает казнить еретиков, Нил Сорский – убеждать их и молиться за них. Стилистика Иосифа Волоцкого сочетает высокий пафос и грубые, разговорные обороты, некоторое нарушение логики; стилистика Нила Сорского – более книжная; он умело пользуется риторическими приемами, его тексты стройнее, короче, яснее.

Пожалуй, стоит напомнить, что в политике победа осталась за Иваном Грозным, в церкви – за Иосифом Волоцким; это определило, в каком направлении будет развиваться общество – и литература. Оба непримиримых оппонента, Нил Сорский и Иосиф Волоцкий, были канонизированы в лике преподобных, а итогом дискуссии о ересях стало появление полного свода книг Ветхого и Нового Заветов в переводе на церковнославянский язык – «Геннадьивская Библия»; до сих пор на Руси не было полного перевода библейских книг. Архиепископ Новгородский Геннадий организовал поиски по монастырским библиотекам переводов всех библейских книг; недостающие книги были переведены впервые.

Для литературы XVI века в целом характерны огромные, фундаментальные труды: это не только создание полной Библии, но и «Степенная книга» – сборник биографий всех выдающихся людей в русской истории, и «Русский хронограф» – изложение всей мировой истории, и «Домострой» – полное руководство по обустройству дома, своего рода маленького домашнего царства с благочестивым хозяином во главе, с советами во всех областях жизни – от того, как ходить в храм и молиться Богу, до того, как квасить капусту и хранить обрезки тканей, как воспитывать чад и руководить домочадцами. Это и колоссальные по замыслу Великие Четьи-Минеи митрополита Макария.

Митрополит Макарий еще в бытность архиепископом задумал собрать воедино «все книги четьи», предпочтительно «святые». В итоге появились двенадцать томов (по числу месяцев) – сборники душеполезного чтения на каждый день, включающие библейские тексты, жития святых, патерики, творения Отцов Церкви и т. п. Специально для Четьих-Миней были написаны новые жития русских святых, в том числе Житие Петра и Февронии Муромских, созданное иноком Ермолаем-Еразмом. Оно, однако, не вошло в состав сборника, поскольку очень далеко по форме и содержанию от канонического жития.

Это нежная, поэтичная повесть, которая по своему духу принадлежит к предыдущей эпохе – Предвозрождению: здесь и вымысел, и сказочность, и занимательность, и элементы фольклора, и внимание к душевным движением героев. И живые детали – чего стоит одна подробность: Феврония в конце повести хочет закончить вышивку, а Петр зовет ее умирать вместе и не может повременить; Феврония втыкает иголку в недошитую работу и хозяйственно обвивает ее ниткой – чтобы не выпала, чтобы кто-то мог закончить эту работу, а после спокойно отправляется умирать, завершив свой земной путь.

Конечно, сказочная история с премудрой девой, волшебным мечом, летающим змеем никак не могла стать каноническим житием. Зато она стала лучшим литературным произведением сурового, кровавого века, где и государство, и церковь больше всего заняты укреплением собственной власти. Очень скоро от этого тщательно выстроенного могущества не останется и следа: страну ожидает Смутное время, церковь ждет раскол. А литературу – рывок в будущее.

XVII век: сложный человек в сложном мире

Я – личность

XVII век в истории России выдался нелегким: это «Смутное время», «бунташный век» – время голода и бедствий, восстаний, войн, борьбы за престол, время крушения старых династий и появления новых.

Человек больше не чувствует себя в безопасности. Жизнь перестала быть понятной и предсказуемой. Трудно надеяться на «тихое безмолвное житие во всяком благочестии и чистоте», как православные христиане просят во время сугубой ектеньи, молитвенного последования на богослужении: ведь даже самый благочестивый образ жизни не страхует от голода, разорения, злодейского навета.

Раньше мир был понятен и разумно устроен – почти как пирамида: вверху царь, под ним бояре и дворяне, купцы и ремесленники, ниже всех крестьяне; каждый на своем месте, каждый выполняет свои обязанности, каждый ожидает воздаяния если не в земной жизни, то в загробной.

Сейчас мир перевернулся. Брат восстает на брата, слуга на господина, царедворец на царя – и наверху социальной пирамиды оказывается не самый достойный, не самый благочестивый, а самый деятельный, самый быстрый, самый предприимчивый. Время выдвигает новых героев – активных, динамичных, способных быстро принимать решения. Время заставляет сомневаться в аксиомах, оспаривать неколебимые прежде истины. Время заставляет задуматься: кто я такой, чего я хочу. И литература открывает для себя человеческую личность с ее ценностями, стремлениями, изменчивостью. Это особенность возрожденческой культуры – осознание человеческой самости и человеческой сложности; вряд ли можно говорить о Возрождении применительно к русской литературе и культуре, Возрождения в России как такового не было, хотя некоторые исследователи находят в культуре отдельные его элементы – но ренессансный ветер уже начинает веять.

Литературный герой становится сложнее: он уже не просто праведник или грешник, черный или белый, – он разный; особенно ясно это видно в изображении исторических персонажей в хрониках: особенно неоднозначным оказывается в изображении современников-хроникеров Борис Годунов.

Литература выходит из детского возраста. Ее герой покидает понятный, предсказуемый мир детской – и оказывается в сложном, огромном и несправедливом мире. Он стоит один на метафизическом ветру. Шатаются представления о добре и зле, справедливом воздаянии за грех – вообще сами основы жизни. Жить в мире тревожно и страшно, никакие добродетели, никакое соблюдение правил не гарантируют покоя, достатка, счастья. И в книгах ответа не найти. Анонимный автор «Плача о конечном разорении Московского царства» так и пишет: «И ни едина книга богословец, ниже жития святых, и ни философския, ни царьственныя книги, ни гранографы, ни историки, ни прочия повестныя книги не произнесоша нам таковаго наказания ни на едину монархию, ниже на царьства и княжения, еже случися над превысочайшею Россиею» – то есть ни одна книга не расскажет, почему беда случилась с нашей страной.

В литературе появляется ощущение отчаяния, одиночества, кризиса; появляется горький смех и сарказм. Кроме того, в ней появляется вымысел: задача литературного произведения – не только наставить в вере, научить, передать сведения, но и развлечь: чтение становится не только способом научиться чему-то, но и способом провести досуг с удовольствием.

Литературный герой перестает быть высоким образцом доблести и святости – он приближается к читателю, становится обычным человеком, который переживает и приключения, и злоключения, и взлеты, и падения. Даже в житиях теперь совсем новые герои: например, рассказы о местночтимых святых, которые, конечно, почитались и раньше, теперь изобилуют конкретными биографическими подробностями, и не всегда однозначно комплиментарными (например, в Житии Трифона Вятского рассказывается, как он расчищал лес под пашни и нечаянно сжег три тысячи сажен дров для солеварен промышленника Строганова, отчего Строганов согнал его со своей земли; как он поселился в Успенском монастыре, но и оттуда его изгнали, потому что он возмущался тем, что монахи пьянствуют и устраивают пиры для мирян). Жития все больше отходят от древнего канона и все больше становятся похожи на биографические повести, их герои – на живых людей, каждый со своим характером. Особенно характерно Житие Ульянии Осорьиной (Юлиании Лазаревской – по названию села Лазаревское, где она жила), героиней которого становится не мученица, не царица, не монахиня, а обычная добрая и благочестивая женщина, жена и мать, которая в своей обычной жизни ведет себя по-христиански – например, в голодный год тратит все свое состояние на то, чтобы ежедневно кормить голодных.

Самое выдающееся житие XVII века – автобиографическое повествование протопопа Аввакума Петрова, старообрядца, сосланного и впоследствии сожженного на костре (казнили его после того, как он написал резкое письмо царю Федору Алексеевичу, в котором критиковал его отца, Алексея Михайловича, и патриарха Иоакима). Протопоп дерзко назвал свое жизнеописание «житием», ставя себя в один ряд с апостолами, мучениками и исповедниками христианской веры. «Житие протопопа Аввакума» – одновременно и книжный текст, написанный священником, полемизирующим с оппонентами об основах вероучения, и живая история жизни обычного человека, рассказанная разговорным русским языком – иногда грубым, иногда возвышенным, но всегда сочным и выразительным. Протопоп повествует о том, как боролся против реформы патриарха Никона, как был сослан на Дальний Восток, а потом заключен в земляную тюрьму в Пустоозерске.

Русская литература пока еще не видела ничего подобного: в нее врывается мощная, яркая, сложная личность с исключительным характером, которая подвергается страшным испытаниям. Протопоп – человек невероятной духовной и физической силы: прогоняя скоморохов, к примеру (зачем он их прогонял – читайте ниже в главке, посвященной театру), он отнял у них двух медведей, одного из которых зашиб, а другого отпустил. Его много били до полусмерти, и он всякий раз отлеживался. На исповеди, слушая рассказ девицы о блудных грехах, почувствовал, что разжигается к ней страстью – и поэтому положил руку на свечу и держал ее на огне, слушая исповедь, чтобы отвлечься от грешных мыслей.

В «Житии протопопа Аввакума» история старообрядчества переплетается с трогательной семейной историей, с впечатляющими картинами русской жизни – со всеми подробностями. Невозможно забыть поразительный диалог протопопа с исстрадавшейся протопопицей, упавшей и придавленной другим таким же несчастным: «Я пришел, – на меня, бедная, пеняет, говоря: “долго ли муки сея, протопоп, будет?” И я говорю: “Марковна, до самыя смерти!” Она же, вздохня, отвещала: “добро, Петровичь, ино еще побредем”».

Протопоп великодушен: он не проклинает, а жалеет своих мучителей, даже как-то ласково называет их дурачками («Что собачка, в соломке лежу: коли накормят, коли нет, мышей много было, я их скуфьею бил, – и батожка не дадут дурачки!»). О воеводе Пашкове, главном своем гонителе, писал: «Десеть лет он меня мучил или я ево – не знаю; Бог разберет в день века».

Он рассказывает и страшные истории о том, как его били, как один из его врагов ему в ярости два пальца отгрыз. Но рассказывает и трогательную историю о черной курочке, которая каждый день приносила семье по два яичка – и дети не умерли с голоду, пока брели по этапу. И тяжкие подробности ненужных мучений, которым подвергали самого протопопа и его семью. И восторженно описывает Шаманский порог на Ангаре, к которому пришел пешком – измученный, еле живой – и не смог не восхититься: «Горы высокия, дебри непроходимыя, утес каменной, яко стена стоит, и поглядеть – заломя голову! В горах тех обретаются змеи великие; в них же витают гуси и утицы – перие красное, вороны черные, а галки серые; в тех же горах орлы, и соколы, и кречаты, и курята индейские, и бабы[17], и лебеди, и иные дикие – многое множество, птицы разные. На тех горах гуляют звери многие дикие: козы, и олени, и зубри, и лоси, и кабаны, волки, бараны дикие – во очию нашу, а взять нельзя!»

Надо сказать, что именно в XVII веке в литературе появляется та самая – неизвестная прежде Россия: южное море и северное море, Урал, Сибирь, Забайкалье – только что присоединенные, еще не совсем освоенные; именно тогда становится понятно, какая это огромная страна, сколько народу ее населяет. Именно сейчас за перо берутся жители во всех концах этой большой страны. Все только начинается.

В новом сложном мире

Литература секуляризуется – обмирщается, становится светской; читателю важно получить не столько наставления к добродетельной жизни, сколько ориентиры в изменившемся мире.

Христианский мир, частью которого была Россия, тоже переживал тяжелый кризис. Распалось прежнее окружение, в котором существовала древнерусская культура, ориентированная на Византию и южнославянские страны. Византийская империя прекратила свое существование после падения Константинополя, Османская империя подмяла под себя земли, ранее принадлежавшие близким по культуре и вере народам. Выбор, который стоял перед Русским государством, был, по сути, цивилизационным: либо претендовать на центральную роль в христианском мире в духе концепции «Москва – Третий Рим», либо отстаивать свою культурную самобытность и древние традиции, не претендуя на религиозное господство, либо идти на сближение с Европой. В XVII веке Русское государство было вынуждено обратить взгляд на своих ближайших западных соседей – на Украину, Белоруссию и католическую Польшу. Этот выбор стал практически неизбежным после перехода под российский протекторат Левобережной Украины, пронизанной польским культурным влиянием. Именно новой ориентацией на Европу через украинско-польское посредничество определяется многое в русской культуре XVII века.

До сих пор литература – за редким исключением – была неторопливым, спокойным монашеским занятием. Монахи поучали, вели хроники, повествовали об исторических событиях – и голос автора мог быть голосом взволнованным, но смотрел этот автор на происходящее с точки зрения вечности, с некоторой дистанции. Даже тексты о непосредственном опыте автора содержали обильные отсылки к Священному Писанию, задумывались не только для того, чтобы рассказать о чем-то, но и воспитать, просветить евангельским светом.

В XVII веке за перо берутся все, у кого есть насущная необходимость что-то прямо сказать читателю, – в этом веке едва ли не каждое сословие рождает своих писателей. Прессы еще нет – а стремление убедить, привлечь на свою сторону, разумеется, есть: век потрясений, бунтов и самозванцев требует постоянного поиска союзников и сторонников, объяснения сложных ситуаций, призывов к действиям. Автор ведет прямой разговор с читателем в своих грамотах. Так рождается публицистика XVII века.

Изначально грамота была канцелярским жанром – информационным сообщением или приказом. Но при этом «грамота», «грамотка» – это еще и «письмо», «записка», авторский текст. Грамоты – письма, послания, записки стали служить воззваниями, листовками, прокламациями – они заменили отсутствующую прессу. В грамотах кипела ненависть и бродила тревога за судьбы Отчизны; в грамотах публицисты Смутного времени оттачивали свои навыки, как сегодня сказали бы, пиара и управления массовым сознанием. Появились и новые жанры, пародирующие официальные грамоты.

Самозванцы и предводители восстаний, военачальники и священнослужители составляли и рассылали свои грамотки и «подметные письма», в которых описывали многочисленные преступления, совершенные противником, неисчислимые бедствия, постигшие родную землю, – и призывали к единению перед лицом врага.

Вот, например, что писал патриарх Гермоген о предводителе восставших Иване Болотникове и его союзниках: «…пишут к Москве проклятые свои листы и велят боярским холопам побивати своих бояр и жен их и вотчины и поместья им сулят и шпыням и безыменником вором [людям низкого происхождения], велят гостей и всех торговых людей побивати и животы их грабити, и призывают их воров к себе и хотят им давати боярство и воеводство и окольничество и дьячество».

А вот князь Дмитрий Пожарский обличает донского казачьего атамана Ивана Заруцкого, сторонника Лжедмитрия и фаворита Марины Мнишек: «Старые ж заводчики всякому злу, атаманы и казаки, холопы боярские (…) всчали в полкех и по дорогам многие грабежи и убийства, а дворяном и детем боярским смертные позоры учинили, а бедных полонянников, которые из смертного полона из города выходят, немилостивно обругали и смерти предали…»

С одной стороны, это обычные канцелярские акты, перечисляющие преступления изменника и нанесенный его действиями ущерб; с другой – здесь, несомненно, присутствует эмоциональное, оценочное начало, свойственное публицистике: «проклятые свои листы», «заводчики всякому злу», «немилостиво обругали»…

Авторы грамот нередко прибегали к древним риторическим приемам, свойственным жанру проповеди (ритмизированная проза, синтаксический параллелизм), обращались к фольклору и включали в текст элементы плачей, когда описывали горькую участь родной земли.

Подметное письмо – в XVI–XVIII веках средство агитации – листовка с призывом совершать какие-то действия. Впоследствии – донос, анонимка.

Синтаксический параллелизм – одинаковое синтаксическое строение частей одного предложения, соседних фраз или строк. Одно из самых любимых средств художественной выразительности в византийской и древнерусской литературе; иногда его называют «синтаксической рифмой».

Пример:

Богатые и бедные, ликуйте друг с другом;

Воздержные и нерадивые, почтите этот день;

Постившиеся и непостившиеся, веселитесь ныне.

(Иоанн Златоуст. Слово огласительное на Святую Пасху.)

В литературе Нового времени этот прием тоже часто используется.

Например:

Что ищет он в стране далекой,

Что кинул он в краю родном?

(М. Лермонтов. «Парус».)

Эта агитационная литература не столько сообщала о каких-либо новостях, сколько осуждала, оплакивала, звала на бой; она стремилась прежде всего убедить читателя, пробудить в нем чувства, заставить его всей душой откликнуться на призывы.

Даже, казалось бы, документальная «Повесть об Азовском осадном сидении донских казаков» – и та быстро переходит от скупого делового изложения к художественному. Начинается она как документ (в XVII веке литература часто использует форму документа, а нередко и пародирует его): «В 7150 (1641) году октября в двадцать восьмой день приехали к государю царю и великому князю всея Руси Михаилу Феодоровичу на Москву с Дона из Азова-города донские казаки: атаман казачий Наум Васильев да есаул Федор Иванов. А с ними казаков двадцать четыре человека, которые сидели в Азове-городе от турок в осаде. И сидению своему осадному привезли они описание. А в том описании пишется…» – дальше казаки сообщают, что турецкий султан прислал своих четырех пашей с войском и подробно перечисляют части и количество пушек. И вдруг сообщают: «Где была у нас прежде степь чистая, там в одночасье стали перед нами их люди многие, что непроходимые великие леса темные». И дальше текст все больше становится поэтическим, живописным («Все укрепления наши в городе потряслись от той огненной стрельбы, и солнце в тот день померкло и в кровь окрасилось. Как есть наступила тьма кромешная!»), все больше образов заимствует из фольклора. «Давно у нас, в полях наших летаючи, вас поджидаючи, клекчут орлы сизые, каркают вороны черные, лают у нас подле Дона лисицы рыжие, ждут все они трупов ваших басурманских», – пишут казаки турецкому султану в ответ на его предложение сдаться. Повесть эта – эмоциональная, яркая, даже яростная; впрочем, цель ее – убедить московского государя направить в Азов подкрепление и не сдавать занятую казаками крепость туркам – достигнута не была.

Азовское сидение завершилось в 1640-х годах, а уже в 1670-х на основе исторической повести об этих событиях, написанной их непосредственным участником, была создана новая ее версия – поэтическая, сказочная. В новой версии появилась юная красавица – дочь паши, которую казаки захватили, когда ее везли выдавать замуж за крымского хана. Казаки ничего плохого ей не сделали, просто взяли за нее выкуп. Но история начинается, как «Илиада», с похищения женщины, и продолжается эпизодом, который заставляет вспомнить троянского коня: казаки проникают в крепость, спрятавшись в купеческих подводах под товарами, и захватывают ее.

Точно так же далеко уходит от исторической основы прелестная «Повесть о Тверском Отроче монастыре»; в реальности известно только о женитьбе тверского князя Ярослава на девице Ксении – в остальном автор пользуется свободой вымысла. Ксения в повести – такая же фольклорная мудрая девица, как и Феврония из «Жития Петра и Февронии Муромских»; она точно так же знает заранее, кто ее суженый. Но княжий сокольничий Григорий, приезжающий к бедный дом к красавице-девице первым, оказывается обманут, а вместе с ним обманут и читатель: кажется, женитьба благородного юноши на бедной девушке сейчас свершится – но Бог распорядился иначе. Князю снится вещий сон, в котором его любимый сокол приносит ему белу лебедушку; князь отправляется на охоту, и сокол его садится на церковь, где Григорий собирается венчаться с Ксенией; Ксения говорит Григорию: вот мой жених, а ты был сват, – и выходит замуж за князя. Опечаленный Григорий уходит в леса, где ему является Богородица и велит основать монастырь.

Это уже не духовно-назидательная, а занимательная повесть о несчастной любви юноши к девушке – это один из первых случаев, когда тема любви появляется в русской литературе.

Когда кино еще не изобрели

Особой читательской любовью в XVII веке пользовались переводные рыцарские романы с авантюрно-любовным сюжетом: «Повесть о Бове-королевиче», «История о храбром рыцаре Петре Златых Ключей и о прекрасной королеве неаполитанской Магилене», «Повесть о Еруслане Лазаревиче» (впрочем, история о Еруслане Лазаревиче – скорее, запись устного текста, восходящего к восточному эпосу) и др. Их главные герои – королевичи, рыцари без страха и упрека. Они спасают прекрасных королевен от чудовищ, встречаются с таинственными существами лицом к лицу (одно из таких существ, к примеру, Полкан – получеловек-полусобака из «Повести о Бове-королевиче»; от его имени произошла популярная собачья кличка). Их предают, они считаются погибшими, но затем снова возвращаются, чтобы восстановить попранную справедливость, – и в конце, конечно, добро торжествует над злом. В этих романах очень много сказочного: волшебные существа, волшебные предметы, сказочные мотивы – но в них уже есть образы прекрасных кавалеров, влюбленных в прекрасных дам, они уже предвещают будущий «галантный век».

Популярны были и переводные фацеции – новеллы с бытовой тематикой; многие из них восходят к европейской ренессансной новелле, в частности к «Декамерону» Боккаччо.

С новым интересом стали читать и переписывать полусказочную «Повесть о Басарге», написанную, вероятно, значительно раньше (самые поздние сохранившиеся списки – именно XVII века, но содержание, сюжет и смысл говорят о том, что повесть гораздо старше). В этой повести буря прибивает корабль с купцом Дмитрием Басаргой и его маленьким сыном к чужому берегу, где правит жестокий царь; царь задает Басарге загадки, обещая казнить, если он их не отгадает; загадки отгадывает маленький сын купца Борзомысл, который казнит жестокого царя и сам становится царем. К XVII и даже XVIII веку читателю уже стали не особенно интересны геополитические сюжеты прошлых веков – обоснование права Борзомысла на престол, восходящее к Византии и Риму, например[18], – зато на первый план в позднейших списках повести выходят ее сказочные элементы.

Оригинальные русские повести XVII века отличаются в основном авантюрным сюжетом. Некоторые из них – скорее, бытовые, как, например, «Повесть о Фроле Скобееве», где прохиндей Фрол Скобеев обманом женится на дочери советника Нардина-Нащокина. Другие – скорее, сказочные – такова, к примеру, «Повесть о Савве Грудцыне». В ней юноша Савва в чужом городе согрешает с женой хозяина дома, где остановился. К грешному юноше привязывается бес, который вынуждает его подписать отречение от Бога. Бес всюду сопровождает Савву, поступает с ним в войско, где становится оруженосцем, и Савва с его помощью совершает великие подвиги. Затем Савва тяжело заболевает, раскаивается, к нему является Богородица, которая требует, чтобы он пришел в церковь. В церкви с неба падает его отречение, с которого стерты все слова, – и Савва, выздоровев, уходит в монахи.

Похожий мотив мы встречаем и в «Повести о Горе-злосчастии» – поэтической истории безымянного молодца, который нарушил родительские заветы «не пить двух чар за едину», не похваляться, не заглядываться на «добрых красных жен», – и в результате к нему привязался не бес даже, как к Савве Грудцыну, а вполне фольклорное Горе-злосчастие. Это не дьявол как таковой, а злая судьба, злая доля, невезение – вечно сопровождающий человека спутник, циничный товарищ, заставляющий его совершать глупые поступки, терять все, что у него есть. Вроде бы молодец стремится к свободе, хочет быть самостоятельным, старается оторваться от привычного уклада жизни отцов – но оборачивается это разорением, утратой состояния, доброго имени и едва ли не самого себя. Автор «Горя-злосчастия» печально иронизирует по поводу бедности и богатства, мудрости и глупости, над молодцем и над жизнью вообще.

Вот, к примеру, молодец, отчаявшись отвязаться от Горя, поклонился ему, как Горе требовало, и пошел дальше:

Пошел, поскочил доброй молодец

по кругу, по красну по бережку,

по желтому песочику;

идет весел, некручиноват,

утешил он Горе-злосчастие

и сам идучи думу думает:

«когда у меня нет ничево,

и тужить мне не о чем!»

Остается только смеяться

Вот эта горькая ирония человека, все потерявшего, очень свойственна литературе XVII века. Академик А. М. Панченко, исследовавший смеховую культуру Древней Руси, замечал, что смех в литературе этого столетия «выpaжaл oппoзицию oфициaльнoй литepaтype c ee блaгoчecтивoй cepьeзнocтью или блaгocтнoй yлыбкoй. Bтopжeниe cмexa в пиcьмeннocть cвидeтeльcтвoвaлo o кopeннoй пepecтpoйкe pyccкoй кyльтypы, o пoявлeнии литepaтypнoгo «миpa нaвывopoт», cмexoвoгo aнтимиpa». Законы этого мира академик Панченко описывает так: «У них свое «богослужение», которое отправляется не в церкви, а в кабаке, стихиры и каноны они слагают не святым угодникам, а пропойцам, звонят не в колокола, а в «малые чарки» и в «полведришки пивишка» («Служба кабаку»). У них свое представление о праве, суде и справедливости (герой «Повести о Ерше Ершовиче, сыне Щетинникове» побеждает не потому, что прав, а потому, что смел, удал, ловок, беззастенчив). У них свой монастырский устав, где пост и молитва заменены обжорством и пьянством («Калязинская челобитная»). Кабак они превращают в церковь, а церковь – в кабак. (…) В этом мире даже календарь – особый, небывалый, смеховой: служба кабаку поется «месяца китовраса в нелепый день». Что касается идеалов смехового мира, то они ничуть не похожи на христианские. Здесь никто не думает о Царстве небесном. Здесь мечтают о стране, где всего вдоволь и все доступно. Такой сказочный рай обжор и пьяниц описан в «Сказании о роскошном житии и веселии»: «Да там же есть озеро не добре велико, исполненно вина двойнова. И кто хочет, – испивай, не бойся, хотя вдруг по две чашки. Да тут же близко пруд меду. И тут всяк, пришед, хотя ковшем или ставцом, припадкою или горьстью, бог в помощь, напивайся. Да близко ж тово целое болото пива. И ту всяк, пришед, пей да и на голову лей, коня своего мой да и сам купайся, и нихто не оговорит, ни слова молвит».

Эта волшебная страна отчасти сродни тем сказочным странам русских сказок, где текут молочные реки с кисельными берегами, отчасти – немецкой стране дураков Шлараффии и другим ее сказочным аналогам (эту волшебную страну, кстати, напоминает гончаровская Обломовка). Живут в этих краях, разумеется, дураки: для смеха нет исключений.

Опять же, процитируем академика Панченко: «Основной парадокс шутовской философии гласит, что мир сплошь населен дураками, и среди них самый большой дурак тот, кто не догадывается, что он дурак. Отсюда логически вытекает, что в мире дураков единственный неподдельный мудрец – это шут, который валяет дурака, притворяется дураком (вспомним сказки, где дурак всегда умнее всех). Поэтому «старинный дурацкий смех» вовсе не бессознателен и не наивен. Это своеобразное мировоззрение, выросшее из противопоставления собственного горького опыта «душеполезной» и серьезной официальной культуре».

У дурака за душой ничего нет; о нищете и наготе рассказывает «Азбука о голом и небогатом человеке», временами подозрительно напоминающая сетования псалмопевца царя Давида: «Разум мой не осяжет, живот мой – не обрящет своей бедности, все на меня восстали, хотят меня, молодца, вдрук погрузить; а бог не выдаст – и свинья не сьест!»

Он и на суд не надеется: суд заведомо ложен, и спастись можно только отчаянной хитростью. Так в «Шемякином суде» богатый брат тянет в суд бедного брата, потому что тот испортил ему лошадь: нечаянно оторвал ей хвост. По дороге в суд бедный брат на ночлеге нечаянно падает с полатей и убивает ребенка. Отец ребенка, поп, идет вместе с богатым братом судиться. Несчастный ответчик хочет броситься с моста и убиться насмерть, но падает на старика, которого сын везет по льду на санях, – и сын тоже идет к судье. На суде несчастный обвиняемый показывает судье Шемяке объемистый узел – это камень, завернутый в платок. Судья думает, что ему обещают подарок, и присуждает бедняку владеть лошадью, пока у той не отрастет хвост, жить с женой попа, чтобы она родила нового ребенка. А сыну нечаянно зашибленного старика велит отомстить, бросившись на обидчика с того же моста. В итоге судья узнает, что подсудимый, в случае иного приговора, зашиб бы его камнем, и благодарит Бога за спасение, а истцы откупаются от ответчика.

Ничего другого герою сатиры XVII века и не остается, кроме отчаяния и горького смеха над собой и другими.

Театр уже появился

Скоморохи в это время подвергались гонениям: они носили личины, кувыркались, паясничали, высмеивали все и вся, в том числе церковь. В скоморошеских шутках было немало народного грубого юмора, отчего церковь, в особенности «ревнители благочестия», к числу которых принадлежал протопоп Аввакум, считала их «глумцами». Сам протопоп Аввакум, как мы помним, лично изгонял скоморохов из города, чтобы они не развращали его паству. Даже слова «позор», «позорище», которые и до сих пор в некоторых славянских языках означают «зрелище», «театр», стали обозначать нечто постыдное.

При таких гонениях устойчивой традиции народного театра – такого, как, к примеру, как итальянская комедия дель арте, – в России не появилось. Тем не менее стали популярны кукольные представления с главным героем – веселым проходимцем, которого сначала звали Ванька Рататуй, а потом, как принято считать, прозвали Петрушкой в честь шута императрицы Анны – Пьетро-Мира Педрилло. Кукольники-петрушечники ходили по городским дворам еще в начале ХХ века.

У кукольного театра были и другие разновидности: раек и вертеп. Райком называли ящик с большим увеличительным стеклом, в который вставляли рулон с картинками из жизни Адама и Евы в раю; раешник показывал картинки и комментировал их стихами (отсюда, как мы помним, пошло понятие «раешный стих»). Вертеп – это двухэтажный ящик, на верхнем этаже которого разыгрывали новозаветную историю о Рождестве Христовом и царе Ироде, а на нижнем – интермедии (например, «Лыцарь и девица»).

Народным театром принято называть традиционную ролевую игру обычных людей, а не профессиональных «игрецов». Такая игра была изначально связана с ритуалами и обрядами – свадебными, например, или масленичными – скажем, спор между Зимой и Весной. Но по-настоящему народный театр появился на рубеже XVII–XVIII веков, включив в себя балаганные и скоморошеские традиции. Пьесы были разные, в том числе восходящие к народным стихам и сказкам («Аника-воин», «Гуси-лебеди»), фольклорным сценкам («Барин и слуга», «Мнимый барин»). Но самыми популярными народными драмами стали «Лодка» (инсценировка песни «Вниз по матушке по Волге) и – уже в XVIII веке – «Царь Максимилиан». Это была драма о жестоком царе-язычнике, который убил своего праведного сына-христианина Адольфа. Современники воспринимали ее как прямую аллюзию на трагические отношения между царем Петром и царевичем Алексеем. Впрочем, это мы уже забежали вперед.

Большой популярностью пользовался церковный театр – представления на религиозные сюжеты, которые разыгрывали в дни церковных праздников (их не следует путать с литургической драмой, особым обрядом, или церковным чином – театрализованной частью богослужения вроде «Шествия на осляти», крестного хода в Вербное Воскресенье, когда Патриарх ехал на осле, которого царь вел под уздцы). Такие представления опирались на западные традиции мистерий – народных представлений на религиозные сюжеты. Пьесы для театра писали видные деятели Церкви. Святитель Дмитрий Ростовский, автор сборника житий русских святых «Четьи-Минеи», написал несколько пьес, из которых сохранились две: «Рождественское действо» и «Успенское действо». Перу Симеона Полоцкого – поэта, богослова, воспитателя детей царя Алексея Михайловича – принадлежат две пьесы: «О Навходоносоре царе, о теле злате и о триех отроцех, в пещи не сожженных» и «Комедия притчи о блуднем сыне».

В духовных учебных заведениях тоже появились свои школьные театры. Сюжеты их спектаклей в основном были религиозными, однако иногда постановки посвящались царствующим особам, а действие перемежалось интермедиями – например, небольшими сатирическими пьесами, которые высмеивали пороки. Первый школьный театр открылся в Киево-Могилянской коллегии в 1672 году, затем появился театр в Славяно-греко-латинской академии, которая была создана в Москве в 1687 году. Самые популярные постановки школьного театра пришлись уже на Петровское время.

Придворный театр[19] царя Алексея Михайловича содержался полностью за счет казны. Зрители собирались на представления в Комедийной хоромине в подмосковном селе Преображенском, где царь со своим двором проводил летние месяцы, и в Комедийных палатах Кремля. Лицедейство, еще отождествляемое со скоморошеством, святочными игрищами, ношением «личин», считалось неприличным занятием для православного человека, «бесовской утехой», поэтому первых актеров выписали из-за границы. В театре ставили пьесы и играли в основном жители московской Немецкой слободы, а впоследствии – и Мещанской слободы, выходцы из Белоруссии и Литвы. Первым автором пьесы для русского театра стал лютеранский пастор из Немецкой слободы Иоганн Готлиб Грегори, он же обучал актеров. Пьесы писали специально для этого театра – до нас дошло десять названий, в том числе «Орфей», «Артаксерксово действо», «Олоферново действо», «Жалобная комедия об Адаме и Еве» и т. п. В спектаклях обычными были музыкальные вставки, танцы, интермедии. Играли в театре только мужчины.

Стихи теперь не поют

Еще одно открытие XVII века – стихи, книжная поэзия.

Нельзя сказать, чтобы древнерусская литература совсем не имела никакого представления о поэзии.

В древнерусской литературе существовала не только проза, но и орнаментальное торжественное красноречие, построенное на узорчатом «плетении словес», и гимнография – созданные для богослужений поэтические тексты (например, восхваляющие местночтимых святых, посвященные местным праздникам). Для них характерна была особая ритмическая организация речи: ведь ораторские жанры рассчитаны на устное произнесение (об этом шла речь в предыдущей главе применительно к «Слову о Законе и Благодати» митрополита Иллариона).

Мы уже видели, что одним из самых распространенных приемов в книжном жанре «слова» был синтаксический параллелизм – повтор одинаковых синтаксических конструкций. Мы встречаем их в изобилии уже в древнейших памятниках русской литературы: «под трубами повити, под шеломы възлелеяни, конець копия въскръмлени» («Слово о полку Игореве»).

В «Слове о погибели Русской земли» появляются глагольные (и даже не только глагольные) созвучия – первые рифмы: «то все покорено было Богом крестияньскому языку поганьскыя страны: великому князю Всеволоду, отцу его Юрью, князю кыевьскому, деду его Володимеру и Манамаху, которым то половьци дети своя полошаху в колыбели. А Литва из болота на свет не выникываху. А угры твердяху каменыи городы железными вороты, абы на них великыи Володимер тамо не възехал». Это еще не рифмы как таковые – это именно созвучия глаголов, стоящих в одной и той же форме, в одинаковых синтаксических конструкциях.

В «Молении Даниила Заточника» мы замечаем изысканные созвучия, похожие на составные рифмы куда более позднего времени: «Зане, господине, кому Боголюбиво, а мне горе лютое; кому Бело озеро, а мне черней смолы; кому Лаче озеро, а мне на нем седя плачь горкий».

В XV веке появились «покаянные стихи» – по сути, первая книжная лирика. На самом деле это были песни, которые исполнялись на известные церковные «гласы» – мелодии, но никогда не пелись во время богослужения. Их переписывали монахи, включали их в Четьи-Минеи, назидательное чтение для мирян. Они примыкали по смыслу к богослужебным книгам, к церковным канонам (песнопениям в честь святых или праздников); они содержат многочисленные заимствования из текста погребальной службы, покаянного канона, псалмов и т. п.

Вот первый известный покаянный стих «Плач Адама» (это стихотворение целиком написано на алтарной двери, хранящейся в Музее древнерусской культуры имени Андрея Рублева):

Плакася Адам

пред раем сидя:

Раю мой, раю,

прекрасный мой раю!

Мене ради, раю,

сотворен еси,

а Евги ради, раю,

затворен еси.

Уже яз не слышу

архангельска гласа,

уже яз не вижу

райския пищи.

Увы мне, грешному,

помилуй мя, падшаго!

Это еще не стихи как таковые – это пока песни, их текст не отделим от музыки. К XVII веку они окончательно смыкаются с «духовными стихами» – фольклорными песнями на религиозные сюжеты. А книжных стихов пока нет.

Интересно, что в Византии стихотворная традиция уже существовала. Даже сам святой Кирилл, просветитель славян и создатель славянской азбуки, писал силлабические стихи без рифмы (вот, к примеру, первая строфа из его «Прогласа»):

Прогласъ ѥсмь свѧтоу ѥваньгелью:

ко пророци прорекли сѫтъ прѣжде,

Христъ грѧдетъ събьратъ ѩзыкъ,

Свѣтъ бо ѥстъ вьсемоу мироу семоу.

Се събыстъ сѧ въ седмыи вѣкъ сь.

Однако в древнерусской традиции силлабические стихи не прижились, древнерусские книжники даже переводили их прозой, заботясь больше о точности передачи содержания, а не о форме.

Силлабическое стихосложение, силлабика (от греческого слова συλλαβή – слог) – это система стихосложения, основанная на равенстве количества слогов в строках стихотворения. Обычно в строке 11–13 слогов, а ударение падает на предпоследний или последний слог. Эта система естественна для языков с фиксированным ударением в слове (например, для французского и польского). Считается, что в русскую литературу силлабический стих пришел из Польши.

Пример:

Не сила капли камень пробивает,

но яко часто на того падает;

Тако читаяй часто научится,

аще и не остр умом си родится.

(Симеон Полоцкий, «Частость»; в каждой строке по 11 слогов.)

А. М. Панченко считает, что причиной такого отторжения стихов стало желание Церкви отделиться от фольклора, идеологически чуждого ей искусства, – вплоть до того, что она отказалась от звучания музыкальных инструментов в храме и ограничилась пением без аккомпанемента, поскольку музыкальные инструменты были неотъемлемым атрибутом скоморохов. А стихи тоже связывались с фольклором, скоморошеством, балагурством.

Древнерусская литература была назидательной, поучительной; лирика в жизни древнерусского человека, разумеется, была, но она существовала не в книжной словесности, а в фольклоре. Именно к фольклору обращался человек, когда плакал и радовался. Фольклор прорывался в книжную словесность, когда автор заговаривал о задушевном, горячо любимом – не только каялся в грехах и возносил хвалы святым, но и горевал о разорении родной земли, мучился тревогой о людях, ушедших в ратный поход, жаловался на свою горькую судьбу, рисовал красоты природы и замечал, как она откликается на человеческое горе или радость. Так в книжную словесность стали проникать заклинания, плачи, песни, причитания.

Из-за гонений на скоморохов фольклор стал уходить из городской жизни, и образованные горожане стали обращаться к книжной поэзии. Стихов как таковых до XVII века в самом деле не было: и в фольклоре лирика была неразрывно связана с музыкой, и духовные стихи, посвященные человеческой греховности и необходимости покаяния, распевали на церковные гласы. Стихи, которые не поют, а декламируют, появились только в XVII веке.

Народная поэзия в это время была тонической: в стихотворной строке должно было быть фиксированное количество ударений. Рифмы в народных песнях, духовных стихах и былинах не было. Однако это вовсе не означает, что фольклорная поэзия ее совсем не знала: рифма существовала в прибаутках («я там был, мед-пиво пил»), пословицах («рыбак рыбака видит издалека», «мороз невелик, да стоять не велит»), в заговорах, в свадебных приговорах и т. п.

Тоническое стихосложение, тоника (от греческого слова τόνος – напряжение, ударение) – система стихосложения, в основе которой лежит равное количество ударных слогов в строке. Количество безударных слогов относительно свободно: на один ударный слог в стопе может приходиться разное количество безударных – от нуля до трех-четырех. Типичный пример тонического стиха – русские былины.

Пример:

Он е’дет в по’ле, спотеша’ется,

Он броса’ет па’лицу була’тную

Вы’ше ле’сушку стоя’чего,

Ни’же о’блаку да ходя’чего…

(Былина «Илья Муромец и Святогор»; в большинстве строк по 3 ударения.)

Рифмованным был и раёшный стих, восходящий к скоморошеской традиции: в нем попарно рифмовались строчки, не имеющие внутреннего ритма; раешник иногда даже называют рифмованной прозой.

Само слово «раёшный», как уже сказано выше, восходит к народным ярмарочным представлениям – к ящику-райку, в котором показывали движущиеся картины об Адаме и Еве в раю: именно поэтому стихи, сопровождавшие представление, стали называться «раёшником». Раёшный стих – очень древний: таким стихом разговаривали персонажи кукольного театра, так привлекали зрителей балаганные зазывалы. Обозреватель петербургского журнала «Репертуар и пантеон» в 1843 году писал: «Еще одна <…> русская забава, это райки. Их было нынче множество. Остановитесь и послушайте <…>: “ Посмотрите, поглядите, вот большой город Париж, в него въедешь – угоришь, большая в нем колонна, куда поставили Наполиона; <…> Тррр! Другая штучка! Поглядите, посмотрите, вот сидит турецкий султан Селим, и возлюбленный сын его с ним, оба в трубки кур”ят и промеж собой говорят“»[20].

Первый авторский текст, написанный раешником, – это часть «Послания дворянина к дворянину» Ивана Фуникова, созданногов 1608–1609 годах. Иван Фуников – это помещик, которого в осажденной войсками Василия Шуйского Туле захватили восставшие под руководством Ивана Болотникова. В городе начался голод; восставшие считали, что Фуников прячет от них зерно, и требовали его отдать. Фуников жаловался в послании стихами и прозой; поразительно, что в прозе он совершенно серьезен и рассказывает, что разбойники не щадят ни стара, ни мала, а в стихах иронизирует над собой и своим плачевным положением:

«Седел 19 недель, а вон ис тюрьмы глядел.

А мужики, что ляхи, дважды приводили к плахе,

за старые шашни хотели скинуть з башни.

А на пытках пытают, а правды не знают,

Правду-де скажи, а ничего не солжи.

А яз ин божился и с ног свалился и на бок ложился:

«Не много у меня ржи, нет во мне лжи,

истинно глаголю, воистинну не лжу».

И они того не знают, болши того пытают.

И учинили надо мною путем, мазали кожу двожды кнутом».

В Смутное время и тонический стих, и раёшник, и рифмованные силлабические стихи (скорей всего, пришедшие из Европы через Польшу и Украину) впервые стали записывать: они фиксируются в рукописях. Силлабические стихи уже были знакомы русскому образованному читателю из киевских печатных книг; вместе с ними в языке появляется понятие «вирши». Слово «вирши» произошло от латинского versus – стих; по-польски – wiersz, по-украински – вірш. Так изначально назывались духовные, а потом и светские силлабические стихи. А вместе с ними – и мода на изысканные стихотворные упражнения: стихи в виде звезд, крестов, других фигур.

Первое такое стихотворение-молитва на русском языке было написано поэтом Евстратием; автор надписал: «сей стих римляне нарицают серпентикум версус»: в самом деле, для того, чтобы прочитать стихотворение, надо ползти по его извилистым строчкам змейкой[21].

Эти два разных полюса – серьезные богословские силлабические стихи и скомороший раёшник – постепенно сближались в литературе XVII века. Их сближение привело к появлению в середине века «двоестрочных согласий» – стихов, в которых неравносложные строчки были попарно связаны рифмой. Они, пожалуй, больше походили на раешник, но авторы старались дистанцировать от несерьезного раёшного стиха с его интересной, часто сложной, каламбурной рифмой: они ограничивались самой простой рифмой – как правило, соединяя ею одинаковые части речи в одной и той же грамматической позиции.

Вот, например, начало одного из стихотворений князя Ивана Хворостинина:

Полки обнищавшие, Иисусе, вопиют к Тебе,

Речение сие милостивное приими, владыка, в слух Себе.

Еже на нас вооружаются коварством сего света,

Всегда избави, Господи, нас от их злаго совета.

В первой строке – 16 слогов, во второй – 20, в третьей – 17, в четвертой – 16. Рифмы, кроме «тебе-себе» и «света-совета», далее такие: гордость-бодрость, изображают-приражают, супостаты-палаты и т. п.

Князь Хворостинин не чужд и стихотворного щегольства: он с удовольствием сочиняет «краеграния» – акростихи, в которых обозначает свое авторство – «Превод Князя Ивана Хворостинина».

Такие же простые рифмы, такую же любовь к акростихам, те же традиционные поучительные темы мы находим в стихотворениях так называемой «приказной школы» – круга московских стихотворцев, активно работавших до никоновской реформы. Некоторые из этих поэтов служили в московских приказах (отсюда и название): в Патриаршем московском приказе, в Посольском приказе; некоторые – в Книжной справе. В этот круг входили священники Михаил Рогов и Стефан Горчак, монах Савватий и другие; в основном они писали послания друг другу. В каждом послании был акростих – имя адресата послания и имя автора. Среди поэтов «приказной школы» была одна женщина, Евфимия Смоленская, возможно, первая среди русских женщин-стихотворцев. Ее перу принадлежит «Молитва Господу Богу благодарная и песнь плачевная предикатора некоего сожителницы с треми чадами» – молитва жены священника, который был арестован после взятия Смоленска войсками Алексея Михайловича:

Не могу скорьби престати

и от сердца не рыдати! —

Видех любимаго связанна,

ноги и выя окованна,

бесчестно от нас ведома,

в незнанну страну везома.

Сама жизнь отлучися!

Во граде, где не родися,

детки со мною младенки,

сиротки осталис маленки.

Но что мне се сотворися?

Зачто тако устройся? —

Солнце облаком покрыся,

и день во мрак преложися.

Много о сем размышлала

и вины о том искала.

Токмо едину обрела:

сия бо вся мне содела,

егда без скорби живяше,

о души своей не радяше,

волю божию преступая,

во гресех дни изживая.

Достойна бых посечения

и вечнаго мучения[22].

Акростих – стихотворение, в котором начальные буквы каждой строчки образуют слово или несколько слов.

Однако постепенно силлабическая поэзия начинает отвоевывать свое место под солнцем, и связано это в основном с тем, что в этом русле работают незаурядные люди и талантливые поэты – Симеон Полоцкий и его ученики.

Симеон Полоцкий был человеком преимущественно западной культуры. Город Полоцк, где он родился и жил, был частью Великого Княжества Литовского, которое входило в состав Польши. Он учился в Киево-Могилянской коллегии, где преподавание велось по образцу западных коллегий: студенты изучали языки (славянский, латинский, греческий), философию, богословие, арифметику, поэзию, риторику, музыку, участвовали каждую субботу в учебных диспутах. Кстати, ту же коллегию впоследствии заканчивали и другие крупные церковные и литературные деятели этого времени – святитель Димитрий Ростовский, Феофан Прокопович и Стефан Яворский.

Симеон Полоцкий был монахом в Полоцком Богоявленском монастыре. В 1656 году монастырь посетил царь Алексей Михайлович, и монах-поэт поднес ему свои стихи – «Метры». Стихи царю понравились, и со временем Симеон Полоцкий перебрался в Москву, где стал активно участвовать в церковных и светских делах, а с 1667 года – воспитывал царских детей, для которых сам писал книги и учебные пособия. Среди этих книг был «Вертоград многоцветный» – целая стихотворная энциклопедия, куда вошли сведения обо всем на свете: об исторических деятелях, минералах, животных, растениях, звездах, грехах и добродетелях. Обо всех своих персонажах, будь то Александр Македонский или «слон нелеполичный» (то есть с нелепой мордой), автор говорит с одинаковой интонацией, пользуется одними и теми же приемами и риторическими красотами. Кстати, цитате про слона стоит уделить внимание:

Слон нелеполичный и велбуд горбатый

имеют обычай естеством завзятый,

Еже внегда воду оным чисту пити,

первее ногами ону возмутити.

А красот много: ведь Симеон Полоцкий придерживается в литературе западной традиции – а там в XVII веке уже владычествует барокко с его тяготением к сложности и орнаментальности. С Симеона Полоцкого, по сути, начинается русское барокко в литературе: сложный сюжет со множеством ответвлений, детали, описания, сложные сравнения. Симеон Полоцкий старается быть не только поучительным, но и занимательным: он любит рассказывать истории с замысловатым сюжетом.

«Вертоград многоцветный» выстроен по алфавиту – от «Аарон» и «Авва Отче» до «Я», «Щ», «Пси» и «Фита»: «Языцы огненнии», «Язычливый», «Щастию не верити», «Псалом», «Юность», «Фома»… Между ними – в основном духовные понятия – «Грех», «Овцы Христовы», «Плоть покаряти» – но есть и такие стихотворения, как «Нос, скушенный отцу», «Дева-инок, оклеветанная блудом» или «Инок мясоедец». Стихотворение с чудесным названием «Жабы послушливыя», например, рассказывает о добродетельном монахе, который всегда слушался своего начальства. Однажды жабы возле монастыря квакали так громко, что мешали служить литургию. Тогда настоятель монастыря в шутку сказал этому монаху: иди, мол, запрети им квакать. Тот спокойно пошел и запретил:

Иде к жабам и рече: «Именем Христовым

завещаю вам, жабы, не быти таковым.

Престаните отселе досадно кричати!»

Оттоле гласа тамо жаб не бе слышати.

Заканчивается все увещеванием прихожанам не болтать в церкви: мол, жабы – и те умолкают, когда их просят, а вы нет:

Еще огорчившеся хулят иерея,

обличения злобы не любят своея.

Наипаче щекочут язычныя бабы,

досаждающе паче, неже овы жабы.

Тщитеся убо, бабы, жабы подражати,

во время жертв духовных глас свой удержати!

Практически все стихотворения состоят из 13-сложных, реже 11-сложных строк, попарно соединенных рифмой. Рифма простая, очень часто глагольная. Ударения никак не упорядочены. Стихи Симеона Полоцкого и поэтов его круга – очень умозрительные, головные: они проповедуют, наставляют, рассказывают истории, просвещают – но в них нет чувства. Русская поэзия еще не умеет плакать, восторгаться, скорбеть и радоваться.

Так же хладнокровны стихи ученика Симеона Полоцкого – Сильвестра Медведева и его родственника Кариона Истомина – хотя их собственная жизнь изобилует событиями и страстями.

Сильвестр Медведев руководил собственной школой, участвовал в многочисленных интригах (в том числе в подделке документов, устанавливающих право царевны Софьи на трон в обход царевичей Ивана и Петра), вел ожесточенную богословскую полемику. Он участвовал в заговоре стрельцов, был схвачен, подвергнут пыткам, расстрижен из монахов и сослан; обвинен в ереси – наконец, снова обвинен в участии в заговоре против царя и казнен отсечением головы.

Стихи Сильвестра Медведева в основном представляют собой заимствования из стихотворений Симеона Полоцкого, приспособленные к задачам автора, – то есть представляют собой центоны[23]. Это не означает плагиата: в то время еще не было представления об авторском праве, а заимствования у других авторов, использование их сюжетов, героев, фрагментов из их произведений было совершенно обычным делом: подражание образцам считалось важнейшим способом литературной учебы.

Центон – стихотворение, полностью состоящее из строк, написанных другим автором или другими авторами:

Однажды, в студеную зимнюю пору

Сижу за решеткой в темнице сырой.

Гляжу – поднимается медленно в гору

Вскормленный в неволе орел молодой.

И, шествуя важно, в спокойствии чинном,

Мой гордый товарищ, махая крылом,

В больших сапогах, в полушубке овчинном,

Кровавую пищу клюет под окном.

Любимая тема Медведева – крестные муки и смерть Христа.

А своему умершему учителю он посвятил длинный «Епитафион» – эпитафию, восхваляющую ум, добродетели и дела Симеона Полоцкого:

Зряй, человече, сей гроб, сердцем умилися,

О смерти учителя славна прослезися:

Учитель бо зде токмо един таков бывый,

Богослов правый, церкве догмата хранивый…

Карион Истомин учился не только у своего родственника Сильвестра Медведева, но и у его идейных противников – братьев Лихудов, ученых греков, которые впоследствии стали основателями Славяно-греко-латинской академии – первого в России высшего учебного заведения. Сильвестр Медведев представлял западную литературную, богословскую, образовательную традицию; братья Лихуды – восточную, византийскую. Карион Истомин, кажется, совместил в своем творчестве обе.

Он был главой московского Печатного двора и прославился не столько своими стихотворениями, написанными на разные торжественные случаи (военные победы России, события в жизни царских особ), сколько своим иллюстрированным «Букварем».

В нем каждой букве соответствовало аллегорическое изображение (фигура, вписанная в эту букву), несколько предметов или существ, названия которых с нее начинаются, и стихи о них.

Например, буква «Б» изображалась в виде рыцаря в доспехах, опершегося о копье; к этой картинке прилагались изображения буквы разными способами – от узорчатых буквиц до скорописи; изображение битвы («брань»), барана, барабана, бича, буйвола и бритвы, а также стихи, где упоминались Бог, барабан, брада (борода) и бич.

Эту книгу можно было читать несколько лет подряд: ребенку были понятны простые картинки и изображения букв, затем уже он мог понять стихи и их нравственный смысл (конечно же, в них были скрыты нравственные поучения), аллегорические изображения.

Стихи Кариона Истомина обычно короче, чем медлительные 13-сложники Симеона Полоцкого; особенно ему удаются рифмующиеся полустишия:

Преславну чуду явльшуся всюду всяк присмотрися, Богу дивися,

Како незримый всеми любимый Иисус Христос, в плоти днесь возрос…

В стихах Кариона Истомина возникает своеобразный ритм – еще, конечно, не правильное чередование ударений, характерное для силлабо-тонического стиха, но уже тяготение не только к равному количеству слогов, но и к равному количеству ударений в строке, характерному для народной поэзии: стихи как будто стремятся сами стать стройнее, ритмичнее, подравняться, подтянуться.

Для всех трех поэтов характерно барочное стремление к всеохватности поэзии, ее энциклопедичности: все трое не лирики, а учителя и просветители, они радеют о том, чтобы их читатели возрастали в познании истины. Стихотворные сборники Симеона Полоцкого и Кариона Истомина тяготеют к энциклопедичности, стремятся дать читателю свод духовных правил и знаний из всех известных областей науки. Например, «Полис» Кариона Истомина – это стихотворная энциклопедия, где рассказывается о двенадцати школьных науках (от грамматики и синтаксиса до мусики и врачевства), о временах года, частях горизонта, частях света, церковных таинствах – то есть книга представляет собой базовый краткий курс всех наук.

Традиции, заложенные поэтами-просветителями в XVII веке, во многом определяли пути развития поэзии и в следующем, XVIII веке. А некоторые введенные ими образы надолго остались в русской литературе. Например, Симеон Полоцкий в стихотворении «К гаждателю» упомянул Зоила, который некогда критиковал Гомера, как злого ругателя; с его легкой руки зоилами стали называть критиков и Державин, и Пушкин, и Крылов, и Тютчев.

Еще один след западноевропейского барочного влияния на русскую литературу – обильное использование античных мифологических образов даже в христианской проповеди. Это особенно заметно у украинских авторов и практически незаметно у московских. Например, у Лазаря Барановича, архиепископа Черниговского и Новгород-Северского, в его «Трубах словес проповедных» Богородица говорит: «Баснословят Поетове, яко Аполлин имат Девят Муз, иже, играющу на Лютне Аполлину припевают. Богу богом и Господеви Господем Аз Матерь его и Присно Дева имам Девы, яже ми преведошася в след мой, с ними же величит Душа моя Господа, от мене и Церков наученна, поет: Величаем тя Живодавче Христе»[24] – то есть весь хор парнасских муз величает Христа. Здесь мне кажется важным оговорить, что в церковной литературе XVII века трудно разграничить украинский и русский языки, четко поделить памятники литературы на русские и украинские. Как бы то ни было, языческие мифологические персонажи проникнут в московскую, а затем и в петербургскую литературу гораздо позже. Но именно поэты XVII века широко открыли двери, через которые влетит в русскую поэзию легкий Купидон, ворвутся музы, предводительствуемые Аполлоном, возьмется властвовать над сердцами Венера – хотя сами они еще и помыслить об этом не могли.

Время великих перемен

Пестрый язык эпохи

Петровская эпоха, перевернувшая Россию, изменила и ее язык, и ее литературу. Коренные изменения во всех областях русской жизни принесли в нее множество понятий и вещей, для которых в русском языке не было названий – именно это потребовало обновления словаря. В язык потоком хлынули иноязычные слова, и с таким обилием заимствований ему еще предстояло справиться.

Язык Петровской эпохи необыкновенно пестр – как лоскутное покрывало, в котором есть кусочки сукна солдатского мундира, парчи от священнической рясы, тафты от юбки знатной дамы. В этом языке – и заимствования, и церковнославянизмы, и просторечие, и тот особый стиль, который в петровские и допетровские времена связывался с судейскими и подьячими, а впоследствии привел к появлению официально-делового стиля с неизбежными канцеляризмами.

В переписке Петра I можно встретить самые разные стилистические пласты. Вот очень поэтичный, очень простой русский язык в личном послании: «Пожалуй, государь Федор Матвеевич, не сокруши себя в такой своей печали; уповай на Бога. Что же делать? И здесь такие печали живут, что жены мрут и стригутца». Вот язык дипломатии с его сложным синтаксисом и обилием заимствований: «И понеже Рыцарству и Земству сей Провинции, при позволенных всеобщих капитуляцих милостиво предоставлено, чтоб они, себе и наследникам своим в благосостоятельство и в сохранение, полезные кондиции выпросили. Того ради их всепокорнейшее генеральное прошение в том состоит, чтобы все их благополученные привиллегии, права, обыкновения, и вольности, владении и справедливости в духовных и светских делах, при каких случаях оные ни получены и от времени до времени ни употреблялись или употребляемы быть могли, без нарушения оставлены, содержаны и для действительности их на вечные времена без умаления наисильнейшим образом конфирмованы были». А вот лаконичный и суровый приказ по строительству порта: «Гавань в болварках исправить по чертежам; также зделать борствер и батареи под пушки, и пушки поставить как на гаване, так и па городе, понеже опасность мать есть Фартеции. Башню в море, также и каменное строение в городе, чинить по возможности, и отдать человек сто к артилериской работе и велеть учить стрелбе из пушек».

Язык самого Петра пластичен и разнообразен применительно к обстоятельствам; язык эпохи – так эклектичен, что смешение разных языковых пластов часто дает комический эффект. Например, в «Юности честном зерцале», популярном сборнике наставлений для юношества, мирно соседствуют такие советы: «Младый шляхтич, или дворянин, ежели в экзерциции своей совершен, а наипаче в языках, в конной езде, танцовании, в шпажной битве, и может доброй розговор учинить, к томуж красноглаголив и в книгах научен, оный может с такими досуги, прямым придворным человеком быти» – и «рыгать, кашлять и подобныя грубыя действия в лице другаго не чини»; «еще же зело непристойно когда кто перстом или платком в носу чистит, яко бы мазь какую мазал, а особливо при других честных людях». Красноглаголив, перст, рыгать, экзерциция – все это превосходно уживается в одном тексте.

Весь XVIII век и часть XIX, до Пушкина, русская литература будет стараться понять, как приспособить этот новый язык под ее нужды, как справиться с нашествием иноязычных слов, в которых она захлебывается, как упорядочить синтаксис. И конечно, – как на этом новом русском языке выразить то, что волнует современного человека? Как научиться говорить о любви, о философии, о просвещении, о судьбах Отечества? Развитие литературы неразрывно связано с ростом общественных запросов и развитием общественной мысли.

Увлекательные «гистории»

Как ни странно – а может быть, наоборот, вполне закономерно, – Петровская эпоха, которая принесла такие колоссальные перемены в жизнь страны, не дала выдающейся литературы. Жители страны продолжали читать переводную литературу: «Приключения Телемака», «Погубленный Рай», «Илиаду», «Энеиду» и пришедшие из Европы старинные рыцарские романы, популярные в XVII веке, – о Бове королевиче, о Брунцвике, о Петре Златых Ключей. К ним присоединились и новые «гистории» (буква «г» тогда обозначала и тот звук с придыханием, который произносится в греческом слове ἱστορία и латинском historia) о новых героях – не только принцах и королевичах, но и о обыкновенных жителях России. Таковы, например, «Гистория о российском матросе Василии Кариотском и о прекрасной королевне Ираклии Флоренской земли», «Гистория об Александре, российском дворянине», «Гистория о российском купце Иоанне и прекрасной девице Елеоноре».

В них, как и в старинных повестях, речь идет об удивительных приключениях сильных и храбрых героев, о их любви к необыкновенно прекрасным женщинам; герои так же терпят ужасные бедствия, на смену которым приходит чудесное спасение.

Но есть и отличия. В прежних повестях герой обычно – только игрушка в руках высших сил, от него зависит только его собственное благочестие или нечестие, за которое он получает наказание или награду. В нынешних «гисториях» религиозные мотивы сглажены, если вообще присутствуют. Это литература не столько душеполезная и воспитательная, сколько развлекательная. Зато главные герои в ней добиваются всего собственным умом, трудолюбием, находчивостью, как российский матрос Василий Кариотский.

В этих «гисториях» действие происходит уже не в мифологическом времени и пространстве, а в привычных читателю координатах: «Василий же, взяв от отца своего благословление, прииде в Санктпетербурх и записался в морской флот в матросы… Во единое же время указали маршировать и добирать младших матросов за моря в Галандию, для наук арихметических и разных языков; токмо оного Василия в старшие не командировали с младшими матросами, но оставлен бысть в Кранштате; но токмо он по желанию своему просился, чтоб его с командированными матросами послать за моря в Галандию для лучшего познания наук».

Вместе с тем в «гисториях» многое от сказки: например, Василий Кариотский спасает прекрасную королевну Ираклию от разбойников, но ее увозит некий адмирал, отец принуждает ее к браку с ним – и когда они едут венчаться, Василий выходит к ним и поет:

«И поехали к кирке, и как стали подъезжать близ той богадельни, идеже российской матрос, Василий, взяв арфу, нача жалобную играть и петь арию:

Ах, дражайшая, всего света милейшая, как ты пребываешь,

А своего милейшого друга в свете жива зрети не чаешь!

Воспомяни, драгая, како возмог тебя от морских разбойнических рук свободити,

А сей злы губители повеле во глубину морскую меня утопити!

Ах, прекрасный цвет, из очей моих нынче угасаешь,

Меня единого в сей печали во гроб вселяешь.

Или ты прежнюю любовь забываешь,

А сему злому губителю супругою быть желаешь.

Точию сей мой пороль объявляю

И моей дрожайшей воспеваю:

Аще и во отечестве своем у матери пребыти,

Прошу верные мои к вам услуги не забыти!

В самом деле, в текст «гисторий» часто вставлены монологи («речи»), арии, песни. Они свидетельствуют о том, что эти истории часто служили основой для театральных постановок, во-первых, и говорят о нарождающейся любовной поэзии, во-вторых.

Театр становится светским

Театр к этому времени, как мы помним, уже существовал в России, хотя и не так давно: менее четверти века. Но театр при дворе царя Алексея Михайловича закончил свое существование со смертью пастора Грегори, и Петр I решил, что при его дворе тоже должен быть театр – такой, какие он видел за границей.

По его поручению Посольский приказ пригласил в Москву странствующую труппу немца Иоганна Христиана Кунста. Пьесы, которые ставились в театре, перевели на русский язык в Посольском приказе; набрали русских актеров, открыли для них актерскую школу, возвели Театральную хоромину на Красной площади. В репертуар театра входили бытовые комедии, трагедии на античном материале и несколько комедий Мольера. Это был первый общедоступный русский театр – однако он просуществовал всего несколько лет и закрылся со смертью Иоганна Кунста. После него театр возглавил немец, золотых дел мастер Отто Фирст, однако дела он вел гораздо хуже, чем Кунст, в театре упали сборы, Фирста отстранили от дел, а представления прекратились. Петр возлагал на театр большие надежды – и через Посольский приказ заказывал ему пьесы на злободневные темы (например, о взятии «крепости Орешка»). Театру предназначалась роль не только развлекательная, но и агитационная – однако немецкий театр этой надежды не оправдал.

После его закрытия придворный театр завела для себя сестра царя Наталья Алексеевна – она даже писала для него пьесы. В основном репертуар этого театра составляли инсценировки житий из Четьих-Миней св. Димитрия Ростовского и романов о прекрасных рыцарях (Петра Златых Ключей и других). Работали школьные театры – и большим успехом пользовались постановки театра Славяно-греко-латинской академии и Хирургической школы Московского гошпиталя. В отличие от большинства школьных театров, где в основном ставили пьесы на религиозные сюжеты, театр Славяно-греко-латинской академии имел преимущественно светский репертуар. В него входили так называемые панегирические пьесы (то есть прославляющие монарха и его военные победы) и инсценировки рыцарских и любовных романов.

В панегирических пьесах, как полагалось в западных учебниках драматургии, часто появлялись аллегорические фигуры, которые воплощали Добродетель, Мир, Истину и так далее.

Русскому светскому театру еще предстояло появиться и развиваться на протяжении всего XVIII века – но уже эти первые театральные постановки сыграли свою важную роль в развитии русской культуры. Они расширили кругозор русского зрителя, сделав для него близкими и знакомыми античных авторов и героев, с одной стороны, и Мольера – с другой. Они ввели его в новый культурный мир «политеса», где между героями существовали особые куртуазные отношения, где герои разговаривали особым возвышенным языком, где пели «арии» о любви. Речь их часто была косноязычна и слишком усложнена – но именно с театральных подмостков русская «высокая» культура впервые заговорила о любви – не о христианской любви к ближнему, не о любви к Богу, а о простой человеческой любви.

О любви

Литература, как и человек, проходит через разные стадии взросления – в том числе и через подростковый возраст. Для европейской литературы таким подростковым возрастом стал Ренессанс – с его вниманием к внутреннему миру человека, с открытием человеческой телесности, с его ощущением могучей жизненной силы, с его отказом от аскезы, уходом от религиозной дидактичности, с верой в разум. Так подросший ребенок бунтует, уходя от родительских нравоучений в огромный открытый мир, – уходит, ощущая себя, с одной стороны, сильным и взрослым, но с другой – одиноким, сложным, стоящим перед лицом неразрешимых вопросов бытия.

Если время взросления приходится на войну, голод, кризис – его нельзя отменить; может быть, часть возрастных задач придется выполнить позже, но они неминуемо встанут перед человеком. То же самое, пожалуй, можно сказать о русской литературе: она не пережила Ренессанса вместе со всей Европой – отчасти в силу культурной изоляции, отчасти – из-за долгих периодов войн и тяжелых потрясений. Поэтому вряд ли возможно говорить о Ренессансе как таковом в русской культуре и в русской литературе – однако можно говорить о том, что в определенные исторические эпохи русская литература переживала важные изменения, идущие в том же направлении, что и развитие всей европейской цивилизации. И конечно, Петровская эпоха – эпоха, когда страна открывается миру, когда в страну приходит поток переводной литературы, как античной, так и современной, – наиболее близка по духу европейской эпохе Возрождения.

Одним их таких ренессансных открытий в русской литературе было открытие любви – но не той любви-служении Прекрасной Даме, о которой рассказывалось в переводах рыцарских романов, а о любви земных мужчины и женщины друг к другу, о которой пелось в народных песнях.

Женщина в эту эпоху перестает быть «сосудом диавольским». Историк русской литературы Александр Липовский замечал, что женщина теперь – «украшение общества, предмет галантного обхождения»; «она вызывает «страсть любовную», «негасимый огонь, запаляющий душу». Женщине и вызванной ею страсти посвящаются многочисленные «арии», вставленные в романы и театральные интермедии.

Но первая русская любовная лирика все же уходит своими корнями в народную песню. Первым известным автором русской любовной песни можно назвать стольника царицы Прасковьи Федоровны Петра Квашнина-Самарина. В его бумагах, которые исследователи датируют последними годами XVII века, сохранились наброски русских и украинских песен о любви, разлуке, о молодце, тоскующем по девице, о девице, ждущей молодца из дальнего похода… Его перу принадлежат легкие, нежные, выразительные строки. Например, такие как:

Ой, коли любишь, да не забывай же,

Ой, коли не любишь, да не поминай же!

Не так будет сердцу моему тяженько вздыхати,

Коли тебя, мой нелюбы, буду вспоминати[25].

Интересно, что в песнях Квашнина-Самарина лирический герой – чаще девушка:

Красота ль моя красота

Целуй меня миленкой

Згинь моя молодость

Пропади красота моя

Дуброва дуброва зеленая[26].

Квашнин-Самарин, человек образованный, отдал дань и силлабическому стихосложению:

И со слез, мой друг сердешной, ясны очи помутилис,

Со вздыханья, мой надеже, ретиво сердцо надселось.

Или то тебе, друг мой, годно, что меня уморити?

И тебе, моя надежа, ни хитро то учинити,

Лише б Богу не дати тебе бы о том ответу

И что уморити без своего привету.

Но силлабические опыты его, кажется, уступают тоническим по лирической силе, выразительности, живости чувства. Да и не рассчитана силлабическая поэзия на то, чтобы говорить о любви, – она по сути своей предназначена для дидактики.

А русской поэзии еще предстоит научиться говорить о любви, выработать для этого свой язык, свою систему образов – и это будет очень долгий путь.

Поэт и государь

Поэзия Петровского времени по-прежнему дидактична. Это не свободное излияние чувств, а выполнение поставленной задачи. Чаще всего это по-прежнему проповедь – или, учитывая изменившиеся времена, – публицистика.

Петр I очень заботился о распространении своих идей в обществе – для этого ему нужен был и театр, и основанная им первая русская газета. И конечно, ему нужны были талантливые ораторы, которые могли бы объяснять народу суть происходящих перемен. Главным местом для разговоров с народом напрямую оставался церковный амвон, главной формой разговора была проповедь. Поэтому Петр призывает к себе начитанных, образованных, хорошо владеющих словом проповедников.

Одним из них стал Стефан Яворский, игумен Пустынно-Никольского монастыря, которому Петр предложил архиерейскую кафедру в Рязани, когда услышал его проповедь на похоронах фельдмаршала Шеина. Стефан Яворский затем сделал серьезную карьеру, став президентом Синода после упразднения патриаршества, – однако служебные обязанности его тяготили, так же как и близость к двору: Стефан Яворский быстро разочаровался в политике Петра и стал его противником. В творческом наследии его основное место занимают проповеди, превосходные образцы ораторского искусства эпохи барокко – тяжеловесные, перегруженные аллегориями, метафорами, сложными сравнениями, риторическими фигурами (недаром он был автором учебника риторики). Стихи занимают сравнительно небольшое место – и это в первую очередь стихи на злобу дня, например, «Стихи на измену Мазепы, изданные от лица всей России».

Изми мя, Боже, – вопиет Россия, —

От ядовита и лютаго змия,

Его же ждаша адския заклепы, —

Бывшаго вожда Ивана Мазепы.

Ах! Тяжку горесть терпит мати бедна,

Утробу мою снедает ехидна.

Кто мне даст слезы, якоже Рахиле?

Восплачу горько в моем смутном деле[27].

Стефан Яворский писал стихи на русском, церковнославянском, польском и латыни. В стихах его заметно барочное влияние: столь популярная в культуре барокко тема смерти, мимолетности жизни особенно ясно звучит в его эпитафии Димитрию Ростовскому:

Взирай с прилежанием, смертный человече,

Како век твой проходит, а смерть недалече…

Эта эпитафия стала популярным духовным песнопением, ее текст часто помещали на лубочных картинах с изображением смерти в виде скелета и ангела с мечом, приходящих за человеком.

Куда более разнообразно поэтическое наследие Феофана Прокоповича, который – по мере отстранения Стефана Яворского от дел – стал фактически главой Русской церкви, а затем и юридически – главой Синода.

Феофан Прокопович – в отличие от консерватора Стефана Яворского – был очень близок по духу Петру I. Он учился в Киеве, в Польше, затем в Риме, где изучал не только богословие, но и поэзию, историю, риторику, философию. С кафедры проповедника он объяснял смысл реформ, защищал мирскую власть, говорил о пользе знаний и необходимости просвещения для искоренения пороков. В своей трагедокомедии «Владимир» (так автор сам обозначил жанр произведения) он изобразил противостояние князя Владимира языческим жрецам, которых назвал Жеривол, Пиар и Курояд, – но, конечно, зритель понимал, что здесь изображены отношения царя Петра и духовенства, которое сопротивляется его реформам. Именно «Владимир» заложил традицию создания трагедий на материале отечественной истории. Кстати, сатирическим изображением духовенства в своей трагедокомедии он не ограничился: даже в «Духовном регламенте», законе, определявшем положение Православной церкви, который он написал по просьбе царя, Феофан Прокопович сатирически изображает духовенство, в особенности монахов – тунеядцев и мятежников: «Разсуди всяк благоразумный, сколько тысящ в России обретается ленивых таковых прошаков, толикож тысящ не делают хлеба, и потому нет от них приходу хлебнаго. А обаче нахальством и лукавым смирением чуждые труды поядают, и потому великий хлеба расход вотще. Хватать бы таковых всюды, и к делам общим приставлять»[28]

Крупнейший русский сатирик XVIII века Антиох Кантемир во многом следует по стопам Прокоповича – а иногда и просто перефразирует его проповеди.

Прокопович дал русской литературе и образец торжественной оды – «Епиникион», написанный на трех языках – русском, латинском и польском, – в честь победы под Полтавой. Петр изображен на поле Полтавской битвы. Некоторые исследователи находили, что Пушкин в своей «Полтаве» наследует Прокоповичу, опирается на его текст (впрочем, практически любое изображение битвы в одах XVIII века так или иначе наследует «Епиникиону»):

Блисну огнем все поле; многия воскоре

излетеша молния; не таков во море

Шум слышится, егда ветр на ветр ударяет,

ниже тако гром з темных облаков рыкает,

Яко гримят армати, и гласом и страхом,

и уже день помрачи дым, смешен со прахом.

Страшное блистание, страшний и великий

град падает железный; обаче толикий

Страх не может России сил храбрых сотерти:

не боится, не радит о видимой смерти.

Но егда тя, о царю и воине силный,

узре посреде огня, объять ю страх зелный,

Вострепета и крайней убояся страсти,

да бы в едином лицу всем не пришло пасти[29].

Иногда Прокопович отдает дань «ученой», высокой поэзии, а иногда его стихи приближаются к народной песне – таково, к примеру, стихотворение «Плачет пастушок в долгом ненастьи»:

Коли дождусь я весела ведра

и дней красных,

Коли явится милость прещедра

небес ясных?

Ни с каких сторон света не видно, —

все ненастье.

Нет и надежды. О многобедно

мое щастье!..[30]

Феофану Прокоповичу мастерски удаются эпиграммы («К лихорадке», «К Селию»), он прекрасно владеет малой формой:

Речь Господня к рапу малодушному

Не бойся нимало, поне же я с тобою!

Не смотри на страхи, когда ты со мною.

О сердце трепетное! Перестань дрожати,

полагай надежду в моей благодати[31].

Он позволяет себе шутить – к примеру, его перу принадлежит целый цикл «Благодарение от служителей домовых за солод новомышленный домовому эконому Герасиму»: отец Герасим умел варить отличное пиво, и все обитатели дома, включая даже «малых детей» (то есть школьников), его за это благодарят. Этой улыбки никак невозможно найти у серьезнейшего Стефана Яворского – и здесь тоже Прокопович гораздо ближе по духу к Петру. Недаром надгробная речь Петру, которую он произнес, пронизана глубоко личным чувством утраты:

«Что се есть? До чего мы дожили, о россияне? Что видим? Что делаем? Петра Великаго погребаем! Не мечтание ли се? Не сонное ли нам привидение? Ох, как истинная печаль! Ох, как известное наше злоключение! Виновник безчисленных благополучий наших и радостей, воскресивший аки от мертвых Россию и воздвигший в толикую силу и славу, или паче, рождший и воспитавший прямый сый отечествия своего отец, которому по его достоинству добрии российстии сынове безсмертну быть желали, по летам же и состава крепости многолетно еще жить имущаго вси надеялися, – противно и желанию и чаянию скончал жизнь и – о, лютой нам язвы! – тогда жизнь скончал, когда по трудах, безпокойствах, печалех, бедствиях, по многих и многообразных смертех жить нечто начинал»[32].

Феофан Прокопович оставил два латинских трактата – «Поэтику» (1705) и «Риторику» (1706–1707), в которых излагал мысли о природе искусства, утверждающие идеалы Античности и Возрождения. Он сторонник высокого призвания поэзии: она должна заниматься не «изящными пустяками», а возносить «хвалы великим людям и память об их славных подвигах передавать потомству», она может «поведать о тайнах природы и о наблюдениях над движением небесных светил», она обязана «наставлять и гражданина, и воина, как жить на родине и на чужбине». Наставлять она может и монарха. Но ей нельзя быть нравоучительной и дидактичной, она должна «мешать приятное с пользой». Прокопович выдвигал очень разумные требования к художественному слогу: больше ясности, меньше украшательства, которым так грешило барокко. Удивительно, что еще до Ломоносова Прокопович различал высокий, низкий и средний слог.

Но постепенно расхождение между потребностями русских читателей и способностью русской литературы разговаривать с ними становилось все больше: насквозь архаичная, сурово религиозная, торжественная литература Петровского времени отставала от стремительной, любознательной, открытой миру эпохи. А значит, совсем скоро должны были появиться люди, стремящиеся писать по-новому – так, как велит эта новая эпоха.

Все разумно и по правилам

Из жизни общечеловеков

Так постепенно, шаг за шагом, год за годом, в русскую литературу просачивались европейские веяния. А в европейской культуре уже владычествовал классицизм. Вряд ли кому-то из читателей этой книги надо специально объяснять, что такое классицизм: еще из школьного курса литературы все помнят: вера в разум, побеждающий страсти, в силу просвещения, побеждающего гибельное невежество; ориентация на античные образцы; вера в то, что следование канонам и правилам в искусстве помогает создавать прекрасные произведения.

Все помнят, что в драматургии обязательны три единства (места, действия и времени), что писатель обязан просвещать читателя, показывать ему образцы героического и гражданственного поведения, обличать и высмеивать пороки – и что жанры делятся на высокие и низкие в зависимости от их предназначения. Образцы поведения задают высокие жанры: трагедия, ода, поэма; высмеивают пороки низкие жанры: басня, сатира, комедия. Трагикомедия не приветствуется как смешение жанров. Прозе не достается особого внимания, поскольку она считается предназначенной для публицистики и научных трактатов – и жанр романа, считающийся низким, не получает практически никакого развития. Он изображает случайное, сиюминутное – но классицизму важна не правда, не факт, а правдоподобие: то, что совершенно точно может быть, похоже на истину. Экзотический факт отбрасывается как случайность, а правдоподобный вымысел приветствуется.

Эпическая поэма, изображающая героев далекого прошлого, уже очищена от всех примет сиюминутного и бытового (они никому не известны и не важны; важен тот нравственный общечеловеческий урок, который читатель может извлечь из древней истории) – а потому она приближена к идеалу. Напрасно ожидать от героев классицистской трагедии, что в древних греках мы увидим что-то древнегреческое, во французах – французское, в русских – русское: все они – общечеловеки: положительные герои мужественны, разумны, превосходно владеют собой и предпочитают долг страсти; злодеи низки и коварны; резонеры словоохотливы и рассудительны. И зовут героев какими-то всечеловеческими именами – Клеонт, Медор, Димиза…

Чтоб в добрых нравах утвердить

Пожалуй, первым русским поэтом, который сознательно соблюдал законы классицизма в собственном творчестве, был Антиох Кантемир, грек по рождению. Его отец был правителем Молдавии, однако был вынужден перебраться в Россию, где стал сенатором. Антиох Кантемир знал несколько языков и служил русским посланником во Франции и в Англии – по шесть лет в каждой стране. Он писал сатиры, сознательно ориентируясь на принятые в его время образцы – прежде всего древнеримские сатиры Ювенала и Горация и французские – Буало.

Удивительно, что сатиры, которые Кантемир писал за границей, при его жизни (умер он рано, едва переступив порог сорокалетия) не были опубликованы в России, зато вышли за границей в немецком и французском переводах – в этом смысле Кантемир был полноправным участником европейского литературного процесса, его ценили французские просветители, в том числе Вольтер и Монтескье.

Он создал девять сатир (по поводу авторства девятой, правда, у ученых есть сомнения). Сатиры написаны правильным, тяжеловесным силлабическим стихом – точно таким же, каким писали русские поэты до него:

Мещанин, весь в золоте, с двора не съезжает

Без цуга и толпу слуг за собой таскает,

Расшитых тесемками по цветам печати, —

Что преж сего вывеска была больше кстати.

В огромном доме и пол и стены золотит;

За роспись пустых имен кучу денег плотит;

Ложных предков все дела исчислять не слаба

Его память; дуется, пока треснет, жаба[33].

Новизна сатир Кантемира – не в форме, а в содержании: они несут дух просвещения Петровских реформ. В одной из них, к примеру, Кантемир обличает невежество и восхваляет знание, во второй говорит о «злонравии дворян», которые гордятся заслугами предков, – тогда как лучше быть не потомком благородных предков, а самому быть благородным, самому заслужить высокое место в обществе работой для его пользы.

Главно воспитания в том состоит дело,

Чтоб сердце, страсти изгнав, младенчее зрело

В добрых нравах утвердить, чтоб чрез то полезен

Сын твой был отечеству, меж людьми любезен

И всегда желателен, – к тому все науки

Концу и искусства все должны подать руки[34].

Кантемир отдал дань и другим популярным в эпоху классицизма жанрам: написал несколько басен (пожалуй, первым из русских поэтов), несколько эпиграмм, начал писать героическую поэму о Петре I «Петрида», но не окончил ее, потому что был очень занят работой. Кроме того, он перевел на русский язык 55 песен Анакреонта, письма Горация, «Разговоры о множестве миров» Фонтенеля, две сатиры Буало – словом, неутомимо сеял семена европейской культуры на русской почве, и уже совсем скоро семена эти дали обильные всходы: очень скоро в России появилась своя басенная традиция, своя анакреонтическая лирика, новые попытки справиться с трудным жанром героической поэмы.

Полувеком, а то и веком позже, чем в Европе, – русская культура стала формироваться в русле классицизма.

Но главное, что оставалось сделать русской литературе, – это преодолеть сопротивление языкового материала, доставшегося ей от Петровской эпохи – материала пестрого и разношерстного. Его надо было упорядочить – от синтаксиса и грамматики до правил стихосложения. Для того чтобы говорить о любви или позволять себе изящные салонные шутки, неповоротливый силлабический стих был совершенно непригоден: им можно было высмеивать обжор и пьяниц, писать научные трактаты и проповедовать смирение, но признаваться в любви очаровательной девушке – означало обречь ее на смертную скуку.

Спор трех поэтов об изящном

Эту важную литературную задачу решали три крупнейших поэта XVIII века – сын сельского дьячка Василий Тредиаковский, дворянский сын Александр Сумароков и крестьянский сын Михаил Ломоносов. Они решали одни и те же задачи, но каждый по-своему, вели теоретические споры настолько бурные, что по накалу страстей они, пожалуй, даже превосходили современные рэп-батлы. Вот избранные фрагменты из полемики Тредиаковского и Ломоносова по поводу правописания падежных окончаний прилагательных. Ломоносов – Тредиаковскому:

…Языка нашего небесна красота

Не будет никогда попранна от скота.

Тредиаковский – Ломоносову:

Когда по-твоему сова и скот уж я,

То сам ты нетопырь и подлинно свинья.

Не отставал от них в неистовой ругани и Сумароков, предлагавший поискать в его творчестве такого «гнусного стиха», как у Ломоносова.

Что же стало причиной таких страстей – ведь не только желание считаться первым поэтом, не близость к трону?

Ну, для начала – о близости к трону. Конечно, понимание места поэта в мире и в государстве изменилось с XVII века. В XVII веке поэт – это духовный учитель, проповедник, представитель Высшей Истины, которая говорит его устами; над ним – только Бог. В XVIII веке поэт перестает быть голосом Бога и становится голосом разума, просвещения, красоты; если он при дворе – его задача помогать монарху, давать ему мудрые советы, откликаться на важные государственные события и доносить до народа их значимость. На практике близость ко двору означала, что поэт, по крайней мере, не умрет с голоду, а его торжественные оды, написанные ко дням именин и бракосочетаний членов императорской фамилии, будут хорошо оплачены. По сути, каждому из крупнейших поэтов XVIII века приходилось испытывать периоды тяжелой нужды и выпрашивать из казны деньги, чтобы была возможность заниматься своими трудами.

Конечно, каждому поэту было лестно числиться первым при дворе. Однако принципиальный спор шел не об этом. Но о чем же?

Бурная языковая стихия еще не укрощена, не ограничена берегами твердых правил: их еще только предстоит выработать. Правила грамматики, практическая стилистика, обозначения конкретных звуков буквами, реформа орфографии, русское стихосложение – все это становилось предметом оживленной полемики между Сумароковым, Тредиаковским и Ломоносовым.

У каждого из них были свои соображения о том, как упорядочить русскую грамматику, орфографию и синтаксис: как писать приставки и окончания? Как писать звонкие согласные на конце корня перед глухим суффиксом? Какими знаками препинания пользоваться? Надо ли отменить какие-то буквы или, наоборот, ввести в оборот новые?

В этой полемике они часто переходили всякие границы. Сумароков изобразил в своей комедии «Тресотиниус» Тредиаковского ученым педантом, который размышляет, об одной ноге должна быть буква «т» или о трех – да еще и безжалостно спародировал его сочинения, приложенные к его новаторскому трактату «Новый и краткий способ к сложению российских стихов с определениями до сего надлежащих званий» (1735).

А когда в конце 40-х годов Тредиаковский в своем «Разговоре между чужестранным человеком и российским об ортографии старинной и новой» предложил ввести букву «га» для обозначения звука «г», закрепив привычный «глаголь» за тем звуком, средним между «г» и «х», который произносят в южных русских областях, – Ломоносов откликнулся на это предложение сатирическим стихотворением, в котором почти каждое слово содержало букву «г». Он заканчивал список таких слов вопросом:

Гневливые враги и гладкословный друг,

Толпыги, щеголи, когда вам есть досуг —

От вас совета жду, я вам даю на волю:

Скажите, где быть «га» и где стоять «глаголю»?

О «Грамматике» Ломоносова Сумароков, раньше называвший его «российским Малербом», в своих «Примечаниях о правописании» неприязненно заметил: «Грамматика г. Ломоносова никаким Ученым Собранием не утверждена, и по причине, что он Московское наречие в Колмогорское превратил, вошло в нее множество порчи языка».

Такую же жесткую полемику вели между собой поэты и о том, что считать «длинными» и «краткими» в русском языке (в древнегреческом языке гласные бывают долгими и краткими, и метрика античной поэзии основывается на этом их свойстве); применимы ли к русскому языку правила стихосложения, выработанные для древнегреческого, латинского, французского, польского языков; возможен ли русский гекзаметр; есть ли разница в использовании ямба и хорея; можно ли пользоваться только женскими рифмами или можно еще и мужскими; допустима ли только смежная рифма, как в традиционной силлабической поэзии, или возможны какие-то другие виды рифмы.

Каждый поэт предлагал свои решения и свои усовершенствования поэтического языка. Самое интересное в полемике трех поэтов – это их соревнование в переводе псалма 143; все три перевода были изданы под заглавием «Три оды парафрастические». Тредиаковский перевел псалом хореем, Сумароков и Ломоносов – ямбом; «всех читающих обществу» было предложено рассудить спор. Как рассудило общество, не известно; известно, впрочем, что певцы кантов однозначно предпочитали Тредиаковского, что Ломоносов тоже потом стал переводить псалмы хореем, и что все три поэта после этого всерьез взялись за поэтические переводы псалмов.

Мученик поэзии

Старшим из этих трех поэтов был Василий Тредиаковский: он родился в 1701 году (Михаил Ломоносов – в 1711, Александр Сумароков – в 1717). Все знают, что юный Ломоносов пришел в Москву из своих Холмогор с рыбным обозом, чтобы учиться в Славяно-греко-латинской академии. Но мало кто знает, что Тредиаковский ради учебы в этой академии убежал из своей Астрахани, оставив там молодую жену, а потом ради учебы в Сорбонне прошел пешком всю Европу – от Антверпена, где он жил у русского посла, до Парижа.

Тредиаковский, может быть, сам не стал великим поэтом, но именно он проложил дорогу в поэзию своим младшим современникам и потомкам. В литературу он вошел с традиционными силлабическими стихами, самое известное из которых – «Элегия о смерти Петра Великого», написанное еще в стенах Славяно-греко-латинской академии:

Что за печаль повсюду слышится ужасно?

Ах! знать Россия плачет в многолюдстве гласно!

Где ж повседневных торжеств, радостей громады?

Слышь, не токмо едина, плачут уж и чады!

Се она то мещется, потом недвижима,

Вопиет, слезит, стонет, в печали всеми зрима.

В этом стихотворении действуют языческие боги – Паллада, Нептун и Марс; появляются аллегорические фигуры – Слава, Мир, Вселенна; поэт призывает плакать все науки – Философию, Механику, Математику; мы видим, как рыдает Политика, – словом, стихи напоминают и школьную драму, в которой такие аллегории были обычным делом, и панегирики XVII века.

Отправившись учиться в Сорбонну, Тредиаковский стал внимательно изучать классическую античную и современную французскую литературу. Следовательно, его собственные стихи тоже стали меняться: в них теперь меньше риторических фигур, украшений, зато больше живого чувства. Самое большое распространение на родине получили его написанные во Франции «Стихи похвальны России»:

Начну на флейте стихи печальны,

Зря на Россию чрез страны дальны:

Ибо все днесь мне ее доброты

Мыслить умом есть много охоты.

…………..

Чем ты, Россия, не изобильна?

Где ты, Россия, не была сильна?

Сокровище всех добр ты едина,

Всегда богата, славе причина…

Тредиаковский перевел на русский язык и издал в России роман Поля Тальмана (или Таллемана, как тогда писали) «Езда в остров Любви», к которому написал многочисленные стихотворные вставки. Этот роман имел потрясающий успех у читателя. Ведь до сих пор у любви в русской литературе не было своего языка – кроме, может быть, языка народных песен. Литература почти не умела говорить о душевном состоянии влюбленных – она успела сделать только несколько робких попыток завести об этом речь, и то в основном в авантюрных рыцарских романах и «гисториях».

Общество едва только стало отделяться от Церкви, в нем еще и «Домострой» не успел устареть, и сам предмет разговора был ошеломительно нов. Но тяжелый, полный варваризмов, канцеляризмов, церковнославянизмов язык Петровского времени был малопригоден для такой тонкой и чувствительной темы. Тредиаковскому самому пришлось решать эту языковую задачу – очищать язык от всего ненужного, оставлять деликатное и нежное. Он не слишком хорошо справился с этой задачей: стихи его оставались громоздкими, трудно читаемыми – и для многих поколений поэтов навсегда остались примером дурного вкуса. Как ни странно, стихи, которые Тредиаковский писал по-французски, не оставляют впечатления такой неловкости, неграциозности (их можно прочитать на русском языке в переводах Михаила Кузмина). Однако, как справедливо заметил исследователь творчества Тредиаковского Борис Андреевич Успенский, «…применительно к русскому языку он, по необходимости, находится в совершенно другом положении: в данном случае он не может воспользоваться уже сложившейся и апробированной языковой нормой, а должен ее создавать». В предисловии к роману Тредиаковский оговаривал, что старается писать не «славенским», церковным языком, ведь книга светская, а «почти самым простым Руским словом, то есть каковым мы меж собой говорим».

В романе Тальмана речь шла о юноше Тирсисе, влюбленном в прекрасную Аминту. Попав на остров Любви, он путешествовал по нему, попадая то в поместье Беспокойности, то в замок Надежды, то в пещеру Жестокости. Роман и приложенные к нему стихи Тредиаковского дали молодым людям новый язык любви – и именно поэтому читатели его так полюбили: книга говорила с ними о том, что им самим приходилось испытать: ревность, разочарование, надежду; в ней нашлось место даже эротике, грубоватой и наивной:

…Вся кипящая похоть в лице его зрилась;

Как угль горящий все оно краснело.

Руки ей давил, щупал и все тело.

А неверна о всем том весьма веселилась!

Конечно же, Тредиаковского обвинили в безнравственности и развращении юношества; он, в свою очередь, негодовал на ханжей.

И свою главную книгу, «Новый и краткий способ российского стихосложения» (1735), к которой Тредиаковский приложил собственные стихи, он тоже сопроводил пояснениями для охранителей устоев, чтобы его не обвиняли в ереси и язычестве (а его обвиняли – в том числе, например, архимандрит Платон Малиновский. объяснял, что Аполлин (так часто называли Аполлона) – «вымышленный бог стихотворчества», обращение к нему – иносказание, а не молитва к языческому богу, А Купидин (Купидон) – просто символ любви.

Еще во Франции Тредиаковский обратил внимание на то, что во французских стихах упорядочено не только количество слогов, как в русском, но и ударения. Он попытался применить эту систему стихосложения к русскому языку – и стал автором первых сознательно созданных на русском языке силлабо-тонических стихов (стихийно тонизированный силлабический стих встречается и в XVII веке) и реформатором русского стихосложения.

Тредиаковский предлагает ввести в традиционный силлабический стих фиксированные ударения и цезуры (паузы посреди строки, которые называет пресечениями), чтобы получались стихи, «которые и число слогов свойственное языку нашему иметь будут, и меру стоп с падением приятным слуху». Он первым познакомил русских читателей с двусложными метрами – ямбом и хореем. Правда, сам он предпочитал хорей: «тот стих…совершенен и лучше, который состоит только из хореев…а тот весьма худ, который весь иамбы составляют».

Цезура (от лат. caesura – «рубка, срубание») – пауза между словами в стихотворной строке, делящая ее на несколько частей.

Отдавай то все творцу, / долг что отдавати;

Без рассудка ж ничего / ти б не начинати.

Токмо с добрыми людьми / в жизни сей дружися;

А таланты чрез твои / никогда не льстися.

(В. К. Тредиаковский. «Стихи, научающие добронравию человека».)

Стихотворный метр – ритмический рисунок стиха, определяется чередованием ударных и безударных слогов.

Например, двусложные метры – ямб и хорей.

Хорей образуется стопами, состоящими из двух слогов, где ударение падает на первый слог.

Мал пастух и не богат,

Только ж знает то в нем душка

Сколько счастлив он и рад,

Тем, что есть своя пастушка.

(В. К. Тредиаковский. «Пастушок довольный».)

Ямб образуется стопами[35], состоящими из двух слогов, где ударение падает на второй слог.

В жилище, Господи, твоем

Кто обитает как достойно?

Или святый твой дом пристойно

В сельбу кому есть отдаем?

Тому, кто ходит непорочно,

Правдив есть словом, делом точно.

(В. К. Тредиаковский. «В жилище, Господи, твоем…».)

Стихотворный размер – вариация стихотворного метра в зависимости от того, сколько стоп содержится в одной строке: так, выделяют одностопный, двустопный, трехстопный и т. д. хорей.

В этом трактате Тредиаковский вводит несколько терминов, которыми по сей день пользуются филологи (в том числе стопа, стих, слог, рифма). Некоторые предложенные им термины не прижились (вместо «пресечение» мы сейчас говорим «цезура», а «анжамбеман» многие предпочитают «переносу»). Он говорит о вольностях, допустимых в стихотворении: например, он считает допустимыми употребление устаревшей формы «мя» вместо «меня», усечение приставок – «счиняю» вместо «сочиняю» и «й» на конце прилагательных мужского рода («сильны» вместо «сильный») – «мя» и «сильны» нормальны для церковнославняского языка, но для современного Тредиаковскому русского уже были анахронизмом. Мало что из предложенного им прижилось – разве что «хоть» вместо «хотя».

Стихи Тредиаковского были сложными, «учеными», ориентированными на античные образцы – к примеру, они сохраняли античный синтаксис, поскольку правила русского синтаксиса еще только вырабатывались. Скажем, не только Тредиаковский, но даже и Державин считал свободную инверсию, которую позволяют правила латинского языка, вполне допустимой и в русском стихе.

инверсия – перестановка слов или словосочетаний в предложении, которая нарушает их обычную последовательность. Может использоваться как стилистический прием.

Инверсии очень затрудняют чтение стихов, написанных в XVIII веке; иногда их просто приходится переводить на русский язык.

Еще одна примета поэтического языка Тредиаковского – обилие внезапно пресекающих поэтическую строку междометий: ах! увы! – часто в самых неожиданных местах. Пушкин посмеивается над этой манерой, сочиняя за Петрушу Гринева стихи в «Капитанской дочке»:

Мысль любовну истребляя,

Тщусь прекрасную забыть,

И ах, Машу избегая,

Мышлю вольность получить!

Тредиаковский был настоящим первооткрывателем. Силлабо-тоника начала стремительно завоевывать последователей, среди которых были и Ломоносов, оставивший множество пометок и комментариев в своем экземпляре «Нового и краткого способа…», и Сумароков. Но судьба поэта оказалось безрадостной: стихи его были тяжелы и трудночитаемы, дом его дважды горел, а вместе с ним сгорали плоды его многолетних трудов, Самого его в царствие Анны Иоанновны силком и побоями заставили участвовать в безобразной свадьбе шута и шутихи в Ледяном доме, что окончательно испортило его литературную репутацию. В правление Екатерины II нарушителям придворного этикета полагалось даже выучить наизусть шесть строк из «Тилемахиды» (в современной орфографии «Телемахиды»), огромного труда Тредиаковского, который перевел на русский язык стихами роман Фенелона «Приключения Телемака».

Лажечников изобразил Тредиаковского в своем историческом романе «Ледяной дом» ученым педантом, которого волнует одна его слава. Белинский говорил о его «бесплодной учености» и «бездарном трудолюбии». Только Радищев написал очень доброжелательную статью о нем – и Пушкин находил в его творчестве серьезные достоинства: «Тредьяковский был, конечно, почтенный и порядочный человек. Его филологические и грамматические изыскания очень замечательны. Он имел в русском стихосложении обширнейшее понятие, нежели Ломоносов и Сумароков».

Для потомков, впрочем, Тредиаковский на целый век остался сочинителем пародийно-неуклюжих строк, которые ему даже не принадлежали («Императрикс Екатерина, о! поехали в Царское Село» и т. п.) – пока его заново не открыли в ХХ веке.

По природному нашего языка свойству

Михайло Ломоносов был настоящим человеком Возрождения – и во всяком деле, к которому приложил ум, талант и огромные силы, оставил след. Представлять его читателю нет нужды; остановимся коротко на его вкладе в полемику о русском стихосложении – и, конечно, в литературу.

Свой трактат о стихосложении, «Письмо о правилах российского стихотворства», Ломоносов написал в Германии, где учился тогда горному делу, и прислал в Россию в 1739 году – и тоже приложил к трактату стихи собственного сочинения – оду «На взятие Хотина».

В этом трактате он спорит с Тредиаковским, чей «Новый и краткий способ…» изучил вдоль и поперек – и нашел многое, с чем не согласен. Итак, Ломоносов говорил в этом трактате, что правила стихосложения, по которым русских поэтов обучают писать стихи, взяты из других культур и соответствуют законам других языков – а «российские стихи надлежит сочинять по природному нашего языка свойству, а того, что ему весьма несвойственно, из других языков не вносить». Русский язык – богат и многообразен, очень многое позволяет сделать, поэтому надо его изучать и отталкиваться от его возможностей, а не от привнесенных откуда-то традиций: «…понеже наше стихотворство только лишь начинается, того ради, чтобы ничего неугодного не ввести, а хорошего не оставить, надобно смотреть, кому и в чем лучше последовать».

Он не отдает предпочтения ни ямбу, ни хорею – хорош и тот, и этот, и дактиль, и анапест (он впервые заговорил здесь о трехсложных размерах), хороша и мужская рифма, и женская, и чередовать их тоже можно. Ломоносов как будто освободил русскую поэзию от слишком крепкой узды и дал ей возможность свободно рвануться вперед и вверх. Надо сказать, что Тредиаковский принял идеи Ломоносова и переработал свой «Новый и краткий способ…» к переизданию 1752 года. Впрочем, с момента возвращения Ломоносова из-за границы тот стал получать заказы на стихи к придворным событиям, фактически оттеснил Тредиаковского от представительства по словесной части в Академии наук – и, конечно, Тредиаковский был очень обижен.

В своей «Российской грамматике» Ломоносов кратко обобщил учение о языке – начиная от свойств голоса и особенностей произношения звуков до спряжения глаголов и склонения существительных. В «Предисловии о пользе книг церковных» он изложил знаменитую теорию «трех штилей» (стилей), которую старался применить не только к художественной литературе, но и к любой письменной речи.

В принципе, учение о трех штилях – высоком, среднем и низком – существовало еще в древности у римлян, эти штили различали и в Средние века; в литературе классицизма о них говорил тот самый Фенелон, которого переводил Тредиаковский, в русской литературе – Феофан Прокопович. В чем же заслуга Ломоносова?

Пожалуй, в том, что он выделяет в современном ему языке существующие стилистические пласты лексики (высокий, то есть церковнославянский; средний; и низкий, то есть простонародный, разговорный), соотносит их с тремя штилями – и пытается согласовать свою теорию штилей с классицистской системой жанров.

Так, для высокого штиля, которым пишутся оды, героические поэмы, трагедии, речи для торжественного публичного произнесения, он считает возможным использовать церковнославянизмы, но «не весьма обветшалые», не вышедшие еще из употребления, – и слова среднего штиля – то есть нейтральные, на сегодняшний взгляд. Он старается положить некоторый предел использованию церковнославянизмов; в этом суть его расхождений с Тредиаковским, который считал, что Ломоносов ориентируется на язык черни:

Он красотой зовет, что есть языку вред:

Или ямщичий вздор, или мужицкий бред…

За образец ему в письме пирожный ряд,

На площади берет прегнусный свой наряд,

Не зная, что писать у нас слывет – иное,

А просто говорить по-дружески – другое.

(Именно спором об употреблении церковнославянизмов и были вызваны процитированные выше гневные строки Ломоносова «языка нашего небесна красота не будет никогда попранна от скота».)

В среднем штиле важно избежать двух крайностей: и не показаться надутым, и не «впасть в подлость». Этим штилем пишется большинство текстов: «…все театральные сочинения, в которых требуется обыкновенное человеческое слово к живому представлению действия. …Стихотворные дружеские письма, сатиры, эклоги и элегии сего штиля больше должны держаться. В прозе предлагать им пристойно описания дел достопамятных и учений благородных».

В низком штиле можно смешивать слова среднего и низкого штиля; жанры, в которых это применимо, – «комедии, увеселительные эпиграммы, песни, в прозе дружеские письма, описание обыкновенных дел. Простонародные низкие слова могут иметь в них место по рассмотрению».

Сам Ломоносов отдал дань всем штилям и многим жанрам. Самую большую, но, может быть, не самую интересную часть его поэтического наследия составляют оды, которые он писал по всякой придворной необходимости – не только по случаю крупных военных побед, но и приездов и отъездов монарших особ, на их дни рождения, тезоименитства, бракосочетания и восшествия на престол, на Новый год и так далее. Особенно много он оставил надписей на иллюминации по разным поводам (иллюминации тогда представляли собой праздничное освещение улиц и площадей: бочки, в которых зажигали хворост, фонари, масляные плошки и т. п., а также фейерверки: огненные фонтаны, колеса, пирамиды – судя по гравюрам, запечатлевшим эти огненные забавы, зрелище было впечатляющим даже по сегодняшим меркам). Сумароков сначала хвалил ломоносовские оды, затем бранил их. Пушкин считал, что оды Ломоносова «утомительны и надуты», написаны по немецким образцам, – однако называл его переложения псалмов исполненными высокой поэзии – правда, замечал, что источник этой поэзии – не сам Ломоносов.

Самыми любимыми, однако, у потомков остаются вовсе не они – а те оды, где Ломоносов с жаром убеждает монаршую особу, что Россия обильна и прекрасна – и надо вкладываться в ее развитие, а особенно в науку («Ода на восшествие на престол Ее Величества Государыни Императрицы Елизаветы Петровны 1747 года» – та самая, где он говорит, что «может собственных Платонов и быстрых разумом Невтонов российская земля рождать»), – и его величественные, полные изумления перед тайнами природы философские оды «Утреннее размышление о Божьем величестве» и «Вечернее размышление о Божьем величестве». Эти оды полны философских размышлений об устройстве мира, о месте человека в нем, о возможностях познания:

Сомнений полон ваш ответ

том, что окрест ближних мест.

Скажите ж, коль пространен свет?

И что малейших дале звезд?

Несведом тварей вам конец?

Кто ж знает, коль велик Творец?

При этом Ломоносов умеет быть поразительно груб и насмешлив: его сатиры иногда ходят по самому краю пристойности (в том числе гневный «Гимн бороде», который Синод требовал запретить, и «О страх, о ужас, гром! Ты дернул за штаны…» – отклик на требование этого запрета)[36]. Если коротко, все началось с того, что Синод потребовал запретить русский перевод поэмы А. Попа, где речь шла о множестве миров. Ломоносов ответил ядовитым «Гимном бороде», где смеялся над важной бородой, принадлежностью священного сана, и называл ее «глазам заменой»: она позволяет самодовольно не видеть очевидного, закрыть ум от поисков. Синод потребовал запрета «Гимна бороде» – и Ломоносов ответил новым стихотворением:

…Огнем и жупелом исполнены усы,

О как бы хорошо коптить в них колбасы!

Козлята малые родятся с бородами:

Коль много почтены они перед попами!

Далее в этом стихотворении он говорит о «мохнатых лицах», «где в тучной бороде премножество площиц» (то есть лобковых вшей), которые «сидят и меж собой, как люди, рассуждают»…

Откликаясь на какое-то ситуативное примирение своих литературных оппонентов, Тредиаковского и Сумарокова, он написал злую эпиграмму, которую закончил так:

Сдружись с сей парочкой: кто хочет с ними знаться,

Тот думай, каково в крапиву испражняться.

Но, возможно, самого живого и настоящего Ломоносова можно разглядеть в его переводе Анакреонтова «Кузнечика» (в оригинале – цикады, конечно, но так уж сложилось, что в русской традиции это насекомое, которое в нашей природе не встречается, традиционно переводится как «кузнечик» в одах и служит символом истинной поэзии – и как «стрекоза» в баснях, где оказывается символом тунеядства)[37]:

Ты скачешь и поешь, свободен, беззаботен,

Что видишь, все твое; везде в своем дому,

Не просишь ни о чем, не должен никому. И длинное название стихотворения ясно показывает нам, чем вызвана зависть поэта к кузнечику: «Стихи, сочиненные на дороге в Петергоф, когда я в 1761 году ехал просить о подписании привилегии для академии, быв много раз прежде за тем же». Необходимость состоять при дворе, выпрашивать привилегии, посвящать льстивые стихи не могла не угнетать большого поэта и крупного ученого.

Уже Радищев начал ставить Ломоносову в вину его стремление «ласкати царям» и «льстить похвалою в стихах Елисавете». Пушкин не находил в этом вины: «Что же из этого следует? что нынешние писатели благороднее мыслят и чувствуют, нежели мыслил и чувствовал Ломоносов?.. Позвольте в том усумниться…» – и замечал, что «Ломоносов, рожденный в низком сословии, не думал возвысить себя наглостию и запанибратством с людьми высшего состояния (хотя, впрочем, по чину он мог быть им и равный). Но зато умел он за себя постоять и не дорожил ни покровительством своих меценатов, ни своим благосостоянием, когда дело шло о его чести или о торжестве его любимых идей».

Витийств не надобно

Поэту Александру Сумарокову Пушкин предрекал забвение:

Нет! в тихой Лете он потонет молчаливо,

Уж на челе его забвения печать,

Предбудущим векам что мог он передать?

Страшилась грация цинической свирели,

И персты грубые на лире костенели…

И тем не менее – Пушкин же оставил примечание на полях одной из статей князя Вяземского: «Сумароков прекрасно знал русский язык (лучше, чем Ломоносов)». Вяземский писал о «фамильярной» поэзии Сумарокова – в противоположность «официальной и чопорной» ломоносовской.

В Лете Сумароков не потонул, конечно. Выпускник Сухопутного шляхетского корпуса, уже в годы учебы он прослыл превосходным сочинителем: он перекладывал стихами псалмы, писал пьесы для кадетского театра и обращался в стихах к императрице Анне:

Как теперь начать Анну поздравляти,

Не могу когда слов таких сыскати,

Из которых ей похвалу сплетати

Иль неволей мне будет промолчати?

Но смолчать нельзя! Что ж мне взять за средство,

Не умея ж петь, чтоб не впасти в бедство,

Тем, что ей должна похвала толика,

Коль она славна в свете и велика?

Здесь уже видно главное достоинство сумароковской музы: легкость и певучесть. Несмотря на то, что формально это силлабический стих, он не так тяжел, как у поэтов XVII и начала XVIII века.

Первую славу Сумароков стяжал как драматург. Его первой пьесой стал «Хорев», написанный в 1747 году по всем правилам классицизма. За «Хоревом» последовали другие пьесы, в том числе переложение шекспировского «Гамлета». В 1750 году, когда в Петербурге был создан постоянный Российский театр, Сумарокова назначили его директором. Пьесы Сумарокова шли на русской сцене до 20-х годов XIX века.

В целом он написал девять трагедий, двенадцать комедий и три оперных либретто. Трагедии – очень типичные классицистские трагедии: героев раздирают противоречия между страстью и долгом, влюбленные мучительно страдают под гнетом непреодолимых обстоятельств. Комедии – очень типичные классицистские комедии, и типичные комедии с молоденькими девушками, женихами, приданым, зловредными стряпчими.

Герои его пьес были предельно обобщенными, как и принято в драматургии классицизма – только странные, квазирусские имена вроде «Владисан» или «Силотел» напоминают нам, что перед нами персонажи русской истории. Впрочем, то, что Ярополка зовут Ярополком, не придает ему никакой национальной самобытности, а его невесту Димизу вполне можно представить себе героиней Расина. Даже Димитрий Самозванец из одноименной пьесы, воплощение тирании и беззакония – и тот скорее обобщенный тип тирана, чем историческое лицо, только и исключительно злодей – безо всякого намека на какую-то сложность характера.

В комедиях тоже немало типично классицистских, совершенно лишенных национальных черт героев, носящих такие же классицистские, вненациональные, псевдоантичные имена – Оронт, Дорант, Минодора… – и разве только в одном «Рогоносце по воображению» появляются провинциальные русские дворяне Викул и Хавронья, у которых живет бесприданница Флориза. Викул напрасно приревновал Хавронью к графу Касандру, явившемуся просить руки Флоризы. Вот фрагмент супружеской беседы:

«Хавронья. Фу, батька! Как ты Бога не боишься? Какие тебе на старости пришли мысли; как это сказати людям, так они нахохочутся! кстати ли ты это вздумал.

Викул. Как того не опасаться, что с другими бывает людьми.

Хавронья. Я уже баба не молодая, так чего табе опасаться.

Викул. Да есть пословица, что гром-ат гремит не всегда из небесной тучи, да иногда и из навозной кучи.

Хавронья. Типун бы табе на язык; какая навозная у табя я куча?»

Отсюда уже рукой подать до фонвизинских Простаковых – Хавронья даже ходит свиней кормить; впрочем, своим простодушием и мягкосердечием она скорее напоминает фонвизинскую бригадиршу.

Пьесы Сумарокова написаны легко и живо; в них немало чудесных на сегодняшний взгляд рифмованных афоризмов, особенно в репликах злодеев и тиранов:

Блаженство завсегда весьма народу вредно:

Богат быть должен царь, а государство бедно.

Или:

Зла фурия во мне смятенно сердце гложет,

Злодейская душа спокойна быть не может».

Или вот:

«Терпите подданны! то должность вашей части;

Ни кто не предписал закона царской власти».

Впрочем, прекрасные страдалицы у него тоже очень выразительно страдают:

«Нигде пристанища, нещастна, не имею.

Играй, свирепый Рок, ты бедностью моею!»/Писал Сумароков очень быстро: комедию «Тресотиниус» настрочил за сутки – начал «12 генваря 1750 года», окончил «13 генваря». В комедиях старательно сводил счеты со своими врагами в жизни и в литературе – так, в «Тресотиниусе» вывел в образе ученого педанта Тресотиниуса, озабоченного тем, как писать букву «т» – об одной ноге или о трех, – своего вечного противника Тредиаковского.

Он постоянно был глубоко погружен в литературную борьбу. В 1748 году, через тринадцать лет после выхода в свет трактата Тредиаковского, он издал брошюру «Две эпистолы Александра Сумарокова. В первой предлагается о русском языке, а во второй о стихотворстве» – своего рода попытку создать аналог знаменитого трактата Буало на русском языке – а может быть, и стать русским Буало. В трактате он говорит о том, как важно стихотворцу владеть родным языком, преподносит ему правила классицизма и завершает эпистолу прекрасной сентенцией:

Все хвально: драма ли, эклога или ода —

Слагай, к чему тебя влечет твоя природа;

Лишь просвещение писатель дай уму:

Прекрасный наш язык способен ко всему.

Сумароков и сам был «способен ко всему»: он оставил образцы едва ли не всех существовавших в литературе XVIII века жанров – но если рондо и сонеты он писал, скорее, для эксперимента, если писание од составляло непременную обязанность всякого стихотворца – то душа его тянулась, несомненно, к песням и басням. Он стал первым русским баснописцем, заложившим саму традицию русской басни, и первым крупным лириком. Его любовные песни пели все сословия (музыку для них специально не писали – исполняли на мотивы модных менуэтов). На сегодняшний взгляд кажется, что от тяжеловесной любовной лирики Тредиаковского эти живые стихи отстоят не на два десятка лет, а как минимум на полстолетия:

Я рвусь, изнемогая;

Взгляни на скорбь мою,

Взгляни, моя драгая,

На слезы, кои лью!

Дня света ненавижу,

С тоскою спать ложусь,

Во сне тебя увижу —

Вскричу и пробужусь.

Терплю болезни люты,

Любовь мою храня;

Сладчайшие минуты

Сокрылись от меня.

Не буду больше числить

Я радостей себе,

Хотя и буду мыслить

Я вечно о тебе.

Он искренне стремился писать просто и ясно – и хотя творения его не свободны вполне от нагромождения мифологических образов, он сам резонно замечал в эпистоле о стихотворстве:

Слог песен должен быть приятен, прост и ясен;

Витийств не надобно; он сам собой прекрасен.

И советовал стихотворцам вместо того, чтобы говорить возлюбленной «Прости, моя Венера, / Хоть всех собрать богинь, тебя прекрасней нет» – просто сказать:

«Прости в последний раз, и помни, как любил», —

Кудряво в горести никто не говорил;

Когда с возлюбленной любовник расстается,

Тогда Венера в мысль ему не попадется.

Сумароков был убежден, что русскому языку все подвластно, однако стихотворец не всем может пользоваться. В первой эпистоле он предостерегал против избыточного употребления церковнославянизмов:

Коль «аще», «точию» обычай истребил,

Кто нудит, чтоб ты их опять в язык вводил?

В своих лингвистических сочинениях (например, «О истреблении чужих слов из Русского языка») он боролся с ненужными варваризмами: зачем говорить «аманта», когда можно сказать «любовница»? вместо «страсть» – «пассия», вместо «насмехаться» – «мокероваться», а вместо «переписка» – «корреспонденция»? И приводил смешные примеры: «Я в дистракции и дезеспере; Аманта моя зделала мне инфиделите; а я а ку сюр против риваля своево буду реванжироваться», – комментируя: «Что скажет потомство!»

При этом удивительно его полное поэтическое бесчувствие там, где он полемизирует с Ломоносовым, вменяя ему в вину и звукопись, и метафоры («Критика на оду»): «Молчите, пламенные звуки. Пламенных звуков нет, а есть звуки, которые с пламенем бывают… Се хощет лира восхищенна. Говорится: разум восхищенный, дух восхищенный, а слово восхищенная лира равно так слышится, как восхищенная скрипица, восхищенная труба и прочее… Сомненный их шатался путь. Они на пути шатались, а не путь шатался. Дорога никогда не шатается, но шатается то, что стоит или ходит, а что лежит, то не шатается никогда…» – так он придирается буквально к каждой строфе, к каждой строке, к каждой метафоре. Он даже написал пародии на Ломоносова – «Три оды вздорных», где все бурлит, извергается и бушует:

Гром, молнии и вечны льдины,

Моря и озера шумят,

Везувий мещет из средины

В подсолнечну горящий ад.

С востока вечна дым восходит,

Ужасны облака возводит

И тьмою кроет горизонт.

Эфес горит, Дамаск пылает,

Тремя Цербер гортаньми лает,

Средьземный возжигает понт.

Сам Сумароков не любил риторических красот, мифологических фигур, аллегорий – вообще никаких пышностей, и писать старался, если опираться на ломоносовскую теорию трех штилей, средним штилем. Эта заложенная им традиция тоже вскоре получит свое продолжение.

Чтоб каждый из них стал человеком

Пожалуй, следующим выдающимся поколением в XVIII века были рожденные в сороковых годах Денис Фонвизин, Николай Новиков, Гаврила Державин. На деятельности Николая Новикова, замечательного просветителя, издателя, книгораспространителя мы не имеем возможности подробно остановиться. Руководствуясь принятыми близко к сердцу масонскими идеалами, он искренне старался служить Просвещению: открыл два училища, создал систему книгоиздания и книгораспространения, которая обслуживала всю страну, открывал школы, организовывал помощь голодным, строил для крестьян в своем имении кирпичные дома, которые сохранились до сих пор. В конце концов типография Новикова была закрыта, на книги наложен запрет, а он сам арестован как масон и четыре года провел в Шлиссельбургской крепости; освободили его только при императоре Павле I.

Масонство – мистическое и духовное движение, широко распространившееся в Европе в XVIII веке. Масоны (от фр. franc-maçon – вольный каменщик) пользовались символикой, связанной со строительством (циркуль, мастерок и т. п.), – возможно, потому, что общества возникли из профессиональных артелей строителей. Масонство было изначально направлено на самосовершенствование и благотворительность. Масон должен возрастать в постижении себя, окружающих и Бога. Движение существует в виде сети тайных обществ, которые называются ложами. В обществах принято множество ритуалов, их члены связаны особыми клятвами. Многие видные писатели и просветители XVIII века – и в России, и за рубежом – принадлежали к масонам, входили в те или иные масонские ложи. Масоны верили в общественную пользу, общественное благо. Императрица Екатерина II считала, что масоны распространяют вредные идеи вольномыслия; во время ее правления масонские ложи были закрыты, а многие видные масоны арестованы. Существует множество конспирологических версий о масонах, составляющих тайное мировое правительство.

Пушкин писал о масонах XVIII века в своей статье «Александр Радищев»: «Мы еще застали несколько стариков, принадлежавших этому полуполитическому, полурелигиозному обществу. Странная смесь мистической набожности и философского вольнодумства, бескорыстная любовь к просвещению, практическая филантропия ярко отличали их от поколения, которому они принадлежали».

В 1769 году Новиков стал издателем сатирического журнала «Трутень» – явно намекая на вовсе не сатирическую «Трудолюбивую пчелу», которую десятилетием раньше издавал Сумароков. «Трудолюбивая пчела» вовсе не была благостной – ее и закрыли, весьма вероятно, за ее критическое направление – но если жало «Пчелы» было направлено на литературных врагов Сумарокова (он публиковал в журнале свои лингвистические сочинения, возражения Ломоносову, критику романов) – то «Трутень» был журналом остросоциальным. Он говорил о социальной несправедливости, о крепостном праве, о взяточничестве чиновников, о злоупотреблениях помещиков своей властью над людьми. Тема социального неравенства и бесчеловечного отношения одних людей к другим все громче начинала звучать и в литературе.

Может быть, самым громким здесь был голос драматурга Дениса Фонвизина, который начинал свой путь в театре с попытки противопоставления своих литературных опытов сумароковским. Совсем молодым он даже пародийно передразнивал Сумарокова, говорил его голосом. Он старался дать русскому театру русские, а не переводные пьесы – или хотя бы адаптировать иностранные так, чтобы они походили на русские (так он переиначил пьесу Грессе «Сидней», которую назвал «Корион» – и даже ввел туда слугу по имени Андрей, который говорит, прицокивая, как в северно-русских говорах).

Первой по-настоящему национальной комедией стала его пьеса «Бригадир». В ее основе лежала иностранная комедия, но герои ее получились русскими, очень живыми и узнаваемыми – особенно трогательная и глуповатая бригадирша. По свидетельству Николая Новикова, «Н. И. Панин сказал Фонвизину: “Бригадирша ваша всем родня; никто сказать не может, что такую же Акулину Тимофеевну не имеет или бабушку, или тетушку, или какую-нибудь свойственницу”».

Зрители охотно смеялись над галломанами – Иванушкой и Советницей, которые изъяснялись на забавной смеси русского и французского: «Вы ужесь как бизарны! Messieurs! я хочу оставить их продолжать важные их дискуры и вас прошу сделать то же» – прием, которым затем охотно будут пользоваться другие драматурги, тема смешения французского с нижегородским, которой уделят большое внимание и Крылов, и Грибоедов.

«Бригадир» был совершенно классицистской пьесой: с абстрактно-положительными главными героями – Софьей и Добролюбовым, с наказанием порока и торжеством добродетели – но другие герои – бригадир и бригадирша, их сын, советник и советница, – они уже живые, не одномерные, сложные персонажи, в них есть и трогательное, и отвратительное, и жалкое – и здесь уже Фонвизин выходит за рамки классицистских предписаний. Совсем ведь не смешно, в самом деле, слушать бесхитростный рассказ бригадирши о том, как муж ее бил – да и других офицерских жен их мужья били: «Мое житье-то худо-худо, а все не так, как, бывало, наших офицершей. Я всего нагляделась. У нас был нашего полку первой роты капитан, по прозванью Гвоздилов; жена у него была такая изрядная, изрядная молодка. Так, бывало, он рассерчает за что-нибудь, а больше хмельной: так, веришь ли богу, мать моя, что гвоздит он, гвоздит ее, бывало, в чем душа останется, а ни дай ни вынеси за что. Ну, мы, наше сторона дело, а ино наплачешься, на нее глядя».

Здесь уже почти не осталось условного классицистского времени и пространства – зритель оказывался не везде и всегда, а в дворянской усадьбе второй половины XVIII века; он смотрел не на ходячие пороки, а на живых и узнаваемых людей.

Фонвизин много путешествовал; долго жил во Франции, где виделся даже с Джорджем Вашингтоном; серьезно задумывался о французской жизни – и записывал в своих заметках свои заветные мысли: «Воспитание во Франции ограничивается одним ученьем. Нет генерального плана воспитания, и все юношество учится, а не воспитывается. Главное старание прилагают, чтоб один стал богословом, другой живописцем, третий столяром; но чтоб каждый из них стал человеком, того и на мысль не приходит». Потом часть соображений о воспитании и гражданском долге он отдаст своему Стародуму в «Недоросле». И вот еще заветная его мысль: «Французы, имея право вольности, живут в сущем рабстве. Король, будучи не ограничен законами, имеет в руках всю силу попирать законы… Каждый министр есть деспот в своем департаменте… Налоги, безрезонные, частые, тяжки и служащие к одному обогащению ненасытимых начальников». Постепенно он вынашивает важные просветительские идеи – в том числе о безусловном вреде неограниченной власти, о важности соблюдения законов, о равном достоинстве людей, о необходимости просвещения и воспитания юношества. Он видит, что во Франции уже созревает колоссальный социальный взрыв (кстати, и во Франции в драматургию пробирается социальная проблематика – и свидетельство тому «Женитьба Фигаро» Бомарше с ее противопоставлением деятельного, умного, порядочного человека низкого происхождения Фигаро вероломному графу Альмавиве с его животными страстями; с горестным монологом Марселины об участи женщины – здесь русская литература и французская идут совсем рядом, рука об руку).

Но и на родине Фонвизин видит тот же «законов гибельный позор», как сформулировал десятилетия спустя юный Пушкин. У Николая Новикова в журнале «Живописец» он опубликовал горько-сатирические «Письма к Фалалею» – свидетельство диких нравов русской деревни, где помещики бьют до смерти жен, запарывают крестьян, а если кого и любят, то разве что своих собак. Вот, к примеру, мать Фалалея, лишившись любимой собаки, запорола из-за нее двенадцать крепостных, теперь сама занемогла от горя, собралась умирать и пишет сыну: «…последнюю копейку из-за души отдам, лишь бы ты был весел и здоров. Батька ты мой, Фалалей Трифонович, дитя мое умное, дитя разумное, дитя любезное: свет мой, умник, худо мне приходит: как мне с тобою расставаться будет? на кого я тебя покину?»

И здесь уже проступают контуры будущего «Недоросля» – с его страстью к скотам и ненавистью к людям, с неразумной и не рассуждающей материнской любовью.

Премьера «Недоросля» состоялась в 1782 году; публика хохотала, неистовствовала и метала на сцену кошельки, князь Потемкин сказал автору: «Умри, Денис, лучше не напишешь».

И в самом деле, «Недоросль» стал лучшей пьесой века – самой остроумной, остросоциальной и неклассицистской из всех классицистских пьес: самые скучные и одномерные герои в ней – добродетельные, самые живые и незаурядные – отрицательные; порок наказан – но зритель и читатель искренне сострадает обманутой в лучших чувствах, отвергнутой госпоже Простаковой; семейная комедия о невесте и трех женихах оборачивается социальной трагикомедией о людях, опустившихся до уровня скотов, – людях, которые и с рабами своими обращаются как со скотами. Всему этому безобразию Фонвизин счел необходимым противопоставить диалоги положительных героев: Правдин, Стародум, Милон и Софья разговаривают о качествах дворянина и его предназначении, о том, каким должен быть истинный брак и идеальная семья, о том, как надо воспитывать дворянских детей, как они должны служить монарху и отечеству, как управлять своими крестьянами. Эти диалоги содержат заветные мысли Фонвизина о правильном государственном устройстве – недаром затем в своих журнальных статьях он подписывался Стародумом – но сильная сторона «Недоросля» вовсе не в них. Искрометные шутки, языковая игра, замечательно выразительный язык – все это помогло Фонвизину ярко и смешно изобразить глупых и невежественных помещиков. Но для создания положительных образов все эти средства классицизм считал негодными – и они так и остались блеклыми, невыразительными, неживыми. Изображать положительных героев так, чтобы они не казались ожившими чудищами Франкенштейна, сшитыми из обрывков дидактических трактатов, – этому русской литературе еще предстояло научиться.

Плоды среди корзин смеются

Конечно, говоря о русском классицизме, нельзя ничего не сказать о Гаврииле Державине – хотя еще Белинский писал, что его все уважают, но никто не читает. Но Державин, который от нас отстоит куда дальше, чем от Белинского, для сегодняшнего вдумчивого читателя – уже не предмет изучения, не объект уважения, а – может быть, первый из всех поэтов XVIII века – серьезный собеседник.

В поэтическом отношении Державин наследует Ломоносову – он так же громоздок, иногда неуклюж, так же возвышен, так же философски строг, так же иногда груб. Так же пользуется всеми стилистическими регистрами – от возвышенной церковнославянской речи в своих переложениях псалмов до простонародной грубости («Желание зимы: «На кабаке Борея Эол ударил в нюни…»).

Державин говорил, что его первым словом было «Бог» – когда ему, маленькому, показали на небе комету. Напряженные размышления о Боге, о человеческих судьбах – главное в державинской лирике на протяжении всей его долгой жизни – от ранних «Читалагайских од» до последнего, предсмертного «Река времен в своем стремленье…».

Он сравнительно поздно вошел в поэзию – тогда, когда миновала тяжелая молодость, бедность, армейская служба, подавление Пугачевского бунта, судебные тяжбы – когда он женился и зажил своим домом, стал сенатором, когда общество его стали составлять поэты – Капнист и Львов, женатые на сестрах его жены, и их друг Хемницер. Публика узнала Державина, когда он опубликовал первые несколько своих стихотворений, потрясающих своей библейской, грозной чеканностью: стихи на смерть князя Мещерского, откуда Пушкин взял эпиграф к одной из глав своего «Дубровского»: «Где стол был яств, там гроб стоит».

Такое же грозное предупреждение о смерти, перед которой все равны, – в его переложении псалма 81 «Властителям и судиям»:

Цари! Я мнил, вы боги властны,

Никто над вами не судья,

Но вы, как я подобно, страстны,

И так же смертны, как и я.

И вы подобно так падете,

Как с древ увядший лист падет!

И вы подобно так умрете,

Как ваш последний раб умрет!

Впрочем, он умел быть и свирельно-нежным, и насмешливым – именно у Державина в руках русский стих расцвел всеми красками и показал, что от русской поэзии еще многого можно ожидать. Даже оду царице он ухитрился написать не помпезную, громозвучную по-ломоносовски, а лукавую, живую и ехидную – впрочем, все же не без лести. Царице, конечно, очень понравился ее человеческий, не парадный портрет: Фелица у Державина даже ходит пешком, а не ездит в золотой карете. Державин искренне верил, что Екатерина II, его Фелица, способна дать стране закон и справедливость. Он даже довольно долго продержался в роли ее секретаря – и, обсуждая ее дела, яростно спорил с ней, а один раз даже накричал на нее и дернул за мантилью.

Впрочем, это было уже позднее – до тех пор он успел поработать над составлением государственного бюджета, побывать олонецким и тамбовским губернатором, но ни на одном месте долго не удержался по своей горячности, любви к справедливости и служебному рвению, которое всякий раз приводило к конфликтам с местными влиятельными особами. В секретарях у Екатерины Великой он пробыл два года; при Павле оказался невостребованным, при Александре I был вновь призван на службу – и вновь отправлен в отставку с формулировкой «слишком ревностно служишь».

В конце концов он вместе со второй женой поселился в ее имении Званка – и там обрел уют, покой и радость творчества; оттуда написал епископу Евгению (Болховитинову) чудесное стихотворное приглашение, полное красок, ощущения жизненной гармонии и красоты: здесь вам и «бархат-пух грибов», и «сребро, трепещуще лещами», и стрельба из пушечки… В другом похожем стихотворении, «Приглашение к обеду», – том самом, которое открывается знаменитыми гастрономическими строчками

Шекснинска стерлядь золотая,

Каймак и борщ уже стоят,

В графинах вина, пунш, блистая

То льдом, то искрами, манят;

С курильниц благовоньи льются,

Плоды среди корзин смеются,

Не смеют слуги и дохнуть, —

Державин тоже зазывает к себе гостей – но и здесь не может не сказать о мимолетности жизни:

Друзьям моим я посвящаю,

Друзьям и красоте сей день;

Достоинствам я цену знаю,

И знаю то, что век наш тень;

Что, лишь младенчество проводим, —

Уже ко старости приходим

И смерть к нам смотрит чрез забор;

Увы! – то как не умудриться,

Хоть раз цветами не увиться

И не оставить мрачный взор?

Все это соседство плодов, смеющихся среди корзин, и смерти, смотрящей через забор, – все-таки уникальное свойство Державина, который на все смотрит с одинаковым философским спокойствием, ибо

Блаженство не в лучах порфир,

Не в вкусе яств, не в неге слуха;

Но в здравье и спокойстве духа, —

Умеренность есть лучший пир.

Державин принес в русскую поэзию необыкновенную философскую глубину, которую Ломоносов успел изумленно увидеть и восхититься: «Открылась бездна, звезд полна, / Звездам числа нет, бездне дна». Одним из лучших его творений стала ода «Бог», созданная перед отъездом в Олонецкую губернию. Судьба его должна была перемениться; он размышлял о жизни, разговаривал с Богом – наконец, начал оду (это в ней сказано знаменитое «Я царь – я раб – я червь – я бог») – и заснул уже на рассвете. Затем ему показалось, что в глазах его блещет свет, он рассказывал в автобиографических заметках – «проснулся, и в самом деле, воображение так было разгорячено, что казалось ему, вокруг стен бегает свет, и с сим вместе полились потоки слез из глаз у него; он встал и ту ж минуту, при освещающей лампаде написал последнюю сию строфу, окончив тем, что в самом деле проливал он благодарные слезы за те понятия, которые ему вперены были».

Неизъяснимый, Непостижный!

Я знаю, что души моей

Воображения бессильны

И тени начертать Твоей;

Но если славословить должно,

То слабым смертным невозможно

Тебя ничем иным почтить,

Как им к Тебе лишь возвышаться,

В безмерной разности теряться

И благодарны слезы лить.

В Олонецкой губернии он увидел водопад Кивач. Описание водопада, сделанное олонецким губернатором Державиным – одна из самых впечатляющих картин во всей русской поэзии:

Алмазна сыплется гора

С высот четыремя скалами,

Жемчугу бездна и сребра

Кипит внизу, бьет вверх буграми;

От брызгов синий холм стоит,

Далече рев в лесу гремит.

Одна метафора сменяет другую: млечная река, седая пена, стеклянная пыль; такой свободной живописи русская поэзия еще не знала. Но оказывается, что и сам водопад – метафора:

Не жизнь ли человеков нам

Сей водопад изображает?

Оказывается, что это жизнь человеческая, которая возносится к высотам славы и низвергается; оказывается, это рассуждение о судьбе князя Потемкина: вот он победитель во всем блеске своей славы, «на сребро-розовых конях, на златозарном фаэтоне» (у Потемкина в самом деле, были рыжие кони и золотая карета; как волшебно преобразует их поэзия) – и все это уносит водопад небытия: и славу, и мощь, и богатство, и жизнь…

Таким же поразительным сочетанием живой картины и проникновенной метафизики отличаются его знаменитые «птичьи» стихи – «Ласточка», «Лебедь», «Снегирь». «Снегирь» начинается тонкой птичьей песенкой – и превращается в некролог Суворову. «Ласточка», навеянная тоской об умершей первой жене, открывается описанием домовитой сизокрылой птички с красно-белой грудью – «Ты часто по кровлям щебечешь, / Над гнездышком сидя, поешь,/ Крылышками движешь, трепещешь, /Колокольчиком в горлышке бьешь…» – и заканчивается торжественным гимном о бессмертии души:

Душа моя! гостья ты мира:

Не ты ли перната сия? —

Воспой же бессмертие, лира!

Восстану, восстану и я, —

Восстану, – и в бездне эфира

Увижу ль тебя я, Пленира?

В «Лебеде» он говорит о собственном поэтическом бессмертии, изображая посмертный полет души, облаченной в лебединое оперение, над страной, которая говорит:

«Вот тот летит, что, строя лиру,

Языком сердца говорил,

И, проповедуя мир миру,

Себя всех счастьем веселил» —

и эти строчки перекликаются с его вариацией на тему Горациева «Памятника»:

Слух прóйдет обо мне от Белых вод до Черных,

Где Волга, Дон, Нева, с Рифея льет Урал;

Всяк будет помнить то в народах неисчетных,

Как из безвестности я тем известен стал,

Что первый я дерзнул в забавном русском слоге

О добродетелях Фелицы возгласить,

В сердечной простоте беседовать о Боге

И истину царям с улыбкой говорить.

В последние годы жизни он занялся драматургией; эти опыты не оставили большого следа в истории русского театра. В петербургском доме Державина с 1811 года собиралось литературное общество «Беседа» – с торжественными обедами и чтениями стихов, больше всего известное как мишень веселого зубоскальства другого литературного общества, «Арзамас», куда входил юный Пушкин.

Тем не менее сам Державин, хотя формально и считался сторонником литературных консерваторов, симпатизировал противникам «Беседы»: любил Карамзина, задумывался передать лиру Жуковскому – и, наконец, услышал Пушкина на экзамене в Царскосельском лицее. Их встречу Пушкин описал: Державин запомнился ему старым, одряхлевшим, с отвисшими губами и мутным взором, похожим на свой портрет в ночном колпаке. Он почти засыпал – но стихи, прочитанные подростком Пушкиным, совершенно пробудили его и разволновали не меньше, чем самого автора; он искал его – но смущенный Пушкин куда-то убежал.

В стихах он не одряхлел и не ослаб: последние его строки, набросанные на аспидной доске грифелем за два дня до смерти, сохраняют прежнюю железную мускулатуру и прежнее спокойное мужество:

Река времен в своем стремленье

Уносит все дела людей

И топит в пропасти забвенья

Народы, царства и царей.

А если что и остается

Чрез звуки лиры и трубы,

То вечности жерлом пожрется

И общей не уйдет судьбы.

Жизнь души

«Вреда много, а пользы мало»: о романе

Проза в классицизме всегда играла подчиненную роль: прозой писали проповеди, произносили торжественные речи по разным поводам, писали письма, публицистические сочинения; первые исторические изыскания Татищева тоже были написаны прозой. При этом самой горячей читательской любовью пользовались романы.

Что же это были за романы? Излюбленные в Петровское время «гиштории» и рыцарские романы стали достоянием низших слоев общества, предпочитающего лубок: в лубочных листах распространялись давно любимые публикой истории о Еруслане Лазаревиче, Бове-королевиче и Петре ЗлатыхКлючей. Елизаветинские времена тоже были богаты авантюрными повестями, схожими с «гишториями» Петровских времен: «Повесть об Александре», «История о российском купце Иоанне», «История о царевиче Ярополе» и проч. К середине века образованная публика предпочитала переводной роман – того же Фенелонова «Телемака» (вышел в 1747 году в переводе Хрущева), «Аргениду» Барклая (перевод Тредиаковского был издан в 1751 году), «Приключения маркиза Г*» аббата Прево (перевод Елагина и Лукина, 1759). Оригинальные русские романы стали появляться во второй половине века.

Первым русским романистом был Федор Эмин – человек неизвестного происхождения, с чрезвычайно запутанной биографией, который был католиком, затем магометанином, некоторое время жил в Турции, где служил янычаром, потом в Лондоне у русского посланника крестился в православие и прибыл в Россию, где стал преподавать итальянский язык в Сухопутном шляхетском корпусе. В 1764 году вышел его отчасти автобиографический авантюрный роман «Непостоянная фортуна, или Похождения Мирамонда». Роман тоже напоминает «гиштории»: его герой, турецкий юноша Мирамонд, отправляется учиться за границу, терпит кораблекрушение, попадает к пиратам, на войну, влюбляется в египетскую принцессу Зюмбулу – и, в конце концов, все преодолевает. За «Непостоянной фортуной» последовал политико-авантюрный роман «Приключения Фемистокла», а в 1766 году – «Письма Эрнеста и Доравры», подражание «Новой Элоизе» Руссо – иногда даже с прямыми заимствованиями, разве что герои Эмина равны по положению, они оба дворяне, но Эрнест беден и к тому же женат.

Эмин знал четыре языка и много переводил. Переводами занимались и его коллеги по Сухопутному шляхетскому корпусу; романы печатались в типографии корпуса и пользовались большим читательским успехом.

Федор Эмин отличался демократическими убеждениями – и даже сумел некоторые из них высказать в «Непостоянной фортуне». Социальные и философские вопросы, над которыми задумывается эпоха, постепенно просачиваются в романы, которые до сих пор не избавились от клейма низкого жанра. Например, Михаил Херасков сделал героем романа «Нума Помпилий, или Процветающий Рим» (1768) идеального мудрого монарха и с гневом писал о неправедных судьях, развращенных вельможах, о безобразии войн и рабства.

А вот Михаил Чулков отдал дань, скорее, низкому жанру: его авантюрно-бытовой роман «Пригожая повариха, или Приключения развратной женщины» (1770) – откровенный рассказ от первого лица о жизни «сержантской вдовы», хорошенькой Мартоны, которая, оставшись без средств к существованию после смерти мужа, стала содержанкой. Он заставляет вспомнить скорее о «Фроле Скобееве». Однако и здесь автор заставляет сочувствовать Мартоне, которая не столько развратна, сколько несчастна, бесприютна и не видит никаких других способов выжить, кроме как кочевать от любовника к любовнику: «Не знала я обхождения людского и не могла приискать себе места, и так сделалася вольною по причине той, что нас ни в какие должности не определяют».

Сумароков был горячим противником романов; он считал, что романы пишут люди низкого происхождения для развлечения невзыскательного читателя. Он даже посвятил этому жанру небольшую критическую статью («О чтении романов»), где говорил о вреде романов в целом. Исключение он делал только в отношении «Дон Кихота» и «Телемака» Фенелона: «Романов столько умножилось, что из них можно составить половину библиотеки целого света. Пользы от них мало, а вреда много. Говорят о них, что они умеряют скуку и сокращают время, то есть: век наш, который и без того краток. Чтение Романов не может назваться препровождением времени; оно погубление времени. Романы писанныя невежами читателей научают притворному и безобразному складу, и отводят от естественного, который един только важен и приятен». А ведь в Европе к тому времени, как он написал эти строки, уже увидели свет и «Робинзон Крузо» Даниеля Дефо, и «Приключения Гулливера» Джонатана Свифта, и «Манон Леско» аббата Прево… На русском языке уже вышли и «Манон», и «Задиг» Вольтера, и «Молль Флендерс» Дефо, и «Похождения Жиль Бласа» Лесажа, – но Сумароков по-прежнему считал, что художественная проза не просвещает человека и не исправляет нравы, а только занимает время.

И Сумароков, и Херасков, и Эмин, и Чулков издавали журналы. XVIII век – время появления в России толстых журналов и, разумеется, журнальной полемики.

Немного о свободоязычии: журналы XVIII века

Первые журналы появились при императрице Елизавете Петровне – «Примечания» и «Ежемесячные сочинения», которые прилагались к «Санкт-Петербургским ведомостям» (издатель Миллер, он же Мюллер), затем сумароковская «Трудолюбивая пчела» (с 1759 года) и «Полезное увеселение» Хераскова (выходил в 1760–1762 годах). Журналы публиковали в основном поэзию, переводы, публицистику. «Трудолюбивая пчела» была довольно кусачей: в ней публиковалось много сатиры и критики.

«Полезное увеселение» Хераскова не разделяло критического и сатирического пыла Сумарокова, отчего он с этим журналом в конце концов сотрудничать не стал. Увеселительным журнал тоже не был: он в основном публиковал лирику – и лирику в основном философскую, – как правило, о бренности бытия. В журнале много говорилось об исправлении пороков и самосовершенствовании. В круг авторов «Полезного увеселения» входили литераторы, впоследствии ставшие крупными величинами: Денис Фонвизин, Ипполит Богданович – будущий автор знаменитой «Душеньки», Василий Майков – будущий автор ироикомической поэмы «Елисей, или Раздраженный Вакх».

В 1769 году стали выходить «Трутень», издаваемый просветителем Новиковым, и «Всякая всячина», чьей издательницей была сама императрица Екатерина II. Между этими двумя журналами сразу завязалась полемика: Екатерина полагала, что сатира должна быть «улыбательной», что ее цель – мягко посмеиваться над устаревшими нравами и предрассудками, «Трутень» был склонен жалить и негодовать по поводу крепостного права, произвола помещиков, взяточничества и прочих безобразий российской жизни. «Трутню» в этой полемике пришлось тяжелее, поскольку на стороне «Всякой всячины» была не только уютная усмешка императрицы, но и весь репрессивный аппарат Российского государства. Новикову пришлось сначала умерить резкость критики, а потом и вовсе отказаться от издания журнала.

На смену «Трутню» пришел новиковский же «Пустомеля», который закончился на втором номере (однако Денис Фонвизин успел напечатать в нем свое знаменитое «Послание к слугам моим Шумилову, Ваньке и Петрушке»). А затем – лучший, вероятно, журнал XVIII века «Живописец» (он издавался с 1772 года), с которым сотрудничали Новиков, Радищев, Сумароков, Фонвизин – а иногда печаталась и сама императрица.

Екатерина II активно публиковалась и в журнале «Собеседник любителей российского слова», который издавала с 1783 года Российская Академия, созданный по образцу Французской академии центр по изучению русского языка и литературы. Ее возглавляла княгиня Екатерина Дашкова, президент тогдашней Академии наук; Дашкова редактировала журнал, а императрица, с которой она с юности состояла в дружеских отношениях, обсуждала с ней редакционную политику и часто давала в журнальные номера свои тексты (большинство их печаталось анонимно, но все знали, кто стоит за журналом).

Первый номер журнала открылся одой Державина «Фелица». В «Собеседнике» печатались если не все, то многие крупные поэты, писатели, драматурги – в том числе Гавриил Державин, Михаил Херасков, Денис Фонвизин, Яков Княжнин, Василий Капнист, Ипполит Богданович, Иван Дмитриев, Юрий Нелединский-Мелецкий, Ермил Костров и др.

Императрица публиковала в каждом номере свои «Записки касательно русской истории» и сатирические заметки «Были и небылицы», в которых намеками и обиняками, с юмором говорила о том, что ее не устраивает при дворе и в государстве. В ее невинных шутках нередко была ощутима скрытая угроза.

Так, например, она вступила в полемику с Денисом Фонвизиным, который анонимно опубликовал в журнале публицистическую статью «Несколько вопросов, могущих возбудить в умных и честных людях особливое внимание». Он предложил двадцать вопросов – от «Отчего у нас спорят сильно в таких истинах, кои нигде уже не встречают ни малейшего сумнения?» до «В чем состоит наш национальный характер?». Среди них были и такие, как «Отчего у нас все в долгах», «Если дворянством награждаются заслуги, а к заслугам отверсто поле для всякого гражданина, отчего же никогда не достигают дворянства купцы, а всегда или заводчики, или откупщики?» или даже «Как истребить два сопротивные и оба вреднейшие предрассудки: первый, будто у нас все дурно, а в чужих краях все хорошо; вторый, будто в чужих краях все дурно, а у нас все хорошо?». Императрица, которая вынуждена была отвечать на все вопросы, на этот последний философски ответила: «Временем и знанием». Но один из фонвизинских вопросов явно вывел императрицу из себя: «Отчего в прежние времена шуты, шпыни и балагуры чинов не имели, а ныне имеют, и весьма большие?». – «Предки наши не все грамоте умели», – ответила императрица и грозно добавила: «Сей вопрос родился от свободоязычия, которого предки наши не имели; буде же бы имели, то начли бы на нынешнего одного десять прежде бывших». Как ни пытался потом Фонвизин объяснить свою позицию, на публикацию его сочинений был наложен неофициальный запрет.

Стоит обратить внимание на то, что императрица неплохо писала по-русски (хотя лучше по-французски), сочиняла пьесы, писала серьезные философские письма Вольтеру и Дидро, оставила замечательные «Собственноручные записки», – впрочем, опять-таки написанные по-французски, так что вряд ли можно счесть их вкладом именно в русскую литературу (тем более что и изданы они были только Герценом в 1859 году). По-русски ею составлен «Наказ», написанный для Уложенной комиссии, работавшей над сводом законов. В работе над ним она опиралась на труды французских просветителей. «Наказ» не только утверждал идеалы просвещенной абсолютной монархии, но и содержал очень важные гуманистические принципы: «Человек, кто бы они был, владелец или земледелатель, рукодельник или торговец, праздный хлебоядца или прилежанием и рачением своим подающий к тому способы, управляющий или управляемый, – все есть человек». Императрица протестовала против жестоких наказаний, запретов на исповедание разным народам их веры, говорила о важности воспитания юношества – словом, задала обществу четкий курс на гуманизацию и укрепление закона.

Журнал «Адская почта» Федора Эмина (1769) имел выраженную антикрепостническую направленность. Прием, который нашел Эмин, – это переписка двух бесов, Хромого и Кривоногого, о политике, литературе, людских нравах. Он тоже пытался полемизировать со «Всякой всячиной» Екатерины II, но закончилась эта полемика, разумеется, закрытием журнала. Более осторожен был Михаил Чулков, издававший журнал «И то, и се» (буквы «е» еще не было, так что слово писали то как «сио», то как «сьо»). Этнограф и собиратель сказок, он старался дать читателю занимательное чтение, а если и спорил со «Всякой всячиной», то потихоньку, чтобы сатира была «назидательной», а не «обличительной»: на монархию и крепостное право он не покушался, а критиковал взяточничество, неправедное судейство, невежество дворянства, галломанию и прочие недостатки. Впрочем, этот журнал тоже продержался всего лишь год.

Тем не менее именно при Екатерине II русская общественная мысль начала бурно развиваться – и это не могло не повлиять на литературу.

Естественность чувств: сентиментализм

Литература, как и человек, развивается, растет, меняется. Конечно, это аналогия неполная, несомненно, она хромает, – но что-то верное в ней все-таки есть. Литература взрослеет, как взрослеет человек. От мифологического детского сознания она дорастает до сложного, взрослого мировосприятия, принимает множественность способов рассказать о мире. На определенном этапе развития взрослеющий человек начинает понимать, что люди не делятся на плохих и хороших, добрых и злых. Он открывает понятия «характер» и «внутренний мир», он догадывается о том, что и сам он сложен, не одинаков в разных ситуациях и с разными людьми – а потом понимает, что сложны и другие люди. Он называет свои чувства словами: не только «мне плохо» и «мне хорошо» – но «я злюсь», «я возмущен», «я тревожусь», «я очарован»… Умение понять себя и назвать чувство словами – действительно признак внутреннего взросления человека; до поры до времени ребенок этого не понимает, и родителям приходится объяснять ему его чувства: ты злишься, ты испугался… То же самое происходит с европейской литературой на протяжении всей эпохи Возрождения. А с русской – из-за особенностей отечественной истории – мелкими-мелкими шажочками, может быть, где-то с XV века, с ее Предвозрождения.

Что же нового принес здесь XVIII век? Мы уже видели, что он принес высокие просветительские идеалы: культ разума, которому должны подчиняться дикие, почти животные чувства, идею благородного служения отечеству и просвещенному монарху, стремление к выполнению долга. Мыслители XVIII века много говорили о том, что достоинство человека не определяется его социальным положением, что оно зависит не от него, а от добродетелей человека, его стремления служить добру, его способностей. Множество примеров такого рода дала Петровская эпоха, когда древность происхождения была не так важна, как способность к учению и готовность к служению стране. Эта же идея лежит в основе «Женитьбы Фигаро» Бомарше – пьесы, которую французский король Людовик XVI прочитал в 1782 году и запретил ставить на сцене: «Если быть последовательным, то, чтобы допустить постановку этой пьесы, нужно разрушить Бастилию. Этот человек глумится над всем, что должно уважать в государстве». Пьесу разрешили и сыграли в «Комеди Франсез» уже через два года, в 1784 году, Бастилию – тюрьму, где находились государственные преступники, – разрушили в 1789 году, а сам Людовик XVI окончил свои дни на гильотине, казненный восставшим народом в 1793 году.

Просветители – Монтескье, Вольтер, Дидро – гневно обличали общественные институты, угнетающие человека: монархию, колониализм, работорговлю, жесткое налогообложение, нечестный суд, жестокие законы, систему привилегий, которыми пользуются правящие классы, Церковь, систему образования, основанную на насилии, и т. д.

Мыслители эпохи Просвещения со временем пришли к мысли, что сам человек от природы хорош и добр, а все зло проистекает от общественного устройства: это развращенное общество портит людей вместо того, чтобы воспитывать их в согласии с природным устремлением человеческой души к добру. Французский просветитель Дени Дидро писал, что «человеческая природа хороша, что мир Божий прекрасен и что зло лежит вне человеческой природы и Божьего мира, что зло есть последствие дурного образования и дурных учреждений».

Следующий шаг в развитии просветительской мысли сделал Жан Жак Руссо: для него идеалом оказался «естественный человек», дитя природы, – человек, живущий на лоне природы и не испорченный лживой и порочной цивилизацией. Они часто обращались к «золотому веку» Античности – к гомеровской Греции, культуру которой считали воплощением гармонии, естественности, красоты и простоты. Возможно, именно поэтому в литературе XVIII века так популярен жанр идиллии: поэты изображают жизнь условных жителей золотого века, аркадских пастушков и пастушек. Кстати, и в XIX веке Антон Дельвиг, соученик и близкий друг Пушкина, писал замечательные идиллии гекзаметром.

«Естественный человек» нравственно и эмоционально здоров, он не врет себе и другим, не лицемерит. Все плохое, наносное – это влияние цивилизации, «надо вернуть человеку доброту, свободу и счастье современного человека», – писал Руссо. Воспитанию «естественного человека» он посвятил свой роман «Эмиль», о естественных чувствах неравных по рождению людей писал в романе «Юлия, или Новая Элоиза». Герои «Новой Элоизы» во всех своих поступках руководствуются чувством, а не разумом, как им велела предшествующая эпоха. Они уходят из пышных аристократических салонов на лоно природы, они не стесняются проливать обильные слезы – их поступки вообще подчинены не жесткому аристократическому этикету, а велению мягкого и чувствительного человеческого сердца. Именно мягкость, сострадательность, естественную живость реакций на события старается воспитать или сохранить в своем подопечном Эмиле его гувернер в романе «Эмиль». «Научите воспитанника любить всех людей, даже тех, кто относится к ним с пренебрежением; ведите его так, чтобы он не причислял себя ни к какому классу, но умел бы себя узнать во всех; говорите с ним о человеческом роде с умилением, даже с состраданием, но отнюдь не с презрением. Человек не должен бесславить человека», – эта заповедь Руссо стала одной из ключевых заповедей педагогики в наступающем XIX веке.

Идея естественности человеческих чувств не могла не повлиять на развитие европейской литературы. Впрочем, Жан Жак Руссо не был первым, кто обратил внимание на чувства в век господства разума. Задолго до него в английской литературе появились первые предвестники нового направления в европейской культуре – сентиментализма.

Сентиментализм – направление в европейской и русской культуре и литературе, для которого характерен интерес к человеческим чувствам, эмоциональное отношение к окружающему миру: тонкое восприятие природы, сопереживание чувствам других людей. Сентиментализм обращает особое внимание на душевные переживания простого человека, который в способности чувствовать и в человеческом достоинстве равен знатным людям, если не превосходит их.

Основные жанры сентиментализма – письма (в том числе романы в письмах), путевые заметки, дневники, воспоминания, романы; в поэзии ведущим жанром становится элегия – меланхолическое философское размышление.

Одним из предшественников сентиментализма стал поэт Джеймс Томсон, который еще в 20-х годах XVIII века создал цикл «Времена года», где изобразил картины природы и мирный труд земледельца. Впоследствии изображение мирных картин природы и противопоставление трудовой, здоровой сельской жизни, с одной стороны, и бессмысленной, нравственно вредной городской суеты – с другой, стало общим местом сентиментализма.

Английский поэт Томас Грей в 1750 году написал знаменитую элегию «Сельское кладбище», которую дважды перевел на русский язык Василий Жуковский. Элегия замечательна своим меланхолическим спокойствием, задумчивой грустью, с которой автор всматривается в краски природы, вслушивается в ее звуки – и размышляет о жизни и смерти, делится своими чувствами, которые в нем пробуждает мирный пейзаж.

Но далеко не всегда сентиментальные размышления о чувствах связаны с пейзажем, вообще с природой. В 40–50-х годах английский писатель Сэмюэл Ричардсон написал несколько романов – «Памела, или Награжденная добродетель», «Кларисса, или История молодой леди», «История сэра Чарльза Грандисона» – тех самых, которые сначала читала матушка Татьяны Лариной в «Евгении Онегине», а потом и сама Татьяна; тех, откуда пушкинская героиня почерпнула свои представления о том, что такое любовь и как должна вести себя влюбленная женщина. В этих романах вовсе нет никаких картин природы – есть лишь несложный сюжет и бесконечно долгий авторский анализ чувств, которые испытывают герои, и мотивов их поступков. Памела – служанка, которая противостоит хозяину-соблазнителю, а потом выходит за него замуж; Клариссу соблазняет коварный Ловелас, и она гибнет; сэр Чарльз Грандисон – сама безупречность, истинный джентльмен, спасает юную провинциалку от коварного соблазнителя.

Конечно же, нельзя не назвать среди основоположников нового литературного направления Лоренса Стерна, автора романов «Жизнь и мнения Тристрама Шенди, джентльмена» и «Сентиментальное путешествие», опубликованных в 1750–60-х годах. Это ни на что не похожие романы, в которых автор то и дело отвлекается от основного повествования для лирических отступлений, остроумных замечаний, беседы с читателями, рассуждает о своих чувствах. Способ Лоренса Стерна разговаривать с читателями оказал большое влияние и на публицистическую манеру Екатерины II, и на «Письма русского путешественника» Карамзина.

Наконец, совершенно естественным для сентименталистов было представление о том, что все люди равны. А отсюда уже проистекало требование по-человечески относиться ко всем людям, в том числе к простому народу (а в России – к крестьянам, в том числе крепостным), признание их человеческой ценности, осознание того, что в каждом есть человеческая душа. И поэтому в салонном, аристократическом, слезливом сентиментализме оказался заложен важный гуманистический смысл: все люди равно достойны уважения. А вместе с гуманистическим смыслом – и революционный потенциал: понимание того, что общество устроено несправедливо и что надо добиваться его переустройства на более справедливых, демократических основаниях. Именно этого добивалась в это время Великая французская революция, которая подарила миру лозунг «Свобода, равенство, братство».

Именно это осознание движет и Александром Радищевым, который в своем «Путешествии из Петербурга в Москву» не только гневно осуждает помещиков – «зверей алчных, пиявиц ненасытных», тянущих последние соки из своих крестьян, но и себя укоряет за бесчеловечное отношение к слуге: «Какое преступление сделал бедный твой Петрушка, что ты ему воспрещаешь пользоваться усладителем наших бедствий, величайшим даром природы несчастному – сном? Он получает плату, сыт, одет, никогда я его не секу ни плетьми, ни батожьем (о умеренный человек!) – и ты думаешь, что кусок хлеба и лоскут сукна тебе дают право поступать с подобным тебе существом, как с кубарем, и тем ты только хвастаешь, что не часто подсекаешь его в вертении. Ведаешь ли, что в первенственном уложении, в сердце каждого написано? Если я кого ударю, тот и меня ударить может. Вспомни тот день, как Петрушка пьян был и не поспел тебя одеть. Вспомни о его пощечине. О, если бы он тогда, хотя пьяный, опомнился и тебе отвечал бы соразмерно твоему вопросу!»

Общеизвестно, что просвещенная императрица Екатерина II, ознакомившись с сочинением Радищева, вовсе не поспешила исправлять общественное зло – напротив, воскликнула «Бунтовщик хуже Пугачева!» и сослала автора в Сибирь.

Литературоведы до сих пор спорят, причислять Радищева к сентиментализму или нет; в любом случае его книга, дышащая гневом и порицающая несправедливость, продиктована горячим движением неравнодушного сердца, а не холодными доводами рассудка.

Русская литература уже заговорила о любви устами Тредиаковского и Сумарокова. Она знала гнев и печаль, скорбь и умиление, страсть и ревность – но ей еще предстояло внимательно исследовать огромный мир человеческих чувств и находить верные слова для их изображения.

Первым русским сентименталистом считают Михаила Хераскова, директора и куратора Московского университета, автора огромной эпической поэмы «Россияда» – совершенно классицистской по своему духу. Тем не менее в некоторых своих стихотворениях Херасков уже близок к сентиментализму: жить чувствами – естественно для человека, «естественныя власти свершим уставы все».

ПЕСЕНКА

Что я прельщен тобой,

Чему тому дивиться, —

Тебе красой родиться

Назначено судьбой.

Прекрасное любить —

Нам сей закон природен,

И так я не свободен

К тебе несклонным быть.

Ты сделана прельщать,

А я рожден прельщаться,

На что же нам стараться

Природу превращать?

Я жертвую красе,

Ты жертвуй жаркой страсти,

Естественныя власти

Свершим уставы все.

Херасков дебютировал в литературе с трагедией «Венецианская монахиня», созданной по всем канонам классицизма. Но вместо того, чтобы убеждать читателя и зрителя в том, как губительно слушаться голоса страсти и как важно повиноваться долгу, Херасков утверждал естественное право человека любить и быть любимым. Главная героиня, Занета, – молодая девушка, у которой один за другим умерли отец, мать и брат; умирая, они просили ее уйти в монастырь и молиться об упокоении их душ. Ее жених Коранс ушел на войну, и Занета получила известие о его гибели. Она на самом деле ушла в монастырь, но Коранс вернулся через три года, добился свидания с ней – и на этом свидании упрекал ее в том, что она не сдержала данной ему клятвы. Занета оправдывалась тем, что обет, данный Богу, важнее клятвы человеку. Для того чтобы свидеться с возлюбленной, Корансу пришлось пройти мимо посольства – а находиться в этом месте горожанам запрещалось под страхом смертной казни. Коранса арестовали по обвинению в измене и привели к городскому правителю – его отцу. Коранс настоял на том, чтобы его казнили как изменника: из опасения скомпрометировать Занету он промолчал о свидании (кстати, похожий мотив потом появится в «Капитанской дочке» Пушкина, к двум главам которой предпосланы эпиграфы из стихов Хераскова). Отец Коранса приговорил его к казни. Занета пришла к правителю просить о помиловании Коранса и раскрыла ему тайну его молчания; тот, убежденный, что казнь уже свершилась, раскаялся в том, что не поверил сыну. Занета от горя выколола себе глаза, согрешившие тем, что видели Коранса – и привели к его гибели. Коранса освободили от наказания, но Занета умерла, а он закололся от горя. Этот финал, сознательно отсылающий к финалу «Ромео и Джульетты», заставляет не столько восхититься нравственной силой героев, предпочитающих долг страсти, сколько сожалеть о загубленной любви и оборванных человеческих жизнях.

И разговаривают герои в основном о жизни сердца. Вот, например, Занета умоляет Коранса:

Престань! за что меня такой угрозой мучишь?

И так уж к небесам дорогу я гублю,

За то, что я слаба, за то, что я люблю.

Люблю! кто дерзко так сказать в сем сане смеет?

Почто отважный мой язык не цепенеет!

Почто порочная не каменеет грудь…

Поди! не мучь меня и к слабости не нудь.

Херасков продолжал сумароковскую поэтическую традицию: его лирика легка, мелодична (конечно, по меркам XVIII века), избавлена от тяжеловесных синтаксических конструкций; он, так же как и Сумароков, предпочитает средний штиль – и, пожалуй, может считаться самым близким предшественником Карамзина.

Конечно, не стоит думать, что развитие сентиментализма в русской литературе шло ровно по прямой, от Хераскова к Карамзину. Русская поэзия постепенно становится все более внимательной к частной жизни обычного человека, не царя и не героя.

Вот как начинает свои стихи, посвященные усадьбе и названные ее именем – «Обуховка», – Василий Капнист:

В миру с соседами, с родными,

В согласьи с совестью моей,

В любви с любезною семьей

Я здесь отрадами одними

Теченье мерю тихих дней.

Здесь уже очерчен сентименталистский идеал спокойной жизни на лоне природы – с добрым сердцем, с хорошими чувствами, в мире и любви с окружающими.

А вот как наставляет молодого поэта Михаил Муравьев в своем «Опыте о стихотворстве» (вторая половина 1770-х гг.):

Страстей постигнуть глас и слогу душу дать,

Сердечны таинства старайся угадать.

Движенье – жизнь души, движенье – жизнь и слога,

И страсти к сердцу суть вернейшая дорога.

«Жизнь души» – вот что сейчас важнее всего для литературы.

Чувствительное сердце

Молодой и небогатый симбирский дворянин Николай Карамзин после смерти отца продал братьям свою часть имения и уехал за границу – не с какой-то конкретной целью, а чтобы посмотреть на жизнь в других странах. Он путешествовал полтора года – и, вернувшись, стал издавать «Московский журнал», где опубликовал «Письма русского путешественника» – по сути, свои путевые заметки: непосредственные впечатления от городов, которые видел, людей, с которыми встречался, спектаклей и музеев, которые посещал. «Пестрота, неровность в слоге есть следствие различных предметов, которые действовали на душу молодого, неопытного русского путешественника: он сказывал друзьям своим, что ему приключалось, что он видел, слышал, чувствовал, думал, – и описывал свои впечатления не на досуге, не в тишине кабинета, а где и как случалось, дорогою, на лоскутках, карандашом», – предупреждал он в предисловии ко второму изданию.

Искренность, неофициальная душевность, непосредственность автора произвели большое впечатление на читающую публику (кстати, слова «впечатление» тогда еще не существовало – хотя потребность в нем была; Карамзин сам сконструировал его, переведя по частям французское impression: в-печат-ление). Карамзин не только описывает то, что видит: он прислушивается к своему душевному состоянию и фиксирует тот отклик, который производит в нем пейзаж, событие, встреча с кем-то, актерская игра: «Вышедши из театра, обтер я на крыльце последнюю сладкую слезу. Поверите ли, друзья мои, что нынешний вечер причисляю я к счастливейшим вечерам моей жизни? И пусть теперь доказывают мне, что изящные искусства не имеют влияния на счастие наше! Нет, я буду всегда благословлять их действие, пока сердце будет биться в груди моей – пока будет оно чувствительно!»

«Прекрасный лужок, прекрасная рощица, прекрасная женщина – одним словом, все прекрасное меня радует, где бы и в каком бы виде ни находил его».

«На правой стороне поля, обогащенные плодами; везде вокруг меня расстилались зеленые ковры, усеянные цветами. Вечернее солнце кроткими лучами своими освещало сию прекрасную картину. Я смотрел и наслаждался; смотрел, радовался и – даже плакал, что обыкновенно бывает, когда сердцу моему очень, очень весело! Вынул бумагу, карандаш; написал: «Любезная природа!» – и более ни слова!! Но едва ли когда-нибудь чувствовал так живо, что мы созданы наслаждаться и быть счастливыми; и едва ли когда-нибудь в сердце своем был так добр и так благодарен против моего творца, как в сии минуты. Мне казалось, что слезы мои льются от живой любви к Самой Любви и что они должны смыть некоторые черные пятна в книге жизни моей».

Образованный читатель к тому времени уже несколько устал от трескучего классицизма, его бездушных правильных героев, его однообразной сатиры: все взятки, да судьи, да пьянство, да галломания. Читателю хотелось живой человеческой жизни – хотелось узнавания: каждый любит читать про себя. Новое направление в литературе давало читательскому сердцу отдых: уводило его на лоно природы, предлагало чистые и невинные наслаждения, рассказывало об обычных людях, которые так же страдают и радуются, как страдает и радуется читатель.

Конечно, образованный Карамзин, знавший английский и французский языки, читал и Руссо, и Стерна; конечно, он шел по их следам. К тому времени и русский читатель был уже подготовлен чтением иностранных романов. И – свершилось: жесткая система правил классицизма стала не обязательна для литератора. Теперь он мог полагаться на свое вдохновение, а не на общепринятые представления о прекрасном. Писатель и поэт получили полную свободу.

«Что нужно автору?» – спрашивал Карамзин в статье, которую так и назвал: «Что нужно автору» (1793). Таланты и знания? Да, нужны, но этого мало, утверждает он: «Ему надобно иметь и доброе, нежное сердце». «Ты хочешь быть Автором: читай историю несчастий рода человеческого – и если сердце твое не обольется кровью, оставь перо – или оно изобразит нам хладную мрачность души твоей. (…) Слог, фигуры, метафоры, образы, выражения – все сие трогает и пленяет тогда, когда одушевляешься чувством…».

Самое популярное из карамзинских художественных творений – маленькая повесть «Бедная Лиза», которую читатели сразу полюбили так, что она немедленно вызвала волну подражаний: соблазненные и покинутые, бедные и несчастные страдалицы заполонили книжные лавки (Измайлов написал «Бедную Машу», Попов – «Бедную Лилли», Долгоруков «Несчастную Лизу» и проч.), а к Симонову монастырю, где происходило действие повести, началось настоящее паломничество. Неизвестный автор съехидничал даже:

Здесь бросилася в пруд Эрастова невеста.

Топитесь, девушки: в пруду довольно места.

Повесть пересказывать нет смысла: ее знает всякий, кто проходил в школе курс русской литературы. Стоит остановиться, пожалуй, на том, чего до Карамзина в русской литературе не бывало.

Прежде всего, крестьянки, кажется, не бывали героинями историй о любви со времен «Повести о Петре и Февронии» и «Повести о Тверском Отроче монастыре» – но и те отнюдь не любовная проза, и к тому же почти сказочны. Крестьяне, мужики в литературе XVIII века – грубые, неотесанные, неблагородные существа. А Лиза – прелестная, нежная, чувствующая; Лиза собирает ландыши и глубоко любит свою мать – она, пожалуй, ближе к аркадским пастýшкам, чем к настоящим, обычным крестьянкам. Однако она живет своим трудом: ткачеством, сбором цветов и грибов, торговлей. Карамзин, впрочем, не пытается изобразить настоящую малограмотную деревенскую Лизавету; ему важнее в ней не крестьянское, а общечеловеческое: страдающая душа и раненое сердце. «Крестьянки тоже любить умеют», – сказал он, и вся Россия прислушалась.

Как и большинство сентименталистов, он противопоставляет жадный, хищный, коварный город простой жизни на лоне природы; только природа позволяет человеку быть таким, каким он задуман: добрым, искренне чувствующим.

Даже Эраст оказывается не вполне законченным подлецом и негодяем – только человеком слабохарактерным, ветреным, подверженным злому влиянию города. Недаром он искренне раскаивается в финале. Понимание сложной, изменчивой человеческой природы – тоже заслуга сентименталистов.

Следующие повести – «Марфу Посадницу» и «Наталью, боярскую дочь» – Карамзин посвятил русской старине – тем баснословным временам, «когда русские были русскими, когда они в собственное платье наряжались, ходили своею походкою, жили по своему обычаю, говорили своим языком, по своему сердцу». Однако русская старина оказалась так же похожа на русскую старину, как крестьянский быт бедной Лизы на настоящий крестьянский быт, а сама она – на реальную крестьянку. Это, скорее, декорация, мечта о настоящей Руси, идеализация ее: карамзинские бояре даже разговаривают как аристократы XVIII века.

Но важно уже и то, что Карамзин открывает читателю дверь в хорошо забытое прошлое – то прошлое, которое скоро представит русскому обществу во всей его грозной красоте, когда опубликует свой фундаментальный труд – «Историю государства Российского».

В поэзии Карамзин, как и Херасков, предпочитает тихую лирику. В век, когда ведущим поэтическим жанром еще оставалась громозвучная ода, он дал своему сборнику стихотворений прямо-таки вызывающее название: «Мои безделки» (1794). Его друг поэт Иван Дмитриев вслед за ним назвал свой сборник «И мои безделки». После этого поэты один за другим начали называть свои сборники то «Лучшие часы жизни моей» (Мария Поспелова), то «Плод свободных чувствований» (Петр Шаликов), то «Мое отдохновение» (Яков Орлов). Поэт сейчас перестает быть придворным поэтом, приближенным к монарху, он больше не обязан ни воспевать великие свершения, ни «истину царям с улыбкой говорить» – он может позволить себе вообще не думать о царях, а думать, например, о нежности, о вдохновении, о тонких оттенках печали, о богатой и сложной жизни человеческой души. Вот, например, Карамзин размышляет о меланхолии:

Страсть нежных, кротких душ, судьбою угнетенных,

Несчастных счастие и сладость огорченных!

О Меланхолия! ты им милее всех

Искусственных забав и ветреных утех.

Сравнится ль что-нибудь с твоею красотою,

С твоей улыбкою и с тихою слезою?

Карамзину удалось сделать и еще одно очень важное дело: продвинуть к завершению реформу языка, начатую Тредиаковским и Ломоносовым. Закончил эту реформу только Пушкин: только в его творчестве русский язык обрел невозможную прежде гибкость и силу, проявил свой потенциал, показал свое богатство.

Новый этап реформы был совершенно необходим – он все равно произошел бы рано или поздно, поскольку растущей и развивающейся русской литературе было тесно и в прокрустовом ложе классицистской жанровой системы, и в рамках учения о трех штилях. Ни то, ни другое не годилось для тихого разговора о внутренней жизни человека, о состоянии его души. Недаром и ведущими жанрами эпохи стали не пафосные оды или язвительные сатиры, а жанры, прямо указывающие на очень частный и личный характер текстов: письма, дневники, путевые заметки, стихотворные послания к друзьям, элегии. Эти жанры требовали другой интонации, другой стилистики, другой лексики – требовали вообще приближения письменного языка к разговорному. Для искреннего, дружеского и интимного разговора – так же как и для разговора светского – не годился весь стилистический багаж эпохи.

Карамзин еще в «Письмах русского путешественника» замечал, рассказывая об англичанах, что те, даже если отлично знают французский язык, разговаривать предпочитают по-английски. И сетовал: «…в нашем так называемом хорошем обществе без французского языка будешь глух и нем. Не стыдно ли? Как не иметь народного самолюбия? Зачем быть попугаями и обезьянами вместе? Наш язык и для разговоров, право, не хуже других; надо только, чтобы наши умные светские люди, особливо же красавицы, поискали в нем выражений для своих мыслей».

А умным светским людям часто не хватало языковых средств для того, чтобы выразить свою мысль – в особенности в разговорах о творчестве, философии, политике, общественном устройстве. Им или приходилось переходить на французский – уже сформировавшийся литературный язык, – или обильно уснащать свою речь варваризмами.

Варваризмы, плохо адаптированные в языке заимствования, – предмет бесконечного ворчанья пуристов, адептов языковой чистоты, с самых Петровских времен. Об избыточном употреблении заимствований писал Сумароков, над галломанией насмехались в своих комедиях Фонвизин («Бригадир») и Крылов («Урок дочкам»). Но, конечно, не от одного недостатка патриотизма (или вовсе не от него) образованная часть общества предпочитала изъясняться на французском. И не только потому, что «панталоны, фрак, жилет – всех этих слов по-русски нет». В русском языке не было ни «прогресса», ни «промышленности», ни «благотворительности» – все эти слова ввел в язык сам Карамзин. Русский литературный язык, еще формирующийся, был оторван от разговорного, изобиловал архаизмами, отпугивал читателя неупорядоченным, переусложненным синтаксисом. Карамзин стремился выработать один язык «для книг и для общества, чтобы писать, как говорят, и говорить, как пишут» – так сформулировал его задачу писатель и литературный критик П. И. Макаров в 1803 году.

Карамзин так определял задачу писателя в условиях недостатка языковых средств: «Русский кандидат авторства, недовольный книгами, должен закрыть их и слушать вокруг себя разговоры, чтобы совершеннее узнать язык. Тут новая беда: в лучших домах говорят у нас более по-французски. Милые женщины, которых надлежало бы только подслушивать, чтобы украсить роман или комедию любезными, счастливыми выражениями, пленяют нас нерусскими фразами. Что ж остается делать автору? Выдумывать, сочинять выражения; угадывать лучший выбор слов; давать старым некоторый новый смысл, предлагать их в новой связи, но столь искусно, чтобы обмануть читателей и скрыть от них необыкновенность выражения!» (отчего в России мало авторских талантов», 1802.)

По сути, Карамзин исходил из глубоко патриотичной установки: сделать язык настолько гибким, пластичным, богатым, чтобы он полностью справлялся с запросами общества, чтобы у общества не возникало потребности заменить его чужим языком. Для этого литературный язык следовало приблизить к разговорному. Но и применительно к разговорному языку понятия «норма» не существовало – поэтому Карамзин ориентировался не на норму, а на «хороший вкус» и на принятое у образованных людей употребление: скажет так хороший человек со вкусом или нет? Может так сказать светская дама? Ориентация на образованного читателя – даже читательницу – придала реформе Карамзина салонный, недемократический характер. Тем не менее слог «Писем русского путешественника» в самом деле перевернул литературный мир: после них уже невозможно было писать так, как писали раньше. Послекарамзинская литература для сегодняшнего читателя – почти современная по языку, докарамзинская – древняя.

Что же сделал Карамзин? Прежде всего, проделал огромную работу над лексикой. В «Письма русского путешественника» включено письмо естествоиспытателю Шарлю Бонне, где Карамзин пишет: «Надобно будет составлять или выдумывать новые слова, подобно как составляли и выдумывали их немцы, начав писать на собственном языке своем; но, отдавая всю справедливость сему последнему, которого богатство и сила мне известны, скажу, что наш язык сам по себе гораздо приятнее».

Карамзин действительно составлял новые слова: промышленность (от «промысел»), «общественность», «подразделение», «расположение», «обстоятельство», «дневник», «предрассудок», «развлекать», «рассеянный» – сейчас трудно поверить, что их не существовало до Карамзина, что это кальки с французских слов – настолько органично они вошли в русский язык[38]. Он ввел в язык довольно много иностранных слов, которых в русском языке раньше не было (например, «прогресс», «декламация», «драматургия» и т. п.).

Карамзин вывел из языкового употребления церковнославянизмы, оставив их в очень ограниченном количестве. В его текстах мы не найдем ни «толико», ни «ужели», ни «узрел», – всего этого он старательно избегал. Он избавился от церковнославянских союзов «яко», «ужели», «понеже», «дабы», «поелику» и т. п. – и ввел вместо них русские «как», «потому что», «чтобы»…Некоторым церковнославянским словам он придал дополнительные переносные значения («потребность», «развитие», «образ» – в смысле «художественный образ»). И не только церковнославянским: от глагола «трогать» произвел слово «трогательный», слову «черта» придал значение «характерная особенность», слово «вкус» сделал важной эстетической категорией[39]. Специалисты называют этот прием «семантической калькой», когда копируется не слово и не его части, а то его переносное значение, которого нет в родном языке.

Не все его новшества прижились (например, тротуары не стали называть «намостами», «настоящность» сгинула, а «будущность» осталась) – но словами «занимательный», «катастрофа», «общественность», «человечный» и многими другими мы пользуемся до сих пор.

Так же решительно он взялся и за русский синтаксис. Если сравнить слог, которым написаны «Письма русского путешественника», со слогом радищевского «Путешествия из Петербурга в Москву», написанного лишь несколькими годами раньше, мы увидим, что у Карамзина фразы короче и синтаксические конструкции легче.

… Вот начало одного путешествия – и другого:

Карамзин: «Расстался я с вами, милые, расстался! Сердце мое привязано к вам всеми нежнейшими своими чувствами, а я беспрестанно от вас удаляюсь и буду удаляться!

О сердце, сердце! Кто знает: чего ты хочешь? – Сколько лет путешествие было приятнейшею мечтою моего воображения? Не в восторге ли сказал я самому себе: наконец ты поедешь? Не в радости ли просыпался всякое утро? Не с удовольствием ли засыпал, думая: ты поедешь? Сколько времени не мог ни о чем думать, ничем заниматься, кроме путешествия? Не считал ли дней и часов?»

Радищев: «Что бы разум и сердце произвести ни захотели, тебе оно, о! сочувственник мой, посвящено да будет. Хотя мнения мои о многих вещах различествуют с твоими, но сердце твое бьет моему согласно – и ты мой друг.

Я взглянул окрест меня – душа моя страданиями человечества уязвленна стала. Обратил взоры мои во внутренность мою – и узрел, что бедствия человека происходят от человека, и часто от того только, что он взирает непрямо на окружающие его предметы. Ужели, вещал я сам себе, природа толико скупа была к своим чадам, что от блудящего невинно сокрыла истину навеки? Ужели сия грозная мачеха произвела нас для того, чтоб чувствовали мы бедствия, а блаженство николи? Разум мой вострепетал от сея мысли, и сердце мое далеко ее от себя оттолкнуло».

В синтаксисе Карамзин руководствовался принципом близости к устной речи: текст должен легко читаться, мысли в нем должны быть связаны естественно и последовательно, текст не должен выглядеть как торжественное произведение ораторского искусства.

Книжный синтаксис докарамзинского периода был тяжел: в допетровские времена он опирался на церковнославянские конструкции и образцы византийского красноречия, в послепетровские времена обогатился конструкциями латинского и немецкого происхождения, которые так заметны в письменной речи Ломоносова. Карамзин опирался на французский язык.

У него меньше сложноподчиненных предложений, больше сложносочиненных с союзами «и», «но», «а» – так что его предложения не заставляют читателя мучительно прослеживать в них ход размышления и искать, что с чем связано и что чему подчинено. У него много бессоюзных предложений.

Понимание текстов современников Карамзина затрудняется еще и тем, что в них не упорядочен порядок слов: они ориентируются на латинский синтаксис, в котором порядок слов гораздо свободней и инверсия допустима.

Из-за обильных инверсий часто трудно понять стихи Державина; знаменитый пример – строчки в оде «На смерть графини Румянцевой»:

Прочти: «Сия гробница скрыла

Затмившего мать лунный свет…»

Без инверсии было бы «сия гробница скрыла мать затмившего лунный свет». Это означает, что граф Румянцев – победитель турок; луна, полумесяц – символ Турции; граф, таким образом, «затмил лунный свет», а гробница скрыла его мать. Инверсия же превратила этот образ, и без того сложный, в настоящую шифровку.

Карамзин отвел инверсии ее законное место: роль приема, средства художественной выразительности. Если слово стоит не на своем месте – значит, автор хочет выделить его, сделать на него упор.

А для этого, конечно, надо было расставить слова по местам. В русском языке нет такого жестко фиксированного порядка слов, как в английском, например, – и Карамзин опирался в основном на логику и смысл высказывания.

Он определил для членов предложения относительный (не абсолютный, конечно же) логический порядок: подлежащее сначала, сказуемое и дополнение потом («Берег покрыт мягкою зеленою травою…»). Определение – перед существительным, наречие – перед глаголом («плодоносная земля», «маленькие деревеньки», «потихоньку стала отворяться»). Управляющее слово – рядом с управляемым, а не вдали от него. Если управляемое слово в родительном падеже – оно ставится после управляющего («философ, любивший удовольствия», а не «философ, удовольствия любивший»). Если за глаголом идут дополнения – то сначала дательный и творительный падеж, а потом винительный («отняли у него деньги, часы и сорвали бы с него самое платье» – а не «отняли деньги, часы у него и сорвали бы самое платье с него»). Все приложения – после главного понятия: «В Потсдаме есть русская церковь под надзиранием старого русского солдата, который живет там со времен царствования императрицы Анны».

Сравним с путаным, утяжеляющим чтение синтаксисом Радищева: «Подобно как в мрачную атмосферу, густым туманом отягченную, проникает полуденный солнца луч, летит от жизненной его жаркости сгущенная парами влага и, разделенная в составе своем, частию, улегчася, стремительно возносится в неизмеримое пространство эфира и частию, удержав в себе одну только тяжесть земных частиц, падает низу стремительно, мрак, присутствовавший повсюду в небытии светозарного шара, исчезает весь вдруг и, сложив поспешно непроницательный свой покров, улетает на крылех мгновенности, не оставляя по себе ниже знака своего присутствования, – тако при улыбке моей развеялся вид печали, на лицах всего собрания поселившийся; радость проникла сердца всех быстротечно, и не осталося косого вида неудовольствия нигде». Здесь «поселившейся» довольно далеко отстоит от «печали», хотя это и не самая большая сложность в этом предложении.

Впрочем, у Радищева была своя художественная задача, которой служили и церковнославянизмы, и ораторская приподнятость, приближающая его слог к слогу проповеди: Радищев создавал публицистику. Он тоже обращался к сердцу читателя – но не умягчал его, как Карамзин, а тревожил и беспокоил: «Страшись, помещик жестокосердый, на челе каждого из твоих крестьян вижу твое осуждение». «Закон? И ты смеешь поносить сие священное имя? Несчастный!»

Это – разные лица русского сентиментализма. Радищев грозен, как библейский пророк, – Карамзин мягкосердечен, обходителен, учтив, как светский человек. Через радищевскую прозу читатель продирается с мукой – карамзинская течет, как тихая река. Радищев использует все три штиля – Карамзин пользуется только средним, и если какое-то слово кажется ему слишком высоким или слишком низким – он заменяет его синонимом. Замечательные наблюдения сделал В. В. Сиповский, который сопоставил разные редакции «Писем русского путешественника» и выписал замены, сделанные Карамзиным[40]. Вот, например:

шатающимися актерами – странствующими актерами;

солдат взвалил себе на плечи мой скарб – солдат взял мои пожитки;

бранилась с краснорожим мужем – бранилась с пьяным мужем;

так отбило мне бока – так растрясло меня;

тщетно восклицали мы – напрасно твердили мы.

Здесь мы видим последовательную работу над усреднением стиля, устранением из него слов, которые принадлежат к высокому и низкому штилю. Это, конечно, очень ограничивало писателя в выборе языковых средств. Но последовательная работа Карамзина и карамзинистов над слогом фактически создала тот средний, нормативный, живой, приближенный к разговорной речи язык, которого не хотел видеть оппонент Карамзина адмирал Шишков. Он-то полагал нелепым «писать, как говорим, то есть не знать различия между красноречивым и простонародным, между возвышающим душу и употребляемым для объяснения ежедневных надобностей языком». Недаром карамзинист Макаров сердито написал, что Шишков «полагает необходимым особливой язык книжной, которому надобно учиться как чужестранному, и различает его только от низкого, простонародного. Но есть средний, тот, который стараются образовать нынешние писатели равно для книг и для общества, чтобы писать, как говорят, и говорить, как пишут; одним словом, чтобы совершенно уничтожить язык книжный». Эта полемика между адмиралом Шишковым и карамзинистами тут не закончится – она продолжится в схватке двух литературных обществ – державинской «Беседы» и «Арзамаса», основанного карамзинистами. А победителем из этой схватки выйдет, конечно, русский литературный язык.

Виссарион Белинский писал о Карамзине: «Он преобразовал русский язык, совлекши его с ходуль латинской конструкции и тяжелой славянщины и приблизив к живой, естественной, разговорной русской речи. Своим журналом, своими статьями о разных предметах и повестями он распространял в русском обществе познания, образованность, вкус и охоту к чтению. При нем и вследствие его влияния тяжелый педантизм и школярство сменялись сентиментальностью и светской легкостью, в которых много было странного, но которые были важным шагом вперед для литературы и общества».

Начало «золотого века»

На рубеже веков

XVIII век был временем больших надежд – но за надеждами следовало разочарование. Эпоха Просвещения дала человечеству надежду на справедливое и разумное устройство земного мира. Стремление к справедливости породило Французскую революцию, та подняла волну кровавого террора. Создание империи и возвышение Наполеона, начало общеевропейской войны окончательно подорвали веру в разумное переустройство мира, в возможность социума к бескровному самоусовершенствованию, в добрую и прекрасную природу человека как такового.

Карамзин в 1794 году опубликовал статью в виде переписки: «Мелодор к Филалету» и «Филалет к Мелодору». Мелодор и Филалет, «друзья людей», рассуждают о судьбах мира – и Мелодор подводит неутешительный итог столетия: «Конец нашего века почитали мы концом главнейших бедствий человечества и думали, что в нем последует важное, общее соединение теории с практикою, умозрения с деятельностию; что люди, уверясь нравственным образом в изящности законов чистого разума, начнут исполнять их во всей точности и под сению мира, в крове тишины и спокойствия, насладятся истинными благами жизни. О Филалет! где теперь сия утешительная система?.. Она разрушилась в своем основании. Осьмойнадесять век кончается: что же видишь ты на сцене мира? – Осьмойнадесять век кончается, и несчастный филантроп меряет двумя шагами могилу свою, чтобы лечь в ней с обманутым растерзанным сердцем своим и закрыть глаза навеки!»

Литература разочаровалась в возможности найти идеал в реальном мире – здесь и сейчас или в будущем. Маятник качнулся в другую сторону: сентименталисты нашли идеал в «золотом веке» Античности, в скромной частной жизни, независимой от городской суеты и светских условностей. Однако и такой человек терпит удары судьбы, он может быть несчастлив, он осознает, что «зло под солнцем бесконечно» (как сказал Карамзин). Герой сентиментальной повести смиряется и твердо терпит, а читатель льет над ним слезы. Уже к концу XVIII века писатели среднего ряда набили руку на создании жалостливых повестей, которые должны были выжать из читателя слезу; обычно в них рассказывалось о печальной судьбе влюбленных, которым не суждено быть вместе; либо один из них, либо оба обладали чувствительным сердцем – таковы многочисленные подражания «Бедной Лизе». Были и более талантливые произведения, например «Марьина роща» Жуковского, – не только сентиментальная, но и таинственная, загадочная, почти готическая. В ней в повседневную действительность вторгается иномирная струя, вмешивается инобытие – и это еще один способ уйти от жестокого мира.

Однако был и другой способ реагировать на действительность, в которой добро не побеждает зло: не смирение и слезы, а гнев, презрение и бунт. Не примирение с действительностью, не принятие ее, а бегство от нее. Действительность убога, вместо справедливости приходит тирания, окружающие люди живут приземленными интересами – и думающий, чувствующий, живущий духовными запросами человек не может не презирать этого мира, не бежать от него. Однако это бегство рано или поздно оборачивается попыткой бежать от себя.

«Очарованное Там»

Так на свет появляется романтизм – но вряд ли справедливо будет сказать, что в литературе есть строгая последовательность, очевидный переход от классицизма к сентиментализму, от него к предромантизму, от предромантизма к романтизму. И классицизм, и сентиментализм, и романтизм несколько десятилетий уживались в одном культурном пространстве; иногда их невозможно отделить друг от друга даже в творчестве одного автора, и тут на ум приходит типичный пример – Василий Жуковский.

Романтизм – направление в европейской культуре, для которого характерен интерес к духовному миру человека-творца и изображение его сильных страстей. Человек находится в конфликте с обществом, это часто приводит к бунту и побегу или изгнанию из общества. Природа в романтизме – одухотворенная стихия, родственная герою, обладающая целительной силой. Романизм исследует человеческую душу, в которой совмещены добро и зло, заглядывает в темную, иррациональную ее сторону, в подсознание. Он протестует против просветительского культа разума и доверяет интуиции, интересуется не только физическим, но и метафизическим миром. Воображение уводит романтика от обыденной повседневности в «очарованное Там» (это выражение Жуковского из стихотворения «Весеннее чувство».

Кто ж к неведомым брегам

Путь неведомый укажет?

Ах! найдется ль, кто мне скажет,

Очарованное Там?

Однако «очарованное Там» для каждого романтика – свое: для Вальтера Скотта – время средневековых рыцарей; для английских поэтов «озерной школы» – одухотворенная природа, для Байрона – экзотические страны Южной Европы; для Гофмана – сказочный, мистический мир, соседствующий с обыденным. Примерно в тех же направлениях будут вести поиски и русские романтики: Антоний Погорельский, Владимир Одоевский, молодой Гоголь, скорее, последуют дорогой Гофмана; Пушкин и Лермонтов – дорогой Байрона, Жуковский – дорогой немецких романтиков, которых привлекал мистицизм.

Жуковский, который вступил в литературу с переводом элегии Томаса Грея «Сельское кладбище» и с собственной элегией «Вечер», на первый взгляд кажется убежденным сентименталистом, который с нежной грустью всматривается в пейзаж, прислушивается к звукам природы и размышляет о скоротечности человеческой жизни. В лирике Жуковского с самой его молодости постоянно присутствует тема могилы, которая безвременно унесла дорогих людей, и размышления о тайне смерти. Элегия, ведущий поэтический жанр сентиментализма, идеально соответствует его душевному строю – и Жуковский становится мастером русской элегии.

Однако его влечет и немецкая баллада с ее таинственным мрачным сиянием, с потусторонним ужасом, от которого перехватывает дыхание. Жуковский сказал однажды о своем таланте, что он всегда зажигается от чужого; поэзия Жуковского – это прививка европейской культуры к русскому стволу; получилось дерево крепкое, жизнестойкое и плодоносящее: и «Ивиковы журавли», и «Перчатка», и «Суд Божий над епископом» – все это явления не только европейской, но и русской культуры, и явления русского романтизма. При этом Жуковский-переводчик – зачастую не просто переводчик, это совершенно самостоятельный поэт, воссоздающий на русском заново – другую Ленору, другого Лесного царя, о чем так точно сказала Цветаева в очерке «Два “Лесных царя”»: страшного Лесного царя Жуковский увидел «из глади своих карих, добрых, разумных глаз» – и оказался милосерднее Гете: нет никакого царя, есть морок, сон, страх. Этот страх убийственный – но ребенок умирает от собственного страха, а не от реально существующего зла. Жуковского и «Ленора», знаменитая баллада Бюргера, за которую он брался три раза, заставила искать выхода из безысходности. «Ленору» он перевел очень точно: она ропщет на Бога, что жених умер, за ней является мертвый жених и утаскивает в могилу. В балладе «Людмила» – славянской версии «Леноры» – героиня уже ропщет меньше, она, скорее, расстраивается. Но Жуковскому важно, чтобы все ужасы оказались сном, чтобы мир оказался добрым и дружелюбным, если проснуться, – и вот появилась «Светлана», которую он подарил к свадьбе одной из своих воспитанниц, Сашеньке Протасовой. При этом образ Людмилы еще очень условен, умозрителен, а Светлана – уже совершенно народный характер; более того, она вообще не ропщет, а спокойно полагается на Бога, когда ей очень страшно.

Чем больше Жуковский проявляет себя как самостоятельный поэт, тем больше в его творчестве того удивительного чувства, которое он сам обозначил в своем отрывке «Невыразимое» как «присутствие Создателя в созданье»: ощущение иного, невидимого мира в мире видимом:

Что видимо очам – сей пламень облаков,

По небу тихому летящих,

Сие дрожанье вод блестящих,

Сии картины берегов

В пожаре пышного заката —

Сии столь яркие черты —

Легко их ловит мысль крылата,

И есть слова для их блестящей красоты.

Но то, что слито с сей блестящей красотою —

Сие столь смутное, волнующее нас,

Сей внемлемый одной душою

Обворожающего глас,

Сие к далекому стремленье,

Сей миновавшего привет

……..

Сия сходящая святыня с вышины,

Сие присутствие Создателя в созданье —

Какой для них язык?.. Горé душа летит,

Все необъятное в единый вздох теснится,

И лишь молчание понятно говорит.

Невозможно разделить живую душу поэзии на части, разъять на «сентиментализм» и «романтизм»; можно назвать это «предромантизмом», как это делают литературоведы, но вряд ли этот термин объяснит особенности поэтики Жуковского.

Жуковский пытается найти в видимом мире невидимый, соединить их, разглядеть в случайном, земном вечное, увидеть «Гений чистой красоты» (это выражение Пушкин счастливо заимствовал из стихотворения Жуковского «Лалла Рук», написанного по мотивам одноименной поэмы Томаса Мура), всей душой тянуться к «Очарованному Там» – и, может быть, даже разглядеть его и к нему приблизиться.

«Мечта, моя богиня»

Друг Жуковского Константин Батюшков вошел в литературу совершенно иной дорогой: его дядя, лирик Михаил Муравьев, увлек его изучением латинского языка и античной литературы; юный Батюшков зачитывался Тибуллом и Горацием и пробовал им подражать. Его первые стихи – до Отечественной войны 1812 года – проникнуты эпикурейским настроением:

Я Лилы пью дыханье

На пламенных устах,

Как роз благоуханье,

Как нектар на пирах!..

Покойся, друг прелестный,

В объятиях моих!

Пускай в стране безвестной,

В тени лесов густых,

Богинею слепою

Забыт я от пелен:

Но дружбой и тобою

С избытком награжден!

О стихотворении «Мои Пенаты», из которого взяты эти строки, Пушкин писал, что оно «дышит каким-то упоеньем роскоши, юности и наслаждения – слог так и трепещет, так и льется, гармония очаровательна». Батюшков, пожалуй, первым из русских поэтов стал заботиться о том, чтобы стих был музыкальным, гармоничным, легким. Батюшков – мастер пластики, пейзажа, сладкозвучия. Без батюшковской легкости вряд ли был бы возможен Пушкин.

Батюшкова не привлекает ни гром классицистских од, ни печаль сентименталистов; он чаще всего говорит о мечте:

Что в истине пустой? Она лишь ум сушит,

Мечта все в мире золотит,

И от печали злыя

Мечта нам щит.

Мечта, уносящая в мир воображения, – тоже предчувствие романтизма:

Подруга нежных муз, посланница небес,

Источник сладких дум и сердцу милых слез,

Где ты скрываешься, Мечта, моя богиня?

Где тот счастливый край, та мирная пустыня,

К которым ты стремишь таинственный полет?

Участие Батюшкова в боях во время Отечественной войны 1812 года изменило характер его лирики. Он участвовал в Лейпцигском сражении, известном как Битва народов: из 500 тысяч сражавшихся было убито 54 тысячи, половина из них – русские. Он окончил войну в Париже, где едва не каждый день ходил смотреть на статую Аполлона Бельведерского, словно пытаясь вернуть себе гармонию жизни. Но эта гармония навсегда оказалась отравлена печалью:

Я берег покидал туманный Альбиона:

Казалось, он в волнах свинцовых утопал.

За кораблем вилася Гальциона,

И тихий глас ее пловцов увеселял.

Тоскующий поэт видит тень погибшего друга – но напрасно вопрошает его, тень исчезает, и остается только печаль. «Божественная высь! – Божественная грусть!» – сказала об этих стихах Марина Цветаева.

Исполнена торжественной печали и элегия Батюшкова «На развалинах замка в Швейцарии»:

Я здесь, на сих скалах, висящих над водой

В священном сумраке дубравы

Задумчиво брожу и вижу пред собой

Следы протекших лет и славы:

Обломки, грозный вал, поросший злаком ров —

Столбы и ветхий мост с чугунными цепями.

Твердыни мшистые с гранитными зубцами

И длинный ряд гробов.

Это стихотворение – вольный перевод из Ф. фон Маттисона; здесь романтическим «очарованным Там» оказывается прошлое, которое поэт воскрешает силой воображения: он видит воинов, которые здесь жили, рассказывает о битвах, в которых они сражались, – и меланхолическая элегия почти преображается в стройную и грозную балладу.

Вернувшись из Европы, Батюшков часто уединялся в своем имении Хантоново, где отчаянно тосковал. Он писал: «…себя не узнаю под новым бременем печали». Печалью продиктованы, пожалуй, самые знаменитые его строки:

О, память сердца! Ты сильней

Рассудка памяти печальной

И часто сладостью своей

Меня в стране пленяешь дальней.

Возможно, печаль Батюшкова была вызвана не только тяжелыми впечатлениями военных лет, но и начинающейся душевной болезнью. Он собирался ехать лечиться – сначала в Крым, но поехал в Италию, потом в Германию; ему нигде не становилось лучше, куда бы он ни ехал; наконец, его привезли из Крыма в Петербург в состоянии острого психоза, с тяжелым бредом преследования. Рассудок его угас, когда ему было всего лишь 34 года, еще тридцать лет он прожил под присмотром родственников – и стихов больше не писал.

Вот последнее стихотворение, которое он написал в здравом рассудке:

Ты знаешь, что изрек,

Прощаясь с жизнию, седой Мельхиседек?

Рабом родится человек,

Рабом в могилу ляжет,

И смерть ему едва ли скажет,

Зачем он шел долиной чудной слез,

Страдал, рыдал, терпел, исчез.

Национальное и всеобщее

И сентименталисты, и романтики существуют в едином культурном пространстве и преломляют, хотя и по-разному, в своем творчестве общие его черты. Например, одна из таких черт – особое внимание разных народов к своей культурной и исторической памяти, размышления о сути национального характера, особенностях национальной истории. Фольклористы и этнографы внимательно изучают народные обычаи, собирают сказки и песни, историки публикуют фундаментальные труды, писатели обращаются к сюжетам из национальной истории. История впервые начинает мыслиться как связный процесс, где одни явления обусловлены другими, а поведение исторических деятелей надо рассматривать в контексте эпохи (то есть, к примеру, не применять к человеку, жившему в XV веке, современные правила поведения). Исторические сюжеты и раньше часто были основой для трагедий – но в них как раз герои были вневременными, общечеловеческими, лишенными национальных черт. А сейчас, в нарождающихся жанрах исторической повести и исторического романа важна именно историческая и национальная самобытность героев; здесь трудно (и вряд ли нужно) провести разграничительную черту между сентименталистами и романтиками; вряд ли получится без натяжки причислить незаурядную и гордую Марфу Посадницу из одноименной повести Карамзина к сентименталистским героиням – тогда как совершенно романтическая по антуражу, лиричная «Марьина Роща» Жуковского куда ближе к сентиментализму эмоционально. Если уж мы вспомнили о сентиментальных повестях, нельзя не сказать о той важной общественной роли, которую они сыграли, заставив общество задумываться о человеческом достоинстве и чувствах «маленького» героя, обыкновенного человека, не знатного, не героического, ничем не выдающегося; русская литература не забудет о «маленьком человеке» и тогда, когда сентиментализм совершенно выйдет из моды: гуманизм из моды не выходит.

С другой стороны, кроме интереса к собственным корням и собственной культуре, европейским литературам было свойственно живое внимание друг к другу: писатели много путешествовали, тяготели к общению друг с другом, старательно учили языки, много переводили. Они ощущали себя культурными работниками, которые осваивают огромное общее сокровище. Разные национальные литературы по-разному открываются для восприятия чужого – но русская литература была очень открытой, она ощущала себя равной среди европейских литератур; практически каждый крупный писатель и поэт немало времени и сил отдали переводам, так что русский читатель начала XIX века был неплохо осведомлен о европейских новинках, а часть из них мог прочитать в оригинале или во французском переводе.

И у национально ориентированных, и у европейски ориентированных литераторов были свои печатные органы: Николай Карамзин в 1802 году начал издавать «Вестник Европы», который публиковал и литературные новости, и обзоры европейской политики, печатал произведения отечественных и зарубежных авторов (именно в «Вестнике Европы» состоялась первая публикация Пушкина – «Послание к другу стихотворцу», адресованное Кюхельбекеру). А Сергей Глинка в своем журнале «Русский вестник» критиковал галломанию, боролся с французским влиянием, публиковал материалы о русской истории и культуре, где создавался идеализированный образ России.

Как и где живет литература

Количество журналов в начале XIX века исчислялось уже не единицами, а десятками. Увеличение их количества связано с тем, что цензура и надзор за деятельностью журналов при Александре I были переданы из Министерства внутренних дел в Министерство просвещения. В 1810-х годах журналов в России было около шестидесяти, в том числе «Северный вестник» И. И. Мартынова (1804–1805), «Журнал Российской словесности» Н. П. Брусилова, «Северный Меркурий» В. Ф. Вельяминова-Зернова (1805) и другие.

Во время Отечественной войны 1812 года большой популярностью стал пользоваться «Сын отечества», который редактировал Н. И. Греч; журнал освещал ход войны, а по ее окончании стал обычным литературным журналом. Именно в «Сыне отечества» увидела свет знаменитая басня Крылова «Волк на псарне».

Еще одна примета времени – в том, что читателей становится больше: один из весомых плодов эпохи Просвещения – увеличение количества средних учебных заведений: школ, гимназий, училищ, пансионов, женских институтов. В 1805 году с открытием университета в Харькове на территории Российской империи стало четыре действующих университета (три других – Московский, Дерптский и Виленский). Это означало, что появилась читающая публика. Возникла система книгораспространения, журналы стали распространяться по подписке. Со временем, к 1830-м годам, писатели смогли, наконец, зарабатывать собственным пером, не полагаясь исключительно на монаршую щедрость. Впрочем, заработки эти пока были небольшими, и царствующим особам еще много раз приходилось проявлять щедрость, назначая пенсии или выделяя вспомоществование крупным русским литераторам.

Литература еще в основном была делом образованных дворян – однако среди литераторов уже появлялись выходцы из купеческой, мещанской, духовной, даже крестьянской среды; сословный круг читателей и писателей постепенно расширялся – однако пока говорить о демократизме литературы не приходится.

Литература в это время бытовала не только в журнальных и книжных формах, но и устных: начало XIX века и в особенности 1820–30-е годы – эпоха многочисленных литературных салонов, в которых царили хозяйки аристократических домов – образованные читательницы, карамзинские «милые дамы». Салонная среда требовала особых жанров: эпиграмм и мадригалов, экспромтов, которые записывали в альбомы хозяек салонов. Некоторые тексты, которые невозможно было опубликовать по цензурным или иным соображениям, копировали друг у друга – «списывали», и многие произведения годами ходили в списках и именно таким образом становились известны читающей публике. И с новыми произведениями публика знакомилась обычно не тогда, когда они выходили в новом номере журнала, а в авторском чтении перед завсегдатаями салона. Одним из лучших и известнейших был салон президента Академии художеств Алексея Оленина.

Еще одно важное явление в истории литературы этого времени – литературные общества. В них атмосфера была более серьезной, чем в салонах; в них делали доклады на волнующие всех темы, в них обсуждение было скорее профессиональным, чем дружеским, а критика иногда жесткой.

Первым литературным объединением стало «Дружеское литературное общество», членами которого в основном были карамзинисты, в том числе братья Александр и Андрей Тургеневы, Василий Жуковский, Александр Воейков и другие выпускники Университетского Благородного пансиона и Московского университета, а также университетский преподаватель Алексей Мерзляков. Они собирались узким дружеским кругом в доме у Воейкова. Молодые участники кружка осуждали крепостное право и политическую несвободу, горячо спорили об общественной жизни страны и возможности писателя повлиять на нее, принести пользу родине своим пером. Алексей Мерзляков вспоминал: «Мы строго критиковали друг друга письменно и словесно, разбирали знаменитейших писателей, (…) спорили много и шумно за столом ученым и расходились добрыми друзьями по домам». Общество существовало только в 1801 году и перестало собираться, когда его участники разъехались по разным городам и странам на учебу или по делам службы.

Куда дольше просуществовало «Вольное общество любителей словесности, наук и художеств», которое тоже появилось в 1801 году. Сложилось оно как союз выпускников гимназии при Академии наук и сначала называлось «Дружеское общество любителей изящного». Выпускники гимназии получили хорошее гуманитарное образование, владели несколькими языками каждый; их тоже волновали не только литературные, но и общественно-политические вопросы. Среди членов общества были люди разного происхождения и разных профессий: художники, скульпторы, ученые, врачи; некоторые были выходцами из купеческой, духовной и чиновнической среды. В 1804–1805 годах в состав общества вошли Константин Батюшков, Николай Гнедич, Алексей Мерзляков, председателем общества в 1811 году стал Дмитрий Дашков, будущий участник «Арзамаса». Он пытался придать обществу боевое карамзинское направление и даже прочитал на одном заседании обидную ироническую похвалу графу Хвостову, входившему в круг литераторов консервативного направления. Это понравилось не всем членам общества, Дашков покинул свой пост, вскоре началась Отечественная война и работа общества прекратилась. Оно возобновило свою работу в 1816 году под руководством Александра Измайлова, издателя журнала «Благонамеренный» (того самого, который мог отправить подписчикам журнал с большим опозданием и оправдываться перед подписчиками тем, что он «как русский человек, на праздниках гулял», – об этом даже Пушкин упомянул в своих комментариях к «Евгению Онегину»). И хотя в это время в общество вступили Антон Дельвиг, Вильгельм Кюхельбекер, Евгений Боратынский, Орест Сомов, Константин Рылеев, – общее направление стало вполне благонамеренным, основную массу членов составляли мелкие литераторы, входящие в круг авторов журнала, – словом, лучшие времена общества остались позади.

«Беседа»: серьезно о важном

Самыми известными литературными обществами начала XIX века стали, конечно, «Беседа» и «Арзамас». Их полемика стала серьезным литературным событием этого времени – главным образом потому, что в центре этой полемики оказался один из самых важных вопросов – вопрос о языке. С одной стороны баррикады оказались карамзинисты, чью точку зрения на развитие языка мы изложили в предыдущей главе. А по другую сторону – торжественная, важная «Беседа любителей русского слова», освященная именем престарелого Державина.

Идейным вдохновителем «Беседы» стал адмирал Александр Шишков, суровый консерватор, которому молва приписывает пародийную фразу «Хорошилище в мокроступищах грядет по ристалищу на позорище», что должно означать «Франт в калошах идет по тротуару в театр». Адмирал Шишков вовсе не был той смехотворной фигурой, какой он кажется из исторического далека. Человек высокообразованный, объездивший Европу, знавший несколько иностранных языков, читавший Торквато Тассо в итальянском оригинале, он не был по складу своей души тем мрачным обскурантом и «гасильником просвещения», каким его видели идеологические противники и последующие поколения. Он любил и ценил книжное наследие Древней Руси, он был глубоко верующим человеком, искренне уверенным в необходимости соблюдать христианские этические нормы, он верил в спасительность самодержавия для России, которую надо оберегать от развратного, безбожного образа мыслей, идущего с Запада. Собственно, он и создал ту концепцию, для которой впоследствии граф Уваров придумал формулу «Православие, самодержавие, народность». Те ценности, которые адмирал Шишков считал справедливыми, он отстаивал не только в публичной полемике, но и на посту министра просвещения, где он стал автором одного из самых свирепых в истории страны цензурных уставов – недаром тот получил прозвание «чугунный».

Шишков перевел с французского на русский язык 900-страничное пособие «Морское дело» и создал трехъязычный «Морской словарь», а с 1796 года состоял членом Российской Академии, которая занималась созданием словарей, переводами, исследованиями языка и литературы. Здесь он не ограничивался изданием профессиональной литературы для моряков. Он перевел на русский язык «Слово о полку Игореве», которое опубликовал в журнале Академии «Сочинения и переводы» (инициатором создания этого журнала тоже стал Шишков). Он мечтал о регулярных литературных собраниях, где писатели и поэты читали бы свои произведения. Мечта эта сбылась: в 1807 году начались литературные вечера, из которых выросла «Беседа любителей русского слова». Император дал разрешение на собрания общества в 1811 году, и «Беседа» стала встречаться в огромном петербургском доме Державина.

Цель общества состояла в том, чтобы научить русское общество любить свои язык и культуру – а значит, и свое Отечество. Аристократия говорила по-французски; по-русски, как выразился один современник Шишкова, только молились Богу и заказывали повару обед. Тот способ, которым пытался решить языковую проблему Карамзин, был глубоко чужд Шишкову. Он даже написал об этом статью «Рассуждение о старом и новом слоге российского языка», где жестоко раскритиковал карамзинистов (а на самом деле – одного автора, укрывшегося за инициалами «А. О.»: именно его неудачные обороты Шишков счел идеальным примером для атаки на авторов, пишущих «новым слогом»). Шишков смеялся и над модными выспренними перифразами («Вместо: луна светит: бледная геката отражает тусклые отсветы»). Кстати, таких оборотов и у самого Карамзина немало: «роковая стрела» вместо «смерть» и т. п. – он, собственно, и ввел их в литературную моду.

Перифраз (перифраза) – от др. – греч. περίφρασις – «описательное выражение; иносказание» – описание какого-то объекта на основе его свойств, метафорическое описание («кровь лозы» – вино; «зеркало души» – глаза).

Шишков бранил современных писателей: «Одни из них безобразят язык свой введением в него иностранных слов, таковых, например, как: моральный, эстетический, эпоха, сцена, гармония, акция, энтузиязм, катастрофа и тому подобных. Другие из Русских слов стараются делать не Русские, как например: вместо будущее время, говорят будущность; вместо настоящее время – настоящность и проч. Третьи Французские имена, глаголы и целыя речи переводят из слова в слово на русский язык (…) Вот беда для них, когда кто в писаниях своих употребляет слова: брашно, требище, рясна, зодчество, доблесть, прозябать, наитствовать и тому подобные, которых они сроду не слыхивали, и потому о таковом писателе с гордым презрением говорят: он Педант, провонял Славянщиною и не знает Французского в штиле Элегансу».

Собственная программа Шишкова состояла в том, чтобы вместо иностранных слов использовать исконно русские, пусть даже устаревшие (не «курьер», а «гонец»), или заменять их новыми словами, созданными на основе русских корней («землемерие» вместо «геометрия», «звездочетство» вместо «астрономия»). Он полагал, что если общество просто сможет договориться не использовать иностранные слова, то их можно будет исключить из словарей и речи. «Приятности» карамзинистов он противопоставлял простоту и ясность: «Хороший слог должен быть прост и ясен, подобен обыкновенному разговору человека, умеющего складно и приятно говорить».

Еще два столпа «Беседы» – князь Александр Шаховской, известный комедиограф, и князь Сергей Ширинский-Шихматов, поэт, автор патриотических поэм (в том числе «Пожарский, Минин, Гермоген, или Спасенная Россия) и религиозной лирики, внутренне родственной английской метафизической поэзии Джона Донна. Вот, например, начало одного из его стихотворений:

О Боже, Сый, Существ начало,

Бог сил, Бог славы, Бог щедрот!

Вселенной красота – зерцало

Твоих таинственных доброт;

Сияет на лице природы

Твоей премудрости печать. —

Тебя, Зиждитель! величать

Стремятся все созданий роды;

И я, Твоей десницы тварь,

Твоими восхищен делами,

Горю превозносить хвалами

Тебя, Творец веков и Царь!

Князь Ширинский-Шихматов был воспитателем Морского кадетского корпуса, где некогда служил и Александр Шишков. В 1828 году он оставил службу, отпустил на волю крестьян и ушел в монастырь, где через два года принял постриг. Пожалуй, с Шишковым его роднила глубина религиозного чувства, с Державиным – и духовная направленность, и тяжелозвонкая классицистская поступь лирики, перекликающейся и с державинскими, и с ломоносовскими одами. Его поэзия максимально приближалась именно к шишковскому идеалу литературного творчества.

Князь Шаховской и по характеру своему, и по дарованию, кажется, составлял полную ему противоположность. Пушкин писал в «Евгении Онегине»: «Своих комедий шумный рой / Здесь вывел колкий Шаховской». Лучший комедиограф страны, заведующий репертуарной частью императорских театров, неутомимый полемист, он еще в 1805 году начал атаку на Карамзина и карамзинистов в своей комедии «Новый Стерн», где главное действующее лицо – «Граф Пронский, сантиментальный путешественник».

Граф Пронский, как сообщает друг его отца Судьбин, «слишком нежно чувствует для военной службы», а «сердце его слишком сантиментально для женитьбы без страсти» – поэтому он не хочет ни служить, ни жениться, как велит ему отец-генерал, а хочет путешествовать по России и восхищаться природой. Слуга графа Ипат так описывает свое времяпрепровождение с барином: «Мы, сударь?.. смотря по погоде: вздыхаем, плачем, восхищаемся, умиляемся, трогаемся. Ясное солнце согревает наши чувства; ужасный мороз напрягает нашу жизненность; быстрый ручей мелодиею своею питает нашу меланхолию; тихое озеро служит зеркалом нашей сантиментальности; наконец, ведро, ветер, дождь, горы, леса, луга, болота, люди, скоты, птицы, мухи, комары… все имеет влияние на нашу душу; словом, мы сантиментальные вояжеры». Граф ведет себя как помешанный, пытаясь освободить понравившуюся ему крестьянку Маланью, которую он называет «доброй пастушкой», от замужества, хотя она сама хочет замуж за кузнеца Фоку. Виной его помешательства Ипат называет «сантиментальную чертовщину». Судьбин, прикинувшись отцом Маланьи, добрым поселянином, смущает ум графа разговорами о предназначении дворянина «служить государю да государству», «быть заступником нашим перед царем и законом». Наконец, Судьбин, сняв накладную бороду, перед крестьянами укоряет графа, сватающегося к Маланье: «Вы должны почувствовать, сколь воображение молодого чувствительного человека, воспламененное взбалмошными писателями, может быть для него пагубно; рожденный с чувствами пламенными, сердцем нежным, душою пылкою, молодой человек, начитавшийся писателей, которые, несмотря на их ложные мысли, одарены некоторым красноречием, может на минуту заблудиться, но при первом свете рассудка он должен войти на истинный путь». Граф стыдится, празднует вместе с крестьянами свадьбу Маланьи и Фоки, оставляет свои заблуждения и отправляется к батюшке.

Словом, Шишков, Ширинский-Шихматов и Шаховской составили довольно серьезную оппозицию карамзинистам.

Угрюмых тройка есть певцов —

Шихматов, Шаховской, Шишков,

Уму есть тройка супостатов —

Шишков наш, Шаховской, Шихматов,

Но кто глупей из тройки злой?

Шишков, Шихматов, Шаховской! – записал в лицейском дневнике шестнадцатилетний Пушкин. Для него «Беседа» была синклитом скучных старцев. В ее состав входили два митрополита, несколько министров и сенаторов. Заседания «Беседы» были торжественными: на них можно было попасть по пригласительным билетам, которые распространялись среди петербургской знати. В «Беседу» принимали по четырем разрядам; переводчик и преподаватель декламации Николай Гнедич, входивший в державинский кружок, очень обиделся, когда его позвали в только что созданную «Беседу» сотрудником, но не членом общества. Он написал Державину сердитое письмо, и они надолго рассорились. А Капниста предупреждал: «Чтобы в случае приезда вашего и посещения «Беседы» не прийти вам в конфузию, предуведомляю вас, что слово “проза” называется у них говор, билет – значок, номер – число, швейцар – вестник… в зале “Беседы” будут публичные чтения, где будут совокупляться знатные особы обоего пола – подлинное выражение одной статьи Устава “Беседы”».

На заседания «Беседы» приглашали декламатора, который читал произведения членов общества. Публика вежливо скучала. Юрий Тынянов в своей работе «Архаисты и Пушкин» замечает: «XVIII век вплоть до революции Державина был веком преобладания высокой поэзии, в лирике же – оды. Конструктивные принципы оды опирались на слово произносимое, звучащее; это проистекало из самого характера оды как жанра ораторской поэзии, это же определило сюжетные и стилистические особенности оды как жанра. В этом отношении решительный сдвиг принципа ораторского слова происходит в карамзинскую эпоху, когда мелодический стих романса-элегии и говорной стих шуточного послания сменяют ораторский стих оды, когда стиль ломоносовской оды, рассчитанный на огромную залу, сменяется камерным, интимным стилем карамзинистов. Архаисты в этом отношении сознательно культивируют произнесение стихов. Программное “предуведомление” Шишкина при открытии “Беседы” одною из первых задач “Беседы” считает чтение стихов, имеющее значение “и для языка, и для стихотворства”».

Шишков читал на заседаниях «Беседы» свои программные статьи; в своей «Речи при открытии “Беседы”» он разделил русскую словесность на три рода: одна «сколько древностью своею, столько же изяществом и высотою всякое новейших языков витийство превосходит», однако «посвящена была одним духовным умствованиям и размышлениям»; это – духовная словесность. Вторая «состоит в народном языке, не столь высоком, как священный язык, однако же весьма приятном, и который часто в простоте своей сокрывает самое сладкое для сердца и чувств красноречие». Третья – «составляющая те роды сочинений, которых мы не имели, процветает не более одного века. Мы взяли ее от чужих народов», то есть вся новая словесность XVIII века. По сути, Шишков предлагал для словесности иной путь развития: ее источником должны были быть священные книги (источник высокого штиля), источником среднего штиля должны были стать народные песни, народные стихи и летописи: «Из сих двух источников один нужен нам для избирания слов и украшений, высоким творениям приличных, другой – обыкновенных речей и выражений, простому слогу свойственных». Низкий штиль, предполагающий употребление диалектизмов, он допускал для комических жанров. Таким образом, по мнению Шишкова и его сторонников, русский литературный язык должен был формироваться на традиционной национальной основе.

Юрий Тынянов назвал этот литературный лагерь «архаистами», поделив их на архаистов старших (упомянутых Шишкова, Шихматова, Шаховского) и младших – Грибоедова, Катенина, Кюхельбекера. Младшие архаисты могли и вовсе не входить в «Беседу» и сохранять дружеские связи с карамзинистами, которых Тынянов окрестил «новаторами».

Архаисты, и старшие и младшие, охотно пользовались всеми возможностями, которые давали три штиля. Шишков во время Отечественной войны 1812 года писал для императора манифесты, которые, по свидетельству Сергея Аксакова, «действовали электрически на целую Русь». Вот, например, фрагмент манифеста «О созыве земского ополчения»: «…да встретит он [неприятель] в каждом дворянине Пожарского, в каждом духовном Палицына, в каждом гражданине Минина. Благородное дворянское сословие! Ты во все времена было спасителем Отечества; Святейший Синод и духовенство! Вы всегда теплыми молитвами своими призывали благодать на главу России; народ Русской! Храброе потомство храбрых Славян! Ты неоднократно сокрушал зубы устремлявшихся на тебя львов и тигров; соединитесь все: с крестом в сердце и оружием в руках, никакие силы человеческие вас не одолеют». Здесь очевидно хорошее знакомство Шишкова с риторическими приемами, восходящими еще к Отцам Церкви; здесь и торжественная грузность слога, и архаизмы, и библейские аллюзии («сокрушал зубы») – все абсолютно на месте, все работает на то, чтобы пробудить национальный дух.

Драматург и баснописец Крылов охотно пользовался возможностями низкого штиля: его басни дают непревзойденный образец владения народным просторечием (при этом написанные нейтральным, правильным средним штилем басни Ивана Дмитриева, которые Петр Вяземский ценил выше, чем басни Крылова, сегодня читать никто уже не станет, кроме историков литературы и, может быть, абитуриентов театральных вузов – но и абитуриенты чаще выбирают Крылова, потому что у Дмитриева играть просто нечего). Дворянское просторечие встречается в более позднем «Горе от ума» Грибоедова. Вильгельм Кюхельбекер, немец по крови, искренне любящий Россию, старался создавать настоящие русские стихи, настоящую русскую прозу, настоящую русскую трагедию; эти поиски увели его далеко в дебри суровых архаизмов. Он даже сделал попытку написать высоким штилем прозу, на что, кажется, больше вообще никто не решался, – и его повесть «Адо» читать совершенно невозможно: «Днем исходили они вместе на бой с медведями, на ловитву лосей и лис. Тогда обвертывали они шуйцу ветхим рубищем и лыком, а десницу вооружали кистенем убийственным». Более удачны были его драматургические и поэтические опыты.

Кюхельбекер, так же как и другие поэты-декабристы, тяготел к лирике гражданственной, к большим свершениям, к героическим характерам. Отсюда – и величие задач, которые эти поэты ставили перед собой: героическая поэма, национальный эпос. Ставить перед собой большие задачи – вообще примета архаистов: отсюда и стремление Гнедича уговорить тонкого лирика Батюшкова закончить перевод «Освобожденного Иерусалима» Торквато Тассо, отсюда презрительно брошенное Катениным: «Что ж такое на поверку Карамзин и Дмитриев? Мои безделки и мои безделки». Юного Пушкина тоже упрекали в том, что он разменивает свой талант на пустяки (кстати, и сам Батюшков, решив образумиться, отойти от «легкой» поэзии, заняться важным делом, подталкивал Жуковского создать поэму о князе Владимире, а Пушкину в 1815 году советовал «посвятить свой талант важной эпопее». Пушкин искренне удивился:

А ты, певец забавы

И друг пермесских дев,

Ты хочешь, чтобы, славы

Стезею полетев,

Простясь с Анакреоном,

Спешил я за Мароном

И пел при звуках лир

Войны кровавый пир)[41].

Создание национального эпоса привело «беседчиков» к обсуждению вопроса о русском гекзаметре. По сути, решался вопрос о том, на какой метрической основе должен существовать русский героический эпос – а в том, что он должен существовать, у сторонников «Беседы» сомнений не было. Однако гекзаметр к этому времени казался совершенно скомпрометированным неуклюжими попытками Тредиаковского – настолько, что переводчики Гомера предпочитали другие метры. Гнедич потратил шесть лет на попытки переводить «Илиаду» александрийским стихом – и только после этого взялся за создание не только русского гекзаметра, но и воссоздание целого гомеровского мира в русском стихе (труд, который Пушкин назвал подвигом).

Александрийский стих заимствован из французской системы стихосложения. В русской системе он представляет собой попарно рифмующиеся строки шестистопного ямба с цезурой (паузой) после третьей или четвертой стопы.

Надменный временщик, / и подлый и коварный,

Монарха хитрый льстец / и друг неблагодарный,

Неистовый тиран / родной страны своей,

Взнесенный в важный сан / пронырствами злодей!

(К. Ф. Рылеев. «К временщику», 1820.)

Если в отношении языка архаисты сходились в своем консерватизме, то в политическом отношении их взгляды могли быть совершенно противоположными: старшие архаисты были по преимуществу консерваторами, младшие – радикалами и революционерами, как пишет Тынянов. Однако в памяти следующих поколений литераторов и литературоведов «Беседа» оказалась оплотом политического консерватизма, ретроградства, обскурантизма. В основном это вызвано тем, что адмирал Шишков считал французское влияние безусловно вредным, разлагающе действующим на умы, несущим революционную и атеистическую заразу – и стремился во что бы то ни стало спасти от него общество. Поэтому он не останавливался на чисто языковых и литературных вопросах – а сразу переходил на опасную почву морали, веры и политических взглядов. Тынянов в «Архаистах и Пушкине» цитирует Грота, который сказал: «Говорят… что Шишков в сущности ратовал не за язык, а за чистоту веры и нравственности. С этим нельзя согласиться: сначала не было и речи о чем-либо ином, кроме слога, которого порча приписывалась только пристрастному предпочтению французского языка и французскому воспитанию; потом, уже в конце своего “Рассуждения”, Шишков, чувствуя недостаточность прямых доводов, прибегнул к другим и задел своих противников опасением за их религиозные и патриотические чувства. Чем далее шла полемика, тем более пользовался он этою уловкой, но спорившие с ним оппоненты очень хорошо понимали настоящий смысл ее, и Дашков умно заметил: “Он считает всякое оружие против соперников своих законным”, а в другом месте: “Зачем к обыкновенным суждениям о словесности примешивать посторонние укоризны в неисполнении обрядов, предписанных церковью”».

Дискуссия стала выходить за рамки языковой и литературной, оппоненты Шишкова легко могли оказаться безбожниками, смутьянами и революционерами. «Эта примесь политически общественного момента настолько иногда искажала литературную суть дела, практическая полемика настолько спутывала литературные деления, что почетным членом «Беседы» из политических соображений был выбран не кто иной, как сам Карамзин», – пишет Тынянов.

«Арзамас»: больше галиматьи

Литературная война между карамзинистами и «беседчиками» была неизбежна. Как всегда, поводом к войне (но, конечно, не ее причиной) послужило конкретное событие: премьера комедии Шаховского «Урок кокеткам, или Липецкие воды», которая состоялась 23 сентября (5 октября) 1815 года. Если в «Новом Стерне» Шаховской весело глумился над Карамзиным и сентименталистами, то сейчас весь его полемический запал достался Жуковскому и поэтам-романтикам. Шаховской вывел Жуковского в виде полоумного поэта Фиалкина, свихнувшегося на почве баллад и докучающего другим их чтением. Особенно неприятен этот личный выпад был потому, что с образом фиалки в лирике Жуковского почти всегда связан образ Маши Протасовой, его родственницы и воспитанницы, в которую он был горячо и взаимно влюблен, но мать которой не дала согласия на брак; невозможность жениться на Маше была для него настоящей трагедией.

Шаховской пародировал баллады Жуковского, высмеивал его любовь к мистическим явлениям призраков. К примеру, на вопрос, где он встречает мертвецов, Фиалкин отвечал:

В балладах, ими я свой нежный вкус питаю.

И полночь, и петух, и звон костей в гробах,

И, чу!.. все страшно в них; но милым все приятно,

Все восхитительно! хотя невероятно.

Положительные персонажи пьесы были сплошь патриотами, отрицательные – сторонниками всего иностранного и модного. Литератор Филипп Вигель вспоминал: «Можно вообразить себе положение бедного Жуковского, на которого обратилось несколько нескромных взоров! Можно себе представить удивление и гнев вокруг него сидящих друзей его! Перчатка была брошена; еще кипящие молодостию Блудов и Дашков спешили поднять ее».

С этого дня, с «липецкого потопа», началось летоисчисление «Арзамасского общества безвестных людей» – литературного объединения, противопоставившего себя «Беседе».

«Беседа» была столичной – Арзамас, давший название обществу, был крохотным провинциальным городком, известным разве что своими жирными гусями (гуся подавали к столу на каждой встрече арзамасцев). В «Беседу» входили знатные люди, сановники – в «Арзамасе» собрались «безвестные» люди (на самом деле многие из них были известными и влиятельными – но иронизировали тут не только над «беседчиками»). Заседания «Беседы» были торжественными – а арзамасцы старались все превратить в ерунду и глупость. Друг другу дали прозвища – словечки, взятые из стихов Жуковского, который сам стал, по названию своей знаменитой баллады, «Светланой». Шутили, писали пародии и эпиграммы, читали доклады, в которых разносили в пух и прах творчество своих литературных коллег, вели смешные протоколы своих встреч. Вот отрывок из одного из них: «Его превосходительство Ивиков Журавль введен был торжественно в храмину; прочитал клятвенное обещание; сел; затем, окунув затейливый нос свой в беседную лужу, вытащил оттуда очень порядочного покойника и принялся долбить его себе в честь, а нам в утешение, а его превосходительство Кассандра ответствовал нововступившему другу своему разными сладостями…»

Кассандра – это Дмитрий Блудов, прозванный так за то, что писатель Захаров вскоре после посвященной ему Блудовым надгробной речи в самом деле умер. Ивиков Журавль – Филипп Вигель; журавлем его назвали за манеру брать табак из табакерки пальцами так, будто журавль клюет его длинным носом.

Сегодняшнему читателю арзамасские протоколы уже мало что скажут – читать их как живую литературу невозможно, теперь это памятник; впрочем, можно представить, как члены общества хохотали, сочиняя их и зачитывая вслух. Вот отрывок из написанного Жуковским протокола, посвященный бурчанию в животе у Александра Тургенева, «Эоловой Арфы»:

…Одна лишь Кассандра

Тихо и ясно, как пень благородный, с своим протоколом,

Ушки сжавши и рыльце подняв к милосердому небу,

В креслах сидела. «Уймись, Арзамас! – возгласила Кассандра, —

Или гармония пуза Эоловой Арфы тебя изумила?

Тише ль бурчало оно в часы пресыщенья, когда им

Водка, селедка, конфекты, котлеты, клюква и брюква

Быстро, как вечностью годы и жизнь, поглощались?

Знай же, что ныне пузо бурчит и хлебещет не даром!

Арзамасцы изощрялись в придумывании смешных вступительных ритуалов, пародирующих масонские; так, Василию Львовичу Пушкину, видному члену одной из масонских лож, при его вступлении в общество они устроили «шубное прение» (уложили его на долгое время под кучу шуб), затем он должен был пронзить стрелкой чучело, изображавшее Шишкова, поцеловать лиру и сову, взять из рук Дашкова гуся и омыть его из таза водой. Арзамасцы комментировали смысл этих действий (например, «шубное прение» отсылало к поэме Шаховского «Расхищенные шубы»).

На заседаниях «Арзамаса» читали надгробные речи членам «Беседы». Шишков был бессменным главой Российской Академии, созданной по образцу Французской Академии с ее «бессмертными» членами. Новых членов в Академию принимали тогда, когда умирал кто-то из прежних; тогда в честь умершего произносили надгробную речь. Арзамасцы объявили всех «беседчиков» покойниками, а их дело – мертвечиной, Батюшков вывел их в виде забытых теней в своей иронической поэме «Видение на берегу Леты». Они даже не стали всерьез спорить со своими оппонентами – просто сделали посмешище из их чинов, званий, заседаний, седин, орденов, превратив их серьезные языковые изыскания и поэтические устремления в веселую чепуху, осыпая их насмешками, эпиграммами и прижизненными эпитафиями.

Эта полемика прекратилась со смертью Державина в 1816 году. Самый младший из арзамасцев, заочно принятый в общество Сверчок, юный Пушкин, успел побывать только на последнем его заседании. «Беседа» перестала собираться; шутить стало неинтересно. В обществе появились новые члены – будущие декабристы Николай Тургенев, Никита Муравьев, Николай Орлов – которые были больше заинтересованы в обсуждении общественно-политических вопросов и в издании собственного журнала. Обществу предстояло или переродиться в другое объединение с другими задачами, или на этом прекратить свою работу. Общество прекратило свою работу, но дружеские связи между его членами сохранились на долгие годы. Впрочем, со временем, когда некоторые из арзамасцев стали крупными государственными чиновниками (Блудов, Дашков и Уваров – министрами), а другие – декабристами, между ними не могло не возникнуть непримиримых противоречий. Арзамасское братство окончательно распалось после восстания декабристов.

Довольно долгое время литературоведы считали, что война «Арзамаса» и «Беседы» окончилась победой «Арзамаса». Вряд ли это справедливо: обе языковые тенденции продолжали жить и развиваться в творчестве авторов начала XIX века, пока не слились в творчестве Пушкина, которое оказалось синтезом этих двух противоречий. Пушкин, который ясно понимал значение карамзинской реформы для развития языка не только художественной прозы, но и публицистики, философии, общественной дискуссии по социально-политическим вопросам, сам не ограничился узкой карамзинской дорогой – и стал с удовольствием пользоваться теми выразительными возможностями, которые давали ему другие стилистические пласты русской лексики. «Если Пушкин – это синтез “Арзамаса”, младокарамзинизма, – с одной стороны, и архаизма или, скорее, младоархаизма, с другой, то, во-первых, оказывается, что это противопоставление в пушкинской поэтике снято, то есть поэт не принадлежит ни одной, ни другой противоборствующей стороне, и, более того, сами основания для противопоставления сняты. В этом смысле оба лагеря и выиграли, и оба проиграли», – говорит литературовед Игорь Пильщиков[42].

Первый пушкинский опыт этого синтеза – «Руслан и Людмила», где он выходит и за привычные жанровые рамки эпоса. Это и не привычная ироикомическая поэма, она не сплошь иронична; это не героическая поэма, для героической в ней слишком много лирики, эротики, пародии; для легкомысленной эротической поэмки – слишком много романтической сказки, да еще есть образцовое, выдержанное в героическом ключе описание боя; а еще есть лирические отступления, сказочный пролог и лирический эпилог. Читатели просто не поняли, с чем имеют дело. Некоторые (например, Карамзин) сочли этот опыт недостаточно серьезным. Некоторые приняли новизну за неумение. А Жуковский разглядел, сколько возможностей эта мало кем понятая поэма открывает для русского языка и для русской литературы – и подарил Пушкину свой портрет с хрестоматийно известной надписью: «Победителю ученику от побежденного учителя».

Прекрасное далеко

Театр: все еще классицизм

Школьная традиция часто изображает начало ХIХ века как последовательную смену направлений: классицизм ушел, пришел сентиментализм, тот ушел, пришел романтизм. На самом деле литературная картина была намного сложнее и неоднороднее. Разные направления могли сочетаться в творчестве одного и того же автора. Литературные битвы продолжались, но выделить хорошо оформленные лагеря с четкой идеологией и ясно прописанными программами практически невозможно. Да и самыми насущными были не столько вопросы о художественном методе, сколько продолжающиеся споры о языке литературы и о том, какой должна быть национальная литература.

Дольше всего классицизм удержался в театре, где он в самом прямом смысле еще не сошел со сцены. Еще ставились пьесы авторов-классицистов, классицизм пока еще задавл тон в манере игры и декламации (кстати, с петербургскими актерами сценической речью занимался Николай Гнедич, начинавший как классицист; его ученицей была знаменитая актриса Екатерина Семенова). Театр стал важной частью жизни городских зрителей, в том числе зрителей неискушенных, демократических. А они хотели видеть в героях пьес не только высокие образцы добродетели или порока, но и живых людей. И самыми любимыми становились актеры, которые умели быть не только по-классицистски величественны, когда произносили пафосные монологи, но и психологически достоверны, когда их персонажи влюблялись, страдали, прощали врагов, тосковали по друзьям. Так в театр проникали сентименталистские веяния.

Образованные зрители предпочитали французский театр, а русский привлекал более демократическую публику. Ее вкусу удовлетворяли сентиментальные драмы с персонажами невысокого происхождения и непременно хорошим концом. Из любви к благополучным финалам даже к «Бедной Лизе» Карамзина приделали хеппи-энд: в драме Василия Федорова «Лиза, или Торжество благодарности» на карамзинский сюжет главную героиню выловили из пруда и выдали замуж за Эраста. В пьесах отечественных авторов все чаще появлялись представители низших сословий (к примеру, в пьесе Николая Ильина «Великодушие, или Рекрутский набор» все персонажи были крестьянами).

Даже князь и полководец Дмитрий Донской в одноименной пьесе самого крупного драматурга начала XIX века Владислава Озерова оказался страдающим влюбленным героем. В начале пьесы он гордо отказывается от предложенного татарским послом мира:

Ах, лучше смерть в бою, чем мир принять бесчестный!

Так предки мыслили, так мыслить будем мы, —

– и произносит подобающие полководцу величественные речи о необходимости принять бой и надежде на Божью помощь. Но затем, оставшись один на один с приближенным, вдруг жалуется, что не может в силу своего положения быть свободным в своих чувствах:

Счастливее стократ, кто, в неизвестной доле

Рождением сокрыт, в своей свободен воле

И может чувствами души располагать!

Оказывается, что не любовь к Отчизне, а любовь к женщине одухотворяет его в ожидании предстоящей битвы:

Мой друг, вид Ксении, прелестнейший сей вид,

Все помышления, весь дух во мне живит;

Им сердце страстное в Димитрии биется,

И смертию одной любовь в душе прервется.

Не осуждай ее: она счастливый дар;

Она произвела сей доблественный жар,

С которым я стремлюсь отечество избавить,

Свободу возвратить и мой народ прославить.

Ксения, однако, сосватана за князя Тверского; вся трагедия держится на противостоянии двух соперников: Дмитрием Донским движет любовь и необходимость биться с татарами, князем Тверским – осознание собственной правоты и оскорбленное самолюбие. В конце концов Тверский, став свидетелем подвигов Дмитрия, поклялся назвать его своим братом, уступает ему право жениться на Ксении. И то, что начиналось как трагедия, заканчивается счастливым воссоединением любящих героев – что опять-таки взламывает классицистский канон.

Герои пьес по-прежнему разрывались между страстью и долгом, три единства по-прежнему считались нерушимым каноном даже тогда, когда нарушалась чистота жанра. Сценическая условность играла свою роль – и классицизм не торопился сдавать позиции.

Однако позиции стала сдавать трагедия – ведущий классицистский жанр, стоящий наравне с одой. После Отечественной войны 1812 года люди, пережившие жестокое и трудное время, больше тянулись к легкой комедии. Комедий стало очень много – обычно переводных, чаще плохих, в большинстве своем однотипных, с одинаковыми героями и одинаковыми водевильными ситуациями. Театральное действо должно было быть в первую очередь зрелищным: если в спектакле представлялись какие-то мифологические сцены, то обязательны были роскошные декорации, механические эффекты, хор, балет: «Еще амуры, черти, змеи // На сцене скачут и шумят…»

В комедии по-прежнему следовало наказывать порок и награждать счастьем добродетель. Прелестные юные невесты воссоединялись с женихами, занудные педанты, записные мизантропы и престарелые волокиты бывали посрамлены. Впрочем, «колкий Шаховской», ведущий русский комедиограф, высмеивал и литературных противников, и общественные явления, которые казались ему неприемлемыми: так в его комедиях появляются неприятные молодые вольнодумцы, скептики, западники, не желающие служить Отечеству, не любящие всего русского. Таков, например, граф Ольгин в «Липецких водах», у которого «авторов французских / Куплеты дерзкие и вольнодумный вздор —/ Его единственный ученый разговор»; таков князь Радугин в «Пустодомах», считающий, что «не годится / Ему, как всем, ходить и в караул, и в строй, / Что офицерский чин для мудреца ничтожен»…

Осмеяние галломании по-прежнему оставалось одной из важных комедийных тем – еще со времен фонвизинского «Бригадира». Иван Крылов, который небезуспешно пробовал себя в роли комедиографа, затронул ее в своем «Уроке дочкам» (1807). Сюжет комедии таков: дворянин Велькаров запирает своих дочек-галломанок в деревне и запрещает им говорить по-французски. К ним является камердинер соседского помещика Семен, который влюблен в их горничную. Он не может жениться на любимой, поскольку беден, и решает раздобыть денег у барышень, щедрых только к иностранцам. Для этого он прикидывается французским маркизом, пострадавшим в дороге, но говорит только на ломаном русском языке. Он легко влюбляет в себя дочек Велькарова, получает от него самого деньги – но оказывается разоблачен, когда ему предлагают поговорить по-французски. Велькаров его прощает за урок, который он дал его дочкам.

У Шаховского в «Липецких водах» князь Холмский говорит, что после победы над французами галломании в обществе стало меньше:

Но, возвратясь с войны, я, к радости моей,

Увидел в обществах большое превращенье:

К всему чужому страсть и к своему презренье

Нашел в посмешище у знатных тех людей,

Где прежде говорить по-русски в стыд вменяли… —

– и выражает надежду, что «И наши женщины, того ж наполнясь духа, / Нам будут говорить родимым языком».

Очень скоро тема эта по-новому зазвучит у Грибоедова в «Горе от ума» – «а все Кузнецкий Мост, все лавки да французы…» – у Фамусова, такого же противника галломании, как и Велькаров, и у Чацкого в монологе о «французике из Бордо». Но Чацкий отличается от стариков-консерваторов: тем кажется, что все заимствования однозначно вредны, а Чацкий полагает, что заимствуют не то, что нужно: внешнюю форму, одежду и язык – вместо того, чтобы перенять уважение к свободе и достоинству человека.

Грибоедов начал писать для театра под крылом князя Шаховского, заведовавшего репертуаром императорских театров. В 1810-х годах он написал несколько комедий: «Молодые супруги» (перевод пьесы Крезе де Лессера), «Притворная неверность» (в соавторстве с Андреем Жандром – перевод пьесы Н. Т. Барта), «Студент» (в соавторстве с Павлом Катениным), был одним из трех соавторов комедии «Своя семья, или Замужняя невеста» (двое других – сам Шаховской и Николай Хмельницкий).

Постоянная работа над тем, чтобы стих был легким, приближенным к естественному разговору, живые бытовые наблюдения, опыт работы для театра, – все это подготавливало почву для появления «Горя от ума». В этой комедии Грибоедов вывернул наизнанку все существовавшие каноны. Очаровательная барышня на выданье, которая в обычной комедии была воздушным нежным существом, обрела сложный характер, пережила горькое разочарование в возлюбленном, пустила ядовитую сплетню. Тихий и добродетельный возлюбленный обернулся льстецом, обманщиком и мерзавцем. Честный служака полковник – непроходимым глупцом. А злоязычный галломан-вольнодумец, предмет насмешек в традиционной комедии 1810-х годов, стал влюбленным, растерянным, разгневанным Чацким. Взломав изнутри классицистские рамки, в комедии появился и встал во весь рост уже романтический герой – непонятный, гонимый, трагический, противопоставленный непонимающей толпе. И сама комедия, начавшись как традиционная история о барышне и трех претендентах на ее руку, обернулась социальной драмой, где речь не столько о любви, сколько о ценностях российского общества.

Гармоническая точность

Период 1810–1830-х годов принято считать «золотым веком» русской поэзии. Это время высочайшего поэтического мастерства – когда даже второстепенные поэты уже отлично владели ремеслом версификации – умением складывать стихи.

Конечно, этот поэтический взлет был подготовлен. Поэзия усвоила классицистский опыт XVIII века, вобрала его в себя, взяла из него все питательное и готовилась отбросить, как слишком тесную шкурку. Поэзия училась говорить новым языком – а для этого изучала народные песни, осваивала античное наследие и творчество зарубежных классиков и современников.

1810-е годы – время, когда меняется поэтический язык и взгляд на мир. В поэзии появляется субъективный взгляд частного человека – не учителя царей, не носителя абсолютной истины, а обычного человека, думающего и страдающего. Такой человек, если уж берется за перо, то, скорее, для того, чтобы написать другу послание, поделиться размышлениями о бренности жизни, сложить песню или романс. Для него главным критерием поэтического мастерства будет вкус, а не канон. Он не придерживается строго заданных жанровых и тематических границ, он не следует высоким риторическим образцам, – он пишет обычным языком. У него живые интонации, в его посланиях нет пафоса, зато есть подробности повседневной жизни. Со временем появляются новые жанры: стихотворная повесть, стихотворная сказка, роман в стихах.

Жанровая система, заданная классицизмом, распадается, трансформируется. Поэты все еще горячо спорят о жанрах: какой должна быть ода, какой – элегия, но на самом деле эти споры – о тех задачах, которые ставят перед собой поэты, о способах их достичь: о поэтическом языке, о слоге, о стиле.

Батюшков и Жуковский придали русской поэзии естественность и музыкальность, обогатили ее ритмику, выработали метафорический язык, позволяющий точно описывать тонкие движения души современного им человека.

Пушкин назвал «гармоническую точность» отличительной чертой «школы, основанной Жуковским и Батюшковым». Он обронил это замечание почти мимоходом, говоря совсем о другой теме – о поэме Федора Глинки «Карелия». Но с его легкой руки понятие «школа гармонической точности» прижилось в филологии. Кто же входит в эту школу, кроме самих Жуковского и Батюшкова? «Пушкин кроме двух этих поэтов, очевидно, имел в виду Вяземского, Баратынского, Дельвига, себя самого в ранний период своего творчества», – пишет Лидия Гинзбург[43]. Некоторые исследователи включают в этот круг Петра Плетнева, автора многочисленных дружеских посланий. Говоря о творчестве этой школы, которую Гинзбург называет еще «элегической», она отмечает стремление поэтов преодолеть сопротивление материала, виртуозно справиться с ограничениями, что дает впечатление «иллюзорной легкости». Гинзбург сравнивает поэта со скульптором, который преодолевает сопротивление мрамора (тем же сравнением Мандельштам заканчивает стихотворение «Нотр-Дам»: «…из тяжести недоброй / И я когда-нибудь прекрасное создам»).

Недаром стихи тех поэтов, которые принципиально не следовали путем Батюшкова и Жуковского, казались даже их современникам жесткими, чрезмерно рациональными и сухими.

Венец, обрызганный вином

У элегической школы – не только свой особый язык, но и собственный мир понятий, за которыми стоят давние, легко узнаваемые образованным русским читателем традиции. Это традиция французской легкой поэзии, из которой еще через Тредиаковского и Сумарокова в русскую поэзию стали проникать Купидоны и Венеры со всем их антуражем – луками и стрелами, розами, венками… Это и французские переводы античных поэтов, через которые русская поэзия впервые приобщилась к мудрому спокойствию Горация и веселому стоицизму Анакреонта. Это и элегическая традиция XVIII века со своим образно-символическим рядом: урна, вздохи, слезы, надгробие…

Постепенно в лирике поэтов этого круга складывается образ поэта: он гений, он приобщен к высокой божественной красоте, его дело – петь, открывая эту красоту людям. Но он вполне может наслаждаться дружескими пирушками, вином, любовью младых вакханок. Он, разумеется, когда-нибудь покинет этот мир, потому что в нем ничто не вечно, но покинет его, красиво держа в одной руке бокал вина, а другой обнимая прекрасную деву.

Все это бесконечно раздражало консервативные литературные круги. Им казалось, что эти стихи воспевают порок и распутство, расшатывают нравственные устои общества. Началась литературная война, тон в которой задавал издатель журнала «Благонамеренный» Александр Измайлов, помощник председателя Вольного литературного общества. С одной стороны, ему хотелось привлечь молодых поэтов к сотрудничеству в журнале, с другой – он никак не мог примириться с их эстетической позицией. В 1821 году Измайлов опубликовал в «Благонамеренном» стихотворение Александра Крылова «Вакхические поэты»:

В том дарованья нет приметы,

Кто недруг чаше круговой,

Все наши модные поэты

В ней потопляют гений свой,

Забыв уставы Аполлона,

Они в вине лишь знают вкус,

И Вакх с вершины Геликона

Грозит согнать несчастных муз.

В финале он пророчил «вакхическим поэтам», что Аполлон на них разгневается:

Пред ними с шумом затворился

Бессмертия высокий храм!

Пускай трудятся их творенья

Читателей обнимут сном,

И поглотит река забвенья

Венец, обрызганный вином!

Вадим Вацуро пишет: «Измайлов ценил молодежь; он даже испытывал к ней нечто вроде симпатии, но с литературой их никак не мог примириться. Она была вызовом всему его литературному воспитанию. Его раздражал и язык новой поэзии, и ее темы – воспевание, как ему казалось, сладострастия и вина, – и вольнодумство поэтов – политическое и религиозное, и самая независимость их поведения, и даже дружеские послания, в которых они именовали друг друга Горацием и Тибуллом, – как всем представлялось, всерьез. Против всего этого он повел войну в своем журнале»[44].

В творчестве молодых поэтов была заметна внутренняя свобода, которая смущала консерваторов даже больше, чем вино и вакханки; более того – внутренняя свобода сочеталась с очевидным требованием свободы политической. В заседаниях Вольного общества любителей российской словесности принимал участие Пушкин – к тому времени уже автор нашумевшей оды «Вольность», эпиграмм на государя, сатирического «Noеl»; Дельвиг читал на одном из заседаний послание Рылеева «К временщику», в кулуарах говорили о конституции… В марте 1820 года вице-президент Вольного общества и редактор его журнала «Соревнователь просвещения и благотворения» Василий Каразин прочитал на заседании общества доклад «Об ученых обществах и периодических сочинениях в России», в котором призвал поэтов ставить перед собой «возвышенную цель»[45]. Цель эта состояла в том, чтобы создавать общественно значимые произведения, подлинно национальные, не копирующие иностранные образцы – а не «вздохи сказочных любовников», «шарады на горах, соблазнительные элегии или стишки в альбом». Каразин требовал: «Вместо того чтобы описывать в десятитысячный раз восход солнца, пение птичек, журчание ручейков, употребим те же дарования, то же счастливое воображение на предметы более дельные». Для этого он предлагал разделить журнал общества на две части, ученую и литературную, но и в литературной, по его мнению, не было места неподобающему вольномыслию молодых поэтов – и не только легкомысленным домашним шуткам, но и либеральным идеям: «…любимыми основаниями наших писателей, независимо даже от личных начал их, не могут быть ни мнимые права человека, ни свобода совести, столько препрославленная в XVIII столетии…»

Доклад вызвал у членов общества бурное негодование. Половина их потребовала удаления Каразина с поста вице-президента. Особое возмущение вызвало то, что он передал свое рассуждение министру внутренних дел графу Кочубею, сопроводив его какими-то особыми примечаниями (некоторые литературоведы полагают, что он просто приложил к нему вольнолюбивые стихи некоторых членов общества, в том числе Пушкина и Кюхельбекера). Результат не замедлил себя ждать: Пушкина отправили в ссылку, Кюхельбекер был вынужден уехать за границу. Перед отъездом Кюхельбекер прочитал на встрече «соревнователей» стихотворение «Поэты», где рисовал образ поэта, избранного Богом, чтобы возвещать людям истину, – поэта, непонятого толпой и изгнанного ею. В этом стихотворении он ставил своих друзей – Дельвига, Боратынского, Пушкина – в один ряд с великими поэтами прошлого, европейскими и русскими, и заканчивал так:

О други! песнь простого чувства

Дойдет до будущих племен —

Весь век наш будет посвящен

Труду и радостям искусства;

И что ж? пусть презрит нас толпа:

Она безумна и слепа!

О Божественном предназначении поэта говорил и «классик» Гнедич, избранный новым председателем Вольного общества на его заседании 13 мая 1820 года.

Так складывается новый канон изображения поэта, который получит окончательное воплощение в пушкинских стихах. Мы видели, что в XVIII веке поэт был придворным стихотворцем, который освещал в стихах важнейшие события в государстве и при дворе. Мы видели поэта, просвещенного знанием и способного «истину царям с улыбкой говорить». Затем мы увидели другого поэта – частного человека, ведущего частную жизнь и занятого своим внутренним миром. Теперь поэт становится совсем иным. Он одновременно и веселый гедонист, наслаждающийся вином и любовью, и гений, которому ведомо Божественное откровение; об этих двух его ипостасях говорится в пушкинском «Поэте»: «Пока не требует поэта / К священной жертве Аполлон, / В заботы суетного света / Он малодушно погружен…»

При этом «изгнанничество» поэта уже было не только поэтическим образом, но и биографическим обстоятельством: изгнанником был Боратынский, жестоко наказанный за юношескую провинность и вынужденный служить в солдатах на Севере (отсюда и тема изгнанничества в его финских элегиях); в ссылку был отправлен Пушкин. Исключительный, гонимый, непонятый, презираемый толпой – это уже почти романтический герой. Но слово «романтизм» еще не произнесено.

Что романтизмом мы зовем

Считается, что первым из русских литераторов термины «романтизм», «романтический» стал употреблять Петр Вяземский – друг Пушкина, арзамасец, поэт, автор изящных, но не особенно интересных стихотворений (значительным и интересным лириком он стал уже позже, в старости). Впервые он заговорил о романтических веяниях в 1817 году применительно к творчеству трагика Озерова; Пушкин спорил с ним по этому поводу, не желая признавать Озерова романтиком.

Споры о том, что такое романтизм, что можно причислить к этому направлению, а что нельзя, велись еще долго, сам термин не устоялся; в 1824 году Вяземский писал Жуковскому: «романтизм, как домовой; многие верят ему; убеждение есть, что он существует, – но где его приметы, как обозначить его, как наткнуть на него палец?»

Русская критика начинает говорить о романтизме в начале 1820-х годов. К этому времени русские читатели открывают для себя не только немецких романтиков, не только Оссиана – превосходную мистификацию Джеймса Макферсона, – но и Байрона. Однако английскую литературу русский читатель узнавал через посредничество французской. «Читающих по-английски и пишущих по-русски», по выражению Петра Вяземского, было не очень много. Сам он, сын русского и ирландки, английского не знал и с Байроном знакомился в «бледных французских выписках». Пушкин знал английский недостаточно хорошо, чтобы читать Байрона в оригинале, и жаловался Вяземскому из южной ссылки, что не может учиться языку: «Грех гонителям моим». Открыл Байрона русским поэтам француз Амадей Пишо: в его французских переводах с параллельным текстом оригинала собрание сочинений Байрона увидело свет в 1820 году.

Джеймс Макферсон – шотландский писатель, который в XVIII веке опубликовал «Поэмы Оссиана» – якобы свои прозаические переводы поэм древнего кельтского барда Оссиана, жившего в III веке н. э. Подлинники Оссиана никогда не были найдены, опубликованные в качестве подлинников гаэльские тексты оказались обратными переводами текстов Макферсона на современный ему гаэльский язык, так что поэмы Оссиана считаются литературной мистификацией. Однако она оказала влияние на становление романтизма во всей Европе. Вертер в романе Гете «Страдания молодого Вертера» так описывает впечатления от прочитанного Оссиана: «Оссиан вытеснил из моего сердца Гомера. В какой мир вводит меня этот великан! Блуждать по равнине, когда кругом бушует буря и с клубами тумана, при тусклом свете луны, гонит души предков слушать с гор сквозь рев лесного потока приглушенные стоны духов из темных пещер и горестные сетования девушки над четырьмя замшелыми, поросшими травой камнями, под которыми покоится павший герой, ее возлюбленный!»

В 1821 году Жуковский посетил в Швейцарии Шильонский замок, где в XVI веке несколько лет провел в заточении Франсуа Боннивар, борец за независимость Швейцарии. Жуковский по дороге читал поэму Байрона «Шильонский узник», был потрясен ее красотой, драматизмом и точностью описания – и перевел ее на русский язык; в 1822 году перевод был опубликован. Кстати, в этой заграничной поездке Жуковский познакомился с художником Каспаром Фридрихом и даже купил несколько его картин; они и сейчас кажутся идеальным воплощением романтизма – сумрачного, туманного, мистического, совершенно во вкусе Жуковского. А его «Странник над морем тумана» – идеальное воплощение романтического героя – уже вполне байронического, одинокого, незаурядного, ощущающего скорее свое родство со стихиями, чем с людьми.

Русскому читателю, особенно образованному и молодому, уже мало чувствительных вздохов, элегических размышлений о бренности бытия, мистического мрака и загробных тайн. Элегию он воспринимает как унылое кладбищенское нытье, а мистический мрак и загробные тайны – как что-то наносное, не свойственное русской национальной культуре.

Сейчас, после Наполеоновских войн, когда стало понятно, что один человек оказался способен перевернуть всю европейскую историю, читатель не может не спрашивать себя: а что я могу сделать? Когда страна только что пережила тяжелую войну – не может не думать: чем я могу быть полезен родине? Когда кажется, что изменить ничего нельзя – нельзя не размышлять о том, что зависит от человека, когда кажется, что он один против всех? Конечно же, читатель ждет ответа от литературы.

Читатели середины 1810-х годов находили свои ответы у Байрона. Конечно, не только в творчестве Байрона, но и в его биографии – в его странствиях, в его резком конфликте с обществом, с его готовностью прийти на помощь грекам в их освободительной борьбе. Именно свободолюбие Байрона, неукротимость духа, порыв мятежной души – и самого Байрона, и героев его поэм – оказались для русского читателя в это время особенно важными. Это уже потом, позднее, на первый план выступили тоска, пресыщение, разочарование в жизни, неприкаянность и скептицизм, тоже свойственные байроническому герою.

Недаром самыми читаемыми и самыми любимыми поэмами начала двадцатых оказались байронические поэмы Пушкина «Братья разбойники» и «Кавказский пленник» и Козлова «Чернец» с сильными героями, у которых за плечами трагическая история и конфликт с обществом, с особым колоритом. Так в русской литературе зарождается новое течение в романтизме, совсем не похожее на уже привычный мистический, философский романтизм в немецком вкусе.

Национальная литература

Патриотический подъем после войны 1812 года заставил русских писателей и поэтов задумываться о подлинно национальной литературе: какой она должна быть? Какие характеры, какие герои ей свойственны? Возможен ли национальный героический эпос? Как его написать? Как написать русскую комедию или трагедию? На какие образцы ориентироваться? Должен ли русский национальный эпос брать за образец «Илиаду» Гомера или «Освобожденный Иерусалим» Торквато Тассо? Недаром, кстати, именно в это время Гнедич трудится над переводом «Илиады», а Батюшков – над поэмой Тассо: все это кажется шагами к созданию русского эпоса. А драма, – какой должна быть русская комедия и трагедия? Возможна ли трагикомедия? Должен ли драматург руководствоваться правилами классицизма? Где брать национальные, народные сюжеты для своих произведений?

Карамзинская «История государства Российского», первые восемь томов которой вышли в 1818 году, стала всеобщим чтением и неисчерпаемым источником сюжетов для прозаиков, поэтов и драматургов.

Но как рассказывать о русских героях? Должен ли у русской литературы быть особый «русский дух»? Можно ли о героях русской истории рассказывать так, как это делают классицисты – как о каких-то отвлеченных всечеловеках? Можно ли писать о них на французский манер александрийским стихом? Или следует изобрести свой аналог греческого гекзаметра? Вот и Пушкин в «Руслане и Людмиле» пишет: «Здесь русский дух, здесь Русью пахнет». Для него «русский дух» – это народные песни, былины, нянины сказки. И пушкинские сказки – его весомый вклад в поиск «национального духа» в русской литературе.

Для Жуковского, автора любимой читателями «Светланы», «русский дух» – особый мир нежной и смиренной религиозности, народных преданий, обычаев, примет (мир, который и Пушкину, кстати, казался очень подлинным, родным – недаром его Татьяна верит «преданьям простонародной старины»). А вот для будущих декабристов и их окружения такой подход к отображению национального был неприемлем. В 1821 году молодой критик Орест Сомов, будущий сосед декабристов Рылеева и Бестужева по квартире и постоянный автор их альманаха «Полярная звезда», напал на Жуковского с обвинениями в подражании чужому. Сомов признавался, что долго «восхищался многими прекрасными его произведениями… до тех пор, пока западные, чужеземные туманы и мраки не обложили его и не заслонили свет его». Мишенью Сомова был не мистицизм Жуковского, как иногда утверждают литературоведы: ведь в позднейшей прозе самого Сомова кишмя кишат русалки, ведьмы, оборотни и прочая нечисть, то есть он и сам не придерживается сурового реализма, и Жуковскому ставит в вину отнюдь не его интерес к иномирному. Возмущали критика, скорее, чужеземные, в первую очередь немецкие корни мистики Жуковского. «Истинный талант, – декларировал Сомов, – должен принадлежать своему отечеству; человек, одаренный таковым талантом, если избирает поприщем своим словесность, должен возвысить славу природного языка своего, раскрыть его сокровища и обогатить оборотами и выражениями, ему свойственными».

Нарождающийся русский романтизм очень тесно связан с послевоенным патриотическим подъемом, с поисками национальных корней, национального духа. Именно в разговорах о «национальном духе» впервые стал звучать термин «романтизм», «романтический» – и первыми, кто впервые употребил термин «романтизм» в этих обсуждениях, были Петр Вяземский и Орест Сомов.

В своем цикле статей «О романтической поэзии» (1823) Сомов говорил о необходимости воспевать народных героев: «Русские утвердили славу отчизны на полях брани, мужи твердого духа ознаменовали ее летописи доблестями гражданскими, пусть же певцы русские станут на чреде великих певцов древности… Пусть в их песнях высоких отсвечиваются, как в чистом потоке, дух народа и свойства языка богатого и великолепного, способного в самых звуках передавать и громы победные, и борение стихий, и пылкие порывы страстей необузданных, и молчаливое томление любви безнадежной, и клики радости, и унылые отзывы скорби».

Вяземский в своей критической статье (1822 года) о «Кавказском пленнике» Пушкина советовал тому в следующий раз взяться за сюжет из русской истории: «Слишком долго поэзия русская чуждалась природных своих источников и почерпала в посторонних родниках жизнь заемную, в коей оказывалось одно искусство, но не отзывалась чувству биение чего-то родного и близкого».

Именно Вяземский впервые произнес и другое важное слово: «народность» – сначала в письме к Александру Тургеневу, затем в предисловии к «Бахчисарайскому фонтану» Пушкина. Важно, что «народность» он связывал именно с романтическим направлением в литературе. В предисловии к пушкинской поэме у него спорят Издатель и Классик. Классик – приверженец классицизма – спрашивает, «правда ли, что молодой Пушкин печатает новую, третью поэму, то есть поэму по романтическому значению, а по нашему, не знаю, как и назвать». Классик недоволен тем, что «завелась какая-то школа новая, никем не признанная, кроме себя самой; не следующая никаким правилам, кроме своей прихоти, искажающая язык Ломоносова, пишущая наобум, щеголяющая новыми выражениями, новыми словами». Издатель на это отвечает, что в эпических поэмах Ломоносова и Хераскова нет ничего народного, кроме имен, – а в творениях новой школы есть то же достоинство, что и у древних поэтов – Горация, Гомера, Вергилия, Эсхила – это «отпечаток народности, местности». Классик, приверженец классицизма, недоволен и говорит, что Издатель хочет и древних «завербовать в романтики». Издатель отвечает на то, что древние авторы «имеют гораздо больше сродства и соотношений с главами романтической школы, чем со своими холодными, рабскими последователями, кои силятся быть греками и римлянами задним числом».

Вяземский утверждал, что «и классицизм Античности, и романтизм Нового времени являются художественным выражением народности литературы». Восхищенный Кюхельбекер назвал его «начальником передового войска романтического».

Романтики-славяне

Сам Кюхельбекер в это время разделял воззрения так называемых «младоархаистов» (этот термин предложен Юрием Тыняновым в его труде «Архаисты и Пушкин»), в первую очередь Грибоедова, Катенина, Рылеева – в основном литераторов декабристского круга. В 1824 году, описывая расстановку сил в русской литературе, Кюхельбекер выделил по старой памяти «романтиков» – то есть арзамасцев, и «славян» – то есть беседчиков. А себя и своих соратников отнес к «романтикам-славянам»; к ним же причислил и Шаховского. Члены «Беседы» в своем творчестве ориентировались на высокую одическую традицию XVIII века; в том же русле создавалась гражданская поэзия во время Отечественной войны 1812 года; в том же русле развивалась гражданская поэзия и после войны.

Будущие декабристы, стремясь говорить о возвышенном, воскресили дышащие на ладан жанры оды, сатиры, высокого послания. Они писали торжественным, гневным, высоким слогом о тиранах и рабах, об Отечестве и долге граждан перед ним. В русской истории они старались найти героев, которые боролись за независимость и выступали против самодержавия. Свой идеал декабристы видели в вечевой республике Великого Новгорода, а древним князьям вкладывали в уста речи, которые сами могли бы произнести на очередном собрании тайного общества.

Они шли дорогой не Карамзина, а Державина и Ломоносова: они были убеждены, что писатель и поэт может пользоваться любыми языковыми средствами, которые ему необходимы, – и на карамзинистов нападали потому, что те не пользуются «всеми богатствами российского языка», отказываются от того, что придает тексту национальный колорит, особые краски. Кюхельбекер даже попробовал писать высоким, одическим штилем прозу: его эстонская повесть «Адо» – кажется, единственная такая попытка в русской литературе. Попытка эта окончилась провалом: текст получился тяжелый, спотыкающийся, и читать его – все равно что продираться через заросли терновника: «Днем исходили они вместе на бой с медведями, на ловитву лосей и лис. Тогда обвертывали они шуйцу ветхим рубищем и лыком, а десницу вооружали кистенем убийственным».

Другие младоархаисты экспериментировали с иными языковыми пластами – с низким штилем, с просторечием. Павел Катенин перевел заново «Ленору» Бюргера простым, народным языком:

Казни столп; над ним за тучей

Брезжит трепетно луна;

Чьей-то сволочи летучей

Пляска вкруг его видна.

«Кто там! сволочь! вся за мною!

Вслед бегите все толпою,

Чтоб под пляску вашу мне

Веселей прилечь к жене».

Сволочь с песнью заунывной

Понеслась за седоком,

Словно вихорь бы порывный

Зашумел в бору сыром.

Мчатся всадник и девица,

Как стрела, как пращ, как птица;

Конь бежит, земля дрожит,

Искры бьют из-под копыт.

Катенинский эксперимент с обращением к простонародной русской речи многих возмутил. Николай Гнедич нашел в балладе стихи, «оскорбляющие слух, вкус и рассудок» (об этом он написал в «Сыне Отечества» в 1816 году). Грибоедов ответил Гнедичу: «Бог с ними, с мечтаниями; ныне в какую книжку ни заглянешь, что ни прочтешь, песнь или послание, везде мечтания, а натуры ни на волос» – но удивился, как же тот мог не заметить, как катенинский перевод отличается простотой языка от перевода Жуковского, у которого даже мертвец изъясняется «тоном аркадского пастушка». Пушкин в предисловии к сочинениям Катенина писал в 1833 году, что перевод Жуковского был «неверным и прелестным подражанием» «Леноре», тогда как Катенин стремился «показать нам «Ленору» в энергической красоте ее первобытного создания». Это, однако, не нашло понимания у читателей: «Но сия простота и даже грубость выражений, сия сволочь, заменившая воздушную цепь теней, сия виселица вместо сельских картин, озаренных летнею луною, неприятно поразили непривычных читателей, и Гнедич взялся высказать их мнения в статье, коей несправедливость обличена была Грибоедовым».

В 1824 году Кюхельбекер в альманахе «Мнемозина» опубликовал статью «О направлении нашей поэзии, особенно лирической, в последнее десятилетие», в которой обвинял туманный, мистический романтизм Жуковского в том, что он мешает развитию русской литературы, не дает ей стать по-настоящему оригинальной, национальной: «У нас все мечта и призрак, все мнится и кажется, и чудится, все только будто бы, как бы, нечто, что-то… чувство уныния поглотило все прочие»; «Картины везде одни и те же, луна, которая, разумеется, уныла и бледна, скалы и дубравы, где их никогда не бывало, лес, за которым сто раз представляют заходящее солнце, вечерняя заря; изредка длинные тени и привидения, что-то невидимое, что-то неведомое, пошлые иносказания, бледные, безвкусные олицетворения Труда, Неги, Покоя, Веселия, Печали, Лени писателя и Скуки читателя, в особенности же туман: туманы над водами, туманы над бором, туманы над полями, туман в голове сочинителя»[46].

Кюхельбекер был недоволен не столько туманами, сколько тем, что они мешают литературе говорить о важных для общества вопросах, воспитывать настоящих граждан, которые стремились бы послужить Отечеству.

Пушкин в январе 1825 года в письме Кондратию Рылееву спорил с суждениями, которые высказывал Кюхельбекер, как и другие декабристы: «Зачем кусать нам груди кормилицы нашей? потому что зубки прорезались? Что ни говори, Жуковский имел решительное влияние на дух нашей словесности; к тому же переводный слог его останется всегда образцовым. Ох! уж эта мне республика словесности. За что казнит, за что венчает?»

Рылеев отвечал Пушкину, что тот не прав: «Неоспоримо, что Жуковский принес важные пользы языку нашему; он имел решительное влияние на стихотворный слог наш, – и мы за это навсегда должны остаться ему благодарны; но отнюдь не за влияние его на дух нашей словесности, как пишешь ты. К несчастию, влияние это было слишком пагубно: мистицизм, которым проникнута большая часть его стихотворений, мечтательность, неопределенность и какая-то туманность, которые в нем иногда даже прелестны, растлили многих и много зла наделали».

Сам Рылеев стремился в стихах говорить о самых важных общественных вопросах. Его гневная сатира «К временщику» рисовала обобщенный портрет политика, в котором современники легко узнавали Аракчеева, основателя военных поселений:

Твои дела тебя изобличат народу;

Познает он – что ты стеснил его свободу,

Налогом тягостным довел до нищеты,

Селения лишил их прежней красоты…

Рылеев обличал временщика и напоминал о судьбе, ожидающей угнетателей:

Тиран, вострепещи! родиться может он,

Иль Кассий, или Брут, иль враг царей Катон…

Для Рылеева поэзия была способом говорить о заветном – о доблестях гражданина, о его готовности отдать жизнь за свободу Родины. В своих «Думах», размышлениях о самом важном, он изображал исторических деятелей – Вещего Олега, княгиню Ольгу, Бориса Годунова, Ивана Сусанина, Петра Великого и других, – показывал их деяния и вершил над ними исторический суд, произнося окончательный приговор или воспевая ему славу:

«Злодей! – закричали враги, закипев, —

Умрешь под мечами!» – «Не страшен ваш гнев!

Кто русский по сердцу, тот бодро, и смело,

И радостно гибнет за правое дело!

Ни казни, ни смерти и я не боюсь:

Не дрогнув, умру за царя и за Русь!»

«Умри же! – сарматы герою вскричали,

И сабли над старцем, свистя, засверкали! —

Погибни, предатель! Конец твой настал!»

И твердый Сусанин весь в язвах упал!

Снег чистый чистейшая кровь обагрила:

Она для России спасла Михаила!

Пушкину «Думы» не особенно нравились своей дидактичностью. Гораздо больше ему понравилась поэма «Войнаровский», в которой Рылеев изобразил сподвижника Мазепы, сосланного в Сибирь. Войнаровский, будучи в чужом и диком краю, помнит о родной Украине, пытается разобраться, был ли он прав, считая Петра Первого тираном и слепо доверяя Мазепе. Он остается гордым, умным, неукротимым:

Кто брошен в дальние снега

За дело чести и отчизны,

Тому сноснее укоризны,

Чем сожаление врага.

Войнаровский в поэме Рылеева получился совершенно романтическим героем байронического толка – изгнанным за правду, непонятым, но не утратившим силы духа.

* * *

Таких же романтических героев и романтическую обстановку мы встречаем в исторических повестях другого предводителя декабристского восстания – Александра Бестужева. Он тоже был увлечен идеей создания национальной литературы, стремился говорить с читателями об историческом прошлом. Он долго искал подходящую интонацию для разговора с читателем, и в свое время прошел через соблазн сентиментализма. Вот, например, что происходит между двумя его героями: «Красавица вырывалась напрасно; рассудок советовал ей: «Беги!», сердце шептало: «Останься!» «Что скажут добрые люди?» – повторял разум. «Что станется с милым, когда ты скроешься?» – замечало сердце. Еще борьба страха и стыдливости не кончилась, а Ольга нехотя, сама не зная как, сидела уже с Романом рука об руку и пленительным голосом любви упрекала любезного льстеца в безрассудстве». Если не знать, что это повесть «Роман и Ольга» из древнерусской жизни, опубликованная в 1823 году, то вполне можно представить себе, что эта сцена происходит в конце XVIII века между бедной Лизой и Эрастом.

Новые и яркие впечатления, привезенные им из Заграничного похода русской армии в 1821 году, дали ему новый язык и новые краски. Армия направлялась в Пьемонт на подавление восстания, однако восстание было подавлено австрийскими войсками, а русские остановились в Эстонии. Оттуда Бестужев (взявший псевдоним Марлинский по названию петергофского дворца Марли, где стоял его полк) привез книгу дорожных впечатлений «Поездка в Ревель» и примыкающие к ней «ливонские повести», полные точных красочных исторических деталей, увлекательные и стремительные. Пушкин называл Марлинского «русским Вальтер Скоттом», и это действительно самое точное сравнение – более того, даже рыцарский турнир в повести «Турнир в Ревеле» очень смахивает на описание турнира в «Айвенго».

Марлинский добросовестно собирает исторические сведения, снабжает текст обширными комментариями – но при этом страсти рвутся в клочья, повествование летит вскачь, читатель не успевает дух перевести. Марлинский отчаянно торжественен, склонен к внешним эффектам и пышным фразам: «Тогда-то страсти из кипящего сердца черными парами налетают на разум, и ядовитое отчаяние вгрызается в душу!..» Или того лучше: «Простите, – продолжала она, обливая грудь отца горькими слезами, – я люблю Эдвина, я не могу жить без него… В руке моей вольны вы, но мое сердце навечно принадлежит Эдвину». Сам он характеризовал свою манеру письма так: «Перо мое смычок самовольный, помело ведьмы, конь наездника… Бросаю повода и не оглядываюсь назад, не рассчитывая, что впереди. Знать не хочу, заметает ли ветер след мой, прям или узорен след мой. Перепрыгнул через ограду, переплыл за реку, хорошо; не удалось – тоже хорошо…»

Женщины у него изумительно красивы, мужчины великолепно горды, сильны и мужественны, подлецы так гнусны, что пробы ставить негде, колорит повестей грозовой, – словом, в них есть все, что необходимо романтической прозе.

Конечно, его герои сражаются за руку и сердце красавиц – но автора гораздо больше волнует их борьба за свободу и независимость родины; именно такие сюжеты он отыскивает в истории.

Есть у романтика Марлинского и мистические повести, предвосхищающие гоголевские «Вечера на хуторе близ Диканьки»; его кавказская проза, написанная в ссылке, предвещает появление Лермонтова; с годами в нем просыпался внимательный и чуткий реалист – но его творческие поиски были оборваны ранней гибелью, и в литературе он остался, как сказал Белинский, ярким, но стремительно промелькнувшим метеором. Тем не менее русская проза многим обязана Бестужеву-Марлинскому.

«Альманачный период» литературы

Бестужев был при этом и ярким критиком, и издателем (вместе с Рылеевым) лучшего альманаха 1820-х годов – «Полярной звезды».

Поскольку издание альманаха было сопряжено с меньшими цензурными трудностями, чем издание журнала (чтобы издавать журнал, требовалось не только цензурное, но и высочайшее разрешение), издание альманахов стало делом популярным и даже коммерчески выгодным. В 1820-х годах в России каждый год выходило около двух десятков альманахов. Это десятилетие в целом стало «альманачным периодом» русской литературы, как назвал его Белинский. Пушкин в 1827 году писал: «Альманахи сделались представителями нашей словесности. По ним со временем станут судить о ее движении и успехах».

Альманах, в отличие от журнала, выходил раз в год, и не был объединен каким-то направлением: он только собирал и представлял читателям лучшее, что смог собрать: лучшие литературные произведения, лучшие картины, гравированные лучшими художниками.

Альманахам давали красивые отвлеченные названия: «Свиток муз», «Цветы граций», «Минерва, или Дамская карманная книжечка», которые не имели никакого отношения к их содержанию, которое могло быть самым пестрым. Лучшие альманахи десятилетия – «Полярная звезда» Бестужева и Рылеева (1823–1825, всего вышло три книги), «Мнемозина» Кюхельбекера (1824–1825, вышло 4 книги) и «Северные цветы» Дельвига и Сомова (1824–1831) – как правило, объединены какой-то общей редакторской мыслью, общим направлением. Для «Полярной звезды» это четкая гражданская позиция, народность, политическое свободомыслие.

«Северные цветы» Дельвига и Сомова обязаны своим рождением тому, что Бестужев и Рылеев, вдохновленные коммерческим успехом первых книг своего альманаха (и не только коммерческим: после выхода книг за 1824 год императрица наградила издателей перстнями и золотой табакеркой) решили уйти от издателя, книготорговца Сленина, и дальше вести дело самостоятельно. Сленин решил обратиться к Дельвигу; ирония судьбы, однако, заключается в том, что и Дельвиг после успеха второй книги отказался от услуг Сомова.

Альманахи были популярны у читающей публики, поскольку знакомили ее с лучшими новинками современной литературы, приносили стабильный доход и позволяли выплачивать авторам гонорары – первыми платить их стали в «Полярной звезде». Так у литераторов появилась возможность получать доход не только от издания книг, но и от публикаций в периодической печати. Писательство становилось профессией; в редакциях альманахов и журналов появлялись первые профессиональные литераторы, которые зарабатывали на жизнь именно редакторским и издательским трудом. К рубежу 1830–1831 годов в России выходило 30 альманахов – но к сороковым годам они уступили место толстым журналам.

В двадцатых годах получить цензурное разрешение на издание журнала или газеты было настолько сложно, что литературных журналов было совсем немного. По-прежнему издавался «Вестник Европы», ставший консервативным и скучноватым после ухода Карамзина. Сергей Глинка выпускал на деньги графа Ростопчина монархический и патриотический «Русский вестник» (с 1808-го по 1824 год). Николай Греч, гимназический преподаватель словесности и секретарь цензурного комитета, издавал журнал «Сын отечества», где публиковал произведения лучших современных поэтов и писателей – от Державина и Крылова до Пушкина и Рылеева. Именно Греч в 1815 году опубликовал в своем журнале «Обозрение русской литературы 1814 года» – этот жанр обзора до сих пор жив в литературной критике; особенно прославился своими ежегодными обзорами Виссарион Белинский. «Северный архив», журнал Фаддея Булгарина, просуществовал всего три года, с 1822-го по 1824 год, а затем слился с «Сыном отечества».

Белинский в своей статье «Николай Александрович Полевой» красочно охарактеризовал эту эпоху так: «Всякое независимое, самобытное мнение, всякий свежий голос, все, что не отзывалось рутиною, преданием, авторитетом, общим местом, ходячею фразою, – все это считалось ересью, дерзостью, чуть не буйством…

А журналы тогдашние?.. “Вестник Европы”, вышедший из-под редакции Карамзина, только под кратковременным заведыванием Жуковского напоминал о своем прежнем достоинстве. Затем он становился все суше и скучнее и, наконец, сделался просто сборником статей, без направления, без мысли, и потерял совершенно свой журнальный характер. … В начале двадцатых годов «Вестник Европы» был идеалом мертвенности, сухости, скуки и какой-то старческой заплесневелости. О других журналах не стоит даже говорить: иные из них были сравнительно лучше “Вестника Европы”», но не как журналы с мнением и направлением, а только как сборники разных статей. “Сын отечества” даже принимал на свои до крайности серые и жесткие листки стихотворения Пушкина, Баратынского и других поэтов новой тогда школы, даже открыто взял на себя обязанность защищать эту школу; но тем не менее сам он представлял собою смесь старого с новым и отсутствие всяких начал, всего, что похоже на определенное и ни в чем не противоречащее себе мнение».

Редакторам и издателям журналов и альманахов постоянно приходилось сражаться с цензурой, которая требовала то изъять из готовой книжки какой-то текст целиком, то вычеркнуть из него определенные строки (Пушкин в своем «Втором послании цензору» иронизирует над требованием цензуры не применять слова «божественный» и «небесный» к земной красоте, чтобы не оскорблять Христа – и это отнюдь не художественное преувеличение). Однако, как ни жаловались литераторы на зверства цензуры, действовавший при Александре I цензурный устав 1804 года был относительно либеральным по сравнению с последующими уставами. Цензурой занималось Министерство просвещения, а не полиция, и цензурные комитеты создавались при университетах.

Устав 1804 года требовал толковать возможные двусмысленности в тексте в пользу автора (следующий устав, 1826 года, уже требовал их запрещать). Поскольку цензурные требования были одновременно и жестки, и при этом неточны, запретит цензор стихотворение или поэму, оставит как есть или вычеркнет в ней какие-то строки – зависело от его ума, характера, мировоззрения, от того, в каких интригах участвует он сам или его начальство. Цензура в целом не особенно хорошо справлялась с обилием работы, и рукописи могли подолгу валяться на столе у цензора. Скажем, Пушкин жаловался в письме своему другу Яковлеву, что цензор Александр Бируков отказался читать о его любви в первую неделю поста, поскольку говел – то есть готовился к исповеди и причастию. О Бирукове и другом цензоре, Александре Красовском, Пушкин писал, что они оба «невтерпеж были глупы, своенравны и притеснительны» и что «в последнее пятилетие царствования покойного императора [Александра I] …вся литература сделалась рукописною благодаря Красовскому и Бирукову».

В пушкинском дневнике есть поразительная запись о том, как великая княгиня Елена Павловна спросила Александра Красовского: «А очень, должно быть, скучно читать все, что выходит в свет?» – и тот ответил: «Да, современная литература так мерзка, что это – чистое наказание».

Известно, что Красовский запретил статью «О вредности грибов», поскольку «грибы – постная пища православных, и писать о вредности их – значит подрывать веру и распространять неверие».

Геннадий Жирков приводит в своей монографии «История цензуры в России XIX–XX веков» два сохраненных современниками комментария Красовского к стихотворению поэта Валериана Олина «Стансы к Элизе», которое он не допустил к печати в журнале «Сын отечества».

У Олина говорится: «Улыбку уст твоих небесную ловить…» Цензор прокомментировал: «Слишком сильно сказано: женщина не достойна того, чтобы улыбку ее называть небесною».

Олин пишет:

«Что в мнении людей? Один твой нежный взгляд

дороже для меня вниманья всей вселенной».

Красовский комментирует: «Сильно сказано; к тому же во вселенной есть и цари, и законные власти, вниманием которых дорожить нужно…»

Валериан Олин вовсе не был бунтарем – напротив, если он в чем и усердствовал, то в верноподданных чувствах. Однако запретом «Стансов к Элизе» он возмутился – и тут же получил за это полицейский выговор.

Пушкин, постоянно сетовавший в письмах и стихах на глупость и своеволие цензоров, возлагал большие надежды на назначение министром просвещения адмирала Шишкова вместо князя Александра Голицына. Именно по этому поводу Пушкин в своем «Втором послании к цензору» радуется назначению Шишкова:

Обдумав наконец намеренья благие,

Министра честного наш добрый царь избрал,

Шишков наук уже правленье восприял.

Сей старец дорог нам: друг чести, друг народа,

Он славен славою двенадцатого года;

Один в толпе вельмож он русских муз любил,

Их, незамеченных, созвал, соединил;

Осиротелого венца Екатерины

От хлада наших дней укрыл он лавр единый.

Поэт выражает надежду, что уж теперь-то «…мрачная година протекла, / И ярче уж горит светильник просвещенья» и говорит, что ожидал отставки цензоров – но не тут-то было. Шишков вскоре предложил новому императору куда более жесткий цензурный устав, принятый в 1826 году – и тут же прозванный в обществе «чугунным». Работать по «чугунному» уставу цензуре оказалось невозможно, в обществе зрело негодование – и в 1828 году император отправил Шишкова в отставку и потребовал разработать новый цензурный устав.

Именно сейчас русской словесности предстояли не самые легкие годы.

О «золотом веке»

После разгрома восстания

С восстания декабристов в русской литературе начинается новое время. Литературное поле временно опустошено, и с середины двадцатых годов силы на нем будут перегруппировываться и собираться заново.

Изменился сам характер существования литературы, которая до сих пор в значительной степени жила в салонах, кружках, литературных обществах. Теперь собираться кружками, чтобы обсуждать литературу, философию, политику и общественную жизнь, стало небезопасно. Перестало работать Вольное общество любителей российской словесности, в котором состояли многие декабристы, остановился выпуск журнала «Соревнователь просвещения и благотворения». Закрылось, чтобы не навлекать на себя лишних подозрений, московское Общество любомудров, члены которого изучали немецкую философию, Владимир Одоевский, на квартире которого происходили собрания, сжег архив общества в камине.

Литературные салоны закрыли свои двери. Кружки притихли. Организованная литературная жизнь перестала существовать.

Новый император, напуганный заговором дворян, реформировал Собственную Его Императорского Величества канцелярию: в ней появляются пять отделений, из которых только одно, Первое, занимается перепиской. Самое важное, Третье отделение, теперь должно выявлять антиправительственную деятельность и докладывать царю о злоумышленниках. В руки Третьего отделения передана цензура, которой раньше занималось Министерство просвещения, политический сыск и следствие. Третье отделение обзавелось сетью осведомителей и доносчиков, которые сообщают о тайных обществах и подозрительных организациях.

Некоторые литераторы сочли за благо сотрудничать с Третьим отделением. Например, Фаддей Булгарин, издатель «Северного архива» и «Северной пчелы», друг Грибоедова, литератор, близкий к декабристам и даже спрятавший у себя архив Рылеева, испугался ареста и каторги настолько, что всеми способами пытался доказать свою благонамеренность. Он составил подробный словесный портрет Кюхельбекера, который позволил узнать беглого декабриста и арестовать его; он донес на собственного племянника – а когда Орест Сомов, освобожденный из-под ареста как непричастный к делу декабристов, пришел к нему на квартиру и пошутил, что сбежал из Петропавловской крепости, Булгарин запер его на ключ и побежал в полицию. Сотрудничество Фаддея Булгарина с Третьим отделением ни для кого не было секретом; именно поэтому Пушкин прозвал его «Видоком Фигляриным» (Видок – французский частный сыщик, автор известных записок, фигляр – трюкач, шут).

До сих пор служба государю была для дворянина делом чести, а в сотрудничестве с правоохранительными органами для него не было ничего зазорного – отсюда так удивлявшее многих наших современников поведение декабристов во время следствия, когда они отвечали на интересующие следователей вопросы и называли имена единомышленников. Но быть шпионом, тайным агентом, доносчиком – это было зазорно. Возможно, сам Булгарин воспринимал сотрудничество с Третьим отделением как служение государству, охрану общественного благополучия от распространения мыслей вредного направления – однако же, он не раз пользовался этим сотрудничеством в личных целях: например, чтобы потопить конкурента, добиться привилегий своей газете или стащить удачную идею (широко известна история с кражей у Пушкина сюжета «Бориса Годунова», застрявшего в цензуре; сам Булгарин быстро написал и опубликовал своего «Дмитрия Самозванца», да еще потом обвинил Пушкина в плагиате).

Литературная и политическая газета «Северная пчела», которую Булгарин издавал вместе с Николаем Гречем с 1825 года, после восстания декабристов стала проправительственной. Она опубликовала доклад следственной комиссии и приговор по делу декабристов. Глава Третьего отделения Александр Бенкендорф писал об этой газете, что «ее главнейшая цель состоит в утверждении верноподданнических чувствований и в направлении к истинной цели, то есть преданности к престолу и чистоте нравов»; в 1834 году в ней впервые была опубликована официальная докторина «православия, самодержавия и народности». Другие газеты с трудом могли с ней конкурировать, потому что «Северная пчела» обладала монополией от государства на сообщение иностранных новостей.

Теория официальной народности – этим термином А. Н. Пыпин обозначил концепцию особого пути России, которую создал Сергей Уваров – бывший арзамасец и министр народного просвещения, сменивший на этом посту адмирала Шишкова.

Задача Уварова состояла в том, чтобы выработать, в противовес выдвинутому Французской революцией идеалу «свободы, равенства и братства» фундаментальную идею, на которой должна базироваться дальнейшая деятельность Министерства просвещения (а в более широком понимании – и дальнейшее развитие России). Его мысль развивалась в русле свойственных эпохе романтизма поисков национального духа, национального своеобразия, и вобрала в себя некоторые идеи, высказанные Карамзиным в «Истории государства Российского».

Уваров выделял три главных начала, «без коих Россия не может благоденствовать, усиливаться, жить»:

«1) Православная Вера.

2) Самодержавие.

3) Народность».

Обычно эту триаду сокращают до формулы «Православие, Самодержавие, Народность».

Идея, горячо одобренная и подхваченная консервативными кругами, ложилась в основу воспитания юношества, которое следовало защитить от развращающего влияния Запада – в первую очередь Европы, сотрясаемой революциями. В дальнейшем эта триада повлияла на развитие философии славянофилов и идей Достоевского об особом пути России.

Цензура стала жестче (лишь в 1828 году она была немного ослаблена), некоторые журналы и альманахи прекратили свое существование. «Полярная звезда» запрещена. Совсем плохи дела у «Благонамеренного»: книжки журнала все чаще пропускаются и запаздывают – наконец, июньская книжка выходит в октябре 1826 года, и на этом журнал прекращает свое существование. Перестают выходить и «Новости литературы».

До лета 1826 года ведется следствие по делу декабристов, продолжаются аресты, семьи хлопочут за мужей, сыновей и братьев. Казнь декабристов в июне 1826 года тяжело переживают даже те, кто не сочувствовал восставшим: в России никого не казнили со времен Пугачева. В пушкинских черновиках раз за разом появляется рисунок виселицы с пятью телами – и однажды над ним возникает строчка «и я бы мог, как шут…» – и дальше зачеркнутое – не то «на», не то «ви…».

Рылеев повешен, Бестужев, Александр Одоевский, Кюхельбекер сосланы на каторгу, отправлен в олонецкую ссылку Федор Глинка. Грибоедов арестован на Кавказе, затем освобожден и отправлен обратно к месту службы – под негласный надзор. Поэт Александр Полежаев за юношескую шалость – поэму «Сашка», написанную в подражание «Евгению Онегину» и повествующую о студентах, которые проводят время в пьянстве и кутежах с продажными девицами, – отправлен в армию унтер-офицером.

Батюшков, потерявший рассудок, безуспешно лечится в Саксонии. Пушкин в ссылке в Михайловском. Жуковский, которого он просит похлопотать о его судьбе, велит ему сидеть тихо и не напоминать царю о себе: «Ты ни в чем не замешан – это правда. Но в бумагах каждого из действовавших находятся стихи твои. Это худой способ подружиться с правительством». Сам Жуковский состоит при дворе учителем наследника – но чувствует себя плохо, уезжает на лечение за границу, и ему разрывает сердце необходимость хлопотать о ссыльных декабристах – и почти полная бессмысленность этих хлопот. Опальный Вяземский живет в Москве и в подмосковной усадьбе Остафьево. Пишет оттуда Жуковскому: «…выход на Сенатскую площадь – естественная реакция людей, которых власти стремятся довести до судорог. И если судить декабристов, то перед тем же судом в роли обвиняемого должно предстать и самодержавие». Карамзин, лично знавший многих декабристов, вынес им вердикт историка: «Заблуждения и преступления этих молодых людей суть заблуждения и преступления нашего века». Он так и не оправился от последствий простуды, подхваченной на Сенатской площади, и умер в июне 1826 года. Боратынский, дослужившийся до офицерского звания, вышел в отставку, переехал в Москву, женился; уехать из Москвы он не может, поскольку должен быть возле тяжелобольной, теряющей рассудок матери. Дельвиг тоже только что женился. Его салон в Петербурге – одно из немногих мест, где еще можно собираться, читать стихи, говорить о литературе, его альманах «Северные цветы» – чуть не единственное издание, которое как-то держит марку и где еще печатаются авторы, близкие декабристам.

Пережитое потрясение заставило молодых воспитанников «гармонической школы» стремительно повзрослеть. Декабрь 1825 года разделил их творчество на «раннее» и «зрелое». Полная надежд и стремлений к переделке мира юность сменилась трагическим взрослым миропониманием.

Боратынский обращается теперь от элегии к мрачной философской лирике, размышлениям о смысле человеческого бытия. Этот поворот знаменует стихотворение «Последняя смерть». Сначала в нем изображается «золотой век» человечества, затем человек перестает быть естественным, его «природа телесная» уступает место «умственной», следствием отрыва от природы оказывается гибель всего человечества:

Прошли века, и тут моим очам

Открылася ужасная картина:

Ходила смерть по суше, по водам,

Свершалася живущего судьбина.

Где люди? где? Скрывалися в гробах!

Как древние столпы на рубежах,

Последние семейства истлевали;

В развалинах стояли города,

По пажитям заглохнувшим блуждали

Без пастырей безумные стада;

С людьми для них исчезло пропитанье;

Мне слышалось их гладное блеянье.

Романтическая мечта об идеальном мире, о золотом веке, о жизни в полную силу и с полной самоотдачей обернулась трагическим разочарованием.

Даже Дельвиг, самый умиротворенный и спокойный из всех, русский идиллик, создающий совершенные гекзаметры об идеальном мире древних греков, пишет в 1829 году «Конец золотого века»:

Бедная наша Аркадия! Ты ли тогда изменилась,

Наши ль глаза, в первый раз увидавшие близко несчастье,

Мрачным туманом подернулись? Вечнозеленые сени,

Воды кристальные, все красоты твои страшно поблекли.

Дельвиг умер в 1831 году, измотанный издательскими проблемами, объяснениями с Бенкендорфом из-за «Литературной газеты», изменами жены. «Он был лучшим из нас, – написал Пушкин, – Наши ряды начинают редеть…»

Тем не менее русская поэзия сейчас полна сил. В начале тридцатых выходят первые сборники Николая Языкова – по-прежнему полные гедонистических мотивов. Он воспевает вино, дружеский круг, любовь прекрасных дев – все то, за что бранили его старших товарищей десятилетием раньше. Языков, дерптский студент, до переезда в Москву в 1829 году живший в отдалении от столиц, упивался вольной студенческой жизнью и стихами старших поэтов. Себя он называл «поэтом радости и хмеля», «поэтом разгула и свободы». Отслужив затем несколько лет в Межевой канцелярии в Москве, он вышел в отставку, поселился в своем имении и стал воспевать халат и творческую лень, как прежде Вяземский и Батюшков.

Пушкин переживает тяжелый философский кризис тридцатого года – и, преодолев его, добивается неслыханной прежде в русской поэзии строгой простоты формы в идеальной гармонии с глубиной мысли. Боратынский в 1842 году выпускает сборник «Сумерки», итог его философских размышлений. Одно из самых страшных его стихотворений – «На что вы, дни! Юдольный мир явленья…»: в нем говорится о человеческой душе, утратившей смысл существования в мире, где каждый день сулит только повторение предыдущего:

Недаром ты металась и кипела,

Развитием спеша,

Свой подвиг ты свершила прежде тела,

Безумная душа!

И тесный круг подлунных впечатлений

Сомкнувшая давно,

Под веяньем возвратных сновидений

Ты дремлешь; а оно

Бессмысленно глядит, как утро встанет

Без нужды ночь сменя;

Как в мрак ночной бесплодный вечер канет,

Венец пустого дня!

Молодые поэты развивают темы байронической поэзии – протест, отверженность, отчаяние. Юный Лермонтов, еще ниоткуда не изгнанный, еще не ссыльный, но остро ощущающий разлад с окружающим миром, уже в 1832 году пишет: «Нет, я не Байрон, я другой, // Еще неведомый изгнанник, // Как он, гонимый миром странник, // Но только с русскою душой».

Полежаев – в самом деле сосланный, изгнанный, мучительно страдающий в солдатчине и под арестом, в том же 1832 году пишет своего «Отверженного»:

О, для чего судьба меня сгубила?

Зачем из цепи бытия

Меня навек природа исключила,

И страшно вживе умер я?

Еще в груди моей бунтует пламень

Неугасаемых страстей,

А совесть, как врага заклятый камень,

Гнетет отверженца людей!

……

И жизнь моя мучительнее ада,

И мысль о смерти тяжела…

А вечность… ах! она мне не награда —

Я сын погибели и зла!

Книгопродавцы и поэты

«Золотой век» ушел. Поэтам кажется, что наступает век железный – рассудочный век, век сухих расчетов.

Литература становится не высоким досугом, а профессией. Появляются профессиональные писатели, издатели, редакторы.

И как ни странно, оказывается, что это не так уж плохо. Пушкин в своем «Разговоре книгопродавца с поэтом» подводит итог этим размышлениям: «Не продается вдохновенье, но можно рукопись продать». Это дает возможность не рассчитывать на щедрость меценатов и покровителей, не быть придворным поэтом, не состоять на службе у государства, а заниматься делом своей жизни и получать за свой труд достойную плату. Независимость и профессионализм литератора – то, что он последовательно отстаивает.

С распространением просвещения, увеличением количества читателей, в том числе в других сословиях, литература становится прибыльным делом. Серьезную роль в ней начинают играть журнальные редакции и издательства; литературой начинают заниматься выходцы из мелкого чиновничества, мещанства, но прежде всего купечества.

Само слово «журналистика» ввел в оборот сын сибирского купца Николай Полевой, который начал издавать журнал «Московский телеграф» для просвещения средних сословий. Словом «Журналистика» была озаглавлена рубрика, в которой рассказывалось о публикациях других изданий. «Московский телеграф» публиковал русских романтиков, печатал статьи о развитии российской торговли и промышленности – и пользовался колоссальным спросом у публики: перед самым закрытием журнала в 1834 году его тираж достигал 5000 экземпляров, цифра по тем временам почти немыслимая. Журнал был закрыт по личному распоряжению Николая I после того, как Полевой отрецензировал верноподданническую пьесу Нестора Кукольника «Рука Всевышнего отечество спасла», назвав ее льстивой.

Менее взыскательные читатели любили «Библиотеку для чтения». Ее издавал купец Александр Смирдин. Он начинал как приказчик в книжном магазине, но со временем стал лучшим издателем в стране. Он дал читателю собрания сочинений самых талантливых современников, он неукоснительно платил авторам щедрые гонорары, никогда не наживаясь на них, он собрал едва ли не лучшую в стране библиотеку современной русской литературы – 12 тысяч наименований. В 1834 году он начал издавать «Библиотеку для чтения», редактировать которую позвал Осипа Сенковского – человека удивительно талантливого, образованного (он знал несколько иностранных языков и был превосходным востоковедом), но не отличавшегося высокими литературными принципами. Свой журнал Сенковский наполнял произведениями самого разного качества. В русском отделе он печатал стихи Жуковского, Батюшкова, Пушкина, Лермонтова, Федора Глинки, Дениса Давыдова, Аполлона Майкова, прозу Владимира Даля, Владимира Одоевского, Михаила Загоскина, Александра Бестужева-Марлинского. В иностранном отделе – переводы, или, точнее, пересказы романов зарубежных авторов. Сам Сенковский вел разделы «литературная летопись» и «критика», в которых отчаянно осмеивал все подряд. Сенковский много переводил из иностранной прессы для познавательных разделов своего журнала, который рассказывал об омнибусах и двойных звездах, о торговле в прикаспийском регионе и «открытии зубов в желудке», о народах России и путешествиях по европейским странам, о чувствах и способностях рыб, о призраках и видениях, о магнетизме и финансах Англии – обо всем на свете. В лучшие годы подписка на «Библиотеку для чтения» достигала 7000 экземпляров. Этот журнал позволил писателям по-настоящему зарабатывать своим трудом: Смирдин вел оплату авторам по 200 рублей за лист, а гонорар знаменитых писателей за лист мог достигать 1000 рублей. Пушкину за его «Гусара» заплатил 1200.

Сын отпущенного на волю крестьянина Михаил Погодин, ставший историком, академиком по разряду изящной словесности, а к концу своей жизни даже дослужившийся до тайного советника, с 1826 года выпускал историко-философский журнал «Московский вестник», в котором сотрудничал Пушкин и бывшие члены «Общества любомудров»; издатель и авторы журнала ставили своей задачей понять историю России, разобраться в тех силах, которые ею движут. После закрытия «Московского вестника» любомудры объединились вокруг «Московского наблюдателя» (выходил с 1835 года), который вел войну с коммерческим направлением в журналистике, которое для них олицетворял Сенковский.

Сын сельского священника Николай Надеждин в 1831 году стал издавать журнал «Телескоп», где печатал стихи Пушкина, Тютчева, Алексея Кольцова; с 1833 года с журналом постоянно сотрудничал Белинский. В 1836 году «Телескоп» опубликовал первое «Философическое письмо» Чаадаева. Чаадаев был официально объявлен сумасшедшим, цензор, который пропустил публикацию, уволен, «Телескоп» закрыт, а Надеждин сослан в Усть-Сысольск Вологодской губернии (современный Сыктывкар).

Несмотря на цензуру, постоянную угрозу закрытия и ссылки, коммерческого неуспеха и разорения, которые висели над редакторами журналов, именно они стали центром литературной жизни страны в 1830-х годах, когда собираться в кружки и литературные общества было по-прежнему невозможно. В 1840 году Белинский пишет своему другу Василию Боткину: «Журнал поглотил теперь у нас всю литературу – публика не хочет книг – хочет журналов – и в журналах печатаются целиком драмы и романы». С этих пор и на протяжении всего столетия журналы были не только центром литературной, но и центром общественной жизни: в стране, где не было парламента, самые важные вопросы философии, политики, социологии, экономики, общественной жизни обсуждались в толстых литературных журналах. Герцен замечал, что журналы тогда вбирали «в себя все умственное движение страны».

Пушкин, который постоянно стремился не только сотрудничать с другими изданиями, но и самостоятельно играть роль организатора литературного процесса, постоянно думал о собственных издательских проектах. Первым стала «Литературная газета», выходившая в 1831–1832 годах; официально ее редакторами были Дельвиг и Сомов, однако известно, что первые тринадцать номеров редактировал лично Пушкин. Газета знакомила читателей с новинками русской и зарубежной литературы: в ней впервые печатались некоторые главы «Евгения Онегина», впервые напечатался Гоголь, она анонимно публиковала произведения ссыльных декабристов. В газете регулярно появлялись переводы произведений Вальтера Скотта, Виктора Гюго, Гофмана и других зарубежных прозаиков и поэтов. Фаддей Булгарин, который видел в «Литературной газете» серьезного конкурента своей «Северной пчеле», обвинял издателей в неблагонадежности; Пушкин вел с ним оживленную полемику на страницах газеты. Закончилась история газеты печально: Булгарин обратил на газету внимание начальника Третьего отделения Бенкендорфа; Третье отделение стало внимательно к ней присматриваться. После крамолы, обнаруженной в переводе французского стихотворения, Бенкендорф вызвал к себе Дельвига и грозил ему, Пушкину и Сомову сибирской ссылкой. Дельвиг отвечал спокойно и достойно; Бенкендорф извинился. Дельвиг вскоре после этого заболел тифом и умер, газета была закрыта.

Следующим издательским проектом Пушкина стал журнал «Современник», который он начал выпускать в 1836 году. В нем была опубликована большая подборка стихотворений Тютчева, «Коляска», «Утро делового человека» и «Нос» Гоголя, произведения Жуковского, Вяземского, Владимира Одоевского – и множество произведений самого Пушкина. Белинскому журнал казался слишком сухим, невыразительным и недостаточно боевым. В год выходило всего четыре книжки «Современника». Подписчиков у него было всего 600, он приносил большие убытки, свои планы по развитию журнала Пушкин реализовать не успел. После его гибели «Современник» стал постепенно угасать.

Идеал и действительность

Не только в издательском деле, но и в литературе появились выходцы из мещан, крестьян, духовенства. Пожалуй, самым одаренным из них был Алексей Кольцов, поэт-песенник, с детства влюбленный в литературу, стремившийся к образованию, к книжной грамоте – и при этом создававший совершенно подлинные, аутентичные русские песни в народном духе. Любимым его размером был пятисложник, пентон, который так и вошел в русскую поэзию, как «кольцовский пятисложник»:

Раззудись, рука,

Размахнись, плечо!

Ты пахни в лицо,

Ветер полудня!

Кольцов, купеческий сын, был прасолом – он гонял скот с пастбищ на мясобойни, изъездил верхом весь юг России, ночевал в степи у костра. Он любил русскую песню и сам складывал не стихи даже, а песни: он или читал их нараспев, или пел. Однажды его песни услышал Николай Станкевич, молодой сын воронежского помещика и основатель философского кружка в Московском университете. Станкевич и ввел Кольцова в столичные литературные круги, которые изумились: самый настоящий поэт! Из самого настоящего народа! – и отчасти воспринимали его как диковинку.

Кольцов пытался изучать философию, в которой мало что понимал, и писать «настоящие» стихи, похожие на те, что пишут образованные поэты, – и они выходили гладкими, скучными и подражательными:

А предо мной – лишь прошлых дней

Все образы страстей безумных

Из глубины души поднимут

Во всей их страшной наготе.

Но когда он возвращался в свою песенную стихию – голос его набирался мощи и звучал сильно и свободно:

Соловьем залетным

Юность пролетела,

Волной в непогоду

Радость прошумела.

И не вялые и безжизненные «образы страстей безумных» появлялись в его песнях, а удивительно живые, свежие метафоры: «аль ни в грудь душа застукает» – перед нами живая душа, которая изнутри стукается в грудь, рвется из нее наружу.

Кольцов умер от туберкулеза в возрасте 33 лет в 1842 году. Современники писали, что мещанская, купеческая среда его заела – хотя Кольцов, так и не научившийся не путать субъект с объектом, невообразим без своей среды, без купеческого разгула, без ее азарта и размаха, без степи, воли, ночных костров, без народной песни.

Процесс демократизации литературы был неизбежен. Высокая поэзия образованных и утонченных людей с ее домашней семантикой, интеллектуальными играми, дружескими посланиями уже не определяла лицо литературы. Новые поэты могли перенять форму, выработанную «гармонической школой», но не понимали тех мировоззренческих, культурных, эстетических оснований, на которых она держится. Они быстро научились имитировать поэтические достижения Пушкина и Батюшкова – но без их глубины, без связи с той культурной традицией XVIII века, к которой принадлежали питомцы «гармонической школы».

Романтизм в его узком понимании (как европейское литературное направление, а не как миросозерцание в целом) уже выработал к этому времени свои клише, над которыми Пушкин иронизирует в «Евгении Онегине» («он так писал темно и вяло, что романтизмом мы зовем…»). Достижения «гармонической школы» к середине двадцатых – началу тридцатых годов стали общим достоянием. Даже поэты третьего ряда освоили романтический лексикон: слезы – грезы, младость – сладость, – и научились писать очень гладкие, туманные, красивые стихи.

В начале тридцатых годов Николай Полевой создал целый цикл пародий, в которых высмеял основные литературные штампы своего времени – по сути, ироническую антологию русского романтизма десятых – двадцатых годов. Он высмеял, кажется, все любимые жанры русских поэтов – от подражания русской песне до исторической поэмы «Курбский», от анакреонтической лирики до элегии «Разуверение», которую Полевой приписал выдуманному поэту Пустоцветову:

Она прошла, былая радость,

Он пролетел, мой счастья сон,

И потускнел твой небосклон,

Разочарованная младость!

Мои бывалые мечтанья,

Мои далекие мечты,

Ты, трепет счастья, упованья,

Ты, вольный гений красоты!

Полевой очевидным образом метит в Пушкина, но добивается другого: демонстрирует возросший уровень версификации, ту легкость, с которой можно написать стихотворение, пользуясь чужими поэтическими открытиями и разменивая чистое золото поэзии на копейки.

Таких удачливых поэтов к тридцатым годам становится немало. Пожалуй, самый одаренный из них – Владимир Бенедиктов, которого многие читатели и критики ставили выше Пушкина: и в самом деле, холодный блеск его стиха, изобретательные рифмы, та иллюзия неостановимого движения, которую он создает, ослепляют читателя «фосфором в бешеном блистанье» – и маскируют недостаток мысли и чувства.

Владимир Бенедиктов, сын чиновника, выходца из духовенства, окончил кадетский корпус, служил в армии, участвовал в подавлении Польского восстания, затем стал чиновником и сделал хорошую карьеру в Министерстве финансов. Первый его сборник вышел в 1835 году и удивил читателей зрелостью таланта и яркостью образов. Степан Шевырев, идейный вдохновитель «любомудров», именно его считал «поэтом мысли», отказывая при этом в наличии «мысли» несопоставимо более глубокой лирике Боратынского, а декабрист Николай Бестужев считал, что у него «мыслей побольше, нежели у Пушкина, а стихи звучат так же».

Однако мы в изобилии находим в его творчестве весь ассортимент романтических штампов: тут и мрачный, суровый утес, и ночная тень, и луч денницы, и негой зыблемая грудь, и небесный голос, и яхонты очей… При всей его несомненной одаренности Бенедиктову очень недоставало не только образования и культуры, хорошего вкуса, но и творческой самостоятельности, смелости мысли. При этом некоторые его образы совершенно превосходны (например, сравнение неба с опрокинутой чашей), великолепна его смелость в изобретении неологизмов (по этой дороге затем пошли символисты и футуристы) и нелогичных образов, которые Белинскому казались нелепыми и вычурными («сердце пляшет», «солнце сентябревое»). Но именно от Бенедиктова идет традиция превращения нелепости и косноязычия в прием (через Козьму Пруткова, чей образ директора Пробирной палатки – явная карикатура на Бенедиктова, через пародийного капитана Лебядкина у Достоевского – к обэриутам и Заболоцкому).

Романтические исхоженные дороги стали общим местом. При этом те новые пути, по которым теперь шел Пушкин, сочувствия у публики не встретили. От него по-прежнему ждали чего-то похожего на его южные поэмы – незаурядных характеров, сильных страстей, сладкозвучных, вольно льющихся стихов. Но романтического багажа оказалось недостаточно для того, чтобы писать о трезвом и горьком новом опыте взросления, разочарования, потрясений, для того, чтобы размышлять о путях развития страны и общества, о природе власти, о личной и общественной свободе. В одинокой творческой лаборатории в Михайловском вызрел «Борис Годунов», так и не понятый современниками, запрещенный для постановки на сцене, и «Евгений Онегин», первые главы которого были встречены общим восторгом, а последние – недоумением. Читатели просто-напросто не поняли, с чем имеют дело.

Некоторые друзья и первые читатели, впрочем, были недовольны с самого начала – и именно пушкинским отходом от романтизма: в 1824 году Пушкин писал брату, что Н. Раевский бранит его: «…он ожидал от меня романтизма, нашел сатиру и цинизм и порядочно не расчухал». Бестужев и Рылеев считали, что «Онегин» ниже южных поэм: Пушкин в нем зачем-то взялся за подробное изображение ничтожного светского молодого человека, которых вокруг полным-полно. «Зачем же тебе из пушки стрелять в бабочку? – недоумевал Бестужев в письме от 9 марта 1825 года. – Стоит ли вырезывать изображения из яблочного семечка, подобно браминам индейским, когда у тебя в руке резец Праксителя?» Пушкин в ответ предложил Бестужеву дождаться других песен поэмы.

Он сам искал правильного определения тому, что пишет. Онегина называл «романтической поэмой», а «Бориса Годунова» – «романтической трагедией». В самом деле – и формальные, и содержательные основания для этого есть. Потом нашел другое определение: «истинный романтизм» – в отличие от «темного и вялого» романтизма, воплощением которого он считал французского поэта Ламартина. Живое, приближенное к жизни, к правде, – вот для чего он искал точное название.

В 1830 году Пушкин нашел новое обозначение для своего литературного «я». Молодой критик Иван Киреевский опубликовал в альманахе «Денница» свое «Обозрение русской словесности 1829 года», где заметил, что в отечественной литературе наступила эпоха Пушкина, стремление которого «воплотить поэзию в действительности уже доказывает и большую зрелость мечты поэта и его сближение с господствующим характером века». Пушкин в «Литературной газете» разместил анонимную – от редакции – рецензию на обозрение Киреевского, где подытожил: «Признав филантропическое влияние Карамзина за характер первой эпохи литературы XIX столетия, идеализм Жуковского за средоточие второй и Пушкина, поэта действительности, за представителя третьей, автор приступает к обозрению словесности прошлого года». «Поэт действительности» – автохарактеристика Пушкина, то, что он сам считает важнейшим для своего литературного метода.

В ближайшие годы «действительность» властно вторгнется в литературу, поднятая на знамя ведущим критиком, Виссарионом Белинским: «Мир возмужал: ему нужен не пестрый калейдоскоп воображения, a микроскоп и телескоп разума, сближающий его c отдаленным, делающим для него видимым невидимое. Действительность – вот лозунг и последнее слово современного мира! Действительность в фактах, в знании, в убеждениях чувства, в заключениях ума, – во всем и везде действительность есть первое и последнее слово нашего века». Он написал это в статье «Речь о критике», которую «Отечественные записки» опубликовали в 1842 году. К этому времени мир уже действительно требовал от литературы «действительности», близости к жизни, – того, что литературоведение стало потом обозначать термином «реализм».

Однако романтизм как миропонимание далеко выходит за рамки тридцатых годов XIX века, когда, согласно простым схемам школьных учебников, он сдал позиции реализму и тихо скончался, чтобы потом возродиться в творчестве неоромантиков начала ХХ века. Филолог Андрей Зорин, к примеру, разграничивая романтизм в его школьно-вузовском понимании и романтизм, понимаемый как «огромная макроисторическая культурная эпоха»,

утверждает: «Эта эпоха началась где-то в середине XVIII столетия, сформировала современную культуру и продолжалась примерно четверть тысячелетия, а после Второй мировой войны она начала уходить в прошлое»[47]. Романтическое мироощущение, говорит Зорин, «предполагает восхищение сильной личностью, индивидуальностью человека, его оригинальностью, неповторимостью. С другой стороны, в нем – сильнейшая ностальгия и желание идеала, недостижимой полноты существования, чего-то, к чему ты стремишься, но чего по определению не можешь достигнуть, поскольку каждый человек лимитирован сроками собственной жизни, временем и местом рождения, статусом и в конечном счете собственным телом. И поэтому существует тот идеал, от которого мы оторвались, та чаемая полнота существования, к которой мы стремимся, но которой никогда не можем достигнуть».

Но это представление о мире и человеке не исчезает с концом тридцатых годов, не умирает вместе с Пушкиным и Лермонтовым. Более того – этот интерес к исключительной личности со временем даст и философию сверхчеловека, и приведет к самым страшным конфликтам ХХ века, и к самым трагическим последствиям – о чем, собственно, именно Пушкин и предупреждал:

Но дружбы нет и той меж нами.

Все предрассудки истребя,

Мы почитаем всех нулями,

А единицами – себя.

Мы все глядим в Наполеоны;

Двуногих тварей миллионы

Для нас орудие одно,

Нам чувство дико и смешно.

Критика сейчас отвергает элегические традиции двадцатых годов и требует от поэзии «мысли». Литераторы начинают изучать философию – причем место французских просветителей теперь занимает в умах немецкая философия, и в первую очередь Гегель и Шеллинг.

Московские «любомудры» еще перед декабрьским восстанием изучали его труды; затем шеллингианцы сплотились вокруг «Московского вестника» и «Московского наблюдателя»: они пытались понять «национальный дух» России, то место, которое ей Всевышней волей отведено играть в кругу других народов, выработать свою национальную философию.

В начале тридцатых годов в Московском университете собирались несколько кружков, изучавших философию. После распада общества «любомудров» его традиции продолжал кружок Николая Станкевича. Пути его членов далеко разошлись: среди них были будущий революционер Михаил Бакунин, будущий демократический критик Виссарион Белинский и будущий славянофил Константин Аксаков. В этом кружке в основном обсуждали философию Гегеля, смысл исторического процесса. В кружке Герцена главной темой для обсуждения была политика. Свои небольшие кружки были у Белинского и Лермонтова. Однако правительство, чрезвычайно опасавшееся кружковой деятельности как потенциально подрывной, внимательно следило за такими кружками. Большая их часть была закрыта. В 1831 году нескольких студентов сослали в солдаты по делу политического кружка Сунгурова, в 1832 году из университета исключили Белинского за чтение драмы «Дмитрий Калинин», Лермонтову было «посоветовано уйти». В 1834 году были арестованы члены кружка Герцена, а сам Герцен был сослан.

Повесть об исключительном человеке

В середине двадцатых и в тридцатых годах русская проза по-прежнему развивается в романтическом ключе. Интерес к мистике в гофмановском духе приводит к появлению замечательных повестей Антония Погорельского – «Лафертовская маковница» (1825) и «Двойник, или Мои вечера в Малоросии» (1828); Владимир Одоевский издает в 1833 году свои «Пестрые сказки»; Орест Сомов с 1827-го по 1833 год публикует серию рассказов и повестей по мотивам русского и украинского фольклора. Александр Бестужев-Марлинский тоже отдает дань «русской готике» в «Страшном гаданье» и других небольших повестях. В 1831–1832 годах триумфально является Гоголь с «Вечерами на хуторе близ Диканьки». Пушкин в 1830-м пишет «Повести Белкина», а в 1834 году издает «Пиковую даму». Гоголь с 1832-го по 1842 год работает над «Петербургскими повестями» и издает их одну за другой, а в «Миргород» (1835) включает страшного «Вия». Здесь и черный кот, он же чиновник Мурлыкин, у Антония Погорельского, и первые, кажется, двойники в русской литературе, и превращенная в куклу красавица у Одоевского (ну да, да, это сатира на все иноземное, оглупляющее наших девушек, но читать жутко). Ведьмы, кикиморы, ожившие покойники – ужасы, гротеск, гофманиада; дальше будут Салтыков-Щедрин, Достоевский, Блок, Булгаков. Романтизм в русской литературе (как, впрочем, и в других) породил богатую и плодотворную традицию фантастики.

Поиск романтического идеала в прекрасном и героическом прошлом привел к появлению исторических повестей и исторических романов. Каждый пытается найти в прошлом опору для того, чтобы строить настоящее: Гоголь размышляет о недюжинном украинском характере и казачьей вольнице – в «Тарасе Бульбе», Пушкин – о чести и долге, о справедливости по закону государственному и нравственному – в «Капитанской дочке». А Булгарин в «Дмитрии Самозванце» (1830) доказывал, по его собственным словам, что «государство не может быть счастливо иначе, как под сению законной власти, и что величие и благоденствие России зависят от любви и доверенности нашей к престолу, от приверженности к вере и отечеству». Примерно тех же идей придерживался и Михаил Загоскин, автор знаменитых исторических романов «Юрий Милославский, или Русские в 1612 году» (1829) и «Рославлев, или Русские в 1812 году» (1830) (Пушкин был так недоволен вторым романом, что стал писать своего «Рославлева», возражая Загоскину). Иван Лажечников выпустил в 1833 году роман из Петровских времен «Последний Новик», пронизанный идеей патриотизма, а в 1835 году – до сих пор любимый читателями «Ледяной дом», вероятно, лучший из исторических романов своего времени. Загоскина и Лажечникова называли русскими вальтерскоттами; с их легкой руки исторические романы стали очень популярны у откчественных читателей, ищущих простоты изложения и занимательности.

Романы пока русским писателям не особенно удаются: сам жанр романа как такового еще толком не сложился. В журналах печатаются отрывки из романов, – но многие так и остались незавершенными: еще не очень понятно, как писать большой русский роман (кстати, не закончил и Пушкин свой начатый роман «Арап Петра Великого», и Лермонтов свой роман «Вадим»). Читательский успех достался историческим романам Загоскина и Лажечникова – и авантюрному роману Фаддея Булгарина «Иван Выжигин» (1829) с традиционным героем-трикстером, который выходит практически в буквальном смысле слова из грязи в князи.

Пока главным прозаическим жанром остаются повести, которые тоже пишутся по романтическим лекалам. Один из самых популярных типов повестей – светская повесть, самый стереотипный и больше других рассчитанный на «прекрасных читательниц». Светская повесть обычно рассказывает о незаурядной женщине, которая выросла в небогатой семье где-то в провинции, была насильно выдана замуж за нелюбимого, стала светской дамой, но затем горячо влюбилась, причем взаимно. Светские сплетники шепчутся, светские условности мешают любимым быть счастливыми, заканчивается, конечно, все трагически. Пушкинский отрывок «Гости съезжались на дачу» показывает, что и Пушкин задумывался о светской повести; кстати, идея «Анны Карениной» восходит к светской повести как таковой и к этому отрывку в частности. Светских повестей было много, и некоторые из них даже были написаны женщинами. В тридцатые годы женщины довольно активно начинают заниматься литературной деятельностью.

Незаурядных светских женщин мы встречаем в повестях Елены Ган «Идеал», «Медальон», «Нумерованная ложа» и других, Марии Жуковой «Провинциалка», Евдокии Ростопчиной «Поединок»; мужчины тоже отдают дань этому жанру: это и повесть Марлинского «Испытание», и «Два мгновения из жизни женщины» Ивана Панаева, и многие другие. Исследователь светских повестей Мария Жорникова[48] замечает, что схожи не только жизненные обстоятельства героинь, но и сами они почти идентичны – до такой степени описание их облика и душевных движений подчинено романтическим штампам. У такой героини обязательно черные кудри, а глаза тоже черные (реже голубые – чтобы подчеркнуть близость к природе, естественность, наивность, простоту) – и непременно сверкающие, сияющие. Про плечи героини говорить не принято, чтобы не смущать читателя ее плотской красотой. В моменты сильного душевного напряжения она сдерживает себя, не говоря ни слова, и только какой-нибудь случайный жест выдает ее волнение.

В некоторых светских повестях изображаются совсем молоденькие наивные девушки-полудикарки, естественные создания в руссоистском духе, которые из стен пансиона выходят в свет, где непременно портятся и гибнут духовно, превращаясь в безразличных светских львиц, жестоких жен или отвратительных старых дев. Или же их развращают, и тут они могут погибнуть и физически. Ирина Савкина в своей монографии «Провинциалки русской литературы (женская проза 30-40-х годов XIX века)»[49] называет один такой сюжет «Преступление и наказание ангелочка Катеньки» (он встречается в повестях Барона Брамбеуса «Вся женская жизнь в нескольких часах», Владимира Одоевского «Княжна Мими и Княжна Зизи» и многих других»), а второй – «Провинциальная барышня как искупительная жертва» (такова повесть Николая Веревкина-Рахманного «Катенька» и другие).

Романтический конфликт незаурядного героя с приземленной средой лежит в основе множества печальных историй о художниках, поэтах, музыкантах, которых губит непонимающий их мир. Таковы повести Николая Полевого, входящие в цикл «Мечты и жизнь. Были и повести» (1834). Такова повесть Николая Павлова «Именины» (1835) о судьбе крепостного музыканта, отданного в солдаты. Такова «История двух калош» Владимира Соллогуба (1839).

Выше мы уже замечали, что за перо теперь берутся представители разных сословий. И вот они перед нами: Полевой – выходец из купечества, Павлов – из крепостных крестьян. И право голоса в этих повестях обретают те, за кого раньше говорили образованные мужчины-дворяне. Заговорили женщины, заговорили иные сословия, стали появляться люди других национальностей и вероисповеданий, изображенные сочувственно, внимательно, с интересом к их внутреннему миру (так описаны, например, уроженки Литвы в «Гудишках» и черемиски, то есть марийки, в «Серном источнике» Надежды Дуровой, больше известной в истории как «кавалерист-девица», а в литературе – как автор автобиографических «Записок»).

Романтическое стремление к иному миру порождает и колоритную, экзотическую восточную повесть. В первую очередь тут стоит обратить внимание на кавказские повести Марлинского («Аммалат-Бек», 1831, «Мулла-Нур», 1836 и др.) и повести Барона Брамбеуса (Осипа Сенковского) – частично его собственное творчество, частично переводы с восточных языков, которые он еще в 1823–1825 годах печатал в «Полярной звезде», а затем – в «Северных цветах» и «Альбоме северных муз» («Бедуин», «Витязь буланого коня», «Деревянная красавица» и др.).

Некоторые итоги развития жанра повести подвел Белинский в своей статье «О русской повести и повестях г. Гоголя» (1835): «Теперь (…) вся наша литература превратилась в роман и повесть. Ода, эпическая поэма, баллада, басня, даже так называемая, или, лучше сказать, так называвшаяся романтическая поэма, поэма пушкинская, бывало наводнявшая и потоплявшая нашу литературу, – все это теперь не больше, как воспоминание о каком-то веселом, но давно минувшем времени. Роман все убил, все поглотил, а повесть, пришедшая вместе с ним, изгладила даже и следы всего этого, и сам роман с почтением посторонился и дал ей дорогу впереди себя».

Причину этого Белинский видит в том, что у литературы есть два способа описывать реальность: один – идеальный, то есть путем поэтического преображения мира, либо реальный – во всей наготе и истинности. «Но кажется, что последняя, родившаяся вследствие духа нашего положительного времени, более удовлетворяет его господствующей потребности»; повесть, по мнению Белинского, рождается из желания читать о действительности, – но человеку торопливому, суетящемуся, деловому некогда читать романы, так что повесть и тут больше соответствует его запросам. Говоря о повестях Гоголя, входящих в сборник «Миргород», Белинский замечает, что талант лучше раскрывается, когда изображает не исключительное, а бытовое, обыденное, ничтожное: «Когда посредственный талант берется рисовать сильные страсти, глубокие характеры, он может стать на дыбы (…) обмануть читателя блестящею отделкою, красивыми формами, самым содержанием, мастерским рассказом, цветистою фразеологиею – плодами своей начитанности, ума, образованности, опыта жизни. Но возьмись он за изображение повседневных картин жизни, жизни обыкновенной, прозаической – о, поверьте, для него это будет истинным камнем преткновения, и его вялое, холодное и бездушное сочинение уморит вас зевотою. В самом деле, заставить нас принять живейшее участие в ссоре Ивана Ивановича с Иваном Никифоровичем, насмешить нас до слез глупостями, ничтожностию и юродством этих живых пасквилей на человечество – это удивительно; но заставить нас потом пожалеть об этих идиотах, пожалеть, от всей души, заставить нас расстаться с ними с каким-то глубоко грустным чувством, заставить нас воскликнуть вместе с собою: «Скучно на этом свете, господа!» – вот, вот оно, то божественное искусство, которое называется творчеством; вот он, тот художнический талант, для которого где жизнь, там и поэзия!»

Здесь Белинский формулирует очень важный принцип: где жизнь, там и поэзия.

Пушкин в «Повестях Белкина» переворачивает сами принципы, на которых была основана проза, рвет шаблоны, перекраивает судьбы персонажей по-своему: вы ожидаете истории и гибели соблазненной и покинутой девицы? – но прочитаете исполненную тихой горечи историю покинутого отца, который напрасно ожидает покаянного возвращения блудной дочери. Вы ожидаете романтического героя с перстнем в виде мертвой головы – а он оказывается простым и веселым юношей, который играет с крестьянскими девушками в горелки. Девушка, воспитанная на романах, решается на романтическое бегство с возлюбленным – но судьба распоряжается по-своему и обустраивает ее счастье иначе. В «Пиковой даме», «Дубровском», «Капитанской дочке» Пушкин внимательно всматривается в человека, в мотивы его поступков, в ценности, которые руководят его поведением; Пушкин задумывается об острых социальных вопросах. Все это требует нового прозаического языка: писать о действительности так, как это было до сих пор принято, невозможно.

Пушкин еще в 1822 году замечал (в отрывке «Д’Аламбер сказал однажды…»): «Но что сказать об наших писателях, которые, почтя за низость изъяснить просто вещи самые обыкновенные, думают оживить детскую прозу дополнениями и вялыми метафорами? Эти люди никогда не скажут „дружба“, не прибавя: „сие священное чувство, коего благодатный пламень“ и пр. Должно бы сказать: „рано поутру“ – а они пишут: „Едва первые лучи восходящего солнца озарили восточные края лазурного неба“ – ах, как все это ново и свежо, разве оно лучше потому только, что длиннее? (…) Точность и краткость – вот первые достоинства прозы. Она требует мыслей и мыслей – без них блестящие выражения ни к чему не служат».

Какой переворот Пушкин произвел в прозе – становится понятно практически без объяснений, если сопоставить, к примеру, отрывок из его «Повестей Белкина» с фрагментом типичной для тридцатых годов прозы – ну, скажем, Осипа Сенковского (Барона Брамбеуса).

Вот Сенковский в «Записках домового» (1835): «Дверь тихонько отворилась, и я увидел через верх передка моей кровати белое чело жены, осененное черными ее волосами в печальном беспорядке, который придавал ему особенную прелесть. Я хотел позвать ее к себе, но голос не вышел из груди, и слова: «Друг мой!» – вылетели из нее без звука, как бы произнесенные в совершенной пустоте; они потонули в воздухе у самых уст моих, даже не пошевелив его, не произведши в нем тех кругов, которые в таком множестве и так быстро выходят из каждого слова, упавшего на его поверхность, дрожат, расширяются, несутся вдаль и исписывают прозрачное пространство звучащими дугами. Это был уже образ того гробового беззвучия, которое начинается за пределами вещества. Я понял, что меня там ожидало… Тихими шагами, едва касаясь земли маленькой, дрожащей ножкою, подходила ко мне юная супруга. Ее бледное лицо, заплаканные глаза, руки, сложенные на груди, медленные движения и измятое платье сливались в стройную картину столь глубокого несчастия, что гранит застонал бы от подобного зрелища. Она села против меня на стуле, и ее руки, судорожно сплетенные пальцами, упали на колени, и ее глаза, иссушенные отчаянием, устремились на мое лицо с несказанным выражением любви и горести. Я видел в них прощание… Бедная женщина! ты должна страдать одна. О, зачем я не могу теперь разделить твоей печали, как прежде разделял твое невинное блаженство! Сердце это уже не движется! Эта кровь уже не волнуется!..»

А вот – другое явление молодой жены в роковой момент, в пушкинском «Выстреле» (1830): «– Я выстрелил, – продолжал граф, – и, слава богу, дал промах; тогда Сильвио… (в эту минуту он был, право, ужасен) Сильвио стал в меня прицеливаться. Вдруг двери отворились, Маша вбегает и с визгом кидается мне на шею. Ее присутствие возвратило мне всю бодрость. «Милая, – сказал я ей, – разве ты не видишь, что мы шутим? Как же ты перепугалась! поди, выпей стакан воды и приди к нам; я представлю тебе старинного друга и товарища». Маше все еще не верилось. «Скажите, правду ли муж говорит? – сказала она, обращаясь к грозному Сильвио, – правда ли, что вы оба шутите?» – «Он всегда шутит, графиня, – отвечал ей Сильвио, – однажды дал он мне шутя пощечину, шутя прострелил мне вот эту фуражку, шутя дал сейчас по мне промах; теперь и мне пришла охота пошутить…» С этим словом он хотел в меня прицелиться… при ней! Маша бросилась к его ногам. «Встань, Маша, стыдно! – закричал я в бешенстве. – А вы, сударь, перестанете ли издеваться над бедной женщиной? Будете ли вы стрелять или нет?» – «Не буду, – отвечал Сильвио, – я доволен: я видел твое смятение, твою робость; я заставил тебя выстрелить по мне, с меня довольно. Будешь меня помнить. Предаю тебя твоей совести». Тут он было вышел, но остановился в дверях, оглянулся на простреленную мною картину, выстрелил в нее, почти не целясь, и скрылся. Жена лежала в обмороке; люди не смели его остановить и с ужасом на него глядели; он вышел на крыльцо, кликнул ямщика и уехал, прежде чем успел я опомниться».

Очевидно, какой живой и почти современной выглядит пушкинская проза на фоне архаичного, вялого текста Сенковского.

Печально я гляжу на наше поколенье

29 января 1837 года, через два дня после дуэли с Дантесом, Пушкин скончался от перитонита. Владимир Одоевский в тот же день написал в «Литературных прибавлениях к газете «Русский инвалид»: «Солнце нашей поэзии закатилось! Пушкин скончался, скончался во цвете лет, в средине своего великого поприща!.. Более говорить о сем не имеем силы, да и не нужно: всякое русское сердце знает всю цену этой невозвратимой потери, и всякое русское сердце будет растерзано. Пушкин! наш поэт! наша радость, наша народная слава!.. Неужели в самом деле нет уже у нас Пушкина! к этой мысли нельзя привыкнуть! 29-го января 2 ч. 45 м. пополудни». Министр просвещения Уваров был недоволен этим некрологом, так что редактора «Литературных прибавлений» Андрея Краевского вызвали к председателю Цензурного комитета, который объявил ему о неудовольствии министра: «К чему эта публикация о Пушкине?.. Но что за выражения! «Солнце поэзии!» Помилуйте, за что такая честь?..»

К дому Пушкина шел нескончаемый поток желающих проститься с поэтом. Отпевание его перенесли из большой церкви Адмиралтейства в небольшую Конюшенную церковь из опасения волнений при большом стечении народа. Гроб с телом поэта ночью в сопровождении одного только Александра Тургенева и жандармского капитана на санях отправили во Псков, а оттуда в Святогорский монастырь.

В феврале по Петербургу стало в списках распространяться стихотворение Лермонтова «На смерть поэта». Один из списков этого стихотворения с пометкой «Воззвание к революции» был доставлен императору. Бенкендорф написал ему, что потребовал от генерала Веймарна допросить Лермонтова и задержать его, пока власти решат, что с ним делать. Николай Павлович ответил ему: «Я послал Веймарна в Царское Село осмотреть бумаги Лермонтова и, буде обнаружатся еще другие подозрительные, наложить на них арест. Пока что я велел старшему медику гвардейского корпуса посетить этого господина и удостовериться, не помешан ли он; а затем мы поступим с ним согласно закону».

После этого Лермонтов был сослан на Кавказ в Нижегородский драгунский полк. А гневное стихотворение, напрямую обвиняющее царский двор в смерти поэта, разошлось в списках по всей России. Так началась литературная слава Лермонтова – еще неведомого изгнанника, гонимого странника с русскою душой.

Время формирования Лермонтова как поэта пришлось на период расцвета пушкинского творчества. Лермонтов постоянно читает Пушкина – и постоянно спорит с ним, соревнуется, создавая собственные стихотворения на пушкинские темы. У Пушкина «Узник» – и у Лермонтова «Узник», у Пушкина «Монастырь на горе» – и у Лермонтова «Крест на скале»… Следить за тем, как пушкинские темы преломляются в лермонтовском творчестве, и интересно, и страшно: там, где у Пушкина надежда – у Лермонтова отчаяние, где у Пушкина гармония – у Лермонтова отрицание всякой возможности гармонии.

Конечно, Лермонтов гораздо ближе к Байрону, чем Пушкин. Тот если и не ответил на вопрос «быть иль не быть», то хотя бы нашел формулу «на свете счастья нет, но есть покой и воля». Тот умел написать Плетневу во мрачные времена разгула холеры: «Опять хандришь. Эй, смотри: хандра хуже холеры, одна убивает только тело, другая убивает душу. Дельвиг умер, Молчанов умер; погоди, умрет и Жуковский, умрем и мы. Но жизнь все еще богата; мы встретим еще новых знакомцев, новые созреют нам друзья, дочь у тебя будет расти, вырастет невестой, мы будем старые хрычи, жены наши – старые хрычовки, а детки будут славные, молодые, веселые ребята; а мальчики станут повесничать, а девчонки сентиментальничать; а нам то и любо. Вздор, душа моя; не хандри – холера на днях пройдет, были бы мы живы, будем когда-нибудь и веселы».

Пушкин умел увидеть сам и показать читателю младую жизнь, играющую у гробового входа, – и природу, которая сияет вечною красой, – и дать ему почувствовать себя необходимой частью этого мира, этой всеобщей гармонии, этого вечного движения жизни. И найти утешение среди горестей настоящего:

Но не хочу, о други, умирать;

Я жить хочу, чтоб мыслить и страдать;

И ведаю, мне будут наслажденья

Меж горестей, забот и треволненья:

Порой опять гармонией упьюсь,

Над вымыслом слезами обольюсь,

И может быть – на мой закат печальный

Блеснет любовь улыбкою прощальной.

В Лермонтове есть, как и в Пушкине, это особое поэтическое умение слышать небесные звуки, различать божественную гармонию. Иначе он бы не стал великим поэтом, если бы не мог услышать, какую песню поет ангел, летящий по небу полуночи, и как звезда с звездою говорит.

Но Пушкин умел расслышать в окружающей действительности эту волшебную, божественную музыку – и гармонизировать окружающую действительность, превращая и первый снег, и театральный разъезд, и осенний запах тления, и даже банальный бобровый воротник в нечаянную радость, во впервые увиденное радостными глазами чудо. А для Лермонтова эта высокая, чудесная, божественная нота так и осталась навсегда связана с исключительными мгновениями жизни – с воспоминаниями детства, с созерцанием природы, с молитвой, с песней, с редкими моментами душевного слияния с другим человеком. Мир для Лермонтова – холодный; как заметил Игорь Сухих, это самый частый эпитет в его стихах.

Пушкин вошел в жизнь и литературу с огромными силами и надеждами: «Пока свободою горим, // Пока сердца для чести живы, // Мой друг, отчизне посвятим // Души прекрасные порывы». Лермонтовское взросление пришлось на период разочарования, тоски и неприкаянности: свидетельство тому – его «Дума»: «Печально я гляжу на наше поколенье, // Его грядущее иль пусто, иль темно…»

Тургенев потом назвал это поколение «лишними людьми», издав в 1850 году «Дневник лишнего человека», – но современники сразу разглядели родство тургеневского «лишнего человека» с пушкинским Онегиным и лермонтовским Печориным, вообще с байроническим героем русской литературы первой половины XIX века – человеком незаурядным, умным, талантливым, полным сил – и совершенно не имеющим никаких способов хоть к чему-то разумному, прекрасному, полезному эти силы приложить.

Что остается этому поколению? Преждевременная старость, скепсис, цинизм – все то, что Пушкин мельком очертил в своем «Демоне»:

Печальны были наши встречи:

Его улыбка, чудный взгляд,

Его язвительные речи

Вливали в душу хладный яд.

Неистощимой клеветою

Он провиденье искушал;

Он звал прекрасное мечтою;

Он вдохновенье презирал;

Не верил он любви, свободе;

На жизнь насмешливо глядел —

И ничего во всей природе

Благословить он не хотел.

Для Пушкина Демон – только единожды мелькнувший в поэзии образ, притом мелькнувший в юности, во время южной ссылки, когда Пушкин был увлечен Байроном. Для Лермонтова Демон – принципиально важный образ. Сам лирический герой Лермонтова подобен Демону – он и не дух зла, и не ангел, а какое-то отравленное скептицизмом, хотя умеющее слышать ангельские песни, могучее и неприкаянное существо, живущее среди горных вершин и облаков. Это существо мечтает о свободе и покое, о нежности забвения – но обречено на вечную тоску и муку. Таков, к примеру, «Мой демон»:

Собранье зол его стихия.

Носясь меж дымных облаков,

Он любит бури роковые,

И пену рек, и шум дубров.

Меж листьев желтых, облетевших,

Стоит его недвижный трон;

На нем, средь ветров онемевших,

Сидит уныл и мрачен он.

Лермонтов исследует глубины этой души – страдающей и причиняющей страдания другим. Его лирический герой предается бесконечной рефлексии. Он надеется на то, что другие услышат его, – и не верит, что его услышат и поймут: в «Завещании» умирающий герой даже не надеется, что соседка по поместью о нем вспомнит, – но все же просит рассказать ей о его смерти: «Пускай она поплачет, ей ничего не значит». В «Валерике» рассказчик пишет знакомой даме о пережитом кошмаре, сражении, где люди несколько часов молча и ожесточенно резали друг друга в речке, пока ее вода не стала кровью, – и даже не рассчитывает на то, что она хоть как-то ответит на его письмо, и заранее пытается подстраховаться иронией:

Теперь прощайте: если вас

Мой безыскусственный рассказ

Развеселит, займет хоть малость,

Я буду счастлив. А не так? —

Простите мне его как шалость

И тихо молвите: чудак!..

Главное лермонтовское открытие – открытие беспощадной рефлексии, безжалостное, как в шекспировском «Гамлете» исследование человеческой души, ее причин существовать на свете, способов мириться с собой и окружающими, ее неразрешимых конфликтов и недостижимых устремлений. Пожалуй, именно Лермонтову русская литература обязана своим глубоким психологизмом.

Лермонтов исследует историю души своего поколения – и говорит об этом в «Герое нашего времени»: «История души человеческой, хотя бы самой мелкой души, едва ли не любопытнее и не полезнее истории целого народа, особенно когда она, – следствие наблюдений ума зрелого над самим собою и когда она писана без тщеславного желания возбудить участие или удивление».

Это новое поколение лишено возможности направить свои усилия вовне – и они направляют их внутрь себя, исследуя природу человека, внутренние конфликты и противоречия, открывают бездны в самих себе. Недаром к лермонтовскому поколению, к среде студентов Московского университета в начале тридцатых, принадлежали Иван Гончаров и Иван Тургенев, авторы лучших романов, написанных вскоре после «Героя нашего времени».

Лермонтов показал русской литературе бездны, которые кроются в человеческой душе: ее мучительный разлад с самой собой, ее невозможное совмещение ангельского с демоническим. Дальше по этому пути самопознания пойдут герои Достоевского: именно он будет отважно спускаться в самые темные подвалы человеческого сознания.

Пожалуй, Лермонтов, последний из русских романтиков, воплотил в своем творчестве все самое главное, важное для русского романтизма. Он довел романтический конфликт двух миров, реального и идеального, до высочайшего накала: конфликт этот не только раздирает мир, не только разобщает человека с другими людьми, но и душу человеческую разрывает. Он создал поэзию отчаяния и бунта. Но он же услышал в какофонии враждебного мира божественную музыку – и воплотил ее в стихах. Однако в отличие от пушкинского золотого равновесия, ясного и спокойного духа, принятия жизни – лермонтовская гармония неисполнима, невозможна, всегда связана со сном, смертью или недостижимой мечтой.

Лермонтовской смертью в 1841 году и смертью Боратынского в 1844-м оканчивается «золотой век русской литературы». Открывается новый ее период, который десятилетием позже окрестили «гоголевским».

В чем застану, в том и сужу

Гоголевский путь – совсем иной. Он тоже начинал с тоски по «золотому веку», с идиллии «Ганц Кюхельгартен». С веселой и страшной мистики украинских сказок и преданий. С исследования могучего духа казачества. Так же как и другие романтики, Гоголь много размышлял о национальном духе, о своей стране. Но пока другие писали трагедии на сюжеты из карамзинской «Истории государства Российского», пока сочиняли стилизованные русские песни, – Гоголь честно рассказывал о том, что видел и знал. О столичном неуюте, об изнанке большого города, о мелких чиновниках и других его непримечательных обитателях. О губернских и уездных городах, в которых на главной площади огромные лужи. О мелких лавчонках, трактирах, о бабах и мужиках, которые останавливаются посудачить на улице. О покосившихся заборах, о бессмысленных ссорах, в которых проводят время обитатели маленьких городков. О хитрых махинациях, о казнокрадстве и злоупотреблениях местного начальства.

Даже сейчас, если вглядеться в губернский город, изображенный в «Мертвых душах», его очень легко представить: с собором на главной площади, со зданием Дворянского собрания и дворцом губернатора, с двухэтажными желто-белыми казенными строениями, с ветхими деревянными домами и непролазной грязью… Любой наш современник легко дополнит внешний облик этого города другими узнаваемыми деталями – от здания бывшего горкома партии, ныне областной администрации, и памятника Ленину, до вывесок «Сход – развал» и автозаправок вместо почтовых станций. Это, оказывается, очень узнаваемая Россия – с лечебницами, где больные выздоравливают, как мухи, с церковью, которая так и не построена, когда деньги на нее давно выделены, с мусором, который валяется у каждого забора.

«Ну, пьеска! – сказал император, выходя из ложи после премьеры «Ревизора» в Александрийском театре в 1836 году. – Всем досталось, а мне – более всех!» Император много смеялся, хвалил пьесу, вспоминал отдельные ее удачные словечки, подарил дорогие перстни актерам, которые играли Городничего, Хлестакова и Осипа. У публики стало модным ходить на «Ревизора», успех пьесы был очевиден. И вместе с тем – у большой части образованного общества «Ревизор» вызывал возмущение.

Филипп Вигель, бывший арзамасец, еще не читая этой пьесы, возмущенно писал своему родственнику Михаилу Загоскину в 1836 году: «Читали ли вы сию комедию? Видели ли вы ее? Я – ни то, ни другое, но столько о ней слышал, что могу сказать, что издали она мне воняла. Автор выдумал какую-то Россию и в ней какой-то городок, в который свалил он все мерзости, которые изредка на поверхности настоящей России находились: столько накопил он плутней, подлостей, невежества! Я, который жил и служил в провинциях, смело называю это клеветой в пяти действиях. А наша-то чернь хохочет, а нашим-то боярам и любо; все эти праздные трутни, которые далее Петербурга и Москвы Россию не знают, которые готовы смешивать с грязью и нас, мелких дворян, и чиновников, и всю нашу администрацию, они в восторге оттого, что приобретают новое право презирать свое отчество и, указывая на сцену, говорить: вот ваша Россия! Безумцы! Я знаю г. автора – это юная Россия, во всей ее наглости и цинизме».

Уже намного позже, прочитав гоголевские «Выбранные места из переписки с друзьями», Вигель писал Гоголю, что не понимал «сокровищ его души».

Сам Гоголь, человек глубоко религиозный, искренне был уверен, что писатель, которому Бог дал талант, несет перед обществом ответственность за то, как он сможет применить этот талант. Шумный и веселый успех «Ревизора» его не обрадовал: он ведь искренне надеялся на то, что комедия послужит исправлению нравов, привлечет к покаянию – недаром ведь настоящий ревизор является в финале, застигая всех врасплох. «В чем застану, в том и сужу» – эти слова Христа приводит св. мученик Иустин Философ; Гоголь напоминал о необходимости помнить о смертном часе и вести себя по-человечески, пока ты на земле, – но одни современники сочли пьесу веселой сатирой, а другие – гнусным пасквилем на Россию.

Та же беда случилась с главным гоголевским трудом – поэмой «Мертвые души»: задуманная как средство оживить души, показать сначала омертвение, затем очищение души покаянием, а затем возрождение и новую жизнь души, она тоже была воспринята современниками как клевета, фарс и очернительство. Гоголь даже специально включил в текст историю о Кифе Мокиевиче и Мокии Кифовиче – размышление об истинной любви и истинном патриотизме. Он прямо говорил читателям, что за их упреками в недостаточной любви к Родине кроется не патриотизм, а совсем другое – страх разоблачения, страх понимания собственной несостоятельности, страх обличений собственной совести: «Вы боитесь глубоко устремленного взора, вы страшитесь сами устремить на что-нибудь глубокий взор, вы любите скользнуть по всему недумающими глазами». Гоголь говорит читателю – вы ведь посмеетесь над Чичиковым, вы узнаете его в ком-то другом. «А кто из вас, полный христианского смиренья, не гласно, а в тишине, один, в минуты уединенных бесед с самим собой, углубит вовнутрь собственной души сей тяжелый запрос: “А нет ли и во мне какой-нибудь части Чичикова?”»

Но были и те читатели, которые вовсе не принимали гоголевской проповеди, воспринимали его творчество как гневную социальную сатиру, цель которой – не пораженная грехом человеческая природа, а пораженная кумовством, взяточничеством, глупостью система российской власти – вся сверху донизу. Сатира Гоголя воспринималась не как философская, а как социально-обличительная. В этом – и суть полемики между Белинским и Гоголем по поводу гоголевских «Выбранных мест из переписки с друзьями».

«Выбранные места из переписки с друзьями» вышли в свет после первого тома «Мертвых душ», в 1847 году, и явили читателям совсем нового и неожиданного Гоголя – религиозного мыслителя. Сейчас, когда нас от Гоголя отделяют почти два века, когда мы его привыкли видеть памятником, нам легче воспринимать это духовное завещание, сборник не то проповедей, не то дружеских советов, не то отеческих наставлений: вот как надо строить жизнь, управлять губернией, жить с супругом, писать стихи, править Россией – каждый пусть строго спросит с себя, каждый пусть покается, умрет в покаянии и воскреснет, чтобы жить в чистоте и правде…

Но когда Гоголь был жив, когда все его знали как писателя-сатирика – его новый, почти апостольский тон – то требовательный, то гневный и обличительный – внушал читателям не столько стремление к покаянию, сколько изумление и вопрос, не сошел ли Гоголь с ума.

Вяземский в одном из писем упоминал: «…наши критики смотрят на Гоголя, как смотрел бы барин на крепостного человека, который в доме его занимал место сказочника и потешника и вдруг сбежал из дома и постригся в монахи».

Белинский написал ему яростное и злое письмо, в котором ставил Гоголю в вину то, что тот вместо цивилизационного прогресса проповедует христианское смирение. «Вы привыкли смотреть на Россию из прекрасного далека, – замечал Белинский, имея в виду, что Гоголь уже много лет жил в Италии – поэтому Вы не заметили, что Россия видит свое спасение не в мистицизме, не в аскетизме, не в пиетизме, а в успехах цивилизации, просвещения, гуманности. Ей нужны не проповеди (довольно она слышала их!), не молитвы (довольно она твердила их!), а пробуждение в народе чувства человеческого достоинства, столько веков потерянного в грязи и навозе, права и законы, сообразные не с учением Церкви, а со здравым смыслом и справедливостью, и строгое, по возможности, их выполнение».

Белинский упрекал Гоголя в том, что во времена, когда в России еще не отменено рабство, его проповедь неуместна: «Нет, если бы Вы действительно преисполнились истиною Христова, а не дьяволова ученья, – совсем не то написали бы Вы Вашему адепту из помещиков. Вы написали бы ему, что так как его крестьяне – его братья во Христе, а как брат не может быть рабом своего брата, то он и должен или дать им свободу, или хоть по крайней мере пользоваться их трудами как можно льготнее для них, сознавая себя, в глубине своей совести, в ложном в отношении к ним положении».

Гоголь был сокрушен и опечален. «Я размахнулся в моей книге таким Хлестаковым, признавал он. – Я зарапортовался». Он признал, что был не прав, стремясь поучать, – но продолжал верить только в нравственное изменение отдельного человека. Гоголь написал Белинскому длинное письмо, но не то что не отправил его – даже не переписал начисто, оно так и осталось в черновике. Вместо этого послал другое, короткое: «Душа моя изнемогла, все во мне потрясено, могу сказать, что не осталось чувствительных струн, которым не было бы нанесено поражения еще прежде, чем получил я ваше письмо». И увещевал: «И вы, и я перешли в излишество. Я, по крайней мере, сознаюсь в этом, но сознаетесь ли вы? Вы не понимаете одного, я другого, нам обоим нужно многое еще изучить и понять: мы ребенки перед этим веком».

Белинский скоро умер от чахотки – это, как бы нелепо ни звучало, избавило его от полицейского преследования за крамольное письмо к Гоголю, само чтение которого вслух стоило потом Достоевскому каторги.

И. Н. Сухих заметил[50], что Пушкин был «создателем новой картины мира, русским Адамом», который впервые дал названия вещам. Лермонтов пошел вглубь человеческой души. Гоголевское движение оказалось движением вширь: развивая подаренные Пушкиным сюжеты «Ревизора» и «Мертвых душ», Гоголь создал огромную и подробную панораму современной ему России. Развивая образ Л. В. Пумпянского, который сравнил Пушкина с первооткрывателем-географом, наносящим на карту очертания новых земель, И. Н. Сухих продолжает:

«Гоголь раскрасил карту, превратил ее в живописный, наглядный рельеф.

Лермонтов вписал в нее психологически противоречивый портрет современного человека.

Так исторически мгновенно и внезапно возник великий треугольник, ставший фундаментом новой русской литературы – не только образцом и ориентиром для писателей нескольких поколений, но и легендой, мифом, отразившимся во множестве стихов, драм, рассказов и романов».

В борьбе за правду жизни

Неистовый Виссарион

Хотя современники связывали новый период развития литературы прежде всего с именем Гоголя, его можно с той же, а может, и большей долей справедливости назвать периодом Белинского.

Полтора десятилетия творческой работы Белинский отдал осмыслению и формированию литературного процесса: он не только наблюдал его и описывал, но и активно в него вмешивался, предлагая литературе новые пути развития.

Он начал печататься в 1834 году в «Телескопе», где выступил со статьей «Литературные мечтания. Элегия в прозе». В этом обзоре Белинский говорил, что от Кантемира и до нынешних времен литературы у нас нет, есть только отдельные имена – но предвещал русской литературе большие перемены уже в ближайшее время. Он полагал, что когда в литературу придут люди из низших сословий, прежде безгласных – из купечества, чиновничества, духовенства, – изменятся ее темы, задачи, взгляд на мир.

И в самом деле, уже в ближайшие десятилетия среди писателей и критиков стало появляться все больше и больше «разночинцев» – представителей этих низших сословий, и все больше внимания литература уделяла жизни за пределами светских гостиных и бальных зал.

По мнению Белинского, основная задача литературы – как можно более правдиво изображать действительность. Он писал Василию Боткину в 1839 году: «Мы живем в страшное время, судьба налагает на нас схиму, мы должны страдать, чтобы нашим внукам было легче жить. Делай всякий не что хочет и что бы должно, а что можно. Чорта ли дожидаться маршальского жезла – хватай ружье, нет его – берись за лопату да счищай с расейской публики…». (Выброшено здесь не совсем уместное в печати слово, означающее нечто грязное.)

В статье «Речь о критике» (1842) он говорил, что свободу творчества легко согласовать со служением современности: «…для этого не нужно принуждать себя писать на темы, насиловать фантазию; для этого нужно только быть гражданином, сыном своего общества и своей эпохи, усвоить себе его интересы, слить свои стремления с его стремлениями; для этого нужна симпатия, любовь, здоровое практическое чувство истины, которое не отделяет убеждения от дела, сочинения от жизни».

Свою надежду на обновление литературы Белинский связывал с именем Гоголя. «Отличительный характер повестей г. Гоголя составляют простота вымысла, народность, совершенная истина жизни», – писал он, обозначая здесь главные критерии, с которыми подходил к оценке литературного произведения.

Со временем он подробно развил в своей критике эти понятия, особое внимание уделяя народности. Разобраться в том, что такое «народность», русская литература и критика пыталась уже не первое десятилетие. Белинский радовался, что русские писатели – особенно в исторических повестях – стали обращать внимание на представителей разных сословий русского народа, что для каждого из них стараются подбирать характерные выражения. Но все это для него отдавало маскарадом, он огорчался, что персонажи русских авторов отличаются от героев иностранной литературы только именами и одеждой, что в них нет ни русского характера, ни русской поэзии. Такое выражение национального характера Белинский находит, наконец, в образе пушкинской Татьяны. Он последовательно противопоставляет «народность» «простонародности» и в статье о «Евгении Онегине» пишет: «Пора наконец догадаться, что, напротив, русский поэт может себя показать истинно национальным поэтом, только изображая в своих произведениях жизнь образованных сословий: ибо, чтоб найти национальные элементы в жизни, наполовину прикрывшейся прежде чуждыми ей формами, – для этого поэту нужно иметь и большой талант и быть национальным в душе. “Истинная национальность (говорит Гоголь) состоит не в описании сарафана, но в самом духе народа; поэт может быть даже и тогда национален, когда описывает совершенно сторонний мир, но глядит на него глазами своей национальной стихии, глазами всего народа, когда чувствует и говорит так, что соотечественникам его кажется, будто это чувствуют и говорят они сами”».

Еще одно важное понятие, о котором, кажется, впервые заговорил Белинский, – типическое: насколько писателю удалось уловить и изобразить закономерности развития конкретного человека в конкретных условиях. «Искусство поэта должно состоять в том, чтобы развить на деле задачу: как данный природою характер должен образоваться при обстоятельствах, в которые поставит его судьба», – писал он в статье о «Герое нашего времени». И далее: «Судя о человеке, должно брать в рассмотрение обстоятельства его развития и сферу жизни, в которую он поставлен судьбою».

Мысль о влиянии среды на человека вскоре стала такой популярной, что уже в сороковых годах возникло выражение «среда заела» – и в литературе сороковых – пятидесятых годов даже появился некоторый социальный детерминизм, стремление объяснить все проблемы и недостатки человека влиянием среды и возложить все надежды на ее преобразование. Белинский, однако, отличался более сбалансированным подходом к проблеме взаимодействия среды и врожденных качеств – проблемы, которую до сих пор изучают педагогика, психология, нейробиология и другие науки.

Белинский верил в прогрессивное развитие человечества: эту идею он вынес еще из юношеского изучения Гегеля. Вместе с тем беседы с Герценом, сторонником французских социалистов-утопистов, и собственные исследования привели его к убеждению о необходимости коренного изменения социального строя.

Но он не снимал ответственности с самого человека, перед которым (и перед собой в первую очередь) ставил задачу непрерывного духовного самосовершенствования, интенсивной (даже бурной) внутренней жизни. Для него было естественно рвать с прошлым, признавать ошибки, совершать новые, исправлять их; естественно было разочаровываться в прежних кумирах и свергать их с пьедестала (так произошло и с Гоголем после публикации «Выбранных мест из переписки с друзьями»).

Славянофилы и западники

Публикация первого «Философического письма» Чаадаева в 1836 году породила общественную дискуссию о будущем России и путях ее развития.

Чаадаев говорил о христианской цивилизации Европы, которая в ходе своего развития выработала «мысли о долге, справедливости, порядке, праве». И противопоставил ей Россию, которая, «опираясь одним локтем на Китай, другим на Германию», должна была бы «сочетать в себе два великих начала духовной природы – воображение и разум, и объединить в нашей цивилизации историю всего земного шара». Но Россия, по мнению Чаадаева, с этой ролью не справилась: «Опыт времен для нас не существует. Века и поколения протекли для нас бесплодно. (…) Одинокие в мире, мы миру ничего не дали, ничего у мира не взяли, мы не внесли в массу человеческих идей ни одной мысли, мы ни в чем не содействовали движению вперед человеческого разума, а все, что досталось нам от этого движения, мы исказили». Чаадаев с горечью замечал: «Мы жили и сейчас еще живем для того, чтобы преподать какой-то великий урок отдаленным потомкам».

Письмо Чаадаева прозвучало особенным диссонансом по сравнению с теорией официальной народности, которая активно утверждалась именно в эти годы.

В спорах о судьбах России скоро выкристаллизовались две общественные позиции, которые со временем получили название «славянофильства» и «западничества»: «славянофилы» настаивали на особом пути России, «западники» – на европейском пути развития.

Члены кружка Станкевича, некогда единые во взглядах, со временем разошлись: Белинский, Герцен, Грановский, Боткин оказались в лагере западников, Константин Аксаков – славянофилов. Кроме него, туда входили его брат, литератор Иван Аксаков, поэт Алексей Хомяков, критик Иван Киреевский, публицист и философ Юрий Самарин; по своим убеждениям к славянофилам примыкали Владимир Даль и Федор Тютчев, сформулировавший свои убеждения в замечательно афористическом четверостишии «Умом Россию не понять».

И славянофилы, и западники сходились в своей любви к Родине и ненависти к крепостному праву. И те, и другие находились в оппозиции к власти и говорили о необходимости гражданских прав и свобод. «Да, мы были противниками их, но очень странными, – вспоминал Герцен. – У нас была одна любовь, но не одинокая. У них и у нас запало с ранних лет одно сильное, безотчетное, физиологическое, страстное чувство, которое они принимали за воспоминание, а мы – за пророчество: чувство безграничной, обхватывающей все существование любви к русскому народу, русскому быту, к русскому складу ума. И мы, как Янус или как двуглавый орел, смотрели в разные стороны, в то время как сердце билось одно».

Ключевые слова, указывающие на расхождение во взглядах, – это «воспоминание» и «пророчество»: поиск идеала в прошлом у славянофилов и в будущем – у западников, вера в патриархальный золотой век у одних и в прогресс – у других.

Разделило их представление о том, что должно лежать в основе национального устройства – государства, культуры, литературы: ориентация на традицию или поиск нового, изменчивость под влиянием новых условий жизни.

Именно поэтому в центре их полемики о путях развития России находился поворотный момент в ее истории: Петровские реформы, которые одним казались исторической ошибкой, а другим – выходом из исторического тупика на столбовую дорогу развития цивилизации. Выбрать западный путь или собственный, предпочтительна ли монархия или республика, что важнее для экономики – сделать ставку на развитие промышленности или крестьянской общины – все эти вопросы без конца обсуждались в салонах, гостиных, в журнальных статьях. Вопросы литературы и искусства были лишь небольшой частью того, о чем постоянно спорили западники и славянофилы. На первый план здесь выходили вопросы о том, для чего существует искусство и что такое народность в литературе.

Основой духовной жизни для славянофилов была религия: именно на ней зиждется народная мораль, народные принципы общежития – это дух народа, это то, что всех объединяет в братство, семью, общину.

В литературе проявление этого национального духа Константин Аксаков видел у Гоголя – эпическую силу в сочетании с христианским нравственным началом.

В 1842 году Аксаков выпустил брошюру «Несколько слов о поэме Гоголя “Похождения Чичикова, или Мертвые души”». Он писал в ней, что в гоголевской поэме «древний эпос предстает пред нами». По мысли Аксакова, эпос в древности был велик и всеобъемлющ, он охватывал собою целый мир, устроенный гармонически. Однако со временем эпос стал мельчать и окончательно выродился в европейский роман; Гоголь же воскресил «древний эпос со своею глубиною и простым величием». Белинский откликнулся на брошюру рецензией, в которой издевательски восклицал: «Итак, эпос не развился исторически в роман, а снизошел до романа!.. Поздравляем философское умозрение, плохо знающее фактическую историю!.. Итак, роман есть не эпос нашего времени, в котором выразилось созерцание жизни современного человечества и отразилась сама современная жизнь; нет, роман есть искажение древнего эпоса?.. Уж и современное-то человечество не есть ли искаженная Греция?.. Именно так!..»

Славянофил Аксаков видел идеал народной жизни в древности: там мир был устроен идеально, там жизнь общества была организована естественным образом, что и отражалось в древнем эпосе. А с наступлением новых времен эта естественная жизнь только искажалась. Ключевым моментом в российской истории для славянофилов и западников были Петровские реформы. Славянофилы считали, что общество в это время оторвалось от своих национальных корней, дворянство оторвалось от народа, подражая всему иностранному. Поэтому для того, чтобы преодолеть это разобщение, чтобы вернуться к идеальной гармонии, надо преодолеть ошибки Петра I и вернуться к допетровским основам жизни. Для славянофилов история была циклична – и возвращение на круги своя было возможно.

Белинский считал, что история развивается поступательно, что в ней возможен прогресс и развитие, что литература отражает это развитие общества.

Именно поэтому он превращает свои рассуждения о повести Владимира Соллогуба «Тарантас», где иронически изображен славянофил Иван Васильевич, в памфлет. Он называет Ивана Васильевича (так, кстати, звали славянофила Киреевского) «миниатюрным донкихотом», человеком, который поверил в волшебную сказку и решил вернуться в прошлое. И заключает свои рассуждения об Иване Васильевиче таким яростным пассажем: «Как! этот человек с жидкою натурою, слабою головою, без энергии, без знаний, без опытности, с одной мечтательностью, с одними пошлыми фантазийками, мог вообразить, что он нашел дорогу, на которую Россия должна своротить с пути, указанного ей ее великим преобразователем!.. Комары, мошки хотят поправлять и переделывать громадное здание, сооруженное исполином!.. Близорукие, косые, кривые и слепые, они хотят заглядывать в будущее и думают видеть его так же ясно, как и настоящее! Их маленькому самолюбию не приходит в голову, что и настоящее-то в их голове отражается неверно, как в кривом или разбитом зеркале. Головы, устроенные вверх ногами, они мыслят вечно задним числом, и если им удается заметить кое-что такое, что всем бросается в глаза и что на всех производит грустное и тяжелое впечатление, – они ждут исцеления не от будущего, но, вычеркивая настоящее (как будто бы его вовсе не было или как будто бы оно не есть необходимый результат прошедшего), обращаются к давно прошедшему, которого или вовсе не знают, или плохо знают, смотря на него в очки своей фантазии, – и посредством какого-то невозможного, чудовищного salto mortale хотят выдвинуть это давно прошедшее, мимо настоящего, прямо в будущее…»

Надо сказать, что если Белинский мог назвать славянофилов людьми со слабыми головами, то и некоторые из них не церемонились. Так, поэт Николай Языков в 1844 году написал стихотворение, озаглавленное «К ненашим», в котором сделал несколько завуалированных личных выпадов в сторону конкретных людей, и назвал их чужаками и, по сути, врагами. Он обвинил «ненаших» в том, что они хотят «Преобразить, испортить нас / И онемечить Русь…», и обратился к ним со словами:

«Вы, опрометчивый оплот

Ученья школы богомерзкой,

Вы все – не русский вы народ!»

…….

Умолкнет ваша злость пустая,

Замрет неверный ваш язык:

Крепка, надежна Русь святая,

И русский Бог еще велик!

Стихотворение было опубликовано уже после смерти Языкова, только в 1871 году. Оно вызвало у современников саму разную реакцию: Герцен расценил его как «донос», Гоголь заметил, что оно «сильнее всего, что у нас было писано доселе на Руси».

Иван Аксаков в своем стихотворении «Союзникам»[51] ратовал за то, чтобы полемика оставалась чистой и прямой:

На битвы выходя святые,

Да будем чисты меж собой!

Вы прочь, союзники гнилые!

А вы, противники, – на бой!

Полемика продолжалась на протяжении 1840–50-х годов на страницах журналов «Отечественные записки», «Современник», «Москвитянин».

«Натуральная школа»

С Гоголя и Белинского в самом деле начинается новый этап развития русской литературы. Гоголь показал читателям необъятную Россию, которая еще не описана, не осмыслена и художественно не освоена: смотрите, сколько еще можно и нужно сделать! Белинский конкретизировал задачи: пишите о том, что видите, знаете. Не выдумывайте исключительного, не пытайтесь поразить читателя красотой и замысловатостью вымысла – будьте честны, искренни, верны себе и думайте о людях, которые вас окружают, о стране, в которой вы живете.

Этих идей придерживалась так называемая «натуральная школа», к которой причисляли Некрасова, Достоевского, Салтыкова-Щедрина, Тургенева, Герцена, Григоровича, Панаева и многих других писателей.

Для этой школы романтизм, о котором еще продолжали рассуждать газетные критики, который доживал еще свой век в творчестве Бенедиктова, давно умер. Их интересует не романтический герой, а самый обычный человек, живущий рядом. И оказалось, что страдают и находятся в разладе с обществом не только исключительные сверхчеловеки. Оказалось, что и маленький человек, которого еще Пушкин и Гоголь сумели разглядеть, тоже страдает, тоже находится в разладе с обществом. И это общество не только не понимает его – но оно ежедневно, ежечасно его унижает, заставляет мучиться и ненавидеть не только свое положение, но и себя самого. И сам этот герой – не простодушный и наивный до святости «естественный человек», а человек непростой: в нем тоже есть внутренний конфликт, он не целен, он может быть страшен. Он тоже протестует – но протест его или слишком слаб и тих, или дается ему ценой своей или чужой жизни.

К концу 1830-х годов политический зажим, последовавший за восстанием декабристов и французской революцией 1830 года, стал ослабевать. На российском книжном рынке появилось множество новинок зарубежной литературы, где в это время был очень популярен жанр физиологического очерка. Литературный критик Павел Анненков, который в это время жил в Париже, рассказывал в «Отечественных записках»: «С легкой руки какого-то шутника, – говорят, профессора, написавшего книжечку нравов, – уж я и забыл какого сословия <…> появились тысячи брошюрок с виньетками и гравюрами, буквально наводнивших библиотеки. Каких тут нет только физиологий! Мастерового, депутата, солдата, фланера и проч. и проч.: наконец, физиология перчатки, наконец физиология извощичьей лошади; того и гляжу, что появится физиология праздного Славянина, объезжающего неизвестные государства, – с моим портретом»[52].

Само слово «физиология» появилось во французской литературе в 1826 году, когда писатель и юрист Жан Брилья-Саварен опубликовал книгу «Физиология вкуса», посвященную той роли, которую кулинария и гастрономия играют в человеческой жизни. Термин «физиология», перейдя из области естественных наук в область литературы, расширил свои границы: он стал означать художественное или художественно-публицистическое исследование определенной области человеческой жизни и деятельности (например, Бальзак в 1829 году написал «Физиологию брака») – а к сороковым годам стал означать исследование социальной реальности художественными средствами, ее правдивое изображение.

Как замечает К. А. Петров[53], первые переводы и подражания французским «физиологиям» в русской печати появились еще в начале 1830-х годов, преимущественно в журнале Н. А. Полевого «Московский телеграф», где были опубликованы очерки «Мелкая промышленность Парижа», «Парижские шарлатаны, чудеса и диковинки», затем – в подражание парижскому очерку – «Мелкая промышленность, шарлатаны и диковинки московские»; затем переводные описания Парижа, Лондона и других городов. На сегодняшний взгляд это не столько художественная литература, сколько журналистика – однако в первой трети XIX века четкой границы между этими понятиями и сферами деятельности еще не было.

Однако Фаддей Булгарин и Виссарион Белинский уже спорили по поводу «физиологий»: Булгарин считал их чтивом для невзыскательного читателя, Белинский – отражением современной жизни. Белинский не мог не заинтересоваться «физиологиями», поскольку они вполне отвечали тем запросам, которые он предъявлял литературе: это и требование жизненной правды, и требование народности, и требование типичности.

В 1839–1842 годах издатель Леон Кюрмер опубликовал девять книг, составивших проект «Французы, описанные ими самими» (или, в русском переводе, «Французы, нарисованные ими самими»[54]). Каждый из томов посвящался одному «типу»: рантье, посыльному, кучеру, пэру Франции и т. п. К каждому очерку прилагались иллюстрации. Все это вместе складывалось в «моральную энциклопедию XIX века» (таков был подзаголовок издания).

Похожие сборники появились и в других странах: в 1840 году – «Англичане, описанные ими самими», в 1841 году – «Бельгийцы, описанные ими самими». Во многих таких изданиях принимали участие лучшие писатели, и сборники пользовались большим успехом у читателей. И конечно, приносили издателям немалые прибыли.

В России родоначальниками «физиологий», помимо Николая Полевого, можно назвать писателей Александра Башуцкого и Ивана Панаева. Башуцкий в 1833 году опубликовал три книги под названием «Панорама Санкт-Петербурга», где попытался подробно рассказать о городе, его обитателях (от высшего света до мещан, от ремесленников-иностранцев до «черни»), о том, как они выглядят, что едят и чем занимаются. Панаев в 1840 году опубликовал серию очерков «Портретная галерея», в которой изобразил четыре разных петербургских типа и несколько сатирических портретов литераторов.

В 1843 году в типографии Journal de St.-Petersbourg был отпечатан сборник «Картинки русских нравов» в нескольких книжечках, основным его содержанием были иллюстрированные очерки. «Северная пчела» откликнулась на это издание: «Если таких изданий, истинно народных, не покупать, так что же и покупать!». Белинский, напротив, заметил: «Для картинок можно покупать «Картинки русских нравов»: они очень и очень стоят того. О тексте тут нечего и упоминать». О входящей в одну из книжек сборника статье А. Греча «Невский пароход» Белинский ехидно говорит: «Но главное достоинство этой статейки составляет точность, с какою в ней обозначены часы прихода и отхода пароходов на Английской набережной. Верность описаний местности также изумительна: Английская набережная помещена сочинителем именно там, где она в самом деле находится, Нева, в статье сочинителя, и широка и глубока…» Словом, сборники, которые пытаются изображать современную жизнь, существуют – но они даже не пытаются ее осмыслить: для них, считает Белинский, характерно «отсутствие верного взгляда на общество, которое все эти издания взялись изображать».

Словом, идея большого сборника, посвященного большому городу и его жителям, носилась в воздухе – и представлялась коммерчески очень выгодной идеей. В 1845 году за издание альманаха «Физиология Петербурга» взялся молодой Некрасов, вдохновленный Белинским.

В своем «Вступлении» к сборнику Белинский, по сути, задал направление для развития новой литературной школы. «…У нас совсем нет беллетристических произведений, которые бы, в форме путешествий, поездок, очерков, рассказов, описаний, знакомили с различными частями беспредельной и разнообразной России…» – констатировал он и с восхищением перечислял, сколько возможностей открывает писателю страна с удивительно разнообразным климатом, с бесконечно непохожими лицами, языками, одеждами, занятиями. Но для писателя важно «не только наблюдать, но и судить», – заметил он.

Некоторые авторы сборника были совсем молоды – и практически все, за исключением Белинского, не обладали громкими литературными именами. 24-летний Некрасов сотрудничал в журнале «Пантеон Российских театров» Федора Кони, за плечами у него было несколько лет самой разной литературной поденщины, от сказок для народного чтения до театральных рецензий и водевилей. 23-летний Дмитрий Григорович еще не опубликовал ни «Деревни», ни «Антона Горемыки» – они вышли годом позже и сразу сделали его знаменитым. Владимир Даль был известным врачом, но его «Русские сказки» были запрещены цензурой и не попали к читателю, а «Словарь живого великорусского языка» появился позднее: творческий взлет Даля начался как раз с петербургских физиологических очерков.

Иван Панаев и Евгений Гребенка (обоим было немного за тридцать) были уже известными литераторами; Панаев работал в «Отечественных записках», Гребенка был автором стихотворений, ставших популярными песнями: «Помню, я еще молодушкой была» и «Очи черные».

Молодой Некрасов решил совместить две коммерчески привлекательных идеи и преподнести читателю «физиологию» в виде альманаха. В отличие от традиционного альманаха, этот был объединен общей идеей – так что обилие авторов и их разноголосица помогли взглянуть на большой город с разных сторон. В первой части альманаха, которая вышла в 1844 году, Владимир Даль под псевдонимом «Луганский» показывал типичный петербургский дворик, Некрасов знакомил с «углами», Евгений Гребенка – с Петербургской стороной, а Григорович – с городскими шарманщиками. Отчасти это даже не писательская, а журналистская работа: Григорович, например, проводил с шарманщиками целые дни, глядя, как они работают, беседуя с ними об их труде, заходил к ним домой, знакомился с бытом – и в конце концов подробно рассказал об этом в обширном очерке (сейчас такой вполне мог бы стать основой для так называемого «лонгрида» в любом большом городском издании).

Вторая часть альманаха была менее бытовой и более культурно-литературной. Она вышла в 1845 году и включала в себя два очерка Белинского – «Александринский театр» и «Петербургская литература», Григорович рассказал о лотерейных балах, а Панаев изобразил тип петербургского фельетониста (в нем многие угадывали Василия Межевича, бывшего руководителя критического отдела «Отечественных записок»). Сюда же вошли юмореска друга Белинского Александра Кульчицкого (под псевдонимом Говорилин) «Омнибус» и стихотворное физиологическое описание «Чиновник», принадлежащее перу Некрасова.

Естественно-научный подход к жизни города как большого сложного организма был чрезвычайно характерен для эпохи стремительного развития науки и техники. Как раз в это время была изобретена фотография (дагеротипия), росли транспортные сети (в городах пока – омнибусы, между городами – железные дороги), стремительно развивалась промышленность.

Казалось, что для того, чтобы понять этот на глазах появляющийся новый мир, его надо разобрать на составные части, типизировать, каталогизировать и описать с особой тщательностью. И человека в этом новом мире уже тоже понимают по-новому. Человека определяют не только его врожденные качества, не только его природные склонности и личный выбор в пользу добра или зла. На него влияет время и место рождения, род занятий родителей, сословие, к которому он принадлежит, то, как с ним обходятся окружающие, – словом, среда. Писателей теперь интересует человек как часть общества – не то, что делает его уникальным, непохожим на других, а, наоборот, то, чем он на других похож. Типичный лавочник, типичный чиновник, типичный дворник… Недаром в XIX веке были очень популярны картинки с «русскими типами», «малороссийскими типами», «кавказскими типами».

Петербург в альманахе предстает городом с торжественным лицом и мрачной изнанкой: это город каменных громад, узких улиц, город толп, где человеку трудно дышать, где он чувствует себя сдавленным, где средний горожанин страдает.

Город еще в карамзинской «Бедной Лизе» представал алчным чудовищем, которое сжирает все – и сотни пудов хлеба, и человеческие жизни. Вряд ли будет ошибкой сказать, что такой образ города в первой половине XIX века в целом утверждается в европейской литературе: город отрывает человека от его корней и превращает в одно из неразличимых лиц среди общей массы горожан, город развращает душу, город разрывает человеческие связи, он безразличен к страданию.

Пожалуй, только у Белинского в статье «Москва и Петербург» город предстает иным: Петербург испытывает человека, позволяет ему проявить свои возможности; Петербург – европейское будущее России.

«Физиологию Петербурга» читатели приняли очень хорошо, альманах отлично раскупался. Однако не все читатели были в восторге от того, что участники альманаха предпочли рассказывать о людях и явлениях не замечательных, не выдающихся, а иногда и не особенно эстетичных – а подчас и безобразных.

Это поколение читателей выросло на романтиках, привыкло к возвышенному, жаждало изысканного – а ему предлагали побродить по городским закоулкам с шарманщиком или полюбоваться мертвецки пьяным человеком, который лежит возле питейного дома: «…глаза его были закрыты: он спал; горячее летнее солнце жгло его прямо в голову и вырисовывало на лоснящемся, страшно измятом лице фантастические узоры; тысячи мух разгуливали по лицу, кучей теснились на губах, и еще тысячи вились над головой с непрерывным жужжанием, выжидая очереди…» Некрасов, автор очерка «Петербургские углы», откуда взято это описание, подробно показывает читателю и «измятое лицо» пьяницы, и его шинель, разодранную «сзади, по середнему шву, четверти на три», и его заплатанные рыжие сапоги, и его бородавки, и проплешины в волосах.

Эстетика безобразного.

Пожалуй, здесь Некрасов впервые приближается к последовательному изображению неприятного, антиэстетичного, отталкивающего. В подобном направлении на Западе экспериментировал Бодлер; его знаменитая «Падаль» вошла в сборник «Цветы зла» в 1857 году:

Вы помните ли то, что видели мы летом?

Мой ангел, помните ли вы

Ту лошадь дохлую под ярким белым светом,

Среди рыжеющей травы?

Полуистлевшая, она, раскинув ноги,

Подобно девке площадной,

Бесстыдно, брюхом вверх лежала у дороги,

Зловонный выделяя гной.

(Перевод Вильгельма Левика)

Именно в эти годы эстетическую категорию безобразного изучал немецкий философ Иоганн Карл Фридрих Розенкранц, который в 1853 году выпустил книгу «Эстетика безобразного», где выделял «безобразное в природе; духовно безобразное; безобразное в искусстве» и подробно классифицировал виды безобразного.

Для Бодлера изображение зла, порока, безобразия может быть притягательно само по себе. Поэт – не учитель морали, его дело – честно изображать то, что он видит: «Порок привлекателен, надо живописать его привлекательным; однако следствием его являются болезни и необычайные нравственные страдания, надо их описывать».

Для Некрасова изображение язв, страдания, горя – тоже неотъемлемая часть его эстетики. Но это никогда не самоцель: это средство заставить читателя испытать сострадание к несчастным и гнев к их угнетателям:

«И веря и не веря вновь

Мечте высокого призванья,

Он проповедует любовь

Враждебным словом отрицанья…»

В 1865 году в стихотворении «Железная дорога» Некрасов мастерски изобразил вереницу безобразных призраков – рабочих, погибших при строительстве железной дороги:

Стыдно робеть, закрываться перчаткою.

Ты уж не маленький!.. Волосом рус,

Видишь, стоит, изможден лихорадкою,

Высокорослый, больной белорус:

Губы бескровные, веки упавшие,

Язвы на тощих руках,

Вечно в воде по колено стоявшие

Ноги опухли; колтун в волосах…

И «Цветы зла», и «Железная дорога» были запрещены цензурой Франции и России соответственно, хотя и по разным причинам: сборник Бодлера был воспринят как бунт против моральных устоев общества, «Железная дорога» – как политическая агитации против существующего строя. Изображение безобразного в обоих случаях играло важную роль в воплощении замысла, хотя и не решающую для цензурного запрета.

В русской литературе именно Некрасов сделал безобразное предметом осмысления поэзии. В дальнейшем в русле этой традиции работали, к примеру, Иннокентий Анненский («Черная весна» и др.), Саша Черный, некоторые кубофутуристы (Алексей Крученых, Давид Бурлюк, молодой Маяковский).

Читатели и критики сороковых годов еще не привыкли к тому, чтобы литература изображала подобные картины. Их негодование вызывало даже стремление литераторов изображать грубых дворников или ничем не примечательных чиновников.

Белинский в своей статье о «Физиологии Петербурга» коротко и ехидно ответил на эти упреки: «Найдутся люди, которые, пожалуй, скажут: «Что за предмет! и как можно восхищаться пьесою, которая изображает такой предмет!» Таких людей мы отсылаем к сочинениям Марлинского, которые изображают все предметы высокие и колоссальные. Что же касается до нас, мы ценим литературные произведения прежде всего по их выполнению, а потом уже и по их содержанию, предмету и цели».

Некрасов решил повторить успех альманаха и на следующий год выпустил «Петербургский сборник», который разобрали как горячие пирожки.

Белинский писал Герцену 26 января 1846 года, что с понедельника, 21 января, продано больше 200 экземпляров: «Альманах Некрасова страшно дерет да и только. Только три книги на Руси шли так страшно: “Мертвые души”, “Тарантас” и “Петербургский сборник”».

Некрасов вспоминал потом, что если бы он не побоялся и напечатал на полторы тысячи экземпляров больше, то и их бы распродал.

«Петербургский сборник» отличался от «Физиологии Петербурга» большей литературной направленностью и меньшей публицистичностью: в нем впервые увидел свет роман Достоевского «Бедные люди», в нем были опубликованы шекспировский «Макбет» в переводе Кронберга, повесть Тургенева «Три портрета», маленькая повесть Владимира Одоевского «Мартингал» о том, как дядюшка перевоспитал юношу-игрока; одну статью Герцена (под псевдонимом Искандер) из цикла «Капризы и раздумье»; стихотворения Тургенева, Аполлона Майкова, Владимира Соллогуба, Некрасова…

Тургенев представил здесь рассказ в стихах «Помещик» – подражание «Евгению Онегину» в той части, которая изображает соседей Лариных, и повесть «Три портрета», драматическую историю из жизни помещиков. Иван Панаев – очерк «Парижские увеселения». Поэма Тургенева и очерк Панаева были обильно проиллюстрированы гравюрами с карикатурными изображениями персонажей. Аполлон Майков дал в сборник поэму «Машенька» – своеобразную поэтическую вариацию на тему «Станционного смотрителя», где блудная дочь, оставленная любовником, возвращается к страдающему отцу – мелкому чиновнику.

Александр Никитенко опубликовал литературоведческую работу «О характере народности в древнем и новейшем искусстве», а Белинский – критическую статью «Мысли и заметки о русской литературе».

«Петербургский сборник» с его жанровым и тематическим разнообразием давал читателю более широкий взгляд на мир, чем «Физиология Петербурга». Тем не менее и в нем были выдержаны установки «натуральной школы» на изображение повседневной жизни обычного человека в его обычной среде обитания.

Фаддей Булгарин в своем фельетоне «Журнальная всякая всячина» коротко и ехидно отозвался о «Петербургском сборнике»: «Из разбора Физиологии Петербурга читатели наши знают, что г. Некрасов принадлежит к новой, т. е. натуральной литературной школе, утверждающей, что должно изображать природу без покрова. Мы, напротив, держимся правила, изложенного в книге: Поездка в Ревель[55]: «Природа тогда только хороша, когда ее вымоют и причешут». Это, разумеется, относится только к литературе и к художествам, а не к Швейцарским горам и не к Океану»[56]. Далее он обещает разбор сборника и замечает по его поводу: «хороши бубны за горами» (то есть «хорошим представляется то, что нам не известно»).

Фельетон (от фр. feuilleton, от feuille – «лист», «листок») – статья, размещенная в нижней части газетной полосы, иногда на добавочном бумажном пространстве. Обычно это были тексты неформального, неофициального развлекательного характера – сатирические статьи, острые критические обзоры, «смесь», иногда романы с продолжением. Впоследствии тексты, размещенные таким образом, стали называть «подвалами», а слово «фельетон» приобрело значение «сатирический очерк».

Еще в одной статье Булгарин называл «натуральную школу» «противуизящной»[57], а основную ее цель обозначил как отыскивание и описание «всего противуизящного и отвратительного» – и пояснял, что назвал современных «подражателей Гоголя» школой только в шутку.

Белинский, однако, со спокойным достоинством принял и переосмыслил новое литературное понятие, введенное в обиход Булгариным. В марте 1846 года в «Отечественных записках» он опубликовал статью о «Петербургском сборнике», где говорил, что поэзии Гоголя свойственны «естественность» и «страшная верность действительности» – и продолжал: «Если и теперь еще существуют литераторы, которые естественность считают великим недостатком в поэзии, а неестественность великим ее достоинством, и новую школу поэзии думают унизить эпитетом «натуральной», – то понятно, как должно было большинство публики встретить основателя новой школы». А в следующем, апрельском номере, сказал, что Булгарин «очень основательно прозвал [новую литературную школу] новою натуральною школою, в отличие от старой реторической или не н а т у р а л ь н о й, т. е. и с к у с с т в е н н о й, другими словами – ложной школы».

В статье «Взгляд на русскую литературу 1846 года» Белинский писал: «Таланты были всегда, но прежде они украшали природу, идеализировали действительность, то есть изображали несуществующее, рассказывали о небывалом, а теперь они воспроизводят жизнь и действительность в их истине». Заслугу натуральной школы он видел в отсутствии риторики, фальши, приукрашивания действительности – в стремлении писать правду: эти писатели изображают «жизнь и действительность в их истине». Многие читатели, однако, не привыкли к этому: «Натуральную школу обвиняют в стремлении все изображать с дурной стороны… Разумеется, нельзя, чтобы все обвинения против натуральной школы были положительно ложны, а она во всем была непогрешительно права. Но если бы ее преобладающее отрицательное направление и было одностороннею крайностию, и в этом есть своя польза, свое добро: привычка правильно изображать отрицательные явления жизни даст возможность тем же людям или их последователям, когда придет время, верно изображать и положительные явления жизни, не становя их на ходули, не преувеличивая, словом, не идеализируя их риторически».

Во многом авторы сборника шли дорогами, проторенными Гоголем и Пушкиным. Скажем, в «Трех портретах» Тургенева есть что-то и от «Дубровского», и от «Повестей Белкина»; о внутреннем родстве тургеневского «Помещика» и «Машеньки» Майкова уже сказано выше. В «Мартингале» Одоевского многие современники видели влияние Гоголя, подзаголовок «Записки гробовщика» однозначно отсылает к Пушкину.

Конечно, гоголевскую и пушкинскую традицию современники разглядели и в «Бедных людях» Достоевского – тем более что и сам автор вписывает своего героя, немолодого петербургского чиновника Макара Девушкина, в эту традицию, усаживая его читать все того же «Станционного смотрителя» и гоголевскую «Шинель».

«Бедные люди» – самый громкий дебют «Петербургского сборника». Григорович читал роман вслух Некрасову до четырех утра; оба расчувствовались и поехали прямо белой ночью к Достоевскому сказать, что он настоящий талант. Белинскому Некрасов сразу сказал восторженно: «Новый Гоголь явился!» Белинский не поверил сначала: «У вас Гоголи-то как грибы растут». Но потом, прочитав «Бедных людей», сам стал говорить о новом и необыкновенном таланте молодого писателя (Достоевскому на момент их знакомства в 1845 году было 23 года).

Белинский написал ему: «Вам правда открыта и возвещена как художнику, досталась как дар, цените же ваш дар и оставайтесь верным и будете великим писателем!..» Достоевский вспоминал потом: «Это была самая восхитительная минута во всей моей жизни». Потом воспоминание об этих словах Белинского поддерживало его на каторге.

Искреннее внимание к таланту было отличительной чертой и Белинского, и всего его круга. Тут можно вспомнить и реакцию Белинского на стихотворение Некрасова «В дороге», опубликованное в том же «Петербургском сборнике» (это ведь и дебют Некрасова как поэта, если не считать его юношеского, эпигонского сборника «Мечты и звуки»): «Да знаете ли вы, что вы – поэт, и поэт истинный?» И сказанное Григоровичем Достоевскому «Я ваш клакер-шофер» (то есть кочегар, истопник – тот, кто разогревает, раскочегаривает славу).

В статье, помещенной в том же «Петербургском сборнике», Белинский указывал на особое место «Бедных людей» в русской литературе: «Нельзя не согласиться, что для первого дебюта „Бедные люди“ и непосредственно за ним „Двойник“ – произведения необыкновенного размера и что так еще никто не начинал из русских писателей. … Подобный дебют ясно указывает на место, которое со временем займет г. Достоевский в русской литературе, и на то, что если б он и не стал рядом с своими предшественниками, как равный с равными, то долго еще ждать нам таланта, который бы стал к ним ближе его».

«Бедные люди» – следующий за «Героем нашего времени» большой русский роман. И по мнению Белинского, первый социальный роман. В литературе наступила эпоха романа.

Тургенев: как говорить о крестьянстве в прозе

Время господства поэзии в русской литературе сменилось временем всеобщего увлечения прозой. Это вполне объяснимо эстетическими установками «натуральной школы»: изображать действительность как она есть, не приукрашивая ее. Даже стихи приверженцев школы кажутся, если можно так выразиться, «прозаическими»: они действительно часто лишены риторических красот, как того и требовал Белинский. Чаще всего это гражданская лирика, сатира или поэмы, жанр которых даже сами авторы подчас обозначали как «рассказ в стихах».

И если поэзия «натуральной школы» тяготеет к сюжетности, то проза как раз от нее несколько отходит. Она теперь не столько стремится рассказать читателю увлекательную историю, сколько познакомить его с наблюдениями автора над окружающей действительностью и ее размышлениями. Поэтому ведущими жанрами становятся очерки, путевые заметки, воспоминания, рассказы и повести – как правило, социально-бытовые или социально-психологические, исследующие человека и среду, в которой он находится. Авторы изучают влияние окружающей действительности на формирование человеческого характера – и критически его оценивают. Может быть, поэтому направление «натуральной школы» современники называли «обличительным».

Героями прозы «натуральной школы» становились представители разных сословий – дворянства, чиновничества, крестьянства. Все чаще писатели ставили в центр повествования женщину – сильную и талантливую (например, в «Сороке-воровке» Герцена); ищущую и тонко чувствующую (в «Полиньке Сакс» Дружинина), страдающую (в «Деревне» Григоровича). Появились первые размышления о женском равноправии, женской эмансипации – возможно, немалую роль здесь сыграла популярность в России романов Жорж Санд.

Но одной из главных тем натуральной школы всегда оставалось положение крестьян при крепостном праве, жизнь русской деревни. Самой крупной творческой удачей в работе над этой темой оказались «Записки охотника» Тургенева. Летом 1846 года в материнском имении Спасское-Лутовиново он много бродил по окрестностям с ружьем, многое видел, со многими беседовал. В 1847 году по просьбе редакции журнала «Современник» начал писать не то очерки, не то рассказы о своих летних впечатлениях – филологи до сих пор спорят о жанровой принадлежности этих небольших текстов, – а затем публиковал их один за другим.

Уже с появления первых очерков в «Современнике» стало понятно, что в русской литературе появился новый и мощный талант. Публика взахлеб читала «Записки охотника». Некрасов писал Тургеневу в 1847 году: «Нисколько не преувеличу, сказав Вам, что эти рассказы сделали такой же эффект, как романы Герцена и Гончарова и статья Кавелина[58], – этого, кажись, довольно! В самом деле, это настоящее Ваше дело».

Книгу Тургенева очень скоро перевели на основные европейские языки, и она принесла ему за рубежом славу первого русского писателя.

«Записки охотника» не сводимы к публицистическим очеркам о страдающем народе, к этнографическому изучению его нравов и обычаев. Тургенев вообще не подходит к народу с какой-то особой меркой, не ищет специальных «народных» слов и способов для описания крестьян – а описывает их точно так же, как в европейском романе описывают героев, принадлежащих к высшему свету: «Ей было на вид лет тридцать; худое и бледное лицо еще хранило следы красоты замечательной; особенно понравились мне глаза, большие и грустные. Она оперла локти на колени, положила лицо на руки» («Ермолай и мельничиха»); «Песнь росла, разливалась. Яковом, видимо, овладевало упоение: он уже не робел, он отдавался весь своему счастью; голос его не трепетал более – он дрожал, но той едва заметной внутренней дрожью страсти, которая стрелой вонзается в душу слушателя, и беспрестанно крепчал, твердел и расширялся» («Певцы»); «Я молча глядел на него и ожидал уже тех чувствительных восклицаний, пожалуй, даже тех слез, на которые так щедр подгулявший человек, но когда он поднял голову, меня, признаюсь, поразило глубоко грустное выражение его лица» («Петр Петрович Каратаев») – разве можно определить сословную принадлежность этих персонажей?

Для Тургенева крестьяне – это просто люди, которые, может быть, носят другую одежду, иначе говорят, – но живут такой же сложной жизнью, как и люди высших сословий, со своими страстями и конфликтами. «Записки охотника» – вообще не рассказы о «народе», это разговор о людях – бесконечно интересных и разных; об их сложных отношениях друг с другом; о дивной природе, в гармонии с которой они существуют, – и о вывихнутых, нечеловеческих условиях крепостного права. Тургенев не произносит обличительных речей – просто показывает, и всякий внимательный читатель видит: крепостное право врезается в эту жизнь, как железные оковы в живое тело, калечит ее, уродует, обессмысливает.

Именно поэтому, когда рассказы вышли общим двухтомным изданием в 1852 году, цензоры не поверили, что каждый из них уже проходил цензуру, и специально сверяли тексты, чтобы убедиться, что автор не внес никаких дополнений и исправлений: собранные вместе, рассказы стали перекликаться друг с другом, усиливая эффект и придавая главной теме мощное симфоническое звучание. Цензор Владимир Львов, пропустивший сборник в печать, был снят с должности. А в цензурный устав пришлось внести изменения, о чем других цензоров специально предупреждали: «Так как статьи, которые первоначально не представляли ничего противного цензурным правилам, могут иногда получить в соединении и сближении направление предосудительное, то необходимо, чтобы цензура не иначе позволяла к печатанию подобные полные издания, как при рассмотрении их в целости».

Крестьяне показались цензуре изображенными слишком хорошими, дворяне, напротив, слишком карикатурными, а весь двухтомник в целом – нацеленным на подрыв основ существующего строя.

Некрасов: как говорить о крестьянстве в поэзии

Четко провести границы – вот здесь «натуральная школа», а здесь нет – не вполне возможно. К ней принадлежали и примыкали молодые писатели, ищущие себя – и впоследствии очень разные и по характеру своих дарований, и по способу изображения мира.

Пожалуй, самые интересные результаты «натуральная школа» получила в поэзии Некрасова. Она соединила характерное для школы стремление к неприкрытой правде жизни с огромной изобразительной силой и лирической мощью, с гневом и состраданием. Если раньше высокая гражданственность в поэзии декабристов воплощалась через высокий штиль, через возвышенные образы, – то теперь Некрасов нашел совершенно новые способы воздействовать на души читателей.

Уже в первом его известном стихотворении – «В дороге» – зазвучала, завыла невыносимая тоска, «неотвязная скука». Уже в нем в русскую поэзию ворвался народ – не только народная песня, как у Кольцова, но люди – доселе бессловесные крестьяне со своими судьбами, своими горестями.

Всего несколько десятилетий назад Карамзин доказывал читающей публике, что крестьянки тоже любить умеют. Некрасовские крестьяне, в отличие от бедной Лизы, не благоухают ландышами. Живые, корявые, некрасивые люди встали во весь рост и заговорили о своей жизни, полной шекспировских страстей, изматывающего труда и безысходной муки. И оказалось, что русская поэзия может быть и такой. До сих пор она говорила сложным и умным языком высокообразованных людей. А Некрасов подчинил поэзии всю буйную, непокорную стихию русского просторечия, народного языка и народной песни.

Время требует, чтобы поэзия отложила свирель и посмотрела на реальную жизнь. Так появляется некрасовская «кнутом иссеченная муза», – муза реальной жизни, страдания и кипящей ярости. Некрасов вообще не жалеет читателя – он заставляет его страдать так же, как страдает он сам. Он пугает его «толпой мертвецов», вьющихся у поезда в «Железной дороге», как пушкинские бесы; он обращает внимание читателя на зловещие вороньи стаи, обрамляющие в стихотворении «В деревне» рассказ Касьяновны о ее жизни после смерти сына. Он не стесняется говорить с читателем о невыносимом – о лошади, которую чуть не до смерти бьют кнутом «по плачущим, кротким глазам», о солдате, который несет детский гробик и плачет:

А как живо было дитятко,

То и дело говорилося:

Чтоб ты лопнуло, проклятое,

Хоть бы ты и не родилося.

При этом – если в стихотворении присутствует лирический субъект – то это очень часто прохожий, пассажир, наблюдатель, который даже если и хочет, то ничего не может сделать, ничем не может помочь. Ямщик рассказывает о том, как медленно умирает жена – «Ну, довольно, ямщик, разогнал / Ты мою беспросветную скуку», – отвечает пассажир («В дороге»). На улице бьют вора – «Я крикнул кучеру: «Пошел своей дорогой!»/И Богу поспешил молебствие принесть /За то, что у меня наследственное есть…» («Вор» в цикле «На улице»).

Бьют лошадь —

Я сердился – и думал уныло:

«Не вступиться ли мне за нее?

В наше время сочувствовать мода,

Мы помочь бы тебе и не прочь,

Безответная жертва народа, —

Да себе не умеем помочь!»

Лирический герой Некрасова не всегда носит маску равнодушного прохожего. Гнев, сострадание и невозможность активного действия создают взрывоопасную смесь – и его стихи в самом деле обладают огромной взрывной силой, недаром они оказывали такое воздействие на читающую молодежь. Георгий Плеханов, марксист и создатель социал-демократической партии, вспоминал, что когда Достоевский сказал на похоронах Некрасова: «Он должен прямо стоять вслед за Пушкиным и Лермонтовым», молодежь стала кричать: «Выше! Выше их!»

Некрасов давал молодежи ясные ответы на извечные вопросы: как жить, что делать:

Иди к униженным

Иди к обиженным,

Там нужен ты.

И, конечно, это:

Не может сын глядеть спокойно

На горе матери родной,

Не будет гражданин достойный

К отчизне холоден душой,

Ему нет горше укоризны…

Иди в огонь за честь отчизны,

За убежденье, за любовь…

Иди и гибни безупречно.

Умрешь не даром: дело прочно,

Когда под ним струится кровь…

Ну и, конечно, – «поэтом можешь ты не быть, но гражданином быть обязан». Некрасов отлично формулировал то, что было на уме у молодых современников, и вооружил несколько поколений активных молодых людей лозунгами для жизни и борьбы. Это его и погубило для русского двадцатого века: советское литературоведение окончательно превратило его в поэта социального, революционного (хотя и «недооценивавшего потенциал народно-освободительного движения»), в сочинителя идейно правильных стихов, до литературных достоинств которых никому нет дела.

А ведь именно в области стиха Некрасов был замечательным новатором. Именно он соединил высокую поэзию с народной; нашел адекватный поэтический язык для разговора о народной жизни. Он фактически утвердил в поэзии трехсложные размеры, продемонстрировав их огромные возможности, он научился придавать стиху особое звучание, особую, узнаваемую некрасовскую мелодику, о которой Корней Чуковский сказал: «Если бы от всей книги Некрасова не уцелело ни единого слова, а осталась бы только эта мелодия, только напев стиха, мы знали бы и тогда, что пред нами угрюмейший во всей литературе поэт» – и добиться этого за счет окончаний строк, ухода от мужской и женской рифмы к рифме дактилической, превращающей стихотворную строку в печальный стон.

Добивается он этого же эффекта и фонетикой: в его стихах появляются протяжные гласные «у» и «ы»: «Скучно, скучно! Ямщик удалой, / Разгони чем-нибудь мою скуку». «Помнишь ли труб заунывные звуки»… «Умер, Касьяновна, умер, голубушка»… Эти рыдающие, воющие звуки – камертон его поэзии, предельное выражение безысходной тоски. Как заметил тот же Чуковский, то же ощущение нагнетают длинные, тягучие слова – пятисложные, шестисложные, семисложные: «он специально подыскивал их, и такие, напр., слова, как – «надрывалося», «кручинушка», «бесталанная», «душегубные», «больнехонек», «светопредставление» – суть слова нарочито некрасовские». Стремление «дактилизировать» слова в высшей степени свойственно народной поэзии: в ней речка становится реченькой, белый – белехоньким и проч.; Некрасов здесь следует народной традиции. Стих его становится протяжным – то стонущим, то нежно приговаривающим, то поющим. Он вбирает в себя лирическую стихию народной поэзии. И сам Некрасов оказывается своего рода предстателем народа перед читающей публикой, «заступником горя народного».

Но, конечно, это гораздо больше, чем протест против несправедливых социальных условий. Это стон ужаса, вопль, обращенный куда-то в небеса, экзистенциальный протест против жизни, которая заставляет человека так страдать.

При этом он прекрасно умел говорить о радости – вспомнить хотя бы хрестоматийный «Зеленый шум». Он был мастером точных сравнений: взлетевшая воронья стая заставляет его сказать: «Кажется, будто меж небом и глазом /Черная сетка висит». Холодной осенью он видит и «тончайшие паутинки, что, как иней, к земле прилегли», и то, что лед на реке «словно как тающий сахар лежит». Он умел изображать крепких, сильных и даже счастливых – несмотря на невыносимые условия жизни – людей. Такова, к примеру, его Матрена Тимофеевна из поэмы «Кому на Руси жить хорошо». Русская женщина, «всевыносящего русского племени многострадальная мать» – настоящее литературное открытие Некрасова: женщина битая, поротая, измученная работой – но полная достоинства и внутренне совершенно свободная, умеющая любить, сострадать, быть благодарной, сохранившая присутствие духа и особый горький юмор в мрачном аду, сквозь который ей довелось пройти.

Поэт и гражданин

Вряд ли Некрасов был убежден, что способен реально что-то изменить. Его «Поэт и гражданин», размышление по мотивам пушкинского «Разговора книгопродавца с поэтом» ставит вопросы, важные уже для этого поколения поэтов: должна ли поэзия говорить о прекрасном или о действительном?

Мы в основном помним из него красивые риторические восклицания Гражданина, который теребит во всем разочарованного поэта:

В ком чувство долга не остыло,

Кто сердцем неподкупно прям,

В ком дарованье, сила, меткость,

Тому теперь не должно спать…

Поэт вяло отбивается от него, ссылаясь на Пушкина, – но гражданин неумолим:

С твоим талантом стыдно спать;

Еще стыдней в годину горя

Красу долин, небес и моря

И ласку милой воспевать…

Конечно, это внутренний спор самого Некрасова – большого поэта, который подчинил свой талант гражданскому чувству долга. Хотя заканчивается стихотворение вовсе не проповедью гражданина, а монологом-исповедью усталого поэта, «больного сына больного века», – поэта, от которого совсем отвернулась его Муза. Никто не победил в этом споре.

Между тем спор о том, должно ли искусство служить народу или быть чистым от злобы дня, продолжался еще десятки лет, да и поныне окончательно не заглох.

Особенно досталось в этом споре от критиков Афанасию Фету, который говорил в конце жизни, что «никогда не мог понять, чтобы искусство интересовалось чем-либо помимо красоты». Он считал невозможным тащить в стихи грязь жизни.

Но основные споры о «чистом искусстве» еще впереди. В 1852 году Некрасов после смерти Гоголя напишет знаменитое стихотворение «Блажен незлобивый поэт», где уже в первых строфах нарисует незлобивого поэта, «в ком мало жизни, много чувства», который «чужд сомнения в себе», «любит беспечность и покой», «гнушается дерзкого сатирой» – и противопоставляет ему того, «…чей благородный гений / Стал обличителем толпы, / Ее страстей и заблуждений»:

Питая ненавистью грудь,

Уста вооружив сатирой,

Проходит он тернистый путь

С своей карающею лирой.

Современники предполагали, что «незлобивый поэт» – это Фет. В 1867 году тот написал стихотворение «Псевдопоэту», которое современники считали, соответственно, адресованным именно Некрасову. В нем «псевдопоэту», «продажному рабу» грозно советуют отправляться на рынок, «где кричит желудок», и не подходить «к музам, к чистому их храму»:

Влача по прихоти народа

В грязи низкопоклонный стих,

Ты слова гордого: «свобода»

Ни разу сердцем не постиг;

Не возносился богомольно

Ты в ту свежеющую мглу,

Где беззаветно лишь привольно

Свободной песне да орлу.

Существует даже легенда, что Фет назвал своего осла Некрасовым (об этом сейчас рассказывают посетителям Дома-музея Фета в Воробьевке).

Жарче всего споры о чистом искусстве полыхали во второй половине пятидесятых и в шестидесятые годы. На одном полюсе оказался критический отдел некрасовского «Современника», на другом – Фет, его друг Аполлон Григорьев – поэт, критик, теоретик «чистого искусства», а также критик Александр Дружинин; об этом пойдет речь в следующей главе книги.

Журналы

Главное место в русской журналистике и литературе сейчас принадлежит двум журналам: «Отечественным запискам» и «Современнику».

После смерти Пушкина «Современник», оставшийся в руках Плетнева, стал угасать. Роль собирателя талантов и организатора литературы перешла от него к «Отечественным запискам».

«Отечественные записки» существовали с 1818 года. Но в 1831 году издатель журнала, историк Павел Свиньин, закрыл его как убыточный, а в 1838 году передал его в аренду журналисту Андрею Краевскому. Через год Свиньин умер, и Краевский стал хозяином журнала. Он писал, что «Отечественные записки» – «последняя надежда честной стороны нашей литературы». В № 43 «Литературных прибавлений» к журналу за 1838 год Краевский опубликовал программу издания, где так сформулировал его цель: «Споспешествовать, сколько позволяют силы, русскому просвещению по всем его отраслям, передавая отечественной публике все, что только может встретиться в литературе и в жизни замечательного, полезного и приятного, все, что может обогатить ум знанием или настроить сердце к восприятию впечатлений изящного, образовать вкус».

Журнал был очень толстым – вдвое толще «Библиотеки для чтения». В нем были разделы: «Современная хроника России», «Науки», «Словесность», «Художества», «Домоводство, сельское хозяйство и промышленность вообще», «Критика», «Современная библиографическая хроника» и «Смесь» – Краевский старался сделать его энциклопедическим.

В первые годы журнала его фактическим редактором был Владимир Одоевский. В литературном отделе не особенно обращали внимание на идеологию, поэтому в этой части журнала появлялись произведения таких не похожих друг на друга литераторов, как Денис Давыдов и Иван Панаев, Петр Вяземский и Сергей Аксаков.

Критический отдел журнала сначала возглавлял Василий Межевич, но потом Краевский в нем разочаровался и в 1839 году позвал Виссариона Белинского. Межевич ушел в «Северную пчелу», где резко критиковал Белинского, а Белинский, в свою очередь, нападал на него как на беспринципного журналиста. Журнальная полемика была стихией Белинского, смыслом его жизни, его призванием. Именно в «Отечественных записках» он опубликовал свои главные статьи с изложением своих критических принципов.

Белинский позвал в журнал своих университетских товарищей по философскому кружку Станкевича – Тимофея Грановского, Михаила Бакунина, Василия Боткина, Николая Кетчера – либералов и западников. Под руководством Белинского критический отдел стал активно и задиристо откликаться на новинки литературы – однако внутри самой редакции росло взаимное непонимание между литературным и критическим отделами. В конце концов от сотрудничества с журналом отказались Вяземский, Жуковский, Бенедиктов, Погодин, Шевырев, Аксаков, Хомяков и др.

«Отечественные записки», с одной стороны, ориентировались на нового читателя, с другой – в значительной степени создавали его. Читателей в стране стало больше, их круг вырос и демократизировался: в него стали входить разночинцы, причем и за пределами столицы; критический отдел журнала помогал им не только узнавать о новинках книжного рынка, но и выработать собственную позицию, понять, с какими критериями подходить к литературе. Именно за этого читателя «Отечественным запискам» пришлось бороться с «Северной пчелой» Булгарина и Греча и с «Библиотекой для чтения» Сенковского. «Отечественные записки» были более требовательны к своему читателю: не обращаясь к нему с назиданиями в духе Булгарина и не развлекая его, как Сенковский, журнал вынуждал читателя думать и определять свой круг чтения самостоятельно. И не только круг чтения: именно в литературных журналах во времена, когда всякая общественно-политическая дискуссия была невозможна, кипела общественная мысль.

К 1847 году у «Отечественных записок» было 4000 подписчиков.

В 1846 году журнал покинул Белинский, который был тяжело болен чахоткой. Краевский платил ему очень мало; Белинский в письмах называл его кровопийцей и сравнивал себя с Прометеем, «Отечественные записки» – со скалой, к которой он прикован, а Краевского – с орлом, клюющим его печень.

Шевырев и Погодин после ухода из «Отечественных записок» в 1841 году основали свой журнал «Москвитянин», стоявший на позиции официальной народности. В журнале печатались Федор Глинка, Владимир Даль, Петр Вяземский, Николай Гоголь, Николай Языков, Михаил Загоскин и др.

С конца 1844 года журнал некоторое время негласно редактировал славянофил Иван Киреевский; в число авторов «Москвитянина» при нем вошли Хомяков, Иван и Константин Аксаковы. Однако Киреевский выпустил всего четыре книжки журнала, после чего ушел из редакции из-за слабого здоровья и постоянных разногласий с издателем, Михаилом Погодиным.

С 1850 года в журнале сменился состав редакции: в нее вошли новые члены, среди которых были молодые Александр Островский и Аполлон Григорьев, Алексей Писемский, Лев Мей, Павел Мельников-Печерский; в журнале печатались Дмитрий Григорович, Федор Тютчев, Яков Полонский, Афанасий Фет и др.

Григорьев и Островский – ведущий автор и ведущий идеолог журнала – оба выросли в Замоскворечье, в самом сердце московского купечества. Именно старинное, патриархальное купечество они считали воплощением лучших народных черт: купец занят делом, честен, верен слову; его дом – воплощение народного русского быта. Они считали, что обман, хищничество, страсть к обогащению, жестокость не свойственны настоящему купечеству, что это все наносное. Обращаясь к славянофилам, Григорьев замечал: «Убежденные, как вы же, что залог будущего России хранится только в классах народа, сохранившего веру, нравы, язык отцов, – в классах, не тронутых фальшью цивилизации, – мы не берем таковым исключительно одно крестьянство: в классе среднем, промышленном, купеческом по преимуществу видим старую извечную Русь».

Подписчиков у «Москвитянина» было всего 300. Журнал подвергался критике и со стороны славянофилов, и со стороны западников. В 1856 году он прекратил свое существование.

У самих славянофилов до середины 50-х годов вообще не было своего органа печати; только после воцарения Александра II и пробуждения надежд на перемены в обществе они всерьез взялись за подготовку издания своего журнала: для них чрезвычайно важна была возможность обсуждать в печати свои заветные идеи – отмену крепостного права и созыв «общей Земской Думы». С 1856 года стала выходить «Русская беседа».

Основным конкурентом «Отечественных записок» стал «Современник» под руководством Некрасова. Именно туда перешел Виссарион Белинский, однако он уже был настолько болен, что успел опубликовать в журнале только одну большую статью – «Взгляд на русскую литературу 1847 года».

Коммерческий успех «Петербургского сборника» и «Физиологии Петербурга» показал, что Некрасов превосходно умеет вести дела; он вполне мог взяться за издание журнала, который бы собрал вокруг себя литературные силы, близкие «натуральной школе». Некрасов очень хотел составить конкуренцию «Отечественным запискам» и забрать оттуда Белинского.

Открыть новый журнал было невозможно: цензурных разрешений новым журналам не давали – оставалось только перекупить уже существующее издание. Авдотья Панаева, жена Ивана Панаева и возлюбленная Некрасова, вспоминала, что Некрасов, Панаев и другие чуть не до рассвета сидели, вспоминая, какие дышащие на ладан журналы существуют, – пока, наконец, Панаев не вспомнил о «Современнике». В 1846 году «Современник» был куплен у Плетнева, и его издателями стали Некрасов и Панаев, а официальным редактором – Александр Никитенко, профессор Петербургского университета и цензор. Никитенко вскоре оставил пост, поскольку решил, что его используют в качестве зиц-председателя и не дают ему редактировать журнал так, как он считает нужным. И в самом деле: Некрасов и Белинский четко знали, как хотят вести журнал. Некрасову, однако, часто ставили потом в вину, что он стал руководителем журнала, а Белинский – только рядовым сотрудником.

Некрасов оказался прекрасным редактором и издателем. Он умел уговаривать авторов и цензоров (а цензоров – даже подкупать хитрым образом: просил их написать маленькую рецензию, переписывал ее целиком, а цензору выплачивал увеличенный гонорар: редактору виднее, что заслуживает больших гонораров). Он сам писал все, чего недоставало в журнале, редактировал и корректировал – и жаловался, что иногда без остановки писал более суток. Для каждого номера он читал по 12 тысяч страниц рукописей.

Ему в самом деле удалось создать лучший в России литературный журнал. Среди авторов «Современника» очень скоро оказались Тургенев, Герцен, молодой Достоевский, Огарев, Гончаров, Островский, впоследствии Толстой. Дела журнала шли хорошо, и Некрасов имел возможность платить своим авторам щедрые гонорары. «Современник» был дешевле «Отечественных записок», у него были бесплатные приложения – книги отдельных писателей или альманахи.

Выход каждого номера «Современника» Некрасов отмечал грандиозным обедом, на который приглашал всех авторов. Недаром Корней Чуковский замечал, что если бы на одном из таких обедов в гостиной обвалился потолок, погибла бы вся русская литература.

Однако на втором году издания «Современник» столкнулся с угрозой закрытия: в России снова наступил политический заморозок.

После французской революции 1848 года усилились цензурные требования к журналам. Белинский оказался политическим преступником: одно только чтение его письма к Гоголю или его распространение годом спустя послужило основанием для смертного приговора. Белинского вызвали в Третье отделение, но он, умирающий, не мог встать с постели, поэтому его не тронули; он скончался 26 мая 1848 года. В 1849 году после дела петрашевцев журнал лишился и Достоевского. Герцен и Тургенев уехали за границу еще в 1847 году.

У «Современника» стало меньше авторов, а цензура запрещала все больше текстов, так что в журнале стали возникать пустоты. Чтобы как-то их заполнить и иметь возможность рассылать журнал подписчикам, Некрасов и Авдотья Панаева стали писать в четыре руки длинный авантюрный роман «Три стороны света» – первое в русской литературе произведение, написанное в соавторстве. За ним последовал роман «Мертвое озеро». Журнал стал печатать фельетоны Дружинина, юмористические рассказы, светские повести, которые год-два назад даже не стали бы всерьез рассматривать для публикации.

«Мрачное семилетие»

В феврале 1848 года французский король Луи-Филипп I был свергнут, а во Франции провозглашена республика. Вслед за этим революционные настроения охватили всю Европу – эти события получили в истории название «Весна народов».

Император Николай I, узнав о происходящем, остановил бал в Зимнем дворце и произнес, обращаясь к своим офицерам, хрестоматийную фразу: «Седлайте коней, господа! В Париже опять революция!» Он опасался, как сейчас говорят, «экспорта революции» и вначале даже рассматривал идею интервенции в Европу, однако более всего его беспокоило, чтобы революционные идеи не проникли в Российскую империю: восстание декабристов и Польское восстание 1830 года, последовавшее за французской революцией, еще были свежи у него в памяти.

14 марта царь издал Высочайший манифест о событиях в Западной Европе:

«Возникнув сперва во Франции, мятеж и безначалие скоро сообщились сопредельной Германии и, разливаясь повсеместно с наглостию, возраставшею по мере уступчивости Правительств, разрушительный поток сей прикоснулся, наконец, и союзных НАМ Империи Австрийской и Королевства Прусского. Теперь, не зная более пределов, дерзость угрожает, в безумии своем, и НАШЕЙ, Богом НАМ вверенной России.

Но да не будет так!

По заветному примеру Православных НАШИХ предков, призвав в помощь Бога Всемогущего, МЫ готовы встретить врагов НАШИХ, где бы они ни предстали, и, не щадя СЕБЯ, будем, в неразрывном союзе с Святою НАШЕЮ Русью, защищать честь имени Русского и неприкосновенность пределов НАШИХ».

Историк отечественной журналистики и цензуры Михаил Лемке объяснял ту тревогу, с которой власти отнеслись к французской революции, так: «Не было никакого повода опасаться волнений и беспорядков, однако память о катастрофе 1825 года была еще свежа, а мнения, господствовавшие в некоторых наших литературных кружках, казались органически связанными с крайними учениями французских теоретиков. Поэтому император повелел принять энергичные и решительные меры „против наплыва в Россию разрушительных теорий“».

Источником распространения революционных идей император считал прессу и систему высшего образования. Изучение современной западной философии, студенческие кружки – именно отсюда, по его мнению, расходилась по стране опасная подрывная активность.

Поэтому первый удар пришелся на университеты: они совершенно лишились автономии, которая была существенно урезана еще в 1830 году; им запретили преподавать философию и государственное право, а преподавание логики и психологии было поручено профессорам богословия. Университетам запретили выписывать газеты и журналы, ученых перестали выпускать за границу в командировки. Впрочем, не только их.

Выезд за границу оказался затруднен для большей части населения – кроме разве что моряков, паломников и тех, кто должен бывать за границей по роду службы. Гражданам России, находящимся во Франции, было велено вернуться на родину. Ввоз иностранных книг и периодики в страну был резко ограничен – почти запрещен, деятельность цензуры усилена.

В феврале был создан «Комитет для высшего надзора за духом и направлением печатаемых в России произведений» под руководством Александра Меншикова. Комитет стал главным цензурным ведомством в стране, отняв эту роль у Министерства просвещения; его работа была окружена завесой тайны, его деятельность не регламентировалась никакими законами, подчинялся он только императору – и лично ему направлял записки о выявленных книгах с предосудительным содержанием. Постановления комитета сообщались министру просвещения Сергею Уварову с тем, чтобы он уже сам сообщал их подчиненным от своего лица.

Историк цензуры Павел Рейфман пишет: «Комитет сразу же потребовал программы всех журналов, фамилии издателей, редакторов, сотрудников. Первое предложение 7 марта (отражено в распоряжении министра просвещения 12 марта): 1. цензурному начальству созвать всех цензоров, объявить им, что правительство обратило внимание «на предосудительный дух многих статей»; 2. предупредить их, что «за всякое дурное направление статей журналов, хотя бы оно выражалось в косвенных намеках», цензоры, сии статьи пропустившие, подвергнутся строгой ответственности. Главноуправляющему цензуры за упущения строго взыскивать с цензоров. 3. цензоры «не должны пропускать в печать выражений, заключающих намеки на строгости цензуры». 4. запрещено говорить в журналах о содержании, тем более печатать отрывки в подлиннике или в переводе из запрещенных иностранных книг». Цензорам запрещалось пропускать в печать «вообще суждения о современных правительственных мерах».

В истории русской литературы начался период, который назвали «мрачным семилетием». Он окончился только со смертью императора в 1855 году. Герцен писал об этом времени: «Наша литература, от 1848 до 1855 гг., походила на лицо в моцартовой „Волшебной флейте“, которое поет с замком на губах».

Корней Чуковский в своей книге «Мастерство Некрасова» так рассказывал о «мрачном семилетии»: «То, что еще месяц назад беспрепятственно разрешалось цензурой, теперь было объявлено преступной крамолой, направленной к потрясению основ государства».

В официальном языке того времени – в языке доносов и казенных реляций – зазвучало слово «коммунист», которое применялось огулом ко всякому, кого подозревали в недовольстве властями. Булгарин во всех своих доносах твердил о зловредности «коммунистической шайки писак». Одно из первых мест в этой шайке им отводилось Некрасову. «Некрасов, – сообщал он жандармам, – самый отчаянный коммунист… Он страшно вопиет в пользу революции».

Меншиков сообщил Уварову, что находит крайне предосудительным направление «Отечественных записок» и «Современника». Редакторов обоих журналов (Краевского и Никитенко, Некрасова и Панаева) вызвали в Третье отделение и провели с ними разъяснительную работу, пообещав неминуемую каторгу за распространение коммунистической заразы. Редактор «Отечественных записок» Андрей Краевский очень испугался. Он покаялся, изъявил самые верноподданнические чувства, выразил готовность публиковать тексты о вредном направлении умов в Европе и сам написал статью «Россия и Западная Европа в настоящую минуту», где резко критиковал позицию своего бывшего сотрудника Белинского. Белинский в это время умирал от чахотки; статья датирована 25 мая 1848 года – кануном смерти Белинского (по старому стилю).

Белинского преследовать было уже невозможно, но само имя его теперь находилось под запретом, так же как и понятие «натуральная школа» – теперь для разговора о ней приходилось пользоваться эвфемизмами, из которых главными стали «литература гоголевского периода» и «гоголевское направление» (первый термин принадлежит Николаю Чернышевскому, второй – Александру Дружинину).

Некрасову, редактору «Современника», из-за карикатуры «Белинский, не узнающий свою статью после напечатания», цензура запретила публиковать бесплатное приложение к журналу – «Иллюстрированный альманах»; весь тираж погиб, и чудом сохранилось несколько экземпляров. Некрасов потерял на этом 4000 рублей личных денег.

В апреле тайный Комитет возглавил Дмитрий Бутурлин, известный тем, что находил крамолу даже в акафисте Покрова Божьей Матери, составленном святителем Димитрием Ростовским (там шла речь об укрощении «жестоких владык»).

Некрасов писал о Бутурлине:

Фанатик ярый Бутурлин,

Который, не жалея груди,

Беснуясь, повторял одно:

«Закройте университеты,

И будет зло пресечено!»

В 1849 году Бутурлин в самом деле выступил с инициативой закрыть все университеты как рассадники вольнодумства. Уваров пытался бороться с Бутурлиным, однако в конечном итоге эта борьба окончилась отставкой самого Уварова. Новым министром стал Платон Ширинский-Шихматов, который заявлял, что «польза философии не доказана, а вред от нее возможен» и настаивал на том, чтобы «впредь все положения науки были основаны не на умствованиях, а на религиозных истинах в связи с богословием».

Александр Никитенко, бывший редактор «Современника», университетский профессор и цензор, писал в дневнике в апреле 1848 года: «Панический страх овладел умами. Распространились слухи, что комитет особенно занят отыскиванием вредных идей коммунизма, социализма, всякого либерализма, истолкованием их и измышлением жестоких наказаний лицам, которые излагали их печатно или с ведома которых они проникли в публику. «Отечественные записки» и «Современник», как водится, поставлены были во главе виновников распространения этих идей. Министр народного просвещения не был приглашен в заседания комитета; ни от кого не требовали объяснений; никому не дали знать, в чем его обвиняют, а между тем обвинения были тяжкие. Ужас овладел всеми мыслящими и пишущими. Тайные доносы и шпионство еще более усложняли дело. Стали опасаться за каждый день свой, думая, что он может оказаться последним в кругу родных и друзей».

20 декабря 1848 года Никитенко записал в дневнике: «Теперь в моде патриотизм, отвергающий все европейское, не исключая науки и искусства, и уверяющий, что Россия столь благословенна Богом, что проживет одним православием, без науки и искусства. Патриоты этого рода не имеют понятия об истории и полагают, что Франция объявила себя республикой, а Германия бунтует оттого, что есть на свете физика, химия, астрономия, поэзия, живопись и т. д.».

Те же тенденции – общий испуг, доносы и демонстративный патриотизм – отмечал в дневнике и Павел Анненков. Он писал в 1849 году: «Терроризация достигла и провинции. Города и веси сами указывают, кого хватать из так называемых либералов; доносы развиваются до сумасшествия; общее подозрение всех к каждому и каждого ко всем. …Между тем у лихоимцев, казнокрадов и наиболее грубых помещиков развивается патриотизм – ненависть к французам и Европе: «Мы их шапками закидаем!» – и родомонтада [хвастовство], скрывающая плохо радость, что все досадные вопросы о крепостничестве и проч. теперь похоронены. Отсюда и энтузиастическое настроение относительно правительства. Возникает царство грабежа и благонамеренности в размерах еще не бывалых».

Обвинения в предосудительном образе мыслей были предъявлены и славянофилам. Им запретили носить бороды; их личную переписку досматривали, подозревая в том, что в их среде действует тайное общество. В 1849 году арестовали 26-летнего чиновника, славянофила Ивана Аксакова; поводом для ареста стали его письма отцу, в которых нашли признаки опасного либерализма. Жандармы допросили Аксакова, царь лично ознакомился с протоколом допроса и велел Аксакова «вразумить и отпустить». Аксакова отправили в Ярославскую губернию изучать секту бегунов. Там, в командировке, больше похожей на ссылку, он написал в 1854 году:

Клеймо домашнего позора

Мы носим, славные извне:

В могучем крае нет отпора,

В пространном царстве нет простора,

В родимой душно стороне!

Дело Петрашевского

Больше всего современников испугало дело «петрашевцев» – членов кружка Михаила Буташевича-Петрашевского.

Молодые люди конца сороковых годов были уже более радикальны, чем западники (впрочем, и западники успели разделиться на революционных и умеренных). Молодежь уже не просто говорила об общей с западными странами дороге социального прогресса, а изучала философию французских утопистов-социалистов, в первую очередь Фурье, и радостно приветствовала французскую революцию.

Петрашевский в 1845 году составил «Карманный словарь иностранных слов, вошедших в состав русского языка» в двух частях; они были изданы в 1846 году. Это был толковый словарь, где в духе социал-утопизма толковались такие слова, как идеал, обскурантизм, оппозиция, прогресс и т. п. Словарь при этом был посвящен великому князю Михаилу Павловичу. В 1845 году цензура пропустила его, однако в 1849 году его тираж был изъят, и 1599 экземпляров из отпечатанных 2000 были сожжены. После этого власти решили внимательнее присмотреться к Петрашевскому.

По пятницам у него дома собирался кружок, члены которого обсуждали вопросы философии, экономики и политики. Таких кружков в Петербурге было несколько – например, еще один собирался у известного переводчика Иринарха Введенского. Однако в среду петрашевцев внедрили тайного агента полиции Ивана Липранди, и именно его записи о собраниях, которые он делал в течение года, легли в основу обвинений, предъявленных членам кружка. В апреле 1849 года 23 человека были арестованы – в том числе Петрашевский, Достоевский и поэт Алексей Плещеев. Большинству арестованных вменялось в вину либо чтение вслух в присутствии других письма Белинского к Гоголю, либо недонесение о собраниях; в обвинение самому Петрашевскому было включено издание «Карманного словаря».

Некрасов писал в стихотворном послании А. Н. Еракову:

Помню я Петрашевского дело,

Нас оно поразило, как гром,

Даже старцы ходили несмело,

Говорили негромко о нем.

Молодежь оно сильно пугнуло,

Поседели иные с тех пор,

И декабрьским террором пахнуло

На людей, переживших террор.

Вряд ли были тогда демагоги,

Но сказать я обязан, что все ж

Приговоры казались нам строги,

Мы жалели тогда молодежь.

Петербург действительно затаился в ужасе: память об арестах после декабрьского восстания еще была свежа.

В декабре 1849 года суд приговорил всех арестованных петрашевцев к расстрелу. После этого осужденные провели восемь месяцев в одиночных камерах Петропавловской крепости.

22 декабря 1849 года (3 января 1850 года) арестованных петрашевцев привезли на Семеновский плац, надели на них балахоны смертников, над головой дворян преломили шпаги – в знак лишения их всех прав и принадлежности к сословию. Первым трем завязали глаза, привязали их к столбам, солдатам был отдан приказ целиться. Только после этого им было торжественно объявлено о помиловании и замене смертной казни каторгой или ссылкой. Петрашевского приговорили к бессрочной каторге, Достоевского и Плещеева – к четырем годам; Плещееву затем заменили каторгу ссылкой солдатом в 1-й Оренбургский линейный батальон.

Достоевский в этот день записал: «Ведь был же я сегодня у смерти, три четверти часа прожил с этой мыслью, был у последнего мгновения и теперь еще раз живу… Жизнь – дар, жизнь – счастье, каждая минута могла быть веком счастья…»

Затишье

Начало пятидесятых годов – время застоя в общественной жизни и тишины в литературе. В 1852 году умер Гоголь, но пресса благоразумно помалкивала. Тургенев написал некролог, в котором назвал Гоголя великим, – но великими можно было называть только царей и полководцев; Тургенев за свою дерзость был арестован, отправлен на съезжую (нечто вроде нынешнего СИЗО; там содержались задержанные), провел там месяц, в течение которого написал «Муму», и был выслан в Спасское-Лутовиново с запретом жить в столицах. Разрешение вернуться он получил только через два года по хлопотам Алексея Толстого, который был другом детства наследника-цесаревича.

Салтыков-Щедрин провел в вятской ссылке семь лет – ровно по хронологическим границам «семилетия».

Достоевский – на каторге. Плещеев – в солдатах. Герцен – за границей. Некрасов, больной горловой болезнью, уехал лечиться в Италию. Гончаров в 1852 году отправился в кругосветное путешествие на фрегате «Паллада». Фет – в армии; впрочем, он только что издал сборник стихотворений, который по достоинству оценили все журналы.

Тютчев не публикует стихов, зато пишет статьи и стихи о славянском единстве и ключевой роли России в нем.

Самыми заметными поэтами на опустевших журнальных страницах оказываются Алексей Толстой, Яков Полонский, Аполлон Григорьев, Аполлон Майков, Лев Мей; расцветает женская лирика: Евдокия Ростопчина, Каролина Павлова, Юлия Жадовская – признанные поэты с собственным узнаваемым голосом.

Зато «Современник» в 1852 году получил рукопись повести «Детство», подписанную инициалами Л. Н. Т., и сразу издал ее. Критика сразу признала автора повести, молодого юнкера Льва Толстого, многообещающим талантом. Сам юнкер Толстой служит на Кавказе, где идет война.

В цензурно одобряемой литературе процветают православие-самодержавие-народность. По-прежнему издаются второсортные исторические романы и светские повести в отмирающем романтическом духе. По-прежнему читают Загоскина, в моде авантюрные романы Вонлярлярского.

Как зачастую бывает, когда литература не может существовать в письменной форме, она находит возможности для устного бытования: снова ожили литературные кружки и салоны: у Каролины Павловой, у Евдокии Ростопчиной, у Владимира Одоевского, Владимира Соллогуба, Петра Плетнева и др.

В театре ставят драмы Нестора Кукольника и легкомысленные водевили. «Горе от ума» запрещено для постановки в провинциальных театрах, запрещены «Макбет», «Коварство и любовь», в 1850 году запрещена первая пьеса Островского «Свои люди – сочтемся», а драматург отдан под полицейский надзор; только спустя три года до сцены добралась его пьеса «Не в свои сани не садись». Запрещена пьеса Тургенева «Нахлебник». В 1851 году Александринский театр поставил абсурдную комедию Алексея Толстого и Алексея Жемчужникова «Фантазия» – пародию на все водевильные штампы сразу. Император, который присутствовал на представлении, уехал, не дождавшись окончания, и сразу запретил комедию.

В 1853 году началась Крымская война. Армии не хватало сил, вооружения, она технически сильно отставала от противника. Война, закончившаяся поражением России, вскрыла множество застарелых нарывов в общественной жизни, проблем организации, обучения, снабжения армии, в управлении страной.

18 февраля (2 марта) 1855 года умер Николай I. Страна стояла на пороге больших перемен.

Все переворотилось и только укладывается

Оттепель

К середине пятидесятых годов все российское общество, даже его консервативная верхушка, понимало, что так дальше жить нельзя. После пережитого национального унижения, полной катастрофы, к которой привело правление Николая I, общество совершенно не верило в то, что благополучие страны хоть как-то связано с отказом от гражданских прав и зажимом свобод.

На нового императора возлагали огромные надежды – и он, хотя вовсе не был склонен к либерализму, тоже понимал, что принимать решения, связанные прежде всего с крестьянской реформой, в любом случае придется: лучше реформа сверху, чем революция снизу.

Общество объединяется в общем стремлении к переменам. Все мысли – о будущем страны и ее жителей. Все пытаются заглянуть в завтрашний день и увидеть там что-то обнадеживающее, разглядеть в дне сегодняшнем зачатки будущего. Тютчев, близкий ко двору и вхожий в салоны великих княгинь, замечает робкие признаки перемен сверху и первым произносит слово «оттепель».

Внимательный Тургенев первым разглядел «нового героя» – не рефлексирующего и страдающего от собственной ненужности, а убежденного позитивиста, думающего о настоящем деле, реальной пользе, которую может принести стране и людям. Правда, когда этот «новый герой» воплотился в облике Базарова в «Отцах и детях», автору пришлось уложить его в могилу, потому что заглянуть вперед на несколько лет и понять, что именно будет там с этим социальным и человеческим типом, он все-таки не мог.

Для литературы на первый план вышли вопросы общественного устройства и возможности его изменения к лучшему. Они обсуждались отнюдь не только в Главном комитете по крестьянскому делу (он был создан в 1858 году), но и в гостиных, в частной переписке, насколько позволяла цензура – в публицистике. И, разумеется, в литературе: социальная проблематика стала важнее любой другой; на социальных вопросах сконцентрировалась проза, социальные проблемы пробились в драматургию, ими занялась литературная критика, для которой очень часто и книги, и творчество того или иного автора становились поводом для разговора об окружающей действительности, а не о том, как эта действительность изображена в литературном произведении.

В прозе по-прежнему популярнее всего направление, заданное «натуральной школой», – его теперь именуют «гоголевской школой» или «реальным направлением»; термин «реализм» пока не употребляется. Однако внутри «реального направления» постепенно вызревает новая литературная форма, которая вбирает в себя едва ли не весь опыт предшественников – и российских, и зарубежных: и светскую повесть с ее напряженным вниманием к душевной жизни героев, и семейный роман с его неторопливым повествованием о частной жизни, и авантюрный роман с его запутанными перипетиями, и исторический роман с его широкой панорамой событий и лиц, с его особым колоритом – перечислять можно долго; даже, кажется, совсем не нужный реалистам опыт романтиков с их мистикой, фантасмагорией, гротеском – и тот оказывается востребован. И конечно, очень важен оказался опыт «натуральной школы» с ее вниманием к обыкновенному человеку, к бытовым подробностям его повседневной жизни, с ее бережным отношением к человеческой душе, с острым интересом к социальным вопросам. Читать физиологические очерки публике уже наскучило: пришла пора не только наблюдать, но и осмыслять, и обобщать увиденное.

Так рождается классический русский роман. Он совершенно не похож на классический западноевропейский роман, он настолько выламывается из всех жанровых рамок, что едва ли не для каждого значительного романа приходится придумывать особые жанровые уточнения. Достоевский предполагал, что дело в том, что традиционный роман имел дело с устоявшейся жизнью дворянского круга, а новым романистам пришлось осмыслять текучий процесс жизни, в которой старое только сменяется новым и еще нет ничего устоявшегося («все переворотилось и только укладывается», как сказал Толстой в «Анне Карениной»).

Первыми ласточками уже стали «Бедные люди» Достоевского (1846) и «Обыкновенная история» Гончарова (1847). В Петербург из рассеяния возвращаются лучшие прозаики – и Некрасов старается всех их привлечь в «Современник».

Приезжает из Спасского-Лутовинова Тургенев; в 1856 году в «Современнике» публикуется его «Рудин», в 1859-м – «Дворянское гнездо». Следующие два романа, «Накануне» (1860) и «Отцы и дети» (1862), опубликованы уже после его разрыва с некрасовской редакцией в «Русском вестнике» у Каткова.

Гончаров в 1855 году возвращается из кругосветного путешествия, работает над «Фрегатом “Паллада”» (опубликован в 1858 году) и «Обломовым», который выходит в 1859-м в «Отечественных записках» Краевского.

В 1856 году возвращается с Крымской войны и выходит в отставку Лев Толстой. Он приезжает в Петербург, где литературные круги встречают его с распростертыми объятиями. В «Современнике» уже опубликованы его «Детство» и «Севастопольские рассказы».

В 1857 году получает право публиковаться, а в 1859 году возвращается с каторги Достоевский, уже переживший страшный опыт издевательской инсценировки казни и опыт каторги, следствием которого стал духовный переворот. Он готовит публикацию «Записок из Мертвого дома». Опубликованные в 1861–1862 годах в собственном журнале братьев Достоевских «Время», «Записки» принесли своему создателю славу «современного Данте».

Но время настоящего расцвета романа еще впереди, в 1860–1870-х годах.

В русской прозе появляются новые герои: не только «лишние люди» и «новые люди», замеченные Тургеневым, но и «деловые люди» – первым таким героем, пожалуй, становится Калинович, герой романа Писемского «Тысяча душ» (1858), история восхождения бедного выпускника университета к карьерным вершинам.

В драматургии тоже начинается новая глава: в пьесах Островского открывается целый мир русского купечества – с его особыми привычками, особой манерой говорить, особым способом вести дела. Критикам славянофильского толка именно первые пьесы Островского казались истинным воплощением всего народного, самобытного, здорового. А вот Николай Чернышевский в журнале «Современник» называл их «слабыми и фальшивыми».

Русская поэзия, осиротевшая после смерти Пушкина и Лермонтова, пережила непоэтические сороковые годы, когда она, по выражению Герцена, «онемела», и журналы почти вовсе не печатали стихов. Теперь интерес к стихам отчасти вернулся, и в поэзии появились такие гиганты, как Тютчев и Фет. В 1854 году выходит первый сборник Тютчева, в 1850-м и 1856-м – второй и третий сборники Фета, в 1856-м – первый сборник Некрасова. Активно пишут Аполлон Майков, Яков Полонский, Алексей Толстой. Но возвращение поэзии к читателю оказалось сопряжено с историческим спором о «чистом искусстве», и некоторым поэтам – в первую очередь Случевскому и Фету – стоило нескольких лет поэтического молчания.

В критике и публицистике продолжается спор Гражданина и Поэта. Некрасов кажется воплощением гражданской поэзии, Фет, Тютчев, Майков, Толстой, Полонский – воплощением поэзии «чистой». Но при этом Некрасов оказывается тончайшим лириком, а Алексей Толстой в своих сатирических стихах и эпиграммах невероятно злободневен и остер на язык; при этом каждый крупный поэт по-своему служит правде жизни, по-своему слышит чистые звуки, по-своему поет. Однако критики, увлеченные теоретическим спором – не столько о поэзии даже, сколько о путях развития общества, вместе с водой все чаще выплескивают и ребенка.

К оценке прозы критика тоже все чаще подходит с гражданской точки зрения: для нее важно обсудить не столько мастерство писателя, сколько то, что писатель заметил в общественной жизни России, поговорить о человеческих типах, о возможных стратегиях поведения в тех ситуациях, в которые автор ставит героев, – словом, текст становится для критика поводом для анализа психологической или социальной ситуации, учебной задачкой, клиническим случаем, на котором студенты могут чему-то научиться. Именно так построены классические статьи Добролюбова «Обломовщина» (где роман Гончарова становится поводом для разговора о паразитической сущности дворянства), «Луч света в темном царстве» (где критик говорит не столько о пьесе Островского, сколько о дремучем «темном царстве» и о необходимости сильной, новой личности, способной ему противостоять, – не нового героя в литературе, а именно новой личности в действительности), «Когда же придет настоящий день» (где речь идет уже о том, есть ли у нас уже люди, способные к действию, то есть к революционной борьбе).

Журналистика ожила

В журналистике по-прежнему задавал тон «Современник» – самый популярный журнал у читателей с тиражом в 7000 экземпляров на 1861 год[59].

В политическом отношении журнал занимал радикальную, но не крайнюю позицию. Основное внимание редакция уделяла вопросу отмены крепостного права, причем публицисты журнала отстаивали интересы крестьян и писали о том, что крепостной труд экономически невыгоден и неэффективен. Журнал полемизировал с «Земледельческой газетой» и «Журналом землевладельцев», утверждая, что крестьяне не нуждаются в отеческом руководстве и попечении помещиков.

Именно для того, чтобы усилить публицистическую и критическую составляющую журнала во время, когда журнальная полемика требовала искусных бойцов, Некрасов пригласил в журнал Николая Чернышевского, а затем Николая Добролюбова. Оба они занимали революционно-демократические позиции; политические оценки лежали в основе их критических суждений. Это стало причиной раскола в редакции: писатели, придерживающиеся менее радикальных политических взглядов, один за другим покинули редакцию. Тургенев, как рассказывали современники, предлагал Некрасову выбирать между ним и Добролюбовым; Некрасов счел необходимым оставить в журнале критический отдел, пусть даже лишившись лучших авторов.

В начале 1860-х годов для «Современника» началась черная полоса. В 1861 году умер от чахотки Добролюбов. Затем издание журнала было приостановлено на восемь месяцев; потом в 1862 году арестован Чернышевский. В 1863 году Некрасову разрешили возобновить издание журнала, и в состав его редакции среди других новых членов вошел Салтыков-Щедрин. Однако уже в следующем году он покинул редакцию из-за разногласий с другими ее членами, и среди сотрудников Некрасова больше не осталось никого равного ему талантом.

В шестидесятых годах в «Современнике» увидели свет роман Чернышевского «Что делать?», написанный в Петропавловской крепости, произведения Василия Слепцова, Федора Решетникова, Салтыкова-Щедрина.

В 1866 году студент Дмитрий Каракозов совершил покушение на императора Александра II. Во время обыска при нем были найдены журналы «Современник» и «Русское слово». Над «Современником» нависла угроза закрытия. Высказывались догадки, что и Некрасову угрожал арест. Некрасов сделал неловкую и отчаянную попытку спасти журнал: в Английском клубе, членом которого он был, давали торжественный обед в честь Михаила Муравьева – Муравьева-«вешателя», прославившегося подавлением Польского восстания в 1863 году. Сейчас Муравьев был назначен председателем Верховной комиссии по делу о покушении на царя, и судьба журнала зависела от его личной воли. Некрасов во время обеда прочитал Муравьеву оду, написанную в его честь. Сам Муравьев, по воспоминаниям современников, отнесся к этому поступку едва ли не брезгливо и на вопрос Некрасова, можно ли ее напечатать, холодно ответил «не советую». Журнал это не спасло, он все равно был закрыт по личному распоряжению императора, так же как и «Русское слово». А Некрасова возненавидели все, кто только что считал его духовным вождем. Его устно и письменно, в глаза и за глаза называли подлецом.

Сам Некрасов бесконечно каялся в этой ошибке и горестно писал в предсмертном стихотворении:

He тopгoвaл я лиpoй, нo, бывaлo,

Koгдa гpoзил нeyмoлимый poк,

У лиpы звyк нeвepный иcтopгaлa

Moя pyкa…

«Библиотека для чтения», некогда популярный журнал, почти совсем разорился. В 1856 году издатель Печаткин отстранил Осипа Сенковского от редактирования; редактором стал ушедший из «Современника» писатель и критик Александр Дружинин. Вскоре его соредактором, а затем и редактором, стал Алексей Писемский, а с 1863 года – Дмитрий Боборыкин.

«Отечественные записки» так и не оправились от испуга «мрачного семилетия»: журнал превратился, скорее, в научно-литературный: публиковал исследования в области истории, фольклора, истории литературы. Журнал постепенно терял подписчиков, но оставался уважаемым изданием и у читателей, и у авторов: именно в нем увидели свет «Тысяча душ» Писемского и «Обломов» Гончарова, а в 1866 году – «Островитяне» Лескова. К 1861 году его тираж составлял 4000 экземпляров.

Журнал придерживался очень умеренного политического курса. Именно «Отечественные записки» получили разрешение от правительства на полемику с герценовским «Колоколом».

В 1866 году, после закрытия журнала «Современник», Некрасов и издатель «Отечественных записок» Андрей Краевский заключили договор, по которому руководство журналом переходило в руки Некрасова.

«Колокол» – газета, которую Герцен издавал в Лондоне в 1856–1857 годах (именно в ней появились некрасовские «Размышления у парадного подъезда»). Приложением к ней выходил альманах «Полярная звезда», на обложке которого Герцен разместил портреты пятерых казненных декабристов. Альманах издавался с 1855-го по 1868 год и стал первым русским бесцензурным литературным изданием. Именно в нем впервые увидели свет запрещенные стихи Пушкина, Лермонтова и Рылеева, переписка Белинского и Гоголя, «Былое и думы» самого Герцена, записка Липранди – доносчика по делу петрашевцев. После крепостной реформы герценовские издания стали терять популярность в России: Герцен уже не казался достаточно радикальным, революционным. 1 марта 1860 г. в «Колоколе» появилось «Письмо из провинции», подписанное «Русский человек». Автор считал, что Герцен не прав в своем стремлении разрешить крестьянский вопрос мирным путем. Он писал, что «Колокол» должен «благовестить не к молебну, а звонить в набат», «звать Русь к топору». Герцен в редакционном предисловии отверг идею призывать к топору, «пока останется хоть одна разумная надежда на развязку без топора».

После Польского восстания 1862–1863 годов, когда Герцен поддержал восставших, многие в России отвернулись от него как от предателя и государственного изменника. В 1868 году «Полярная звезда» прекратила существование. Другие попытки Герцена издавать периодику на русском языке тоже больше не имели успеха.

Основную конкуренцию «Современнику» составляли «Русское слово» (4000 подписчиков) и «Русский вестник» (5700 подписчиков), а также «Время», которое уже в первый год существования сравнялось тиражом с «Русским словом».

«Русский вестник» выходил в Москве с 1856 года. Одним из его основателей и редактором стал литературный критик Михаил Катков. В первые годы существования журнал придерживался либерального направления, поддерживал идею реформ сверху, говорил о конституционной монархии и парламентаризме.

В это время в журнале публиковались «Губернские очерки» Салтыкова-Щедрина, проза Мельникова-Печерского, Сергея Аксакова, Гончарова, стихи Плещеева, Фета, Тютчева, пьеса Островского «В чужом пиру похмелье». Именно сюда стали отдавать для публикации свои новые романы прозаики, которых отпугнул или никогда не привлекал радикализм обновленного критического отдела «Современника». В «Русский вестник» Тургенев отдал свои романы «Отцы и дети», «Накануне» и «Дым»; Толстой – «Семейное счастие», «Казаков», «Войну и мир», «Анну Каренину»; Достоевский – «Преступление и наказание», «Идиота», «Бесов», «Братьев Карамазовых»; Лесков – «На ножах» и «Соборян»; Алексей Толстой – «Князя Серебряного».

После крепостной реформы журнал стал занимать более консервативные позиции. Фет принес сюда свои очерки «Из деревни», где описывал пореформенные отношения помещика с крестьянами, занимая позицию землевладельца. Затем журнал опубликовал «антинигилистические» романы Крестовского «Панургово стадо» и «Две силы» и Лескова «На ножах». В «Русском вестнике» стали печататься авторы крайне консервативных воззрений: Константин Леонтьев, обер-прокурор Синода Константин Победоносцев и др.

Журнал «Время» издавали братья Федор и Михаил Достоевские. Он начал выходить в 1861 году. В его редакции, кроме Достоевских, работали Аполлон Григорьев и Николай Страхов. Со временем к журналу примкнули авторы-славянофилы из закрывшегося «Москвитянина». Направление журнала сам Достоевский определил в «Объявлении о подписке на журнал „Время“ на 1861 год», опубликованном в сентябре 1860 года. Сейчас направление «Времени» определяют как «почвенничество», но это термин позднейший, сам Достоевский им не пользовался. Почвенники верили в особый путь России, связанный с православием, и верили, что миссия России – спасти все человечество. Они считали путь, который предлагали революционные демократы, губительным, и полагали, что стране необходимо всенародное единение на национально-религиозной почве.

Журнал выходил всего год; за это время он опубликовал произведения Островского, Салтыкова-Щедрина, Помяловского. Достоевский опубликовал во «Времени» свои «Записки из Мертвого дома», ставшие литературной и общественной сенсацией, и роман «Униженные и оскорбленные». В журнале печатались стихи Некрасова, Мея, Полонского, Майкова, Минаева и других, переводы из Гейне, Гюго, По и др.

Журнал был закрыт в 1863 году по высочайшему повелению из-за заметки Николая Страхова о Польском восстании, которая по недоразумению была сочтена антиправительственной. Когда недоразумение разъяснилось, Достоевские получили разрешение на выпуск журнала под новым названием.

С 1864 года стал выходить журнал «Эпоха» с тем же кругом авторов и редакционных сотрудников, однако подписка на него была значительно меньше, чем на «Время». В этом журнале Достоевский опубликовал «Записки из подполья», Лесков – повесть «Леди Макбет Мценского уезда», Тургенев – повесть «Призраки». В 1865 году умерли издатель журнала Михаил Достоевский и ведущий сотрудник Аполлон Григорьев, умерла жена Федора Достоевского, и он не смог справиться с бременем редакционных забот и финансовых проблем. Журнал закрылся в 1865 году.

Журнал «Русское слово» появился в 1859 году, и сначала его возглавляли Яков Полонский и Аполлон Григорьев. Однако уже в 1860 году редактором стал Григорий Благосветлов, тоже выходец из духовного сословия, как Чернышевский и Добролюбов. До этого он преподавал словесность и несколько лет прожил в Лондоне, где был учителем дочери Герцена. Благосветлов позвал в журнал молодых критиков – Дмитрия Писарева и Варфоломея Зайцева, куда более задиристых, чем Чернышевский и Добролюбов, и еще более радикальных в своем позитивистском убеждении, что литература должна приносить практическую пользу. Фактически «Русское слово» было печатным органом нигилистов. С журналом сотрудничал поэт Дмитрий Минаев, автор многочисленных пародий. Из прозаиков журнал публиковал Помяловского, Глеба Успенского, Решетникова, Станюковича и др. В 1866 году журнал, как и «Современник», был закрыт по личному распоряжению императора.

Важное порождение оттепели – сатирические журналы и приложения к журналам. Получить цензурное разрешение на такое издание было по-прежнему нелегко, однако при «Современнике» в 1859–1863 годах выходило приложение «Свисток», газета «Русский мир» в 1862–1863 годах издавала сатирический листок «Гудок», а с 1859-го по 1873 год в Петербурге выходил сатирический журнал «Искра». В них публиковали свои стихи, переводы, пародии молодые демократы: Николай Добролюбов, Дмитрий Минаев, Василий Курочкин.

Сатиры Салтыкова-Щедрина, пародийная маска Козьмы Пруткова, созданная Алексеем Толстым и братьями Жемчужниковыми, – тоже плоды эпохи великих перемен.

И снова о «чистом искусстве»

Молодой преподаватель словесности Чернышевский пришел в «Современник» в 1853 году. Выпускник педагогического института Николай Добролюбов – в 1856-м. Оба они происходили из семей священников.

Семьи белого духовенства, приходских батюшек, были близки к народу, погружены в самую гущу народной жизни, часто так же бедны, как и их прихожане. Но при этом священничество и диаконство получало образование, и это роднило их с людьми более высокого социального статуса. Примерно с середины XIX века образованные поповичи все чаще отказывались становиться священнослужителями, стремились получить светское высшее образование, что для них было чрезвычайно затруднено. Они обычно пополняли растущую прослойку интеллигенции – людей, занятых умственным трудом, – и привносили в нее христианскую этику, однако без религиозной составляющей: идеи братской помощи другим людям, самоограничения ради великой идеи, беззаветного служения, самопожертвования.

Современные исследователи по-разному пытаются определить степень влияния христианства на мировоззрение Чернышевского и Добролюбова. Александр Марков суммирует: «Движение революционных демократов-поповичей не имеет единой формулы до сих пор. В парижской эмиграции Бердяев, Георгий Федотов и Флоровский описывали его как атеистическую секту внутри православия, как мистическое чаяние равенства и экстатическое служение народу. Западные слависты, занимающиеся этим периодом, прежде всего Ирина Паперно и Лора Манчестер, напротив, видят в Добролюбове и Чернышевском прагматиков, прогрессистов, использующих религиозную образность в пропагандистских целях. Эти две позиции сходятся лишь в том, что за разночинцами-поповичами признается умение выстраивать образ себя по готовым житийным лекалам, а пламенные призывы основывать на библейской мессианской символике».[60]

Чернышевский и позднее Добролюбов, как и Некрасов, стали ключевыми сотрудниками «Современника», несмотря на то, что основные авторы и сотрудники журнала – как правило, дворяне, придерживающиеся более или менее либеральных взглядов – были настроены по отношению к ним резко отрицательно (в письмах, дневниках, воспоминаниях можно найти множество таких отзывов; Павел Анненков, к примеру, говорил о Чернышевском: «Он обладает хорошенькой женой, и это единственное изящество, которое, кажется, он понимает в свете»). Ведущий критик «Современника» Александр Дружинин, апологет «чистого искусства», с приходом Чернышевского был фактически вытеснен из журнала и стал редактором конкурирующего издания, «Библиотеки для чтения», которую и возглавлял до 1860 года.

Новые сотрудники превратили критический раздел журнала в раздел боевой полемики с литераторами и общественными деятелями, которые придерживались враждебных им взглядов – либеральных или консервативных. В своих «Очерках литературы гоголевского периода» Чернышевский, говоря о полемике Полевого и Белинского, отмечал: «Эстетические вопросы были для обоих по преимуществу только полем битвы, а предметом борьбы было влияние вообще на умственную жизнь». В общем, это можно отнести и к его собственной литературно-критической позиции, и к позиции Добролюбова.

Чернышевский уже во время сотрудничества с «Современником» защитил магистерскую диссертацию «Эстетические отношения искусства к действительности», где старался дать материалистическое определение прекрасного (в отличие от гегелевской эстетики, где прекрасное есть воплощение духа, а прекрасное в природе вовсе выводится за рамки исследования). Чернышевский пришел к выводу, что «прекрасное есть жизнь», и пояснил: «Из определения „прекрасное есть жизнь“ будет следовать, что истинная, величайшая красота есть именно красота, встречаемая человеком в мире действительности, а не красота, создаваемая искусством». Красота в искусстве, таким образом, всегда красота отраженная, она всегда ниже прекрасного в действительности; художник, таким образом, не создает, а воссоздает, воспроизводит красоту действительности, познает действительность, произносит свой «приговор над ней». Этот взгляд вызывал недоумение и возмущение Толстого, Тургенева, Достоевского, которые в целом его не принимали.

В своих «Очерках гоголевского периода русской литературы» Чернышевский противопоставлял «чистую художественность, чуждую определенного направления», которая, по его мнению, была свойственна творчеству Пушкина и литераторов его круга, и «критическое направление», появление которого в литературе он считает заслугой Гоголя; его симпатии на стороне «критического направления». Было бы, однако, неправильно приписывать Чернышевскому совершенно утилитарный взгляд на искусство – «сапоги выше Шекспира», как позже сформулировал Достоевский, обобщая критическую позицию Дмитрия Писарева.

Чернышевский писал, что вопрос о «чистом искусстве» не сводится к тому, «должна или не должна литература быть служительницею жизни, распространительницею идей, – она не может ни в каком случае отказаться от этой роли, лежащей в самом существе ее». На самом деле вопрос о другом: «должна ли литература ограничиваться эпикурейскою тенденциею, забывая обо всем, кроме хорошего стола, женщин и беседы на аттический манер с миртовыми венками на головах собеседников и собеседниц?» Сам Чернышевский полагал, что «эпикурейское настроение духа, существуя в жизни, имеет право выражаться и в литературе, которая должна обнимать собою всю жизнь». Но, поскольку эпикуреизм свойствен только «немногим счастливым празднолюбцам», то и в литературе он может понравиться только им, а «для огромного большинства людей такая тенденция всегда казалась и будет казаться безвкусна или даже решительно противна».

Чернышевский считает нынешнее время временем борьбы, страсти, действия – временем, крайне не подходящим для эпикуреизма. А следовательно, полагает он, эпикуреизм – это мертвечина, в нем мало поэзии, и все произведения, написанные современными писателями в этом духе, «холодны и реторичны». Какой же должна быть литература, чтобы не быть мертвой, холодной, риторичной? Чернышевский отвечает на этот вопрос так: «Жизнь и славу нашего времени составляют два стремления, тесно связанные между собою и служащие дополнением одно другому: гуманность и забота об улучшении человеческой жизни. К этим двум основным идеям примыкают, от них получают свою силу все остальные частные стремления, свойственные людям нашего века: вопрос о народности, вопрос о просвещении, государственные, юридические стремления оживляются этими идеями, решаются на основании их, вообще интересуют собою современного человека только по мере связи их с тенденциею к гуманности и улучшению человеческой жизни. Даже отдельные науки приобретают или теряют свою относительную важность по мере того, в какой степени служат они господствующим потребностям века».

Чернышевскому резко возражал Александр Дружинин в своей брошюре «Критика гоголевского периода русской литературы и наши к ней отношения». Дружинин – аристократ, бывший гвардейский офицер, бывший чиновник военного ведомства, был известным писателем, автором знаменитой «Полиньки Сакс» и плодовитым критиком. После смерти Белинского, во время «мрачного семилетия», когда критика вовсе заглохла, он публиковал свои легкие, ироничные «Письма иногороднего подписчика о русской журналистике» в «Библиотеке для чтения». Конечно, он не мог не отнести на свой счет замечания Чернышевского о том, что после смерти Белинского «в критике не нашлось людей, способных продолжать начатое им» и что сами эти годы были «бесплодны для истории критики» (впрочем, ни Чернышевский напрямую не называл Дружинина, ни Дружинин в своем ответе – Чернышевского).

Именно в этом сочинении – исток противопоставления «пушкинского» и «гоголевского» периодов в литературе. Пушкин, по мнению Дружинина, «гармоничен и светел», он воплощает свободное искусство. Критики, принадлежащие к пушкинскому направлению, основываются на вечных ценностях и с их точки зрения смотрят на произведение литературы. Поэт пушкинского направления, твердо веруя, что интересы минуты скоропреходящи, что человечество, изменяясь непрестанно, не изменяется только в одних идеях вечной красоты, добра и правды, он в бескорыстном служении этим идеям видит свой вечный якорь». От него не стоит ждать моральной проповеди: «Он изображает людей, какими их видит, не предписывая им исправляться, он не дает уроков обществу, или если дает их, то бессознательно. Он живет среди своего возвышенного мира и сходит на землю, как когда-то сходили на нее олимпийцы, твердо помня, что у него есть свой дом на высоком Олимпе».

А гоголевская школа – школа обличительная. Принадлежащие к ней писатели так увлеклись гоголевским способом изображения действительности, что специально отыскивают в жизни все грязное и гадкое, чтобы разоблачать его и требовать от читателей исправления нравов и устранения безобразий в окружающей жизни: они «желают прямо действовать на современный быт, современные нравы и современного человека. Они хотят петь, поучая, и часто достигают своей цели, но песнь их, выигрывая в поучительном отношении, не может не терять многого в отношении вечного искусства». Критиков этого направления Дружинин называет «дидактическими». Он считает, что их задача в том, чтобы подчинить литературу решению сиюминутных проблем и внушить читателю, что только «отрицательное направление» в литературе заслуживает внимания.

Отзвуки этих споров мы находим в разговоре Обломова с журналистом Пенкиным в гончаровском романе «Обломов», который вышел в 1859 году, в разгар споров о «чистом искусстве»: Пенкин предлагает Обломову прочесть свою статью «о торговле, об эмансипации женщин, о прекрасных апрельских днях, какие выпали нам на долю, и о вновь изобретенном составе против пожаров»: «ведь тут наша вседневная жизнь». И хвастается тем, что ратует «за реальное направление в литературе»: написал рассказ о том, «как в одном городе городничий бьет мещан по зубам». Обломов скучно подтверждает: «Да, это в самом деле реальное направление». Пенкин хвалит книгу «Любовь взяточника к падшей женщине»: «Обнаружен весь механизм нашего общественного движения, и все в поэтических красках. Все пружины тронуты; все ступени общественной лестницы перебраны. Сюда, как на суд, созваны автором и слабый, но порочный вельможа и целый рой обманывающих его взяточников; и все разряды падших женщин разобраны…» И вот здесь уже Обломов восстает, даже встает с дивана: «Вы думаете, что для мысли не надо сердца? Нет, она оплодотворяется любовью. Протяните руку падшему человеку, чтоб поднять его, или горько плачьте над ним, если он гибнет, а не глумитесь. Любите его, помните в нем самого себя и обращайтесь с ним, как с собой, – тогда я стану вас читать и склоню перед вами голову…»

Пенкин ехидничает: «Что же, природу прикажете изображать: розы, соловья или морозное утро, между тем как все кипит, движется вокруг? Нам нужна одна голая физиология общества; не до песен нам теперь…» – и Обломов отвечает ему: «Человека, человека давайте мне! Любите его…»

Это принципиально важный спор еще и о том, как идти дальше, что делать с ростовщиками, ханжами, тупоумными чиновниками – «извергнуть из гражданской среды, из общества», как считает Пенкин, или вспомнить о том, что это братья, что «в негодном сосуде присутствовало высшее начало», как напоминает Обломов. По сути – это спор о революции и судьбе врага после ее победы. «Извергнуть! А как вы извергнете из круга человечества, из лона природы, из милосердия Божия?» – восклицает Обломов, будто провидя извержение классовых врагов из круга человечества, из лона природы, когда победит точка зрения Пенкина.

Раскол

Конфликт, который долго вызревал внутри редакции «Современника», был, по сути, продолжением этих споров – с одной стороны, о Божественном в человеке, о фундаментальных ценностях, на которых базируется искусство, о принципах, на которых стоит литературная критика, с другой – о том, что должна делать литература сейчас, когда всякий думающий и чувствующий человек не может не задумываться о насущных вопросах общественной жизни.

Чернышевский и Добролюбов говорили о «настоящем деле» – борьбе, революции. Для писателей, входящих в состав редакции, революционный путь развития общества был неприемлем.

Раскол редакции был неизбежен. Принято считать, что поводом для него стала статья Николая Добролюбова о тургеневском романе «Накануне», почти провокационно озаглавленная «Когда же придет настоящий день?». В ней говорится не столько о том, что Тургенев намеренно сказал в своем тексте, сколько о том, что в нем было высказано помимо его желания – просто потому, что роман объективно отразил действительность.

В статье Добролюбов говорил, что «для широкой деятельности нет у нас открытого поприща», но «теперь в нашем обществе есть уже место великим идеям и сочувствиям» и «недалеко время, когда этим идеям можно будет проявиться на деле». Он утверждает, что в обществе есть люди, охваченные желанием деятельного добра, но не хватает русских Инсаровых, чтобы бороться за счастье страдающих людей. Мы ограждены от внешнего врага, у нас «для военных подвигов всегда было довольно героев» – «но разве мало у нас врагов внутренних? Разве не нужна борьба с ними и разве не требуется геройство для этой борьбы? А где у нас люди, способные к делу? Где люди цельные, с детства охваченные одной идеей, сжившиеся с ней так, что им нужно – или доставить торжество этой идее, или умереть?» Добролюбов практически напрямую говорил о необходимости революционной борьбы с «внутренним врагом», о том, что в обществе вызревают условия для появления будущих революционеров. И роман Тургенева, по сути, стал для него лишь поводом высказать свои заветные мысли. Тургенев был встревожен и недоволен. Он писал Некрасову об этой статье (ему дал почитать корректуру цензор): «Она кроме неприятностей ничего мне наделать не может, она несправедлива и резка – я не буду знать, куда бежать, если она напечатается».

Биограф Добролюбова (в серии ЖЗЛ) Алексей Вдовин убедительно доказывает, что поводом для окончательного разрыва писателей с редакцией стал завуалированный выпад против Тургенева в рецензии Чернышевского на сочинения Натаниэля Готорна. В ней Чернышевский рассуждал о романе «Рудин», не называя ни автора, ни произведения, и говорил, что автор вроде бы и хотел изобразить героя человеком серьезным и благородным, но зачем-то послушался своих «литературных советников», состоятельных людей из светского общества, и стал «вместо портрета живого человека рисовать карикатуру, как будто лев годится для карикатуры».

Молодой Толстой, которого каждый лагерь хотел видеть в своих рядах, не примыкал ни к тем, ни к другим. «Ему не были чужды актуальность и общественная значимость произведений и в то же время он стоит за эстетические ценности литературы. Борьба вокруг Толстого может быть названа борьбой редакторов крупнейших журналов за новый оригинальный талант. Позиция Толстого определялась его поисками своего пути в литературе. Она могла бы примирить оба враждующих лагеря, но трагедия писателя состояла в непонимании его идей увлеченной полемикой редакцией журнала», – пишет Марина Шаховская[61]. В 1857 году Толстой пережил разочарование в себе, своем творчестве, в петербургских друзьях – и отправился в заграничное путешествие.

Фет всегда был несколько чужд «Современнику», хотя печатался в нем. Особые взгляды Фета на мораль, религию, социальные вопросы, природу литературного творчества заставляли даже ближайших к нему людей, Толстого и Тургенева, ожесточенно с ним спорить: Фет считал, что творчество интуитивно, бессознательно, что на него не должны влиять убеждения автора – ни этические, ни религиозные, ни политические.

Фет прекратил сотрудничество с «Современником» в 1859 году – отчасти из-за позиции Чернышевского и Добролюбова, отчасти – потому, что в журнале появилась статья Дмитрия Михаловского «Шекспир в переводах Фета», где автор резко раскритиковал сделанный Фетом перевод «Юлия Цезаря».

Другой причиной стала статья самого Фета «О стихотворениях Ф. Тютчева», опубликованная в № 2 «Русского слова» за 1859 год. В ней он подробно изложил свое поэтическое кредо: поэзия – это «воспроизведение не всего предмета, а только его красоты». И вскользь заметил, что гражданская лирика чаще всего получается у поэтов плохо: «Опыт доказывает, что деятельность в этом направлении была всегда самой больной стороной поэтов, от которой так или сяк им приходилось страдать. Одних преследовали вечные упреки в равнодушии к современным интересам, другие – и великие поэты, уступая просьбам или собственному сочувствию к современности, подобно Гете, писали дюжинами Gelegenheitsgedichte [стихотворения на современные случаи и лица], и писали их плохо; иные же, что всего хуже, увлекшись современностью, давали возможность заподозривать их в пристрастии, а быть может, и в чувствах еще более зазорных». Фет считает, что гражданская поэзия часто пишется «по заказу, а, следовательно, не принадлежит к свободному творчеству». Это задело редакцию «Современника».

За ними ушел Дмитрий Григорович.

Позиция Гончарова сделала сотрудничество с «Современником» невозможным для него еще раньше. С 1862 года он редактировал газету «Северная почта», где прямо полемизировал с «Современником» и «Русским словом», обвиняя их в нигилизме.

Так «Современник» сохранил ключевых сотрудников, оперативно откликавшихся на все литературные и политические события, ведущих основную редакционную работу, – но при этом потерял основных авторов.

Поэты непоэтического времени

Время после смерти Лермонтова – самое непоэтическое время: титаны ушли, объявить себя их наследниками или преемниками никто не берется. Поэтические поиски идут на других путях. Самыми крупными лириками этого времени оказываются те, кто разрабатывает собственную поэтическую жилу. Это не означает, что авторы творят в полном вакууме – но они не составляют единой дружеской компании, единой поэтической школы, не вхожи в одни и те же салоны.

Афанасий Фет уже в самом начале поэтического поприща, если не считать самой первой, юношеской, подражательной книжки, – сложившийся поэт с яркой индивидуальностью, со своими излюбленными темами, которым он остается верен до конца жизни. Поэт живого непосредственного чувства, поэт подсознательного более чем сознательного, он стремится остановить прекрасное мгновение, налюбоваться им, зафиксировать его, записать его даже не словами, а музыкой слов:

Эти зори без затменья,

Этот вздох ночной селенья,

Эта ночь без сна,

Эта мгла и жар постели,

Эта дробь и эти трели,

Это все – весна.

Пожалуй, Фет – первый импрессионист в русской поэзии, поэт, стремящийся запечатлеть сиюминутное впечатление, ощущение, особость именно этого мгновения бытия. Самое «фетовское» чувство, – чувство слияния человека с природой, единения с ней, ощущения себя ее частью: лучше всего, наверное, это выражено в стихотворении «На стоге сена ночью южной…», где лирический герой ощущает себя опрокинутым в бездну:

Земля, как смутный сон немая,

Безвестно уносилась прочь,

И я, как первый житель рая,

Один в лицо увидел ночь.

Я ль несся к бездне полуночной,

Иль сонмы звезд ко мне неслись?

Казалось, будто в длани мощной

Над этой бездной я повис.

Это – дружественная, живая, одушевленная бездна – конечно, восходящая к ломоносовской («звездам числа нет, бездне дна»), – но это бездна доброжелательная, рождающая восторг и радость.

Совсем иная – тютчевская бездна: страшная, непостижимая, мрачная:

Но меркнет день – настала ночь;

Пришла – и, с мира рокового

Ткань благодатную покрова

Сорвав, отбрасывает прочь…

И бездна нам обнажена

С своими страхами и мглами,

И нет преград меж ей и нами —

Вот отчего нам ночь страшна!

У Тютчева мироздание совсем не так благодатно, как у Фета: человек в нем – игрушка судьбы, его удел – спокойно и достойно сносить бедствия, которые обрушивает на него рок. Ему неведом его удел, он не может постичь истину, не знает, к чему приговорен, – но он может оставаться стоиком и сносить посланные ему испытания. В этом и горе его, и высокое призвание:

Счастлив, кто посетил сей мир

В его минуты роковые!

Его призвали всеблагие

Как собеседника на пир.

Он их высоких зрелищ зритель,

Он в их совет допущен был —

И заживо, как небожитель,

Из чаши их бессмертье пил!

Федор Тютчев был оторван от литературной среды. Он жил за границей, его литературными собеседниками были не современники, не Пушкин и Лермонтов, а Гете, Ломоносов и Державин; отчасти отсюда, наверное, философская грандиозность его лирики.

Тютчев – мастер афористических формулировок: «Природа – сфинкс…» (конечно же, эти строчки были в памяти у Блока, когда он писал «Россия – сфинкс»), «Эти бедные селенья…», «Умом Россию не понять…».

Тютчевские стихи – скорее лирический дневник, чем разговор с читателем, размышления для себя одного. Известна его небрежность в обращении со своими стихами: он не стремился их печатать, мог смять и выбросить листок со стихотворением или забыть его на столе, однажды по ошибке сжег свой архив и утешал себя тем, что «и Александрийская библиотека сгорела», – так не обращаются со стихами, предназначенными для публики.

Трагический и прекрасный «денисьевский цикл» – тоже дневниковый: размышления о любви, о вине перед любимой женщиной, плач о ее кончине – живое, неутешное, острое горе, не облагороженное и не приукрашенное:

О господи!.. и это пережить…

И сердце на клочки не разорвалось…

Это нашептанное, наговоренное самому себе, наболевшее, невыплаканное – «Друг мой милый, видишь ли меня?», «Душа, увы, не выстрадает счастья, но может выстрадать себя»…

Похожую дневниковость мы находим в «панаевском цикле» Некрасова – стихотворениях, рисующих не восторги любви и не страдания расставания, а повседневные будни любви – с их взаимным недовольством, ссорами, сценами: «О слезы женские, с придачей / Нервических, тяжелых драм!»; «Мы с тобой бестолковые люди: / Что минута, то вспышка готова! / Облегченье взволнованной груди, / Неразумное, резкое слово»; «Так это шутка? Милая моя, / Как боязлив, как недогадлив я! / Я плакал над твоим рассчитано суровым, / Коротким и сухим письмом…»

Мы разошлись на полпути,

Мы разлучились до разлуки

И думали: не будет муки

В последнем роковом «прости».

Но даже плакать нету силы.

Пиши – прошу я одного…

Мне эти письма будут милы

И святы, как цветы с могилы —

С могилы сердца моего!

Русская поэзия открывает для себя новые оттенки любви: повседневность совместной жизни, страсть, охлаждение, муки совести, ощущение вины, столкновение характеров, битву самолюбий, неутешное горе – живое, настоящее, непоэтическое, некрасивое. Поэзия прислушивается к человеческой душе, любящей и страдающей, пытается разобраться, как в ней рождается и умирает любовь. Среди этих открытий – чудесное толстовское стихотворение о рождении любви «Средь шумного бала, случайно…» – «И грустно я так засыпаю, / И в грезах неведомых сплю… / Люблю ли тебя – я не знаю, / Но кажется мне, что люблю!», и живая, бытовая тютчевская зарисовка о смерти любви:

Она сидела на полу

И груду писем разбирала,

И, как остывшую золу,

Брала их в руки и бросала.

Брала знакомые листы

И чудно так на них глядела,

Как души смотрят с высоты

На ими брошенное тело…

И финал – «И страшно грустно стало мне, /Как от присущей милой тени» – грустно, как будто явилось привидение когда-то любимого человека. Нет, до сих пор русская поэзия не знала такой простоты и такой искренности, такой дневниковой обнаженности.

Среди других новых тенденций в русской поэзии – стремление вслушиваться в фольклор, в народную речь, в стихию живого народного языка. Так работает Некрасов. В первых своих стихотворениях («В дороге», например) он еще старательно воспроизводит особенности крестьянской речи: «Слышь, учитель-ста врезамшись был», «сам-ат, слышь ты, вернулся в усадьбу», «уважал, тоись, вот как, с охотой» – но затем отказывается от точной записи диалектных слов и региональных выражений, от этнографии и диалектологии, чтобы крестьяне в его текстах говорили не особым крестьянским, а обычным человеческим голосом (здесь заметна та же тенденция, что и в тургеневской прозе: стремление говорить о крестьянах не как об особой народности, экзотических туземцах, а как об обычных людях; не подчеркивать особый колорит речи – а, скорее, передавать поэтику мышления). В прямой речи крестьян в некрасовской поэме «Кому на Руси жить хорошо» уже нет никаких «-ста» и «сам-ат»: крестьяне говорят обычным русским языком – но Некрасов широко пользуется фольклорными образами, когда воспроизводит их мышление и речь. Вот Матрена Тимофеевна начинает рассказ о смерти сына Демушки:

Ой, ласточка! ой, глупая!

Не вей гнезда под берегом,

Под берегом крутым!

Что день-то прибавляется

Вода в реке: зальет она

Детенышей твоих.

Ой, бедная молодушка!

Сноха в дому последняя,

Последняя раба!

Стерпи грозу великую,

Прими побои лишние,

А с глазу неразумного

Младенца не спускай!

Песенный фольклорный параллелизм здесь не кажется литературным приемом – это сама жизнь, кажется, заставляет крестьянку чувствовать себя ласточкой, оставившей птенцов в опасности.

В поэзии этого времени особое место занимает женщина – уже не «гений чистой красоты», не идеальная или неверная возлюбленная, не предмет поклонения, а живой человек – с трудной судьбой, с непростым характером.

Пожалуй, важно добавить, что в это время формируется – может быть, в первом приближении – хрестоматийный школьный канон – подборка стихов о природе, которые будут читать поколения русских гимназистов и школьников. Поэты – приверженцы «чистого искусства», удаляясь от городской суеты и журнальных баталий, с особенной любовью всматриваются в картины природы и стараются поймать и сохранить сиюминутное впечатление в поэтических строчках. Чистые, ясные, точно схваченные кистью мастера картины природы мы находим в лирике Якова Полонского, Аполлона Майкова, Алексея Константиновича Толстого, Афанасия Фета, Федора Тютчева – так же как пейзажи Саврасова и Шишкина, а позднее Левитана, они навсегда войдут в учебники и хрестоматии – здесь и фетовская береза, память о которой хранит есенинская «белая береза под моим окном», и тютчевская «короткая, но дивная пора», и толстовские пляшущие стрекозы, и майковский сенокос с его восхитительной жучкой в финальной строфе:

Только жучка удалая,

В рыхлом сене, как в волнах,

То взлетая, то ныряя,

Скачет, лая впопыхах.

Яков Полонский был, скорее, «чистым лириком» с негромким, но ясным и чистым голосом. Стихи о природе, легкая и воздушная поэма «Кузнечик-музыкант», любовная лирика принесли ему верную любовь множества читателей, среди которых был молодой Александр Блок, в чьем творчестве явственно прослеживается влияние Полонского.

Некоторые стихотворения Полонского положены на музыку; «Песня цыганки» стала популярным романсом («Мой костер в тумане светит»). В стихах Полонского встречаются образы, которые у поэтов следующего поколения превратились в романсовые штампы («больное сердце», «счастья сон» и проч.), однако в целом лирике Полонского свойственна не надрывность жестокого романса, а светлая печаль:

Отчего ж былого счастья

Мне теперь ничуть не жаль,

Отчего былая радость

Безотрадна, как печаль,

Отчего печаль былая

Так свежа и так ярка? —

Непонятное блаженство!

Непонятная тоска!

Салтыков-Щедрин написал о Полонском, что его «неясность миросозерцания есть недостаток настолько важный, что всю творческую деятельность художника сводит к нулю». Полонский не отличался «неясностью миросозерцания», его общественная позиция тяготела к позиции «Современника», о чем свидетельствуют его стихи, посвященные Некрасову («Блажен озлобленный поэт!» и др.). Он утверждал:

Писатель, если только он

Волна, а океан – Россия,

Не может быть не возмущен,

Когда возмущена стихия.

Однако природа его дарования не имела отношения к гражданской лирике:

Ко мне виденья прилетают,

Мне звезды шлют немой привет;

Но мне немногие внимают —

И для немногих я поэт…

Аполлон Майков рос в семье живописца Николая Майкова. Одним из его братьев был одаренный критик Валериан Майков, рано умерший. Одним из учителей Аполлона и его братьев был Иван Гончаров.

Майков принял участие в одном из первых сборников «натуральной школы», но затем отошел от нее на позиции защитника «чистого искусства» и сблизился со славянофилами. Он увлекался древнерусской литературой и историей, переводил на русский язык «Слово о полку Игореве». Некоторые его произведения – в том числе баллада «Емшан» на сюжет из «Повести временных лет», а также стихи о природе – уже в XIX веке вошли в школьный канон. «Весна! Выставляется первая рама…», «Летний дождь», «Ласточки», «Сенокос», «Весна» и др. и по сей день включаются в учебники русской литературы, хрестоматии и сборники для детского чтения.

Алексей Константинович Толстой был племянником и воспитанником Алексея Перовского, писавшего под псевдонимом «Антоний Погорельский». Погорельский – автор романтических повестей в духе Гофмана, в том числе «Лафертовской маковницы», и детской книжки «Черная курица», написанной специально для Алеши Толстого. В детстве Толстой был товарищем по играм наследника престола, будущего Александра II.

В литературу он вступил на рубеже 1830–1840-х годов с написанными по-французски романтическими рассказами «Семья вурдалака» и «Встреча через триста лет», затем опубликовал фантастическую повесть «Упырь», продолжающую гофмановско-гоголевскую традицию.

Увлеченный русской историей и фольклором, он создал множество баллад на сюжеты из русской истории (в их числе знаменитый «Василий Шибанов»), историческую повесть «Князь Серебряный», драматическую трилогию «Смерть Иоанна Грозного», «Царь Борис», «Царь Федор Иоаннович» (последнюю запретила цензура). В лирике мастерски сочетал фольклорные мотивы с высокой поэзией («Колокольчики мои, цветики степные…», «Острою секирой ранена береза…» и др.). Любовная лирика Алексея Толстого («Средь шумного бала…» и др.) – тонкая, психологически точная и очень музыкальная.

Вместе с двоюродными братьями Жемчужниковыми Толстой создал литературную маску Козьмы Пруткова, тупого и самодовольного чиновника, пишущего шаблонные стихи; под этим именем опубликованы многочисленные пародии, эпиграммы, басни, афоризмы. Толстому принадлежит множество сатирических стихотворений, некоторые из них были опубликованы только после его смерти. Политическая сатира («Поток-богатырь», «История государства Российского от Гостомысла до Тимашева» и др.) отличается остроумием, афористическими формулировками («Земля обильна наша, порядка только нет») и отсутствием постоянного политического оппонента: от Толстого достается всем политическим силам. «Двух станов не боец, а только гость случайный», как он сам сказал о себе, Толстой видит смешные и уязвимые стороны в каждом политическом движении:

Идут славянофилы и нигилисты,

У тех и у других ногти не чисты.

Ибо, если они не сходятся в теории вероятности,

То сходятся в неопрятности.

И поэтому нет ничего слюнявее и плюгавее

Русского безбожия и православия.

(«Церемониал погребения усопшего в Бозе поручика Фаддея Козьмича П…», из сочинений Козьмы Пруткова)

Литературная пародия

Эпоха Крестьянской реформы стала временем расцвета стихотворной пародии. В «Современнике» стало выходить нерегулярное сатирическое приложение «Свисток» (фактически – отдельный небольшой журнал, вложенный в ежемесячную книжку «Современника»; получить разрешение на сатирическое издание по цензурным условиям было невозможно). «Свисток» резко высмеивал враждебные литературные явления, «освистывал» их. Почти все материалы «Свистка» писал Добролюбов. Один современник замечал, что «только звон “Колокола” из Лондона в силах был покрывать собою “Свисток”».

У Добролюбова в «Свистке» было несколько пародийных масок. Первая – Конрад Лилиеншвагер, как показал Михаил Лемке, сама фамилия «Лилиеншвагер» была пародийной калькой с фамилии Розенгейм; Михаил Розенгейм был автором нравоучительных стихотворений вроде этого:

Не осуждай… Чтоб ближних быть судьею,

Спроси у совести: ты сам-то лучше ль их?

О, брат, кто точно чист душою,

Тот благ к погрешностям других!

Конрад Лилиеншвагер – представитель «обличительной поэзии», либеральный бичеватель ничтожных пороков. По мысли Добролюбова, такая критика только отвлекает общественное внимание от настоящих проблем, заставляя негодовать, что извозчик заламывает чрезмерную цену за проезд, а мелкий чиновник живет не по средствам.

Вторая маска – австрийский поэт Яков Хам, выступавший со стихами о событиях в Австрии и Италии. Поэт, по замыслу Добролюбова, должен был быть ярым монархистом, и стихи его, бездарно восхваляющие монархию и проклинающие восстание Гарибальди, должны были показать, как ущербно мировоззрение автора. Борис Бухштаб утверждает, что «Яков Хам» – анаграмма фамилии Хомяков: Алексей Хомяков во время Крымской войны выступал с «военно-шовинистическими», по определению Бухштаба, стихами.

Третья поэтическая маска – юный поэт Аполлон Капелькин; имя досталось ему от Аполлона Майкова, фамилия намекает на лирику, посвященную природе. Эта маска понадобилась Добролюбову для пародирования «чистой лирики», но не только ее: Аполлоном Капелькиным подписаны пародии на Аполлона Майкова, Константина Случевского, Афанасия Фета. Поэтическое кредо Капелькина Добролюбов излагает так:

Не хочу я слышать звуков горькой жалобы,

Тяжкого рыданья и горячих слез…

Сердце бы иссохло, мысль моя упала бы,

Если б я оставил область сладких грез…

Добролюбов издевается над едва заметным эротическим подтекстом в стихотворении Фета «Шепот, робкое дыханье…», пользуясь фетовским приемом безглагольности, чтобы создать недвусмысленное описание любовной сцены в стихотворении Аполлона Капелькина «Первая любовь»:

Абрис маленькой головки,

Страстных взоров блеск,

Распускаемой шнуровки

Судорожный треск…

Фет с его новым поэтическим языком, с его уверенностью, что поэзию должна интересовать только красота жизни, представлял очень удобную мишень для пародистов – особенно удобную в сочетании с его военным прошлым и помещичьим настоящим. Как раз в 1860 году он оставил военную службу, купил имение Степановка и занялся хозяйством, причем публиковал в «Русском вестнике» серию очерков «Из деревни». В некоторых из них он жаловался на нерадивых работников, на потраву своих полей крестьянским скотом или птицей. Тонкая лирика и чистое искусство казались окружающим несовместимыми как с военной службой, так и с помещичьими жалобами на крестьянских «гусей и гусенят», топчущих барские поля. С начала шестидесятых годов в «Современнике» и «Русском слове» стали появляться многочисленные пародии на Фета, из которых складывался облик сурового крепостника, бывшего майора, который в минуты досуга пишет бессодержательные стихи о прекрасном. Едва только он разорвал отношения с «Современником», как критики революционно-демократического толка стали ехидно высмеивать его в печати – и вскоре их насмешки приобрели характер травли.

Особенно изощрялись сотрудники журнала «Русское слово». Писарев, его ведущий критик, в 1861 году писал: «Кто, живя и действуя в сороковых и пятидесятых годах, не проводил в общественное сознание живых общечеловеческих идей, того мы уважать не можем, того потомство не поместит в число благородных деятелей русского слова». Он причислял Фета, как и Полонского, и Щербину, к числу «микроскопических поэтиков», которые «думают, что, шлифуя русский язык, баюкая нас своими тихими мелодиями, воспевая на тысячу ладов мелкие оттенки мелких чувств, они приносят пользу русской словесности и русскому просвещению». Он предлагал читателям пересказать прозой стихотворения таких поэтов, чтобы убедиться в «неподражаемой мелкости основной идеи» и «колоссальной напыщенности формы».

Поэт Дмитрий Минаев сотрудничал сразу в трех ведущих литературных журналах демократической направленности: в «Современнике», «Искре» и «Русском слове» – и еще некоторое время редактировал сатирический журнал «Гудок». В «Русском слове» Минаев публиковал фельетонное обозрение «Дневник темного человека», в прозаический текст которого включал стихотворные пародии, излюбленным объектом которых был Фет. Но если Добролюбов критиковал Фета за кажущуюся бессодержательность, за мелкотемье его лирики, то в пародиях Минаева Фет представал рассерженным барином, бранящим крестьян:

От дворовых нет поклона,

Шапки набекрень,

И работника Семена

Плутовство и лень.

На полях чужие гуси,

Дерзость гусенят, —

Посрамленье, гибель Руси,

И разврат, разврат!..

Дмитрий Писарев считал тяготение Фета к чистой поэзии оборотной стороной его общественной позиции: «Поэт может быть искренним или в полном величии разумного миросозерцания, или в полной ограниченности мыслей, знаний, чувств и стремлений. В первом случае он – Шекспир, Данте, Байрон, Гете, Гейне. Во втором случае он – г. Фет. В первом случае он носит в себе думы и печали всего современного мира. Во втором – поет тоненькою фистулою о душистых локонах и еще более трогательным голосом жалуется печатно на работника Семена … Благодаря работнику Семену мы увидели в нежном поэте, порхающем с цветка на цветок, расчетливого хозяина, солидного bourgeois и мелкого человека. Тогда мы задумались над этим фактом и быстро убедились в том, что тут нет ничего случайного. Такова должна быть непременно изнанка каждого поэта, воспевающего “шопот, робкое дыханье, трели соловья”».

Другой сотрудник «Русского слова», Николай Вормс, так спародировал фетовское стихотворение:

Звуки музыки и трели, —

Трели соловья,

И под липами густыми

И она, и я.

И она, и я, и трели,

Небо и луна,

Трели, я, она и небо,

Небо и она.

Как указывает Светлана Ипатова, в целом на стихотворение «Шепот, робкое дыханье…» было написано около тридцати пародий. Злополучных «гусенят» (на самом деле принадлежавших состоятельным хозяевам постоялого двора) вспоминали даже в некрологах Фету.

Все это привело к долгому поэтическому молчанию Фета: он выступал в печати только с переводами и публицистикой. В 1888 году Фет написал в письме ученому Дарию Нагуевскому: «С 60-го по 85-й год, невзирая на то, что я в течение этого времени почти безмолвствовал, в журналах не переставали глумиться надо мною на всевозможные лады, и каждый осел считал гражданским долгом лягнуть меня демократическим копытом. Конечно, я не отвечал ни звуком»[62].

Почти такой же травле подвергся и молодой поэт Константин Случевский, чей поэтический дебют в журнале «Современник» был встречен сразу несколькими пародиями сатириков-демократов. В «Современник» его привел Аполлон Григорьев, апологет «чистого искусства». Он сильно пил – и в пьяном виде называл смущенного Случевского гением; это очень повредило молодому поэту. Над ним смеялся Добролюбов в «Современнике», смеялись Курочкин и Минаев в «Искре», – да в общем, кто только ни смеялся. Иногда предметом насмешек становились в самом деле неудачные строки (Случевский был не самым сильным версификатором, и у него немало небрежных и неудачных строк и строф), иногда – тематика (Случевский постоянно писал о смерти, это главная тема его поэзии на протяжении всей жизни: умирание, похороны, кладбище, поминки, загробный мир, – целая энциклопедия смерти), иногда – просто смелые метафоры вроде «ходит ветер избочась», которая показалась пародистам бессмысленной. По сути, Случевский, которому было двадцать с небольшим лет, оказался просто удобной жертвой для заклания во имя победы в теоретическом споре сторонников и противников «чистого искусства». Оскорбленный, переживающий личную драму, он на несколько лет покинул Россию. Вернулся он в 1866 году и снова попытался включиться в литературные споры, опубликовав три брошюры под общим названием «Явления русской жизни под критикой эстетики». Его мишенью стала демократическая критика – в первую очередь Писарев, Добролюбов и Чернышевский. Но Добролюбов уже умер, Чернышевский был сослан, остался один Писарев, и тот через два года утонул. Полемический запал Случевского уже казался почти неприличным и бестактным, печать стала над ним смеяться. Публиковаться под собственным именем было уже невозможно – и до 1878 года он печатался только под псевдонимами.

Историк русской литературы Святополк-Мирский писал: «Поколение родившихся между 1825 и 1850 гг. оказалось поэтически самым бесплодным из всех в истории России. С 1860 г. и до конца семидесятых не появилось ни одного хотя бы средне одаренного поэта. Враги поэзии, опираясь на непреложные факты, могли торжествовать победу своей антиэстетической кампании. Как гражданскому направлению, так и направлению «чистого искусства» нечем было похвалиться. Правда, последнее направление выдвинуло Константина Случевского (1837–1904), поэта в самом деле значительного. … У него было по-настоящему оригинальное видение мира – основа гениальности, и казалось, что он способен создать действительно новую, действительно современную поэзию, но ему не повезло – его деятельность пришлась на время глубочайшего падения поэтической техники, и в поэзии он так и остался заикой».

Яков Полонский, родившийся в 1819 году, тоже оказался несовременным поэтом. Он написал однажды: «Не знаю, отчего я чувствую невольное отвращение от всякого политического стихотворения; мне кажется, что в самом искреннем политическом стихотворении столько же лжи и неправды, сколько в самой политике». Салтыков-Щедрин, рецензируя его стихи, сурово заключил: «неясность миросозерцания есть недостаток настолько важный, что всю творческую деятельность художника сводит к нулю».

Поэма Полонского «Свежее дыхание» тоже стала мишенью острот Дмитрия Минаева. А Дмитрий Писарев причислил поэта к «микроскопическим» – и, что самое обидное, сделал это в том самом «Русском слове», первым редактором которого был сам Полонский. Интересно, что в 1866 году, когда Минаев был арестован после каракозовского покушения на царя, Полонский написал стихотворение «Литературный враг»:

Я краснел бы перед вами и собой,

Если б узника да вздумал уличать.

Поневоле он замолк передо мной —

И я должен поневоле замолчать.

Аполлон Майков – еще одна излюбленная жертва демократических критиков. После краткого увлечения идеями «натуральной школы» он стал проповедовать «чистое искусство». Как и Полонский, он служил в Комитете цензуры иностранной – сначала под началом у Тютчева, а потом сам возглавил Комитет.

Удивительно, что поэзия в этих условиях все равно нашла путь к сердцу читателя – и как ни странно, через музыку. Музыка тоже переживала времена демократизации: теперь в домах на музыкальных вечерах пели уже не сложные оперные арии, а романсы. Романсы на стихи Фета, Алексея Толстого, Якова Полонского, Льва Мея писали лучшие русские композиторы: Чайковский, Римский-Корсаков, Мусоргский, Рахманинов, Танеев. Романсы пели под аккомпанемент рояля и гитары, романсовая стихия захлестнула всю Россию. «Сияла ночь, луной был полон сад» на стихи Фета, «Средь шумного бала, случайно» на стихи Алексея Толстого, «Мой костер в тумане светит» на стихи Полонского, «Две гитары, зазвенев…» на стихи Аполлона Григорьева – это все и до сих пор поют.

Игрушечная Дума

По сути, позиция критиков «Современника» и «Русского слова» привела к тому, что литературе стали безальтернативно навязываться не свойственные ей задачи политической агитации и пропаганды.

Корней Чуковский назвал русскую литературу начала ХХ века «Игрушечной Думой», где обсуждаются вопросы, которые должны обсуждаться в парламенте. Но в стране, где нет парламента, где невозможна свободная дискуссия, литература в самом деле оставалась единственным местом, где можно было публично обсуждать вопросы экономики, политики, философии, морали, религии – даже статистики (много позже, в 1888 году, Глеб Успенский создал серию очерков «Живые цифры», где как раз демонстрировал, что означает статистическая «четверть лошади», приходящаяся на одно крестьянское хозяйство, и т. п.). В этом и сила русской литературы, ее всеобъемлющий характер, и беда ее.

Статья Чуковского «Игрушечная Дума» вышла в послереволюционном 1907 году, когда в стране впервые появился парламент – в ситуации столь же переломной, как и рубеж 1850–60-х годов. В этой статье он говорил, что в русской литературе сложилось невозможное положение, когда «писатели стали делиться не на талантливых и бездарных, как положено, а на правых и на левых, как во всяком парламенте. И толстые журналы стали заниматься не литературой, а политикой. И закрытие журнала – это всегда был акт политический, а не литературный». Чуковский считал, что все это нанесло русской литературе колоссальный и непоправимый вред, потому что журналы «с направлением» начали отбирать писателей по направлению, а не по таланту.

«Одни только «Отечественные записки», – писал Чуковский, – утаили Тютчева, Фета, Алексея Толстого, Щербину, Мея, Полонского, Случевского, Страхова и выдвигали при этом Скабичевского, Засодимского и иже с ними, потому что правильного направления».

Конечно, лучшие писатели не могли не реагировать на требования, которые молодые критики предъявляют литературе. Они отреагировали появлением романов, в которых действовали молодые герои-нигилисты. И если о некоторых героях и отношении автора к ним критика еще спорила (так стало с романом Тургенева «Отцы и дети», познакомившим всю Россию с понятием «нигилизм»), то в остальных случаях уже не сомневалась: роман «антинигилистический». Идейные битвы в литературе продолжались.

Реализм: все как в жизни?

Но прежде чем рассказывать о романах о новых людях и романах антинигилистических, стоит поговорить о развитии романа как жанра в целом и реализме как направлении, в рамках которого и создавались большие русские романы XIX столетия.

Роман особенно бурно развивается в русской литературе XIX века. Он хорошо соответствует стремлению эпохи понять меняющуюся жизнь общества и место человека в нем, разобраться в сложном устройстве человеческой души с ее взлетами и падениями, с ее стремлением к недостижимому идеалу. Роман задает самые болезненные вопросы, которые рождает время, и пытается дать на них ответы.

«Высокий», или «классический» русский роман складывается как жанр с середины 1840-х годов, когда окончательно сходит со сцены романтизм с его интересом к исключительной личности в исключительных обстоятельствах, и возникает всеобщий интерес к обыкновенному человеку в обыкновенной жизни, для описания и осмысления которой еще предстоит выработать метод и форму. Развитие реализма как метода и романа как жанра в эти годы идет рука об руку.

В пятидесятые и шестидесятые годы укрепляется и развивается русский реализм – и теперь, когда уже нельзя говорить о «натуральной школе», сам термин «реализм» постепенно входит в общее употребление.

Реализм – художественное направление, которое сложилось в европейском искусстве и литературе в 1830-е годы. Литераторы, тяготевшие к реализму, старались уходить от романтической тяги к идеальному миру, от стремления изображать исключительных героев в исключительных обстоятельствах и выбирали предметом своего изображения «жизнь как она есть», «прозу жизни», «действительность».

Если в основе романтического миропонимания лежала немецкая идеалистическая философия, то импульс развитию реализма дали французские философы-материалисты, в особенности позитивисты. Бурный прогресс в области науки, промышленности, транспорта привел к новому пониманию своего времени и его задач. Литераторы XIX века ощущают настоящее как век железный, сухой, век скучных экономических отношений, денежных подсчетов; время, когда человек определяется тем местом, которое он занимает уже не в феодальной иерархической пирамиде, а в новой, на глазах складывающейся системе социальных отношений. Попытки разобраться в экономических механизмах и социальных отношениях своего времени, в их влиянии на становление и развитие человеческой души и человеческих взаимоотношений – одна из важнейших задач прозаиков XIX века.

Реализм как метод изначально возник во французской и английской литературе. Во Франции в рамках этого направления работают Стендаль, Бальзак, Флобер, в Великобритании – Диккенс, Теккерей, некоторые черты реализма уже встречаются в творчестве Джейн Остин; из немецких литераторов первыми реалистами считают Гете и Георга Бюхнера (не путать с медиком Людвигом Бюхнером, которым зачитывались Базаров и Аркадий Кирсанов).

Бальзак сформулировал принципы реализма (не называя, впрочем, этого термина) в 1842 году в предисловии к циклу романов «Человеческая комедия». В частности, он писал о необходимости «написать произведение, которое должно было охватить три формы бытия: мужчин, женщин и вещи, то есть людей и материальное воплощение их мышления, – словом, изобразить человека и жизнь»; «изучить основы или одну общую основу этих социальных явлений, уловить скрытый смысл огромного скопища типов, страстей и событий», а найдя этот «социальный двигатель», – «поразмыслить о принципах естества и обнаружить, в чем человеческие общества отдаляются или приближаются к вечному закону, к истине, к красоте». Классическое определение реализма дал Фридрих Энгельс, и им широко пользовалось советское литературоведение, отчасти примитивизируя суть реалистического метода, сводя его к типизации: «Изображение типических характеров в типических обстоятельствах при верности деталей».

В России отход от романтизма в сторону реализма наметился в грибоедовском «Горе от ума» и в произведениях Пушкина после возвращения из южной ссылки. Белинский, размышляя о «Мертвых душах» Гоголя, сформулировал основные принципы «натуральной школы», которая работала уже в русле реалистического направления (хотя сам термин появился позднее). Именно с творчеством представителей «натуральной школы» – Тургенева, Некрасова, Григоровича, молодого Достоевского – связано формирование и становление русского реализма.

Французские критики стали пользоваться термином «реализм» еще в 1830-е годы. Временем рождения этого термина в русской критике принято считать 1849 год: именно тогда Павел Анненков в «Заметках о русской литературе 1848 года» заговорил о реализме как методе и противопоставил реализм Гончарова и Тургенева, творчеству которых свойственно «разнообразие, верность картин и особенно какое-то уважение ко всем своим лицам», методу Достоевского, чье раннее творчество он относит к «псевдореалистическому, фантастическому и сентиментальному направлениям».

Уже в 1855 году слово «реализм» в словаре иностранных слов определялось как «изображения явлений так, как они есть, без прикрас» (именно такое требование предъявлял к литературе Белинский, и именно в этом видели свою задачу писатели «натуральной школы»). Пользоваться термином «реализм» русская критика начала уже в 1860-е годы, но каждый писатель и критик по-своему формулировал особенности этого творческого метода. Например, Чернышевский в своей диссертации говорил, что «прекрасное есть жизнь» – это значит, жизнь есть источник всего изображаемого искусством. Задача искусства – воспроизведение жизни, объяснение жизни и вынесение ей приговора.

Вынесение приговора, морально-этическое суждение о действительности всегда оставалось важной частью русского реализма, который сохранил христианское миропонимание, свойственное русской литературе с момента ее появления. Это дает основания некоторым исследователям говорить о русском реализме как о реализме христианском. Например, как пишет один из современных литературоведов, «русский реализм не был критическим. Русская литература не столько отрицала – она утверждала положительные начала, она была литературой великих идей, великого идеала. Идеал в реалистическом искусстве является такой же насущной необходимостью, как и в романтическом искусстве, в искусстве других предшествовавших эпох. Именно христианский идеал определил мировое значение русской литературы и русского реализма XIX века»[63].

Добролюбов провозглашал, что правда – это такое качество искусства и в том числе литературы, «без которого в ней не может быть никаких достоинств».

Достоевский писал о себе как о «реалисте в высшем смысле» («Меня зовут психологом: неправда, я лишь реалист в высшем смысле, т<о> е<сть> изображаю все глубины души человеческой»).

Считается, что своего высшего развития русский реализм достиг в третьей четверти XIX века в творчестве Островского, Достоевского и Толстого. К этому времени сложились принципы изображения человека как результата множества самых разных воздействий – биологических, социальных, исторических, экономических; реалистическое произведение стало стремиться воспроизводить и объяснять жизнь во всей ее сложности и полноте.

Примерно с 1880-х годов реализм постепенно уступает место натурализму: в некоторой степени это связано с популярностью романов Золя, но, возможно, в большей – с кончиной Достоевского в 1881 году и духовным переломом Толстого на рубеже 1870–1880-х годов.

Максим Горький перенес на русскую литературу XIX века философский термин «критический реализм», обозначив этим понятием критику материального прогресса в ущерб духовному развитию и обличение буржуазной цивилизации как антигуманной. Советское литературоведение, основываясь на марксистской теории, пользовалось этим термином для объяснения характера русской литературы XIX века, однако некоторые ученые расширительно толковали этот термин, включая в него представление о всяком жизнеподобии и применяя его к наскальным рисункам первобытных людей и драмам Шекспира.

К концу ХХ – началу ХХI века термин «реализм» все чаще стал восприниматься отечественными учеными как идеологически скомпрометированный, и литературоведами даже обсуждалась возможность отказа от него. Тем не менее в отечественном и зарубежном литературоведении термин остается рабочим, и в рамках общей теории мимесиса (подражания искусства природе) продолжается обсуждение важнейших для понимания реалистического метода вопросов: как действительность, преломляясь в творческом сознании автора, отражается в произведении искусства; насколько возможно вообще говорить о «правдоподобии», «воспроизведении» действительности, учитывая условный характер искусства и литературы; каково соотношение врожденного и социального в человеке и как это передать средствами искусства; какими средствами постичь и изобразить происходящее в человеческой душе.

Авторы недавнего сборника, посвященного русскому реализму, констатируют, что «полноценная история понятия «реализм» в России до сих пор не написана, хотя и существуют отдельные работы литературоведов, искусствоведов и музыковедов»[64].

Высокий роман

Генезис классического романа сложен, на его формирование повлияло множество разных факторов: это и собственно русская традиция преимущественно морализаторских, авантюрных романов, посвященных жизненным перипетиям одного героя (от «Пригожей поварихи» Михаила Чулкова, 1770, до «Ивана Выжигина» Фаддея Булгарина, 1829), тут и многочисленные европейские влияния: сентименталистская проза, романтическая проза, затем реалистическая проза. И разумеется, собственные открытия русских писателей, их храбрые эксперименты с романной формой: роман в стихах, роман с жанровым определением «поэма», роман со сменой повествователей и сложной композицией.

Исследователь романа Валентин Недзвецкий (в работах «Русский роман: спорные и нерешенные вопросы жанра», «И. А. Гончаров – романист и художник» и др.) замечал, что русский роман в своем развитии прошел три фазы. Первую роман 1820–1830-х годов, в том числе классические тексты Пушкина, Лермонтова, Гоголя, он называет синкретическим романом, соединяющим в себе лирическое, драматическое и эпическое начала. И Пушкин, и Лермонтов, и Гоголь ставят перед собой задачу изобразить современного человека в современной жизни, – жизни сухого, непоэтического века. Но они находят разные способы опоэтизировать прозаическую действительность: это и лирическая стихия всех трех произведений, и героическое начало «Героя нашего времени», и гоголевская ориентация на мировой эпос (Гомера и Данте) – для того, чтобы не только показать омертвение душ в первом томе, но и «несметное богатство русского духа».

Синкретический – нерасчлененный, состоящий из разнородных элементов, но при этом целостный.

Разумеется, у героев Пушкина и Лермонтова были свои предшественники в тех зарубежных романах,

В которых отразился век

И современный человек

Изображен довольно верно

С его безнравственной душой,

Себялюбивой и сухой,

Мечтанью преданной безмерно,

С его озлобленным умом,

Кипящим в действии пустом.

В первую очередь это, конечно, «Рене» Франсуа де Шатобриана и «Адольф» Бенжамена Констана. Однако в отличие от французских авторов, в центре внимания которых – исследование личности, русские литераторы ставят перед собой более масштабные задачи. «Онегин» – роман как жизнь, текучая, изменчивая, безграничная, свободная; «Печорин» – загадка человеческой души, масштабное полотно, изображающее современное общество и судьбу целого поколения; «Мертвые души» – поэма о России и о человеческой душе.

Здесь уже нет «высокого» и «низкого» – для Пушкина приземленный «бобровый воротник» становится явлением высокой поэзии; на страницах гоголевской поэмы соседствуют самые пронзительные лирические отступления с самыми приземленными бытовыми картинками; у Лермонтова пьяный казак, зарубивший свинью, становится орудием Фатума. Жизнь предстает в этих текстах во всей своей сложности, во всем разнообразии. Белинский радостно приветствовал поэзию «действительности», верность жизненной правде, которую он нашел в «Евгении Онегине», «Герое нашего времени» и «Мертвых душах».

Важную роль в развитии романа сыграли исторические повести: «Тарас Бульба» Гоголя и «Капитанская дочка» Пушкина, где судьбы главных героев вписаны в широкую историческую панораму эпохи, – это дало новый толчок не столько даже развитию исторического романа, сколько пониманию того, как герой может быть включен в широкий контекст современности, как его изобразить на фоне эпохи.

Вторую фазу в развитии романа Недзвецкий обозначает как «роман персональный», и это 1840–50-е годы, когда в центре внимания автора оказывается один главный герой – и вся вселенная романа вращается вокруг него. Так построены романы Гончарова, Тургенева, Герцена и Писемского. Писатели новой школы хорошо усвоили уроки Пушкина, Лермонтова и Гоголя: они в разной мере, но унаследовали пушкинское чувство меры, наблюдательность, отказ от назидательности, лермонтовский психологизм и скрытый драматизм, гоголевскую иронию, изобразительность и умение подмечать типическое. При этом они не испытывают склонности к пышной, метафоричной поэтике Гоголя – им ближе лаконичная прозрачность поздней пушкинской прозы: писатель этой эпохи не навязывает себя читателю – напротив, он максимально самоустраняется, не мешая читателю, не отвлекая его разговорами на посторонние темы.

По наблюдению Валентина Недзвецкого, писатели сороковых-пятидесятых годов принципиально отказываются от той лирической стихии, которой пронизаны романы их великих предшественников; отказываются от героики, от всего романтического наследства, которое еще дает о себе знать у литераторов предыдущего поколения, отказываются, наконец, от романной всеохватности, от попыток создать масштабное эпическое полотно. Этот роман – роман небольшой; в его центре – ищущий, думающий, рефлексирующий человек, пытающийся вписаться в современный мир, найти баланс между его требованиями экономической состоятельности и собственным стремлением к осмысленной деятельности. Писатели испытывают своих героев любовью, заставляют задумываться о смысле семьи и брака, об идеале семейной и общественной жизни.

В начале 50-х годов появляются романы и повести «из простонародного быта» – сначала эти романы повествуют о жизни крестьян в деревне («Антон-Горемыка» Дмитрия Григоровича), затем круг изображаемых явлений и социальных слоев расширяется: в него включаются рабочие (Федор Решетников, «Горнорабочие», «Глумовы» и др.), старообрядцы и купечество (Мельников-Печерский, «В лесах», «На горах») и т. п. Романы эти знакомят образованного читателя с не известными ему слоями населения России, их обычаями, нравами, представлениями о жизни – эти установки пока напрямую вытекают из заповедей Белинского «натуральной школе».

При этом авторы не останавливаются перед изображением не только «низких», но и вовсе леденящих душу подробностей: так, в «Подлиповцах» Федор Решетников рассказывает о жизни пермских крестьян, которые голодают так, что едят кору; простой и не злой деревенский парень Сысойко дожидается смерти больной матери и маленьких брата и сестры, потому что кормить их нечем; сажает детей на холодный пол, чтобы простудились и померли. Дети в конце концов забираются в печку, где и гибнут, придавленные камнем, выпавшим из свода печи. Самый активный и осмысленный житель деревни, Пила, который заботится об односельчанах, пытается похоронить детей, везет их в церковь, но дьячок в уплату за отпевание отнимает у него корову. Семья Пилы, лишившись стельной коровы, тоже голодает; у него умирает дочь, у Сысоя – мать; их хоронят в одном гробу, при этом обнаруживается, что девушку по ошибке похоронили заживо. Однако эта ошибка разъясняется, только когда девушка уже задохнулась и умерла уже по-настоящему. Такое нагромождение ужаса и страдания в сочетании с несколько отстраненной позицией рассказчика, который не восклицает, подобно Радищеву – «Звери алчные, пиявицы ненасытные!» – а ровно и спокойно повествует о немыслимых страданиях как о рутинном, повседневном явлении.

Однако проза сейчас делает шаг вперед по сравнению с «натуральной школой»: она больше не сосредоточена на одном только осмеянии недостатков или изображении изнанки жизни, темных углов и бесконечного страдания: в жизни, как и в человеке, все смешано – и низкое, и высокое, и радостное, и печальное, и плохое, и хорошее. Научиться изображать трогательное без фальши, прекрасное и величественное без ложного пафоса, отвратительное без злорадства – и все это с уважением и сочувствием к своим героям – это важная задача литературы середины XIX века.

Дмитрий Святополк-Мирский замечал, что это ровное, равное, одинаково человеческое отношение ко всем персонажам было присуще Пушкину и Лермонтову, от них его унаследовала русская литература: «“Гуманное” отношение в своих сентиментальных формах не надолго пережило сороковые годы, но самая его субстанция, сочувственное отношение к человеку, независимо не только от его классовой принадлежности, но и от его моральной значимости, стало основной чертой русского реализма. Люди не хороши и не плохи; они только более или менее несчастны и заслуживают сочувствия – это можно считать формулой всех русских романистов, от Тургенева до Чехова. Это-то Европа и восприняла как откровение этих писателей человечеству, когда они впервые открылись Западу».

Русская литература развивалась в тесной связи с литературами европейских народов. Довольно большое влияние на становление русского романа оказали романы Жорж Санд, Гюго, Диккенса, Бальзака. С легкой руки Жорж Санд в русской литературе появилась целая череда повестей и романов, посвященных «женскому вопросу» – от «Полиньки Сакс» Дружинина до «Что делать?» Чернышевского. Диккенсовская сентиментальность очевидна у раннего Достоевского. Выход в свет романа-эпопеи Гюго «Отверженные» в 1862 году показал Толстому колоссальные возможности жанра, с необыкновенной полнотой реализованные в «Войне и мире» и «Анне Карениной». Непривычная форма этих романов даже заставила европейских критиков говорить о неумелости Толстого, хаотичной композиции романов; были даже попытки сокращать «Анну Каренину» при издании переводов на иностранные языки – однако довольно скоро за рубежом поняли необычность и важность русского романа нового периода. И немалую роль в этом сыграл Тургенев, страстный пропагандист русской литературы за рубежом. В свою очередь, русский роман повлиял на развитие европейской литературы – в том числе на творческий метод Золя.

Новый роман появляется в 1860–1870-е годы, и он снова сочетает в себе три начала – эпическое, драматическое и лирическое. В. Недзвецкий называет этот роман «универсальным синтетическим». Это большой роман, итог серьезных размышлений писателя о жизни, человеческом обществе и человеческой судьбе. В отличие от романа предыдущей эпохи, этот роман не иерархичен: в нем нет жесткой нарративной структуры «завязка-кульминация-развязка», нет центрального персонажа – вместо этого автор следит за жизнью нескольких героев, и каждый из эпизодов романа по-своему важен в его структуре. Роман перестает быть историей отдельной личности или отдельной семьи – личность и семья тоже оказываются микрокосмосом, неотделимой частью общества, в которой тоже отражаются его противоречия и конфликты.

Герой классического русского романа – сложный герой, в отличие от героя авантюрного романа, где достаточно частой смены внешних событий, в то время как внутренние характеристики героя оказываются постоянными. Герои «высокого романа» развиваются, реагируют на внешние события внутренними изменениями; они оказываются сложно устроены, их раздирают внутренние конфликты, причину которых они не всегда в состоянии понять. Особенных высот в понимании человеческой психики достигли Толстой с его «диалектикой души» (выражение Чернышевского) и Достоевский, спустившийся вслед за Лермонтовым в самые глубины человеческого сознания – и опустившийся даже глубже, до подсознания, до темных инстинктов.

Отталкиваясь от «персонального» романа, «универсальный роман» приближается к пушкинскому и лермонтовскому: он так же тяготеет к изображению жизни как целостного потока, к масштабным полотнам, к ощущению взаимосвязи всех явлений. «Так, с пушкинским “Онегиным“ романы Толстого роднят доверие ко всему разнообразию как духовного, так и предметного мира, понимание его неисчерпаемости, умение извлечь поэзию из самых обыкновенных и повседневных его явлений. В “Герое нашего времени“ уже “заложены“ драматизм и драматургичность произведений Достоевского, а также толстовская “диалектика души“. Наконец, и Достоевский и Л. Толстой по-гоголевски понимают назначение художника – не только и, пожалуй, не столько творца эстетических ценностей, какими прежде всего видели себя Гончаров, Тургенев, сколько жизнестроителя, провозвестника и пророка. Роман каждого из них, подобно “Мертвым душам“, приобретает вид и значение художественной проповеди», – констатирует В. Недзвецкий[65].

«Универсальный» роман выстраивает собственную вселенную и объясняет ее, исходя из глубоко гуманистических предпосылок: человеку нужна осмысленная жизнь среди других людей; человек – часть единого человечества; каждый заслуживает уважения и свободы; каждый несет за них ответственность.

Литература и жизнь: взаимное влияние

Наступило время «новых героев», – время, когда жизнь и литература постоянно влияют друг на друга: литература не только отражает жизненные явления, но и предлагает новые идеи, которые, в свою очередь, находят свое воплощение в жизни – и опять-таки отражаются в литературе.

После выхода тургеневского романа «Отцы и дети» критика долго спорила: оклеветал Тургенев молодое поколение или описал его верно? Критик Максим Антонович в февральском «Русском вестнике» за 1862 год сердито заметил, что автор романа «относится к детям даже враждебно; отцам он отдает полное преимущество во всем и всегда старается возвысить их на счет детей». Антонович даже статью свою назвал «Асмодей нашего времени»: по его мнению, Тургенев изобразил Базарова истинным дьяволом: «О нравственном характере и нравственных качествах героя и говорить нечего; это не человек, а какое-то ужасное существо, просто дьявол, или, выражаясь более поэтически, асмодей». Базаров – «карикатура самая злостная» на молодое поколение, Тургенев «просто издевается» над молодыми, уверен Антонович.

Поэт Дмитрий Минаев тоже был уверен, что симпатии Тургенева – всецело на стороне отцов. Он отклинулся на роман в «Искре» (№ 15 за 1862 год) сатирическим стихотворением:

Ответ готов: ведь мы недаром

Имеем слабость к русским барам —

Несите ж им венцы!

И мы, решая все на свете,

Вопросы разрешили эти…

Кто нам милей – отцы иль дети?

Отцы! отцы! отцы!

Дмитрий Писарев в «Русском слове» (№ 3, 1862) опубликовал ставшую хрестоматийной статью «Базаров», где констатировал, что Тургенев хотел изобразить и развенчать неприятный ему человеческий и социальный тип, но у него получился замечательный портрет незаурядного человека: «Создавая Базарова, Тургенев хотел разбить его в прах и вместо того отдал ему полную дань справедливого уважения. Он хотел сказать: наше молодое поколение идет по ложной дороге, и сказал: в нашем молодом поколении вся наша надежда». И еще: «Этим романом Тургенев сказал бы: вот посмотрите, молодые люди, вот лучший, умнейший из вас – и тот никуда не годится! Но у Тургенева, как у честного человека и искреннего художника, язык не повернулся произнести теперь такую печальную ложь. Базаров не оплошал, и смысл романа вышел такой: теперешние молодые люди увлекаются и впадают в крайности, но в самых увлечениях сказываются свежая сила и неподкупный ум; эта сила и этот ум без всяких посторонних пособий и влияний выведут молодых людей на прямую дорогу и поддержат их в жизни».

Слово «нигилисты» с легкой руки Тургенева ушло в массы. Нигилистов стали видеть всюду; таинственным нигилистам были приписаны петербургские пожары в мае 1862 года (у историков до сих пор нет уверенности в том, что стало их причиной), а журнал «Современник» и лично Чернышевский стали считаться идейными вождями нигилистов. Именно «Современник» в первую очередь подвергался репрессивным мерам – хоть после петербургских пожаров и польского восстания, хоть после выстрела Каракозова.

Вскоре и сам Чернышевский вмешался в спор о молодом поколении. В июле 1862 года он был арестован за создание прокламации «Барским крестьянам от их доброжелателей поклон», где утверждалось, что царь обманул крестьян, что воля, объявленная царским манифестом, – не настоящая воля, что настоящую волю можно добыть, если всем объединиться и ждать сигнала к «доброму делу», то есть к восстанию. В заключении Чернышевский написал роман «Что делать?» – своеобразный ответ на тургеневский роман. У Тургенева «новый герой» одинок, не находит себе места в жизни и умирает; Чернышевский рисует для «новых героев» новые перспективы: как объединиться с другими такими же, как устроить жизнь на новых, разумных основаниях, для чего жить, к какому будущему себя готовить и как. У Тургенева Базаров груб и неприветлив, у Чернышевского герои приветливы и доброжелательны. Базаров отказывается от любви, а «новые герои» у Чернышевского влюбляются, создают семьи, словом, ведут себя как обычные живые люди (если, конечно, не считать Рахметова, который готовит себя к суровым физическим испытаниям и спит на гвоздях).

Чернышевский предложил молодым людям целую программу, что конкретно делать в этих конкретных исторических условиях, – и они в самом деле восприняли роман как программный документ; недаром Ленин писал, что роман его «перепахал». Многое из того, что тогда казалось покушением на священные устои, сейчас кажется нам само собой разумеющимся: возможность прекратить брак, если супруги друг друга не любят, эмансипация женщины, организация производства без эксплуатации работников.

Чернышевский рисовал в знаменитом «Четвертом сне Веры Павловны» утопические картины будущего: плодородные земли, орошенные пустыни, величественные здания из стекла и алюминия. Жители будущего у него молоды и прекрасны, живут коммуной и воспитывают детей сообща. Утром трудятся, причем почти все за них делают машины, они только управляют машинами, а вечером идут в театры и библиотеки, танцуют и поют – словом, живут счастливой и полноценной жизнью. Эти картины будущего зачаровали несколько поколений читателей: похожую коммунистическую утопию мы встречаем и в романе советского фантаста Ивана Ефремова «Туманность Андромеды», и даже отчасти в мире Полудня братьев Стругацких.

Роман «Что делать?», хотя и прошел двойную цензуру, в напечатанном виде вызвал крайнее неудовольствие властей и был запрещен. В обществе его повсюду обсуждали. Николай Лесков в 1863 году опубликовал в «Северной пчеле» письмо к ее издателю, где писал: «О романе Чернышевского толковали не шепотом, не тишком, – но во всю глотку в залах, на подъездах, за столом г-жи Мильбрет[66] и в подвальной пивнице Штенбокова пассажа[67]. Кричали: «гадость», «прелесть», «мерзость» и т. п. – все на разные тоны».

Лесков замечал в этом письме, что роман Чернышевского тяжело читается и вовсе лишен художественности, ибо автор ставил перед собой вовсе не художественные задачи – и даже особо это оговорил: «…на изготовление романа его вызвали обстоятельства, от него не зависящие: потребность деятельности и невозможность ее в другой форме». Отзыв Лескова о романе оказался очень сочувственным: он писал, что все привыкли считать, что Чернышевский – это «Марат верхом на Пугачеве», а нигилисты – «шальные шавки»; между тем роман дал понять, кто настоящий нигилист, а кто только фразер. Настоящие нигилисты у Чернышевского, говорит Лесков, стремятся «дать благосостояние возможно большему числу людей; в нигилистах наших общность интересов только на языке, а на деле жестокосердие». «Новые люди» в романе «не несут ни огня, ни меча. Они несут собою образчик внутренней независимости и настоящей гармонии взаимных отношений».

Роман в самом деле привел к попыткам воплотить в жизни идеи коммуны – совместного проживания людей, объединенных общими идеалами. Одним из таких опытов стала знаменитая «слепцовская коммуна», организованная писателем Василием Слепцовым в доме Бекмана на улице Знаменской в Петербурге. В квартире из одиннадцати комнат проживали несколько не связанных друг с другом узами родства мужчин и эмансипированных женщин (среди них были, к примеру, второй муж Авдотьи Панаевой Аполлон Головачев и Надежда Суслова, в будущем первая женщина-врач в России). Одна комната была общей, общей была и прислуга. Предполагалось, что жители коммуны будут вместе обедать, пить чай, делить друг с другом бытовые хлопоты, однако фактически большая часть этих хлопот легла на плечи самого Слепцова. Коммуна просуществовала несколько месяцев, после чего распалась. Причиной этого распада стали не только бытовые сложности, но и порожденные совместным проживанием мужчин и женщин некрасивые, хотя и совершенно беспочвенные, слухи, которые расползлись по Петербургу.

Слепцовская коммуна, в свою очередь, дала толчок появлению антинигилистического романа Николая Лескова «Некуда» (1864), где автор сатирически изобразил беспутных и нелепых жителей Дома Согласия и их вождя Белоярцева, в котором легко угадывалась карикатура на Слепцова. В демократических кругах стали говорить, что роман написан по прямому заказу Третьего отделения, называли его доносом. Это очень повредило Лескову в его взаимоотношениях с журналами и в конечном итоге привело его в «Русский вестник» к Каткову. Следующий его антинигилистический роман, «На ножах» (1870) он несколько раз переделывал по указаниям Каткова, хотя считал, что эти правки имеют отношение не к литературе, а к злобе дня. Обоими этими романами Лесков был недоволен: первый считал сырым, неумелым, второй – вообще худшим из всего, что написал.

Романы о «новых людях» и антинигилистические романы стали важной частью литературной жизни 1860–1870-х годов.

О «новых людях»

В романах и повестях о «новых людях» их авторы пытаются показать читателю, откуда эти новые люди взялись, в какой среде выросли, как складывалось их мировоззрение, как они живут сейчас, в сегодняшней России, с какими проблемами сталкиваются и как их решают.

Такова, к примеру, повесть Василия Слепцова «Трудное время» (1865), в которой соединяются мотивы «Отцов и детей» и «Что делать?»: в ней разночинец Рязанов, похожий на Рахметова, скрывается от полиции у своего друга, либерально настроенного помещика Щетинина. Жена Щетинина Мария Николаевна влюбляется в Рязанова, однако он предпочитает, чтобы она оставалась свободной и нашла свое место в жизни. Рязанов пережидает трудное время, когда надежды на скорое разрешение социальных противоречий нет, иронизирует, размышляет, ищет пути – и, наконец, уезжает. Но вместе с ним уезжает и сын местного дьячка – учиться в университете, и Мария Николаевна собирается в дорогу – куда-то в новую жизнь.

Николай Благовещенский в 1864–1865 годах опубликовал в «Русском слове» неоконченный роман «Перед рассветом». «Итак, опять глушь, опять темное царство, скажут недовольные читатели, опять семинарист герой, как необходимая либеральная приправа современного романа. Надоело все это!..» – иронизировал сам автор, начиная роман. Но замечал: «… мы горячо надеемся, что из этой глуши впоследствии выдвинутся хорошие и полезные деятели!» Герой Благовещенского, сын священника Николай Трепетов – «просто хороший малый, с потребностями лучшей жизни и светлым лучом в голове», из тех людей, которые, «очнувшись среди тьмы глубокой, еще задолго до рассвета, напрягают все силы ума и энергии, чтобы не заснуть опять». Трепетов, сын священника (как и сам Благовещенский), не хочет становиться сельским батюшкой, а стремится учиться в университете, как семья ни старается удержать его. Он уезжает из дома, учится, работает, переживает увлечение передовыми теориями, спорит о них, наконец, к концу романа – к 1863 году – разочаровывается в них: «Мало ли чему я верил прежде! а теперь и хотелось бы верить во многое, да нет… уж не выходит!» Автор будто спрашивает читателей: да будет ли когда-нибудь рассвет? Закончится ли «трудное время»?

Роман рано умершего писателя Ивана Кущевского «Николай Негорев, или Благополучный россиянин», опубликованный Некрасовым в «Отечественных записках» в 1871 году, рассказывает о том, как растет и формируется молодой человек – и как превращается «из героя в лакея», по выражению Горького. Кущевский присматривается к тому, как формируется герой, как учится в гимназии с ее жестокими и бесчеловечными порядками, как загорается передовыми идеями, как потом осознает, «что гораздо выгоднее быть благонамеренным гражданином» и предает прежние идеалы. При этом в романе есть и образы стойких революционеров: это старший брат Николая Негорева Андрей и друг Сергей Оверин, «Дон Кихот» революции, это «новые женщины» – революционерка Софья Лохова и сестра героя Лиза. Зато либералы изображены совершенно карикатурно – и в этом романе, и в большинстве других это обычно совершенно фальшивые и очень непривлекательные люди, позеры и краснобаи.

Разумеется, этим коротким перечислением не исчерпывается тема «новых людей» в русской литературе; ей отдали дань и Николай Помяловский («Мещанское счастье», «Молотов», «Брат и сестра»), и Александр Шеллер-Михайлов («Жизнь Шупова, его родных и знакомых» и «Гнилые болота»), и Иннокентий Омулевский («Шаг за шагом»), и другие писатели. Некоторые из этих романов совершенно забыты, некоторые еще переиздаются и читаются. Всем им свойственна публицистичность, все сохранили живой отпечаток времени, все удерживают на своих страницах горячие споры о путях развития России, о том, что делать и куда идти человеку, желающему осмысленно, с пользой для людей и для своей родной страны прожить свою жизнь. Герои – честные, ищущие – часто рефлексируют, сомневаются в себе и своем деле, страдают, что далеки от народа. Но среди них уже появляются недюжинные герои, подобные Рахметову, наделенные железной силой воли и готовностью жертвовать собой.

Пожалуй, именно эти герои, эта готовность к жертвам и пугает авторов «антинигилистических» романов. Если первые из них, подобно лесковскому роману «Некуда», скорее, изображают нигилистов пустыми, вздорными, порочными людьми, то по мере развития жанра их образы из карикатурных становятся, скорее, гротесковыми, устрашающими – из ничтожных людей они превращаются в настоящих бесов; недаром именно этим словом назвал свой антинигилистический роман Федор Достоевский.

Антинигилистический роман

Первые антинигилистические романы появились сразу после Крестьянской реформы, студенческих волнений, майских пожаров в Петербурге 1862 года и Польского восстания 1863 года. Уже тогда они стали появляться в журнале «Русский вестник» Михаила Каткова, и этот журнал на протяжении двух десятилетий исправно предоставлял свои страницы авторам романов, разоблачающих революционно-демократическую молодежь.

Салтыков-Щедрин писал по этому поводу в заметках «Наша общественная жизнь» (Х. Март 1864 года): «Относиться к молодому поколению отчасти поучительно, отчасти язвительно, видеть в нем элемент всеразрушающий, всеотрицающий и ничего не созидающий, – сделалось делом почти модным и потому чрезвычайно приятным и легким»; «образовалась целая литература, поставившая себе целью исследовать свойства ядов, истекающих из молодого поколения, или, лучше сказать, не исследовать, а представить в живых (более или менее) образах, что молодое поколение никуда не годно, что оно не имеет будущего и что оно сплошь одарено способностью испускать из себя гангрену разрушения. Бессмысленное слово «нигилисты» переходит из уст в уста, из одного литературного органа в другой, из одного литературного произведения в другое».

Помимо упомянутого уже романа Лескова «Некуда», первыми антинигилистическими романами можно считать «Взбаламученное море» Алексея Писемского (1863), «Марево» Виктора Клюшникова (1864) и дилогию Василия Авенариуса «Бродящие силы» (в нее входили две повести: «Современная идиллия», 1865, и «Поветрие», 1867). Значительная часть этих романов стилистически приближена к памфлету, а нигилисты представали мелкими, ничтожными, нередко сексуально распущенными людьми, которые пытаются затянуть в свои сети одного из героев или героинь, втащить в свой круг, отлучить от семьи, поселить в свою коммуну («Дом Согласия» в «Некуда» Лескова). Не все нигилисты в этих романах представлены исключительно как мелкий сброд – среди них есть и искренние, честные люди (Райнер в лесковском романе «Некуда»), и прибившиеся к их среде мутные авантюристы. Особняком стоит «Обрыв» Гончарова (1869), в котором нигилист Марк Волохов изображен человеком иногда неприятным, противоречивым, но сильным и наделенным особым обаянием, под которое подпадает главная героиня, Вера.

Памфлет – художественно-публицистическое сатирическое произведение, резко обличающее чьи-либо социально-политические взгляды и общественную деятельность.

Нигилистам в большинстве антинигилистических романов противостоят настоящие патриоты, сторонники православия и самодержавия, люди, по-настоящему любящие родину, исполненные особой русской духовности. Очень часто таким романам присущ антисемитизм и антиполонизм: среди их героев немало евреев, изображенных очень неприятными людьми, часто с темным прошлым (таков, например, Нафтула Соловейчик из «Некуда» Лескова). Часто нигилистами руководят польские националисты, которые стремятся не просто восстать и отвоевать независимость Польши, но и разрушить целостность Российской империи, спровоцировать мятеж внутри нее.

Вот как обрисована общественная обстановка первой половины шестидесятых годов в романе Болеслава Маркевича «Марина из Алого Рога» (1873):

«С ужасом и отвращением раскрывал каждый раз Завалевский нумера толстых журналов, ежемесячно получавшихся им из Петербурга; часто, не доверяя глазам своим, знакомился он с их содержанием… Там раздавался какой-то дикий вой, – вой эфиопов, по древнему сказанию, лаявших на солнце… Полудикие семинаристы, заявлявшие себя представителями “молодого поколения”, сталкивали с вековых пьедесталов высочайших представителей человеческой культуры и обзывали их “пошляками”; наглые гаеры в бешеной “свистопляске” топтали козлиными ногами все великое духовное прошлое человека, и с пеной у рта, с поднятыми кулаками, требовали, да возвратится он в образ звериный. Освистанное искусство объявлено было “аристократическим тунеядством”, поэзия “пакостным времяпрепровождением”, история оказывалась “не стоящим внимания собранием всякой негодной дряни”… Дерзость этого скоморошества уступала только его неслыханному комизму. Летосчисление русской мысли повелевалось вести с какой-то полемической статьи одного из “новых людей”, а “дворянскую литературу”, то есть все то, что по-русски написано было не семинаристами, почитать не существующею. России, оплеванной наперерыв всеми этими бешеными устами, приговоренной ими на мельчайшие атомы, – России объявлялось, что у нее и истории никакой нет, что во все продолжение ея тысячелетняго существования она произвела одного единственно “порядочного человека”, и что этот порядочный человек – Стенька Разин!..

Глубоко, всеми сторонами своего существа, как человек образования, как гражданин, как сын своей земли, возмущен был Завалевский, – и воспоминались ему пророческие слова его дяди: “из мрака лишь дети мрака выйдут”… Да, вот они, эти исшедшия из мрака дети! Неразумное прошлое давало свой естественный плод… Но где же, где же спасение?..

Быстро неслись призраки… Завалевский вспоминал 1863 год, грозу, подымавшуюся с Запада на Россию, и могучий взрыв патриотическаго чувства, охвативший его родину из конца в конец… Горячо отдался он весь этому спасительному движению! Он уразумел сразу всю его вескость, все его значение…»

Выстрел Каракозова в 1866 году и дело Нечаева в 1869 году породили следующую волну подобных романов: «На ножах» Николая Лескова (1870–1871), «Кровавый пуф» Всеволода Крестовского (в дилогию входили два романа: «Панургово стадо», 1869 и «Две силы», 1874), упомянутый роман Маркевича и некоторые другие. В них уже яснее просматривается канон жанра, и некоторые из этих текстов явно подражают предыдущим (скажем, хорошо заметно подражание Крестовского Лескову и Клюшникову). Эти романы наследуют предыдущей волне – но нигилисты предстают уже не только отвратительными и ничтожными, но и смертельно опасными. Их жертва уже может погибнуть не только духовно, но и физически.

Как антинигилистический воспринимали современники и роман Федора Достоевского «Бесы» (1871), в основу которого легли материалы нечаевского дела: оно было известно писателю не только по газетным материалам, но и по рассказам брата жены, Ивана Сниткина, который учился в Петровской академии и лично знал некоторых членов нечаевского кружка.

Достоевский в своем романе говорит и об ответственности старшего поколения (Верховенского-отца, прототипом которого считают Тимофея Грановского, и писателя Кармазинова, в ком угадываются черты Тургенева) за умонастроения и поступки молодежи. Кроме того, Достоевский поднимает и вопрос о праве одних людей распоряжаться судьбами других – об этом в его романе разворачивается горячий спор. Идеолог «бесов» Шигалев так предлагает распорядиться будущим человечества (в изложении другого персонажа, которого рассказчик называет «хромым»): «Одна десятая доля получает свободу личности и безграничное право над остальными девятью десятыми. Те же должны потерять личность и обратиться вроде как в стадо и при безграничном повиновении достигнуть рядом перерождений первобытной невинности, вроде как бы первобытного рая, хотя впрочем и будут работать». Один из самых отвратительных «бесов», Лямшин, восклицает, что вместо рая «взял бы этих девять десятых человечества, если уж некуда с ними деваться, и взорвал их на воздух, а оставил бы только кучку людей образованных, которые и начали бы жить-поживать по-ученому».

Роман Достоевского долго считался реакционным, ложно отождествляющим все революционное движение с нечаевщиной. Сейчас, из XXI века, видно, что в романе уже предсказаны соблазны и опасности ХХ века, когда разные страны и народы выбирали путь в будущее через социал-дарвинизм, насилие, физическое устранение людей, признанных негодным человеческим материалом.

Новый поток антинигилистических романов появился в конце 1870-х – начале 1880-х годов. В 1876 году заново организовалась «Земля и воля» – организация, появившаяся в 1861 году под влиянием Герцена и Чернышевского и распущенная в 1864 году. Новая народническая организация, получившая то же название, выражала устремления крестьянства: желание земли и воли. В 1879 году из нее выделилась «Народная воля». Несколько серьезных покушений на государственных деятелей и терактов привели к усилению террористических настроений в организации. В 1881 году народовольцы убили императора Александра II, некоторые из них были казнены.

Антинигилистический роман этого времени – это «Перелом» и «Бездна» Маркевича (1880–1881 и 1883–1884 соответственно); отчасти «Скрежет зубовный» (1878) и «Злой дух» Василия Авсеенко (1881–1883), «Вне колеи» Константина Орловского (1882). В них по-прежнему сопоставляются две стихии: светлая и темная, народная и антинародная, христианская и сатанинская. Они борются за души людей; те иногда находят силы противостоять, а иногда гибнут.

В романе Авсеенко «Злой дух», например, молодой дворянин Володя Ладожский пытается «ходить в народ» и ведет беседы с крестьянином Максютиным, говоря, что надо отнимать у богатых и поделить среди бедных. Максютин, воплощение народной мудрости, на его агитацию не поддается: «Эко сударь, какое вы слово сказали, – усмехнулся Максютин. – Поделить! Христос нешто делит? Кто хочет спастись, тот сам отречется от богатств и прелестей мирских. А то какая же правда – у богатого отнять да бедному дать? Этакая правда у вас горше неправды будет». Этот крестьянин так определяет основную причину неурядиц в государстве: «Веры нынче нет в людях, оттого и неправда верх взяла».

Пожалуй, короче всех и точнее всех суть этих споров выразил Тургенев в своем стихотворении в прозе «Порог» (1878). В нем русская девушка стоит на пороге и готовится перешагнуть его и войти в морозную мглу. Голос из мглы вопрошает ее, готова ли она войти, знает ли, что ее ожидает «холод, голод, ненависть, насмешка, презрение, обида, тюрьма, болезнь и самая смерть», «отчуждение полное, одиночество», ненависть врагов и друзей. Девушка отвечает, что все это знает и готова. Голос спрашивает, готова ли она на жертву – на безымянную жертву. Она готова. Наконец, голос спрашивает: «Готова ли ты на преступление?» Девушка потупила голову… – И на преступление готова». Голос не тотчас возобновил свои вопросы. «Знаешь ли ты, – заговорил он наконец, – что ты можешь разувериться в том, чему веришь теперь, можешь понять, что обманулась и даром погубила свою молодую жизнь?» – «Знаю и это. И все-таки я хочу войти». – «Войди!» Девушка перешагнула порог – и тяжелая завеса упала за нею. «Дура!» – проскрежетал кто-то сзади. «Святая!» – принеслось откуда-то в ответ».

По прежней колее

Сотни тысяч читателей

Шестидесятые годы с их бурным подъемом общественного движения во многом определили и происходящее в следующие десятилетия – и в общественной жизни, и в литературе. Развитие литературы в значительной степени происходило в том направлении, которое задали ей «Современник» и «Русское слово», закрытые в 1868 году. Журналы ориентировались на достижения «Современника», поэты – на Некрасова, критики – на Чернышевского, Добролюбова и Писарева. Тема «горя народного», поднятая шестидесятниками, вышла на первый план в литературе семидесятых, которая обращалась к образованному читателю – прежде всего разночинцу, – пытаясь пробудить в нем не только сочувствие к страдающему крестьянству, но и стремление к активному действию.

Радикальные перемены произошли в журналистике: на смену изданиям предыдущего десятилетия пришли новые, хотя иногда и наследующие прежним, и появились новые тенденции.

Как и в предыдущие два десятилетия, главную роль в организации литературного процесса играет Некрасов и руководимый им журнал «Отечественные записки». С ним продолжает вести полемику «Дело» – наследник «Русского слова»; появляются и другие конкуренты. Вот краткий обзор журнальной ситуации этого времени. Некоторые журналы, появившиеся в шестидесятые – семидесятые, благополучно дожили до самой Октябрьской революции, некоторые были закрыты в восьмидесятые.

«Отечественные записки». После закрытия «Современника» Некрасов стал думать, как продолжить заниматься журналистикой. Он договорился с издателем «Отечественных записок» Андреем Краевским, что тот передаст ему управление журналом. «Отечественные записки», при прежнем редакторе терявшие подписчиков, с 1868 года перешли под управление Некрасова и в течение первого года увеличили тираж с 2 до 8 тысяч. Некрасов редактировал журнал в целом и отдел поэзии; прозой занимался Салтыков-Щедрин, публицистикой – Григорий Елисеев, бывший редактор «Искры» и ведущий «Внутреннего обозрения» в «Современнике».

В 1878 году, после смерти Некрасова, журнал возглавил Михаил Салтыков-Щедрин, который руководил «Отечественными записками» вплоть до их закрытия в 1884 году и часто публиковал в них свои произведения. Его соредактором стал публицист Николай Михайловский.

В журнале публиковали произведения Глеба Успенского, Всеволода Гаршина, Николая Златовратского, Дмитрия Мамина-Сибиряка, Николая Каронина-Петропавловского, стихи Алексея Плещеева, Семена Надсона, Петра Якубовича; переводы романов Виктора Гюго, Альфонса Доде, Эмиля Золя.

«Дело». Если «Отечественные записки» стали, по сути, преемником «Современника», то «Дело» – преемником «Русского слова». Журналы даже по старой привычке иногда полемизировали друг с другом. Редактировал «Дело» Григорий Благосветлов, но издателем он стал только в 1880 году: сотрудникам «Русского слова» было официально запрещено работать в новом издании, а сам журналподвергался жестокой цензуре.

«Дело» публиковало прозу Иннокентия Омулевского, Федора Решетникова, Глеба Успенского, Дмитрия Мамина-Сибиряка. Журнал отличался скорее публицистической, чем литературной направленностью, много писал на злобу дня, а произведения в него редакция отбирала не по качеству текста, а по направлению, «тенденции». Печатались и бульварные романы, рассчитанные на невзыскательного читателя – чтобы привлечь подписчиков. В критике «Дело» продолжало полемику о «чистом искусстве» и пользе для народа; критика отличалась резкостью и хлесткостью. До своей смерти в журнале успел поработать Дмитрий Писарев; авторами публицистических статей были крупные деятели народничества – писатель и журналист Петр Ткачев, социологи Петр Лавров, Василий Берви-Флоровский и др. Журнал публиковал «прогрессивных» западных писателей – Гюго, Золя, Шпильгагена.

После смерти Благосветлова журнал возглавил Константин Станюкович, который пытался облагородить его, привлечь новых авторов и изгнать бульварный дух. Однако в восьмидесятые годы подписка на «Дело», так же как и на «Отечественные записки», стала падать: конкуренцию традиционному «толстому» журналу стали составлять журналы иллюстрированные – и в первую очередь «Нива» с немыслимыми прежде 90 тысячами подписчиков.

«Вестник Европы» был спокойным, солидным изданием либерального направления. Его с 1868 года издавал Михаил Стасюлевич. В журнале помещались новости науки и политики; в нем сотрудничали лучшие ученые – от биологов Сеченова, Мечникова и Тимирязева до историка Соловьева, от фольклориста Веселовского до путешественника Арсеньева.

Именно здесь, в «Вестнике Европы» теперь публиковали свои новые произведения Тургенев и Гончаров, а после закрытия «Отечественных записок» – Салтыков-Щедрин; на протяжении нескольких лет с журналом сотрудничал Эмиль Золя.

Журнал «Русское богатство», изначально называвшийся «Журналом торговли, промышленности, земледелия и естествознания», выходил с 1876 года. «Русским богатством» он стал в 1880 году, и его редактором стал писатель-народник Николай Златовратский. Журнал был маленький, придерживался идеологии народничества и к сотрудничеству привлекал авторов «Дела» и «Отечественных записок»; к середине 1882 года он оказался почти без авторов и перестал выходить.

Его приобрел Леонид Оболенский, который перезапустил его в 1883 году. Под его руководством журнал стал скорее либеральным, чем народническим; из авторов первого ряда редактору удалось привлечь Льва Толстого, который опубликовал в «Русском богатстве» несколько статей на моральные темы. Однако в целом и круг авторов, и качество текстов не способствовали популярности журнала.

Все изменилось в 1892 году, когда журнал возглавили писатели, входящие в народнический кружок, близкий к редакции «Отечественных записок». С 1895 года «Русское богатство» редактировали Николай Михайловский и Владимир Короленко. Со временем журнал стал одним из самых уважаемых и влиятельных в стране. Именно в нем состоялся литературный дебют Николая Гарина-Михайловского, Максима Горького, Викентия Вересаева; в конце 90-х с ним недолго сотрудничали Куприн, Бальмонт и Бунин.

Михайловский и Аркадий Горнфельд регулярно выступали с критическими статьями. В состав редакции входил уважаемый деятель народничества Николай Анненский (старший брат поэта Иннокентия Анненского). В журнале печатались Мамин-Сибиряк, Станюкович, набирающий популярность Потапенко; публиковалось много произведений современных зарубежных авторов – Войнич, Голсуорси, Уэллса, Ожешко, Конопницкой и др.

Тонкий еженедельник «Нива» появился на русском журнальном рынке в 1869 году. Его издателем стал молодой немец Адольф Маркс. Журнал сразу составил серьезную конкуренцию толстым литературно-публицистическим журналам, потому что ориентировался на небогатого провинциального читателя.

В журнале было множество иллюстраций – гравюр, к каждой из которых давалось подробное пояснение. В статьях читателю подробно, с картинками, рассказывали о новостях науки, о жизни других стран. В каждом журнале обязательно было несколько рассказов и стихотворений, часто печатались повести с продолжением.

Круг авторов отличался некоторым консерватизмом; политически журнал занимал позицию «за веру, царя и Отечество». Российская жизнь в нем представала очень спокойной, основанной на незыблемых устоях, картина мира была ясной и простой. Самые громкие имена среди авторов ранней «Нивы» – Фет, Полонский и Лесков.

В первый год издания с «Нивой» стали сотрудничать Аполлон Майков и Всеволод Крестовский, художник Константин Маковский. Читателю рассказывали, как ухаживать за больными, удивляли разумным устройством моргов в Нью-Йорке, обсуждали женский вопрос, печатали военные мемуары, биографию Наполеона III, очерки Кавказа, научно-популярные статьи о водороде и озоне. «Нива» печатала стихи Алексея Толстого, Тютчева, Случевского, прозу Николая Успенского, Станюковича, Чехова, Мамина-Сибиряка, Григоровича. Годовая подписка на журнал стоила 4–5 рублей, и уже на второй год существования журнала у него было 9 тысяч подписчиков.

С 1879 года издатель получил разрешение рассылать подписчикам бесплатные приложения – книги, картины, фотографии и другие издания. В результате Маркс сначала стал рассылать читателям олеографии и хромолитографии – цветные копии картин, которые вытеснили из народного употребления лубочные картины, а с 1889 года – собрания сочинений «Нивы»: в качестве премии каждый подписчик журнала ежегодно получал книги – сначала писателей умерших, которым не надо было платить гонорары, а затем уже и современных писателей: Гончарова, Григоровича, Толстого, Тургенева. Именно в приложении к «Ниве» появился в 1899 году последний роман Толстого «Воскресение».

К середине 1880-х годов тираж «Нивы» перешагнул 100-тысячный рубеж – это значило, что читатель в России изменился и количественно, и качественно. Сейчас на «Ниву» подписывались уже не только семьи небогатого чиновничества, провинциальные учителя и библиотекари, но и грамотные рабочие и крестьяне.

Маркс одним из первых издателей озаботился выпуском полных собрания сочинений и однотомников русских классиков. Их отличала невысокая цена и большой тираж при приемлемом качестве. С 1894 года подписчики «Нивы» стали получать в качестве приложения к журналу бесплатные собрания сочинений русских и иностранных писателей. К 1904 году у «Нивы» было 275 тысяч подписчиков, он стал вторым по популярности журналом в Европе.

Продолжалось издание сатирических и юмористических журналов. Наследником закрывшейся «Искры» стал «Будильник», выходивший с 1865 года при участии Дмитрия Минаева; журнал еще придерживался демократических традиций и задумывался о серьезных вопросах. В 1875 году появилась несерьезная «Стрекоза» – в основном с бытовыми шутками о неверных мужьях и надоедливых тещах. С 1881 года стал выходить журнал «Осколки», веселый и либеральный. Молодой Чехов дебютировал в «Стрекозе» с «Письмом ученому соседу», публиковался в «Будильнике» и много печатался в «Осколках».

Расширяются горизонты

Литераторы 70-х работают в реалистическом русле. В центре их внимания – жизнь деревни, рабочих, городских окраин – всех тех людей, видеть и любить которых научила читателя русская литература предыдущих десятилетий. Русская литература стремительно осваивает новые территории: писатели рассказывают о заводах, рудниках, фабриках, деревнях, речных пароходствах, ярмарках, дальних селах, иных народах, – недаром среди литераторов все больше уроженцев далекой провинции. Традиционный роман он становится больше, шире, всеохватнее: раздвигаются семейные рамки, расширяется прежде узкий круг персонажей – даже Гончаров в своем последнем романе, «Обрыв» (1868), пришел к необходимости это сделать. К размышлениям героев о собственном будущем примешиваются мысли о смысле жизни, о возможностях одного человека, о жизни общества и будущем страны.

Некрасов в своей незавершенной поэме «Кому на Руси жить хорошо» расширяет и время до небывалого сказочного, включая в текст волшебную птичку со скатертью-самобранкой и «ключи от счастья женского», проглоченные чудо-рыбой. И пространство раздвигает, показывая уже не одну деревню, а колоссальную панораму пореформенной Руси, выводя к читателю вереницу страшных, смешных, трагических, величественных образов обитателей русской деревни. И конечно, в финале Гриша Добросклонов, типичный «новый герой», находит свое счастье в размышлениях о «счастье народном».

Некрасов работал над поэмой на протяжении почти полутора десятилетий и публиковал частями в течение десяти лет – прижизненная публикация завершилась в 1874 году.

В 1875–1877 году увидело свет еще одно великое произведение пореформенной эпохи – роман Толстого «Анна Каренина», тоже небывало смелый по форме и величественный по масштабу замысла – но вместе с тем совершенно не понятый большинством критиков, которые усмотрели в романе только «альковную историю» вместо истории человеческой души в хаотическом, перевернутом, сложном мире – вместо романа о том, какой смысл человек может придать своей жизни, как и зачем ее прожить. Здесь тоже вопрос о личном праве на счастье оказывается вопросом о несправедливых законах – не то Божеских, не то человеческих; вопросы о том, как жить дальше в заданных условиях, приводят персонажей на самую грань бытия – Анну к поезду, Левина к размышлениям о самоубийстве, Вронского на войну.

Критик Николай Страхов, друг Толстого и его редактор, писал ему, когда шестая часть романа вышла в свет: «Роман ваш занимает всех и читается невообразимо. Успех действительно невероятный, сумасшедший. Так читали Пушкина и Гоголя, набрасываясь на каждую их страницу и пренебрегая все, что писано другими». Но и зарубежные, и русские критики пеняли Толстому, что он не знает литературных приличий, что зачем-то совместил два разных романа в одном, что в нем нет единства; один профессор упрекнул его, что в романе «нет архитектуры». Толстой ответил: «Я горжусь, напротив, архитектурой – своды сведены так, что нельзя и заметить, где замок. И об этом я более всего старался». И самое главное, что вообще мало кто тогда осознал и оценил: «Связь постройки сделана не на фабуле и не на отношениях (знакомстве) лиц, а на внутренней связи».

«Передовая» критика гневно осуждала роман за то, что в нем отсутствует «тенденция». Чехов писал по этому поводу своему издателю Суворину в 1888 году: «Требуя от художника сознательного отношения к работе, Вы правы, но Вы смешиваете два понятия: решение вопроса и правильная постановка вопроса. Только второе обязательно для художника. В «Анне Карениной» и в «Онегине» не решен ни один вопрос, но они Вас вполне удовлетворяют, потому только, что все вопросы поставлены в них правильно».

Достоевский в 1870-е годы, опубликовав «Бесов» в 1872 году, работал над «Подростком» (1874) и «Братьями Карамазовыми» (1879–1880). Достоевский раздвигает пространство романа не вширь, а вглубь; основное зло он видит не в социальных отношениях, а в человеческой душе: «Тут дьявол с Богом борется, а поле битвы – сердца людей». Детективный сюжет, эмоциональное напряжение, необычные характеры персонажей – все подчиняется ключевой этической и философской идее; центральным оказывается не вопрос «кто убил и почему», «чем все это кончится» или «женится ли герой на героине», а вопрос о Боге и человеческом выборе.

Современники бранили Достоевского за истеричность и неправдоподобие его персонажей, за избыточное напряжение – но это не недостаток его прозы, а ее неотъемлемое качество: проза Достоевского – травматический опыт, через который надо пройти, чтобы обрести человеческое. Достоевский, переживший опыт издевательской казни и каторги, фактически переживший собственную смерть и спуск в самый ад, на дно человеческой жизни, до конца прошел путь гибнущей и воскресающей души и уверился в евангельской истине: необходимо совлечь с себя ветхого человека, разрушить его в себе, чтобы стать новым. Он пропускает своих героев через размышления о социальных преобразованиях, о собственном праве вершить человеческие судьбы, о земных наслаждениях и цене, которые придется за них заплатить, пропускает их через все возможные искушения – чтобы привести их в конце концов к самому главному, к тем ценностям, без которых дальше – только смерть и темнота, вечная банька с пауками. Потому что когда человек проходит через все это – ему для него уже неважно земное, для него единственная правда в милосердии и любви, а бояться уже нечего, потому что все уже случилось.

Тургенев в семидесятые годы много жил за границей и в 1877 году опубликовал роман «Новь»; сначала не принятый соотечественниками, он скоро стал восприниматься как пророческий: дело Веры Засулич показало, что Тургенев по-прежнему верно замечает общественные тенденции. Всякий раз, как Тургенев возвращался на родину, его ждал триумфальный прием; сам он старел, болел, размышлял о смерти; в его последних произведениях все меньше общественно-политического содержания, все больше мистики и философии. Senilia, сборник стихотворений в прозе, уже ничего общего не имеет с реализмом – скорее, предвещает символизм.

Лесков в 1870-х годах после публикации двух антинигилистических романов задумался о том, чтобы рассказывать не о «бесах», а о праведниках, заметив, что «ужасно и несносно видеть одну дрянь в русской душе». На протяжении десятилетия вышли «Соборяне» (1872), «Запечатленный ангел» и «Очарованный странник» (1873), затем продолжалась работа над сборником рассказов «Праведники» (1876–1888), в 1881 году был опубликован «Сказ о тульском косом левше». Критика тоже оказалась неблагосклонной к писателю, ранее заслужившему не лучшую литературную репутацию; одни по-прежнему видели в нем только реакционера, борющегося с нигилистами, другие упрекали в избыточной узорчатости языка. Тем не менее Толстой называл Лескова «самым крупным из русских писателей». Никогда не задаваясь специальной целью найти «особый народный дух», Лесков сумел воплотить его как никто другой. Следующее десятилетие отмечено его отходом от православной церкви, нарастающей резкостью его произведений, желанием «мучить» читателя. Лесков стоит особняком в литературе – не примыкая ни к одной группировке, ни к одному направлению, он пытается понять и постичь нелинейную, нерациональную, неразумную живую русскую жизнь, от непонимания которой у него гибнет рациональный немец в рассказе «Железная воля». Лесковская проза – органична, как живая природа; она динамична, горяча, стремительна, без невыносимых длиннот, свойственных тем же народникам, а иногда и гениальным его современникам. И в ней есть сильный и беспомощный, чистый и страстный герой-правдоискатель, праведник, странник с поющей, вольной и живой душой.

Салтыков-Щедрин в семидесятых и восьмидесятых годах написал самые крупные свои произведения, начиная от «Истории одного города» (1870) и заканчивая «Пошехонскими рассказами» (1886). Салтыков-Щедрин, вероятно, дальше всех пошел по проложенному Гоголем пути социальной сатиры, переходящей в гротеск. Так же как и Гоголь, он говорит не о конкретном уездном или губернском городе, не об одной семье – но расширяет пространство до всей России, живущей жестоко и нелепо, до всего человечества, которое изобретательно мучает друг друга.

Россия в этих произведениях – уже пореформенная, но не поумневшая, а нашедшая новые способы самоистребления, породившая «новых людей», которые и старое разрушат, и нового не построят, а только насорят и уйдут… В «Господах ташкентцах» явились новые люди и принесли новые проекты, наглые и даже прекрасные своей наглостью: «О предоставлении коллежскому советнику Порфирию Менандрову Велентьеву в товариществе с вильманстрандским первостатейным купцом Василием Вонифатьевым Поротоуховым в беспошлинную двадцатилетнюю эксплуатацию всех принадлежащих казне лесов для непременного оных, в течение двадцати лет, истребления».

Литературоведы отмечали в его язвительной, ехидной прозе удивительные лирические взлеты, как у Гоголя. Но Русь Салтыкова-Щедрина – не лирическая Русь, не птица-тройка; но его поэзия смыкается с триллером – бескрайние поля саванов в «Кузине Машеньке», пожары в «Истории одного города» и «Губернских очерках», бескрайнее всепожирающее поле в «Коняге». Это и не лирика, и не социальная сатира, – это прежде всего экзистенциальная проза, горькие размышления о непонятной и нескладной человеческой жизни.

Роман усложняется: шире охват, больше персонажей, тоньше и сложнее композиция, глубже вопросы, которыми задается автор, – и меньше ответов на них. Автор меньше указывает читателю, больше дает слова своему герою, рассказчику, предоставляет читателю свободу восприятия и интерпретации, не читает ему морали.

В этом десятилетии большой роман достигает своих вершин – и постепенно отходит в сторону, уступая место малой прозе: повести, очерку, рассказу.

Народники

Однако основной литературный поток в семидесятых и восьмидесятых годах составляла народническая проза. Для того чтобы объяснить, кто такие народники и чего они хотели, придется сделать небольшой экскурс в историю этого общественного движения.

Еще в 1861 году близкие друзья Герцена и Огарева, братья Александр и Николай Серно-Соловьевичи, создали организацию «Земля и воля», участники которой ставили перед собой цель подготовить крестьянскую революцию. Герцен и Огарев собирали для организации средства, Чернышевский и Писарев поддерживали ее. В число членов «Земли и воли» входил и поэт Василий Курочкин – политический сатирик, пародист и автор популярных переводов песенок Беранже, сотрудник «Русского слова».

Арест Чернышевского, Писарева и Александра Серно-Соловьевича в 1862 году нанес «Земле и воле» сильный удар. Крестьянского восстания, которого ее члены ожидали одновременно с восстанием в Польше, не произошло; серьезной общественной поддержки движение не получило и прекратило свое существование в 1864 году.

К «Земле и воле» примыкали «ишутинцы» (по имени их руководителя, социал-утописта Николая Ишутина) – последователи Чернышевского, которые устраивали бесплатные школы, создавали артели и мастерские для коллективного труда, собирались создать коммуну для рабочих. К числу «ишутинцев» принадлежал Дмитрий Каракозов, и после его неудавшегося покушения на императора в 1868 году большинство его соратников было арестовано. Еще одним радикальным детищем первых революционных организаций была «Народная расправа» Сергея Нечаева, история которой, как рассказывалось в предыдущей главе, легла в основу романа «Бесы».

В 1876 году «Земля и воля» возродилась уже на иных принципах. Ее идеологией стало относительно мирное народничество (возобновленная организация даже называлась сначала «Обществом народников»). Народники не рассчитывали уже, что крестьянство поддержит идеи социализма, а выдвигали понятные народу требования – земли и воли. Они полагались на естественно присущий крестьянам коллективизм, общинное сознание, и считали общину лучшей формой крестьянского самоуправления. Одной из главных задач народников стало «хождение в народ» с целями агитации и пропаганды, объяснения крестьянам, как добиться лучшей жизни. Многие представители народничества идеализировали крестьянство и крестьянскую общину совершенно в славянофильском духе и ощущали собственную вину образованных и благополучных людей перед неграмотным и бедным крестьянством. Такого «кающегося дворянина» описал как тип литературный критик Николай Михайловский в сборнике мемуарных очерков «Вперемежку»; он писал, что именно такой человек и может обрести гармонию.

Однако уже через несколько лет они совершенно разочаровались в этой тактике, потому что крестьяне мечтали не о коллективизме, а о том, чтобы получить землю в частную собственность.

Со временем внутри организации появилось и более радикальное течение, которое предлагало террор против государственных должностных лиц; кроме того, устранению подлежали провокаторы и агенты Охранного отделения полиции, ведавшего политическим сыском. В 1879 году это крыло выделилось из «Земли и воли» и назвало себя «Народной волей»; новая организация поставила перед собой задачу борьбы с существующим строем и политического террора. Народники, считавшие более важной работу с крестьянами, организовали общество «Черный передел», которое называлось так по принципу деления земли на примерно равные участки в крестьянской общине и распределения ее среди членов общины.

Одна из самых важных фигур народнического движения среди литераторов – это идеолог народничества и критик Николай Михайловский. Как журнальный редактор, как организатор литературы, как много пишущий критик, откликающийся на все текущие литературные события, он много сделал для того, чтобы народнические идеи находили отклик у читающей публики.

Внимательный и умный критик, Михайловский много размышлял о новом герое своего времени. Такими героями он считал «кающегося дворянина» (для нескольких поколений это понятие стало таким же важным, как «лишний человек» или «новый человек»), в котором пробудилась совесть, и разночинца, в котором пробудилась честь, – маленького человека, осознавшего, что в нем есть собственное достоинство (именно за это пробуждение достоинства у человека Михайловский полюбил раннего Горького). Тип «кающегося дворянина» он воплотил в образе Григория Темкина, героя мемуарно-беллетристических очерков «Вперемежку»; Михайловский полагал, что именно такой герой, искупающий вину своего сословия, и может достичь духовной гармонии. Он находил таких героев у Льва Толстого и видел одновременно источник и его литературной силы, и его человеческой драмы в невозможности порвать со своим классом: «Он помнит, что и сам он захвачен волной цивилизации и что нет у него силы уйти от нее, как нет ее у героя «Казаков» Оленина, нет у героя «Анны Карениной» Константина Левина, нет у героя «Утра помещика» Нехлюдова и проч.» («Десница и шуйца Льва Толстого»).

Благородных разночинцев Михайловский находил, к примеру, у Глеба Успенского. «Ах, если бы я был первоклассный художник, если бы я мог разлиться в звуках, в образах, в красках, – я воспел бы вас, братья по духу, изобразил бы вас, мученики истории…» – писал он о героях-разночинцах, страдающих за идею, жертвующих собой ради победы справедливости.

Естественно, что ему как критику были ближе всего писатели-народники: Николай Златовратский, Павел Засодимский, Николай Каронин, Глеб Успенский. Для него было важно стремление писателя увидеть в деревне гармоничное начало: в своей статье о Глебе Успенском Михайловский писал: «“Власть земли”, как всеопределяющий фактор, установляет гармонию в народной жизни, гармонию, до которой нам, разрываемым на части и собственною совестью, и внешними условиями своего существования, как до звезды небесно далеко». Однако он требовал, чтобы писатель не останавливался на изображении идеализированной деревни, а пробуждал в народе самосознание.

Михайловский очень ценил Салтыкова-Щедрина, вместе с которым редактировал «Общественные записки»: он посвятил своему соратнику несколько важных статей, где говорил о виртуозном щедринском владении формой, о ясно определенной общественной позиции, которую занимал Щедрин и которую он задавал журналу, и о его постоянной борьбе с «бессовестной силой», то есть угнетателями, и «бесчестной слабостью», то есть угнетенными. Достоевского Михайловский не понял и не принял: в своей статье «Жестокий талант» он изобразил его мучителем, который любит «порисоваться своей беспощадностью», когда его герои оказываются в жалком положении. Лескова Михайловский считал «тенденциозным» из-за его романа «Некуда».

Михайловский прожил долгую жизнь; его поздние критические статьи посвящены Чехову, Горькому, символистам. В Чехове он видит «безыдейного» писателя, равнодушного к своим героям (постепенно, правда, он начал менять свою оценку); в символистах – формалистов, фокусников, признак общего упадка литературы и поэтической культуры. В целом он всю жизнь оставался верен своим идеалам и судил о литературных произведениях с точки зрения «тенденции».

Писатели-народники, несмотря на общее название, принципиально расходились друг с другом в том, как относились к деревне, каким видели и изображали мужика.

Например, Николай Златовратский старался в своих повестях и рассказах из деревенской жизни показать самые разные стороны деревенского быта, выявить народные «устои» (так называется его книга, посвященная истории одной деревни; характерно и название серии очерков: «Деревенские будни»), проникнуть в «тайну» народного духа. Проза Златовратского – особое явление в русской литературе, так же как и проза Глеба Успенского: беллетристика в ней может сочетаться с мемуаристикой, этнографическим очерком, публицистикой, статистическими выкладками и проч.

Для Златовратского важно показать читателю деревню такой, какой он ее знает, познакомить с мужиками, показать, какой силой обладает крестьянская община, как решаются важные вопросы на деревенском сходе. Он очень ценит мужиков за их «обстоятельность», «основательность», за положительность – собственно, и проза его так же основательна и обстоятельна, очень нетороплива, положительна и скучновата. В отличие от других народников, Златовратский видит зло в разрушении устоев, утрате уважения к старшим, исчезновении того самого «духа».

Если Златовратского часто упрекали в том, что он рисует избыточно приторных благодушных поселян, то еще больше можно упрекнуть в этом Павла Засодимского, излюбленной темой которого были страдания маленьких людей; свою задачу он видел в том, чтобы научить людей относиться к ним с состраданием. В святочной истории «У потухшего камелька» рассказчик вспоминает, как соблазнил девушку, отправил в воспитательный дом их общего сына, а ее, сошедшую с ума от горя, запер в лечебнице для умалишенных, где она и умерла, – а теперь остался в одиночестве и тоске. А вот характеристика безропотной Насти из повести «Темные силы»: «Ничем не легче стало Насте после этого вечера; пуще озлились на нее любезные родственники. Мучительно-длинны показались Насте первые три дня в чужой семье, а потом дни пошли скорее, но радости не приносили никакой, только одно горе. Горя было много. Насте словно на роду было написано с горем жить, с горем любить и в землю с горем сойти…»

Засодимский был учителем, поэтому много писал для детского чтения. Его детские рассказы отличаются еще большей сентиментальной дидактичностью: например, в рассказе 1888 года «Лютик» (Лютик – это сокращенное домашнее имя от полного «Людмила») злая и черствая девочка Лютик отправляется в ночь на Ивана Купалу искать клад, но вместо этого теряется в лесу; ее выручает нищий, который делится с ней хлебом и водой и указывает путь домой. Лютик дарит ему золотое колечко: «И удивительное дело! Первый раз в жизни Лютик чувствовала желание отблагодарить человека, первый раз в жизни она дарила такую красивую, ценную вещь и не только не жалела ее, но была сердечно рада, что может подарить что-нибудь… До сего времени она, обыкновенно, принимала только подарки от других и не думала ни с кем делиться ими…» Словом, она переживает нравственное перерождение и возвращается в усадьбу уже другим человеком: «Она ушла из дому холодной себялюбивой девочкой, думавшей только о себе, скучавшей от нечего делать, а возвратилась совсем другим человеком… Теперь она любила людей, чувствовала сострадание к несчастным и искренно желала жить и трудиться для счастья ближних. Это – самый дорогой, самый лучший клад в мире: он приносит с собой человеку высшее счастие, доступное ему в жизни, – спокойствие совести и душевное довольство…»

Иначе подходил к изображению деревенской жизни Николай Каронин-Петропавловский, отчаянный революционер, в биографии которого были аресты, заключение в Петропавловской крепости, жизнь по чужому паспорту, ссылка. Он изображал деревню совсем не такой патриархально-мудрой, как Златовратский, и не такой невинно страдающей, как Засодимский. Например, в его рассказе «Деревенские нервы» мужик Гаврило мается тоской – сейчас бы сказали, что у него депрессия. Он испытывает отвращение к жизни, жалеет окружающих до того, что желает им смерти вместо такой невыносимой жизни, бранит на чем свет стоит батюшку и фельдшера, не желающих его понять, – и находит успокоение, только когда уходит в город и становится дворником. Там у него есть только метла и понятный круг обязанностей – не о чем думать, не о чем тосковать: «Он делал то, что ему приказывали. Если бы ему приказали этою же его метлой бить по спинам жильцов, он не отказался бы. Жильцы его не любили, как бы понимая, что этот человек совсем не думает. За его позу перед воротами они называли его «идолом». А между тем он виноват был только потому, что оборванные деревней нервы сделали его бесчувственным». Каронин видит в деревне не только нищету и беспробудное пьянство, но еще и человеческую злобу, внезапную, дикую, страшную – когда человек теряет человеческий облик и готов бить, избивать, разрушать.

Может быть, самыми одаренными из писателей-народников были двоюродные братья Успенские, Николай и Глеб, очень непохожие друг на друга, с очень разными, но равно трагическими судьбами. Они были сыновьями двух братьев-поповичей, один из которых стал бедным сельским священником, а другой – относительно состоятельным чиновником. Николай Успенский пришел в литературу еще в дореформенное время; его первые рассказы описывают деревенский быт живо и ярко, с заметной иронией («Змей», «Старуха» и др.). Из-за своего неуживчивого характера Успенский ушел из редакции «Современника», где начал печататься, рассорился с Толстым и Тургеневым – и после смерти молодой жены стал пьянствовать, нищенствовать, побираться вместе с маленькой дочкой: бродил по деревням с гармонью и чучелом крокодила, произносил от его имени монологи, заставлял дочку петь и плясать. Наконец, совершенно спившийся, он зарезался в московском переулке. Литературная его судьба тоже была трагична: он хорошо знал деревню, вовсе не идеализировал ее, а его насмешливый, язвительный ум не позволял ему описывать благорастворение воздухов в духе Златовратского; он мастерски изображал темных, простоватых, даже несколько придурковатых деревенских обитателей – но, конечно, не только их; скажем, в знаменитом «Змее» превосходным деревенским дуракам противопоставлена поэтическая фигура плута и затейника Антона, который даже крысу может научить танцевать и выделывать штуки, на церковных колоколах вызванивает плясовую, а всю деревню смущает явлением таинственного «Змея», который якобы летает к толстой глупой девке Апроське.

Народническая критика часто упрекала Николая Успенского в клевете на деревню (один Михайловский опубликовал о нем доброжелательную статью в 1877 году). Скабичевский, например, так писал о творчестве Николая Успенского: «В его рассказах народ представляется в невообразимо безобразном виде: каждый мужик непременно или вор, или пьяница, или такой дурак, каких и свет не производил; каждая баба такая идиотка, что ума помрачение… Что удавалось Н. Успенскому мельком увидеть или услышать, он передавал в сыром и конкретном виде, с единственной целью показать, как русский мужик невежествен, дик, смешон, загнан и забит, как тонет он в грязи невежества, суеверий, пошлости. Забитость, тупоумие, отсутствие всякого человеческого образа и подобия в героях Николая Успенского одуряют вас, когда вы читаете его очерки». Народники в целом не смогли даже понять, что Успенский судит о народе не брезгливо, как чистенький посторонний барин, а как часть его, что ему больно за то, что его братья – такие, что их жизнь – такая, что Родина – такова. Но это заметил Достоевский: «г-н Успенский, во-первых, любит народ, но не за что-то и потому-то, а любит его как он есть. Для него все дорого в народе, каждая черта; вот почему он так и дорожит каждой чертой. С виду его рассказ как будто бесстрастен: г-н Успенский никого не хвалит, видно, что и не хочет хвалить; не выставляет на вид хороших сторон народа и не меряет их на известные, общепринятые и выжитые цивилизацией мерочки добродетели. Он и не бранит за зло, даже как будто и не сердится, не возмущается. Сознательный вывод он предлагает сделать самому читателю». Вот это отсутствие дидактичности, не проявленная авторская позиция, замечательный слух, умение видеть и изображать абсурдное, нелепое, трагикомическое – то, что станет достоянием лучших русских прозаиков следующих поколений: Чехова, Бунина, Зощенко, Шукшина и многих других.

Глебу Успенскому первую славу принесли серии очерков «Нравы Растеряевой улицы» и «Разоренье». Уже по заголовкам видно, что ничего светлого и радостного от этих текстов можно не ожидать: в них говорится о тяжелой жизни рабочих, которые работают до изнеможения и пьют до полусмерти, – а те, кто умел устроиться в жизни, их обирают, как это делает хозяин трактира, где рабочие пропивают и всю свою одежду, и платья жены. Глеб Успенский так же наблюдателен, как Николай Успенский, так же хорошо чувствует повседневный бытовой абсурд, так же чутко слышит бессвязную речь своих героев. «Нравы Растеряевой улицы» публиковались в некрасовском «Современнике» в 1866 году, «Разоренье» – уже в «Отечественных записках» в 1869 году. В 1868 году написан рассказ «Будка» о будочнике Мымрецове, который знает только одно – «тащить и не пущать»: «тащил он обыкновенно туда, куда решительно не желали попасть, а не пускал туда, куда этого смертельно желали». Выражение сразу стало крылатым и широко используется по сей день для описания отношений между правоохранительными органами и населением.

Для Глеба Успенского мужик – не богоносец и не страдалец, он просто человек, который может быть и страшным, и прекрасным, и отвратительным. В сборнике очерков «Кое о чем» есть несколько замечательно обаятельных образов мужиков: добрый и работящий плотник Иван Николаевич, который старается всех «объютить», ярославский мужик, который служит лакеем в ресторане и с удовольствием рассказывает о деревне – и удивляет компанию городских бар, повествуя, как отсылает в деревню ношеные фраки, а бабы там отпороли от трех фраков фалды, пришили «по шести фалдов на юбку», подбили фрак ватой – и вышло теплое пальто ночью к телятам выходить. Успенский находит в жизни и радость, и юмор, и красоту – недаром самый знаменитый его рассказ – «Выпрямила» – о том, как гармонизирует усталую и замутненную человеческую душу созерцание Венеры Милосской. К восьмидесятым годам в его творчестве оставалось все меньше гармонии. Владимир Короленко писал: «Юмор постепенно исчезал, как меркнут краски живого пейзажа под надвигающейся грозовою тучей. Помню, что одного из этих рассказов («Квитанция») я уже не мог дочитать громко до конца: это был сплошной вопль лучшей человеческой души, вконец истерзанной чужими страданиями и неправдой жизни, в которой она-то менее всех была повинна». В конце жизни Глеб Успенский сошел с ума. Он страдал раздвоением личности: считал, что в нем живут два человека, причем в одном из них, Глебе, сосредоточено лучшее, что в нем есть, а во втором, Ивановиче, – худшее.

Восьмидесятые годы начались мрачно. После убийства Александра II народовольцем Гриневицким в общественной жизни наступил очередной заморозок, ознаменованный судебными процессами, которые завершались ссылками и казнями. Правительство закрывает «Отечественные записки» и «Дело», ужесточается цензура, вводятся новые меры, ограничивающие просвещение. При этом начинаются крестьянские бунты и рабочие стачки и забастовки, но они, как правило, подавляются с показательной жестокостью.

В литературе восьмидесятые и девяностые годы – печальное время пессимизма и разочарования. Поколение литературных гигантов сходит со сцены: с 1878-го по 1891 год один за другим умирают Некрасов, Достоевский, Островский, Тургенев, Салтыков-Щедрин, Гончаров. Лесков и Толстой, пережившие духовный кризис, в основном увлечены публицистикой, а не беллетристикой.

Читатель ждет, кто придет им на смену, – но самые крупные писатели конца XIX века, Чехов и Короленко, в восьмидесятых только начинают свой творческий путь.

Под гнетом жгучей тягостной печали

Острее всего литературный кризис оказался заметен в поэзии, которую демократическая критика почти истребила за прошедшие два десятилетия – из лучших, конечно же, побуждений. Однако жив и работает Фет. Попытался вернуться в поэзию Случевский. Появились новые поэты с ярким и интересным дарованием. Но в целом следствием трех непоэтических десятилетий стало общее падение стиховой культуры, которое сказалось и в сужении круга поэтических тем, и в снижении версификаторского мастерства, и в упрощении поэтического языка.

В лирике конца семидесятых и восьмидесятых поселяются темы бессилия, тоски и смерти. Это эпоха романсового надрыва, и это уже не высокий романс, который поют в гостиной, а жестокий городской.

Пожалуй, главным поэтом этой эпохи, несмотря на очень скромное дарование, оказался Семен Надсон, умерший от туберкулеза в возрасте двадцати четырех лет. Он так и не вошел в полную поэтическую силу – и трудно сказать, каким поэтом он мог бы стать, достигнув поэтической зрелости. Среди его однообразных стихотворных жалоб иногда попадаются стихи необычайной силы и красоты. Вот, например, в неоконченном стихотворении про сон:

Мильоны птиц, головки подвернув

Под перья крыльев, спят во мгле ночной,

А я лечу, разинув жадный клюв,

Свободною и гордою совой.

Его отец был крещеным евреем, мать – дворянкой. Надсон рано лишился родителей и оказался на попечении семьи дяди, где его часто попрекали еврейским происхождением. Дядя считал это происхождение «пятном», которое надо смыть военной службой, поэтому музыкального и чувствительного мальчика отдали учиться сначала в кадетский корпус, а затем в юнкерское училище. Его собственное горе, собственная тоска от неудачной, не сложившейся жизни так совпали с мироощущением эпохи, что несовершенные юношеские стихи стали полным ее воплощением: «Не поднять моей мысли опущенных крыл, // Я во мраке брожу без огня…»

Его стихи – юношеская дневниковая рефлексия, но одновременно и общее гражданское чувство:

Бывают дни, когда я жалок сам себе:

Так я беспомощен, так робок я, страдая,

Так мало сил во мне в лицо моей судьбе

Взглянуть без ужаса, очей не опуская…

О себе он чаще всего говорит «усталый и больной»: «Вы не могли ценить ни ласки, ни участья // Так, как ценил их я, усталый и больной!»; «Чувствую ласки родные, – // И, утомленный, больной, // Вновь оживаю душой…»; «Приди ко мне, усталый и несчастный, // И дам я мир душе твоей больной…» – и эта усталость тоже не только усталость чахоточного больного, но и усталость поколения, его разбитые надежды и тоска.

Незадолго до смерти у Надсона, который уехал лечиться за границу и очень нуждался в деньгах, вышел конфликт с беспринципным и язвительным журналистом «Нового времени» Бурениным, который позволял себе в печати грубые до неприличия и совершенно несправедливые выпады в его адрес. Когда Надсон умер, Буренина обвинили в его смерти; поклонники поэта даже выстроили целый миф о новом Пушкине, убитом клеветой, – впрочем, миф продержался не очень долго. Американский исследователь творчества Надсона Роберт Весслинг подметил: «Надсон стал первым русским поэтом, популярность которого по своей социальной структуре напоминала популярность современных поп-звезд». А Мандельштам, назвавший Надсона «пророком учащейся молодежи», а его книгу – «ключом эпохи», писал: «Вглядываясь в лицо юноши Надсона, я изумляюсь одновременно настоящей огненностью этих черт и совершенной их невыразительностью, почти деревянной простотой. Не такова ли вся книга? Не такова ли эпоха?»

Но целое поколение учило Надсона наизусть: «Друг мой, брат мой, усталый, страдающий брат!» – он и был им братом, усталым, страдающим, но готовым протянуть руку тем, кому тяжело. Целое поколение повторяло вслед за ним: «Как мало прожито, как много пережито!»

Алексей Апухтин был гораздо старше и, вероятно, гораздо талантливее Надсона. Однако его стихи – начиная с тех, которые были написаны еще в юношестве, – тоже отличались постоянным настроением уныния, тоски и разочарования. Лирика взрослого Апухтина – такая же печальная: «Унынья превозмочь на шумном празднике не мог я…»; «И вот я здесь один, с измученной, усталой, / Разбитою душой…»; «Под гнетом жгучей, тягостной печали / Я сел на старую скамью, / А листья надо мной, склоняяся, шептали / Мне повесть грустную свою…»

В начале творческого пути он пытался подражать Некрасову и печатался в «Современнике». В его стихах мы найдем и обличение жестокого города, и сострадание крестьянам, и надежды на падение рабских оков (упоминание о них вычеркнула цензура). Но уже через год Иван Панаев написал в статье, подводящей литературные итоги года, что надежды на Апухтина не оправдались, а еще через год Апухтин написал стихотворение «Современным витиям»:

Я устал от ваших фраз бездушных,

От дрожащих ненавистью слов.

Мне противно лгать и лицемерить,

Нестерпимо – отрицаньем жить…

Я хочу во что-нибудь да верить,

Что-нибудь всем сердцем полюбить!

Стихи эти он опубликовал в журнале «Время», который издавали братья Достоевские.

При этом он не был равнодушен к политике и в том же 1861 году подписал прошение в защиту арестованных за политические выступления студентов. Но в стихах теперь тяготел к «чистому искусству». В семидесятых его охотно печатал журнал «Чтец-декламатор»: чтение стихов и прозы со сцены становилось все более популярным видом искусства. Чтецы особенно любили апухтинского «Сумасшедшего» с его внезапной и пугающей сменой регистров – от ласково-печального до грозно-безумного. Композиторы охотно перекладывали его стихи на музыку (в том числе Чайковский, с которым Апухтин был очень дружен), и скоро Апухтин стал признанным романсовым поэтом: перевод из Донаурова «Пара гнедых», «Ночи безумные», «Мухи, как черные мысли», «Ни отзыва, ни слова, ни привета» принесли ему устойчивую славу. Лирика его очень годилась именно для русского романса – с его классической рифмой «любовь – кровь», с его надрывом, с его сожалением о невозвратных годах, несбывшихся мечтах и невозможном счастье. Со временем все это стало очень востребовано, поскольку после времени надежд и оптимизма в обществе почти всегда приходит время разочарования и сожаления – и несвоевременные, неактуальные стихи вдруг находят путь к сердцу читателя.

Восьмидесятые годы в России и стали таким – «глухим» – временем безвременья и безнадежности, когда Апухтин оказался кстати, когда было заново прочитано и иначе понято апухтинское обращение к собственной душе в пасхальный день:

И вот, утомясь, исстрадавшись без меры,

Позорно сдалась ты гнетущей судьбе…

И нет в тебе теплого места для веры,

И нет для безверия силы в тебе!

Апухтин хорошо понимал эту особенность времени и писал о ней в поэме «Из бумаг прокурора», где излагал историю самоубийцы:

Не я один ищу спасения в покое, —

В эпоху общего унынья мы живем.

Какое-то поветрие больное —

Зараза нравственной чумы —

Над нами носится, и ловит, и тревожит

Порабощенные умы.

Блок назвал всю эпоху восьмидесятых «апухтинской». Именно этот тип личности – слабой, изнемогающей под бременем жизни, страдающей, – оказался главным типом эпохи, а поэт – певцом поколения. Пожалуй, от полного растворения в саможалении его спасала крепкая литературная школа – любовь к Пушкину и Льву Толстому, ясное понимание того, что в поэзии чистое золото, а что – самоварное.

Константин Случевский, оставивший литературу в шестидесятых годах после травли со стороны демократической критики, в 1878 году посоветовался с Аполлоном Майковым и Николаем Страховым и отдал в журнал «Новое время» свою поэму «В снегах». Поэма рассказывает о старом мордвине Андрее, который живет в избушке среди снегов со своей собакой Лайкой; к нему является замерзшая до полусмерти старуха Прасковья, идущая на покаяние. Андрей согревает старуху и выхаживает, старуха обращает его к вере своими рассказами, а перед смертью исповедует ему свой грех и просит вымолить ей прощение. Поэма, написанная монументальным, торжественно-мощным стихом, вернула Случевскому внимание публики, и в дальнейшем он опубликовал еще две поэмы, три сборника стихов и несколько прозаических произведений.

Как и в начале творческого пути, Случевского по-прежнему больше всего интересует тема смерти. Его лирический герой много странствует и много видит, но нигде не находит успокоения и утешения. Он страдает от мучительной раздвоенности; он испытывает мрачное отвращение к жизни. Он видит, что по миру ходит Мефистофель и вертит людьми. Но за гробом ждет другая жизнь, она будет лучше – смерть придет и будет избавлением. В стихотворениях Случевского, часто немузыкальных, плохо сбитых, слышится обещание Блока, злое отчаяние Саши Черного, сологубовское ожидание тихой смерти-избавительницы.

Одно из самых интересных стихотворений Случевского говорит о том, что неправильно воспитывать людей в страхе смерти:

Нет! надо иначе учить от колыбели…

Долой весь темный груз туманов с головы…

Нет, надобно, чтоб мы совсем светло глядели

И шествовали в смерть, как за звездой волхвы!

Тогда бы верили мы все и безгранично,

Что смерть – желанная! что алые уста

Нас зацеловывают каждого, всех, лично, —

И тайна вечности спокойна и проста!

В последние годы он много путешествовал по России и привозил из поездок замечательные по живописной силе стихи – но по-настоящему взлетал его стих только когда чувствовал дуновение смерти. Он часто воображал себя уже умершим: то умирающим, то лежащим в гробу в ожидании погребения, то уже прошедшего загробные муки, очищенного и освобожденного:

Я отпетый, я отчитанный,

Молча вслед тебе смотрю,

И в трудах, в скорбях воспитанный,

Смерть пройдя, – благодарю…

В «Загробных песнях» он провозглашал даже:

Меня в загробном мире знают,

Там много близких, там я – свой!

«Загробные песни» восхитили символистов; он в самом деле попал в нерв Особенно жутка его «Камаринская», где из больниц выходят в пляске души усопших сумасшедших и убогих. («Пляски смерти» есть и у Голенищева-Кутузова, о чем ниже; «данс макабр» вообще становится своеобразным символом времени).

После того, как умер Яков Полонский, у которого по пятницам собирался литературный кружок, встречи перенеслись к Случевскому. У него бывали Мережковские, Бальмонт, Фофанов, Сологуб; он в самом деле смог передать дальше, новому поколению поэтов свою глубину философского поиска, мучительное ощущение натянутой струны – то, что звенит в его стихотворении «После казни в Женеве» и отзывается эхом у Иннокентия Анненского в «Смычке и струнах».

Арсений Голенищев-Кутузов тоже был по преимуществу поэтом одной темы, и это тоже была тема смерти. Голенищев-Кутузов был дружен с Мусоргским, и на его стихи композитор написал два вокальных цикла: «Без солнца» (1874) и «Песни и пляски смерти» (1875–1877) и еще несколько произведений. В «Песнях и плясках смерти» Смерть приходит к матери больного ребенка покачать его колыбельку, пляшет трепака с пьяным мужиком в метель, поет серенаду под окном больной девушки, обещая сжать ее в объятьях, и, как полководец, объезжает поле боя.

Возможно, «Пляски смерти» навеяны Камилем Сен-Сансом, который в 1874 году создал свою симфоническую поэму под этим названием на сюжет поэта-символиста Анри Казалиса. Как бы то ни было, веяния символизма уже проникают в русскую литературу и музыку.

В сборнике стихов Голенищева-Кутузова 1884 года были включены драматическая сцена «Смерть Святополка» и три поэмы, связанных друг с другом общей идеей смерти и бессилия человека перед ее мощью, перед всепобеждающей силой природы. Впрочем, смерть в этих поэмах – благодатная, избавляющая, примиряющая.

Новые прозаики

Всеволод Гаршин, отставной прапорщик из вольноопределяющихся, вошел в литературу в 1877 году с антивоенным рассказом «Четыре дня». Юноша, всегда сострадавший всем страдающим, сначала рвался на русско-турецкую войну помогать братьям-славянам, потом увидел настоящую войну, получил ранение в ногу и представление к Георгиевскому кресту за храбрость. С войны он вернулся убежденным пацифистом и привез несколько антивоенных рассказов, где война изображена как бессмысленное истребление людей.

Читательскую любовь ему принесли грустные философские сказки «Лягушка-путешественница» и «Attalea princeps» – история о пальме, которая рвалась на свободу из оранжереи, пробила ее стеклянную крышу и увидела холодное северное небо; бунт окончился тем, что пальму срубили. Огромную популярность получил рассказ «Красный цветок» о душевнобольном, для которого все зло мира сосредоточено в трех красных цветках мака, растущих в саду лечебницы: если их уничтожить, в мире воцарится гармония. Больной тратит последние жизненные силы на истребление цветка и умирает спокойно. В этом рассказе воплотились его собственные переживания, собственный опыт пребывания в лечебнице для душевнобольных под названием Сабурова дача. Гаршина с юности терзали приступы душевной болезни, по описанию похожей на биполярное расстройство: приступы бешеной активности сменялись у него приступами невероятной тоски.

Каждое его публичное чтение оканчивалось овацией и триумфом. Умение Гаршина чувствовать чужую боль, искренний протест против насилия и несправедливости, ясное ощущение фундаментальной трагичности жизни – и при этом готовность все равно бороться со злом – все это было очень близко читателям восьмидесятых, воспринималось как глубоко личное ощущение.

Гаршин (как и Лесков, как и Глеб Успенский) говорил о том, что хочет «омрачить» душу читателя, не давать ему покоя. Герой его рассказа «Художники», Рябинин, изобразил на своей картине рабочего-котельщика, «глухаря» – так этих рабочих называли оттого, что они часто глохли от ударов по металлу, когда клепают котел. Художник, глядя на свою картину, обращался к нарисованному на ней рабочему: «Кто позвал тебя? Я, я сам создал тебя здесь. Я вызвал тебя, только не из какой-нибудь «сферы», а из душного, темного котла, чтобы ты ужаснул своим видом эту чистую, прилизанную, ненавистную толпу. Приди, силою моей власти прикованный к полотну, смотри с него на эти фраки и трэны, крикни им: я – язва растущая! Ударь их в сердце, лиши их сна, стань перед их глазами призраком! Убей их спокойствие, как ты убил мое..»

Терзать читателя, не давать ему покоя, заставлять его помнить о человеческих страданиях – в этом видят свое призвание литераторы второй половины XIX века. В чеховском «Крыжовнике» скоро возникнет образ «человека с молоточком»: «Надо, чтобы за дверью каждого довольного, счастливого человека стоял кто-нибудь с молоточком и постоянно напоминал бы стуком, что есть несчастные, что, как бы он ни был счастлив, жизнь рано или поздно покажет ему свои когти, стрясется беда – болезнь, бедность, потери, и его никто не увидит и не услышит, как теперь он не видит и не слышит других».

Весной 1888 года Гаршин, предчувствуя приближение очередного приступа душевной болезни, бросился в лестничный пролет своего дома и вскоре скончался от полученных травм. Его имя, так же как имя еще одного рано умершего литератора, Семена Надсона, стало почти святым для интеллигентов конца XIX века.

Из общей массы других литераторов конца XIX века выделяется Дмитрий Мамин-Сибиряк, автор «Уральских рассказов», «Повестей из уральской жизни», романа «Приваловские миллионы». Обычно он исследует не человеческую душу, а производство, предприятие: как функционирует завод или прииск, как складываются человеческие, производственные, социальные отношения на нем. Мамин-Сибиряк начинал как народник, но со временем все больше внимания уделял тому, как происходит превращение аграрной страны в страну фабричного производства и капитала, как ломка старого жизненного уклада влияет на изменение обычаев, морали, привычных норм поведения.

Инженер Николай Михайловский, писавший под псевдонимом «Гарин», в начале 1890-х годов опубликовал теплую и живую повесть «Детство Темы», которая сразу полюбилась читателям. Ее продолжением стали автобиографические повести «Гимназисты», «Студенты» и «Инженеры», составившие тетралогию – по сути, сложившись в роман воспитания.

Последователем Достоевского современники считали Михаила Альбова, автора мрачных рассказов о мучительной рефлексии, раздвоенности современного человека, доходящей до безумия, и враждебном мире, в котором человек неминуемо гибнет.

Большой читательской популярностью пользовались романы Игнатия Потапенко, чей оптимистический взгляд на жизнь часто противопоставляли общему пессимизму эпохи (к числу пессимистов обычно относили и Чехова). Потапенко, обладатель несколько легковесного дарования, быстро откликался на все острые вопросы современности, писал много – и не только прозы, но и пьес. Его творения отличались дидактичностью, некоторой шаблонностью и непременным хорошим концом; он был одним из самых издаваемых и хорошо оплачиваемых писателей своего времени.

Примерно такой же славой пользовался в конце века и Петр Боборыкин, которого принято считать создателем понятия «интеллигенция». Боборыкин стремился к беспристрастному и точному описанию фактов реальной жизни. Он снискал славу репортера, публициста, хроникера, бытописателя, оперативно реагирующего на изменения среды. В своем романе «Китай-город» он описывал будни дворянства и купечества конца века, замечая, как дворянство уступает место купечеству, а купечество превращается в буржуазию; он ставил перед собой цель показать читателям новое купечество – вместо устаревших представлений, которые сложились под влиянием пьес Островского.

Еще один популярный роман Боборыкина – «Василий Теркин». Теркин – купец, который ставит перед собой масштабные задачи: не просто стать крупным торговцем, владельцем судоходной компании, но и справиться с обмелением Волги, сохранить леса – и ему это удается, хотя он время от времени вынужден прибегать к не самым честным мерам.

Боборыкин старается сохранять нейтралитет, не навязывать читателю свою точку зрения, хотя его авторскую позицию понять не так уж трудно: он в самом деле верит в прогрессивную роль купечества и возможность постепенных изменений к лучшему. Некоторые исследователи связывают с именем Боборыкина появление натурализма в России.

Вопрос о натурализме стал обсуждаться русской критикой после того, как «Вестник Европы» стал публиковать «Парижские письма» Эмиля Золя. Натурализм – это творческое детище Золя, и когда русские критики говорили о нем применительно к русским авторам, они всегда подчеркивали, что это французское влияние.

Золя считал, что человек – часть природы и подчиняется ее влияниям; если внимательно их изучать, можно разгадать основные загадки бытия; для этого художественному творчеству надо заимствовать у науки способность ставить эксперименты и анализировать, чтобы познать истину. Писатель должен изучать человека и ставить эксперименты, наблюдать за законами природы, действующими в человеке: за его физиологией, нервной деятельностью, мышлением, изучать наследственность.

Золя полагал, что можно описать определенные условия и пронаблюдать, как в этих условиях будет вести себя человеческая страсть, как она повлияет на личность и на все общество. Эти идеи оказали важное влияние на развитие французской литературы.

В России, однако, судьба натурализма оказалась иной. Многие исследователи писали о близости Достоевского к Золя; Достоевский так же ставит эксперименты на своих персонажах, загоняя их в немыслимые условия, – однако приходит не к выводу о детерминизме человеческой природы, не к тому, что человек на самом деле биологическое существо, просто зверь, а к принципиально иному выводу о свободе человеческого выбора.

Чехов, врач по профессии, тоже проявляет черты натурализма в своем творчестве. Он проводит читателя, как врач студента, по лечебнице и демонстрирует больных, предлагая самостоятельно поставить им диагноз и задуматься о лечении социальных и нравственных болезней. Однако Чехов не лишает своего героя, даже самого безвольного, свободы воли: даже когда речь о таких особенностях, которые на сегодняшний взгляд могут казаться психическим заболеванием (в рассказе «Человек в футляре», например), у Чехова это никогда не рассказ о клиническом случае, о разрушении личности под действием болезни; «глитай абож паук», чья тревожность не только его самого держит в футляре, но и весь город в страхе, – это не индивидуальный клинический случай, это не исключительно биологическое явление – это еще и вопрос человеческой совести, общественной свободы, социальных отношений.

Пожалуй, что и к Боборыкину, и к Мамину-Сибиряку понятие «натурализма» может быть применено лишь в смысле общего сходства принципов изображения действительности, а не основного творческого метода.

Молодой доктор Антон Чехов ворвался в литературу с россыпью смешных рассказов, которые печатались во всех юмористических журналах. Он мастерски умел вписаться в общие требования к рассказам: изобразить уличную сценку с участием глуповатых обывателей, конфликт из-за какого-то ничтожного повода; но очень скоро за смешной сценкой оказывалось точно подмеченное социальное зло – лицемерие, раболепие, начальственное хамство.

И уже к середине восьмидесятых главным годов двигателем чеховских рассказов стал не внешний, а внутренний сюжет, внутренняя жизнь героев. Первый сборник Чехова, «В сумерках», был очень тепло принят и критиками, и читателями. Успех ожидал и его большую повесть «Степь», и первые пьесы. Однако мучительная тоска по большому и общественно важному делу погнала его в экспедицию на остров Сахалин, в глубину социального ада. Оттуда он вернулся совсем больным чахоткой – и совсем другим писателем. Прежняя веселость уступила место «Хмурой истории» и «Скучным людям»: жизнь как она есть, жизнь глазами обычного человека.

Это не «типичные характеры в типичных обстоятельствах» – это, скорее, конкретные люди в обстоятельствах конкретных – но вынутые из этой эпохи, как фрагмент из картины. В их обстановке, жестах, словах не все «типическое» – есть случайное, ненужное, индивидуальное; некоторые исследователи считают, что это проявление натурализма; возможно. Это – не реконструкция жизни в самых шаблонных представлениях о ней, а жизнь во всем стечении случайностей, закономерностей, нелепостей, какой она обычно и бывает.

В девяностых годах героев Чехова стала засасывать пошлость, и справиться с ней им не помогала ни любовь, ни добрые дела, ни презрение к обывателям. Читатели требовали от любимого писателя «мажорных аккордов», предполагая, что он рассказывает только о том, как плохо и скучно жить на свете. А он рассказывал о том, как одна человеческая душа живет среди других, как они взаимодействуют, как соприкасаются и отшатываются друг от друга. Писал о внутренних конфликтах, мешающих человеку и самому расти, и другого понять; но это не «среда заела», это личный выбор в пользу покоя, неподвижности, благополучной пошлости. Читатели не сразу поняли новую чеховскую поэтику, построенную на принципах музыкальной композиции, не сразу осознали, как работают тонкие механизмы конфликтов, лежащие в основе чеховской драматургии. «Чайку» на первом представлении освистали – и только через два года на ее долю и долю «Дяди Вани» выпал триумф.

Один из друзей Чехова, Петр Сергеенко, писал, что у него был «постоянно действующий внутренний метроном». Этот внутренний метроном – одно из самых удивительных чеховских свойств: врожденный хороший тон, врожденный вкус, тонкий человеческий слух, чуткость ко всякой фальши и неестественности, глубокое внутреннее ощущение гуманности и красоты.

Владимир Короленко тоже для многих современников служил нравственным камертоном. Масштаб его дарования был значительно меньше чеховского, но масштаб личности был огромный: Короленко всегда, при всех режимах был заступником обиженных и борцом с несправедливостью; сейчас сказали бы – правозащитником.

Его первые литературные опыты относились к поре его студенчества – к концу семидесятых, когда Салтыков-Щедрин не взял в «Отечественные записки» его рассказ. Затем последовал нелепый и несправедливый арест и шестилетняя ссылка, которая дала Короленко огромный опыт наблюдений – и опыт выбора правильной стратегии в сложной ситуации. Он вернулся из ссылки в 1885 году, поселился в Нижнем Новгороде и следующие 11 лет отдал литературной и журналистской работе; его любимым жанром было журналистское расследование – так, он проделал блестящую работу в рамках «мултановского дела», и его усилия позволили оправдать несправедливо обвиненных в ритуальных убийствах крестьян-вотяков. Первая его книга, «Очерки и рассказы», вышла в 1886 году, за ней последовали «В дурном обществе» и «Слепой музыкант», а за ними серия рассказов на местном материале – «Река играет» и других.

Короленко редактировал «Русское богатство», заступался за крестьян, за евреев, ставших жертвами погромов, впечатлил всю Россию своими выступлениями по делу еврея Бейлиса, обвиненного в ритуальном убийстве мальчика Андрюши Ющинского, выступал против смертной казни. Когда после революции он жил в Полтаве – заступался за местных жителей перед красными и белыми властями, которые то и дело сменяли друг друга. И тогда, в 1919 году, сказал молодому Валентину Катаеву, который заглянул к нему в гости: «Ведь только сейчас я понял, что, в сущности, я совсем не беллетрист. Я публицист. Самый настоящий. А раньше я все никак этого не мог понять».

Послесловие

В девяностых годах российскому обществу вдруг надоело тосковать и читать про бескрайнее горе народное, про лошадных и безлошадных крестьян, про берущих взятки чиновников, про спивающихся рабочих. Вдруг появился молодой и сильный Горький, который сказал: «Скучно с вами, черти лиловые» – и привел в литературу целую плеяду сверхчеловеков, гордо и презрительно взирающих на обывателя.

Вдруг появился поэт Константин Фофанов с удивительными стихами, где по миру идет чудище и улыбается, где голубая весна плывет на волне колокольного звона, где ландыш на Пасху христосуется с белокрылым мотыльком, а грусть давит грудь, как мстительная фея.

Вдруг объявилась красавица Мирра Лохвицкая со странными, неземными, сновидческими стихами:

Твоя любовь, как луч туманный,

Струит немое волшебство.

И мой цветок благоуханный

Заворожен печалью странной,

Пронизан холодом его.

Вдруг возникли какие-то молодые хулиганы, которые объявили, что «О, закрой свои бледные ноги» – это стихи. И «Фиолетовые руки на эмалевой стене полусонно чертят звуки в звонко-звучной тишине» – тоже.

И публика замерла и прислушалась к этим новым голосам. Прислушалась недоверчиво – а так можно? Но ведь это бессмыслица? Ведь это полнейший упадок поэзии?

И отсюда, из тупика, бессмыслицы, упадка, из новых и непривычных звуков родилась новая литература – нового ХХ века.

Примечания

1

Перевод диакона Андрея Юрченко. Здесь и далее тексты приводятся по электронным публикациям Института русской литературы (Пушкинского Дома) РАН (Библиотека древнерусской литературы) http://lib.pushkinskijdom.ru

2

Перевод Д. С. Лихачева.

3

Перевод Г. М. Прохорова.

4

Перевод О. П. Лихачевой.

5

Перевод Д. С. Лихачева.

6

Перевод Л. А. Дмитриева.

7

Лихачев Д. С. Человек в литературе Древней Руси. Гл. 2. Цит. по: http://likhachev.lfond.spb.ru/Articles/ch3.htm

8

Там же.

9

Перевод М. Ф. Антоновой и Д. М. Буланина.

10

Перевод Е. Г. Водолазкина, Н. Ф. Дробленковой, Л. С. Шепелевой.

11

Лихачев Д. С. Человек в литературе Древней Руси // Лихачев Д. С. Избранные работы: В 3 т. Т. 3. Л.: Худож. лит., 1987. Гл. 4.

12

Перевод автора. Цит. по: Русский хронограф. Ч. 1: Хронограф ред. 1512 г. СПб., 1911. (Полн. собр. рус. летописей; Т. 22, С. 267). https://www.prlib.ru/item/692552, С. 281.

13

Перевод О. В. Творогова. Цит. по: Творогов О. В. Хронографы Древней Руси. https://literary.ru/literary.ru/readme.php?subaction=showfull&id=1571692918&archive=&start_from=&ucat=&

14

Перевод Л. А. Дмитриева.

15

Перевод Л. С. Семенова.

16

Этот фрагмент «Хождения» написан на тюркском языке.

17

Баба – пеликан.

18

Подробнее об этом см.: Скрипиль М. О. Повесть о Басарге // История русской литературы: В 10 т. / АН СССР. – М.; Л.: Изд-во АН СССР, 1941–1956. Т. II. Ч. 1. Литература 1220-х – 1580-х гг. – 1945. – С. 340–345. URL: http://feb-web.ru/feb/irl/il0/il2/il2-3402.htm?cmd=p

19

Подробнее см.: Екатерининская А. А. Придворный театр Алексея Михайловича: организационные основы деятельности. Автореф. дисс. … канд. искусствоведения. СПб., 2012. 22 с.; Майер Ингрид, Дженсен Клаудиа. Придворный театр в России XVII века. Новые источники. М., Индрик, 2016.

20

Цит. по: Анна Пахомова. Цикл бесед об истории русского театрального костюма. // Часть 19. Народная зрелищная культура: раёк, лубок и кукольный театр. http://www.muzcentrum.ru/news/2012/01/9551-chast-19-narodnaya-zrelishchnaya-kultura-rajok-lubok-i-kukolnyj-teatr

21

Иллюстрация приводится по: Русская силлабическая поэзия XVII–XVIII вв. / Вступ. ст., подгот. текста и примеч. А. М. Панченко. Л., 1970. Б-ка поэта (Б. с.).

22

Цит. по: Виршевая поэзия (первая половина XVII века) М., «Советская Россия», 1989. (Сокровища древнерусской литературы). URL: http://az.lib.ru/n/neizwestnye/text_0650.shtml

23

Подробнее см.: Л. И. Сазонова. Литературная культура России. Раннее Новое время. Книга по требованию, 2011.

24

Цит. по: Живов В. М. Разыскания в области истории и предыстории русской культуры. – М.: Языки славянской культуры, 2002. С. 486.

25

Цит. по: Федорова М. С. Забытый поэт Квашнин-Самарин // Вестник славянских культур. М., 2011. Т. 1 XIX С. 60.

26

Там же. С. 65.

27

Цит. по: Силлабическая поэзия.

28

Цит. по: Архиепископ Феофан (Прокопович). Духовный регламент 1721 года. https://azbyka.ru/otechnik/Feofan_Prokopovich/duhovnyj-reglament-1721-goda/

29

Цит. по: Русская силлабическая поэзия XVII–XVIII вв. Вступ. ст., подг. текста и прим. А. М. Панченко. Общ. ред. В. М. Адрианова-Перетц. Л.: Сов. писатель, 1970. Б-ка поэта (Большая серия). С. 269.

30

Там же. С. 275.

31

Там же. С. 284.

32

Цит. по: Феофан Прокопович. Слово на погребение всепресветлейшаго державнейшаго Петра Великаго, императора и самодержца всероссийскаго, отца отечества, проповеданое в царствующем Санктъпетербурге, в церкви Святых Первоверховных апостол Петра и Павла, святейшаго правительствующаго Синода вицепрезидентом, преосвященнейшим Феофаном, архиепископом псковским и нарвским. 1725, марта 8 дне. // Электронная библиотека древнерусской литературы ИРЛИ РАН: http://lib.pushkinskijdom.ru/Default.aspx?tabid=5932

33

Цит. по: А. Д. Кантемир. Собрание стихотворений. Вступ. Ст. Ф. Я. Приймы. Подг. текста и прим. З. И. Гершковича. Биб-ка поэта. 2-е изд. Л.: Сов. писатель, 1956. http://az.lib.ru/k/kantemir_a_d/text_0020.shtml

34

Там же.

35

См. примечание к главе «XVII век».

36

Об истории «Гимна бороде» можно подробнее почитать в статье А. П. Богданова «Борода – глазам замена!»: https://history.wikireading.ru/327826

37

Подробнее об этом см.: Литвина А., Успенский Ф. Habent sua fata libellulae. Из истории русских литературных насекомых // Троицкий вариант. М., Наука. 02.09.2008 / № 11. С. 7–8. https://trv-science.ru/2008/09/02/habent-sua-fata-libellulae-iz-istorii-russkikh-literaturnykh-nasekomykh/

38

Ефремов Л. П. Основы теории лексического калькирования. Алма-Ата: Казахский гос. ун-т. 1974. С. 61.

39

Подробнее об этом см.: Виноградов В. В. История слов. Около 1500 слов и выражений и более 5000 слов, с ними связанных. – М., Толк, 1994. Электронная публикация: http://wordhist.narod.ru/vkus.html

40

Сиповский В. В.. Н. М. Карамзин – автор «Писем русского путешественника». СПб., 1899, С. 170–240.

41

Пермесские девы – музы; Анакреон – греческий поэт, воспевавший прелести жизни, любви, дружеских пирушек; Марон – Публий Вергилий Марон, римский поэт, которого мы обычно называем Вергилием; имеется в виду его эпическая поэма «Энеида».

42

Кирилл Головастиков. Что такое «Арзамас». Как веселое дружеское общество определило судьбы русской литературы и государства. Игорь Пильщиков о поэтике «Арзамаса». – https://arzamas.academy/materials/887

43

Л. Я. Гинзбург. О лирике. Изд. 2-е, доп. Л.: Сов. писатель, Ленинградское отделение, 1974. С. 26.

44

В. Э. Вацуро. С. Д. П. Из истории литературного быта пушкинской поры. https://lit.wikireading.ru/26095

45

Здесь и далее – цит. по: Базанов В. Г. Ученая республика. 1964. С. 123, 126.

46

Кюхельбекер В. В. О направлении нашей поэзии, особенно лирической, в последнее десятилетие. http://feb-web.ru/feb/pushkin/critics/vpk/vpk-236-.htm?cmd=p

47

Андрей Зорин. Любовь, искусство и смерть. Романтизм как мироощущение. https://arzamas.academy/courses/85/1?fbclid=IwAR0m0GOdlXHBslyG08BaDq7ky8x-jHmqmc5rAbGIy1OXomF3PPI2i3ipPNA

48

Жорникова М. Н. Особенности портретного изображения типа исключительной героини в русской романтической повести 1830-х. // Вестник Бурятского гос. ун-та. Улан-Удэ: Изд-во Бурят. Гос. ун-та, 2012. Спецвыпуск А. С. 154–158.

49

Савкина И. Л. Провинциалки русской литературы (женская проза 30–40-х годов XIX века). F.K. Göpfert, 1998.

50

И. Н. Сухих. Русская литература для всех. Классное чтение! От Гоголя до Чехова. СПб.: ИГ Лениздат, 2018.

51

Герцен ошибочно считал это стихотворение ответом Языкову. Однако Языкову адресовано личное послание – ответ на упрек в неразборчивости, который Языков адресовал Аксакову:

…Но ту же руку

Ты дружелюбно подаешь…

…Тому, кто нашу Русь злословит

И ненавидит всей душой

И кто неметчине лукавой

Передался…

Аксаков ответил на это решительным советом уважать врагов:

Гроза в твоей пусть будет встрече,

Рука тверда, душа строга, —

Но пусть и в разъяренной сече

Ты чтишь достойного врага.

52

Цит. по: Петров К. А. Альманах «Физиология Петербурга» в контексте жанровых традиций своего времени. // Наукові записки Харківського національного педагогічного університету ім. Г. С. Сковороди. Сер.: Літературознавство. 2013. Вип. 1(1). С. 82–88. http://nbuv.gov.ua/UJRN/Nzl_2013_1%281%29__13

53

Там же.

54

Часть текстов проекта опубликована в книге: Французы, нарисованные ими самими. Парижанки. Перевод Веры Мильчиной и учеников. М.: Новое лит. обозрение, 2014.

55

Имеется в виду повесть А. Бестужева-Марлинского «Поездка в Ревель».

56

Ф. Б. [Ф. Булгарин]. Фельетон. Журнальная всякая всячина / Северная пчела, 1846, № 22, 26 января. С. 2.

57

Северная пчела, 1846, № 265, 23 ноября. Цит. по: Мордовченко Н. И. Белинский в борьбе за натуральную школу. В книге: Литературное наследство. Т. 55. М., 1948.

58

Роман Герцена «Кто виноват?», роман Гончарова «Обыкновенная история» и, вероятно, статья историка Константина Кавелина «Взгляд на юридический быт в Древней Руси», опубликованная в первой книге «Современника» за 1847 год.

59

Здесь и далее сведения приводятся по: Шилова Н. Л. Журнал М. М. и Ф. М. Достоевских «Время». Кафедра русской литературы и журналистики Петрозаводского университета. https://philolog.petrsu.ru/fmdost/vremja/vremja.html

60

Марков А. Нервозное счастье и его уроки. https://www.colta.ru/articles/literature/14990-nervoznoe-schastie-i-ego-uroki

61

М. Г. Шаховская. Л. Н. Толстой и журнал «Современник»: Автореф. дис… канд. Филол. наук: 10.01.01 / МГУ им. М. В. Ломоносова. М., 1990.

62

Цит. по: С. Ипатова. А. Фет в зеркале пародии: «Шепот, робкое дыханье…» (1850). Русская словесность. № 2, 2020. С. 41.

63

В. Н. Захаров. Христианский реализм в русской литературе (постановка проблемы) // Евангельский текст в русской литературе ХVIII – ХХ веков / В. Н. Захаров. – Петрозаводск: ПетрГУ, 2001.

64

К. Осповат, И. Клигер, М. Вайсман. Русский реализм XIX века. Общество, знание, повествование. М.: НЛО, 2020.

65

В. Недзвецкий. И. А. Гончаров – романист и художник. http://goncharov.lit-info.ru/goncharov/articles/nedzveckij-romanist-hudozhnik/nedzveckij-2-3.htm

66

В известном ресторане в Петербурге (Большая Морская ул., д. 16).

67

Штенбоков пассаж – сейчас универмаг «Пассаж» в Петербурге, он был построен на земле, принадлежащей графу Эссен-Стенбок-Фермору.

Content

Ирина Лукьянова
Экспресс-курс по русской литературе. Все самое важное: XII–XIX вв

Вступительное слово

Предисловие

Древнерусская литература: рождение и детство

В начале было Слово

Мы есть

Кто мы

Наши корни

Наши святые

Наши правила

Мы в мире

Мы воюем

Открытие эмоций

Новое открытие мира

Вместо Возрождения

XVII век: сложный человек в сложном мире

Я – личность

В новом сложном мире

Когда кино еще не изобрели

Остается только смеяться

Театр уже появился

Стихи теперь не поют

Время великих перемен

Пестрый язык эпохи

Увлекательные «гистории»

Театр становится светским

О любви

Поэт и государь

Все разумно и по правилам

Из жизни общечеловеков

Чтоб в добрых нравах утвердить

Спор трех поэтов об изящном

Мученик поэзии

По природному нашего языка свойству

Витийств не надобно

Чтоб каждый из них стал человеком

Плоды среди корзин смеются

Жизнь души

«Вреда много, а пользы мало»: о романе

Немного о свободоязычии: журналы XVIII века

Естественность чувств: сентиментализм

Чувствительное сердце

Начало «золотого века»

На рубеже веков

«Очарованное Там»

«Мечта, моя богиня»

Национальное и всеобщее

Как и где живет литература

«Беседа»: серьезно о важном

«Арзамас»: больше галиматьи

Прекрасное далеко

Театр: все еще классицизм

Гармоническая точность

Венец, обрызганный вином

Что романтизмом мы зовем

Национальная литература

Романтики-славяне

«Альманачный период» литературы

О «золотом веке»

После разгрома восстания

Книгопродавцы и поэты

Идеал и действительность

Повесть об исключительном человеке

Печально я гляжу на наше поколенье

В чем застану, в том и сужу

В борьбе за правду жизни

Неистовый Виссарион

Славянофилы и западники

«Натуральная школа»

Тургенев: как говорить о крестьянстве в прозе

Некрасов: как говорить о крестьянстве в поэзии

Поэт и гражданин

Журналы

«Мрачное семилетие»

Дело Петрашевского

Затишье

Все переворотилось и только укладывается

Оттепель

Журналистика ожила

И снова о «чистом искусстве»

Раскол

Поэты непоэтического времени

Литературная пародия

Игрушечная Дума

Реализм: все как в жизни?

Высокий роман

Литература и жизнь: взаимное влияние

О «новых людях»

Антинигилистический роман

По прежней колее

Сотни тысяч читателей

Расширяются горизонты

Народники

Под гнетом жгучей тягостной печали

Новые прозаики

Послесловие

Примечания