Тиффани Джексон

Никто не видел Мандей

Посвящается Т. К.

Сентябрь

Это история исчезновения моей лучшей подруги. Того, как никто, кроме меня, не заметил этого исчезновения. И того, как никому не было дела до этого, пока ее не нашли… год спустя.

Я знаю, о чем вы подумали. Как может исчезнуть целый человек, тем более подросток, и чтобы никто не сказал ни слова? Допустим, если б в один ужасный день солнце взошло, а потом пропало с неба, кто-нибудь уж точно поднял бы тревогу, верно? Но, как говорит моя мама, не все вращаются вокруг одного и того же солнца. Я никогда не понимала значения этой фразы, пока Мандей не исчезла.

Вы ни за что не подумали бы, будто нечто подобное может случиться в Вашингтоне, городе, полном самых могущественных людей в мире. Никто даже вообразить не мог, что такое может произойти буквально на заднем дворе президента. Именно так думали мы, жители юго-восточной части Вашингтона, округ Колумбия. Если все твердят, что мы живем в тени государственной столицы, то как может одна-единственная пропавшая девушка перевернуть все вверх дном?

Мой врач утверждает, что я не должна больше об этом говорить. Но потом вышел подкаст, заново пересматривающий все произошедшее и ставящий это под сомнение. Кто-нибудь всегда способен увидеть ту или иную историю по-другому – как это бывает с розовым цветом. Одни видят арбузный и фуксиевый, другие – коралловый и лососевый. Но в конечном итоге это оказывается старый добрый розовый.

Для меня эта история началась за день до первого дня учебы в восьмом классе. Нашего последнего года в средней школе – я думала, что это будет лучший год в нашей жизни…

Прежде

– Мам, ты не видела Мандей? – спросила я, едва выйдя из терминала в Вашингтонском национальном аэропорту имени Рейгана. Мои волосы все еще были заплетены в афрокосички, а кожа опалена южным солнцем до коричневого цвета.

– Ну ты даешь! Не могла хотя бы поздороваться сначала? Я тебя тоже все лето не видела, – хмыкнула мама, широко раскинув худые руки, и я радостно бросилась в ее объятия.

Каждое лето мама отправляла меня на два месяца в Джорджию к бабушке. Мы с Мандей обменивались письмами с забавными рисунками и статьями, вырезанными из газет, делились последними сплетнями и рассказывали друг другу, какую музыку слушаем сейчас. Но это лето было другим. Мандей так и не ответила мне ни разу. Без ее писем лето ползло медленно, словно сбежавшая из террариума черепаха. Я любила бабушку, но очень скучала по своей комнате, своему телевизору, а больше всего по Мандей.

Отражения огней мерцали в воде Анакостии[1], когда мы проезжали по мосту на авеню Мартина Лютера Кинга-младшего, а вдали виднелся бейсбольный стадион «Нейшнлс»[2]. Когда мы сворачивали на Гуд-Хоуп-роуд, я заметила старые плакаты, все еще висевшие на заброшенном здании на перекрестке: «Сохраним «Эд Боро»! Это наша община! Это наш дом!»

Мама заблокировала дверцы машины, напряженно выпрямив спину. Как истинная южанка, она никогда не чувствовала себя в безопасности в большом городе, хоть и жила здесь с моего рождения. Чтобы отвлечь ее, я рассказала про письма без ответа. Она пожала плечами, целиком сосредоточившись на управлении машиной, – вечером движение на дороге было очень плотным, – и пробормотала:

– Может быть, она просто не дошла до почты…

Но для меня это прозвучало как полная бессмыслица. Мы специально копили деньги и купили достаточно почтовых марок, чтобы нам хватило их на восемь недель разлуки. Моя бабушка не любила, когда дети играли с ее телефоном, а моя кузина постоянно занимала линию, болтая со своим парнем. Мандей знала, что я терпеть не могу писать, но мы обещали друг другу поддерживать связь, а обещание нельзя вот так просто взять и нарушить. Особенно если даешь его своей лучшей подруге, которую знаешь с первого класса.

– Я не знаю, Горошинка, – сказала мама, остановившись на светофоре возле винного магазина и нервно махнув рукой через окно машины кому-то знакомому. – Наверное, она была чем-то очень занята. Но когда она узнает, что ты вернулась, то наверняка сразу же примчится.

Зажегся зеленый свет, мама резко нажала на газ и спустя два квартала круто свернула налево к библиотеке Анакостии, потом направо, на улицу Ю-плейс. К нашему дому. Мы припарковались на улице. Я выскочила из машины, прихватив сумку с книгами, и бросилась к двери. Честно говоря, каждое лето у меня была надежда по возвращении обнаружить какое-нибудь чудесное преображение. Не то чтобы я не любила наш дом – мне просто нравились сюрпризы. Допустим, сбегая вниз по лестнице рождественским утром, я всегда ожидала увидеть свежий слой терракотовой краски на стенах, новый диван взамен бежевого набора мягкой мебели, кухонные приборы из нержавеющей стали вместо наших старых мельхиоровых или новые лестничные перила, которые не будут скрипеть, когда на них опираешься.

Войдя в дом и обнаружив, что ничего не изменилось, я бросила сумку и принялась звонить Мандей с телефона возле лестницы. Может, этим летом она была так занята присмотром за своими младшими братишкой и сестренкой, что не хватило времени написать мне… Какова бы ни была причина, я не хотела даже думать об этом: меня буквально разрывало на части от всего, что я хотела рассказать Мандей. Спустя один короткий гудок автоматический женский голос сообщил мне, что набран неверный номер. Я знала наизусть только два телефонных номера: Мандей и свой собственный.

– Детка, уже висишь на телефоне? – пропыхтела мама, затаскивая мой чемодан в дом. – Ты времени зря не теряешь…

– У Мандей телефон не работает.

– Наверное, забыли повесить трубку или сломали аппарат, – предположила она, запирая входную дверь. – А теперь иди и быстро найди свою расческу. Нам нужно что-то сделать с твоими волосами. Какой кошмар! Я же говорила маме, чтобы она расплела тебе косички перед отъездом!

Я взбежала по лестнице, перескакивая через две ступеньки, и открыла первую дверь справа. Моя комната осталась в точности такой, какой я ее оставила, – в полном хаосе. Точнее, моя двуспальная кровать была аккуратно застелена темно-баклажановым покрывалом, а мои рисунки, музыкальные плакаты и кинопостеры, развешенные на сиреневых стенах, остались на месте. Но у меня не было времени убрать палатку, которую мы с Мандей сделали из старых простыней и диванных подушек, когда она ночевала у меня перед моим отъездом. Палатка все еще стояла под полкой возле окна, выходящего на задний фасад библиотеки через дорогу.

– Клодия! Быстрее! – раздался крик снизу.

– Иду, мам!

Я схватила расческу с белого туалетного столика, заметив, что на стуле лежат новая раскраска и набор карандашей. Должно быть, папа оставил их прежде, чем уехал доставлять очередную партию груза.

– Клодия, давай уже! Мы так до утра провозимся!

Остаток вечера мы с мамой занимались тем, что расплетали мои косички, потом мыли и выпрямляли волосы. Ближе к полуночи я наконец-то рухнула в кровать настолько измотанная, что даже не обратила внимание на бурчание в животе. Что-то явно было не так, но я не могла понять, что именно.

* * *

– Клодия! – раздалось на следующее утро из кухни. – Ты опоздаешь к первому учебному дню!

Каждый год повторялось одно и то же: мама хотела, чтобы я, как сумасшедшая, сбежала по лестнице и изумилась грандиозному завтраку в честь первого дня нового учебного года: блинчики, на которых сиропом была выведена улыбающаяся рожица, омлет с сыром, каша и говяжьи сосиски.

Поэтому пришлось подыграть ей. Я перепрыгнула через последние две ступеньки и вбежала на кухню, одетая в школьную форму и новые кроссовки. Меня уже ждал накрытый к завтраку стол.

– Сюрприз! – сказала мама, выскакивая из укрытия. Ее короткие каштановые волосы все еще были накручены на бигуди. Иногда на свету в этих волосах среди золотистых бликов начинали проступать серебристые.

– Спасибо, мам! – засмеялась я, плюхаясь на стул.

– Не могу поверить, Кло, что на следующий год ты пойдешь в старшую школу. Я уже такая старая!

– Мам, ты ведешь себя так, будто не старше меня.

Она усмехнулась и потрепала меня за щеку.

– Так с матерью не разговаривают… Ладно, Горошинка, быстро ешь свой завтрак. Ты же не хочешь опоздать в школу и заставить Мандей ждать тебя?

Мама знала, какие слова нужно подобрать, чтобы ускорить меня. Что я скажу Мандей, когда наконец-то увижу ее? Я имею в виду – как она могла молчать все лето?

– Мам, можно Мандей придет к нам сегодня после школы? – не отрываясь от поглощения блинчиков, спросила я.

Она засмеялась.

– А ты опять за свое! Хорошо, пусть приходит. Только… сначала загляни к мисс Пол, ладно?

Я уронила вилку на тарелку.

– По-моему, ты говорила, что можно больше не заходить в библиотеку после школы. Мне не нужна нянька!

– Не нянька, – с невинным видом возразила мама. – Просто я хотела, чтобы ты поздоровалась с ней. Ну, и нет ничего плохого в том, чтобы сообщить кому-нибудь, где ты сейчас. Хлебные крошки, Клодия. Никогда не повредит оставить дорожку из хлебных крошек.

– Мне не были бы нужны никакие хлебные крошки, если б у меня был мобильник, – пробурчала я, уткнувшись носом в свое согнутое колено.

Мама фыркнула.

– Послушай, я не собираюсь это снова обсуждать. Мы же договорились: у тебя появится мобильник, когда ты перейдешь в старшую школу. А теперь собирайся, пора идти.

Я повесила на плечо свой новенький школьный рюкзак – темно-синий с фиолетовыми завитками. У Манди был точно такой же, только ее любимого розового цвета. Мы купили их перед моим отъездом в Джорджию. Перед выходом из дома я позвонила Мандей еще два раза. На всякий случай. Ответа не было.

В первый день мама всегда подвозила меня до школы, взяв отгул в ветеранской столовой, где она работала. В эти часы ее наверняка там не хватало, и на кухне без ее руководства царил полный хаос. Но мама всегда говорила: «С ребенком у тебя есть только один шанс, так что попасть нужно точно в яблочко».

Мы доехали до чартерной школы[3] имени Уоррена Кента и заняли место в длинной веренице других машин, ожидавших своей очереди, чтобы высадить детей у ворот. Они вели в огражденный двор, где школьники собирались по классам перед первым звонком. Прижимая вспотевшее лицо к стеклу, я скользила взглядом по морю красно-синей клетчатой формы в поисках розового рюкзака, похожего на мой.

– Мам, я не вижу Мандей. – В моем голосе читалась скрытая паника. Мандей всегда приходила в школу первой, иногда за два часа до остальных учеников.

– Я уверена, что она скоро придет, – отозвалась мама из-за руля машины, с трудом вклиниваясь на крошечный пятачок у ворот. – Ну что, хорошего учебного дня, Горошинка. Не забудь позвонить мне, как только вернешься домой.

Лавина неуверенности буквально пригвоздила меня к сиденью. Я не могла выйти из машины, не увидев сначала Мандей. Без нее школа казалась нереальной, невозможной. И мысль о том, чтобы оказаться одной в этой толпе…

БИП! БИП! – раздался сигнал позади нас.

– А ну, заткнись! – рявкнула мама в окно, потом повернулась ко мне. – Горошинка, что случилось? Ты нервничаешь?

Когда она говорит таким протяжным, чуть гнусавым голосом, я чувствую себя младенцем в детском автокресле, а не девушкой, которая через год пойдет в старшую школу. Если я и дальше продолжу вести себя так, то мама никогда не перестанет обращаться со мной как с маленьким ребенком.

Я покачала головой.

– Ничего, мам, всё в порядке.

Раздался еще один сигнал, куда более раздраженный, чем первый. БИ-И-ИП! Мама закатила глаза и улыбнулась – моя бравада ее ничуть не обманула.

– Клодия, она наверняка придет. Мандей, скорее всего, просто опаздывает или что-то в этом роде. А теперь посмотри туда. – Она указала на школьный двор, где один из дежурных держал большую табличку с надписью «Восьмиклассники». – Видишь, твой класс вон там. Может быть, подождешь вместе с остальными и придержишь место для нее? Наверняка тебе будет приятно встретиться и с другими своими подругами, а?

Шеренга моих одноклассников – моих заклятых врагов – была длинной. В отсутствие Мандей мне буквально предстояло нырнуть в кишащую акулами воду… истекая при этом кровью. Мама не знала, что Мандей – моя единственная подруга.

– Ладно, – я тяжело вздохнула, на что получила мамину улыбку.

– А теперь поцелуй меня.

Отстегнув ремень безопасности, я перегнулась через спинку переднего сиденья и чмокнула ее в щеку. Мама крепко обняла меня за плечи одной рукой.

– Я очень тебя люблю. Хорошего первого дня в школе!

Обняв ее в ответ и не желая отпускать, я прошептала:

– Я тоже тебя люблю, – и выбралась из машины, приняв бесстрашное выражение лица, хотя дышать было трудно.

Школа имени Уоррена Кента была небольшой, примерно на тысячу учеников, но, собравшись все вместе, они гомонили как целый миллион. Визги дошколят[4] пронзали барабанные перепонки. Третьеклассники и четвероклассники носились кругами. Шестиклассницы и семиклассницы обнимались и хихикали. «Так же будем вести себя и мы с Мандей, когда она придет», – снова и снова приходилось напоминать себе, чтобы удержаться и не броситься обратно к машине. Я не могла перестать оглядываться на маму, которая так и смотрела мне вслед. Машины позади нее продолжали нетерпеливо гудеть.

«Она права, я просто накручиваю себя. Мандей обязательно придет. Она никогда не пропускала ни одного учебного дня».

Направляясь к своему классу, я нервно сглотнула. Все мои одноклассники выглядели старше и опаснее. Парни сделались выше, у девушек появились округлые формы. Я гадала, не выгляжу ли тоже иначе, чем прежде. Может быть, Мандей так изменилась, что я ее просто не узнала?

Возглавляла шеренгу Шейла Грин. По ее красивому смуглому лицу расплылась злобная усмешка. Она что-то шептала на ухо Эшли Хилтон, которая была в новых золотых сережках-кольцах. Они смотрели на меня и хихикали. Я развернулась, готовая бежать обратно к машине, но мама уже уехала. Вмиг вся моя напускная храбрость испарилась.

– О, гляньте, лесбуха вернулась, – хмыкнул Тревор Абернати. Белая рубашка ярко контрастировала с его черной кожей. Остальные зафыркали – монстры в школьной форме. Опустив голову, я заняла место в конце шеренги.

Тревор повернулся и дернул Шейлу за волосы, собранные в конский хвост.

– Парень, я не шучу, – рявкнула Шейла.

Он танцующим шагом сместился в сторону, пытаясь уклониться от взмаха ее руки. Остальные хихикали, поддерживая его.

«Ужасно по-детски, – подумала я. – Посмотрите на них – просто стадо болванов. И как они собираются перейти в старшую школу, если ведут себя так?» По крайней мере, они не последуют за мной. Еще год – и останемся только мы с Мандей. Но сейчас ей следовало поспешить мне на выручку, пока эта волчья стая не окружила меня.

Проходили секунды. Двор гудел голосами – все оценивали прически, обувь, украшения и школьные сумки друг друга: единственный способ как-то выделиться. Я открыла свою косметичку, припудрила нос и нанесла на губы еще один слой прозрачного вишневого блеска. Выглядела я довольно мило, но трудно было радоваться этому, когда единственного человека, которого хотелось видеть, здесь не было.

Мандей обычно заплетала волосы в косы, но мы решили, что в первую школьную неделю попробуем носить новые прически – более взрослые. Ну, понимаете, чтобы попрактиковаться перед старшей школой. Но я волновалась, что без нашей постоянной летней переписки она могла забыть об этом плане. Я все время поглядывала в сторону ворот и на часы.

Зазвенел звонок, и колонны учеников потянулись в здание, начиная с дошкольников, за которыми следовали первоклассники. Среди пятиклашек должен был быть младший брат Мандей, Огаст, но его нигде не было видно. И ее сестра Тьюздей[5] – разве она не должна была сегодня пойти в дошкольную группу?

– Где они? – пробормотала я себе под нос.

Мои костлявые колени стукались друг о друга, когда дежурный выкликнул наш класс и мы медленно пошли ко входу в школу. Я не сводила глаз с ворот, надеясь, что в любой момент Мандей влетит в них, запыхавшаяся, в панике, с волосами, блестящими от ее любимого кокосового масла. Мы с облегчением обнимемся, и она снова будет рядом со мной – и мир вернется на круги своя. Но ворота исчезли из виду, сменившись бежевыми кирпичными стенами школы. Тяжелые двери отвратно-коричневого цвета захлопнулись за моей спиной, решительно положив конец всем моим мечтам.

– Здравствуйте, восьмиклассники. Меня зовут мисс О’Доннелл. Я ваша новая классная руководительница и буду вести у вас первый урок в течение этого года, – сказала мисс О’Доннелл, начертив мелом на доске свое имя. – Первое правило: присутствующими считаются только те ученики, которые займут свои места в классе до того, как прозвенит второй звонок.

Мисс О’Доннелл – в течение года я возненавидела это имя – преподавала восьмиклассникам английский язык. У нее были короткие кудрявые светлые волосы с заметной сединой и бледная кожа. Покрытое морщинами лицо наполовину скрывали огромные очки. Одета она была в брюки с высокой талией, канареечно-желтую футболку и уродливые коричневые мокасины. В прошлом году мы познакомились с ней на празднике перехода в следующий класс, и кто-то из старших ребят сказал, что она – самая злобная учительница в школе, а может быть, и на всей планете.

– Теперь, когда я назову имя ученика, пусть он поднимет руку. Тревор Абернати?

Тревор как раз вовремя прекратил хихикать вместе со своими дружками.

– Здесь.

– Арлин Браун?

– Здесь.

Пока она вела перекличку, я заметила, как плотно забита классная комната. Все места были заняты – не осталось ни одного пустого стола для Мандей. Где она будет сидеть, когда придет?

– Клодия Коулман?

– Здесь, – отозвалась я. Подняла руку и пошевелила пальцами так, чтобы свет играл на моем новом маникюре, сиреневом с розовыми полосками «под металл». Я добавила этот розовый ради Мандей.

– Карл Дэниэлс?

– Здесь.

Подождите, она что, не назвала Мандей Чарльз? Ее имя всегда шло перед моим. Неужели учительница взяла не тот список? Или Мандей перевели в другой класс? Может быть, но Мандей обязательно сказала бы мне об этом…

Правда?

* * *

– Привет, милая. Как прошел первый день? – спросила мама, вернувшись с работы и принеся несколько пакетов из бакалейного магазина.

– Мандей не пришла!

После школы я пять раз звонила Мандей. Автоответчик постоянно твердил мне, что номер набран неправильно. Днем мы сверяли классное расписание и распределяли шкафчики для вещей. После полудня я смотрела по телевизору повтор шоу «Дэнс мэшин[6]», рисовала в новой раскраске и пыталась успокоиться – но все равно сидела как на иголках.

– Правда? – Мама нахмурилась. – Ну, может быть, она придет завтра. Просто потерпи.

Я старалась терпеть. В конце концов, если я буду задавать слишком много вопросов, то могу привлечь внимание к тому, что у меня нет других подруг, – и тем самым положить начало бесконечной череде насмешек. Но Мандей не пришла ни во вторник, ни в среду, ни в четверг. В пятницу, когда мой желудок окончательно завязался в кучу тугих узлов, я набралась храбрости и спросила одного из ребят из ее квартала, не видел ли он Мандей.

– Не-а, – ответил Даррелл Синглтон, стоя у своего шкафчика и упаковывая в сумку пакет с остатками школьного обеда. – Не видел ее все лето.

Даррелл был самым крупным из учеников во всей школе. Он возвышался над всеми; его жирное круглое лицо было покрыто рытвинами, вмятинами и буграми. Школьная форма едва налезала на него, а от его шкафчика всегда несло испорченной едой, которую он прятал.

– Все лето? Ты уверен?

– Да. А что, она не гуляла с тобой?

Даррелл положил глаз на Мандей еще в четвертом классе, но она не обращала на него никакого внимания. Кто-кто, а уж он точно не проглядел бы ее. Я прижала к груди тетрадь по математике.

– Меня не было тут все лето.

– А-а, – пробормотал он, почесываясь сильнее, чем обычно. – Ну, я пару дней назад видел ее мать. Она стояла у соседнего дома… – Голос его прервался, а взгляд метнулся куда-то в сторону. Все знали, что дом по соседству с Синглтонами был тем, что Мандей называла «заправкой». Разные типы отовсюду, от Нью-Йорка до Флориды, заезжали туда, чтобы привезти или забрать особый груз.

На «заправке» можно было приобрести любые наркотики, какие только существовали.

– А ее брата или сестер не видел?

Он задумчиво почесал в затылке.

– Не знаю… может, и видел.

* * *

Мне не разрешали ходить к Мандей без взрослых, но я все равно поехала на своем фиолетовом велосипеде вдоль по тротуару – сунуться на оживленную дорогу мне духу не хватило. Мама работала в сдвоенную смену, а папа только ехал домой из своего последнего рейса. У меня было немного времени, позволяющего ускользнуть из дома. Чтобы за целую неделю от Мандей не было ни единой весточки? Что-то стряслось, и я должна была узнать, что именно. С помощью родителей или без нее.

Может быть, Мандей снова подхватила грипп? Она уже и раньше болела – и не ходила в школу целый месяц. Но почему тогда она не ответила ни на одно мое письмо? А если Мандей заболела, почему ее брат тоже не ходит в школу? Не могли же они все разом заболеть! И что с ее телефоном?

Мандей жила в комплексе «Эд Боро», одном из самых больших в Вашингтоне районов социального жилья. Это была целая деревня из одинаковых домов кремового цвета, сгрудившихся, словно домики в «Монополии», в тени гигантских деревьев вдоль реки. От соседних районов этот комплекс отделяли автострады. Он располагался примерно в пятнадцати минутах пути от моего дома. Мама с папой говорили, что «Эд Боро» – отстойник. Я имею в виду, ни одна часть Юго-Востока не была особо приятной, но «Эд Боро»… не хотелось бы мне оказаться там поздно вечером.

За все время знакомства с Мандей я никогда не бывала у нее дома – ни единого раза. Мама не разрешала мне этого, как и сама Мандей. Причину я поняла намного позже. Как-то мы подвозили Мандей до дома. Моя мама ждала, пока она не войдет внутрь, и при этом нервничала, каждую секунду оглядывалась через плечо и трижды проверяла, заблокированы ли дверцы машины.

Поэтому я старалась ехать побыстрее; миновав знак с надписью «Жилой комплекс “Эд Боро”», проехала два квартала мимо знаменитых баскетбольных площадок, где проходил турнир Летней лиги, и остановилась у дорожки, ведущей к дому Мандей. Прислонила свой велосипед к высокому дереву, нависшему над домом, и пошла по потрескавшейся бетонной дорожке. На неприглядной бурой двери с номером 804 не было кнопки звонка. Я дважды постучала. Кровь бурлила от тревоги; никогда раньше мне не приходилось быть так близко от ее дома.

Сквозь дверь грохотал телевизор. Кто-то смотрел «Симпсонов» – так громко, что слышно было, наверное, даже в Белом доме. Я постучала снова и начала сдирать с ногтей облупившийся лак, внезапно осознав: «А ведь Мандей ненавидит “Симпсонов”!»

– Кто там? – рявкнул через дверь неприветливый женский голос.

– Здравствуйте, миссис Чарльз. Это Клодия.

Наступила пауза. Кто-то шаркал ногами и ворчал, потом щелкнул замок, и дверь чуть-чуть приоткрылась. В щелку выглянул глаз с пожелтевшим белком.

– Кто?

– Э-э… К-клодия, – выдавила я.

Она смотрела так, как будто не узнавала меня – будто не знала меня почти всю мою жизнь. Моя кожа похолодела, а ладони вспотели. Миссис Чарльз открыла дверь наполовину и встала в проходе так, чтобы я не могла видеть, что там внутри. Она была высокой женщиной; каждая из ее грудей была размером с мою голову. На ней были мужская майка, черный спортивный лифчик и красные баскетбольные шорты; волосы закручены в узел и заколоты «невидимками». Я никогда раньше не замечала, что у нее такое же угловатое телосложение, как и у Мандей.

– Клодия? – В ее голосе звучало отвращение, словно от меня воняло. – Что ты здесь делаешь?

Телевизор, орущий у нее за спиной, мешал мне думать. Что я здесь делаю?

– Э-э… а Мандей дома?

Она дважды моргнула и сменила позу, уперев обе руки в бока.

– Ее нет дома.

– Э-э… ясно. А она придет в школу в понедельник?

Скривив почерневшие губы, женщина прорычала:

– Почему ты задаешь так много вопросов? Я же сказала: ее здесь нет! А теперь убирайся! Ты же знаешь, что твоя чертова мамаша не разрешает тебе ходить сюда.

Весь район слышал ее вопли, но никто, кроме меня, не мог почувствовать запах выпивки, которым несло у нее изо рта. Все волосы на моем теле встали дыбом. Мне хотелось развернуться и кинуться к своему велосипеду. Миссис Чарльз никогда раньше не разговаривала со мной так. Может быть, я перешла черту, когда заявилась сюда искать Мандей, стала задавать вопросы и разговаривать со взрослым человеком так нахально, как сказала бы моя мама… Но я не могла просто взять и уйти. Не могла этого сделать, не найдя вторую половинку себя.

– Но… где Мандей? Что случилось?

Миссис Чарльз рванулась ко мне. Я отпрянула назад, споткнулась о трещину в бетоне и с размаху рухнула на дорожку, ободрав ноги о разбросанные камешки и не имея духу вскрикнуть.

– Я же уже сказала – ее здесь нет! А ТЕПЕРЬ ВАЛИ ОТСЮДА!

В горле встал ком, когда она нависла надо мной, наклонившись так сильно, что мы чуть не столкнулись лбами. Ее руки сжались в кулаки, и она отвела одну ногу назад, собираясь пнуть меня в бок. В голове взвыла сирена, но я абсолютно не чувствовала ног, не могла хоть немного пошевелиться. Примерзнув к земле, я сжалась в ожидании удара. Но она вдруг остановилась и посмотрела мимо меня. В окне соседнего дома шевельнулась занавеска.

Миссис Чарльз фыркнула и сердито посмотрела на меня, как будто решая, что дальше делать.

– Уматывай, – пробубнила она, захлопнув дверь.

Локти подломились, и я упала на спину, выкашливая воздух. Телевизор вопил так, словно стоял рядом со мной. Лежа на земле и дрожа всем телом, я смотрела на проплывающие в небе облака и гадала, как Мандей может жить в одном доме с таким чудовищем.

* * *

В субботу папа вернулся из того, что называл «короткой поездкой» – до Техаса и обратно. Он работал водителем грузовика на автомобильном заводе и развозил новенькие блестящие машины в салоны продаж по всей стране, так что мог отсутствовать дома по несколько недель, в зависимости от расписания рейсов.

– Привет, Горошинка! – Едва войдя в дверь, он подхватил меня на руки и поцеловал в щеку.

– Папа! Перестань! Я уже не маленькая, – я старалась говорить серьезно, но все равно хихикала. Он засмеялся.

– Ты всегда будешь моей маленькой девочкой. У тебя сегодня были занятия по танцам?

– Танцы начинаются только на следующей неделе.

– Ну, сообщи мне, какого размера трико мне понадобится, чтобы присоединиться к вам.

– Пап, ну прекрати!

– Я серьезно. Я вполне могу влезть в супербольшой размер, надо только отказаться от куриных крылышек.

– Папа! – рассмеялась я, когда мы направились в кухню.

– Надеюсь, ты хотя бы иногда выбираешься из дома. Скажем, прокатиться на велосипеде вокруг квартала…

Я выдавила улыбку, вспоминая долгий обратный путь от дома Мандей.

Мама стояла у плиты и жарила зубатку. На столе уже стояла лимская фасоль с ломтями горячего хлеба. Папа поцеловал маму в шею. Она вывернулась и с широкой улыбкой принялась отгонять его кухонным полотенцем. Эти двое вечно вели себя, как влюбленные подростки, заставляя окружающих посмеиваться.

Родители встретились в кафе для дальнобойщиков под Атлантой, где мама пекла блинчики. Папа говорит, что это была любовь с первого взгляда, и он с радостью вызвался в очередной долгий рейс только для того, чтобы вновь ее увидеть. А спустя шесть месяцев сделал ей предложение и привез к себе домой, в Вашингтон. Ему тогда было двадцать девять лет, а маме едва исполнилось девятнадцать.

Папа у меня большой, грузный, с сияющей лысой головой и бицепсами размером с туловище младенца. Он был защитником в футбольной команде своего колледжа, но в предпоследний год учебы повредил спину. Поскольку он не учился, а только играл, ему пришлось бросить учебу. Мама говорит, что колледж не для всех. Ученая степень не сделает тебя умным, а папа – самый умный из всех, кого я знаю. До того как встретить маму, он откладывал каждый цент, вырученный за перевозку автомобилей, и этого оказалось достаточно, чтобы купить наш первый дом.

Мама достала из духовки макароны под сыром, и мы сели за стол ужинать – это был наш ритуал для субботних вечеров.

– Итак, – сказал папа с набитым ртом, – как прошла твоя первая неделя в школе?

– Мандей ни разу не появилась.

– Правда? А где же она?

Я пожала плечами.

– Не знаю.

– Ты пробовала ей звонить?

– У ней телефон не работает.

– У нее телефон не работает, – поправила меня мама, передавая папе острый соус. – Нужно правильно говорить по-английски, дочка. Я не хочу, чтобы люди подумали, что ты у нас совсем необразованная.

Папа улыбнулся ей.

– Слушай маму, Горошинка. Как бы безумно это ни звучало.

Мама бросила на него сердитый взгляд, но от его улыбки засмущалась.

Я слегка поерзала на стуле. От падения на дорожку перед домом Мандей у меня на ягодицах остались болезненные синяки. Я не рассказала маме о случившемся. Ей было бы плевать на то, как дико вела себя миссис Чарльз – прежде всего маму обеспокоило бы то, что я вообще поехала туда. Но я не могла забыть взгляд, брошенный на меня миссис Чарльз, и резкость, прозвучавшую в ее хриплом голосе. Мама Мандей не была милой и славной, но не была и злобной тварью. Мандей никогда не упоминала, что ее мама могла так злиться на кого-то. Может быть, я просто застала ее в плохом настроении?

– Пап, ты можешь завтра отвезти меня к Мандей? – Я решила, что если приеду туда не одна, а с подмогой, то при следующей встрече миссис Чарльз может повести себя нормально.

Папа вздохнул.

– О боже, Горошинка, могу я завтра выспаться? Я устал, как не знаю кто. И к тому же у нас завтра репетиция.

Папа играл на конгах[7] в гоу-гоу-бэнде под названием «Шоу бойз», вместе с моим дядей Робби. Гоу-гоу – это музыка, появившаяся в Вашингтоне. Благодаря таким группам, как «Джанк ярд», «Рэр эссенс», «E.U.» и Чаку Брауну, прозванному «крестным отцом гоу-гоу», Вашингтон стал известен не только как средоточие политики. Папа и дядя Робби основали свою группу еще в старшей школе и в те времена выступали в битком набитых закусочных. «Шоу бойз» не особо известны, но для жителей Юго-Востока это не так важно, если ты исполняешь заводную музыку и выкрикиваешь название своего района или квартала. Мои ровесники не очень-то увлекаются такой музыкой – не то что раньше. Мандей всегда говорила, что я родилась не в то десятилетие.

– И еще завтра нам нужно сходить в церковь, – добавила мама. – На тот случай, если ты забыла.

Я вздохнула.

– Нет, не забыла.

Мама хмыкнула.

– Может быть, она просто болеет… Не исключено, что в понедельник она примчится в школу с самого утра! Ты же ее знаешь.

Подумав об этом, я улыбнулась.

– Верно. В понедельник!

Понедельник был любимым днем недели у Мандей, и не только потому, что она была названа в честь него. Мандей любила этот день сам по себе. Она приходила в школу рано, как обычно, и сияла, словно солнышко, даже в разгар зимы, когда от холодного ветра склеивались ресницы.

Стояла у ворот, одетая в тонкое пальто и совершенно не подходящий по цвету шарф, ожидая, пока двери откроются.

– Почему ты так радуешься, приходя в школу? – ворчала я, тоскуя по своей теплой постели. – Никто не радуется школе. Особенно по понедельникам.

Она пожимала плечами.

– Я люблю школу.

Я закатывала глаза.

– Но школа не любит нас.

А она смеялась:

– Понедельники – самые лучшие дни! Разве ты не предвкушаешь начало новой недели? Это все равно что новая глава в книге. А самое лучшее – пусть даже в школе, мы можем снова быть вместе целый день, целую неделю.

Поэтому утром в понедельник я выпрыгнула из автобуса и стала ждать у ворот; в сумке у меня лежал ломтик маминого ананасового торта. Мандей любила мамину выпечку, и я была уверена: проболев так долго, она оценит сладкое угощение. Я ждала и ждала, пока не прозвенел звонок. Мандей так и не появилась.

Вернувшись домой, я снова позвонила Мандей, и автоответчик опять сообщил об ошибке. Я с криком бросила трубку на рычаг. Я не могла ошибиться! Мы дружили с Мандей целую вечность. Я знала ее лучше, чем себя: ее любимым цветом был розовый, она обожала крабовые ножки и кукурузу в початках, ненавидела опаздывать, и у нее была аллергия на арахис. Зная все это, я не могла игнорировать голос, звучащий у меня в голове.

Что-то было не так.

После

Я люблю грифельные пылинки, которые наточенный цветной карандаш оставляет за собой, проводя первую линию. Люблю звук, который он издает, касаясь страницы, когда я заполняю пустые поля. Первый мазок яркого цвета на безупречной белой странице, начало чего-то нового… Такое чувство, будто я занимаюсь только раскрашиванием с тех пор, как папа в какой-то статье прочитал, что это оказывает на меня терапевтическое воздействие. Здорово, что он перестал покупать детские раскраски и начал дарить мне другие, с более сложными и изящными рисунками. Геометрические и психоделические формы, мозаики, мандалы… В этом хаосе есть спокойствие, которого не видит большинство людей.

Я неспешно выбираю правильный оттенок. Есть четкое различие между барвинково-голубым и кобальтово-синим цветом. Оттенок должен быть правильным, иначе вся гармония рисунка будет разрушена.

Такой же разрушенной я чувствовала себя без Мандей.

– Разве тебе не нужно делать домашнее задание? – спросила мама, держа в руках охапку свежей стирки.

– Сегодня суббота, – с улыбкой ответила я, валяясь на диване с раскраской на коленях и наслаждаясь громкой музыкой. Я бы посмотрела телевизор, но папа еще не починил его. Наш телик стоял на двух старых корпусах от динамиков, и никто не трогал его черт знает сколько времени.

– Это не значит, что тебе не нужно делать домашнее задание, чтобы не заниматься этим завтра после церкви.

– Мам, мне просто… – Зазвонил телефон, и я спрыгнула с дивана. – Я возьму!

Мама отскочила с моего пути, когда я ринулась за телефонной трубкой.

– Алло? Алло!

– Алло, Клодия? Здравствуй, это сестра Бёрк из церкви. Как дела? Твоя мама дома?

Мое сердце сдулось быстрее, чем проколотый воздушный шарик.

– Здравствуйте, мисс Бёрк. Подождите секунду, она здесь, рядом.

Когда я передала маме трубку, мои руки бессильно повисли. Мама сочувственно улыбнулась мне.

– Ждешь кого-нибудь, Горошинка?

Я вздрогнула, покачав головой, и потопала обратно на свое место.

– Здравствуйте, сестра Бёрк, – произнесла мама, пристраивая корзину с бельем на бедро. – О, у нее все хорошо. Очень хорошо. Сейчас эта лентяйка валяется на диване, но все равно помолитесь за нее, ладно? А как у вас дела? И у Майки? Хорошо, хорошо… Значит, вы звоните насчет того заказа? Да, завтра вам доставят те пироги.

Мама развивала свое дело по приготовлению и доставке еды, которым занялась несколько лет назад. Людям нравились ее картофельные салаты, пироги с курицей и свиные ребрышки-барбекю.

– Черт… – Спеша поднять телефонную трубку, я ободрала себе ноготь. Пришлось бежать наверх, чтобы достать из органайзера жидкость для снятия лака. Мой органайзер – это что-то с чем-то. Назовите цвет – и я выдам его вам. Земляничное мокко, светлая мята, гранитно-серый… Я так хорошо умела красить ногти, что могла бы открыть собственный салон. Однажды я сказала об этом маме, и на следующий день она притащила мне кучу буклетов из соответствующего колледжа.

Этот цвет назывался «дьявольская слива» – глубокий матовый пурпурный оттенок, который я подчеркнула крошечными лавандовыми стразами; в цвет дневника, который Мандей в прошлом году подарила мне на Рождество. Он стоял нетронутый на полке рядом с телевизором. Это был странный подарок. Я имею в виду, Мандей знала, как сильно я ненавижу английский язык. А писать что-то за пределами школы было для меня настоящей пыткой. Но мне так много нужно было ей сказать, так много поведать! Не раздумывая, я открыла этот дневник. Сжимая ручку вспотевшими пальцами, попыталась накорябать несколько слов. Просто для того, чтобы ничего не забыть.

Дорогая Мандей!

Где ты? Бабужка купила мне новый ливчик. А у нас сейчаз один розмер груди, да?

За год до прежде

– О боже, поверить не могу, что так похолодало! И как будто всего за одну ночь. Посмотри, какая темень. Как это называется – переход на зимнее время? Когда он снова будет?

Мандей обернула шею толстым красным шарфом, дрожа в своей джинсовке. По правде говоря, это была моя куртка, которую я одолжила ей несколько месяцев назад. У Мандей не было куртки, да и вообще на ней моя джинсовка смотрелась лучше. Мы шли домой из школы, и проносящиеся мимо машины обдавали холодным ветром наши голые ноги. Пора было надевать теплые колготки.

– Подруга, ты меня вообще слушаешь? Ты слышала, что я сказала? Пастор хочет, чтобы я – я! – в это воскресенье зачитывала в церкви отрывок из Писания. Перед всеми людьми! Я не могу! Я все испорчу, опозорюсь, и тогда…

Взгляд Мандей смягчился, она почесала себя за косичкой «рыбий хвост» под красной банданой. Мандей могла заплести чьи угодно волосы так, что это смотрелось круто. Когда она оставалась у меня с ночевкой на выходные, то заплетала мои волосы так же, как свои, так что в школе мы выглядели, словно близняшки.

– Ну так просто притворись больной, – посоветовала она, пожав плечами. Потом сунула в рот вишневый леденец, пока я разворачивала свой яблочный.

– Я не могу. У нас в приходской танцевальной группе выступление. Мы репетировали его несколько недель. Мама уже подогнала на меня костюм и все такое.

Мандей ухмыльнулась липкими красными губами.

– Черт, тебя в этой церкви заставляют потрудиться ради Иисуса… Тебе хоть платят что-нибудь? Может, мне тоже поучаствовать?

– Заткнись! – засмеялась я и шутливо толкнула ее.

– Я могу выступать в приходской танцевальной группе. Смотри!

Она побежала впереди меня, на каждом шагу взмахивая длинными руками и покачивая бедрами. За лето перед седьмым классом Мандей каким-то образом ухитрилась подрасти, обогнав меня. Ее грудь выпирала под блузкой, а под клетчатой юбкой обрисовывались округлые формы. Дважды в неделю дежурные на входе заставляли ее проходить проверку на длину юбки. Рядом с ней я выглядела плоской, как доска.

Она остановилась, развернулась, изображая бесстрастное лицо, замедленным движением воздела руки к небу, потом склонилась, как в молитве.

Я засмеялась.

– Лучше не шути с этим, не то Иисус поразит тебя на месте!

Мандей подпрыгнула, ухмыляясь.

– Йо, но это было типа круто! Когда придем домой, надо добавить это к ежедневным занятиям.

– Ага, – согласилась я.

Мимо прополз заниженный «Кадиллак».

– Эй, Клодия, какого он цвета? – Мандей хихикнула.

– М-м-м… вроде как смесь ржавого и абрикосового с желтым оттенком.

Она засмеялась.

– Ты ужасно странная… О-о-о! Давай зайдем в кафешку. Я умираю с голоду.

Мандей затащила меня в «Гуд хоуп кэрриаут», где продавали навынос китайскую еду. Она находилась в нескольких кварталах от нашего дома, и мы часто забегали туда по пятницам после школы перекусить.

– Значит, ты действительно думаешь, что мне нужно просто… притвориться больной? – спросила я, пока мы стояли в очереди.

– Ты не можешь просто притвориться больной. Тебе нужно бросить все это. Только так ты сможешь избавиться от этого.

– Бросить? Не ходить в церковь? Ты с ума сошла! Мама убьет меня!

– Ну а какой еще выбор у тебя есть? Ты собираешься встать и читать Писание перед всеми? Читать столько всяких слов?

Я сглотнула и покрепче ухватилась за лямку своего школьного рюкзака. Мандей была права. Они попросят меня, а я не могу рисковать своим позором перед прихожанами.

– И как мне бросить? – пробормотала я, глядя в пол.

Она пожала плечами.

– Скажи маме, что не хочешь больше ходить туда, что тебя это напрягает.

Мандей всегда лгала невероятно умело, как будто от этого зависела ее жизнь. Я никогда не смогла бы так убедительно врать, даже ради спасения собственной шкуры.

– Черт, да мама разозлится, как не знаю кто… – Мне ненавистна была сама мысль разочаровать ее.

Мандей проворчала, глядя куда-то в сторону:

– Она никогда так уж сильно не злится.

Когда мы дошли до стойки, Мандей стала делать заказ за нас обеих. В нашем дуэте она была ведущей и всегда заговаривала первой, пока я мялась где-то сзади. Хочу сказать, что на самом деле я не была застенчивой или боязливой, просто Мандей лучше умела находить язык с посторонними. Людей всегда тянуло к ней, но я не хотела делить ее с кем-то еще.

– Две порции курицы с соусом мамбо и дополнительной порцией соли.

– Столько соли тебе вредно, ты же знаешь, – упрекнула я. Она закатила глаза.

– Да, бабуля, знаю. Черт, я кошелек дома забыла… У тебя деньги есть?

Я мрачно взглянула на нее и достала десять долларов, которые дал мне папа. Мандей ухмыльнулась.

– Спасибо, в следующий раз угощаю я. И нам сейчас даже хватит на холодный чай!

Дверь позади нас распахнулась, и в кафе ввалилась толпа парней: плотные дреды, длинные черные футболки, толстовки с капюшонами; один держал под мышкой баскетбольный мяч.

Я придвинулась ближе к Мандей. Она лишь окинула их быстрым взглядом; похоже, они не произвели на нее впечатления.

– Для меня что-то плохо, – прошептала она мне на тайном языке, который мы изобрели в пятом классе. «У тебя всё хорошо?»

– Спагетти. – «Всё в порядке».

Она кивнула и еще раз посмотрела на парней.

– Если десятка слева – небезопасно. – «Вон тот, справа, – симпатичный».

– Я умница? – «Ты чокнулась?»

Она ухмыльнулась и снова повернулась к кассиру за пуленепробиваемым стеклом.

– Черт, как же долго! Мы не можем торчать тут весь день, понимаете?

Один из парней покосился на ее голые ноги, что-то пробормотал остальным, и все они засмеялись. Я придвинулась к Мандей еще ближе, удивляясь ревности, вдруг вскипевшей у меня в груди.

– Вы что, близняшки или как? – спросил один из парней под гогот остальных.

Мы любили такие вопросы, потому что и так притворялись, будто мы близнецы. Однако на их жалкую приманку не клюнули. Мандей быстро оглянулась и забрала наш заказ. Затем схватила меня за руку и потащила к двери как раз в тот момент, когда один из парней загородил нам дорогу. Мандей налетела прямо на него и отпрянула назад.

Он ухмыльнулся, окинув ее взглядом.

– Виноват, мелкая. Прошу прощения!

Словно лань, застигнутая светом фар, она ахнула и, пошатнувшись, наткнулась спиной на меня. Массивная фигура парня перекрыла дверной проем, а его дружки слезли со своих мест и окружили нас. У меня возникло чувство, что нас загнали в угол. Быстро подхватив Мандей под руку, в пару шагов мы ухитрились обойти парня с левой стороны и выскочили за дверь кафе.

Молча прошли два квартала, потом Мандей выдохнула:

– Но он все равно симпатичный.

– Ты что, ему уже лет семнадцать! Они из старшей школы! И какое им до нас дело?

Она усмехнулась и пожала плечами.

– Ну и что, он все равно симпатичный… И мы уже не маленькие девочки.

В тот год разговоры о парнях от гипотетических мечтаний о рэперах и кинозвездах перешли к более реальным обсуждениям соседей и одноклассников.

– Ты запала на одного из них, а? – поддразнила Мандей. Я втянула воздух сквозь зубы.

– Да кому интересны эти козлы? Они воняют, как горелый жир у мамы на кухне. Такое впечатление, что они две недели не мылись.

Мандей засмеялась.

– Неважно!

Мы прошли через автоматические двери библиотеки Анакостия, где за информационной стойкой сидела мисс Пол.

– Здравствуйте, мисс Пол, – в один голос сказали мы.

– Здравствуйте, девочки. Счастливой пятницы!

– Мы просто отметиться, – сказала я.

– Прямо как книги, – засмеялась мисс Пол. – Хорошо, я сообщу твоей матери, что ты заходила.

– Спасибо, мисс Пол!

Каждый день после школы я заходила в библиотеку, где мисс Пол присматривала за мной, пока мама была на работе. За это мама платила ей несколько долларов в неделю и по воскресеньям в церкви передавала несколько порций еды. Это было даже круто. Я целыми часами торчала в медиацентре, смотрела фильмы или листала журналы. Минимум три раза в неделю Мандей болталась там вместе со мной, и мы смотрели ролики на «Ютьюбе» с библиотечных компьютеров. Мама разрешала проводить время и у нас дома, но только если сначала отметиться у мисс Пол. Хлебные крошки.

Мы принесли домой еду, купленную в кафе, и съели жареную курицу с соусом у меня в комнате, запивая холодным чаем. У Мандей был аппетит, как у взрослого мужчины, – иногда она могла съесть столько, что хватило бы на троих. Я прибрала устроенный нами беспорядок, а то мама терпеть не могла, когда мы ели в моей комнате. Манди схватила с полки две мои куклы.

– Ты думаешь, те парни пытались заигрывать с нами? Типа по-настоящему? – Она плюхнулась на мою кровать; Кен и Барби танцевали у нее в руках.

– Да. Похоже на то.

Мандей усмехнулась, лицо оживилось, и она замахала ногами.

– Привет, красотка! – сказала она низким голосом, подражая Кену. – Как тебя зовут? – Потом заговорила высоким голосом за Барби: – Меня зовут Клодия. Хм, Клодия? Мило. А сколько тебе лет? Ха, много! Ну хорошо, давай сделаем это!

Она свела кукол вплотную, изображая звуки поцелуев и стоны.

– Перестань! – Я со смехом толкнула ее в бок. – И прекрати портить мою Барби.

– Да, бабуля! – хихикнула она. – Ладно, пора репетировать.

Она вскочила на ноги и включила мой «Айпод», подключенный к колонке. Я встала рядом с ней.

– Готова.

– Хорошо, сначала, когда заиграет музыка, мы сделаем так… – Мандей присела на корточки, потом вскочила, вскинув руки. – Дальше крутимся и переходим вот к этому. – Она изобразила модельную позу и двинулась вперед подиумным шагом, ритмично взмахивая руками, как регулировщик движения. Бум. Взмах, взмах. Шаг, шаг. Я узнала движения из «Ютьюб»-ролика одной техасской танцевальной команды.

Чаще всего, зависая у нас, мы выполняли упражнения под музыку, прокручивая ее снова и снова, пока ритм не начинал звучать у меня в голове, словно мой собственный пульс. Мандей могла танцевать до упаду. Я не могу описать это по-другому. Ей достаточно было три раза посмотреть «Сингл лейдиз» Бейонсе, чтобы выучить наизусть всю последовательность движений. Миссис Чарльз не могла позволить себе оплату танцевальной школы для Мандей. Мои родители, пусть и с трудом, но платили, поэтому я показывала Мандей все повороты и прыжки. В конце концов она начала выполнять их лучше, чем я.

Следуя ее указаниям, я добавляла свои собственные наработки. Мы любили обсуждать нашу хореографию, отсчитывать шаги и давать названия нашим безумным танцам – «горячее масло и мука́», «сожми булки», «цветочная дорожка».

– Подруга, расслабься! Чего ты такая зажатая? – рассмеялась Мандей.

– Я расслаблена!

Мы пребывали в собственном мире, с собственным языком и обычаями. Мы жили внутри плотного сияющего пузыря, и ни одна игла не была достаточно острой, чтобы проколоть его.

– Эй, знаешь что? – спросила Мандей, запыхавшись и выключив музыку. – Может быть, нам следует пойти на пробы в группу чирлидинга[8]?

Я замерла на месте.

– Что?

– Я слышала, как мисс Валенте разговаривала об этом с Шейлой и Эшли. Она сама когда-то была чирлидершей и говорила, что это весело. Нам тоже нужно пойти туда!

Я прикусила нижнюю губу. Когда это Мандей успела поговорить с мисс Валенте без меня?

– Я думала, мы собирались подождать до старшей школы и тогда уже попробовать податься в танцевальную группу…

– Мы можем сделать и то и другое!

– Но… зачем?

Она пожала плечами, не глядя на меня.

– Не знаю. Но это было бы круто. И вообще, мы танцуем лучше, чем они.

У нас и без того было достаточно проблем с Шейлой и Эшли, и меньше всего нам нужно было лезть на чужую территорию, чтобы нарваться еще сильнее.

– Не-а, не хочу.

– Что такое? Ты боишься или как? Послушай, нас там будут любить, особенно тебя – ты же знаешь все эти прыжки и прочие штуки…

Она была права только в одном: они полюбили бы ее, Мандей. Достаточно сильно, чтобы забрать ее у меня.

– Нет, просто… ладно, лучше все-таки отработать танцы. А не тратить время на то, чтобы махать помпонами за каких-то там тупых парней, которые вечно проигрывают. И я слышала, что «Америказ дэнс челлендж»[9], кажется, скоро будут проводить отборочный тур в Вашингтоне.

Мандей выпрямилась, глаза ее засверкали.

– Правда? Они приезжают в Вашингтон? Когда?

Я пожала плечами, с невинным видом отмахнувшись от вопроса.

– Не знаю. Но, наверное, скоро, так что нам надо готовиться.

Она улыбнулась и кивнула.

– Да, думаю, ты права. Но вообще надо сделать домашнее задание, пока твоя мама не вернулась домой. Мне нужно прочитать тебе все это.

Я с облегчением вздохнула.

– Может, будет проще, если я у тебя спишу?

* * *

На юго-востоке Вашингтона часто говорят про крэк. О том, как кристаллический порошок в 80-х и 90-х годах превратил столицу в город зомби, и самый тяжелый удар пришелся по Юго-Востоку. Крэк вел к отчаянию, отчаяние вело к преступлению, преступление вело к убийствам и разрушениям. Все знали кого-то, подсевшего на крэк: папина семья, семья Мандей, церковная община, даже учителя́ в школе. Со временем люди оправились, семьи исцелились, но следы остались, словно причудливая туча, висящая у нас над головами и время от времени затмевающая солнце мрачными воспоминаниями.

– Эй, Дре! Зажигай!

Диджей Дре из WKYS каждый год добровольно вел вечеринку в честь дня основания квартала в досуговом центре «Эд Боро». Приглашались все – местное сообщество приходило сюда повеселиться. Воздушные шары, аквагрим, клоуны, барбекю, игры и музыка. Папина группа должна была давать завершающее выступление. Мама продавала свои пироги, миссис Чарльз играла в карты с соседями, ну а мы с Мандей носились повсюду, ели хот-доги, танцевали возле диджейского пульта и прыгали на батуте вместе с Огастом.

Дело в том, что все помнят прошлое и цепляются за слухи. Люди думают, будто весь Юго-Восток – опасный район, гетто. Но мы такие же, как все остальные. Мы любим вкусную еду, любим заводной стиль «гоу-гоу», любим своих родных и друзей. Можно взять эту вот вечеринку и перенести ее в любой другой уголок мира.

Столичное жилищное управление возвело этот квартал по проекту Эдварда Боро во время Второй мировой войны; на земле, которую изначально, еще в девятнадцатом веке, отдали освобожденным рабам. Этот квартал должен был стать местом общности, местом, где все можно начать заново, местом «американской мечты».

Позже застройщики осознали, насколько это лакомый кусок – у самой реки, неподалеку от центра города. Слишком ценная земля, чтобы ею владели черные.

Как удачно, что крэк бросил тень на район, который застройщики так желали заполучить! Все боялись «Эд Боро», в то время как жителям района впору было бояться всех остальных.

Пока я танцевала возле диджейского пульта, заблудшая пчела взвилась откуда-то из мусорных баков и начала жужжать у меня над ухом.

– А-а-а! – закричала я, бегая кругами, чтобы избавиться от нее.

– Подруга, что это за танец? Спокойно, это просто букашка!

– Нет! Они же могут убить, если укусят!

– Бз-з-з-з-з! – Мандей закружила вокруг меня с озорной усмешкой, проникавшей в самое сердце.

– Хватит играться! – засмеялась я, отмахиваясь от нее.

Мы жужжали, пытаясь пережужжать друг друга, время от времени разражаясь хохотом, а потом схватились за руки и стали кружиться, кружиться… Пока мир не начал расплываться. Тогда мы упали в траву, глядя на проплывающие в небе облака.

– Девочки, – позвала мама из-за столика рядом с грилем, – хотите пирога?

– Да! – в один голос откликнулись мы, поднимаясь на ноги.

– Подождите, – сказала миссис Чарльз с ухмылкой, легкой рысцой подбегая от карточного стола. – Дайте я сначала отнесу пару ломтиков своим партнерам. Детям вредно столько сладкого.

Мандей захихикала и потянулась за ломтиком, который уже успела отрезать мама, но миссис Чарльз хлопнула ее по руке и прорычала:

– Я сказала – подожди, чтоб тебя! Эта шустрая малявка меня даже не слушает! Она с самого рождения была такой, честное слово!

Мандей в приступе паники отскочила от нее и врезалась в столик позади нас. Мама напряглась и нахмурилась. Взгляд Мандей, затуманенный слезами, метался между мамой и мной, после чего она сглотнула. Потеряв всякую охоту жужжать, бросилась ко мне, и мы сцепились мизинцами. Подбородок Мандей дрожал.

– Важные новости? – прошептала я. «Ты в порядке?»

Мандей только кивнула.

Октябрь

Красные флажки.

Не румяно-красные, оранжево-красные, винно-красные или рубиново-красные. Нет, кроваво-красные флажки. Ты их видела, Клодия? Видела?

«Ты видела какие-нибудь красные флажки?»

Это вопрос, который мне задавали снова и снова, пытаясь найти ответ. Надеясь понять то, что никто не мог понять. Признаки. Были ли какие-нибудь признаки того, что у Мандей проблемы? Видела ли ты что-нибудь странное, что-нибудь необычное? Нет. Ничего.

Одним словом, меня называли лгуньей. Это было даже больнее, чем потерять лучшую подругу.

Если б Мандей была цветом, то только красным. Ярким, резким, бросающимся в глаза – такой ни за что не проглядишь. Как огонь свечи в темной комнате, как горящее пламя в ночи.

Я видела так много красного, что это сделало меня слепой к любым сигнальным флажкам.

Прежде

Настал и прошел сентябрь, а Мандей так и не появилась. Я звонила каждый день, но тот же самый женский голос на автоответчике твердил мне, что я ошиблась в своих дурацких попытках. В прошлый раз мы не виделись так долго – по крайней мере, во время учебного года, – когда Мандей подхватила ужасный грипп и заразила им всю семью. С температурой под сорок она не могла даже говорить, и мама ни за что не позволила бы мне навестить ее.

Я пыталась чем-то занять себя. Рисовала, подпиливала ногти, смотрела вместе с папой футбольные матчи с участием «Вашингтон редскинз»[10]. Мы даже ездили на вечеринку перед игрой на стадионе «Федэкс-филд», и мама готовила ребрышки барбекю в кузове пикапа дяди Робби. Папа учил меня футболу с тех пор, как я начала ползать. Иногда мне кажется, что он хотел иметь сына, хотя сам утверждает, будто ему нравится жить в доме, где одни женщины.

Но в школе мне было… одиноко. Каждый день без Мандей делал ее отсутствие все более ощутимым; это давило где-то у меня в мозгу, словно опухоль, от которой умерла моя двоюродная бабушка Джеки.

– Значит, твоей подружки так и нет, – сказала Шейла, нависая над моим столом, пока я пыталась доделать задание по английскому языку. – О-о-о, скучаешь по своей сладкой девочке? Вы больше не можете обжиматься в туалете?

Я закатила глаза и попыталась сосредоточиться на задании, представляя себя в огромном пузыре, защищающем меня. Шейла протянула руку и схватила листок с моего стола. Другие девочки захихикали.

– Тупица, все уже закончили. Почему ты такая медлительная?

Смех позади нее стал только громче. Моя рука дрогнула, когда я потянулась за своей работой. Шейла бросила листок на пол и потопталась по нему своими бордовыми кроссовками, оставляя следы, похожие на отпечатки шин. Я вскочила, забыв о том, что Шейла на добрую голову выше меня.

Мисс О’Доннелл постучала по столу линейкой.

– Эй, юные леди! – сердито крикнула она. – Что у вас там происходит?

Девочки разбежались обратно по своим местам.

– Клодия, тебе следует сосредоточиться на задании, а не болтать с подружками. Ты единственная, кто еще не сдал работу.

– Но она первая начала! – возразила я срывающимся голосом.

– Ябеда, – пробормотал тихонько кто-то.

Я опустилась на свое место; губы дрожали, желудок стянуло узлом.

– Она мне не подруга, – фыркнула Шейла. – У нее вообще нет подруг.

Весь класс засмеялся, когда Шейла дала «пять» Эшли, как будто только что забила решающий гол.

– Хватит! Все открываем учебники и читаем третью главу! – велела мисс О’Доннелл. – Я хочу, чтобы это задание было сдано сегодня, Клодия.

Все уже закончили письменное задание, а я была только на третьей странице.

* * *

Очередь за обедом тянулась вдоль всей стены школьной столовой. Чтобы забрать поднос с едой, нужно было целых двадцать минут, и оставалось всего десять на то, чтобы поесть. Мы с Мандей обычно развлекались в очереди, играя в «камень-ножницы-бумага», планируя танцевальные репетиции или выбирая наши любимые гоу-гоу-ремиксы. До второго класса мама каждый день давала мне с собой обед. Миссис Чарльз не могла позволить себе такого, поэтому я сказала маме, что хочу обедать в школьной столовой. Так мы с Мандей могли всегда быть вместе – неразлучные близнецы.

Без нее время в очереди тянулось целую вечность. Без нее я ела в одиночестве. Но одиночество делало меня целью, а у меня не было времени на тупых мальчишек, кидающихся едой. Поэтому в тот день я пропустила обед – макароны с тефтелями, – и пошла искать единственную во всей школе учительницу, которая хорошо знала Мандей.

– Клодия? Что ты здесь делаешь?

Мисс Валенте, преподававшая у нас английский в седьмом классе, была моей самой любимой учительницей за все школьные годы. Она стирала надписи маркером с белой доски. Мисс Валенте была молодой, умной и практичной, одевалась неизменно стильно и знала всю музыку, которую слушали мы, ученики. Мама сказала, что она напоминает ей Хэлли Берри[11], и папа охотно согласился.

– Здрасьте, мисс Валенте.

– Нечего тут «здраськать». Почему ты не в столовой вместе с Мандей?

Я едва не споткнулась на ровном месте.

– Вы видели ее? Где?

Она скрестила руки на груди, а губы дрогнули в намеке на улыбку.

– Нет, сегодня не видела. Но я знаю, что Мандей здесь. Видит бог, она ни единого учебного дня не пропустила.

Разочарование было подобно ведру ледяной воды, и все мои надежды стекли на пол, как эта вода.

– Ее здесь нет, – промямлила я.

Мисс Валенте моргнула.

– Что ты имеешь в виду?

– Она не ходит в школу.

– Тогда… где же она?

Я пожала плечами.

– Не знаю. Я надеялась, что, может быть, вы знаете или слышали что-нибудь…

Мисс Валенте нахмурилась и положила губку на стол.

– Пойдем. Зайдем в школьный офис и посмотрим, что нам удастся узнать.

Мы вместе направились по коридору в главный офис. Мисс Валенте рассказала мне о своей свадьбе, состоявшейся летом, и о свадебном путешествии по Европе вместе с женой. Я рассказала, как провела лето у бабушки. Мне всегда казалось, что на мисс Валенте можно положиться, поэтому я без проблем призналась ей в том, что не видела Мандей с июня и ужасно за нее волнуюсь.

– Я уверена, что есть какое-то логичное объяснение, – сказала она, мягко подтолкнув меня плечом. – Такую девушку, как Мандей, трудно потерять.

Я кивнула, молясь о том, чтобы это было правдой.

– Так почему сегодня я вижу вас в первый раз? – спросила я. – Где вы прятались?

– Ха! Ты что, соскучилась по мне, или как?

Я хихикнула.

– Ну, вроде того. Все остальные учителя жутко… скучные.

– В школе нехватка персонала, поэтому меня попросили вести уроки у пятиклассников и побыть классным руководителем, поэтому в этом году я постоянно торчу в восточном крыле. Но, знаешь… если ты по мне скучаешь, то всегда можешь перейти на «Темную сторону», и я дам тебе дополнительное домашнее задание. Я знаю, тебе это понравится.

– Все лучше, чем у мисс О’Доннелл.

Мисс Валенте подняла брови и хмыкнула.

– А-а… Она человек тяжелый, но справедливый. Она хорошо подготовит тебя к старшей школе. Я видела, как ученики приходили навестить мисс О’Доннелл и признавались, что ошибались на ее счет.

– Посмотрим… – я вздохнула. – Жаль только, что Мандей нет сейчас вместе со мной.

– Ну, может быть, вы будете вместе в одном классе на следующий год – в старшей школе… К слову говоря, ты уже надумала, куда хочешь поступать?

– В школу Баннекера[12], – выпалила я отрепетированный ответ. Это было решение, которое Мандей приняла за нас обеих.

– Ого!.. Что ж, это хорошая школа. Я знаю нескольких учеников, которые туда перешли.

– Да, но ведь туда очень трудно поступить, верно?

– Я не стала бы волноваться об этом. Ты очень умная, так что отлично справишься. А о каких-нибудь других школах ты не думала?

Я задержала дыхание и поскребла ногтем рукав.

– Э-э… Я не знаю. Все зависит от того, куда хочет пойти Мандей.

– Знаю. Но куда хочешь пойти ты?

Я пожала плечами. Честно говоря, я особо не думала об этом.

Мисс Валенте засмеялась; мы были уже у дверей школьного офиса.

– Вы с ней – два сапога пара, это уж точно.

Мисс Кларк сидела за компьютером в приемной, разложив перед собой обед: бутерброды из белого хлеба с тунцом и пакет крабовых чипсов. Такие же любила Мандей.

– Привет, Сьюзен. Ты можешь быстренько мне помочь? Я ищу свою прошлогоднюю ученицу, Мандей Чарльз.

Мисс Кларк кивнула и откусила бутерброд, прежде чем нажать несколько клавиш. Я балансировала на пятках, стараясь сдержать улыбку. Мисс Валенте похлопала меня по плечу, но я не могла успокоиться. Сейчас мы найдем Мандей!

Мисс Кларк перестала печатать и посмотрела в монитор поверх своих огромных очков.

– Хм-м… Не зарегистрирована.

– Э-э… ладно. А как насчет ее младшего брата? Огаст Чарльз.

Мисс Кларк ухмыльнулась.

– Погодите, эту девушку зовут Мандей, а ее младшего брата – Огаст?

Мисс Валенте подняла бровь и поджала губы.

– Да, как знаменитого драматурга Огаста Уилсона.

– И Тьюздей Чарльз, – добавила я. – Она должна была пойти в детский сад.

Мисс Кларк пожала плечами и снова защелкала клавишами компьютера со скучающим видом. Потом покачала головой.

– Тоже не зарегистрированы. Они не могли переехать?

Мисс Валенте посмотрела на меня.

– Ее мать все еще живет в том же самом доме. Я… э-э… видела ее.

– Но не видела Мандей?

Мисс Валенте оглянулась на мисс Кларк и напряженно улыбнулась.

– Я знаю, что преподаю в этой школе всего пару лет, но во время моей работы в Нью-Йорке, если ученик не появлялся на уроках и оказывался не зарегистрирован в школе, то этот случай расследовали. Разве здесь не так?

– Многие ученики в этом году не пришли снова в школу. Большинству пришлось переехать из-за высокой квартплаты и всего такого прочего. Но я напишу записку.

После

Дорогая Мандей!

Мисс Мэнис пиривела меня в пятую группу в джаззе! Со старшыкласницами! Она зделала так токо для меня. Тут девушки учатся в танцывальных командах – и гостролируют! Я, мама и папа ходили в «Чили», чтобы это отпразновать. Жаль, что тебя не было.

– Как она попала в этот класс? – Девушка с короткими густыми волосами вытянулась вверх, потом склонилась к своим ступням, не сдвигаясь с места, и позволила рукам свободно свисать до самого деревянного пола студии. Она подняла голову и посмотрела на мое отражение в настенном зеркале «Женской танцевальной школы Мэнис». – И сколько ей – лет двенадцать?

Другая девушка непринужденно сидела на шпагате рядом с ней; ее волосы были затянуты в высокий пучок. У обеих была кожа цвета кофе со сливками, и обе были одеты в черные трико, розовые лосины и танцевальные шорты.

– Не, она не настолько маленькая. И ты видела ее на прошлой репетиции. Она там зажгла!

В классе было десять девочек: несколько учениц из разных классов старшей школы, одна второкурсница и три первокурсницы – и странное дополнение в виде меня. Гнедая лошадка в стаде единорогов.

– Да, но разве этого достаточно, чтобы перейти из четвертой группы?

Сохраняя дистанцию, я разминалась в углу у окна, прослушивая на своем «Айподе» последний альбом папиной группы. Гоу-гоу – не классическая музыка, но мне нужен был заряд адреналина.

Я развернула носки черных балеток, которые купил мне папа, в сторону окна, и ухватила себя за подъем ступней, чувствуя, как напрягаются еще не размявшиеся сухожилия. Разогретые мышцы позволят тебе подпрыгнуть выше и приземлиться, как перышко, а не кирпич. Так говорила нам мисс Мэнис. Именно это больше всего нравилось мне в ней. То, как она умела объяснить все правильными запоминающимися словами, то, как она вводила в наши выступления движения из хип-хопа, джаза и балета, то, какую музыку она выбирала, что у меня даже не возникало желания уснуть.

Еще одна девушка, более полная, чем две других, с тяжелым вздохом забросила ногу на станок перед зеркалом.

– Разве ей не следует быть с малявками, потому что…

Улыбка девушки с высоким пучком погасла.

– Шеннон, хватит задираться. Мисс Мэнис велела оставить ее в покое. Так что оставь ее в покое.

Девушка с короткой стрижкой выдохнула, прогибаясь назад.

– Ну ладно, пока она не портит нам репетиции и не выставляет нас всех идиотками…

Я сделала несколько коротких нервных вдохов, притворяясь сосредоточенной, но моя уверенность ускользала сквозь дрожащие пальцы. Что, если я не впишусь в пятую группу? Что, если я недостаточно хороша? А если и достаточно, не станут ли другие девочки в классе ненавидеть меня за это? У меня и так было достаточно проблем в обычной школе, а добавлять к этому такие же проблемы в танцевальной мне совсем не хотелось.

– Интересно, какую песню мисс Мэнис даст ей для соло, – произнесла Высокий Пучок, вращая шеей против часовой стрелки.

Я могла бы пройти весь танцевальный сезон, не сказав ни слова девушкам из моего класса. У меня не получалось заводить новых друзей, да и никогда не было в этом нужды. Мандей вполне достаточно. Но когда она исчезла, оставшаяся после нее пустота расползалась во все стороны, неожиданно захватив все части моей жизни. Я ловила себя на том, что гадаю: а как поступила бы Мандей?

Вошла мисс Мэнис и хлопнула в ладоши, привлекая наше внимание. Мы построились, заиграла музыка. После разминки начались более интенсивные упражнения. Стоя в дальнем углу комнаты, я отсчитывала ритм и наблюдала за танцевальной поступью мисс Мэнис, стараясь не встречаться взглядом с другими девочками. Они оценивали меня, словно измеряя незримой портновской лентой. Но я должна была пробиться. Я представляла, что нахожусь в невидимом пузыре, где их сплетни не могут мне навредить; воображала, что меня охраняет непроницаемое силовое поле.

В последние двадцать минут занятия мы начали разучивать первые шаги связки, которая в итоге должна была стать частью большого выступления в июне. Наша танцевальная школа для темнокожих девушек находилась прямо в центре Вашингтона и собирала на концертах до пяти сотен зрителей – включая мэра и сенаторов с Капитолийского холма. Девушки из пятой группы выступали в отдельной категории, а потом у каждой было сольное выступление, и в финале – общий танец. Это должно было быть моим первым соло. У меня были кое-какие идеи для выступления, но мне нужна была Мандей – она помогла бы отточить движения до полного совершенства.

Мисс Мэнис отсчитывала шаги, а мы все по очереди проделывали связку. Короткая Стрижка выступала первой. Она скользила по залу и высокомерно усмехалась в мою сторону. Предпоследней вышла Высокий Пучок, грациозно ступая и не сбиваясь со счета. После каждого прыжка она приземлялась просто идеально. Я перекатывалась с пятки на носок, ожидая своей очереди. Когда подошел мой черед, я прыгнула, высоко вскинув ногу, и развернулась перед тем, как остановиться. Мисс Мэнис одобрительно улыбнулась.

– Превосходно, Клодия.

Мой затылок прожигали завистливые взгляды, и я до конца занятия спряталась в свой пузырь. Кажется, подобная демонстрация была не лучшим способом завести знакомства.

– Я же говорила, что она хорошо танцует, – по пути к раздевалке пробормотала Высокий Пучок и подмигнула Короткой Стрижке.

– Угу. Ну и ладно.

Прежде

Нам следовало упражняться.

Это все, о чем я думала, пока альбом папиной группы играл через мини-колонку в гостиной. Когда Мандей вернется оттуда, где она спряталась, нам нужно будет как следует поработать. Мы не можем бездельничать. Нам нужно быть суперкрутыми, чтобы в старшей школе попасть в танцевальную команду. Мы даже обе можем стать капитанами команды. Все захотят быть похожими на нас – лучшими танцовщицами и самыми популярными девчонками в школе.

Увлекшись ритмами гоу-гоу, я мимолетом увидела свое отражение в настенном зеркале и заметила, как раскачиваются мои ягодицы от движений бедер. Я медленно присела, уперевшись ладонями в колени и выпятив зад; довольно непривычно было задействовать эти мышцы во время танца, и сейчас буквально приходилось заставлять их двигаться так, как мне хотелось.

Мандей иногда делала так – тверкала[13] перед зеркалом, как девушки в роликах, которые мы смотрели. Лицо бесстрастное и сосредоточенное, как будто она решала мировые проблемы, и я смеялась над этим до слез, но теперь увидела ключевой момент этого. Притягательность. То, как эти несколько движений превращали меня из маленькой девочки в горячую девушку. Сексуальную. Я никогда не применяла к себе это слово, но сейчас увидела в себе отблеск этой сексуальности. И мне понравилось.

Мама спустилась до середины лестничного пролета и рассмеялась.

– Не покалечься так, дочка!

– Мам! – вскрикнула я, убегая из гостиной.

– Не позволяй отцу увидеть, как ты танцуешь это. Пойдем, вытащим тебя из дома ненадолго.

* * *

Мы припарковались у торгового центра. Машин на стоянке было много – суббота все-таки… Я толкала тележку, а мама сверялась с длинным списком. Она планировала обеды заранее, потому что папа мог в одиночку съесть целую курицу, оставив нам только голые косточки.

Мама шипела и обзывала его «пылесосом», но только в шутку. Ей нравилось, что он так любит ее стряпню.

– Только не слишком жирное, Крис, – сказала мама мяснику за прилавком. – Моему старичку вредно столько холестерина.

Мясник засмеялся.

– Да, госпожа начальница… Что-нибудь еще?

Мама знала, как флиртовать с мясниками, чтобы они выбрали для нее лучшие куски, а те ценили ее любовь к ростбифам и бараньим отбивным.

– Говядина для обжарки, – добавила мама, глядя в список. – Но полоски нужны потолще.

– Понятно.

Я прислонилась к тележке, полной консервов и свежих овощей, и уткнулась в журнал «Севентин», прячась от усмешки, которую мама выдавала всякий раз, когда смотрела на меня.

– О-о-о, мам, ты посмотри, какой красный цвет! – сказала я, указывая на рекламу лака для ногтей.

– Горошинка, разве у тебя мало красных лаков?

– Это не просто красный – это синий красный! И это гелевое покрытие! К нему даже набор прилагается.

Мама покачала головой и переключила внимание на горку индюшачьих гузок.

– Видит бог, только ты способна найти отличие…

В этот момент что-то промелькнуло на краю моего поля зрения. Я подняла взгляд и увидела ее. Мандей. Она стояла около хлебного отдела. Даже со спины я не могла не узнать эту джинсовую куртку с воротником в красную полоску и стразами. Ту куртку, которую отдала ей я. Колени у меня так подкосились, что пришлось навалиться на тележку, чтобы не упасть.

– Мандей? – выдохнула я.

Она не услышала меня и свернула налево, к следующему отделу. Бросив журнал в тележку, я кинулась за Мандей так, что заскрипели подошвы кроссовок по полу.

– Мандей! – крикнула я, слыша облегчение в собственном голосе. В груди у меня пульсировала радость. Никогда прежде мне не приходилось бегать так быстро – это была погоня за мечтой после пережитого кошмара. Я обогнула угол – и мое сердце разбилось о стену. Вблизи девушка в моей куртке, идущая по проходу между полок, оказалась намного выше, но я все равно вытолкала из горла имя:

– Мандей?

Девушка вздрогнула, словно от выстрела, и медленно обернулась. Я задохнулась, едва-едва узнав ее лицо.

– Эйприл?

Ее плечи поникли, как будто сама мысль откликнуться на собственное имя лишала сил.

– Чего тебе? – выдохнула она; голос ее звучал тихо и угрюмо. Старшая сестра Мандей выглядела… старше. Кожа у нее словно выцвела, под глазами виднелись большие черные мешки; она походила скорее на мать моих ровесников, чем на шестнадцатилетнюю девушку.

– Э-э… а где Мандей? – спросила я, продолжая пялиться на свою куртку.

Эйприл сжала губы, глядя мне прямо в глаза.

– Она… гостит у нашей тети.

– У вашей тети? – У Мандей действительно была тетя в Лореле, в Мэриленде. Но моя подруга уже много лет не упоминала о ней.

Я заглянула в тележку Эйприл. Три упаковки макарон с сыром, пакет сырных подушечек, белый хлеб, фруктовая смесь для пунша и банка арахисового масла. Мандей нельзя было есть арахисовое масло.

– Э-э… да.

– Она переехала к ней, что ли? Она уже пропустила целый месяц в школе.

Эйприл втянула воздух сквозь зубы.

– Не знаю.

Я сглотнула, не в состоянии достаточно быстро собраться с мыслями.

– А ты можешь дать мне ее номер, чтобы позвонить?

– У моей тети сейчас нет телефона, – ответила Эйприл, стискивая ручку тележки. – И вообще, мне нужно идти.

Я лихорадочно старалась придумать еще какие-нибудь вопросы, чтобы задержать ее подольше. Пусть даже Эйприл изображала глыбу льда – она была сестрой Мандей. Ниточкой, ведущей к моей лучшей подруге.

– Но… как ты думаешь, когда Мандей вернется домой?

Эйприл мрачно посмотрела на меня и еще крепче сжала ручку тележки, так что побелели костяшки пальцев.

– Клодия, просто… не лезь в это, ладно? – Я отшатнулась назад, когда она наклонилась прямо к моему лицу. – Держись подальше и не суйся. Не надо.

С этими словами она быстрым шагом направилась прочь, оставив меня в одиночестве стоять посреди прохода.

Не лезть? Она знала, что я приходила к их дому. А если знала она, то могла знать и Мандей. А если так – почему она мне не позвонила?

За год до прежде

– Не может быть? Так-таки и никто?

Скривив губы, Мандей сидела напротив меня на полу; нам опять пришлось торчать после школы в библиотеке. Мы болтались в дальней части зала, среди полок с журналами, и ждали, пока приедет церковная машина, чтобы отвезти меня на танцы. Огаст, еще слишком маленький, чтобы идти домой в одиночку, листал книги в детском уголке и жевал пластинки фруктового мармелада.

– Не-а, – ответила я, пожимая плечами.

– Врешь и не краснеешь! Хочешь сказать, что тебе никто не нравится? Ты что, никого не считаешь симпатичным? Даже Тирелла или Деметриуса?

Постукивая карандашом по блокноту, я силилась дописать эссе.

– Ну, они, конечно, милые, но в этом смысле мне не нравятся.

– Тогда кто? – не сдавалась она. – Ну же, признавайся!

Я вздохнула, утомленная тем, что теперь все наши разговоры сводились к новой увлеченности Мандей – парням.

– Должен же быть хоть один парень. – Она ухмыльнулась и подняла бровь. – Если только… это не девочка… ну, ты понимаешь. Кто-то, кто тебе нравится.

Я резко подняла взгляд от блокнота.

– Никто.

Она засмеялась.

– Дурочка, я просто шучу!

Под этим градом вопросов у меня начали пылать щеки. Ведь и в самом деле не было парня, который бы мне понравился или показался симпатичным. Для меня они все были отвратительными и глупыми.

– Ну… есть один парень, – неуверенно произнесла я, стараясь придать своей лжи достоверность. – Он милый, но… старше нас.

Мандей засмеялась.

– Конечно, тебе нравятся парни постарше, старушка.

– Неважно. Не каждый может влюбиться с первого взгляда, как ты.

Она прикрыла глаза, сияя улыбкой.

– Я рассказывала тебе, что мы сидели рядом на истории?

– Да. Тысячу раз. Или две.

Продолжая улыбаться, она наклонилась и вывела в моем блокноте: «Джейкоб + Мандей».

Джейкоб Миллер, конечно же, был самым красивым парнем в нашей школе. Всегда таким был. Он нравился всем девочкам и прекрасно знал об этом. И из-за своей заносчивости был мне отвратителен. Джейкоб расхаживал с таким видом, словно был королем всего Юго-Востока, настолько переполненным важностью, что мог бы воспарить в воздухе. Кому под силу устоять перед его миндалевидными глазами, коварной улыбкой, ямочками на щеках и пышной шевелюрой мягких каштановых кудрей, стянутых сзади широкой резинкой?

Мандей была влюблена в него так давно, что я не могла припомнить, чтобы она смотрела на какого-нибудь другого парня, кроме него. Когда она говорила о нем, глаза у нее мерцали, как будто под ресницами мелькали искры.

– Я слышала, как он говорил мисс Оде, что на следующий год будет поступать в школу Баннекера. – Она повалилась на пол, притворяясь, будто сдерживает крик. – Разве не круто? Мы будем ходить в одну и ту же старшую школу! Он будет в баскетбольной команде, а мы – в танцевальной… Боже, боже, боже! Может быть, он пригласит меня на свидание! Вот поэтому надо и тебе найти пару, чтобы ходить на свидания вместе, и все такое.

– Не ставь телегу впереди лошади. Вы с ним даже ни разу не разговаривали!

– Так только старухи выражаются… Я работаю над этим, но ты должна мне помочь.

Я засмеялась и открыла папку.

– Неважно. Вот, прочти мое эссе.

Она выхватила у меня из рук листок бумаги и озорно улыбнулась.

– Только если ты поможешь мне заарканить Джейкоба.

– Да, да, да. Просто прочитай это.

Она пробежалась глазами по странице, и мое сердце сжалось, когда я увидела, как быстро угасает ее улыбка. Мандей посмотрела на меня с нескрываемым недовольством.

– Клодия! Что я тебе говорила насчет этого? – рявкнула она, тыча пальцем в листок. Я даже думать не хотела, что могло оказаться не так. Очень многое. – Ты должна стараться! Мы не попадем в Баннекер, если тебя запихнут в класс для умственно отсталых. А мы должны пойти в одну и ту же старшую школу!

Я отшатнулась от ее обескураживающего гнева.

– Извини, – промямлила я, сдерживая слезы и теребя нитку, вылезшую из моего носка. Мандей вздохнула, и ее взгляд смягчился.

– Все хорошо. Давай, я просто… перепишу это за тебя.

Без колебаний я протянула ей свою тетрадь. Втайне у меня была надежда, что она это предложит. Все равно Мандей писала эссе лучше меня, но это был первый раз, когда она набросилась на меня из-за школьного задания. Обычно она разговаривала со мной мягче. Мысль о том, чтобы пойти в старшую школу вместе с Джейкобом Миллером, буквально сводила ее с ума.

– Знаешь, если так выйдет… ты можешь пойти в школу Баннекера без меня.

Мандей подняла голову.

– Что?

– Я имею в виду, ты можешь пойти туда… с Джейкобом.

– Что ты несешь? Я без тебя не пойду ни в какую школу!

– Ну, ладно, – заключила я, доставая раскраску; мне нужно было сделать хоть что-то, чтобы успокоить свое раненое самолюбие.

– У нас есть план! Все будет в порядке.

– Дей-Дей! – позвал тонкий голосок. – Дей-Дей, ты где?

– Ш-ш-ш! Огаст, мы здесь! Не кричи так.

Маленькие ножки затопали в нашу сторону, и из-за угла вылетел Огаст. Он улыбался, на полной скорости несясь мимо стеллажей; рюкзак с картинкой из «Трансформеров» полураскрыт, в руке коробочка с соком, на лице крошки от печенья, косички расплелись.

– Ты почему такой неряха? Заправь рубашку!

– Смотри! Мисс Пол дала мне сок, – сказал Огаст, плюхаясь на пол.

– Это не оправдывает твой вид. И что стряслось с твоими волосами?

– Они чешутся, – хныкнул он, скребя ногтями голову.

– Это не значит, то ты можешь расплетать их при всех, – простонала Мандей. – Иди сюда! Нельзя идти домой, когда ты так выглядишь. Мама меня убьет!

Огаст кувырком подкатился к Мандей. Она достала из своего рюкзака расческу с длинными зубцами и запустила ее в кудри брата.

– Ой! – вскрикнул он. – Ой-ой-ой!

Мандей втянула воздух сквозь сжатые зубы.

– Заткнись! И ничего тебе не больно!

Огаст хныкал, крутя пуговицы на рубашке. Он с самого рождения был непоседливым ребенком и даже минуту не мог усидеть спокойно.

– Дей-Дей, мы пойдем плавать?

Она взмахнула расческой над его ухом.

– Хватит болтать ерунду! Ты вообще не умеешь плавать!

– Но…

– Заткнись! – прорычала она. – Помолчи хоть немного!

Отношения брата и сестры напоминали скорее материнскую диктатуру по отношению к сыну с суровой дисциплиной. Мандей невероятно уставала от того, что после школы ей приходится нянчиться с Огастом.

К тому времени, как я успела докрасить красный хвост дракончика, Мандей почти закончила с прической брата.

– Ого, как быстро!

Она пожала плечами.

– Я просто привыкла к этому.

– Знаю, но я имею в виду, что ты, наверное, можешь так же быстро делать прически и другим. Может, даже открыть парикмахерскую и заработать немного денег. – Я засмеялась. – Ты же видела в школе всех этих болванов с кошмаром на голове. Ты можешь зацепить их модными прическами. Они даже могут заплатить тебе.

Мандей не ответила – она старательно и быстро заплетала волосы брата в косички до самых кончиков. Неожиданно расческа выпала у нее из рук. Огаст подхватил расческу и стал с ней играть.

– Йо, подруга! – выдохнула Мандей и широко улыбнулась. – Ты гений!

* * *

На следующий день в школе Мандей вела себя куда более дерзко, чем обычно.

– Поверить не могу, что ты собираешься это сделать, – прошептала я, видя, как она разглядывает Джейкоба, Тревора, Карла и других парней из нашего класса, сгрудившихся во дворе.

– Это ты подала мне идею, – поддразнила она, трогая свои недавно уложенные волосы. Сложный узор из тоненьких косичек сплетался, словно прутья корзины, образуя две косы. Должно быть, Мандей потратила на эту прическу полночи.

– Да, но не так же!

Она ухмыльнулась и сунула мне в руки сумку, полную парикмахерских принадлежностей: расчески, бутылочка-пульверизатор с водой и крошечные черные резинки.

Мандей обладала той безрассудной храбростью, вызывавшей у меня желание схватить ее за горло и впихнуть ей в голову немного здравого смысла – словно мокрую одежду в сушилку.

– Не, макушка смешалась? Нажми стоп-кнопку! – «Ты с ума сошла? Не делай этого!»

Глубоко вдохнув, она направилась к парням. Будучи уверенной в неизбежности катастрофы, я пошла следом за ней.

– Эй, послушайте! – начала Мандей, высоко задрав голову; голос ее звучал бодро и непринужденно. – У меня к вам вопрос.

Парни, изумленные тем, что она к ним обращается, повернулись и умолкли. Шейла и Эшли, ошивавшиеся возле входа, сместились ближе; все во дворе смотрели на Мандей. Я покрепче сжала ее сумку, готовясь к бегству.

– Ну, чего? – хмыкнул Тревор, поглядывая на других парней и явно ничего не понимая.

Мандей ухмыльнулась.

– Кому-нибудь из вас нужно сделать прическу?

Парни в замешательстве переглянулись.

– Что?

– Я могу заплести вам всем волосы. Семь долларов с головы. Интересует? – спросила она, устремив взгляд на Джейкоба, чьи волосы были стянуты на затылке в неаккуратный хвост.

– Семь баксов, только и всего? – переспросил Карл – его густые волосы выглядели так, словно он не причесывался неделю.

– Ага.

Он хмыкнул.

– Ладно. Давай.

– Карл, откуда тебе знать, что она умеет это делать? – предостерег Тревор. – Будешь еще ходить после всего этого, как дурак!

– Оттуда, что она девчонка! Посмотри на ее волосы. Да она своего младшего брата заплетает, и вид у него просто зашибенный. Двоюродная сестра берет с меня пятнадцать баксов, так и разориться можно.

Парни пожали плечами – они явно все еще не были уверены, – но Карл отмахнулся от них.

– Ну можете и дальше клювом щелкать, – сказал он и повернулся к Мандей. – Где будешь плести?

– Вот там, – улыбнулась она, указывая на скамью позади нас.

Парни встали вокруг них полукругом, как будто Мандей собиралась показывать фокусы; Джейкоб торчал позади всех. Мандей сделала глубокий вдох и приступила к работе. Сначала она сбрызнула волосы Карла водой, чтобы сделать их мягче, потом решительно принялась расчесывать и распутывать узлы. Карл вздрогнул под ее беспощадной рукой, и парни зафыркали. Мандей разделила его шевелюру на несколько частей, заколола ненужные пряди, и ее пальцы быстро задвигались. Шейла и Эшли стояли поблизости, притворяясь, будто заняты разговором между собой, но каждые полминуты оглядывались через плечо.

Полчаса спустя все парни стояли и смотрели в полнейшем потрясении. Мандей кивнула мне, и я достала маленькое карманное зеркальце.

– Йо! Она так круто заплела меня! – воскликнул Карл. – А я вам говорил!

Тревор кивнул, соглашаясь.

– Можно, я следующий?

* * *

Позже в тот вечер мы с Мандей хихикали, сидя над курицей под соусом мамбо в нашей импровизированной палатке и вспоминая подробности этого дня.

– Боже, я в шоке, – взвизгнула Мандей, заплетая косы одной из моих кукол. – А какое у Шейлы было лицо… Она прямо вся извертелась!

– Слушай, я прям не дышала, пока на тебя смотрела! Я бы ни за что так не смогла!

– Нет, смогла бы. Нужно просто притворяться, будто умеешь делать всю эту фигню, пока на самом деле не сможешь, – возразила она, с бесшабашной улыбкой набивая рот курятиной. – Значит, так! Если брать по семь долларов с головы и заплетать, скажем, по четыре парня в неделю, это получится двадцать восемь долларов в неделю.

– А как насчет девочек? Ты, наверное, могла бы и им укладки делать!

– Черт, а правда… И ты! – Она села на колени лицом ко мне. – Ты могла бы брать деньги за маникюр. Можно открыть в школе целый салон красоты.

– Мы можем стать… э-э… как это называется?

– Частными предпринимателями?

– Да, именно!

Мандей порылась в пакете из-под еды и достала две банки «Кока-колы».

– За хорошую прибыль… партнер.

Я улыбнулась, вскрывая свою колу.

– Точно, партнер!

Мы чокнулись банками и припали к ним. Мандей, смеясь, пыталась опустошить свою первой.

– Ха, я тебя сделала! – воскликнула она, утирая губы тыльной стороной ладони.

– Ладно, ты победила! – выдавила я, хватая ртом воздух. – Хочешь перед сном посмотреть кино внизу или как?

– Ага. Сначала давай переоденемся в пижамы и принесем одеяла, – ответила она, выползая из палатки и отворачиваясь, чтобы стянуть свитер. – Ты же знаешь, мы наверняка просто уснем у телика.

Я тоже принялась выбираться из палатки – и замерла на полпути; мой рот сам собой приоткрылся при виде сине-красных пятен у нее на спине.

– Ого, что это у тебя за синяки?

Мандей одернула футболку и развернулась. Ее глаза расширились от ужаса, словно она забыла, кто перед ней.

– Я… я… э-э… – Добрых тридцать секунд ее лицо было совершенно пустым, а потом она рассмеялась гортанным смехом, больше похожим на кашель. – Я упала с кровати. – Пожала плечами, стискивая в пальцах край футболки. – Ты же знаешь, я во сне верчусь, как бешеная.

Она вовсе не вертелась во сне – наоборот, спала, словно придавленная невидимым валуном. Редко шевелилась, едва дышала, не чувствуя ничего.

– Опять? – спросила я, качая головой. – Может, тебе следует переехать на нижнюю койку?

– Ха! Эйприл на это не согласится. Она уже заняла половину комнаты своим барахлом.

Спальня Мандей была для меня абсолютной загадкой. Я всегда просила ее рассказать про эту комнату, потому что не могла побывать у нее дома. Но она только давала расплывчатое описание, заканчивавшееся пожатием плеч и словами «она не такая уж большая». У меня были собственные представления об ее спальне: огромная комната с кремовыми стенами, безупречно-чистый ковер цвета слоновой кости, золотистая двухъярусная кровать с пушистыми бледно-розовыми покрывалами, лампы в хрустальных абажурах и динамики для «Айпода». Не знаю, почему я вообразила ее именно такой – может быть, потому, что хотела для Мандей только самого лучшего.

– Так что будем смотреть? – спросила она. – Думаю, что-нибудь смешное, а?

И в одно мгновение снова стала сама собой. И хотя спина ее выглядела так, словно Мандей избила целая армия троллей с бейсбольными битами, как я могла не поверить ей? Она была моей лучшей подругой. Если она и лгала, у нее были на то веские причины.

Правда?

Прежде

Тема, предложенная для эссе, заставила мой желудок сжаться в комок. Я не думала, что какая-либо часть тела способна так сжиматься.

Тема: Опишите, почему вы хотите учиться в старшей академической школе имени Бенджамина Баннекера.

Я понятия не имела почему.

Мы с Мандей должны были работать над этим эссе вместе. В одиночку я могла выжать из себя лишь предельно глупый ответ: моя лучшая подруга хотела пойти туда, и мы договорились сделать это вместе.

– Клодия, ты меня слышишь?

Пришлось снова сосредоточить внимание на мистере Хилле, моем школьном консультанте; он сидел за рабочим столом, на котором царил идеальный порядок, в тесном и бесцветном кабинете.

– Э-э… что, извините?

– Я сказал, что школа Баннекера – сложный вариант. – Он вздохнул, протирая очки. – Кроме того, что для нее требуется средний аттестационный балл три-ноль и уверенная степень в DC CAS[14], тебе понадобятся также расширенное эссе и рекомендательные письма от директора, преподавателей математики, английского и от меня лично. Еще будет собеседование, которое обычно проводится весной. Ты уверена, что готова ко всему этому?

Старшая школа имени Бенджамина Баннекера – одна из десятка лучших школ в нашем городе с жесткой системой отбора. Это подразумевает трудности – а у меня и в средней школе было достаточно проблем. Было загадкой, почему Мандей так сильно хотела попасть именно туда. Но зная, насколько она одержима этим, я полагала, что у нее, очевидно, был какой-то план подготовки, и я должна была последовать ему.

– Да, уверена.

Мистер Хилл сжал губы и поправил галстук.

– Клодия, они также очень придирчиво относятся к выпускным тестам средней школы и среднему аттестационному баллу. Судя по тому, что я видел, твои оценки в этом семестре… заметно снизились. У тебя все в порядке?

Математика, естествознание и Мандей были единственными причинами, по которым мой средний балл еще не пробил дно, – до нынешнего года. За несколько коротких недель, прошедших после исчезновения Мандей, учебники так и остались непрочитанными, домашняя работа – несделанной, а тесты и классные задания я и вовсе была не в силах сделать.

Почему часы тянутся так долго, а дни пролетают мгновенно?

– Просто в этом году весь материал сложнее. Но я не одна такая! Другие ученики тоже жалуются на это.

Мистер Хилл кивнул и улыбнулся.

– Да, я слышал об этом. Но им предложено после школы посещать репетиторов в учебном центре. Может быть, тебе тоже следует подумать об этом.

Я подскочила так, словно подо мной развели небольшой костер – слова «учебный центр» сработали, подобно спусковому крючку.

– Нет! Я имею в виду, у меня все в порядке, – сказала я, засовывая бланк школы Баннекера в рюкзак между учебников и отступая к двери. – Я буду стараться лучше. Обещаю.

– Что ж, ладно.

Классная фотография, висящая на стене возле двери, навела меня на одну мысль.

– Мистер Хилл, вы не знаете, почему Мандей Чарльз больше не ходит в школу?

– Мандей Чарльз? – задумчиво протянул он. – Ах да, Мандей! Ну-у… не могу сказать точно. Думаю, она переехала куда-нибудь, так?

Я нахмурилась.

– Нет, она не переехала.

– Э-э… ну, ладно.

– Я пыталась дозвониться до нее, но телефон все время выключен.

– Хм… Кажется, у меня есть два ее телефонных номера. Я поищу и позвоню ей.

– Правда? – Я улыбнулась. – Спасибо вам!

Мистер Хилл встал.

– Пожалуйста. Ты уверена насчет репетиторов из учебного центра? – еще раз поинтересовался он. – Потому что я мог бы…

– Спасибо за предложение, мистер Хилл. До свидания!

Я развернулась, едва не врезавшись в закрытую дверь, жутко спеша оставить позади эти пылающие слова, и помчалась по коридору так, будто они гнались за мной.

– Все в порядке. Все в порядке. Все в порядке, – бормотала я себе под нос во время большой перемены. Ноги начинали дрожать всякий раз, когда я видела бланк, торчащий среди учебников. Стенки пузыря, в котором я пряталась, смыкались вокруг меня. Если Мандей не вернется в скором времени и не поможет мне раздвинуть их, я задохнусь в своем мирке, который сама создала для себя.

– Как ты думаешь, мать Мандей отослала ее подальше, потому что они были лесбиянками? – прошептал чей-то голос у меня за спиной.

– Скорее всего, – ответил другой голос. – Ты слыхала, их в прошлом году застукали в туалете, когда они там занимались всякими гадостями.

Я не хотела оборачиваться, хоть эти слова прожигали дыры в моем пузыре.

– Это просто сплетни.

– Ха! Какие могут быть сплетни, если кое-кто видел это своими глазами?

– Говорят, Мандей встречалась и с парнями, и с девочками. Шлюха по жизни… как и ее сестра.

– Ты слыхала, что «Эд Боро» скоро прикроют?

– Да… но городские власти говорят, что потом люди смогут вернуться на старое место. После того, как построят новые дома или что-то еще.

– Ха! Моя двоюродная сестра жила в комплексе «Кэпперс». С ними было то же самое. Снесли бульдозерами все дома, и ни одна из тех семей обратно не вернулась. Из «Темпл-Кёртс» просто сделали парковку. Сейчас кузина с сестрой живут где-то на краю света…

* * *

Библиотека хранила миллионы историй, заключенных в стеклянном здании. Один бросок камня – и все эти истории утекли бы наружу. Именно так я ощущала себя в пузыре. Один острый камень – и все мои секреты хлынут вовне. «Но мистер Хилл найдет ее, она скоро вернется», – надеялась я.

– Здравствуйте, мисс Пол!

Она подняла взгляд от стола и посмотрела на меня поверх стопки книг.

– Здравствуй, милая. Как у тебя дела?

Сейчас, когда Мандей не было рядом, а папа и мама пропадали на работе, дом казался пустым и гулким. В библиотеке, по крайней мере, становилось немного легче.

– Все в порядке. Хочу немного позаниматься в медиацентре.

– Хорошо. Я сообщу твоей маме, что ты здесь.

– Круто, – отозвалась я, направляясь в дальнюю часть здания.

– Ах да, Клодия… Ты знаешь, я уже довольно давно не видела Мандей. Как она поживает?

– Она… у нее все хорошо, – солгала я. – Просто она занята.

– А, ладно. Я так привыкла к тому, что она все лето болталась здесь, и теперь решила, что она переехала…

– Вы привыкли видеть ее… все лето?

Мисс Пол хмыкнула.

– Почти каждый день. Сестра записала ее в образовательный лагерь.

Мандей никогда не упоминала о том, что ходила в лагерь. Она утверждала, будто каждое лето только и делала, что торчала дома с братом и сестрами или ошивалась на баскетбольных площадках, наблюдая за матчами.

– Ну, неважно; я видела ее в списке должников и подумала, что она, наверное, переехала и забыла сдать книгу.

Не может быть. Мандей всегда беспокоилась о том, чтобы вовремя сдавать книги. Она готова была идти в библиотеку и в дождь, и в метель, лишь бы не платить штраф за задержку.

Я выдавила улыбку.

– Ну, я сообщу ей, что вы ее ищете. Подскажите, какую книгу она задержала?

– Э-э… вот, «Цветы на чердаке».

В желудке опять образовался тяжелый ком, и я отступила от стойки.

– Хорошо. Спасибо, мисс Пол, я напомню ей, чтобы она ее вернула.

Домчавшись до медиатеки, я остановилась, отчаянно пытаясь собрать в кучку разбегающиеся мысли. Мандей взяла эту книгу за неделю до моего отъезда в Джорджию. Она брала ее много раз. Я запомнила обложку, странное название, уголки страниц, которые Мандей загибала, читая книгу в нашей палатке. Почему она все еще у нее?

* * *

С третьего класса мы с Мандей вместе ходили на Хеллоуин требовать угощения, наряжаясь в разные костюмы. Феи, клоуны, ведьмы… яйца с беконом. Но теперь мы готовились перейти в старшую школу, и нам нужно было придумать более взрослые и сложные образы. Я размышляла над идеей ангелов или французских горничных, пока не наткнулась в журнале на идеальный костюм: сексуальная полицейская форма в комплекте с пушистыми наручниками.

Конечно, наш план был таков.

Вечером в субботу, за неделю до Хеллоуина, я сидела за кухонным столом, намереваясь всю следующую неделю посвятить крупному проекту по истории. Мы с Мандей всегда работали над проектами вместе. Я занималась творческой частью: плакаты, обрамленные идеально выведенными узорами, заголовки, вырезанные из ватмана, макеты древних городов, сделанные из старых газет и втулок от бумажных полотенец. Мандей обеспечивала содержание. Так мы делали всегда. Мы. Неизменно – мы. Я не знала, как работать в одиночку. Почти каждый день я заглядывала в кабинет мистера Хилла, чтобы узнать, нет ли новостей о Мандей. И каждый раз мистер Хилл говорил мне, что известит меня, когда что-нибудь узнает. Мне начинало казаться, что этот день никогда не наступит.

– Время летит так быстро, что я даже не заметила, как подошел Хеллоуин, – сказала мама, чистя яблоки над раковиной, чтобы приготовить их в карамели для костюмированной вечеринки в честь дня рождения какого-то ребенка; в праздники у нее всегда была куча заказов. – Если б не эта вечеринка, я совсем забыла бы про него!

Я вздохнула, пролистывая учебник в поисках фраз и цитат. Это нечестно, но что еще мне делать! Мой проект грозил обернуться полным провалом. А слова… они выглядели как-то неправильно. Что-то в них казалось не таким, сколько бы раз я их ни переписывала. Я смяла еще один лист бумаги и швырнула на пол к остальным комкам, окружавшим меня.

– Кстати, странно, что ты еще не заговорила о покупке костюма. Или ты уже слишком большая для этого?

Я покачала головой, рассеянно раскрашивая поля в своем блокноте. Внутри пузыря клубился пар, словно под крышкой кастрюли, готовой закипеть.

Мама оглянулась через плечо на мой недоеденный ужин.

– Горошинка, что случилось? Ты не хочешь есть?

Закусив губу, я отвернулась от этих вопросов, бередивших рану, нанесенную исчезновением Мандей.

«Что случилось? С тобой все в порядке? Все хорошо?» Снова, снова и снова…

– Разве ты не рада Хеллоуину?

– Нет, – пробормотала я, вонзая ногти в собственное бедро.

– Правда? Почему? Вы с Мандей всегда веселились как сумасшедшие, когда наступало время ходить за угощениями.

От одного упоминания имени Мандей мне стало нехорошо. Меня охватила неудержимая дрожь, а потом слезы, копившиеся в течение нескольких недель, наконец-то вырвались наружу.

– Потому что мы с Мандей должны были нарядиться сексуальными копами, а теперь она пропала, и мне не с кем пойти выпрашивать сладости, потому что меня никто не любит!

Мама уронила яблоки в раковину и бросилась ко мне, когда я с размаху уронила голову на тетрадь.

– Ну-ну-ну, – заворковала она, гладя меня по спине нежными круговыми движениями. – Зачем ты говоришь такие глупости? Конечно же, у тебя есть подруги!

– Нет, нету! – рыдала я. – Меня никто не любит! Никто не хочет со мной дружить!

Мама покачала головой, словно говоря: «Глупышка!» – и вытерла мне слезы посудным полотенцем. Она не верила, что ее единственный ребенок может быть изгоем. Вздохнув, убрала остатки еды с моей тарелки и достала из морозильника упаковку мороженого. Я всхлипнула; слезы размывали строки в моей тетради.

– А как насчет… может быть, нам наведаться домой к Мандей после церкви? – спросила мама, стоя спиной ко мне. Она говорила неуверенно, раскладывая в две миски мороженое с шоколадной крошкой. – Я поговорю с ее мамой, и мы посмотрим… Как тебе такое?

Она села рядом, протянула мне ложку и натянуто улыбнулась. Было заметно, что ей не нравится эта идея, но она сделает что угодно, лишь бы порадовать меня. Я кивнула, хлюпнув носом, и потянулась за ложкой, но мама отвела ее.

– При одном условии. Я хочу, чтобы ты вступила в группу юных прихожан нашей церкви.

– Фу-у… мам, нет, – простонала я, снова опустив голову на стол.

Мама каждый год пыталась заставить меня вступить в группу юных прихожан – сборище чокнутых фанатов Библии. Если в школе узнают об этом, то к длинному списку прозвищ, летящих в мой адрес, добавится еще одно.

– Тебе это будет полезно, и там ты сможешь завести друзей. Новых друзей, я имею в виду. Они даже устраивают маленькую хеллоуинскую вечеринку. Ну, то есть в честь Праздника урожая, но там будут угощения и игры. Я уверена, ты хорошо проведешь время.

Как по мне, так это ничем не лучше ада. Особенно потому, что я не была ни на одном празднестве, чтениях Библии или в воскресной школе с тех пор, как ушла из церковного танцевального кружка. Примут ли они меня вообще обратно?

– Ну, что скажешь? Ты вступаешь в группу, а я поговорю с мамой Мандей. Договорились?

Особого выбора у меня не было.

– Ладно, договорились.

После

Дорогая Мандей, веселово тебя Хилоуина! Думаю, в этом году никаких секси-копов не будит. В церковь в таком нелзя. Надо выглидеть строго, поэтому я одену все черное. А мой оранживый кардеган у тебя? Никак не могу его найти. Это будит самая скушная хилоуинская вечеринка в мире. Никаких фильмов ужасов, никаких костюмов. Наверное даже сладкова не будит.

Церковный подвал – это обширное открытое пространство с полом, выложенным плитками из желтого линолеума, кремовыми стенами и цитатами из Писания, начертанными темно-синим курсивом рядом с изображениями черного Иисуса. Слева находится большая, словно в каком-нибудь кафе, кухня, где мама на добровольных началах трудится во время праздников и ежегодного Дня благотворительных обедов. Справа располагаются три маленьких класса, где проходят занятия воскресной школы. Во время таких событий, как Хеллоуин (точнее, День урожая, потому что ни один добропорядочный христианин не станет отмечать дьявольские праздники), вдоль стен, исписанных христианскими нравоучениями, расставляют стулья и столы, а из динамиков, которые вешает церковная медиагруппа, негромко звучат гимны.

Я стояла возле стола с закусками, накрытого оранжевой пластиковой скатертью с осенними листьями, держала в руке стаканчик с лимонадом и тарелку с последним куском маминого яблочного пирога, который она испекла для вечеринки. В своем красном свитере я была самой нарядной девушкой в зале. Чтобы люди на празднике могли потанцевать, нужна подходящая музыка, но трудно было вообразить, как это сборище танцует, скажем, тверк.

– Ты так и собираешься стоять здесь весь вечер? – спросил голос сзади меня.

«Какого черта кто-то следит за мной, как дежурный в школе?» – подумала я, оборачиваясь на виновника беспокойства. Парень – высокий, мускулистый, с темной, как у моего папы, кожей, одетый в черные брюки и лимонно-желтую рубашку под цвет пола, – стоял, прислонившись к стене позади столика с закусками.

– Ты за целый час даже не сдвинулась с места, – хмыкнул он.

Я потрясенно приоткрыла рот.

– Ты… новенький здесь или как?

Он засмеялся.

– Шутишь? Мы с первого класса вместе ходили в воскресную школу. Клодия, это же я, Майкл.

Шагнув ближе, я получше пригляделась, пока не узнала его по глазам. Они обычно сильно щурились, когда он улыбался; толстые щеки практически полностью закрывали глаза.

– А, привет, Майки.

Его улыбка угасла.

– Не Майки. Майкл. Ненавижу, когда меня называют Майки.

– Прошу прощения, Майкл, – с усмешкой сказала я, закатив глаза. Конечно, я знала его всю жизнь, но Майки (и называть его по-другому у меня язык не поворачивался) всегда был низеньким толстеньким мальчишкой из воскресной школы. Я не видела его с июня, когда церковная община вручила ему поздравительную открытку за отличное окончание средней школы. За эти несколько месяцев он стал настоящим великаном, а лишний вес сполз с него, как растопленное масло.

– А ты не слишком крут, чтобы тусоваться с малышами в церкви? Тебя же даже называют по-другому, и все такое.

– Ничего, как-нибудь потерплю, – отозвался он, подхватив горсть сырных подушечек и закидывая одну в рот. – К тому же миссис Дункан просила меня помочь расставить диджейское оборудование.

– Диджейское оборудование? Пока что я слышу только сплошные церковные гимны.

– Да ну, не делай вид, будто не можешь веселиться под Кирка Франклина[15], – сказал он, дернув плечом.

Я не помнила, чтобы Майки был таким забавным. В прежние времена он редко говорил мне больше трех слов кряду и все время был занят тем, что помогал медиагруппе во время церковных служб и празднований.

– Ты прав, ты прав.

– А-а-а, погоди, я и забыл… Ты же любишь гоу-гоу. Есть заявки на какие-нибудь гоу-гоу-гимны?

Я засмеялась, и от этого мне стало лучше.

– Ну… да. У вас есть группы «Агапе», «Радикал прейз», «Нью фаунд лав»? У них есть хиты, под которые вполне можно танцевать.

Его лицо прояснилось.

– А, так ты хочешь танцевать? Значит, хочешь вернуться и снова вступить в танцевальную группу при приходе?

Я перестала улыбаться.

– Нет. Я просто… очень занята… всяким.

– Ну да. Просто я подумал, ты… ну, ты очень хорошо танцуешь. Но все равно, раз уж пришла, наверное, тебе нужно остаться и повеселиться… Я был рад тебя увидеть.

– Э-э… да, – в замешательстве пробормотала я. Мы никогда особо не дружили, и я практически не обращала на него внимания. Почему он ведет себя так дружелюбно? И когда успел стать таким симпатичным?

– Что тебя так удивляет? – засмеялся он.

– Ничего, – ответила я, чувствуя, как мое лицо заливается краской, и поспешила сменить тему: – И как тебе старшая школа?

Он склонил голову набок, с любопытством глядя на меня, потом широко улыбнулся.

– С ума сойти, как там круто. Сам выбираешь себе расписание, не надо носить форму… И народу намного больше. А еще меня взяли в футбольную команду!

– Это там ты потерял лишний вес? – Вопрос сорвался с губ прежде, чем я успела остановиться.

Майкл пожал плечами.

– Наверное, да. Но я и не был таким уж толстым, верно?

– Э-э… нет. Не совсем.

Несколько девушек, стоящих кружком, перешептывались и хихикали, глядя на нас. Я на шаг отступила от Майкла и поправила волосы, жалея, что не оделась получше.

– Ты никогда раньше не приходила на Праздник урожая, – заметил Майкл, протягивая мне сырную подушечку. – Почему?

Я не знала, что ответить, чтобы это не прозвучало смешно. Ну, то есть как я могла объяснить то, чего сама не понимала? Моя лучшая подруга исчезла с лица Земли, и у меня не было других друзей, чтобы ходить с ними по району и требовать угощений.

– Просто раньше я ходила за сладостями… вместе с подругой.

– А-а… – выдохнул Майкл, широко раскрыв глаза, словно кто-то ударил его в живот.

– Но… это детские забавы! – быстро добавила я, пытаясь как-то сдать назад.

Он с легкой улыбкой обвел жестом зал.

– А здесь лучше?

– Черт, ты задаешь столько вопросов!

Он отступил, явно обидевшись.

– Послушай, я просто разговариваю. Но ты совсем не умеешь общаться. Что за ерунда?

Мои мышцы напряглись, когда я подумала о Мандей. Как поступила бы она? Ей всегда легко удавалось заводить друзей, даже когда мне не хотелось, чтобы она это делала.

– Извини, – пробормотала я. – Просто… я совсем не собиралась приходить сюда сегодня вечером. Но планы поменялись.

Его лицо просветлело.

– Как говорит мой папаша, жопа стряслась.

– Майкл! Как ты можешь выражаться в доме Господа!

– Ха, мы у него в подвале. Он поймет, – засмеялся Майкл. – Знаешь, неплохо бы как-нибудь прогуляться вместе.

Я снова оглянулась на девушек в углу, надеясь, что они не расслышали его слов и не заметили, как я стремительно краснею.

– Ну-у… а почему ты вдруг захотел погулять со мной? Мы едва-едва знакомы.

Майкл пожал плечами.

– Не знаю. Просто подумал, раз уж мы ходим в одну церковь и все такое…

– Да, наверное, – согласилась я, все еще чувствуя себя неуверенно.

– И мне кажется, тебе было бы нелишне с кем-нибудь подружиться.

– А откуда ты знаешь… погоди, это моя мама тебя подослала?

Его губы сжались в прямую линию.

– Ну, я видел, как она уходила… и понял…

Я бросила свой стаканчик в мусорку и побежала прочь.

За два года до прежде

– Идемте, девочки! Сумки можете бросить вон там, – сказала миссис Чарльз с широкой улыбкой и принялась расчищать место на нашем кухонном столе. Огаст, одетый в красно-синий костюмчик кого-то из трансформеров, цеплялся за ее ногу. – Я хочу проверить ваши лакомства, прежде чем вы начнете их есть. Люди часто засовывают туда таблетки, лезвия от бритвы и все такое.

Мы с Мандей впорхнули в дом – две пчелы в полосатых черно-желтых платьях, с усиками на головах и горшочками для меда под мышками. Мама вошла следом за нами и, посмеиваясь, закрыла дверь.

– Бз-з-з-з-з! – хихикала Мандей, обегая меня по кругу.

– Привет, Эйприл, – сказала мама, кивнув. – Как у вас тут?

Эйприл подняла восторженный взгляд; она сидела на нашем диване, держа на руках маленькую Тьюздей. Эйприл сама вызвалась остаться дома с ребенком и посмотреть фильмы ужасов, пока мы ходим за угощениями.

– Привет, – прошептала она; на губах у нее играла мягкая улыбка. – Она уже заснула – так крепко!

Мама на цыпочках подошла к дивану, глядя на Тьюздей, наряженную в костюм маленькой тыквочки.

– О-о-о… какая милая! – шепнула мама, осторожно погладив Тьюздей по щечке. Эйприл гордо сияла.

– Да. Думаю, она станет маленькой моделью или актрисой. Нужно только сделать несколько хороших ее фотографий и отправить их в какое-нибудь голливудское агентство.

Мама кивнула, соглашаясь; в глазах у нее стояла печаль.

– Да. Она… прекрасна.

Я сглотнула и поспешила к ней.

– Э-э… мам! Мам!

Она очнулась от транса и заморгала, как будто в комнате неожиданно зажегся свет.

– Да, Горошинка? Извини, я не слышала, что ты сказала.

– Э-э… можно, Мандей сегодня останется у нас?

– Да, конечно, – пробормотала она.

Мы пошли на кухню и обнаружили, что Огаст кувыркается под столом, а Мандей внимательно следит за своей матерью, чтобы та не присвоила наши с таким трудом заработанные сладости.

– Клодия! – воскликнула мама, взглянув на стол. – Вы хоть одну конфету оставили остальным детям в Вашингтоне?

– Да! Я оставила им целую кучу тех жевательных конфет, которые так любит бабушка!

Мандей схватила пакет клюквенного сока. Миссис Чарльз пристально следила за каждым ее движением.

– Джанет, – негромко сказала она, – ты видела лицо Дедрии, когда она открыла им дверь?

Я невольно насторожила уши при упоминании имени матери Шейлы. Мы с Мандей встретились взглядами. Мама поджала губы.

– Да, видела.

Миссис Чарльз покачала головой.

– Похоже, в этот раз мужик ударил ее ногой по лицу.

Мама вздохнула и покосилась на меня. Мы с Мандей притворились, будто ничего не слышим, и принялись неспешно разливать сок по стаканам.

– Что ж, я помолюсь за нее.

– Мы должны не только молиться, но и сделать что-нибудь, – возразила миссис Чарльз. – Он может убить ее.

– Это их личное дело, раз они женаты.

Миссис Чарльз вскинула голову.

– Уже не такое личное, когда у нее на лице буквально все написано.

– Нельзя сказать женщине, чтобы она бросила мужа.

– Тогда что ты им предложишь? Чтобы они пошли на терапию или как?

– Конечно, нет. С чего вдруг какой-то врач будет им говорить, как улаживать дела в семье?

– Ну, по крайней мере, в этом мы сошлись. Но мужчина не должен бить женщину. Никогда! Я каждый день учу этому своих девочек. Я достаточно долго прожила с таким, чтобы знать.

– Понимаю… но нельзя же приказать женщине делать то, чего она не хочет.

– Да, но ты можешь поговорить с ее матерью. Она прислушается. Вы ведь ходите в одну церковь, так? Подумай о ее дочери! Ты бы хотела, чтобы Клодия оказалась на ее месте?

Мама моргнула и сильно сощурилась; атмосфера в комнате стала очень напряженной. Мы с Мандей нервно переглянулись. Наши матери никогда не были хорошими подругами. Они просто терпели друг друга ради нас. Поэтому мы часто пытались погасить конфликт прежде, чем он разрастется дальше.

– Извини, мам, – робко произнесла я. – Можно, мы сядем за компьютер?

Мама фыркнула и отвела сердитый взгляд от миссис Чарльз.

– Он так и не работает, Горошинка. Твой отец считает, что туда попал какой-то вирус.

Миссис Чарльз хмыкнула:

– В любом случае нечего лазить по компьютерам. Правительство следит за нами через эти штуки. Видит каждый наш шаг. Они проверяют, какую еду ты покупаешь, какую музыку слушаешь… черт, да они даже отслеживают, какие книги ты берешь в библиотеке.

– А зачем им следить за нами в библиотеке? – спросила я, не успев вовремя остановиться.

– Потому что они хотят знать, что ты читаешь. – Она ткнула себя пальцем в висок. – Залезть тебе в башку и узнать, о чем ты думаешь, чтобы они могли…

– Девочки! – рявкнула мама, но, спохватившись, откашлялась и сбавила тон. – Уже поздно. Вам нужно идти наверх и готовиться ко сну.

Мандей схватила свой стакан и быстро направилась прочь.

– Эй, торопыга! – процедила сквозь зубы миссис Чарльз. – А где мой поцелуй на ночь?

Мандей застыла и вся напряглась. Затем на цыпочках просеменила обратно и медленно клюнула миссис Чарльз в щеку. Та фыркнула:

– Вот так-то, веди себя прилично!

Мандей быстро закивала и выскочила из кухни. Я пошла за ней и начала медленно подниматься по лестнице, опасаясь оставить наших мам наедине.

– Ладно, ты собираешься завтра поговорить с матерью Дедрии или как?

Я остановилась и посмотрела вниз поверх перил.

Мама покачала головой.

– Патти, если она уйдет от него, пусть сделает это по своей воле. Это не мое дело.

Миссис Чарльз сердито уставилась на нее.

– Джанет, этот мужчина рано или поздно убьет ее! И ты сможешь после этого спокойно смотреться в зеркало?

Мамино лицо вытянулось; она заломила руки и, подняв голову, посмотрела прямо на меня, стоящую на ступенях. Я бросилась в свою комнату и нырнула в палатку, упав рядом с Мандей.

Мы прихлебывали сок, слушая, как миссис Чарльз, Эйприл, Огаст и Тьюздей грузятся в машину и отправляются восвояси.

– Ты ведь тоже видела лицо мамы Шейлы, верно? – пробубнила Мандей, не глядя на меня. – Все в синяках.

– Да, – призналась я. – Шейла сказала, что это был несчастный случай.

Мандей хмыкнула.

– Да, очень несчастный случай, когда ее папа бьет маму кулаком по физиономии.

– Ты не знаешь, было ли это так.

Она поджала губы.

– А ты не знаешь, было ли это не так.

Затем выбралась из палатки, встала у окна и без всякого выражения уставилась на здание библиотеки.

– Что такое? Ты там кого-то увидела? – полушутливо спросила я и присоединилась к ней, любуясь нашими отражениями в стекле; мы были совсем как близнецы.

Она скрестила руки на груди.

– Ты действительно думаешь, что они следят за нами? Ну, правительство?

Я пожала плечами.

– Если и следят, то увидят только кучу детских книжек. И эти книги совсем не значат, что мы хотим захватить мир.

– Верно, – она рассмеялась. – Эй, я слыхала, что в досуговом центре тоже устраивали хеллоуинскую вечеринку!

– Ты хотела пойти туда?

Мандей всегда утверждала, будто терпеть не может досуговый центр «Эд Боро». Слишком много детей из ее района ходили туда, и она старалась держаться от них подальше.

Мандей пожала плечами.

– Может быть…

На следующий день в церкви мама поговорила с бабушкой Шейлы, а миссис Чарльз – с представителями школы. И папа Шейлы ударился в бега.

Ноябрь

Если б миссис Чарльз была цветом, она была бы желтым: ярким, веселым, как золотистые солнечные лучи. Зрелые бананы, новенький фломастер, сладкая, как ананас, терпкая, как лимон… ее можно было потерять на поле с цветущими одуванчиками. Одна капля такого цвета могла превратить простую масляную глазурь в настоящее украшение для вкусного пасхального кулича.

Но одна капля другого цвета могла полностью разрушить всю яркость. Оставьте ее на жаре слишком долго, и банановая кожура начнет гнить. Кончик фломастера затрется и почернеет со временем. Колючую ананасовую кожуру иногда невозможно разрезать, чтобы добраться до сочной сердцевины.

А одуванчики – всего лишь красивые сорняки.

Прежде

Если бы Бог услышал мои молитвы, он помог бы почтальону потерять листок с моими четвертными отметками. Он сделал бы это, чтобы мои родители ни за что не увидели, как сильно я отстаю по всем предметам, не считая биологии. Сверху на мой пузырь давила незримая сила, словно кухонная лопатка, пытающаяся расплющить блинчик. Моим главным приоритетом должна была быть школа, но превыше всего я ставила поиски Мандей. Когда она вернется, все снова станет нормально.

Мне была нужна помощь моей вечной напарницы, верного игрока моей команды.

– Здравствуйте, мисс Валенте, – выпалила я, стоя у порога ее кабинета, куда пришла в очередной отчаянной попытке что-либо разузнать.

– Клодия! – воскликнула она, застигнутая врасплох, но явно обрадованная. – Как идут дела?

– Ну… идут.

Она приподняла бровь.

– Хм… Хочешь половинку сэндвича с индейкой?

– Да!

Я села на свое прежнее место, рассматривая класс: плакаты с грамматическими правилами, цитаты из Шекспира, выдержки из истории.

В отличие от мисс О’Доннелл, мисс Валенте внимательно относилась к оформлению кабинета и была единственной учительницей английского, которая мне нравилась. Она была терпеливой, доброй, мягкой, как перышко, но упорной, как кирпич. Она даже занималась со мной после уроков. Мандей волновалась, что, если я слишком много буду общаться с мисс Валенте, та узнает о моей проблеме. Но когда тебе постоянно холодно, ты закономерно тянешься к теплу.

– Как твоя учеба в этом году? – спросила она, разламывая сэндвич пополам на бумажной салфетке.

– Тяжело. Очень тяжело.

– Ха! Настоящая работа начнется только в старшей школе. Ты уже выбрала, куда пойдешь?

– Ну, вроде как, – ответила я, пытаясь справиться с собой. Не хотелось быть назойливой и использовать ее только для получения информации. – Нужно написать эссе и всякое прочее.

Я вгрызлась в свою половинку сэндвича. Мама запрещала брать еду у посторонних, даже в школе, но мисс Валенте была хорошим человеком; я доверяла ей.

Она улыбнулась и отпила глоток воды.

– Что ж, я вижу, у тебя есть что-то на уме… Хочешь поделиться этим – или отдать тебе весь сэндвич?

Мисс Валенте всегда находила способ перейти прямо к делу.

– Нет, конечно, ешьте!

– Хорошо. А то я проголодалась, – отозвалась она, с хитрой улыбкой откусывая от своей половинки сэндвича.

– Мне просто… интересно, узнали ли вы что-нибудь о Мандей?

Мисс Валенте перестала жевать и с трудом сглотнула.

– Погоди-погоди-погоди! Мандей по-прежнему не ходит в школу? И ты ничего о ней не слышала?

– Нет. А вы?

Она уронила свой сэндвич и отодвинулась от стола вместе со стулом.

– Пойдем к секретарю.

Мисс Кларк, которую мы тоже застали посреди обеда, изо всех сил старалась не показать свое раздражение от нашего прихода.

– Да, мисс Валенте, чем могу вам помочь?

– Помните, несколько недель назад я разыскивала ученицу? – сказала мисс Валенте, постукивая пальцем по столу. – Мандей Чарльз. Вы слышали что-нибудь о ней?

Мисс Кларк лениво нажала несколько клавиш на клавиатуре своего компьютера.

– Ни одного ученика с такой фамилией в этом году в школе не числится.

– Да, мы выяснили это еще в прошлый раз, – подтвердила мисс Валенте.

– Верно. Мы несколько раз пытались дозвониться до нее, но телефон отключен от сети. Социальная работница сообщила об этом в СВДС, чтобы они проверили.

Мисс Валенте подалась вперед, словно пытаясь получше расслышать слова секретарши.

– Но это же было несколько недель назад! – воскликнула она. – И никто так и не заехал к ним?

– Что такое СВДС? – спросила я.

Мисс Кларк вскинула брови и слегка кивнула в мою сторону. Мисс Валенте вздрогнула.

– Э-э… это сокращение от Службы по вопросам детей и семьи.

Во рту пересохло, и я отступила назад, стараясь сдержать миллион вопросов, роящихся у меня в голове и не находящих места.

– Я знаю, что у них назревала реорганизация после смены мэра города, – добавила мисс Кларк.

– А социальная работница? – взволнованно спросила мисс Валенте.

– Она взяла срочный отпуск по семейным делам, но на следующей неделе вернется на работу.

– Кто-нибудь замещает ее на это время?

– В данный момент – нет, – мисс Кларк вздохнула. – Но вы знаете, что она этим занимается.

– Спасибо. Я напишу ей, чтобы напомнить об этом деле, – произнесла мисс Валенте, потирая висок. Потом неловко улыбнулась мне и вывела меня в коридор. – Пойдем, доедим наш обед.

– Зачем Мандей социальная служба? – спросила я спустя несколько шагов.

– Некоторым семьям… просто требуется помощь. – Мисс Валенте выдавила еще одну улыбку. – Я уверена, что все в порядке. Иногда все сводится к обычному недоразумению: неправильно понятые слова, пропавшие письма и тому подобное… Взрослые не всегда умеют ладить друг с другом. Когда на следующей неделе социальная работница вернется, она зайдет к миссис Чарльз и поговорит с ней. Они все выяснят. Я знаю, что ты беспокоишься за подругу, но пока что не надо сходить с ума. Договорились?

Я старалась обуздать свое воображение, однако в голове у меня уже начала вырисовываться картинка. Нужно было лишь добавить немного цвета, чтобы прояснить ее. Мысль о социальных службах наводила меня на жестокое обращение с детьми. Но с Мандей никто не обращался жестоко, иначе она призналась бы мне в этом.

Правда?

После

Когда вы думаете о танцах, то наверняка представляете себе розовый цвет сахарной ваты и белоснежно-блестящий. Но я – нет. Я представляю себе серый, серебристый, дымчато-угольный – оттенки карандаша номер два. Простота может быть невероятно прекрасной.

Когда я танцую, то пытаюсь подражать тени на странице. Представляю себя в цветах камней, лежащих на дне реки, и от каждого моего движения разбегается рябь. За несколько секунд до того, как оттолкнуться от пола и откинуть голову назад, я становлюсь тучей, готовой брызнуть летним дождем.

– Прекрасные мягкие руки, Клодия, – сказала из угла мисс Мэнис. Студия казалась огромной, когда мы оставались тут только вдвоем. Так много места, чтобы кружиться и взлетать, не боясь врезаться в кого-нибудь из других девочек… Я могла закрыть глаза и просто быть здесь и сейчас.

– Подойди, поболтаем немного, – предложила мисс Мэнис, стоя возле музыкальной системы, и я скользнула по гладкому полу к ней. – Настало время, дорогая моя, поговорить о музыке для твоего сольного выступления. Не знаю, что наговорили тебе другие девочки, но я лично выбираю музыку для каждой из вас, а не предоставляю решать вам самим, поскольку считаю: ученицам нужно давать трудные задачи, извлекая их из скорлупы, в которой они предпочли бы прятаться. Сейчас все выбирают те песни, которые снова и снова слышат из каждого утюга и знают «от и до». Но музыка, которую выбираю для вас я, несет в себе именно то, что способны станцевать только вы. Теперь закрой глаза и слушай аккорды, слова, мелодию.

Зазвучало пианино – сильные, ровные, прекрасные нажатия клавиш. Узнаваемый голос Адель запел из динамиков «All I Ask».

– Но это медленная песня, – заметила я. Глаза сами собой распахнулись на втором куплете. Большинство джазовых сольных выступлений в прошлом году шли под быструю музыку; только балетные танцовщицы выбирали медленные мелодии.

– Да. Для твоего первого соло я выбрала смесь огня и изящества. Поверь, песня тебе идеально подходит. Самое то для исцеления. Прослушай ее несколько раз, вникни в нее. И вскоре ты увидишь себя в этой песне.

Мне пришлось проглотить разочарование. Я ни за что не смогла бы выполнить те движения, которые мы с Мандей придумали для медленных мелодий.

Если только она не вернется назад и мы не изобретем что-то новое…

Урок завершился, и я направилась в раздевалку, где врезалась прямо в Высокий Пучок.

– О, черт, – бросила она, стягивая куртку. – Ты меня напугала. Я не думала, что сегодня здесь будет кто-то еще.

Распахнув свободный шкафчик, она сунула туда свой рюкзак с книгами и уличную обувь.

– Э-э… привет, – пробормотала я, пробираясь к своему шкафчику.

– Я Меган, – медленно сказала она, словно напоминая. – А ты – Клодия, верно?

– Э-э… да.

– У тебя сегодня сольный урок? – спросила она, подтягивая длинный рукав танцевального трико повыше на плечо. – У меня тоже. Она уже выбрала для тебя музыку?

Я кивнула, заставляя себя заговорить.

– Да, песню Адель.

– О! Это должно быть красиво, – сказала Меган, доставая из сумки балетки и лосины. – Ну, пока.

– Да, пока, – прохрипела я, глядя, как она выпархивает из раздевалки.

Прежде

Миновало два воскресенья, прежде чем мама исполнила свое обещание. После церкви мы поехали прямо к кварталу, где жила Мандей, и припарковались перед ее домом. Большое дерево стояло почти голое и казалось еще более высоким и пугающим, чем раньше. А может быть, дело было в доме. Хотя он ничем не отличался от рядом стоящих, при его виде хотелось надеть еще один свитер.

Мама, наверное, тоже ощутила эту холодную жуть, потому что, сидя на водительском месте, уставилась в окно; ее нога почти касалась педали газа. Вздохнув, она достала свой мобильник.

– Привет, милый. Да, мы у дома Мандей… Просто сообщаю тебе… Ладно… Да-да-да, знаю… Хорошо, я тебя тоже. Пока.

– Зачем ты звонила папе? Он и так знает, что мы сегодня едем сюда.

Выражение маминого лица сделалось напряженным, она улыбнулась, не размыкая губ.

– Никогда не помешает сообщить кому-нибудь, где мы. Понимаешь, просто на всякий случай. Хлебные крошки, Клодия.

Она никогда не чувствовала себя в безопасности рядом с домом Мандей. Даже когда папа привозил нас сюда, а под сиденьем у него лежал ствол, мама беспокоилась. Но на этих выходных папа был в отъезде, а она должна была сдержать слово, учитывая, что я все же была на церковной вечеринке. Мама распахнула дверцу машины, заперла ее за нами, дважды проверив. Наши подошвы гулко стучали по тротуару, а ветер осыпал нас опавшей листвой.

Дойдя до двери, мы помедлили несколько секунд, и мама еще раз окинула взглядом квартал, прежде чем постучать.

В окне наверху колыхнулась занавеска.

– Мандей? – пробормотала я, и мама оглянулась.

– Что ты сказала?

– Кто там? – рявкнула миссис Чарльз из-за двери, и волосы у меня на затылке зашевелились.

– Патти, это я, Джанет, – ответила мама таким тоном, как будто этот разговор уже утомил ее.

Под пяткой моих туфель змеилась та самая трещина в бетоне, о которую я споткнулась в свой прошлый визит сюда.

В верхнем окне дернулись жалюзи. Кто-то смотрел на нас. Может быть, это Мандей, запертая в своей комнате?

Я пальцем постучала маму по плечу, боясь отвести взгляд, – а вдруг в том окне промелькнет лицо Мандей?

– Что? Что такое, Клодия? – спросила мама, и в этот момент мы обе вздрогнули от щелчка отпираемого замка.

Миссис Чарльз рывком открыла дверь и встала в проеме; на ее лице застыла злая гримаса, глаза щурились от солнечного света. Мой желудок стянуло спазмом.

– Да? – прорычала миссис Чарльз.

Мама кивнула, глядя на ее спортивные штаны и мешковатую желтую рубашку, потом вздохнула.

– Привет, Патти. Как поживаешь?

Миссис Чарльз прищурилась еще сильнее, потом вопросительно зыркнула на меня и вновь перевела взгляд на маму. Лицо ее слегка просветлело, но каким-то образом все еще оставалось зловещим, словно солнце во время затмения.

– Ну и ну! Я смотрю, вы явились сюда в своих лучших воскресных нарядах, – с хриплым смешком произнесла она. – Кто бы знал, что христиане ходят по домам… Мне казалось, так делают только свидетели Иеговы. Как твои дела, Джанет?

Мама изобразила фальшивую улыбку.

– Неплохо, слава богу. А твои?

Миссис Чарльз пожала плечами; уголки ее губ изогнулись вверх.

– А, ну знаешь – все как всегда. Ты слыхала, что нас всех здесь пытаются выгнать из наших домов? Собираются срыть весь квартал и построить кондоминиумы для белых. Кое-кто уже получил уведомления о выселении.

– Да, я слышала, – откликнулась мама. – Пастор советует создать коалицию, вовлечь туда людей…

– Пф-ф. Он мне не указ. А людей, скорее всего, хочет завлечь, чтобы положить себе в карман побольше денежек.

– Патти, ты знаешь, что он не такой. Он готов отдать последний цент, лишь бы помочь людям. Даже тебе.

Миссис Чарльз закатила глаза.

– Ну, если твой распрекрасный пастор нам не поможет, как мне растить моих красивых и умных детей на улице? Ты знаешь, что «Джак энд Ко» собираются закрыть?

– Правда?

– Приходил домовладелец и вдвое поднял арендную плату. Я проработала там больше пятнадцати лет. Я пытаюсь найти другую работу, но белые люди не хотят нанимать черную женщину. Они не хотят, чтобы у моих детей и дальше была крыша над головой. Они просто хотят отобрать мой дом.

Мама кивнула, словно поняла ее. Вздохнув, она обняла меня одной рукой за плечи и притянула ближе к себе. Я привалилась головой к ее пальто, вдыхая запах ее духо́в; так я чувствовала себя в бо́льшей безопасности.

– Ну что ж… Мы просто заехали сюда, потому что моя малышка скучает по своей подружке.

– Правда? – миссис Чарльз хмыкнула. – Но я говорила Клодии, когда она заезжала сюда в прошлый раз, что Мандей уехала к своему отцу.

Я вздрогнула. Мама посмотрела на меня так, что еще чуть-чуть, и от ее взгляда мои волосы вспыхнули бы. Следовало предугадать, что миссис Чарльз меня выдаст.

– Вот как? Она не говорила мне об этом, – процедила мама сквозь зубы.

– Ты же знаешь, какие нынче пошли дети, – миссис Чарльз хрипло рассмеялась. – Точнее, какой ребенок. У тебя ведь только она одна и есть.

Это было подобно сильному удару в живот. Мама задержала дыхание, ее пальцы стиснули мое плечо.

– Ладно, нам пора идти, скоро обед. Передавай Мандей наши самые лучшие пожелания, хорошо? Может быть, она нам как-нибудь позвонит…

– Конечно. Я сообщу ей, что вы заезжали.

Мои туфли скребли по бетону, когда мама волокла меня обратно к машине. Оказавшись внутри, она зыркнула на меня своим самым убийственным взглядом.

– Значит, ты считаешь себя уже достаточно взрослой, чтобы делать все, что тебе захочется? – прорычала она. – Ну погоди, я расскажу об этом твоему отцу!

– Но, мам…

– Ни слова, пока не вернемся домой! Поверить не могу, что ты выставила меня полной дурой перед этой женщиной!

Я поникла на сиденье, мысленно прощаясь с просмотром телика, и уставилась в окно. Миссис Чарльз наблюдала за нами со своего порога. Я видела, как по ее лицу расползлась улыбка, противная, словно горчица.

* * *

Мама все же не рассказала папе о том, что я тайком ездила к дому Мандей. Она любила только пригрозить его гневом. Вместо этого сама назначала мне наказание – например, помогать ей готовить обед ко Дню благодарения. В этот день у нас дома неизменно собиралась вся семья, потому что мама умела устраивать праздничные обеды. За индейку с начинкой все чуть ли не дрались.

Учитывая то, что у папы было пять братьев и сестер, такие сборища могли доходить до сорока человек.

В общем, я была наказана: мне предстояло прибрать дочиста весь дом сверху донизу, потом помочь маме на кухне – я должна была отвечать за соусы. Звучит это не так страшно, но вы бы видели, сколько сладкого картофеля мне пришлось перечистить, сколько фасоли вылущить, сколько сельдерея порезать, сколько зелени перемыть (дважды!) в адской кухонной жаре; тогда вы поняли бы, какая это была пытка.

Когда папа вернулся домой из последнего предпраздничного рейса, шел третий день моего наказания, и я была по самую макушку в тертом сыре. Папа поцеловал маму, которая стояла у плиты, кипятя клюкву для соуса чатни.

– Дамы, вы, я вижу, без дела не сидели! Весь дом выглядит просто отлично, – с улыбкой сказал папа, выхватывая морковную палочку из дуршлага. Он знал, что если меня напрягли на кухне, то я, должно быть, сделала что-то не так.

– Да, твоя дочь превосходно помогла мне, – отозвалась мама, оглянувшись на меня через плечо.

Они продолжили обсуждать планы на День благодарения – кто из моих дядюшек и тетушек, кузин и кузенов приедет в гости. Большинство из моих двоюродных братьев и сестер учились в колледже, состояли в браке и готовились одарить меня двоюродными племянниками и племянницами. У меня в семье не было ровесников, с которыми я могла бы играть, но Мандей неизменно заполняла эту пустоту. Я была последним ребенком в своем поколении папиного семейства. Его родственники думали, что он никогда не женится, но папа только отшучивался, что просто ждал встречи с мамой.

Я едва могла утереть пот со лба, так у меня дрожали руки от натирания продуктов, – а впереди меня ждали еще три огромные головки острого чеддера. Мандей сейчас уже истекала бы слюной над этой горой съедобного золота. Странно было думать, что она сейчас у своего отца, а не сидит с нами на кухне, помогая готовить. Моя подруга почти никогда не говорила о своем отце. Вообще, я не могла припомнить, когда в последний раз упоминалось его имя. Он бесследно испарился прямо перед самым рождением маленькой Тьюздей. Поэтому я не могла понять, почему Мандей теперь живет у него. И почему Эйприл не поехала туда с ней? И почему ими заинтересовалась социальная служба?

– Милый, ты же знаешь Типа Чарльза, верно? – спросила мама, не поднимая взгляд от кастрюли, в которой помешивала соус. Моя рука, дрогнув, скользнула по острым зубчикам терки.

– Тип? – проворчал папа. – Тип из старшей школы, тот самый Тип?.. Ну да.

– Ты с ним по-прежнему общаешься?

Он нахмурился.

– С этим дурнем? Джанет, почему ты спрашиваешь о нем? На кой он тебе сдался?

Мама пожала плечами.

– Патти сказала, что Мандей сейчас у него.

Я выпрямила спину. Папа заметил это и многозначительно посмотрел на маму.

– И что?

– И то, – ответила мама, поворачиваясь к нему и бросая взгляд на меня, – что мы хотим проверить.

– Проверить что?

– Как там Мандей. Узнать… все ли у нее в порядке. Только и всего. Сколько мы знакомы с этой девочкой, она никогда не ездила к своему отцу. И вот уже много недель от нее ни слуху ни духу.

Вот тогда я поняла, что мама не поверила в слова миссис Чарльз про Мандей. И хотя мама продолжала на меня злиться, было приятно, что она все равно на моей стороне.

Папа вздохнул.

– Джанет, это их семейное дело. Что нам до этого?

– Но мы…

– Просто не лезь в эту историю, ладно? – выдохнул он. – Какую бы кашу они ни заварили, я не хочу в нее влипнуть.

Мама улыбнулась, изо всех сил стараясь казаться спокойной, но я знала, что в душе у нее медленно закипает гнев. Постукивание ногой по полу, напряженная улыбка… Я хотела предупредить папу, но знала, что это единственный способ что-то разузнать о Мандей.

– Милый, наша девочка просто скучает по своей подруге. Нет ничего плохого в том, чтобы позвонить этому человеку. Пусть у девочек будет возможность немного поговорить.

– У меня нет его номера. Мы с ним много лет не виделись.

– Но, может быть, ты сумеешь узнать его номер.

– Так почему ты не спросила это у Патти?

Мама хлопнула по столешнице посудным полотенцем.

– Потому что я прошу тебя, Джеральд, добыть этот номер! Ты считаешь, я не додумалась до этого сама? Ты считаешь, что я совсем из ума выжила? Я прошу тебя, своего мужа, поговорить с отцом этой девочки, как мужчина с мужчиной, а ты сидишь на кухне и забрасываешь меня вопросами! Кем бы я выглядела, если б пыталась разузнать номер другого мужчины? Ты хочешь выставить меня перед всеми дурой или как?

Целая минута прошла в ледяном молчании; потом папа откашлялся и поерзал на стуле. Мама нечасто выходила из себя, но когда выходила – значит, дело плохо. Она стояла, уперев одну руку в бок и разминая шею. Меня всегда изумляло: откуда у такой маленькой женщины мог взяться такой громкий голос?

Папа вздохнул и почесал макушку.

– Ладно, я поспрашиваю. Посмотрим, смогу ли я добыть его номер.

Мама резко выдохнула и вернулась к кастрюлям, широко улыбаясь своей победе.

За год до прежде

Покрытые снегом улицы сверкали под солнцем раннего утра, когда я услышала, как что-то ударилось в мое окно. «Тающий лед», – промелькнула мысль. Я не обратила на это внимания, но потом что-то ударило сильнее, едва не разбив стекло. Пришлось выбраться из постели, гадая, почему белки мешают мне спать. Я посмотрела в окно как раз в тот момент, когда еще один камешек отскочил от стекла прямо перед моим лицом. Я сердито уставилась на тротуар внизу.

– Какого черта?

На цыпочках пробравшись мимо маминой комнаты, я сбежала по лестнице вниз и распахнула дверь. На крыльце стояла Мандей, дрожа от холода, а на ее губах играла безумная улыбка.

– Что ты здесь делаешь? – шепотом воскликнула я.

Она проскользнула в дом, закрыла за собой дверь и отряхнула промокшие кроссовки. Под тонким черным пальто проглядывала моя джинсовая куртка.

– Я знала, что ты уже наверняка проснулась, и не могла ждать. Мне нужно кое-что тебе рассказать!

Она схватила меня за руку и потащила на кухню.

– Слушай, ты же вся замерзла! – сказала я, выворачивая запястье из ее ледяных пальцев и пытаясь стряхнуть ощущение холода, оставленное их прикосновением.

– Ш-ш-ш! Не кричи так.

– И все же – почему ты так продрогла?

Уголок ее губ дернулся вверх.

– Потому что я всю ночь провела не дома.

– В каком смысле? Где ты была?

Она прикусила губу, выдерживая драматическую паузу.

– С Джейкобом Миллером.

– Что?! – вскрикнула я.

Мандей подскочила и зажала мне рот ледяной ладонью.

– Ш-ш-ш… У тебя есть что поесть? Умираю с голоду!

Мы взяли две миски, коробку хлопьев, сахар и молоко, потом на цыпочках пробежали в мою комнату и залезли в палатку.

– Ладно, рассказывай все, – потребовала я, усадив на колено куклу Пинки; по коже у меня пробегали мурашки от волнения.

Широкая улыбка расплылась на лице Мандей, когда она прихлебывала молоко с хлопьями из ложки.

– Вчера вечером я сбежала из дома.

Я ахнула.

– Что, правда? Как ты это сделала?

– Выбралась из окна в своей ванной и спрыгнула вниз.

– Что? И ты не разбилась насмерть?

Она хихикнула.

– Я спрыгнула на мусорный контейнер прямо под окном.

– Ты совсем с ума сошла! Зачем?

Она пожала плечами.

– Он меня попросил. Хотел со мной увидеться.

– Ты что, собираешься сделать все, о чем тебя попросит этот придурок? А если б ты ногу сломала или еще что? Со сломанной ногой ты не сможешь танцевать.

Она закатила глаза и хихикнула.

– Все нормально. Я и раньше так делала… когда приходилось.

«Это странно, – подумала я. – За каким чертом ей нужно было вылезать в окно? Может быть, это были пожарные учения?»

Мандей снова запустила ложку в миску с хлопьями. Ее мысли, казалось, уплыли куда-то далеко – прочь от этого дома, от меня. Я придвинулась ближе к ней.

– Ну? И что было дальше?

Она прикусила нижнюю губу; ее глаза сверкали.

– Он попросил меня заплести ему волосы. Сказал, что хочет особенную прическу, но чтобы при этом никто не присутствовал. Его мама уехала в казино на всю ночь, так что мы были у него дома одни. Я села на диван, а он уселся на пол, прямо у меня между ног. Прикинь, как я нервничала! У меня аж руки тряслись. Но я заплела ему косы. Смотрится дико круто, сама увидишь. А когда я закончила, он включил кино.

Я подалась вперед, стиснув Пинки в ладонях и ловя каждое слово Мандей.

– И что было потом?

Она обхватила колени руками и выдохнула:

– А потом… он поцеловал меня.

– О боже! Типа поцеловал по-настоящему?

– Да, прикинь! Мы лежали на диване, целовались и все такое.

– О господи! – пискнула я, пряча лицо за платьем Пинки. Потом чуть подняла голову. – А что было потом?

– В каком смысле? – ухмыльнулась Мандей.

– Вы… занимались этим… ну, ты понимаешь?

Она озорно усмехнулась поверх ложки с молоком.

– Нет, пусть даже он хотел. Я сказала ему, что не могу, пока он всем не скажет, что я его девушка, и в понедельник мы пойдем в школу вместе.

– Значит, теперь он типа как твой парень?

Она кивнула, широко улыбаясь.

– Да, наверное.

Я снова зарылась лицом в платье Пинки и вскрикнула:

– Ничего себе! – Еще никогда в жизни я так не волновалась. – Минутку, а как же твоя мама? Как ты объяснишь ей, где была ночью?

– Я скажу ей, что была у тебя, – ответила Мандей, пожимая плечами, словно это было каким-то пустяком. – Она ничего не узнает.

Я крепче обняла Пинки. Вопросы так и разрывали меня изнутри. Я даже не знала, с чего начать.

– А как это было – целоваться с ним? Откуда ты знаешь, что нужно делать?

– Это точно так же, как в кино. Когда парень просовывает язык тебе в рот.

– Фу. Звучит… противно.

Она засмеялась.

– Совсем нет. Это приятно. Надо просто расслабить губы и немного приоткрыть рот.

Я подняла Пинки за волосы и принялась покачивать ее из стороны в сторону, обдумывая случившееся и чувствуя, как уколы ревности становятся все более ощутимыми. Она удрала из дома. Она целовалась с парнем. Она делала все эти крутые вещи… и без меня.

Мандей всмотрелась в мое лицо.

– Что такое?

– Я ничего не сказала.

– Да, но ты о чем-то подумала.

Я пожала плечами.

– Просто подумала.

Она закатила глаза.

– Ну же, Клодия! Ты моя лучшая подруга. И никакой парень между нами не встанет.

Я и не думала, что такая вероятность вообще существует.

– Знаю. Я об этом не беспокоюсь.

Она тоже пожала плечами.

– Нам просто нужно найти парня и для тебя.

– Ты же знаешь, что мне никто не нравится, – вздохнула я, сосредоточившись на волосах Пинки.

– Ну и что? Понравится рано или поздно. Я спрошу Джейкоба. Может быть, кто-нибудь из парней в тебя влюблен.

– Ты так думаешь?

– Да. Ты очень красивая. Кто-нибудь из них наверняка засматривается на тебя, но ничего не говорит. Но теперь, когда мы с Джейкобом будем вместе, они наверняка призна́ются.

Я напряглась, сжимая Пинки в пальцах.

– Но что, если они узна́ют… ну, ты поняла.

Мандей сразу стала серьезной.

– Честное слово, не узна́ют. К тому же они такие глупые, что, наверное, и разницы-то не заметят. Им до смерти хочется погулять с тобой, только и всего.

Я прикусила губу, удерживаясь от крика. Мандей похлопала меня по ноге и выползла из палатки.

– Ты куда?

– Вылезай, а Пинки оставь там. Нам нужно заняться делом. Сделать ногти и прически на завтра. Это будет важный день.

* * *

На следующее утро я пришла заранее, задолго до построения. Я не хотела пропустить триумф Мандей. Мне не терпелось увидеть, как Джейкоб даст всем знать, что они теперь вместе. Будет ли он держаться с ней за руки в коридоре, сидеть рядом за обедом или же просто объявит об этом во всеуслышание – так, будто баллотируется в президенты?

Поцелует ли он ее на глазах у всех? И готова ли я увидеть Мандей за таким… интимным занятием?

Мандей уложила волосы волнами надо лбом, а заднюю часть оставила наполовину выпрямленной. Я накрасила ей ногти яблочно-красным лаком с острыми стразами на кончиках, и еще она позаимствовала косметику у Эйприл. Ее кожа буквально мерцала, и сейчас, стоя рядом со мной, Мандей выглядела почти другим человеком.

Джейкоб, как обычно, стоял в кругу парней, хихикая над чем-то. Волосы у него действительно выглядели круто: Мандей заплела ему косички зигзагами, оставив концы слегка распущенными. Мы молча стояли с полчаса, но он так и не сказал ей ни слова. Даже не посмотрел в ее сторону. Даже когда прозвучал звонок.

– Эй, кто тебя заплел? – спросил Карл у Джейкоба по пути на урок истории. – Шикарные косы, братан!

Джейкоб пожал плечами.

– Да так, одна знакомая девка.

– Ха, а она меня может так заплести? Я ей даже денег заплачу́.

Мандей крутила лямку своего рюкзака, тревожно поглядывая на меня. Пытаясь найти слова, которые ее успокоят, я прошептала:

– Он просто нервничает. Может быть, он пока не хочет, чтобы все знали. Мальчишки такие глупые!

– Да, ужасно глупые, – согласилась она напряженным тоном. Я сцепилась с ней мизинцами.

– Не грусти. Он еще к тебе подойдет.

Но прошел день, и ничего не случилось. Ни в этот день, ни в следующий, ни в тот, что после следующего. Джейкоб проходил мимо Мандей так, словно не видел ее. Все хвалили его прическу, но он ни слова не сказал о Мандей. И я мало чем могла ее утешить, чтобы эти утешения не прозвучали как ложь.

Прежде

На неделе после Дня благодарения, когда животы у всех были набиты мамиными пирогами со сладким картофелем и персиковым коблером[16], мистер Хилл позвонил маме и попросил прийти в школу после уроков. Мои четвертные оценки так и не пришли. То ли бог ответил на мои молитвы, то ли школа придержала их по каким-то другим причинам. Причинам, которых я до смерти боялась.

Я ждала в кабинете, чувствуя дрожь в коленках и молясь об очередном чуде. Мистер Хилл вошел в кабинет широким шагом, жуя на ходу зубочистку и уткнувшись взглядом в свои бумаги.

– Мистер Хилл! – Я соскочила со скамьи.

– А, здравствуй, Клодия, – произнес он, глядя куда-то поверх моего плеча. – А твои… э-э… родители уже здесь?

Я заметила свое имя, напечатанное на обложке толстой папки, и сглотнула. Ничего хорошего ждать не приходилось. Но если б со мной была Мандей, она смогла бы все исправить.

– Они… они уже едут. А вы… э-э… еще не говорили с Мандей?

– С Мандей?.. Ах да, да. Я звонил, но телефон был выключен.

– Да, я вам так и сказала. Но вы же говорили, что у вас есть еще один номер…

– А, верно. Я думал, что он у меня есть. Но я послал письмо по последнему адресу, указанному в личном деле, с просьбой позвонить в школу.

– Письмо? Но…

– А, миссис Коулман! Рад снова видеть вас.

Мама пришла первой; на ней было платье песочного цвета с длинными рукавами, а поверх него – черный блейзер, который она надевала в церковь. Вскоре приехал папа, все еще одетый в зеленый камуфляж.

Мы вошли в конференц-зал, где стены были выложены светлой пластиковой плиткой, а по всему помещению стояли длинные, как в столовой, столы коричневого цвета. Мисс О’Доннелл уселась рядом с мистером Хиллом.

– Не секрет, что в этой четверти Клодия столкнулась с трудностями, – начал мистер Хилл.

Мама нахмурилась и ответила с нотками недовольства:

– Для нас это явно было секретом, потому что сейчас я слышу об этом впервые.

– Мы думали, что, вероятно, лучше будет сначала правильно оценить ситуацию, – с полуулыбкой пояснил мистер Хилл. – Мы не хотели без необходимости поднимать тревогу.

– И в какой же ситуации оказалась наша дочь? – спросил папа. Он говорил негромко, но голос его гулко отдавался в полупустом зале.

Мистер Хилл кивнул мисс О’Доннелл, которая делала вид, будто не замечает моего напряженного взгляда. Хмыкнув, она открыла иссиня-зеленую папку, лежащую перед ней.

– Взгляните на некоторые ее работы за последние несколько недель. Ничего не замечаете?

Папа взял мое сочинение о прочитанной книге, и я с трудом удержалась, чтобы не выхватить листки у него из рук. Пока он читал, его глаза все больше расширялись, но когда он передавал сочинение маме, лицо было абсолютно бесстрастным.

– Эти буквы… они все не на своих местах… и вообще… – бормотала мама, продираясь через текст.

– Верно, – подтвердил мистер Хилл. – Большинство ее классных заданий выглядят так же. У нее явно сложности с правильным написанием слов и базовым пониманием прочитанного. Мы поговорили с остальными ее учителями, и все они высказали подобные наблюдения. Один даже упомянул, что она боится читать вслух, однако предположил, что девочка просто очень застенчива.

На истончившиеся стенки моего пузыря давили со всех сторон. Я перебирала и тасовала колоду отговорок и причин, но не могла найти ничего подходящего.

– Однако ее домашние работы за все прошлые годы выглядят безупречно, – сказала мисс О’Доннелл. – Удовлетворите мое любопытство, мистер и миссис Коулман: вы помогаете Клодии с домашним заданием?

Мама подняла брови.

– Вы имеете в виду, делаем ли мы домашнюю работу за нее? Нет!

– Милая, успокойся, пожалуйста, – прошептал папа, поглаживая ее по спине.

– Она все и всегда делает сама, – продолжила мама, и голос ее дрогнул перед тем, как она посмотрела на меня. – Или… с подругой.

Я сглотнула, пока ее взгляд пытался прожечь дыру у меня в голове, словно пытаясь добыть оттуда ответ.

– Что ж, мы хотели бы протестировать ее и продолжить оценивать, однако, по предварительному заключению, у Клодии дислексия.

Это слово пылало в воздухе – слово, которое жило у основания моего языка, забивая мне глотку всякий раз, когда я притворялась, будто читаю книгу. Слово, от которого я много лет пыталась защититься. Но, будучи произнесено, оно вырвалось на волю и, подобно раскаленной игле, проткнуло пузырь, в котором я жила. Оказавшись снаружи, на резком морозном воздухе, я задрожала, словно до сих пор даже не знала, что такое холод.

Мама и папа замерли, неловко переглядываясь между собой.

– Это… какая-то бессмыслица, – выдавила мама. – Она же отлично учится! Я имею в виду, на днях она получила девяносто два балла за контрольную по математике. Мы даже повесили листок с ее работой на холодильник! Как она может получать почти сотку за контрольную и при этом так писать?

– Ученики с дислексией иногда обрабатывают и воспринимают информацию по-другому, – объяснила мисс О’Доннелл. – То, как Клодия решает математические задачи, отличается от того, как она осознает текст сочинения.

Мама покачала головой, силясь найти слова.

– Но у нее никогда раньше не было проблем, а ведь она учится в этой школе с первого класса, – сказал папа. – Разве вы не должны были заметить это уже давным-давно?

– Да, – фыркнула мама, – как это не засекли на всех стандартных тестах, которые вы устраиваете каждый год?

– Возможно, она как-то незаметно проскочила их, – сказала мисс О’Доннелл, мрачно взирая на мистера Хилла.

– Учитывая, сколько учителей сталкивается с ней каждый день, я не понимаю, как моя дочь ухитрялась так ловко всех обманывать и это заметили только в последний год перед переходом в старшую школу, – прорычала мама.

– Иногда подобные проблемы выражаются и в другой форме – например, как рассеянность, – осторожно начал мистер Хилл. – Это может объяснить некоторые сложности в поведении Клодии за последний год.

Папа удержал маму, не дав ей наброситься на них.

– Сложности? Вы имеете в виду тот случай, когда вы позволили этим придуркам фотографировать мою дочь, а потом выложить эти фотки в интернет? Или когда тот парень лапал ее за зад? Это вы называете «сложностями»? У нее было полное право оторвать этому негодяю уши!

– Да, но это была не единственная драка, в которой она участвовала, – возразил мистер Хилл.

Мама опустила взгляд, уставившись на свои ладони. Выражение ее лица смягчилось. Папа переводил глаза с меня на нее. Я затаила дыхание.

– Минутку, какие еще другие драки? – спросил он.

– Поговорим об этом позже, – шепнула мама, не глядя на него. Папа покачал головой и поджал губы.

– И как же положено действовать в такой ситуации?

– Что ж, как я уже сказал, есть определенные официальные шаги и процедуры, – ответил мистер Хилл. – Но, когда мы со всем разберемся, Клодия будет идентифицирована как ученица с нарушением обучаемости, а значит, придется предпринять некоторые дополнительные меры для того, чтобы она справилась с учебой.

На глазах у меня копились жгучие слезы. Теперь, когда я осталась без своего защитного пузыря, каждая косточка тела ныла от желания убежать и спрятаться в палатке у меня в комнате. Вместе с Мандей. Без нее мир был слишком грубым и жестким.

– Я знаю, что сейчас это может показаться не таким хорошим, как есть на самом деле, – с печальной улыбкой заметила мисс О’Доннелл.

– Я не понимаю, каким образом то, что мой ребенок так долго страдал от подобной проблемы и этого никто не замечал, может оказаться чем-то хорошим, – возразила мама, хотя и не так яростно, как прежде. – Это явно влияет на ее учебу и может повлиять на поступление в старшую школу.

– Вы правы. Жаль, что мы узнали об этом только сейчас, когда уже стало слишком поздно, – сказала мисс О’Доннелл. – Но тот, кто знает, уже наполовину победил. Клодия – чрезвычайно талантливая ученица, это отметили все учителя. Если принять все нужные меры, она, несомненно, добьется успеха.

– И мы сделаем все возможное, чтобы она достойно выпустилась из средней школы, – добавил мистер Хилл.

– Думаю, это лучше обсудить частным образом, – вздохнул папа и встал. Учителя отшатнулись, потрясенные его ростом и могучим телосложением. – Спасибо, что уделили нам время. Идем, Клодия.

Мы втроем молча дошли до машины, и тут мама не выдержала.

– Ну, они и обнаглели! Сначала обвиняют нас в том, что мы делаем за нее домашку, потом признаю́тся в том, что облажались, и заявляют, будто все хорошо. Хорошо? Как они могли за все это время не заметить того, что было у них прямо под носом?

– Не сейчас, Джанет, – вздохнул папа.

– И этот мистер Хилл заявляет, что они сделают все, чтобы «она достойно выпустилась из их школы»… Такое впечатление, что они собираются избавиться от нее, спихнуть кому-нибудь другому вместо того, чтобы попытаться ей помочь. Похоже, их больше беспокоит собственный рейтинг, чем проблемы нашей дочери!

Отец развернулся к ней.

– Джанет! Я же сказал: не сей-час!

Мама забыла закрыть рот. Папа выдохнул и направился к машине.

Мы молча сидели, не трогаясь с места, почти десять минут. Папа погрузился в свои мысли, сжимая рулевое колесо. Мама громко вздохнула и защелкнула пряжку ремня безопасности.

– Я не понимаю, чего ты вдруг на меня разозлился.

Папа повернулся к ней, прищурив глаза.

– Драки в школе? Ты ни слова не говорила мне об этом. Что еще происходило, пока меня не было? О чем еще ты умалчивала? О чем еще лгала?

Мама холодно взглянула на него и скрестила руки на груди.

– Отвези меня домой.

Папин взгляд смягчился. Он знал, что зашел слишком далеко. Откашлявшись, включил двигатель машины. Когда мы проезжали мимо «Эд Боро», мои мысли снова переключились на Мандей. Ничего этого не случилось бы, если б она была рядом и помогла мне. Никто и никогда ничего не узнал бы. Я поверить не могла, что она вот так взяла и бросила меня на всеобщее растерзание. Она знала, что нужна мне. Она знала!

– Папа, ты уже поговорил с отцом Мандей? – выпалила я.

– Тебе следует беспокоиться не о подруге, а о своих оценках. Я больше ничего не хочу слышать об этой девчонке. Больше ни слова о Мандей, пока не начнешь снова получать хорошие оценки. Понятно?

Декабрь

Не так давно я видела Джейкоба Миллера. Он выходил с какой-то девушкой из кинотеатра у станции метро «Гэллери-Плейс» в Чайнатауне. Мы не виделись с тех пор, как это случилось, – когда полиция допрашивала всех насчет Мандей.

После того как ее нашли, он попал в немилость. Перевелся в другую школу, был вышвырнут из баскетбольной команды, начал курить, пил так, что едва на ногах держался. Как сказала бы мама, уже не мог отличить локоть от собственной задницы. Говорят, что случившееся сильно изменило его. Я в это не верю. Мне кажется, он по-прежнему использует Мандей. Но если это его действительно изменило, то и ладно. Надеюсь, приложило его по мозгам с той же силой, с какой он словесно прикладывал Мандей. И мне его ничуть не жаль.

Но мама говорит, что любой человек заслуживает прощения.

Вот почему, если б мама была цветом, то определенно розовым – цветом доброты. Нежным цветком, ярким пузырем жвачки, двумя шариками земляничного мороженого. Этот девичий глупый цвет становится глубже от любви, пока не принимает оттенок фуксии – яркий и отважный, неукротимый.

Но когда жизнь нарушает свои обещания, мама выцветает, становясь лишь на один оттенок теплее белого – цвета неутоленного стремления и печали.

За год до прежде

– Поверить не могу, что он решил меня вот так прокатить! Он обещал, что скажет что-нибудь. – Мандей обхватила обеими руками пустую бутылку из-под воды, глядя на выложенный плиткой пол в школьном туалете. Прошло три недели после их первого поцелуя, и, хотя они встречались по выходным, в школе он продолжал ее игнорировать.

– В эти выходные он мне пообещал… Сказал, что теперь наконец-то всем расскажет… Черт, какая же я дура!

– Ты не виновата, – возразила я. Хотя мне хотелось сказать, что именно так и бывает, когда выходишь за пределы своего пузыря. Ничего хорошего из этого не получается. Но мне показалось неправильным толкать речи из серии «я же тебе говорила», когда у Мандей на глазах слезы. И как теперь просить ее проверить мою работу по английскому языку перед уроком?

– Что мне делать? – Она всхлипнула, лицо ее было мокрым.

Я прижала Мандей к себе, и она уткнулась лицом в мое плечо, крепко цепляясь за меня. Я сжала ее в ответ, и она вскрикнула.

– Что такое? Что случилось?

Мандей стояла несколько секунд, пристально глядя на меня и что-то решая. Даже спустя столько лет дружбы она продолжала сомневаться, достойна ли я знать что-либо. Наконец, вздохнув, оттянула воротник своей блузки, обнажив искусанное плечо; под лямкой лифчика наливалась краснота.

– О, черт, – прошептала я, смещаясь ближе, чтобы разглядеть отметины от зубов. – Что с тобой произошло?

– Это Огаст. У него по-прежнему случаются… приступы ярости. Он нападает на нас ни с того ни с сего.

– Почему?

– Не знаю, – ответила Мандей, поправляя блузку. – Просто… не говори никому, ладно? Я позабочусь об этом позже. Но что мне делать с Джейкобом?

– Слушай, да просто забудь о нем. Он козел!

– Я не могу, Клодия. – Ее лицо затвердело. Голос сделался ниже, даже сама атмосфера вокруг нее изменилась. – Не могу. Только не после… нет. Я хочу знать, почему он пытается вот так прокатить меня. Мне нужно знать.

Прозвенел звонок, Мандей собрала учебники с пола и выскочила в коридор.

Боясь того, что она может натворить, я помчалась за ней.

Джейкоб стоял в коридоре перед кабинетом английского, и косы его были заплетены уже по-новому. Он шептал что-то на ухо девушке, прислонясь к шкафчику. Увидев это, Мандей вспыхнула, словно порох.

Я не хотела, чтобы ей стало еще хуже, чем было, поэтому схватила ее за локоть и взмолилась:

– Нескользящий плюс. Он не окупится. – «Не делай этого. Он того не стоит».

Мандей стряхнула мою руку и направилась к Джейкобу.

– Эй! Нам нужно поговорить, – прорычала она, и все, кто был в школьном коридоре, замерли.

Джейкоб ухмыльнулся.

– И о чем нам говорить?

– Ты знаешь о чем. Или ты и дальше собираешься притворяться, будто в эти выходные между нами ничего не было?

Девушка, стоявшая рядом с Джейкобом, посмотрела на него, потом на Мандей и попятилась прочь с линии огня.

– Да плевать мне, – ответил он, отмахиваясь от Мандей и отворачиваясь.

– Нет, – возразила она, хватая его за локоть. – Я сказала, что нам нужно поговорить.

Он отдернул руку.

– Да отстань ты от меня! Не знаю я, где ты была.

Нас окружила толпа зевак, и мое сердце прыгнуло куда-то в горло.

– Расскажи всем, кто на самом деле заплетал тебе волосы, Джейкоб! Расскажи, как ты звал меня к себе домой на этих выходных. Скажи им!

– Да все ты врешь, ничего не было!

– О-о-о… ты была у Джейкоба дома? – спросил Тревор, выходя из собирающейся толпы, и в шутку ткнул Джейкоба кулаком. – И как оно было?

Джейкоб ухмыльнулся ему и с притворной скромностью пожал плечами.

– Ну, я не хвастаюсь направо и налево о том, кого целовал, но, если она хочет рассказать всем, что шлялась ко мне, отрицать не буду.

Мандей задохнулась, широко раскрыв глаза.

– Да как ты можешь врать, глядя мне в лицо?

– Так вы этим занимались или нет? – поинтересовался Тревор.

– Конечно, она ему дала, – вклинилась Шейла, протискиваясь сквозь толпу. – Она такая же шлюха, как ее сестрица, которая перетрахала всех парней в округе.

Мандей отшатнулась, прижимая учебники к груди в попытке скрыть потрясение. Никто никогда прежде не упоминал об Эйприл в школе. Даже мне эти слова сделали больно.

– Я не занималась с ним сексом, – рявкнула Мандей.

Я дернула ее за локоть, пытаясь увести прочь. Никто бы ей не поверил. Жизнь за пределами пузыря была коварной и глупой, и я достаточно хорошо знала это, чтобы понять, когда нужно отступить. Но Мандей вырвалась.

– Скажи им, Джейкоб!

Тот только закатил глаза.

– Ну да, она права, я ее не трахал, – протянул он с коварной усмешкой. – Она сказала, что занимается этим только с Клодией, потому что они лесбиянки!

Толпа взорвалась смехом. Мы с Мандей переглянулись, озадаченные, не понимая смысла этой шутки. Джейкоб обменялся хлопками ладоней со своими приятелями.

Лесбиянки? Потому что мы – лучшие подруги? Парни ведут себя, словно дети, и придумывают дурацкие объяснения своим глупым поступкам…

Но по какой-то причине – которая так и осталась для меня непонятной, – это заставило Мандей сорваться. Может быть, потому, что я оказалась втянута в череду лжи Джейкоба, а она не хотела, чтобы он причинил боль и мне. Она бросилась на него, вскинув кулак, и с силой ударила его по макушке, а потом огрела учебниками. Джейкоб впечатался лицом в шкафчик и сполз на пол. Из толпы донеслось дружное и тихое «о-о-о!».

Он в ярости вскочил на ноги и толкнул Мандей к шкафчику, ударив в грудь кулаком. Она с криком рухнула на пол, а Джейкоб вцепился ей в волосы. У меня перехватило дыхание. Когда я увидела, как он таскает мою лучшую подругу за косы, точно куклу, что-то повернулось у меня внутри, вырвалось наружу сквозь кожу, и я уже не видела ничего, кроме красной пелены.

– Отпусти ее! – заорала я, прыгая ему на спину, словно мартышка, и лупя его по голове сжатыми кулаками. Но мои удары были не настолько сильны, чтобы пробить его толстый череп. Я запустила ему в шею свои свежеподпиленные ногти и с силой рванула.

– А-а-а, прекрати! – взвыл Джейкоб, выпуская Мандей, чтобы стряхнуть меня. Он ударил меня по щеке, и я с негромким шлепком свалилась на пол. Увидев, что я стою на коленях, Мандей вскочила.

– Не смей ее трогать! – крикнула она и пнула его по яйцам. Джейкоб мешком повалился на пол, а она занесла ногу и пнула его снова. Она пинала и пинала его, и каждый следующий пинок в живот был более свирепым, чем предыдущий. Всеобщий смех сменился приглушенным шепотом, потом – молчанием.

– Ты не собираешься ему помочь? – сердито спросил кто-то у Карла.

– Нет. Если я хоть пальцем трону девчонку, моя мама меня убьет.

Лоб Мандей блестел от выступившего пота. Она уселась на Джейкоба верхом и впечатала его голову в пол. В ее глазах горел непривычный яростный блеск. Я стояла, пораженная, не в силах пошевелиться. Никогда прежде не видела ее такой… неистовой.

– Да помогите же ему кто-нибудь! – взмолилась Шейла у меня за спиной. – Она его убьет!

Но никто не сдвинулся с места: все были загипнотизированы тем, что самого популярного парня в школе избивает девушка – девушка, которая до этого момента даже не вступала в споры, девушка, которую едва ли замечали. До тех пор, пока она не вышла из своего пузыря.

Рычание Джейкоба переросло во всхлипы, потом в громкие крики; он начал плеваться кровью. Через толпу наконец-то пробился кто-то из учителей. Так как мы вместе с Мандей участвовали в избиении, нас немедленно отвели в кабинет директора. Мандей кричала и отбивалась.

– Все в порядке. Она поймет, – прошептала я, когда нас усадили на скамью.

– Нет, не поймет, – ответила Мандей, вытирая слезы, скопившиеся в уголке глаз. Одежда у нее была в полном беспорядке: часть пуговиц отсутствовала, колготки порвались, волосы торчали дыбом. – Она меня убьет.

До этого я бывала в кабинете директора только один раз – когда какой-то парень схватил меня за задницу прямо на глазах у мисс Валенте. Она приволокла его к директору за ухо, а мама едва не сожгла всю школу.

На этот раз мы, однако, оказались здесь за групповое избиение ученика в школьном коридоре. Его увезли в больницу с кровотечением. Я полагала, что мама первой прилетит в школу с гневными криками. Вместо этого миссис Чарльз вошла в кабинет, словно разъяренная львица, и бросила взгляд на нас, сидящих на скамье у двери. Если б взглядом можно было убивать, мы уже превратились бы в корм для червей. Мандей придвинулась ближе ко мне, а ее лицо побледнело. Ну, то есть какой ребенок не боится своей матери? Черт, да мама до сих пор вздрагивает, когда бабушка звонит ей. Но, видя лицо Мандей, видя, как затрепетали ее ресницы, можно было бы подумать, что сам Люцифер явился из ада. Мы быстро сцепились мизинцами.

– О боже, – пробормотала мисс Кларк из-за своего стола и вызвала директора. Тот с тяжелым вздохом показался из своего кабинета.

– Приветствую, миссис Чарльз, – холодно поздоровался он. Ее лицо не выражало ровным счетом ничего. Он со стоическим спокойствием изложил ей все случившееся. Мандей тряслась, прижимаясь ко мне.

– Пока неясно, собираются ли Миллеры выдвигать обвинения в нападении, но на данный момент… за драку полагается отстранение от учебы.

В отличие от нас, при этих словах миссис Чарльз даже не вздрогнула. Она повернулась к нам и спросила:

– Итак, что произошло?

Мандей едва могла дышать, поэтому я заговорила первой:

– Джейкоб Миллер распространял ложь о Мандей, и она сказала ему прекратить, но он не послушал.

– Ложь? Какую именно ложь?

– Он говорил… что они… занимались этим, – объяснила я.

Миссис Чарльз нахмурилась и посмотрела на Мандей, продолжавшую смотреть в пол. На несколько секунд я решила, что сказала слишком много и только ухудшила наше положение, но потом миссис Чарльз снова повернулась к директору.

– Послушайте, не знаю, что вы слышали, но я знаю своего ребенка. Она ни за что не станет бить парня, если у нее нет на то причин. Она знает, что так делать нельзя.

Директор скрестил руки на груди. Вид у него был раздраженный.

– Нам сказали, что она первой набросилась на него. Что именно она подошла к нему в коридоре.

– Я сказала – меня не колышет, что вы там слышали. Вы спрашивали ее почему?

– Нет никакой разницы, – заявил он. – У нас строгие правила относительно драк на школьной территории.

Миссис Чарльз указала на Мандей.

– Вы допустили, чтобы этот мелкий ниггер распространял ложь о моей дочери, выставлял ее шлюхой, а теперь говорите мне… погодите! Что это за хрень?

Миссис Чарльз решительным шагом направилась к нам. Я затаила дыхание; моя душа сжалась в комок. Мандей, вскрикнув, отшатнулась, но миссис Чарльз поймала ее за воротник и дернула. Мое сердце шлепнулось на пол, словно мокрая губка. Я не заметила капли крови, просочившиеся через рубашку Мандей.

– Это что? – спросила миссис Чарльз у Мандей, прежде чем повернуться к директору. – Почему у нее на плече укус?

Мандей всхлипывала и дрожала всем телом. Она пыталась выговорить что-то, но лишь давилась воздухом. Выражение ее лица… я думала лишь о том, как бы спасти ее.

– Это Джейкоб! – воскликнула я. – Он ее укусил!

Приоткрыв рот, Мандей повернулась ко мне. Миссис Чарльз выпустила ее воротник и шагнула к директору.

– Вы говорите, что того парня увезли в больницу, так почему мою дочь никто не осмотрел?

Директор выдавил:

– Мы не… я имею в виду, она не сказала…

– Этот мелкий ниггер распространяет ложь о моей дочери, кусает ее за плечо, а вы рассказываете только о том, что сделала она? Она ДЕВУШКА! Он не должен даже пальцем прикасаться ни к одной девушке или женщине! Это домогательство!

Крики миссис Чарльз заставили замереть весь офис, а может быть, и всю школу.

– Она никогда раньше не вела себя так в школе! НИКОГДА! Она защищалась! Я тоже могу выдвинуть обвинения.

Директор посмотрел на меня.

– Клодия, ты можешь идти на урок.

– Нет! Она останется здесь, потому что только ей хватает честности защищать моего ребенка! В вашей гребаной школе полным-полно взрослых, и вы позволяете какому-то парню – МУЖЧИНЕ! – касаться моей дочери!

Миссис Чарльз бушевала так добрых двадцать минут, и к тому времени, как она закончила, приехала моя мама, и нас отпустили на весь день без дальнейших разговоров об отстранении от учебы.

– Так, объясни мне еще раз, что случилось, потому что я все еще ничего не понимаю, – сказала мне мама, когда мы вышли из школы. Хотя миссис Чарльз спасла нас от отстранения, мама все равно продолжала до меня докапываться. Я опустила голову.

– Извини, мам.

– О чем вы думали? Этот парень мог вас покалечить! И что тогда?

– С ними все в порядке, Джанет, – вмешалась миссис Чарльз, махнув рукой. – Девочки иногда дерутся. Ничего особенного.

– Моя дочь не должна драться, – рявкнула мама, как будто нарезая словами воздух на ломтики.

Миссис Чарльз подняла бровь и повернулась, пристально глядя на маму.

– Вот как, правда?

Мамины глаза расширились.

– И ее лучшая подруга – тоже, – добавила она, пытаясь все исправить. Но было уже слишком поздно. Все поняли: она ожидала подобного поведения от Мандей, но не от меня. И миссис Чарльз тоже это поняла. Между ними повисла напряженная пауза.

– Идем, – прошипела миссис Чарльз, обращаясь к Мандей, и широким шагом направилась прочь. – Живее!

Мандей вздрогнула от ее резкого тона. У нее дрожали губы, когда она посмотрела на меня, затем на маму, потом снова на меня.

– Я сказала, пойдем! – рявкнула миссис Чарльз. – Мне некогда!

Мандей снова вздрогнула и зажмурилась, а по ее лицу потекли слезы. Опустив плечи, она потащилась следом за матерью.

Мы с мамой молча смотрели им вслед. Мои нервы искрили. Страх Мандей перед ее матерью казался чем-то ненормальным. Страх, который я испытывала за Мандей, тоже был ненормальным. Ничто в этот момент не казалось нормальным.

– Мам, может быть…

– Ни слова больше, Клодия Мэй, – прорычала мама, сердито глядя на меня. – Идем!

Несмотря на миллион поручений, которыми мама загрузила меня в выходные, я ухитрилась несколько раз тайком позвонить Мандей домой, но ответа не было.

Утром в понедельник Мандей пришла в школу, пошатываясь, словно пьяная, со стеклянными глазами и белыми, искусанными губами. Ее школьная форма была мятой и грязной; волосы, некогда уложенные волнами, остались такими же всклокоченными, какими были после драки в четверг. Никто не заметил бы ее состояния, если б не тот факт, что от нее разило мочой.

– Фу, ну ты и воняешь! – фыркнула Шейла в классном кабинете. – У вас в «Эд Боро» что, мыла нет?

– Черт, ты пахнешь, как чокнутый бомж в метро, – хмыкнул Тревор.

В тот день Мандей бродила по коридорам, точно зомби. Ученики хихикали и зажимали носы, когда она проходила мимо. К третьему уроку мисс Валенте отвела ее в кабинет медсестры и дала чистый тренировочный костюм школьной спортивной команды, чтобы Мандей переоделась в него до конца дня.

После

Дорогая Мандей!

Мама нанила мисс Уокер мне в рипититоры Я думаю, она пазволит им забрать меня в Учебный центнер! Где жи ты? Как ты магла вот так изчезнуть?

– Мам, прошу тебя! – плакала я.

– Клодия, ты поднимаешь столько шума из-за ерунды, – ответила мама, проводя ребром ножа по красным ленточкам, привязанным к подносу с печеньем в сахарной глазури, которое она приготовила для рождественского аукциона в церкви; ленточки завивались кольцами. – Ну, идем же, мы опоздаем.

Я стояла у двери; шерстяные колготки кололи мне ноги под угольно-черным платьем.

– Ты позволишь, чтобы они записали меня в класс для умственно отсталых!

Мама надела пальто поверх цветочно-розового юбочного костюма и направилась к двери.

– В последний раз повторяю: нет никакого класса для умственно отсталых. Учебный центр пойдет тебе на пользу. Тебе просто… нужно немного дополнительной помощи, вот и все. В этом нет ничего стыдного, Горошинка.

Прозвище «Горошинка» сейчас казалось мне нарочито-умиротворяющим – словно погремушка, которой трясут у меня перед лицом. Мама настолько привыкла относиться ко мне, как к маленькому ребенку, что даже не пыталась понять: пойти в Учебный центр – все равно что совершить самоубийство на глазах всей школы.

– Не пойду, – рявкнула я.

Мама резко остановилась и сердито посмотрела на меня.

– Послушай, на сегодня с меня хватит этого нытья. Ты хочешь, чтобы я позвонила твоему отцу? Я уверена, у него для тебя найдется куча дел. Ты будешь делать то, что тебе сказано, и научишься, как нужно разговаривать со взрослыми. Надевай пальто и садись в машину. Немедленно!

Она выскочила за порог, балансируя подносом с печеньем и оставив дверь открытой, так что мне оставалось лишь последовать за ней.

Я забралась на заднее сиденье. Мама тронула машину с места, свернула на Гуд-Хоуп-роуд и поехала к церкви.

– Клодия, – произнесла она спустя пять минут молчания. – Мы с твоим отцом… не хотим заставлять тебя. Мы просто желаем тебе добра. Мне казалось, ты хочешь пойти в старшую школу.

Больше не имело значения, куда я хочу пойти. Это всегда было планом Мандей, а теперь ее не было рядом, чтобы помочь мне. Или защитить. Как она могла вот так взять и бросить меня? Что я ей сделала?

– Так вот, мисс Уокер когда-то работала с такими учениками, как ты, и знает, чем можно тебе помочь. Нам повезло, что мы вообще уговорили ее на это. Так что отнесись к этому серьезно, понятно? Я не хочу ничего слышать о том, что ты и у нее дома продолжишь так же вести себя. Ты меня слышишь?

– Да, мам, – пробормотала я.

* * *

В декабре Юго-Восток сиял – люди украшали свои дома к Рождеству. Мандей и я когда-то голосовали за самый круто украшенный дом и всегда выбирали те, где были большие надувные снеговики и гирлянды-сосульки.

Дома по соседству с домом мисс Уокер выглядели так, словно сошли прямиком с рождественской открытки: с огромными деревьями, обмотанными светодиодными гирляндами, с красно-золотыми арками, с крышами, сплошь усеянными фонариками. Если б Мандей по-прежнему была со мной, она проголосовала бы за соседний дом, где посреди двора сидел надувной Снупи в шапке Санта-Клауса.

Мисс Уокер жила примерно в трех кварталах от церкви, от школы до ее дома было совсем недалеко идти пешком. В первый день мама отвезла меня туда на машине, чтобы я могла узнать дорогу. В таунхаусе мисс Уокер каждый свободный дюйм стен был увешан фотографиями ее родных, а еще там висели портреты Малкольма Икса и Мартина Лютера Кинга[17].

На ее кухне было полно старых кастрюль и сковородок, а гостиная была безупречно чистой, словно святилище, с кремовыми диванами вместо алтарей. Острые края пластиковых чехлов на стульях в ее столовой проделывали дыры в моих чулках каждый понедельник и среду после школы. Я имею в виду, она вовсе не была плохой женщиной и всегда перед началом занятий предлагала мне апельсиновый сок и бисквитное печенье. Просто всякий раз, переступая порог ее дома, я помнила, почему вообще должна приходить сюда.

Мы практиковались в чтении и письме, используя таблицы и игры. Некоторые были простыми, некоторые – сложными. Достаточно сложными, чтобы мне захотелось спихнуть со стола все тетради и учебники. Но, зная, что ждет меня дома за такой поступок, я старалась изо всех сил.

Помимо домашних заданий и базовой практической подготовки мама попросила мисс Уокер помочь мне с эссе для школы Баннекера. Но в тот день, открыв ворота и с трудом заставляя себя переставлять ноги, я обнаружила на крыльце своей репетиторши странный сюрприз.

– Что ты здесь делаешь?

Майкл нахмурился, оглядываясь по сторонам, как будто не мог понять, с кем я разговариваю. Он выпрямился во весь рост, держа в одной руке большой пакет с покупками, а вторую сунув в карман, и направился мне навстречу.

– Я могу то же самое спросить у тебя.

Я никогда прежде не видела его в повседневной одежде. Черт, да мне с трудом верилось, что у него есть хотя бы пара кроссовок. Но сейчас он стоял передо мной в джинсах, свитере медного цвета и бейсболке.

– Здесь живет моя репетиторша, – созналась я, пытаясь скрыть раздражение в голосе. Мне не хотелось, чтобы он – и именно он – знал о моей проблеме, но не смогла достаточно быстро придумать правдоподобную ложь.

– А, ты имеешь в виду мою бабушку? Она говорила, что у нее новая ученица из нашей церкви… Я и не знал, что это ты!

– Мисс Уокер – твоя бабушка? – скептически спросила я. – Мне казалось, что твоя бабушка – мисс Эванс.

– Не знаю, как у тебя, но у меня двое родителей, и они не вылупились из яиц. Та бабушка, которая мисс Уокер, – мама моего папы. Она сохранила свою девичью фамилию.

Я фыркнула, подтягивая лямки рюкзака.

– Ну и откуда мне было знать? У меня не висит на стене ваше фамильное древо, чтобы изучать его каждый день.

Он сощурился.

– Тогда что ты изучаешь?

У меня в голове завыла сирена – громко, пронзительно. Что, если его бабушка рассказала ему, что я читаю текст задом наперед? Как я могла допустить, чтобы этот красавчик из старшей школы узнал, что я тупая?

– Неважно, – бросила я, направляясь обратно к воротам.

– Клодия, подожди, – окликнул Майкл, догоняя меня. – Куда же ты? Я думал, у тебя урок…

– Я… я спутала дни, – солгала я, ускоряя шаг.

Он старался поспеть за мной.

– Ты можешь помедленнее?

– Нет.

– Просто погоди секунду! – Он прыгнул и встал прямо передо мной, вытянув руки в попытке остановить, и моя грудь ткнулась прямо в его раскрытые ладони.

– Ой! – взвизгнула я, вцепившись в свое пальто.

– О, черт! Извини! – воскликнул Майкл. – Мне ужасно жаль! Я… я не собирался… пожалуйста, только не говори бабушке!

Я невольно засмеялась.

– Ладно, я поняла. Тебе ужасно жаль.

Майкл улыбнулся.

– Ладно, если уж такое дело… раз у тебя сегодня нет урока, то какие планы на остаток дня?

– Ну… никаких.

– Тогда не хочешь прогуляться? Мне нужно кое-что отнести обратно в торговый центр для бабушки.

– В торговый центр? – Я взглянула на Снупи в красной шапке. – Ну-у… не знаю.

– Это быстро. Честное слово.

– Э-э… наверное. Ладно.

* * *

Торговый центр «Пентагон-Сити» в районе Кристал-Сити[18] был окружен целой толпой отелей и просторных высоких кондоминиумов.

Мы с Мандей хотели бы, чтобы мама по субботам водила нас в торговый центр. У нас не было таких денег, но ничто не мешало примерить наряды в «Форевер 21», взять пробники ароматов в «Бат энд боди уоркс» и поесть картошку фри в ресторанном дворике.

Это полный восторг: целых два часа бродить без надзора, словно настоящие взрослые.

Я не знала, как объяснить потом все это маме: пропуск урока, катание на метро и побег в торговый центр с каким-то парнем. Но мне было все равно. Мне нужна была свобода, хотя бы на пару часов. К тому же это был не просто какой-то парень, а тот самый Майкл из церкви, всеобщий добродетельный любимчик, мистер Надежность. Никто не заподозрит его ни в чем.

Торговый центр был украшен мишурой и светодиодными гирляндами, из всех динамиков негромко звучали рождественские песни. Дойдя до «Мэйсиз», мы протолкались сквозь толпу в хозяйственном отделе и зашли в обувной отдел, чтобы вернуть туфли, купленные мисс Уокер.

– Извините за беспокойство, мэм, – обратился Майкл к кассирше. – Но моя бабушка говорит, что эти каблуки для нее слишком высокие.

Он быстро очаровал всех вокруг, от продавцов до покупателей. Я стояла позади него и смотрела, как Майкл работает на публику; он словно баллотировался на пост юного мэра. Он напомнил мне Мандей: оба они умели найти верный подход к людям. Хотя мне не нравилось, что Мандей дружелюбно болтает со всеми, – я хотела, чтобы она была только моей.

– Ничего страшного, молодой человек, – ответила седовласая женщина, открывая ящик кассы, чтобы возместить ему стоимость туфель. – Так мило, что вы ради нее проделали весь этот путь…

– Это самое меньшее, что я могу для нее сделать.

– Вы такой славный… Итак, вот ваши деньги и ваш чек.

– Спасибо вам большое, мэм. Хорошего вам дня.

Кассирша просияла.

– И вам также! Вы такой воспитанный…

– Готово, – сказал мне Майкл, убирая пакет, чтобы освободить руки.

– Ты всегда такой?

– Какой?

– Ну, типа как… слишком дружелюбный.

Он нахмурился, скрестив руки на груди.

– В каком смысле?

В этот момент две девушки с длинными косами, хихикая, прошли мимо нас.

– Привет, Майкл! – пропели они в унисон.

– О, здравствуй, Ким! Джаззи Джаз с Джорджия-авеню! – отозвался он, приветствуя их улыбкой и взмахом руки. Девушки оглянулись на меня и пошли дальше, перешептываясь.

– Знаешь, ты мог бы выступать на сцене! – засмеялась я.

– Типа как рэпер?

– Нет, типа как в гоу-гоу-бэнде! Я так и вижу, как ты выкликаешь людей по именам.

– Ха, я все время забываю, что ты по-прежнему слушаешь это старье, – сказал Майкл, когда мы вышли в основное здание торгового центра. – Ты когда-нибудь была на концерте?

– Не-а. Мама мне не разрешает. Она боится, говорит, что там часто бывают драки и даже стрельба. Хотя сейчас все совсем не так, как раньше. Но когда мне стукнет восемнадцать, я буду стоять в первом ряду, а на футболке у меня будет написано мое имя, чтобы меня ни с кем не спутали.

Майкл повел плечами, сложил ладони рупором у рта и громким низким голосом произнес:

– Эй, я вижу тебя, Клодия, повторяй за мной – Юго-Восток! Юго-Юго-Восток!

– Ты чокнулся? – Я хихикнула. – Ты хочешь сообщить всем мое…

– Хо-хо, приятель, и ты тут? Привет! – окликнул его со спины высокий худой парень с бледной кожей и короткой стрижкой. Рядом с ним шла Меган из танцевального класса. Мы встретились взглядами, и на ее лице на миг отразилась легкая паника, но она быстро справилась с собой. В горле у меня встал ком.

– О, привет, Кэм, – отозвался Майкл, хлопнув его по плечу.

– Мне еще на парковке показалось, что я слышу твой голосище, – сказал Кэм, одной рукой обнимая Меган за плечи и прижимая к себе. Она напряженно улыбнулась.

– У тебя такие огромные уши, что ты, наверное, услышишь, как в тропическом лесу падает дерево, – парировал Майкл.

Меган старательно отводила взгляд. Без танцевального костюма она выглядела намного старше. Легкий макияж, выпрямленные длинные волосы, облегающий черный свитер, джинсы заправлены в высокие сапоги. Быть может, она не хотела, чтобы кто-нибудь знал, что мы знакомы? Я постаралась подыграть ей, однако продолжала гадать: почему она так стыдится знакомства со мной?

– Ага, ага, болтай дальше. Ты всегда всех так подкалываешь?

– Не, только когда мне позволяют, – ответил Майкл, поворачиваясь к Меган. – Привет, Меган.

– Привет, Майкл, – сказала она, словно посмеиваясь какой-то собственной шутке.

– Вы как – за покупками к Рождеству пришли?

– Ну да. Вдобавок она хотела выбраться из дома, – отозвался Кэм, с нежностью глядя на Меган, и я задумалась: каково это – когда парень вот так смотрит на тебя? – Кстати, ты сможешь помочь мне с тем, что мы тогда обсуждали?

– Подключить телик? Ну да, ясно дело, – деловым тоном отозвался Майкл. – Но нужны те кабели, о которых я тебе говорил. И подставка.

Кэм кивнул.

– Все будет. Их в «Бест бай» берут, верно?

– Угу, там, наверное, дешевле всего. Тебе нужно только…

Что-то в светлых глазах Кэма и его кривой улыбке показалось мне знакомым. Я пыталась вспомнить, где могла видеть его. Может быть, в церкви или школе, а может, он жил по соседству… но ничего не приходило на ум. Если б с нами была Мандей, она вспомнила бы. Она всегда хорошо запоминала имена, даты, места и направление.

Мой взгляд сместился на Меган, которая пристально наблюдала за мной. Следила за тем, как я смотрю на ее парня. От такого холодного взгляда меня пробрало до костей. Я шагнула в сторону – и столкнулась с Майклом.

– Ах да, совсем забыл! Это Клодия. Она из нашей церкви.

Кэм и Меган кивнули, и я выдавила слабую улыбку. «И это все? – подумала я. – Я – просто какая-то девчонка из церкви?»

Почему он сказал это так, будто я ребенок, за которым ему поручили присматривать?

– Погоди… Клодия? – переспросил Кэм, нахмурив брови. – Ах да, подружайка Мандей!

Электрический разряд пробежал по моим рукам вверх и взорвался где-то позади глаз. Он знал Мандей! Должно быть, он из «Эд Боро». Наверное, видел нас вместе с ней… Тогда понятно, откуда я могла его знать.

Меган откашлялась.

– Малыш, я хочу мороженого.

– Хорошо, детка, – сказал Кэм и повернулся к Майклу. – Извини, приятель, не хотел тебя задерживать.

– Ничего, я не настолько и занят.

Я сглотнула отвратительные мысли, которые ворочались у меня в голове – докрасна раскаленные, они грозили сжечь все вокруг. Меган снова кашлянула и потянула Кэма за руку.

– Увидимся в понедельник, Майкл, – сказала она.

– Ладно, до свидания.

– Я завтра тебе напишу, – крикнул Кэм.

– Круто, пиши, как сможешь.

Меган и Кэм направились прочь, и он украдкой оглянулся на меня. Я хотела пойти за ним, спросить, видел ли он Мандей и где именно. Если ты вкусил хоть частицу ее энергии, это невозможно забыть. Но я не хотела, чтобы Меган подумала, будто я бегаю за ее парнем.

Майкл ухмылялся, не подозревая о моих мыслях.

– Ну что, готова?

Мы зашли в «Эппл стор», потом еще в два магазина, и всюду Майкл блистал, как суперзвезда, – казалось, весь торговый центр знаком с ним.

– Что-то не так? – спросил он, когда мы спускались на первый этаж по эскалатору.

– Ничего, – ответила я, и голос мой сорвался.

Может быть, причиной было мое молчание, или же Майкл ощутил раскаленный гнев, сочащийся сквозь мою кожу, однако его приподнятое настроение угасало с каждым шагом.

– Э-э… хочешь есть? – спросил он, указывая на ресторанный дворик.

– Нет, – отрезала я.

– Устала?

– Нет.

– Хм. Может, тебе нужно позвонить своей маме или кому-нибудь еще? – спросил он, когда мы дошли до конца западного крыла ТЦ, и достал из кармана свой сотовый. Даже у Майкла, примерного мальчика из церкви, был мобильник, а у меня нет.

– Нет, – прошипела я, ужасно жалея, что не могу позвонить Мандей. Торговый центр без нее казался каким-то не таким.

Майкл вздохнул.

– Ладно, так чего-нибудь тебе хочется?

– Хочу зайти сюда. – Я резко остановилась прямо перед «Старбакс».

– Сюда? А ты не слишком маленькая, чтобы пить кофе?

Мне захотелось ударить его по лицу, чтобы стереть эту улыбку. Я рявкнула:

– Я не ребенок! И вообще, я не пью кофе. Это вредно.

– Ла-а-адно, а что ты будешь пить такого полезного?

Я заморгала и промямлила:

– Ну-у… горячий шоколад.

Майкл улыбнулся.

– Звучит хорошо, – заметил он и открыл дверь, придержав ее, как истинный джентльмен.

– До-о-обрый день, мэм, – обратился он к кассирше, когда мы подошли к стойке. – Можно нам два горячих шоколада со взбитыми сливками, пожалуйста?

– Имя для вашего заказа?

– О, вот как? Вы меня не узнали?

Кассирша подняла взгляд от кассы и приподняла брови. Майкл указал на себя.

– Крис Браун[19]. Тот самый и единственный.

Мы с кассиршей переглянулись и покачали головами.

– Что? Я на него не похож? – спросил Майкл, подмигивая. Я не смогла удержалась от смешка.

– Ну ты и клоун.

– Если смотреть, как они готовят горячий шоколад, можно решить, что это жутко сложный процесс, – сказал Майкл, пока мы ждали у стойки. – Все эти машины и приборы…

– Мне казалось, ты любишь машины, компьютеры и прочее.

– Да, но это все нужно людям! А горячий шоколад я делаю просто из горячей воды, порошка и господнего благословения, и получается просто отлично.

Бариста передала Майклу наши стаканчики и усмехнулась. Он взял два пакетика коричневого сахара и надорвал их, высыпав в свой стакан.

– Что ты делаешь? – воскликнула я, пытаясь остановить его.

– А что такого-то?

– Ты с ума сошел? Он и так шоколадный!

– Ну и что? А я люблю, когда сладкое – совсем сладкое.

– Столько сахара! У тебя зубы выпадут прямо в раковину.

Он засмеялся и отпил глоток шоколада.

– Хорошо, бабуля.

Никто, кроме Мандей, не называл меня так.

Мы сидели на скамейке перед «Старбакс», глядя, как покупатели проходят мимо с огромными пакетами, парочки держатся за руки, а дети носятся как сумасшедшие. Разглядывание людей было у нас с Мандей любимым занятием. Мы целыми часами обсуждали, как одеты прохожие, подслушивали их разговоры, умилялись демонстрации их чувств. И сейчас, сидя рядом с Майклом, я вспоминала, как много всего не могла делать без нее.

Я поверить не могла, что она вот так бросила меня. Она знала, что нужна мне, знала, что если ее не будет рядом, то учителя сразу узна́ют мою тайну. Она прокатила меня еще хуже, чем Джейкоб прокатил ее. Как она могла так поступить со мной?

Почему она мне не звонит?

И почему я чувствую себя такой одинокой?

Майкл прервал мои раздумья:

– Так по каким вопросам тебя гоняет моя бабушка?

Я выкинула Мандей из головы.

– Она… помогает мне с подготовкой к старшей школе.

– А, ясно. А ты… уже знаешь, в какую школу хочешь пойти?

– В Баннекера.

Он поморщился.

– Ты хочешь пойти туда? Все, буквально все ученики и их мамочки хотят попасть в Баннекера. Но ведь в эту школу ужасно трудно пристроиться, разве нет?

– Наверное, да, именно поэтому твоя бабушка помогает мне с эссе.

– А о чем эссе?

– О том, почему я хочу учиться в Баннекере.

– Хороший вопрос. И почему ты этого хочешь?

Я проглотила настоящий ответ: потому, что этого хочет Мандей.

– Это… хорошая школа, и она поможет мне поступить в… э-э… хороший колледж.

– Только и всего? Но любая школа может помочь тебе поступить в колледж. По крайней мере, так говорит мой отец.

– Может быть, и так.

– Ладно, не буду спорить. Я тоже хотел пойти туда, – сказал Майкл. – Ну, в смысле, как и все. Но там нет футбольной команды, а я очень люблю играть. Я все лето тренировался с папой, пока он не уехал.

– А куда он уехал?

– В Дубай. Знаешь, где это? На Ближнем Востоке.

– Но, по-моему, пастор говорил, что он уволился из военной авиации.

– Уволился. Но теперь он работает в наземной команде – чинит самолеты и тому подобное. Ему за это платят бешеные бабки. Он сказал, что хочет купить мне новую машину, и мы вместе выбираем ее в Сети.

– Уже хочешь купить машину? Но ты даже не умеешь водить.

Майкл подавился своим горячим шоколадом.

– Я… работаю над этим.

– Ясно. И когда он вернется домой?

– Через три года, – Майкл вздохнул.

– Через три года? Ого, как долго!

– Да, но зарплата у него там реально крутая. – Майкл напрягся, потирая колени. – А когда он вернется назад, то собирается открыть какой-то франчайзинговый бизнес, и мне тогда не придется платить за колледж ни цента.

– Ты скучаешь по нему?

Он пожал плечами.

– Ну да, конечно, но я постоянно пишу ему и разговариваю с ним по «ФейсТайму». Он смотрит все матчи, в которых я участвую, – мама подключает его по «Скайпу». Он будет тут в июне, когда ему дадут отпуск на три недели, и мы отправимся в поездку по всей стране. Они с мамой всегда хотели это сделать. – Майкл допил остатки горячего шоколада. – Ладно, пойдем, нам пора. Я сказал бабушке, что привезу тебя обратно ко времени, как твоя мама приедет за тобой.

Я вскочила, дымясь от ярости.

– Я так и знала! Это моя мама тебя подрядила!

– Не-а, – рассмеялся он. – Это моя бабушка. Она сказала, что к ней ходит ученица, которой, похоже… очень грустно и которой нужен друг. Честное слово, я не знал, что это ты. Но… я вроде как даже рад. Я рад, что это оказалась ты.

После того как Майкл сбросил лишний вес, ямочки на его щеках стали подчеркивать его сексуальную улыбку… Сексуальную? Я только что назвала его улыбку сексуальной? Я сглотнула и резко отвернулась, все мое лицо пылало.

– Ясно. И… э-э… ну, что еще она сказала тебе? – Неужели мисс Уокер растрепала всем, что я не умею читать?

Он пожал плечами и выкинул мой пустой стакан в урну.

– Просто сказала, что ты выглядишь очень печальной. Типа как в депрессии. У нее раньше было много учеников, но не таких, как ты.

– Я не в депрессии, – возразила я. – И мне не нужно, чтобы кто-то меня жалел.

– А может быть, и нужно.

Я буквально ощетинилась и издала фальшивый смешок.

– Что ж, если кто и сможет меня развеселить, то это мистер Популярность.

Он засмеялся и указал в сторону метро.

– Эй, я не виноват, что люди любят меня! Но серьезно, Клодия, ты можешь поговорить со мной. Если у тебя нет никого, с кем… ну, ты понимаешь… можно поговорить, то есть я. Если нужно… вот. – Достал из кармана ручку и смятую салфетку из «Старбакс». – Вот номер моего мобильника. Звони, если вдруг что.

Взяв меня за руку, Майкл вложил салфетку мне в ладонь и сомкнул мои пальцы поверх нее, усмехнувшись так, что у меня задрожали колени. Я прикусила губу и крепко сжала пальцы, а потом зашагала прочь. Мне действительно было уютно в присутствии Майкла, но, помимо этого, он казался острой иглой, которая может проколоть мой новообретенный пузырь и причинить боль.

Так же, как это причинило боль Мандей.

Прежде

Всякий раз, когда вы видите учеников, идущих из западного крыла в восточное, вы знаете, куда они направляются: в Учебный центр, который обычно сокращают до УЦ. Двинуться в ту сторону – все равно что ступить на сцену под слепящие лучи десятков прожекторов. Поэтому нужно очень осмотрительно продумывать маршрут. Если я спущусь вниз по лестнице, пробегу по разным коридорам и снова поднимусь по лестнице возле черного хода, то смогу сбить всех с толку.

В УЦ три учителя и тренер по киберспорту помогали тем ученикам, для которых английский язык не был родным. Во время самостоятельных занятий и после уроков они проверяли домашние работы, разбирали наши задания по мелким частям и приводили в порядок записи, сделанные в классе. Они делали все, что должны были, чтобы помочь мне. Но когда помощь оказывают без запроса, она превращается в нежелательное наказание.

«Это огромная ошибка», – думала я, пытаясь сдержать горькое отвращение, но оно буквально сочилось сквозь кожу, проникая в мои работы.

«Если она вернется…»

Если б она вернулась, мы могли бы работать над моим эссе вместе. Исправить письменные работы, придумать несколько новых движений для моего сольного танца. Мне не понадобился бы никакой УЦ. Вместе мы могли бы все вернуть. Я должна найти Мандей.

Эти слова звучали у меня в голове, словно песня, когда я направлялась на следующее занятие.

«Найти Мандей. Найти Мандей. Найти Мандей. Найти… черт, я опаздываю!»

Новый маршрут требовал вдвое больше времени, чтобы добраться до конечной точки. Пробежав по коридору, я понеслась вверх по лестнице, расположенной возле школьной парковки. Перескакивая через две ступеньки, я с разбега врезалась в мисс Валенте. Она вскрикнула, бумаги из ее рук взлетели в воздух и осыпались на пол, словно снегопад.

– Черт! Клодия? Что ты здесь делаешь?

– Ой… э-э… из-звините, – выдавила я, опускаясь на пол, чтобы помочь ей собрать листы.

– Нечего тут извиняться. Я спросила – что ты здесь делаешь?

– Я… иду… на обществознание.

Она нахмурилась и склонила голову набок, разглядывая меня.

– У восьмого класса уроки обществознания совсем не здесь. Так куда ты собралась на самом деле?

Я подумала обо всех слухах, ходящих по школе, о ребятах, сплетничающих в коридорах на переменах. Мисс Валенте, должно быть, тоже слышала эти пересуды.

– Я никуда не собралась. Я иду из… Учебного центра, – пришлось признаться мне.

Ее рот слегка округлился, потом она кивнула.

– Ах да. – Вздох. – Я слышала об этом. На прошлой неделе получила уведомление.

Я вскинула голову.

– Они разослали уведомление обо мне?

– Да, уведомления приходят всему административному составу…

– Что?! Но если кто-нибудь увидит такое уведомление на доске объявлений… Тогда все узна́ют! Все будут думать, что я умственно отсталая!

Мисс Валенте вскинула руки.

– Ну-ну, успокойся! Оно пришло по электронной почте. Их присылают ежемесячно, чтобы сообщить об учениках, которым нужна дополнительная помощь.

Зрение затуманилось, сердце отчаянно колотилось.

– Но что, если кто-нибудь узнает? Что, если они… и тогда…

Колени у меня подкосились, и я рухнула на ступеньки, всхлипывая. Легкие горели в попытке втянуть хоть немного воздуха.

Мисс Валенте села рядом со мной, заставила наклонить голову ниже колен и принялась растирать мне спину.

– Дыши, Клодия. Большие, глубокие вдохи. Давай, вот так. Просто дыши. Все в порядке.

Но все было не в порядке. Воздух за пределами моего пузыря казался твердым, тяжелым, грязным. Как кто-то мог дышать этим? Как Мандей могла дышать без меня? Я несколько минут просидела на лестнице, и из моих глаз покатились слезы. Рыдания эхом отдавались на пустой лестничной клетке.

– Не хочешь поговорить об этом? – спросила мисс Валенте. – Может быть, тебе станет легче.

Я утерла глаза свитером и помотала головой, высморкавшись прямо на пол.

– Клодия, тебе нужно хоть с кем-нибудь поговорить. Ты не можешь держать это в себе. Может быть, начнем с самого простого? Почему ты идешь на урок этой доро́гой?

– Потому что не хочу, чтобы кто-нибудь знал. – Я подняла на нее взгляд, чувствуя, как на глаза снова наворачиваются слезы. – Мисс Валенте, я не хочу быть в классе для умственно отсталых.

Она поджала губы.

– Во-первых, в УЦ нет никаких классов для умственно отсталых. Это просто дурацкие слухи, которые распускают другие ученики, потому что им не хватает смелости признать, что им нужна помощь. Во-вторых, в УЦ обращаются даже блестящие ученики, потому что они хотят быть лучшими.

– Но… у меня все в порядке. Мне не нужна помощь.

Мисс Валенте с тяжелым вздохом похлопала меня по коленке.

– Клодия, у меня такое ощущение, что я тебя подвела.

– У вас? Почему?

– Потому что… в прошлом году мне показалось, что у тебя могут быть проблемы. Я была так решительно настроена работать с тобой. Но была слишком занята экзаменами, классификацией, выпускниками и планированием свадьбы… – Она покачала головой. – Я видела все признаки, просто не нашла времени сделать то, что должна была сделать.

Я отодвинулась от нее.

– Значит, вы тоже считаете меня умственно отсталой.

– Я не сказала…

– Сначала все решили, что я лесбиянка. А теперь будут говорить, что я вдобавок еще и умственно отсталая!

– Послушай, нет ничего плохого в том, чтобы быть лесбиянкой…

– Круто; теперь и вы думаете, что я такая!

Мисс Валенте с силой схватила меня за плечи.

– Я этого не говорила! Перестань приписывать мне чужие слова. Ты позволяешь этим сплетням управлять собой. Теперь я знаю, что ты не лесбиянка, но если б ты и была ею, это совершенно нормально. Не позволяй кучке гомофобных уродов… как вы все их называете?.. Ах да, днищами. Так вот, не позволяй всяким днищам внушать тебе, что это неправильно! У меня прекрасная жена и замечательная семья. Кому какое дело, что эти уроды думают?

Я фыркнула, сдерживая слезы. Никогда прежде не слышала, чтобы учителя ругались.

– Извини, – усмехнулась мисс Валенте. – Я слегка увлеклась. Но, Клодия, я считаю тебя очень умной. Ты просто… воспринимаешь информацию иначе, чем остальные ученики. Но так же обстоят дела у многих других людей, и в этом нет ничего постыдного. Жаль, что я не сказала тебе этого раньше. Может быть, тогда б ты не воспринимала все так тяжело, как сейчас. Я пыталась раньше поднять этот вопрос, но мне лишь говорили, что ты должна перейти в следующий класс. В школе все озабочены только рейтингом. Ни у кого нет времени найти несколько минут и понять, что же на самом деле нужно нашим ученикам. Теперь ты достаточно взрослая, чтобы знать об этом. Иногда для школы вы – просто одна из цифр в рейтинге. Чем выше счет, тем лучше репутация. Понимаешь, что я имею в виду?

Я кивнула.

– Но со мной все в порядке! Это просто какая-то ошибка. Я просто… слишком много думала обо всяком, а Мандей со мной не было, и…

Она широко раскрыла глаза.

– Погоди, ты хочешь сказать, что так ничего о ней и не узнала? Ты ни разу с тех пор ее не видела?

– Нет.

– Я… я думала, тебе сказали. Мистер Хилл или еще кто-нибудь.

Мой желудок скрутило.

– Сказали что?

– Они разговаривали с ее матерью. Она забрала Мандей из школы на домашнее обучение.

У меня отвисла челюсть.

– На домашнее обучение?

Мисс Валенте кивнула.

– Я разговаривала с соцработницей примерно неделю назад. Скажу честно, я всего два раза встречала маму Мандей, и мне трудно в такое поверить… но я не вправе указывать женщине, как ей растить своего ребенка.

– Но… ее даже нет дома! Как Мандей может быть на домашнем обучении, если она даже не дома?

Мисс Валенте прикусила нижнюю губу.

– Она дома, Клодия.

– Что?

– Социальная работница сказала, что Мандей дома.

– Нет! Ее нет дома. Это вранье! Если б она была дома, то позвонила бы мне!

Правда?

* * *

– Да, юная леди? Чем я могу вам помочь? – спросил сидящий за высоким столом офицер, когда я вошла в здание полицейского участка. Этот участок находился в десяти минутах ходьбы от дома Мандей, и я выбрала его нарочно: здесь наверняка привыкли иметь дело с обитателями «Эд Боро».

«Найти Мандей. Найти Мандей. Найти Мандей».

Мама и папа не стали бы слушать, от мистера Хилла не было никакого прока, но в рассказе социальной работницы что-то было не так. Будь Мандей дома, она обязательно позвонила бы мне. Я не могла снова явиться туда, не влипнув в неприятности, но полиция, несомненно, могла.

Я откашлялась и постаралась говорить, как настоящая взрослая.

– Да, здравствуйте. Я к вам насчет подруги, она живет в «Эд Боро». Мне кажется, она попала в неприятную ситуацию. Не мог бы кто-нибудь сходить к ней домой?

– В неприятную ситуацию?

– Она не ходит в школу, и никто ее не видел.

Офицер нахмурился.

– Значит… она пропала?

Слово «пропала» прозвучало, словно удар тяжелой ладони по барабану-конга.

– Нет-нет, – выдавила я. – Она не в том смысле пропала. Она… э-э… я просто не знаю, где она.

– Что вы имеете в виду под словами «не в том смысле»?

Высокий лысеющий мужчина в черных брюках и белой офисной рубашке подошел к нам и остановился возле стола, улыбнувшись мне.

– Не беспокойся, Уоррен, я займусь этим, – сказал он, придерживая под мышкой стопку папок. – Пройдемте, юная леди, нам нужно поговорить. Я детектив Карсон. А как вас зовут?

– Клодия, – ответила я, следуя за ним к его рабочему столу.

– Хорошо, Клодия, я слышал, вы упомянули, что ваша подруга пропала. Вы не хотели бы рассказать мне, что именно произошло?

Я сообщила детективу все. Что Мандей не ходит в школу с самого начала учебного года, что ее мать и сестра ведут себя как-то странно. В течение всего моего рассказа детектив кивал, откинувшись на спинку кресла и сложив руки на животе.

Разве он не должен делать записи или что-то в этом роде?

– Вы разговаривали об этом со своими родителями?

– В некотором смысле.

– Понятно, – он откашлялся. – Скажите мне, почему вы так твердо уверены, что ее нет дома? Вы были внутри?

– Нет. Но ее там нет, я точно знаю. И ее мама постоянно твердит, что Мандей нет дома.

– Может быть, она теперь живет у какого-нибудь другого родственника… Возможно, у отца.

Я покачала головой.

– Нет. Она сообщила бы мне.

Он улыбнулся.

– Что ж, иногда семейные дела остаются внутри семьи.

– Нет, это не тот случай, – возразила я. – Между нами нет никаких тайн.

– Хм-м… ладно. Допустим, она действительно пропала без вести. Не знаете ли вы, сообщала ли ее мать об исчезновении дочери?

Опять это слово. «Пропала». Почему оно звучит, как визг тормозов перед столкновением машин?

– Э-э… нет. Ее мама не стала бы этого делать.

Он нахмурился.

– У них какие-то проблемы дома?

– Просто… как у всех.

– Хорошо. Возможно ли, что она сбежала из дома?

– Что? Нет, она не бросила бы меня… вот так.

Он пожал плечами.

– Иногда девушки предпочитают сбегать от своих проблем, а не просить помощи.

Мне хотелось крикнуть «нет», но потом я подумала о синяках на теле Мандей, и мой язык примерз к небу.

Карсон вздохнул и потер лысину.

– Клодия, я хочу кое-что вам показать. Следуйте за мной.

Мы прошли в вестибюль участка к большой доске объявлений, висящей у двери. Она была сплошь увешана объявлениями о пропаже людей – с именами, датами, возрастом и фотографиями. Глядя на эту стену радостных, улыбающихся лиц, я не могла не прийти к вопиющему выводу: на этой доске были только фотографии девушек. И все они были похожи на Мандей.

– Здесь есть ваша подруга?

Я затаила дыхание и снова окинула доску пристальным взглядом.

– Нет. Но она не пропала без вести, как эти девушки. Или… я не знаю…

– Я хочу, чтобы вы как следует рассмотрели эту доску, – жестким тоном произнес Карсон. – За последние несколько месяцев поступили сообщения о пропаже десятка девушек – примерно пятьдесят в неделю. Предполагалось, что это похищения, но большинство из них просто сбегали из дома, потому что им не разрешали делать все, что они хотят.

– Но разве вам не полагается все равно искать их?

Он открыл было рот, затем снова закрыл и откашлялся.

– Да. Но, Клодия, я хочу, чтобы вы запомнили: когда вы приходите в полицейский участок и заявляете, будто ваша подруга пропала, это означает, что мы, офицеры, должны заняться ее поисками и отвлечься от всех этих девушек. Девушек, которые действительно могут быть в беде.

Я отвела взгляд, чувствуя, как слезы жгут мне глаза.

– Так вот, если ваша подруга действительно пропала и ее нет на этой доске, то подать заявление о пропаже может только кто-то из родителей. И если мать не стала этого делать, остается только ее отец или назначенный законом опекун.

Я втянула воздух, стараясь не заплакать. Все искали этих девушек, и только я одна искала Мандей.

* * *

– Честное слово, твой отец каждый год покупает самую большую елку и ждет, что мы управимся с ней в одиночку! – Мама стояла на стремянке, вытянув руки в попытке подвесить фигурку эльфа на одну из верхних веток нашей рождественской елки. – То ли елка в этом году выше, чем в прошлом, то ли я съеживаюсь.

Я сидела на полу в окружении наполовину неработающих елочных гирлянд и коробок с украшениями и цепляла к шарикам и фигуркам новые петельки взамен старых. Из динамиков звучали любимые мамины душевные рождественские альбомы: Нэт Кинг Коул, «Джексон 5», «Темптейшнс», Ванесса Уильямс.

– Ты никогда и не была особо высокой, – засмеялась я, разматывая клубок лент.

– Так с матерью не разговаривают, – она ухмыльнулась в ответ. – Ладно, давай следующее.

Я вскочила, подавая ей двух деревянных Щелкунчиков. Елка уже была увешана снеговиками, балеринами, чернокожими Санта-Клаусами и стеклянными карамельными тросточками. Мама любила Рождество, а значит, елка должна была быть идеальной, иначе это уже будет не праздник.

Раньше Мандей помогала нам украшать елку, распутывать гирлянды и развешивать дождик. От мыслей о ней ныло сердце.

«Пропала без вести…»

Я задержала дыхание, пока в груди не начало колоть. Это слово пугало меня. Действительно ли она пропала? Да, Мандей исчезла из моей жизни – но могла ли она пропасть по-настоящему? Она не могла этого сделать, она должна быть дома. Верно?

– Мам…

– Да, Горошинка?

– Я хочу на домашнее обучение.

Мама хрустнула шеей и замерла; Щелкунчик завис в воздухе.

– О чем ты говоришь?

Я сглотнула, обматывая ленту вокруг пальцев.

– Я имею в виду – можно мне учиться на дому?

– На дому? Ты с ума сошла? Я не могу сидеть с тобой дома. Мне нужно работать!

Она с силой нацепила украшение на елку, и ветка дернулась вверх, едва не сбросив остальные фигурки.

– Но Мандей же учится на дому.

Мама уперла руки в бока.

– А если Мандей пойдет прыгать с моста, ты тоже захочешь? Ни за что, Клодия. Поверить не могу, что ты говоришь такие глупости.

Остались только четыре украшения. Самые красивые и с самой жуткой историей.

– И кстати, на домашнем обучении ты не сможешь получить настоящее образование. Учитывая, что тебе требуется… дополнительная помощь. – Она вздохнула, голос ее смягчился. – Горошинка, тебе нужно ходить в школу. Сейчас это очень важно для тебя.

Я кивнула и закрыла коробку, надеясь, что мама не заметит. Надеясь, что она не попросит больше украшений. Может быть, в этом году я смогу разбить их. Разбить на мелкие кусочки, чтобы нам не пришлось больше смотреть на них и вспоминать. Но мама ни за что не простила бы мне этого.

– Эй, послушай, – мама широко улыбнулась, пытаясь разрядить обстановку. – Ты так и не сказала, что хочешь в подарок на Рождество в этом году. Я-то ждала список на две страницы…

Я пожала плечами – мышцы лица отказывались мне подчиняться. Я ничего не хотела… лишь вернуть свою подругу.

Мама отступила на шаг, любуясь своей работой. Елку можно было смело снимать для каталога.

– Замечательно! Только… еще одно местечко, вот тут. Хорошо, давай следующее.

Я сглотнула, собираясь с силами, и пробормотала:

– Осталось всего четыре…

– Ну и хорошо, просто дай мне одно из… – И тут до нее дошло. Мама вздрогнула всем телом, глаза ее расширились. – Четыре… – хрипло выдохнула она. – Что ж… пусть так. Давай сюда.

Я вздохнула и достала одного из четырех хрустальных ангелочков; специально сделанных в честь четырех ангелов, которых мы потеряли. Мама неловко шагнула ко мне и заглянула в коробку – словно в открытую могилу. Задержав дыхание, я бережно развернула мягкую бумагу, в которую была закутана фигурка. Мама взяла ее обеими руками и принялась всматриваться в нежные черты ангела. Пальцы у нее дрожали.

– Я могу повесить их, – предложила я, вставая.

– Нет, все в порядке, я держу, – пробормотала мама, отходя обратно к елке. Словно Господь, украшающий небеса звездами, она повесила все четыре фигурки на ветку дерева. Потом снова отошла назад, чтобы оценить свою работу. – Вот так. Идеально.

– Да, идеально, – согласилась я.

Мама сделала глубокий вдох и заставила себя улыбнуться.

– Что ж, не знаю, как ты, а я устала. Наверное, пойду… прилягу. Ты не против прибраться здесь?

Я кивнула.

– Конечно, мам. Сделаю.

Огоньки гирлянд отражались в ее глазах, полных слез.

– Хорошо. Доброй ночи, Горошинка. – Она поплелась к лестнице.

Я оставила беспорядок в комнате неубранным – пусть прибирается папа. Он, как обычно, давал где-то концерт, пока мы весь вечер возились с елкой.

За два года до прежде

– Что с твоей мамой? – прошептала Мандей, пока мы на цыпочках поднимались по лестнице, неся в руках ломтики пиццы и стаканы со сладким чаем.

Мама лежала на диване, укутавшись в красный плед. Взгляд ее был туманным и рассеянным. Она не моргая смотрела в телевизор с выключенным звуком.

Мы влетели в мою комнату, где у двери стояли сумки, упакованные для моих первых рождественских каникул в Джорджии.

– Она потеряла ребенка, – пробормотала я.

– Что, опять? – Мандей ахнула и прикрыла рот ладонью. – Ой, извини! Я ничего такого в виду не имела.

Я знала, что она не имела в виду ничего плохого, но ее слова больно ранили, и на глаза навернулись слезы. Маму ждали на небесах уже четыре ребенка. А на земле у нее была только я, и приходилось гадать, достаточно ли этого, чтобы утолить ее печаль. Может быть, я была недостаточно хороша. Может быть, они хотели лучшую версию меня – такую, которая без проблем сумеет читать и писать. Может быть, именно поэтому они продолжали пытаться и терпели неудачи. Мне было горько видеть мамины страдания, и так же горько от того, что меня ей недостаточно.

– Все хорошо, не плачь, – произнесла Мандей, гладя меня по спине. – Поверь, ты не захочешь, чтобы у вас в доме была куча ребятишек. Тебе пришлось бы всем делиться с ними.

– Я бы поделилась, – всхлипнула я. – Я же делюсь с тобой.

Лицо Мандей на миг исказилось и помрачнело.

– Это… другое, можешь мне поверить. Без них намного лучше.

Мандей выбралась из палатки, притворяясь, будто не замечает, что от ее последних слов в комнате стало холоднее.

– Ладно, я знаю, чем тебя подбодрить.

– Правда? И чем?

– Рождественским подарком!

– Ты серьезно?

– Да, – она засмеялась. – Я не успела упаковать его, но, раз уж ты завтра уезжаешь в Джорджию, решила отдать его тебе сегодня.

Она метнулась к своему рюкзаку и достала два па́рных дневника, фиолетовый и розовый. На ее лице играла головокружительная улыбка. У Мандей никогда раньше не было возможности что-либо купить мне, и я хотела быть ей благодарна, но вместо этого боролась с желанием швырнуть этот дневник через всю комнату.

– Зачем ты это сделала? – спросила я. – Ты же знаешь, что я пишу очень плохо!

Улыбка Мандей увяла.

– Да… но, может быть, если ты будешь практиковаться каждый день, то научишься. И мы обе будем это делать! Я собираюсь вести вот этот, видишь? – Она помахала в воздухе розовым дневником. – Начиная с нового года.

Она не видела шипы, таящиеся в ее милых поступках. Не видела так, как видела их я.

– Ну да, ладно. Конечно. В следующем году, – произнесла я, бросая дневник на стол, словно он жег мне руки.

Лицо Мандей вытянулось, она молча отошла в сторону. Наш пузырь съежился, и в этом не было ничего хорошего.

На следующее утро рядом никого не было. Мандей ушла. Этого следовало ожидать после того безмолвного укора, который я весь вечер выражала в ее адрес. К тому же всю ночь я ворочалась и металась в постели. Мне не хотелось ссориться с Мандей. Я злилась не на нее. Я злилась на себя. А теперь не увижу ее целую неделю и не успею извиниться до отъезда…

Снизу донесся негромкий смех.

Я на цыпочках вышла на лестничную площадку и выглянула через перила. Мандей и мама, обнявшись, сидели под красным пледом. По телевизору шел «Олененок Рудольф», на коленях у Мандей стояла миска с хлопьями. Мама поцеловала Мандей в висок и убрала косички ей за ухо. Потом посмотрела вверх, на меня, и улыбнулась.

– Доброе утро, Горошинка. Спускайся, посмотришь фильм вместе с нами.

Мандей напряглась и покосилась на меня, когда я затопала вниз по лестнице. Я села по другую сторону от мамы, приткнувшись ей под мышку. Мама улыбнулась и поцеловала меня в висок – так же, как целовала Мандей.

– Так приятно провести утро вместе с двумя моими девочками…

Мандей улыбнулась ей и снова уставилась в экран, потом усмехнулась и подтолкнула ко мне миску с недоеденными хлопьями. Жест доброй воли. Извинение.

Я улыбнулась в ответ и взяла миску.

– Спасибо.

Январь

Наверное, я не тот человек, с которым можно говорить о синяках.

Понимаете, я пару раз видела их на Мандей, тут и там. Но никогда не придавала этому особого значения. Они всегда появлялись после какой-нибудь физической активности. Я имею в виду, дети иногда ушибаются. Мы хулиганим, прыгаем, бегаем, падаем, и у нас появляются синяки. А иногда даже шрамы. Поэтому, если я замечала синяк или порез, это ничего не значило. Еще одна звезда на небе, ничего такого, из-за чего стоило поднимать тревогу.

Я читала отчет, что когда Мандей нашли, на ее теле было больше двух дюжин шрамов.

За год до прежде

Мандей, спотыкаясь, ввалилась в класс; ноги ее дрожали при каждом тщательно выверенном шаге.

– Доброе утро, Мандей, – сказала из-за своего стола мисс Валенте, заполняя листок присутствия. – Как прошли каникулы?

Мандей провела белым языком по потрескавшимся дрожащим губам, крепко прижимая учебники к груди. Мисс Валенте подняла взгляд, и выражение ее лица смягчилось.

– Мандей, у тебя все в порядке?

– Да, все хорошо, – едва слышно пробормотала та и прошаркала к месту рядом со мной. Мисс Валенте смотрела на нее долгим взглядом, изучая так, словно она была кем-то незнакомым. Мандей вцепилась в стол, как будто боялась, что он укатится от нее. Волосы ее были встрепаны сильнее, чем когда-либо, концы кос распустились и посеклись. Может быть, она забыла перед сном намазать волосы маслом?

Я прошептала:

– Большие новости? – «Ты в порядке?»

Она скосила на меня покрасневшие глаза, но ничего не сказала.

Мисс Валенте продолжала встревоженно смотреть на нее. Когда раздался звонок, она открыла рот, но снова закрыла, ничего не сказав.

Весь день Мандей вела себя, как зомби: она шаркала по коридорам, слепо натыкаясь на людей; на уроках сидела неподвижно, даже не потрудившись нагнуться за упавшим карандашом.

– Что случилось? – умоляюще спросила я во время обеда. – Что с тобой? Джейкоб опять что-нибудь выкинул?

Ничего. Ни малейших признаков жизни. Мне надоело разговаривать с пустотой, и мы просто молча сидели. Взгляд Мандей блуждал по ее собственным ладоням; она водила мизинцем по линиям на них. Ее обед остался нетронутым. «Что это она вдруг?» – гадала я. С ней вроде бы все было в порядке, когда я звонила ей от бабушки в Рождество. Она злится на меня?

После уроков я помчалась в библиотеку. «Мандей, наверное, больна», – твердила я себе снова и снова, успокаивая свои встревоженные нервы. Она пойдет домой, отоспится, и завтра ей станет легче.

Не пройдя и половины пути до библиотеки по Гуд-Хоуп-роуд, я заметила следующую за мной тень и резко остановилась.

– Что ты делаешь?

Мандей моргнула, глядя на меня. Самая большая реакция, которую я получила от нее за весь день.

– В библиотеку?

– Но… где Огаст? Ты собираешься просто взять и бросить его?

Она застыла, как будто я сказала что-то ужасное, потом с трудом выдавила ответ:

– Он… заболел. Мама… оставила его дома.

Именно так Мандей отвечала все следующие недели. Каждый раз, когда я спрашивала о нем, оказывалось, что он прикован к постели какой-то загадочной болезнью. К концу месяца Мандей постепенно пришла в себя, но продолжала уклоняться от всех вопросов о брате.

– Что такое с Огастом? – спросила я по пути в библиотеку, пробираясь через кучи почерневшего снега. Ледяной ветер холодил мои пальцы сквозь перчатки.

– Он болен, – ответила Мандей, сунув руки в карманы.

– Как, все еще? А врача вызывали?

– Да, – ответила она, хлюпнув замерзшим носом.

– И что он сказал?

Мандей втянула воздух сквозь зубы.

– Почему ты все время спрашиваешь про Огаста? Это не твое дело!

Тон ее был таким злобным, что я почти ощутила запах яда.

– Почему ты так со мной разговариваешь? Я просто спросила…

– Да ты постоянно спрашиваешь! Я же сказала тебе: он болеет! До тебя что, не дошло? Сколько раз мне это еще сказать?

Я застыла посреди улицы.

– Да что с тобой творится? – воскликнула я. – Это был просто вопрос!

Она резко развернулась лицом ко мне.

– И я тебе уже ответила! Какого черта ты все спрашиваешь и спрашиваешь?

– Наверное… потому, что он твой брат, и я…

– Вот именно! Он мой брат, а не твой. То, что у тебя нет своего брата, не значит, что ты должна париться из-за моего!

Семнадцатиградусный холод обжег мне легкие, когда я судорожно вдохнула воздух. Мандей почти сразу же сдала назад.

– Черт, Клодия, я не хотела. Извини.

– Неважно, – прорычала я, проходя мимо нее.

– Отлично, неважно. Тогда сама делай свою домашнюю работу! – закричала она, бросаясь в противоположную сторону.

– Отлично, и сделаю!

Это была наша первая ссора, и я понятия не имела, что сделала не так.

Прежде

В День Мартина Лютера Кинга наша церковь устраивала ежегодный благотворительный обед. Требовалось накормить почти триста человек, и это был один из самых хлопотных дней в году наряду с Рождеством и Пасхой.

Папа и другие мужчины расставляли в общем зале столы и стулья, подростки украшали и прибирали зал. Медиаотдел расставлял диджейское оборудование; из динамиков играли гимны, перемежавшиеся короткими выступлениями хора.

Конечно же, мама верховодила на кухне, и мне оставалось только помогать ей с соусами. Прихожанки, все в пластиковых фартуках и перчатках, стояли вдоль кухонного «конвейера»; они перчили курицу, нарезали овощи, скатывали рулеты и заворачивали в салфетки столовые приборы. В былые времена Мандей пришла бы помогать нам. Она любила готовить вместе с мамой, к тому же отлично умела чем-нибудь занять детей.

– Мисс Перл, как там овощи? – крикнула мама на другой конец «конвейера», доставая из духовки сковороду с курятиной. Ее волосы курчавились от жара печей. Мы занимались готовкой с самого рассвета, а столовая должна была открыться только через час.

– Почти готовы.

– Мисс Джанет, – позвал кто-то, – рис сварился!

– Отлично, мы почти закончили, – заметила мама, поливая курицу подливой. – Горошинка, ты слишком толсто режешь морковь. Если подать ее такими большими кусками, то на всех не хватит.

Нам хватило бы моркови на то, чтобы накормить весь город. Я знала это, потому что сама же и резала эту морковь.

– Да, мам, – пробормотала я, стирая рукавом пот со лба.

– И улыбайся! У этих людей куда больше поводов для грусти, чем у тебя.

Чувство вины – выигрышная карта. Я улыбнулась так широко, что показала все свои зубы.

– О-о-о, детка, не пугай людей! – Мама покачала головой и свободной рукой обняла меня за плечи. – Иди сюда, я кое-что быстро покажу тебе.

Она подвела меня к окну, выходящему на парковку. Очередь тянулась от дверей церкви до ворот и дальше по улице. Люди стояли на морозе; у некоторых куртки казались надутыми, словно пластиковые пакеты, от поддетых под них одежек, явно нуждавшихся в стирке. Остальные были закутаны в толстые серые одеяла. Папа вместе с несколькими другими прихожанами раздавал этим людям исходящие па́ром стаканчики с горячим кофе.

– Видишь? Мы с тобой могли бы стоять там. Некоторые из этих семей – не бездомные, но уже бог весть сколько времени не пробовали нормальной еды. Подумай о том, какое добро ты делаешь этим людям.

Среди взрослых я увидела несколько знакомых ребят из «Эд Боро», и мое сердце сжалось, когда я представила Мандей, стоящую там.

– Так что запомни, Горошинка: то, что у кого-то есть крыша над головой, еще не значит, что у них есть дом. У нас есть не все, но у нас есть многое, за что мы должны быть признательны. Понимаешь?

Мама сжала мое плечо, а я в ответ сдавила ее руку и кивнула.

– Хорошо. Мисс Аллен, заверните эти булочки, чтобы они остались теплыми и мягкими. Двери скоро откроются!

Когда все столы были расставлены, лампы зажжены, а еда разложена, мама дала папе сигнал. Двери отворились, и толпа повалила в зал, прямо к раздаточной стойке. Мама раскладывала по тарелкам ломтики курицы и ветчины в одном конце стойки, а я выдавала рулеты в другом. Люди были очень… благодарны и счастливы. Мама находила время поговорить почти с каждым, произнести несколько теплых слов и благословений. Она никогда не измеряла свое отношение к людям их происхождением или достатком.

Весь день кухонная команда металась туда-сюда, унося пустые кастрюли и принося полные. Закончив раздавать хлеб, я принялась разливать по стаканчикам кофе и чай. Маленькие дети носились кругами, напоминая мне об Огасте и Тьюздей. Вспомнив о них, я побежала наверх, в детскую комнату, и схватила из корзины пачку бумаги и несколько сломанных восковых мелков. Расчистив стол, сгрузила на него все и увидела, как просияли лица детей. Я рисовала карандашом смешные фигурки и показывала малышам, как их раскрашивать. Мне было приятно, что дети радуются и смеются. Я знала, что Мандей терпеть не могла, когда я постоянно справлялась об Огасте. Но если она была мне как сестра, то Огаст был как брат. Я скучала по ним обоим. Я скучала по этой части моей семьи.

Папа, улыбаясь, остановился возле нашего стола с раскрасками.

– Эй, Горошинка, мама тебя потеряла.

– Хорошо. Ты можешь проследить, чтобы они рисовали мелками на бумаге, а не на стенах? Научи их, как раскрашивать, не вылезая за контур.

Он хмыкнул.

– А почему ты думаешь, что я умею не вылезать за контур?

– Да, ты прав… Ну, тогда делай то, что проще всего, – хихикнула я и помчалась прочь, проскользнув за стойку. – Да, мам?

Вздохнув с облегчением, мама кивнула на мисс Шонду, стоящую рядом с ней.

– О, хорошо, что ты уже здесь. Подмени мисс Шонду, ей нужно отвезти свою мать домой. И прихвати из кухни последний поднос, ладно?

– Давай, я помогу, – вызвалась мисс Шонда, и я следом за ней прошла на кухню. – Я видела тебя в зале. Как славно, что ты развлекла детишек…

Я улыбнулась и пожала плечами.

– Ну, надо же было чем-то их занять.

Мисс Шонда достала из подогревателя последний поднос с ломтиками курицы.

– А где твоя кузина? Ну, та, которую ты приводила сюда каждый год в День Кинга?

– А… э-э… она не моя кузина. Это… моя лучшая подруга.

– Так где же она? Ей хорошо удается ладить с детишками.

– Она… уехала к отцу. Или к тете, не знаю точно, – выкрутилась я. Хотя все говорили мне именно это, оно казалось мне ложью. Огромной, гадкой ложью.

Я бросилась обратно к раздаточной стойке и заняла место мисс Шонды рядом с мамой.

– Не клади много, всего по ложке, – проинструктировала меня она. – Не нужно слишком нагружать тарелки.

К счастью, очередь начала редеть, и в итоге нам осталось обслужить всего нескольких человек.

– Здравствуйте, мисс Суаби, – улыбнулась мама.

Мисс Суаби. Тощая, как прутик, хрупкая старая женщина. Я сомневалась, хватит ли ей сил нести тарелку, наполненную едой.

– Здравствуй, Джанет, как поживаешь? – спросила она, сверкнув яркой белой улыбкой на гладком темном лице.

– Хорошо. А вы как? Не видела вас со Дня благодарения.

Мисс Суаби была одной из самых старых прихожанок, которые усерднее и громче всего молились во время проповедей пастора. Она глубоко и протяжно вздохнула.

– Что ж, я поживала неплохо. До тех пор, пока не пришло уведомление о выселении.

– О нет! Только не вам! – ахнула мама. – Я слышала об этом.

– Да, мэм. Я прожила в «Эд Боро» всю свою жизнь, и никогда не было никаких проблем. А теперь эти люди ходят вокруг и рассылают эти бумажки. Этот город плохо обошелся с нами. Они хотели заполучить эту землю столько, сколько я помню. Им проще вышвырнуть нас всех прочь и начать с чистого листа, чем все исправить.

– И что же вы будете делать?

– Пастор созывает экстренную встречу с городским советом, чтобы посмотреть, чем сможет нам помочь.

– Если я тоже могу для вас что-то сделать, дайте знать, ладно? Нечестно вот так выгонять людей из их домов.

– Спасибо, Джанет, ты очень к нам добра, – произнесла мисс Суаби, продвигаясь дальше вдоль раздаточной стойки. – А пока что просто молись за нас.

– Да, мэм, обязательно. Ах да, мисс Суаби, я хотела вас спросить: вы в последнее время не видели… Мандей Чарльз?

Я едва не выронила из рук ложку прямо на пол.

Мисс Суаби стояла перед лотком с овощами, напряженно размышляя.

– Мандей Чарльз?.. А, дочка Патти? Да, кажется, видела. У нее сейчас такие жутко осветленные волосы, верно?

Я подавилась воздухом, закашлялась и опустила голову, стараясь не ронять слезы в рис.

Мама вздохнула и изобразила фальшивую улыбку.

– Нет, мэм, она осветляла их уже давным-давно и вряд ли захотела бы снова.

– Хм-м, правда? Я могла поклясться, что видела ее только вчера. – Проблема была только в том, что у старых прихожан была ужасная память. Они могли заявить, будто что-то случилось вчера, хотя на самом деле оно произошло три года назад. – Тогда, хм-м… что ж, наверное, не знаю. Что-то стряслось? Они же живут от меня всего через пару домов.

Мама вздрогнула, продолжая улыбаться.

– Ничего страшного, мисс Суаби. Не беспокойтесь об этом.

– Я уверена, что с ней все в порядке. Никто так сильно не любит своих деток, как Патти.

– Вы правы. В любом случае, спасибо.

– Ну, ладно. Всего доброго.

Мама продолжала раздавать еду, но по ее напряженной улыбке и встревоженному лицу я поняла, что она о чем-то размышляет.

* * *

– Фу, ну и денек! – выдохнул папа, падая на диван в гостиной. Мы закончили уборку только к десяти часам вечера.

Мама включила свет на кухне, распаковала свои приправы и расставила их обратно в буфет. Зевнув во весь рот, я плюхнулась рядом с папой.

– Ты сегодня молодец, Горошинка, – похвалил он, обнимая меня за плечи.

– Спасибо, пап!

– Клодия, некогда расслабляться на диване, – крикнула мама из кухни. – Иди наверх и приготовься на завтра к школе.

– Да, мам, – вздохнула я. – Доброй ночи, папа!

– Доброй ночи, Горошинка, – отозвался он. – Утром я тебя отвезу.

Устав за день, но все еще чувствуя себя на подъеме, я помчалась в ванную. Приятно для разнообразия побыть полезной, отвлечься от своих проблем, которые казались мелкими по сравнению с проблемами других людей. К тому же было весело возиться с малышами, учить их раскрашивать картинки и танцевать.

Когда я начала наливать в ванну воду, снизу донесся мамин голос.

– Милый, что-то тут не так.

– Не так с чем?

– С Мандей.

– Господи, Джанет, снова-здоро́во…

Не выключая воду, я прикрыла дверь ванной и на цыпочках прокралась к лестнице.

– Знаю, знаю… но вспомни, милый, мы уже несколько месяцев не видели ее. Она не забегала к нам даже на праздники, вообще не показывалась. Это странно, как по-твоему?

– По-моему, нет, – фыркнул папа. – В этом городе тысячи человек, которых я не вижу каждый день.

– Это не то же самое, и ты это знаешь. Разве без нее все не кажется… как-то не так?

– Не так в каком смысле?

– Просто… слишком тихо, – запинаясь, выговорила мама. – Как будто чего-то… не хватает. Мы слишком заняты работой и школьными делами Горошинки…

– И именно на этом нам надо сосредоточиться. На учебе Горошинки. Это не шутки. Старшая школа, колледж… все это очень важно. А не то, что случилось или не случилось с ее подружкой.

– Но довольно странно, что она могла вот так взять и расстаться с Горошинкой.

Папа вздохнул.

– Ладно… я не хотел раньше этого говорить. Но, наверное, сейчас самое время.

– Ну, и что же?

– Люди меняются, Джанет. Даже дети. И, может… что ж, может быть, она просто больше не хочет дружить с Горошинкой. Может быть, они поссорились или случилось еще что-то, о чем мы не знаем. Может быть, до нее дошли те слухи… с прошлого года.

– Нет, я сомневаюсь, что такое могло случиться. Они же были неразлейвода.

– Но такое случается, Джанет. Особенно между девочками. В один день они лучшие подруги, а на следующий – враги. Мы все знаем, насколько… темпераментными бывают женщины.

– Хм, правда, что ли?

– Милая, ты знаешь, что я имею в виду. Даже сосчитать не могу, сколько подруг сменила за школьные годы моя сестра Пегги. Она играла в «если ты не сделаешь вот это и вот это, ты мне больше не подружка», наверное, несколько тысяч раз. Я со счета сбился.

Мама ничего не сказала. Мне хотелось, чтобы она возразила. Сказала ему, что мы с Манди были другими – мы были как сестры. Но ее молчание ощущалось подобно предательству.

– Я хочу сказать, что Горошинке, возможно, пора заводить новых друзей, – продолжил папа. – Перестать класть все яйца в одну корзину. Ей нужно больше общаться с людьми, а не сидеть все время дома, как какая-нибудь старая дева. И у нее хорошо это получается, ты же видела ее сегодня! Настоящая хозяйка вечера. Я думаю, если б Мандей была рядом, Горошинка не поговорила бы и с половиной тех людей, с которыми разговаривала сегодня. Они сидели бы вдвоем в уголке и болтали на своем странном языке.

Мама вздохнула.

– Полагаю, ты прав. Я просто такого не ожидала. Только не от Мандей.

– Что ж, иногда люди, которых мы любим сильнее всего, причиняют нам самую сильную боль. Клодия скоро пойдет в старшую школу, и ей нужно понять, что разочарования – всего лишь часть жизни.

* * *

Занятия в школе тянулись целую вечность. Каждый урок словно растягивался на несколько миль, а на душе лежала тяжесть, сравнимая с весом папиной фуры.

На обеденной перемене я проскользнула в туалетную кабинку, чтобы тайком поплакать. Я никак не могла выкинуть из головы вчерашний разговор родителей. Что, если папа прав? Что, если Мандей действительно больше не хочет дружить со мной? Но что я такого сделала, чтобы она меня настолько возненавидела и даже притворилась, будто меня не существует? А вдруг папа действительно прав? Или прав тот детектив? Вдруг Мандей и вправду сбежала?

Неужели та фотография действительно все изменила?

– Эй, кто тут рыдает в туалете? – раздался чей-то громкий голос.

Я прикусила язык, пытаясь сдержать всхлипы в надежде, что если я буду просто молчать, то стану невидимкой.

– Кто там? – Я узнала пронзительный голос Шейлы.

– Не знаю, – ответила Эшли.

Я утерла лицо. Как раз в этот момент кто-то зашел в соседнюю кабинку и залез на унитаз, чтобы заглянуть ко мне.

– А, это всего лишь Клодия, – произнесла Эшли, закатив глаза, а потом спрыгнула на пол и прищелкнула языком.

– И о чем она плачет?

– Наверное, тоскует по своей любовнице. Вспоминает, как они тут занимались всякими мерзостями.

Мою кожу словно опалило огнем. Я выскочила из кабинки и налетела прямо на Шейлу. Она оттолкнула меня и отряхнула руки.

– Эй, остынь! Ты ошиблась, я не по девочкам!

Эшли и вторая ее подружка захихикали.

– Да плевать, – прошипела я, пытаясь обойти ее. – Уйди с дороги.

– Или что? – фыркнула она. – Что ты сделаешь?

Я шагнула влево, но она повторила мое движение.

– Я с тобой не играю!

Шаг вправо – Шейла опять туда же.

– УЦошка! – бросила она. – Я слышала, ты теперь ходишь в Учебный центр.

Я отшатнулась назад, словно она ударила меня локтем в живот. Меньше всего на свете я хотела, чтобы именно Шейла из всех учеников в школе, из всех людей в мире узнала мою тайну. Как она это раскопала?

Шейла скривила губы.

– Погоди, это и вправду было так? Она делала за тебя домашку, а ты за это ей отлизывала? Ты поэтому плачешь? Потому что Мандей пропала, и больше некому за тебя делать задания, а ты слишком тупая, чтобы делать их самой?

Девушки сдавленно хихикали, как будто кто-то скрипел маркерами по белой доске.

– Да нет, не может быть, – поправила сама себя Шейла, покрутив головой. – Потому что на той фотке это она лижет твою киску.

При упоминании фотки вся моя ярость, все подавленные эмоции последних месяцев вырвались наружу. Я занесла кулак и попыталась ударить ее, но она уклонилась от моего жалкого тычка, и рука пронзила только воздух. Шейла толкнула меня с такой силой, что я отлетела, ударившись о дверцу кабинки и рухнув на пол. Комната вращалась перед глазами. Я попыталась встать, но Шейла схватила меня за волосы и куда-то потащила.

– Отпусти-и-и! – завизжала я, пытаясь пнуть ее.

– Подруга, брось это, – вмешалась Эшли, дергая Шейлу за руку. – Перестань. Она того не сто́ит.

– Эй, она пыталась меня ударить!

Шейла вздернула меня за волосы, словно куклу, и сунула головой в отвратительно пахнущий унитаз. Вскинув руки, я ухватилась за края, дрожа и соскальзывая.

– Помогите! – крикнула я. Мое лицо смещалось все ближе к воде по мере того, как Шейла с силой давила мне на затылок. Меня мутило от запаха мочи и чистящего средства.

– Шейла, прекрати, хватит! – упрашивала Эшли, дергая ее за плечи.

Еще никогда я не была в таком ужасе от своего отражения в воде.

– Нет, – всхлипнула я, мой голос эхом отдался в унитазе, руки дрожали от напряжения. Собрав все силы, я попыталась увеличить сопротивление, когда вдруг услышала голос ангела-спасителя.

– Эй, что здесь происходит? – рявкнула мисс Валенте, ее каблуки зацокали по выложенному плиткой полу. Шейла быстро выпустила меня. Слишком быстро. Рухнув на пол, я едва не врезалась зубами в край унитаза. Мисс Валенте распахнула дверцу кабинки.

– Клодия? – Она оглянулась на Шейлу, с невинным выражением лица стоящую в уголке.

– Мисс Валенте, она первая начала. Она меня толкнула, а потом попыталась ударить!

Я со стоном перевернулась навзничь. Мисс Валенте опустилась на колени рядом со мной и пощупала шишку, растущую у меня на лбу. Я крупно вздрогнула.

– Девушки, марш на обед, – приказала она. – Немедленно!

– А она что? – взвизгнула Шейла.

– Я отведу ее к медсестре, – отчеканила мисс Валенте, помогая мне встать на ноги.

– Разве вы не расскажете директору? Она пыталась меня ударить! Все это видели.

Мисс Валенте остановилась и мрачно посмотрела на нее.

– Ты хочешь, чтобы тебя отстранили от уроков? Вы все этого хотите?

Девушки замотали головами. Все, кроме Шейлы.

– А ей что, ничего не будет? Она первая меня ударила! – закричала та, топнув ногой.

– Так бывает, когда долго ворошишь осиное гнездо. Не жалуйся потом, что тебя покусали. Теперь иди в класс. Я больше ничего не желаю об этом слышать.

Злые слезы навернулись на глаза Шейле, и она вылетела из туалета. Остальные девушки бросились следом за ней.

Мисс Валенте помогла мне выпрямиться и вывела меня из кабинки, еще раз осмотрев.

– Клодия, ты действительно ударила Шейлу?

Я сглотнула.

– Нет… то есть я пыталась, но она такое обо мне говорила…

Мисс Валенте выдохнула, ее лицо затвердело.

– Я не хочу больше слышать о том, что ты дерешься. Никогда! Что, если б я не вошла? Что, если б вмешались другие девушки? Тебя могли бы серьезно покалечить!

– Но… они опять говорили о той фотографии со мной, – возразила я.

– Мне все равно. Это не повод для драки, – ответила мисс Валенте и указала вдоль по коридору. – Иди в кабинет медсестры, пусть она осмотрит твою голову. Немедленно.

Я выбежала из туалета. В крови у меня все еще бурлил адреналин, и лишь спустя несколько шагов я ощутила жжение над бровью, отдававшееся дергающей болью во всем лице.

Я вошла в кабинет медсестры и остановилась возле стола.

– Привет! – поприветствовала меня незнакомая молодая блондинка, стоявшая возле шкафчика с картотекой.

– А где мисс Орман? – выпалила я. В голове дико стучало.

– Кажется, еще не все знают, да? Она уволилась во время рождественских каникул. Я мисс Мозер.

– Мисс Мозер? – переспросила я.

Она подошла поближе, и улыбка ее погасла.

– Да. С тобой все в порядке? Идем, я тебя осмотрю, – сказала мисс Мозер, усаживая меня на кушетку. – Что случилось?

– Я… э-э… врезалась в стену… в спортзале.

– Ничего себе! Голова кружится?

– Немного.

– Видишь ясно? Сколько пальцев я показываю?

– Три.

– Хорошо. Давай я приложу лед, а потом проведем осмотр, – сказала она, хватая пакет со льдом из шкафчика в углу. Положив пакет на колено, разбила его, чтобы активировать ледяные капсулы, потом завернула в бумажное полотенце.

– Вот так, – прошептала мисс Мозер, осторожно кладя пакет мне на лоб. – Ты в курсе, есть ли у тебя аллергия на какие-нибудь лекарства – скажем, на аспирин?

– Точно не знаю.

– Тогда нужно свериться с твоей карточкой. Как тебя зовут, детка?

Я не планировала ничего заранее. Это даже не приходило мне в голову, пока с губ не сорвалось совсем не мое имя:

– Мандей Чарльз.

Мисс Мозер кивнула и улыбнулась.

– Приятно познакомиться, Мандей.

«Я могу сыграть на этом», – промелькнула мысль. Люди нас все время путали.

Мисс Мозер обошла стол и открыла картотеку ключом, висевшим у нее на шее. Может быть, в личном деле Мандей найдется еще один адрес или номер телефона… Какие-нибудь контакты на экстренный случай… Скажем, ее отца или тети.

– А, вот и ты, – сказала мисс Мозер, доставая карточку. Просмотрела записи о Мандей, прищурилась и приоткрыла рот.

– Погоди-ка секунду, – произнесла она, понизив голос. – Я закрою дверь.

Выглянув в коридор, она закрыла дверь и быстрым движением заперла ее.

– Мандей, мисс Орман оставила тут приписку… там сказано, что время от времени ты можешь приходить сюда. С тобой все в порядке?

Ледяной пакет внезапно показался мне еще холоднее.

– Да, я в порядке. Просто голова немного болит.

Лицо мисс Мозер выражало беспокойство, она нервно моргала.

– Э-э… ты не хочешь показать мне еще что-нибудь?

– Например?

– Например… другие травмы, которые у тебя могут быть… тебе не нужен более тщательный осмотр? У тебя нет синяков или ушибов?

«Те отметины на спине Мандей», – подумала я, и пакет выскользнул у меня из пальцев.

– Нет, все в порядке. Просто ударилась головой.

– Мандей, обещаю, ты можешь честно говорить со мной, и это не выйдет за пределы этого кабинета. Так же, как с мисс Орман.

– Все хорошо, – сказала я с болезненной улыбкой. – Только… э-э… у вас нет номера моего папы?

Мисс Мозер снова раскрыла карточку Мандей и принялась листать страницы. Почему папка такая толстая?

– Извини, милая, – вздохнула медсестра, – тут записана только твоя мама. Он тебе нужен?

– Нет, я просто хотела позвонить ему, чтобы маме не пришлось… отпрашиваться с работы и забирать меня. Но у меня все хорошо. Наверное, я уже могу вернуться на урок.

Она положила руку мне на плечо, взгляд у нее был обеспокоенный.

– Ты уверена? Пару минут назад ты сказала, что у тебя кружится голова.

Я выпрямилась, смаргивая звездочки, вспыхнувшие перед глазами.

– Да, все в порядке.

– Что ж, давай я хотя бы аспирин тебе дам.

Мисс Мозер достала из шкафчика пузырек с таблетками и наполнила чашку водой из кулера.

– А почему уволилась мисс Орман? – спросила я.

– Она вышла на пенсию и уехала во Флориду к дочери, – ответила медсестра, протягивая мне две таблетки и чашку. – У тебя же сохранился ее номер, верно?

Я сглотнула таблетки, не запивая их.

– Нет, я его, кажется, потеряла… А у вас его нет случайно?

После

Дорогая Мандей!

Помниш, в прошлом году клип с выступлением пятой группы победил в программе «Доброе утро. Америка!»? Теперь я знаю по чему. Мисс Мэнис заставляет нас работать еще болше, чем обычно! Она даже добавила еще практики. Не знаю как я справлюс. Я знаю, что сказала бы ты если бы была тут: «Просто брось». Но я не могу бросеть. Танцы – все, что у меня осталос без тебя.

– Клодия, тебе нужно полностью выпрямить руки, – поправила мисс Мэнис; ее голос звучал лишь на йоту громче музыки, льющейся из динамиков. – И следи за тем, как делаешь разворот.

Зрители всегда любили пятую группу. Поэтому нам нужно было быть лучшими, синхронизировать все, вплоть до простого поворота головы. Я привыкла упражняться вместе с Мандей. Она была зеркалом, необходимым мне, чтобы заставить себя выглядеть безупречно в школе и за ее пределами. Без Мандей мое несовершенство словно бросалось всем в глаза – словно океанская вода из лазурной сделалась морковно-оранжевой.

– Хорошо, девушки, давайте начнем с самого начала.

Мы выстроились в две линии в дальнем конце студии. Меган стояла рядом со мной, положив ладони на бедра, привычно поставив ступни в первую позицию и внимательно глядя на мисс Мэнис. Она ни слова не сказала мне после той встречи в торговом центре, да я особо и не ожидала от нее чего-то.

– Она почти ничего не говорит, заметила? – прошептала Шеннон, стоящая позади Меган.

– Я бы тоже не стала, – пробормотала та, даже не глядя в мою сторону, когда еще одна девушка с коварной улыбкой влезла в их разговор. – Но вы слышали, что сказала мисс Мэнис: оставьте ее в покое.

– Ты думаешь, она уже знает?

Меган покосилась на ту девушку.

– Ага, а почему тогда Майкл спрашивал про нее пару дней назад?

Меган резко повернула голову.

– Перестань, Кит-Кат.

– Чего? Что я такого сказала?

– А я говорю: перестань, – прорычала Меган.

– Слушай, что с тобой такое?

Когда занятие окончилось, я помчалась в раздевалку, чтобы переодеться до того, как придут другие девушки. С размаху впрыгнув в кроссовки, схватила пальто и выбежала в вестибюль. Там, возле лифтов, уже стояла Меган.

– Нам нужно поговорить, – отрывисто произнесла она.

Я сглотнула.

– Э-э… ладно.

Вслед за ней я прошла в пустую комнату в дальней части студии. Сквозь стену доносилась музыка – там шел урок у четвертой группы. Эта музыка была достаточно громкой, чтобы никто не услышал, как Меган будет выворачивать меня наизнанку за то, что я глазела на ее парня.

– Я хочу тебя кое о чем попросить, – сказала Меган, запирая дверь и прислоняясь к ней.

Мне пришлось отступить на несколько шагов, чтобы между нами было некоторое пространство.

– Э-э… хорошо.

Она скрестила руки на груди и сделала глубокий вдох.

– В тот день в ТЦ… ты… ты никому не говорила, что видела меня там?

Я моргнула, не уверенная, правильно ли ее расслышала.

– Нет.

Она кивнула.

– Хорошо. Вот и не говори.

Ее слова словно ударили меня под дых, и я сделала шаг назад.

– А почему… ты спрашиваешь?

Она закатила глаза и вздохнула.

– Потому что я наврала маме, что у меня дополнительная сольная репетиция, чтобы она не знала о моей встрече с Кэмом.

Я снова моргнула, и с моих губ сорвался смешок, превратившийся в настоящий смех.

– Что смешного?

– Стало быть, ты пошла в ТЦ, чтобы почилить[20] со своим парнем?

Она хмыкнула.

– Да, знаю, это было глупо. Но мы с ним можем встречаться только в его машине или у него дома, а мне просто хотелось куда-нибудь пойти. Как будто мы настоящая пара.

– Хорошо, не волнуйся, я никому не скажу. Тебе скорее нужно волноваться насчет Майкла. Он всех знает.

Уголки губ Меган дернулись вверх.

– Поверь, я знаю способ заткнуть Майкла. На его счет я даже не беспокоилась.

За год до прежде

Мандей распробовала сладкий вкус популярности и жаждала вкусить еще.

Каждый день она пыталась заговорить с кем-нибудь новым – чтобы быть заметной, чтобы выделиться. Каждый день ее голова была полна новых идей, как снова оказаться в центре внимания. Бизнес с плетением кос провалился, Джейкоб в коридорах бросал на нее убийственные взгляды, и ей требовалось изобрести что-нибудь новое. Что-нибудь крутое и сногсшибательное.

– Кажется, я хочу покрасить волосы, – заявила она по пути в библиотеку.

– Ха! Правда? А твоя мама разрешит?

– А ей все равно, – сказала Мандей, роняя свой рюкзак возле стола.

– Ну да… а мне мама ни за что не позволила бы. Она убьет меня, если я просто попрошу о таком.

Лицо Мандей напряглось, зрачки сузились, прямо как у мамы, когда та возвращалась от окулиста. Моя подруга сидела неподвижно, словно находясь за много миль отсюда.

– Ну, и в какой цвет ты хочешь покраситься? – спросила я, возвращая ее на землю.

Ей понадобилось несколько секунд, чтобы ответить с усмешкой:

– В блонд.

– В блонд? Ну и шуточки! У тебя никогда не получится такой цвет, как у белых!

– Не такой светлый, как у них. Скорее, как у Бейонсе. Я хочу выпрямить волосы, но только наполовину. – Мандей облизнула губы, жаждая недостижимого. – Во всей школе нет ни одной девушки с таким блондом, какой будет у меня. Я буду первой!

Остаток дня мы провели, листая журналы и сайты в медиазале и выискивая примеры идеального цвета. Это должен был быть правильный оттенок золотисто-желтого с капелькой каштаново-рыжего. Мы решили, что так будет более натурально. В конце дня я одолжила Мандей пять долларов, чтобы она купила упаковку краски и осветлителя в магазине «Все по доллару».

В то воскресенье я звонила ей перед церковью, после церкви и во время обеда. И каждый раз она была занята борьбой со своими волосами.

Больше восьми часов. На всех сайтах писали, что краску нельзя держать на волосах больше двадцати минут. Когда настало время ложиться спать, я расхаживала по комнате, размышляя, как уговорить папу отвезти меня в «Эд Боро». Мандей никогда раньше не красила волосы и даже не стригла их сама. Миссис Чарльз всегда отводила ее к какой-то женщине, жившей через несколько домов от них, и та за двадцать долларов приводила волосы Мандей в порядок. Я могла по пальцам одной руки сосчитать, сколько раз она побывала в доме той женщины.

Утром я ждала возле шкафчиков, желая первой увидеть результат. Я перекатывалась с носка на пятку, а желудок мой подпрыгивал. Мандей следовало заняться покраской волос у меня дома, так бы я смогла помочь ей.

Она появилась за считаные минуты до звонка. На ней была моя розовая вязаная шапочка; устремленные в пол глаза остекленели, искорки из них пропали. На помятом воротнике белой блузки виднелось желтоватое кольцо пота.

Я решила, что Мандей, должно быть, была слишком занята своими волосами, чтобы позаботиться об одежде.

– Привет, – пробормотала она. Я широко улыбнулась.

– Ну и как? Показывай быстрее!

Она вздохнула, открыла свой шкафчик и сунула туда пальто. Когда захлопнула дверцу, я едва не закричала.

– Клодия, – произнесла Мандей, глядя на меня большими грустными глазами, – какого они цвета?

Ее волосы были неистового жгуче-оранжевого цвета, у корней переходя в ржаво-бордовый. Залитые лаком для волос, сгоревшие, жесткие на ощупь; их посеченные кончики требовали немедленной стрижки. Даже глядеть на Мандей было больно.

– Они… дру… гие… – выдавила я, пытаясь сделать вид, что все круто. Жаль только, что она сняла одолженную у меня шапку.

Плечи у нее поникли.

– Кажется, я все испортила, – произнесла Мандей. – Инструкция была… такая непонятная…

– Ну… ты знаешь, девушки часто портят себе волосы. Это ерунда.

– Правда? – с сомнением спросила она, касаясь жестких кончиков волос.

Прозвенел второй звонок, и я, схватив ее за руку, потащила в сторону класса.

– Ну да! Моя мама сама красит волосы. Может быть, она сможет помочь… все исправить.

Мандей пыталась сделать вдох, как будто в первый раз за день задействуя свои легкие.

– Ладно.

«Иди домой! Выберись из школы через черный ход», – следовало сказать мне хотя бы просто для того, чтобы спасти ее. Но вместо этого я первой вошла в класс мисс Валенте. Мандей плелась следом за мной.

– Доброе утро, де… вочки. – Мисс Валенте пыталась справиться с потрясением.

В мертвой тишине Мандей проскользнула на свое место. Если б у кого-нибудь упала булавка, это было бы слышно; взгляды всего класса были прикованы к пылающей шевелюре Мандей. Словно не замечая этого, она откашлялась и раскрыла тетрадь. Я стиснула зубы и закрыла глаза, зная, что случится через три, две, одну…

– Йо! Что это у тебя с волосами? – начал Тревор. Все засмеялись.

– Ребята, прекратите, – предупредила мисс Валенте.

– Но вы посмотрите на ее волосы…

– Тебе следует беспокоиться не о ее волосах, а о своих оценках. И своем внешнем виде.

– О-о-о! Мисс Валенте запала на тебя, приятель!

Взрывы смеха отдавались даже в коридоре.

– Ну, я не виноват, что она пришла в школу с костром на башке, – хмыкнул Тревор, указывая на Мандей. Ее нижняя губа задрожала. Она повернулась и посмотрела на Джейкоба, сидящего в дальней части класса. Лицо у него было каменное, он даже не моргал.

Мандей вскочила и выбежала из класса. Я бросила сердитый взгляд на Джейкоба, скривившего губы в довольной улыбке.

– Мисс Валенте!.. – Мой голос сорвался.

Она мрачно кивнула, и я выскочила из класса.

– Мандей, подожди! – окликнула я, несясь вслед за ней по коридору. Она только ускорилась. Длинные ноги позволили ей без труда оторваться от меня, и мне пришлось приложить больше усилий, чтобы не отстать. Она свернула в туалет, забежала в самую большую кабинку и заперлась там.

– Мандей, – задыхаясь, выговорила я и тихо постучалась в дверцу. – Мандей, выходи. Это всего лишь я.

– Нет! Я не могу, – прорыдала она. – Боже, какая же я дура!

– Нет, ты не дура, – возразила я, прислонившись лбом к дверце. – Открой. Пожалуйста!

Тишина.

– Мандей, открой дверь! – Я подергала за ручку. Снова тишина.

– Отлично! – Я плюхнулась на пол, легла на живот и проползла под дверью.

– Клодия, ты чокнулась? Ползаешь по грязному полу!

Я посмотрела на нее снизу вверх и поднялась на четвереньки. Мандей смотрела на меня дикими глазами, а затем расхохоталась, утирая слезы с лица.

– Да ты издеваешься! – выдавила она между всхлипами.

– Я? Это ты заставила меня бегать за тобой по всей школе и врываться в туалет на манер полицейского штурмовика, – проворчала я. – И ты знаешь, что я по-другому не могу.

Она вздохнула, ее улыбка угасла. Мандей прислонилась к стене и сползла по ней на пол рядом со мной, медленно, точно падающий лист.

Мы сидели бок о бок, как в нашей палатке, и молчали. Она накручивала на палец прядь своих волос.

– Он сказал, что я была бы очень красивой… если б у меня волосы были светлее. Что я была бы дико сексуальной… если б выглядела, как Бейонсе. Он хотел бы быть со мной по-настоящему, если я стану похожа на нее.

– Кто? Кто тебе это сказал?

Мандей, спрятав лицо в ладонях, выдохнула:

– Джейкоб.

– Ты снова с ним общалась? Почему ты мне не рассказала?

– Наверное, я… хотела, чтобы это был сюрприз. Но я все испортила.

– Ты не виновата.

Она горестно сморщилась.

– Нет, Клодия… виновата только я. Я виновата во всем этом. Во всем! Я просто думала, что если б… если б мы с ним были вместе… все стало бы лучше. Но…

– Лучше? О чем ты говоришь?

Она попыталась заговорить, но слова застревали у нее в горле и не шли наружу. Я поверить не могла. Ее все-таки сломали. Вытащили из ее пузыря и выдавили из нее жизнь. Она согнулась вдвое и повалилась на пол, уткнувшись лицом мне в колени и тихо всхлипывая. Я гладила ее по волосам, точно щенка. Джейкоб довольно подло заставил ее испортить себе волосы.

Все неприятности, случившиеся с нами за последние несколько месяцев, произошли из-за Джейкоба. Как она может этого не видеть?

Любовь действительно ослепляет людей.

– Забудь о Джейкобе, хорошо? Забудь вообще обо всех этих тупицах! На следующий год мы поступим в школу Баннекера, будем в танцевальной группе, а они так и останутся никем. До тех пор, пока не выпустимся оттуда, мы всегда будем вместе – ты и я. Ладно?

Мандей открыла заплаканные глаза и посмотрела на меня.

– Да. Только ты и я, – всхлипнула она, вытирая мокрое лицо о мою юбку.

– Фу! Ты что, размазала по мне свои сопли?

– Ага, – хмыкнула она, и сквозь ее слезы проглянула улыбка.

– Засранка! – засмеялась я. – Поверить не могу, что ты…

Яркая вспышка, отразившаяся в ее глазах, заставила Мандей зажмуриться.

– Эй! Что за хрень?

Я резко задрала голову, но ничего не увидела. Мы выскочили из кабинки, но никого не обнаружили.

– Что это было? – спросила Мандей, проверяя каждую кабинку.

– Похоже на вспышку камеры.

Мандей выглянула в наполовину закрашенное окно возле раковин.

– Может, это было снаружи? Молния?

Я подавила встревоженный вздох и посмотрела на потолок.

– А может, лампочка взорвалась?

Мы встретились взглядами, ощущая внутри одинаковое покалывающее чувство: что-то не так. Слишком подозрительно.

Зазвенел звонок на перемену, и я вскрикнула. Мандей съежилась и медленно отступила обратно в кабинку.

– Я не могу выйти отсюда, – всхлипнула она, поднимая руку, чтобы коснуться своих волос, как будто они жгли ее. – Не могу смотреть на него, когда я такая!

– Но… мы не можем прятаться здесь вечно.

– Еще совсем чуть-чуть! – взмолилась она. – Пожалуйста!

Я вздохнула и вошла в кабинку следом за ней.

– Ладно. Еще один урок.

* * *

Смешки и поддразнивания продолжались до конца недели. В пятницу мама отвела Мандей к хорошему парикмахеру. В первый раз моя подруга оказалась в настоящем салоне красоты с раковинами, сушилками для волос, шампунями и краской. Ее волосы были спасены, и их даже не пришлось сбривать налысо. Остаток недели мы провели за просмотром «Ютьюб»-роликов со старыми выступлениями гоу-гоу-групп, отработкой танцевальных движений, поеданием говяжьего жаркого и бананового хлеба, приготовленных мамой. Я накрасила ногти Мандей глянцево-серебристым лаком с голубоватыми стразами, а она заплела мне две французские косы. Мы снова вернулись к обычному образу жизни – в своем пузыре, в безопасности, понятия не имея о том, что нас ждет… утром в понедельник.

Прежде

– Держи ноту! Держи! Держи! Нет, не так! – закричал папа поверх своих барабанов-конга, и все остальные инструменты смолкли. – Повторим с самого начала!

Папа вступил первым, стуча загрубевшими ладонями по туго натянутой коже барабанов. Трудно описать, какие ощущение гоу-гоу вызывает в животе. То, как безумный калейдоскоп из гитары, саксофона, барабанов и ковбелла[21] заставляет переступать ногами в такт, словно в тебя вселился некий дух.

Папа привел меня к дяде Робби посмотреть на репетицию нового сета. В День святого Валентина они должны были выступать в театре Говарда, на разогреве у «Бэкъярд бэнд» и UCB. Мама не разрешала мне ходить на выступления гоу-гоу-бэндов, потому что там слишком опасно. Но я бы отдала что угодно, лишь бы оказаться в первых рядах зрителей, может, даже с плакатом, на котором написано мое имя, чтобы выступающие выкрикивали его со сцены – я слышала такое на старых папиных записях.

– Ладно, парни, давайте сворачиваться.

Все согласились и начали паковать инструменты. Я натянула свое пальто и подала папе бутылку с водой. Он утер пот с лица.

– Фух!.. Спасибо, Горошинка. Я уже не так молод, как раньше. Эти репетиции меня выматывают!

Мы молча направились по подъездной дорожке к машине; затвердевшие остатки снега хрустели у нас под ногами, словно стекло. Температура воздуха упала примерно до минус десяти.

– Что ж, это было неплохо, – произнес папа, похлопывая меня по спине. – Для разнообразия выбраться из дома… Ну, как тебе наша новая композиция? Как думаешь, твоим друзьям понравится?

Я сунула руки в карманы.

– Подростки… почти не слушают больше такие вещи, пап.

Он вздрогнул, как будто я ударила его.

– Да, знаю. Но… ты же по-прежнему их слушаешь, верно? Пока у меня есть моя фанатка номер один, я в выигрыше! К тому же гоу-гоу – это не проходящий каприз моды, а наша культура! Это твои корни, и ты помогаешь их поддерживать. Молодежь часто забывает о своих корнях, но – это то, что всегда возвращает тебя домой.

– Да, наверное, – пробормотала я. Мое дыхание превращалось в пар.

– С тобой все в порядке, Горошинка? Ты в последнее время ужасно тихая.

– Все хорошо, пап. Я просто… задумалась.

– Вот как? А я вот думаю, откуда у тебя эта шишка и кого мне прибить?

Я коснулась круглой красной припухлости на лбу пальцем, затянутым в перчатку.

– Я же говорила, пап, что врезалась в стену в спортзале. Даже не больно.

– Хм-м… Твоя мать тоже не купилась на эту историю. Мы стараемся оставить тебя в покое и предоставить самой справляться со своими делами. Ты большая девочка, но мне уже давно хочется заехать в твою школу и посмотреть, кто из этих днищ обижает мою дочь.

Я молча уселась в машину, надеясь, что папа просто оставит эту тему. У меня не было сил притворяться, будто я не чувствую себя полудохлой рыбой, плавающей в своем пузыре.

Папа запрыгнул на водительское сиденье и включил двигатель, давая ему прогреться. Из вентиляционной решетки подуло холодным воздухом, и я плотнее завернулась в шарф.

– Выкладывай, Горошинка, – продолжил папа. – Ты же знаешь, что можешь поговорить со мной о чем угодно, обо всем, что тебя беспокоит.

– Ничего такого, папа, – ответила я. – Разочарования – часть жизни, верно?

Он поднял четко очерченную бровь.

– А-а-а… так ты это слышала, да? Похоже, надо установить в нашем доме звукоизоляцию.

– Похоже, надо.

– Что ж, это не значит, что ты не можешь поговорить со мной. Раньше ты рассказывала мне обо всем.

Я колебалась, не зная, с чего начать, но в конце концов сдалась.

– Ты решишь, что я веду себя как ребенок. – Я фыркнула, глядя в заиндевевшее окно.

Папа вздохнул, тронул машину с места и включил радио. Он поехал домой длинной дорогой, через северо-запад Вашингтона, мимо монументов, Национальной аллеи, обрамленной зданиями Смитсоновского музея, мимо Капитолия и Белого дома. Он прожил здесь всю свою жизнь, но свет, отражающийся от этих величественных мраморных зданий, все еще гипнотизировал его. По сравнению с этим морем света наша часть города казалась ужасно темной, как будто день в один миг превратился в ночь.

Папа барабанил пальцами по рулевому колесу.

– Слушай, я когда-нибудь рассказывал тебе о том дне, когда ты родилась?

Я вздохнула.

– Ты про то, как мама рожала девятнадцать часов и едва не сломала тебе руку, а твои барабанные перепонки чуть не лопнули от крика, пока ты наконец не уговорил ее позволить врачам сделать ей кесарево?

Он хмыкнул.

– Наверное, ты много раз слышала это, да? А как насчет того времени, когда твоя мать была беременна? Об этом я рассказывал?

Я нахмурилась.

– Мной или… другими детьми?

Папа поморщился и стиснул руль.

– Тобой. Только тобой.

Я мягко коснулась его плеча.

– Нет, пап, никогда не рассказывал.

Он кивнул и сделал глубокий вдох.

– Так вот, ты отчаянно хотела вылезти из ее живота. Пиналась от рассвета до заката. Я видел, как твои крошечные ножки пытаются пробиться сквозь ее кожу. – Он усмехнулся. – Ты устала выпекаться и готова была выйти в мир. Была готова к этому большому приключению. Я сказал: «Джанет, может быть, ты родишь первую девочку-нападающую для нашей футбольной команды».

Мы оба засмеялись, но его улыбка быстро угасла. Он глубоко вздохнул.

– Но это едва не убило ее – то, как она пыталась удержать тебя в себе. Утренняя тошнота длилась все эти месяцы. Головная боль, рвота, судороги… она практически все время лежала, и ложные схватки были почти каждый день. Дважды она попадала в больницу с… кровотечением. Выглядела она просто ужасно. Клаустрофобия может начаться очень рано, еще в утробе матери. Тебе хотелось выбраться. Отчаянно. И когда ты запросилась наружу на несколько недель раньше, никто не был уверен, что ты переживешь это… и было большим облегчением, когда ты наконец-то оказалась вне ее тела.

Мне резко стало плохо, когда я представила, как больно было маме. А мне не хотелось, чтобы ей было больно.

– Почему ты никогда раньше мне это не рассказывал?

– Мама мне не велела, – признался он.

– Я навредила ей? Поэтому она больше не может иметь детей? Из-за меня?

– Вот видишь, именно поэтому мама не хотела тебе говорить. Она знала, что ты начнешь винить себя. Ты хорошо умеешь все брать на себя. Но нет, Горошинка, это не из-за тебя. Ты не виновата. Просто ее тело не могло справиться с кем-то настолько целеустремленным. Твоя мать ни на секунду не жалела о твоем рождении. А когда тебя достали из нее, ты просто сияла. Куда бы мы тебя ни брали, ты освещала собой все вокруг. Люди не могли на тебя насмотреться, ты зажигала в них жизнь. Как будто ты пришла в этот мир с особенной целью, с миссией – делать так, чтобы другим становилось лучше. И хотя твоей подруги с тобой больше нет, мне кажется неправильным переставать из-за этого жить. Ты была создана для того, чтобы озарять мир, а не сидеть дома. Не могу подобрать слова, чтобы сказать это правильно, но именно этого я хочу для тебя, Горошинка.

Я сглотнула и переплела пальцы.

– А что, если я провалила свою… миссию? Что, если я не такая особенная, какой ты меня считаешь?

Папа протянул руку и сжал мою ладонь.

– Что ж, я рядом, чтобы подхватить тебя, когда ты можешь упасть. Именно для этого и нужны отцы.

Слезы навернулись мне на глаза.

– Спасибо, пап.

Он торжествующе улыбнулся.

– Вот так! Может, остановимся и купим еды?

– По-моему, мама должна что-то готовить…

Папа ухмыльнулся.

– Да, но я хочу жареного риса. Так что давай завернем за ним. Только не говори своей матери.

– Хочешь, чтобы я соврала? – я засмеялась.

– Не-ет, ни за что. Просто пусть это останется нашей маленькой тайной.

Папа свернул на парковку у кафе мистера Чанга. Когда я вылезла из машины, холодный ветер ударил мне в лицо, едва не приморозив мои веки к глазным яблокам. Я помчалась к кафе, чтобы поскорее оказаться в тепле, и врезалась прямо в нее.

– Эйприл! – ахнула я.

Она сделала шаг назад, чтобы сохранить равновесие и не упасть.

– Черт, Клодия! Смотри, куда…

Дверь распахнулась снова, и папа вошел в кафе следом за мной.

– Эйприл, – с улыбкой произнес он.

Она запрокинула голову, чтобы взглянуть на него; лицо ее застыло.

– Здравствуйте, мистер Коулман, – хрипло произнесла Эйприл и сместилась назад, пытаясь спрятать что-то за спиной.

Или кого-то.

Маленькая Тьюздей высунула голову из-за спины сестры. При каждом шаге ее маленькие серые кроссовочки вспыхивали ярко-розовыми огоньками.

– Тьюздей! – улыбнулась я. Она выскочила из-за спины Эйприл и метнулась ко мне, обхватив обеими руками за талию. На ее личике в форме сердечка сияла счастливая улыбка. Я обняла ее в ответ, чувствуя, как ее косточки выпирают под тонким пальто, – это все равно что обнимать скелет.

– Привет, Клоди-я! – выговорила Тьюздей.

Я присела на корточки, чтобы оказаться с ней на одном уровне, и поцеловала ее в щечку. До этого я и не осознавала, как сильно скучаю по ней. Как сильно я скучаю по ним всем, моим названым сестрам и брату. Я сделала вдох – и учуяла кислую вонь, заставившую меня резко выдохнуть. От Тьюздей пахло подгузником, который не меняли весь день. Я посмотрела на Эйприл, вертевшую в руках свою сумку.

– Тьюздей! Как поживаешь, малышка? – спросил папа. – Давай пять!

Она зарделась и с хихиканьем подпрыгнула, чтобы хлопнуть крошечной ладошкой по огромной ладони папы.

– Ух ты, ну у тебя и мышцы! – Папа улыбнулся Эйприл. – Как дела, Эйприл? Давно не виделись.

Та напряглась, стараясь выдавить улыбку, и привлекла сестру к себе.

– Хорошо, – пробормотала она, быстро переводя взгляд с двери на нас и обратно, словно готовая в любой момент схватить Тьюздей и бежать. И, судя по этому взгляду, ловить ее было бесполезно.

– Ну, Тьюздей, а как поживает Мандей? – спросил папа. – Мы ее давно не видели.

– Хорошо, – ответила она, с застенчивой улыбкой отворачивая лицо.

– Так она вернулась домой? – спросила я, глядя в каменное лицо Эйприл.

– М-м-м, – протянула Тьюздей, кивая.

– Да? И чем же вы все занимаетесь?

– Просто играем, – Тьюздей хихикнула.

– Так ты играешь с Мандей? – выпалила я, наклоняясь к ней. Тьюздей кивнула.

– Да. Но она всегда прячется в шкафу.

Эйприл приоткрыла рот, посмотрела на папу, затем на меня и положила дрожащую руку на плечо Тьюздей, еще теснее прижимая ее к себе.

– О-о-о! Прятки! – папа засмеялся. – Ха, когда-то и я любил в них играть, когда был в вашем возрасте.

– Здесь тебе не игра, Тью-Тью, – сказала Эйприл, давясь сухим смешком. – Извините, мистер Коулман, Тьюздей с вами просто шутит. Она знает, что Мандей сейчас у нашего папы.

– По-моему, ты говорила, что она у тети? – выпалила я.

Эйприл расправила плечи, сощурилась и крепче вцепилась в Тьюздей.

– Ты, наверное, плохо меня расслышала.

– А как дела у вашего отца? – спросил папа, по-прежнему не замечая дрожащих рук Эйприл. – Его я тоже давно не видел.

– У него все отлично, – ответила она, и уголок ее губ дернулся. – Извините, но нам надо идти. Мама ждет нас.

– Ну ладно, пока. Всего вам хорошего. Передай Мандей, чтобы обязательно заскочила к нам, когда вернется.

Тьюздей продолжала смотреть на меня, и глаза ее были точь-в-точь как у Мандей – спокойные и безразличные, но при этом жаждущие. Она схватила меня за руку и сжала.

– Ты придешь поиграть с нами?

Мое сердце забилось чаще, и я наклонилась к ней.

– Да, я скоро приду. Обещаю.

Избегая моего пристального взгляда, Эйприл снова ухватила Тьюздей за руку и выволокла наружу, на холод.

Февраль

Слухи рождаются с такими длинными ногами, что способны пробежать милю меньше чем за минуту.

Слухи поедают мечты без соли и перца.

Слухи не имеют срока давности.

Слухи могут быть смертоносными.

Слухи могут убить тебя.

Есть слух, что Вашингтон построен на болоте и медленно погружается в трясину. Вот почему влажная жара липнет к коже, словно жидкий цемент. Вот почему белые тучи комаров роятся, словно библейская саранча. Вот почему аллигаторы выползают из канализации и едят бродячих животных и детей, оставленных в колясках.

– Все это неправда, – сказала мне мама, когда я стала прятаться.

– Откуда ты знаешь? – спросила я.

Она пожала плечами, выбирая свежую кукурузу для барбекю в честь Дня поминовения.

– Я сама это все проверяла. Думаешь, я стала бы растить своего ребенка на болоте? – Она хмыкнула. – Нельзя всегда верить тому, что говорят люди. Надо самому докапываться до правды.

Прежде

По понедельникам крохи надежды выскальзывали из моего мозга вниз по пищеводу, в желудок и наполняли меня, словно миска маминого супа. «Сегодня она появится», – думала я, стоя у своего шкафчика и отсчитывая секунды. Когда прозвонил звонок, а она так и не появилась, моя надежда превратилась в ужас. Без Мандей внутри нашего пузыря словно образовалась огромная пустота. И в этой пустоте я могла бегать кругами, так и не наткнувшись на себя.

Найти Мандей. Найти Мандей. Найти Мандей.

– Мисс Валенте, можно поговорить с вами пару минут? – спросила я, заглядывая в ее классный кабинет после звонка с последнего урока. Она заправила за ухо прядь волос и вздохнула.

– Входи, Клодия. Я только-только начала собираться.

Я села на стол перед ней, пока она перебирала пачки листков с домашними заданиями и классными работами. На ней был синий свитер – нет, точнее, оловянно-серый, может быть, даже сланцево-серый – поверх черного платья. Синий был ее цветом, и я гадала, говорил ли ей кто-либо об этом.

– Ну, в чем дело? – спросила она, не поднимая глаз. – Мне нужно поставить оценки за эти работы до начала собрания сегодня вечером. Я вхожу в приемную комиссию, и мы начинаем отбор абитуриентов.

– Уже?

– Это процесс без начала и конца.

Я кивнула, стиснув лямки своего рюкзака.

– Вы все еще… сердитесь на меня?

Она изумленно нахмурилась.

– Клодия, я никогда и не сердилась на тебя! Я просто была разочарована. Не ожидала, что ты вступишь в драку. Драка – ни в коем случае не выход. Три против одной… ты могла получить серьезную травму или что-нибудь еще похуже. Тебе осталось всего несколько месяцев до выпуска. Почему ты ставишь все под угрозу?

Мои плечи поникли.

– Извините.

– Просто пообещай мне, что в следующий раз, если ты во что-то влипнешь… то просто обратишься ко мне или к другому учителю. Хорошо?

Я с признательностью качнула головой.

– Честное слово, я больше так не буду.

Она слегка улыбнулась мне и кивнула.

– Я тебе верю.

– Но у меня есть очень большая просьба. И вы единственная, кто станет меня слушать.

Она улыбнулась.

– Внимательно слушаю.

Я сделала глубокий вдох.

– Вы можете зайти домой к Мандей?

Мисс Валенте обмякла на своем стуле, возведя глаза к потолку.

– Клодия…

– Мисс Валенте, тут что-то не так. Школьное начальство утверждает, что она учится дома, – но ее там нет. Ее мать сказала, что она у своего отца, а ее сестра – что она у тети.

Мисс Валенте села прямо.

– Ты говорила с ее сестрой?

– Да.

Она нахмурилась и потерла висок.

– Хм. Я… была знакома с ней. Зачем бы ей лгать?

– Не знаю. Но я чувствую, что это неправильно. Не важно, насколько Мандей зла на меня; я просто хочу быть уверена, что с ней все в порядке. Я должна это знать.

– Почему ты считаешь, что она злится на тебя?

– А почему еще она мне не звонит? Почему еще она больше не хочет со мной дружить?

Мисс Валенте отложила карандаш, сложила руки на столе и всмотрелась в мое лицо.

– Хорошо, не могу сказать, будто я верю во все, что ты наговорила… но, если все действительно вот так просто и она больше не хочет общаться с тобой? Ты уверена, что сможешь с этим справиться?

Я стиснула пальцы и кивнула.

– Все лучше, чем не знать.

Она покачала головой и застонала.

– Ладно, хорошо. Я схожу туда. Не уверена, что смогу сделать это в ближайшее время, но посмотрим.

После

Сначала Мандей была у своей тети, потом на домашнем обучении, а сейчас уже у своего отца… Картинка не складывалась.

И мне пора было понять почему.

Закрыв дверь, я спряталась в палатке и набрала номер, который мисс Мозер записала на клейком листочке.

С третьего звонка мне ответила женщина:

– Алло?

Я села прямо и сказала своим самым «взрослым» голосом:

– Здравствуйте, это мисс Орман?

– Нет, это ее дочь Жизель. С кем я говорю?

– Э-э… это Клодия. Я учусь в средней школе имени Уоррена Кента. Мисс Орман – наша медсестра… я хочу сказать, была нашей медсестрой.

В телефоне наступило молчание, потом Жизель хрипло выдавила:

– Клодия, откуда у тебя этот номер? Его тебе дали в школе? Они не имели права!

– Э-э… мисс Орман оставила его… для меня. На всякий случай. Могу я поговорить с ней?

– О чем?

– Просто… хочу узнать, как она.

Я совсем не умею врать.

Она вздохнула.

– Послушай, Клодия, я ценю, что ты звонишь справиться о состоянии моей матери, но… Ладно, не знаю, говорил ли тебе кто-нибудь или нет, но у моей матери болезнь Альцгеймера. Ты знаешь, что это?

Конечно, я знала. Одна из подруг бабушки была больна этим. Она сыплет соль в холодный чай и ругается на тех, кто пытается подсказать ей, как и что правильно делать. Бедная мисс Орман! Неудивительно, что она вышла на пенсию.

– Да, мэм.

– Что ж, если ты знаешь, то понимаешь, что у нее бывают плохие и хорошие дни. Иногда она бывает совершенно не в себе.

– Извините. Я просто ищу свою подругу Мандей и…

– Мандей? – воскликнула Жизель, как будто слышала это имя раньше. – Послушай, сейчас очень сложный период, и я не хочу тревожить маму или сбивать ее с толку. Ты понимаешь?

– Да. Но… это всего лишь несколько вопросов, на которые только она может ответить.

– Если она вообще сможет хоть что-то вспомнить.

– Пожалуйста, – взмолилась я.

Она вздохнула.

– Хорошо, Клодия. Мы можем попробовать. Но если все зайдет слишком далеко, я повешу трубку.

– Обещаю, ничего не произойдет. Спасибо.

В трубке раздалось шуршание, потом наступила тишина. Я выскочила из палатки и села на край постели, глядя в окно на падающий снег, мягко укрывающий здание библиотеки.

– Алло? – произнес знакомый голос на другом конце линии.

– Мисс Орман? Здравствуйте, это Клодия Коулман.

– Да?

Ни капли узнавания. Я сглотнула и продолжила:

– Я подруга Мандей.

– Мандей?

– Да, да, Мандей Чарльз.

– Что случилось? Что-нибудь случилось?

Неожиданно мне показалось, будто я стою снаружи, под падающим снегом, в одном нижнем белье.

– Э-э… а почему вы спрашиваете?

– Ну, я… ладно, о чем это мы?

– Я просто подумала: может, вы расскажете мне, почему Мандей так много болела?

Она выдохнула.

– Милая, я не могу вот так взять и поделиться ее личными данными.

– Пожалуйста, – взмолилась я. – Я ищу ее.

– Ищешь?

– Да, Мандей больше не ходит в школу.

– Она… так где же она? – спросила мисс Орман, а ее голос стал тихим и серьезным.

– Это я и пытаюсь выяснить. Она часто бывала у вас в кабинете… Я подумала, может быть, вы что-то знаете… о том, где она может быть.

Наступила пауза, заполненная тяжелым дыханием.

– Мандей никогда не болела, – сказала мисс Орман. Я крепче сжала трубку.

– Нет, мисс Орман, разве вы не помните? У нее был очень сильный грипп, и она несколько недель не ходила в школу. А еще постоянно простужалась.

– Мандей никогда не болела. У нее не было никакого гриппа.

Ее голос был подобен тяжелому камню, брошенному в окошко сомнений.

– Но… она же болела.

– Это был обман. Прикрытие. Мне нужно было помочь ей.

– Ч-что вы имеете в виду?

Опять последовала долгая пауза; ее дыхание заметно участилось.

– Алло?

– Да, мисс Орман. Что вы имеете в виду?

– Что я имею в виду под чем?

– Насчет Мандей.

– Насчет чего?

«Чего? О нет!»

– Мандей. Мандей Чарльз! Что с ней случилось?

– О боже, вдруг с ней что-нибудь случилось? Я должна… найти ее. Я должна… погодите. Алло? Алло? Жизель, я не понимаю, зачем это все…

– Я же говорила, что ты ее расстроишь! – рявкнула Жизель в трубку. Она что, слушала нас все это время?

– Подождите, пожалуйста! Она уже начала вспоминать!

– Не звони сюда больше! Она ничем не может тебе помочь!

– Но вы не…

– Твои родители знают, чем ты занимаешься? Вот я сейчас поговорю с твоей матерью!

Я нажала клавишу, обрывая звонок. Мое сердце колотилось в груди, словно молот, бьющий по камням. Что мисс Орман имела в виду под «помочь ей»? Помочь ей с чем?

ДЗ-З-ЗЫНЬ!

Вскрикнув, я уронила трубку на кровать, как будто она обожгла мне ладонь. На ней мигал красный огонек. Жизель все-таки позвонила, чтобы поговорить с мамой и наябедничать на меня. Черт! Что мне делать?

ДЗ-З-ЗЫНЬ!

Но мисс Орман вспомнила что-то. Пусть даже на долю секунды, но она вспомнила Мандей. Значит, она не лгала о том, что Мандей никогда не болела. Мама может ругать меня сколько хочет, но если она узнает, что у Мандей не было никакого гриппа… быть может, это раскочегарит ее достаточно, чтобы она помогла мне найти подругу. Я вскочила и распахнула дверь.

ДЗ-З-ЗЫНЬ!

Я замерла на месте, повернув голову к кровати. Красный огонек на беспроводной трубке сделался зеленым и больше не мигал. Мама ответила по другому аппарату. Я слышала ее бормотание, переходящее в быстрый шепот. Мой мозг лихорадочно работал, стараясь придумать какую-нибудь правдоподобную ложь. Как мне теперь выкручиваться?

«Это был обман. Прикрытие».

Если у Мандей не было гриппа, где же она пропадала целый месяц? Почему она…

– Клодия! – крикнула мама. – Клодия!

Я вздрогнула и подалась ближе к двери.

– Да, мам?

– Тебе звонит Майкл!

Я выдохнула и закашлялась, схватившись за грудь. «Майкл? Что ему нужно?»

– Хорошо, – прохрипела я и сделала несколько вдохов, выравнивая дыхание, прежде чем взять трубку. – Алло?

– Привет, что-то случилось?

– Э-э… ничего.

– Тогда почему у тебя такой голос? – поинтересовался он. Я опять откашлялась.

– Какой?

– Как будто ты испугана.

– Просто… не ждала звонка, вот и все.

– А, ладно. В общем, у нас в школе на следующей неделе будет важный баскетбольный матч против наших главных соперников. Моя мама сказала, что я могу тебя туда пригласить. Я спросил у твоей мамы, можно или нет, и она сказала «да».

Я крепче сжала трубку, сдерживая восторженный визг, и затанцевала маленькими кружками. Я никогда не была на баскетбольных матчах в старшей школе. Но все равно, откуда такая радость?

– А почему ты сначала спросил у моей мамы, а не у меня?

– Я решил, что нужно начать с самого сложного.

– А откуда ты знаешь, что я захочу пойти?

– Так ты хочешь пойти или нет?

Я выдержала драматическую паузу.

– Может быть.

– Ладно, значит, когда ты решишь – когда бы это ни было, – твоя мама довезет тебя до нашей школы, а моя мама отвезет тебя обратно домой после матча.

Я подавила смешок.

– Хорошо.

За год до прежде

– Так вы действительно лесбухи, а? – с усмешкой спросил Тревор, направляясь к нам по коридору.

– Ничего себе, мы еще и пальто снять не успели, а он уже фигню какую-то несет, – сказала Мандей, подмигивая мне.

Тревор ударил себя кулаком по ладони и широко оскалился, указывая на нас.

– Я так и знал! Я ведь просто шутил, а оказалось, все так и есть. Вы всем показали, а?

Мандей закатила глаза и шепнула мне:

– Не обращай на него внимания.

В любой другой день я и не обратила бы. Я имею в виду, все эти слухи насчет «лесбух» были обыкновенной чушью. Но то, как все в коридоре смотрели на нас, как перешептывались и умолкали, когда мы проходили мимо… что-то было не так.

– Что ты имеешь в виду? – прорычала я. Мандей лишь отмахнулась от Тревора, как от мухи.

– Да плевать.

Тревор секунду плясал на месте, а потом достал из кармана мобильник и разблокировал экран.

– Вот вам!

Он сунул телефон прямо нам под нос, и я отпрянула, вскрикнув и прижав ладонь к губам. Мандей наклонилась ближе; между ее бровей образовалась глубокая складка.

Там, в «Фейсбуке», напоказ всему миру, висела фотография: мы вдвоем сидим на полу школьного туалета, голова Мандей лежит у меня на коленях. Фото было сделано сверху, и то, как она лежит, словно уткнувшись лицом мне в пах – хотя в этот момент она просто вытирала слезы о мою юбку, – то, как запрокинута в смехе моя голова… на снимке это выглядело очень двусмысленно.

– Какого… кто это сделал? – крикнула Мандей, выхватив у Тревора телефон. – Какая падла это запостила?

Я прочитала комментарии под постом. Репостнули двести девяносто три человека. Тысяча лайков. Во рту у меня пересохло.

– Понятия не имею кто, – ответил Тревор, выхватив телефон обратно. – Просто появилось в пятницу.

– О господи! – воскликнула я и заметила Джейкоба, стоящего возле шкафчиков. Лицо его ничего не выражало, губы были сомкнуты; он вопросительно смотрел на Мандей. Мы встретились взглядами, и ему пришлось отвернуться.

– Клодия… – выдохнула Мандей.

За выходные, пока мы ели брауни и танцевали под «Джанк ярд», все ученики, их родители и даже бабушки успели увидеть это фото. Если что-то постят в «Фейсбук» или «Инстаграм», сплетни мгновенно доходят до всех и проникают в дома сквозь закрытые двери. Если б не сожженные волосы и то, как она уткнулась лицом в мою юбку, никто не смог бы доказать, Мандей это или нет. Но мое лицо, приоткрытый в приступе смеха рот были видны ясно как день. Будь у меня мобильник, мы могли бы узнать, какая опасность нас подстерегает и кто зажег этот пожар.

Мои родители тут же примчались в школу и угрожали подать в суд, если не будет произведено тщательное расследование. Мама отбивалась от звонков любопытствующих со свирепым изяществом:

– Значит, если две девочки плачут на плече друг у друга, это делает их лесбиянками? А как насчет вас и вашей лучшей подруги, сестра Карен?.. А разве ваш сын не ночует в доме своего приятеля каждые выходные?.. Я ничего не предполагаю; просто не звоните больше в мой дом с дурацкими вопросами.

Мы с Мандей спрятались в моей комнате, ожидая, пока шторм утихнет, и стараясь не думать о нанесенном им ущербе.

– Зуб даю, это была Шейла, – пробормотала Мандей, в глубокой задумчивости расхаживая кругами.

– Нет, Шейла не может ненавидеть нас настолько сильно, – возразила я, обмакивая ватный диск в жидкость для снятия лака. Мне нужно было занять себя чем-то, чтобы сбросить напряжение, поэтому я собиралась покрасить ногти в канареечно-желтый цвет с золотистыми кончиками.

– Ты шутишь. Этой девке не нужны причины, чтобы ненавидеть нас.

Я чувствовала давление, растущее вокруг нашего пузыря и угрожающее раздавить нас.

– А что насчет Джейкоба?

Мандей пожевала нижнюю губу.

– Я так не думаю. Он не стал бы делать этого.

– Что? Да он первым и пустил этот слух! Даже после того, как ты напинала ему по заднице, а он продолжил врать тебе, ты его защищаешь?

Мандей покачала головой, по-прежнему погруженная в раздумья.

– Нет. Это просто на него не похоже. Он мог бы выкинуть что-то другое, но не это.

После

– Стоп, стоп! – крикнула мисс Мэнис, выключая музыку.

Я вздрогнула на половине оборота и чуть не упала лицом вперед. Слава богу, мы были одни.

Я не вынесла бы такого позора на глазах у других девушек.

– Что-то не так? – спросила я, едва дыша. Оставалось еще десять минут урока, и мне еще нужно было довести до совершенства концовку своего выступления. А мы как будто постоянно останавливались посередине – словно на незавершенной мысли.

Мисс Мэнис улыбнулась, плотно сжав губы, положила ладони на бедра и грациозно прошла через студию.

– Клодия, у тебя все в порядке?

Я сглотнула.

– Да, мэм.

– Хм. – Она дважды стукнула себя пальцем по подбородку, обходя меня по кругу, словно жертву. Пот стекал по моей шее, ноги гудели. – Твои родители платят хорошие деньги, чтобы ты могла заниматься здесь. Так что я верю: ты воспримешь всерьез то, что я сейчас скажу. Да?

– Да, мэм.

Она кивнула и мягко заговорила:

– В танце должна быть эмоция – душа. В твоем выступлении что-то отсутствует. Страсть, искра жизни. Сольные выступления делаются для вас, чтобы растормошить ваши творческие способности под чутким руководством. Но я теперь сомневаюсь, готова ли ты к этому.

Я задержала дыхание на пять минут, потом выпалила:

– Я танцую быстрее! Эта песня… слишком медленная для меня.

Она нахмурилась, взгляд ее стал жестче.

– В этой жизни ты не всегда получаешь то, что хочешь, но ты должна протанцевать сквозь это, – сказала она. – Слушай пианино, Клодия! Это ритм, которого ты так жаждешь. Ты просто должна слышать его.

Дорогая Мандей!

Блин, подруга, ты что, перетаскала ВСЮ мою одежду? Нет, я конешно шучу, но разьве не глупо, что у тебя полный шкав одежды, но какбутто вечно нечего одеть? Я собираюсь на матч, куда меня пригласил Майкл из церкви. Я знаю, что ты подумала, но это не свиданье. Я перивернула свою комнату вверх дном, ища чтобы смотрелось круто, но сдирала все, что одевала. Я так и слышу тебя: «Нет, не это… ты серьезно? Такое нельзя носить! Ты что, шутиш, тебе какбутто двенадцать лет!» Вообщем, не злись, что я иду на матч без тебя.

Ладно?

Пот стекал по моему телу – я и не подозревала, что можно так взмокнуть в середине зимы. Полагаю, это потому, что я никогда не представляла, что на свой первый матч в старшей школе пойду без Мандей. Сама идея этого потрясала. Но, как сказал папа, я должна была выйти из тени и сиять. Пусть даже без нее.

Мама помогла мне выпрямить волосы, и мы сошлись на блеске для губ и туши для ресниц. Я надела черные джинсы, мохнатый свитер лавандового цвета с треугольным вырезом и высокие черные ботинки, а вместо темно-гранатового пуховика натянула мамину кожаную куртку цвета черной лакрицы – эту куртку она надевала на свидания с папой. Я накрасила ногти баклажановым лаком и нарисовала на кончиках темно-розовые полукружья.

Мы затормозили у крыльца старшей школы имени Бенджамина Кардозо; нас окружило море ребят в темно-фиолетовом и белом. Двое волонтеров, стоящих у крыльца, раздавали алые листовки: «Спасем “Эд Боро”! Это наша община! Это наш дом!»

– Ладно, Горошинка, – сказала мама, – желаю тебе хорошо провести время. Наслаждайся матчем.

Тот же самый страх, сковавший меня в первый день в школе, снова пробудился. Я не могла просто так взять и войти туда в одиночку. Если б со мной была Мандей, наш пузырь защитил бы нас от неизбежных атак.

– Что не так? – спросила мама.

Я посмотрела в зеркальце заднего вида и проверила, не размазался ли блеск у меня на губах. Мне нужно было выиграть немного времени.

– Ничего.

Мама вскинула брови.

– Нервничаешь? Хочешь, чтобы я вошла с тобой?

– Мам! Я не могу пойти туда с тобой, как будто сбежала с продленки. Просто…

Резкий стук в окно заставил нас обеих вздрогнуть. Майкл, склонившись, улыбался нам через подернутое инеем стекло.

Мама опустила окно, и в нос мне ударил запах его одеколона.

– Здравствуй, Майкл, – поприветствовала мама. Он помахал рукой и посмотрел на меня, а его улыбка стала еще шире.

– Игра вот-вот начнется; пойдем поищем место.

* * *

Ревущая толпа заполняла трибуны, вскакивая всякий раз, когда мяч попадал в корзину. Можно было учуять запах пота, текущего по телу каждого игрока, услышать скрип резиновых подошв, скользящих по сверкающему полу битком набитого спортзала, ослепнуть от яркого света, который отражали сверкающие помпоны чирлидерш, вращающиеся в воздухе.

Мне пришлось расстегнуть куртку, когда мы влезли на самый верх трибун, втиснувшись в середину ряда.

– Здесь высоко, – заметила я, приглаживая волосы и надеясь, что они не начнут снова виться от липкой жары.

– Зато воздух отличный, – подмигнул Майкл, придвинувшись ближе. Мои щеки вспыхнули, и я едва удержалась от глупой улыбки. «Это не свидание».

Шла вторая четверть матча, «Клерки» вели со счетом 20:15. Я пила опьяняющий наэлектризованный воздух. Это было похоже на эпизод из какого-то фильма, где мне досталась главная роль.

– Тебе не жарко? – спросил Майкл, дергая меня за рукав. – Снимай куртку, нам еще долго сидеть.

Я начала стягивать мамину кожаную куртку в этой тесноте, а Майкл помогал. Его пальцы скользнули по моей шее сзади, и кожу кольнула искра. Наши взгляды встретились, и напряжение брызнуло, словно вода из-под горячего масла на сковороде. Он судорожно сглотнул и снова уставился на поле. Просто статика. «Это не свидание».

– Итак… значит… мы впереди всего на три очка. Это будет трудная игра, – сказал Майкл, вытирая потные ладони о джинсы. – Ты знаешь что-нибудь про баскетбол?

Я нервно рассмеялась.

– Да, но футбол мне нравится больше.

Он ухмыльнулся.

– Это круто. Может быть, на будущий год ты придешь посмотреть, как я играю. Тренер сказал, что начнет выпускать меня на поле.

Я пожала плечами, притворяясь, будто мне все равно.

– Ладно.

Он засмеялся, и мы снова принялись смотреть матч. «Это не свидание». Он просто проявляет дружелюбие. Но я гадала, что подумала бы об этом Мандей. Я представила, как мы с ней сидим в нашей палатке, тщательно анализируя каждое слово и движение этой сцены. Если Мандей не вернется, с кем я буду обсуждать парней?

Прозвучал сигнал, и из динамиков раздался голос комментатора:

– Отлично! Давайте все похлопаем группе поддержки Кардозо!

Волна серебристо-фиолетовых костюмов, расшитых блестками, хлынула на середину поля. Девушки помахали зрителям и образовали ступенчатую пирамиду, сосредоточенно замерев и глядя в пол. Заиграла музыка, и чирлидерши вскинули головы, широко улыбаясь ярко накрашенными губами, потом поочередно спрыгнули на пол и выстроились рядами. В дальнем ряду я заметила Меган из танцевальной школы; сверкая глазами, она высоко вскидывала ноги. Может быть, именно этого не хватало моему танцу: задора, веселья… Когда-то это все было и у меня.

А потом я увидела это. Движение, которому научила меня Мандей. Бум. Взмах, взмах. Шаг, шаг. Они выполнили его дважды, прежде чем перейти к грандиозному финалу. Вместе с остальными зрителями я вскочила с места в полном восторге, подпрыгивая и крича во весь голос, будто они выиграли матч. «Вот так будет и у нас, – думала я. – У меня и Мандей. Мы будем в танцевальной команде, и все зрители будут нас обожать».

И именно в этот момент я заметила ее свитер. Мой свитер. Бело-фуксиевый, тот, который я отдала Мандей в прошлом году. Он выделялся на одном из нижних рядов, словно огромная мишень. У меня едва не остановилось сердце. Но сейчас этот свитер был не на Мандей – он плотно облегал высокую грудь ее сестры.

– Эйприл, – выдохнула я, но Майкл не расслышал меня за громким ревом толпы: баскетбольные команды снова вышли на поле, началась следующая четверть.

Я узнала сверху ее профиль, так похожий на профиль Мандей. Эйприл сидела рядом с парнем с короткой стрижкой. Он обнимал ее одной рукой за талию и что-то шептал ей на ухо. Она изобразила смех, и он дважды толкнул ее локтем в бок. Потом встал и кивнул в сторону лестницы; спортивные штаны мешком болтались у него на заднице. Эйприл вздохнула и пошла вслед за ним к дверям в дальнем конце зала, ведущим в школьный коридор. Положив руку ей на поясницу, парень подталкивал ее вперед. Она чуть заметно качнула головой, и он снова зашептал ей на ухо, более агрессивно, чем прежде. Взгляд ее смягчился, как будто она сдалась, а потом они оба скрылись за дверью. Прозвучал сигнал, и матч продолжился.

Не знаю, о чем я думала. Быть может, о том, что Эйприл была ближе всего к Мандей, чем все, с кем я встречалась за эти месяцы. Я вскочила и начала быстро пробираться через зрительские трибуны.

– Клодия? – окликнул меня Майкл.

Я обежала площадку по периметру. Мой взгляд был прикован к двери, за которой скрылась Эйприл. Когда я пробегала под кольцом, прозвучал свисток, скрип кроссовок раздался совсем рядом, и передо мной пролетели два игрока, врезавшись в стену, обитую фиолетовыми матами.

– А-а-а! – закричала я, замерев на месте; меня едва не растоптали. Жесткий баскетбольный мяч врезался мне в голень, и игроки, тяжело дыша, застонали от разочарования. Тот, что повыше, сердито зыркнул на меня. Я вспомнила его – Кэм, парень Меган. Он с ворчанием схватил мяч, лежащий у моих ног.

– Свали отсюда, – прошипел он и вбросил мяч обратно в игру.

– Черт, – прохрипела я, сцепив руки на груди.

– Клодия! – снова позвал Майкл. Его голос вывел меня из транса, и я бросилась к дверям, стрелой пролетев между створками.

– Эйприл! – кричала я, а мой голос эхом отдавался в пустом коридоре. Я бесцельно шла куда-то мимо темных классных комнат и остановилась возле центрального лестничного колодца, стены которого были украшены фиолетово-золотистой росписью. Подняв голову, я посмотрела вверх, на бесчисленные ступени. Потом продолжила бродить, рассматривая фотографии на большой доске – школьные поездки в Италию, общественный сад, посвящение в ученики… Наконец я оказалась в закрытом дворике со стеклянной крышей, как в теплице, и остановилась, глядя в ночное небо. «Это – старшая школа», – думала я, не зная, восхищаться ли ее размерами или испугаться до потери пульса.

– Ха, переста-а-ань, Кит, – хихикнула Эйприл; ее голос раздался где-то совсем близко. Я направилась в ту сторону, сконфуженная игривостью ее тона. Неужели она действительно хотела быть с тем парнем?

Неожиданно что-то лязгнуло позади меня, как будто металлический стакан упал на пол и покатился по нему. Несколько цветных карандашей выкатились из-под двери темной классной комнаты прямо к моим ботинкам.

– Ш-ш-ш, – прошипел парень, голос его звучал приглушенно. – Смотри, что ты наделала.

Я на цыпочках подкралась к двери и посмотрела сквозь окошки. Парень со спущенными ниже колен штанами втиснулся между расставленных ног Эйприл, лежавшей на учительском столе.

Я распахнула дверь настежь, и луч неяркого света из коридора осветил эту парочку.

– Черт, – пробормотал Кит, натягивая штаны и отпрыгивая от Эйприл. Она завозилась, пытаясь прикрыться. Ее нижняя челюсть изумленно отвисла.

– Клодия? – пробормотала Эйприл потрясенным тоном. Кит оглянулся.

– Это еще кто, мать твою?

Эйприл сползла со стола и застегнула джинсы, сердито глядя на меня.

– Это… подружка моей младшей сестры.

– Эйприл… что ты делаешь? – выпалила я первое, что мне пришло на ум. Имелось в виду: как она могла заниматься сексом с каким-то парнем в классе? Разве она не знала, что о ней и так болтают всякое? Разве она не знала, что позорит этим Мандей?

По коридору раздались тяжелые шаги, и мы замерли. Черт, какой-то учитель последовал за мной… Теперь у нас всех будут неприятности. Кит поднес палец к губам и нырнул в тень; шаги сделались громче.

Я собралась с духом и повернулась: в дверях возник Майкл. Кит улыбнулся и расслабился.

– О, что случилось, Майки?

Майкл окинул взглядом сцену и заметил, как Кит продолжает приводить в порядок свои штаны. Глаза его сузились.

– Ты в порядке? – спросил он, мягко коснувшись моего локтя.

– Угу, – пробормотала я.

Кит хихикнул и кивнул в мою сторону.

– Йо, Майки, ты хороводишься с детсадовкой?

Черты Майкла затвердели.

– Нет, она просто… ходит в одну церковь со мной.

Черт, и это все, что я для него значу? Он по-прежнему считает меня какой-то безымянной девчонкой из церкви? Я отдернула руку и втянула воздух сквозь зубы. Майкл нахмурился, его брови сошлись на переносице.

– Э-э… и что вы тут делаете? – уточнил он.

– Пф-ф, ничего. Просто развлекаемся, – засмеялся Кит, подмигивая в сторону Эйприл.

– А вы оба что тут делаете? – рявкнула Эйприл. – Может, пойдете обратно на матч и не будете лезть в чужие дела?

Майкл вздохнул.

– Да какая разница, Эйприл… Ты даже не учишься в этой школе. Пришла сюда только затем, чтобы запрыгнуть на чей-нибудь член. И разве ты не слишком взрослая для того, чтобы…

Быстрая вспышка чего-то невысказанного промелькнула между ними, и оба посмотрели на меня, проверяя, заметила ли я это.

– Ты, тупой долбодятел! Заткни свою поганую пасть! – взвизгнула Эйприл.

Майкл сделал крошечный шаг, загораживая меня и готовясь к чему-то.

Они знали друг друга. Но откуда?

Кит смотрел на Эйприл с веселой ухмылкой.

– Эй, все не настолько серьезно. Мы просто игрались, – засмеялся он, легонько ткнув Майкла кулаком в плечо. – Ну и вообще, мы не собирались устраивать тут вечеринку. – Он обернулся к Эйприл и пожал плечами. – Я тебе звякну.

– В каком смысле? – Ее тон был умоляющим, глаза широко раскрыты. – Я думала, мы…

– Не, ничего подобного. Я тебе позвоню, – отрезал он, явно недовольный тем, что ему приходится повторять это.

Эйприл съежилась, скрестив руки на груди. Даже меня кольнуло пренебрежение Кита – он отнесся к ней, как к тарелке с недоеденным обедом, который можно оставить на завтра. Это напомнило мне про Джейкоба… и Мандей.

– Пока, приятель, – бросил Кит Майклу. – Увидимся в тренажерке.

– Угу, пока.

Мы остались втроем и стояли так, обмениваясь неловкими взглядами, пока Эйприл не начала постукивать ногой о ножку стола. Вдруг она задрожала всем телом, судорожно втягивая воздух сквозь сжатые зубы.

– Какого хрена ты на меня смотришь? – прорычала Эйприл, и каждое слово было острым камнем, брошенным в нас. Повернувшись ко мне, она вскинула руки. – Ну, теперь ты довольна?

Вздрогнув, я сложила руки за спиной. Я думала, что спасаю ее, а вместо этого лишь унизила.

– Мне нужно пару секунд поговорить с Эйприл наедине, – шепнула я Майклу.

– Ты серьезно?

– Пожалуйста! – взмолилась я. Он шумно выдохнул, глядя на меня, словно разочарованный родитель, и покачал головой.

– Хорошо. Я буду в зале.

Майкл даже не попрощался с Эйприл, поспешно направившись прочь по коридору. Скрип его кроссовок постепенно затих.

Эйприл фыркнула, одергивая свитер. Свитер Мандей. Мой свитер. Он сидел на ней, как короткий топик, оголяя плоский живот. Я была уверена, что этого она и хотела.

– Эйприл, извини меня.

Ее глаза сверкнули.

– Да плевать! Он все равно оказался дерьмом.

Она отодвинулась от стола, закончив приводить в порядок одежду, и пошла к двери так, будто меня и не стояло у нее на пути. Было бесполезно разговаривать с ней и пытаться чего-то добиться. Ничего не изменится. Но она была моей единственной ниточкой к Мандей…

– Значит, Мандей недавно приезжала домой?

Эйприл издала хриплый гортанный смешок – так же смеялась ее мать.

– Ты все еще об этом, Клодия? – Она покачала головой. – Ладно, подыграю тебе. Мандей у своей тети.

– В прошлый раз ты сказала, что она у отца.

– Да. Именно это я имела в виду.

– Но Тьюздей сказала, что Мандей была дома и играла с ней.

Это заставило Эйприл замереть на месте и широко раскрыть глаза. Она уставилась в пол, слегка покачиваясь всем телом. Потом решительно фыркнула, застегнула жакет и бросила:

– Не втягивай в это Тьюздей. НЕ СМЕЙ больше ее трогать.

Холодная и непроницаемая, словно ледяная статуя, Эйприл одернула и разгладила свою желтовато-коричневую куртку, поправив рукава. Даже волосы у нее вроде бы выглядели сейчас по-другому, на оттенок ярче, однако я не могла сказать точно.

– Ты что, совсем не скучаешь по Мандей?

– А ты, сучка, выделываешься, как будто знаешь ее!

– Я знаю ее лучше, чем ты. – Эти слова должны были пронзить ее, словно пули. Но вместо этого они лишь с мягким стуком ткнулись в нее, подобно бумажным самолетикам.

Ее оскал действовала мне на нервы.

– Что, правда? Считаешь, будто так хорошо знаешь ее? Ладно – какой у нее был любимый цвет?

– Розовый, – процедила я сквозь зубы, злясь на такой тупой вопрос.

– А вот и нет! НЕПРАВИЛЬНО! Ее любимый цвет был не розовый, а фиолетовый. Она терпеть не могла розовый. Просто согласилась с этим, чтобы у вас не было одинакового любимого цвета.

В животе возникло странное ощущение, похожее на пустоту, которая все расширялась.

– Это неправда, – прошептала я.

– Мандей делала все, что ты хотела, потому что не нашлось другой дуры, которая захотела бы с ней дружить. У нее не было никого, кроме тебя. И того козла, с которым она трахалась.

Слово «трахалась» с тяжелым ударом врезалось в стенку моего пузыря.

– Нет… Мандей не стала бы делать это с Джейкобом.

– Ха! Кто сказал, что это был он?

Мой язык примерз к нёбу, все тело окостенело. Эйприл ухмыльнулась.

– Вот видишь…

«Она лжет, – мысленно твердила я. – Эйприл лжет. Она всегда лжет».

Когда Эйприл подняла руку, чтобы потуже заянуть волосы в хвост, рукав задрался, и я увидела на ее коже неровное пятно. Шрам. Как будто она держала руку над пламенем праздничной свечи.

– Что у тебя с рукой? – спросила я и инстинктивно потянулась к ней.

– Ничего, – прошипела Эйприл, одергивая рукав и отталкивая мою руку. Затем с силой толкнула меня в грудь раскрытой ладонью. Я потеряла равновесие и упала на пол с негромким вскриком. Эйприл стояла надо мной, сжав кулаки, – в точности как ее мать.

– И повторять я больше не буду. Хватит расспрашивать о Мандей и лезть в наши дела!

Я лежала на полу, слушая скрип ее подошв по полу, пока эти звуки бесследно не растворились в тишине. В точности как Мандей.

Прежде

– Не знаю уж, где пропадает твой отец!

Мама шлепнула на разделочный стол толстый кусок теста и принялась месить его кулаками. Когда оно доходило до нужной консистенции, она оставляла его на ночь подниматься, и на обед в воскресенье у нас были свежие рулетики.

– Он же знает, как я волнуюсь, – проворчала она. – Ты вообще собираешься сегодня делать домашнее задание?

– Да, мам, – пробормотала я из-за стола, крася свои ногти в разные оттенки небесно-синего цвета с крошечными белыми звездочками.

Хлопнула входная дверь. Мама подняла голову и уперла испачканные муко́й руки в бока.

– Где ты был? Ты пропустил ужин! У тебя что, все пальцы сломаны, если ты и позвонить не мог?

Папа широкими шагами вошел в кухню, явно задетый маминой резкостью.

– Извини, милая, я помогал дяде Питу. Его фургон сломался на трассе. – Он наклонился и поцеловал ее в лоб. – Я и не заметил, что уже так поздно.

Она фыркнула.

– Ладно, мой руки и садись есть. Я пока разогрею твою порцию.

Папа подмигнул мне и отошел к раковине, пока мама грела овощи, сладкий картофель и запеченную курицу.

– Там ужасно холодно, – заметил он, растирая ладони и доставая из холодильника пиво. – Я думал, у меня пальцы отвалятся. – Погладил меня по щеке костяшками пальцев, и я вздрогнула от холода.

– Папа! Я так маникюр размажу!

Он ухмыльнулся и пощекотал мне шею. Я не удержалась от смеха. Какой же он все-таки большой ребенок!

– Тебе повезло, что ты ничего себе не отморозил, – сказала мама, накладывая еду ему на тарелку. – На улице минус двадцать, а ветер такой холодный, что кажется, будто все тридцать.

– Видела бы ты, как мы плясали на обочине, пытаясь завести фургон… Мотор просто взял и вырубился на половине пути – с ума сойти. В общем, я дотащил его до станции техобслуживания дальше по трассе… и там случилась забавная вещь. Я налетел на Смоки Дэйвенпорта. Когда-то в старшей школе мы играли в одной команде.

– На самом же деле его зовут не Смоки, так?

Папа ухмыльнулся.

– Нет, он Герман, а Смоки – просто прозвище.

Мама покачала головой.

– Это ж надо так себя обозвать!

Папа улыбнулся.

– Мы не встречались уже бог весть сколько лет. Мы немного поболтали, и он сказал, что буквально на днях видел Типа. Тот работает на бензоколонке на девяносто пятой трассе, около Мэриленд-Хаус.

Я вздрогнула, стукнув ногтями по столу. Мама резко обернулась.

– Типа? Типа Чарльза?

Папа сел за стол рядом со мной, глядя на бутылку с пивом.

– Угу.

Мама быстро посмотрела на меня, потом перевела взгляд на папу и поставила перед ним тарелку.

– Ясно… и что?

Он неспешно отпил глоток пива.

– И я спросил Смоки, есть ли у него телефон Типа. И он сказал – есть.

Я потупила глаза, рассматривая свои ногти, чтобы скрыть нетерпение. Лак на левом безымянном пальце и мизинце смазался почти полностью. Я пыталась подуть на правую руку, чтобы лак сох быстрее, но не могла вдохнуть достаточно воздуха.

– И что? – спросила мама.

– Смоки позвонил ему… прямо там. И я спросил его о Мандей.

– И ЧТО?

Папа вздохнул.

– И… он ее не видел.

Мама резко повернула голову. Мы встретились взглядами, в которых читалось потрясение.

– В каком смысле «он ее не видел»? – не в силах поверить, переспросила мама.

– Он не видел Мандей и вообще никого из них год с лишним, а может, и больше.

У меня отвисла челюсть. Мама широко раскрыла глаза.

– Больше года?! – воскликнула она. – Как можно не видеть собственных детей больше года?

Папа глотнул пива.

– Он задолжал Патти алименты. Ты же знаешь, как несносна эта женщина. Она ни за что не позволила бы ему с ними видеться, пока он не заплатил бы все. Он пытался договориться с ней, но это слишком… утомительно.

– Но целый год! Это неправильно! – крикнула мама, бросая тесто в миску.

– Знаю, знаю. Но Тип долго был без работы, не мог платить алименты и нанять адвоката, чтобы вызвать ее в суд. Он только что устроился на заправку, но ему платят слишком мало, чтобы он мог возместить весь долг. Он боится, что бывшая добьется его ареста. И что хорошего из этого выйдет для них обоих?

Мама покачала головой.

– Это позор какой-то… Ничто не должно мешать человеку видеться со своими детьми.

– Верно. Но Патти может.

Я отодвинулась от стола и молча направилась в свою комнату.

После

– Знаешь… ты ни единого слова не сказала про матч.

Ежась от ледяного утреннего ветра, я помогала маме грузить в багажник машины заказанные у нее пироги, перед тем как ехать в церковь. В голове все еще вертелись слова Эйприл. Мандей не стала бы лгать насчет своего любимого цвета, правда?

– Нет, сказала. Я сказала, что игра была хорошая.

– Да, а как насчет того, понравилось ли тебе в старшей школе, среди всех этих ребят?

Я пожала плечами, думая об огромных коридорах и свитере Эйприл – моем свитере, – который ей был короток.

– Все было нормально, – ответила я, садясь в машину. Мама запрыгнула на водительское сиденье и застегнула ремень.

– Но… тебе там понравилось? Можешь представить себя там?

– В Кардозо?

– Да. Я слышала, это очень хорошая школа. Мисс Уокер говорила, что для тебя это был бы отличный вариант.

Голос мамы звучал настойчиво, подталкивая идти по дороге, которая меня не интересовала.

– Но я хочу пойти в Баннекер.

Она пожала плечами.

– Хорошо иметь несколько вариантов на выбор, так ведь?

Да, но каким был бы выбор Мандей? После того, что сказала Эйприл, имело ли это вообще значение?

Выехав за пределы квартала, мама свернула направо, на Гуд-Хоуп-роуд, а не налево, к церкви.

– Почему мы едем этим путем?

– Потому что нам нужно подобрать Майкла.

– Что? Зачем?

Мама на миг отвела взгляд от дороги и посмотрела на меня.

– В эти выходные его мать уехала на учительскую конференцию. Спросила, не сможем ли мы подвезти его на службу. Слишком холодно для того, чтобы он шел всю дорогу пешком. Я решила, что ты не будешь против.

«Нет, я против!» – хотелось закричать мне. Наша прошлая встреча окончилась не очень хорошо. Черт, да он даже не сказал мне ни слова. Просто до конца игры сидел на своем месте, сгорбившись и сложив руки на животе.

Мама припарковалась перед домом Майкла и дважды посигналила. Он вышел из дома в толстой шерстяной куртке серого цвета, брюках и ботинках, скользнул по мне холодным взглядом и уселся на заднее сиденье.

– Доброе утро, Майкл, – нежно произнесла мама.

– Доброе утро, миссис Коулман, – негромко отозвался Майкл. – Спасибо, что взялись меня подвезти.

Мама многозначительно посмотрела на меня, и мне пришлось подавить стон.

– Доброе утро, Майкл, – промямлила я, глядя в пол.

– Доброе утро, – пробормотал он.

Мама по очереди окинула нас взглядом, потом хмыкнула:

– Ну, ладно.

Доехав в ледяном молчании до церкви, мы припарковались на основной стоянке, и Майкл выскочил из машины, опережая нас на два шага. У входа он поздоровался с пастором Дунканом и вбежал в здание. Когда мы поднимались на крыльцо, мама ухватила меня за плечо.

– Что между вами произошло?

Я пожала плечами, стараясь не уронить стопку коробок с пирогами.

– Ничего.

Она подняла бровь.

– Клодия Мэй, не лги мне.

– Если ты думаешь, что я лгу, может быть, спросишь у золотого мальчика?

Мама так резко повернула голову, что в шее у нее хрустнуло.

– Ты что, со всей этой неразберихой ума лишилась? Хочешь быть наказанной до конца жизни?

Я сделала глубокий вдох, стараясь успокоиться, и пробормотала:

– Извини, мам. Может, пойдем внутрь? Тут холодно.

Она прищурилась и решительной походкой направилась в здание. Мы поздоровались с пастором и сгрузили пироги на кухне. Я села на самую дальнюю скамью, а мама пошла в детскую комнату. Она любила во время службы присматривать за малышами. У нее был талант утихомиривать даже самых шумных детишек. Майкл исполнял роль церковного служки – ходил по нефу, пожимал всем руки, легонько обнимал. Он как будто был на короткой ноге со всеми. Но, похоже, я одна замечала напряжение в его взгляде и усталость, словно он не выспался. Майкл посмотрел на меня через весь зал, и его фальшивая улыбка угасла. Он быстро направился на балкон и занял свое место в будке звукооператора, прежде чем прозвучал призыв к началу службы.

После службы мы направились обратно к машине. Майкл следовал за нами, но плелся на расстоянии, сунув руки в карманы.

Отпирая дверцу, мама подмигнула мне.

– Майкл, у тебя есть какие-нибудь планы на обед?

Я склонила голову набок и поджала губы. Майкл посмотрел на меня, потом снова на маму.

– Э-э… нет, мэм.

– Тогда почему бы тебе не поехать к нам домой? Я собираюсь пожарить куриные стейки. И буду рада тебя пригласить.

Его глаза вспыхнули при слове «стейки».

– Да! То есть спасибо.

* * *

– Спасибо, Майкл. Можешь поставить это на кухне, – сказала мама, придерживая входную дверь открытой.

Он настоял на том, чтобы самому занести все покупки в дом. По-моему, я еще никогда в жизни так сильно не закатывала глаза.

– Клодия, возьми у него куртку и помоги мне расставить это, – скомандовала мама. – Майкл, чувствуй себя как дома.

Майкл стоял у дверей, разглядывая нашу гостиную. Он вежливо протянул мне свою куртку и направился к телевизору.

– Почему у вас телевизор стоит на колонках? – Это были первые слова, которые за весь день были адресованы непосредственно мне.

– Он уже давно сломан, но папа его все никак не починит.

Майкл медленно подошел к телевизору и опустился на колени, словно врач, проверяющий пульс.

– Жить будет? – хмыкнула я.

Он поднял взгляд на стену, простукал ее в нескольких местах костяшками пальцев и наклонился поближе, чтобы послушать.

– Ты знаешь, где у твоего папы лежат инструменты?

Весь следующий час Майкл был занят: тянул провода, сверлил отверстия, делал замеры и привинчивал крепежные скобы к стене. Я наблюдала за ним из кухни, помогая маме чистить сладкий картофель для пюре.

После того как Эйприл бросила меня лежать на полу в классе, взгляд, которым наградил меня Майкл по возвращении в спортзал, мог сделать из меня груду трухи.

– Предложи ему воды, – почти беззвучно произнесла мама. Я оглянулась через плечо.

– Ему и так нормально.

– Клодия Мэй, ты меня сегодня доведешь, – заявила мама. – Предложи этому парню воды. Немедленно!

Я фыркнула, хлопнув дверцей шкафа, со стуком поставила чашку на стол и налила Майклу стакан воды.

– Спасибо, – сказал он, когда я протянула ему стакан, и вытер пот со лба. Рукава его были закатаны, галстук давно снят. Сделав большой глоток, Майкл облегченно выдохнул, потом достал свой мобильник. – Нужно посмотреть изготовителя и модель этих колонок. Какой у вас пароль от вай-фая?

– У нас нет вай-фая.

Майкл вздрогнул и неверяще помотал головой.

– Что? Но… вот же коробка.

Я пожала плечами.

– Она не работает.

Он вздохнул.

– У вас есть фонарик?

В следующие полчаса Майкл подключил модем, настроил вай-фай и проверил конфигурацию нашего компьютера. К тому времени как вернулся папа, он уже заканчивал привинчивать колонки.

– О, здравствуйте, мистер Коулман, – сказал Майкл, помахав рукой. – Хорошо, что вы уже здесь. Вы можете помочь мне поднять вот это? Тут работа для двоих.

Папа уронил свою сумку у дверей и начал оглядываться по сторонам, словно случайно зашел не в тот дом.

– Кто ты? – рявкнул он. – И что ты делаешь с моими инструментами?

– Вы меня не помните, мистер Коулман? Я Майкл, – засмеялся тот. – Из церкви.

Папа оглянулся на меня, сидящую за компьютером, потом снова посмотрел на Майкла.

– Майки?

– Теперь он Майкл, милый, – поправила мама, подходя к папе и целуя его. – Обед почти готов. Сделай так, как говорит молодой человек.

Папа, нахмурившись, последовал за ней на кухню.

– Что этот парень делает в моем доме? – громким шепотом спросил он. – Играется с моим телевизором?

– Ш-ш-ш… это друг Горошинки.

– Женщина, я говорил, что ей нужны подруги, а не парень!

Мы с Майклом переглянулись. Лицо мое пылало, и я молилась, чтобы этот день уже закончился.

– Успокойся. Он приличный молодой человек.

– Вот именно – молодой человек… Разве он не в старшей школе? Он слишком стар для нее.

Мама хихикнула.

– А ты слишком стар для меня. А теперь иди и помоги мальчику, пока он не надорвался, поднимая эту штуку.

Папа втянул воздух сквозь зубы.

– Джеральд! Если твоя дочь что и унаследовала от тебя, так это твое упрямство.

Папа, ворча, протопал обратно в гостиную. Легко подняв телевизор, он прижал его к скобам.

– Неплохой телевизор, мистер Коулман, – заметил Майкл, закручивая винты.

– Ага, спасибо. Выиграл его в лотерею на работе. Просто… никак не мог выбрать время, чтобы повесить его.

– Моему тренеру пригодился бы такой, когда мы в его кабинете просматриваем записи матчей. У него стоит старый телик, такой, с толстым задом…

Папа поднял брови.

– Ты играешь в футбол?

– Спрашиваете! – отозвался Майкл с гордой улыбкой.

– Хм-м… За сколько делаешь сороковку[22]?

– За пять и двадцать.

– Правда?

Дальше Майкл с папой безостановочно болтали о футболе. Даже за обедом. Теперь было понятно, почему люди проникаются любовью к Майклу без малейших усилий с его стороны. Мама смеялась, накладывая Майклу второе, и бросала на меня сочувствующие взгляды, видя, что я дуюсь.

Мама с папой решили прибраться в кухне, пока мы с Майклом ели десерт в гостиной. Я играла с хрупкой корочкой на своем ломте ягодного пирога, пока не уронила ложку, решив, что хватит с меня этой неловкости.

– Ты правда собираешься и дальше злиться на меня? Что ты хочешь – чтобы я сказала «извини»?

Он резко втянул воздух.

– Да не нужны мне твои фальшивые извинения. Это было ужасно глупо. То, что ты сделала. Гоняться вот так за этой шлюхой…

– Откуда ты ее знаешь? И откуда тебе знать, что она шлюха?

– Серьезно? Ты же была там, разве нет? Наш тренер всегда говорит: как видишь, так и называй.

– И все равно – не обзывай ее так. Она – сестра моей лучшей подруги.

Майкл нахмурился так, словно я говорила по-японски и ему было трудно найти знакомые слова.

– Но… это не значит, что она – твоя подруга, Клодия.

Мой язык распух. Он был прав. Эйприл и близко не была моей подругой или даже родственницей. Без Мандей она стояла в нескольких шагах от того, чтобы стать чужим человеком, при этом опасным.

– В любом случае я злюсь не на тебя, а на то, что нам не удалось почилить вместе так, как я хотел.

– Ты хотел почилить вместе? А мне казалось, что я для тебя «просто девушка из церкви»…

Майкл сплел пальцы.

– Ну, я не хотел, чтобы все думали… ты понимаешь о чем. Если ты только сама этого не хочешь. Люди любят сплетничать. Кому, как не тебе, это знать.

Значит, вот в чем было дело? Он защищал меня… от сплетен?

– Эй, о чем вы тут шепчетесь? – спросил папа, появляясь из кухни с банками рутбира[23]. Мама шла за ним.

– Мы разговаривали о вашей группе, – ответил Майкл, подмигивая мне. – Я бы хотел сходить на ваше следующее выступление.

Я улыбнулась, подыгрывая ему.

– Папа сейчас работает над новой песней…

Папа засмеялся.

– Я как раз вернулся из студии.

– Правда? Давайте послушаем! – предложил Майкл. – Можно пустить через колонки.

– Давай, милый, – поощрила мама. – Покажи нам, что у тебя получилось.

Дорогая Мандей!

Вчира вечером папа играл новую песню, а я учила маму танцывальным движениям. Сегодня был Президенский день и у нас выходной, Майкл приходил почилить. Мы смотрели ролики на «Ютьюбе», потом дуратские как ты любишь, смеялись до слез. Потом папа принес крабовые ножки и кукурузу и мы устроили крабовую вечиринку – прямо у нас на кухне! Мама даже испекла кекс со сметанным кремом – как ты любиш.

Думаю тебе понравился бы Майкл. Я уже знаю что ты думаешь и НЕТ! он мне нравица не так. Ну может и так. Он симпотичный и очень милый.

Я не давно видела Эйпрел и она мне сказала коечто… и не знаю. Эйпрел врет, но тебя здесь нет чтобы это все проеснить. Уже много месицев как ты изчезла, ничево не сказав. В чем дело?

Прежде

Где-то посреди всего этого мне начал нравиться Учебный центр.

Я сидела в дальней части комнаты, в наушниках у меня звучала «Тайная жизнь пчел». Репетиторы из УЦ давали книги на CD-дисках, чтобы я могла слушать и следить за текстом – так мне когда-то читала Мандей. Мне не хотелось, чтобы они думали, будто я здесь навсегда, но в первый раз за несколько месяцев я начала чувствовать себя так же, как раньше. Мои оценки больше не были в полном упадке, вступительное эссе было написано на уровне, и на следующий месяц у меня было назначено собеседование в школе Баннекера. Не считая постоянного ощущения, будто что-то не сделано, я парила в облаке блаженства.

Так было до тех пор, пока мисс Валенте не влетела в кабинет, как будто за ней гнались, и не спустила меня с небес на землю.

– Мисс Э., можно, я ненадолго украду у вас Клодию? – вежливо спросила она, расправляя свое платье дрожащими руками. В ее глазах читалось напряжение. – Она… э-э… помогает мне… со специальным проектом, над которым я работаю.

Мисс Э. пожала плечами и закрыла тетрадь.

– Да, конечно.

Мисс Валенте натянуто улыбнулась мне и кивнула на дверь. Я собрала книги, избегая любопытных взглядов своих одноклассников.

Она широким шагом шла по коридору, часто цокая каблуками. Я почти бежала, чтобы успеть за ней. Мисс Валенте резко остановилась, посмотрела в обе стороны, потом нырнула в учительскую, захлопнула за нами дверь и прижала ее, как будто намереваясь оставить весь мир снаружи. Она тяжело дышала через нос, глядя на меня. У нее на лице одновременно читалась тысяча различых эмоций, как будто она не знала, с чего начать.

– Ты была права, – сказала мисс Валенте и еще раз поплотнее прижала дверь, прежде чем сделать несколько нервных шагов к кухонному уголку. Я моргала, глядя на то место, где она только что стояла.

– Что? – прошептала я срывающимся голосом.

Мисс Валенте сполоснула кружку в раковине и провела большим пальцем по ободку.

– Я ходила к ее дому вчера, – начала она, наливая себе кофе; руки у нее все еще дрожали.

Я сместилась ближе. Сердце колотилось так, как будто я танцевала несколько часов подряд.

– И что произошло?

Мисс Валенте покачала головой.

– Эта женщина… с ней что-то не так.

Мы на секунду встретились глазами, потом присели за стол у окна.

– Она не впустила меня. И ничего не объяснила. Я не могла как следует разглядеть, что творится в доме… но там стояла маленькая девочка… в грязных трусиках. А потом та женщина захлопнула дверь у меня перед носом.

Я сглотнула, вспомнив, что в нашу последнюю встречу от Тьюздей пахло мочой.

– И что вы сделали?

– Позвонила в «девять-один-один». Пыталась убедить их приехать немедленно.

– Они приехали? Вы видели Мандей?

Она покачала головой.

– Социальная служба сказала, что их офицер заходила туда и отчиталась, что все в порядке.

– Та офицер видела Мандей в доме?

Мисс Валенте поджала губы.

– Они так сказали.

– Но вы им не верите?

– Я больше ни во что не верю, – пробормотала она. – Я написала рапорт в Службу по вопросам детей и семьи. И мне плевать, что я нарушаю протокол. Кто-то должен что-то сделать.

Страх острыми когтями прошелся по моим ребрам, готовясь впиться еще глубже.

– Кое-что еще, – добавила мисс Валенте. – Помнишь тот раз, когда Мандей несколько недель не ходила в школу? Так вот… она не болела.

Собственное тело неожиданно показалось мне пустым, словно все мои внутренности обратились в прах.

– О боже…

– Два года назад, – пояснила мисс Валенте хрипловатым шепотом, как будто вся школа могла нас подслушать, – Мандей, Огаста и их сестер забрали из дома из-за игнорирования их потребностей.

– Игнорирование? Это как жестокое обращение с детьми?

– Игнорирование может означать много разных вещей, – объяснила мисс Валенте, сделав большой глоток кофе. – Но миссис Чарльз по решению суда прошла родительские курсы, и после этого ей вернули детей. СВДС должна была впоследствии навещать их, но я не уверена, что эти визиты состоялись. – Она посмотрела на меня. – Мандей никогда не упоминала… о чем-нибудь?

Я покачала головой.

– Нет.

– Точно? Она ничего не говорила о своей матери? Она ее боялась?

Я пожала плечами.

– Ну, я хочу сказать – а кто не боится своей матери?

Уголок губ мисс Валенте дернулся в слабом намеке на улыбку.

– Да, но я имею в виду – сильнее обычного, – уточнила она. – Ты можешь вспомнить какой-нибудь случай, когда она была в полном ужасе?

Мои мысли вернулись к той драке в школе. К тому, как Мандей тряслась в кабинете директора.

– Нам нужно найти ее. Немедленно.

– Мы не можем просто вломиться в дом к той женщине и забрать ее детей. Власти должны следовать закону.

Я прижала руки к животу; в комнате сделалось душно, сотни вопросов раздирали мне горло.

– Вы думаете, с ней… случилось что-нибудь плохое?

Мисс Валенте поставила свою чашку на стол.

– Нет. О боже, Клодия, нет. Ничего подобного. Я уверена, что с ней все в порядке. Она просто… где-то находится, но нам нужно понять, где именно. – Она несколько раз кивнула. – Ты должна пообещать мне, Клодия: что бы там ни было, ты больше не пойдешь к этому дому. Не знаю… в этой женщине есть что-то… от чего у меня мурашки пробегают по телу.

Я кивнула, заранее зная, что не собираюсь выполнять это обещание.

Март

Раньше март был моим любимым месяцем. В марте начинается весна. Иногда в марте бывают Страстная пятница и Пасха. Март – значит, скоро мой день рождения.

Эйприл должна была родиться в марте. Вместо этого она появилась на свет на целых две недели позже – первого апреля, в День дурака, и с тех пор постоянно врет. Никогда не знаешь, чего от нее ожидать. Она находится где-то между коричневато-желтым, янтарным, карамельным и медным с отблеском волшебной пыльцы.

Ее цвет – золотистый, очень похожий на цвет ее матери, и все же совсем другой. Люди плавят, меняют и отливают ее в украшения, которые носят, чтобы почувствовать себя важными персонами. Их тянет к ее твердости, силе и явственной красоте.

Но когда она не золотая, когда становится пустой изнутри до такой степени, что там не остается ничего, то может окрасить кожу в зеленый.

После

У Адель невероятный голос. Неземной. Тревожащий.

Вместо того чтобы сидеть в библиотеке и работать над заданиями мисс Уокер, как было обещано, я смотрела в окно на машины, проезжающие по Гуд-Хоуп-роуд. Майкл помог мне скачать All I Ask на мой «Айпод», и я слушала эту песню на повторе, пытаясь уловить ее пульс.

Она поет человеку, которого любит. Знает, что все кончено, но умоляет об одном последнем мгновении и задается вопросом: сможет ли она так же полюбить кого-нибудь еще? В конце песни темп нарастает, и Адель поет все более отчаянно, умоляя продлить последнее воспоминание о том, что было прежде. Я закрыла глаза, представляя это. Пытаясь думать о ком-то, кого я молила бы об одном, последнем мгновении вместе – но на ум приходила только Мандей. Я любила ее. Ну, то есть я имею в виду совсем не то, что нам приписывали. Я любила ее не так, как одна девушка любит другую в романтическом смысле. Скорее как одна родственная душа любит другую. Кто устанавливает правила, к кому нам следует привязываться? Но что, если Эйприл была права? Что, если я на самом деле не знала Мандей? Это могло бы объяснить, почему она вот так бросила меня.

Что-то шлепнулось на стол, выведя меня из раздумий. Майкл фыркнул, бросив на стол свой рюкзак; лицо его было мрачным. Я собрала свои бумаги и сунула в сумку.

– Что ты здесь делаешь?

Он закатил глаза.

– Ты же сказала, что приходишь сюда после обеда, так?

– Да, но это не было приглашением! – выпалила я в ответ, изображая раздражение.

Майкл устало опустился на стул и сжал переносицу двумя пальцами.

– Послушай, давай сегодня обойдемся без этого?

Я проглотила ругательство, просившееся на язык, и притворилась дурочкой.

– Без чего?

– Без этого, – проворчал он, махнув рукой. – Вот как ты притворяешься, будто у тебя все в порядке и тебе не нужна ничья компания, хотя на самом деле ты знаешь, что это не так, а я притворяюсь, будто не знаю, что с тобой происходит. Можно, ради всего святого… не сегодня?!

У меня невольно отвисла челюсть. Майкл достал из своего рюкзака учебник истории.

– Что случилось?

Он несколько раз ткнул ручкой в свою тетрадь и вздохнул.

– Мой отец хочет остаться там. В Дубае.

– Ой, – произнесла я, содрогнувшись, когда до меня начал доходить смысл его слов. – О-о-ой…

– Да. «Ой» – это верно, – пробормотал он. – Отец говорит, что ему там слишком хорошо платят. Мама может устроиться там преподавателем. Он хочет, чтобы мы приехали навестить его в следующем месяце, посмотреть на тамошние школы.

– Ничего себе, – выговорила я.

– И что хуже всего… у них там даже нет футбола!

Он бросил ручку и пнул стол. «Неудивительно, – подумала я. – Футбол так много значит для него!» Для меня было невообразимо переехать в такое место, где я не смогла бы больше танцевать.

– И что ты собираешься делать?

– Не похоже, что у меня есть выбор. У мамы на следующей неделе уже назначено первое собеседование по телефону.

Неожиданно до меня дошло. Если он уедет, у меня не останется никого.

– А ты не можешь найти кого-нибудь, с кем мог бы остаться? – спросила я, цепляясь за соломинку.

– Остаться? Ты имеешь в виду – у кого жить?

Я кивнула.

– Да. У нас в школе есть парень, который живет у своей тети – до самого выпуска. Ты не можешь сделать так же? Переехать к кому-нибудь из родных, пока не окончишь школу… Как насчет твоей бабушки?

– Моей бабушки? – Майкл потер подбородок. – Ну да, наверное, я мог бы ее попросить. Но как же мои родители?

– Ты все равно будешь видеться с ними. Они будут приезжать к тебе, ты будешь приезжать к ним, и все будут довольны.

Майкл несколько раз кивнул, затем улыбнулся.

– Да, ты права. Я спрошу у нее. Спасибо, Клодия. У тебя бывают хорошие идеи.

Я засмеялась.

– Мне это уже говорили. И кстати, ты дату написал неправильно.

– А?

– Дату, – я усмехнулась. – Ты написал не тот год.

Майкл посмотрел в свою тетрадь и сглотнул.

– О! Да, да, ты права… Ошибся, – сказал он, сминая вырванный листок. Потом кивнул на мою сумку, из которой все еще торчали листы с заданием. – А ты над чем трудишься?

К горлу подкатил страх, густой и отвратительный, как холодная жирная подлива.

– Ни над чем.

Майкл понимающе улыбнулся мне.

– Знаешь, в моей команде есть парень, который… ну, ходит в УЦ в нашей школе. Ему назначили частного репетитора, и все такое. Он проходит тесты лучше, чем все мы.

– Что?

– Эти задания… – сознался он, виновато пожав плечами. – Те, которые дает тебе бабушка. Я видел, как ребята в школе тоже над такими работают.

Мое сердце замерло. Я вскочила.

– Ты… ты рассказал кому-нибудь?

– Что?! Нет, конечно. А кому я должен рассказывать?

– Всем! Ты же со всеми знаком.

– Клодия, честное слово, я не стал бы этого делать.

Я поглубже затолкала листы в сумку, чувствуя, как слезы наворачиваются на глаза. Полнейшее унижение, что он узнал ту самую тайну, которую я так старалась скрыть от всех…

* * *

В субботу после обеда мисс Мэнис открыла студию для свободных занятий – в порядке подготовки к выступлению. Другие девушки никогда не пользовались такой возможностью. Суббота нужна для того, чтобы зависать где-нибудь с подругами и парнями. У меня таких проблем никогда не было.

Растягиваясь, я наклонилась и пошире расставила ноги, чтобы ощутить напряжение в бедрах. Я была рада, что нахожусь одна в том самом месте, где действительно могу что-то контролировать. В том месте, где прошлое не может коснуться меня. В единственном месте, где не имело значения, могу я читать или нет. В убежище от внешнего мира.

«Но ты можешь читать», – сказал мне голос, идущий изнутри. Я верила этому голосу все больше по мере того, как работала с мисс Уокер, ходила в УЦ, читала и слушала книги в записи. Но меня пугало, что другие… скажем, Майкл… думали, будто я не могу читать. То, что он думал обо мне, имело для меня значение.

Я подключила свой «Айпод» к колонкам и поставила All I Ask на повтор. Мне нравилось начало. Не было никакого разогрева – песня просто с грохотом вырывалась из динамиков. Этот резкий старт соответствовал моему настрою. Был знакомым. Но в моем танце не отражалась та элегантность, которая должна была в нем быть. Вместо того чтобы двигаться, как вода, я двигалась, как тяжелый камень.

– Ты должна улыбаться, – пробился сквозь музыку чей-то голос, и я остановилась, резко развернувшись. Меган стояла, прислонившись к двери. На ней были лосины и безразмерный свитер, обнажающий одно плечо, на котором висела спортивная сумка.

– Вот поэтому ты выглядишь так зажато… – Она хмыкнула. – Ты должна дышать и улыбаться.

Когда мне говорят, что нужно дышать, я замечаю резкую боль в груди от того, что не дышу.

– И если ты немного расслабишь шею, то разворот у тебя выйдет лучше. Вот так!

Она бросила сумку на пол, скинула кроссовки и помчалась через зал.

– Смотри на меня, потом повторяй. – Повернулась лицом к зеркалу, вытянула шею, раздвинула губы в сверкающей улыбке и отвела назад плечи. Она скользила по полу, выполняя серию оборотов, переходящих один в другой, и ее шея идеально вписывалась в эти движения – мягкие, словно шелк. – Видишь? Это легко. Попробуй.

Я кивнула и встряхнула по очереди руками и ногами, пытаясь снять нервное напряжение.

– Ты уже слишком много об этом думаешь, – засмеялась Меган. – Расслабься! Здесь нет никого, кроме нас. Улыбайся. Как будто ты – королева красоты.

Я улыбнулась, демонстрируя все зубы и трепеща ресницами.

– Да, – она засмеялась. – Вот так.

Мы попробовали выполнить этот разворот еще раз десять, стараясь рассмешить друг друга глупыми улыбками и преувеличенно-выразительными гримасами. Движение стало для меня настолько естественным, что я почти забыла, зачем мы его отрабатывали.

– Ё-мое, сколько времени? – воскликнула Меган, бросаясь к своей сумке. – О, черт, мне надо идти…

Чувствуя легкий укол разочарования, я смотрела, как она натягивает кроссовки, и понимала, что могла бы весь вечер шутить и смеяться вместе с ней. Я тосковала по смеху.

– Кстати, спасибо, что помогла мне. Это было… весело.

– Весело? Ха! Это пустяки, – ответила Меган, сосредоточенно завязывая шнурки, потом вскинула голову. – Что ты делаешь сегодня вечером?

Я пожала плечами.

– Ничего.

– У меня дома будет небольшая вечеринка с ночевкой. Хочешь прийти?

– Ну… хочу, конечно. Но надо сперва отпроситься у мамы.

– Круто. Вот приглашение. – Меган сунула руку в сумку и протянула мне сложенный лист бумаги, вырванный из блокнота на «пружинке»; в окружении нарисованных сердечек и звездочек был написан ее адрес.

– Пока! – бросила она через плечо, прежде чем выскочить за дверь.

* * *

– Тебе будет очень весело, – повторила мама уже в тысячный раз за время нашей поездки на машине до дома Меган. – Твоя первая вечеринка с ночевкой!

Как только я спросила маму, можно ли мне пойти на ночевку к Меган, та словно рехнулась. Отгладила пижаму, упаковала мою серо-зеленую дорожную сумку, даже испекла свежую партию печенья с шоколадной крошкой.

Перед отъездом я три раза сменила наряд. Это была не какая-то обычная ночевка. Это была ночевка с девушками из старшей школы – птицами куда более высокого полета, чем я. Но раз Меган меня пригласила – значит, посчитала, что я там буду к месту.

Верно?

– Знаешь, может быть, нам следует устроить праздник с ночевкой в честь твоего дня рождения, – сказала мама, просияв при этой мысли. – И ты сможешь пригласить своих новых подруг!

– Правда?

– Да! Это будет так весело! Пижамная вечеринка!

У меня раньше никогда не было настоящего дня рождения. Так бывает, когда у тебя только одна подруга: твой опыт в этом отношении ограничен.

– Да… если у меня будет вечеринка, можно Мандей тоже придет?

Мама плотно сжала губы, зрачки ее расширились.

– Клодия… мы поговорим об этом позже.

Я поерзала на сиденье, не в силах сдержать улыбку. Идеальная проверка. Мандей не посмела бы пропустить мой день рождения. Она любила дни рождения больше, чем Рождество. Если она его пропустит, я больше никогда в жизни не буду с ней разговаривать.

Мама затормозила возле таунхауса в районе Северо-Запад, всего в нескольких кварталах от конференц-центра. Дрожь – такая же, как в первый школьный день, – пробежала по моей спине, словно колонна муравьев.

– Отлично! Вот мы и на месте! Просто постарайся хорошо провести время, Горошинка. Наслаждайся этим моментом… и забудь обо всем остальном. Попытайся найти новых подруг. Ладно?

На самом деле она хотела сказать: «Не заговаривай о Мандей».

Я со слабой улыбкой кивнула.

– Хорошо! И не забудь печенье.

Я направилась к высокому крыльцу, чувствуя, как немеют мои ноги. Сделав глубокий вдох, нажала кнопку звонка. Дверь распахнулась, и в лицо мне ударил яркий свет вместе с тяжелыми басами.

Меган стояла в дверях, широко улыбаясь.

– Привет! Ты приехала!

– Привет, – голос сорвался. Я и забыла, насколько по-другому она выглядит в чем-то, помимо танцевальной формы: на ней были облегающие джинсы и белый топик на бретельках, волосы старательно выпрямлены.

– Заходи!

Я обернулась и помахала маме. Она помахала в ответ, и даже в темной машине была заметна ее широкая улыбка. Я переступила порог.

– Что это? – хмыкнула Меган, увидев у меня в руках огромную банку с печеньем. Под мышкой была зажата подушка, а плечо оттягивала сумка с вещами.

– Мама приготовила нам печенье… – Я вздрогнула, как только эти слова слетели с моего языка. Мне что, пять лет? Я бы еще сказала «мамочка».

– О, круто! Как раз доставили пиццу. Надеюсь, ты любишь «Папу Джонса».

Она выхватила у меня банку, и я следом за ней прошла в гостиную, где стоял гигантский угловой диван цвета мокко. Над камином висел большой плоский телевизор, а на кобальтово-голубых стенах были развешены картины, написанные маслом в африканском стиле и вставленные в золотистые рамы.

– Эй, народ, мама Клодии приготовила нам печенье!

Девушки, сидящие на пушистом ковре, повернули к нам головы. Некоторые лица были мне знакомы.

– Клодия, ты уже знаешь Шеннон и Кэтрин с танцев. Между собой мы называем Кэтрин Кит-Кат.

– Привет, Клодия! – в один голос произнесли они и захихикали, листая журналы и откусывая от ломтиков пепперони.

– А это Пэрис. Она ходит с нами в школу.

Пэрис сидела на диване, играя с «Айподом», подключенным к колонкам. У нее были медно-каштановые волосы, которые отлично подходили к ее коже цвета кокосовых сливок с россыпью веснушек.

– Привет, – сказала я, пытаясь подстроиться под их энтузиазм. Может быть, они любили поэкспериментировать с макияжем, как мы с Мандей когда-то, но выглядели они почти лощеными – слишком взрослыми. Все девушки были в джинсах и футболках, и я отчего-то чувствовала себя глупо в светло-фиолетовых спортивных штанах и такой же толстовке.

Меган протянула мне два ломтика пиццы. Пэрис переключила плейлист на альбом Криса Брауна и тоже пересела на пол.

– В общем, как я и говорила, тот парень просто пытался залезть к тебе в трусы, – обратилась Шеннон к Пэрис.

– Ну и что? – с усмешкой ответила та. – Что такого? Я тоже иногда пытаюсь.

Девушки засмеялись. Я взяла ломтик пиццы с тарелки.

– Нет, вы видели, как он все время на нее пялится? – сказала Кит-Кат, набивая рот. – Этот парень втюрился в нее.

Меган закатила глаза.

– Ну да, я видела, как он точно так же заглядывается еще на нескольких девок. Вот что я скажу: если ты собираешься сделать это, то только… с кем-то особенным. С кем-то, с кем будешь чувствовать себя… ну, я не знаю… в безопасности, что ли? С кем-нибудь хорошим.

Шеннон толкнула ее плечом.

– Типа Кэма?

Меган самодовольно улыбнулась.

– Ага.

Пэрис покачала головой.

– Но именно так я себя чувствую с Андре!

Кит-Кат застонала.

– Круто! Но ты могла бы хотя бы притвориться, будто тебе он не так уж интересен, или типа того. Ну, блин!..

Девушки засмеялись, и я хихикнула вместе с ними, хотя мне нечего было добавить к их разговору. Мой опыт в отношении парней сводился к воображению и к тому, что рассказывала мне Мандей. А этого было явно недостаточно.

Девушкам не понадобилось много времени, чтобы умять целую банку печенья, запивая его пепси-колой. Я пыталась следить за разговором – о парнях, которые им нравятся, и о девушках, которые им не нравятся, – но они говорили так быстро, что у меня начала кружиться голова.

– Ладно, сучки, кто из вас хочет накрасить мне ногти? – спросила Шеннон, доставая из своего рюкзака кучу флакончиков с лаками для ногтей.

– Я! – вылетело у меня изо рта.

Лицо Шеннон напряглось.

– Ну-у… ладно.

Я схватила журнал, лежащий на кофейном столике, и сдвинулась, чтобы освободить немного места.

– Э-э… ты уверена, что знаешь, как это делать? Потому что мне нужно, чтобы мои ногти выглядели круто на… чуть позже.

Шеннон и Меган обменялись странными взглядами. Я улыбнулась.

– Понятно. Какой цвет ты хочешь?

– Хм-м… вот этот. – Она указала на флакончик с мятно-зеленым лаком.

Я начала с ее правой руки, а остальные следили за каждым взмахом кисточки.

Кит-Кат, ухмыляясь, откашлялась.

– Кстати, Клодия… я слышала, что во время матча ты вроде как гонялась за Эйприл Чарльз.

Я сглотнула, стараясь, чтобы руки не задрожали. Потом посмотрела на Меган, но та лишь моргнула. Ну, конечно. Она видела, как меня едва не затоптали насмерть, пока я гналась за Эйприл.

– Ну… она сестра моей лучшей подруги.

Если б у кого-то в этот момент упала булавка, это было бы слышно: настолько неподвижно все застыли от потрясения. Как будто даже представить не могли, что у меня может быть лучшая подруга. Кит-Кат посмотрела на Меган, приподняв брови.

– Так… ты и с ней дружишь или как? – спросила Шеннон, дуя на ногти правой руки, чтобы лак скорее высох.

– На самом деле… нет. – Это не было ложью. Как и сказал Майкл, мы с Эйприл не были подругами.

– Хорошо. Потому что она шлюха. – Кит-Кат фыркнула.

– Потише, – со смехом произнесла Меган.

– А что? Я не сказала ничего такого, чего она не знала бы раньше. А если и не знала, пусть лучше услышит от нас. Правда?

Меган покачала головой и вздохнула.

– Она пытается сказать… ну, если тебя увидят с этой девкой, то подумают, что ты такая же. Типа как одного поля ягода.

– А тебе не понравится быть такой ягодой, – проворчала Кит-Кат.

Меган покачала головой.

– Полегче, Кит-Кат.

– Что? Шлюха есть шлюха. Я не собираюсь заворачивать это дерьмо в обертку от конфетки, чтобы ей было проще глотать!

– А мы все знаем, что глотать ты умеешь! – фыркнула Шеннон, показав ей язык.

Девушки засмеялись, и мой желудок сжался в комок. Мысли в голове наталкивались одна на другую. Правильно ли проводить время с девушками, которые говорят гадости о сестре лучшей подруги? Разве мне не следовало бы ее защитить? Ну, то есть что сделала бы Мандей, будь она здесь?

Но ее здесь не было.

Она вышла из нашего пузыря, бросила меня именно тогда, когда была нужна мне больше всего. Что, если папа был прав? Что, если она просто не захотела больше дружить со мной? Чего я добьюсь, защищая ее хамку-сестру?

Поэтому я последовала их примеру и нервно рассмеялась, притворившись, будто поняла их внутреннюю шутку – просто чтобы показать, будто принадлежу к тому же миру. Мне отчаянно не хватало принадлежности хоть к какой-нибудь компании.

Шеннон рассматривала свои ногти.

– Ничего себе… а у тебя отлично получается!

– Хочешь какой-нибудь дизайн на них?

– Серьезно? Черт, хочу!

Я достала свой дорожный набор для маникюра, который сунула в маленький карман своей сумки. Я всегда делала Мандей маникюр во время ночевок, так что мне показалось логичным взять его и сейчас. Все умолкли, глядя, как я делаю на каждом ногте золотистые точки при помощи специальной ручки.

– Вот, готово.

– Ух ты! – ахнула Шеннон. – Ого, как круто!

– Кто научил тебя так красить ногти? – спросила Пэрис, внимательно изучая одну руку Шеннон, пока Кит-Кат любовалась другой. – Лучше, чем в салоне.

– Я сама научилась. Это легко, если привыкнуть.

– О-о-о! Сделаешь теперь мне? – подскочила Кит-Кат.

– А потом мне, – сказала Меган.

Больше часа мы сплетничали о парнях, музыке и знаменитостях. Мы смеялись, пока газировка не пошла у нас носом. К тому времени я закончила красить всем ногти: для Меган сделала красные с черными точками, как божьи коровки; для Кит-Кат – розовые с серебристыми полосками, как на карамельной тросточке; для Пэрис – французский маникюр с кофейно-коричневой основой и черными кончиками.

Неожиданно на лестнице раздались быстрые шаги. Женщина, одетая во врачебную униформу, с коротким чернильно-черным каре – постаревшая копия Меган – пронеслась через гостиную.

– Девушки, я на смену. Утром чтобы на кухне было чисто, – сказала женщина, деловито роясь в потрепанной сумке.

– Да, мисс Форт, – в один голос отозвались девушки.

– И не играйте на моем… – Она наконец-то заметила меня и улыбнулась. – О! А кто эта прелестная девушка?

– Это Клодия с танцев, – улыбнулась Меган, вскидывая руку. – Смотри, как она накрасила мне ногти.

– Ну, здравствуй, Клодия с танцев. Приятно познакомиться, – поздоровалась женщина, изучая ногти Меган. – Очень красиво.

– Взаимно приятно, мэм.

– Боже, пожалуйста, не называй меня «мэм». От этого я кажусь себе старухой. – Она подмигнула мне, натягивая куртку. – Ладно, Мег, увидимся утром.

– О-о-о, мам! А ты можешь утром напечь нам блинчиков?

– Пожалуйста! – подхватили девушки, сидящие позади меня.

Женщина засмеялась.

– Посмотрю, что можно будет сделать, если я не очень устану. До свидания, девушки!

– Куда твоя мама идет? – шепотом спросила я.

– На ночную смену; она медсестра в Говардовской больнице, – объяснила Меган и помахала рукой в сторону двери. – Пока, мам!

– До свидания, мисс Форт! – в один голос произнесли девушки – словно хор колокольчиков.

– Хорошо вам повеселиться, – ответила та, закрывая за собой дверь.

В комнате наступила мертвая тишина, потом все вскочили и забегали.

– Ладно, у нас пятнадцать минут, – распорядилась Меган, упаковывая коробку из-под пиццы и стараясь не смазать лак на ногтях.

– На что? – спросила я.

Шеннон и Пэрис вылезли из джинсов и футболок, без стеснения оставшись в кружевных лифчиках с пушапом: у одной был красный, у другой – бирюзовый.

– Поверить не могу, что мне теперь подходит мамин лифчик, – обратилась Шеннон к Пэрис, обхватывая ладонями свою грудь. – С ума сойти, да?

Я отвернулась, чтобы не глазеть на них. Кит-Кат переоделась в короткий белый топик. В пупке у нее красовался пирсинг: серебряное колечко с подвеской-звездочкой с бриллиантом по центру.

– Я тебе говорила, что так и будет, – сказала Пэрис, облачаясь в черное платье с глубоким вырезом. – Но эти лифчики от «Викториаз сикрет» жутко дорогие, вот почему я покупаю только «Пинк»… О черт! Мег, можно у тебя помаду одолжить? Я свою забыла.

– Да, ты знаешь, где взять, – отозвалась та, влезая в облегающее платье на бретелях – бордового цвета в полосочку. Грудь Меган приподняла так, что она оказалась под самым вырезом.

– И принеси выпрямитель, – добавила Кит-Кат, улыбаясь в мою сторону. – Я хочу сделать ей прическу.

– Что… в чем дело? – спросила я у Мег.

– Мы не хотели говорить тебе заранее, потому что… просто хотели убедиться, что ты нормальная девчонка.

– Кит-Кат принесла кое-какие шмотки, чтобы одолжить тебе, у вас почти один размер, – добавила Пэрис.

Кит-Кат порылась в своем рюкзаке и протянула мне юбку и черный топик.

– Должно подойти.

– Я принесла выпрямитель, – сказала Пэрис, сбегая вниз по лестнице. Ее полные губы теперь были нежно-розового цвета.

– Быстрее, у нас осталось всего десять минут, потом приедет такси.

– Куда мы едем?

Меган плюхнулась на пол передо мной, широко улыбаясь, и достала свою косметичку.

– На тусовку.

* * *

Ветер резанул по моему голому животу, когда я вышла из такси перед двухэтажным кремово-кирпичным домом в Хайатсвилле[24], недалеко от торгового центра «Принс-Джордж-каунти». Маршрут, по которому мы ехали, был мне знаком. Папа убил бы меня, если б узнал, что я шляюсь здесь без него.

Особенно будучи одетой вот так.

Короткий топ, который одолжила мне Кит-Кат, с тем же успехом мог быть просто лифчиком, а юбка оказалась настолько короткой, что стоило мне слегка наклониться, как из-под нее выглядывали ягодицы. Я упросила оставить мне джинсовку, чтобы у меня хотя бы были карманы, куда можно положить деньги и блеск для губ, но на самом деле – для того, чтобы не чувствовать себя настолько голой.

Следуя за тихими раскатами басов, я шла за Меган – мы обходили здание с тыла. Пэрис, Кит-Кат и Шеннон вышагивали, словно супермодели, – безупречные прически, наряды, макияж. Я спотыкалась на бетонной дорожке в сапожках Меган на высоких каблуках, как клоун на ходулях.

Музыка делалась все громче по мере того, как мы приближались к двери под задней верандой. Перед входом стоял парень; увидев нас, он высоко вскинул брови. Меган прошептала ему на ухо несколько слов, он окинул нас взглядом и задержал его на мне. Наверное, он видел сквозь толстый слой макияжа, накладные ресницы и рубиново-красную помаду, что мне здесь не место. В панике я схватила карманное зеркальце, удостоверившись, что помада не размазалась, и широко улыбнулась парню. Он кивнул Меган и пропустил нас внутрь. Мы спустились по крутой лестнице в задымленный подвал с низким потолком – там было полным-полно таких же парней и девушек, как мы. Ну, не как я – все они были из старшей школы. Стояли тесными кучками, пили, смеялись, обтирались друг о друга. Но когда мы вошли, все в комнате замерли, словно нацелились на единственную здесь чужачку – на меня.

Высокий парень со смуглой кожей и россыпью веснушек на щеках направился сквозь толпу в нашу сторону; его бесстрастный взгляд был направлен прямо на нас. Я решила, что он собирается выпроводить меня прочь, и неуверенно сделала шаг обратно к двери.

– Привет, радость моя, – обратился он к Пэрис, обвил руками ее талию и крепко притянул к себе. Они поцеловались. И я имею в виду не обычный поцелуй. Я хочу сказать, они целовались так, будто втягивались друг в друга. Я уставилась в пол, чтобы не глазеть на это. Меган хихикнула и подтолкнула меня плечом.

– Извини, что опоздала, – проворковала Пэрис.

– Ничего. Я сегодня весь день по тебе скучал.

Пэрис внимательно посмотрела на него.

– Я тоже по тебе скучала.

Кит-Кат изобразила хриплый смешок.

– Пойдемте выпьем.

Мы шли через многолюдную комнату, и все взгляды были нацелены на нас. Я сосредоточилась на том, чтобы не потерять равновесие. В голове роился миллион вопросов. Кто эти ребята? Чей это дом? Знают ли их родители, что они одеты вот так? Знает ли кто-нибудь из них моих родителей и не наябедничает ли на меня?

На столе в углу стояли ряды полупустых бутылок с коричневой жидкостью, пакет подтаявшего льда и стопка красных одноразовых стаканчиков. Кит-Кат и Меган принялись смешивать напитки.

– Что это? – спросила я, когда Меган сунула стаканчик мне в руку.

– Это вкусно. Просто попробуй.

Кит-Кат хмыкнула.

– Не будь ребенком.

– Я не ребенок, – отрезала я, холодно глядя на нее.

– Да? Тогда докажи? – фыркнула она, тоже хватая стаканчик.

«Наслаждайся этим моментом, Клодия».

Я облизнула губы, закрыла глаза и сделала большой глоток. Тепловатый алкоголь потек по пищеводу. Ощущение было, как будто я глотаю ножи; мне с трудом удалось сдержать кашель.

– Видишь, я тебе говорила, что она клевая, – сказала Меган, подталкивая Кит-Кат локтем в бок. – Она слишком симпотная, чтобы быть тихоней.

Кит-Кат засмеялась.

– Да плевать.

Они захихикали – так же, как когда-то мы с Мандей, и от этого мне захотелось выпить еще, чтобы стереть воспоминания.

– Что ты тут делаешь?

Я вздрогнула, едва не выплюнув выпивку. Его грубый голос мог заставить всю тусовку умолкнуть. Майкл стоял позади меня так близко, что мне пришлось отойти на шаг, чтобы взглянуть на него. Его глаза расширились, когда он увидел мой голый живот. Что он здесь делает? Это совершенно не его компания.

– Ну-у… я…

– Это мы ее привели, – сказала Меган, взяв меня под руку.

Майкл сжал в кулаке свой стакан.

– Меган, ты с ума сошла – привести ее сюда, – процедил он. – Ты же знаешь, что она к такому не готова!

– И никогда не будет готова, если все и дальше будут нянчиться с ней как с младенцем, – отрезала Меган. – Долго вы еще собираетесь ее в пеленках держать?

Майкл закатил глаза и повернулся ко мне.

– Твоя мама знает, что ты здесь?

Шеннон подняла брови и беззвучно выговорила «о, черт», обращаясь к Меган и Кит-Кат. Майкл был всего на год старше меня, но я почувствовала себя так, будто меня поймал с поличным папа. Как Майкл смеет унижать меня на глазах у всех?!

– А твоя мама знает, что ты здесь? Или твой отец, где бы он ни был, – прорычала я в ответ. – Да и вообще, блин! Почему ты паришь мне мозги?

У Майкла отвисла челюсть, словно я ткнула его в горло. Он покачал головой и быстрым шагом отошел к своим приятелям, тусовавшимся рядом с диджеем. Меня накрыло чувство вины. Может быть, я перегнула палку…

Меган фыркнула, словно прочитав мои мысли.

– Ничего ему не будет. Идем, потусуемся вон там.

Мы сели на пропахший дымом и алкоголем серый диван под подвальной лестницей вместе с Пэрис, Андре и парой его друзей. Тусовка была в разгаре, народ смеялся и танцевал, и тут до меня дошло: я на вечеринке старшеклассников! Как бы я рассказала об этом Мандей? О своей прическе, макияже, о стаканчике с кошмарным коричневым напитком, от которого все мое тело зудело?

Майкл стоял в углу, каждые полминуты посматривая в мою сторону. Не следовало так грубить ему. Сказать про его отца – удар ниже пояса. Но мне не нужны няньки.

– Он о тебе страшно беспокоится, – шепнула мне Меган. – Явно запал на тебя.

– Не, мы просто друзья по церкви, – со смехом отозвалась я, пытаясь преуменьшить значение этого – так же, как он поступал в отношении меня. – Он считает себя моим старшим братом или типа того.

Она закатила глаза.

– Ну, с другими девушками в школе он себя так не ведет. А они на него просто вешаются.

Я украдкой покосилась в угол, на Майкла. «Другие девушки?»

– Что… что ты имеешь в виду?

– Я имею в виду – девушки пытаются с ним закрутить. Но он не обращает на них внимания. А вот на тебя – да. – Она сделала еще один большой глоток. – Когда ты пойдешь в старшую школу, все парни будут тебя хотеть.

Мое сердце затрепетало, словно крылья пчелы.

– Ты так думаешь?

– Ну да, ты же очень красивая. Может, поэтому он и пробует уже сейчас заявить на тебя права.

Диджей сделал музыку чуть громче. Из толпы донеслось слитное «о-о-о» – все ощутили настрой и сгрудились в центре комнаты.

– Идемте, – сказала Меган, поднимая нас всех с дивана.

Сначала все делали, что хотели, но потом на середину выскочил какой-то парень и начал танцевать, используя движения, которые мы с Мандей разучивали несколько месяцев назад.

– Я тоже так могу. – Алкоголь развязал мне язык, и я говорила вслух все, что думала.

– Тогда чего ты ждешь? – закричала Кит-Кат, выталкивая меня на середину.

– Нет, я…

От ее сильного толчка я налетела прямо на парня. Он фыркнул мне в лицо, и я засмеялась. Он думал, что действительно что-то умеет. «Сейчас я покажу ему, как это делается!»

От выпивки я почему-то почувствовала себя легче, словно сбросила со спины груз. И тогда я начала двигаться. В смысле – двигаться по-настоящему, выделяя каждый шаг. Мы с парнем как будто соревновались, а все вокруг подбадривали нас криками.

– Давай, Клодия! – закричала Меган, перекрывая музыку. И в один миг я снова оказалась в своей гостиной, в своем пузыре вместе с Мандей, чувствуя себя живой. А потом диджей поставил трек гоу-гоу, и все присоединились к нам на танцполе. Когда песня закончилась, все закричали и вскинули руки. Меган обняла меня, хохоча как безумная, и мы продолжили танцевать.

Как бы счастлива ни была, я не могла не думать о том, что Мандей всегда хотела быть частью этой толпы. Она хотела такой жизни. И вот я живу этой жизнью без нее.

– Ха, ты такая секси, когда танцуешь, – сказал позади нас низкий голос.

Меган резко выпрямилась и обернулась.

– О боже, ты пришел!

Кэм широко улыбнулся, и она бросилась в его объятия.

– Я думала, ты не доберешься… – По раскрасневшемуся лицу Меган тек пот.

Они начали целоваться и медленно покачиваться. Я чувствовала себя глупо, стоя там и глазея на них, но не знала, куда еще деться. Девушки снова сидели с парнями на диване и тоже целовались. Я имею в виду – по-настоящему целовались, просовывая языки в рот друг другу, запуская руки под рубашки и топики; парни щупали девушек за лифчики. Поэтому я оставалась на танцполе рядом с Меган и Кэмом.

Я продолжала танцевать, растворяясь в музыке, пока какой-то парень не втиснулся позади меня, схватив за талию. Я застыла и посмотрела на Меган, ища помощи. Она кивнула и одними губами произнесла: «Все в порядке».

Это клево. Именно это все девушки и делают на вечеринках. Успокоив себя, я продолжила танцевать с парнем, которого не видела. Выпивка заставила меня быстрее вращать бедрами, парень прижимал меня к себе все теснее, а от его тела исходил жар. И это ощущалось… ну… приятно. Я словно могла протанцевать с ним весь вечер. Сердце быстро колотилось, и я гадала, не Майкл ли это вот так подошел ко мне и коснулся моего тела. Наверняка теперь я не просто какая-то девушка из церкви!

Я оглянулась – Майкл по-прежнему стоял в углу. Теперь он разговаривал с какой-то девушкой с длинными косами, и она улыбалась во весь рот. Неужели ему все равно, что какой-то парень трется о мой зад и тяжело дышит мне в ухо?

– Йо, я и не знал, что ты так умеешь, – прошептал парень поверх моего плеча, и я вздрогнула всем телом, выворачиваясь из его объятий.

Джейкоб.

– Что такое? – с ухмылкой спросил он, снова протягивая руки к моей талии.

Я с отвращением оттолкнула его. Как я могла позволить ему вот так вот щупать меня? Как я могла предать Мандей? Желудок скрутило, и я бросилась в заднюю часть комнаты, зажимая рот рукой. Мне нужен был туалет.

– Клодия, погоди, постой, – окликнул Джейкоб, кинувшись за мной. – Нам нужно поговорить.

– Нам не о чем разговаривать! Ты распускал сплетни про мою подругу!

Он огляделся по сторонам, проверяя, не слышал ли кто-нибудь меня. Но все были заняты музыкой, танцами и болтовней, никому не было дела до нас. Джейкоб осторожно взял меня за руку и потянул в коридор в дальней части подвала.

– Погоди секунду, я как раз хотел рассказать тебе правду…

Я отдернула руку и покачнулась – выпивка сделала мое тело невероятно легким.

– Ты думаешь, я дура? Я никуда с тобой не пойду, потому что потом ты будешь рассказывать, будто мы с тобой кое-чем занимались! А я никогда не займусь этим с таким днищем, как ты!

Джейкоб фыркнул и уперся рукой в стену коридора, чтобы я не могла пройти мимо него.

– Что ты вообще здесь делаешь?

– Тусуюсь с подругами!

– Ты имеешь в виду Меган и всех остальных? Что, правда?

– У тебя есть что-то и на их счет? – прорычала я.

– Ничего! Просто мой брат влюблен в Меган, и я решил, что она девчонка норм.

Я бросила взгляд поверх его плеча на Меган, танцующую с Кэмом. Они смотрели в глаза друг другу.

– Твой брат? Кэм – твой брат?

Джейкоб усмехнулся.

– Ну да. У нас разные отцы, но мы все равно братья.

Неудивительно, что Кэм показался мне таким знакомым.

– Но… Кэм хороший парень! А ты…

Выражение лица Джейкоба стало напряженным.

– А чего такого-то?

Я сглотнула.

– Ты сказал, что собираешься рассказать мне какую-то правду. И что же это?

Джейкоб закатил глаза.

– Ладно, слушай. Мы с Мандей… действительно занимались кое-чем. – Он сделал глубокий вдох. – Она… отсосала мне. На самом деле я этого не хотел, просто… так вышло.

– Фу, какая гадость! Ты врешь!

– Мамой клянусь, так и было! Мандей просто твердила, что очень хочет быть со мной, приходила ко мне домой, и все такое… Моя мама сказала, что она слишком шустрая.

Слово «шустрая» было похоже на шип, грозящий проколоть мой пузырь. Не может быть. Мандей ни за что не стала бы делать этого. Верно?

– А потом ты все вывернул наизнанку и стал рассказывать кому ни попадя, будто мы лесбиянки!

Джейкоб, вздохнув, сунул руки в карманы.

– Мой брат сказал, что это было мерзко… то, что я говорил про вас. Поэтому я пошел к ней домой, чтобы попробовать извиниться. Но ее мать накинулась на меня и гнала через весь квартал. Похоже, теперь я знаю почему.

– Погоди, ты ходил к ее дому? Когда?

– Ну, когда закончился прошлый учебный год, сразу после этого. Я думал, что найду ее на спортплощадке во время игры лиги или, может быть, в досуговом центре, где она училась плавать, но я не видел ее все лето. – Его глаза на миг сделались пустыми, как будто он вспоминал о чем-то. – Потом начался новый учебный год, а она… просто исчезла.

Мой затуманенный мозг пытался ухватиться за его слова дрожащими пальцами. «Досуговый центр? Плавание?»

– Она никогда не ходила в досуговый центр, – пробормотала я.

Он скривил лицо.

– Шутишь? Она бывала там почти каждый день.

«Он лжет», – подумала я. Но было трудно игнорировать то, какими обиженно-детскими становились его глаза, когда он говорил о Мандей.

– Слушай, я думал о случившемся… и сейчас все время думаю. – Джейкоб вздохнул и тряхнул головой. – Ты скучаешь по ней, да?

Я покачнулась, словно деревце под ветром, тело казалось невесомым.

– Эй, Клодия, ты в порядке? – спросил он, схватив меня за плечо, чтобы не дать мне упасть.

– Что тут происходит? – Майкл возник позади меня, словно монстр в фильме ужасов; голос его был гулким и низким. Джейкобу пришлось задрать голову, чтобы взглянуть на него.

– Ничего, – пробурчал он, выпустив мое плечо. – Мы просто разговаривали.

Майкл окинул его взглядом, хрустнул костяшками пальцев, потом положил ладонь мне на плечо.

– Идем. Тебе нужно попить воды.

Я кивнула, страстно желая удрать и от Джейкоба, и от мыслей, кружившихся у меня в голове. Когда мы направились прочь, я крикнула через плечо:

– Даже не думай рассказывать о том, что мы танцевали вместе здесь!

Джейкоб закатил глаза.

– Ну да, ну да…

Майкл повел меня из коридора обратно к импровизированному бару. До этого я не замечала, что под столом стоит переносной холодильник с водой – обычной и газированной. Майкл протянул мне бутылку воды, а для себя ухватил кока-колу. Мы прислонились к стене около диджейского пульта, чтобы не путаться под ногами у людей.

– Значит, теперь ты тусуешься с этими девушками? – спросил он суровым тоном.

– А что все так удивляются? Ну, то есть, блин! Ты так беспокоишься обо мне, а сам почему здесь?

Он неловко переступил с ноги на ногу.

– Мои сокомандники пошли сюда, я просто не мог отказаться.

– Ну и вот. Мои сотанцорки пошли сюда, я просто не могла отказаться.

Он усмехнулся.

– Нет такого слова – «сотанцорки».

Я улыбнулась ему в ответ и привалилась к его плечу – меня заметно вело.

– Клодия… насчет того дня, когда… – Он обвел взглядом комнату. – Ну, ты понимаешь. Я просто пытался подбодрить тебя. Я не хотел, чтобы ты чувствовала себя… другой. Ты такая же, как все.

Я смотрела в его глаза цвета кофе и таяла в их сладости, однако какое-то волнение, пролетевшее по комнате, отвлекло меня. Все уставились на дверь, в которую вошла кучка парней. Они не смотрели ни на кого, а над головами у них витало облако дыма. Атмосфера в комнате словно померкла; даже музыка утихла, сменившись громким шепотом. А позади этих парней шла Эйприл. Впервые мы с ней были одеты похоже: короткий топ, юбка, сапожки и огромные золотые серьги-кольца. Ее волосы были собраны в большой неряшливый пучок, губы блестели темно-розовым цветом. Даже на тусовке она смотрелась неуместно. Меган что-то зашептала на ухо Кэму и покосилась на меня.

Парни направились к столу с напитками, и все расступались перед ними. Эйприл шла следом с вызывающим видом, притворяясь, будто все присутствующие вовсе не пялятся на нее.

Джейкоб остановился рядом со мной.

– Что происходит?

– Не знаю, – проворчала я, закатывая глаза. Почему ему обязательно нужно торчать рядом со мной, а не в другом месте?

Пришедшие парни раскурили косяки, мешая всем остальным. Ни у кого больше не было желания танцевать.

– И как нам теперь выкинуть отсюда этих днищ? – прошептал кто-то позади нас.

– Чувак, мы никуда не уйдем! – рявкнул в ответ один из парней, и все в комнате замерли.

– Нам нужно идти, – прошептал Майкл, склоняясь ко мне, – пока не стало слишком опасно.

Эйприл теребила край своего топика, нервно топчась на месте, словно взведенная бомба с часовым механизмом.

– Она что, трахается с ними всеми? – шепнула какая-то девушка достаточно громко, чтобы Эйприл услышала.

– Не знаю, – прошептала в ответ ее подруга. – Ты же знаешь, какие они, эти давалки из «Эд Боро».

Эйприл казалась спокойной, но взглядом отчаянно искала пути к бегству. Дернув одного из парней за куртку, она что-то тихо сказала ему. Тот помотал головой и отмахнулся от нее. Она снова подергала его, на этот раз уже решительнее.

– Я сказал – не сейчас, сука! – рявкнул он, и все вокруг застыли.

Эйприл качнулась назад, словно от удара в лицо, и врезалась в девушку, оказавшуюся у нее за спиной. И именно в этот момент она заметила меня, стоящую у стены рядом с Джейкобом. Ее взгляд заметался между нами. Мое сердце ушло в пятки.

– О, черт… – выдохнула я.

Глаза Эйприл сузились, и она метнулась к двери.

Она собирается рассказать Мандей, что я была на тусовке без нее. И с Джейкобом! Она больше никогда не будет со мной разговаривать! Я должна остановить ее.

Обежав Майкла, я пробилась сквозь массу потных тел, взбежала по лестнице и выскочила за дверь.

– Эйприл! – крикнула я, холодный воздух леденил мою влажную кожу. Я споткнулась на бетонной дорожке. – Эйприл, подожди!

Она замерла на полушаге, ссутулив плечи, потом повернулась ко мне.

– Да, что тебе?

Сейчас, когда мы были наедине за пределами здания, мой затуманенный взгляд едва мог различить контуры ее фигуры в темноте.

– Эйприл, пожалуйста, не говори Мандей! – взмолилась я, путаясь в словах. – Я не знала… обо всем этом.

Эйприл нахмурилась, словно не понимая, о чем я говорю, потом закатила глаза.

– Ладно, хорошо, не скажу, – буркнула она.

– Нет, правда, Эйприл, не говори! Пожалуйста!

– Я же сказала, что не скажу, значит, не скажу, черт!

Я пыталась согреться, растирая руки. Глупо было выскакивать на улицу без куртки.

– Э-э… как ты думаешь, она придет на мой день рождения?

Эйприл нахмурилась.

– Что?

– Я буду праздновать свой день рождения и хочу, чтобы она пришла. Папа может забрать Мандей от дома ее отца… или тети, а потом она переночует у нас и вернется, или как захочет.

Эйприл шагнула ближе ко мне; ее стеклянные глаза блестели отрешенно, как будто она пыталась пролезть в мои мысли. Потом она засмеялась. Этот смех был не веселым, а скорее зловещим.

– О боже, ты серьезно? Поверить не могу, что мы все еще играем в эти игры… – Она выдохнула облачко пара и покачала головой. – Клодия, Мандей не придет.

Ее тон должен был обозначать, что разговор окончен, но я продолжала настаивать:

– Пожалуйста, просто ради…

– Она не придет! Разве ты не поняла этого?

Я проглотила слова мольбы, едва не подавившись ими.

– И хватило же тебе наглости, – произнесла Эйприл с отвращением. – Ты не хотела, чтобы она что-то делала без тебя, куда-то ходила… Хотела сидеть вместе с ней в вашем доме. А теперь посмотри на себя! Пошла на тусовку, пьешь, обжимаешься… Говоришь о праздновании дня рождения, вот только все, что ты делала, – это мешала ей. Во всем!

Неожиданно мой пузырь показался мне теплицей с липкой удушливой атмосферой. Эйприл была права. Я держала Мандей при себе, словно игрушку, которой ни с кем не хотела делиться. Она была нужна мне куда больше, чем я была нужна ей.

– Я… знаю, – призналась я, сжимая руки. – И мне жаль. Но нельзя ли просто поговорить с ней и сказать об этом?

Эйприл покачала головой.

– Мандей. Не. Придет. Она никогда не вернется.

– Но почему? – едва ли не закричала я. Мне нужно было знать: почему моя лучшая подруга не хочет больше общаться со мной – и именно со мной. Слезы булькали у меня в горле, но я сдерживала их. Я отказывалась сдаваться.

– Мой папа говорил с твоим папой, – выпалила я.

Эйприл сглотнула, на ее челюстях заходили желваки.

– Да, и что?

– А то, что… он никого из вас не видел больше года.

Она засмеялась все тем же зловещим смехом.

– Три года. Я не видела его три года.

Я прикусила губу, чувствуя, что проигрываю эту битву.

– И я знаю, что у Мандей не было никакого гриппа.

Эти слова словно ударили Эйприл в живот, челюсть у нее отвисла. Холод смыкался вокруг нас, в воздухе пахло снегом. Она помотала головой.

– Черт побери, Клодия, почему бы тебе просто не плюнуть на все это?

– Дай мне поговорить с ней, и я отстану.

Эйприл посмотрела куда-то сквозь меня, потом покачала головой.

– Отлично, – простонала она. – Кажется, у меня нет выбора, остается только сказать тебе…

Мои колени едва не подломились.

– Сказать мне что?

– Клодия!

Резко обернувшись, я увидела Майкла, выскочившего из дверей подвала.

– Блин, все со мной в порядке, я просто разговариваю…

Но Эйприл уже исчезла, растворившись в темноте, словно призрак.

– Черт, – пробормотала я.

Взгляд Майкла перебегал с того места, где она только что стояла, на мой голый живот, потом на мое лицо.

– Что это вообще было?

– Ничего.

Он хмыкнул и скрестил руки на груди.

– Ты опять гоняешься за ней?

– Чего ты от меня хочешь? Я знаю Эйприл всю свою жизнь. Она мне как старшая сестра… или типа того. Мне теперь делать вид, будто я ее не знаю? Будто я не вижу ее? Выставлять себя дурой? Ты считаешь меня дурой?

Майкл моргнул, потом без предупреждения сделал два широких шага и обнял меня. Не так, как при мне обнимал других девушек – одной вялой рукой за плечи, на «христианском» расстоянии, две секунды, и все. Нет, он крепко обнимал меня обеими руками, прижимая к своей груди; его пальцы скользили по моей пояснице, прежде чем замереть на крестце. Это объятие было… как будто я прыгнула в теплую постель, завернулась в одеяла и уткнулась в самую мягкую в мире подушку. Это объятие говорило о чем-то, но о чем?

– Ты права. Извини, – сказал он, его дыхание щекотало мне ухо, потом деликатно отдалилось. – Это как если б я увидел кого-то из своей школы или церкви, с кем всегда здороваюсь. Я не стал бы вести себя так, будто я их не знаю. – Его ладонь легла мне на щеку. – Ты вовсе не дура. Я просто… хочу сделать так, чтобы с тобой все было в порядке.

Его губы были так близко, что ему ничего не стоило податься чуть вперед и поцеловать меня. И я хотела, чтобы он это сделал. Я хотела, чтобы он поцеловал меня. Но как я могла попросить его о чем-то подобном? Нельзя просто просить парней о поцелуях. Верно?

– Эй, ты дрожишь, – сказал он с легкой улыбкой. – Хочешь, пойдем внутрь?

Нет. Я не хотела идти внутрь, ко всем этим людям. Я хотела быть наедине с ним. Пить горячий шоколад, говорить о музыке, смеяться… Мои губы сами собой потянулись вперед, касаясь губ Майкла, и он подался мне навстречу.

Никто никогда не говорил мне, что поцелуй – это как взрыв цвета, яркий и ослепительный.

Майкл прижал меня к стене дома, вдавился в меня; его тело излучало жар. Его язык на вкус был как кока-кола, мягкий и теплый.

– Черт, как давно я хотел это сделать, – выдохнул Майкл, прежде чем снова поцеловать меня. Я обвила его руками; мысли в голове неслись слишком быстро, чтобы можно было уловить их.

«Я целуюсь с парнем, Мандей. Я целуюсь с парнем. Так же, как и ты».

Но это казалось неправильным. Неуклюжим, как раскрашивание за пределами контура. Разве это не то, что мне следовало делать?

Мандей это делала. Мандей делала и больше. Не должна ли я сделать то же самое?

Я схватила Майкла за плечи и развернула, прижимая спиной к стене. Глаза его расширились, рот приоткрылся.

– Эй, что ты делаешь?

Я сделала глубокой вдох и опустилась на дрожащие колени, земля под ними была холодной.

– Ты что… Клодия? – Когда я потянулась к пряжке его ремня, Майкл осторожно отвел мои руки и удержал за запястье. – Нет, Клодия, прекрати!

Но я не хотела прекращать. Если я сделаю это, меня перестанут называть лесбиянкой, ребенком, отсталой. Если я это сделаю, то догоню Мандей. Не отстану от нее.

– Клодия! Ты здесь, что ли? – услышала я голос Меган от дверей подвала. Ее резкий тон вырвал меня из этого странного состояния. Я шлепнулась на задницу и охнула, оцарапав локоть о бетон.

– Черт! Ты в порядке? – спросил Майкл, протягивая мне руку.

Туман, состоящий из ослепительно-ярких красок, рассеялся. Что я делаю? Здесь, на холоде, веду себя ничуть не лучше, чем Эйприл в том классе… Я оттолкнула Майкла и побежала обратно в подвал.

За год до прежде

Фотографию удалили из интернета, но память осталась. К тому времени, как вдоль реки зацвели вишни, я ощутила дистанцию – ослепительно-белое жесткое расстояние между мной и Мандей. Она притворялась, будто слухи ее не волнуют, в то время как я притворялась, будто не замечаю, насколько редкими стали телефонные звонки и как часто после школы она шла домой, а не в библиотеку.

В течение нескольких недель Мандей вела себя странно: была тихой, отстраненной. Иногда она вообще не приходила в школу, а когда являлась, то съедала в столовой по две порции и пила воду из каждого фонтанчика, мимо которого проходила. Одежда ее была измята, волосы всклокочены.

Несколько раз, когда она все-таки приходила ко мне, мы придумывали танцевальные движения, но, как сказала бы мисс Мэнис, в танце Мандей отсутствовали страсть, душа.

И я постоянно думала лишь об одном: что с нами происходит?

После

Наутро после вечеринки нашли труп.

«Здравствуйте, я Кристин Мэдден, с последними новостями. Двое бегунов нашли останки юной девушки, частично погребенные в заросшей густым лесом части Ликин-парка в Балтиморе, сегодня рано утром. Жертва до сих пор не опознана. В данный момент на месте происшествия работают следователи, обыскивая прилегающую территорию. Арестов по делу пока не произведено…»

– Мам, – простонала Меган, лежа под одеялом на полу в гостиной. – Можно приглушить телик? Блин!

Свернувшись под одеялом рядом с ней и слушая, как тапочки мисс Форт шлепают по кухонному полу, выложенному плиткой, я в миллиардный раз проигрывала в памяти свой первый поцелуй и чувствовала, как стыд насквозь пропитывает мою душу.

– Вам лучше проснуться, если вы хотите блинчиков! – отозвалась мисс Форт.

– О-о-о, да! Блинчики! – Кит-Кат спрыгнула с дивана. – Умираю от голода.

Я села; мой мозг бился о стенки черепа изнутри. Накануне нам пришлось дважды просить таксиста остановиться, чтобы я могла протошниться. Слишком много этой коричневой гадости… Меган, как смогла, оттерла мою одежду, боясь, что, если меня стошнит в доме, ее мама обо всем догадается. Прежде чем лечь спать, мы почистили зубы и прополоскали рот. Мне казалось, что я не проспала и двадцати минут, когда услышала, как на кухне включился телевизор.

– О чем они говорят, мисс Форт? – спросила Кит-Кат.

– Нашли девушку, зарытую в каком-то парке в Балтиморе.

– Угу… еще один труп, найденный в Трупоморе, – хмыкнула Шеннон.

– Да, но на этот раз все совсем иначе. Полиция это просто так не оставит, ни за что.

– С тобой все в порядке? – спросила Меган, глядя на меня. Я кивнула. Меня все еще подташнивало, но в желудке не осталось уже ничего, что он мог бы извергнуть. – Выпечка поможет, – заверила она. – Вот почему я просила маму сделать блинчики.

– Вы часто так делаете?

– Ха! Ни в коем разе, – с широкой улыбкой прошептала Меган. – Не хочу стать одной из тех девок. Верно?

На кухне ее мама поставила на стол тарелку колбасок рядом со стопкой блинчиков и кувшин апельсинового сока. Я выхлебала уже два стакана ледяной воды, но в горле у меня было сухо, как в пустыне.

– Похоже, ночка у вас была долгая, – хмыкнула мисс Форт.

– Да, мы сидели допоздна и смотрели «Нетфликс», – ответила Меган, усаживаясь с торца стола.

Мисс Форт нахмурилась, глядя на меня поверх чашки кофе.

– Клодия, что это у тебя на лице?

Я потерла глаза – по пальцам размазались черные тени для век. Я забыла умыться.

Меган широко раскрыла глаза, но все же сумела изобразить улыбку.

– Мы делали друг другу макияж. Прикольно, да?

– Что ж… только обязательно смой все это перед тем, как за тобой приедет мама.

– Да, мэм, – пробормотала я.

Тут зазвонил мобильник Меган. Она подпрыгнула и схватила его с зарядки.

– Алло? Да, кто это? А, привет… Погоди секунду. – Меган покосилась на меня и прикусила губу, сдерживая широкую улыбку. – Тут Майкл тебя спрашивает…

Девушки переглянулись, когда я подскочила, выхватила телефон у хихикающей Меган и бросилась в гостиную.

– Алло?

– Привет, – сказал Майкл неуверенным тоном.

– Привет, – пробормотала я.

– Значит… э-э… с тобой всё в порядке?

– Ну… да.

– А, ясно. В общем, тебя не было в церкви сегодня утром, а вчера ты так убежала… я просто хотел убедиться…

Я смутно помнила, как вывалилась из подвала вместе с девушками и впихнулась в такси; на этом все.

– Я ночевала у Меган дома. Мама заберет меня позже.

– Да. Твоя мама пригласила меня сегодня вечером на ужин.

Я оглянулась через плечо на девушек, сидящих за столом, – они все еще хихикали.

– Угу. А ты придешь?

– А ты хочешь, чтобы я пришел?

Мое сердце ускорило бег, и я постаралась сдержать улыбку.

– Да.

– Круто, – отозвался он с явным облегчением. – Я приду часов в шесть.

Примерно десять секунд прошло в неловком молчании.

– Э-э… Майкл… насчет прошлого вечера… Я хочу сказать, это не было…

– Не волнуйся об этом, – он усмехнулся. – Ты просто слишком много выпила. Мы же друзья, верно?

Я сглотнула комок в горле.

– Ну да, верно.

– Класс. Значит, до встречи?

– До встречи, – буркнула я, завершая звонок.

Мне что, все это почудилось? То, как он обнимал меня… Честное слово, он же тоже хотел поцеловать меня. Может быть, я слишком поторопила события. Как Мандей. Неужели Джейкоб сказал правду?

Я сделала глубокий вдох и направилась обратно на кухню; в голове кружился целый вихрь мыслей.

– И… чего он хотел? – спросила Кит-Кат, уминая последнюю из своих колбасок.

– Просто проверял, как я, – сказала я небрежным тоном, но щеки мои горели.

– Значит, вы с ним теперь вместе? – настаивала Шеннон.

– Не-а. Мы просто… друзья из церкви.

– И чего это ни один парень из хора не проверяет, как я, если не прихожу на службу? – фыркнула Кит-Кат.

Я закатила глаза, пряча усмешку.

– Да какая разница?

– Ты ему нравишься, – с широкой улыбкой заявила Меган.

Мое сердце трепетало; жар, таящийся под кожей, грозил вырваться наружу.

Прежде

В последний день марта я дрожащими пальцами застегнула пальто и через груды почерневшего снега, сквозь ледяные ветра, задувающие с шоссе, направилась в сторону «Эд Боро». Весь день в школе я репетировала, что сделаю и скажу ей. Но мой язык прилип к нёбу, словно намазанный суперклеем, а голос спрятался куда-то в мои ботинки, рядом с холодными ступнями.

В летнее время баскетбольные площадки окружены плотной толпой зрителей, наблюдающих за играми Летней лиги. Народ со всего города теснится на трибунах и толкается на улицах. Пока солнце опускается за дома «Эд Боро», команды играют под оранжевым закатным небом – а после продолжают игру под звездами для шумных болельщиков. «Эд Боро» сверкает и переливается огнями, красками, музыкой. Но зимой это место похоже на заброшенную стоянку; земля покрыта слоистыми сугробами, с баскетбольных колец свисают сосульки.

Группа парней ошивалась на углу возле дальнего входа в досуговый центр, и гортанный смех Даррелла эхом разносился по площадке. «Может быть, он видел ее, может, мог подсказать кого-то, кто ее видел», – так думала я, шагая по заснеженной земле, мимо одинокой девушки в куртке с капюшоном. Она сидела на пустой трибуне спиной ко мне, и мне не было видно ее лица, но когда я почти дошла до ворот, она окликнула меня по имени.

– Клодия? – Эйприл сдернула свой капюшон, глаза ее едва не выпадали из орбит. – Что… что ты здесь делаешь?

Решимость была похожа на электрический разряд.

– Я ищу Мандей.

В этот момент монстр, живущий внутри Эйприл, который в обычное время не преминул бы явиться во всей красе, словно съежился и умер, оставив ее настолько опустошенной и бессильной, что даже голос ее прозвучал совершенно безжизненно.

– Ты же знаешь, что не должна быть здесь. Разве ты не боишься, что твоя мамочка об этом узнает? – Она окинула меня взглядом – от ботинок до ленты, которой были стянуты мои волосы. – Черт, у тебя на голове не прическа, а мочалка – без Мандей тебя некому причесать, да?

Оскорбления. Она всегда начинала с них. Я расправила плечи и выпятила грудь. Я не могла позволить ей поколебать меня.

– У меня мало времени. Где Мандей?

Она вздохнула, откинулась назад, не собираясь даже сдвинуться с места, потом окликнула через плечо:

– Эй, Даррелл! Подойди сюда на секунду.

Даррелл увидел нас с Эйприл и подбежал трусцой.

– Привет, Клодия. Что ты здесь делаешь? – спросил он чуть гнусаво – нос был заложен из-за долгого стояния на холоде.

Эйприл фыркнула.

– Даррелл, ты трахал мою сестру?

Лицо Даррелла сделалось каменным, все краски сбежали с него.

– Мать твою, Эйприл, – произнес он, втянув воздух сквозь зубы, потом пнул пластиковую бутылку, валявшуюся на земле. – На кой хрен ты всем об этом рассказываешь?

Я сместила вес на отставленную назад ногу, чтобы не упасть. Даррелл пару секунд выдерживал мой злобный взгляд, потом бегом умчался прочь. Эйприл хлопнула себя по бедру, беззвучно посмеиваясь.

– Она не стала бы заниматься сексом с этим днищем, – процедила я. – Он просто хотел этого. Она бы мне сказала.

Эйприл хихикнула.

– Нет, не сказала бы! Не могла сказать.

– Почему? – В моем тоне прозвучало отчаяние.

– Потому что ты слишком душная! Мандей рассказывала мне, что ты только и хотела, чтобы вы с ней торчали у вас дома с твоими нудными родаками, раскрашивая картинки и играя в куклы, словно маленькие девочки. Если б она сказала тебе, ты бы ее осудила, разве не так?

Эйприл нравилось запускать зубы прямо мне в сердце. Я вскинула голову, показывая, что она меня не отпугнет.

– Послушай, я пришла сюда, чтобы найти Мандей, и не уйду, пока не сделаю этого.

Эйприл смотрела на меня пустыми глазами. Потом вздохнула и слезла с трибуны, отряхивая зад.

– Тогда идем. Нас все равно скоро выпрут оттуда. Пусть уж ты это увидишь.

– Увижу что?

Она сунула руки в карманы и молча направилась к воротам. Я шла в нескольких шагах позади нее. Мы миновали два ряда домов и ступили на дорожку, ведущую к дверям их дома. Эйприл звякнула ключами, я переступила через трещину в бетоне дорожки.

– Твоя мама дома? – спросила я, затаив дыхание.

Эйприл отперла замок и толкнула дверь плечом. Та с шорохом и скрипом отворилась. Эйприл еще раз окинула меня долгим взглядом – пристальным, даже жестким.

– Нет. Сейчас подрабатывает няней, – ответила она и шагнула внутрь. Из дома доносился странный запах, похожий на вонь кишечных газов, удушливый и резкий.

– Мандей там?

Эйприл кивнула и махнула мне рукой – мол, входи. Я сглотнула, сердце мое неистово колотилось. Мандей все это время была дома?

Натянутые нервы призывали остановиться, но я все равно переступила порог.

Эйприл закрыла дверь и включила свет. Теперь стало понятно, почему миссис Чарльз всегда открывала дверь только наполовину. Прямо за дверью, у стены, стоял большой морозильник. Вроде тех, в которых в продуктовых магазинах хранят замороженные тушки индеек и мясные полуфабрикаты. Он жужжал, словно сломанная люминесцентная лампа.

Я шагнула дальше и наступила на груду сломанных восковых мелков и газетных листов, валяющихся посреди тесной гостиной. Большой телевизор стоял перед черным диваном, кожа которого потрескалась и облупилась, словно старая краска. Все окна были заклеены черными мешками для мусора, не пропускавшими свет. В кухне на столешнице громоздились грязные кастрюли и сковородки рядом с пустыми банками из-под консервированного супа. По куче уведомлений о выселении и невскрытых писем из школы полз таракан.

– Сюда, наверх, – сказала Эйприл и со стоическим выражением лица принялась подниматься по лестнице. Я игнорировала мурашки, ползущие у меня по спине и призывающие бежать прочь, и последовала за ней.

На втором этаже слева был санузел. Справа – закрытая дверь, наверное, шкаф.

– Сюда, – повторила Эйприл из дальнего конца коридора. Я посмотрела вниз, на весь этот хаос и на дверь, через которую хотела выбежать наружу.

В спальне Эйприл включила потолочную люстру-вентилятор, старую и шумную. Я переступила порог, глядя во все глаза; мои руки бессильно обвисли.

Самое первое, что я заметила, – здесь не было никаких двухъярусных кроватей. Только три одинаковые койки, стоящие по периметру комнаты, такие низкие, что с тем же успехом можно было бросить на пол три матраса; съехавшие простыни свисали до самого пола. По бокам от окна свисали шторы, жалюзи почернели от пыли. По всему полу были разбросаны обертки от конфет, пакеты из-под чипсов, пустые бутылки из-под газировки. Светло-серые стены были словно наползающий туман и от пола до уровня колен исчерканы разноцветными восковыми мелками. И хотя мы были на втором этаже, я слышала, как внизу жужжит морозильник, – словно он стоял рядом с нами.

Мандей не было.

– Ну ладно, Эйприл, – сказала я слабым голосом. – Хватит играть. Где она?

Эйприл привалилась к дверному косяку, спрятав руки за спину.

– Разве ты не видишь ее? – усмехнулась она. – Она здесь повсюду.

Я сглотнула: вонь не давала сосредоточиться, словно боль. «Не может быть, чтобы Мандей жила здесь», – думала я. У нас дома ей было невыносимо видеть даже одну-единственную немытую тарелку в раковине. Она мела и пылесосила пол, даже когда ее не просили об этом, заправляла мою постель всякий раз, когда ночевала у нас.

– Это ее кровать, – сообщила Эйприл, кивнув на ближайшую к двери койку. Не удержавшись, я села на нее. Просто, чтобы увидеть жизнь с точки зрения Мандей. Простыни были шершавыми и пыльными, как будто на них никто не спал целую вечность. Эйприл пристально смотрела на меня.

– Хочешь взять что-нибудь? Чтобы помнить ее?

Эти слова пробили брешь в моей напускной браваде.

– Помнить ее? Ты хочешь сказать… что она больше не вернется?

Эйприл не произнесла ни слова, просто продолжала смотреть.

Моя нижняя губа задрожала, из глаз потекли слезы. Я наклонилась вперед, боль в груди была невыносимой. Мне нужно было так многое сказать ей! Мне нужен был еще хотя бы один день, хотя бы одна минута…

Моя рука соскользнула, ударившись обо что-то твердое под подушкой. Дневник Мандей, такой же, как тот, что она подарила мне. Розовый, с блестками и завитками. Я коснулась золотистого замочка. Всхлипнула:

– Где ключ?

Эйприл со вздохом потерла свои плечи.

– Все еще у нее.

Я прижала дневник к груди, а потом встала и запихнула его в свой рюкзак.

– Где она? Просто скажи мне! – взмолилась я. – Ее забрала опека? Она у своей тети? Просто скажи!

Эйприл сглотнула; взгляд ее был диким и отчаянным, в глазах стояли слезы. Я шагнула ближе к ней. Она могла в любой момент упасть, и я была готова ее подхватить.

Но тут скрипнула входная дверь – и со стуком захлопнулась. Прогремел голос миссис Чарльз, перекрывая гудение морозильника:

– Эйприл! Где тебя черти носят?

Мы ахнули, потом затаили дыхание.

– Черт, она вернулась!

За год до прежде

Пока мы ехали на машине, чтобы завезти Мандей домой, то всегда выбирали какую-нибудь песню в стиле гоу-гоу, чтобы распевать ее во весь голос. Чаще всего в воскресенье после обеда ставили на повтор Pieces of Me группы «Рэр эссенс». Папа барабанил в такт и смеялся, когда мы пытались взять ноты из ремикса Эшли Симпсон.

– Викторина, юные леди! – сказал он, приглушив музыку. – Какой известный гоу-гоу-бэнд начинал здесь, в «Эд Боро»?

Я пожала плечами и посмотрела на улыбающуюся Мандей.

– Я не знаю. Кто?

– «Джанк ярд», – засмеялась она. – Все это знают!

– Правда?

– Ага, – подтвердил папа. – Когда-то, в детстве, я смотрел, как они играют. Когда они начинали, у них не было ничего, кроме мусорных баков и ложек. Они даже звали меня к себе.

– Правда? А почему ты не присоединился? Мы были бы богаты!

Папа засмеялся.

– Ну, моя мать хотела, чтобы я пошел в колледж, и я был бы полным дураком, если б отказался от учебы параллельно с футболом. Но после травмы спины вернулся домой, увидел их концерт – и подхватил все с того места, на котором бросил. Музыка – забавная штука; она напоминает тебе о том, что ты считал потерянным.

Когда мы достигли въезда в «Эд Боро», папа притормозил. Вместо музыки теперь слышалось громкое скандирование. Растущая толпа протестующих несла огромные ярко-зеленые плакаты: «СОХРАНИМ “ЭД БОРО”! Это община! Это наш дом!».

– Нам нужен ремонт, а не разрушение! – кричал мужчина с мегафоном.

– Папа, что происходит? – спросила я, опуская окно.

– Не знаю, Горошинка, – пробормотал он, останавливая машину рядом с человеком, раздающим листовки. – Алло, приятель, что тут творится?

Человек покачал головой.

– Городские власти утвердили законопроект.

– Черт, правда?

– Смотри! Там Эйприл! – прошептала Мандей, указывая в окно.

Она стояла на углу с коляской, в которой лежала Тьюздей; рядом вертелся Огаст, дергая себя за одежду так, словно она жгла его кожу. Мы с Мандей выскочили из машины и побежали к ним.

– Эйприл, что происходит? – спросила Мандей, еще не добежав. Она фыркнула, махнув рукой в сторону толпы.

– Белые пытаются купить «Эд Боро».

– Что? – ахнула Мандей. – Что это значит? Они что… правда, могут это сделать?

Эйприл пожала плечами, подоткнув поплотнее одеяльце Тьюздей.

– Правительство может сделать все, что захочет. Здесь ничего никому не принадлежит.

Мандей побледнела. Веселая девушка, вместе с которой мы пели на заднем сиденье машины, куда-то подевалась. Толпа продолжала скандировать; у микрофона сменялись ораторы, рассказывая об уведомлениях о выселении, бульдозерах, которые сравняют «Эд Боро» с землей и превратят его в парковку. Мое сердце сжалось при виде репортеров с камерами.

– Так нам… придется уехать? – спросила Мандей срывающимся голосом. – Они выкинут нас из нашего дома?

Эйприл моргнула, словно кто-то хлопнул в ладоши у нее перед лицом. Затем взяла Мандей за плечо и наклонилась, чтобы посмотреть ей прямо в глаза. Это было самое открытое проявление теплых чувств, которое я когда-либо видела со стороны Эйприл по отношению к Мандей.

– Дей-Дей, успокойся. Не волнуйся об этом. Ничего не случится.

Мой желудок сжался сильнее, ледяная ревность поползла по жилам. Это я, а не Эйприл должна была успокаивать Мандей.

Мандей погладила Огаста по головке, но тот вывернулся из-под ее ладони.

– Но куда нам идти?

– Ты можешь остаться у нас, – поспешила предложить я и попыталась взять ее за руку. – Я могу спросить у мамы с папой.

Эйприл сощурилась.

– Не нужно их ни о чем спрашивать. Мы не из этих!

Мандей отвела глаза и выпустила мою руку.

– Клодия, наверное, тебе… сейчас лучше вернуться домой, – пробормотала она.

Стена, воздвигнутая ею, была похожа на фиолетовый дым. Я думала, что мы делимся всем, что между нами нет и не будет никаких секретов. Эйприл взяла Мандей за подбородок и заставила ее поднять голову.

– Эй, я же сказала – не волнуйся об этом, ясно? Я обо всем позабочусь. Разве я всегда не забочусь обо всем?

– Да, – ответила Мандей, сглатывая слезы.

Эйприл сделала глубокий вдох и окинула взглядом толпу. Заметила группу парней, ошивающихся возле дорожки, ведущей к спортивным площадкам. Прикусив губу, поморщилась, как будто порезалась.

– Отвези Тьюздей домой, – приказала она. – Здесь холодно.

Мандей проследила за ее взглядом и нахмурилась.

– Эйприл… не надо.

– Не надо что? – непонимающе спросила я.

Эйприл и Мандей разделяли между собой некое тайное знание. Но этого не могло быть, ведь такая связь существовала только между Мандей и мною. Верно?

– Ты же знаешь, в этом году я потратила кучу денег на вашу форму, – сказала Эйприл. – А теперь отвези Тью-Тью домой. Я скоро приду.

Она быстрым шагом направилась прочь, прежде чем Мандей успела остановить ее. Она, придавленная разочарованием, лишь смотрела ей вслед.

– Куда пошла Эйприл? – выпалила я.

Мандей, вздохнув, толкнула коляску вперед.

Прежде

– Эйприл! – снова заорала миссис Чарльз. – Да где же эта девчонка?

Эйприл закрыла дверь спальни. Включился телевизор. Детский канал был выкручен на полную громкость, но странное жужжание морозильника все равно было слышно.

– Тебе нужно спрятаться! – прошептала Эйприл. – Под кровать, быстро!

Она приподняла край простыни с пола, открывая черную дыру под кроватью Мандей. У меня кружилась голова.

– Ты с ума сошла, я не могу!

– А придется.

– Эйприл, я знаю, что ты меня слышишь! – рявкнула миссис Чарльз, ее голос звучал теперь ближе. Заскрипели ступени.

– Быстрее, – шепнула Эйприл, готовая заплакать, и махнула рукой.

– Но как я буду выбираться оттуда?

– Не знаю, но мама убьет нас обеих, если застукает тебя здесь.

То, как она это сказала, делало подобный исход весьма вероятным.

– О боже. Мандей…

Глаза Эйприл расширились в мольбе, она схватила меня за плечи и притянула ближе к себе.

– Слушай, в последний раз, когда я видела ее живой, она была с твоей матерью.

– С моей мамой? – ахнула я. – Что? Когда?

– Прошлым летом. А теперь полезай, живее!

– ЭЙПРИЛ! – орала миссис Чарльз, ее голос бил по ушам.

Не тратя время на раздумья или новые вопросы, я нырнула под кровать и заползла вплотную к стене. Пол был покрыт крошками и катышками мышиного помета, а от матраса воняло.

Эйприл успела опустить край простыни, прежде чем дверь распахнулась, стукнув о кровать, и порыв сквозняка поднял с пола еще больше пыли. На пороге показалась пара черных кроссовок «Рибок», и мне пришлось зажать себе рот обеими руками, чтобы не закричать.

– Ты что, не слышала, как я тебя зову?

– Я… я спала. Только что проснулась, – выдавила Эйприл, отступая назад.

– Спала? В кроссовках?

Эйприл помолчала, спрятав одну ногу за другую.

– Я… я как раз их надевала, пока ты звала.

– Хм-м… Ладно, спускайся и помоги мне с ребенком.

Миссис Чарльз затопала обратно вниз по лестнице. Эйприл стояла неподвижно. Потом сделала глубокий вдох и вышла, со скрипом закрыв за собой дверь.

Я съежилась у стены, и голова моя ударилась обо что-то твердое. Книга. Я схватила ее и наклонила к свету, чтобы рассмотреть обложку.

«Цветы на чердаке».

Я прижала книгу к груди и вжалась в стену.

Внизу миссис Чарльз переключала каналы на телевизоре, а Тьюздей время от времени смеялась. Я отсчитывала минуты, исходя из того, какие передачи она смотрела. Четыре серии «Симпсонов»… два часа я пролежала под кроватью своей пропавшей лучшей подруги, напуганная, чтобы хоть как-то пошевелиться. Дверь спальни слишком скрипучая, моя походка слишком тяжелая; что, если меня услышат?

– Тьюздей, ты куда? – воскликнула Эйприл.

– За своей чашкой.

– Вот, я принесла тебе чашку, – ответила Эйприл хриплым голосом. – Тебе не нужно подниматься наверх, побудь лучше со мной.

– Нет, я хочу свою чашку! – закричала Тьюздей, и по ступеням затопали маленькие ножки. Она вприпрыжку вбежала в комнату; розовые огоньки, тусклые от грязи, вспыхивали на подошвах ее серых кроссовок. Я прижалась к стене еще теснее, мое сердце неистово колотилось. Тьюздей допрыгала до своей кровати и некоторое время рылась там, прежде чем вернуться к двери, на миг остановившись у кровати Мандей. Ее ступни были так близко, что мне хватило бы вытянуть палец, чтобы прикоснуться к ним. Тьюздей подпрыгнула, и матрас кровати прогнулся, зад девочки уперся прямиком в мою спину. Я удержалась от вскрика и изо всех сил зажмурилась. Она подпрыгнула три раза, потом соскочила с кровати и выбежала за дверь. Только тогда я посмела выдохнуть.

Еще три серии «Симпсонов». Мое тело ныло от желания выбраться из этой тесной щели. Мама, наверное, обыскалась меня. Я не оставила ей хлебных крошек, по которым она смогла бы меня отыскать. Что, если миссис Чарльз найдет меня первой? Что она сделает со мной? Дрожа, я роняла слезы и прижимала к груди книгу Мандей, пытаясь успокоить себя воспоминаниями о ней.

Мандей, как мне выбраться отсюда?

– Вчера вечером я выбралась из дома.

– Что, правда? Как ты это сделала?

– Выбралась из окна своей ванной и спрыгнула вниз.

– Что? И ты не разбилась насмерть?

– Я спрыгнула на мусорный контейнер прямо под окном.

Ванная. Она прямо возле лестницы. А Тьюздей оставила дверь спальни открытой.

– Ты можешь это сделать, – прошептала я и выскользнула из-под кровати.

Хриплый смех миссис Чарльз в начале очередной серии заставил волосы на затылке встать дыбом. Нужно действовать быстро. Я сунула книгу в свой рюкзак, выглянула за дверь и на цыпочках прокралась по коридору. Телевизор и морозильник звучали достаточно громко, чтобы заглушить мои шаги. Я пряталась в тени, выглядывая чрез перила и наблюдая странную семейную картину: Тьюздей сидит на полу и малюет что-то огрызками восковых мелков, Эйприл застыла на диване напротив миссис Чарльз, пьющей фруктовый пунш. Я пробралась в тесный санузел и аккуратно прикрыла дверь наполовину.

Как и говорила Мандей, окно было расположено прямо над унитазом. Санузел был в том же состоянии, что и весь дом: полка заставлена пустыми бутылками из-под жидкого мыла и тюбиками от зубной пасты, раковина усеяна волосами. На полу рядом с ванной я заметила пустую коробку от краски для волос. Той же самой, которую Мандей использовала больше года назад. Сердце сжалось. Я опустила крышку унитаза и ступила на край ванны, чтобы забраться наверх. Снаружи уже наступила ночь. Вдоль дороги, ведущей к авеню Мартина Лютера Кинга-младшего, горели фонари. Я отперла задвижку и попыталась поднять окно. Оно застряло.

– Не паникуй, – сказала я себе, крепко зажмурилась и уперлась в раму плечом, но окно даже не дрогнуло.

Мандей всегда была сильнее меня во всем.

– Мам, ты куда? – окликнула Эйприл. Я застыла.

– Не твое дело! И чего это ты орешь? Что с тобой не так? Могу я хоть поссать спокойно?

Ступени заскрипели под ее весом.

«Прячься!» – Я практически услышала крик Мандей.

Я быстро слезла с унитаза и запрыгнула в ванну, задернув занавеску. Включился свет, отразившийся от горчично-желтых стен. Я обхватила свои колени, свернувшись клубком в ванне.

Миссис Чарльз тяжелой походкой вошла в туалет, ворча себе под нос. Не заметив меня через крошечный проем между занавеской и стеной, она с силой опустилась на унитаз, и сиденье крякнуло. Я крепче сжала руки, стараясь оставаться неподвижной, словно камень. Ей достаточно было протянуть левую руку, чтобы схватить меня за волосы.

Прошло несколько секунд, наполненных звуком и запахом кишечных газов и громким журчанием струи. Меня замутило; я прикрыла рот, чтобы сдержать тошноту.

– Эйприл! – крикнула миссис Чарльз. – Эйприл, иди сюда!

Эйприл вбежала в санузел.

– Чего? – пробормотала она, кашляя и пряча нос под воротом футболки.

– Почему не повесила новый рулон бумаги?

– Я не последняя тут была.

– Ты весь день торчала дома и ни разу не сходила в туалет? Врунья ты дерьмовая! Живо принеси бумагу!

Через просвет занавески Эйприл заметила меня и выпустила ворот футболки, приоткрыв рот.

– Чего ты торчишь тут, как столб? – заорала миссис Чарльз. – ИДИ!

Эйприл помедлила, затем бегом помчалась вниз. Потом так же быстро вернулась с пачкой бумажных салфеток.

– Вот, – произнесла она, переводя глаза с меня на миссис Чарльз. Моя ступня скользнула по эмали ванны, и я ухватилась за край, обламывая ногти о шершавую поверхность.

– Ну? – хмыкнула миссис Чарльз. – Ты так и будешь торчать тут и пялиться на меня? Проваливай!

Эйприл бросила на меня еще один взгляд и захлопнула за собой дверь.

Мой желудок дважды кувыркнулся, голова кружилась, перед глазами все расплывалось. Плавая на грани обморока, я услышала, как туалетный бачок изверг порцию воды, смывая нечистоты. С довольным вздохом миссис Чарльз принялась мыть руки над раковиной. Я наклонилась, чтобы выглянуть из-за занавески, но моя нога опять скользнула, и подошва кроссовка со скрипом проехалась по поверхности ванны. В испуге я снова сжалась в комок и затаила дыхание. Мышцы на шее напряглись. Может быть, она не заметит…

Миссис Чарльз помедлила, неподвижно держа руки под струей воды. Потом кран закрылся. Она стояла, точно фонарный столб, вслушиваясь в тишину.

На десять секунд весь мир остановился.

Миссис Чарльз что-то пробормотала и побрела обратно к унитазу. Мое сердце замерло, когда мне представились ее руки в считаных дюймах от моей шеи. «Вот оно», – подумала я и едва удержалась, чтобы не заскулить. Но вместо этого она с ворчанием толкнула окно вверх. Оно визжало и сопротивлялось, но в итоге все же распахнулось на полную. Холодный воздух ворвался внутрь, неся свежесть и облегчение.

Миссис Чарльз отряхнула руки и потопала вниз. Я выпрямила ноги, упав при этом на спину, и уставилась в потолок, ловя воздух ртом.

«Вставай! Она может вернуться!»

Я перекатилась на колени и выглянула из-за занавески в сторону открытой двери. Снизу доносился смех миссис Чарльз.

Крышка унитаза прогнулась под моим весом, когда я вскарабкалась наверх и высунула голову в окно, под ночное небо. Втянула столько свежего воздуха, сколько способны были вместить мои легкие. Как и говорила Мандей, внизу стояли два мусорных контейнера. Но высота… как она это сделала, черт побери?

Придерживаясь за кронштейн для душа, я перекинула наружу левую ногу и оседлала подоконник. Вблизи высота казалась еще более устрашающей – словно прыжок прямиком в глубины ада.

– Я не могу это сделать, Мандей, – выдохнула я. – Не могу… я…

И тут мое внимание привлек тусклый огонек на кроссовке. Я ахнула, едва не потеряв равновесие и не вывалившись наружу кубарем. Тьюздей неподвижно стояла в дверях ванной, собираясь постучать.

Мы смотрели друг на друга, мои руки тряслись, потом дрожь охватила все тело. Рот Тьюздей приоткрылся, как будто она в любую секунду могла выкрикнуть мое имя.

Или я упаду и разобьюсь насмерть, или эта женщина меня убьет.

– Тьюздей! Тьюздей! Ты где? – в панике позвала Эйприл.

– Тьюздей! – рявкнула миссис Чарльз.

Тьюздей подскочила, от неожиданности опустошив мочевой пузырь. Моча потекла по ее землянично-розовым лосинам. Я не стала ждать, чем все закончится. Просто прыгнула вперед ногами, приземлившись прямо в пустой мусорный контейнер, и взвизгнула, когда он опрокинулся в твердый весенний снег.

Апрель

Если б папа был цветом, он был бы лиственно-зеленым – густым, пышным, спокойным, шепчущим освежающие мудрые слова, которые немногие способны услышать.

Если б Майкл был цветом, он был бы коричневым – древесная кора, скорлупа кокоса, мокко, шоколад, бурая почва. Тихий, сочувствующий, но сильный. Мягкость, из которой растет любовь.

Вместе они – дерево, к которому я могу прислониться, когда устаю. Дерево, за которое я цепляюсь.

Дерево жизни, окруженное смертью.

Прежде

Было уже за полночь, когда я вступила в адское пламя.

– Где тебя черти носили? – закричала мама, вылетая из кухни. – Твой отец бегает по улицам и ищет тебя! Ты считаешь, будто уже достаточно взрослая, чтобы где-то шляться сама по себе и никому ничего не сказав? Из-за тебя всех подняли на ноги, все тебя ищут!

Заметьте разницу: я отсутствовала два, может быть, три часа сверх обычного, и мама заставила половину нашего района искать меня. Мандей отсутствовала много месяцев, и никто не посчитал это странным.

– Мам…

– Вот погоди, вернется домой твой отец! Мы тебя засадим дома до девяноста лет!

Дома было жарко, как будто разом были включены десять духовок. Когда мама нервничала, она всегда готовила.

– О господи, что случилось с твоим лицом?

Я моргнула.

– А? Что?

– Твое лицо, Клодия! У тебя кровь! – вскрикнула мама, поддевая пальцами мой подбородок. – И почему ты хромаешь?

Я посмотрела в зеркало, висящее в коридоре. Медленно сняла комок пыли со своих растрепанных волос и с трудом заметила сочащийся кровью порез на щеке, прямо под глазом. Мои школьные колготки были порваны, колено ссажено.

– Это… наверное, случилось, когда я падала, – сказала я, неуклюже выдавливая слова – словно ледяные кубики из формы, лежавшей в морозилке. – Я прыгнула. Мне пришлось.

– Откуда падала? Что случилось?

Я чувствовала невероятную усталость от того, что бегала кругами столько месяцев. Вздохнув, ухватилась за конец шершавой веревки фактов.

– Мама, когда ты в последний раз видела Мандей?

Ее голова дернулась, как будто от пощечины.

– О ч-чем ты говоришь? В выходные перед тем, как ты уехала к бабушке! Когда Мандей у нас ночевала.

– Ты видела ее после моего отъезда.

Мама застыла, потом резко выдохнула и покачала головой.

– Не понимаю, о чем ты говоришь.

– Не ври! – выкрикнула я, топнув ногой. Мама широко раскрыла глаза. Я и сама была в шоке от себя. – Мама, Мандей не у своего отца. И не у своей тети. Она никуда не уезжала. Она не ходит в школу. Никто не видел ее несколько месяцев. И у нее не было никакого гриппа.

Мама несколько раз моргнула. Я склонила голову набок и продолжила:

– И что-то подсказывает мне – ты знала про это. Так?

Мама сглотнула и прижала ладонь ко лбу, закрыв глаза.

– Это случилось… сразу после того, как я потеряла ребенка, – выдохнула она. – В последний раз.

Я вспомнила, как мама, свернувшись, лежала на диване, как будто придавленная незримым грузом. Весь мир мог рухнуть, но она не пошевелилась бы. Вспомнила, как сидела рядом с ней, не отходя. Неужели я тогда проглядела то, что было у меня прямо под носом?

Я сделала глубокий вдох, стараясь, чтобы мой голос звучал ровно:

– Мне кажется, с Мандей случилось что-то плохое. Очень плохое.

Мама вытерла руки посудным полотенцем и опустилась на диван, глядя в пол.

– Ты мне веришь или нет?

Она подняла взгляд; глаза ее блестели, как стекло.

– Да. Да, я тебе верю. Но… давай отложим до тех пор, пока не вернется твой отец. Когда он придет, мы вместе сможем решить, что делать дальше.

Потом мама помогла мне вымыться. Мое колено распухло и посинело. Я сидела в своей комнате, прижимая к нему два пакета с замороженными бобами, завернутыми в полотенце, и гадала, как мне танцевать с такой травмой. И постукивала пальцами по дневнику Мандей, прослеживая мизинцем завитки на обложке. У меня в руках как будто была бомба с часовым механизмом – казалось, весь мир взорвется, когда я открою этот дневник, извлеку на свет свидетельства той жизни, которую она не хотела мне показывать, выпущу из-под замка́ ее прошлое…

Черт, замо́к!

Металл звякал, пока я крутила замочек и дергала его изо всех сил, пытаясь отжать крошечный засов. Я не могла попросить папу открыть его. Он будет задавать слишком много вопросов, а может быть, даже заберет дневник!

– Ой! – вскрикнула я, сломав ноготь, и только тогда заметила знакомую форму замочной скважины. Вскинув голову, посмотрела на ключ, сделанный в виде сердечка – он свисал на фиолетовом шнурке с моего зеркальца. Если наши дневники были одинаковыми, может быть, и замочки на них тоже?

Знала ли Мандей, что когда-нибудь я воспользуюсь своим ключом, чтобы открыть ее дневник?

Ключик щелкнул в замке, и я открыла первую страницу, где под напечатанной надписью «Этот дневник принадлежит» было выведено фиолетовой ручкой ее имя. Мой палец скользнул по зубцам буквы «М» и забавной петельке, которой Мандей всегда завершала букву «Й». Страницы толстого, слегка потрепанного дневника были заполнены почти до конца. Мы с Мандей говорили почти обо всем. Что она могла держать в себе, раз написала от руки целый роман?

У меня было ужасно много вопросов. Самый трудный – с чего начать? Мне казалось, что этот дневник нужно читать сначала, как книгу. Я медленно перевернула первую страницу.

УХ – Х-Х – Х! Клодия совсем не умеет читать и правильно писать слова. Не знаю, как мне прикрыть ее… Я не хочу, чтобы она попала в класс для умственно отсталых, но, может быть, там ей будет лучше.

Я закрыла дневник и сунула его под свою кровать.

После

Школа, танцы, домашнее задание, дела по дому, церковь. Повторить.

Во всей этой рутине – уроки в школе, службы в церкви, танцевальные занятия, репетитор, подготовка к старшей школе, помощь маме с заказами, репетиции папиной группы – недели проскальзывали между пальцами прежде, чем я успевала уловить и рассмотреть их. Что не так в этой картине? Чего не хватает? Но потом по радио звучала песня или я замечала розовый сполох, и тогда вспоминала о своей потере.

Я смирилась с тем, что вся моя жизнь состоит из нескольких простых действий, и ничего больше нет. Папа был прав: Мандей просто устала от меня до тошноты. Я считала ее своей подругой, думала, что она заботится обо мне. Но я ошиблась. Еще один урок взросления: выкинь из головы глупые фантазии. И кроме того, как говорила Эйприл, Мандей все равно считала меня слишком душной. Поэтому я отказалась от нее так же, как она отказалась от меня: превратила свою жизнь в скучную последовательность событий.

Школа, танцы, домашнее задание, дела по дому, церковь. Повторить.

– Ты стала ужасно тихой, – прошептал Майкл, сидя напротив меня за столом в библиотеке; перед ним лежала тетрадь с заданиями по математике.

– А разве я была шумной? – отрезала я, тщательно переписывая свое эссе – в очередной раз. В конце недели уже нужно было подавать заявление, а мисс Мэнис в преддверии выступления добавила нам репетиций. Нельзя было тратить ни минуты впустую.

– Эй, не надо откусывать мне голову!

Строки из дневника Мандей грызли меня изнутри, ежедневно отравляя настроение. Мне хотелось сделать вид, будто я никогда не читала их. Что никогда не переступала порог ее дома и не вытаскивала на свет всю ту ложь, которую она изрыгала годами. Я хотела забыть. Но из-за жужжания это было невозможно. Когда я была одна, это жужжание возвращало меня в «Эд Боро», в ее дом, в ее комнату… напоминало мне обо всем.

– Извини, – пробормотала я и стала рыться в рюкзаке в поисках новой ручки. «Цветы на чердаке», которые я забрала из комнаты Мандей, выскользнули и шлепнулись на стол.

– Фу, зачем тебе эта книга?

Покраснев, я отодвинула томик в сторону.

– Мандей брала ее в библиотеке. Я все время забываю вернуть книгу мисс Пол.

– Что, правда? – Майкл схватил книгу и стал листать, как будто никогда раньше ее не видел. – Почему она читает такие вещи?

– Не знаю, но она читала ее и раньше. Я узнала обложку.

– Она читала ее несколько раз? – изумился он. – Зачем?

– Какая разница? И вообще, что ты знаешь про эту книгу? Она старая, как черт.

– На «Лайфтайм» по ней сняли фильм. – Он усмехнулся. – Я один раз смотрел его вместе с бабушкой. Но это совершенно дикая история! Про детей – двух подростков и двух маленьких близнецов, которые были заперты на чердаке в доме их бабушки. Они сидели там типа как много лет, потому что мать не хотела, чтобы их дедушка узнал об их существовании. Но бабушка была зла на них, поэтому постоянно мучила, била, морила голодом. И они настолько сжились вместе, что старшие брат и сестра стали спать друг с другом. А потом мать пыталась отравить детей, чтобы избавиться от них и выйти замуж за другого мужчину ради денег… Дичь полная!

Я отложила ручку и забрала у него книгу.

– Ты прав, это действительно звучит дико… Я имею в виду – зачем Мандей брать такие книги? Брат и сестра занимаются сексом? Отвратительно. Что бы подумали люди, если б узнали, что она читает…

Мысль, пришедшая мне в голову, заставила задохнуться. Я вскочила так резко, что мой стул опрокинулся назад. Майкл поднял голову.

– Клодия, что случилось?

Я не могла говорить, не могла достаточно быстро выговаривать слова – они путались и выстраивались не в том порядке. Вместо этого я кинулась в зал выдачи.

– Мисс Пол! – крикнула я, врезавшись в ее стол.

– Здравствуй, солнышко, – произнесла она успокаивающе-приглушенным тоном, глядя на стопку возвращенных книг.

– Мисс Пол, я принесла книгу, которую брала Мандей. – Я положила томик на стол; сердце мое неистово колотилось.

Глаза мисс Пол расширились.

– О! О боже… что ж… спасибо, Клодия!

– Не за что.

Она смотрела на книгу так, будто я положила к ее ногам дохлую крысу, и явно не знала, что с ней делать.

– Вот… э-э… мисс Пол, я хочу у вас спросить, – начала я. – Можно ли как-нибудь… посмотреть, какие книги человек брал в библиотеке за все время?

Мисс Пол сглотнула и с нервной улыбкой посмотрела на книгу.

– Нет, солнышко. Это просто городская легенда.

– А, ясно, – пробормотала я.

– Забавно, но Мандей как-то раз спросила у меня то же самое… – Она вздохнула и положила книгу в корзину. – Единственное место, где ведутся такие записи, – это каталог потерянных книг или твой личный кабинет, если ты бронируешь книги через интернет.

Я сделала глубокий вдох, чтобы успокоиться.

– А я как-нибудь могу посмотреть… можно ли проверить, заказывала ли Мандей книги… по Сети?

– Для чего?

Я застенчиво улыбнулась и пожала плечами.

– Я просто… хотела прочитать те же книги, что и она. Она так много читает летом, когда я уезжаю! Мне хочется догнать ее. Вы же знаете, мы всегда делаем одно и то же.

Она неловко засмеялась.

– Ну… это частные сведения, Клодия.

– Пожалуйста, мисс Пол, – произнес позади меня Майкл. – Она просто хочет по-быстрому взглянуть. Мне кажется, это должно сильно помочь Клодии, ведь она ужасно скучает по своей подруге. Мы никому не скажем.

Мисс Пол поджала губы, потом фыркнула и зацокала ногтями по клавиатуре.

– Прошу прощения, это против наших правил… – Она встала и пригладила волосы. – Я сейчас пойду выпить чашку кофе. Майкл, кажется, у меня с компьютером какие-то проблемы. Ты не мог бы взглянуть? Я вернусь через пять минут.

Коротко кивнув, она направилась в комнату отдыха для персонала.

Я развернулась к Майклу, мой рот приоткрылся сам собой. Майкл хмыкнул.

– Черт, я думал, так бывает только в кино…

– Быстрее!

Майкл прыгнул за стол и уселся в кресло мисс Пол. Через его плечо я уставилась на экран.

– Черт, она брала «Цветы на чердаке» пять раз с февраля, – пробормотал он, листая длинный список книг. Книг, которые я никогда не читала. Книг, о которых я ничего не знала. Книг, на чтение которых мне понадобилась бы целая вечность.

– Тебе какие-нибудь из них знакомы?

– Некоторые – да, – ответил он, сосредоточившись на списке. – Многие из них об одном и том же. Про… плохое обращение с детьми.

Мой желудок сжался, превратившись в тугой узел. Я смотрела на список и вела по нему указательным пальцем, медленно читая заглавия.

«Цветы на чердаке», «Хорошо быть тихоней», «Острые предметы»…

– Может, это прозвучит странно, – начал Майкл неуверенным тоном, – но мне кажется, она говорила о том, что с ней творилось, только не напрямую. Как будто пыталась оставить намек, улики…

– Хлебные крошки! – воскликнула я, ткнув в монитор. – Это хлебные крошки! Она верила, что правительство следит за ней через те книги, которые она берет!

Майкл потер подбородок.

– Не может быть. Просто не может быть. Если это хлебные крошки… тогда они должны были привести к ней. – Он повернулся ко мне, лицо его было серьезным. – Клодия…

Жужжание возникло ниоткуда, как будто морозильник отрастил ноги, вышел из дома и устроился прямо позади меня.

– В доме Мандей нет чердака, – прохрипела я.

– Да… но это не значит, что ее не держат где-нибудь еще. Клодия, ты помнишь… что-нибудь?

Ее сестра Тьюздей. Она упоминала, что Мандей прячется в шкафу. А прямо рядом с санузлом на втором этаже был шкаф. Она была там, все это время!

Я обежала стол, схватила свое пальто и направилась к дверям.

– Ты куда? – рявкнул Майкл, хватая меня за локоть.

– Я должна вернуться! – воскликнула я, вырываясь.

– Вернуться? Нет, тебе туда нельзя! Давай просто позвоним в полицию и скажем им, что ты нашла эту книгу…

– Полиция ничего не будет делать. И как я объясню им про оставленные хлебные крошки так, чтобы у мисс Пол не было неприятностей?

– Поговори со своими родителями…

– Не могу! Мама и папа больше ничего не хотят слышать о Мандей!

Майкл потер ладонями колени.

– Ну, может быть, нужно поговорить с пастором Дунканом… Рассказать ему о том, что ты нашла.

И что будет делать пастор? Он даже не знал Мандей. Помимо Эйприл, нет больше никого, кто мог бы войти в тот дом и начать искать. Но должен же быть кто-то, кто сможет иметь дело с миссис Чарльз. Кто-то достаточно большой и сильный…

– Ее папа! Я должна сказать ее папе!

– Папе? Клодия…

– Полиция говорит, что, кроме ее матери, подать в розыск может только один человек – отец. Если он это сделает, они смогут начать поиски. Он работает где-то в Мэриленд-Хаус. Ты знаешь это место?

Майкл скрестил руки на груди.

– Ты никогда там не была? Это по девяносто пятому шоссе, сразу за Балтимором. Но, Клодия…

– Мне нужно его найти. Рассказать ему про хлебные крошки и все остальное.

– Нет. Я… я не думаю, что это хорошая идея.

– Он единственный, кто воспримет это всерьез!

Майкл покачал головой.

– Даже и не знаю…

– Послушай, я все равно доберусь до него, с тобой или без тебя.

Он вздохнул и почесал в затылке.

– Да, знаю. Но одну тебя я не отпущу. Погоди немного.

Достал из кармана свой мобильник и стал быстро набирать текст. Спустя десять минут улыбнулся.

– Есть. Мой двоюродный брат говорит, что может отвезти нас туда в четверг после школы. Он навещает свою девушку в Делавэре. Но обратно нам придется добираться самим.

– И как мы это сделаем?

Майкл беспечно пожал плечами.

– Просто попросим мистера Чарльза довезти нас до дома.

* * *

Тяжелые струи дождя стучали по крыше пикапа, принадлежащего кузену Майкла, когда мы высаживались перед Мэриленд-Хаус – загруженной автобусной остановкой, окруженной трассами, ведущими на юг и на север штата, и густыми лесами. Температура воздуха обманчиво заставляла верить, что весна уже не за горами.

– Ладно, всего хорошего, – сказал кузен Майкла, потом поднял стекло и уехал. В течение всей поездки, длившейся час и двадцать минут, он ни разу не спросил нас, зачем мы едем туда. Похоже, его и не волновало, как мы собираемся возвращаться обратно.

– Итак, мы здесь, – констатировал Майкл, раскрывая зонтик. – Что теперь?

– Папа говорил что-то насчет того, что Тип работает на заправке, – вспомнила я, указывая на станцию «Эксон» в дальнем конце стоянки.

– Давай проверим.

Пасхальные выходные близились к концу, и к бензоколонкам выстроились очереди машин. Мы петляли между ними, шлепая по лужам. Мои кроссовки за время этой короткой прогулки уже промокли насквозь. Мы остановились на тротуаре возле будки дежурного.

– И кто же из них он?

Я моргнула.

– Э-э… не знаю точно.

Майкл нахмурился.

– Ты хочешь сказать, что никогда раньше его не видела?

Как только я начала бормотать что-то в свою защиту, один из заправщиков, пожилой белый мужчина с кудрявыми светлыми волосами, замахал на нас рукой.

– Эй, ребята, – крикнул он, перекрывая шум дождя, – вам нельзя здесь находиться.

Я быстро включила свой самый взрослый тон, позаимствовав у Майкла его манеру разговаривать с посторонними.

– Добрый день, сэр. Можно узнать, Тип здесь?

Он нахмурился.

– Тип? Кто такой Тип?

Черт, неужели мы зря проделали весь этот путь?

– Наверное, они говорят про Томми, – отозвался другой мужчина, открывая крышку бензобака машины, стоящей у колонки. – Это его прозвище.

Пожилой засмеялся.

– А, точно, Томми… Да, и кто же его спрашивает?

Я облизала губы.

– Я его дочь Мандей.

Он перестал смеяться и уставился на меня так, будто увидел призрака.

– Э-э… прошу прощения. Он придет только в шесть.

Я посмотрела на часы. Было только четыре. Стоящий позади меня Майкл энергично растер руки, словно намереваясь добыть огонь, и пожал плечами.

– Тогда мы подождем внутри.

– Можете срезать дорогу через вон тот магазинчик.

– Спасибо, – ответил Майкл и, положив ладонь мне на поясницу, подтолкнул в сторону заправочного мини-маркета, пристроенного к основному зданию. Этот магазин напомнил мне первый этаж ТЦ «Пентагон-сити» – такой же шумный и многолюдный. Посетители быстрым шагом пересекали нам дорогу, направляясь в туалет. Майкл схватил меня за руку, спасая от столкновения с бешено мчащейся тележкой, и указал вперед, на стойку «Филипс сифуд».

– Давай поедим. Умираю с голоду.

Мы стояли в очереди, тянущейся через весь ресторанный дворик, почти полчаса, потом заказали два крабовых сэндвича, картошку фри и две средних вишневых кока-колы. Майкл заплатил за еду, отказавшись взять у меня деньги.

– И как ты объяснишь своей маме, где была, чтобы тебя не подловили? – спросил он, беря поднос и окидывая взглядом зал в поисках свободного столика.

– Я сказала ей, что дополнительно репетирую свое сольное выступление с Меган. Это даст мне пару свободных часов.

Он хмыкнул.

– Если она узнает правду, то убьет и тебя, и меня.

Я определенно перешла несколько опасных граней: общалась со взрослыми на равных, влезла в семейное дело людей, которые в действительности не являлись моей семьей, уехала из города… с парнем! Если мама узнает, она меня выпорет. Но возможность найти Мандей… это перевешивало все риски. Как я вообще могла подумать о том, чтобы отказаться от нее? Она бы никогда так со мной не поступила.

Мы сидели в дальней выгородке у окна, глядя, как снаружи льет дождь.

– И что ты собираешься ему сказать? – спросил Майкл, откусывая сэндвич.

Мне так много всего нужно было сказать, что я практически не понимала, с чего начать.

– Не знаю.

– Ну, я вижу, ты все тщательно продумала…

– Я работаю над этим.

– Хорошо, что ты привезла с собой кое-какую мускульную силу, – заметил Майкл, хрустя костяшками и делая вид, будто разминает руки. – Ну, просто для страховки.

– О да, ты меня раскусил, – фыркнула я, кидая в него кусочком картошки фри. Майкл поймал его ртом и вскинул руки, как будто я забила гол в футбольном матче.

– Знаешь, я всегда хотел это сделать.

– Сделать что? – засмеялась я.

Он хихикнул и покрутил в пальцах еще один ломтик картофеля, прежде чем отправить его в рот.

– Сводить девушку в «Филипс».

Мне показалось, будто дождь за окном прекратился и на нас обрушился яркий солнечный свет. Только на нас.

Весь зал опустел, и во всем мире остались только мы двое.

– Правда?

– Да. Ну, не в этот «Филипс», а в тот, что на побережье. Ты никогда там не была? Там внутри та-а-ак красиво! Мой папа когда-то водил туда маму. А теперь он только и твердит, что в Дубае нет хороших морепродуктов.

Майкл вздохнул и отпил глоток кока-колы, из которой уже вышел весь газ.

– Ты еще не спрашивал, можно ли тебе остаться у бабушки?

– Спрашивал, – он фыркнул. – И, похоже, им норм. Но без них мне будет хреново. Я буду скучать по маме, но по отцу я уже скучаю.

– Извини.

Он пожал плечами и кивнул.

– Кстати, что насчет того выступления, о котором вы с другими девушками все время говорите?

Я засмеялась.

– А что насчет него?

– Тебе что, дали сольный номер?

Мои мышцы напряглись, когда я вспомнила последние замечания мисс Мэнис.

– Да.

– Что-то не слышу восторга в голосе, – усмехнулся Майкл. – Когда Меган рассказывает об этом в школе, такое впечатление, что для всех вас это жутко важно. Я же видел, как ты танцевала в церкви и на той тусовке. Чего волноваться? Ты же умеешь двигаться.

Я отпила кока-колу из своего стаканчика.

– Ну, я очень этому радовалась, но наша преподавательница выбрала для меня медленную песню.

Майкл пожал плечами.

– А в чем проблема?

– Проблема в том, что я хотела показать те движения, которые мы отрабатывали с Мандей. И медленная музыка мне не подходит!

– А-а-а… Значит, ты поэтому хочешь ее найти?

– Нет. Дело не только в этом, – возразила я, и мой желудок сжался. – Она в беде. Не знаю, как это объяснить, я просто это чувствую.

Он несколько секунд смотрел на меня, потом кивнул и утер губы свернутой в шарик салфеткой. Впервые собственные слова не показались мне ложью. Я искала Мандей не потому, что она была мне нужна, – я искала ее потому, что я была нужна ей. Ей была нужна моя помощь.

– Ты смотришь футбол? – спросил Майкл, похищая с моей тарелки маринованный корнишон.

– Да, с папой.

– Ты когда-нибудь видела, как они прокручивают эпизоды на повторе?

Я нахмурилась.

– Конечно, а что?

– Ну, иногда мне кажется, что когда что-нибудь происходит слишком быстро, то в замедленном движении оно может выглядеть очень красиво. Так что, может быть, ты сможешь это сделать. Выполнить те же движения, но в замедленном темпе.

Я покачала головой.

– Это так не работает.

Он с усмешкой указал на пустое место рядом с нашим столиком.

– Попробуй.

– Что, прямо сейчас? На глазах у всех этих людей? Ты шутишь?!

– Значит, ты можешь выступать на сцене перед сотнями людей или перед всей нашей общиной, но не можешь станцевать перед кучкой туристов? – Он усмехнулся. – Да ладно тебе! Спорим, что ты это можешь?

«Мандей сделала бы это, – шепнул голос внутри меня. – Она никогда не отступала перед вызовом». Я вскинула голову.

– Ладно, – вздохнула, вытирая руки. – Но это полная дичь.

Майкл откинулся на спинку стула, держа в руке стакан с газировкой, и довольно ухмыльнулся.

– Если сработает, то это вовсе не будет дико.

Я встала, решив опробовать первые несколько движений нашего упражнения «сердцебиение». Два быстрых взмаха руками, приседание и поворот. Оглянувшись на Майкла, я кивнула.

– Хорошо. А теперь попробуй выполнять это медленно. О-о-очень медленно.

Покрутив головой, я закрыла глаза, чтобы представить себе эти движения. Как бы они выглядели в медленном исполнении? Что, если бы мои руки двигались не резко, а… грациозно? А если сделать пируэт вместо приседания и разворота?

Расслабив мышцы, я начала выполнять движения вместе с дыханием, заставив свои руки аккуратно раздвигать воздух вокруг меня, а не рубить его на кусочки. В последнюю секунду я подумала о Меган, потом о танцевальном коллективе в церкви, о том, как мы завершали выступление низким поклоном, простирая руки в небеса. Без зеркала я понятия не имела, как выгляжу, но ощущения от этих движений были приятными.

Майкл захлопал в ладоши и издал подбадривающее восклицание, как и все вокруг нас.

– О боже, – пискнула я, закрывая лицо руками. – Поверить не могу, что я это сделала!

Майкл встал и обнял меня.

– Я же говорил, что получится!

Весь следующий час мы говорили в основном про мои танцы, пока не настало время возвращаться обратно на стоянку через мини-маркет. Мы стояли в отделе закусок и смотрели сквозь огромные витрины, как дождь барабанит по земле.

– Ладно, уже без пяти шесть, – сказал Майкл, потирая руки. – Он может прийти в любой момент.

– Может, подождем снаружи?

– Чтобы промокнуть? Нет. Нам все будет видно и отсюда. – Он оглянулся через плечо и куда-то пошел. – Сейчас вернусь.

Наступил вечер, небо потемнело. Поднялся ветер, за лесом блеснула молния, лужи на дороге слились в единый океан. Что, если Тип не приедет?

Майкл вернулся, неся два стаканчика с горячим шоколадом; над ними поднимался пар.

– Ты сегодня молодец, прямо чемпионка, – сказал он, протягивая мне один стакан. – Я попросил парня за прилавком, можно ли сделать с молоком, а он мне в ответ: «Тут тебе что, “Старбакс”?»

– Спасибо. – Я хихикнула, сдувая пар. – Сколько сахара ты туда положил?

– Нисколько. Тренер говорит, если я не прекращу есть столько сахара, у меня будет диабет. Теперь стараюсь убрать сахар отовсюду.

Я засмеялась.

– Ты так много говоришь о своем тренере…

– Да, он крутой. – Майкл пригубил из своего стакана.

– Я понимаю, что тебе будет здесь грустно без твоего папы и прочее, но такое впечатление, будто у тебя здесь целая куча пап.

Его улыбка погасла.

– Что ты имеешь в виду?

– Я хочу сказать, у тебя есть твой тренер, пастор Дункан… черт, даже мой папа, и все они что-то делают для тебя. У некоторых ребят и этого нет.

Майкл уставился на свои кроссовки.

– Это не то же самое. Мой отец… он мне как лучший друг.

Я знала все о том, как можно тосковать по своему лучшему другу, и о том, что любые замены не заполнят пустоту, оставленную его отсутствием. Мне было весело вместе с Майклом отрабатывать танцевальные движения или красить ногти Меган и ее подругам, но это было совсем не то же самое.

– И все же спасибо, – пробормотал он, делая глубокий вдох и поднимая на меня глаза. – Послушай… насчет той вечеринки…

Я спешно отмахнулась от него.

– Да ладно, забудь. Как ты и сказал, мы оба были пьяны и не контролировали себя, вот и все.

Майкл вздохнул.

– Я не был пьян.

Горячий шоколад в стаканчике показался мне ледяным.

– Что?

Он повернулся. Протянул руку, сплел пальцы с моими и привлек меня ближе.

– Я сказал… я не был пьян.

Дождь как будто замер в воздухе. Не сводя с меня взгляда, Майкл придвинулся ближе, шагнул в мой пузырь, где было тепло и безопасно и солнце жарко светило мне в затылок. «Он собирается поцеловать меня. Прямо здесь, прямо сейчас. И на этот раз я не пьяна. На этот раз я не буду спешить».

Но как раз когда я подняла голову, то увидела через витрину, как к гаражу перед станцией подъезжает ржавый желтовато-коричневый «Кадиллак». Из него выпрыгнул мужчина в темно-синем рабочем комбинезоне и коричневых ботинках. Я узнала его глаза, его высокие скулы, глубокую хмурую складку на его переносице. Мандей многое взяла от него.

– Смотри, – прошептала я Майклу, кивая поверх его плеча. – Вот он.

Майкл обернулся, глядя, как Тип Чарльз запирает свою машину. Я чувствовала, что Майкл оценивает его, – плечи у него напряглись. Тип был почти на дюйм выше него, но весили они, наверное, одинаково.

Не прикрываясь от дождя, Тип Чарльз подбежал к блондину, кивнул и начал натягивать плотные рабочие перчатки. Тот сказал ему несколько слов и указал в сторону мини-маркета. Лицо Типа заледенело, потом он повернулся к нам спиной. Они с блондином перебросились несколькими напряженными фразами, потом он вскинул руки.

Мы с Майклом переглянулись. Что-то шло не так.

Даже не взглянув в нашу сторону, Тип Чарльз побежал обратно к гаражу, натягивая капюшон, как будто прячась от чего-то. Запрыгнул в машину и захлопнул дверцу.

– Погоди… что он делает? – пробормотал Майкл, осторожно ставя свой стакан с напитком на подоконник. У меня закололо в животе.

Тип Чарльз перебирал ключи на брелоке так, словно собирался сбежать от убийцы, как в фильме ужасов, – лицо его было бледным, глаза полны страха.

– Он что, уезжает? – рявкнул Майкл и помчался к двери.

– Майкл! – воскликнула я, бросаясь за ним. Тип Чарльз врубил заднюю передачу и нажал на газ как раз в тот момент, когда мы выбежали из дверей.

– ДОЛБАНАЯ ЖОПА! – заорал Майкл, когда машина набрала скорость и скрылась из виду.

– Майкл! – вскрикнула я, стоя под дождем и чувствуя, как быстро колотится мое сердце.

– Что?

Я выдохнула, и пар от моего дыхания заклубился в воздухе.

– Как же нам теперь попасть домой?

* * *

– Может, позвоним родителям? – спросила я, когда мы вылезли из такси перед Балтиморским вокзалом в девятом часу вечера. Если б моя ложь была правдой, сейчас я уже должна была бы прийти домой.

– И чтобы на нас кричали час с лишним, пока мы едем домой? Нет. Я предпочту сначала добраться до дома, пусть нас убивают там.

Если б не кредитка «на экстренный случай», которую Майклу дал его отец, мы так и торчали бы у шоссе, так что я не спорила. Достаточно того, что у него будут такие же неприятности, как у меня. Наши промокшие кроссовки скрипели по мраморному полу вокзала. Я держалась ближе к Майклу, отчаянно желая ухватиться за его руку, чтобы унять нервные судороги в животе от того, что я оказалась в незнакомом городе.

– Поверить не могу, что он вот так взял и сбежал, – сказал Майкл, наверное, в тысячный раз с тех пор, как мы покинули Мэриленд-Хаус. – Кто же так делает? Мы его ждали-ждали, а он удрал от нас, словно от полиции!

Я даже не знала, что сказать. Потрясение пока еще не улеглось. Тот момент словно закольцевался перед моим внутренним взором, затмевая все остальные мысли.

Под объявления из громкоговорителей мы прошли мимо пары круговых деревянных скамеек, новостных стендов, золотистой билетной стойки; на каждой второй колонне висел телевизор, передавая местные новости. Мы стояли, глядя на огромное информационное табло, свисающее с потолка; на нем со щелчком менялось время отбытия поездов и номера платформ, от которых они отходили.

– Следующий поезд на Вашингтон через десять минут, – сказала я, просматривая расписание; мимо промчались несколько человек, торопясь к своим терминалам.

– Выход номер три. Подожди здесь, я куплю билеты.

Я кивнула, и он убежал к кассам, а я осталась стоять, впитывая взглядом незнакомую обстановку.

– Балтимор, – пробормотала я себе под нос. Поиски Мандей привели меня в совершенно другой город, но результата это не принесло. Куда теперь идти? С кем говорить? Я даже не могла начать обдумывать следующий шаг, потому что перед глазами стояло лицо Типа Чарльза – то, каким оно стало при одном лишь упоминании о его дочери. Почему он сбежал?

– Полиции требуется ваша помощь в опознании тела девушки-подростка, которое было найдено в Ликин-парке…

Слова «тело» и «девушка» привлекли мое внимание. Я подняла взгляд на телевизор, висящий на колонне, и сосредоточилась на вишнево-красных губах дикторши. Кадры с места преступления, полиция, отгораживающая лентой часть парка, покрытая снегом земля… ах да, все, что показывали на экране, было снято месяц назад.

– Жертва не подходит под описание ни одной девушки из тех, об исчезновении которых было заявлено… Медицинская экспертиза пытается установить, как долго тело находилось… Судя по всему, жертве было от четырнадцати до шестнадцати лет.

Прежде все было пустым и белым. Просто лист бумаги с бессмысленными контурами. Только после раскрашивания картина появляется на самом деле.

– Мандей… – ахнула я; желудок сжался, мир вокруг потемнел.

Майкл подбежал рысцой, сжимая в пальцах два билета.

– Отлично, у нас пять минут. Идем!.. Эй, что не так?

Картинка стала настолько резкой, что причиняла боль. Все встало на свои места. Я думала, будто ее исчезновение было худшим, что вообще могло случиться с нами. Как можно было быть настолько слепой?

– Она мертва, – выговорила я, глядя на телевизор.

Майкл вздрогнул.

– Что?

– Мандей. Она мертва.

Майкл проследил за моим взглядом, прочел строки, бегущие внизу экрана. Посмотрел на меня, потом опять на телевизор; лицо его выражало тревогу, однако он справился с собой.

– Нет, это не она, – ответил он, качая головой.

В ушах у меня звенело – пронзительный звук, который заполнял все вокруг меня… ЖУЖЖАНИЕ.

Майкл наклонился, заслоняя от меня экран телевизора, и успокаивающим жестом прижал ладонь к моему бедру.

– Клодия, это не она, – мягко произнес он. – Честное слово, это не она.

– Ее отец живет в Балтиморе, – пробормотала я.

– В этом парке часто находят трупы. Но, клянусь тебе, это не она.

Я помотала головой.

– Ты видел его лицо? Ты сам сказал – он сбежал от нас, словно от полиции. – Истерика потихоньку завладевала мной, к глазам подступали слезы. – Что, если ее мама не лгала? Что, если она действительно отвезла Мандей к отцу? Что, если он соврал моему папе насчет того, что не видел ее?

Майкл сделал глубокий вдох, лицо его сморщилось.

– Клодия, ты… действительно ничего не помнишь? Совсем ничего?

– А? Что ты имеешь в виду?

Майкл подскочил, словно его за ягодицу цапнул паук, и выхватил из заднего кармана телефон.

– Черт, – пробормотал он, пролистывая сообщения. – Это отправлено с церковного телефона. Твоя мама тебя ищет.

– Ой, блин… Но мы не можем сейчас уехать! Мы должны пойти в полицию и сообщить об этом! Они нашли ее в лесу и не могут установить личность, потому что никто не знает, что она пропала!

Майкл вздохнул, и взгляд его был таким горьким, каким я его никогда не видела.

– Клодия, прости, я думал… не знаю. Но, кажется, пора позвонить твоей маме.

Прежде

На следующее утро я проснулась слабая и вялая. К тому времени как оделась, чтобы идти в школу, добавился озноб и сухость во рту, а за ними последовала головная боль. Я сползла вниз; мое колено по-прежнему напоминало сливу. Мама сидела на кухне, пила кофе и смотрела в никуда.

– Мам?

Очнувшись, она посмотрела на меня почти в замешательстве и хрипловато произнесла:

– А, доброе утро, Горошинка.

Я заметила, что на ней джинсы и свитер.

– Ты сегодня не идешь на работу?

Она нахмурилась.

– Я взяла отгул. У тебя собеседование в Баннекере, ты не забыла?

Собеседование. Назначенное на первое апреля. Я совсем забыла о нем.

– И к тому же сегодня Страстная пятница. Нужно будет нажарить к ужину рыбы. – Она сделала еще глоток и аккуратно поставила кружку на стол. – Твой отец едет домой. Мы сходим к Патти, узнать про Мандей. Но я хочу… чтобы ты осталась здесь.

Она не высказала этого вслух, но ее мысль сквозила в словах.

– Просто на всякий случай?

Она кивнула.

– Просто на всякий случай.

По рукам пробежали мурашки. Я не хотела, чтобы мама даже близко подходила к миссис Чарльз или тому дому. Что, если в итоге она тоже исчезнет?

– Все будет хорошо, – заверила она. – Мы все выясним. Ладно?

Я кивнула и покачнулась. Мама встала и обняла меня по своему обыкновению, но сразу же отпрянула, вглядываясь в мое лицо. Прижав тыльную сторону ладони к моей щеке, отдернула ее, словно коснувшись горячей сковородки.

– Клодия! Ты вся горишь!

Градусник показал 38,3.

– Это все из-за того, что ты носилась под дождем почти всю ночь, – ворчала мама, укладывая меня обратно в постель. – Наверное, подхватила воспаление легких или что-то вроде того… Придется съездить в аптеку – твой отец съел весь «Тайленол». Ты немного побудешь одна?

Я кивнула.

– Ладно, хорошо. На обед сделаю суп.

Вскоре после маминого ухода я услышала в отдалении завывание нескольких сирен – словно репетировала неслаженная группа. И оно приближалось. Не было ничего необычного в том, что сирены звучали на Юго-Востоке, но то, как они спешили и как много их было… мои глаза распахнулись сами собой. Я скатилась с кровати, прохромала к окну и уставилась на яркое синее небо, в котором низко висели вертолеты. Потом оглянулась на библиотеку, где хранились книги, которые читала Мандей. Делая задания по английскому, я пропускала некоторые главы, чтобы угнаться за ней. Мандей смеялась и говорила, что это то же самое, что перемотать кино к самому концу.

К концу.

Я бросилась к своей кровати, залезла под нее, достала дневник Мандей и открыла на последней странице. Не знаю, почему я не додумалась до этого раньше. Начать с конца и следовать в обратном порядке. Наверное, потому, что книгу всегда начинаешь читать сначала. Как и в любой истории, нужно знать прошлое человека, чтобы понять его настоящее. Но, чтобы быстро найти Мандей, мне нужно было знать ее последние действия.

На последней странице она дрожащим почерком вывела две строки:

Завтра Клодия уезжает на лето. Когда она уедет, я расскажу ее маме о том, что случилось. Может быть, я смогу пожить у них, пока она не вернется.

Сквозь тишину, царящую вокруг, медленно прорастал страх. И тут зазвонил телефон.

– Клодия, ты в порядке? – спросила мама. На заднем фоне играл альбом папиной группы.

– Да.

– Хорошо. Я уже еду домой. Просто… тут ужасная пробка. Кажется, в «Эд Боро» что-то случилось. Все поперечные улицы перекрыты.

Заблудившаяся полицейская машина под вой сирены промчалась через наш квартал, резко свернув, чтобы объехать урну, валяющуюся посреди улицы. Я успела лишь мельком заметить водителя, с каменным лицом выкрутившего руль. Если моя болезнь и оставила во мне хоть какой-то цвет, то он исчез после того, как полицейский свернул влево за библиотеку, потом выехал на Гуд-Хоуп-роуд и вслед за остальными повернул на авеню Мартина Лютера Кинга-младшего, направляясь к «Эд Боро».

Не помню, что сказала маме в завершение разговора. Не помню, как надела свои отороченные мехом ботинки и как накинула пальто поверх пижамы. Даже не помню, как я выбежала из дома, оставив дверь широко открытой. Помню только, как мчалась на велосипеде по дороге, хрипя, словно умирающее животное.

Я должна была увидеть это сама.

За ночь погода изменилась, наступило тепло, от которого я уже отвыкла. Мама говорит, что в Вашингтоне всегда так: вчера зима, сегодня лето. Пот заливал мне глаза, носки промокли, но паника толкала меня вперед.

Полицейские машины перекрыли главный въезд в «Эд Боро». Борясь за каждый вдох, я свернула на травянистую дорожку за баскетбольными площадками, ведущую к той стороне комплекса, где находился дом Мандей. Я надеялась, что там путь будет свободен.

Но и здесь стояло заграждение – а еще мешала толпа, окружавшая дом.

Я бросила свой велосипед у тротуара и похромала по тропинке, чтобы присоединиться к зевакам. Желтая полицейская лента обвивала старые деревья, бросавшие тень на припаркованные машины полиции и «Скорой помощи». Шум толпы становился громче. Старухи стояли в домашних халатах, кофтах и тонких пальто. Мужчины в безразмерных свитерах и джинсах. Женщины с младенцами на руках, пытаясь усмирить бегающих туда-сюда детей постарше.

Из дома шаткой походкой вышел полицейский; его белое лицо было сейчас явственного зеленоватого оттенка. Он закашлялся, согнулся вдвое, и розовая рвотная масса залила ту самую трещину в бетоне, о которую я споткнулась когда-то. Толпа притихла. Полицейские и врачи двигались неспешно. Никакой срочности нет – значит, то, что произошло, уже произошло, и спасать там некого.

Из толпы показался фотограф и начал снимать происходящее. ЩЕЛК-ЩЕЛК-ЩЕЛК. К месту событий протискивались репортеры, соседи стали перешептываться громче…

– Что там случилось?

– Говорят, в доме нашли мертвых детей.

– Мертвых?

– Отвали!

Лента, не дававшая людям подойти ближе, трепетала и щелкала на ветру. Мое сердце словно покрылось трещинами, горло сжалось так, что я едва могла дышать.

ЩЕЛК-ЩЕЛК-ЩЕЛК.

– А это разве не дом Патти?

– О боже! У нее же четверо детей!

– Я видела, как полиция увела Эйприл.

– Так кого же нашли мертвым?

– Пока не знаю.

– Говорят, что нашли двоих детей в морозильнике.

– В морозильнике? Что ты говоришь!

– Господи! Так кого они нашли в морозильнике?

Мои ноги, мои руки, мои пальцы… все онемело. Голоса уплывали прочь, губы продолжали шевелиться, но уже беззвучно. Я не слышала ничего, кроме бешеного стука своего сердца… и жужжания морозильника.

БЗ-З-З-З-З.

Мир вращался, сначала медленно, а потом все быстрее и быстрее. Так же, как кружились мы с Мандей… круг за кругом, смеясь взахлеб… пока не падали в траву, глядя на небо.

БЗ-З-З-З-З.

Я втянула воздух, глядя на облака. Только одно висело сейчас в небе: маленький клочок серого пуха, словно брошенный пролетевшей бурей… оставленный умирать. Глаза закрывались сами собой, колени подогнулись. Я покачнулась и врезалась во что-то твердое и надежное.

Папа.

Он поднял меня на руки, поддерживая широкой ладонью мой затылок. Я ухватилась за его шею, вцепилась в его лиственно-зеленую куртку; меня била неудержимая дрожь.

– Ш-ш-ш… все в порядке, Горошинка. Папа тебя держит. Просто закрой глаза. Все хорошо.

Пятясь, он выбрался из толпы и пронес меня на руках до самого дома.

После

– О, слава богу!

Как только мы вошли в дом, мама сгребла меня в охапку и уткнулась носом в мои волосы.

– Заставили же вы нас поволноваться!

Я вывернулась из ее рук, пока Майкл закрывал за нами дверь.

– Мама, на это нет времени! Мы должны пойти в полицию!

Мама нахмурилась, растирая мои плечи.

– В полицию? Зачем?

– Это я виноват, миссис Коулман, – промямлил Майкл, низко опустив голову. – Я думал… если она увидит его, это поможет ей вспомнить.

Мама вздохнула.

– Ничего страшного, Майкл. Я знаю, что ты просто пытался помочь. Тип звонил нам пару часов назад.

– Вот видишь! – обратилась я к Майклу. – Я тебе говорила! Он удрал от нас, как будто от полиции, потому что знал, что ничего хорошего ему не светит. Он позвонил, чтобы остановить нас!

Майкл вздохнул и сунул руки в карманы. Мама переводила взгляд с него на меня и обратно.

– Горошинка…

– Мама, послушай меня! Мандей… она не у своей тети. Она не у своей мамы или отца. Полиция нашла труп какой-то девушки в парке в Балтиморе, недалеко от того места, где живет ее отец, и… и я думаю, это Мандей. Я знаю, что это звучит дико, но я говорила с медсестрой Орман. У Мандей никогда не было никакого гриппа. Ее забирала опека…

Глаза мамы наполнились слезами, губы ее дрожали.

– Ох, Горошинка, я… я думала, что у тебя все пройдет.

– Что? Да нет, у меня все нормально. Я хожу к мисс Уокер и в Учебный центр. Это здесь совсем ни при чем! – Я посмотрела на Майкла в поисках поддержки, но тот просто стоял, глядя в пол. – Хлебные крошки! Мандей брала в библиотеке книги о детях, с которыми плохо обращались. Она пыталась сказать правительству, что происходит, но правительство не следит за тем, какие книги ты берешь! Ее мама лгала насчет этого!

Мама кивнула и всхлипнула.

– Хорошо… тебе лучше присесть и…

– Мам! Ты не слушаешь! Я пытаюсь объяснить тебе, что Мандей пропала! Почему никто не хочет меня слушать? Почему мне никто не верит?

Мама замерла, глядя на Майкла; по ее лицу катились слезы.

– Ты права, Клодия, – прошептала она. – Ты все это время была права. Нам следовало поверить тебе еще в первый раз, когда ты об этом заговорила.

«В первый раз? – подумала я. – О чем это она?»

– Милая, послушай меня. Мандей… Мандей больше нет. Ее нет уже почти два года.

– Что ты имеешь в виду? – Я повернулась к Майклу. – О чем она говорит?

Он покачал головой.

– Извини, Клодия.

– Извини? За что?

– Клодия, Мандей умерла два года назад, – мягко произнесла мама, взяв меня за запястье, чтобы помочь устоять на ногах. – Она и Огаст были… были…

Взрыв нашего пузыря, наверное, был слышен во всем мире.

– Нет, – прохрипела я, пытаясь отпрянуть от мамы.

– Да, Горошинка, – сказала она, крепче сжимая мою руку. – И мне так жаль! У тебя по-прежнему случаются эти… приступы, когда ты забываешь все, что случилось.

Два года? Два года! Но это значит…

– Погодите… сколько же мне сейчас лет?

Мама сделала глубокий вдох.

– Тебе скоро исполнится шестнадцать.

– Не может такого быть… Мне даже четырнадцати нет, – пробормотала я. – Ты сказала, что я могу устроить вечеринку! Я должна подавать заявление в школу!

– Да. Да, ты подаешь заявление в старшую школу. Снова. Мы забрали тебя оттуда. Ты помнишь последний день? Помнишь, что тогда случилось?

Я пыталась вспомнить, вернуться в прежде, но все казалось таким запутанным, как и мои слова на письме… Я взглянула на Майкла, ища поддержки, но он продолжал смотреть в пол. Два года?

Мама. В ее волосах теперь было больше серебристых бликов, чем золотистых, – больше, чем я когда-либо видела.

БЗ-З-З-З-З.

– Это неправда, так не бывает, – пробормотала я. Мама погладила меня по щеке.

– Мисс Уокер учила тебя на дому весь последний год. Мы отдали тебя в танцевальный класс, чтобы помочь вернуться к обычной жизни. А Майкл… он был рядом с тобой с самого начала. Но, может быть, мы слишком сильно надавили на тебя… Мы попытаемся снова. Потому что все, абсолютно все хотят, чтобы ты поправилась.

Я уставилась на Майкла. Он действительно выглядел старше, чем мне помнилось. Выше, худощавее, взрослее. Неужели я была настолько слепа?

– Мисс Валенте, – выдавила я. – Она знает про Мандей… она…

– Она переехала обратно в Нью-Йорк вскоре после случившегося.

Комната вращалась сразу в обе стороны.

– Что… что случилось с Мандей?

Мама покачала головой, вытирая лицо.

– Нет! – Коврик в прихожей вывернулся у меня из-под ног, и я упала на пол, обхватив колени. Они ошибаются! Я знаю Мандей лучше, чем себя: она любит крабовые чипсы и сладкий чай, она умеет делать сальто назад, она выиграла в пятом классе соревнование по грамматике… и она не может быть мертва. Просто не может!

Верно?

– Идем, солнышко. Тебе нужно поспать. А утром мы еще поговорим.

Я кивнула, слабость и непонимание мешали сопротивляться. И тут мне в голову пришла еще одна мысль:

– А Эйприл знает… про меня?

– Да, Горошинка. Она знает.

Май

Хотите, я открою вам тайну? Я знала, что Мандей мертва. Я просто надеялась, что она лежит в багажнике какой-нибудь машины, разрубленная на кусочки, или зарыта где-нибудь в лесу. Не в морозильнике у всех на виду. Это делало особенно острой ту боль, которую испытывал любой, кто когда-либо видел ее. Некогда будучи красной, она превратилась в беззвездное небо, в бесконечную полночь, в дыру во вселенной, поглощающую весь мир, делающую всех слепыми. Оникс, черное дерево, черные чернила…

Отчасти я была рада тому, что Мандей не назвали Фрайдей – Пятница. Это было бы чересчур драматично.

Прежде

Я бы хотела, чтобы моя мама была такой, как мама Клодии.

Вчера вечером мама била Огаста так, что он в конце концов не смог подняться. Сказала, что он это заслужил. Я думала, он просто потерял сознание, но когда Эйприл потрясла его, он не очнулся. Эйприл пыталась спасти его, но мама ее остановила. Она заставила Эйприл положить его в морозильник. Мне очень страшно. Я хочу рассказать об этом кому-нибудь. Но что, если они разделят нас, как в прошлый раз? Я могу больше никогда не увидеть Клодию.

Огаст все еще в морозильнике. Я твержу Эйприл, что мы должны что-нибудь сделать. Но она боится. Она хочет сначала найти тетю Дорис, чтобы нас не разделили. В центре отдыха все говорят о том, что всех в «Эд Боро» выпнут отсюда. Значит, или нас снова разделят, если узнают про Огаста, или мы будем жить на улице, как какие-нибудь бомжи.

Сегодня я едва не сказала Клодии о том, что случилось с Огастом. В школе все смеялись надо мной и моими волосами. Я жутко испортила их, они стали жесткие и пестрые. Но Клодия сказала, что ее мама может все исправить. Вот тогда я ей чуть не сказала. Но я боюсь того, что она может сделать. Что, если она расскажет своей маме или учителям? Тогда все узнают! Что они подумают о нас? Мне не следовало писать все это. Если мама когда-нибудь найдет этот дневник, она меня убьет.

На телевизионной пресс-конференции Тип Чарльз выдавливал из себя оправдания, обильно смоченные слезами.

– Я не знал. Я просто не знал, – рыдал он. – Я звонил, но она не позволяла мне говорить с ними. Она не подпустила бы меня к ним близко, пока я не дал бы ей денег.

Он спрятал лицо в ладонях, и родственники, стоящие вокруг него, принялись утешать его. Родственники Мандей. Где они были все это время? Почему не искали ее?

– О том, что моих детей больше нет, я узнал вместе со всеми остальными – увидел по телевизору. Это неправильно. Как она могла так поступить с моими детьми?

Полиция опрашивала Эйприл, маленькую Тьюздей, соседей, школьную администрацию. Не понадобилось много времени, чтобы сложить два и два.

Огаст пробыл в морозильнике полтора года.

Мандей… по меньшей мере, два месяца.

Миссис Чарльз не было дома, когда за ней в конце концов приехали. Ее не было там, когда приставы заглянули в неудобно расположенный у входной двери морозильник и нашли там трупы двух детей. Ее не было там, когда Тьюздей вырвали из объятий Эйприл, умолявшей не делать этого. Ее не было там, когда соседи сообщили полиции о ее местонахождении.

Миссис Чарльз находилась немного дальше по улице, возле дома по соседству с Дарреллом. Она спокойно курила косяк и слушала приближающийся вой сирен.

Гора плюшевых мишек выросла перед дверьми дома Мандей, вываливаясь на улицу. Сотни свечей, горящие целый день, среди моря цветов и табличек «Покойся с миром». Репортеры торчали перед баскетбольными площадками, разбирая запутанные подробности истории, пока ребята играли трое на трое.

БЗ-З-З-З-З.

* * *

Боже, видели бы вы эти похороны!

Вы увидели бы толпы людей из всего «трехштатья», выстроившиеся перед церковью Святой Голгофы. Полиция окружила весь квартал, удерживая людей в его пределах, а новостные фургоны превратили все боковые улицы в парковки.

Вы увидели бы битком набитую церковь с телекамерами на балконах, сотни белых гвоздик и лилий, которыми была завалена кафедра. Старые дамы в высоких черных шляпах, церковный хор в праздничных облачениях, мэр, сидящий в первом ряду.

Вы увидели бы целые лужи… нет, океаны того, что мама назвала крокодиловыми слезами, которые проливали наши одноклассники. Те же самые одноклассники, которые смеялись над сожженными волосами Мандей, называли ее шлюхой, а потом лесбиянкой. Шейла и Эшли утешали друг друга, их лица были мокрыми от соплей и слез. Джейкоб Миллер сидел рядом со своим братом, низко опустив голову.

Вы увидели бы служек в белых перчатках и угольно-черных облачениях – они протискивались сквозь толпу, раздавая бумажные платочки, церковные веера и программки, в которых среднее имя Мандей было напечатано с ошибкой.

Вы увидели бы, как папа вместе с несколькими соседями помогает нести гроб – их траурные костюмы не сочетались друг с другом, а ботинки нуждались в чистке. Тип Чарльз был слишком выбит из колеи, чтобы нести что-либо, кроме себя самого. В церкви он был одет в футболку с портретом Мандей на груди – фотография была сделана четыре года назад.

К слову, о фотографиях – их было совсем немного. Мать Мандей не смогла ничем поделиться. У ее отца было несколько старых расплывчатых фото, сделанных на дешевый телефон-«раскладушку». Поэтому моя мама отдала все снимки, какие нашла. Почти семь лет в фотографиях – мы танцуем, украшаем рождественскую елку, требуем лакомства на Хеллоуин… и из всех них вырезали меня. Как будто этого «мы» никогда не существовало. В программке я была лишь таинственной рукой, держащейся за руку Мандей.

Где я была во время всего этого? В третьем ряду, перед перламутрово-розовым гробом, в котором лежала моя лучшая подруга. Огаст лежал рядом с ней в таком же гробу, только перламутрово-голубом. Его фотографий было еще меньше. Игроки команды «Редскинз» предложили полностью оплатить похороны. Должно быть, кто-то сказал им, что розовый был любимым цветом Мандей. Кто-то, но не я.

Мама обнимала меня одной рукой за плечи. На ней было черное платье с запа́хом, выходные туфли, и она все время хмурилась. Разглядывала присутствующих, внимательно и оценивающе, и рылась в своей памяти, пытаясь понять, где она могла их видеть. Потом до нее дошло: никто из этих людей не знал Мандей. А я задавалась вопросом – знала ли ее я сама?

– Спасибо вам всем за то, что пришли сюда, – сказал пастор Дункан, стоя на кафедре. – Мы собрались здесь затем, чтобы проводить в вечную жизнь Мандей Черри… я хочу сказать, Мандей Шери Чарльз и Огаста Деванта Чарльза. Эти проводы чрезвычайно горестны для нас, ведь дети не должны уходить из жизни такими юными… но все мы должны верить в промысел Господень…

Я смотрела в затылок Эйприл, сидящей в первом ряду. Волосы у нее были собраны в высокий узел, на коленях сидела Тьюздей, рядом с ними обмахивалась веером их тетушка Дорис. Я хотела увидеть лицо Эйприл – точнее, его выражение, – чтобы понять, о чем она думает, что чувствует. Чувствовала ли она что-нибудь вообще? Я подняла глаза на забитый зрителями балкон. Поскольку сегодня вместо церковных динамиков там было расставлено оборудование Си-эн-эн, Майкл стоял в стороне, заложив руки за спину. Мы встретились взглядами, и он кивнул.

Пастор зачел отрывок из Священного Писания, и хор запел гимн. После эпитафии пастор пригласил прихожан сказать что-либо в память об усопших. Шейла и Эшли, взяв друг друга под руки, первыми вышли к микрофону.

– Мандей была нашей школьной подругой, – всхлипнула Шейла, глядя прямо в камеру. – Нам будет ужасно не хватать ее…

Эшли разрыдалась, проливая больше слез, чем все остальные, вместе взятые. Они вдвоем завывали, пока один из служек не увел их с возвышения.

К микрофону подходили все новые и новые люди, чтобы сказать несколько слов. Никого из них я не знала.

– Мандей была рьяной читательницей. Она буквально проглатывала те книги, которые задавали на лето. И всегда была готова помочь нам расставить сданные книги по местам…

– Эта девочка навсегда в моем сердце, она неизменно помогала старой больной женщине…

– Мандей и Огаст летом вместе посещали занятия по плаванию. Они всегда улыбались – и невозможно было не улыбнуться в ответ…

Мисс Валенте, дрожа, вышла на возвышение; ее лицо было красным, макияж потек. Она обводила взглядом ряды, пока не заметила меня – и слабо улыбнулась, прежде чем начать.

– Мандей была умной, сообразительной, веселой, мудрой не по годам, всегда отличалась любопытством и жаждой жизни. Одна из моих лучших учениц по английскому языку, одна из самых верных и заботливых подруг среди всех, кого я знаю. Я никогда не встречала девочку, которая в столь юном возрасте была бы способна на такую неистовую любовь. Для меня было честью преподавать ей.

Пастор завершил службу, и хор запел другой гимн. Джейкоб Миллер встал и медленно вышел вперед, чтобы положить в гроб Мандей одну-единственную розовую розу. Фотоаппараты щелкали так часто, что это напоминало тиканье часов. Позже его фотография с безупречно отрепетированным плачущим лицом появится на обложке журнала «Тайм». Хор выпевал хвалу Всевышнему, но я слышала только жужжание.

БЗ-З-З-З-З.

Мама, сбитая с толку этим представлением, сжала мое плечо.

– Ты не хочешь ничего сказать? – прошептала она.

Я покачала головой – нет.

* * *

Когда только-только просыпаешься от кошмара, то ищешь, за что уцепиться, – что-то, что может вернуть тебя в реальность. Поэтому каждое утро, после того как нашли Мандей, я смотрела в окно на библиотеку, ожидая, что она превратится в пещеру, полную плотоядных грызунов. Только убедившись в том, что здание остается аккуратным параллелепипедом, откидывала одеяло, вылезала из постели и начинала новый день. Но каждый шаг давался мне труднее, чем предыдущий.

Моя зубная щетка весила тысячу фунтов, расческа обдирала кожу головы, а принятие душа превратилось в ненужную роскошь. От запаха овсянки меня тошнило. Сама идея о школе вызывала такой ужас, что в груди спирало, и я сидела на полу в ванной, пока ко мне не возвращалась способность дышать. Я спала весь день и просыпалась только для того, чтобы посмотреть очередной выпуск новостей – в них в основном показывали ту же самую фотографию Мандей, которая была на футболке Типа Чарльза.

Моя лучшая подруга, моя вторая половинка была мертва.

«Ты была права», – снова и снова твердил мне внутренний голос, пока я сползала вниз по лестнице. Но моя правота не давала ни капли того удовлетворения, на которое я надеялась.

Как-то утром я вошла в гостиную и включила телевизор на канал местных новостей. Бесконечные репортажи о смерти Мандей, интервью со специалистами и свидетелями.

– Горошинка, мне кажется, ты слишком много смотришь телевизор, – сказала мама. – Это не очень хорошо для тебя.

Я пожала плечами и переключила на канал Си-эн-эн. Они тоже освещали историю о детях, найденных в морозильнике.

– Как насчет обеда? – предложила мама. – Может быть, сходим в кино попозже? Или просто погуляем? Что скажешь?

Я покачала головой и укуталась в красный плед, стараясь укрыться им как можно плотнее.

– Тело Мандей Чарльз в данный момент заново обследуется на предмет возможных сексуальных травм после того, как свидетель заявил о случаях, происходивших за пределами ее дома…

Папа вихрем слетел со второго этажа.

– Хватит! – Он рванул телевизор с такой силой, что в стене остались дыры, и уронил его на пару старых колонок. – С меня достаточно!

* * *

Несколько недель спустя я застала маму в кухне: она жарила свиную вырезку и варила капусту, противень с макаронами и сыром уже стоял в духовке, а в упаковке для перевозки красовался ананасовый кекс.

– Сегодня мы собираемся навестить Эйприл, – сообщила мама с виноватой улыбкой. – Ее тетя звонила сегодня утром. Эйприл спрашивала про тебя.

Новостные фургоны окружали дом тети Дорис, словно стая спящих волков. Они пробудились, когда мы свернули на подъездную дорожку. Я несла кекс, а мама балансировала подносами. Тетя Дорис встретила нас на крыльце, и мы торопливо вошли внутрь, как раз в тот момент, когда жадные глаза камер нацелились на нас.

– Извините за это, – сказала она, качая головой. – Кто-то направил их сюда. Все хотят выжать из нас хоть слово, хотя отлично знают, что беспокоить детей нельзя.

Изнутри дом напоминал темную пещеру: все жалюзи были наглухо закрыты, не считая стеклянной двери, ведущей на задний двор, – он был окружен высокой изгородью и залит солнцем. Эйприл была там. Она сидела посреди лужайки в зеленом пластиковом кресле, спиной к дому.

Мы молча смотрели на нее. Ветерок играл с ее волосами, собранными в хвост.

– Эйприл… пришлось тяжело. Бедная девочка прошла через все это…

У тети Дорис под глазами виднелись мешки – больше, чем мои щеки. Волосы были покрашены в черный цвет, но у корней уже просвечивала седина. В том, как она улыбалась, было что-то от Мандей.

Мама закусила губы, сдерживая слезы.

– У нее есть какие-нибудь друзья? – спросила она. – Мы могли бы привезти их к ней.

– Нет. Полагаю, она просто не хочет ни с кем общаться. И не то чтобы я ее винила. – Дорис вздохнула и повела нас на кухню. – Я вчера навещала Тьюздей в больнице. Она спрашивала про мать и про то, когда Мандей придет с ней поиграть.

– Бедняжка, – вздохнула мама. – Защити ее Господь…

Я села на табуретку возле обеденной стойки, глядя на Эйприл, – она была неподвижна, словно на фотографии.

– А что насчет тебя? – спросила мама, ставя подносы на столик и включая плиту. Ей ничего не стоило в несколько секунд освоиться на чужой кухне. – Как ты со всем этим справляешься?

Тетя Дорис поморщилась и потерла ладонями о бока, словно пытаясь согреть их.

– Держусь. Просто стараюсь проживать по одному дню зараз. – Она пригладила свои волосы. – Патти звонила вчера, хотела поговорить с Эйприл.

– Она не должна была этого делать! Знает же, что ей нельзя общаться с детьми! – резким тоном произнесла мама.

– Еще предстоит суд по опеке. Они пытаются лишить ее и Типа родительских прав.

– Типа тоже?.. Ну да, полагаю, это разумно. Он все равно болтается где-то все время.

– Да, но он оспаривает это, – отозвалась Дорис, доставая из шкафчика несколько прозрачных пластиковых стаканов. – Мне кажется, Тип действительно хотел быть с семьей, но боялся Патти и того, что она может сделать. Судьи не очень-то хорошо относятся к чернокожим отцам.

Мама кивнула.

– У тебя уже есть адвокат?

– Есть несколько предложений. Со всех сторон сыплются; боюсь, я даже не знаю, что выбрать. Но знаю, что Господь укажет верный путь.

Тетя Дорис пряталась за маленьким покровом уверенности. Но холодные ноги, торчащие из этого теплого кокона, трудно было спрятать.

– Что ж, церковь просила передать тебе вот это, – сказала мама, передавая ей толстый конверт с наличными пожертвованиями. – Должно помочь справиться с тем, что теперь тебе нужно кормить еще двоих детей. Наши мысли и молитвы с вашей семьей.

– Это очень добрый поступок с вашей стороны. И еще раз спасибо, что приехали. Мне кажется, что при виде знакомого лица Эйприл станет легче, – обратилась Дорис ко мне. Мама улыбнулась и погладила меня по плечу.

– Я тоже так считаю.

– Клодия, – произнесла тетя Дорис, просветлев лицом, – может быть, пойдешь и отнесешь Эйприл стакан лимонада, а мы с твоей мамой пока поговорим?

Я кивнула и взяла поднос. Прошла через веранду, спустилась с крыльца, миновала густой рой комаров. Эйприл сидела почти в ярде от ступенек, как будто и не слыша мои приближающиеся шаги. Я поставила поднос на стол рядом с ней. Она не пошевелилась, просто продолжала смотреть в никуда. Ей бы сейчас глядеть на что-нибудь красивое: реку, цветущие вишни, монументы… Я оглянулась на дом, и мама бросила на меня умоляющий взгляд: «Поговори с ней».

Тяжелый вздох.

– Привет.

Эйприл удостоила меня легким поворотом головы; на ее лице отразилось нечто похожее на облегчение, но потом она снова отвела взгляд и пробормотала:

– Привет.

Я отодвинула от стола второе кресло и села, точно так же уставившись в никуда. Не знаю, сколько времени прошло, прежде чем я задала ей самый простой вопрос:

– Ты в порядке?

Она машинально кивнула мне, потом остановилась на половине движения, и краешек ее губ дернулся в усмешке.

– Эти похороны были просто долбаным цирком, правда?

Я хмыкнула в ответ:

– Да.

Она схватила стакан и оглянулась через плечо на взрослых, которые наблюдали за нами сквозь стеклянную дверь, как за животными в зоопарке, ожидая, начнем мы играть или драться.

– Они тебе сказали, что я ей помогала? – спросила Эйприл.

– Кому?

Она закатила глаза.

– Маме. Тебе сказали, что я помогала засовывать их в морозильник?

Картинка возникла в голове быстрее, чем я ожидала. Я притянула колени к груди и покачала головой.

БЗ-З-З-З-З…

Эйприл фыркнула и мотнула головой.

– Дурацкий морозильник был уже наполовину занят Огастом. Никак не хотел закрываться, потому что Мандей была слишком высокой.

Я замотала головой и зажала уши; жужжание сделалось оглушительным.

– Эйприл, пожалуйста… перестань.

– Они должны были арестовать и меня. За то, что я сделала.

– Но… ты же не убивала ее?

– Но я помогала матери. Как это называется – пособничество в убийстве или типа того?

– Не знаю. Но ты… просто делала то, что сказала тебе мама. Ты не виновата.

– Не уверена, была она жива или мертва, но… мне нужно было выиграть побольше времени.

Жужжание оборвалось, как будто кто-то выдернул вилку из розетки.

– Побольше времени? На что?

– Чтобы придумать план. – Эйприл поникла в своем кресле. – Мандей никогда не рассказывала тебе про тот месяц, когда нас забрали из дома?

– Нет, – отрезала я. – А что?

Она обхватила себя руками.

– Нас тогда разделили. Мандей и Огаста отправили в один дом, меня – в какой-то приют для подростков. Тьюздей была еще совсем маленькой, поэтому ее отдали одной белой паре, и если б они могли, то… удочерили бы ее. Мне пришлось умолять маму забрать нас оттуда, умолять ее пройти те родительские курсы… – Она резко выдохнула. – Я уже потеряла Огаста. Я не могла потерять и Тьюздей тоже.

Я покачала головой.

– Ты так сильно ненавидела Мандей?

Эйприл в ярости сгребла меня за воротник и притянула к себе так близко, что я разглядела золотистые крапинки в ее карих глазах.

– Сука, ты вообще знаешь, что я делала ради того, чтобы заботиться о ней? Я все отдала ради своей семьи! – Голос ее сорвался, она сглотнула. – Но ты не слушаешь. Мандей обязательно проговорилась бы! Они разделили бы нас, и кто знает, где мы оказались бы? Мы могли никогда больше не увидеть Тьюздей! А тут еще эти уведомления о выселении… Мне нужен был план – как нас вытащить, прежде чем это случится.

Я стряхнула ее руку и рявкнула:

– Ты считаешь, Тьюздей сейчас лучше? Она едва не стала такой, как эти сумасшедшие в метро!

Эйприл поморщилась, ее колено дернулось.

– Когда они все это поймут, меня, наверное, отправят в тюрьму, – проворчала она, вытирая глаза. – Никто не говорит, что это было правильно. Я знаю только, что мне остался всего год до восемнадцати. После этого я смогу забрать Тьюздей к себе, и мы будем жить вдвоем. – Я заметила, что она не упомянула ни тетю Дорис, ни своего отца. – Мандей когда-нибудь говорила тебе, что это я записала ее на школьную лотерею?

Жар бросился мне в лицо. Еще одна тайна.

– Нет.

Эйприл усмехнулась и отпила глоток лимонада.

– Она была ужасно умная. Уже в четыре года читала книги, настоящие книги. Было бы глупо отдать ее в обычную школу, где ее ничему не научили бы. Я добралась до компьютера в библиотеке и записала ее. Даже заполнила все бумаги. – Она потерла руки, сердито глядя на меня. – А потом Мандей встретила тебя. И вроде как впервые узнала про то, что существует другой мир. Про то, как все должно быть. Хороший дом, хорошие родители, танцевальная школа. Иногда я не знаю, ненавидеть мне тебя или нет. Но когда я росла, у меня не было… тебя. Понимаешь, что я имею в виду?

Для разнообразия, я наконец-то поняла, что наша взаимная неприязнь выросла из одного и того же семени ревности. Я злилась на то, что Эйприл знала совсем другую Мандей. На то, что они были настоящими сестрами – то, с чем я не могла состязаться. А Эйприл злилась на то, что мы с Мандей были сестрами по духу – то, чего не было у нее.

– Почему она мне ничего не рассказывала?

– Она не хотела, чтобы ты ее жалела.

– Я бы попыталась ей помочь.

Эйприл покачала головой.

– Как? И в любом случае она не захотела бы твоей помощи.

– Да какая разница! Что бы она сделала – возненавидела бы меня? По крайней мере, она осталась бы жива!

Эйприл закрыла глаза и стерла несколько предательских слезинок.

– Теперь ты донесешь на меня? – прошептала она.

Эйприл всегда выглядела намного старше нас. Не только из-за того, как она одевалась, главным было ее лицо – провалившиеся глаза с черными кругами под ними, плотно сжатые губы, морщинки вокруг них. Теперь я поняла, откуда это, – узнав то, что знаю теперь, осознав, с чем ей приходилось иметь дело. Не было смысла спорить о том, что могло бы быть и что должно было бы случиться. Мандей больше не было – и ничто не могло вернуть ее обратно. И как бы безумно это ни звучало, я понимала Эйприл. Я понимала ее попытки сохранить тайну, чтобы защитить крохотный осколок той жизни, которую она когда-то любила. Я откинулась на спинку кресла и пробормотала впол-голоса:

– Нет.

Она вздохнула, и вздох ее слился с шорохом ветра, разогнавшего влажную духоту.

– В первый раз за два года я увидела своего отца. И то по телевизору. У него брали интервью для Эн-би-си, а он плакал и болтал языком. Ты это видела?

Я кивнула.

– Похоже, он теперь действительно раскаивается.

– Мандей мертва, Огаст мертв, Тьюздей в психбольнице… еще бы ему не раскаиваться!

БЗ-З-З-З-З.

– Эйприл, – шепнула я, оглядываясь через плечо. – Ты… слышишь это?

– Слышу что?

– Это… жужжание.

После

– Клодия, Горошинка, просыпайся…

Папа сидел на краю моей кровати и мягко тряс меня за плечо, пытаясь разбудить. Я бросила взгляд в окно, на улицу, залитую светом фонарей, ища знакомое здание библиотеки, чтобы уцепиться за что-нибудь реальное.

– Ага, ты проснулась, моя девочка!

Я обхватила его обеими руками, из глаз у меня покатились слезы. Всякий раз, когда просыпалась от этого кошмара, я плакала.

– Все в порядке, – прошептал папа, гладя меня по спине. – Слушай, у меня тут для тебя маленький сюрприз!

– Еще одна раскраска?

– На этот раз – нет, – он усмехнулся. – Посмотри сама.

И достал из-за спины коробочку. Я вздохнула и собрала последние силы, чтобы открыть ее. Там оказался новенький сверкающий «Айфон» в фиолетовом чехле с блестками, и я выдавила из себя улыбку.

– Мы какое-то время придерживали его, ждали… пытались защитить тебя от произошедшего. Но я считаю, что это принесло больше вреда, чем пользы. Может быть, это поможет тебе вспомнить и продолжать вспоминать дальше.

* * *

3:15 ночи.

Я сидела, скрестив ноги, посреди кровати и смотрела, как цифровые часы на экране моего новенького телефона отсчитывают минуты. Понадобилось лишь провести пальцем и ввести несколько букв в поисковом поле, чтобы статьи буквально хлынули на экран – статьи двухгодичной давности. Приглушив звук, я щелкнула по ссылке, ведущей на видео от Эн-би-си.

Сегодня мэр объявил, что по меньшей мере восемь работников Службы по вопросам детей и семьи округа Колумбия были уволены за то, что не сумели вовремя обратить внимание на сигналы о неблагополучном положении в семье Чарльзов. Напоминаем, что несовершеннолетние Мандей Чарльз и Огаст Чарльз были найдены мертвыми в своем доме две недели назад. Эта страшная находка лишила дара речи даже опытных детективов.

– За двадцать два года службы в полиции… я никогда не видел ничего подобного. В доме было грязно, там совершенно невозможно жить. Невыносимые условия; любой разумный представитель жилищного управления сразу скажет, что этот дом нарушает сразу несколько условий безопасности.

Во время сегодняшней пресс-конференции мэр включил запись двух звонков в службу 911, которые сделала Мишель Валенте, бывшая учительница Мандей Чарльз, после того, как оказалось, что местонахождение девочки неизвестно.

– Алло? Да, меня зовут Мишель Валенте, я преподаю в чартерной школе имени Уоррена Кента. Одна из моих учениц, Мандей Чарльз, пропала, и я думаю, что с ее матерью происходит что-то странное. Она не отвечает на мои вопросы и не впускает меня в дом. Пожалуйста, пришлите туда кого-нибудь немедленно! Прошу вас.

Звонок мисс Валенте не был первой попыткой вмешательства в этот вопрос. Бывшая медсестра чартерной школы имени Уоррена Кента также заявила, что подавала рапорт касательно этого дела. Городские власти в настоящее время готовят поправки к соответствующим законам, дабы предотвратить повторение этой трагедии.

На следующем видео я увидела несколько знакомых лиц – люди, живущие по соседству…

Обитатели «Эд Боро» потрясены трагедией, обрушившейся на их общину после обнаружения тел тринадцатилетней Мандей Чарльз и девятилетнего Огаста Чарльза.

– Обычно я видела их постоянно – они играли на спортплощадках или просто на улице, но потом долгое время не появлялись.

– Патти без умолку рассказывала о своих детях! Она любила этих малышей, хвасталась ими все время. Она сказала, что они сейчас у своего отца, и у меня не было причин не верить ей.

– Нет, я никогда не видела, чтобы она поднимала на них руку. Она любила их. Вот почему это кажется какой-то бессмыслицей.

– Иногда я слышал плач, но мои дети тоже плачут, когда я собираюсь устроить им взбучку. Я не мог просто так явиться в ее дом и начать разборки.

Местные жители надеются, что это происшествие прольет свет на текущее состояние жилого комплекса и остановит продвижение недавно принятого городскими властями плана застройки, который включает в себя снос пяти сотен домов и возведение на их месте жилья на продажу и в аренду, а также нескольких торговых помещений. Нет уверенности в том, что выселенные жильцы смогут получить от правительства поддержку, позволяющую вернуться обратно в свой район. Они могут пополнить ряды тех, кто проживает в приютах для бездомных.

Многие утверждают, что миссис Чарльз боялась выселения, и это довело ее до психического расстройства.

– Тут постоянно разъезжают полные автобусы белых людей с фотиками на шее, как будто они тут на сафари. Выискивают, где будут жить после того, как нас выгонят… Конечно же, она сошла с ума!

Я посмотрела в окно на библиотеку, воображая, как призрак Мандей сидит там и читает все книги, до которых может дотянуться – она больше всего на свете любила это место. В моем телефоне были записаны всего четыре номера. Я всегда думала, что первый звонок с моего собственного мобильного телефона будет адресован Мандей…

– Алло? Клодия? – сонным голосом произнес Майкл. – Алло? Ты здесь?

Я откашлялась и облизала губы, прижимая телефон к уху.

– Эй, ты в порядке? Ты еще на связи? Что не так?

«Не так» было настолько много, что я не знала, с чего начать.

– Клодия, ты хочешь поговорить?

Я хотела кричать и плакать, но вместо этого ощущала лишь онемение. Я сделала глубокий вдох, чувствуя, как сдавливает виски от множества мыслей, вертящихся в голове, и выжала из себя несколько слов:

– Почему никто из репортеров не говорил со мной?

– Ты имеешь в виду… из новостей?

– Да, они разговаривали с ее соседями, а со мной – нет. Почему? Как, по-твоему, они думали, что я ничего не знаю? Думали, что я слишком глупая? Потому что я была в УЦ?

– Как ты вообще могла такое подумать? Неужели до тебя не доходит? Ты – единственная, кто с самого начала знал, что тут что-то не так. Ты видела то, чего не видели другие, и это значит, что ты умнее всех остальных – умнее тех людей из городских служб, которых уволили. То, что у тебя проблемы с чтением, не значит, что ты не можешь быть умнее других.

– А-а-а… – протянула я, глядя в окно на библиотеку и желая уцепиться за нее обеими руками, чтобы остаться в этой реальности.

– Ты бы видела свое лицо, – со смешком продолжил Майкл. – После того, как обо всем догадалась, ты была готова ворваться в тот дом со стволом наперевес. Я не знаю никого умнее и храбрее тебя.

– Но я не спасла ее, – выдавила я сквозь слезы. – Я не смогла спасти ее.

– Это не так, Клодия! Ты годами спасала ее из того дома и даже не подозревала об этом.

Прежде

Мама все утро вытирала пыль, подметала, пылесосила, чистила и гладила. «У нас будут гости. Важные гости». Час спустя в дверь позвонили. Я спустилась по лестнице в своем иссиня-зеленом выходном платье, но резко остановилась на середине пролета, едва не упав. В дверях стоял детектив Карсон – тот самый офицер, который отказался искать Мандей, который заставил меня почувствовать себя дурой из-за того, что я вообще попросила об этом. Когда он увидел меня, у него отвисла челюсть. Стоящая рядом с ним белая женщина в деловом костюме улыбнулась маме.

– Миссис Коулман? Здравствуйте, я детектив Вудс, мы беседовали с вами по телефону, – произнесла женщина, протягивая руку. Ее волнистые каштановые волосы были собраны на затылке в хвост. – Приятно с вами познакомиться. Это мой напарник, детектив Карсон.

Того, казалось, вот-вот хватит сердечный приступ.

– Здравствуйте, приятно познакомиться, – ответила мама, одетая в бледно-розовое платье прямого покроя. Папа стоял у нее за спиной, его рабочий костюм цвета хаки был безукоризненно отглажен. – Это мой муж, мистер Коулман. А это моя дочь Клодия.

Детектив Карсон сглотнул.

– Рад… знакомству, Клодия.

Я вонзила ногти в собственный бок. Он действительно собирается притворяться, будто мы не знакомы? Будто я не приходила к нему за помощью?

– Пожалуйста, присядьте, – сказал папа, проведя детективов в гостиную.

– Клодия, спускайся, – поторопила меня мама. – Они хотят поговорить с нами. О Мандей.

Сглотнув злые слезы, я протопала вниз по ступенькам и молча уселась рядом с мамой.

Устроившись на двухместном диванчике, детектив Вудс достала из своей сумки несколько папок, а Карсон вертел в пальцах диктофон, не решаясь встретиться со мной взглядом.

– Несколько свидетелей сообщили нам, что именно с вами следует поговорить о том, что случилось с Мандей, – начала детектив Вудс. – Мы надеемся, что вы сможете ответить на некоторые вопросы и заполнить пробелы. Как вы знаете, миссис Чарльз отрицает… э-э… всё.

– Как она может говорить, будто ни в чем не виновата?! – воскликнула мама. – После того, что она сделала!..

– Что ж, это не совсем верно. Она созналась в убийстве Огаста, но уверяет, что непричастна к смерти Мандей. Она считала, будто девочка просто сбежала из дома, и понятия не имеет, как та оказалась в морозильнике.

– Сбежала из дома? В самом деле? – многозначительно сказала я, глядя на Карсона. – Интересно, почему миссис Чарльз не сообщила в полицию и не подала в розыск?

Карсон застыл, потом откашлялся.

– Результаты вскрытия не совсем ясны, учитывая состояние… тел, – произнес он, бросив на меня короткий взгляд. – Трудно определить точную причину смерти.

Мама погладила меня по спине.

– Горошинка, ты уверена, что хочешь остаться здесь и слышать все это? Эти вопросы могут тебя сильно ранить.

– Пусть останется, – возразил папа. – Она достаточно взрослая и имеет право знать, что случилось с ее подругой.

Карсон и Вудс быстро переглянулись.

– Клодия… мне очень жаль, что с твоей подругой так вышло, – сказал Карсон. – Твоя мама сказала, что ты восприняла это очень тяжело. Вот почему мы решили для этого разговора прийти сюда, где ты будешь чувствовать себя в безопасности. Хорошо?

«Я пыталась с вами говорить, но вы не стали слушать!» – хотелось кричать мне. Вместо этого я выпрямила спину и вскинула голову. Он знает, что сделал, и пусть дальше живет с этой виной – это будет для него достаточным наказанием.

– Да, сэр.

Мама и папа улыбнулись с гордостью за меня.

– Отлично. Мы пытаемся восстановить строгую последовательность событий, – сказала Вудс, пролистывая свой служебный блокнот до чистой страницы. – Нам нужно прочное дело, поэтому мы намерены расставить всё по своим местам.

Детективы выжимали сведения, задавая целую кучу вопросов: когда мы впервые встретили Мандей? Какой она была? Какой была миссис Чарльз? Все больше и больше. Они буквально углублялись в бездны, вскапывали почву событий и сеяли семена новых теорий.

– Миссис Коулман, – сказал Карсон, отпив глоток воды из бутылки, – когда вы в последний раз видели Мандей?

Мама прикусила нижнюю губу.

– Неделю спустя после того, как Клодия уехала в гости к моей матери. Мандей пришла к нам днем, после обеда. Должно быть, это была суббота, потому что я была дома. Я предложила ей холодный чай и сэндвич. Она выглядела… не знаю… измученной.

Вудс кивнула.

– Вы помните, во что она была одета?

– Да. В зелено-голубые шорты с узкой кружевной отделкой и белый топ на бретельках. На шортах был узор в стиле какого-то племени; там, кажется, даже было немного розового.

Детективы переглянулись и подняли брови.

– Это очень точное описание, – заметил Карсон.

– Я купила эти шорты для поездки Клодии в Джорджию. Летние каникулы она проводит там, у моей матери.

Вудс сделала запись в блокноте.

– Значит, Мандей взяла их у Клодии?

Мама прищурила глаза.

– Мандей никогда в жизни ничего не крала. Скорее всего, Клодия отдала их ей сама. Она давала Мандей многие свои вещи. Мы знали об этом, но не видели в этом ничего плохого.

Вудс достала из папки фотографию размером восемь на одиннадцать и положила на кофейный столик. Я напряглась, вонзив ногти в обивку дивана. Нам покажут тело Мандей?

– Этот узор?

Мама сглотнула, медленно подалась вперед, придвинула снимок ближе к себе. Я задержала дыхание и посмотрела через ее плечо на зернистое увеличенное изображение сложного «дикарского» узора, похожего на те, которые я любила раскрашивать. Морская лазурь, насыщенный желто-зеленый и фуксиевый цвет разделялись тонкими черными линиями, образуя четкие геометрические фигуры.

– Да, это он, – пробормотала мама, потом ахнула: – Погодите, это было на ней, когда ее нашли? Значит, она была в этих шортах, когда…

– Мы не можем сказать, – ответила Вудс.

– О боже! – воскликнула мама и уткнулась в папу, всхлипывая у него на груди.

Я впилась ногтями в свои ладони, надеясь почувствовать что-нибудь, кроме онемения. Мне хотелось дотронуться до фотографии.

– Клодия, – сказал Карсон. – В ее кармане нашли ключ уникальной формы. Мы не смогли догадаться, от чего он, но ее сестра Эйприл упомянула, что это ключ от дневника.

В комнате сделалось холодно, мои легкие словно схлопнулись.

– В доме при обыске не было найдено никакого дневника. Ты не знаешь, что могла иметь в виду Эйприл?

– Нет.

– Клодия, – предостерег папа.

– Я хочу сказать – нет, сэр.

– Эйприл упомянула, что дневник Мандей может быть у тебя, – продолжил Карсон. – Что ты могла забрать его, когда была у них дома несколько недель назад.

Мама всхлипнула и повернулась, чтобы мрачно взглянуть на меня. Лицо у нее было залито слезами.

– О чем он говорит? Разве я не запрещала тебе даже близко подходить к этому дому?

Я опустила голову, чтобы не встретиться с ней глазами.

– О чем ты думала?! – воскликнула она. – Что, если б с тобой тоже что-нибудь случилось? Ты считаешь, мы и так мало потеряли?

– Извини, мам, – пискнула я, мои губы дрожали.

– Он все еще у тебя? – спросила Вудс. – Тот дневник, о котором упоминала Эйприл?

– Да, мэм, – промямлила я.

– Иди и принеси его, – рявкнула мама. – Немедленно, Клодия Мэй!

От ее резкого тона я подскочила, бросилась в свою комнату и извлекла дневник из тайника.

Когда я вернулась, Карсон встал и достал из кармана большой полиэтиленовый пакет с герметичной застежкой.

– Спасибо, Клодия, – сказал он, расстегивая пакет. – А теперь, пожалуйста, положи его вот сюда.

Щелчок, с которым расправился пакет, вырвал меня из оцепенения. Я держала последнее, что осталось от моей лучшей подруги, от моей второй половинки. Единственный кусочек ее жизни, который у меня был, единственный способ узнать, какой была ее жизнь без меня. Парни, с которыми она целовалась, книги, которые она читала, занятия по плаванию, на которые она ходила…

Я крепко прижала дневник к груди.

– Вы потом отдадите его обратно?

Карсон плотно сжал губы и оглянулся на Вудс.

– Извини, Клодия, но мы обязаны оставить его у себя. Это улика.

– Но… – всхлипнула я, – я его еще не дочитала. Мне нужно… еще немного времени.

– Он нужен для расследования, Горошинка, – вмешался папа, вставая с дивана. – Ты должна отдать его им.

Из глаз потекли слезы, руки задрожали.

– Не могу! Это все, что от нее осталось! – Я повернулась к Карсону. – И вы мне ДОЛЖНЫ!

Он колебался, сжимая пакет; Вудс хмурилась, по очереди глядя на каждого из нас.

– Клодия, отдай им дневник, – велела мама.

– Нет! Это нечестно!

– Я уверен, что если б Мандей была здесь, она сказала бы то же самое, – вздохнул папа, положив руку мне на плечо. – Тут все нечестно.

Рыдания, скопившиеся в самой глубине моей груди, вырвались наружу.

– Пожалуйста, – выдохнула я между приступами плача, от которых мое тело сгибалось вдвое. – Пожалуйста… я не готова! Пожалуйста, папа!

Папа подхватил меня, когда я пошатнулась, колени подкосились, и я повисла на нем. Мама встала и заплакала вместе с нами. Так нам полагалось бы плакать на похоронах, вот только они казались чем-то ненастоящим. Но здесь, у нас дома, где мы с Мандей провели много часов, играя, смеясь и танцуя… здесь я должна была проститься с ней.

– Давай, Горошинка, – произнес папа, втянув носом воздух. – Пора.

Он взял меня за руку, в которой я сжимала дневник, и погладил по плечу. Мама поцеловала меня в щеку и прошептала:

– Я тебя люблю.

И я уронила дневник в подставленный пакет вместе со своим сердцем.

– Спасибо, Клодия, – сказал Карсон, запечатывая пакет. – Я знаю, как много значит для тебя эта вещь. Ты случайно ничего больше не забирала из того дома – ничего, что могло бы помочь нам выстроить дело?

Я подумала о книге «Цветы на чердаке», все еще спрятанной у меня под кроватью, и моя спина превратилась в бетонную стену.

– Нет, ничего.

* * *

Мисс Кларк ахнула, когда я вошла в кабинет школьной администрации на сорок минут позже начала занятий.

– Клодия, я… э-э… – начала она, но умолкла; глаза ее наполнились слезами. Все остальные присутствующие замерли.

В кабинет вбежал мистер Хилл, за ним следовал директор.

– Клодия, что ты… Я имею в виду, мы не ждали тебя сегодня. Твой отец звонил и сообщил, что ты некоторое время не сможешь ходить в школу. Как ты себя чувствуешь?

Я пожала плечами; школьная форма свободно свисала с них, потому что я несколько недель не могла заставить себя поесть.

– Мне нужна записка об опоздании, – пробормотала я.

– Да, да, конечно, – засуетился мистер Хилл, коротко кивнув мисс Кларк. – Тебя проводить в класс?

Он быстро вывел меня из кабинета, как будто сам мой вид вызывал у всех слезы; потом проводил меня от моего шкафчика к кабинету английского языка, на первый урок. По пути он непрестанно рассыпа́лся в обещаниях, что поговорит с другими учителями насчет моих оценок, домашнего задания и экзаменов. Еще не дойдя до класса, я уже жалела о том, что пришла в школу – только ради того, чтобы выбраться из дома, пока мама и папа на работе. Тишина была невыносимой.

Весь день мне в спину летели шепотки, словно брошенные камешки.

«Это Клодия. Она была лучшей подругой той девушки, которую нашли в морозильнике».

* * *

Очередь за обедом вилась по всему периметру столовой. Собственные движения казались мне механическими и шаткими – точно так же Мандей брела по школе много месяцев назад. «Иди домой, – думала я снова и снова. – Ты здесь чужая».

Надо мной мигала испорченная лампа. Этот звук словно перенес меня из школьной столовой в тот дом. Я почти ощущала запах пыльного матраса, слышала смех миссис Чарльз, чувствовала, как я падаю из окна.

БЗ-З-З-З-З.

Тяжелая рука опустилась мне на плечо. Тревор ухмылялся, позади него стоял Карл; их улыбки не сулили ничего хорошего.

– Приве-е-ет, Клодия! Как дела?

Волосы на затылке встали дыбом. Эти парни весь год не разговаривали со мной, так что им нужно теперь?

Лицо Тревора напряглось, как будто он сдерживал смех.

– Йо, мне так жаль, что твоя любовница откинула копыта…

Я сглотнула и отвернулась, чувствуя, что пальцы сами собой сжимаются в кулаки. Он снова похлопал меня по плечу.

– Эй, эй, я с тобой разговариваю!

– Не трогай меня, – прошипела я, отбрасывая его руку.

– Ха, и ты просто пришла снова в школу, как будто ничего не было? – гаркнул Карл.

Вся столовая замерла. «Просто не обращай на них внимания», – твердила я себе, но жужжание делалось все громче, заглушая мой внутренний голос.

БЗ-З-З-З-З.

– Ну и пошла ты на хрен, тупая сучка, – выкрикнул Тревор, дыша мне в затылок. – Я просто пытался вежливо поговорить с тобой. Ты что, дура, если не знала, что твоя лучшая подружка мертва? Почему ты ничего не сказала?

– Эй, оставь ее в покое!

Я обвела взглядом столовую, чтобы понять, откуда донесся этот голос, и встретилась глазами с Шейлой, сидевшей за столом в нескольких шагах от нас. Эшли сидела рядом с ней, сжимая в руках бутылку воды; ее взгляд метался между Шейлой и мной.

– По-твоему, это смешно? – крикнула Шейла, мотнув головой. – У тебя самого мозги в заднице!

БЗ-З-З-З-З.

Тревор отмахнулся от нее.

– Да ладно тебе.

– Мой папа сказал, что они четыре дня размораживали ее, прежде чем поняли, что это и вправду она, – хихикнул Карл. – Они размораживали ее, как дохлую индейку!

Я зажмурилась и зажала уши.

БЗ-З-З-З-З…

– Эй, тебе же сказали – оставь ее в покое! – Джейкоб оттолкнул Карла с дороги и встал между Тревором и мной, словно кирпичная стена. – Тебе бы все прикалываться! Ты что, и девушек так же клеишь?

– А что не так? Разве не ты разнес эту…

– Вы говорите про Мандей так, как будто не знали ее! – рявкнул Джейкоб и оттолкнул Тревора, прежде чем успел вмешаться кто-то из дежурных по столовой. – Мы все знали ее! Мы видели ее каждый день, а теперь ее НЕТ! Это ни хрена не смешно!

Слова «ее нет» прозвучали, словно удар огромного колокола, который слышали все.

– Нет! Им лучше еще встретиться. – «Она не умерла!»

Наступило напряженное молчание.

– Что она говорит?

– Я… не знаю.

– Этот кусочек добро не тратить! – «Мы должны спасти ее из этого дома!»

– Черт, она заговаривается. Клодия…

– Левая нога тоскует по правой, а ее нет! НЕТ! ЕЕ НЕТ!

БЗ-З-З-З-З.

Я кричала, кричала и кричала, пока у меня в легких не кончился воздух. Девушки начали плакать. Лицо Карла вытянулось, и он сунул руки в карманы.

Ее нет. Нет. НЕТ!

Мисс Валенте протолкалась сквозь толпу и прижала меня к себе.

– Все в порядке, – всхлипнула она, крепко обнимая меня. – С тобой все будет в порядке.

Неисправная лампа еще раз подмигнула мне, а потом я почувствовала укол медицинского шприца, и во всем мире наступила тишина.

Это был мой последний день в школе.

После

– Я никогда раньше не пропускал школу, – засмеялся Майкл, когда мы вошли в дом мисс Уокер. – Впрочем, я ее и сейчас не пропустил, просто ушел пораньше, так что это не считается. Но если тренер узнает, он будет гонять меня на тренировке до упаду.

Я вбирала знакомое тепло гостиной.

– А где мисс Уокер? – спросила я, вслед за Майклом проходя на кухню.

– Отправилась на ежегодный церковный выезд, – ответил он, открывая холодильник и доставая две банки имбирного эля.

– Что, в эти выходные? Уже?

– Ну, в последнее время у тебя были проблемы с памятью, – сказал Майкл, ставя банки на стол.

– Верно, – пробормотала я. Прошло больше недели, а потрясение все еще не выветрилось. Двух лет моей жизни как не бывало. Мандей не было. Я теперь едва знала, кто я такая.

– Клодия, с тобой все в порядке?

Он начал растирать мои плечи, согревая меня, а я смотрела в его ярко-карие глаза, полные мольбы.

– Ну что, – я отстранилась, потому что боялась, что опять начну проливать слезы, – когда ты переезжаешь сюда?

Майкл улыбнулся.

– В прошлые выходные начал перевозить вещи. Кстати, у меня для тебя есть сюрприз!

Мы прошли в дальнюю часть дома, в маленькую комнату с ровными белыми стенами, где из мебели был только небольшой рабочий стол и деревянная кровать, приткнувшаяся у стены. Обойдя сложенные посреди комнаты коробки, Майкл наклонился к стоящей на полу книжной полке, сделанной из ящиков из-под молока.

– Это была комната моего папы, когда он был маленьким, – объяснил он. – Тут все еще хранится куча его вещей. Я расчищал его шкаф, когда нашел вот это!

Он достал коробку со старыми пленочными кассетами; на наклейках были написаны даты и имена исполнителей.

– Ого, это старые гоу-гоу-миксы? – спросила я, роясь в толстой стопке.

– Да. Хочешь послушать кое-что классное?

Он вставил одну кассету в старый стереопроигрыватель. Из динамиков зазвучали удары барабанов-конга, лаская мой слух, хотя группа была незнакомая. Я посмотрела на Майкла и пожала плечами.

– Просто слушай, – посоветовал он.

На фоне ритма мужской голос выкрикивал имена зрителей.

«Я вижу тебя; вот где ты, Клодия с Юго-Востока!»

– А-а-а! – воскликнула я. – Это же я! То есть на самом деле не я, но это мое имя!

Майкл засмеялся.

– Я пытался решить, выкидывать мне эту коробку или нет, когда услышал это. Теперь ты можешь говорить, что ты была там, пусть даже это не так.

Я сидела на полу, восторженно глядя на эту коллекцию. Если б Мандей это услышала, она бы сделала заднее сальто. Она проигрывала бы это на полной громкости. Она танцевала бы. Она должна была танцевать.

БЗ-З-З-З-З.

– Клодия, – негромко сказал Майкл, – иди сюда.

Мой желудок сжался в комок. Я заставила себя подняться с пола и сесть рядом с ним на незаправленную постель.

– Эй, – прошептал он, поднимая пальцами мой подбородок, – о чем ты думаешь?

Я сделала глубокий вдох.

– Я вспомнила свой последний день в школе.

Лицо Майкла просветлело.

– Вспомнила? Наконец-то! Надо сказать твоей маме.

У меня были тысячи вопросов, но только один имел значение.

– Почему ты был… так добр ко мне?

Он покачал головой, пожал плечами и уставился в пол.

– Потому что… она сидела у вас на кухне.

– Что? Кто?

– Мандей. В последний раз, когда я видел ее, она была с твоей мамой.

Мое сердце дрогнуло.

– Когда?

– За пару дней до церковного барбекю. Я помогал моей маме завезти ребрышки к твоей, чтобы она их замариновала.

Церковное барбекю устроили неделю спустя после моего отъезда в Джорджию. Обычно я не пропускала его, но в тот год мероприятие отложили на две недели из-за дождя, а менять рейс было слишком дорого.

– Я вошел и подумал, что это ты, – продолжил он. – Вы были так похожи, что аж страшно. Я помню, на ней были те яркие шорты с диким рисунком. Ну, а когда все завертелось, я не мог перестать думать о том, как увидел ее в тот последний день. А потом подумал: а что, если это была ты? Никак не мог выкинуть это из головы. Это меня пугало.

Он взял меня за руку и крепко сжал. Мое сердце неистово колотилось, когда я смотрела в его кофейные глаза. «Почему я так нервничаю? Это же просто Майкл – теплый, высокий и надежный. С ним безопасно».

С Майклом было так безопасно, что мне не нужен был никакой пузырь.

Я подалась вперед и поцеловала его. Не пьяным поцелуем, как в тот раз, а больше похожим на полет, и воздух в моих легких циркулировал свободно, а не сжимался в отчаянии. Майкл улыбнулся и поцеловал меня в ответ.

* * *

Мама стояла в дверях кухни, уперев руки в бока.

– Клодия, мы купили тебе мобильный телефон не просто так. Ты должна была сообщить мне, где ты, – произнесла она ровным тоном, в котором все же сквозили опасные нотки.

– Извини, мне просто… нужно было проветрить голову. – Я сделала глубокий вдох. – Мам, я вспомнила свой последний день в школе.

Мама ахнула и скрестила руки на груди, словно заслоняясь от чего-то, потом развернулась на пятках и направилась в кухню.

– Иди сюда. Чувствую, нам пора поговорить.

Я сглотнула; мой желудок притиснулся к самому позвоночнику.

– Наверное, пора наконец-то сказать тебе все прямо, Клодия, – начала она, отодвигая стул от стола. – Я думала, что это будет вредно для твоего… выздоровления. Но, может быть, правда все-таки поможет тебе.

– Правда о чем? – выдавила я, тоже садясь за стол и обхватывая себя руками.

Мама сделала глубокий вдох и сложила руки ладонь к ладони.

– Перед тем как это случилось, Мандей приходила сюда, вскоре после того, как ты уехала к бабушке. Она почти ничего не сказала, но… все выглядело так, будто она хочет поговорить о чем-то. Я собиралась на библейские чтения, поэтому предложила ей подвезти ее до дома. Когда мы доехали, Мандей начала плакать. Что-то с ней в тот день было не так. Я говорила об этом с твоим отцом, и мы решили сделать анонимный звонок в социальную службу. А теперь… я гадаю, не сделали ли мы только хуже. Может быть, этот звонок каким-то образом вывел Патти из себя, и она выместила все на бедной девочке.

Мои зубы клацали, словно тело наполнилось морозным воздухом. На глаза набежали слезы.

– Когда ты стала говорить, что ее нигде нет, я подумала, может быть, они – я хочу сказать, социальные службы – забрали ее из дома насовсем. И мы… то есть я… я не хотела, чтобы ты ненавидела меня из-за того, что мой поступок лишил тебя лучшей подруги.

Мама наконец-то позволила своим слезам пролиться.

– Я была неправа, когда не сказала тебе. Я ведь знала, что ты достаточно взрослая и умная, чтобы все понять. Прости меня, Горошинка. Пожалуйста, не надо меня ненавидеть.

Она протянула руки, чтобы коснуться моих ладоней, и я наконец-то сделала вдох.

– Я ни за что не стала бы ненавидеть тебя, мам. Никогда!

Она вытерла глаза.

– Господи, у меня было такое чувство, как будто я опять потеряла еще одного ребенка… Я не хотела, чтобы ты видела меня такой. Только не снова… Потому что я знаю, как сильно ты любила эту девочку.

Мои губы задрожали.

– Это правда, мам. Я действительно ее любила.

Она взяла меня за руку и прошептала:

– Я тоже, Горошинка. И папа тоже. Вот почему я думаю, что нам… нужно обратиться за настоящей помощью. Всем вместе.

Июнь

Если б я была цветом, то только белым, пустым в своей безликости. Чистым, цельным, девственным, предсказуемым.

Скучным.

Краски, брошенные в меня, не впитывались в мой холст и не оставляли следа. Краски смывались обычной водой. Вот поэтому эту историю так тяжело помнить. Тяжело смотреться в зеркало и видеть все, из чего ты сделана, и все, что ты не смогла впитать.

Но я открыта к переменам. Готова оказаться там, где смогу разом охватить все цвета, которые так люблю, понять, что они такое, и научиться у них.

Я открыта новому.

После

На прошлой неделе Томас Чарльз, отец Мандей и Огаста Чарльза, подал против городских властей многомиллионный иск по делу неправомерной смерти – после того, как представители власти не смогли должным образом отреагировать на запросы школьных работников и социальных служб.

Этот иск вызвал раскол между городским советом и местными общественными деятелями. Тодд Харрис из Организации градостроения округа Колумбия считает, что это дело затрагивает фундаментальные проблемы.

– Что ж, я думаю, это сводится к одному вопросу: кто на самом деле отвечает за ваше благополучие – ваша семья, правительство или ваша община?

Я терпеливо ждала в очереди к стойке «Старбакс». Ждала, пока она заметит меня. Ждала, чтобы мы встретились взглядами и по-настоящему увидели друг друга. Я шагнула вплотную к стойке, и она моргнула, вытирая руки о свой передник.

– У тебя волосы теперь короче, – выпалила я. – И краснее. Скорее как томат, смешанный с вишней.

Эйприл хмыкнула.

– Значит, ты наконец-то вспомнила? Спустя столько времени, блин…

Я улыбнулась.

– Мне горячий шоколад.

Она кивнула и бросила через плечо:

– У меня перерыв!

Я должна была найти Эйприл. Поскольку верила, что она – более, чем кто-либо другой – будет честна со мной. Мы сели на скамью, имитирующую автобусное сиденье, и молча пили напитки.

– У меня всего пятнадцать минут, так что давай быстро.

– Сколько раз у меня было это?

– Дважды, – призналась она. – Но этот раз был самым долгим.

Я покачала головой.

– Странно, что ты мне подыгрывала.

– Можно подумать, у меня был выбор… Твоя мама упросила меня. Сказала, что это часть твоего «лечения» и что я должна «пожалеть» тебя. Ха! Почему это я должна жалеть тебя? Как будто это ты, а не я, потеряла всю свою семью!

Я прикусила губу, пытаясь побороть жгучее чувство вины.

– Так почему ты это сделала?

Эйприл покачала головой, на глаза ей навернулись слезы.

– Потому что ты никогда не прекращала искать ее. Никогда.

БЗ-З-З-З-З.

– А Тьюздей? – спросила я, пытаясь заглушить жужжание. – Как она?

Упоминание имени сестры заставило Эйприл напрячься – инстинктивное движение, за которое я больше не могла ее винить. Только не после того, что им пришлось пережить.

– Лучше. Она теперь учится в школе. Ходит на терапию. Мы… обе ходим.

Мы встретились взглядами, и спокойствие этого момента согрело мне душу.

– А меня приняли в Кардозо. Осенью пойду туда учиться. И… я тоже на терапии.

Она улыбнулась – на этот раз совершенно искренне.

– Хорошо. Может быть, теперь ты останешься с нами подольше.

* * *

Закулисное пространство перед любым выступлением представляет собой безумный цирк: визжащие девушки, их суетящиеся матери, витающая в воздухе пудра, жгучие огни подсветки. Вот почему папа выглядел, как слон в стеклянном игрушечном домике, пробираясь между танцовщицами в пышных пачках и сверкающих блестками головных уборах.

– Папа?

Он заметил меня возле гримировального столика в углу и помахал рукой.

– Привет, Горошинка.

– Что ты здесь делаешь? Мама уже сидит на своем месте.

– Да, знаю, я ее сам туда проводил. Ты выглядишь… прекрасно.

Я посмотрела на свое шелковое белоснежное платье, доходящее до колен. Оно струилось и двигалось поверх моих бедер, словно вода, отливая едва заметным серебристым блеском. Ногти я накрасила в тон своей помаде и теням для век – морозно-розоватым цветом.

– Спасибо.

– Нервничаешь? Знаешь, я всегда волнуюсь перед выходом на сцену.

Если б он сжал мои руки хоть чуть-чуть сильнее, с них закапал бы пот. Я взглянула на черную дверь, ведущую на основную сцену, и вздрогнула от грома аплодисментов.

– Ну, немного… Мне выходить только через полчаса.

– Что ж, я собирался дождаться конца выступления, чтобы отдать тебе это, но потом подумал… а почему не сейчас, раз уж тебе нечем занять время?

Он достал папку в картонном переплете и протянул ее мне, словно букет цветов.

– Что это? – засмеялась я. – Еще одна раскраска?

Он пожал плечами. Я открыла папку – и обнаружила в ней стопку черно-белых ксерокопий страниц из дневника Мандей.

– Папа! – ахнула я.

– Это не оригинал, но все же лучше, чем ничего.

Я пролистала страницы, потом кинулась ему на шею, пытаясь объятиями выразить всю силу своей любви к нему, и воскликнула:

– Спасибо, папа! Спасибо тебе огромное!

Клодия накрасила мне ногти цветом, который называется «вишневая бомба». Она даже нарисовала на кончиках крошечные вишни. Она как художница, или вроде того. Она такая классная! И картинки, которые она рисует, тоже красивые. Она не знает, но я храню некоторые ее рисунки в ящике своего стола. А как она танцует! На всех выступлениях она просто… ух ты!

Но я хотела бы, чтобы она не была все время такой напуганной. Она боится, что люди станут относиться к ней по-другому из-за того, как она читает и пишет. Но если б они знали ее, то увидели бы, какая она умная и клевая. Тогда все захотели бы с ней дружить. Не могу поверить, что из всех людей в мире она выбрала своей лучшей подругой меня – МЕНЯ! Ну, мы даже не просто лучшие подруги, мы скорее как сестры.

– Ты готова? – спросила Меган, останавливаясь рядом со мной у гримировального столика. – Или так и собираешься весь вечер просидеть, уткнувшись носом в эти бумажки?

Сидеть, держа на коленях копию дневника моей лучшей подруги, читать его, почти не путаясь в словах, – это было похоже на рай. Я просидела бы так целую вечность, если б могла. Я сделала глубокий вдох и сунула папку в свою сумку, пытаясь сдержать широченную улыбку.

– Да, я готова.

Меган покачала головой.

– Не могу поверить.

– А? Со мной что-то не так?

– Я имею в виду – не могу поверить, что ты здесь, – пояснила она, опираясь на столик. – После всего, что случилось! Не знаю, что бы я делала… если б такое случилось с Кит-Кат.

Она была права. Мне следовало быть грудой разбитого стекла, лежащей в углу и ожидающей, пока уборщики придут и сметут меня в ведро. Только одно заставляло меня двигаться вперед – Мандей.

– Ты бы танцевала, – ответила я, пожав плечами. – Потому что, если б ты этого не сделала, она надрала бы тебе задницу.

– Черт, и правда… – Мы несколько секунд смотрели друг на друга в зеркало, потом захихикали. – Ладно, ты идешь следующей.

– Ты будешь смотреть?

– А то ты не знаешь! Давай, сделай это. И не забывай улыбаться.

Я не забывала. Я улыбалась во время каждого разворота, высоко держа голову, во время каждого прыжка, чувствуя, что Мандей танцует вместе со мной. Танцует в искрящемся платье лавандового цвета, и ее улыбка сияет всем. Я вкладывала свое сердце, свою душу, всю свою любовь в каждое движение. Как в прежние времена, мы двигались совершенно синхронно, наслаждаясь каждым моментом, до самого финала, когда мы поклонились неистово аплодирующему залу.

Мама, папа и Майкл сидели в первом ряду, хлопая и крича громче всех.

Позже

Дорогая Мандей!

Я уже давно ничего тебе не писала. Уверена, ты знаешь, почему.

Но слушай! В прошлые выходные, на ежегодной квартальной вечеринке, папина группа играла тот зажигательный сет и все танцевали. Пришла даже куча народу из тех, кто переехал куда-то. Даже Эйприл и Тьюздей! Это было как встреча большой семьи. Видела бы ты Тьюздей – она танцует совсем как ты.

Я хожу к терапевту каждую неделю, и она говорит что-то насчет того, что мне нужно завершение. Кажется, я знаю, где его взять, но никому это не понравится.

P. S. Видишь, как хорошо я теперь пишу? Я даже помогаю своим друзьям в УЦ.

– Ты уверена, что хочешь послушать это? Прямо здесь и сейчас?

Я пристально смотрела на дом. Дом Мандей. Окна были заколочены, дверь свисала с петель, словно кривая скобка, удерживаемая толстой цепью и амбарным замко́м. Тонкие серые облака висели в небе, птицы чирикали на дереве, отбрасывавшем на тротуар узорчатые тени. Мне помнилось, что оно выглядело намного выше.

Я повернулась к Майклу, который почти упирался головой в крышу машины. Его отец исполнил обещание и купил ему новенький «Додж Чарджер», сплошь черного цвета. Майкл заботился о своей машине лучше, чем некоторые люди о своих детях.

– Сколько раз нам еще это обговаривать? – Я вздохнула.

– Я знаю, но надо ли… – он оглянулся через плечо, – делать это прямо здесь? Даже мне нелегко переварить это.

– Знаю, – простонала я. – Я услышала это еще в первые четыре раза, когда ты это говорил.

Майкл шумно выдохнул, энергично потерев лоб, словно его голова была лампой джинна, и он хотел загадать желание, чтобы ничего этого не было.

– Ладно. Я прокручу только одну часть. И на этом все.

– Ты так долго тянул – чего ж теперь так спешишь? – поддразнила я.

Майкл протянул руку и пощекотал мне шею. Я взвизгнула и захихикала, а потом он взял меня за подбородок, чуть приподнял мое лицо и запечатлел на моих губах быстрый поцелуй, потом другой – более глубокий. Я целовала его в ответ, и мои губы жаждали его поцелуев все сильнее.

– Скажи мне правду, – прошептал Майкл, – ты все еще слышишь это жужжание?

Я вздохнула.

– Да.

Его улыбка мгновенно угасла.

– Тогда зачем мы это делаем?

– Потому что мне нужно знать. Я не могу идти дальше, если не буду знать, а только воображать, что случилось.

– Она могла солгать, – возразил он. – Может быть, она пытается выкрутиться, придумав новое вранье.

– Она не лжет. Ей больше нечего терять.

Майкл покачал головой.

– Твой отец меня убьет.

– Он не убил тебя в прошлые двадцать раз, когда ты это говорил.

Майкл фыркнул, достал свой «Айфон» и щелкнул по значку приложения с подкастами, а потом взял меня за руку.

– Ладно. Готова?

Я затаила дыхание и сжала его руку в ответ.

– Да.

Майкл кивнул, нажал на кнопку воспроизведения, и в машине зазвучал голос миссис Чарльз.

– Огаст постоянно поднимал руку на девочек. Я все время говорила ему, чтобы он перестал. Но он избивал своих сестер. Те синяки, которые вы видели на Мандей и Эйприл, не все на моей совести. Последней каплей стало то, что я подловила его, когда он кусал Тьюздей. Она еще совсем ребенок! Я начала щипать его, кусать в ответ. Сказала ему: «Разве я не говорила тебе, что мальчики не должны трогать девочек?» Он знал – я ведь все время говорила ему это. Он кричал и не затыкался. Я стала душить его, сжала руками его горло. Он сопротивлялся, а потом закатил глаза и умер. Я велела Эйприл запихать его в морозильник, потому что… ну, мне не хотелось заниматься им.

Ее голос был спокойным, размеренным, гладким, как шелк. Она подробно описывала то, как убивала своего ребенка… так вы могли бы рассказывать о скучном воскресном вечере.

– Мандей была шустрой девчонкой. Шустрой с самого своего рождения. К моему дому приходили парни, искали ее, и всякое такое. Я даже слышала, что она путалась и с девушками тоже.

Мы с Майклом встретились взглядами, и он сжал мою руку, целуя костяшки пальцев.

– Я вернулась домой с работы няней раньше обычного и увидела, как она выходит из какой-то машины в обтягивающих коротких шортах. Она болтала, что собирается бросить меня. Я схватила ее за шею и начала бить. Она хотела быть большой и крутой, пыталась изображать передо мной взрослую, – ну, так я и побила ее, как взрослую. Она начала кричать, ругаться на меня и продолжала все это без конца.

Я заперла ее в шкафу на пару дней. Она продолжала кричать, просить, чтобы я ее выпустила, дала воды. Каждый раз она поднимала такой шум, что я подходила и пинала ее. В последний раз… она просто не встала. Не знаю, как она оказалась в том морозильнике. Я не клала ее туда. Пусть бы она сгнила в том шкафу.

Я не жалею о том, что сделала. Люди придумывают оправдания, говорят про то, про се… Но я знаю, что сделала, – и не жалею.

Майкл нажал на кнопку «стоп» и привлек меня к себе.

– Мы больше никогда не будем слушать эту мерзость. Никогда!

Я вытерла лицо о его плечо, только сейчас осознав, что пла́чу. Майкл чуть отстранился и поцеловал меня в обе щеки.

– Ты в порядке? – прошептал он, обдав теплым дыханием мои губы. Я кивнула.

– Останься здесь.

– Ты уверена?

Я оглянулась на дом, представляя, как Мандей выскакивает с заднего сиденья машины и вприпрыжку бежит по дорожке – все как во сне. Неспешно взмахнув руками, она одним прыжком взмыла на крыльцо и повернулась, чтобы с дурацкой улыбкой помахать нам. И я почти помахала ей в ответ. Почти.

– Да, я в порядке. Мне нужно это сделать.

Осенний ветерок играл с моими недавно выпрямленными волосами, и я дважды обернула вокруг шеи черный вязаный шарф. Я теперь носила только синее и черное. Любой другой цвет слишком сильно напоминал мне о Мандей. И я до сих пор чувствовала укол вины всякий раз, когда видела что-нибудь розовое.

Из-за всех этих уведомлений о выселении «Эд Боро» в последний год медленно превращался в город-призрак, а дом Мандей теперь называли «Домом ужасов». Я подошла поближе, инстинктивно ожидая услышать громкий звук телевизора, и приподняла тяжелый замо́к, висящий на цепи, словно гиря. Он клацнул по тонкому дереву. Прижавшись ухом к двери, я закрыла глаза и прислушалась. Тишина. Никакого жужжания, только шелест ветра в пустом помещении. Я сделала шаг назад, слабо улыбнувшись от облегчения. «Ее здесь нет, – сказала я себе. – Ее нет в этом морозильнике. Ее просто нет».

– Ты – подруга Мандей, верно?

Я вскрикнула и едва не споткнулась о ту же самую трещину в дорожке, что и пару лет назад. На крыльце у соседней двери сидела женщина. Сидела так неподвижно, что полностью сливалась с окружающей обстановкой.

– Я помню, ты приходила сюда несколько раз искать ее. – Она застегнула верхнюю пуговицу своего желтовато-коричневого пальто. – Она рассказывала мне о тебе. Говорила, что вы похожи. Как близнецы.

Мое сердце дрогнуло при мысли о том, что Мандей говорила про меня с такой гордостью. Сквозь пожелтевшую траву я подошла ближе к соседскому крыльцу. Вблизи женщина выглядела намного старше: ее густые волосы были платинового цвета, кожа – сливочно-коричневой, точно ириска, а улыбка могла бы озарить собой ночное небо.

– Я – миссис Раундтри. Как раз собиралась уйти к себе. Хочешь выпить чая?

Окна брошенного дома справа от ее жилища, заколоченные кривыми досками, создавали впечатление, как будто оттуда уезжали в спешке.

– Нет, мэм, спасибо. Вы единственная остались на этой улице?

Миссис Раундтри фыркнула.

– Родни и Кейси уехали через год после того, как это случилось. А с учетом всего остального, что здесь творилось… никто не захотел жить рядом с этим местом. Но я живу здесь уже так давно, что для меня слишком поздно все бросать.

Мой взгляд сместился на заколоченное окно комнаты Мандей. «Ее больше там нет, – напомнила я себе. – Ее нет».

– Когда-то она подолгу сидела на крыльце, глядя на облака, – со вздохом сказала миссис Раундтри. – Иногда плакала, и тогда я понимала, что что-нибудь стряслось. Но тогда я долгое время не слышала ее плач.

Я сунула руки в карманы.

– Почему вы никому не сказали?

Миссис Раундтри помедлила несколько секунд, собираясь с мыслями. Наверное, она слышала этот вопрос уже десятки тысяч раз, но сейчас, похоже, собралась ответить на него по-другому.

– У меня двое внуков живут в округе Принс-Джорджес, это не больше двадцати минут езды отсюда – может быть, сорок, если по пробкам. Кристель только что исполнилось двенадцать, а Дину почти девять. Лучшие ученики месяца, учатся играть на пианино и скрипке, футбол, балет… Расписание у них такое, что их мать постоянно бегает и мечется туда-сюда. И я горжусь ими. Просто я никогда их не вижу. Я не видела своих внуков уже месяца три. Они просто заняты. Слишком заняты, чтобы хотя бы позвонить своей бабушке. Но из-за того, что не вижу их и не получаю от них вестей, я не спешу делать вывод, будто они умерли. Именно так я думала про детей Патти. Да что там, Мандей проводила у тебя дома больше времени, чем у себя…

Сидящий в машине Майкл смотрел на нас в полуоткрытое окно, крепко сжимая руль. Какой же он жутко заботливый! Я кивнула ему и улыбнулась.

– Я не собираюсь оправдываться, – продолжила миссис Раундтри. – Но сейчас дела обстоят именно так. Когда-то мы видели всю свою семью хотя бы за воскресным ужином. Когда-то это было очень тесное сообщество. Но теперь все так заняты собой, что даже не замечают ничего у себя под носом. – Она отряхнула пальто и покачала головой. – Иногда мне снятся кошмары о том, что там произошло…

– Мне тоже снятся кошмары, – созналась я, пнув ногой пару желудей, валяющихся на земле.

– Вот как? И о чем?

– На самом деле я не помню. Помню только… жужжание. – Я прикусила губу, сдерживая слезы.

Лицо миссис Раундтри словно окаменело; она оперлась спиной на стену.

– Этот морозильник стоял прямо у стены, так что жужжание было слышно даже в моем доме. После того как их нашли, мне понадобилось немало времени, чтобы избавиться от этого звука.

Мы обе оглянулись на дом Мандей, как будто ожидая, что из дверей кто-нибудь вот-вот выйдет. Мои руки покрылись гусиной кожей, быстро добравшейся до самой шеи.

Майкл нажал на сигнал, и я едва не выпрыгнула из собственных ботинок. Он высунулся в окно и замахал мне рукой.

– Наверное, мне пора. Приятно было пообщаться. – Я направилась к машине, но тут в голову мне пришел очень важный вопрос, и я резко обернулась. – Подождите! А как вы избавились от этого жужжания?

Миссис Раундтри улыбнулась и сложила руки перед собой.

– Главное – как это расценивать. Нужно решить для себя, что оно такое. Можно считать это жужжанием, но я решила, что это просто напев без слов. Как будто кто-то у меня над ухом напевает музыку. Красивую музыку.

Еще раз оглянувшись на дом Мандей, я подбежала и с признательностью обняла миссис Раундтри.

– Спасибо вам!

– Конечно, милая, всегда пожалуйста.

Я запрыгнула в машину, поцеловала Майкла, и мы поехали прочь, включив самую новую из папиных песен.

И Мандей без слов подпевала музыке.

Notes

1

Анакостия – правый приток реки Потомак, протекающий в штате Мэриленд.

2

Стадион команды «Вашингтон нейшнлс», выступающей в Главной бейсбольной лиге.

3

Чартерная школа – школа, которая получает государственное финансирование, но функционирует независимо от установленной государственной школьной системы, в которой она находится.

4

В американскую школьную систему обучения входят дошкольные классы – аналог детского сада.

5

В этой семье имена детям давались по названиям дней недели или месяцев: Эйприл (April) – «апрель», Мандей (Monday) – «понедельник», Огаст (August) – «август», Тьюздей (Tuesday) – «вторник».

6

«Dance Machine» – американское танцевальное телешоу, выходившее на экраны в 2008 г.

7

Конга – узкий кубинский барабан, напоминающий высокую бочку.

8

Чирлидинг – группа поддержки; вид спорта, сочетающий элементы танца, гимнастики и акробатики. Часто группы чирлидинга выступают в рамках спортивных матчей для привлечения внимания и поддержки зрителей.

9

«America’s Dance Challenge» – американское телевизионное шоу, танцевальное соревнование.

10

«Вашингтон редскинз» – команда по американскому футболу, выступающая в Национальной футбольной лиге; с 2020 г. в силу соображений политкорректности носит название «Футбольная команда из Вашингтона».

11

Хэлли Мария Берри (р. 1966) – известная американская актриса, режиссер.

12

Старшая школа имени Бенджамина Баннекера, расположенная в Вашингтоне.

13

Тверкинг (сокр. тверк) – танец, в движениях которого активно используется работа ягодиц и бедер.

14

DC СAS – соревновательный экзамен по стандартам округа Колумбия по основным учебным дисциплинам. Оценивается в четыре степени освоения дисциплин: ниже базового, базовое, уверенное, продвинутое.

15

Кирк Франклин (р. 1970) – один из крупнейших исполнителей в жанре христианской современной музыки и госпела (стиль церковных песнопений), лауреат нескольких премий «Грэмми».

16

Коблер – десерт из фруктовой или другой сочной начинки, выложенной в большую форму для выпечки и покрытой тестом.

17

Известные американские активисты, защитники прав чернокожего населения США.

18

Район, расположенный к югу от центра Вашингтона, административно относится к округу Арлингтон, штат Вирджиния.

19

Крис Браун (р. 1989) – американский певец и актер.

20

Чилить – расслабляться, слоняться без дела, отдыхать (молодежный сленг).

21

Ковбелл – ударный музыкальный инструмент, принадлежащий к металлическим идиофонам с неопределенной высотой звучания. Ковбелл представляет собой четырехугольную металлическую призму с открытой передней гранью.

22

В США быстроту игроков в американский футбол проверяют на дистанции в 40 ярдов (36,5 м).

23

Рутбир (root beer) – корневое пиво; газированный алкогольный или безалкогольный напиток на основе коры дерева сассафрас.

24

Хайатсвилл – город в округе Принс-Джордж, штат Мэриленд, а также близкий городской пригород Вашингтона.

Content

Тиффани Джексон
Никто не видел Мандей

Сентябрь

Прежде

После

За год до прежде

Октябрь

Прежде

После

Прежде

За год до прежде

Прежде

После

За два года до прежде

Ноябрь

Прежде

После

Прежде

За год до прежде

Прежде

Декабрь

За год до прежде

После

Прежде

За два года до прежде

Январь

За год до прежде

Прежде

После

За год до прежде

Прежде

Февраль

Прежде

После

За год до прежде

После

Прежде

После

Прежде

Март

После

За год до прежде

После

Прежде

За год до прежде

Прежде

Апрель

Прежде

После

Прежде

После

Май

Прежде

После

Прежде

После

Июнь

После

Позже

Notes