Андрей Филимонов

Пляс Нигде. Головастик и святые

© Филимонов А.В. (текст)

© Бондаренко А.Л. (оформление)

© ООО “Издательство АСТ”

* * *

Пляс Нигде

Посвящается Тане

В середине самой возвышенной скорби он вдруг зачинал смеяться самым простонароднейшим образом.

Фёдор Достоевский. “Бесы”

Морозным мартовским утром 1898 года выдающийся русский художник, профессор и академик Иван Иванович Шишкин скончался в своей мастерской в Петербурге внезапно и почти незаметно для самого себя, от сердечного приступа, сжимая в пальцах уголёк для рисования.

Падающее с табурета тело Ивана Ивановича подхватил на руки его ученик, в то утро работавший рядом с учителем, талантливый туземец из Сибири по имени Григорий Гуркин.

Говорят, между ними что-то вспыхнуло в тот момент, вроде молнии изо рта в рот, словно мастер с последним вздохом передал молодому человеку тайну пейзажной живописи.

28-летний Гуркин всего год как перебрался в столицу из небытия (с точки зрения петербуржца, жизнь в провинции равна нулю), со своего дикого Алтая, где священники поливали язычников святой водой и нарекали русскими именами.

Прошедших таинство крещения обучали грамоте и письму. Наиболее сообразительных оставляли на службе в православной миссии – переводчиками и учителями.

Григорий рано проявил талант к рисованию невидимого; особенно хорошо у него получалось седьмое небо и ангелы с красивыми крыльями (как у орлов, сидящих в степи по трое). За несколько лет юноша так набил руку в изображении горнего мира, что стал чуть ли не первым иконописцем среди алтайцев.

Свежий, но каноничный стиль его письма одобрил лично отец Макарий, епископ Томский и митрополит Алтайский, посетивший однажды село Улала, где располагалась миссия.

“О-ла-ла!” – воскликнул он, посмотрев на иконы, приблизил к себе чудесного отрока и благословил пастырским лобзанием.

Однако второго Рублёва из молодого человека не вышло. Карьера не задалась по причине конфликта с духовным отцом, запретившим художнику рисовать алтайских богов – “поганых идолов, буде он святые лики малюет”. Взбешённый требованием отречься от собственного народа, как от заблуждения, Гуркин посылает батюшку к чёрту, одалживает деньги у атеистов из Томска и едет в Петербург, чтобы лично Шишкину предъявить свои работы.

Это свидание переменило жизнь обоих. Столичного мастера так пробрало от рисунков алтайца, что он зачислил сибирского ходока в свои ученики и с тех пор принимал в нём большое участие, как тогда выражались.

Григорий стал визитировать Ивана Ивановича регулярно. Уроки, которые Шишкин давал у себя на квартире, не измерялись в скучных академических часах, – это были часы восторженного труда и взаимного обогащения. Старший художник обучал младшего искусным приёмам, каких не узнаешь на лекции. Ученик в ответ окрылял мэтра своей непосредственностью.

На прощание они целовались. Сентиментальный обычай целомудренных джентльменов XIX века. Платоническая любовь, под гипнозом которой Шишкин разрешил Гуркину нарисовать на своей уже законченной картине “Корабельная роща” маленькую жёлтую бабочку. Вот она, в самом низу, над ручьём, распустила крылышки, словно золотая капля, упавшая с вершины Алтая в традиционный шишкинский лес.

Современники вспоминали, что зимой 1898 года Иван Иванович был как-то по-юношески оживлён, что он давно – может быть, с самой молодости, – не бывал в таком добродушном и весёлом настроении, как в эти последние месяцы жизни. Всё его радовало, и после ухода Григория он подолгу сидел над рисунками, на два голоса разговаривая с воображаемым татарином Ахметкой, старинным alter ego Иван Ивановича, которому никогда не нравились работы Шишкина.

– Всякий ерюнда рисуешь, художник-мудожник! Пересьпективь у тебя киде? Нету пересьпективь! – прищуривался он, изображая акцент, а затем выпучивал глаза и отвечал драматическим басом:

– Дурак ты, Ахметка, ничего не понимаешь в живописи, бритая башка!

Дворник-гастарбайтер, настоящий казанский татарин в драном халате, сгребавший снег под окном, мелко дрожал от страха и доносил полицмейстеру, что в барина из бельэтажа вселился шайтан.

Домашние художника так привыкли к этим спиритическим сеансам, что ничуть не пугались явления Ахметки и даже очень радовались приподнятому настроению Ивана Ивановича.

За любимого ученика Шишкин всячески хлопотал и критикам советовал обратить внимание на его экстравагантные сюжеты. Особенно выделял работу “Камлание, или Ночь жертвы”, где шаман с бубном танцует у костра на лесной поляне. Для бывшего иконописца “Камлание” стало искупительной жертвой духам Алтая, которым он так долго изменял с русскими попами.

Но в Петербурге картину поняли иначе. Мистический сюжет пришёлся кстати борзым перьям столицы, когда они заскрипели над некрологом Шишкину.

Неизвестно, из чьего яйца вылупилась утка, облетевшая газеты, но обстоятельства кончины знаменитого художника взволновали публику. Жёлтая пресса намекала на чёрную магию. Журналисты солидных изданий шаманили более деликатно, но тоже раздували огонь любопытства, описывая загадочного инородца, в объятиях которого испустил дух Иван Иванович.

Читатели газет запомнили имя Гуркина.

В 1901 году Петербург посетил Григорий Потанин, известный диссидент и сепаратист, отсидевший на каторге семь лет за призыв к отделению Сибири от России.

С первого взгляда Потанин влюбился в пейзажи своего тёзки и распространил благую весть о том, что сибирские руды произвели гениального самородка. Слово Григория Николаевича было весомо, к нему прислушивались. Для молодёжи, думающей за Уралом, он был кумиром и совестью, перед его харизмой трудно было устоять; вот и Гуркин не устоял, когда старик Потанин дал ему совет вернуться в родные края, ещё не тронутые волшебной силой искусства.

В 1905 году художник оставляет столицу и едет на Алтай, в деревню Анос, где строит дом и мастерскую. Григорий Николаевич каждое лето навещает своего младшего друга в сопровождении свиты профессоров Томского императорского университета. Гости привозят с собой красивых женщин, шампанское, иностранцев и граммофоны.

Вскоре ничем не примечательная национальная окраина становится модным курортом – “сибирской Швейцарией”. Чахоточные едут сюда глубоко дышать полезным воздухом, за что получают прозвище “воздушники”. Нервнобольных называют “кумысниками”, ибо они верят в оживляющую силу этого лошадиного продукта, который пьют вёдрами. Приезжие интересуются шаманизмом и записывают фольклор.

“Анос превратился в какой-то Гейдельберг или Гёттинген… – с гордостью сообщал Потанин в одном из писем. – Здесь вы видите даму с финским ножом на поясе для рытья растений, с берестяной коробкой на бедре для выкопанных растений; или выходит из села джентльмен с мальчиком, идущий в лес отыскивать личинки и бабочки”.

Дамы и джентльмены ходят не только в лес, но и в народ, которому рассказывают о правах человека и гигиенических процедурах. Почти не говорящие по-русски, аборигены любят визиты пришельцев как праздник, и слагают о них длинные песни.

Талант Гуркина тем временем вылупляется из личинки в роскошную бабочку. В 1910 году художник пишет “Озеро горных духов” – свой шедевр, растиражированный по всей России журналом “Нива”.

На следующий день он просыпается знаменитым и модным, почти как Шишкин. Вслед за славой приходят покупатели. Каждому хочется “Озеро” – вынь да положь. Успех нервирует художника: он вообще-то не любит продавать картины; если бы не семья, ни за что бы не вступил с миром в рыночные отношения. Священное место, обнажённое на холсте, так интимно, и такое блядство – измерять его в рублях. “Неужели душа по природе своей проститутка?” – с волнением думает художник, пересчитывая деньги.

В первый раз после сделки он чувствует себя отвратительно, и заново начинает писать “Озеро”, чтобы загладить вину перед горными духами. Но едва успевает закончить, как вбегает следующий покупатель, достаёт бумажник и просит завернуть шедевр. И так три раза…

В народе про это говорят “жизнь налаживается”. Выставки, вернисажи, заказы, фотосессии, интервью для прессы. Григорий идёт в гору, на ходу обрастая учениками, и кажется, что уже недалеко ему до патриарха… Как вдруг – нате! – революция. Трёхвековая империя слиняла в три дня. Кто был ничем, захапал всё. Худые серьёзные мальчики, разделившись на белых и красных, убивают друг друга из пулемётов.

Словно мыльные пузыри, возникают и лопаются независимые республики.

Потанин благословляет Гуркина выступить на политической арене в роли председателя Каракорумской думы. Для чего художнику Дума, и где находится Каракорум, знают только узкие специалисты. Главное, что выступление получилось неудачным. Несколько месяцев Гуркин увлечённо занимался сепаратизмом, а потом приехали колчаковцы и забрали “председателя” в контрразведку. Правда, после допроса его отпустили, разглядев безобидного мечтателя, но испуганный Григорий Иванович всё равно приходит к выводу, что пора валить…

Я набрасывал текст в телефоне, сидя на берегу того самого озера, в тени рогатой горы Белухи. С её белоснежной вершины открывается панорама на Казахстан, Россию, Китай и Монголию. Имея знакомства среди контрабандистов и конокрадов, можно далеко зайти горными тропами. Очень далеко. Чуть ли не до Шамбалы.

Но сегодня в мои планы не входили великие географические подвиги. Я собирался закончить текст, оставалось всего ничего – только свести воедино линии жизни моего героя, как бы поместив их на ладонь бога. Для этого я приехал к месту силы, где была написана главная картина художника, рассчитывая на помощь горных духов: возможно, они подкинут мне оригинальную идею для финала истории, которую сегодня же можно будет отправить редактору и получить заслуженный гонорар. Я был полон дурацких скромных намерений и даже не мечтал покидать родину. Однако жизнь замечательных людей в России устроена так авантюрно, что если человек не идёт через границу, граница сама идёт к человеку.

Словно ниндзя, из ниоткуда передо мной возникли трое вооружённых автоматами юношей в пятнистых плащах травяного цвета.

Ваши документы? Пожалуйста, мои документы. Они заглянули в паспорт и сравнили меня с фотографией.

– Что вы тут делаете?

– Жду вдохновения.

– Чего?

– От слова “вдох”.

– Понятно.

– Я работаю над эссе о Григории Гуркине.

Это имя ничего им не говорило.

– Он был великим алтайским художником.

– В смысле, умер?

– Ну да.

– Значит, он не придёт? А зачем вы тогда тут сидите? Это приграничная зона.

– Извините, не знал.

– Ну и что будем делать?

В вопросе прозвучала наивная коррупционная интонация. С их точки зрения, мне стоило чем-нибудь откупиться, потому что выглядел я подозрительно. Какой-то Гуркин, какие-то духи, какая-то мутная хрень… Что-то здесь не так, ребята!

Самое смешное, что подвох они чуяли по-собачьи верно, хотя и не могли сформулировать. Перед ними стоял иностранный агент, явившийся на Алтай по заданию “Радио «Свобода»”, чтобы собрать информацию.

“Свобода” иногда покупает у меня истории о людях, замученных советской властью. Не знаю, для чего ей наши мёртвые души, но платит она, не торгуясь, твёрдой валютой, как в старые добрые времена, когда новости были честными, а кокаин чистым. Не то что сейчас.

Буквально позавчера в Новосибирске я получил ожог слизистой оболочки, посетив литературный бункер “Синий нос”, где ранее собралась куча интересных людей со всей страны. Интересные люди – моя страшная слабость. В тот вечер Игорь Караулов читал стихи про ёжика и белочку в Освенциме, Галина Юзефович рассказывала о жемчугах русской прозы, Артемий Троицкий, седой мотылёк андеграунда, порхал по залу с бокалом шампанского.

Он представил меня длинноногой Атлантиде, чемпионке “Открытого рта”, культовой читательнице книг, популярному блогеру, которая на морях и океанах, под водопадами, в бассейнах и джакузи делает селфи с новинками книжного рынка. Её страничка в инстаграме называется #Читаюплавая. У неё куча подписчиков. Ещё бы! С такой фигурой!

Троицкий сказал, что я “клёвый писатель”, и упорхнул в другое измерение. Оставшись вдвоём, мы зависли у барной стойки. Я признался Атлантиде, что мне нравится её задница подход к современной литературе.

И предложил выпить за это по алфавиту. Начали мы с бурбона, поскольку абсента в заведении не было, а когда добрались до фирменной “хреновухи”, которой особенно гордился бармен, девушка спросила, над чем я сейчас работаю. Еду охотиться на горных духов. История с привидениями? Типа того. Есть любовная линия? С этим проблема, пока не придумал, как затащить своих героев в постель. Запишись на курсы пикапа. Теория, мой друг, суха. К тому же я не верю, что секс-тренеры Киска или Рыбка помогут мне разобраться в высоких отношениях джентльменов прошлого века. Тебе не хватает личного опыта? Мне кажется, я довольно опытная личность. Ну, разве что на первый взгляд. У тебя есть сигареты? Пойдём наверх, познакомлю с Машей, она моя лучшая подруга.

Из подвала на улицу вела винтовая лестница. Я пропустил Атлантиду вперёд, чтобы полюбоваться её ногами. Это было истинное чудо эпиляции. Такой гладкой кожи я не видел даже в музее мадам Тюссо. Пираньи из спа-салона съели всё лишнее, оставив голое совершенство.

Маша оказалась “мерседесом” – заднеприводной двухдверкой красного цвета и полным именем “Святая Дева Мария Милосердная”. Крыша отсутствовала. Мы запрыгнули внутрь, как кролики. Клубные кролики с розовыми глазками. Поедем, красотка, кататься? Нет, Маша не любит, когда я сажусь за руль бухая, давай лучше полетаем. У меня есть кое-что для вдохновения, открой бардачок.

Под сердцем Маша носила запретный плод – зелёную нефритовую табакерку с порошком грёз. Потянувшись за этой вещицей, Атлантида склонилась над моими коленями, и я ощутил двойной укол её фитнес-груди.

Кредитной картой она разделила порошок на четыре дорожки.

– Кокс, секс? – спросил я.

– Мет, текст? – засмеялась она.

– Ты предпочитаешь текст?

– Но ты же писатель?

– Это вопрос?

– Поиграем в вопросы?

– В вопросы литературы?

– О чём ты пишешь?

– А ты как думаешь?

– Откуда мне знать?

– Разве не ты постила в инстаграме своё фото с моим романом?

– Знаешь, сколько их было?

– Романов? Сколько?

– Тебе не говорили, что девушек неприлично об этом спрашивать?

– Кому нужны приличия?

– Ты изображаешь бунтаря?

– Зачем вставать в позу миссионера?

– Если бы я была твоим персонажем, что бы ты со мной сделал?

– Не обидишься, если я скажу правду?

– С чего бы ты начал и чем закончил?

– Можно я начну отсюда?

– Почему ты спрашиваешь?

– Ты готова представить мою книгу у себя на груди?

– Разве это похоже на книгу?

– А вот это больше похоже?

– Ты не боишься, что я выдвину обвинения в харассменте?

– Не лучше ли назвать это стремлением к свободе?

– Как ты этому научился?

– Тебе нравится мой язык?

– Расскажешь о своём первом писательском опыте?

– Неужели читателю это интересно?

– Нужен ли вообще читатель?

– Как я могу обойтись без тебя в этой сцене?

– Чем она закончится?

– Ты хочешь приблизить развязку?

– Ты не знаешь, чего я хочу?

– Удовольствия?

– А ещё?

– Наслаждения?

– Ещё?

– Ты читала Ролана Барта?

– Дурак, что ли?

Она отодвинулась. Действие порошка закончилось внезапно. Это была скоротечная “химическая любовь”, мощный стимулятор тактильных ощущений. После ХЛ неважно, гладишь ты ногу принцессы, искусственную кожу сидения или мокрого хомячка, если подвернётся, – восторг всех чувств гарантирован в течение пяти минут. Затем приходит отходняк, бессмысленный и беспощадный. А в результате – ни секса, ни текста. Только лайки, лайки… Странные вещи употребляют мои юные современники. Мозг от них чешется.

Я чихнул.

– Будьте здоровы! – сказали пограничники.

Они всё ещё были здесь и смотрели на меня с любопытством: как дети на сову. Бедные дети, на целый год лишённые компьютерных игр, отправленные злыми генералами в страшные ебеня без интернета, где приходится долго бродить среди скал, пока найдёшь хотя бы одну палочку сотовой сети.

– Хотите курить? – спросил я.

Они радостно кивнули. К счастью, у меня был табачный запас, который я разделил с ними по-братски: полпачки оставил себе, две непочатые отдал. Юноши сразу перестали делать строгие лица, задымили, расслабились и выболтали свою мечту заветную. Всем троим хотелось трахнуть дочь конокрада из Кош-Агача, 17-летнюю блондинку, помогавшую своему отцу тырить и угонять в Казахстан лошадок. А там их рубят на колбасу. Девчонка – огонь, месяц назад они её чуть не сцапали, когда она вечером купалась в реке, но сучка не растерялась, прыгнула на коня, как была – мокрая, и с гиканьем ускакала в горы, пока преследователи форсировали водную преграду на своём “газике”-69. Зато им досталось нижнее бельё нарушительницы государственной границы. Интересно, как они разделили на троих этот боевой трофей?

– Так вы, значит, на машинке тут разъезжаете?

– Ага, за скалой припарковались, чтобы вас не спугнуть. Думали, а вдруг вы – шпион или террорист, и тогда нам увольнительную дадут.

Увольнительная давала им шанс на встречу с блондинкой. Но даст ли блондинка? Вот в чём вопрос. Сомневаюсь, чтобы дочь конокрада соблазнилась такими неромантичными обормотами. Форма сидит мешковато, дизайн не от Hugo Boss, и содержание так себе – прыщи да сперма. Конечно, я был сердит на них за то, что своим дурацким появлением они спугнули мысль, сбили тонкие настройки повествования.

– Извините, ребята, что я не тот, кто вам нужен.

– Да ладно, фигня. Другого поймаем. Спасибо за сиги. Хотите, подвезём в деревню?

– Нет, я, пожалуй, ещё немного подожду своего мертвеца.

– Тогда идите на ту сторону, а мы вас здесь, типа, не видели.

Эти слова почему-то неприятно кольнули: как будто шёл мимо зеркала, бросил взгляд, а там – никого. Писатель-невидимка на берегу волшебного озера, не знающий, чем закончить повествование, как придать товарный вид случайным фактам чужой биографии. Время вышло, редактор спрашивает: как у нас дела? Насколько приятнее воображать готовый текст, чем писать его на самом деле, чувствуя холодок дедлайна, и понимая, что сегодня тебе совершенно нечего сказать!

Ладно, на чём я остановился?

Нагрузив телегу картинами, Гуркин выезжает за границу – в Монголию, прибившись для безопасности к отряду знакомых партизан, по дороге объясняя жене и детям, что движет им не страх лично за себя, а мысль о том, что весь его труд может пострадать во время этой неразберихи от тёмной народной массы. Жена и дети покорно бредут рядом с телегой, где для них нет места, и тревожно гадают, куда лежит их путь.

Монголы говорят, что в каждую сторону света ведёт 128 дорог. Но иностранцу не хватает фантазии, чтобы разглядеть этот автобан в Великой степи. Для того, кто здесь не родился, вокруг – абсолютное бездорожье до самого горизонта.

Монголия похожа на Марс: неземные пейзажи сносят крышу и просятся на холст, никем ещё не нарисованные. Вот только где взять покупателей? Арт-рынок отсутствует напрочь. Местные жители не хотят платить за изображение того, что и так существует бесплатно. На своих коротконогих шерстяных лошадках они скачут по невидимым дорогам и дико хохочут, встретив одинокого человека с мольбертом.

Не имея денег на еду, Гуркины питаются сусликами, которых сыновья художника выманивают из норок, пока отец набрасывает этюд за этюдом, всматриваясь в великую монгольскую пустоту, красные скалы и белые кости на голой земле без единого дерева.

Это был чистый подвиг ради искусства, покруче бегства Гогена на Таити. Потому что никаких бонусов в виде девушек с гирляндами цветов, никаких песен и удовольствий, только холод, голод, и всё время страшно.

Пойманных зверушек жарят на костре из кизяка – сухого дерьма, собранного в степи женой художника, и запивают солёным чаем, похожим на суп, с ячменной мукой и маслом яка.

Хуже этой диеты – только хроника текущих событий. Окружающий мир деградирует на глазах. Сначала у власти были китайцы, которые всех остальных не считали за людей, и чуть что били палками. Потом с севера налетел во главе Азиатской дивизии барон Унгерн, дикий степной прото-Гитлер, которого вела по жизни мечта уничтожить как можно больше евреев. Он штурмом взял столичный город Ургу, разогнал китайскую администрацию и устроил такой грандиозный погром, что кишинёвские черносотенцы обзавидовались.

Когда евреи подошли к концу (в степи они кончаются быстро), барон начал вешать всех подряд, и так опротивел собственным казакам, что те сдали своего командира отряду красных партизан, тоже прискакавших с севера, но с противоположной целью – установить в Монголии советскую власть.

Красные с удовольствием арестовали Унгерна и тибетских лам, сопровождавших Азиатскую дивизию (барон считал себя буддистом), а потом взялись шерстить эмигрантов, и жизнь Гуркина опять повисла на волоске. В этот раз было совсем непонятно, куда бежать, потому что в любом направлении, на каждой из 128 дорог, поджидала смерть.

Выручил знакомый алтайский националист, бывший депутат Каракорумской думы, некий Борисов, переметнувшийся к большевикам. Он возвращался из Тибета с дипломатической миссией: отвёз в Лхасу ценный подарок советского правительства – портрет Ленина с дарственной надписью. Взамен получил изображение Далай-ламы с автографом и торопился в Москву доложить, что отношения установлены. Но не мог проехать мимо беды, когда встретил Гуркина, голодного и полубольного от ужаса.

Борисов распорядился транспортировать художника с семьёй в условно независимую Туву, где людей резали относительно реже. В благодарность за спасение Гуркин нарисовал для тувинцев алфавит.

Через несколько лет благодетель ещё раз принял участие в судьбе эмигранта, похлопотав в Наркоминделе о въездных визах для Гуркина и членов его семьи, – и в 1925 году художник триумфально возвращается в СССР, с картинами, эскизами и планами на будущее.

Социалистический Алтай принял блудного сына как родного. Ему вернули дом и мастерскую. Арестовали его не сразу – сначала использовали на ниве пропаганды, которую он почти десять лет удобрял своим талантом, рисуя плакаты с изображением народного счастья.

Чекисты тем временем шили дело. Дружбу с покойным Потаниным следствие квалифицировало как вербовку. Очень кстати пришёлся некий Борисов, который, будучи вовремя арестован, дал необходимые показания.

Первая попытка состряпать из Гуркина врага народа относится к 1934 году, когда новосибирский НКВД завёл дело об антисоветском “Союзе сибирских тюрок”. Художник был арестован по обвинению в том, что ездил в Новосибирск для встречи с резидентом – сотрудником японского консульства по фамилии Сакабэ. Однако на первых же допросах выяснилось, что в то время Гуркин за пределы Горного Алтая не выезжал (у него не было паспорта), а Сакабэ не работал в новосибирском консульстве.

Дело развалилось, но компромат остался.

Три года спустя НКВД возглавил “железный нарком” Ежов, которого не смущали такие мелочи как отсутствие улик. Если факты противоречат признаниям – тем хуже для фактов! Григория Ивановича вторично арестовали в мае 1937 года, и никаких шансов выскочить из “ежовых рукавиц” уже не было.

После первого допроса он всё понял о своей незавидной участи и чистосердечно признался в том, что в 1901 году на свидание в Петербурге Потанин привёл к нему японского дипломата с методичкой по организации терактов против советской власти. А что никакой советской власти тогда в помине не было – так это нарочно, чтобы никто не догадался.

Следствие установило (не спрашивайте – как), что, проживая в Монголии, Гуркин Г.И. наладил преступную связь с японскими дзен-буддистами, от которых получил динамитные шашки и запальные фитили для подрыва Транссибирской магистрали. Указать место схрона взрывчатки подследственный не смог, что-то путаное бормоча про иллюзорность этого мира.

Но внутренние органы не проведёшь заумными разговорами. Они видят врага даже в густом философском тумане. Находят и карают безжалостно. Вместе со старшим сыном Григорий Иванович был расстрелян в октябре тридцать седьмого, когда Ежов и Вышинский после очередного запоя разом подмахнули накопившиеся за несколько месяцев приговоры провинциальных троек. Позднее Роберт Конквест назовёт деятельность этих троечников “Большим террором”…

Через пять лет после гибели Гуркина фантаст Иван Ефремов напишет очерк “Озеро горных духов” – о вымышленном, но легко узнаваемом художнике Чоросове, который, принимая автора у себя в мастерской, рассказывает, какие странные видения посетили его на берегу озера во время работы над картиной:

“На удалявшейся границе света и тени я вдруг заметил несколько столбов призрачного сине-зелёного цвета, похожих на громадные человеческие фигуры в мантиях”.

Рассказчик, геолог по профессии – это важно, – рассматривая холст, обращает внимание на мрачные красные отблески и густые “до кровавого тона” пятна в изломах скал. Как будто горы кровоточат предчувствием гражданской войны, и духи облизываются, предвкушая тучную жертву.

На всякий случай выспросив у художника координаты чудесного места, автор садится на коня и уезжает в Среднюю Азию, где занимается геологией, продолжая регулярно грезить о картине, скрывающей тайну, в которую почему-то хочется проникнуть.

“Озеро горных духов продолжало стоять перед моим внутренним взором”, – интригует автор, подкручивая фокус микроскопа с образцами породы на предметном столике.

И что же мы видим? В окуляре трепещут кроваво-красные отблески, точно такие же, как те, что Ефремов разглядел на картине “Чоросова” в 1937 году. Цветовая таблица минералов подтверждает догадку. Эврика! Вот оно – рациональное объяснение феномена разноцветных теней над поверхностью озера: так испаряется ртуть, единственный в своём роде металл-галлюциноген, вызывающий сильный приход у того, кто им надышался.

Незамедлительно Ефремов оформляет командировку на Алтай и, оказавшись в нужном месте, переживает симптомы отравления ртутью – тошноту, головокружение, головную боль. Автор блюёт (между строк) и радуется тому, что получил доказательство своей правоты.

Под конец рассказа он уже откровенно бредит, вынося художнику Чоросову благодарность от лица народного хозяйства: “Волшебное озеро дало и даёт теперь Советскому Союзу такое количество ртути, что обеспечивает все потребности нашей многосторонней промышленности”.

Автор вправе (кто ему запретит?) сделать своим героем мёртвого человека, вырезав из него всё лишнее для красоты повествования. Но зачем придумывать то, чего нет на картине? “Озеро горных духов” лежит в интернете – легко убедиться в отсутствии кроваво-красных отблесков на холсте. Пейзаж – холодный, зеленовато-стальной. Горы, покрытые вечным снегом, стоят над озером, как неодолимая стена, конец перспективы, край света, за которым нас никто не ждёт.

На Алтае каждый младенец знает, где находится это место. Ночью разбуди его – младенец покажет озеро на карте, и добавит, что там никогда не добывали ртуть.

Вот просто – никогда, от слова “совсем”. Потому что в ста километрах к северу есть другое месторождение, разведанное давным-давно без всяких мистических заморочек и расположенное гораздо удобнее с точки зрения логистики – прямо на Чуйском тракте.

Как раз в сорок втором году, когда Ефремов придумывал своё сочинение, многосторонняя советская промышленность использовала бесплатный труд голодных ЗК для строительства корпусов ртутного комбината.

Этого факта автор не мог не знать. Геолог всё-таки. Зачем ему понадобился несуществующий завод на берегу волшебного озера? Что он хотел сказать своей выдумкой?

У меня есть только одно объяснение. Рассказ был зародышем производственного романа с авантюрной фабулой в колониальном стиле. Просвещённый европеец находит полезные ископаемые там, где туземцу мерещатся горные ду́хи.

А потом кто-то в редакции указал автору на то, что японский шпион, знающий дорогу к месторождению ртути, – не лучший сюжетный ход для советского писателя, который хочет жить.

Умному человеку достаточно лёгкого намёка. После досадного прокола с горными духами Иван Ефремов решительно и навсегда отодвигает место действия своих произведений подальше от Земли, в глубины Вселенной, на несколько сотен парсек, потому что там – безопаснее. Советский фантаст был совсем не так прост, как думали пришельцы из Туманности Андромеды. Возможно, он действительно видел будущее собственными глазами. Иначе как объяснить тот факт, что в своей главной книге Ефремов предсказал интернет (“Великое кольцо”) и Байконур – космодром в Великой степи, откуда звездолёты стартуют к другим галактикам, после выхода на орбиту включают двигатели на анамезонной тяге – и хрен их догонишь.

Наверное, поэтому спецслужбы так интересовались творчеством писателя и наблюдали за ним при жизни, а после смерти позаботились о его прахе, который литературоведы в штатском конфисковали вместе с урной. Может быть, для того, чтобы с тайными почестями захоронить в Кремлёвской стене, или, наоборот, развеять над Озером горных духов?

Нет, урну литературоведы потом вернули, – но кто знает, что они делали с пеплом?

Мне могут возразить: мол, всё это жёлтые выдумки прессы, очерняющие светлое имя покойного классика НФ. Возражайте, пожалуйста, сколько хотите, а я вам напомню выдумку самого покойника из его рассказа, в котором художник Чоросов якобы завещает Ефремову этюд картины в качестве своего посмертного дара. Так и говорит: получите, когда меня не станет.

Через пять лет после этого разговора является почтальон, не похожий на ангела, с толстой сумкой на ремне и тетрадью, где нужно расписаться в получении “Озера”. Мы понимаем, что смерть забрала художника, и надеемся только на то, что это случилось так же внезапно и безболезненно, как когда-то с Шишкиным в Петербурге. Сидел у мольберта, схватился за грудь, вскрикнул и исчез…

Мы верим в лучшее, в лёгкую смерть и загробную жизнь. Мы, простодушные читатели рассказа, не можем даже помыслить, что автор скрывает от нас правду… Ой, неужели правда?! Неужели он цинично умолчал о том, что смерть Гуркина носила синюю фуражку чекиста и была очень грубой? Картины, конфискованные при обыске, попали в архив НКВД. А оттуда посылок не отправляют даже писателям-фантастам…

Текст нравился мне всё меньше.

Ему не хватало лёгкости, воздуха и света. Надо изменить настройки повествования. Сделать рассказчику апгрейд, а если не поможет, то – харакири.

Ртуть на латыни – Меркурий, летучий бог с крылышками на пятках. Может быть, его сущность войдёт в меня, если совершить ритуальное занюхивание водоёма?

В рюкзаке лежали две бумажки американских денег. Я скрутил их в трубочки, вставил в нос, преклонил колени у кромки воды и глубоко вдохнул, визуализируя поток крошечных меркуриев, наполняющий голову. Затем лёг на бок лицом к озеру и постарался отпустить мысли. Ничего не ждать, не оценивать, только смотреть на отражение горных вершин в неподвижной воде.

Я представил Григория Гуркина, как он сидел здесь с походным мольбертом, может быть, на этом самом месте, его скуластое лицо, высокий лоб, чёрный ёжик короткой стрижки и тонкие губы. Кажется, он никогда не улыбался фотографу.

Я достал телефон, чтобы загуглить портрет художника, но телефон вдруг решил вернуться к своим древним обязанностям – и зазвонил.

Это была Инга, мой сердечный друг из Парижа; она сказала, что уезжает в Индию на два месяца, а может быть, на всю жизнь. В любом случае, через десять дней летит в Дели, оттуда на автобусе в Ладак, к мудрым йогам, а потом на чём-нибудь, хоть на верблюдах, – в Калькутту. Я сказал, что это прекрасная идея. Всем надо ехать в Индию и припадать к истокам. Инга объяснила, что ей необходима перезагрузка, и к тому же её бабушка носила редкую фамилию Калькуттина; очень хочется своими глазами увидеть город, откуда отец бабушки пешком явился в Россию, чтобы пустить корни. Именно сейчас надо это сделать, когда страшно надоел Париж, невнятные любовники и деловые разговоры по скайпу с украинскими программистами. Это совсем не похоже на работу мечты, гораздо больше – на безвыходную жопу. Не мог бы я приехать, чтобы проводить её в аэропорт и пожить у неё в квартире, хотя бы изредка поливая цветы на балконе?

– Ты же меня знаешь. Я буду поливать мозги дешёвым бордо.

– Не бери дешевле пяти евро.

– Не могу этого обещать, поскольку же не па даржан.

– Па де проблем. Я куплю тебе билет, как приглашающая сторона. Ты в Москве?

– Же суи неподалёку.

(Зачем ей подробности моей локации.)

– Через неделю будешь готов к старту?

– Угу.

Я прикинул, что за это время, даже при плохом автостопе со средней скоростью 40 км/ч, по-любому доберусь до Москвы, хоть тушкой, хоть чучелком.

– Завтра пришлю билет, – сказала Инга. – Учи французский.

Эту мантру она повторяет уже три года, с самого нашего знакомства, но я так и не продвинулся дальше уровня, который позволяет, зайдя в кафе со своей бутылкой, спросить у официанта: “Месье, не могли бы вы на минутку одолжить мне штопор?” Потому что Париж надо откупоривать штопором прямо на улице и распивать под мостом. Пивной Франкфурт открывать сложенной в восемь раз газетой. Венецию пить из стеклянного сапога. Нью-Йорк – из бумажного пакетика в Центральном парке.

Если бы мне заказали книгу о путешествиях или какой-нибудь путеводитель, я начал бы со списка винных магазинов. Перемещения в пространстве вызывают жажду, и ничего нет лучше, чем искупать в алкоголе новорождённый образ чужого города…

Впрочем, никто мне ничего не заказывает. И правильно делает: я всё равно не напишу того, что нужно. Того, что понравится читателю и будет хорошо продаваться. Ладно, фу, хватит посыпать голову пеплом несуществующих рукописей. Поеду лучше в Париж поливать растения. Вдруг из этого занятия вырастет новый сюжет?

Ночевать сегодня буду в Аскате, у знакомых буддистов; впереди 250 километров дороги, надо брать ноги в руки и топать на трассу.

Я направился вверх по тропинке, которая за невысоким перевалом становилась относительно проезжей грунтовой дорогой, и удалился от озера на полсотни шагов, когда меня окликнули сзади:

– Эй, ты!

Я обернулся. На берегу стоял мокрый мужик без штанов, в длинной рваной рубахе, словно Гамлет, держащий на ладони белый человеческий череп. Свисающие почти до колен гениталии незнакомца раскачивались на ветру, как колокол.

– Хочешь повеселиться? – спросил мужик. – Давай трахнем лысого. Я в правую дырку, ты в левую?

Он призывно поднял череп над головой. Отвечать не стоило. Это была ртутная галлюцинация; или горные духи решили посмеяться мне вдогонку. На Алтае довольно часто происходят сверхъестественные явления. Но редактора вряд ли устроит такой поворот сюжета.

Я ускорил шаг: до сумерек нужно застопить машину. Хорошо, что туристический сезон ещё бархатный, и на трассе оживлённо.

Деревня Аскат имеет репутацию самого богемного места на Алтае. Говорят, здесь никогда не было колхоза, и даже при социализме люди жили своим умом, хорошо устроившись в пространстве – как в потайном кармане географии. Слева – крутые горы, справа – быстрая река. Или наоборот: смотря на каком боку лежишь.

Деревню основали вятские переселенцы, в XIX веке привлечённые на левый берег Катуни пением сирен, которые тогда ещё водились в речных заводях, или “ванночках”, как их тут называют, где вода тёплая – прогревается загадочными токами Земли.

Слушая голоса чудесных птиц, вятичи безмятежно втыкали голубыми глазами в окружающий мир и целый день лежали на свежем воздухе, как статуи Будды. Стороннему наблюдателю с другого берега они могли показаться болванами неподъёмными. Но время от времени кто-нибудь из них вставал, чтобы сделать небывалую вещь. Одной только силой мысли и вот этими вот руками.

Наверное, не стоит здесь и сейчас рассказывать про ковёр-пердолёт – самое неприличное изобретение в истории сибирского воздухоплавания.

Возьмём более респектабельный пример – народного умельца и самородка Дементия Шутова, которому в 1937 году приснился висячий мост над Катунью. Когда за обедом он рассказал об этом жене и современникам, над ним только посмеялись. Ты, Дементий, чужое видение подглядел, сказали ему, не иначе, большого партийного товарища. Скромнее надо быть, парень, и не сувать нос в галлюцинации начальства, а не то возьмут тебя за жопу ежовой рукавицей – и поминай как звали.

Однако наяву всё вышло по-другому, хотя и не менее трагично, – за жопу взяли современников Дементия. Двух его близких родственников, дядю и старшего брата, вообще поставили к стенке как шпионов Тибета. Самому самородку выпала удача проскочить между ёбаных и остаться на воле, чтобы и дальше нянчить в голове чертежи моста.

Бумаге он не доверял, поэтому внутренняя работа мысли оставалась невидимой для окружающих. Но сразу же после долгожданной смерти товарища Сталина, когда народ перестал еженощно обсираться от страха, Дементий организовал бригаду мужиков, которые сколотили его сон из лиственничных досок и подвесили над рекой за верёвки.

Деревня обалдела от этой материализации и долго отказывалась верить. Кое-кто так и не решился ступить на мост, предпочитая по старинке тонуть в водоворотах на переправе. С годами, в силу естественного отбора, таких дураков становилось всё меньше, деревня же разрасталась за счёт новых людей, приходивших с другого берега, где обитало всё остальное человечество. Пришельцы решительно пускали корни и погружались в нирвану.

Самодельный мост раскачивался, как маятник, над рекой времени, которое не приносит человеку ничего хорошего, а под конец обязательно уносит его целиком.

Очень жаль, что Дементий умер в один год с советской властью, и некому стало обуздывать энтропию. Страну захлестнуло распиздяйство и бесхозяйственность, и темпераментная Катунь, всегда ненавидевшая шу́товское творение, воспользовалась моментом. Тёмной октябрьской ночью 1993 года она выскочила из берегов, словно белорусский партизан, и снесла обветшалый мост нахер…

К этому историческому моменту большинство жителей деревни разучились плавать и пропили свои лодки. Те, кому было лень ногами пилить десять километров по берегу до ближайшего моста, полностью утратили связь с реальностью. Но обрели взамен такую силу духа, что могли питаться солнечными лучами и радиоволнами. До самой небесной Москвы доходили в те годы известия о счастливой деревне просветлённых на Алтае, где не платят за свет и не боятся бандитов.

Старожилы любят вспоминать один характерный случай, произошедший в середине девяностых, когда в Аскат заехал чёрный, как кирзовые сапоги, джип с тонированными стёклами. За рулём сидел человек с безумными глазами, золотой цепью на шее и помповым ружьём. Выскочив из машины, человек произвёл несколько бессмысленных выстрелов. То есть вообще непонятно было, куда он метил. При этом вид имел такой, словно употребил все запрещённые вещества, а потом догнался в лесу мухоморами. Разбуженные стрельбой, местные жители вышли из пространства, окружили джип и спросили у снайпера: ты чего?!

Услышав глас народа, бандит, этот продукт эпохи, бросил оружие и пришёл в себя из воображаемого мира. Он рассказал, что сегодня утром ему на пейджер скинули указание прибыть на стрелку в деревню Аскат – срочно! Ну, вот он приехал, гнал четыреста кэмэ без остановки, и в чём прикол?

– Всё нормально, – успокоили стрелка местные жители. – Это, парень, называется духовная брань. Мало кто получает такой серьёзный вызов, и ещё меньше тех, кто способен его принять. Мы считаем, что ты только что успешно отстрелил свои привязанности и как бы заново родился в Чистой земле.

– Знали бы вы, люди добрые, сколько я загубил человеческих душ… – попытался исповедаться приезжий.

– Здесь и сейчас это не имеет значения, – прервали его. – Несравненный Миларепа в молодости вообще грохнул полдеревни, что не помешало ему в дальнейшем стать Великим учителем. Оставайся.

Человек с ружьём послушал совета и остался. И, действительно, вскоре достиг больших успехов в саморазвитии…

А потом девяностые неожиданно закончились, и начался капитальный ремонт Чуйского тракта, в ходе которого Аскат законнектили с большой землёй автомобильным мостом на трёх каменных быках. Хорошая вещь, но без души. Вряд ли кому-то могло присниться это типовое сооружение.

После запуска моста в деревне прошёл диспут о глобализации – лучше она, чем ничего, или хуже. Сошлись на том, что всякое сравнение хромает, однако на околице села уже замечены первые туристы – двуногие, лишённые бессмертной души, готовые покупать что угодно, хоть камень, хоть палку – лишь бы сделано в Аскате. Таким манером они надеются урвать себе кусочек нашего безусловного счастья. Так чего же мы ждём? За работу, друзья!

И началось процветание. Мостов больше не строили. Все, у кого руки растут не из жопы, занялись сувениркой – производством шаманских бубнов и волшебных палочек.

Неспособные к физическому труду продолжали вести созерцательную жизнь.

С годами их количество увеличивается. На сегодняшний день в каждой третьей избе прописаны маги и йоги. Они избегают туристов и почти ничего не говорят по-русски, одни – потому что иностранцы, другие принципиально – чтобы не разбазаривать энергию Ци.

Духовные люди практикуют разное: кто – Дао Агдама, кто – трезвый мистицизм. Но у каждого глаза горят в сумерках невечерним светом.

Время от времени в долину расслабленной походкой спускается гений места, великий пьяница, художник Таракай. Лет двадцать или тридцать он бродяжит по деревням и турбазам, расплачиваясь за вписку и бухло своим творчеством. Даже если ночует под корягой в лесу, где платить вроде бы некому, – всё равно, уходя, оставляет после себя рисунок.

Таракай появился на свет без родителей, вырос в детском доме и всегда был на своей волне, предпочитая компанию невидимых духов человеческому общежитию. Как только достиг совершеннолетия, ушёл в бомжи и с тех пор не скучает по социуму. Словно Адам в раю до изобретения Евы, он странствует, пьёт, веселится и разбрасывает картинки, которые называет “заблуждениями”.

Бомжи и боги – главные герои Таракая. В матке богини Катуни созревают младенцы, зачатые от красавца Бия; в теплотрассе пируют бездомные с бокалами боярышника; в озёрах сирены поджидают купальщиков, чтобы защекотать и скушать; небесные охотники стреляют из луков в звёздного кабана; шаман у костра бьёт в бубен для голых богинь, отжигающих с горными духами, и потешные туристы, натянув рюкзачки, топают по Чуйскому тракту.

В свободное от живописи время художник пишет глобальный роман, который называется “Обо всём”. Когда он закончит работу, другие книги станут не нужны, потому что всё будет сказано. Таракай – гений, и пьёт тоже в гениальном количестве: может перепить любого русского богатыря, за исключением новосибирского поэта Юлии Пивоваровой. Даже не пытайтесь с ним тягаться – редкие собутыльники художника доживали до второй луны.

Довольно часто приезжает в Аскат буддийский лама Оле Нидал, похожий на уменьшенную копию доброго Шварценеггера из фильма “Терминатор-2”. Ростом лама невысоклик, но в духовном плане его мощь превосходит любую голливудскую фантазию. Он называет себя “генералом дхармы” и рассказывает, что в XIII веке отдал свою прошлую жизнь за свободу Тибета, командуя армией монахов в красных плащах и чёрных шапках. Они были плохо вооружены, поэтому использовали магию, чтобы компенсировать недостаток боеприпасов. Но татаро-монголы были материалистами, поэтому вы́резали монахов под корень.

Через семьсот лет генерал вернулся. Для своего нового рождения он выбрал Данию 1941 года, оккупированную мрачными блондинами в чёрном, которые оживлялись, только когда у них появлялась возможность умертвить еврея.

Отец будущего Ламы, профессор Нидал, участвовал в движении Сопротивления, доставляя еврейских беженцев к морю, откуда они уплывали в Швецию на лодках контрабандистов через пролив Эресунн. С точки зрения буддиста, обе стороны пролива были иллюзиями, но на шведском берегу людей не казнили за обрезание.

В одном из беженцев маленький Оле узнал солдата своей тибетской армии. Это было мимолётное видение, смысл которого он постиг много лет спустя, когда разочаровался в обществе потребления, стал хиппи и поехал в Непал за хорошим гашишем. Но нашёл кое-что получше – тайную тропу в Сикким, крохотное гималайское княжество, куда не пускали иностранцев, особенно таких волосатых, как Оле, по молодости лет считавшего наркотики оружием в борьбе с Системой.

На дворе стоял 1969 год. Психоделическая революция пожирала своих детей пачками. Тимоти Лири ещё гарцевал на розовом коне, но Брайан Адамс, Джек Керуан, Мэрилин Монро и многие другие были уже всё. Упали в бездну, склеив ласты.

28-летний Оле обладал хорошей кармой. Иначе не удалось бы ему выжить среди торчков и проникнуть в Сикким, где его ждала встреча с приветливыми монахами в красных плащах и чёрных шапках. Это буддийское комьюнити называлось школой Карма Кагью. Они первыми в Тибете придумали рождаться снова и снова под порядковыми номерами. Из века в век перелетая, ламы несли слово Будды и двигали вперёд Алмазную колесницу.

Оле выпала удача познакомиться и подружиться с Кармапой XVI, пожилым тибетцем солидной комплекции, который любил иногда без предупреждения прыгнуть со скалы на плечи маленького датчанина; тому приходилось напрягать все силы, балансируя над пропастью и удерживая драгоценный груз. Необычная духовная практика дала плоды – Оле достиг просветления и стал бодхисатвой.

Вот уже полвека он спасает живые существа из концлагерей иллюзии и помогает им перебраться через море сансары в Чистую страну.

Бывшие солдаты тибетской армии, унесённые кармическим ветром далеко на Запад, в Россию, Европу и США, когда узнают о возвращении генерала, сразу вспоминают прошлую жизнь – и становятся учениками Оле. Они возводят прибежища, называемые БЦ – буддистские центры, над которыми, словно радуги, висят гирлянды разноцветных флажков с мантрой: .

Под крышей любого БЦ, куда ни зайди, всегда весело. Потому что Лама – весёлый человек и шутит над теми, кто ищет скрижали мудрости из железобетона.

Как-то раз один православный охотник за головами сектантов явился на пресс-конференцию Оле Нидала с коварным вопросом: что же это вы – буддист, а мясо кушаете?

– Я люблю вегетарианцев, – ответил Оле. – Они вкусные.

Самые продвинутые из его учеников сами стали учителями и путешествуют по миру с лекциями о тантре и мантре, с добрыми шутками и весёлыми прибаутками. Путешествующих учителей для краткости называют “путучами”.

Этой традиции тысяча лет, и восходит она к несравненному Миларепе, который первым бродил по Тибету, из долины в долину, распевая гимны во славу пустоты:

Я не вижу причин, так как всё – Пустота.

Когда исчезают действие и действующий,

Все поступки становятся правильными.

Миларепа учил искусству освобождения от страданий. За это бродягу дхармы ненавидела питающаяся человеческими страданиями местная нечисть, которая строила против него козни с использованием чёрной магии. Огромные, как ворота, женские половые органы в состоянии возбуждения возникали у него на пути. Злые духи горных ущелий хотели, чтобы поэт накрылся пиздой. Но златоуст Миларепа сам был магом высокого уровня – он поражал иллюзорные влагалища волшебным пенисом и шёл дальше, на ходу слагая новую песню.

Сын бесплодной женщины

Украшает голову небесным цветком,

Держит в руках длинный рог зайца

И видит реальными своих спутников, подобных сну.

Изрёкший эти слова

Достиг состояния истины.

Саму реальность не описать словами[1].

Я приехал в Аскат вечером, после сансета. Заглянул в сувенирную лавку, где встретил Таракая в штопаном балахоне, с посохом и торбой через плечо. Художник решил удалиться в горы, потому что дольний мир ему в очередной раз опостылел.

Я сразу догадался, что его послали мне горные духи, чтобы я взял у странника интервью и продал его “Свободе”, заработав для своих детей пригоршню долларов.

Мы сходили за портвейном и, устроившись на камешках у реки, поболтали о заброшенности человека в бытие. Закусывали луковицей, которая нашлась в торбе у Таракая. Он чем-то похож на Сократа: такой же лысый, мудрый и скромный, с редкой бородкой, но, в отличие от древнего грека, каждый день пьёт цикуту без ущерба для здоровья. Когда портвейн закончился, художник ушёл. Я расшифровал нашу беседу, отослал текст в редакцию и с чистой совестью явился в местный БЦ, где читал лекцию путуч из Испании.

Толстенький жизнерадостный южанин, он привёз с собой гирлянду санкционного хамона и привет от Оле Нидала, своего давнего друга и соратника по борьбе с мировым злом. В лихие девяностые они контрабандой вывезли из Китая живого Будду, на тот момент – десятилетнего тибетского мальчика.

С тех пор как Мао Цзедун отжал Тибет у правительства Далай-ламы, большинство учителей Алмазного Пути живут в эмиграции. Но перерождаться им приходится на оккупированной территории, поскольку это их духовная родина. Хитрые китайские коммунисты пользуются этим обстоятельством, чтобы держать буддийскую сангху под контролем.

После ухода Кармапы XVI китайцы продвинули на освободившееся место своего кандидата. Эмиграция в ответ составила заговор, основанный на сновидении ламы, живущего в Сиккиме, и нашла более настоящего следующего Кармапу, которого предстояло тайно вывезти из Тибета.

Испанец взялся за выполнение миссии. Он прилетел в Пекин со своей женой и единственным сыном, ровесником живого Будды. Выехать обратно супруги намеревались порознь, но каждый с ребёнком. Как всегда случается в детективах, задуманное прошло не гладко. Испанец с маленьким тибетцем – в бейсболке, надвинутой на глаза, и плеером в ушах, – без проблем пересекли границу. Испанку с сыном задержали китайцы, потребовав объяснить чудесный факт раздвоения мальчика…

Классная история! Жаль, что её нельзя никому рассказывать, потому что это большой секрет.

После лекции был плов с бараниной за общим столом. Сидя во главе стола, испанец кушал и улыбался переводчице, синхронно переводившей рассказ буддиста Гоши, который нынче утром встретил в горах заблудившихся православных паломниц.

– Девчонки молодые, но одеты, как бабульки: платья до земли, платочки на голове. Я спрашиваю: куда идёте, красавицы? Они говорят: на остров Патмос. Открываю навигатор – хренасе! Это же в Греции! Говорю: может, лучше к нам, в деревню, в баньке попаримся? Но они упёрлись: Патмос, Патмос… Ну ладно, я им настроил маршрут – получилось 1054 часа ходу пешком. Думаю: что ещё могу для них сделать? Ничего не придумал, ну и перекрестил на прощание. Девчонки обрадовались и говорят: вот теперь, с божьей помощью, точно дойдём.

Когда он закончил, и коллективный ржач аудитории перешёл в тихое похрюкивание, кто-то из местных жителей попенял рассказчику на незнание географии:

– Эх, Гоша, москвич хренов, разве тебе не говорили, что у нас есть свой остров Патмос – на реке Катуни, в десяти километрах отсюда выше по течению?

– Да что ты ему объясняешь? Всё он знает, адский сатана!

– Правда, что ли, Патмос рядом? Побегу девушек догонять! – Гоша с острой чёрной бородкой, вылитый чёртик каслинского литья, вскакивал из-за стола, и его с хохотом останавливали.

– Very fun, – кивал испанец.

Наверное, только буддисты способны воспринимать иноверцев с юмором и сочувствием.

Я поделился этой мыслью с девушкой, сидевшей по левую руку от меня. Она была ярко-рыжей и походила на жар-птицу из-за множества татуировок, покрывавших видимые части её тела – руки, ноги, длинную шею, плечи и спину. Невидимым оставалось немногое.

В ответ она улыбнулась, показав белоснежные зубы, и сказала:

– Израильтяне тоже прикалываются над христианами, которые на Пасху вечно дерутся в Иерусалиме из-за какого-то огня.

– Ты была в Иерусалиме?

– Я там жила. А ты откуда?

– Есть такое место – Пляс Нигде.

– Это в Турции?

– Это нигде. Его нельзя нанести на карту. Оно перемещается, куда захочет. Сегодня здесь, завтра там.

Она спросила: неужели у меня есть летающий остров, и как я его нашёл?

Пришлось объяснить, что острова у меня нет, что это мистика: однажды в Париже, в кафе на Левом берегу, я сидел, крутя в пальцах монету и собираясь заплатить за кофе, – и вдруг заметил, что нахожусь среди круглых вещей. Абсолютно всё: два евро у меня на ладони, чашка на столе, стол и стул, чёрный кот на барной стойке, площадь перед кафе и земля под Парижем – всё было круглое. Ни одного угла. Место называлось Place Laplace, в честь астронома Лапласа, изучавшего солнце. Оно, кстати, тоже круглое. Ты следишь за моей мыслью?

– Открыв рот, – засмеялась рыжая. Глаза у неё были цвета крепкого кофе.

– “Пляс ля пляс” звучало как музыка. А по смыслу получалось: Место этого Места. Как будто каждое место имеет прописку в пространстве. Это было открытие, типа, эврика! Так я нашёл свой Пляс Нигде, не привязанный ни к чему.

Она сказала:

– У меня был парень, странствующий повар из Греции. Он тоже, как ты, нигде долго не задерживался. Перемещался по планете от ресторана к ресторану и говорил о себе “I don’t have a constant base”. Прямо наслаждался тем, что у него нет ничего постоянного.

– Я, кстати, тоже люблю готовить. Однажды в Париже занял третье место на фестивале борща, который проводили украинские хлопцы. Представляешь? Третье место! Русскому! После аннексии Крыма!

– Я гляжу, ты из Парижа не вылезаешь.

– Нет, почему? Вылезаю. Я варил борщ в разных странах. В Голливуде варил и на Сицилии – прямо на вулкане Этна.

– Что-нибудь ещё ты умеешь готовить?

– Разные блюда. Сейчас я пишу книгу “Рецепты сотворения мира”, а потом хочу состряпать нон-фикшн о слепых путешественниках. Меня вдохновил один знакомый, который ходил вокруг света с завязанными глазами.

– Так ты писатель?

– Ну, не то чтобы с большой буквы П. Однажды я нанялся литературным крепостным на плантацию к известному автору. Трудовая норма была 10 страниц текста за смену. Разумеется, не какого попало, а со знаком качества. Мы сидели в помещении без окон, за компьютерами, на особых стульях, подключённых к розетке. Под задницей были электроды, и, если ты не прикасался к клавиатуре больше пяти минут, начинало покалывать током, сначала легонько, потом сильнее. А встать нельзя, крепостные были пристёгнуты к креслам. Это здорово стимулировало творческий процесс.

– Правда, что ли? Ты писал на электрическом стуле?

– Да нет, шучу. Кто бы меня взял на такую работу. Знаешь, какая там очередь желающих. Электрошок я получил в других обстоятельствах…

Она сказала:

– Помоем посуду?

Над раковиной висел плакат “Чистая чашка – шаг к просветлению”.

– А потом в нирвану?

– Потом можем прогуляться на Луковку.

Луковкой называется гора, под которой лежит Аскат.

Оттирая с тарелок бараний жир, я смотрел на длинные пальцы рыжей и думал о том, что плов, наверное, самый значительный вклад исламской цивилизации в мировую культуру. Не считая 11 сентября. Когда мы закончили и вытерли руки одним полотенцем, она сказала, что надо взять с собой спальник, камни по ночам холодные, жди меня за воротами, убежала в БЦ и через пару минут вернулась с фонариком на лбу, рассекая темноту ярким прозрачным лучом.

Мы отправились гулять по деревне, мимо усадьбы художников Голованей, мимо храма Матери Кали, мимо мастерской покойного скульптора Басаргина, который вырубал из берёзовых пней славянские лица, мимо арт-сарая с черепом яка на воротах.

Когда рогатое внезапно появилось в круге света, моя спутница воскликнула “Fuck!” и прижалась ко мне всеми своими татуировками, как бы испуганная. Не поцеловать её было очень трудно, только святой отшельник мог бы удержаться; сам удивляюсь, как у меня получилось. Рассмеявшись, она сказала:

– Пойдём купаться в ванночку?

– И послушаем сирен?

– Воздушной тревоги здесь не бывает.

– Я имел виду…

Она прикрыла мне рот ладонью.

– Я поняла – ты всё знаешь.

– А вот и нет. Я не знаю, как тебя зовут.

Она капризно оттопырила верхнюю губу.

– Fuck. Каждый раз эта заморочка. Сказать правду?

– Как хочешь.

– Могу назваться Катей. Но на самом деле я – Карма.

– Ого!

– Ну да. В БЦ тоже все ржут.

Девочку назвали Кармой в честь покойной бабушки, самой красивой комсомолки города Баку, делегата X съезда ВЛКСМ (апрель 1936 года), на котором бабушка встретила свою любовь – делегата из Симферополя в модном костюме, который он лично спроектировал и построил. Юноша был жгучий караим из семьи портных, но как раз во время съезда сменил профессию. Его взяли в НКВД, и он так наловчился шить дела для врагов народа, что вскоре стал любимым следователем Берии. Под коньячок Лаврентий Павлович любил наблюдать за работой своего подчинённого – как он выдавливает глаза троцкистам или делает отбивную из режиссёра Мейерхольда. Семья была не в курсе этих ужасных подробностей, пока дедушку самого не поставили к стенке, принеся в жертву на алтарь XX съезда КПСС.

При таких обстоятельствах не удивительно, что папа Кармы стал оголтелым диссидентом. Он долго нарывался на неприятности, и в конце концов сел на три года за смелую шутку в самолёте Москва – Одесса, где остановил пилота, вышедшего из кабины размять ноги, и с улыбкой сказал ему: “Я вижу, вы тоже еврей… Полетели в Израиль?”

Советская власть мало того, что без чувства юмора, так ещё постоянно кошмарила папу антисемитизмом. Назло режиму он всегда болел за сборную Чехословакии во время чемпионатов мира по хоккею, читал на ночь Оруэлла и мечтал о самосожжении на Красной площади. Его жизнь была страшной, как атомная война, и безнадёжной, как очередь в ОВИРе. Кто бы мог подумать в 1984 году, что тяжёлый советский кошмар внезапно закончится водевилем, что с Юга придёт Мешиах Горбачёв со своей Перестройкой, и железный занавес попилят на металлолом…

С маленькой Кармой на руках семья перебралась в лучший мир – на оккупированные территории Западного берега реки Иордан. Там, конечно, тоже не всё было цимес мит компот. Папу жутко выбешивало, когда его называли “русским” – как понаехавшего из бывшего СССР. Ему это было противно, он чувствовал себя словно Грегор Замза, проснувшийся тараканом.

– Почему же ты так хорошо говоришь по-русски?

– Это моя другая бабушка – Соня. Она была литературной училкой, и мы каждый день читали русских классиков.

– Папа не возражал?

– Что такое папа против бабушки Сони?

За пределами книжек была тоска. Детство в унылом кибуце, утренняя дойка тучных коров под кошерную музыку, школа с учителями в чёрных шляпах, жёлтая пустыня, откуда иногда прилетали ебучие арабские ракеты. Воздушная тревога была единственным развлечением, в тесноте бомбоубежища подросткам удавалось нащупать много нового.

На своё шестнадцатилетие девочка сделала себе подарок – слиняла в Иерусалим, где повстречала Костю, путешествующего учителя из далёкого сказочного Кемерово. Он ласково научил её медитировать на радужный свет, и она моментально врубилась в Алмазный путь – эту чудесную возможность вечно трахаться с бодхисатвами.

Тогда она сделала свою первую татуировку на животе – весёлого тигрёнка, играющего под водопадом. Тигрёнок появлялся каждый раз, когда она ложилась в постель с учителем. Мощной лапой он разбивал голубую упругую стену воды, в которую она превращалась во время секса. Её первый оргазм был похож на ограбление ювелирного магазина – стон сигнализации, разбитая витрина и преступный блеск бриллиантов чистой воды. Падая с когтей тигрёнка, они повисали в воздухе отражениями её прошлых жизней. Карма умирала тысячу раз и опять появлялась на свет в какой-нибудь вселенной, для которой её рождение ничего не значило. Татуха стоила бешеных шекелей – как настоящее произведение искусства. Это было у Красного моря, в Эйлате, где многие делают татуировки просто от счастья, которое никогда не повторяется.

Но Карма по глупости захотела остановить мгновение и увязалась за Костей в Россию. Папа бесился и горевал, когда она сообщила ему об отъезде, он запугивал дочь рассказами о стране грязных туалетов без горячей воды, где двери не закрываются, потому что КГБ в любой момент может войти куда угодно. Папа говорил, что Россия – это страна стукачей и трусов, где все предают друг друга, родители отказываются от детей, дети ненавидят родителей, и никто не говорит правды, потому что за неё убивают. Русская женщина, кричал папа, – это несчастная наложница вечно пьяного хама.

Карма не верила в эти страшилки. Но действительность оказалась ещё хуже. Бодхисатва из Кемерово был женат, имел детей, и не собирался с ней жить. Узнав такую новость, она чуть не сгорела от стыда и гнева, начала курить по две пачки в день, дымила сигаретами, как труба крематория, и медитировала на огонь. В местном салоне ей сделали татуировку между грудей – два хохочущих скелета раздвигают ноги. Картинка оказалась пророческой. Летом Карма поехала в Калугу, на тренинг перерождения, и встретила Машу, которая затащила её в свой мир несколькими поцелуями. Ночью они купались в реке, Маша сказала: умри, не бойся, толкнула Карму под воду и сделала своей собственностью, подстилкой и покрывалом. Они поселились на Васильевском острове, в коммуналке, похожей на лабиринт; Маша приходила с работы, брала Карму за руку и не отпускала всю ночь; однажды на рассвете они выбежали на набережную Лейтенанта Шмидта потанцевать и так расколбасились, что скинули одежду. Какой-то случайный припозднившийся иностранец восторженно фотографировал их пляски, и объектив у него становился всё длиннее; под конец они с хохотом иностранца трахнули, отобрали камеру и бросили в Неву. А вскоре у Маши был день рождения, и Карма пошла в салон набивать на лобке любящие глаза – в подарок любовнице, но так вышло, что сама внезапно влюбилась в татуировщика, очень высокого, выше двух метров, молодого красавца с длинными тонкими пальцами, который во время работы склонялся над ней, словно гинеколог. Он был такой худой, что Карма, предвкушая, как будет с ним обниматься, представляла себя пандой, залезающей на бамбук. Но вот незадача, маленькое препятствие: этот Миша (бамбук-гинеколог) встречался с мальчиками. Нежные питерские геи, озабоченные классовой борьбой. Собираясь вместе, они бесконечно трындели о социализме и левом движении. Карма не понимала ни слова. Пришлось читать “Капитал”, смотреть фильмы Годара и продавать марксистские газеты у Казанского собора. От Маши она ушла; та устраивала дикие сцены. Но для неё, если что-то закончилось, то его больше нет, никаких камбэков. Только вперёд. Правда, Миша оставался к ней нежно-прохладен, часами говорил про май 1968 года и общество спектакля, прячась в чужом прошлом, как под водой. И тогда она придумала новую картинку на коже – окей, не сама придумала: была в кино, смотрела американскую “Девушку с татуировкой дракона”, одна, Миша отрицал “голливудскую пропаганду”, – и, глядя на экран, поняла, что ей срочно нужен дракон на спине, обвивающий хвостом шею и ныряющий вдоль позвоночника за жемчужиной на заднице. Вернувшись из кино, она попросила Мишу набить дракона. Он вдохновился этой идеей, и, когда дошёл до жемчужины, у них всё получилось. В тот раз ограбление ювелирного было таким реалистичным, что настоящая полиция явилась узнать: почему девушка кричит в татуировочном салоне? Однако это странное счастье продолжалось недолго. Миша часто хандрил из-за грехопадения в буржуазную гетеросексуальность – и через месяц надоел Карме. Она уехала в Москву, настоящий Вавилон секса: каждый следующий круче прежнего, бесконечная лестница в небо. Вот она, на левой ноге, идёт от подъёма ступни до бедра…

– Ты так щедро даришь любовникам поверхность своего тела. Что будешь делать, когда она закончится?

Карма засмеялась.

– Да, вот такая я пруца[2]. Но для бодхисатвы всегда найдётся место в моей книге.

Утром внезапно скончалось лето, и температура упала до около ноля. Пошёл дождь, замешанный со снегом, ветер усилился до 15 метров в секунду. Трудно поверить, что ещё вчера мы купались. В конце августа погода на Алтае непредсказуема. Метеорологи берут отпуск за свой счёт.

С великим сожалением покинув прекрасный Аскат, я перешёл через мост и занял стартовую позицию на трассе, у рекламного щита с голыми женскими ногами и слоганом: “Быстро. Безболезненно. Навсегда”. Казалось, что речь идёт о чём-то большем, чем депиляция. После ночной ванночки с Кармой всё вокруг казалось не таким, как на самом деле.

По другую сторону трассы дешёвый мотель завлекал водителей объявлением “СТОЯНКА ДУШ”. Трафаретные белые буквы на красном фоне, без запятой. Парковка заполнена обляпанными грязью грузовиками из разных стран. Прямо на рабочем месте утомлённых дальнобойщиков обслуживают добродушные бляди в вязаных шапочках с помпончиками. Это у них что-то вроде униформы и опознавательного знака. Я насчитал шесть пушистых шариков, ритмично прыгавших в кабинах грузовиков.

Стоя на дороге, я размышлял о том, зачем я стою на дороге. Нормальные люди, располовинив земную жизнь, берут в кредит автомобили, чтобы ездить на работу и выплачивать ипотеку. Они не останавливаются, проезжают мимо, нормальные люди в нормальных машинах, слушают радио и наслаждаются климат-контролем. Это ведь нормально, когда человеку ни жарко, ни холодно. Когда всё под контролем. Наверное, это не так страшно, как я думаю. У нормальных людей под ногами твёрдая почва, в голове – здравый смысл, в руках – синица и чувство локтя. Их дети вовремя ложатся спать и посещают кружки. А что делают мои дети? И, кстати, где они? Последний раз я видел их в гугле, когда виртуально бродил по улицам бывшего родного города с помощью функции стрит-вью. Город не изменился. Знакомые трещины на асфальте змеились тем же узором, что и пять лет назад.

Зато дети выросли. Я встретил их неожиданно, повернув из-за угла Дома пионеров (тоже бывшего), куда сам ходил когда-то в кружок выжигания по дереву (мои родители старались быть нормальными). Они сидели на асфальте, дети мои, в обществе ровесников хулиганского вида, и чем-то были так увлечены, что не заметили, как гугломобиль со стеклянным шаром оцифровал их мимоходом и навсегда.

Кажется, они резались в карты. С уверенностью сказать не могу. При увеличении картинка на экране становилась размытой, распадалась на пиксели и вызывала печаль.

Но хичхайкер не должен выглядеть грустно, иначе он не получит свой лифт. Надо улыбаться каждой машине, приветливо, как бы наслаждаясь дорожной суетой и мельканием знаков, которые не дают задуматься всерьёз и надолго, и каждый, кто нажал на тормоз, кажется черновиком романа.

Автостоп до Москвы получился черепаховый. 29 лифтов на 4000 километров. Двенадцать водителей поделились интересными историями. Только одна имеет значение для развития сюжета. Но я расскажу три, потому что жаль их терять.

1) Пожилой дядька на “Лада Калина”. Выезжал с заправки, лёгким движением головы пригласил садиться. Километров двадцать мы молчали, потом он заговорил:

– Вчера я наконец-то познакомился со своим отцом. Он живёт в деревне. Мы целый вечер просидели у телевизора. Я привёз подарки: полезный швейцарский нож, лекарства от давления, кое-что из еды – консервы, гречку. Мой отец глуховат, до него не сразу дошло, кто я такой и зачем явился. Но перед сном он громко сказал: “Спасибо, что потратил на меня время”. Знаете, как много времени в сельской местности, и какие страдания это причиняет людям? День за днём из развлечений только болезни и социальная несправедливость. Ночью я пару раз просыпался от храпа отца за стеной, думал о чём-то важном, но так и не смог ни до чего додуматься. Утром обнаружил пропажу сумочки с документами, видимо, кто-то из местных жителей залез в окно, когда я забылся сном. Несчастные люди, зачем им мои документы? Теперь возвращаюсь домой без прав, но чувствую себя абсолютно спокойно. Впервые в жизни. Я ведь фокусник, а в нашей профессии каждый раз переживаешь, что номер не пройдёт.

– Фокусник! Вот это да!

– Да, – кивнул он. – С тех пор как развалился государственный цирк, приходится работать по вызову: дни рождения, утренники, малый бизнес. – Он со вздохом извлёк изо рта аккуратное пёстрое яичко. – Вот. Возьмите.

Исполнив трюк, замолчал. Тема была раскрыта. Мы простились у развилки, иллюзионист укатил в свой Бийск, я остался на федеральной трассе в тени плюющейся дождём фиолетовой тучи, с уверенностью, что дорога уже опознала меня как своего и начала передавать по эстафете.

2) Потрёпанная жизнью “Toyota Carina” из Казахстана. Трое юношей в тюбетейках, улыбаются по-восточному сладко:

– Вы настоящий путешественник, да?

Русский для них не родной, слово “автостопщик” они не знают. Курят кальян прямо в машине. Сначала кажется, что попал в ад, но потом привыкаешь. Половину дороги я перечисляю названия мест, в которых побывал. Казахи, словно джинны, выпускают из ноздрей сиреневый туман, слушают уважительно, как бесплатного хаджу, произносящего заклинания: Индия, Бургундия, Монголия, Монако, Рим, Нью-Йорк, Полярный круг, Нотр-Дам, Варанаси, Архангельск…

– А в Голливуде вы были?

– Однажды.

– А расскажите.

Рассказываю. Зимой бульвары Голливуда полны голубых цветов размером со шляпу ковбоя. Пьянящий аромат привлекает стаи колибри. Птички вьются вокруг цветка, словно пёстрые хвосты воздушных змеев. Но перед входом в заветную голубую щель дежурит группа альфа-самцов, которые жёстко фильтруют поток желающих. Это ничего, что колибри маленькие, у них тоже есть лидеры и лузеры. Одни хлебают нектар от пуза, а других не пускают к кормушке. Это нормально, таковы законы природы. И всякий, кто покусится на основы, будет потрясён. Я видел мальчика лет десяти, который решил установить справедливость, типа коммунизма для колибри, чтобы всем хватало еды. С этой целью он отстрелил из рогатки самцов, узурпировавших наслаждение. Но коллективная воля стаи немедленно восполнила потерю – у цветка встали новые альфы, которые точно так же отпихивали более слабых. А сами посасывали, сколько хотели. Мальчик бросил рогатку и убежал с бульвара в слезах. Так напугал его механизм воспроизводства лидеров. Да и с птичками нехорошо получилось.

Я заканчиваю, меня благодарят. Все довольны. Символический обмен бензина на пиздёж прошёл в лучших традициях “Тысячи и одной ночи”.

Внезапно юноша, сидящий рядом со мной на заднем сиденье, встревает с вопросом:

– А вы были в Бермудский треугольник?

– Нет, не был.

– Я тоже хочу быть путешественник. Но не просто так, а чтобы поехать в Бермудский треугольник. Там исчезают корабли. Но они не совсем исчезают, они приходят в других местах, даже на другой планете. На Марс, на Юпитер. Я хочу в треугольник, но родители не разрешают. Говорят: иди медресе, религия – хорошая работа. А я не хочу и не буду!

Это был подростковый бунт: отцы и дети над пропастью во ржи. Мне стало немного совестно за то, что я сдвинул юноше точку сборки, и теперь он, кажется, негоден для мирных целей – базара и медресе. Что с ним будет? Пойдёт бродить по свету, как тень, потерявшая хозяина, пока не завербуется в какой-нибудь шахид-проект.

3) Поэт на “Тесле”. Как тебе такое, Илон Маск? Белая американская электролебедь остановилась в степи, у придорожной заёжки, где я коротал время, подслушивая разговор двух пожилых секс-работниц в вязаных шапочках.

Девушки говорили о кулинарии.

– Я всегда делаю для себя, просто для себя, – рассказывала красная шапочка зелёной. – Не потому, что я что-то такое. Но зачем стараться, если не для себя?

– Ну, конечно! А ты её как готовишь? Она у тебя твёрдая остаётся, клубника?

– Ну, всяко твёрдая, это же клубника.

– А ты её поруби, поруби, и она не будет твёрдой, будет очень вкусно, если сделаешь тесто сладким, положишь его в такой противень, в противень с бортиками, сверху клубнику, и запекай её открытой, обязательно открытой.

Поэт входит, говорит всем “привет”, просит кофе, садится и начинает что-то записывать на салфетке. Повинуясь внезапному импульсу, я спрашиваю: стихи? Он улыбается смущённо, как будто его застали за неприличным в кабинке общественного туалета. От руки лучше чувствуешь ритм, объясняет он. Протягивает мне руку. Мы знакомимся, и – о, чудо! – оказывается, мы давно уже друзья, точнее – френды на фейсбуке, с которым делимся движениями души, точнее – персональными данными. Поэта зовут СС, он концептуалист из Новокузнецка, последняя книга его стихов называется “Осыпь Мандельштама”.

– Как же, как же, я читал у вас в ленте вот это: “Тревожно / кричали чайки / на крыше чрезвычайки”. Сильные строки.

– Большое спасибо.

– Над чем сейчас работаете?

– Заканчиваю поэму “Зоофилы”.

– Любопытная тема.

– Но это не для фейсбука – забанят сразу.

– Понимаю: цензура.

– Новый мировой порядок.

– Дивный новый мир.

– Геббельс мог бы позавидовать.

Мы радуемся друг другу, словно земляне, встретившиеся на краю Вселенной, в последней межгалактической забегаловке. СС предлагает мне лифт. Авек плезир! Никогда не ездил на “Тесле”. Уверен, что это езда в незнаемое.

Выходим на улицу, поэт вежливо придерживает дверь. Зелёная шапочка говорит красной:

– Видела пидоров? Я их боюсь. Вот просто до смерти боюсь.

Машина поэта управляется одним пальцем. На экране бортового компьютера СС выставляет режим поездки. Я спрашиваю: автопилот есть? Конечно, даже два. А второй зачем? Не знаю. Наверное, чтобы первому было не скучно. С гонораров прикупили? Он смеётся. Это всё научная фантастика виновата. “Туманность Андромеды”, “Марсианские хроники”, “Билет на планету Транай”. С детства мечтал о звездолёте, и вот наконец появилось что-то похожее. Я влез в фантастические долги, чтобы её купить. У меня огромное тело кредита. Гораздо больше моего собственного. Я не курю, не пью и почти не ем. Но она того стоит.

Отпустив руль, поэт закидывает руки за голову и смотрит в небо сквозь прозрачный потолок. Машина едет сама. Мотор жужжит, как волшебная муха, и кажется, что мы плывём над дорогой, расслабленные гости из будущего, залетевшие в отсталую страну. Навстречу нашему звездолёту, воняя соляркой, едет потрёпанный междугородний автобус. У водителя отвисает челюсть.

На холме раскинулось огромное кладбище: звёзды и кресты до горизонта. Люди с граблями и лопатами бродят среди могил, словно гастарбайтеры в городе мёртвых, обслуживающий персонал, – делают уборку, меняют цветы, наводят красоту и, уходя, оставляют ненужные хозяевам конфеты. На кладбище очень важно иметь орудия труда. Прошлым летом, навестив могилу матери с голыми руками, я нашёл её в зарослях высокой травы, уже подсохшей на солнце; стебли были жёсткие и крепко сидели в земле; я поджёг их, чтобы расчистить участок, – и в результате устроил пожар, который пришлось затаптывать ногами. Нормальные люди, работавшие по соседству, были в ужасе. Наверное, со стороны это выглядело как шаманский танец среди языков огня, и во все стороны летели искры. Почему-то мне всегда неудобно перед людьми за своё поведение.

– А вот я, – говорит поэт, – приношу родителям стихи. Родители – мои вечные читатели. Как только у меня выходит новая книжка – сразу иду на кладбище. Я там полочку смастерил между надгробий мамы и папы. Что-то им нравится, а что-то – нет.

– Как вы об этом узнаёте?

– По состоянию книг. По следам на страницах. Некоторые стихи заложены сухими жучками или травинками. Один сборник я нашёл разорванным.

– Думаете, про зоофилов им понравится?

СС нахмурился и покачал головой: мол, тише вы! Приняв нормальное водительское положение, повернул руль и съехал на обочину. Заговорщицки на меня глядя, предложил выйти покурить. Мы удалились на опушку леса, я полез в карман за сигаретами и хотел угостить поэта, но он отказался.

– Я бросил. Насчёт покурить было сказано для конспирации.

– Что?

– Не хочу, чтобы она слышала, – кивнул на Теслу.

– Неужели все разговоры записываются?

– Можете не сомневаться. Вы сейчас поймёте, почему нейросети не должны об этом знать.

Он надел очки, вынул из кармана салфетку и с выражением прочёл стишок[3] про секс между мусульманином и козой, прекрасно сочинённый, но ужасный со всех других точек зрения, от законов шариата до уголовного кодекса РФ. Закончив первую салфетку, поэт достал ещё несколько и анонсировал продолжение:

– А здесь у меня про евангелистов.

– Это… это как же?! Орёл, телец и лев?

– Именно так. Хотите послушать?

Отступать было некуда – позади стоял мрачный лес с неведомыми зверушками. Хотя, если вдуматься, где, как не в лесу, читать такие стихи? В общей сложности СС выступал передо мной около получаса, местами было дико смешно – автор не ограничивался оскорблением религиозных чувств, светским персонам тоже доставалось. В одном из фрагментов под названием “Сильнодействующий президент” описывались любовные игры Путина с амурской тигрицей, которую доставили в его кремлёвский альков под наркозом. А философская глава “Критика неебического разума” повествовала о влечении Канта к голубям.

– Да-а, – задумчиво протянул я, дослушав поэму. – Дерзко! Вы, батенька, прямо Шарли Ебдо. Как бы вам голову не открутили.

– Это вряд ли, – ответил поэт. – Я больше штрафов боюсь. Поэтому не стану публиковать поэму, пока не выплачу кредит. А голову – вряд ли. Мы же всё-таки не в Париже.

И тут я вспомнил, что, ёлки-палки, еду в Париж, на родину свободы, где всегда ценили талантливое нарушение границ дозволенного. У меня родилась идея – напечатать “Зоофилов” на берегах Сены, перевести на французский и издать под скромным псевдонимом SS. Как вам такой план? Поэт выслушал и загорелся. Но буквально через минуту пригорюнился и заявил, что отказывается посылать мне стихи по электронной почте.

– В этом мире нет ничего тайного, – сказал он.

– Ну и ладно. Pas de problèmes. Давайте отксерим ваши салфетки. По-моему, так даже интереснее – возить рукописи через границу, как в старину.

В ближайшем райцентре мы отыскали ксерокс, под гордой вывеской “Мир копий”. Провинциальные бизнесмены любят такие названия: Миробоев, Миралмазов, Мирунитазов, звучащие, словно фамилии водевильных чеченцев. Или вот ещё – Бутик Эклеров.

Дрожащими руками СС раскладывает на стекле копировальной машинки пасьянс из фрагментов поэмы. Женщина при аппарате, не отрываясь от своего телефона, вслепую нажимает зелёную кнопку Copy. Всего у нас получилось 14 листов. К счастью, у поэта довольно разборчивый почерк.

– Но только чтобы никаких публикаций в интернете. Обещайте! Иначе я приеду в Париж и убью вас! – волнуется он.

– Это будет прекрасная бомбическая реклама для вашей книги.

– 28 рублей, пожалуйста, – говорит женщина.

– Есть мелочь? – спрашивает поэт. – Кредитные карты здесь не принимают.

Я расплатился. Мы вернулись на борт звездолёта и помчались дальше. СС возбуждённо фантазировал о том, какой фурор произведёт на международной арене его поэма, и не следил за дорогой. Хорошо, что нашу безопасность обеспечивал автопилот. Желая меня развлечь, хозяин Теслы вспоминал забавные факты своей биографии. Его мысль перескакивала с одного на другое, словно содержание фейсбучной ленты, которую он проматывал на экране бортового компьютера, и в конце концов допрыгалась до интересного.

– Смотрите, что я тут нашёл позавчера, – похвастал СС. – Свою рожу сорокалетней давности!

На экране был он – чёрно-белый тощий подросток, и ещё не концептуалист. Ссылка под фотографией вела на сайт Музея холодной войны в Калифорнии. Услужливый робот мгновенно перевёл статью, рассказывающую о кратком миге просветления, которое испытали Брежнев и Картер, когда обменялись поцелуем мира и начали посылать друг другу через железный занавес голубей доброй воли – делегации артистов, художников и всякие оркестры.

Эти агитбригады холодной войны пару лет успешно выступали по обе линии фронта. Выставку “Фотография США” занесло аж в Новосибирск, где живые американцы тогда были в диковинку. Выставка была окном в мир иной: поверхность Луны, Гранд-Каньон, Эмпайр-билдинг и другие чудеса американской империи волновали советских людей. Аншлаг был невероятный, очередь начиналась в соседнем городе. Подросток СС бродил по залам, очарованный качеством изображений, на которых можно было рассмотреть каждую деталь на скафандре астронавта и каждого хиппи на Вудстокском поле. Подростка возбуждал большой рот Дженис Джоплин, завывающей Summertime. Он считал окна небоскрёбов на Манхэттене, представлял себя гуляющим по Бродвею и ёжился от брызг Ниагарского водопада…

Пройдёт много лет – и, стоя у двери банка в ожидании кредита, поэт вспомнит тот далёкий вечер, когда он впервые увидел камеру “Полароид” в руках кудрявого брюнета с длинным лицом, похожего на Боба Дилана. Мгновенные снимки были гвоздём американского шоу. Фотограф выбирал жертву в толпе желающих, выводил на подиум, ставил к белой стене, нажимал на спуск – и через 30 секунд вручал портрет, волшебно проявлявшийся на бумаге. В тот день СС понял, хотя, может быть, и не осознал до конца, что Советскому Союзу против Запада – слабо, и вообще – крышка.

А позавчера, читая статью, он узнал, что фотограф снимал людей не обычным полароидом, выдающим одноразовые портреты, а какой-то специальной хитровыкрученной моделью с плёнкой внутри. Ребята из ЦРУ, которые сопровождали американских голубей доброй воли, тайно вывезли негативы через границу в дипломатических чемоданах.

Благодаря ЦРУ (героям слава!) стала возможна выставка “The Russians” в Америке и одноимённый альбом, составленный из портретов ничего не подозревающих сибиряков.

Вот так, случайно застопив “Теслу”, я узнал о пронзительном мудреце из Нью-Йорка, который часто бывает в параллельных мирах.

Но первая мысль была меркантильной. Как это прекрасно, как замечательно! Готовый сюжет для “Радио «Свобода»” – триумф Америки над унылым совком. Они это с руками съедят. Открыв в телефоне приложение Facebook, я забил в строке поиска: Nathan Farb. Вот он, пожалуйста, жив-здоров. 77 лет теперь не возраст.

Я отправил ему запрос на добавление в друзья и через десять минут получил подтверждение. Фотограф был онлайн. Обсуждая с поэтом сплетни литературной тусовки, я написал редактору в Прагу, что у меня есть интересный сюжет. Прага одобрила тему в течение следующих десяти минут. За это время СС пару раз прикоснулся к рулю по требованию автопилота. Ещё через полчаса мы домчали до Академгородка, где я словил бесплатный wi-fi в пельменной возле Дома учёных и начал отправлять мистеру Фарбу свои вопросы.

Мои родители мечтали о том, чтобы их мальчик играл на скрипке и достиг успеха в точных науках. Но я оказался туп, лишён интеллекта и слуха, и пришлось отправиться по лёгкому пути амбициозных бездарностей – в журналистику, продавать свою болтливость. Тяжёлая карма (прости, девочка!) – платное словоблудие. Всякий раз чувствую на голове шапочку с помпончиком, когда приходится, по заданию редакции, натягивать штопаный шаблон на живую мысль.

Но иногда чудеса случаются. К девушке на обочине подъезжает принц на белом коне. В моём случае – старый еврей с камерой “Полароид” и русскими корнями.

Отвечая на вопрос “what were you looking for behind the iron curtain, Mr Farb?”, он написал: “Before visiting USSR I had spent 6 weeks in Romania in 1969, traveling around with my wife and 6 year old daughter in a verb beat up old van. I went there partly to see what my life would have been like if my grandfather had not immigrated from Romania at the beginning of the 20-th century. There in Romania I photographed one boy, who was a very haunting boy, and later I realized that he was a stand-in for me”.[4]

У каждого есть двойники (писал он дальше), порой сходство бывает настолько точным, что не знаешь, кого считать копией, а кого оригиналом. Кто первый? Первый кто? Мой жизненный опыт подсказывает, что оригиналом является тот, кого волнует вопрос о первородстве. По-другому я не могу сформулировать. Преследовавший меня румын на самом деле был мной, но из соседнего параллельного мира, в котором мой дед не уехал в США. Иногда мне кажется, что двойники имеют одну душу на всех – и это ещё не самая странная мысль, родившаяся в процессе занятия фотографией.

Прочитав сообщение, я почувствовал себя Диогеном, который нашёл человека.

Анна Фарб приплыла в Нью-Йорк из Гамбурга весной 1907 года с одной дочерью, неизвестным количеством чемоданов и тремя сыновьями. В этом былинном трио нас традиционно интересует самый младший – Натан. Если бы бабушка Фарб задержалась в погромной России ещё лет на десять, то никуда бы уже не уехала, и моего героя звали бы сейчас Натаном Натановичем. Был бы он пенсионер из Великого Новгорода, коллекционер старинных фотоаппаратов, всяких “Кодаков” и “Зенитов” – про него даже областное телевидение снимало ностальгический репортаж под названием “В объективе прошлого” или “Остановись, мгновение”. Какая-нибудь такая ерунда…

Но баба Аня была решительной женщиной. Взяла и умотала в Америку, четыре недели просидела в карантине на острове Эллис, откуда с утра до вечера можно любоваться статуей Свободы, пока не получила направление на жительство в Восточный Сент-Луис (штат Миссури). То самое местечко, которое Том Вэйтс в балладе “Time” воспел как безвыходную жопу мира. “You’re east of East Saint Louis” грустно подвывает Том, и сразу понимаешь, как хреново там оказаться. Россия находится значительно восточнее Восточного Сент-Луиса – это географический факт.

В начале XX века Федеральное миграционное управление США разруливало бурный поток пришельцев из славянских стран (преимущественно еврейского происхождения), направляя их в различные захолустья, чтобы на одной территории не возникало слишком много поводов для антисемитизма.

Гонимые и угнетаемые на своих исторических родинах, иммигранты начинали новую жизнь в состоянии возбуждения, долго не могли успокоиться и очень оживляли раздел уголовной хроники местных газет.

В 1911 году сент-луисский “Пост-Диспатч” опубликовал маленькую, тридцать строчек петитом, заметку с игривым заголовком “Judge feels a man’s bumps and assesses fines” (“Судья щупает мужские шишки и назначает штрафы”).

В заметке описывалась драка между братьями Фарб, Авраамом и Исидором, с одной стороны, и местным пареньком, их ровесником, с другой. Парни сцепились из-за девушки и надавали друг другу приличных тумаков. Через неделю был суд, на который Исидор явился с перевязанной головой и громко стонал во время заседания, как бы страдая. Опытный судья Сандерс (не предок ли Берни?) велел юноше снять повязку и, осмотрев буйну голову, не обнаружил никаких повреждений. После чего возложил руку на макушку симулянта и провозгласил под хохот репортёров: кажется, мы имеем дело с шишкой мудрости.

Кажется, мистер Сандерс был тот ещё артист. Не желая разбираться, кто из молодых самцов начал драку, он выписал штраф всем троим.

Авраам и Исидор больше никогда не светились на общественном поприще и в газеты не попадали. Поэтому Анна всю жизнь хранила драгоценную вырезку из “Диспатча”.

После всякого человека на земле остаётся труп, документы и воспоминания. Изредка недвижимость и счёт в банке, но это если повезёт. Бабушка Анна оставила наследникам своё документальное тело: какие-то метрики, фотографии и письма из двух исчезнувших империй – России и Австро-Венгрии.

Наследникам не было дела до этих сокровищ. У них были дела поважнее. Натан Фарб, владелец магазина готового мужского платья, застрелился осенью 1940 года, не дождавшись рождения своего сына, Натана Фарба, в январе сорок первого. Магазин разорился, проиграв конкуренцию торговой сети, и гордый эмигрант решил, что лучше уйти из жизни, чем одалживаться у родственников жены.

Берта Фарб (урождённая Эйзен) стала вдовой на шестом месяце беременности. Её семья с незапамятных времён жила в Арканзасе. Каждое поколение невест разбавляло семейную кровь, выходя за пришельцев из-за моря. Этим объясняется румынский дедушка моего героя, отец Берты, весёлый человек с музыкальным слухом, называвший себя потомком римского легионера.

Его история уводит нас во II век н. э., когда причерноморская Дакия стала провинцией Рима, и для охраны территории туда отправили имперских солдат, навербованных в других провинциях. Так было удобнее подавлять мятежи. Легионеры не испытывали к покорённым народам никаких чувств, кроме сексуального влечения. Дунайскую границу империи охраняли ребята из Палестины, кудрявые брюнеты, похожие на Боба Дилана. Вояки они были так себе (Дакию просрали довольно быстро), зато любовники хоть куда, и щедро делились своим генофондом с местными девушками, из-за чего румынский народ до сих пор отличается жгучей красотой и низкой боеспособностью.

Эту историю Натан в детстве слышал от мамы и не несёт никакой ответственности за её достоверность.

Румынский дедушка с его лёгким характером быстро адаптировался в Америке, завёл свой бизнес и родил, кроме Берты, ещё семь дочерей. Надо ли говорить, что они тоже вышли за пришельцев из-за моря?

После самоубийства мужа и рождения сына Берта уехала из Сент-Луиса далеко на север, в олимпийскую деревню Лейк-Плэсид, что в горах Адирондак, у самой канадской границы, на берегу озера Eight, которое действительно имеет форму восьмёрки. Берта нашла работу школьного хормейстера, и её часто можно было видеть на главной улице, вышагивающей с жезлом впереди оркестра во время какого-нибудь праздника. Денег это весёлое занятие приносило немного – в обрез хватало на еду и аренду деревянной лачуги в непрестижном районе. Но для мальчика эта картина – мама с золотой палкой ведёт по улице отряд музыкантов – на всю жизнь осталась чудесным воспоминанием. Сидя на школьном подоконнике под присмотром какой-нибудь лишённой музыкального слуха ученицы, трёхлетний Натан любовался парадом.

За морями шла война, с Тихого океана напирали японцы, по ту стороны Атлантики Гитлер старался уничтожить как можно больше евреев. Гитлеру молчаливо сочувствовало высшее общество олимпийской деревни – голубоглазые, белокурые, религиозные и очень богатые спортсмены, вечно игравшие в гольф на клубных лужайках. Они презирали евреев (а также ирландцев и поляков), которые заполонили их нордические края. Кстати, один из главных спортивных клубов города (куда евреев, разумеется, не принимали) так и назывался —“Nordic centre”. “Nor dick nor centre”, – прикалывались иммигранты, повидавшие Старый и Новый свет, и знающие, что Лейк-Плэсид – это нихуя ни центр, что бы там ни думали спортивные сливки местного общества. Потому что настоящий центр мироздания находится в 200 милях к юго-западу от Лейк-Плэсида – Нью-Йорк, самое большое яблоко раздора, соблазнившее многих адамов. Натан собирался покорить этот город, закончив школу, а покамест – боролся за выживание. В его олимпийской деревне махачи после школы были обычным делом. Юные арийцы, как правило, навешивали пиздюлей маленьким евреям, потому что занимались спортом и получали усиленное питание. Лидером арийцев был мускулистый внук основателя “Nordic centre”. Парень гордился тем, что прах его дедушки стоит на видном месте клубного “зала славы” в позолоченной урне. Нордический внук был высоким и сильным, как настоящий Голиаф, против которого не имел шансов ни один местный Давид. Если бы всё решала только грубая сила.

Но мир устроен чуть сложнее, чем кажется спортсменам. Году примерно в 1953-м, после очередного избиения младенцев на пустыре возле школы, кто-то пробрался ночью в святая святых “Nordic centre” и осквернил драгоценную урну, до краёв наполнив её уриной.

Молва, разлетевшаяся по деревне, приписала это кощунство 12-летнему Натану, о котором было известно, что мальчик умеет не давать себя в обиду.

Но ленивая полиция не нашла свидетелей. Сам Натан категорически отрицал причастность к делу обоссанного праха. И отрицает до сих пор. По его словам, вся эта история – миф, вымысел, приплод воображения его сверстника и лучшего друга, Алекса Шуматоффа, потомка новгородских бояр, а ныне – известного канадского писателя.

Весёлый поток информации прилетал ко мне на почту из-за океана, пока я телепался на перекладных через Западную Сибирь, Урал, Поволжье и Среднерусскую возвышенность.

Байки мистера Фарба скрашивали мою одиссею. Я делился ими с водителями, они хохотали, вспоминая случаи из собственной жизни, как они тоже что-то осквернили, обгадили, куда-то вляпались, мужчинам всегда есть, что рассказать, – особенно о представителях власти. Этот сюжет повторялся навязчиво. За время пути мне трижды (один раз до Урала и два раза – после) пришлось слушать легенду про гаишника и золотой дождь. Так мы смеялись, приближаясь к Москве в облаке мифа.

Мой последний водитель, казанский парикмахер 40 приблизительно лет, ехавший покорять столицу, всерьёз уверял меня, что в юности он “писал на Сталина”, на его могилу у Кремлёвской стены – за всех своих предков, которые “сдохли в Сибири”.

Татарин высадил меня на МКАДе, где кончалась зона халявы. Но я уже так привык рассчитываться за проезд историями, что спокойно поехал зайцем на автобусе до метро. Через пару остановок вошли контролёры, двое мужчин среднекризисного возраста, которые сразу направились ко мне: видно, глаз у них намётанный. А я, хоть и заяц, но ленюсь быстро бегать. Сижу как вкопанный с блуждающей улыбкой на небритом лице. Какой билет? Куда мчишься, птица-тройка?

Они мне говорят: спускайтесь с небес на землю и покажите документ – проездной, либо удостоверяющий личность. Я отвечаю: милые, было бы что удостоверять! Как можно, не кривя душой, называть себя личностью в этом полицейском государстве? Смеётесь вы, что ли? Посмотрите на нас троих, случайно встретившихся в автобусе 1169, в исторической ретроспективе! Брежнев обслюнявил наше детство, Горбачёв обманул мечты, Ельцин пропил нашу молодость, Путин украл всё остальное. Удивительно ли, что мы не достигли в жизни ничего такого, чем можно похвастать в социальных сетях? Так что не спрашивайте моих документов! Считайте меня человеком без свойств.

Хотелось бы знать, говорят контролёры, что вы делаете с таким мировоззрением в наших краях? Чем занимаетесь? Вы артист? Не угадали, я обычный писатель-невидимка. Надо же, никогда не видели! Вот и хорошо! Давайте продолжим не видеть друг друга, это лучше, чем ненавидеть, и разойдёмся по своим делам. Лично мы не против, отвечают мужчины, но у каждого из нас на груди висит недрёманное око видеорегистратора, и расстаться нам с вами невозможно по техническим причинам. Понимаю: Большой брат. Да, очень большой. Идёмте устанавливать вашу личность в полицию. А где это? Да тут рядом, на станции метро. Под разговор мы как раз доехали до нужной остановки.

Покидаем автобус, углубляемся под землю, бесплатно минуем турникет, скребёмся в дверь участка. Нам не открывают – никого нет дома. Чтобы не скучать, убиваем время разговором о политике. Крымнаш, Сирия, Трамп, Навальный. Имеют ли мои вергилии оригинальные суждения по данным вопросам или загипнотизированы телевизором? Контролёры высказываются обстоятельно, невзирая на лица, и даже слегка приоткрывают душу.

Наконец появляются люди в форме, с батоном хлеба и двумя бутылками кока-колы. Мои новые друзья объясняют цель визита: пробить зайца по базе. У нас, отвечают полицейские, интернет отключён за неуплату. Извините! Ну, раз такое дело, улыбаются контролёры, мы вас больше не задерживаем. Оревуар. А потом вдруг добавляют: плюньте на литературу, вливайтесь в наш коллектив, где так не хватает людей с широким кругозором. Потрясённый до основания, обещал подумать.

Итого: 1) без билета проехал на автобусе и на метро; 2) заглянул во внутренний мир посторонних людей; 3) увидел жизнь в новом свете.

Вывод: день удался.

Мораль: так встречает героев автостопа столица нашей родины.

По жёлтой и оранжевой веткам метрополитена (Кстати, почему их называют “ветками”, а не “корнями”? Они ведь под землёй.) я добрался до “Бабушкинской”, где ждал меня друг Серёга Ташевский. На машине и с ветерком мы примчались в Челюху, под сень подмосковных сосен, на проспект Старых Большевиков. Серёга рассказывал местные новости – как недавно он межевал с соседями участок и обнаружил пять квадратных метров ничьей земли, которая не значится ни в одном кадастровом плане. Я предложил объявить это место Пляс Нигде и установить на нём флаг одноимённого поэтического фестиваля, который должен валяться где-то в сарае Ташевского. Мы полезли в сарай, но флага не нашли, вместо этого обнаружили бутылку домашнего кальвадоса, что было даже лучше, и немедленно выпили за встречу, поминая знаменитых шпионов, которые в разное время владели дачами в этом посёлке, – Кима Филби, Рихарда Зорге и других. Для иностранных агентов Челюха – это просто земля обетованная.

Утром, разлепив глаза и собираясь в аэропорт, я получил от пражского редактора вопрос “как там у нас дела с этим твоим фотографом?”. Честно ответил, что в биографии своего американского героя продвинулся до того места, когда он едет покорять Нью-Йорк, попадает на тусовку хиппи и впервые в жизни видит девушек с голыми сиськами, танцующих рок-н-ролл. “Ты лучше про новосибирскую выставку спроси”, – посоветовал редактор. “Спрошу, разумеется, но постепенно, по мере развития сюжета”. Прага укоризненно замолчала. Кажется, там считают меня идиотом.

Чтобы сэкономить немногочисленные деньги, я на электричке доехал до Ярославского вокзала, прокатился под землёй по красному и зелёному корню, вылез на “Речном вокзале” и дождался обыкновенного, за 30 рублей, автобуса, который возит в Шереметьево тружеников аэропорта.

Набитый под завязку автобус делал кучу остановок, но я выехал сильно заранее и рассчитывал успеть в Париж, хотя был готов к любой неожиданности.

С авиацией у меня всё сложно. То самолёт развернётся в небе, как бумеранг, то разговор о правах человека, некстати начатый в Домодедово, закончится вызовом полиции прямо к трапу воздушного судна.

Однажды я даже почувствовал себя героем святочного рассказа.

Была у русских писателей в XIX веке традиция под Рождество… нет, не в баню ходить – сочинять истории о том, как сначала всё было плохо, а потом вдруг стало хорошо – благодаря вмешательству светлых сил через посредство добрых людей. Иногда в этом жанре выступает сама жизнь.

Однажды в Италии, 24 декабря 2011 года, я собирался лететь из Бергамо в Ригу, оттуда в Москву, а затем в Сибирь, чтобы встретить Новый год в окружении своих детей. Билеты были куплены заранее.

Быстрый шаттл доставил меня в аэропорт. Погода была прекрасна, пели птицы, и итальянцы гуляли повсюду в белых штанах. Температура воздуха в этот день составляла 24 градуса тепла. Шаттл высадил пассажиров у дверей терминала, прямо за ними располагались стойки бюджетной авиакомпании “Ryanair”, которая торгует билетами из Бергамо в Ригу за 15 евро.

Гордо кидаю на стойку регистрации краснокожую паспортину. Клерк лениво берёт документ и спрашивает: “Boarding pass?” Я расслабленно отвечаю: нет у меня, мил человек, посадочного талона, но я уверен – i’m sure – что ты его сейчас напечатаешь. “Sure, – кивает клерк. – Forty euros”. На этом месте расслабленность покидает мою нервную систему. Сколько-сколько? Перелёт – 15, а бумажку напечатать – 40?! “Yes! – отвечает клерк. – That’s a rule. If you didn’t make on-line check-in, you should pay 40 euros”. А если у меня нету? (У меня и правда не было – потратился в Ватикане на пиво.) “It’s only solution”, – говорит райэнэйровец, что в переводе означает “это твои проблемы, чувак”, и теряет ко мне интерес.

Имея бледный вид, заламываю руки в центре зала. Если сейчас прощёлкать рейс на Ригу, самолёт в Москву улетит без меня, и на сибирский рейс я тоже не попаду. И восстановление этой авиацепочки под самый Новый год обойдётся в бог знает сколько денег, которых нет. И мои дети останутся без подарков. Стало быть, only solution – найти деньги здесь и сейчас.

С отчаянной решимостью фланирую вдоль стоек регистрации, заунывно повторяя “anybody fly to Riga?”. Вежливые люди отвечают: пардон, мы в Лондон, Марракеш, Шарлеруа – там интереснее, чем в вашей скучноватой Риге. Но я не сдаюсь, продолжаю заклинать пространство.

И наконец – подействовало. Милая девушка в ситцевом платье в синий горошек откликается по-русски: я лечу, а что? Не в силах быть галантным, говорю прямо: одолжите денег! Она смотрит на меня голубыми глазами и открывает сумочку: вот, возьмите. Я не до конца могу поверить, что такое бывает. Спрашиваю: как вас зовут? Это, конечно, глупо прозвучало, сначала: “дайте денег!”, а потом: “как зовут?”. Она отвечает: Надежда. Что?! Нет, так вообще не бывает, чтобы незнакомка, при этом Надежда, платье в горошек, и вот так сразу 40 евро. Это всё-таки сон… Иду на посадку, сомневаясь в реальности происходящего.

В Риге меня встречал Юра Фатеев, бывший замечательный томский, а на тот момент замечательный рижский художник. Большой, высокий, с чёрной бородой и пронзительным взглядом, похожий на киноактёра Петренко. Когда-то давно, в прошлом веке, великий режиссёр Параджанов пытался соблазнить моего друга в трущобах Тбилиси, ласково называя его “мой Грышка Распутин”. Но Юра отказал режиссёру, как настоящий сибиряк.

Не виделись мы года три. И только успели обняться, я сразу говорю: Юра, одолжи 40 евро! Достала меня эта цифровая мантра. Но что делать? Надо возвращать долг Надежде. Юра вынул из банкомата латы (латвийскую валюту, которая тогда ещё была в ходу), мы дождались мою благодетельницу, низко раскланялись и растворились в ночи, попивая граппу. Краем глаза я успел заметить, что к бедной девушке из-за жёлтой линии бросился молодой человек с букетом нарциссов, видимо, её бойфренд, которому не терпелось узнать, за какие заслуги два богемных типа суют деньги его Наденьке.

Утром перед тем, как отправить меня на такси к московскому рейсу, Юра, мудрый человек, практикующий йогу и дзен, задумчиво сказал: а ведь ты в Потоке.

– Что это значит?

– Ну как же. Чтобы в далёкой стране, в чужом городе, так быстро и легко решить свою проблему, надо быть в Потоке.

Стоит ли говорить, что, услышав эти слова, я пережил сатори – внезапное просветление? Конечно, стоит!

Но просветление ума не прибавляет.

По крайней мере, в моём случае. Оказалось, что я снова еду в Ригу. Точнее, всё-таки в Париж, но с долгой 24-часовой пересадкой в столице Латвии. Эту информацию сообщила мне девушка в салатном костюмчике авиакомпании “Эйр Болтик” (так они произносят свое название) и выдала два посадочных талона. Я мог бы и сам узнать подробности маршрута, если бы внимательно прочитал письмо Инги. Но мысли мои были заняты Фарбами.

Перейдя границу, я купил в ближайшем дьюти-фри фляжку егермейстера. Вкусные сорок градусов помогают пережить отрыв от земли. Это не аэрофобия – скорее, алкоголизм. Лично я летать не боюсь, но остро чувствую страх других пассажиров, ибо един со всем человечеством.

Из самолёта я отправил Юре сообщение на whatsapp: “В Шереметьево, в сентябре, третьего, метеоусловия прекрасны. Через два часа свалюсь тебе на голову. Пустишь переночевать?” Он ответил: “Конечно! У меня в это время будет урок рисования, адрес студии: Krišjāņa Barona iela, 100. Подгребай”.

Юра жил в Риге с 1991 года, со всей семьёй перебравшись туда на ПМЖ за несколько месяцев до того, как Латвия из передовой европейской части Советского Союза превратилась в тихие задворки Европы. Нет, там были свои интересные приключения в начале девяностых, были бандиты из Юрмалы, тянувшиеся к прекрасному с пачками долларов и немецких марок. Никто не голодал, семья художника была материально обеспечена, но жить хотелось в настоящей первосортной Европе. На переезде настаивала жена Юры, которая после нескольких лет утомительных кухонных дискуссий решительно отвинтила с детьми в Австрию, накануне отъезда постирав джинсы мужа вместе с загранпаспортом. Нет, развелись они всё-таки не из-за этого, но так получилось, что все уехали, а Юра, проведя несколько месяцев в тюрьме за нарушение паспортного режима, остался жить на улице Экспорта, в массивном доме начала ХХ века, построенном в сытое время, когда рижской архитектурой рулил Югендштиль. Квартирка была на шестом последнем этаже, туда вела очень крутая, не для курильщиков и обжор, лестница без перил. А Юра по этой лихой крутизне ещё и велосипед затаскивал.

Я любил сидеть у него на высоком балконе, на макушке города, дуя в австралийскую дудку диджериду (звучало так, словно Деррида подался в диджеи), или заставлял повизгивать бронзовые чаши. Настоящие поющие чаши из Ришикеша. Юра играл на гонгах, поглаживая их меховой колотушкой. Медные тарелки гудели в ответ на прикосновение, как далёкие балтийские пароходы в тумане. Говорят, этот звук гармонизирует чакры.

Для заработка Юра давал частные уроки рисования.

Название улицы Krišjāņa Barona iela удалось запомнить только хитростью. Я спросил прохожего:

– Где тут у вас крестьяне барона ели?

Он понял меня и указал нужный трамвай, на котором я прокатился зайцем, чтобы проверить нервы и пощекотать судьбу. Не подкинет ли она новую тему для рассказа? Но судьба, похоже, занималась организацией какой-то другой неприятности в более отдалённом будущем, и ничего интересного не произошло.

Студия живописи была светлой комнатой, заставленной мольбертами, среди которых Юра прохаживался, делая замечания ученицам, рисовавшим какой-то горшок. Все ученицы, семь дев, от -25 до 50+, смотрели на мэтра большими влюблёнными глазами.

– А вот и Андрей, – сказал Юра. – Сибирский писатель. Сейчас он нам почитает из новой книги.

– Почитает, – согласился я. – Но предупреждаю, что мои герои – народ грубый и говорят нехорошие слова.

– Мы этих слов не боимся, – улыбнулась брюнетка с балетной осанкой. Звали её то ли Ванда, то ли Вита, она действительно оказалась балериной в отставке, и после того, как я прочёл отрывки из романа, начала мягко дрейфовать в мою сторону.

В Риге вообще всё мягко, умеренно и стерильно. Распитие бутылки сухого или двух банок лагера – это, считай, гусарский загул. По крайней мере, в тех эзотерических кругах, где вращался Юра.

После урока девушки сложили мольберты, а мы, подхватив Ванду или Виту, на трамвае поехали в чайный клуб, расположенный в закоулках старого города. Кроме нас, в заведении не было никого. Чайный человек подал кувшинчик тегуаньинь, настоянного на какой-то особой “молекулярной воде” – я не запомнил, в чём фишка, но главное, что жить после этого напитка будешь дольше.

Там я почитал стихи под аккомпанемент шаманского бубна, который Юра всегда носил с собой, и так разошёлся, что озвучил даже “Зоофилов”, избранные места.

– Смешно, – сказала Вита (или всё-таки Ванда?). – Но грустно.

– Почему?

– Всё время такой секс – это грустно.

Через полчаса чайник опустел, мы распрощались с молекулярным барменом и вышли прочь. На улице было безлюдно, только мы и наши тени на мостовой. Наша спутница предложила взять пинту сидра (на троих!) и пойти слушать индийский ситар в одно маленькое место.

– Там будет играть один хинду, который здесь живёт.

– Классный парень, – подтвердил Юра. – Учился у Рави Шанкара.

– Конечно, пойдём.

Я вызвался сгонять за выпивкой в ближайший – 100 метров – магазин. На обратном пути меня остановил интеллигентный сутенёр, который высунул голову из подворотни и шёпотом спросил по-английски, не желаю ли я “ту хэв фан”? “No fun my babe no fun”, – ответил я словами любимой песни Игги Попа и сразу вспомнил Индию, Арамболь, жаркий рождественский вечер на Мэйн-стрит, тихий бар “Double Dutch” под крышей из пальмовых листьев, где в углу сидел человек – одно лицо с великим Игги. Я сказал ему: хэлло, Игги. Он ответил: hello, men! Что ты тут делаешь? Он улыбнулся: хороший вопрос. А ты? Я разговариваю с тобой. Я тоже этим занимаюсь. Но это правда ты? Не знаю, что сказать, мэн, я давно не смотрелся в зеркало. Мне нравятся твои песни. Спасибо! Замечательные песни звучат у меня в голове. Разделишь со мной трубочку? Это настоящая непальская ганджа, которую продаёт кашмирец из книжного магазина вон там, через дорогу. В книжных торгуют наркотой? Конечно! Книги ведь тоже наркотик. Они штырят. К ним привыкаешь. На них подсаживаешься. Бэд-трип Достоевского, эфирный Джойс, кокаиновый Кокто и капля опиума от Бодлера. Зайди к кашмирцу, он похож на джинна с огненным взглядом. Скажи, что тебя послал тот самый парень из “Double Dutch”, он поймёт. Спасибо за наводку. Мы можем сфотографироваться? Конечно, садись рядом, мэн. Щёлкни нас своим телефоном.

– Но на фотографии этот человек был совсем не похож на великого Игги, – закончил я свой рассказ.

До начала концерта оставался ещё целый час, а маленькое место находилось всего в десяти минутах ходьбы. Мы приняли решение двигаться очень-очень медленно, как зомби. Мы пересекли площадь с колонной в центре, на которой стояла зелёная каменная женщина, держащая над головой три жёлтых звёзды.

– Трёхзвёздочный город, – сказал Юра. – У нас тут всё скромненько.

– А мне нравится.

– Недавно, – сказала Вита или Ванда, – иностранные журналисты спросили у министра иностранных дел: что происходит в Латвии? Он ответил: nothing special. Теперь все об этом шутят, выпускают значки и сувениры с надписью “nothing special”.

– Какой милый бизнес.

– Но тут правда ничего нет. Только литовские супермаркеты и “Swedbank”.

– Да, – подтвердил Юра. – Латвия это филиал “Swedbank”.

– Ну, всяко лучше, чем Сбербанк.

Мы свернули в парк на берегу канала. У воды стоял блестящий металлический “Puškins”, бомба русской поэзии в независимом сердце Латвии. Мы не могли отказать себе в удовольствии цитирования.

– Я-с памятник-с себе-с воздвиг-с нерукотворный-с, – продекламировал Юра.

– Я-с помню-с чудное-с мгновенье-с. Передо-с мной-с явилась-с ты-с, – подхватил я.

Мы вдвоём легли на брусчатку к ногам Пушкинса и посмотрели в небо. Почти сразу начался дождь. Мы встали. Юра с ученицей (узнать бы её точное имя!) открыли зонты, которые всегда носят с собой опытные рижане. Мне было нечего открывать, я просто нахохлился. Мой друг сказал, что ему не мокро, и предложил свой зонт. Ванда или Вита тоже готова была пожертвовать собой. После неспешного обсуждения всех вариантов мы решили соединить зонты и прогуливаться по-над речкой, обнявшись, глядя на разноцветные мостики, мерцающие с каменного испода мягким неоновым светом.

Отблески на воде напомнили мне озеро горных духов и тамошние видения. Я спросил Юру, что он думает о картине Гуркина. Нормальная картина, ответил Юра, а что тут ещё думать? Пейзажист он был хороший, людей рисовать особо не умел, поэтому рисовал духов – всё равно их не видно.

– А я знаю это место, – сказала наша девушка. – Там есть вход вниз, где сидит подземное правительство.

– Она специалист по Шамбале, – улыбнулся Юра. – Знает все входы и выходы.

– Но это правда! Рерих видел эти порталы.

Как я мог забыть о Рерихе! Путешествуя по Алтаю и Гималаям, Николай Константинович лез во все дыры земные в поисках мистического андеграунда. Старовер Варфоломей Атаманов из Уймонской долины показал Рериху бу́гор (огромный камень), под который в XVIII веке “ушла чудь” (коренное население, узнавшее о том, что русские идут). Чекисты, сопровождавшие художника в поездке, взяли историю на карандаш. Наверное, тогда и родилась дурацкая легенда о туннеле в Индию, за который потом многих посадили. Старика Атаманова услали на вечную жизнь в ледяной Нарым. Но Рерих не виноват. Чекистов ему дали в нагрузку, иначе экспедиция бы не состоялась.

Словоохотливые проводники рассказывали путешественникам истории о странных людях, которые иногда появляются на базаре с древними монетами, и никто из торговцев не может вспомнить, когда здесь пользовались такими деньгами. Стояло лето 1926 года. Из эмиграции вернулся Григорий Гуркин. Об этом наверняка судачили на базарах, и Рерих, конечно, был в курсе. Какое совпадение! Два выпускника императорской академии художеств в одной жопе мира. Уверен, им было о чём поговорить.

Юра посмотрел на часы.

– Пора двигать, – сказал он. – Концерты у нас начинаются вовремя, не то что у вас, в России.

Мы покинули парк и оказались на деревянной улице XIX века. Словно в сказке Андерсена про волшебные калоши. Только что была современность, световое шоу над рекой, дизайнерские трамваи из Голландии, флаги Евросоюза. А потом – шаг за угол, и нога утопает в луже под одиноким фонарём. Вокруг – тёмные тихие деревяшки. Совсем как в России, где-нибудь в Вологде или Томске… Только у нас эти покосившиеся объекты культурного наследия украшены кудрявыми наличниками, на которые принято смотреть с умилением. А вот коренные жители Латвии – чухонцы – всегда тихо ненавидели деревянную резьбу на своих фасадах, казавшуюся им отвратительной, словно татуировка каторжника из Сибири.

В 1918 году, как только страны Балтии обрели свою первую независимость, рижские домовладельцы с удовольствием уничтожили эти символы русско-имперского ига. Прямо вышли с топорами и порубили на куски. Кто бы мог подумать, что наличники способны вызывать такие эмоции.

В конце улицы находился клуб. Билет на концерт стоил 5 евро. Мы прошли за полцены, как люди искусства. Переступив порог, разулись – в таких местах принято ходить босиком. По полу разбросаны тибетские коврики и тюфяки из “Икеи”. В углу – низкий столик со стаканчиками зелёного чая и блюдом аюрведических конфет на закуску.

Индус был очень маленьким, а ситар – очень большим, словно музыкальный станок для производства заунывных мелодий. Церемонно поклонившись, музыкант уселся за инструмент и почти исчез из вида, осталась только его голова и коричневые пальцы на струнах.

Он извлёк первую ноту – и дал ей повисеть в воздухе какое-то время, не меньше минуты. Стало ясно, что на быстрое завершение концерта рассчитывать не стоит, что это будет долго-долго, как великая ночь Шивы, и скорее ангел шёлковым платком протрёт дыру в железной стене, чем иссякнут звуки в ситаре. Я начал понимать, что чувствует кобра в душном мешке факира. Мне казалось, мы уже никогда не проснёмся. Нет, музыка была неплохая, – просто бесчеловечная, как всё божественное. Время превратилось в пряный дым благовонных палочек. Под мышкой у меня посапывала Вита или Ванда. Было уже не важно, кого из нас как зовут – случайный набор звуков, всё равно что придумывать имена для балтийских волн, которые море выкидывает на плоский берег, словно карты. Вот почему у Будды такой покер-фейс: он знал, что команда сансары продует в казино нирваны, и всегда ставил на зеро.

Но и это был ещё не конец, а только первая часть выступления. С поклоном индус пригласил на сцену Юру, и они вдвоём принялись заново творить вселенную с помощью ритма. Своими большими ладонями мой друг яростно молотил по белой коже бубна. Крохотные пальчики индуса порхали над струнами, как бешеные светлячки. Это был настоящий исконный мухоморный арийский рок-н-ролл.

Моя спутница по музыкальному трипу широко открыла глаза и прошептала: хочу танцевать. Легко вскочила на ноги и закружилась вокруг своей оси на кончике большого пальца. Её руки мелькали над головой с такой скоростью, что можно было насчитать не менее четырёх, а спина выгибалась, как парус в бурю. Когда я в детстве смотрел по телевизору “Лебединое озеро”, меня интересовал вопрос: почему балерины не падают? И вот прилетел ответ – вместе с магическим ветром, который защищал танцовщицу от пошлого земного тяготения.

Её бёдра вдруг развернулись веером, и танец, утратив сходство с классическим балетом, превратился в какое-то камлание. По-хулигански высунув язык, она поставила ногу мне на грудь, словно я был безжизненным чучелом, бутафорией для шаманского ритуала. Голая пятка ввинтилась в моё солнечное сплетение, не давая вздохнуть. Устрашающая женская сущность раскачивалась надо мной, и только сейчас я разглядел гирлянду черепов на её шарфике из кашмирского шёлка.

Юра, старый рок-н-ролльщик, держал ритм идеально. Индус запиливал какие-то невероятные рифы. Нога на моей груди то усиливала, то ослабляла нажатие, приучая дышать в такт её движениям. Никогда ещё не приходилось мне танцевать в горизонтальном положении, я даже не думал, что такое возможно. Но, как только перестаёшь думать, возможностей становится неизмеримо больше. Наш контакт был полным, слияние тел гармоничным, страдание – подлинным, аплодисменты публики – заслуженными. Когда всё закончилось, я чувствовал себя выжатым лимоном, пустым кокосом, шкуркой киви. Моя партнёрша протянула мне руку, помогая встать.

– Прости. Я не очень тебя помяла?

– Что ты! Это был божественный массаж чакр.

Я приобнял её за талию, она склонила голову ко мне на плечо и сказала:

– Познакомься. Мой муж.

На пороге топтался, не желая разуваться, высокий бородатый викинг с пенковой трубкой в зубах и пивным животиком. Его появление не было обломом – скорее примером непознаваемости женской души. Тем более, что внешность обманчива. Викинг оказался евреем и эрудитом.

– Иосиф, – представился он и, узнав, что имеет дело с писателем, тут же угостил литературным анекдотом.

– В первой пьесе, написанной по-латышски в конце XVIII века, есть персонаж еврейской национальности. Разумеется, он держит кабак. Главный герой, напившись в кабаке, блюёт на улице с жалобным криком “jabionnamat!”. Мне кажется, мало какая литература может похвастать таким высоким стартом.

Иосиф хотел подбросить нас с Юрой до улицы Экспорта на своём “Grand Cherokee” чёрного цвета, но мы отказались.

– Прогуляемся, – сказали мы. – Подышим тишиной.

– Спокойной ночи, – улыбнулась жена Иосифа и дважды поцеловала воздух у кончика моего носа.

– Странная девушка, – сказал я, когда красные огоньки машины исчезли за поворотом.

– Она хорошая, – ответил Юра. – Просто пять лет назад у неё обнаружили рак мозга. Врачи сказали, что слишком поздно делать операцию. Даже немцы побоялись её резать. И тогда она уехала в Индию. Ей шепнули об одном ашраме, где решают такие проблемы. Четыре недели она сидела в маленькой комнате без окон, получая чашку риса в день. Её заставляли медитировать и танцевать, так и сказали: танцуй, чтобы отпугнуть демонов смерти. Через месяц к ней явился гуру, с которым она заключила договор: болезнь забирают, взамен нужно открыть в Риге “индийский культурный центр”, а на самом деле – представительство ашрама. Каждый год оттуда приезжают монахи, устраивают сбор пожертвований, проводят пуджи…

– Что значит “забирают болезнь”?

– Обманывают смерть. Очень дорогая услуга.

– А как её зовут?

Юра посмотрел на меня с удивлением.

– Вита. То есть, я хотел сказать, Ванда. Тьфу ты, чёрт, запутал меня.

Утром мы пошли на рынок выпить пива, и мой друг подарил мне буханку рижского хлеба, чёрного, как безлунная зимняя ночь на Балтике, с тмином и кориандром. Такого, сказал он, нет нигде.

Это было как в сказке – хлеб в дорогу. Оставалось только подпоясаться, что я и сделал.

Юра проводил меня в аэропорт, где исполнил “Прощание славянки” на диджериду. Я отбивал ритм ногами. Иностранные туристы снимали наш дуэт на видео. Мы обнялись, и я, окрылённый, пошёл на посадку, но уже перед самолётом меня цапнул за локоть салатовый эйрболтик, пожелавший взвесить рюкзак у меня за плечами. Оказалось, что моя ручная кладь тянет на килограмм больше, чем позволяют условия билета. Это был хлеб. “Вы можете его съесть, если не хотите доплатить”, – сказал эйрболтик по-русски. Я подвинул буханку в его сторону: угощайтесь.

До сих пор не могу простить себе лёгкости, с которой оставил подарок. Три года спустя Юра умер от рака в разгар ковидного безумия, когда границы закрылись, и путешествие в Индию стало невозможно. Хотя сомневаюсь, чтобы он согласился поехать к хитромудрому гуру. Обманывать было не в его правилах.

Всё больше мёртвых вокруг. Иногда бывает так странно, что я до сих пор отражаюсь в зеркалах.

“В жопу твоего Иисуса!” – закричал лиловый пассажир.

Впрочем, обо всём по порядку.

Инга написала, что не поедет встречать меня в Шарль де Голль, будет ждать на Северном вокзале, и прислала инструкцию, как туда добраться.

Серая, давно не мытая электричка ReR своим угловатым дизайном напоминала стимпанковский бронепоезд с беженцами из третьего мира, где так тяжело без гражданских свобод и быстрого интернета, что приходится сваливать в Париж. И это ужасно! Потеряв родину, бедные люди не видят смысла платить за вход в метро, и скачут через турникеты, как саранча.

Понаблюдав, отдыхая на скамейке, за бодрыми цветными прыгунами, я решил, что тоже так могу. Но переоценил свои способности: физподготовки не хватило, в прыжке зашиб колено и напоролся животом на вертушку, как медведь на рогатину.

Беженцы из третьего мира глядели на меня свысока.

Зато бесплатно доехал до Гар дю Нор, сэкономив 11 евро. Инга сказала, что это большая удача, вообще-то контролёры лютуют именно в начале месяца, когда граждане забывают или жмотятся продлить свой проездной билет Navigo.

На станции “Сталинград” в вагон зашёл молодой африканец с мегафоном на груди и начал толкать телегу явно религиозного содержания, судя по тому, как часто повторялось в его речи слово “Жезю”, то есть – Иисус. Это я понял. Остальное перевела Инга:

– Он говорит, что только Иисус может построить во Франции справедливое общество, где не будет угнетения. Тут все левые. Даже христианские проповедники из Сенегала.

– Откуда ты знаешь, что он из Сенегала?

– За двадцать лет я научилась различать местные акценты. Этот, с мегафоном, почти 100 % сенегалец. А тот, который сейчас кричит мне в ухо, скорее всего из Камеруна.

Я обернулся и увидел лицо, искажённое ненавистью, словно баклажан на гриле. Предполагаемый камерунец во весь голос обкладывал проповедника страшными хуями. Казалось, что он имеет к христианству какие-то глубоко личные претензии. Возможно, даже считает христианского бога ответственным за католический разврат в Экваториальной Африке и липкие действия педофила в рясе, который после заката увлекал кудрявого мальчика под пальму, чтобы угостить бледным бананом.

– Он говорит: “Заткни пасть, а своего Иисуса засунь себе в жопу”, – сообщила Инга.

Дальше было и так понятно – оба повторяли одно и тоже.

– Иисус добр и справедлив.

– В жопу Иисуса!

– Иисус приведёт нас к коммунизму.

– Заткни пасть!

– Иисус защитит наши права.

– В жопу!

– Иисус…

– В жопу!

Я ожидал драматического развития конфликта – махача, пиздюлей, кровянки. Но напрасно. Это было чисто французское кино, в котором только говорят. У них ведь свобода слова, и никто не обязан отвечать за базар. Paroles, paroles… Парни поорали пару остановок, и оба сошли на Crimee, на ходу перекидываясь репликами, выкрикивая их в одном ритме, словно два брата-рэпера, Christos и Antichrist, разминающиеся перед баттлом.

– Красиво! – сказал я.

– Ага, – зевнула Инга.

Она предложила миновать ближайшую к её дому остановку и прокатиться до парка Ла-Виллет, откуда мы совершим вечерний променад вдоль канала Урк, мимо бывшей скотобойни, переделанной в развлекательный центр, мимо узкоколейки “La petite ceinture”, заброшенной лет 90 назад, и того места, где слепая девушка вышла из такси в бессмертном фильме “Ночь на Земле”.

После этого, сказала Инга, придя домой, мы откроем “Plan de Dieu” – План Господа из долины Роны, которое, помнишь, мы собирались выпить той зимой, когда ты с друзьями приезжал читать стихи в клубе “ДаНет”? Конечно, помню, ответил я, это был зимняя сессия кругосветного фестиваля Пляс Нигде. А план божий я случайно разбил о стену в еврейском квартале. Совершенно верно, в Марэ. У тебя хорошая память. Такое разве забудешь? Это место является моей личной Стеной Плача.

Да, ты так огорчился, что мы пошли утешаться в булочную за углом, где пекли самые вкусные претцели на свете. Я только ими и согревалась в свою первую парижскую зиму, когда была неопытной съёмщицей жилья и арендовала квартиру в историческом центре, со средневековыми удобствами, без отопления. Булочная два года как закрылась, и клуб тоже. Всё очень быстро меняется, хотя на самом деле – никаких перемен.

– Ты грустишь?

– Что ты! Я еду в Индию! Какая может быть грусть?

Она застенчиво крикнула в небо: “Я еду в Индию!”

Два пьяницы, сидящих над каналом, помахали нам бутылкой и косячком. Мол, присоединяйтесь.

Курение травы в общественных местах – древняя традиция Ла-Виллет. Когда в ХХ веке хиппи, словно цыгане, разбили в парке свой табор, наркотики были местной валютой. Полиция была бессильна. Как сказал, уходя в отставку, глава жандармерии девятнадцатого округа: бесполезно винтить волосатых – они давно сорвались с резьбы.

Шли годы. Жандармы рождались и умирали. А конопляный ветер свободы гулял над парком, и счастливые люди танцевали рок-н-ролл от кольцевой дороги до площади Сталинград.

Некоторое время казалось, что пипл победил, и веселью не будет конца. Но городские власти всё-таки нашли способ прикончить этот moveable fest. По счастливым людям ударили массовой культурой. За бешеные деньги в Ла-Виллет отгрохали филармонию и Дворец техники с аттракционами.

Эта репрессивная мера оказалась более эффективной, чем полицейские рейды. Тусовка в ужасе рассеялась, когда в парк повалили отдыхающие с детьми и сосисками. Затем подтянулись любители ЗОЖа, которых привлекли новые беговые дорожки и бесплатные тренажёры. Сейчас на берегу канала бегунов от инфаркта гораздо больше, чем пьяниц и торчков. Да и тех половина – иностранцы из хостела у Крымского моста.

– Я ещё застала очаги сопротивления в конце нулевых, – вспоминала Инга. – Странные люди тусовались в тёмных аллеях. Но потом их оттеснили в резервацию, – она указала на уродливый барак-самострой за высоким забором с колючей проволокой, притулившийся у насыпи “La petite ceinture”.

Со двора доносилось позвякивание цепи и глухой астматический кашель большой собаки. Всё это напоминало декорацию к постановке “Колымских рассказов” в модном театре. Сходство усиливал висящий на заборе плакат с красной звездой.

– Я же говорю, здесь все левые. Даже наркоторговцы.

Инга рассказала историю своей подруги Селин, француженки, которая несколько лет назад нашла своё счастье в объятиях чилийца по имени Сальвадор. Сын богатых родителей, он мечтал построить в пустыне Атакама город философов и поэтов. С названием он не определился: Ницшебург или Заратустровиль? Главное, что это перевернёт мир. Сколько гениев теряют веру в себя из-за того, что им приходится работать. Или ещё хуже – искать работу, продавая талант за копейки. Так пускай миллиардеры подавятся своими миллиардами. Мы превратим их в ничто, когда совершим переоценку всех ценностей в интеллектуальных кузницах нашего прекрасного города, свободные люди будущего.

Сальвадор заводил Селин возвышенными речами. К тому же он был красив. Но в 2014 году на биржах Южного полушария упали какие-то акции, и родители перестали оплачивать парижскую жизнь мечтателя. Пришлось ему вернуться в Сантьяго. Оставшись одна, Селин увлеклась каннабисом. У неё появился дилер, чрезвычайно похожий на Льва Троцкого, с такой же львиной гривой, в круглых очках и кожаной куртке. Вне всякого сомнения, он много работал над своим имиджем, ведь настоящую комиссарскую кожу двадцатых годов найдёшь не во всяком секонд-хенде. Когда “Троцкий” встречался с Селин в парке, в руках у него была газета “Lutte ouvrière”, а в газете – пакетик с марихуаной.

– Что это такое, “Lutte ouvrière”?

– “Борьба трудящихся”. Очень левое издание и очень забавное. Из любопытства я прочла один номер. В редакционной статье говорилось: когда мы придём к власти, буржуи побегут из Парижа, и пламя народного гнева будет лизать им пятки.

– Похоже, что лучшую травку редакция оставляет себе.

– А с другой стороны, во Франции действительно построен социализм.

– Как в СССР?

– Гораздо лучше.

– Кто его построил?

– Государство.

– Зачем?

– По требованию трудящихся.

– Мало ли чего они потребуют.

– Понимаешь, их интересы представляют хорошие ораторы, которые ловко складывают слова. А французы воспитаны с уважением к Логосу. Здесь философов приглашают в самые популярные телепередачи, чтобы они поделились мыслями о том, как нам жить дальше.

– И что они говорят?

– Предсказывают колляпс.

– Колляпс?

– Который ожидает Европу в ближайшем будущем.

– Всю Европу?

– Так говорят философы.

– И Францию тоже?

– Францию в первую очередь.

– Поэтому ты едешь в Индию?

– Не знаю. Я ведь не вся Европа. Просто хочется, чтобы мудрые йоги наполнили мою жизнь смыслом.

– Остерегайся подделок. В Индии запросто могут подсунуть какую-нибудь фигню вместо смысла жизни.

– Спасибо, что предупредил. А вот и мой подъезд.

Мы стояли перед шестиэтажным домом на набережной, неподалёку от Крымского моста, театрально подсвеченного разноцветными прожекторами. В данный момент мост пересекала очень длинная семья хасидов – бородатый отец в высокой меховой шапке, мать в чёрном, мальчики в шляпах, некрасиво одетые девочки с большими печальными глазами.

– Мне их так жалко, – сказала Инга. – Когда вижу хасидских девочек на субботней прогулке, сразу вспоминаю советское детство, школьные платья и толстые серые колготки. Но ты ещё на них насмотришься. Сейчас запоминай цифры. Чтобы попасть в подъезд, нужно открыть две двери, и на каждой свой кодовый замок.

Я ничего не запомнил. До отъезда Инги оставалось несколько дней. Необязательно напрягать мозг прямо сейчас. Тем более что информация поступает непрерывным потоком.

– Обрати внимание, – рассказывала Инга. – В лифте нет кнопки с цифрой 1. Первый этаж называется “rez de chaussée”. Видишь, тут написано RC?

– А я подумал, что это значит Розенкрейцеры.

– Кто?.. Ах да, теория заговора. Розенкрейцеры, масоны… Кстати, этой весной я была в масонской ложе.

– На вечеринке?

– Почти. Здесь устраивают… Как правильно сказать по-русски? Ночь музеев или ночь в музеях? Когда можешь абсолютно бесплатно посещать все городские музеи. В программе была масонская ложа “Le Grand Orient” – “Великий Восток”, и я подумала: ну, когда ещё я попаду к этим необыкновенным людям, которые тайно управляют миром… Они оказались очень милыми, провели экскурсию, объяснили значение символов и даже инсценировали обряд посвящения…

– О, господи!

– Точно! Нас ждёт “План Господа”. А ехать нам на четвёртый этаж.

Когда двери лифта открылись, я увидел коридор с идеально ровной ковровой дорожкой охряного цвета, ряд одинаковых коричневых дверей без номеров по правую руку и двух девиц в коротких юбках, сидящих на полу с тремя бутылками шампанского.

– Здрасьте! – сказал я.

– Bonsoir, mademoiselles! – поправила меня Инга и вежливо спросила у девиц, не нужна ли им помощь. Те в ответ затараторили, хихикая и указывая на дверь ближайшей к лифту квартиры.

Они там хорошо проводили время со своим другом, потом закончилось горючее, и девочки побежали за добавкой, вернулись, стучат уже десять минут, но парень не открывает, уснул, наверное, вряд ли помер, в любом случае, им хочется продолжения банкета, можно ли перелезть к нему через ваш балкон?

Инга ответила, что это очень романтично, и балкон, разумеется, в их полном распоряжении, только пусть будут осторожны, четвёртый этаж всё-таки. По-нашему, даже пятый, подумал я, входя в квартиру. Нет-нет, не разувайтесь! – разрешила Инга, и мы протопали на балкон, разделённый перегородкой из матового стекла, за которой находилось логово месье, уснувшего в ожидании шампанского.

Перемахнуть туда ничего не стоило, но девушки, хоть и пьяненькие, испугались высоты. Они глянули вниз – и сказали “merde!”. Тогда Инга вызвалась сама перелезть на ту сторону и разбудить их дорогого друга. Но я воспротивился этой идее – как поэт и прозаик. “Je fais ça” – воскликнул я, ударяя себя в грудь на манер Кинг-Конга. “C’est moi qui le fais” – поправила Инга. Но девушки отлично меня поняли, и авансом расцеловали с обеих сторон лица.

Перекинув ногу через перила, я ступил на чужую территорию. В комнате горел свет, через стекло просматривалось тело на диване в состоянии отключки.

Я постучал по стеклу, сначала деликатно, затем сильнее, и только сейчас задумался: а что я ему скажу? Как объясню на бедном неродном языке эту деликатную ситуацию? “Моя – друг, твоя девушка – дверь тук-тук”? Так ведь можно до инфаркта довести человека. Представьте себя французом под градусом, вы внезапно просыпаетесь, а на балконе у вас – русский мужик.

В этот момент я как раз достучался до спящего, он открыл глаза, увидел моё лицо на фоне вечернего сумрака и упал с дивана. Чтобы как-то разрядить обстановку, я крикнул по-английски: “Don’t worry, sir! It’s not a robbery! The reason of my unexpected appearance is the promise made by me to two young and beautiful ladies which are eagerly waiting for your arousal behind the door”.

К сожалению, хозяин квартиры не дослушал мою речь до конца, а прямо как был, на четвереньках, бросился в соседнее помещение – маленькую кухню, окно которой тоже выходило на балкон.

Мне стало немного тревожно. А вдруг у него там пистолет или старое ружьё? И что тогда? Прыгать за борт? Внизу, как я успел заметить, разбиты клумбы с фиалками, которые смягчат падение, но всё же – четвёртый этаж, по-русски даже пятый… вывих или перелом чего-нибудь гарантирован. И это самый идиотский сценарий, который можно придумать для начала новой жизни.

Свет в кухне хозяин квартиры не зажёг, но его силуэт контрастно выделялся на фоне белого кафеля на стене. Повернувшись ко мне спиной, он что-то торопливо искал в правом ящике кухонного стола. Было непонятно – пора уже кидаться вниз или подождать немного? Разумеется, можно вернуться в квартиру Инги через балкон, формально дело сделано, клиент пробуждён, а теперь сами его разоружайте и успокаивайте. Но безопасное отступление выглядело расчётливым малодушием. Что, если это сам город через подставных лиц вызывает меня на поединок в день прибытия? Уклоняться от вызова – против правил, и вообще нарушение традиции. Русский поэт на дуэли с французом – такая старая тема.

Кстати, на балконе валяются скандинавские палки. Очень кстати. Они прекрасно подходят для того, чтобы тыкать в лицо противника и ослепить кого угодно, хоть циклопа.

Именно в этот момент месье за стеклом нашёл то, что искал, и повернулся ко мне с угрожающим сабельным замахом, сжимая в руке большую поварёшку.

– Лё порт! – крикнул я, указывая в сторону входной двери.

– Ля порт! – поправила меня Инга из-за перегородки.

– Неважно. Скажи его тёлкам, чтобы постучались к нему.

Услышав в коридоре голоса подружек, парень метнулся к двери и отщёлкнул замок. Девицы вбежали, цокая каблуками, как цирковые лошадки, пристыдили своего собутыльника и запустили меня внутрь, где я получил от них ещё одну порцию жарких безе с перегаром. Сонно моргающий Жан (или Поль?) говорил, что он очень дезоле́ – страшно извиняется, однако поварёшку из рук не выпускал, должно быть, рефлекторно. Девушки предлагали остаться и выпить, но я откланялся и покинул квартиру традиционным способом, через дверь, чтобы триумфально вернуться к Инге, которая успела открыть Госплан и аранжировать сырную тарелку. Аромат неподдельного “Côtes du Rhône” и запрещённого в России козьего сыра довели меня почти до слёз. Я хотел поднять тост за ностальгию по настоящему, но решил не умничать и скромно предложил:

– За встречу!

Мы чокнулись, я выпил залпом, Инга пригубила свой бокал, мы немного поболтали о родине и старых друзьях, и я вновь потянулся к бутылке, когда из соседней квартиры донеслись выразительные девичьи стоны.

– Пока вы там сражались на балконе, мне рассказали пикантный факт из личной жизни моего соседа. Оказывается, он умеет связывать женщин таким способом, что оргазм наступает неизбежно, – прокомментировала Инга.

– Вот оно что. Моряк, наверное.

Мы ещё немного посидели, потом Инга сказала, что ей нужно проверить почту, и я тоже решил проверить почту.

Меня ожидало письмо от мистера Фарба, который наконец-то собрался рассказать всё, что помнил, о своём новосибирском турне сорокалетней давности.

Новосибирск. Июнь 1977 года.

Первые образы города: памятник Ленина на площади, портрет Ленина в холле гостиницы, скрипучий паркет, азиатка-уборщица в синем халате что-то громко напевает на родном языке под аккомпанемент пылесоса, который тянет за хобот по коридору, по красной ковровой дорожке.

Было восемь или девять часов утра. Их только что привезли из аэропорта. Очень хотелось спать после красноглазого рейса. Когда летишь на Восток, ночь съедается разницей во времени.

Он принял душ и стоял посреди своего номера в круге утреннего солнца на полу, вытираясь жёстким вафельным полотенцем, слушая песню уборщицы. Мурашки бегали по коже от низких гортанных звуков её голоса, и пылесос подвывал, как электрический пёс.

С тех пор при слове Novosibirsk память извлекает из фонотеки эту мелодию. Он так и не узнал, к какому народу принадлежала женщина, и о чём была песня. Служащие отеля не говорили по-английски, страшно боялись своих постояльцев и впадали в транс, если к ним обращались с вопросом.

Затем наступили дни суеты: монтаж экспозиции, открытие выставки, речи местных коммунистических боссов, похожих на республиканцев, которые бросили заниматься спортом и начали есть нездоровую пищу.

Речи были длинными, плюс перевод этой ахинеи. Снаружи ожидал народ, выстроившийся вдоль улицы в терпеливую очередь. Полароид-шоу имело огромный, хотя и бесшумный, успех. На выставке дежурила полиция, и люди вели себя очень сдержанно, никто не хлопал.

Памятная встреча случилась на третий или четвёртый день работы, когда он заметил в толпе, окружавшей подиум, девочку с длинными косами и серыми глазами в пол-лица. Он почему-то сразу подумал, что её портрет отлично ляжет на обложку его будущей книги. Смелый взгляд, короткий сарафан, веснушчатые загорелые плечи. Он попросил девочку подняться к нему. Ей было лет 13–14. По лесенке она взошла с достоинством модели. “Do you speak English?” – “Yes, I do”. Он велел ей встать у белой стены и долго рассматривал её лицо через видоискатель, ожидая, когда она успокоится и, может быть, даже улыбнётся. Но сибирская нимфетка оставалась серьёзной. Тогда он нажал на спуск. Вытащил из камеры фотобумагу, на которой проявлялось изображение, взмахнул рукой…

– A small miracle for you!

– Thank you, mister… what is your name?

– Call me Nat.

– Thank you, Nat!

Он думал, что, получив снимок, девочка скромно уйдёт, растворится в толпе. Портрет удался, больше от неё ничего не требовалось.

Но она продолжала стоять перед ним, переводя взгляд с фотографа на фотографию. Хочешь, чтобы я подписал? Да, конечно. И ещё кое-что: я хочу попробовать настоящую американскую еду! Вы пригласите меня на ланч? От неожиданности он стушевался и пообещал это устроить. Девочка протянула ему бумажку с номером телефона и сказала, что будет ждать, очень-очень, и улыбнулась. В её взгляде промелькнули быстрые весёлые чёртики. По сравнению с этим выражением лица снимок, который он только что сделал, был полным дерьмом. Но для тех, кто не видел её улыбки, портрет сойдёт за шедевр.

К сожалению, Натан забыл, как звали юную красотку. Он позвонил ей в пятницу вечером и пригласил на следующий день (1 pm) в спецстоловую, где кормили американскую делегацию, сознавая, что КГБ и ЦРУ будут пристально наблюдать за их ланчем.

Так что на всякий случай он позвал своего помощника Джона составить ему компанию. Джон бегло говорил по-русски, хотя не имел, в отличие от Натана, русских корней и был стопроцентным американцем – задорная улыбка скаута, университетский диплом, будущее в кармане. Любовь к России Джону привил его отец, знаменитый Джозеф Байерли, наверное, единственный на свете дважды ветеран Второй мировой войны. В 1944-м, высаживаясь в Нормандии с парашютом, Джозеф подвернул ногу и попал в немецкий плен, откуда сумел бежать, и пробрался через всю Германию на Восток, навстречу Красной армии, которая приняла его как родного и зачислила в свои ряды танкистом-пулемётчиком. С точки зрения советского командования мистер Байерли появился очень кстати – на балансе дивизии был американский танк “Шерман”, и никто не мог прочитать инструкцию по эксплуатации.

Этой историей и другими анекдотами Натан с Джоном развлекали девочку с косами (между собой они прозвали её Pigtails), ожидая, когда официант (с военной выправкой) сервирует “real American food”: булочку с котлетой, картошку фри и кока-колу.

Всё это угощение их очаровательная гостья смела, как цунами. Она буквально ела за троих и, прикончив порцию Джона, сочла нужным сделать заявление:

– Обычно я не употребляю так много пищи, но это мой единственный шанс.

Чувствительный Джон чуть не разрыдался. Его лицо потемнело, как будто в этот момент он дал себе клятву бороться с коммунизмом до тех пор, пока все русские дети не получат сочный бигмак. Тридцать лет спустя его дипломатическая карьера увенчалась должностью посла США в России, и он лично смог убедиться в том, что поставленная задача выполнена.

После того как официант унёс тарелки, девочка попрощалась с американцами за руку, сказала, что всё было очень вкусно, и добавила, что будет рада, если Натан позвонит ей снова. Тогда она покажет ему свои рисунки. Она ведь художник, все говорят, что у неё талант, и в будущем она обязательно прославится. Поэтому ей хотелось бы подарить Натану рисунок – в качестве платы за ланч. Лет через двадцать он сможет продать его за большие деньги. Это выгодное предложение. Девочка рассмеялась, давая понять, что шутит. Кажется, помимо ланча Pigtails рассчитывала на настоящее американское свидание. Но он не позвонил, и никогда её больше не видел. Хотя вспоминает. Интересно узнать, сложилась ли её карьера на рынке искусства?

В свободное время Натан выходил на главную улицу, которая называлась Krasny prospect, и тайно фотографировал прохожих “от бедра”, чтобы набрать как можно больше образов этого города, хотя его официально предупредили, что иностранцам уличная съёмка запрещена.

Вопреки названию проспект был серым. Единственное, что его оживляло, – алые прямоугольники транспарантов с белыми буквами, которые висели почти на каждом здании и напоминали издалека рекламу кока-колы.

Чем больше вылазок делал фотограф, тем больше находил в сибиряках сходства с американцами. Люди на улице вовсе не производили впечатления инопланетян, готовых растерзать homo sapiens за упаковку жвачки, как писали в “New York Times”. Женщины явно следили за модой и стремились одеваться красиво. (В конце концов, они даже сокрушили коммунизм, чтобы добиться своего.) Мужчины, более робкие создания, любили выпивку, футбол и автомобили. Подростки ходили в джинсах, слушали транзисторы и не мыли голову. Всё как в Америке (за исключением футбола).

У них было даже современное искусство. Натан вспоминал большую пьянку за городом, na dache у художника, рисовавшего несоветские картины – НЛО над колхозом, голых женщин с собаками, пьяных мужчин у памятника Ленину, искажённые фигуры и мрачное небо. Плохо говоривший по-английски художник сумел без переводчика ответить на вопрос, как ему позволяют делать такое. Он хлопнул фотографа по плечу и громко (русские всегда разговаривают с иностранцами, как с глухими) сказал: “Москва из фаревей. Мы далеко от Москвы. Летс дринк!”

После третьего стакана водки Натан вышел во двор и прилёг отдохнуть на траве у дома. Небо кружилось, земля раскачивалась. “Daleko ot Moskvy!” – крикнул он в небо, и звёзды подмигнули в ответ.

Пожалуй, больше всего Новосибирск напоминал американский Средний Запад, где живут простые серьёзные люди, которые настороженно относятся к приезжим и всему новому, но если вы поговорите с ними по душам на их языке, то они с вами подружатся и через десять минут скажут, что вы свой в доску, настоящий мужик, и всё прочее, что обычно говорят простые люди на любом языке.

Примерно так же он чувствовал себя в глубинке Канзаса или Айовы, где тоже нелегко разобрать слова, которые местные жители пережёвывают своими квадратными челюстями, однако смысл их речей всегда ясен.

Порой ему становилось неловко за свой нью-йоркский английский, в основном предназначенный для того, чтобы скрывать мысли говорящего.

В Сибири Натан понимал почти каждого, с кем встречался, за исключением коммунистов. Со всеми остальными языкового барьера не возникало. Случались даже чудеса дословного понимания, как на обратном пути, в аэропорту Шереметьево, где два офицера таможенной службы потрошили его чемоданы, и один со вздохом сказал другому: “Бесполезно! Нас опять наебали, эти плёнки уже на Западе”.

Прозорливый таможенник был прав: портреты сибиряков, украденные “Полароидом”, отправились в Америку с дипломатической почтой. Как ни старались чекисты воспрепятствовать вывозу негативов за границу, ничего у них не вышло. Обосрались…

Дочитав письмо, я подлил в бокал “plan de Dieu” и стал придумывать новые вопросы для старого фотографа.

Утром, пока мы готовили вегетарианский завтрак (кускус, гуакомоле, апельсиновый сок), Инга спросила, над чем я так долго работал прошлой ночью. Я рассказал ей о контрабанде фотоплёнок в Америку и выставке “The Russians” в Нью-Йорке, для которой Натан Фарб придумал слоган “Я хочу, чтобы вы полюбили этих людей”.

– Забавная история, – сказала Инга. – Чем она закончится? Ты напишешь о том, что было сорок лет назад, и всё?

– А что в этом плохого?

– Ничего. Но это прошлое, которое прошло. А людей, по себе знаю, волнует происходящее здесь и сейчас. Если бы я снималась у этого фотографа, прочитала твою статью и узнала, что он жив, то, наверное, захотела бы встретиться с ним ещё раз.

– Чтобы он сделал твой портрет сорок лет спустя?

– Лично мне пока не удалось прожить на свете так долго. Но эта мысль напрашивается.

– Машина времени?

– Вроде того.

– Возможность второй раз войти в ту же самую воду?

– Наверное, если тебе нужна философия.

– Но это же прекрасно. Ты гений!

Я обнял её за плечи.

– Вот только не надо меня сжимать, – попросила Инга. Она выросла в Эстонии, где бурные проявления чувств считаются мелким хулиганством.

Искренне глубоко и немедленно я раскаялся в своей неотёсанности. Моя подруга сказала, что всё ОК, просто через десять минут у неё рабочий сеанс связи с Украиной, нужно срочно доделывать сайт, заказчики торопят. Будет лучше, если я отправлюсь на самостоятельную прогулку, а когда она освободится после полудня, мы поедем на остров Ситэ, во Дворец правосудия.

– Ты хочешь меня засудить?

– Не бойся. Это всего лишь экскурсия. Надеюсь, что интересная.

Я кинул в рюкзак ноутбук и зарядку для телефона, вышел из дома и оказался на набережной, в гуще жизни. Чуть не попал под бегуна, который на своей законной беговой дорожке чувствовал себя вправе не сворачивать с пути истинного. Спасаясь от ЗОЖ-маньяка, я метнулся в сторону и налетел на трёх молодых парней с автоматами в пятнистой военной форме. Это были стражи чрезвычайного положения, введённого в городе после расстрела “Шарли Эбдо”. Они мирно стояли у парапета на берегу канала, уткнувшись в телефоны.

Парни что-то сказали. На всякий случай я ответил “мерси”, видимо, невпопад, автоматчики рассмеялись, и я в очередной раз поклялся, что буду учить французский, начиная с завтрашнего дня. Не то чтобы он мне совсем незнаком, но мой внутренний переводчик работает слишком нестабильно, включается и выключается, когда захочет.

Размышляя об этих причудах Логоса, затормозил в баре у Крымского моста. Чашка американо с рюмкой кальвадоса обошлись в 7 евро. Дороговато, но первое утро в Париже стоит аперитива. Даже если это десятое первое утро.

Запивая яблочный спиритус маленькими глотками кофе, я читал названия барж, пришвартованных вдоль берегов канала. Atalante, Aurore, Bérézina, Circé, Kali, Karma… Какой интересный список. На что они намекают, эти речные девы? Пришвартовались в Париже и стоят загадочно, как памятники непостоянству. Кокетливо покачиваются на волнах, когда мимо пыхтит работящий буксир или пролетает розовый катер пожарной охраны. Но волнение длится недолго, красавицы опять замирают, как спящие. Им снятся суровые матросы, которые войдут в их трюмы, заведут моторы и, отдав концы, возьмут курс на Атлантику – навстречу ветрам. …Merde!

А вот об этом я подумал зря. Теперь буду мучиться, испытывая укоры совести. Два месяца назад я обещал глянцевому журналу одной авиакомпании статью “Энциклопедия ветра”. Нехорошо получилось. Меня рекомендовали им как ответственного автора, который пишет быстро и модно. Условия завидные: пять тысяч знаков, по два рубля за знак, включая пробелы.

Думал, что схалтурю по-быстрому. Однако, усевшись за компьютер, ощутил в голове такую пустоту – любой буддист позавидует. В принципе, я знал, что писать надо легко и глупо, с энтузиазмом школьницы, пересказывающей Википедию. Но никак не мог переключить себя в этот регистр. Целый час потратил, тупо нажимая на пробел. Пять тысяч раз. Сгоряча хотел сохранить файл и отправить заказчикам, но постеснялся. Они могут подумать, что я совсем ку-ку на почве мании величия, а я ещё не совсем, и чувство ответственности во мне угасло не до конца, как крылья у страуса. Решено! Здесь и сейчас закрою свой кармический долг.

После кальвадоса работа над текстом заняла около пятнадцати минут.

Заметки на полях энциклопедии ветра

Тайфуны с ласковыми именами родились в Австралии в XIX веке. Их отцом был вспыльчивый антипод по имени Климент Рег (Clement Wragge), который предсказывал ураганы и мечтал о государственном финансировании. Но никак не мог его получить. Австралийский парламент упорно отклонял предложение мистера Рега выбрасывать деньги на ветер. Проект национального гидрометцентра казался парламентариям непозволительной роскошью.

После очередного отказа темпераментный метеоролог разгневался и начал присваивать разрушительным атмосферным явлениям имена депутатов, голосовавших против его проекта.

Месть учёного породила номенклатуру ураганов. В наши дни борьба за номинацию идёт нешуточная, как на “Оскаре”. Имена получают только те воздушные потоки, чья скорость превышает 65 км/ч. И это правильно! Имя надо заслужить. Силой или постоянством.

Идея Энциклопедии ветра носится в воздухе уже давно. Вот только нужен ли он кому-то, полный список движений воздуха, учитывая, что в каждой провинции свои ветра́?

Помор из Архангельска легко различит шалоник (зюйд-вест) и меж-лета-обедник (зюйд-зюйд-ост), узнает столбище – северный ветер на Онеге. Однако уже хилок – южный ветер на Волге – не интересен ему в практическом смысле.

Зато сколько поэзии в каждом названии! Имена ветров – это диалекты, на которых говорят духи атмосферы, когда спускаются на землю и встречаются с гениями места.

Кавалеры – усиление мистраля в конце марта – начале апреля на юге Франции, особенно в Монпелье…

Шамал – летний северо-западный ветер в Персидском заливе, который порывисто дует днём, но утихает ночью.

Леванти́но евро́с папага́йо муссо́ны бораччо

Звучит как заклинание демонов, у которых на совести немало корабликов, потопленных в Маре Ностра, или Понте Гостеприимном, или совсем уж в безымянных водах за Геркулесовыми столбами.

Только Зефиру велел провожать нас дыханьем попутным

Греки говорили: плавать необходимо, жить необязательно. И пускались в плавание, не зная, Ливийский флейтист с юга или Понтийский трубач с севера овладеет ими.

Мех развязали они. И вырвались ветры на волю.

Плачущих спутников вмиг ураган подхватил и понёс…

Через три тысячи лет после Гомера дворец ветров на острове Эола превратится у Джойса в редакционное сборище журналистов-сплетников:

“Просто смешно (думал Блюм-Одиссей), как эти газетчики готовы вилять, едва почуют, что ветер в другую сторону. Флюгера. И нашим, и вашим, не поймёшь, чему верить. Любая басня хороша, пока не расскажут следующую”.

Имена ветрам дают оставшиеся в живых мореходы. Историю пишут победители. В журналистике преуспевает тот, кто сумел угадать приближение бури, которую с нетерпением ждут читатели. Средства массовой информации давно уже превратились в средства массовых эмоций. Больше крови, больше перца! Штиль и безветрие – это скучно. Паруса висят. Люди ссорятся по пустякам. Каждый вспоминает, что он смертен, беден и одинок.

Только деньги любят покой и тишину.

Единственная в Европе страна без ветра, которую любители воздушных змеев так и называют: “No wind land”, – это Швейцария. Почему-то Женевское озеро не рождает своих баргузинов. Флаги не реют на башнях. Воздушный змей чуть-чуть приподнимается, словно эрекция старца, и шлёпается на землю.

Счёт слишком велик.

Первичное накопление капиталов, осевших в швейцарских банках, произошло в эпоху Великих географических открытий, когда мужественные корабелы подставляли свои паруса пассатам. По-русски это звучит романтично и одновременно как бы с вызовом. Пассаты! Пошёл ты!

Совсем иначе – у расчётливых англосаксов.

Когда корабль не приходит в определённый порт

ни в назначенный срок, ни позже,

Директор Компании произносит: “Чёрт!”,

Адмиралтейство: “Боже”.

“Наши” пассаты называются по-английски “trade wind” – торговый ветер. Плавали ведь не абы куда, а за пряностями, рабами и золотом. Романтика была им по барабану, этим обветренным капитанам, у которых ни один мускул на лице не дрожал при встрече с ревущими сороковыми. Только юнга нервно сглатывал, примостившись между капитанских ботфорт.

Ветра́ и течения определили контуры мировых империй. И, разумеется, люди, которые на всех парусах несли бремя белого человека в жаркие страны.

На берегу Гвинейского залива, в английской колонии Ниггерлэнд, летом было такое пекло, что надежда оставалась только на Доктора – прохладную смесь харматана и бриза, уносящую тропические миазмы.

Они лежат и бредят, и Доктора зовут…

Английский, испанский, арабский – три главных языка словаря ветров. У арабов они зафиксированы не только в лоциях, но и в кулинарных книгах.

Верблюдолюбивая цивилизация Магриба предписывает готовить разные блюда под дуновение разных ветров. В зимние Дни козы, когда на берег Туниса обрушиваются ледяные солёные шквалы с Севера, принято варить сдир – суп из манки, заправленный каперсами, чесноком, перцем и солёными лимонами. Сдиром также называют ветер, сдирающий пологи с бедуинских палаток.

Шерги – это горячий и сухой сирокко, дующий в Марокко. Он же – салат из сочной редиски и зелени, которым правоверные освежаются между намазом и сексом. Всё равно в такую погоду на улицу не выйдешь. Сиди дома, ешь, молись, люби.

Кто-то скажет: забыли китайцев! А ведь это они подарили нам тайфын – великий ветер, и фын-шуй – дизайнерскую философию “ветра и воды”. Добавим сюда маджонг – азартную помесь домино и покера. В этой игре четыре козырные масти – ветра́ основных направлений, главным из которых считается восточный. Согласно легенде, маджонгом развлекались пассажиры Ноева ковчега, а ветер во время плавания дул с Востока. Мазл тов! И тут китайцы всех переиграли.

“Лучше благородный муж, пускающий ветры, чем варвар, сочиняющий стихи”, – гласит поговорка времен династии Сунь.

Ничего хорошего не ждали от варваров и соседи китайцев, культурные островитяне с восточного бока Поднебесной империи. От вторжения монголов в XIII веке Японию спас Камикадзе – божественный ветер (– шен фын по-китайски).

Кажется, это был первый случай в истории, когда шторму присвоили имя.

Через шестьсот лет традицию самураев подхватил и продолжил обидчивый метеоролог Климент Рег.

Подписался псевдонимом Василий Ветров и отправил текст на мэйл редакции с извинениями за проволочку. Чувство исполненного долга взбодрило. Когда что-нибудь удаётся довести до конца, некоторое время кажется, что жизнь прекрасна. Следовало воспользоваться этими минутами эйфории для достижения новых горизонтов. Инга права. Polaroid-story только выиграет, если устроить в Новосибирске материализацию теней из прошлого. Решительно открыл мессенджер и написал Фарбу: “What do you think about revisiting Novosibirsk to find the people from 1977, and make their photos again? It seems to me that you could shame old Heraclitus by this action”.[5]

Здесь и сейчас идея выглядела сумасшедшей – сидя в Париже, зазывать в Сибирь незнакомого американского дедушку.

Мистер Фарб отреагировал мгновенно. Тогда я ещё не знал, что дедушки из Нью-Йорка быстры, как ветер. Ответ прилетел через несколько минут: “I love the idea, – писал фотограф. – I just need to know more. Who would be sponsoring this trip? I know my time in this earth is not forever so i try to be quite careful to put that time to good use”[6].

Коротко и ясно: если дело стоящее, и бюджет нормальный, то я в деле. Однако необходимость искать деньги для перемещения фотографа в пространстве повышала температуру безумия.

Я спросил у “Свободы”: не желает ли она финансировать поездку мистера Фарба из Америки в Сибирь? Она ответила: не могу при всём желании, время сейчас не то, сам знаешь – Трамп у руля, все ждут конца света, какие уж тут трансконтинентальные командировки? Ты просто доделай интервью и не морочь голову.

Ничего другого я и не ожидал. Хотя, казалось бы, зачем жадничать и экономить, если конец света всё равно не за горами? Но, как учит нас мифология, богатые люди отлично устраиваются и в загробном царстве.

А вот у меня после аперитива осталось три евро на неопределённое время. Отнести их, что ли, в церковь и поставить свечку за упокой этого обречённого мира?

На пороге заведения возник человек, одетый во всё розовое, от кроссовок до рюкзака. И ладно бы просто человек – молодой хасид в розовой кипе и с гроздьями розовых пейсов на румяных щеках. Он выглядел как законченная икона стиля. От его стройной фигуры веяло лучезарной андрогинностью. Я приветливо улыбнулся. Кроме нас двоих, в баре не было других посетителей. Он посмотрел на меня, как бы прикидывая: достаточно ли я кошерный чувак, чтобы иметь со мной разговор? Видимо, решил, что – недостаточно. Покачал разочарованно головой и упорхнул из дверного проёма, словно птица с насеста. Исчез, как в воздухе растаял. Я бы даже подумал, что он мне привиделся, если бы не голубая бумажка, выскользнувшая из розового кармана и опустившаяся на пол. Я присмотрелся – 20 евро, потрогал рукой – настоящие.

Допил остывший кофе одним глотком и выскочил на улицу, чтобы вернуть деньги. Но в зоне видимости не было ничего розового. Ни на мосту, ни в переулке за углом. Набережная просматривалась от Сталинграда на западе до того места, где слепая девушка вышла из такси в бессмертном фильме.

Некоторое время я вертелся, как флюгер, стараясь понять, куда девалось моё мимолётное видение. Даже в небо посмотрел – никого. Решил подождать. Вдруг он вернётся? Выкурил сигарету. Сфотографировал лебедей, которые кричали на глупых туристов, не догадавшихся принести хлеба. Потом Инга позвонила и сказала, что выходит из дома. Встречаемся через пять минут. Видно, не судьба рассеянному розовому получить назад свои деньги. Эта чудесная двадцатка повышает мои личные шансы на выживание в материальном мире. Не пойду сегодня в церковь. Когда ещё будет конец света…

– Поздравляю! – сказала Инга. – С такими способностями тебя не страшно оставлять в Париже одного. Кстати, я тоже видела цветного человека. Однажды по Риволи гулял юноша во всём голубом, похожий на небесного Дэвида Боуи.

– Значит, ангелы существуют?

– Не знаю. Я атеист, – она посмотрела на часы. – Нам пора. Через полчаса во Дворце правосудия будет одно уголовное дело, открытое для публики. Можно было бы взять напрокат велики, но тебе, наверное, трудно придётся с непривычки, кое-где велодорожки соединяются с полосой для автобусов. Так что поедем на метро.

Мы всё равно опоздали. Дворец правосудия напоминал осаждённую крепость, с автоматчиками и чек-пойнтом. Спасибо террористам за их оскорблённые чувства. Пройдя досмотр, мы оказались в лабиринте лестниц и бесконечно безлюдных коридоров. Спросить дорогу было не у кого. Лестницы, по которым мы поднимались, чудесным образом приводили на этаж ниже, как будто их спроектировал Эшер. Мы заблудились в кишечнике Фемиды и почти отчаялись, когда нас выручил молодой американец, студент из Бостона, который искал тот же самый зал, но имел при себе распечатанный на принтере план дворца.

Давно я не видел таких чётко простроенных молодых людей. В нём всё было прекрасно – и лицо, и узел галстука, и французский прононс. Как старый распиздяй, я немедленно проникся к нему уважением и завистью. Чем-то он напоминал сентиментального карьериста Джона из истории, рассказанной Фарбом. Можно было не сомневаться, что парень далеко пойдёт, сочетая в себе рациональное планирование с искренним человеколюбием. Заметив, что я потерял нить разворачивающейся перед нами юридической драмы, он взялся переводить на английский ход судебного заседания.

Дело, на которое мы так спешили, оказалось просто блеск. Судья была в кедах, подсудимые – в дредах. Два дебиловатого вида юноши, ровесники века, устроившие подпольный бордель на квартире своего приятеля-инвалида. Они приводили туда девиц с клиентами – и обещали своему другу с ограниченными возможностями 100 евро в неделю за содержание притона и минет в придачу. Через месяц хозяин дома инвалидов потребовал денег и секса. Но подсудимые сказали ему сидеть тихо, кончать в кулак и не вякать. Иначе они его убьют. Парень, однако, не испугался и покатил на своей коляске в полицию, где его сразу признали невинной жертвой. Это показалось мне странным – разве он не был соучастником, предоставляя хату для коммерческого секса?

Будущий юрист из Бостона объяснил, что по закону – всё норм, денег парень не получил, к тому же доносчик – лучший друг правосудия. А если в придачу инвалид, то вообще – почти святой.

Надо же, как везёт некоторым гопникам – даже судят их не где-нибудь, а на острове Ситэ, словно каких-нибудь тамплиеров. Я спросил у Инги:

– Почему так?

– Наверное, по месту жительства, – предположила она.

Вот что значит – хорошая карма.

Далее мы выслушали забавный диалог между судьёй и одним из обвиняемых, который в свободное от сутенёрства время работал младшим воспитателем детского сада.

– У вас нашли марихуану. Как часто вы её употребляете?

– Стараюсь бросить, ваша честь.

– Вопрос был: как часто вы употребляете?

– Сейчас уже реже, чем раньше.

– Вы понимаете вопрос?

– Да. Но я, правда, стараюсь уменьшить дозу.

– Вы хотите сказать, что раньше курили марихуану чаще?

– Да. Раньше курил много.

– Много – это сколько?

– Двадцать-тридцать косяков в день.

– А сейчас?

– Ну, сейчас уже меньше.

С доброй улыбкой переводя для меня этот важный разговор, юный американец параллельно делал записи в своём блокноте и просматривал на планшете уголовно-процессуальный кодекс Французской республики.

– Какой молодец! – шепнул я Инге, имея в виду не подсудимого, а нашего нового знакомого.

– Да, – ответила она. – На таких зануд я насмотрелась, пока жила в Бостоне.

– В прошлой жизни?

– Нет, почему, в этой.

– Когда ты всё успела?

– Сама не понимаю.

В этот момент адвокат начал зачитывать положительные характеристики обвиняемых с места работы.

– Пойдём уже?

– Ты не хочешь узнать приговор?

– Пусть это останется для меня тайной.

Я предложил нашему бостонскому Вергилию немного расслабиться и пропустить по стаканчику. Он ответил, что сейчас начнётся самое интересное – прения сторон, и к тому же он совсем ничего пьёт. Никогда. “Je suis desole”[7], – сказал он, и вид при этом имел такой, словно и правда жалел об отсутствии алкогольной зависимости. Славный парень.

На улице было много солнца и китайцев. Ещё не сгоревший собор Парижской Богоматери радовал глаз. На постаменте Карла Великого зеленело граффити, исполненное размашистым готическим шрифтом: SS-Brigad-führer. Прикольные ассоциации возникают у людей с баллончиками краски. Кстати, я ведь обещал поэту СС прославить “Зоофилов” на берегах Сены. Вот они – берега. Но заниматься этим почему-то не хочется.

Мы перешли на Левый берег, постояли у фонтана, из которого архангел Михаил замахивался мечом, недоумевая, откуда столько грешников навалило в рай, и двинулись наверх, к Пантеону, по крутой и узкой улице De la Montagne Sainte Geneviève.

Инга хотела развлечь меня маятником Фуко и гробницей Вольтера.

Святая Женевьева, в честь которой названа улица, ведущая к Пантеону, при жизни защитила Париж от нашествия гуннов, и после своей смерти в 500 году нашей эры продолжала крышевать любимый город от всех напастей, которые посылал любящий бог-отец. Включая викингов, чуму, англичан, гугенотов и туристов.

За тысячу с лишним лет у Женевьевы накопилось так много заслуг перед городом, что решено было воздвигнуть в её честь нечто прежде небывалое. Пятнадцатый Людовик начал, а Шестнадцатый закончил строительство грандиозного здания с куполом и колоннами. Объект сдали в эксплуатацию накануне Великой французской революции. Атеистически настроенная чернь осквернила храм прежде, чем его успели освятить. Безумный якобинский трибунал приговорил Женевьеву к символической казни – её мощи сожгли на Гревской площади. Пепел бросили в реку. Пантеон сделали мавзолеем героев революции. Вечно эти революционеры приходят на всё готовое.

Потом было несколько Наполеонов и ещё несколько революций, в ходе которых объект драматически переходил из рук в руки (коммунары сшибли с крыши Пантеона крест и подняли красный флаг, который, после расстрела коммунаров, опять заменили крестом), превращаясь то в церковь, то в чёрт знает что, пока не обрёл наконец примиривший всех статус музея. Вход: 9 евро. Дети до 26 лет: 7 евро. Инвалиды и журналисты: бесплатно. Хорошая новость. Недавно я продлил свою международную карточку. Ну то есть как продлил? Вообще-то надо было заплатить ежегодный взнос за специальную наклейку. Но я решил, что немного фотошопа и цветной принтер дадут тот же эффект.

Мы с Ингой заспорили, что лучше: сначала осмотреть маятник Фуко, гробницу Вольтера, сердце Гамбетта и прах Жореса, – а потом выпить? Или наоборот? Я аргументированно отстаивал второй вариант: желание поскорее выпить собьёт торжественный настрой, необходимый для посещения Пантеона.

Увлечённые спором, мы приближались к цели, одну за другой оставляя позади рюмочные и надежду. Неужели придётся осматривать реликвии на трезвую голову? Но тут спасительно возникла в поле зрения зелёная вывеска эмигрантского магазина “Русские книги”. Всё-таки бог, наверное, есть. В этом магазине пять лет назад у меня взяли “на комиссию” пять экземпляров поэтического сборника “Что вы делаете вчера?”. Сам написал, честное слово. Мне даже квитанцию выдали на французском языке. Бумажка давно утеряна, но чем чёрт не шутит? Вдруг поверят на слово, что я – автор?

Я решительно потянул на себя дверь, звякнул колокольчик под потолком, и мы оказались в прекрасной России будущего, придуманной в прошлом веке эмигрантами третьей волны. На стене портреты: государь император, Деникин, Солженицын, на полках: “Архипелаг Гулаг”, мемуары белых генералов и воспоминания красных маршалов; также в интерьере присутствовали иконы, самовар и телевизор. Чем-то напоминает книжный магазин русского зарубежья на Таганке, но там дизайн современнее, больше света и встречаются настоящие покупатели. В “Русских книгах” было совсем пусто, только человек за прилавком сидел как живой, хотя и не шевелился.

Я активировал его вопросом о деньгах. Он протянул руку за спину, вынул из приоткрытого сейфа толстую тетрадь, послюнявил палец и углубился в чтение. Минут через пять кивнул головой.

– Да. Действительно, была такая книга.

Достал из-под прилавка военно-полевой бинокль, навёл в сторону шкафчика с надписью “Poésie” на противоположном конце торгового зала. Покрутил окуляр и вздохнул:

– Ничего не вижу. Наверное, раскупили.

Со звоном выдвинул ящик кассового аппарата и печально заглянул внутрь. Я испугался, что ему понадобится микроскоп, но он справился голыми руками, пошуршав в ящике, как ёжик, вытащил несколько мятых бумажек:

– Двадцать пять евро вас устроят?

Предложенная сумма удваивала мой наличный капитал, но была в этой сцене какая-то неловкость, словно я забирал последнее из тощего эмигрантского кошелька.

– Ну… э-э… знаете… – начал я, собираясь с духом, чтобы отказаться от финансовых претензий, но продавец русских книг по-своему истолковал моё мычание, он положил на прилавок деньги и добавил к ним слова:

– В следующую пятницу получите ещё столько же. Распишитесь вот здесь.

Моя фамилия терялась среди множества других неизвестных авторов, и всё равно было приятно расписываться в таком месте, даже за такую малость, с видом на Пантеон, пусть туда и не попадёт ни один из моих внутренних органов.

– До пятницы, – сказал продавец русских книг. – Кстати, в этот день будет творческий вечер Николая Бокова.

– Как?! Того самого?

– Разве есть другой?

– Он жив?

– И здоров. Разъезжает на велосипеде.

– Это фантастика! Тот самый Боков, который написал повесть об уголовнике, который похитил из Мавзолея голову Ленина, которую в 1972 году анонимно опубликовали во Франции, и никто не знал, кто автор…

– Пока автор не эмигрировал.

– И несколько лет жил в пещере?

– Да, но у него был почтовый ящик перед входом.

– А потом уехал в Грецию, где стоял на камне, подражая Симеону Столпнику.

– Да. И одновременно учил наизусть Новый Завет.

– И благодаря этому смог предсказать убийство отца Александра Меня.

– Да, он первый обратил внимание на то, что в Евангелии от Иоанна сказано “ищете убить Меня”.

– Это фантастика!

Пантеон отменяется. К чёрту маятник. Добычу следует немедленно пропить! Для жертвоприношения мы выбрали уютный армянский бар в соседнем переулке; не знаю, почему армянский, – кажется, Инге приглянулся через окно молодой бармен, похожий на ученика чародея. Он посоветовал нам начать с рома. Для романтики. Так и сказал: “Le rhum c’est romantique”.

Мы выбрали “Varadero”. Инга спросила, чем я собираюсь заняться, когда она уедет. Кажется, её тревожит скорый отрыв от неродной, но привычной французской почвы.

– Буду писать тебе письма. Пусть у нас будет хотя бы эпистолярный роман.

– Почему “хотя бы”? А вдруг это лучшая форма человеческих отношений? И потом: его можно опубликовать. В отличие от настоящего.

– Истину говоришь. Фантазии о любви хорошо продаются.

– За всю жизнь не купила ни одного любовного романа.

– Мне однажды предлагали написать для “женской серии”. Но я не справился. Потерпел фиаско на первом свидании.

– Ты не знал, что делать? В чём была трудность?

– Следовать шаблону и не умереть от смеха.

– Ты считаешь, что чувства – это смешно?

– Ты говоришь о чувствах или о словах, которыми их описывают?

– Не уверена, что можно провести границу. В любом случае, сейчас я хочу уехать из мира слов.

– Моя любовь к твоей любви к разлуке поможет мне разлуку пережить.

– Как красиво. Ты написал?

– Честное слово, не знаю. Мне приснился арабский поэт, который читал стихи, я запомнил только эти строки. Гугл-поиск ничего не дал. Но, может быть, его просто не переводили на русский? Как проверить? А главное, зачем это всё читательницам женской серии?

– Какой изящный способ заявить, что все бабы – дуры!

– Есть бабы и есть ангелы. Ты ангел. Выпьем за тебя.

Мы прикончили “Varadero” – и бармен был тут как тут, с бутылкой “Жёлтой змеи”.

– Ямайский ром, – объявил бармен. – Я угощаю. – И разлил на троих.

– Мерси, месье! Следующая за мой счёт.

– Мерси а ву, месье!

Чин-чин. Ваше здоровье. Какой стильный чувак. Как ладно армянское, турецкое и французское соединяется в образе беспечного парижанина в белой рубахе, небрежно выставляющего незнакомцам выпивку, увлекая их в алкогольное плавание по Карибскому морю.

– Да, армяне – это не французы, – сказала Инга.

– С этим не поспоришь. Трезвая логика.

– Вот я и хочу оставить её в Индии. Расскажи что-нибудь индийское, из своих путешествий.

Прежде чем исполнить желание Инги, я сделал следующий ход в игре с армянином – и угостил всех доминиканским “Diplomatico”. Действительно: тонкий, дипломатичный, без этой резкой кубинской революционности. Мне начинало казаться, что я начинаю разбираться в оттенках рома, и понимаю теперь, какая гадость “Old Monk”, который варят в Индии, – но приходилось его пить во время зимней поездки по Гималаям, две тысячи метров над уровнем моря, в отелях не топят, горячей воды нет, после захода солнца температура падает ниже ноля, и только “Старый монах” спасает в ледяном аду гостиничного номера. Но индийскому рому здесь не было места, разве что на полу, и я решил рассказать историю балерины из Риги, четыре недели танцевавшей где-то в Кашмире перед духами смерти. Историю я немного приукрасил, добавил мистического секса и мусульманских террористов. Инга переводила бармену мой рассказ, он слушал внимательно, глядя на неё с лёгкой улыбкой, и сочувственно кивал головой в нужных местах.

Когда я закончил, Инга сказала, что это напоминает фильм одного русского режиссёра, с необычной фамилией, которая вылетела из головы. Раз в году на канале “Сен-Мартен” проходит фестиваль кино из России, и почти всё, что она там видела, было хорошо, и вот эта картина про Индию и танец ей тоже понравилась, но фамилия вылетела вместе с названием фильма. Всё-таки пить вредно. Алкоголь – растворитель памяти. Она чувствует себя ромовой бабой и просит ей больше не наливать.

Я возразил, что она – ромовый ангел, но Инга всё равно сошла с дистанции. А мы с барменом только входили во вкус и набирали обороты.

– Анкор, Анкара! – стучал я по стойке пустым бокалом.

– Я из Стамбула, – гордо отвечал он, наливая обжигающий, как поцелуй мулатки, ром с островов Тринидад и Тобаго.

– Вслушайся в это название: Троица и Табак. Какая сладкая парочка! Давай придумаем любовную историю, здесь и сейчас. Она жила на Троице, он – на Табаке, и однажды, под жарким тропическим солнцем они…

– Встретились на середине пролива?

– Точно! Она упала с парома, он отбил её у стаи кровожадных голубых акул…

– Ты уверен, что они водятся в Карибском море?

– Не уверен, но читательницам любовного романа можно впарить и не такое. Давай пришпорим фантазию и напишем, что героиню атаковали электрические скаты. Они били несчастную током. Её прекрасное смуглое тело трепетало в голубой воде… нет, в лазурной волне. А он…

– Его тоже должно было шарахнуть.

– Ещё как! Стоило ему дотронуться до неё, как голубая молния пронзила… нет, соединила их тела в судороге электрической страсти.

– А говорил, что не можешь писать для женской серии.

– Да. Но, по закону жанра, должна быть разлука: парень находит девушку, парень теряет девушку. Спасённую отвозят в госпиталь. Никто не знает её имени. Она без сознания. На следующий день спаситель является её навестить, и ему говорят, что девушка пришла в себя и уехала в неизвестном направлении на белом лимузине с откидным верхом и жгучим брюнетом за рулём… Месьё, дё ром де Барбадос, силь ву пле. Дё! Ву савэ, мадемуазель оржё. Ля…Одесю. Си[8]. “Mount Gay”. Сантэ, месье! На чём я остановился?

– Он, она и ещё один он.

– Нет, не так. Всё намного сложнее. Их было гораздо больше – мужчины, женщины, ангелы, нимфетки и другие объекты желания. В этой жизни хочется всех попробовать, не се па? Иначе для чего мы здесь, как не для собирания любовного опыта, ведь смерть неизбежна… Сами знаете… каково это – проснуться одному и почувствовать, что дело – табак, время тик-так, и ответа на вопрос, зачем живёт человек, как не было, так и нет…

– Кажется, ты потерял сюжетную линию.

– Да что ты! Это говно всегда под рукой. После госпиталя наш легкомысленный герой отправился в бар и встретил другую. Она танцевала… то, что всегда танцуют в барах на островах Тринидад и Тобаго… Кожа её светилась, как луна. Ноги уходили в космос. А взгляд был – как выстрел из пистолета… Разумеется, её любовь продавалась…

– Почему “разумеется”?

– Ну… она была девушка бедная, а в бога не верила.

– Я подхожу под это описание.

– И ещё миллионы подходят.

– Не надо прятаться за обобщением. Зачем тебе миллион бедных девушек, не верящих в бога?

– На самом деле нашего героя интересовала только одна женщина. Просто он не знал её имени. Мы все тут пережили удары электрических скатов и понимаем, как это нелегко – найти единственную… По-своему он был честным человеком, у каждой спрашивал: это ты? Каждая отвечала: да, это я, а ты что думал? А он думал, что они прикидываются… Но никому не открывал своих мыслей. Скажем прямо, он и сам был тот ещё Лжедмитрий… кстати, я считаю, что мы давно не выпивали…

Бармен встал в позу фехтовальщика и сделал выпад новой бутылкой – “El Dorado” с Гайаны. Это был роковой удар в нашей ромовой дуэли. Складывать слова в наилучшем порядке становилось всё труднее.

– И, возвращаясь к нашей любовной истории… он предложил ей всё, что у него было, – а у него не было решительно ничего: ни серьёзных намерений под ногами, ни твёрдой почвы в голове, только желание небесных миндалей. Вряд ли он был первым, кто подкатывал к девушке с таким заманчивым предложением. Разумеется, она сказала: иди ты в жопу… точнее, она подумала: иди ты в жопу. Слова прозвучали какие-то другие, о том, что надо разобраться в себе, поехать на край света, например, в Индию, к мудрым йогам, которые всю жизнь сидят в позе лотоса и терпеливо ждут бедную девушку, не верящую в бога, чтобы вправить ей мозги…

– И это всё она сказала ему в баре?

– А почему нет? Бар – святое место, практически исповедальня, за этой стойкой мы – как перед алтарём. Посмотри на этого юношу из Стамбула. Он тут не просто так: он причащает потерявших веру, поднося им чаши Грааля, одну за другой… Один поэт из Карабаха мне говорил, что Армения приняла христианство за три века до Рождества Христова. Поэтому любой армянский бармен круче архиепископа и обладает властью связывать, развязывать и вязать… в смысле, не на спицах, а на небесах. И языки развязывать тоже. Вот он, перед нами, держит в руке бутылку бермудского рома “Goslings”, готовый причастить нас тайн. Что может помешать нам причаститься тайн?

– Наверное, кто-то другой?

– Ну да, конечно! Бермудский треугольник… Всегда есть Другой… напишем это дурацкое слово с большой буквы… которого она не может забыть. Потому что он разбил ей сердце, в тот редкий момент, когда оно не было спрятано в надёжном месте. Это ведь у всех так, у тебя, у меня… Старая любовь откапывается из неглубокой могилы и стучит в дверь в самый неподходящий момент. Здрасьте! И каждую следующую любовную историю это обстоятельство делает грёбаным зомби-хоррором. Кель орёр! Эй, Стамбул, подай гаитянский ром! Да, вон тот, “Barbancourt”. Выпьем за влюблённых зомби!

Мы выпили, и табурет подо мной качнулся. Словно потерпевшего кораблекрушение, меня выбросило на спасительный берег барной стойки, в которую я упёрся локтями. Кажется, наше плавание подошло к концу; во всяком случае, деньги закончились. Армянин что-то сказал, Инга рассмеялась и перевела.

– Он говорит – не знал раньше, что русские так похожи на французов: только и делают, что говорят о любви. Только это и делают.

– Скажи ему, что я ебал Ноев ковчег на вершине Арарата.

– Фу!

На рассвете было похмельно, головоломно, стыдно и невозможно больше спать. Я не мог вспомнить, как мы вернулись домой, и решил, что трудотерапия будет достаточно суровым наказанием за вчерашнее. Устроился на балконе и на скорую руку написал для “Свободы” историю Фарба. Очень торопился, казалось – сейчас умру, и надо успеть заработать хотя бы на скромные похороны. Отправил текст, выпил воды из оранжевой пластмассовой лейки для растений. Заодно полил растения. Выкурил напрасную утреннюю сигарету и почувствовал, что сейчас точно умру. Но тут в телефоне брякнул месседж. Редактор из Праги откликнулся фейерверком восторженных смайликов. Это лучший текст, который я присылал за всё время! Настоящая удача! Из этого можно сделать целый роман. Три восклицательных знака, пять скобочек. Ну да, конечно, вот прямо сейчас и займусь романистикой, только поблюю немного.

В тот же час текст, озаглавленный “Сеанс американской магии в советской Сибири” был опубликован на сайте и “расшарен” (так это у них называется) в социальных сетях. Через полчаса из Франкфурта написал мой старый друг Толик. Вау, написал он, давай делать кино про Натана! Я найду деньги, мы поедем в Америку и в Сибирь…

Что с ними сегодня? Магнитная буря или ретроградный Меркурий вошёл в созвездие Белочки? Роман, кино… Может быть, сразу – чего мелочиться? – отольём нашего героя в бронзе?

– Как ты себя чувствуешь? – крикнула Инга из комнаты.

– Никак. Извини!

Она сказала: да ладно, брось, бывает, ром – штука коварная, но ванна тебя спасёт. Быстро собралась и убежала за покупками, у неё был длинный список: хинди-французский разговорник, крем от солнца, чёрные очки и многое другое, необходимое для путешествия на край света.

В ванной висело два зеркала – злое и доброе – с морщинами и без морщин. Ровно напротив друг друга. Очень полезная медитация. Посмотришь на себя в злое – там картина распада, лицо мешковато сидит на черепе, и смерть неизбежна. А в добром – ты ещё ничего, жизнь продолжается, и надо бы, наверное, подстричься у арабского парикмахера на площади Сталинград. Думаю, дело в том, что ртуть ядовита, и чем больше её в амальгаме, тем резче и безжалостнее зеркало предъявляет смертному картину распада. Добрые зеркала близоруки, как последняя любовь. Я разместил себя в пространстве ванной комнаты таким образом, чтобы выстроить протяжный коридор отражений, чтобы добро отражало зло, отражающее добро, отражающее зло… и самочувствие понемногу начало выпрямляться.

После душа почувствовал себя одушевлённым предметом, захотелось кофе. Открыл холодильник, понюхал камамбер. Нет, только не это! Позвонил Толику. Ты серьёзно – насчёт фильма? Да, конечно, уже зафрендился с Фарбом и пишу заявку на грант. Думаешь, дадут? Не сомневайся, это ведь документалка, денег надо совсем немного, по немецким меркам. Кстати, у тебя виза в Америку открыта? Кажется, да. Ну и отлично. Пока-пока.

Люблю, когда события развиваются стремительно, не требуя моего вмешательства. Наверное, старый друг знает, о чём говорит. Он живёт в Германии уже двадцать пять лет, знаком с великими режиссёрами, с Вернером Херцогом, например.

Любительское кино Толик начал снимать ещё в Советском Союзе, где мы проводили нашу совместную юность. Сколько его помню, он всегда ходил с камерой “Красногорск”, даже на свидания. А в 1988 году его посетила гениальная идея – сделать ремейк фильма “Пролетая над гнездом кукушки”. Он уговорил меня и поэта Макса Батурина, нашего большого общего друга, втроём лечь в сумасшедший дом. По режиссёрскому замыслу, мы, как главные герои, должны были получать аминазин и электрошок – за плохое поведение, Толик – снимать всё это на плёнку, и в результате получится шедевр, который жюри Каннского фестиваля не посмеет не увенчать лаврами. Звучало духоподъёмно, вот мы и согласились. До электрошока, правда, не дошло, времена уже наступили травоядные, – нас просто выкинули из психушки через две недели как симулянтов. Но было интересно. Новые впечатления, новые знакомства. Сеансы трудотерапии, во время которых мы и другие безумцы собирали ёлочные гирлянды; с тех пор, когда вижу новогоднюю ёлку, сразу вспоминаю неисцелимых людей в зелёных пижамах и чёрных тапочках с инвентарными номерами, запах кислой капусты из хозблока, памятник академику Павлову перед зданием больницы, “девочек” из буйного отделения, водивших вокруг академика хоровод… Это я к тому, что у нас с Толиком давний опыт творческого сотрудничества, и я в него верю. Мы всё можем, если захотим.

Когда Инга вернулась, нагруженная покупками, и услышала мои новости, то предложила отметить это дело чаепитием. После вчерашнего позора я не имел права возражать. В морозилке хранилось рождественское имбирное тесто из Эстонии. Инга сказала, что мы приготовим пипаркоки – национальные пряники, умение печь которые является условием получения эстонского гражданства для русскоязычных девушек. Гражданство у неё было.

Поскольку наша жизнь проходила под знаком Индии, мы скачали из интернета и распечатали на принтере изображения Шивы, Рамы, Кришны, Кали и Ганеша, которые аккуратно выреза́ли по контуру маникюрными ножницами и использовали как лекала для пряничных форм. После запекания фигурки напоминали золотисто-коричневых жуков.

Это был наш последний совместный вечер перед отъездом Инги. Или предпоследний? Мы сидели на кухне, пировали с богами, надкусывали их и смаковали.

– Тебе что больше нравится – ручка Шивы или ножка Кали?

– По-моему, хоботок Ганеша бесподобен. Попробуй!

– Как ты считаешь, не подгорели?

– Отлично прожарились. Хрустят и тают во рту.

– Я надеюсь, они на нас не обидятся?

– Эти кусочки теста? Ну, ты даёшь! А ещё называла себя атеистом.

На всякий случай мы не стали выбрасывать недоеденных богов; уважительно сложили их в самую красивую тарелку, изображающую севрский фарфор, и поставили в красном углу, под репродукцией картины “Пылающий жираф”. Затем я дал Инге несколько полезных советов для путешестви: типа не садись в первый тук-тук, торгуйся решительно, памятуя о том, что цены завышены в 50–10 раз, не старайся убить каждого микроба, заливая всё вокруг санитайзером, – невроз гигиены через неделю пройдёт, и ты внезапно обнаружишь себя на базаре, поедая руками что-то невероятно вкусное, да, конечно, рано или поздно дизентерия настигает каждого путешественника, но люди с хорошей кармой, как правило, отделываются несколькими часами поноса. Пардон за подробности.

В ответ Инга посвятила меня в правила местной жизни. Говори “бон жур” до захода солнца и “бон суар” после, употребляй артикли, сортируй мусор, консервные баночки следует мыть перед тем, как выбрасывать, поливай растения и не удивляйся, если в дверь постучится женщина по имени Гортензия, это моя старинная подруга, чудачка из Португалии. А поскольку ты не умеешь прыгать через турникеты в метро, я дарю тебе проездной билет Navigo, ты должен наклеить туда своё фото любого качества, потому что это именной документ, иначе контролёры могут докопаться, они страшные люди, и перед ними ты всегда не прав.

На следующий день я проводил её в аэропорт. Пиши письма, не забывай про эпистолярный роман. Внутри каждого из нас живёт бабочка, и не надо бояться щекотки.

Один день из жизни Француза Ивановича

Жорес – Монмартр

Брезжит утро на окраине Парижа. В хипповской резервации за колючей проволокой кричит тайный петух. Открывается булочная на пересечении Crimée и Jean-Jaurès. Зачем они убили Жореса? Зачем поплыли в Крым воевать?

Вдоль канала иностранец идёт за хлебом с тревогой школьника, не выучившего урок. Какой там нужен артикль перед словом “традисьон”? Мужской или женский? Ошибёшься – и будешь, как грузин из анекдота: “один кофе и один булочка”. Без артикля вообще позор – лучше прикидываться немым. Но сегодня повезло – угадал правильный вариант. Улыбнувшись, как родному, продавец наградил горячей длинной хрустящей традиционной булкой. Она чуть дороже багета, зато не так стремительно засыхает. На другой день вполне годится в пищу.

Домой возвращаюсь с тёплым бумажным пакетом и хорошей самооценкой. Как мало человеку надо. В холле пожилая дама с верхнего этажа. Урок номер 2. Непринуждённая беседа в ожидании лифта:

– Мадам, вы не находите, что сегодня утром на улице холодно, как в Сибири?

Она просияла. Ещё бы! Дикарь заговорил человеческим голосом. И тут же затараторила как пулемёт:

– К сожалению, я не была в Сибири. Но несколько лет жила в Боливии. Мой покойный супруг был секретарём нашего посольства в Ла-Пасе. А вы знаете, как называют Ла-Пас? Кладбище иностранцев. Этот ужасный город находится так высоко в горах, что дышать почти нечем, и так холодно по утрам! Я умоляла Поля написать в министерство, чтобы ему дали место в более приличной стране, пока я не умерла от кислородного голодания. Но только в 1974-м, после смерти Помпиду, когда к власти пришёл Ширак, Поля отправили в Таиланд налаживать культурные связи.

Внезапно проснувшийся внутренний переводчик транслирует эту ахинею с точностью мидовского синхрониста. Где он был вчера, когда симпатичные девчонки болтали у входа в бар “Весёлая корова”? Значит ли это, что ко мне пришла старость? Лифт останавливается на четвёртом этаже.

– Хорошего дня, мадам.

– И вам хорошего дня! Так приятно было поболтать.

Сварил кофе, хрустя булкой, полез в интернет, чтобы уточнить предположение, мелькнувшее в лифте. Да, точно. Первая “Эммануэль” вышла на экраны в 1974 году. Мадам была молода и любила кино. Прекрасное было время. Таиланд на экране, много солнца, красивые песни, любовь.

А что у нас в почте? Две новости: плохая и не очень. Редактор самолётного журнала просит “доработать статью в более привычном для нас формате”. Что он этим хочет сказать, я не понимаю. Пусть идёт в лес со своим форматом!

Второй мейл – из Барселоны. Не у каждого иностранного агента есть литературный агент. У меня есть, и сегодня она прислала письмо с весёлыми смайликами. «Глянь, что делается! – сообщает агент. – Сам Великий Критик хвалит твой роман на „Медузе”. Ликуй, босота!»

Открыл ссылку: и правда – меня треплют по плечу. Язык, снисходительно пишет ВК, весьма хорош, читать приятно, герои потешные, бегают туда-сюда, вот только сюжетная линия недоразвита, хромает и теряется в зарослях повествования.

На мой вкус, рецензия напоминает приём у доктора, явившегося из XIX века на старенькой машине времени. Нуте-с, прозаик, покажите язык! Так-с, отличный язычок, здесь у нас всё хорошо, плотность текста нормальная, слова-паразиты отсутствуют, а вот сюжетик, батенька, мне что-то не нравится, какой-то он вялый, неразвитый… (Тщательно моет руки.) Ставлю диагноз: магический реализм в запущенной форме. Я бы прописал чтение лауреатов Букеровской премии – очень укрепляет сюжетную линию. А ещё кислород попробуйте… и ванны.

Ладно. Будем считать это моральным успехом. Но где мои деньги? Где грёбаные бабки? Я полгода работал, точнее, нигде не работал, когда писал роман под сенью подмосковных сосен. Друг Ташевский всё это время поил меня коньяком. А детей моих кормил мой отец. Сколько будет продолжаться этот загнивающий капитализм? Авторы голодают, их семьи нуждаются в самом необходимом, их книги тощают и глупеют от недоедания, а издатели тем временем кушают с золота. Почему они думают, что сделали мне одолжение, опубликовав мой труд за просто так? Лицо иностранного агента багровеет от гнева.

Литературный агент успокаивает:

– Пожалуйста, не расстраивайся. Думаешь, тебя одного наебали? В России всех наёбывают.

– Ну, так продай мою душу за границу!

– А я чем занимаюсь? Уже неделю веду переговоры с индусами, которые почти готовы оптом купить права на десять книг нашего агентства. Твою в том числе.

Я невольно представляю невольничий рынок в Бомбее. Потрёпанные штормами галеры, доставившие рабов. Современных писателей, скованных одной цепью грабительского контракта. Издателя в шёлковом тюрбане, который смотрит им в зубы, и размышляет: брать или не брать? Достаточно ли живой товар? Продавец обещает хорошую скидку на всю партию. Бест прайз, мистер! Гуд кволити, фёрст класс!

– Скажи индусам, что я хочу на Гоа, в тихую деревеньку Керим, где море светится по ночам. Пусть оплатят дорогу.

– Слушай, хорош капризничать! Я вообще-то работаю не покладая рук. Вас, гениев, много, а я одна. Сейчас мне нужен от тебя второй роман – для солидности. Пиши, не ленись, и будет нам счастье.

Она посылает ещё пару смайликов перед тем, как исчезнуть со связи.

Выхожу на балкон, закуриваю сигару. Второй роман для солидности – это как второй ребёнок для материнского капитала. Дитя расчёта. Будет ли нам счастье? Ха-ха! Я и так был счастлив, пока не променял жизнь на слова. Хорошо помню тот день, когда моя рукопись превратилась в книгу. Я ходил с дебильной улыбкой, словно девочка из анекдота про школьную экскурсию на стройку…

Оказывается, это был последний безоблачный день в моей жизни. А потом началось: литературные премии, фуршеты с настоящими писателями, книжные ярмарки тщеславия, автограф-сессии, интервью для прессы, накопление символического капитала, не обеспеченного денежными знаками.

Говорили умные люди: живи незаметно…

С другой стороны канала доносятся крики “ан эро́ ан кило́”. Завелась арабская шарманка на площади у пожарного депо. Два раза в неделю там из ниоткуда возникает продуктовый рынок. В первый раз я подумал, что это рэп-концерт, и удивился, почему так рано. С десяти утра похожие на джиннов бородатые брюнеты наполняют пространство драйвом, орут на весь район, зазывая приобрести один килограмм любых овощей или фруктов за один евро! Товар, конечно, так себе, дряблый, лежалый, словно либеральные ценности, но зато какой выбор! Авокадо, манго, бататы, груши, виноград, папайя. Есть даже сахарный тростник. Зелень имеется на любой вкус, от кинзы до укропа, причём укроп дороже, потому что считается экзотикой. В основном его покупают русские. Я в том числе. Продавец широко улыбается: “Spasibo, tovarisch”. Наверное, это цитата из голливудского фильма.

Сегодня я решил потратить свой второй продуктовый евро на папайю. Раз уж вспомнилась Индия. Получил даже не килограмм, а целую коробку ароматных плодов с гнильцой. Не успею, конечно, всё это съесть, но понадкусаю точно. На выходе с рынка уступил дорогу миниатюрной китайской бабушке, запряжённой в большую клеёнчатую сумку на колёсиках. Обычно китайские бабушки приходят на рынок перед самым закрытием и жёстко торгуются, используя всего три-четыре французских слова. Взгляд у них суровый, чувствуется богатый опыт борьбы за выживание в трущобах Шанхая. У старушки, которую я встретил, на лице бледнеет давняя татуировка – один иероглиф на верхней губе (там, где у Гитлера усики) и по одному над бровями. Неужели бабуля – ветеран мафиозной Триады? Или бывшая разбойница из банды мадам Вонг? В любом случае, когда-то она была ого-го. Жаль, не поделится воспоминаниями.

Утащив домой папайю и обеспечив продуктовую безопасность, задумываюсь над следующей проблемой: как разумно истратить три алкогольных евро?

Дело в том, что мой суточный бюджет – пятёрка. Ровно столько стоит пачка сигарет у метро “La Chapelle”. Я привёз из России три блока “донского табака”. Думал, сам выкурю, но неделю назад возле Музея искусств и ремёсел на rue Réaumur пнул ногой что-то, лежавшее в темноте на тротуаре и оказавшееся коробкой доминиканских сигар. Так что теперь я курю сигары. А донской табак продаю французам у “La Chapelle” – и ни в чём себе не отказываю.

От еды, кстати, легко отвыкнуть. Вот без вина невозможно, и без слов. Лучшие книги рождаются в нищете. Достоевский круче Тургенева и Толстого. Ему необходимо было нуждаться для вдохновения. Просаживал деньги на рулетке, чтобы слышать звенящую ноту отчаяния.

У меня тоже что-то звенит в ушах, когда выхожу на очередную прогулку, глядя под ноги, как буддийский монах, практикующий ходячую медитацию. Добрый город Париж каждый день что-то подбрасывает. Сегодня на набережной видел голубя-некрофила, чья грудь раздувалась от страсти, когда он топтал свою дохлую голубицу, которая была уже совсем никуда не годной тушкой. Судя по червячкам, копошившимся между перьями, смерть наступила далеко не вчера, но месье пижон продолжал хранить верность возлюбленной. Он работал лапками и курлыкал, выдавливая из тела подруги зеленоватое желе трупного сока с белой пенкой. Рядом на тротуаре лежали пять евро одной купюрой. Бонус к моему бюджету. Двумя пальцами отнёс бумажку в ближайшую арабскую лавку, приобрёл банку крепкого “Амстердама”. Стал на евро беднее и на пол-литра счастливее.

Но хватит уже о деньгах. Пора на Монмартр. Целый месяц живу в тени этого великого холма – и ещё ни разу там не был.

Для местных жителей он, кстати, женского рода. Парижане называют Монмартр “La butte” – “Горка”.

Залез на Горку и увидел чудо – настоящих живых напёрсточников. Почти на самой вершине, в сквере у подножия статуи кавалера де ла Барра, группа жуликов азартно дурила американских туристок, ошалевших от счастья. В Париже так легко потерять голову. Бронзовый кавалер, наблюдающий за игрой со своего пьедестала, знает об этом на собственном опыте. С ним это случилось в XVIII веке, в 19-летнем возрасте. Надпись на табличке сообщает, что юноша “не приветствовал шествие”. Как легко догадаться, оно было религиозным – с крестами и хоругвями. Молодой горячий де ла Барр и парочка его друзей-атеистов выбрали самый радикальный способ “не приветствия”. Распевая богохульные песни, они плевали (слюной) на священные символы, и кто-то из них вроде бы даже помочился на распятие.

Двое других хулиганов были отпрысками знатных фамилий – их отмазали, а вот де ла Барру не повезло. Круглый сирота, и к тому же при обыске его спальни среди прочей порнографии, нашли “Философский словарь” Вольтера. Страшная вещь по тем временам. Под тяжестью такой улики адвокат кавалера не мог построить защиту на том, что его клиент банально буянил по пьяни. Парень заработал вышку. Его обезглавили топором, привязали к груди “Философский словарь” и собственную дурную башку, а затем сожгли всю эту инсталляцию на костре.

Возмущённый Вольтер написал памфлет, обличающий зверства инквизиции. Текст ходил по рукам и волновал умы. Читатели памфлета запомнили имя де ла Барра.

Великая французская революция реабилитировала безбашенного юношу. Но затем случилось несколько Наполеонов и ещё несколько революций, и всё более-менее устаканилось только через сто лет, когда Третья республика приняла первый в мире закон “об отделении церкви от государства”.

Сразу оживились масоны из ложи “Великий восток”, которые отлили кавалера в бронзе и установили его на Монмартре, ровно перед стройплощадкой, где возводили Сакре-Кёр, сопроводив надписью “противоядие против отравы”. Полвека добрые католики вынуждены были ходить на службу мимо статуи хулигана. В 1941 году правительство маршала Петена, богобоязненные коллаборационисты, осуждённые потом на Нюрнбергском процессе, отправили де ла Барра в печь огненную, и святые отцы вздохнули с облегчением.

Но радость их была преждевременной. В исторической перспективе победили масоны. В начале XXI века парижская мэрия установила новый памятник мученику атеизма, менее пафосный, чем прежний, и чуть в стороне от дороги, ведущей к храму. Так что можно и не заметить. Я бы и не заметил, если бы напёрсточники не выбрали скверик для своих криминальных забав.

Но это ещё не конец сказки про колобка. На Монмартре с атеистом рифмуется святой. Обходя Горку по часовой стрелке, через площадь Далиды, чей бронзовый, надраенный туристами бюст сверкает, как двойное солнце, обязательно встретишь Дионисия Парижского без головы, точнее, с головой в руках. Декапитацию ему устроили древние римляне, чья жестокость обеспечила христианство мучениками на две тысячи лет вперёд. Дионисию усекли главу по доносу друидов, рассчитывавших устранить опасного конкурента. Но случилось чудо: святой не умер после казни, поднял с земли голову, отряхнул пыль с волос и ушёл, не попрощавшись, оставив палачей в замешательстве. Сойдя с Горки, он прошёл ещё несколько километров, кровоточа и проповедуя, пока не упал в том месте, где позже возникло аббатство Сен-Дени.

Интересное было время. Интересные люди встречались на улице в начале нашей эры. Интересно, чем всё закончится? Неужели насморком? Тихим мужским шёпотом сквозь марлевую повязку: извини, дорогая, кажется, это уже не наша эра.

Монмартр – Монпарнас

Я спустился с Горки по восточному склону, добрёл до станции метро “Шато-Руж” и поехал на юг, по малиновому корню, к станции “Данфер-Рошро”, где находится официальный вход в ад. Раньше это место так и называлось: “Barrière d’Enfer”, “Адская застава”, – потом хитрый муниципалитет замаскировал инфернальный топоним фамилией героя Франко-прусской войны, полковника Пьера Данфера-Рошро. Однако все понимают, что имеется в виду на самом деле, и почему здесь всегда стоит длинная очередь туристов.

К счастью, я не Орфей, и мне туда не надо. Неподалёку от метро у меня назначена встреча с эстонским писателем Андреем Ивановым, живым классиком современного русского зарубежья. Я люблю его книги и, как только узнал, что Иванов в Париже, сразу написал ему письмо: дорогой Андрей, мы с вами не знакомы, но я тоже Андрей, давайте познакомимся.

Он ответил, и мы договорились о свидании на Левом берегу, в районе Монпарнас, возле сумасшедшего дома Святой Анны. Когда-то, ещё до войны, в этом заведении лечили электричеством Антонена Арто. Замечательное место. Вход свободный. На территории всё устроено так, чтобы душа отдыхала. Тихий монастырский двор, крытые галереи, античные статуи (многие без головы), тишина и покой. Парковым дорожкам присвоены имена великих людей литературы. Сквер Бодлера, аллея Кафки, галерея Пиранделло, тропа Верлена. Лежал бы и лежал в такой больнице, лишь бы к розетке не подключали.

Андрей с его фантастической эрудицией открыл мне глаза на устройство русского Парижа. Он приехал сюда из Таллина на два месяца, в писательскую резиденцию, чтобы спокойно поработать над романом о парижских эмигрантах сороковых годов, которых соблазняли демоны из НКВД. После триумфа в Ялте, где Сосо обвёл вокруг пальца Жирдяя и Доходягу, генералиссимус окончательно спятил и решил поиграть в возрождение империи. В Со(ветском) Со(юзе) были открыты церкви, и школы разделены на мужские и женские, словно дореволюционные гимназии, но вот беда, настоящих дворян на исторической родине к тому времени почти не осталось – вымерли отчего-то; и тогда Сталин распорядился заманить в СССР немножко эмигрантов для декора имперского стиля.

Но вы, наверное, уже сами читали эту замечательную книгу Иванова, она уже вышла. В отличие от меня, Андрей не тратит время впустую. А если не читали, то не буду спойлерить.

Из психушки Святой Анны мы проследовали к тюрьме Сантэ и осмотрели (снаружи) мрачное здание с окнами-бойницами, окружённое высокой стеной.

Андрей процитировал неизвестные мне строки Набокова:

Бродит боль позвонка перебитого

в чёрных дебрях Бульвар Араго

и объяснил, что мы находимся как раз на бульваре Араго, как бы внутри набоковского стихотворения, примерно на том месте, где состоялась последняя публичная казнь в Париже – здесь гильотинировали плохого русского поэта, который застрелил президента Франции на книжной ярмарке.

Вообразите картину: утро парижской казни, поэт на эшафоте отправляется в бессмертие, плохонькое, дурного вкуса, но всё же – бессмертие, нам и такое за счастье; толпа встаёт на цыпочки, чтобы ничего не пропустить, осуждённого кладут на “барашка”, падает нож, падает в корзину голова – в последний раз! Вы не разобрали, что он сказал перед смертью? У него такое плохое произношение; кажется, он воскликнул: “Фиалка победит машину!”, да, странные вещи говорят люди на эшафоте…

Обойдя Сантэ по периметру, мы обнаружили и подробно изучили ржавеющий у тюремной стены уличный писсуар в стиле ар-нуво. По словам Андрея, такой в Париже остался всего один – объект культурного наследия, символ ушедшей эпохи мужского превосходства. Не исключено, что когда-то, прогуливаясь по Монпарнасу, в этот объект отливал гениальный наркотический поэт Борис Поплавский, который жил неподалёку от тюрьмы в начале тридцатых годов. Так сказал Андрей. То есть, он рассказал о том, что Поплавский жил неподалёку, а насчёт писсуара – уже моя скромная литературоведческая гипотеза.

Монпарнас – Булонский лес

Мы сели на метро и поехали в Булонский лес, пространство которого устроено как матрёшка. Внутри леса находится парк Пре-Каталан, внутри парка – сад Шекспира, составленный из растений, упомянутых в пьесах великого драматурга.

Посреди сада – открытый каменный театр со сценой и поляной зрительного зала, пустующей более ста лет. В этой исторической пустоте мы, как могли, разыграли “Гамлета” на всех доступных нам языках, чтобы порадовать засыхающие шекспировские растения.

Мне вспомнился мой алтайский глюк на берегу озера, мужик с черепом, и я сказал: какая могла бы быть скандальная постановка – два Гамлета трахают Йорика, читая “Быть или не быть”.

Андрей снова открыл мне глаза, сообщив, что в европейской литературе тема некрофилии и ритуального секса давно раскрыта (он назвал, но я забыл, имя писательницы, которая это сделала), и в реальной жизни Парижа случаются вещи поинтереснее: один японский студент, учившийся в Сорбонне, как-то пригласил поужинать голландскую студентку со своего факультета. Доверчивая юная девушка пришла на ужин и оказалась главным блюдом. Японец убил голландку, нарезал ломтями с помощью болгарки, потушил с провансальскими травами и съел – не всю, конечно, но аппетит в тот вечер у него был отменный. На процессе адвокат людоеда объяснял присяжным, что его клиент ужасно нервничал перед свиданием. В Японии эта история всех растрогала, и считается образцовым преступлением на почве страсти.

Продолжая наш спонтанный фестиваль о любви непристойной, я прочёл, с выражением и жестами, главу из поэмы “Зоофилы” – про секс карликов с журавлями.

Сделав аплодисменты моему выступлению, Андрей рассказал подлинную историю пигмеев, случившуюся неподалёку отсюда, в парке Пре-Каталан, где работал настоящий (по билетам) зоопарк людей. Организаторы Всемирной выставки тысяча восемьсот не помню какого года построили здесь деревню пигмеев для развлечения посетителей. Когда выставка закрылась, микроафриканцы ещё несколько лет жили в Булонском лесу как дома – в аутентичных хижинах, с луками и стрелами, по вечерам делая вылазки в бары и кабаре, пристрастились к абсенту, шампанскому и нежным ласкам красоток с пляс Пигаль. Девушкам тоже нравилось, когда их щупали маленькие чёрные ручки трёх-четырёх пигмеев одновременно. Все были довольны, буквально все – кроме (как всегда) защитников прав человека, которые долго боролись и в конце концов настояли на депортации несчастных в естественную среду обитания.

Говорят, пигмеи плакали, покидая Париж…

На этом Андрей со мной распрощался; ему надо было вернуться в резиденцию для продолжения работы над книгой. Когда он удалился по направлению к станции метро “Авеню Фош”, я пошёл через лес просто так, совершенно бесцельно; брёл сквозь чащу, как медведь, пока не встретил двух небритых трансвеститов в кожаных юбках, стоявших на лесной тропе с предложением орального коммерческого секса. Услуга стоила двадцать евро. Рабочее место секс-трудящихся представляло собой три молодые сосенки, обёрнутые чёрным полиэтиленом. Я сказал “бонжур” и позволил себе замечание, что всё это как-то не романтично: полиэтилен, сосенки… Напоминает туалет на фестивале авторской песни. Трансвеститы ответили, что романтика – штука дорогая, двадцаткой тут не отделаешься, и дали мне визитную карточку на случай, если у меня появятся деньги.

Я поблагодарил милых лесных хуесосов и пошёл дальше ускоренными шагами, потому что вспомнил, благодаря этой встрече, о том, что у меня действительно должны появиться деньги.

Именно сегодня русский книжный магазин “Libraries du Globe”, что на бульваре Бомарше, обещал заплатить за экземпляры моих сочинений, проданных уже давно, а заодно поговорить о презентации нового романа. Как это вылетело у меня из головы?

Буа-де-Булонь – Бастилия

Когда я приехал в Глоб, милая продавщица Ксения с ангельской улыбкой сказала, что да, уже почти нашли накладные, подождите немного, полистайте новинки, вон там у нас полка с графическими романами, люди сейчас хотят больше картинок, меньше текста, вот мы и стараемся не отстать от моды.

Среди всякой графической ерунды я нашёл очень прикольную историю о том, как Габриэль Гарсиа Маркес абсолютно случайно обнаружил прототип своего Макондо, путешествуя с семьёй на машине во время отпуска. Они потеряли дорогу, заблудились в джунглях и выехали к деревне, жители которой очень удивились появлению людей из внешнего мира, и это так вдохновило Маркеса, что он полтора года просидел у себя в комнате за пишущей машинкой, выстукивая “Сто лет одиночества”. Всё это время любящая жена приносила на порог его кабинета еду и виски. Любовь – великая сила. Жаль, что Нобелевскую премию за неё не дают.

Потом я спустился в подвал, чтобы взглянуть на зал для презентаций, где мне предстояло выступать, открыл дверь – и получилось неудобно. Известный Актуальный Художник, жертва кровавого режима, только что приехавший из России, позировал другому известному художнику-эмигранту для скульптуры с условным гвоздём в мошонке, прибитой к условной Красной площади, которую изображали два серых булыжника.

Извинившись, я ретировался наверх и получил из рук милой Ксении совершенно бешеные деньги, около двухсот евро, с которыми весь мир был у моих ног.

Но сразу звонить трансвеститам я не стал, потому что увидел на стене у входа анонс сегодняшнего литературного вечера: Ясмина Хандра представит свой новый роман о девушке из Дагестана, которая стала шахидкой, только бы вырваться из патриархального ада, где все мужчины – деспоты и козлы. Я решил сходить на вечер и познакомиться с авторкой. Она ведь наверняка красивая черноокая дагестанка, и кто знает, чем может закончиться наше знакомство…

К сожалению, Ясмина оказалась пожилым джентльменом из Алжира: имя было взято писателем напрокат у жены. Зачем ему понадобилось кутаться в хиджаб псевдонима, я не разобрал – разговор шёл на таком изысканном французском, до которого мне далеко.

Сидя в переполненном зале, я скучал и думал, не пора ли уже звонить трансвеститам, когда заметил, что директор магазина, очень хорошо русскоговорящий Франсуа, пробирается к выходу.

– Вы куда, Франсуа? – спросил я.

– В театр Рон-Пуан, там будет выступать наш Актуальный Художник.

– Возьмёте меня с собой?

Он слегка удивился такому нахальству, но проявил милость к убогому, ничего не понимающему в происходящей rencontre русскому писателю.

Так я попал в чёрный убер вип-класса с любезным Франсуа и очаровательной Натали́ из Владивостока, владелицей “Libraries du Globe”. Кроме магазина, ей принадлежало небольшое издательство. Она вручила мне свою визитную карточку с улётным логотипом – маленькой красной гильотиной. Что могло заставить книгоиздателя поместить такое на своей визитке, я не понял. Но решил не спрашивать. Сегодня на меня, один за другим, сыпались дарёные кони – и зачем отпугивать удачу, глядя каждому в зубы? Вместо этого я рассказал Натали́ о “Зоофилах”. Не желает ли она рискнуть и напечатать поэму? Вдруг это окажется бомбой?

– Стихов никто не читает, – ответила издатель. – Если ваш поэт может написать то же самое нормальной прозой, и получится смешно, – тогда я куплю у него рукопись. Но сейчас мне больше нужен роман-нуар. Возьмётесь?

– Нуар – это там, где много плохих парней, и красивая девушка умирает в финале?

– Что тут объяснять? Нуар – это нуар. Приехали.

Театр Рон-Пуан, хотя и располагался на Елисейских Полях, но был очень левым, социалистическим, и вовсе даже не театром, а каким-то партсобранием: на сцене сидели пожилые мужчины с моржовыми усами a la Jean-Jaurès (почему я вспоминаю о нём целый день?) и по очереди вызывали на трибуну притесняемых у себя на родине сирийцев, ливанцев и алжирцев. Актуальный Художник был в конце списка. Так как он единственный из выступавших не владел французским, его сопровождала переводчица, блондинка в очках с весёлыми глазами. А может быть, они стали весёлыми, когда она меня увидела? В любом случае, Лиза (так её звали) предложила составить ей компанию на фуршете, который моржи устраивали за кулисами по окончании своего шоу.

За пластиковым стаканчиком красного сухого я рассказывал Лизе о своём походе в Булонский лес и новых знакомствах. Она хохотала, не помня себя и Актуального Художника, нуждавшегося в переводе тостов, которые поднимали в его честь хозяева вечеринки. АХ одиноко стоял у импровизированного стола, ничего не пил, кроме воды, и почти ничего не ел, потому что – вегетарианец. Его жена, напротив, была очень живой, выпивала и покуривала, болтая с социалистами на гибридной англо-французской мове. Я тоже выпивал, не забывая подливать Лизе, в течение целого часа, пока организаторы не попросили всех на выход.

– Ну вот и подошла к концу наша передача. До новых встреч! – сказал я и дважды поцеловал Лизу.

– Почему “до новых”? – спросила она, трижды целуя меня в ответ. – Нас везут в ресторан.

– Вас – может быть, – сказал я, умножая два поцелуя на три. – Но я-то здесь при чём?

Она взяла меня за руку и подвела к Франсуа.

– Возьмём с собой этого писателя.

– Не вопрос, – ответил он на прекрасном русском языке.

Всю нашу компанию (меня, Лизу, Франсуа, АХ и его жену, минус Натали́, пожелавшей нам “спокойной ночи”) у выхода ждал новый убер, на этот раз минивэн, куда мы загрузились и поехали по Риволи сквозь весело расцвеченную фонарями темноту навстречу приключениям. Я исполнял импровизированный “Марш эскапистов”. Лиза, сидя на моём левом бедре, подпевала:

Пора валить по Риволи

По Сен-Дени, по Лафайет

На Сталинград, где лапае́т

Свободу гражданин Мали.

Жена Актуального Художника отбивала ритм, хлопая в ладоши. Сам художник оставался бесстрастен: ни один мускул не дрогнул на его лице за время поездки. Франсуа на переднем сиденье делал вид, что его здесь нет.

Мы вышли из такси на площади Бастилии и проследовали в ресторан – около полуночи, как бы оказавшись в стихотворении Бродского, которое я немедленно озвучил на весь одиннадцатый арондисман:

В Париже, ночью, в ресторане… Шик

подобной фразы – праздник носоглотки.

И входит айне кляйне нахт мужик,

внося мордоворот в косоворотке.

Как только нам указали свободный столик, АХ первым делом заказал кофе. Мы не спеша выбирали выпивку, Лиза комментировала для меня, неопытного, винную карту, Франсуа беседовал с женой художника о её детях, оставшихся на попечении старшей дочери Франсуа, короче, все были чем-то заняты и не сразу обратили внимание на перемену цвета лица Актуального Художника, который сделался мертвенно бледен, когда гарсон принёс ему кофе и чек.

– Что случилось?! – воскликнули мы хором.

АХ протянул чек Франсуа. Тот взглянул, нахмурил брови и подозвал гарсона. Они быстро что-то перетёрли между собой и рассмеялись.

– Парень говорит: раз месье заказал кофе, значит, собирается уходить, вот он и принёс счёт. А так как в ресторане только сегодня поставили новый кассовый аппарат, он решил побаловаться и выбил чек на 3999 евро, – перевела Лиза.

Убедившись, что долговая яма ему не грозит, Актуальный Художник расслабился и попросил салат. Так как он был гвоздём вечера, то кушал в молчании, а все остальные хохотали под какое-то недешёвое вино (ужин оплачивало издательство), Франсуа рассказывал, как приехал учиться в Сорбонну с крайнего севера Франции и чувствовал себя словно чукча (его слова), потому что все вокруг передразнивали его говор. Парижане травят провинциалов, как тараканов, ядовитыми шутками – это их любимый спорт; но есть и хорошие новости: если выживешь – тебя примут в команду.

Лиза вспоминала недавнее путешествие в Петербург, на малую историческую родину:

– Сначала мы пили то, что они там называют шампанским, а потом догонялись тем, что у них считается коньяком, – смеялась она.

Этот милый снобистский пир продолжался до трёх часов ночи. Ради нашей компании ресторан готов был работать хоть до утра, но мы все немного устали от пережитого, к тому же Актуальный Художник доел салат. Пока Франсуа расплачивался с весёлым гарсоном, мы курили на улице с женой художника. Она поинтересовалась, где я живу и могут ли они вместе с детьми поселиться у меня на пару месяцев, пока её муж не устроит новую зажигательную акцию? Детей двое, уточнила она. Мог ли я мечтать о том, чтобы так внезапно сблизиться с актуальным искусством? Не мог и не мечтал.

В этот момент из ресторана вышла Лиза, я сделал задумчивые глаза и спросил, как она смотрит на то, что я перееду к ней на некоторое время, как благородный человек, – дабы предоставить жилплощадь настрадавшейся от кровавого режима семье художника? Лиза не оценила шутку. Она просверлила меня сердитым взглядом честной девушки и заявила, что ей пора домой, рабочий день начинается в 9 утра, а всё это давай отложим на выходные. Ты серьёзно? Отложим? Да, встретимся в субботу вечером на Новом мосту. Ты имеешь в виду тот самый Новый мост, изображённый на 50 евро? У меня как раз завалялось несколько бумажек, подожди минутку, дай взгляну, чтобы точно знать, куда идти в субботу. Спокойной ночи! Желаю тебе хорошо проветриться.

Я ни секунды не верил, что мы вновь встретимся, однако мы встретились, и благодаря нашему второму и последнему свиданию (во время которого я смешал пиво и бордо, чего бедная Лиза не смогла перенести) мне выпала удача познакомиться с фантастической русско-украинской компанией. Мыкола, Олег, дядя Вова – гарный хлопец, клоун и ювелир – очаровали меня на всю оставшуюся жизнь. Вот для чего нужна была эта череда случайных встреч – Ясмина Хандра, Актуальный Художник, бедная Лиза, – чтобы я обрёл новых друзей на Новом мосту. Мы пели Высоцкого, жарили королевских креветок и отливали в Сену с того места, где тамплиеров сожгли на стрелке Ситэ по приказу Филиппа Красивого. Однако сожгли не всех, как выяснилось, – некоторые уцелели и оставили потомство. В баре, куда мы завалились погреться и освежиться после вечеринки на мосту, сидел с бокалом пива обычный на вид француз, который чокнулся с нами и сказал: “Что, опять пошёл дождь?” Олег ответил: “Нет, это наши слёзы, мы оплакиваем Жака де Моллэ со товарищи”. “Как интересно, – улыбнулся француз. – А я – член ордена тамплиеров с 1998 года”. Мы так офигели, что невежливо воскликнули: “Гы! Чем докажешь?” Он пригласил нас на улицу и торжественно открыл багажник своего “ситроена”, где лежали рыцарский меч в красивых ножнах и белый плащ с красным крестом. Демонстрация этих предметов совершенно нас убедила. Я хотел подержать меч, но мне было отказано – это разрешается делать только тамплиерам и только в специально отведённых местах. Мыкола заявил, что мы готовы посвятиться в рыцари прямо на этой парковке, и все мы согласно закивали головами, но француз ответил: увы, он не обладает достаточно высоким градусом в иерархии ордена, чтобы совершить такой обряд. Хлопнув его по плечу, Олег сказал, что повысить градус вообще не проблема, и мы вернулись в бар, намереваясь подпоить француза и как-нибудь залогиниться в ордене по пьяной лавочке, но тут дядя Вова погнал свою любимую телегу “Париж – это наша русская земля”, и француз напрягся, когда ему перевели, – наверное, вспомнил бородатые истории о казаках, пасущих коней на Елисейских полях…

Всё это было потом, в субботу. Той ночью после вечеринки с Актуальным Художником я возвращался домой по бульвару Мажента совсем один. Не доходя Восточного вокзала, повернул на фабур Сен-Мартен, привокзальную улицу, которая и днём не отличается красотой, а в темноте – просто готический ужас: редкие фонари, словно жёлтые алмазы, освещают только столбы, на которых висят, первые этажи задраены железными шторами в потёках мочи и кляксах граффити, вдоль тротуара мечутся нервные тени – довольно крупные крысы бегут от Сталинграда к вокзалу.

Чем дальше я шёл, тем гуще становился трафик грызунов. Приходилось уступать им дорогу, чтобы не отдавить чей-нибудь хвостик. Возле станции метро, на углу, где висит вывеска “Хамам Сталинград”, я встретил существо, напоминающее чёрную медузу в джинсах, в огромной растафарской шапке, с дредами до колен. Развинченной походкой крысиного короля лавируя в гуще стаи, оно приблизилось, загородило дорогу и хриплым голосом потребовало: гони деньги, чувак, tout de suite!

Я огляделся. Численное превосходство было на стороне тьмы. Наверное, так же чувствовали себя перед казнью Сен-Дени, Де ла Барр и Жак де Моллэ – враги торжествуют, бежать некуда, спасти может только чудо. В моём случае – древняя магия родной речи. К сожалению, я не помнил наизусть ни большого, ни малого Петровского загиба, поэтому использовал самую элементарную защитную мантру. Я крикнул в тёмный лик медузы:

Пиздуй нахуй, уёбище!

Уёбывай в пизду, блядская хуйня!

Заклинание подействовало. В чёрном небе проклюнулась утренняя звезда Венера, и Медузу как ветром сдуло вместе с его войском. Они бежали по Сен-Мартену, поджав хвосты.

Вот неспроста на родине нашего великого и могучего век от века запрещают мат. Верховная власть в России всегда старалась максимально разоружить своих подданных.

Разговор о страшной силе русского мата зашёл в магазине “Глоб” на презентации романа “Головастик и святые” при забавных обстоятельствах.

Вообще-то литературные вечера по всему миру, от Абакана до Ялты, проходят одинаково: автор волнуется, публика вежливо скучает, потом все немного пьют и разбредаются по домам, поставив галочку в графе “Культура”.

От “Глоба” я ничего сверхъестественного не ожидал в этом смысле. Хоть и Париж, а всё равно – литературный вечер.

Но выручили эмигранты. Когда я закончил чтение и ответил на вопрос о творческих планах, а Франсуа всё это перевёл, со своего места поднялась очень пожилая дама в шляпке с белым цветком и высказала неожиданную претензию.

– Перед началом вечера вы обещали нам нецензурную лексику 18+, но мы так и не услышали от вас ничего страшнее слова “жопа”.

– Мадам, уверяю, что в этой книге встречаются более “страшные” слова. Но вы уверены, что хотите их слышать?

– Конечно. Мне 84 года, я люблю русский язык и хочу знать, как говорит народ. Мой папа, несмотря на то что работал сапожником после эмиграции из России, никогда не матерился при женщинах и детях, потому что был офицером.

– Понимаю, мадам, у вас было счастливое детство, я постараюсь восполнить этот пробел, – пролистав книгу до той страницы, где герои изъясняются только матом и междометиями, я набрал побольше воздуха и с выражением прочёл отрывок.

Офицерская дочь внимательно выслушала и удовлетворённо кивнула:

– Спасибо! Теперь – другое дело. Я вижу, что вы владеете языком.

После официальной части она подошла ко мне с “Головастиком” в руке.

– Напишите, пожалуйста, “Марии на долгую память”.

Ого, какие у неё планы на будущее! Впрочем, она тут же рассказала, что её папа прожил 101 год и умер в доме русских ветеранов в Сент-Женевьёв-де-Буа, там же и похоронен, на русском кладбище, вместе с другими корниловцами. Я спросил, бывала ли она в России. Мария ответила, что папа ей не разрешал, пока был жив, а теперь она не решается ехать одна, но следит за новостями, смотрит в интернете “Первый канал” и “Russia Today”. Я проворчал, что они всё врут. Мария улыбнулась.

– В доме престарелых папа целыми днями смотрел телепередачи. Он называл телевизор “сундук лжецов”. Я знаю, что им нельзя верить. Но они говорят по-русски. Спасибо за вечер. Мне пора.

После Марии за автографом подходили и другие. Человек, которого я принял за китайца, оказался монголом, который уже двадцать лет живёт в Париже и проводит время, коллекционируя языки – по четыре штуки в год. Этой осенью пришёл черёд русского. Интересный язык, сказал монгол, не очень трудный; изучать литовский было сложнее, но оба не идут ни в какое сравнение с языком чероки, которым он овладел в позапрошлом году.

Наверное, Париж – самый подходящий Вавилон для такого хобби, но всё равно не понимаю, как можно променять на него Монголию, которая почти не изменилась с тех пор, как вымерли динозавры.

Следующим подошёл Антуан, переводчик с финского, в одиночку создающий репутацию этой маленькой, но гордой литературы среди французских читателей. Впрочем, он больше интересовал меня с другой стороны своей многогранной личности. В молодости Антуан был диггером, прошедшим парижские катакомбы вдоль и поперёк – ту часть подземелья, куда не пускают туристов, и я всё надеялся выпросить у него карту, о существовании которой он как-то упомянул в беседе. Пока Антуан не спешил делиться тайными знаниями. Зато купил мою книгу.

В тот вечер “Головастики” хорошо разлетелись по Парижу. Ксения, мой финансовый ангел, снова выдала какие-то бешеные деньги, и я сказал: гуляем, народ!

Народ – это Серёга Ташевский, Мыкола с дядей Вовой и Андрей Иванов; но он вскоре откололся, увидев, что мы покупаем портвейн, – ему надо работать над романом, и от нашего общества, в этом смысле, Андрею один только вред.

Вчетвером мы пошли в галерею-сквот Риволи, 59, где японская художница представляла коллекцию шапочек из виниловых пластинок.

“Я же вам говорю, что Париж – это наша русская земля”, – сказал дядя Вова, примеряя шапочку с лейблом фирмы “Мелодия”.

Мы открыли портвейн (настоящий, вкусный, из Португалии, всего за 6 евро), и я предложил первый тост за Ташевского, который героически привёз из Москвы пачку моих книг, и без него никакой презентации бы не случилось.

– Тоже мне подвиг – слетать в Париж, – ответил Серёга. – Вот когда в 98 году мы приехали сюда на моей “Оке” вшестером – это было круто.

Он рассказал, как ставил с друзьями палатку в Булонском лесу, где ночью, как соловьи, свистят в кустах трансвеститы. Машину потом бомбанули на парковке на Елисейских Полях, разбили заднее стекло, вытащили деньги и документы, и пришлось возвращаться на родину с приключениями. После этой истории Мыкола зауважал Серёгу и обращался к нему исключительно “пан Ташевский”.

Второй “порто” мы распили на Pont Neuf. Куда бы ни шёл ты в этой компании, рано или поздно закатываешься в карман Нового моста, словно шар в лузу, и сидишь на гладкой каменной скамье, отшлифованной миллионами задниц. Речь всего мира течёт с Левого берега на Правый, с Правого на Левый, представители народов Земли фланируют, как будто собрались на поминки по Финнегану.

Здесь даже латынь слышна. В толпе встречаются призраки, не покинувшие Город и после смерти. Когда-то он назывался Лютеция, поэтому ничего удивительного. Если торчать на мосту бесцельно и долго, обретаешь как бы новое зрение и научаешься понимать, живой или мёртвый проходит мимо тебя.

Мёртвые сюрреалисты с красивыми подружками и омарами на поводке раскланиваются с утопленниками-самоубийцами, которых ближе к полуночи тянет сюда, на место своего последнего преступления.

Санкюлоты гуляют без штанов, в модных шортах, и щиплют за жопы бывших аристократок. Бедняжки не могут убежать, им приходится вышагивать медленно, плавно, иначе отрубленные головы свалятся с плеч.

Подъехал Олег, старый клоун на мопеде “Рено” 1969 года с мешком на багажнике. Очень живой, поприветствовал нас, но бухать не остался, потому что спешил за город, на Жёлтую Мельницу Славы Полунина, где кончилось зерно, и Олег должен был пополнить запасы.

Два милиционера из Новосибирска страстно целовались у парапета. Они были в штатском, уверенные, что никто их не распознает, но для завсегдатаев Нового моста нет ничего тайного.

Розовый хасид, не знаю точно, к какой его отнести категории, возник передо мной, мерцая в сумерках, и я, поставив на скамью пластиковый стаканчик, бросился к нему с кошельком.

– C’est votre argent, prends! – сказал я, протягивая двадцатку.

Он невозмутимо взял деньги и двинулся дальше, элегантно лавируя в толпе, не соприкасаясь с туристами. Я вернулся к друзьям:

– Долг вернул.

– Ну и знакомые у тебя, – проворчал дядя Вова, считающий Париж (а также Берлин и Рим) нашей исконной русской землёй. Он это понял тридцать лет назад, когда переехал на берега Сены из Новокузнецка, и до сих пор говорит с французами только по-русски, и они всё понимают. По крайней мере, так думает дядя Вова. С кудрявым чубом и бородой он похож на казака 1812 года.

– Мы здесь живём, это наша земля, – объясняет он свою философию. – Надо жить и радоваться. А все эти эмигрантские трень-брень “Когда мы в Россию вернёмся” – фуфло заунывное.

Мыкола, парень из Днепра, прекрасно говорящий по-французски и занимающий прекрасную должность аккаунт-менеджера в парижском отделении “British steel”, посмотрел на всех с доброй улыбкой:

– Хлопци, а ви хочете таранi? Мені друзі подогнали з батьківщини. Це кайфище яка смачна.

Он открыл сумку – и запах копчёной рыбы заглушил парижские ароматы в центре города, от Нотр-Дам до Эйфелевой башни. Никогда прежде я не закусывал портвейн таранькой. Украина и Португалия оказались союзны. За вечер мы добавили к ним Германию (Jägermeister), Бельгию (монастырское крепкое пиво Triple), и, конечно, без Франции не обошлось (Calvados).

Полночь застала нас возле башни святого Якова на Севастопольском бульваре, где я голосом экскурсовода рассказывал друзьям о том, что после Великой французской революции эта церковь была закрыта и несколько десятилетий стояла пустой, пока здание не выкупили фабриканты оружия, устроившие здесь производство. Знаете, как делают пули в заброшенном храме? Капают расплавленный свинец из-под церковной крыши. За время полёта свинцовая капля застывает в нужную форму, и готовая пуля падает в ящик. Несколько миллионов их здесь накапали таким манером.

– А всё равно Крым – наша русская земля, – сказал дядя Вова, который нашёл возле мусорного бака помятую табличку с названием улицы Boulevard Sébastopol.

– Тебе з цієї хуйней в метро не пустять, – засмеялся Мыкола. – Крiм того тебе ж жiнка з дому вижене. Скільки можна тягати з вулиці усілякий непотріб?

Вова счастливо женат на француженке Оди, с которой они воспитывают двух взрослых сыновей. Ну то есть как воспитывают? В основном этим занимается Оди, а дядя Вова украшает семейную жизнь своим артистизмом.

– Не посмеют, – отозвался он, и потащил табличку к станции “Шаттле”.

Когда мы спустились под землю, я стал хлопать себя по карманам в поисках проездной карточки Navigo. Безуспешно. Она была утрачена в процессе эксплуатации.

– Це не бiда, – улыбнулся Мыкола, протягивая нам с Ташевским один одноразовый билет. – До зустрічі завтра! Підемо в музей Петлюри в десятий арондисман. I взагалі, нікуди не їдьте з Франции. Скоро буде фестиваль хеві-метал в Дюнкерку. Ми з дядьком поїдемо i ви з нами.

Мы обещали принять участие во всех культурных мероприятиях страны. Хэви-металл, конечно, говно чудовищное, но в такой компании не страшно. Обнялись, расцеловались и пошли в разные стороны света. Мыколе с Вовой надо было на Запад, а нам с Серёгой на Север.

Не знаю, почему мы решили, что будет забавно пройти через турникет по одному билету. Чей внутренний голос подсказал нам эту идею? Кальвадоса, Егермейстера или бельгийских монахов? Но мы сделали это. Прямо на глазах группы контролёров, мужчин в одинаковых серых рубашках, с одинаковыми свинцовыми лицами. Они ждали и были готовы. Один из них подхватил Ташевского под локти.

– Пройдёмте, месье!

Отвёл моего друга в сторону и вытащил штрафную книжечку. Серёга начал ему что-то объяснять на пьяном английском языке. Контролёр взглянул на часы. У этих ребят чёткий тариф: платишь сразу – 60 евро, хочешь поговорить о своей невиновности – первые пять минут разговора – 90, десять и больше – 120 евро.

Я решил сэкономить наши скромные деньги и прервал их беседу.

– Возьмите 60.

Контролёр удивился. Вы платите за месье? Конечно! Месье – мой друг, он выручал меня из разных бед. По Москве ходят дурацкие сплетни, будто месье отправился в Париж, чтобы вступить со мной в официальные однополые отношения путём регистрации брака в мэрии XIX округа, но это чушь, я вас уверяю, мы гетеросексуальны, как звери, хотя в этом уже неприлично признаваться, но я призна́юсь, просто месье по-дружески привёз мои книги, экземпляры романа, он сам, кстати, поэт, и, должен сказать, отменный, а эти книги, которые он привёз, сегодня были распроданы на презентации, мы выручили 120 евро, двадцатку я вернул розовому хасиду, многое пропито, но я всё ещё платёжеспособен, примите штраф и до свидания.

Он пожал плечами и начал заполнять квитанцию. В этот момент я вдруг понял, что лицо контролёра мне знакомо, как недавний сон. Это был тот самый тамплиер из бара, меч в багажнике, плащ с крестом.

Его коллеги стояли посреди зала, скрестив руки на груди, в позе надзирателей концлагеря.

Ну, разумеется. Вот куда удалились недобитые члены ордена после казни магистра Жака де Моллэ. В парижские катакомбы. Веками они жили под землёй, совершая жертвоприношения Бафомету, лобзая чёрных котов под хвосты, а когда в лабиринте проложили метро – они стали контролёрами, дети подземелья, знающие входы и выходы, тамконтрольплиеры, контрольтамплиеры – и таким образом осуществляют тайную власть над миром простаков, бегающих по поверхности туда-сюда.

Он протянул мне квитанцию:

– Хорошего вечера.

Я ответил:

– И вам хорошей охоты, месье тамплиер.

Он вздрогнул и бросил взгляд на своих подельников. Звать ли на помощь? Но мы побежали вниз, как дети, и запрыгнули в отходящий поезд. Нас не догонят!

Итого: спустя несколько часов после триумфального выступления в “Глобе” у меня в кармане осталось чуть больше десятки. На пиво хватит.

В режиме ожидания

Вылет в Нью-Йорк задержали на два часа. У нас бы сказали – “по техническим причинам”. Но во франкфуртском аэропорту таких глупостей не говорят. Просто задержали, и всё. Как будто причины бывают метафизические – утрата веры командиром корабля или явление ангела авиадиспетчеру. На такую работу не берут визионеров и психопатов. В гражданской авиации не нужны яркие личности, от персонала требуется нудное исполнение протокола – ритуальное ощупывание пассажиров, танец стюардесс с ремнями безопасности, какие-то цифры на экране, увидев которые, диспетчер разрешает взлёт, пилоты начинают переключать рычажки в заученной последовательности, и всякий раз, по чистой случайности, происходит то, что происходит, – обыкновенное скучное чудо или редкая и любимая читателями новостей авиакатастрофа.

Узнав о задержке рейса, пассажиры заснули, как подстреленные зайцы, разметав уши на спинках кресел. Молодые, старые, белые, цветные, левые, правые – совершенно не обрадовались двум часам дополнительной жизни за скобками судьбы.

Только одна парочка оказалась с огоньком: кудрявый малый африканских кровей и бледная девица на полголовы его выше, в чёрном платье с таким вырезом, что отсутствие лифчика бросалось в глаза. Нежные, словно Пушкин и Гончарова, они сидели в обнимку, шушукались и хихикали, как обезьянки, шу-шу-шу, хи-хи, потом встали, огляделись по сторонам и юркнули в туалет для инвалидов. Никто не заметил их манёвра, кроме меня и нескольких камер наблюдения. Не знаю, что чувствовали камеры, а я позавидовал. Там хорошо, в туалете для инвалидов, очень хорошо: просторно, светло, и есть где разгуляться перед огромным зеркалом. Никелированные поручни вдоль стен дают неограниченные возможности для головокружительной сексуальной акробатики. Главное, случайно не нажать одну из тревожных кнопок, которые натыканы повсюду.

Но как я вообще попал во Франкфурт? Зачем я здесь?

Неделю назад позвонил Толик с благой вестью: грант на фильм получен, деньги поступили на счёт, пора в Штаты, скинь паспортные данные, возьму тебе билет.

Я открыл свой загран и узрел просроченную, никуда не годную американскую визу. После чего написал Толику: всё пропало, не знаю, что делать, может, ну его нафиг, это плохой знак, езжайте без меня. В общем, устроил типичную либеральную истерику.

Мой друг, за четверть века в эмиграции отвердевший нервами, спокойно изучил вопрос и выяснил, что консульство США в его родном (уже 25 лет) городе шлёпает визы очень быстро, за три рабочих дня.

Обнадёженный этой информацией, я записался на интервью и нашёл блаблакар из Парижа во Франкфурт. В назначенный час на кольцевой дороге меня подобрал голубой “мерседес” с водителем-пакистанцем и тремя пассажирами. На переднем сиденье ехал гражданин Палестины в белой арафатке, позади – немецкая пара, которая всю дорогу в молчании сёрфила порносайты на 15-дюймовом ноутбуке. Хорошо, что они хотя бы отключили звук. И на том спасибо. Я не поклонник этого жанра – диалоги отстойные, действие монотонное, финал предсказуем. Расстегнув молнию, Джон выпустил на свободу своего краснокожего друга и направил его в заросли между ног Джейн. Я пытался зарабатывать сочинением порнографических рассказов в девяностые годы. Впрочем, кто из нас тогда не пытался это делать?

Водитель “мерса” был тренером по крикету. Он рассказал, что следует заповедям пророка Мухаммеда и не теряет даром ни одной минуты – во Франкфурте работает в спортивном клубе, по выходным гоняет в Париж давать частные уроки, на обратном пути закупается тряпками на продажу и берёт попутчиков, чтобы отбить бензин. Палестинец купил у пакистанца две футболки. В Германии не хватает стиля и красивых вещей. Когда въезжаешь сюда с Востока, всегда кажется, что попал в рай – кругом порядок, спокойные очереди, свежее пиво, вкусная колбаса и вежливые полицейские. Совсем другие чувства испытываешь, пересекая франко-германскую границу, – в первую очередь удивление: откуда столько пива, колбасы и полицейских? Нелегко жить в этой стране человеку с тонкой душой. Так сказал палестинец, засовывая в рюкзак парижские шмотки.

На подъезде к Саарбрюкену начался дождь, хорошая погода решила остаться во Франции. Немецкая пара попросила сделать остановку. Мы припарковались возле ангара, над которым блёкло светилась неоновая вывеска “Discount Sexshop”. Наши мусульманские братья остались снаружи, чтобы не гневить пророка, а немцы, и я следом, зашли внутрь. Такой масштабной расчленёнки мне не приходилось видеть со времени посещения панорамы Бородинской битвы. В бесконечность уходили полки с мужскими и женскими половыми органами, ягодицами, молочными железами и широко открытыми, словно в агонии, ртами – всё было рассортировано, как подлежащие утилизации части тел на складе образцового концлагеря. Сходство усиливали яркие лампы под потолком и строгая форма сотрудников. Никакой игривости, никакого амбьянса эроса, как в магазине “Sexodrom” на пляс Пигаль. Один народ, один ритм, одна поза.

У моих попутчиков был при себе небольшой чемодан на колёсиках, который они наполнили фаллосами с гигантской скидкой и уценённым эротическим бельем.

Закончив секс-шопинг, они молча сели в машину, и мы отправились дальше, и через пару часов прибыли в уютный Франкфурт с его маленькими, но гордыми небоскребами. Пакистанец доставил нас в центр города, к площади перед Главным вокзалом, где ждал Толик, абсолютно счастливый, с дроном на левом плече. Это было первое, что он купил на грантовые деньги.

Я спросил, для чего нам эта штука. Ты что, сказал Толик, сейчас только лохи снимают без дрона. Мы поедем на север штата Нью-Йорк, в горы Адирондак, у самой канадской границы, где Натан живёт в хижине отшельника. Представляешь, какую мы снимем офигенскую картинку? Места абсолютно дикие, на Airbnb есть только один вариант апартаментов в тех краях.

Я уже говорил, что верю Толику как родному? К тому же он – наш продюсер; пусть делает, что хочет.

Вечером я заселился в сетевой хостел в районе Галлусварте, где на неделю взял койку в 4-местном номере. Заполняя анкету гостя, в графе “постоянное место жительства” я написал: “Place Nigde, planet Earth”. Мне выдали постельное бельё и пластиковую карточку-ключ.

Мои соседи по комнате напоминали героев пьесы “На дне”. Два печальных пивных мужика, один над другим, на двухъярусной кровати, и покашливающий иранец в двуспальной постели, которую мне предстояло с ним разделить.

Распорядок дня у постояльцев был чёткий. С утра мужики шли выпить пива в ларёк через дорогу, кирпичный блиндаж на перекрёстке, где вечная пробка и электрички S-bahn грохочут над головой. К обеду они приносили жареные сосиски и упаковки пива из ближайшего “Liddle”. Наскоро перекусив, устраивались горизонтально, с ноутбуками на животах, и до вечера смотрели сериалы, а когда последняя баночка пустела, засыпали, не снимая носков.

Иранец практически не вставал. В какое бы время я ни появился в номере, он всегда аккуратно лежал под одеялом на своей половине кровати, глядя в компьютер и щёлкая клавиатурой, как белочка.

На третий или четвёртый день нашего молчаливого соложества я краем глаза заметил у него на экране логотип “Радио «Свобода»” и, повинуясь внезапному импульсу, спросил:

– Ты тоже иностранный агент?

Он вздрогнул и закашлялся.

– Почему ты спрашиваешь?

– Да просто пишу иногда для этого медиа. Забавно встретить тут коллегу.

– Ты из России?

– Да.

– Тебе тоже отрубят голову, если ты вернёшься домой?

Я представил стены древнего Кремля, Красную площадь, Лобное место, ГУМ, палача в одеянии от Юдашкина, своих жён и детей в толпе у эшафота, и пожал плечами:

– Не знаю.

После этого иранец стал улыбаться мне по утрам.

В хостеле люди надолго застывают в одной позе. У входа, сложив руки за спиной и прислонившись к стене, целыми днями неподвижно стоял иссиня-чёрный африканец, табачный стрелок. Как только из дверей кто-нибудь появлялся, парень отлипал от стены и с улыбкой произносил по-английски: “Извините, я ещё не ходил сегодня в магазин, дайте закурить, пожалуйста?” По моим наблюдениям, бедняге так и не удалось добраться до магазина за целую неделю.

С утра до вечера постояльцы сидели в холле ночлежки перед телевизором, со стаканом пива, который всегда был наполовину полон и пуст. Казалось, они заворожённо ждут ответа с каких-то недостижимых небес кафкианской бюрократии. И не видят смысла что-либо делать до получения известия о решении своей участи. Как сказал мой друг, поэт Полонский, ожидание – удавка времени на горле смертного. Обитатели хостела на Галлусварте действительно похожи были на висельников со старинных гравюр.

Впрочем, я редко оставался там в дневные часы, проводя время в компании Толика и его многочисленных домочадцев – у них с женой Ирой пятеро детей, неохотно говорящих по-русски, они все живут в Южном Франкфурте, в бывшем фотоателье со стеклянным потолком. Это один из самых светлых домов, которые я знаю. И, наверное, самый оживлённый. Сюда не зарастает народная тропа, в дверь постоянно стучат разные люди из разных стран, друзья и товарищи дома, которые приходят к обеду, и все садятся за длинный пекарский стол, найденный на улице в разгар экономического кризиса 2008 года, когда закрылись старинные булочные со столетней историей, где профессия хлебопёка передавалась от отца к сыну, где вставали в 4 утра, чтобы на этом самом столе раскатать тесто для претцелей, булок, рогаликов, берлинцев и пумперникелей. Старых булочных больше нет. Повсюду сетевая херня, имитирующая традиции. В меню те же самые названия, но настоящие пекари разорены.

За обедом Толик рассказывал, что недавно один антиквар из Оффенбаха мёртвой хваткой вцепился в пекарский стол и предлагал две тысячи евро, потому что это изделие времён Веймарской республики. Но антиквару отказали. И правильно сделали. Где бы тогда разместились гости?

Китайский художник Чжао, расписывающий коробки из-под стиральных машин изображениями тех же самых машин. Художник Селивончик из Минска, который мечтает вернуться на родину на честно заработанном “Опеле”, но белорусские таможенники каждый раз отнимают у него машину. Коля Федяев, новозеландский художник, наш старый и общий друг, имеющий паспорт антипода и называющий себя “Киви”. Философ из Москвы, забыл его имя, который мастерски находит спиртные напитки в самых неожиданных местах. Нина из Берлина, танцовщица контемпорари дэнс с вечно разбитым сердцем. Два узбека с двумя сотнями глиняных ишаков, которых они привезли на ярмарку, а Толик поселил их у себя из сострадания. Двухметровый ариец Петер, оператор нашего фильма, с которым нам предстояло отправиться в Америку.

Мы очень подружились. Петер недавно бросил курить и всё время стрелял у меня самокрутки. Под разговор за табачком на завалинке мне открылось удивительное сходство русской и немецкой души. Я почувствовал, что нас роднит провинциальная робость, метафизическая застенчивость и стремление к идеалу. Поэтому нам комфортнее всего смотреть на другие народы из башни танка. Опять же, метафизического.

Благодаря Толику я прожил эту неделю среди замечательных людей. Но всё равно нервничал. После интервью на получение визы прошло уже четыре дня, мой паспорт сгинул в недрах консульства, и никаких известий оттуда не поступало.

Не то чтобы я бешено хотел в Америку, но невольно подвис на теме ожидания – и утратил способность думать о чём-то другом.

Чтобы унять тревогу, я обошёл музеи на набережной Майна, осмотрел танцующие узоры Вазарели в Штеделе и сентиментальные машины Уильяма Кентриджа в Либигхаусе; съездил с Колей Федяевым в Хайдельберг, где Михайло Ломоносов, не зная немецкого, учился в местном университете, женился на местной девице и получил вид на жительство, а когда его пришли забирать в местную армию, сиганул через забор и убежал в Россию, как настоящий патриот. Нарисуй Ломоносова, говорил я Федяеву, как он бежит – какой сюжет, практически “Бегство в Египет”, только без Марии и младенца. Да ну нафиг, отвечал Коля, какой ещё Ломоносов! Немцы его не знают, и никто не купит эту картину. Мой друг чётко усвоил железные правила арт-рынка.

В одиночестве я сгонял в Бад-Хомбург и проиграл несколько евро на рулетке в казино, расположенном по адресу: Dostoevsky Weg. Фёдор Михайлович когда-то спустил здесь много денег, но зато написал роман “Игрок”. Признаюсь, у меня стукало сердце, и я был не хладнокровен; я наверное знал и давно уже решил, что из Рулетенбурга так не выеду; что-нибудь непременно произойдёт в моей судьбе радикальное и окончательное. Так надо, и так будет. Как это ни смешно, что я так много жду для себя от рулетки, но мне кажется, ещё смешнее рутинное мнение, всеми признанное, что глупо и нелепо ожидать чего-нибудь от игры. И почему игра хуже какого бы то ни было способа добывания денег, например, хоть торговли?

Моё сердце тоже стукало, но поскольку рулетку не удалось приручить с первого захода, а мои дети нуждались в самом необходимом, о чём их матери напоминали в электронных письмах, то я решил заработать традиционным способом: подружился на фейсбуке с отцом Кармы и взял у него интервью о том, каково всю жизнь чувствовать себя сыном палача.

– Вы могли бы вернуться в Россию? – спросил я на прощание.

– Только в наручниках и под конвоем, – ответил он.

“Свобода” оторвала историю с руками. Гонорар я отправил в Сибирь детям.

Всё это было хорошо весьма, вот только визы по-прежнему не было, и даже Толик начал вибрировать накануне отъезда. Они с Петером летели “Люфтганзой” прямо в Нью-Йорк, потому что были молодцы и обо всём позаботились заранее, а мне в последний момент достался билет на “Finn Air” с пересадкой в Северной Дакоте. Хотя – какая разница, Северная или Южная, всё равно без паспорта не пустят в самолёт.

Я позвонил в консульство и объяснил сотруднице визового отдела, что мне очень надо в Америку, по делу, завтра. Она посоветовала набраться терпения и ждать. Я подождал минут двадцать и снова позвонил, побеседовал с секретаршей консула и с неким офицером, от которого вновь получил указание ждать. Выйдя во двор, где Толик на радость своим и соседским детям испытывал дрон, я выкурил пару сигарет и в каком-то умопомрачении набрал визовый отдел. Меня узнали по голосу.

– Это вы, – сказала женщина. – Ожидайте письма.

Через пять минут от них прилетело послание – в буквальном смысле – мне официально запрещалось звонить и оказывать давление на сотрудников. Категорически! Они делают свою работу. Просители должны смиренно ждать. ЖДАТЬ! Большими буквами.

– Кажется, американцы разозлились, – сказал я Толику, показывая месседж на экране телефона.

– Кажется, это пиздец, – сказал Толик. – А билеты я взял тебе невозвратные. С отчётом будут проблемы.

– Прости, дорогой, но ты же знаешь, что я – дятел.

– Кто этого не знает.

– Скажу больше: дятел без денег и документов. Из ночлежки меня завтра погонят.

– Ну, это не проблема. Живи у нас.

– На что? И главное – зачем?

Он испугался, что я побегу на берег топиться в Майне, и начал меня успокаивать:

– Ладно-ладно. Не горюй, в подвале есть два ящика пива, на улице прекрасная погода, золотая осень, скоро будет день города, все напьются, и ты кого-нибудь снимешь. У незамужних немецких девушек по праздникам душа нараспашку.

– Очень интересно. Спасибо за информацию.

– А ещё здесь водятся трансвеститы на любой вкус, большие и маленькие, – утешительно прикалывался Толик. – Развлечений – море. Хочешь, пойдём сегодня в квартал красных фонарей на Кайзерштрассе? Бордели у нас как бы закрыты, потому что это сексуальная эксплуатация, но я знаю одно место, куда пускают по кодовому слову.

Хороший человек умеет развеять тоску друга. Я призадумался. Мой агент обещала, что аванс за следующий роман мне выплатят сразу, как только он будет закончен. Если не лениться и писать со скоростью Достоевского, то за месяц можно управиться, и тогда с чистой совестью идти в бордель, вооружившись кодовым словом.

Телефон брякнул у меня в руке. Ещё одно сообщение из консульства. Reference is made to your U.S. visa which we have now been able to issue. Чего-чего?

– Они пишут, что паспорт готов, – пролепетал я. – Говорят, что можно забрать. Как думаешь, они на самом деле отдадут паспорт, – или хотят заманить меня на свою территорию, чтобы отправить в Гуантанамо?

– Поехали, – сказал Толик. – Я тебя не брошу.

Вряд ли мой друг отбил бы меня у отряда морских пехотинцев, которые охраняют консульство, но это и не понадобилось. Из-за бронированной двери высунулся человек, не похожий на ангела, – усатый дядька с красным лицом и паспортом в руке.

– Мистер Ф-в? – спросил он, что-то дожёвывая. – Распишитесь здесь, и добро пожаловать в Америку.

Он что-то проглотил и широко улыбнулся. Мне хотелось пошутить на тему утраченной надежды и внезапного хэппи-энда: мол, у вас тут, кажется, работают сценаристы из Голливуда, – но я забыл, как это всё будет по-английски, и только сдержанно поклонился. Дядька понимающе хмыкнул и с улыбкой чеширского кота исчез за дверью.

– Поздравляю! С такими способностями надо работать в МИДе, – сказал Толик. – Они сделали тебе визу в обеденный перерыв, лишь бы ты от них отвязался.

– Надо выпить, – ответил я, рассматривая паспорт. – Ты что-то говорил про два ящика пива?

На следующее утро, улетая в Америку (непонятно, зачем) с тяжёлой головой и пятью долларами в кармане (Толик сказал, что выдаст командировочные по прибытии – а то вдруг самолёт брякнется в океан, и с отчётом будут проблемы), я сижу за пустым столом кафетерия в терминале Франкфурт-2, глядя на часы: 37 минут прошло с того момента, как Пушкин и Гончарова уединились в туалете для инвалидов. Я уже немного волнуюсь: не пытается ли он её там съесть на почве африканской страсти? Хорошо, что это всего лишь моё болезненное воображение, и любовники появляются из-за двери, живые-здоровые, точнее, чуть живые. Оба в чёрных очках. Тяжело дышат. Кажется, это рекорд. Пускай даже время чистого секса было на пять минут меньше, надо же привести себя в порядок, но всё равно: трахаться стоя полчаса – это круто. “Виват, Эфиопия!” – шепчу я по-русски, когда молодые проходят мимо на дрожащих ногах, падают в свободные кресла и моментально отключаются.

Вряд ли они восстанут ото сна без посторонней помощи. Обещаю, что разбужу их через 1 час и 20 минут, а пока использую время, чтобы написать и кинуть в фейсбук очередную малозначительную, но, возможно, последнюю историю из моей жизни, которая имеет шанс оборваться сегодня в любой момент, от взлёта до посадки. Это не аэрофобия – скорее, графомания. Я чувствую, что должен оставить родным и близким как можно больше слов.

Сколько лет летаю, чего только в небе не было, но не могу забыть чудесного пассажира ТУ-154, следовавшего в Москву в начале девяностых.

Он был интеллигентом с большой буквы: очки в пластмассовой оправе, нечёсаная борода, холмик живота под лоснящимся пиджаком, коричневый портфель из кожи заменителя крокодила.

Лет ему было под шестьдесят, а выглядел он ещё хуже, как и положено человеку, презирающему спорт.

Зато манеры!

Портфель он поставил рядом с креслом, на “ход ноги” (верный способ не забыть что-то важное – мочалку, диссертацию, секретные чертежи – в бане, ресторане, самолёте, когда вы пьяны и создаёте искусственное препятствие, чтобы споткнуться, вставая с места).

После того как пассажиры “Аэрофлота” обречённо расселись и пристегнулись, интеллигент вспомнил о главном. Оттягивая пузом ремешок безопасности, наклонился к портфелю, щёлкнул замочком и достал: а) бутылку портвейна “Агдам” пол-литровую; б) стакан гранёный двухсотграммовый. Бутылка была запечатана “бескозыркой” – крышечкой из мягкого металла чуть плотнее фольги, с язычком, который легко подцеплялся зубами, и – готово дело.

Он вскрыл портвейн резким движением опытной челюсти. Наполнил стакан до краёв, убрал бутылку, освободившейся левой рукой достал из портфеля белую булочку. Локтем опустив откидной столик впередистоящего кресла, разместил на нём хлеб и стакан, вытащил нож обычный кухонный (это было до эпохи антитеррористического идиотизма), отрезал кусок булки и совсем уже собрался принять на грудь, как вдруг в нём проснулась и заговорила врождённая интеллигентность. Повернувшись вправо, к своей соседке, женщине лет тридцати на седьмом-восьмом месяце беременности, он вежливо предложил ей отведать “Агдама”. Когда женщина отказалась, интеллигент сделал какое-то альтруистическое движение бородой и залпом опрокинул в себя пойло. Несколько минут сидел в задумчивости, тихо жуя хлеб, роняя крошки в бороду. Стюардесса тем временем рассказывала, как нам быть в случае экстренной посадки или падения в океан.

Выслушав инструкцию, он кивнул одобрительно и запустил руку в недра портфеля. Повторил операцию с наливанием-отрезанием. И снова повернулся к соседке: а может, всё-таки портвешка? Вы хотя бы понюхайте! Беременная чуть не выдавила иллюминатор, отодвигаясь от протянутого к её лицу стакана. Ну, как хотите. Ваше здоровье! Прикончил “Агдам” в одиночестве, убрал в портфель пустую тару, стакан, нож и остатки булки.

К тому моменту, как самолёт вырулил на взлётную полосу, он уже храпел на весь салон, втягивая часть бороды в широко открытый рот. Беременную тошнило, бортпроводница бегала туда-сюда, меняя пакеты.

Интеллигентный пьяница блаженствовал на протяжении трёх часов полета, до самого Домодедово, где моментально проснулся, как только погасло табло “застегните ремни”. Подхватил портфель и направился к выходу, не забыв на прощание галантно поклониться будущей матери, которая после всего, что было между ними за эти три часа, улыбалась ему в ответ, как родному.

Подозреваю сейчас, что это ангел прошедшего времени сопровождал наш рейс на переломе эпох, когда всё уже стало зыбко, но ещё теплилась вера в существование дна, которое не даст провалиться в бездну.

На планете мистера Фарба

– Я никогда не танцевал для дрона, – сказал Натан, увидев любимую игрушку Толика. – Этот номер будет называться “Ностальгический динозавр вспоминает лучшие годы жизни”.

Я думал, Фарб шутит, – но он действительно начал плясать, с выкрутасами, да так ловко, словно имел невидимый хвост, помогающий сохранять равновесие. Дрон жужжал, по спирали взмывая над поляной к вершине Дерева Кришны, огромного вяза, под которым впервые на Западе, 9 октября 1966 года, прозвучала мантра харе Кришна, харе Рама, в исполнении самого Прабхупады. А подпевали ему сам Ален Гинзберг и его друзья-битники, которые не могли пропустить такое событие – день рождения новой религии.

Мистер Фарб был свидетелем этого выступления хора мальчиков, происходившего в Томпкинс-сквер, район Альфабет-сити, Восточная Деревня (East Village), Манхэттен, Нью-Йорк.

Под деревом Кришны он назначил нам встречу в десять утра. Благодаря Петеру, для которого не опаздывать было естественно, мы приехали минута в минуту и начали первый съёмочный день.

Томпкинс-сквер – это небольшой квадрат зелени между авеню А и Б. Почему-то я вспомнил Мандельштама: Мы с тобою поедем на А и на Б, посмотреть, кто скорее умрёт, глядя, какие рок-н-ролльные коленца выкидывает Натан, танцующий на территории своей молодости. 77 лет разве возраст?

Полвека назад здесь стояло табором лето любви. Молодые и странные приезжали со всей Америки, чтобы в обнимку поваляться на траве, посмотреть на небо, выкурить джойнт, сочинить песню и послушать, как бьётся сердце нового мира. В парке каждый день что-нибудь случалось – митинги, медитации, драки с полицией, концерты, чтения стихов, чёрные мессы, массовые галлюцинации, выставки, перфомансы и свидания, легко переходящие в соития на скамейках, под деревьями, под стон толпы, рожающей очередную рок-звезду. Многие песни, которые исполняли тогда на лужайках Томпкинс-сквер, стали хитами.

Натан отлично провёл лето в Деревне, собирая материал для своего первого фотоальбома “Summer of Love”.

– Особенно часто я вспоминаю одну пару, – рассказывает он, переводя дыхание. – Парня 16 лет и его 14-летнюю подружку. Её звали Моникой, его – Иваном. Чистый американец, если можно так сказать. Нет, он не говорил, откуда взялось русское имя. Он вообще был немногословен, и как будто не имел личной истории; мальчик, появившийся в Ист-Виллидж из ниоткуда.

Он стал моим учителем уличной жизни, от него я узнал, какие поступки в этом мире считаются ОК, а какие – нет, что говорить девушкам и как выпутываться из неприятностей. У Ивана вся жизнь из них состояла: его били и арестовывали, за ним гонялись разъярённые пушеры, которых он кидал, но никогда я не замечал страха на его лице. Он был такой невозмутимый красавчик, как будто смотришь фильм-нуар, – чёрная щетина на подбородке, отстранённый вид, револьвер на кончике указательного пальца, девчонки писали кипятком под его взглядом. Но подружка стояла на страже, готовая драться за любовь, – та, 14-летняя; она сбежала от родителей, абсолютно бездомная дурочка, и они с Иваном всё время были вместе, кроме тех моментов, когда он сматывался от гангстеров или его забирала полиция. Но он всегда возвращался. Ленивой походкой ковбоя. Я сделал десятки его портретов. – Натан открыл альбом, который держал в руке. – Этот, пожалуй, лучший – с его любимым пистолетом. А это Моника пускает мыльные пузыри; она часто позировала мне, одетой и обнажённой, но голые снимки я не мог тогда включить в книгу. Мы были очень близки – и часто путешествовали по радуге, пока нас не разлучил героин. Ребята крепко подсели, особенно девочка. Продолжение истории нравится мне гораздо меньше. Иван получил срок, она торговала собой на улице… Но эти двое хотя бы остались живы. А для некоторых лето любви оказалось последним. Взять хотя бы Груви, который был достопримечательностью Деревни, – люди шли к нему за кайфом, мудростью, ЛСД, любовью и амфетамином. Он был гением места, вроде дельфийского оракула, но у него ещё и кислоту можно было взять. Однажды вечером я случайно встретил его на улице и сфотографировал через прутья парковой ограды. Получилось очень выразительно. А на другой день – я ещё плёнку не успел проявить! – в новостях сказали, что Груви зверски убит вместе с подружкой в котельной неподалёку отсюда. Их обнажённые тела лежали на полу, с раскинутыми руками и ногами, как два креста. Головы расплющены кирпичом. Дикое зверство, осенью 67-го об этом писали во всех газетах. Линда, девушка Груви, была из такой богатой семьи, что её родители нипочём не нашли бы Нижний Ист-Сайд на карте Нью-Йорка. Но как-то раз она съела марочку и вообразила себя колдуньей. Это было в моде. Помните “Ребёнка Розмари”? Все кому не лень заклинали демонов. Некоторые обитатели Деревни утверждали, что им удалось продать душу. Молодые хорошенькие ведьмы по ночам совершали магические ритуалы, совокуплялись с козлом, целовали под хвост чёрного кота, пили кровь. Чего только люди не пробовали в том году. Возможно, Линда и Груви пошли в котельную для чего-то такого – и встретились с духами злобы. Нью-Йорк вообще был опасным городом после захода солнца, а эти места – особенно. Вам могли сделать дырку в черепе из-за нескольких долларов или просто так, от того, что день не задался. Возвращаясь поздно вечером домой, я бежал посередине дороги, по разделительной полосе: мне казалось, что так у меня больше шансов дожить до следующего утра…

Речь Натана текла издалека, как Волга, и впадала в целое море смыслов. Я бы слушал его бесконечно. Но Толик рявкнул “стоп”: пора менять локацию разговора. С камерой в руках он становился авторитарной личностью. Все должны были подчиняться беспрекословно, как дроны. Но, в отличие от них, не имели права жужжать. Во время съёмок моей главной задачей было не путаться под ногами, не попадать в кадр и не встревать в монологи Натана с дурацкими журналистскими вопросами.

– Это не телевидение! – объяснил Толик. – Это кино.

Он снял уже несколько документальных фильмов, в том числе – мой любимый, про заброшенный колониальный отель в Бомбее, где братья Люмьер, впервые в Индии и, кажется, вообще за пределами Европы, показали на большом экране “Прибытие поезда”. Чудесный фильм! Я имею в виду работу Толика и Петера, которая называется “Ватсон-отель” и награждена призами многих фестивалей. Так что – спорить нечего, мой друг знает, о чём говорит. И я склоняю голову перед его авторитетом.

– Яволь, мой кинобригаден-фюрер! – воскликнул я. – Нацюрлих! Ихь бин пойду нахуй. Не буду вам мешать.

Сказал всем auf Wiedersehen и пошёл. Петя стрельнул у меня сигаретку на прощание.

Нет, я не обиделся на Толика и не ревновал друга к дрону – просто в Гарлеме ждала меня Кэт. Ну то есть как “ждала”. Вряд ли сидела, подперев лицо рукой у окна своей светёлки на 118-й Восточной улице. И пасьянс “Могила Кеннеди”, скорее всего, не раскладывала, и на пяльцах не вышивала. И зовут её на самом деле по-другому. Имя “Кэт” родилось случайно, несколько лет назад, когда я был в городе проездом из Калифорнии в Сибирь и, по рекомендации общих знакомых, вписался к ней на свободный диван.

Той зимой Восточное побережье завалило снегом, как в сказке, до самых крыш припаркованных вдоль улицы автомобилей.

– Это ты, сибиряк, снег привёз? – спросила она, открывая дверь.

– Ну, конечно. Прямиком из Голливуда.

Наши общие знакомые попросили меня оказать услугу и доставить в Москву какие-то особенно продвинутые радиомикрофоны. “У нас таких нет”, – сказали они. Посылку почему-то нужно было забрать на Брайтон-Бич. Другой конец города. Мы поехали вдвоём. Нашли адрес по ориентиру – магазин книг “Чёрное море”, позвонили, ответили через домофон на вопросы о цели визита: от Миши, за посылкой, для Игоря, в Москву, нет, мы не знаем, как его здоровье, да, наверное, очень занят и поэтому редко пишет, ну, почему сразу – арестовали, там пока не всех арестовывают, да, конечно, КГБ не дремлет, но мы бы всё-таки хотели забрать посылку.

Дверь приоткрылась – и на крыльцо выехала очень большая коробка.

– И передайте в Москву, чтобы они там были осторожнее! – крикнул из-за двери мужской голос. – Путин – страшный тип. Я боюсь его даже здесь. Вы сами случайно не из Одессы?

– Мой дедушка там родился. Случайно.

– Так вы еврей? А что сразу не сказали?

– Потому что я русский. Извините!

– Не расстраивайтесь. Со временем это пройдёт. Все там будем. Гуд бай!

Дверь захлопнулась, и я с ужасом уставился на коробку.

– Она не поместится в багаж!

Содрал наружную плёнку, открыл крышку. Внутри каждая деталь лежала в отдельном пенопластовом боксе.

– Фигня! – сказала моя новая подруга. – Перепакуем.

От Брайтона до Гарлема ехать на метро больше часа. Мы отлично провели время за потрошением упаковок, стараясь не потерять ни одной детали.

– Русские шпионы совсем оборзели, – пошутил я. – Собирают передатчик прямо в метро.

– Можешь звать меня радистка Кэт, – засмеялась она.

Так я и буду её называть.

Кэт открыла для меня волшебный мир Гарлема.

Мы шатались по окрестностям, лепили снеговика на Малькольм-Икс авеню, примеряли вещи на африканском базаре, убегали от чёрного психа, который требовал купить у него церковь XVIII века за 5 тысяч долларов. Я бы не стал продавать, но моя мама больна, объяснял он, доставая нож. В какой-то другой церкви мы слушали госпел, которые хором распевали шоколадные тёти, похожие на матросов матери Терезы, в одинаковых костюмчиках белого цвета с синей полосой; тогда я впервые увидел настоящий религиозный экстаз: одна из тётенек закатила глаза, пустила пену изо рта, и её усадили на стул под кафедрой проповедника, который выскочил из-за бархатной портьеры и вскричал: “Братья и сёстры, мы должны верить Господу! Когда мы сидим на остановке и ждём автобус, – мы верим, что он придёт. Когда мы ждём чек социального страхования, мы верим, что он придёт. Но зачем растрачивать веру по пустякам, братья и сёстры? Мы должны верить, что придёт Господь, – и тогда мы окажемся в раю, где всё бесплатно!”

Голос у него был хриплый, как у Тома Вейтса.

На выходе стоял ящик для пожертвований; мы бросили в прорезь по четвертаку. Шоу того стоило.

Кэт рассказывала истории о Нью-Йорке, о том, как после 11 сентября ветер ещё много дней гонял по улицам обгорелые клочки документов, и как её пробивало на слёзы, когда вдруг прилетал к ногам обрывок бумаги со словом “invoice”. Как во время Великого блэкаута 2003 года она пешком возвращалась домой из офиса на Уолл-стрит, идти пришлось несколько часов, вырубилось абсолютно всё, метро не работало, толпы клерков заполнили улицы, мужчины с портфелями, женщины на каблуках, это была пытка – идти на каблуках столько километров, хорошо, что отовсюду вылезли сообразительные вьетнамцы с лотками соломенных шлёпанцев на продажу. Когда она пришла домой, уже стемнело, во дворе за деревянным столом группа соседских мужиков перетирала новости об аварии на электростанции. Кэт присоединилась к компании и рассказала о своём тернистом пути; ноги она содрала в кровь, от бронзового быка Уолл-стрит, по Бродвею, мимо Юнион-Сквер, по 7-й Авеню, в обход Центрального парка, в потоке офисного стада, которое за время шествия через отключённый город удивительно преобразилось и стало напоминать мистическую демонстрацию протеста маленьких людей против своей незавидной участи.

“Хочешь выпить?” – спросил один из невидимых в темноте чёрных мужиков. “Конечно, хочу, что за дурацкий вопрос?” Мужик сбегал домой, принёс бутылку и фонарь, осветил соломенные волосы Кэт, её голубые глаза, высокую розовую грудь в вырезе блузки, и закричал: “Чуваки, приколитесь, она – белая!”

Моя подруга так хорошо владела уличным английским, что её приняли за свою, цветную чувиху. А ведь когда-то сошла по трапу самолёта в JFK, не зная ни слова.

Она родилась и выросла в Калининграде, о котором сохранила мрачные воспоминания. Город от слова “кал”, говорила Кэт, и, поверь, это не шутка; там дерьмо повсюду, от могилы Канта до самых до окраин, где пустыри и гаражи, за которыми всё время кого-то насилуют. У них, в Калининкале, так принято, если парни встречают красивую девчонку – сразу тащат за гаражи, прижимают к стенке и требуют, чтобы она сосала у всех по очереди. А когда она не соглашается, бьют её головой о железную стену. До потери сознания. Мне так стрясли мозги, что до переезда в Америку я думала, это нормально, и так везде ухаживают. Но, приятный сюрприз, оказалось, что здесь по-другому; идёт тебе навстречу какой-нибудь громила, и говорит: я люблю тебя, девочка, пойдём ко мне! Ты ему в ответ: “Fuck off!” Он улыбается: “God bless you, girl!” – и топает дальше.

Гарлем начал бледнеть в нулевые годы, но ещё долго сохранял репутацию урбанистического бедленда, и цены на аренду жилья держались низко, соблазняя европеоидных авантюристов вроде Кэт, которая стала первой белой леди на районе, в этом шестиэтажном кирпичном доме на 118-й East street. Она переехала сюда, осознав, что убивает внутреннего художника, работая в офисе и снимая комнату размером со шкаф в нижнем Манхэттене. В Гарлеме просторную трёшку предлагали за меньшие деньги. Вот она и решилась.

Поначалу было очень страшно вечером идти от метро мимо чёрных подростков, которые делали вид, что не смотрят, но их быстрые липкие взгляды проникали под одежду. Через неделю нервы так разыгрались, что, шарахнувшись от каких-то теней в подворотне, Кэт вбежала к себе, захлопнула дверь, накинула цепочку, упала на кровать прямо в ботинках, и накрылась тяжёлой мыслью о том, какая она дура, и как вляпалась, поселившись в этой клоаке, где считаные дни отделяют её от ближайшего изнасилования. Она представила себя в участке, пишущей заявление, среди других жертв, и тихо заплакала от бессильной жалости.

В дверь постучали. Сопротивление бесполезно! Она сделала вдох и, не снимая цепочки, высунулась во внешний мир навстречу самому страшному. В коридоре стояла компания подростков. “Мэм, – сказал один из них. – Вы забыли снаружи ключи”. Он указал на связку, торчащую из замка. Между его пальцем и ключами сохранялась юридически безупречная дистанция в несколько дюймов. Мальчик, похоже, знал, что бывает, если оставишь отпечатки на чужих вещах. “Ma’am, you OK?” – спросил он, потому что челюсть у Кэт отвисла и не могла вернуться на место.

После такого культурного шока нельзя было не выпить. Подростки показали ей дорогу к магазину.

Мой список винных магазинов для будущего травелога, скорее всего, возглавил бы liquor-store на углу 117-й восточной и 3-й Авеню. В этом районе рулят пушеры и сутенёры – смелые мужчины, презирающие закон.

Я видео их суровые лица. Как только вышел из поезда метро, мимо проплыли два прекрасных братана в меховых кацавейках, с золотыми гайками на пальцах и золотыми цепями до пупа, которые бряцали при ходьбе, словно кандалы освобождённого Джанго. Короли района, кровь земли, соль яиц, крутые сутенёры сутенёровичи в тёмных очках элегантной формы.

Их сопровождал отряд длинношеих. Высокие грудастые жрицы любви острыми шпильками высекали искры из кафельного пола. Острые соски темнели под полупрозрачными кофточками. Кожаные шорты обтягивали крутые бёдра и выпуклые лобки. Губы, созданные для наслаждения, посылали в пространство воздушные поцелуи.

Но стоили они дорого – я спросил, и сутенёр, отточенным ногтем поправив на переносице очки, назвал цену. У меня столько не было. Ну разве что – секунд на девяносто.

Мерси, сказал я, и пошёл наверх по железной лестнице, шаркая ногами. Богини секса хохотали мне в спину. Выйдя из метро, я направился в магазин, тот самый, на углу 117-й и 3-й. Железная решётка перегораживала торговое пространство напополам, защищая от посетителей полки с вино-водочной продукцией. Алкаши входили со словами “хэлло, мама” и доставали из носков грязные однодолларовые бумажки, которые не принял бы ни один российский обменник. Словно фокусники, они выплёвывали на ладонь монеты. Чудесным образом у них всегда набиралось ровно столько, чтобы взять фляжку пуэрто-риканской сивухи, рома или виски, за 2.20 или 2.35. Бедные люди очень точны в расчётах. Во всех других магазинах Города цены указаны без учёта налога, и только в винных лавках Гарлема на ценниках пишут “final price”. Потому что клиент хватается за сердце и за пистолет, когда ему внезапно сообщают, что он должен заплатить какой-то ещё налог штата. Говорят, бывали случаи, что продавцов кончали на месте за эти двенадцать процентов. Прямо в магазине.

Но лично я такого не видел, при мне алкаши всегда были лапочками. “God bless you, mama!” – говорили они, получив через решётку своё пойло.

Я взял калифорнийское каберне, стоившее около 17-ти мгновений с чёрной секс-бомбой из подземки.

Кэт развеселила моя арифметика.

Когда я пришёл, она без сил валялась на диване. Сегодня у неё были трудные роды в интернете (по профессии Кэт медсестра и подрабатывает онлайн-акушерством), семья русских идиотов решила рожать в ванной, где-то в жопе мира, чуть не угробили ребёнка распиздяйским отношением к процессу. Но вроде бы всё обошлось, и давай выпьем за встречу, что ты там принёс, рада тебя видеть, не помню, где штопор, а если сделаешь мне массаж, будет вообще супер, спину ломит, как будто сама рожала, и расскажи что-нибудь из своей новой книги, я знаю, ты всё время пишешь.

Кэт любит литературу и реально много читает; я это говорю не в осуждение – книги помогают пережить жизнь, вон сколько у неё новых романов, и не только новых, есть и секонд-хенд, я нашёл на полке потрёпанного букинистического Керуака “Satori in Paris”. Забавно, всего пару недель назад со мной произошёл похожий случай.

Кэт допивает вино и ложится на диван лицом вниз. Рассказывай, и заодно помассируй вот здесь, под лопаткой, у меня какой-то зажим в районе сердечной чакры.

Рассказываю. “Сатори” – это японское слово, которое придумали дзен-буддисты. Оно переводится как “внезапное просветление” или “неожиданное пробуждение”, и означает мгновенный переход в состояние Будды. Говорят, это может случиться с каждым, но никогда не известно, почему.

Я словил его в Версале, куда по глупости приехал в субботу и, как только вышел из электрички, сразу понял, что облажался: вокруг было жёлтое море людей, толпа китайцев с телефонами на палочках.

Каменный Людовик, сидевший на коне перед замком, тоже был не в восторге от этой тусы и рукой указывал всем направление к вокзалу: “Va te faire foutre!”[9] Не для вас строили, итить мою маркизу! Но туристы, сама знаешь, страшная сила, они не уйдут, пока не сделают селфи у каждого столба. Трианон скрывался за китайскими спинами, и я решил вернуться в Париж, на свою не туристическую окраину.

Сел перекурить на скамейку, и в этот момент подходит автобус с надписью SATORY на лбу. Так и читается: Са-то-ри. Я протираю глаза, но надпись не исчезает. И тогда я без размышления сажусь в автобус. Мы куда-то едем. Исторический центр заканчивается, за окном – лес, спальный район, опять лес. Пассажиры, какие были, все вышли. Я остаюсь наедине с водителем, тычу пальцем в окно и спрашиваю: “Deja satory?” Он отвечает: “Oui”. Останавливает автобус, открывает дверь – конечная.

Через дорогу какие-то здания за колючей проволокой, люди с автоматами. Это, спрашиваю, кес-ке-се? Водитель объясняет: военный объект, прошу на выход.

Ладно, выхожу, фотографирую l’objet militaire и иду в лес, потому что больше некуда. Расходящиеся тропы выводят на огромное поле без всякой особенной мистики. Я, конечно, загуглил это место, и узнал, внимание – интересный факт: когда-то здесь оторвался от Земли первый человек, смелый французский офицер, не помню его имя, который приделал к паровой машине крылья летучей мыши, сшитые из чёрного шёлка. Примерно за 13 лет до братьев Райт. Казалось бы – виктория! – порвали пиндосов. Но нет, французы ничего не смыслят в пиаре, и даже фоток этого полёта не нащёлкали, поэтому официально рекорд не засчитан.

И вот я иду по первому на Земле аэродрому. Травка зеленеет, точнее, желтеет, золотая осень в разгаре, природа увядает пышно. Вокруг ни души. Я иду через золотое поле, размышляя о том, что меня сюда привело. Зачем я в этой пустоте? Зачем о чём-то думаю? И зачем вообще я? Вот тогда оно и случилось. Прямо передо мной возникла переливчатая радуга, отчётливая, словно ворота, нарисованные в воздухе, и так близко – кажется, можешь в неё войти, как в поток красок, текущий из пустоты и придающий всему форму. И знаешь что? Сделав несколько шагов, я действительно вошёл в неё.

– Ого! И на что это было похоже?

– Всё стало радугой, куда ни посмотри.

– Круто! И ты стал Буддой?

– Я понял, что все мы здесь Будды: и ты, и я.

– Ой, как хорошо! Классная история! У меня отпустило под лопаткой. Ты должен выучиться на массажиста. Значит, мы Будды?

– Ага.

– За это надо выпить.

– Кажется, у нас закончилось.

– Не проблема, идём в магаз.

Натянув майку, она вскочила с дивана, запрыгнула в ботинки и сдёрнула с вешалки куртку. Готова! Мы вышли на улицу, которая светилась в вечерних сумерках от снега и белозубых улыбок, приветствовавших Кэт. Какая хорошая у них стоматология – даже небогатые люди могут позволить себе такие улыбки. Кэт спросила: нашёл ли я квартиру в Нью-Йорке? Я ответил: зачем, я тут ненадолго, наш продюсер снял домик в Бруклине на время съёмок. Почему ненадолго, удивилась она, а потом? Где ты собираешься жить? Вернусь в Россию. Ты шутишь или с ума сошёл? Ты сейчас в Америке, это лучшее место на Земле, отсюда некуда возвращаться. Что там, в России, такого? Ну, как тебе сказать? Сибирь. Дети. Родная речь. Да здесь стопятьсот тысяч человек говорит по-русски. Мало не покажется. А детей надо вывозить. У тебя девочки? Ты хочешь, чтобы их трахали за гаражом? Да ладно тебе, с тех пор как ты уехала, там многое изменилось к лучшему. Ага, я видела на фейсбуке, как хорошеет город моей юности. Но это всё показуха, потёмкинские декорации. Гаражи никуда не делись, и сознание мальчиков за гаражами не изменилось. Почему ты защищаешь этот ад? Тебе нравится жить в патриархальном мире? И вот это отношение к женщине – бьёт значит любит? Нравится, да?

После каберне я был расслаблен и не готов к феминистическому наезду. Кэт навязывала мне дурацкую роль за-Россию-ответчика, которая вечно требует полной гибели всерьёз, а я этого терпеть не могу, поэтому сказал: ну, слушай, хватит уже, что мы будем сейчас рубиться за мировые проблемы. Вот, прокомментировала Кэт, типичный язык мужского превосходства. “Хватит” – это приказ, а “мировые проблемы” – как бы не женского ума дело. Вы все так говорите, приезжие из России.

Напрасно произнесла она эти слова. Совершенно ни к чему было обобщать меня до приезжего. Обобщение – это болевой литературный приём. Мы как раз шли мимо цветной очереди за бесплатным супом, который из большого котла разливали две белые монашки. Любимый образ карикатуристов “Крокодила”. Завидую вам, сказал я, людям решительным и бесповоротным, добровольно перешедшим на светлую сторону жизни, завидую тому, как искренне вы умеете полюбить нового отца только за то, что он не бьёт вас палкой и умело притворяется женщиной. Кстати, может быть, возьмём по супчику? Да иди ты в жопу, сказала Кэт, со своей радугой, тебе с ней будет самое место на Пятой авеню во время следующего гей-парада.

Ну да, конечно, в России все пидарасы, потому что все д’Артаньяны эмигрировали. Должен тебе сказать, что в здешних супермаркетах продаются довольно глупые мысли.

Короче, мы по-идиотски разругались. Кэт обозвала меня ватником, я ответил “God bless you, girl”, спустился в метро и поехал в Бруклин.

На станции “Уолл-стрит”, совсем пустынной в вечернее время, поезд зачем-то остановился на несколько минут. Наверное, для того, чтобы я мог получше разглядеть человека, возлежащего на краю платформы с сигаретой в левой руке и джойнтом в правой. Он никуда не спешил и никого не боялся, занимаясь любимым делом, левой-правой, левой-правой, пыхал дурь и подкуривался табаком, – самый положительный герой нашего времени, всего себя положивший на этот больной мир с его бесконечными траблами.

Виктор из Бруклина

Утром наша Кинобригада отправилась на Оушен-авеню, в спальный район с двумя синагогами и “Russian Deli”, – продуктовой лавкой, где продается всё, чего душа пожелает, от рижских шпрот до жигулёвского пива.

Каким-то чудом Толик нашёл в этом сонном муравейнике человека по имени Виктор, который сорок лет назад снимался у Натана в Новосибирске, а теперь жил на Оушен, в “проджекте” – многоквартирной девятиэтажке из бурого кирпича, без архитектурных излишеств, с унылым фасадом. Я бы сказал, такое же градостроительное дерьмо, как советские хрущёвки, если бы не фундаментальное различие в природе нашего и американского дерьма, которое, будучи тяжелее воды, солидно тонет, опускаясь на дно унитаза. Вот и проджекты тоже – не то чтобы лучше, но как-то основательнее.

Натан, с которым мы встретились у метро, сказал, что никогда здесь не был, так глубоко в Бруклин его не заносило, и он очень волнуется, идя к Виктору: он-то думал, что встретит своих героев только в Сибири, и, кажется, не совсем готов к свиданию здесь и сейчас. Вы окей, Натан? Я фантастически окей! Приключения начинаются. Он улыбнулся, глядя на меня сверху вниз, словно Набоков с известной фотографии швейцарского периода. Такие же породистые брови, умная залысина, крупная нижняя челюсть и аристократическое выражение добродушно-презрительного обаяния.

К нашему приходу Виктор приготовил свой чёрно-белый полароидный снимок 1977 года. На этом фото его легко было узнать по взгляду и волевому выражению лица человека, который видит цель. Ростом Виктор был чуть выше полутора метров.

Натан обнял его, склонившись на целый фут, и сказал, что его сердце бьётся, словно у мальчика перед бар-мицвой, потому что он не представляет, что сейчас будет.

– Я тоже волнуюсь, – ответил Виктор, хотя по нему было не сказать; говорил он тихо, почти шёпотом, его лицо сохраняло неподвижность, как фотография сорокалетней давности.

Пока мои коллеги распаковывали камеры, у меня было несколько минут на дурацкие журналистские вопросы.

Я спросил Виктора: когда он впервые почувствовал желание покинуть СССР? Он ответил, что, сколько себя помнил, всегда хотел в Америку. Ни в какую другую страну? Нет, только сюда, он чувствовал себя американцем задолго до эмиграции. И советская власть тоже это чувствовала – она ревниво гнобила молодого учёного по пятому пункту, по всякому поводу и не давала защитить кандидатскую. На какую тему? Психиатрия. Это наследственное. Он из медицинской семьи. Его отец делал операции на мозге, был пионером лоботомии в СССР. Ух ты, лоботомия! Как в фильме “Пролетая над гнездом кукушки”? Да, но в реальности было не так, как в кино. Отец успешно лечил шизофрению, пока ему не запретили этим заниматься. Там вообще всё запрещали, дышать было нечем. Виктор десять лет боролся за свободу, подавая заявления на выезд, и как только при Горбачёве приподнялся железный занавес, он сразу уехал. Кстати, завтра исполняется 31 год с того дня.

Что вы почувствовали, оторвавшись от земли в Шереметьево? Как будто жизнь начинается заново. Сколько вам тогда было? 49. Вы были один? Да, я не хотел заводить семью в Советском Союзе. А в Америке? Работа, наука и спорт занимали всё время, я собирался подумать о женитьбе, выйдя на пенсию, но до сих пор есть сомнения: стоят ли они того, радости семейной жизни? К тому же, подросли внуки моих родственников, и теперь я учу их кататься на коньках, как настоящий дедушка…

В этот момент Толик рявкнул “мотор” и сверкнул глазами, чтобы я уполз из кадра. Квартира у Виктора крохотная, хотя мебели почти нет (узкая кровать, заправленная солдатским одеялом, письменный стол, коньки и хоккейная клюшка в углу), три богатыря – Натан, Толик и Петер со своей аппаратурой – заняли всё пространство, хозяина припёрли к стене, дали ему в руку полароидный снимок и велели так стоять, пока Толик и Петер в две камеры снимают Натана, который, приседая на корточки и откидываясь назад, снимает Виктора.

Часа полтора они этим занимались; тем временем, устроившись в кухне на табурете, я написал и отправил в Прагу репортаж, озаглавленный “Это было невероятно! Почти шок”.

Натан действительно что-то такое сказал, когда распечатал на принтере только что сделанный им портрет Виктора и сравнил его со старым фото. Потом они снялись на память, вдвоём, в обнимку; оба почти не изменились за сорок лет – больше морщин, меньше волос, но по-прежнему видны мальчишеские характеры, Виктор – тихушник с железной волей, Натан – уличный экстраверт, которому хочется всё испробовать.

Еле слышным голосом Виктор поблагодарил нас за то, что мы его нашли, и за нечаянную радость этой встречи, – но чаю не предложил; наверное, это было не по-американски. Мучимые жаждой, мы побрели в “Russian Deli”, где взяли холодного “Жигулёвского” три бутылки. Толик сказал, что будет в завязке, пока не снимет последний кадр.

Выйдя из магазина, Натан уселся прямо на ступеньки, попросил открыть ему пиво и сделал четыре больших глотка. Мы с Петером переглянулись, и я опять ощутил родство наших душ.

– Разве тут не арестовывают за распитие на улице? – спросил я.

– Вроде бы арестовывают, – сказал Петер.

Натан махнул рукой.

– Расслабьтесь, мальчики. Выпейте, если хочется, – он прикончил свою бутылку, промокнул губы платком и сказал. – Сегодня я понюхал фотографию из Новосибирска. От неё до сих пор исходит запах полароидного закрепителя. Запах, который пропитал мою одежду во время работы на выставке. И вы знаете, сейчас мне кажется, что я отчётливо помню тот день, когда разглядел Виктора в толпе. Он был ужасно одет: чёрные брюки, мятая белая рубашка, полное равнодушие к своему облику. Я подумал: надо же, наверное, учёный, – а потом встретился с ним взглядом и прочитал тоску, которую видел в глазах отца на семейных фотографиях. Я не был знаком со своим отцом: он застрелился до моего рождения. Но это эмигрантское выражение лица – заберите-меня-отсюда – оно есть у каждого, кто не может прижиться в чужой стране. Как ни странно, в Новосибирске у Виктора был именно такой взгляд. А сейчас он выглядит обычным американцем, одиноким, но счастливым. Что интересно, Виктор уехал из России в том же возрасте, в каком мой отец покончил с собой. Джентльмены, вы чувствуете, что нас окружают неслучайные совпадения?

– Почему ты не снимаешь? – шепнул я Толику.

– Батарейки сели, – ответил он.

В этом – великое преимущество литературы перед кинематографом. У рассказчика батарейки не садятся, он шустрый мальчик.

Но есть и минусы. По причине шустрости меня решили отправить с паспортом Натана в русскую визовую службу. Фотограф устал, было бы жестоко тащить его к нашим бюрократам. Вдобавок он должен ухаживать за своей подругой Кэтлин, у которой никого больше нет. Ухаживания начались ещё в Лэйк-Плэсиде, когда обоим было по семнадцать и они мечтали о покорении Нью-Йорка; романтическая пара из захолустья, небо в алмазах. Вот только мечты в Новом Свете не имеют привкуса несбыточности. Нат и Кэт достигли поставленных целей. В какой-то момент она даже превзошла своего друга юности по крутизне достижений.

В семидесятые годы Кэтлин была кинокритиком “New Yorker”. Вуди Аллен и Мартин Скорсезе, Дастин Хофман и Джек Николсон трепетали, ожидая её рецензий. Она лично знала Годара и Феллини, ездила в Канны, Венецию, Токио, Берлин, и однажды входила в жюри Московского кинофестиваля. У неё есть фото с Тарковским на Красной площади. Какое тогда было кино! Какая свобода! Люди семидесятых годов перестали бояться непонятного, полюбили странное, отбросили привычное, и казалось – вот-вот станут по-настоящему свободны.

Но, увы, это были последние времена. В 1981 году изобрели пульт для телевизора – и все сразу захотели эту игрушку. Люди думали, что получат ещё больше свободы, летая с одного канала на другой и выбирая самое лучшее. Сейчас они точно так же прыгают по интернет-сайтам, как блохи по дивану. Ничего “лучшего” они так и не нашли. Зато сознание благодаря пульту стало размытым, нечётким, память хуже, чем у канарейки, вместо фильмов – сериалы, где всё время повторяют одно и то же, и фильмы, выходящие в большой прокат, имеют сильный привкус мыла. На фестивали Кэтлин давно не приглашают, её мир сжался до размеров квартиры на Манхэттене, приёмной доктора и маршрутов прогулок, на которые она выходит с Натаном, когда он приезжает в Город из Адирондака, потому что Кэтлин забывает свой адрес, имена и лица людей, особенно новые. Мы знакомились с ней трижды, и каждый раз она, очаровательно улыбаясь, произносила этот печальный монолог о времени и о себе.

Натан хлопочет вокруг Кэтлин, как суперзаботливый Бэтмен, и надо беречь его силы. Они ещё понадобятся ему в Сибири. Короче говоря, я взял на себя роль курьера, тем более что никогда раньше не держал в руках паспорт гражданина США и не знал, какой он внутри красивый: 26 страниц с картинками, вид на Землю из космоса, Декларация Независимости, Дикий Запад, пахари, бизоны, ковбои, тотемы и какие-то военно-морские баталии – всё изображено в цвете и в лучшем виде, с цитатами из президентов, поэтов и индейцев.

Путь в консульство был долгим, но я не скучал, изучая американскую историю по паспорту мистера Фарба. Особенно впечатлил меня государственный орёл на двенадцатой странице – с круглыми выпученными глазами, как у Джека Николсона в фильме “Сияние”.

Text stop

Осенним утром, когда морозные пальцы октябрьского ветра хватают прохожих за голову, мы покинули Нью-Йорк на арендованном джипе “Гранд Чероки”, которым управлял Петер – единственный среди нас, у кого были водительские права.

Мы выехали втроём (Натан обещал автономно прибыть на следующий день), на север, в горы. Адирондак – хоть имя дико, но мне ласкает слух оно. Мы долго не могли запомнить это название и говорили “железная утка” (iron duck), пока я не вычитал в словарях, что на языке ирокезов Адирондак означает “жрать деревья”. Когда-то давно индейцы, жившие неподалёку, дразнили этой кличкой индейцев, живущих в горах: дескать, хреновые охотники – древесной корой питаются. А потом явились белые колонизаторы, и от индейцев осталось одно название.

Мы пересекли Гудзон, куда, по утверждению Маяковского, безработные сигали с Бруклинского моста, хотя тот висит над рекой Ист-ривер, и надо перепрыгнуть целый Манхэттен, чтобы утопиться там, где хотел поэт.

За Гудзоном начались безумные развязки Нью-Джерси, клубок хайвэев, где пришлось кружить целый час, пока Петер не отыскал единственно верную дорогу, и нам открылась другая Америка: поля и леса, призрачные городки из одной улицы, которые мы проскакивали за одну минуту, белые домики среди деревьев с оранжевыми тыквами на крыльце, оскаленными, как в кошмаре вегетарианца.

Вдоль трассы были щедро натыканы синие таблички TEXT STOP, обозначавшие придорожные карманы для отправки эсэмэсок. Но я прочитывал их как повелительное требование бросить литературу, перестать писать, не рисковать жизнью, сосредоточиться на дороге, смотреть, куда едешь, думать о хорошем, о том, что впереди столько праздников – Хэллоуин, День Благодарения, Рождество, и о подарках детям нужно позаботиться заранее, пока торговцы дают скидки.

Я смеялся над этими табличками и хотел объяснить моим спутникам, что меня так веселит, – но тут в мессенджер прилетело сообщение от сибирского знакомого, тоже писателя, который с удивлением передавал мне привет от поэта СС и цитировал его слова: “Не делать того, что мы задумали!” Наверное, ты понимаешь, о чём это он, писал знакомый, я всего лишь тупой передатчик, в последнее время СС ведёт себя странно, говорит, что решил поселиться в Городе Солнца, в тайге, и переписал своё имущество на имя Христа, который был милиционером в Абакане, а потом ушёл на гору посреди леса, и многие за ним последовали. Наверное, ты о нём слышал.

Конечно, я знаю, кто такой Виссарион Христос, – но вот куда девалась рукопись “Зоофилов”? В рюкзаке её не было. Память, говори, где посеяна ксерокопия! Неужели я оставил её в Париже, торопливо собирая вещи? Тогда ужас-ужас! Вернётся Инга, прочтёт – и будет конфуз: она не знает моего почерка, мы сообщаемся шрифтами гугл-почты, и решит, что это моя работа. Надо её предупредить. Я написал:

“Салют! Полёт нормальный? Не обижают бенгальские тигры парижского тигрёнка? Передай Гортензии, если она ещё живёт в твоей квартире, что, если найдёт ксерокопию стихов, от руки написанных по-русски [а впрочем, как она догадается? неважно], пусть изорвёт, сожжёт и развеет пепел над каналом. Надеюсь, её не сильно обременит моя просьба”.

Инга откликнулась:

“Салют! ты меня заинтриговал, попрошу Гортензию этого не делать))) У меня всё хорошо. Тигров пока не видела. Прокатилась на поезде, в третьем классе (ну или в необустроенном втором). Такой же плацкарт, но без подушек-одеял, без обогрева и вентиляции, с открытыми окнами. Замёрзла. Единственной радостью было общение с парочкой Иван да Лариса (он – американец чистой воды, она – блондинка-аргентинка). По-русски ни слова, просто родители были оригиналы:) Ситуация до боли знакомая – объяснить почему меня, со всех сторон такую русскую, назвали скандинавским именем, тоже трудно:)

Утром меня даже пробило на слёзы, не поверишь. Эта поездка оказалась испытанием на прочность…”

Я ответил:

“Это здоровая реакция, нормальный катарсис. Даже не знаю, как назвать человека, который не прольёт слезинки в таком путешествии? Когда большая семья, живущая на куске полиэтилена между рынком и кладбищем йогинов, приветливо улыбается тебе, как родному; когда велорикша с седыми усами упаковывает в свой тук-тук восьмерых дочерей, в школьной форме похожих на фиолетово-красных попугайчиков; когда брахман во всём белом совершает огненную Ганга-пуджу, и то, что было человеческим телом, превращается в пепел; или когда на рождественском алтаре у местных католиков видишь фигурку Микки-Мауса в компании Девы Марии.

На второй месяц моего первого индийского трипа я начал писать рассказ о человеке, специально приехавшем в Индию, чтобы плакать. Таким образом он хотел очиститься от стыда, из которого состояла его жизнь. Но я не мог придумать, чем закончится история рыдальца. Потом вернулся в Россию, к грубым людям, в суровый климат, и рассказ показался дико сентиментальным, как болливудский фильм. Каждая история хорошо растёт на родной почве. Посмотри на Религиозный Фикус в штате Бихар, он же дерево Бодхи, под которым достиг просветления Будда Гаутама, – как этот Фикус высок и раскидист, в двадцати метрах над землёй колышутся его ветви, – и сравни с карликами, торчащими у нас на Севере из цветочных горшков”.

За перепиской я упустил момент, когда мы ушли с хайвэя на просёлок и покатились через лес, выглядевший дико и непролазно, только изредка мелькали хутора с тракторами во дворе и распаханные поля. Почти над каждым сараем гордо реял звёздно-полосатый флаг. Мы оказались в сказочной крестьянской Америке, где люди чувствуют себя первопроходцами, вгрызаясь в чащу, и голосуют за Трампа.

Просёлок оставался идеально ровным слоем асфальта, пока наш Чероки не ткнулся носом в табличку private road, указывающую на грунтовку.

– Нам сюда, – скомандовал Толик.

О, чудо! На целую неделю мы стали владельцами дремучего леса и огромного поля на берегу реки, где стоял двухэтажный дом, наши апартаменты.

Девять диких цесарок цепочкой шли с водопоя в сторону опушки леса, когда мы подъехали к дому. Птицы не обратили на джип никакого внимания.

Петер выключил мотор – и мы поняли, что такое настоящая тишина. Цесарки скрылись за деревьями, кроме нас троих, в мире не осталось других живых существ, и только шелест полевых трав на ветру подчёркивал отсутствие звуков.

– Офигеть, какая тишайшая тишина! – радостно заорал я на весь лес, и мы поволокли в дом свои вещи.

По ходу Толик рассказывал, что дом этот не простой, а старинный, чуть ли не XIX века, и когда-то здесь было настоящее имение с лужайкой для гольфа, ныне превратившейся в дикое поле, и собственным каменным мостом через реку, который обрушился много лет назад, когда дворянское гнездо купил сценарист из Голливуда (тоже не простой, а увенчанный лаврами “Оскара”). Говорят, что здесь гостил Хемингуэй и что-то сочинял по утрам после вечеринок, сидя на этой террасе с пишущей машинкой. Ну, точнее, не совсем на этой, потому что ещё до войны киношники умудрились спалить дом во время эпической пьянки до основания, а затем сценарист продал землю с пепелищем, однако новые хозяева восстановили всё, как было, и можно почувствовать себя стариной Хэмом, расположившись с ноутбуком на террасе, глядя на руины моста, 46 сияющих вершин Адирондака и дом мистера Фарба за рекой, в тени деревьев, триста метров по прямой отсюда.

Впрочем, напрямик не проехать: мешает река; приходится фигачить три мили через лес по частной дороге. Интересно, как этим раздолбаям из Голливуда удалось сломать каменный мост?

Горы, куда мистер Фарб повёз нашу съёмочную группу следующим утром, были плотно забиты туристами. На каждом повороте дороги люди с айфонами чпокали фантастическую красоту и одновременно жевали forty-six burgers. Как известно, сияющих вершин Адирондака насчитывается ровно 46, и местные жители, кто взошёл на каждую, гордо называют себя “форти-сиксерами”.

– А вы, Натан, покорили все вершины? – задал я дурацкий журналистский вопрос.

– Покорил, – скромно ответил он. – И не только эти. Я поднимался на Килиманджаро в компании моего друга Алекса Шуматоффа, известного канадского писателя и потомка новгородских бояр; кстати, он приедет из Монреаля в субботу, на вечеринку, которую я хочу устроить в честь нашего фильма, приедет и сам расскажет эту африканскую историю. Тогда, на Килиманджаро, с нами были четыре чёрных подружки Алекса, он никак не мог решить, которую из них назовёт своей невестой, и решил забрать в Канаду всех, но паспорт был только у одной! Это гомерически смешная история, джентльмены! Четыре раза за один день я пересёк канадскую границу с негритянкой, и каждый раз это была другая девушка…

Толик сделал мне знак рукой, чтобы я смылся из кадра, и начал расспрашивать Натана о более важных вещах.

Наверное, моего друга очень раздражали таблички “No drone zone”, торчавшие отовсюду и стеснявшие его творческие замыслы. Но, как сказал в XIX веке русский ямщик, опрокинув сани с прусским королём: это, барин, ничего. Обидно, досадно, да ладно. Главное, что дети во Франкфурте были счастливы.

После двух часов горного хайкинга с камерами и штативами на горбу мы все изрядно замудохались, и решено было перекусить. Поскольку рядом Канада, в местном общепите рулит канадская кухня. Мы с Толиком не могли отказать себе в удовольствии съесть по путину с картошкой. Сытный путинбургер под кисло-сладким соусом и мягким сыром – любимый фастфуд в стране кленового флага. По желанию клиента внутрь путина засовывают жареную сосиску. Толик, как режиссёр, на нервах сжигающий много калорий, попросил засунуть две. Я решил, что мой путин будет вегетарианцем.

Подкрепившись, мы отправились к Натану, в его хижину отшельника, оказавшуюся каменным особняком времён Гражданской войны.

– По соседству живёт прокурор, который расследует русское вмешательство в американские выборы, – усмехнулся Натан, когда мы входили в прихожую. – Из-за вас, джентльмены, я окажусь у него под колпаком. Прошу сюда, в гостиную. Садитесь. Хочу познакомить вас со своей геранью.

Он указал на окно. Там действительно стояла герань обыкновенная комнатная. Тёмно-зелёное, с листьями, желтеющими по краям, немолодое, но ещё крепкое растение 93 лет от роду. Оно досталось мистеру Фарбу вместе с хижиной, прежние хозяева которой отбыли в дом престарелых, на встречу с вечностью, как принято у американцев. Немолодые дети этой пожилой четы, наводя порядок после отъезда мамы и папы, собирались выбросить горшок вместе с прочим хламом. Сын бывших хозяев рассказал фотографу, что герань была подарком на свадьбу его родителей в 1925 году. Отсюда и точный возраст. Натан решил, что не имеет права выставить из дома долгожительницу, и они вместе должны отметить её столетний юбилей, а до этого жить душа в душу, заботясь друг о друге.

Мы выпили по стакану воды за здоровье герани, чокнувшись с её горшком.

– А теперь, джентльмены, идёмте в прошлое, – пригласил Натан.

Позади дома стоял приземистый, из крупных камней, массивный амбар с потемневшими деревянными воротами. Внутри хранилось сокровище – негативы, тысячи полосок фотоплёнки, перфорированные по краям и похожие на рельсы игрушечной железной дороги.

Здесь же доживали свой век несколько “Полароидов”, символизировавших технический прогресс в 1977 году, а теперь к ним не найти ни кассет, ни расходных материалов. Фирма давно разорилась, и то, что сейчас известно под именем “Полароид” – всего лишь имитация знаменитого бренда.

На наших глазах Натан сделал попытку оживить одну из камер, но, похоже, ампула с реактивами выдохлась, и после снимка на бумаге не появилось ничего.

– Увы, джентльмены, – сказал Натан без особого сожаления. – Чуда не случилось. Птичка мертва. Займёмся раскопками.

Он принялся открывать свои архивные боксы. Толик и Петер, не отрываясь, снимали, как фотограф достаёт чёрные полоски негативов, поднимает к свету и разглядывает.

Надеюсь, что этот эпизод войдёт в фильм и украсит его, как простое и мудрое высказывание о времени и о нас, бренных: за окном – сияющая снежная вершина, на фоне этого конуса света веснушчатые старческие пальцы держат тёмный обрывок прошлого, крупным планом – слеза в уголке глаза, стекающая из-под очков по бороздке морщины, фотограф пытается разглядеть силуэты людей в кадре и вспомнить, кто они такие, и что показалось ему достойным запечатления на плёнку много лет назад, когда не щёлкали направо и налево, как сейчас, а вдумчиво строили композицию, придавая видимость смысла окружающему хаосу.

У меня зазвонил телефон. Как всегда, некстати. Толик метнул молнию левым глазом. Но я не мог не ответить: это была Юля, мой любимый редактор из Праги. Я вышел во двор и нажал зелёную трубку на экране.

– Шалом! – сказала Юля. – Помнишь, ты очень долго возился с расстрелянным художником-алтайцем. А сейчас его именем хотят назвать аэропорт. И у нас есть новая девочка, которая нашла его потомков. Если тебе не жалко, отдай тему, пусть девчонка по-быстрому сделает интервью.

– Конечно, пусть забирает. Я ведь так и не понял, какую роль играют в этой истории горные духи.

– Ну ты же писатель, ты для вечности творишь. А мне на сайт ставить нечего.

– Даже не знаю, кто из нас сильнее рискует бессмертной душой? Угодишь в вечность, весь такой писатель, – а там пауки читают вслух твои сочинения тонкими голосами, и никогда не кончат. Адский ад.

– Ну, ты там сильно не давай волю воображению, – засмеялась Юля.

– Давай-не-давай, а действительность всегда круче.

– И безумнее.

– Точно.

Мы попрощались, наш разговор настроил меня на философский лад, я пошёл к реке и долго сидел на берегу, созерцая отражения сияющих вершин Адирондака в тёмной неторопливой воде.

Кажется, мне больше нечего рассказать об Америке.

Это великая страна, которую невозможно открыть за три недели, увидев её небольшую часть из окна машины.

Стоп текст.

А впрочем, подождите. Была ведь ещё вечеринка в честь нашего фильма. Из-за границы приехал на мотоцикле седобородый Алекс Шуматофф, известный канадский писатель, потомок новгородских бояр, одноклассник Натана, с гитарой за спиной. Он крепко пожал всем руки и пожаловался на жажду. Натан сказал, что бар открыт, и пусть Алекс не стесняется.

Алекс и не думал стесняться: он до краёв наполнил пивной бокал белым вином, опрокинул его залпом, после чего, скрутив солидный джойнт, присел отдохнуть в тени. От него веяло чем-то старинным, былинным, древнерусским, допетровским и даже доивановским. Уютно попыхивая джойнтом, мистер Шуматофф рассказывал о том, как несколько лет назад навещал в Москве своего 23-юродного кузена…

– Twenty third? – переспросил я. – For sure?

Он ответил, что у него все ходы записаны, в смысле, семейной истории – кто куда разбежался после разгрома Новгорода, учинённого этим ужасным Иваном, который запретил предкам Алекса жить в родном городе. Вообще всех аристократов тогда репрессировали, осталось только быдло, стоявшее за московского царя. Иван раздал этой сомнительной публике дворянские титулы, но карма всё равно их настигла после революции, когда большевики сослали так называемых дворян в Сибирь. Карма – это великая сила. Если бы страны могли перерождаться, как люди, я бы сказал, что Канада в прошлой жизни была Великим Новгородом, – заявил мистер Шуматофф.

– Вот только бояре в Канаде не водятся.

– Почему же не водятся? А я?

Он щёлкнул пальцами, и распавшаяся связь времён восстановилась. Преданья старины глубокой ожили в буйном 77-летнем богатыре, которого никто из присутствующих не мог (и даже не пытался) перепить – он ходил по дому с бокалом, сливая попадающийся под руку алкоголь – вино, пиво, егермейстер, виски – all in one. Он исполнял на гитаре блюзы собственного сочинения, подкалывал Натана, называя его непьющим еврейским мальчиком, и целовал руки Кэтлин, королевы бала, которую привёз из Нью-Йорка мистер Стивен Шедрак, индус, бывший студент мистера Фарба.

Улыбчивый уроженец Бомбея, Стивен окончил нью-йоркскую фотошколу по классу гламура и распределился в Голливуд снимать восходящих красоток. Он сказал, что у него была подружка Роза из Якутии и ещё несколько девушек из Сибири. В Калифорнии их полно – как рыбок в море. Наверное, сибирякам приходится искать невест в медвежьих берлогах, потому что все девушки уехали покорять Голливуд? Это шутка, сразу же пояснил мистер Шедрак и, на всякий случай, засмеялся первым. И не говорите, вздохнул я, жуткий сексуальный Голодомор творится в Сибири уже очень давно. Взамен девушек, вместо нежных нефритовых врат, приходится использовать что попало. Известен случай, когда ссыльный троцкист-извращенец жил с портретом Сталина как с родной женой. Вождь был изображён на картине во весь рост, извращенец проковырял в холсте две дырки, сами понимаете – где. К счастью для троцкиста, его перверсию разоблачили только после XX съезда, и не поставили к стенке, а всего лишь заперли в психушку, где отец Виктора, ныне живущего в Бруклине, сделал ему лоботомию, удалив эрогенные зоны.

– Вы всё врёте! – по-русски воскликнул Алекс Шуматофф, выныривая из конопляного облака. – Он ебал портрет Владимира Ильича Ленина!

Вечеринка шла по нарастающей. Мы накатывали и смеялись, Алекс пел блюзы, Кэтлин радостно хлопала в ладоши, как ребёнок; мистер Шедрак запечатлевал нас своей камерой в таком красивом и стильном виде, что хоть сейчас на обложку журнала “Look”. Каждый раз, как мы с Петером выходили на двор перекурить, я замечал, что в окне соседнего дома, где живёт прокурор, завистливо шевелится штора.

В разгар праздника Натан решил произнести речь, пока мы ещё сохраняли остатки вменяемости:

– Кэтлин! Джентльмены! Внимание! – попросил он. – Давайте поднимем бокалы за наших гостей из Европы. За отважную Кинобригаду, снимающую фильм о Сибири и обо мне. Эта идея родилась, когда Андрей спросил, не хочу ли я второй раз войти в ту же воду назло Гераклиту? Я долго думал над этим философским предложением. Согласно старому греку, этого нельзя сделать дважды. Когда мы пытаемся вступить в ту же реку, мы действуем так, как будто ничего не изменилось. Мы ведём себя так, словно поток – это нечто постоянное, отчего сами становимся неустойчивыми и сбитыми с толку, поскольку трудно нам смириться с переменой. На протяжении всей жизни я наблюдаю дерзкие усилия своей личности доказать, что она существует, потому что была рождена. Так выпьем же за эту шокирующую попытку оставаться собой, когда всё вокруг непрерывно меняется.

– Выпьем! – согласился Алекс и прикончил адскую смесь в своём бокале.

– Браво! – улыбнулась Кэтлин, поднимая стакан воды. – Я почти ничего не поняла. Но ты говорил прекрасно!

Новосибирск. Конец нашей эры

Попрошайки шли за мной клином:

– Командир! Похмелиться! Тридцатник!

В семь утра, в воскресенье, на продуваемой всеми ветрами привокзальной площади им не к кому было воззвать. Только ко мне, бледному и прозрачному после ночного рейса спартанской авиакомпании “Победа”. Уходя от погони, я выбрасывал из карманов монетки, преследователи склёвывали их на бегу, как голуби, и тоже ускоряли шаг. К счастью, на площади была “Закусочная 24 часа”. Я нырнул внутрь, попросил овсянку, которая стоила в десять раз дешевле, чем в аэропорту. Через пару минут вошёл старик, лицо – как мятая газета, взял стакан водки, сел рядом, не глядя меня, улыбаясь, начал рассказывать:

– Тридцать лет я отсидел по совокупности. Профессия у меня – карманник. С 1967 года колюсь морфием. Раньше брал в аптеке – 50 копеек ампула. Меня тут все знают, я не жадный, иногда в лопатнике по пол-ляма бывает. Тогда всех бичей кормлю, пою, одеваю. У воров так принято. Я Мишку Япончика знал. И самого Бриллианта. Вот были люди – подойти приятно. А сейчас? Ты скажи, что такое сейчас?

Он разговаривал не со мной, его собеседником была водка, которой он представлялся по всей форме, делал паузы и наклонял голову, прислушиваясь к её ответам. Принесли мою кашу в пластиковой тарелке. Чутьё подсказывало, что есть надо быстро. Старик поднял стакан, глубоко вдохнул, и произнёс на выдохе:

– Поехали!

Выпил до дна, залпом, по-молодецки. Но не сумел удержать. Водка поехала обратно: на стол, на пол, на грудь ветерана карманного бизнеса. Прежде, чем это случилось, я успел закинуть в себя половину завтрака. Рассчитался, вышел на холод. Электронное табло над вокзалом показывало 7:18. Попрошайки обрадовались и начали выстраивать живую цепь, отрезая мне путь к метро.

С добрым утром, Новосибирск! Мрачное дитя Транссиба, зачатое инженером Гариным-Михайловским.

Здравствуй, урбанистический ад. Я не люблю это грандиозное скопище уродливых многоэтажек, но, из уважения к друзьям, которых угораздило здесь родиться и выжить, не скажу больше ничего плохого.

Кроме того, что к нашему приезду в городе открыли памятник Сталину. Маленький, скромный, почти незаметный, можно сказать, корпоративный – он стоял во дворе обкома КПРФ, размышляя о том, что будет делать с этой страной, когда войдёт в прежнюю силу, и в каждом городе вылупятся из каменных яиц скромные, одинаковые усатые морды, и победа будет за ними, враг будет разбит, граница будет на замке, не будет сумбура вместо музыки, и вопросы языкознания будут окончательно решены.

У него большие планы на эту страну и множество последователей.

Один из них, депутат Государственной думы от коммунистической партии, вторая или третья рука Зюганова, явился к нам, в студию, арендованную в центре города, чтобы сфотографироваться у Натана.

В 1977 году этот большой человек был маленьким председателем колхоза, бился за урожай, повышал надой, воплощал в жизнь решения XXV съезда; однажды приехал в город по делам, увидел очередь – и немедленно занял: думал, материю дают, какой-нибудь дефицит. Оказалось – американская выставка. Ну, тоже ничего, решил председатель, надо повышать культурный уровень деревни. И начинать надо с себя. Вот так и попал в “Полароид”.

– За сорок лет всякое бывало, сами знаете, – просчёты руководства, перегибы на местах, двурушничество предателей – но ничего, у Моисея тоже не всё сразу получилось, – размышлял он после фотосессии, отдыхая на диване с чашкой чая. – Главное, что мы прошли фазу поклонения золотому тельцу, вспомнили наше славное прошлое и одновременно пришли к Богу.

– К Сталину, что ли? – спросил я.

– А кто церкви открыл во время войны? – парировал депутат Госдумы.

– А кто их до этого закрыл?

Он терпеливо, как идиоту, объяснил мне, что в этом и заключается величие Сталина: в его умении исправлять собственные ошибки. Закрыл церковь – понял, что ошибся, – открыл церковь. Назначил Ежова убивать врагов народа, ошибся – расстрелял Ежова. Полюбил Адольфа – разлюбил Адольфа. Для того, чтобы понять мудрость вождя, в первую очередь, нужно отказаться от своего мелкого эгоизма.

В семье большого человека тоже были сидельцы. 22 июня 1941 года его родной дядя ляпнул в недостаточно узком кругу, что войну с Германией мы проиграем: мол, у немцев хорошие самолёты, а наши из говна сделаны. Кто-то написал донос, и всё – дядя поехал на Колыму. Но никогда потом не держал зла ни на Сталина, ни на советскую власть. Войну-то мы в итоге выиграли. Получается, кто был прав? Дядя или Сталин? Конечно, репрессии имели место, но не в таком масштабе, как уверяют вражеские радиоголоса.

Большой человек гордился тем, что ему удалось сохранить веру в коммунизм и приумножить её, все больше убеждаясь в том, что капитализм обречён. Особенно после избрания Трампа президентом США.

– Тут я с вами, пожалуй, соглашусь, – пробормотал мистер Фарб, сильно утомлённый переводом речи депутата Госдумы.

– Вот и хорошо. Рад встретить единомышленника. Америка была нашим другом во время войны, и мы это помним, – использовав королевское “мы”, депутат пожал нам руки тяжёлой десницей и удалился каменными шагами командора.

Мы тоже собрались во внешний мир. Там праздновали 7 ноября. На площади Ленина, между ног гигантского Ильича из серого гранита, начинался геронтологический карнавал под красными флагами. Толик хотел “набрать картинку”. Ещё в Германии, планируя сибирскую часть фильма, он переживал, что к этому времени может не выпасть снег, и картинка получится не такой выразительной, как в фильме “Доктор Живаго”.

Но погода расстаралась для нашего режиссёра. Снега навалило столько, что дворники, бросив лопаты, присоединились к демонстрантам.

Хотя по возрасту мне рановато было участвовать в этом мероприятии, я тоже решил выйти на площадь и прогулять флаг поэтического фестиваля “Пляс Нигде”, который зачем-то взял с собой в эту поездку. Для тепла, наверное. Да и вообще, 7 ноября он вполне уместен возле памятника Ленину. Советский Союз, о котором печалуются коммунисты, такое же эфемерное Нигде, как и мой Пляс.

Ровно эти слова я сказал девушке с микрофоном, подошедшей узнать, “какое движение я представляю”. Симпатичная замёрзшая блондинка, кажется, на радио работает, вопросы глупые, ну так придумайте умные, когда вас отправили делать репортаж с этой унылой тусовки, а вы девушка двадцати лет, вам фиолетово до СССР, и что там было в октябре 1917 года – совсем неинтересно.

Для неё весь XX век был страшной сказкой. Бабушка говорила, что люди тогда жили без интернета и всё время стояли в очередях.

И кто скажет, что это неправда? Может быть, через двести лет только эта фраза и останется в учебниках истории?

Натан развлекался, фотографируя меня с блондинкой и флагом, Толик с Петером, как обычно, снимали Натана. В общем, все снимали друг друга, и не было счастью конца. И нельзя было не пойти в “советскую пивную № 1”, где лучшие дизайнеры города заботливо воссоздали интерьер дешёвой распивочной прошлого века, вплоть до хамки буфетчицы и механической кассы. Замёрзшая девушка, оказавшаяся Дашей, хлебнув портвейна, сказала: а ничего, нормально вы жили, такой ламповый кабачок, даже wi-fi работает, какой пароль?

– Какой-какой! – передразнила буфетчица. – Непонятно, что ли? Конечно, slava kpss!

Мы с Петером взяли по кружке Жигулёвского. Моему немецкому другу нелегко было пить жидкость с ароматом стирального порошка. Но это ничего; зато будет что вспомнить, о чём рассказать родным и близким во Франкфурте.

На другой день, прямо с утра, в студию к Натану потянулись люди из прошлого.

Социальные сети и сарафанное радио оповестили город, да что город – всю страну, о возвращении мистера Фарба.

Узнав об этом, давно покинувшие Новосибирск герои фотосессии 1977 года за свои деньги покупали билеты и мчались в Сибирь самолётами, чтобы успеть на свидание.

Из Минска приехала в новом платье очень красивая Галя шестидесяти лет. Она была из тех девушек без возраста, которые, наивно хлопая ресницами, разводят время, как напёрсточник лоха, и на фотографии им ни за что не дашь больше, чем они сами захотят.

Отложив все дела, из Москвы приехала очень успешная Таня, пиар-менеджер крупной фармацевтической компании.

Из Белграда приехал балетмейстер Казимир.

Из Академгородка приехал карлик, оказавшийся не тем карликом, который снимался у Натана когда-то, и всем стало дико неловко, но он махнул рукой: ладно, не парьтесь, нас, карликов, вечно путают, я давно привык. Да и вам какая разница? Щёлкните меня за того парня. Все мы люди.

Новосибирская гречанка Света, двойняшка Тани из Москвы, пришла с дочерьми, и они исполнили для Натана спонтанный танец восторга от этой встречи, с притопом и прихлопом и выкидыванием стройных ног, канкан и сиртаки одновременно, так здорово, что увиделись, и так грустно, что нет уже на свете папы, который сорок лет назад привёл близняшек на выставку, они этого, конечно, не помнят, были совсем маленькие, спустя годы папа рассказывал, что эту фотографию напечатали в “New York Times”, и было так странно представлять огромный американский город и прохожих с газетами, рассматривающих папины густые греческие брови, мамину бледную красоту, их старшую дочь и двойняшек в одинаковых платьях, одна улыбается, другая глядит исподлобья, как будто один человек с двумя лицами.

Толику очень хотелось, чтобы они и сейчас встали в кадр вместе, но Таня отказалась участвовать в этом аттракционе. Различие для неё было важнее сходства. Жаль, конечно, что людям больше нравится быть живыми личностями, чем произведениями искусства.

Но гораздо сильнее я жалел о том, что на фотосессию не явился СС, подаривший мне эту историю. Он исчез с радаров, выпилил себя из социальных сетей, как будто его не было вовсе, словно он приснился мне тогда на дороге в электромобиле своей мечты, или ещё раньше, на берегу озера горных духов, вроде того мужика с черепом и сексуально озабоченных пограничников. У кого бы я ни спрашивал – все только пожимали плечами, предполагая, что я путаю СС с тем или этим местным поэтом, называли их фамилии, но это были совсем другие люди.

Я думал: что всё это значит? Коммунист, карлик, близнецы, балетмейстер и другие.

Почему они собрались в моей истории, как на мосту Людовика Святого, описанного в романе Торнтона Уайлдера, где францисканский монах угодил на костёр за дерзкую попытку разведать замысел Творца, по чьей воле оборвался мост, сбросивший в пропасть случайных путников.

Только у меня было ровно наоборот – путники целы и невредимы, спокойно идут по мосту, а в пропасть улетает монах. Земля уходила из-под ног, когда я пытался осмыслить происходящее, и все участники фотосессии начинали казаться близнецами самих себя, подмигивающими из параллельных миров, где всё по-другому и не так, как на самом деле. У одних продолжался Советский Союз и телевизор, в котором оплывший, как свеча, Горбачёв что-то бормотал с трибуны тридцать какого-то съезда, у других нашим лучшим другом была Америка, у третьих – вообще инопланетяне всех чипировали и заставили носить маски, чтобы скрыть разнообразие личностей, потому что нечего выпендриваться, если ты всего лишь еда, – соблюдай дистанцию и береги здоровье, пока тебя не сервируют.

После фотосессии Фарб отдыхает на диване в студии, забросив на лысину большие ладони, словно лосиные рога. Он спрашивает: придёт ли девочка с косами? Толик отвечает, что девочку ищут, но находят в разных местах. Одни говорят, что девочка высоко взлетела и работает обезьянкой на брифингах в Кремле. Другие – что живёт в Австралии с миллиардером. В любом случае, у неё всё хорошо. Я и не сомневался, кивает Натан, это сразу было понятно. Сильная личность может пребывать в нескольких мирах одновременно – в Кремле, в Австралии, на Марсе. Приехав с вами в Новосибирск, я осознал глобальную перемену – единого потока больше не существует, река времени разделилась на рукава после того, как сломали Железный занавес. Вот только свободы это не прибавило. Повсюду чувствуется контроль, который витает в воздухе (должно быть, фотограф намекает на дроны), – не то, что сорок лет назад, когда реальность была простой, как остров, и человек был равен самому себе. А теперь мы только и делаем, что копируем себя, и бог знает, где бродят наши двойники. Я благодарен вам, джентльмены, за этот опыт, хотя он и напоминает сновидение.

Я тоже мог бы посчитать наше путешествие сном, но есть объективные доказательства обратного. Возьмите любую новосибирскую газету за ноябрь 2018 года, откройте любой сайт, и убедитесь, что я не сплю. Город гудел, повторяя имя Натана, люди волновались, вспоминая прошлое, и кое-кто даже предлагал переименовать Выставочную улицу в Farb street. Вполне, кстати, в духе Новосибирска, который сто лет назад чуть было не назвали Нью-Чикаго.

Ну и главное доказательство реальности, против которого не попрёшь, – это, конечно, пресс-конференция в Союзе журналистов, куда прибежали репортёры всех изданий, и операторы стояли плотной шеренгой, словно к ним Путин явился во плоти.

Натан и Толик восседали за столом с именными табличками, как представители Америки и Европы. Я сидел в зале, скромный иностранный агент, можно сказать, agent provocateur этого праздника жизни.

Журналисты бомбили Фарба вопросами: как вам понравился наш город? а люди изменились за сорок лет? что такое “полароид”? в Советском Союзе было хорошо или страшно? а вы приедете ещё? сколько человек вам удалось найти для фотосессии? кто эти люди и при чём здесь КГБ? что лучше, прошлое или будущее? вы знаете, в чём смысл жизни? почему ваши предки уехали из России? правда ли, что русские девушки самые красивые в мире? как вы думаете, что будет дальше? сколько вы зарабатываете? почему вы хотите, чтобы американцы полюбили русских? как вы понимаете любовь? где вы раньше были? ваши творческие планы? чем всё закончится? вы не боялись ехать в Сибирь? что вам запомнилось больше всего?

На этом вопросе Натан сломался. Его страшно вымотали прошедшие дни, в студии перебывало больше 30 человек, каждый теребил его память, отбрасывал свою тень в прошлое, в тот год, оказавшийся серединой жизни фотографа. То есть – приблизительной серединой, как и всеё остальное в жизни. Мы, конечно, пытаемся зафиксировать что-то важное словами и числами – создаём памятные даты, заказываем граверам таблички для памятников, – но вся эта суета не более продуктивна, чем приколачивать отражение луны к поверхности реки.

– Мне особенно запомнился танец… – ответил Натан и замолчал; открыл бутылку воды, наполнил стакан, выпил и хотел ещё что-то сказать, но не смог. Слова закончились. Слёзы побежали из глаз на свободу.

Внезапно кто-то начал аплодировать, и за ним все подхватили. Журналисты поднялись с мест и хлопали стоя. Натан плакал под их аплодисменты. Минуту, другую… Словно ребёнок из американского захолустья, внезапно проснулся где-то в Сибири, а жизнь прошла, и все вокруг бьют в ладоши. Никто больше ни о чём не спрашивал. Всё и так было понятно.

Нечасто такое случалось на моей памяти. Очень редко. Один раз.

Костюм Адама новый купить онлайн

Особняк на южном берегу Которской бухты сдавался в аренду вместе с 82-летним прокуренным дедушкой Марко, который ежедневно, кроме воскресенья, с полудня до шести вечера долбил по клавишам пишущей машинки “Мерседес” на балконе третьего этажа.

Как объяснили хозяева дома, Марко ещё в прошлом веке начал работать над колоссальным романом о своей жизни, и конца не видно этой жизни и этому роману, а девать дедушку некуда, в городской квартире он невыносим, травит воздух махоркой и сидит на ушах со своим “Мерседесом”. В деревне же он безвреден – вы его даже не заметите, он никогда не спускается вниз, потому что обладает персональным туалетом с душевой кабинкой. Единственное, чего дедушке надо от внешнего мира, – это пиво и табак, но все хлопоты берёт на себя наш племянник из бара на углу, раз в три дня парень доставляет коробку с продуктами, вам остаётся только поднять её по лестнице и оставить под дверью Марко. За неудобство и беспокойство мы делаем скидку, 15 % без НДС.

– Двадцать, – сказал Адам и подмигнул Аде, которая улыбнулась ему в ответ, но, кажется, не оценила мужниной заботы о семейном бюджете; и вообще вряд ли слышала, о чём они там говорят, какие обсуждают проценты. Ада поглаживала свой живот, блаженно пребывая на девятом месяце беременности, и все материальные заботы были ей по барабану.

Хозяева согласились на увеличение дисконта с подозрительной радостью. Взяли аванс и депозит, подмахнули договор и исчезли, оставив тяжёлую связку ключей от всех помещений, вплоть до сарая с дырявой крышей, где тускло отсвечивал медью стимпанковский Змей Горыныч. Только на второй день новой жизни Адам опознал в этом чудовище самогонный аппарат.

В связке было восемнадцать ключей. И договор они заключили 18 апреля! Совпадение выглядело как смайлик фортуны, отправленный из светлого завтра.

Они прилетели в Черногорию, чтобы произвести на свет дочь, чудесное дитя, мирно посасывающее ногу во чреве Ады. Команду на выход будущие родители ждали после майских праздников. Стены их спальни были украшены распечатками УЗИ, от первого месяца беременности до последнего. Лёжа поперёк кровати, Ада любовалась растущей чёрной фигуркой на снимках и мечтала нырнуть к себе в живот, чтобы поплавать вместе с безымянным внутренним человеком.

Рожать они решили в ванной. Точнее, Ада так решила, потому что так уже делала её подруга, и это был полный улёт, типа, реальная свобода от ужасов роддома. Адам сильно обрадовался и раскатал губу ехать в Гоа, но Ада грозно спросила: ты меня угробить хочешь в этой антисанитарной Индии? Фу на тебя!

Пристыженный супруг немедленно вылетел в Тиват. Через три дня он прислал на ватсап фотографию огромной чугунной купели, которую сказочные звери поддерживали мускулистыми крыльями. “Тут даже может родить )))” – написал Адам. О том, что недвижимость имеет обременение в форме дедушки Марко, он сообщил жене только при личной встрече в аэропорту.

– Сидит на чердаке и пишет? – хихикнула Ада.

– Да, мне его показали. В ушах вата, в зубах сигарета, под столом ящик пива – пьёт и пишет.

– Ой, ну это же прикольно. Пусть остаётся. А вдруг мы тоже попадём в его роман?

Она просто так это сказала, не подумав о том, что в начале было слово, и слово было не воробей.

И вот наступил предсказанный гинекологом день рождения девочки, и прямо с утра начались схватки. Ада разделась и, спрятав волосы под купальную шапочку, торжественно понесла в ванную комнату затвердевший живот, символически поддерживая его снизу ладонями. Любящий муж прибежал с садовым шлангом. Царская купель происходила из тех времён, когда в доме не было водопровода. Чугунная дата 1845, едва различимая на бортике, тоже, кстати, давала в сумме восемнадцать. Адам не поленился сложить цифры, пока наполнял ванну. Ещё один из будущего.

Закручивая кран, он подумал: а куда потом воду сливать? Но размышлять о последствиях было уже некогда. Ада забралась в ванну с надувной подушкой, влагонепроницаемыми блютус-наушниками и пластиковой бутылкой сока. Адам насыпал в воду ароматной лимонной соли, установил в изголовье подставку для благовоний и зажёг сандаловые палочки.

В ногах Ады на штативе стояла камера, подключённая к ноутбуку. На всякий случай они заказали русскоговорящую онлайн-повитуху Кэт из Нью-Йорка. Один час web-родов у неё стоил недорого – всего $50. Коннектиться решили через Skype, чтобы родители молодых родителей тоже могли стать свидетелями этого чуда.

Когда схватки участились, Адам включил режим конференции и первым делом вызвал Кэт. Она появилась перед ним с американской улыбкой на русском лице.

– Праздник в разгаре, – доложил Адам.

– Отлично! – воскликнула Кэт и помахала рукой в направлении роженицы. – Держись, девочка! Мы сделаем это! Не забываем дышать! В уме совершаем приветствие солнцу!

– Тужься, доченька! – подключилась к конференции Жозефина Павловна, мать Ады. – Не стесняйся пукать! Здесь все свои.

Остальные помалкивали, делая сочувственные лица в квадратиках на экране. Отец Адама от волнения приложился к фляжке и занюхал рукавом. Всё шло прекрасно. Ада тужилась, родственники поддерживали её вздохами и возгласами. Адам направлял камеру, следуя указаниям Кэт.

И надо же такому случиться, что именно в этот момент дедушка на чердаке испытал прилив вдохновения. Грохот его машинки, словно гром небесный, обрушился сверху и заглушил всё. Не жалея сил, Марко налегал на клавиатуру, как молотобоец. “Ничего не слышно! – закричали возмущённые зрители. – Уберите шум!”

Адам выждал пару минут, надеясь, что капризная муза покинет голову романиста, но дедушка только набирал обороты. Предстояло действовать. Адам поцеловал жену, оптимистично, как смайлик, улыбнулся в камеру и побежал на третий этаж нарушать писательское прайвэси.

Из-под двери воняло дедушкиным табаком и какой-то гнилью, вроде невыносимого помойного ведра. Адам вежливо постучал – раз, другой – безрезультатно, ударил кулаком – ноль реакции, после чего разозлился и применил ногу. Это подействовало. Машинка перестала чеканить слова. Послышался шелест тапочек, и дедушка Марко распахнул дверь. Та ещё картина. Ватные жгуты торчали у него из ушей, как фитили старинных пушек. Одет он был в красные трусы до колен и засаленную олимпийку, усыпанную пеплом. Огонёк самокрутки тлел в бороде, как снегирь.

– Шта? – спросил Марко, выдыхая дым в лицо Адаму.

– Жена рожает!

– Шта?!

– Жинка родит, – повторил Адам на воображаемом украинском, надеясь, что так станет понятнее. – Пожалуйста, я вас очень прошу, сделайте паузу, отдохните, поспите, почитайте какой-нибудь уютный детектив.

– Еби се! – крикнул дедушка и захлопнулся. Прошелестел от двери прочь, смачно харкнул с балкона, и молоточки опять загрохотали по каретке.

И кто скажет, что он не прав? Человек на своём месте занят интересным делом. Не то что Адам, бегающий по лестницам, словно комический персонаж, а не законный муж и без пяти минут отец.

Он вернулся в ванную комнату, где стало уже запредельно громко. Перекрикивая машинку писателя, отцы орали, как футбольные болельщики. Матери кудахтали. Ада постанывала, била ногами и поднимала волны. Кэт сердито жестикулировала на экране. Адам схватил ноутбук, примостился на табуретке рядом с ванной, правую руку отдал жене, левой обеззвучил родителей.

– Что за цирк?! – возмутилась Кэт. – У меня нет контакта с роженицей. И камера съехала.

– Сейчас, сейчас.

Он дотянулся до штатива ногой, подвинул его к себе, отцепил камеру и попытался дать крупный план происходящего. Но роженица брыкнулась, и вода залила объектив.

– Ничего не вижу, – сообщила Кэт ледяным голосом.

– Сейчас.

Протерев стеклянный глаз футболкой, он забрался на табурет с ногами и поднял камеру над головой, как можно выше. Ада терзала его руку, царапая ногтями ладонь. Чтобы не уронить ноутбук ей на голову, приходилось фиксировать его согнутым коленом правой ноги. Со стороны Адам, наверное, выглядел красиво – как танцующий журавль на китайском веере. Но долго в такой позе не продержишься.

– Вижу головку! – закричала повитуха с другого континента. – Родители, оба вместе, думаем о том, как прекрасен мир!

На тренингах они готовились к этому моменту. Услышав команду, Адам сразу же представил много раз отрепетированное в уме воспоминание далёкого летнего утра, когда ребёнком он прогуливался вдоль ограды зоопарка, и перед ним чудесно возник сбежавший из птичьего загона розовый пеликан. Адам закрыл глаза, чтобы максимально чётко визуализировать приятный образ и не смотреть на сине-зелёное нечто, вылезающее между ног Ады. Он знал, что новорождённые так и должны выглядеть, но попробуй объясни это рвотному центру.

Вот таким зажмуренным журавлём нависая над ванной, он пропустил, не досмотрел, можно сказать, проморгал колоссальную проблему. Непонятно, как это у неё получилось, но роженица ударом пятки сумела выбить пластиковую затычку, которую Адам накануне смастерил взамен родной пробки, давным-давно утраченной в процессе эксплуатации.

Вода рекой хлынула на пол. Много воды утекло, прежде чем Адам почувствовал, что его руку никто не держит, и открыл глаза. Купель почти опустела, в мутной лужице на дне ванны лежали два тела: большое белое и маленькое голубоватого цвета, соединённые чем-то вроде провода.

– Где вы там?! – спросила Кэт из ноутбука. – Положите ребёнка на мамин живот, потом отрежьте пуповину!

Адам спрыгнул с табуретки, но не удержался на ногах и сел в лужу. Да, знатный они устроили потоп. Вид снизу был прямо библейский. Сказочные звери хлебали воду оскаленными мордами. Ванна казалась ковчегом, и слабый писк доносился изнутри, как благая весть.

– Спасательный круг нужен? – хихикнула Кэт.

Это были её последние слова. Выскользнув из рук, компьютер канул в воду. Но Адам и так знал, что делать. Он смотрел учебное видео много раз. Пуповина снилась ему в кошмарах, опутывая с головы до ног, он кромсал её чем-то тупым и неподходящим, вроде вставной челюсти, и пробуждался в поту. Сейчас тоже очень сильно хотелось проснуться. Но было некогда. На мраморном столике возле раковины ждали стерильные инструменты, накрытые марлей. С ножницами и пинцетом в руках он шёл по воде в направлении ванны. Оставалось сделать каких-то два шага. Хорошо, что не успел. Огромная удача…

Четыре года с тех пор прошло, но Ада каждый раз нервно посмеивается, вспоминая, как Адам вдруг скрючился и позеленел, словно монстр из фильма ужасов, – волосы у него встали дыбом, и голубой огонёк вспыхнул над головой в тот момент, когда вода пролилась на электрический щиток этажом ниже. Потом случилось короткое замыкание.

Роды влетели в копеечку. Депозит им не вернули, да ещё выкатили недетский счёт за испорченные шёлковые обои с пошлыми узорами и погибшие картины черногорских художников прошлого века. “Тоже мне антиквариат!” – кричал Адин папа и порывался нанять адвоката, но его отговорили. К чему эти разборки и нервяки, если дело кончилось хэппи-эндом? Придя в себя после электрошока, дымящийся Адам отрезал эту чёртову пуповину, как надо, и всех спас – мать и дитя остались живы-здоровы. Конечно, за такие деньги можно было поехать в нормальный калифорнийский госпиталь, как с самого начала и предлагала сделать Жозефина Павловна. Но зато есть, что вспомнить, о чём рассказать друзьям.

Благодаря этому приключению у Ады и Адама появилась оригинальная семейная традиция – втроём отмечать в Черногории день рождения дочери. Осенью 2023 года девочке исполнилось 5 лет. Родители родителей тоже рвались на бёздник, но им твёрдо сказали “нет”. Традиция есть традиция.

Они прилетели в Тиват, арендовали машину и помчались вдоль бухты к старинному особняку. Там ничего не изменилось. Дедушка Марко благополучно пережил (и, наверное, даже не заметил) пандемию. Он всё так же сидит на балконе и колотит по клавишам. Счастливые родители с ребёнком на руках выходят из машины и позволяют себе мелкое хулиганство – задрав головы, они весело кричат в воздух: еби се! Дедушка отрывается от работы, подслеповато смотрит на них с высоты и поднимает руку в римском приветствии. А в этот раз он вообще учудил – бросил в них шариком скомканной бумаги.

Вернувшись в гостиницу, они отправились в ресторан, где имениннице поднесли торт с пятью свечами и кучу подарков. Она уснула в номере, на огромной родительской кровати, не успев распаковать и половины коробок.

Адам бережно отнёс её в соседнюю комнату, открыл шампанское и вспомнил о дедушкином послании. Развернув бумажный шарик, они увидели текст на черногорском языке. Адам сфотал его и перевёл с помощью гугла. Получилось вот что:

“Я живу в доме с привидениями, они пугают меня внизу. Но я держу линию и не боюсь наверху. Один раз дух русского языка захотел пойти на мою комнату. Я должен был ругать его, чтобы он ушёл. Другой раз фашисты в масках хотели ввести мне яд. Но я поджёг рукопись и выкурил ублюдков. Никто не дотронется до меня, пока имею силы бить по кнопкам машины. Бог живёт внутри. Он прекрасный боксёр. Я получаю от него удар. Но всё ещё могу бороться”.

– Прикольно, – сказала Ада, наблюдая как пузырьки поднимаются со дна бокала, закручиваясь в спирали, словно ДНК. – Иди ко мне.

Перед тем, как заняться любовью, они делают селфи на фоне кроватки с ребёнком. Девочка мирно спит. Кстати, её зовут Электра.

Автор благодарит:

Алексея Портнова, подсказавшего идею этой книги

Анне Фишер, Джона Наринса и Ричарда Кумбса, проверивших английский язык

Ингу Венделин, правильно расставившую французские артикли

Аню “Ураган” Омельянцеву – за урок украинского

Йозефа Каца – за историю о латышском театре

Буддистов Аската – за вкусный плов

Головастик и святые

Это вышло случайно. Все думали, что я мёртв, и я не стал их разубеждать.

“The passenger” by Mickelangelo Antonioni

Часть первая

1

Сибирский тракт, 7109 от сотворения мира

Деревню основали близнецы Некрас и Немил, лихие бугровщики из-за Камня, которые явились в Полунощную страну в лаптях, а через год, от дербана татарских курганов, имели сапоги кожаные, кибитку нескрипучую, мушкет и двух чалдонок, купленных в Барабе за тридцать копеек серебром.

В тамошнем кабаке на тракте подслушали братья трёп хмельного литвака о не грабленой ещё княжьей могиле. Отсюдова месяц идти к полунощи, а потом на восход, – говорил он другому пиотуху, – но ты не ходи, там злые шешкупы!

Братья сели поближе, стакнулись языками, проставились двумя чарками и выведали всё, что литвак брехал мечтательно. Из кабака ушли вместе и по темноте нарочно затоптали балабола в канаве, чтобы никого больше на авентюру к шешкупам не подбил.

2

Сами двинулись в путь. Нескучно ехали. Один правил кибиткой, другой проклажался с девицами. Потом наоборот делали и скоро уже сами не помнили: кто Некрас, кто Немил? Дни сменялись похожие, как травинки в степи, как соринки в глазу. Моргнул и – нету. Жив – и ладно.

Сибирь тогда была меж русскими и татарами – вольная страна. Требовала сердца и воображения. Одной силой тут не прожить. Всегда такой найдётся, кто переломает даже медведя. Близнецы легко схватывали, когда надо соколом, когда змейкой, на кого – волком, от кого – зайцем, поэтому до Оби доехали с целыми шкурами. Там узнали, что твёрдых дорог дальше нет, и путь их лежит сначала по большой реке вниз, а через двести вёрст по притоку вверх.

Сменяли повозку и лошадей на лодку в четыре уключины. Пятиалтынные девицы оказались из речного народа, грести умели не хуже близнецов. Шли по реке, сплетаясь песнями – чалдонки пели странно, как будто зверёк бегает во рту, но красиво, точно зверёк этот – благородная горносталь. И незаметно для братьев наладился у них с девицами разговор.

– Слышь ты чё! – толмачил Некрасу Немил. – Язык-то у их не бесовской, а людской! Наше здрав будь по-ихнему торово, с богом – прошай.

Вот только имена понять не мог.

– Как звать тебя?

– Маська.

– А тебя?

– Маська.

Они, и правду сказать, были на лицо похожи, как луна и её отражение. Только одна смеялась часто, а другая всё что-то думала.

– Ты кого нонче любишь – Маську али Маську? – веселился Немил, тыча брата в бок.

Некрас хмурился: ему от речной болтанки было худо и муторно, словно его из лодки выпихивают.

– Сам ты щучий корм, – ворчал сквозь зубы.

3

Дошли до стрелки Оби с притокой, завернули в правый рукав. Против течения идти натужно, не до песен. Через две недели бросили якорь у высокого яра, у того самого места, кое литвак живописал как червоточное. Берег весь в дырах, будто изгрызен. Из дыр глядят жители. Некрас фитиль запалил и стрельнул. Торово, шешкупы! Те разом попрятались. Не успел стрелок забить новую пулю – крик пробежал по тайге, и всё замерло.

Оказалось, это она и есть, самоедская деревня. Ходы проверчены сквозь землю, чтобы кинуться в реку при появлении врага из тайги, или уйти лесом, если чужая сила подгребёт по воде. В невыходном положении, когда недруги караулят оба конца норы, самоеды разводят подземный огонь и зажариваются, освобождая из себя малые души, населяющие птицу, зверя, рыбу, муравья, дерево, гриб и безвидную вредную силу. Зане вместо одного появляются семь, которые мстят обидчику и морят его до смерти. Так Маськи рассказали.

Близнецы посмеялись над басней. Некрас с мушкетом поднялся на берег. Немил с краткой пикой и фонарём залез в норы поглядеть, что из хорошего добра бросили хозяева, убегая. Нашёл щучьи сапоги и шапку из лосиного вымени.

Некрасу хуже пришлось – он с богом встретился. Некрупного калибра бог, хозяин пауков и грозовых головешек. Только такого успели самоеды-шешкупы себе для защиты вымолить в лесу, у духовного амбарчика. Но всё едино – силён. Восемь рук у него. Пришлось биться.

Он сперва Некраса закогтил и кровь пустил ему из-под рёбер, но парень был с фитилём наготове, успел богу в брюхо пальнуть. У того через дыру сила и утекла. Некрас вынул ножик из сапога, отсёк супостату руки. Шесть срезал, оставил две, как у людей. С тех пор это место Рукибога называется. Когда брат прибежал на шум с верёвкой, они вдвоём сволокли ослабевшего бога в нору и в тёмном углу поставили.

Маськи потом научили, чем кормить, но сначала восемь ран на груди Некраса залечили. Высосали паучий яд, которым у бога намазаны когти. Восемь лопушков приложили к телу, нажевали сонной коры, из уст своих напоили. Некрас заснул до осени богатырским сном.

Наутро шешкупы приползли из леса с дарами природы. Хотели идола своего менять назад. Только Немил не дал, оставил у себя в аманатах. Шешкупы стали покорные, слушались пришельца во всём, но не открывали место, где лежит ихний князь. Да это ничего дело, не к спеху – князь из могилы не убежит. Тут место неплохое – остановимся.

Срубил дом, брата перенёс в горницу. С нескушными Маськами коротал время, запоминал слова их смешные горносталевые. Любить – кыкыка. Это ж надо! А вскорости понесли обе…

4

Они детей рожали не просто так, а вот эдак: поздней осенью, когда по реке шла шуга, и медведь, засыпая, ворочался в буреломе, взяли Маськи из добычи близнецов китайские платки шёлковые, червём сплетённые, сделали рубахи с широкими рукавами. Зелёных и жёлтых перьев нащипали – цельную охапку унесли в баню. Некрасу любопытно было, он через щёлку подсмотрел, как чалдонки ножиком обрили волосы под круглыми животами и наклеили перья на срамные места и лядвия. Оделись в новые рубахи, и обратились к братьям с объяснением, что уходят в лес, а назад появятся только весной.

Указав рукой на Полдень, весёлая Маська сказала:

– В незимней стране появятся наши дети, на берегу великой реки дадим им жизнь.

– Далеко отсюда до незимней страны? – спросил Некрас.

– За три года полчеловека дойдёт, – отвечала Маська, и Некрас смекнул, что, значит, двинутся в путь двое, а заканчивать придётся одному.

– Научи нас летать, – дерзко крикнул Немил.

– Летает тот, кто зимы не знает, морозом не целован. А вы люди холода. Лютая крепость ваших жил не даст вам перекинуться – разорвёт нутро, – сказав так, поклонились братьям, и отправились в лес.

Некрас и Немил никогда прежде не зимовали так близко к Полуночи. Оттого не знали, какие тут скачут по лесу царские шубы, хороводы куниц да горносталей. Потом навострились из лука в глаз, чтобы шкура была цела, стрелить белок и соболей, и про своих масек думать забыли до того весеннего дня, когда треснул лёд и с высоты раздался птичий грай.

Посмотрели в небо – плещутся крылья. Так много, словно сама великая река пожаловала в мрачный край из незимней страны, где люди служат солнцу и пишут книги для мёртвых. От весеннего птичьего крика у северного человека сердце перехватывает, и в горле дрожь. Тоскует он, что пропадёт после смерти. Ибо мастера делать вечных кукол из человеческих тел в этом краю по пальцам считаны и служат только князьям. Прочим – в яме гнить.

Братья обули чуни, пошли на крылатый шум. В лесу была круглая поляна, где снег оттаял. Посреди мокрой земли, на куче перьев, нагие девицы стояли в чёрных масках с длинными клювами. Земля под их ногами дымилась, на руках каждая держала чадо. Дышали тяжело, но глазами стреляли радостно сквозь прорези масок.

– Берите, – сказали Маськи.

Немил руки протянул, а Некрас разгневался, крикнул:

– Птичий выблядок!

Бросил ребёнка на землю. Тот заплакал и обмер.

– Что ж ты, ирод, творишь! – вскинулся на брата Немил.

– Морок прочь гоню! Не бабы это, а злая волшба. Не бывать тому, чтобы птицы родили нам. И тебе, брат, не дам изливать семя в птичье гнездо.

– Да как же ты не дашь?

– Лучше убью тебя, брат!

– Сам тебя убью! – зарычал Немил и двинул Некраса железной рукавицей в лоб. Тот упал, а Маськи подлетели и доклевали.

Дальше они много лет с одним мужем жили. Расплодились в дни силы его изрядно, каждый год летая на зимовье в Египет.

5

Коровинский район, незадолго до конца света

У нас в районе власть зовут Два Аппендицита. Когда-то она была начальником милиции по имени Александр Степанов, а точнее, Шурка Толстый. Потом решила выбраться в люди. Выбора прошли на высоком уровне современных политтехнологий. Ментовские уазики целое воскресенье развозили водку по избирательным участкам. Ящиками. Кто за Толстого? Подходи – пей. Так и выбрали. Надо было её назвать Судьба человека или Белая горячка, что ли? Ну да ладно.

Вы, может быть, интересуетесь, почему я мужика с яйцами в женском роде употребляю? У меня так язык поворачивается. Это ж не человек, а власть. Стало быть – она. Когда об наших выбора́х доложили верхней власти, губернатору, та, бедный пень, минут пять даже выматериться не могла. Только пыхтела и ножкой в лакированном ботинке возила по туркменскому ковру. Потом велела запрягать мерседес, госномер 001, и гнать на север дикой, к нам в гости, чтобы лично натянуть оба глаза на хитрую ментовскую жопу. Однако нашей власти кто-то капнул, что пизда с медным тазом летит к ней, как чёрный ворон, на всех парусах, и она тут же прихилилась в больничку. С аппендицитом. Ничего умнее придумать не успела.

А на другой день старейший районный коновал дядя Ваня Ржач всем рассказал, что своими руками вырезал нашей власти слепую кишку ещё в начальной школе. Тут мы и окрестили её.

У нас в народе имена плохо запоминают. Потому что никому не интересно, какой ты там, по паспорту, иванвасильич. Называют – за дело, по делу и навсегда. Ну, или надолго. Пока не заслужил народное погонялово, типа Иван Грозный, считай, тебя и нету в общественных глазах. Я, например, для всего мира – Головастик. Сейчас расскажу.

6

В девяносто девятом послали меня управлять деревней, которая архиверно называлась Бездорожная. Иначе язык не повернётся сказать. Потому что никаких дорог, хотя бы для смеха на карте нарисованных, туда не вело. При Столыпине, говорят, была конная тропа. Но, как началась Гражданская, население деревни тихо село на жопу и перестало сношаться с внешним миром. Дорога заросла, сначала лопухами и репьём, потом молодыми ёлками, а к Отечественной встала стеной тайга, как будто ничего и не было.

Годы шли, но всё мимо. Бездорожинцы тихо коптили небо, вылезая иногда на опушку своего дремучего леса поглазеть, что в мире творится. И аккурат перед Олимпиадой-80 обнаружили на обочине районной грунтовки указатель: Бездорожная 5 км. Абсолютно от фонаря нацарапаны были эти кэмэ. Кто бы их, в натуре, считал? С какого будуна? В район, если очень надо, плавали на лодке, зимой гоняли прямо сквозь лес на лыжах, и очень даже запросто добирались. Но появление дорожного знака бездорожинцы всё равно отметили распитием бочки свекольного первача. По их мнению, указатель ясно указывал на тот факт, что большая земля о них помнит. И правильно делает!

Лет через десять после той исторической пьянки в сельпо перестали завозить водку. Потом Ленина убрали с денег, как Евтушенко просил. Обучаясь в городской школе милиции, я намертво присосался к библиотеке, прямо как спрут.

Больше ничего в городе хорошего не обнаружил. Библиотеку, да ещё Кочерыжку, сироту, чудо в перьях. На улице подобрал. Взял её с собой, после школы, в родовое гнездо моего зачатия и деторождения, – а там Шурка Толстый, сатана, правит бал. Не район, а красная зона. Он уже тогда был начальником всея милиции и у каждого, кто хоть малость поднимался, отжимал бабки. Да не просто, а с применением технических средств. Пытки сильно любил, торквемада жёваная. Особенно вставлять паяльник в задний проход малого бизнеса. Роща за селом, где находили отдельные части людей, так и называлась: Милицейский лес.

Я был против, хотя совсем зелёный ещё следачок, но отправлял письма в газеты и инстанции. Не сказать, что я такой принципиальный или за справедливость, просто людей жалко.

Ну и вот, однажды как-то вечерком пригласили меня товарищи по работе на лесопилку, где начальник мой, будто невзначай, с шутками-прибаутками, циркулярной пилой отхерачил кисть моей правой руки, которой я боролся за правду.

– Понял теперь? – спрашивает.

Ору от боли, но не жалуюсь. Потому что – кому? Такие морды вокруг! Товарищи по работе отвезли в больничку. Дядя Ваня Ржач заштопал ранку. Где-то через месяц был я уволен из ментовки в отставку и отправлен на быстром катере к ебёной матери, в Бездорожную, представителем власти, которую тамошний народ в гробу видал со столыпинским галстуком. Как сошли мы с Кочерыжкой на берег, мужики сразу встретили коварным вопросом:

– Ну что, глава, причапал?

Почтительно сняв кепку, отвечал:

– Глава в городе, а я так – Головастик.

Им понравилось.

7

Кочерыжка

Кочерыжка – это я, дочь советской женщины и неизвестного солдата. Не то чтобы злая, просто не дура. Пример есть перед глазами. Мама моя, которая всю жизнь переживала, какая у неё будет пенсия. Переживала, а до пенсии не дожила, умерла в 54 года. Потому что нехрен мечтать о будущем. Такой нешкольный урок.

Отец на похороны не приехал, инородное тело. Он где-то до сих пор убивает людей по контракту. В Монголии, в Анголии. Мне плевать!

Я ушла из дома после того, как дала маме уговорить себя на аборт. Всё-таки дура! Да ещё и официанткой устроилась. Когда Вовка спросил про родителей, наврала, что сирота. Не хотелось его ни с кем знакомить из своей семьи. Но не так уж и соврала. Мама вскоре прибралась. Отец в неизвестности.

Вообще-то они с детства мне снились мёртвыми. Такой был кошмар. Иногда снилось, что сижу в тюрьме за то, что их убила. Вылетала ночью из кровати и обнимала мать. С рёвом: прости, мамочка! А ей спросонья всегда неохота было выяснять, за что “прости”. Днём она беспокоилась, что не хватит денег, или что душманы отца рубают в капусту где-то в далёком Чучмекистане.

Конечно, я помню отца. Он бывал. Куклы, тряпки, обнимашки, крики “кто на свете всех милее?” – всё было. Но цирк уезжал – отца ждала машина, всегда ночью или рано утром, – а клоуны оставались. И мотали на ус: не можешь удержать радость – лучше и не начинай.

В школе у подруг почти ни у одной не было отцов. У Ленки был, но она всегда страдала, что мать на него вечно орёт. За что? А просто под рукой. Кино и немцы эта ваша семья, хуже, чем у Льва Толстого. Кто-то обязательно куда-то торопится и что-то важное боится забыть.

Была бы я сейчас с ребёнком – и что такого? Вовка незлой, взял бы меня в любом количестве. Когда мы познакомились, мама была ещё живая, но уже доходила. Женский рак. Хирурги её покромсали и бросили. Химия не помогала. За полгода до смерти выписали морфий. А она, трусиха, боялась уколов. Даже слышать не хотела о том, чтобы колоться самой. Меня попросила.

Хорошо помню тот день. Я пришла, она стонет и дрожит – больно ей и страшно. Всю жизнь была трусихой, а тут ещё умирать. Но после укола случилось чудо – я увидела хорошую добрую маму, очень спокойную, понимающую. Маму, с которой можно разговаривать – и она слушает.

Это мне так понравилось, что я решила попробовать сама. Только один разочек, конечно. Потом – другой, третий. Кончилось тем, что мы, как две наркуши, сидели под кайфом и болтали обо всём на свете. Смеялись и плакали в обнимку. Мама обещала, что будет заботиться обо мне с того света, где смерть уже позади, и душа свободна от страха.

8

Такое было удивительное время, как счастливый сон, – та весна, когда мама исчезала, а Вовка водил меня в кино и читал стихи русских поэтов.

Мы вот как познакомились. Он пришёл в кафе, где я работала, сел за пустой столик. Вдруг подвалила компания урок в наколках. На районе у нас полно этого добра, индейцев разрисованных. Трое их было. Сели туда же, где Вовка. Я принесла, что заказали. Им водку с пельменями, ему пельмени без водки. Меню в нашем кафе простое, можно не читать. Урки выпили, закусывают, а Вовка замер над своей тарелкой. Они спрашивают: ты чё не точишь? Вовка посмотрел на них и говорит: мне западло! Они вскинулись: за базар отвечай! А Вовка им: отвечу! Я прислушиваюсь, мне стало интересно, что этот рыжий наплетёт. И слышу, как мой будущий законный супруг разговаривает с блатарями на их родном языке:

– Шкур дерёте?

– Ну.

– Вафли за щеку берут?

– Ну.

– Потом приходят сюда и ложки суют в поганый рот. А я не защеканец. Мне западло.

Развёл, как детей в цирке. Эти трое молча встали, кинули деньги на стол и ушли. Я не удержалась, подмигнула ему одобрительно: мол, ты, рыжий, даёшь! Он, такой довольный, подозвал меня:

– Будьте любезны, барышня, уберите за этими гражданами.

Сваливаю на поднос тарелки и говорю ему на “вы”, хотя самой смешно:

– Не боитесь, что они за углом ждут, когда вы пообедаете?

Он головой качает:

– Знаю секрет.

– Какой?

– Могу рассказать. По телефону, если дадите номер.

В тот раз я ничего ему не дала, типа девушка гордая. Но запомнила. И он на меня запал, приходил каждую мою смену. Хорошее было время.

А те чучела в татуировках ему всё-таки наваляли как-то вечерком. Но Вовка не расстроился. Он не из таких.

9

На крыльях мечты

В Бездорожной люди живут мечтательно. У семидесятилетней Матрёшки всю жизнь была мечта насрать мужу на лысину. Выходила за кудрявого. А он возьми да облысей на третьем году совместной жизни, после ядерного испытания в соседнем районе. Молодая жена приняла этот факт за личное оскорбление. Прозвала мужа Лениным. За ней все подхватили.

Но до поры, кроме тихой матрёшкиной ненависти, Ленину ничто не угрожало, пока в девяносто втором с Дальнего Востока не дембельнулся Кончаловский. Был он внук, не то правнук, деда Героя, который нарисовал самоедскую камасутру. А свою кликуху вот как заработал. Служил парень в Находке военно-морским киномехаником. Тогда ещё крутили кино на плёнке, которая почти каждый сеанс рвалась, будучи изжёвана множеством кривозубых советских проекторов. В будке имелся особый станок, чтобы на скорую руку латать киноленты. Потому что матросы являлись в кино подрочить на фильмах “дети до шестнадцати не допускаются” и орали матом, если бабу на экране вспучивало пузырём или вместо жопы маленькой Веры загорался белый свет. Могли подняться в будку и настучать по ушам. Хотя кто виноват, что такая техника?

Короче говоря, устал наш земляк каждую субботу получать в рыло, и вот что придумал. Собрал обрезки голых баб из разных кинофильмов, склеил их между собой на станке. Картина получилась короткая, но сильная. Зрители кончали на третьей минуте. Балдёжные молодёжные ихние сперматозоиды пулей пробивали крышу и улетали в открытый космос оплодотворять вражеские спутники-шпионы. Вот за эти киносеансы, проходившие с аншлагом, но в тайне от начальства, и прозвали нашего односельчанина Кончаловским.

Интересный он был, непростой. Скучал в деревне, как Евгений Онегин. Кипит, говорил, мой разум воспалённый. От скуки ходил за реку пускать под откос передвижные кровати-саморезы. Построил самолёт из журнала “Техника молодежи”. На два лица. Сперва все бздели с ним летать. Ждали, когда он расшибётся в коровью лепёшку. Да хрен-то! Кончаловский гордо реял над деревней, а убиваться даже не думал. Тут все поняли, что машина у него крепкая, хоть и из чего попало сделанная. Матрёшка первой рискнула отправиться в небо.

Сепаратно договорилась она с Кончаловским, что полетят на рассвете. Залезла в самолёт и велела катать себя по ленинским местам, то есть над участком, где ейный муж, не покладая рук, выращивал плодово-ягодное сырьё для перегонного куба. Но ничего не сказала, зараза, пилоту о том, что взяла с собой ножик. Уже в воздухе выпилила на пассажирском месте дырку под размер жопы. И приступила к бомбометанию, как только увидела, что внизу заблестела проклятая ненавистная лысина.

Что сказать? Точности ей не хватило, но кучность была хорошая. Ленин дико охуел, когда с неба посыпались говны. И он их будто притягивал магнитом, сколько ни прятался в зарослях сахарной свеклы. Мы потом всё удивлялись, как могла простая русская баба накопить в себе такое количество боекомплекта. А Кончаловский ничего не знал о том, что происходит сзади него, на пассажирском месте. Он только слышал хохот и пердёж, но думал, что это у Матрёшки от нервов. И не мог понять, зачем Ленин машет снизу ружьём.

Устроила, короче, бабка праздник авиации. Как писали раньше в газетах, “отважных воздухоплавателей встречали всем селом”. Впереди Ленин с двустволкой. Кто-то вилы прихватил. Потому что думали, что это их единственный лётчик с глузды съехал. Прыгая на кочках, самолёт подкатил к толпе. Ещё крутился пропеллер, а народ уже взял машину в кольцо, чтобы задать Кончаловскому пару ласковых. Но тут все увидели Матрёшку, которая соскочила на землю, как молодая коза, и, рот до ушей, гордая, пошла к своей избе, ни на кого не глядя.

10

Весело жили. Вот я к чему. А что рассказываю беспорядочно, так по порядку опер дело шьёт. И то криво выходит.

Дед Герой любит повторять: реку бог нассал, то святая кривизна. Ему сто пятьдесят лет. Медалей на пиджаке три кило. За Крымскую войну, за Турецкую, Георгий солдатский, Красная звезда. Полный иконостас. А на фронтах ни разу не был. Его река награждала.

В позапрошлом веке, когда был молодой, забрили воевать с узкоплёночными. Турки, японцы – он не помнит. Потому что не доехал до театра боевых действий. Сошёл на станции за кипятком – и пропал, как в воду канул. Объявился в родных местах через полгода. Сидит в камышах на берегу Кыкыки, нашей таёжной речки, смотрит на деревню и прикидывает, как быть. То ли сказку наврать про свои боевые заслуги, то ли во всём признаться. Дезертир – он по первости, как целка, застенчивый. Сидит вздыхает, как вдруг прямо в глаз ему прыгнул солнечный зайчик. Что-то яркое блестит у самого берега. Нагибнулся он, пошерудил руками в тине, вытаскивает. Решил сначала, что золотой червонец. Потом сообразил – медаль. Царская корона выбита, а сверху две буквы, Н и А. Глазом читается: НА. Как будто река говорит: на тебе!

Вот так награда нашла Героя в первый раз. Сомненья прочь, повесил цацку на рубаху и гоголем в Бездорожную вошёл. И ничего, что из Манчжурии с севастопольской медалью! Народу насрать. Главное, что Крым наш.

Дальше, по ходу исторических событий, Герой уже чётко действовал. Мазал пятки с призывного пункта и бегом на Кыкыку. Речка, тихо вздыхая, выплёскивала на берег медаль. Или орден. Похоже, сильно она его любила.

11

Самоедская камасутра

Видела я разное блядство, но такого, как в деревне, куда нас с Вовкой сослали, – никогда.

Дали нам домик возле школы-четырёхлетки. Из всех удобств одна лампочка на две комнаты. Сортир во дворе, а в сенях умывальник, куда надо воду таскать ведром из колодца. Ну, думаю про себя, попала ты! Вот тебе и с милым рай в шалаше! Получи – распишись.

Вовка, шиложопый, только чемоданы затащил, сразу утёк по деревне носиться, с людьми знакомиться. Начальничек хренов. А я села у окна и заплакала. Реву и размазываю сопли по грязному стеклу. Думаю: что же такое? Буду я, как Золушка, эту срань выгребать? Утёрлась рукавом, взяла кочергу и высадила окошко начисто. Вот тебе, дорогой муж, генеральная уборка. Только хотела взяться за второе окно, как заскрипела дверь, и раздался голос шуршащий, как песок:

– Ты, смотрю, горячая девка. Это славно!

Стоит на пороге дед, две тыщи лет. Как дошёл и не рассыпался – загадка. Опёрся на палку, дышит тяжело, на груди брякают медали. Я ему говорю:

– Вы зачем такие тяжести носите? Надорвётесь.

– То жизнь моя, – шепчет дед.

Я заржала. Нарисовался Кощей, блядь, бессмертный.

– А смерть, – спрашиваю, – в яйце?

– Ядра, милая, у меня калёные. Хочешь потрогать?

– Ага. Сейчас потрогаю. Кочергой.

– То-то звону будет, как на Пасху, – взбодрился, смеётся. – Присесть бы, что ли, пригласила?

– Не могу. Вы жопу замараете или порежете, не дай бог. Видите, порядок навожу.

– Не журись, – угнездился на чемодане. – Бабы скоро придут на помочь. Занавеси, тарелки – всё притащат. А ты, хочешь, мы с тобой, чтоб не скучать, книжку почитаем? – и достаёт из штанов амбарную книгу. – Я вдоль по речке хожу, на чудь гляжу, в юртах ночую, картинки рисую.

Потом я узнала, что дед, когда заводится, начинает говорить стихами. А в книжке у него была сплошная рукописная похабщина. Рисунки пронумерованные сделаны цветными карандашами. Женщины там и мужчины, молодые и не очень, все узкоглазые, кто друг на друге верхом, кто боком пристроился, а кто – раком. И ещё всяко-разно. И даже крупные планы, как в настоящей японской порнухе. Дед страницы листает, бормочет:

– Глянь-ка сюда, тебе понравится, мужик-самоед и его красавица. Сидит в обласке на большом елдаке. Оба проклажаются, на волнах качаются. Мужик не шелохнётся, а то лодка перевернётся.

– Что же они не сойдут на берег? – спрашиваю, разглядывая рисунок с девкой, которая голыми ногами обхватила бёдра мужика на дне лодки. – Неудобно же.

– Да ты попробуй сначала, чтоб тебя так раскачало. Речка ласковая, на волнах подбрасывает. Ты раскорячилась, дыркой горячей на хер залезла, сладко и тесно. Хотя не гребёте, а в рай попадёте.

Заболтал дед, засмотрелась я на картинку, себя в той лодке представила – и не заметила, как трусы намокли. И как Вовка зашёл. Поворачиваюсь, а у него глаза по полтиннику. Старый хрен рядом не просто так сидит, – сунул руку мне под юбку и гладит жопу. Срамота, хуже японской порнухи. Да ещё окно разбито.

12

Чёртовы ворота

Утро туманное, динь-динь-динь, в огороде пацан таскает за рога козу с колокольцем. Коза, едрёный олень! Пятнадцать лет назад мир вывернулся наизнанку.

Прямо на второй день нашей с Кочерыжкой жизни в деревне это было. Накануне убрались в избе и получили от местной общественности перину мягкую, как туман. Наутро ввалились в дом три весёлые бабы, у каждой чёрные волосы заплетены в две косы. Принесли хлеб и стерлядь на завтрак. Хохотали, накрывали стол и через стенку спрашивали у Кочерыжки, сколько я за ночь ей кинул палок. Кочерыжка ещё со вчера стеснялась от того, как деревенские сексуально озабочены темой ебли.

Надел я штаны, пристегнул деревяшку и пошёл на берег. От стерляди отказался. Пускай ведьмы сами её жрут.

У реки по пояс в тумане стояли лучшие люди села. Дед Герой, конечно. А ещё Ленин, Трактор, большой мужик – ноги колесом, Седьмой, Молодой Мафусаил и другие. Обсуждали новости. Будет Ельцину импичмент или нет? Поручкались со мной, стрельнули закурить и продолжили.

– Коммунисты мудаки, – задумчиво рассуждал Трактор. – Ельцин бандит. Из чего, спрашивается, выбирать?

– Ельцин вор, – возражал ему Ленин. – Ему до нас дела нет, потому что у нас украсть нечего. И хорошо. Живём сами, как можем. Бандиты, Трактор, под красным флагом ходят. На флаге – орудия пытки: серп, которым бьют по яйцам, и молот – для бабского пола.

Ленин пострадал от советской власти дважды. В молодости был опалён дыханием ядерного взрыва, при Горбачёве – судим за бражку и самогоноварение. Его стоило назвать Рейганом – по причине оголтелого антикоммунизма. Но старое прозвище уже прилипло.

– Вы бы лучше пристань починили, – вмешался в ихнюю политинформацию Седьмой. – Заладили с утра “ибичмент, ибичмент”. Лишь бы не работать. В колхозе хоть чё-то заставляли делать. Теперь маемся на этой свободе, как говно в проруби.

– А ты езжай, Сёмочка, в мир, – прошелестел насмешливо Герой. – Найди себе дело. Займи ум вопросами.

– Ты же знаешь, я в мир не верю.

– Чем хочешь клянусь – он есть. Я там бывал не однажды.

– Тебе, мудозвону, и подавно не верю.

– А в Ельцина и Зюганова веришь?

– Нет, конечно. Это просто картинки в телике.

– А телик откуда?

– Из магазина.

– Значит, в магазин ты веришь?

– Не-а. Просто знаю, что телик оттуда.

– Во что же ты веришь, Сёмочка?

Седьмой пошевелил бровями и ответил:

– В бога.

Все загоготали. Это, похоже, была козырная шутка, типа “мы начинаем КВН”. Я не просёк, в чём юмор, но ничего – стою, курю, дипломатично сплёвываю на землю. Всем видом излучаю желание и готовность узнать побольше о жизни вверенной под мою деревянную руку территории. Тогда Молодой Мафусаил, дядька непонятного возраста с бородой до пупа, который выпирал у него сквозь дыру в майке, как фига, на меня посмотрел и говорит:

– Ну что, Головастик? Ты начальник, тебе его и кормить.

– Кого?

– Бога нашего.

13

Я ценю красивые приколы. Включил петросяна и давай расспрашивать. Что он ест? Сырое или варёное? С ложечки кормить или обучен использовать вилку-нож? Только моё выступление им не понравилось. Помрачнели мужики. Вижу, что не туда заехал, и прикусил язык. Молчу, и они молчат. Молчали долго, я уже начал забывать, о чём разговор, когда Трактор хлопнул меня по спине и говорит:

– Айда!

Серьёзные такие, как на похороны, мы пошли… Хотел сказать, по главной улице, да только никаких улиц в Бездорожной нет. Избы, как грибы, раскиданы по холмам, по оврагам… Будто бы их не строили, а они сами выросли, где захотели. То есть полное ощущение, что живые. Подходишь к дому, а он на тебя смотрит. Хочется поздороваться. Но я сдерживался, чтобы за дурака не приняли.

Удалились мы из деревни туда, где начинается кладбище. Но к могилам не пошли, на тропинку свернули и вниз спустились на сорок шагов. Я про себя считал шаги от волнения души и медвежьей болезни. Сильно хотелось в кусты по большому делу. Но тут явно был не тот момент, чтобы проситься на горшок.

Потихоньку, и сперва для меня почти незаметно, мужики начали как-то чудно топать правой ногой. Ударят о землю, потом – мягкий шаг левой, и снова удар. И с каждым шагом всё сильнее. Маршировали они такой раскорякой очень ладно, даже хилый Герой не выбивался из общего ритма. Я не знал, повторять за ними или воздержаться. Решил без команды не совершать лишних движений, шёл как обычно, только чуть сзади.

Потом все резко встали. Слева и справа от тропы торчали два берёзовых столба выше человеческого роста. Мужики по-бычьи наклонили головы и загудели хором. Каждый при этом гонял во рту языком длинные нерусские слова. Вот такие как будто:

Косолятап лоожогу колбасэм сельчимдолил

До бесконечности. До звона в ушах и полного изумления. Я слушал, слушал – и тоже загудел с ними. Что, думаю, так стоять? Вдруг откуда-то коза чешет с колокольцем на шее. Мимо нас, между столбов пробежала, и – брык на бок. Глаз закатила, язык вывалила, лежит. Талгат видит, что всё в порядке, идти можно, и командует:

– Айда!

Пошли сквозь чёртовы ворота, как положено, гуськом. Первым Талгат, за ним дед Югра, дальше Семгет, Молодой Ирулка, Ленин и другие. Последним я, Чумбол. Это из-за меня черти так долго не засыпали, хотели новенького посмотреть. А как услышали, что я тоже пою шаманские стихи: “хоть бы эти два чёрта поскорее заснули, я бы тогда прошёл”, то узнали во мне тётыпыка и немного задремали. Козу только спросонья убили. Но это ничего, мы ей потом хорошую песню споём, и смерть-чурма пройдёт.

Хоть и опасно глядеть через плечо, когда ты между чёртовыми воротами и боговым амбаром, я всё-таки поглядел. Русская деревня спала. Они всегда спят, красноглазые люди без памяти. Только водка даёт им силу проснуться и запрыгнуть на вторую-третью ветку Великого дерева, но от водки они такие кураскытылые, что верхние духи пугаются их уродства и сбрасывают с дерева. Тут все друзья ко мне повернулись, и я даже застонал, увидев их лица. Такие они были курасымылые – красивые, будто из воды вынырнули. Дед Югра произнёс положенные слова:

– Чумбол, в радостный день идёт твоя душа. Нун ждёт.

И сунул мне в руку нож. В правую. Только я хотел сказать, что деревяшка железо не удержит, как вижу: рука у меня живая, тёплая, и нож сжимает крепко за оленью рукоятку. Чурма и сома – две стороны одной шкуры. Русские, и те из нас, кто забыл стихи, укрываются чурмой. Другая сторона им не видна. А сома – радостная, всякому даёт хороший ум. Встал я спиной к друзьям, лицом к нунмот. Дом его круглый, на красивой ноге, вход маленький, как дырка юной неттек, ещё не рожавшей. Он сидит внутри, наш Нун. Его русские долго обижали, мучали, говном кормили, но за сто оборотов неба убить не смогли, сами умучались и заснули.

К деревянной ноге нунмот за лапу привязан заяц. Я подошёл, сначала, как положено, верёвку перерезал, потом сразу горло. Крови заячьей в ладонь набрал и смело руку засунул в мот. Знаю, что если нуну не понравится – откусит. Это всегда испытание для тётыпыка. На ощупь измазал его рот, а сам дрожу. Но ничего, обошлось. Он милостиво поел, каменных зубов не стиснул.

Вечером Кочерыжка спросила: почему это у меня на протезе кровь? Я ответил, что с почтальоном подрался.

14

Ночной полёт

Все врут, и я тоже. Взять хотя бы мою историю болезни. Перед свадьбой завязала с дурью, как хорошая девочка. Переломалась в медовый месяц. Смешно, да? Но зачем грузить мужа своими косяками? Наврала, что у меня женские проблемы. Поверил он или сделал вид, однако молодец, не приставал с вопросами. И правильно. Меньше знаешь, лучше спишь в супружеской кровати. Чистая правда, как чистый спирт, обжигает горло. Когда Вовке на лесопилке отрезали руку, он тоже хотел скрыть от меня, что случилось на самом деле. Типа, несчастный случай. Но я, как посмотрела в глаза тем уродам, что привезли его в больницу, сразу всё поняла. Стрёмно им было участвовать в деле, где надо кошмарить своих. Зашла к Вовке в палату. Он спит от наркоза после операции. Посмотрела на то, что у него вместо руки: обрубок, замотанный бинтами, – и припёрло меня не по-детски. Ледяной глыбой да к горячей печке. Я тогда уже два года как не гоняла кайф по вене в своё удовольствие. Думала, уже всё – гуд бай, Марфуша. А она в ответ: ошибочка вышла. Костлявой ручонкой взялась мне за сердце и потянула, как яблоко с ветки. Перед глазами чёрные пятна, будто разглядываешь смерть в бинокль. Нервы дрожат. Хочется орать, лезть на стену, кататься по земле. Но ещё больше хочется дозу.

Хирург ушёл, дежурный врач отрубился в ординаторской. У него в кармане халата, когда шёл по коридору, я слышала, звякали ключи. Как сладкая музыка был этот звук. Единственная тёплая мысль сидела в голове – про эти ключи. Динь-динь.

На цыпочках подкралась к двери, за которой храпел врач. Сунула нос. Вижу халат на спинке стула. Зашла, вытащила тяжёлую связку. Сбежала на первый этаж, где больничная аптека. В окно светил фонарь, не пришлось включать лампочку. Открыла сейф. Отыскала, что хотела. Приготовила раствор, вместо жгута лифчиком перетянула руку и, сидя на полу, двинула в кровь Марфушу. Вовремя. Ещё минута – и ужас бы меня забрал.

После укола сразу попустило. Чёрные пятна убрались. И стало очень-очень стыдно. Как будто со стороны увидела эту картину. Вовка лежит без руки, мент-подонок дома сладко спит, а я трясусь, как последняя зассыха, спрятавшись в углу. От этого позорного зрелища во мне вспыхнула ярость белого накала, как в лампочке, которая сейчас взорвётся.

Тогда я решила сделать кое-кому операцию без наркоза. В шкафчике были инструменты, острые. Выбрала скальпель, мышкой юркнула по коридору, серой тенью выскользнула на улицу, через мостик и – к дому Вовкиного начальника.

Не помню, как добежала. Ворота были заперты, калитка на щеколде. Я махнула через забор. Упала, расшибла коленку. Только встала на ноги – от дома метнулась сторожевая тварь, молодая злобная сука, чтобы вцепиться мне в горло.

Но куда ей было против нас с Марфушкой! Я увернулась и ткнула скальпелем твари в бок. С визгом она покатилась по гравию, которым насыпан двор. Развернулась и – опять на меня. Это был замедленный кошмар. Тварь наскакивала из темноты, а я чиркала пером, словно зачёркивала строчки письма, которое иногда сочиняю в голове: “Дорогой папа! Как ты жив-здоров? Часто о тебе думаю (зачёркнуто) Я вышла за хорошего парня. У нас всё хорошо (зачёркнуто) Мы живём в большой деревне на реке. Как поедешь в отпуск, приезжай к нам (зачёркнуто) мы будем рады (зачёркнуто) очень (зачёркнуто)…”

На этом месте тварь ослабела. Сдулась прямо на глазах, как проколотая игрушка. Воздух из груди у неё через несколько дырок выходил со свистом. Я ещё подумала: когда темно, легко убивать – будто во сне. Потом она повалилась на бок.

Со скрипом ожил дом. Свет фонаря заплясал в окнах. На крыльцо вышел хозяин – в трусах и с ружьём. Водил лучом по двору, не мог спросонья понять, что там копошится и хрипит у ворот.

Ослепил, сука, – прямо в лицо – этим фонарём. Застрелит, думаю. И кинулась на свет, как бешеный мотылёк-камикадзе, выставив вперёд окровавленную чиркалку. Он в испуге сделал шаг назад, а там ступенька. Грохнулся об неё жирным затылком и затих. Ружьё выронил. Неожиданно, в одну секунду, победа осталась за мной.

Стояла на огромном брюхе, как девочка на шаре, и думала: с чего начать? Хотела резануть по глазам, чтобы лопнули и вытекли наружу со всей гадостью, которую перед его лицом творили по его приказанию. Но мент увидел, куда я тянусь остриём, и накрепко зажмурился, так что глаз не стало. Ладно, думаю, ладно, будешь тогда вечно холостой. Хоть и противно, но сунула руку ему в трусы, а там – пусто. Мужское хозяйство скукожилось от страха, будто улитка, и не найдёшь без микроскопа. А он ещё подвывает тонким таким детским голоском: уйди-уйди.

Чувствую: хреновый из меня киллер! Злость уходит, как вода из решета. Руки дрожат, и пробивает на истерическое хи-хи. Что делать? Пнула туда, где у мужика должны быть яйца, вымазала зажмуренную морду кровью бедной твари, и через калитку умчалась. Он, наверное, решил, что прилетала ведьма на помеле.

15

Это я только сейчас вспомнила, как в городе учёная соседка рассказывала, что в старину бабы мазали рукояти мётел соком травы-красавки. Летом ночью в лесу на круглой поляне голые седлали мётлы и елозили скользкой промежностью до полного улёта. За это церковные попы их гоняли, как нечистую силу. Ну, просто наркоконтроля тогда ещё не было.

Сейчас нам бабкины рецепты ни к чему, всё продается в аптеке. Только не спрашивай потом, как идиотка, – это сон или в натуре? Зарезала я той ночью собаку или просто так сидела в уголке, пугая темноту страшилками?

Мораль сей басни: нечего на других ворожить, если у самой пасьянс не сходится.

16

Бездорожная. Генеральный штаб

Волею советской власти Бездорожная помещается на самом краю Коровинского района. Кочерыжка говорит – “на чёртовом хуйчике”. И правда, если смотреть из открытого космоса глазами спутников-шпионов, то видно, что имеется у нашего района административно-территориальный конец, удлинение, вроде письки, которым наш район залазит в соседнюю жопу мира, район Пудинский. А мы находимся на острие событий.

Соседи нас по-соседски ненавидят. Распускают сказочную брехню, что мы, дескать, не люди, а ходячие мертвяки, оставшиеся после ядерного взрыва на секретном полигоне. Мечтают сбросить нас в реку, стереть Бездорожную с карты мира, и завладеть нашим добром.

На стратегически важном участке границы, по их стороне, тянется вёрст на сорок узкоколейка. Когда-то товарищ Сталин одолжил у товарища Мао тысячу китайцев, которые наладили через болото деревянную гать с железными рельсами. Десятки лет мотовозы таскали отсюда ценный лес, а ныне железка кинута на произвол судьбы и пудинского хулиганья. Язык не повернётся назвать их самыми тупыми злыднями на свете. Во-первых, я не со всеми знаком. Во-вторых, пудинцы изобрели передвижную кровать-саморез. Это страшная вещь. Кто её в лесу видел, тот потом всю жизнь заикается. Устроена так. Берут панцирную кровать на колёсиках, под сетку вешают бензопилу. Ставят это чудовище на рельсы, заводят мотор, и летит оно вперёд со свистом, развивая скорость до тридцати километров в час. Торчащая пила, как хер моржовый, на ходу кромсает деревья, упавшие поперёк дороги за годы Перестройки и бардака. А бывает, что и человека. Слухи подобные ходят.

17

В курс дела меня вводил Ленин. У него дома на кухне есть генштабовская карта-трёхверстовка. Сидя под картой, он хлебает самогон из гранёного стакана в подстаканнике – ему когда-то врачи прописали от радиации сухое красное, но Ленин рассудил, что самогон лучше, – и рассказывает про уязвимые места нашей обороны.

– Такая хрень, Головастик, что мы почти в котле. Ихний район окружает нас с севера и юга. Давно бы взяли Бездорожную в клещи, кабы не река. Спасение наше в том, что эти долбоёбы попилили свои баржи на лом и теперь не имеют флота. Так что за южный участок я боль-мень спокоен. Другое дело – сухопутная граница. Отсюда, – он показал на карте точку на два пальца выше деревни, – до нас меньше часа пешкодралом по прямой. Используя железку, они могут за сутки сконцентрировать для марш-броска ударный отряд отборных мудаков. По моим данным, у пудинских на ходу десяток саморезок и одна ручная дрезина.

– Это пиздарики? – тревожно спрашивал я.

– Вот хуюшки! – бодро отвечал Ленин, до краёв наполняя стаканы свеклухой. – Не всё у их безоблачно. Секретом сделать высадку десанта они не могут, потому как мы отслеживаем это направление. Опять же – наша диверсионная группа: Кончаловский, когда в настроении, за границу ползает и гаечки на стыках ослабляет. Прошлым годом две саморезки улетели в лес, бандиты переломались нахер. В-третьих, между нашими позициями и неприятельской железной дорогой лежит овраг пятиметровой глубины.

– Тогда чего бояться? Полный нопасаран, нет?

– Как тебе сказать, Головастик? Положение неплохое, но за победу пить рановато. Поэтому давай выпьем за светлое будущее, – мы выпили. – А текущий момент сейчас такой. Пудинские начали строить мост. Уже две рельсины перебросили через овраг. Разведка доносит, что намерения у них серьёзные – и к концу лета могут ударить. Диверсант же наш, надежда и опора, капризен, как баба на сносях. Кричит, достань мне динамиту, тогда я всё ихнее рукоделие подорву и обрушу. А где я ему достану? Я же не Басаев. Ты другое дело – с ментами знаком. Съездил бы в район, закупил шашек, а? Что молчишь?

Я не знал, как объяснить Ленину свою задумчивость. Стеснялся честно признаться, что с последнего времени боюсь отлучаться из Бездорожной, зверски ревнуя Кочерыжку. Она у меня бешеная, если чего-то захочет – на дороге не стой и вопросов задавать не моги. Но глаза-то есть – вижу, как они с Кончаловским каждый день сообщаются. То из леса идут вдвоём – грибы собирали. То сам я нарочно прогуливаюсь мимо избы диверсанта-изобретателя и наблюдаю в окне Кочерыжкин профиль. Тревожно в таких обстоятельствах покидать свой участок. Путь в район, да там покрутиться, – три дня. Изведусь, как Отелло, за это время. Если же найду динамит, то буду вдвойне опасен для себя и окружающих. С другой стороны, жизнь – явление временное, все умрём. Сопли жевать неконструктивно, и место подвигу должно быть.

– Поеду! – отвечал после долгой задумчивости. – Только не в район. Ты говоришь, пудинские в конце лета хотят напасть, как фашисты на Польшу? Успеем, значит, достать взрывчатку. Или сами приготовим. Я читал в библиотеке милицейской школы роман “Таинственный остров”, про мужиков, которых воздушным шаром занесло в места похуже наших. Там написано, как сделать бомбу. Нужно взять из тюленя жир, ошпарить азотной кислотой…

– Ты рехнулся, что ли?! – перебил меня вождь нашей самообороны. – Какие здесь тюлени?

– Неважно! – стукнул я деревяшкой по столу. – Свиньями заменим. Свиная взрывчатка должна быть ещё убийственнее. Знаешь, какая сила нитроглицерин? Полстаканом можно взорвать Кремль! Кстати, налей и выпьем за мою удачу. На рассвете отправлюсь в Пудино.

– К бандитам?! – ахнул Ленин.

– А что? Моя личность им неизвестна. Поеду в гости к золовке, прописанной в тех местах. Типа, сблядовать, а на самом деле – Штирлиц. Прогуляемся по узкой колее, срисуем диспозицию.

– Не раз и не два говорил я на пристани и в сельпо, что молодёжь прыгнет выше нашей головы! – воскликнул Ленин, поднимая стакан.

До рассвета я не смыкал глаз, как стахановец в ночную смену: всё подкидывал Кочерыжке в мартен. Пусть, думаю, без меня поменьше думает о моём сопернике.

18

Конец великой степи, время наньбэйчао

А на рассвете вышел и пошёл. У нас в лесу не заблудишься. Просто иди к северу и обязательно попадёшь на дорогу. Прямее всего, если у тебя слева будут Рукибога, а справа Царская могила. Но там жутковато. Топать надо глубоким оврагом, над которым смыкаются деревья, и даже в солнечную погоду не видно ни рожна. Под ногами чмокают жабы, со всех сторон скрипят сосны, над головой икают кукушки, лес – разговаривает. А ещё там живут пауки, как будто из фильма ужасов, здоровенные. Если не изворачиваться от их сетей, то вся морда скоро будет обтрухана клейкой дрянью. Противно.

Через пару километров этого кросса по пересечённой местности я совершенно заёбся и взмок. Что я вам – чемпион, что ли? Покурю вон, на склоне в глубоком мху, и дальше потопаю. Только улёгся – накрыла такая усталость, что за сигаретами в карман идти лень. Не заметил, как вырубился.

19

Увидел во сне большой Город, где никогда не бывал. Москву, не иначе. Наверняка. Там ещё на углу горела красная буква М. Я мимо иду, весь такой уверенный, на вокзал, в кассу, беру билет до родной деревни, куда в моём сонном воображении провели железную дорогу. И называется она теперь – станция Правда. Забираюсь в вагон, где народу немного, ну как если бы во всём поезде ехали только бездорожинцы.

День стоит яркий, солнечный, типа бабьего лета. Мимо окна, когда мы неспешно трогаемся, проплывает жёлто-бурый лист, давно засохший на ветке и только сейчас оторванный порывом ветра. Он похож на боевую ладью с зубчатыми бортами, плывущую посередине неба в прозрачной глубине, среди белых облаков, которые, клубясь, застывают наподобие древних башен. Понимаю про себя, что наверху есть летающий переменный город, куда и направляется лодка-лист, как послание из нижнего мира.

Наблюдая полёт лодки-письма, я не скоро замечаю одну странность – в вагоне тихо. Почему-то сюда не забегают продавцы собачьих носков, китайских зонтиков, церковных календарей, волшебных тряпочек, стирающих любую гадость, авторучек с чернилами для шпионов и батареек, живущих вечно. Удивляет меня, что не слышно скрипачей и гитаристов, которые на колёсиках тащат за собой музыку, не видно побирушек, клянчащих на операцию больному ребёнку, и погорельцев, которым нужен билет до Тулы. Пирожки и газеты не носят, остановки не объявляют, билетов не проверяют. Пассажиры телефонами не играются, едут задумчиво, глядя прямо вперёд.

В тишине слышно дыхание соседей, да ещё за окном свистит ветер, гоняя волны по бесконечным ковылям. Под куполом синего неба, до самого горизонта, раскинулась степь. Снаружи по-над насыпью, словно вагон вывернули наизнанку, летят отражённые в оконном стекле пассажиры. Тихие и лёгкие ангелы дальних странствий. Призрачные кочевники. Небесная золотая орда.

Вагон сильно качает, но пассажиров это не беспокоит, они сидят неподвижно, с закрытыми глазами. Суровые лица кажутся масками из светлой глины, которые за тысячу лет во тьме курганов не утратили мягкого блеска. Красные спирали, нарисованные охрой на подбородке у мужчин, напоминают о том, что их рыжие бороды когда-то напоминали созвездия.

Во сне я знаю одно странное слово: шиштыки. Так называется народ, к которому я принадлежу. Воины с кудрявыми бородами, мы покорили великую степь и загнали в тайгу низкорослых трусливых шешкупов, которые признали себя нашими данниками, но затаили обиду. Наевшись однажды пятнистых грибов, они совершили подлый набег на лагерь, который мы разбили в сердце мира, где степь встречается с великим лесом.

Была ночь. Мы пировали в шатре, а шешкупы ползли к нашим кибиткам бесшумно, как змеи. Им нужно было княжеское тело, чтобы с песнями закопать его у себя в лесу, сделав вечным пленником своего народа. Болезненная мысль пронзает мой сон: я был князем. Меня убили на пиру ударом копья из темноты. Но я умер не сразу. Отбросив чашу, я выхватил меч, и тогда кто-то из врагов ножом отсёк мою руку.

Моих воинов они тоже убили. Наверное, мы были чересчур хмельны и беспечны, веселясь на земле, которую считали своей.

Они отрезали мою голову, а тело изрубили на куски топорами. Тот, кто первым вонзил копьё, забрал сердце и съел его сырым. Руку, намертво сжимавшую меч, изжарили на костре. Разорванное тело сварили и жрали всю ночь и ещё один день, сидя вокруг котла. И не могли сожрать, потому что был я великаном, самым высоким из шиштыков, который плевал на макушки трусливых шешкупов.

На второй день они взяли мою голову и обмазали глиной. На третий день глина засохла, и тогда они сделали маску. На четвёртый день они расстелили на берегу медвежью шкуру и раздробили камнями мои длинные кости. На пятый день они зашили осколки костей в шкуру, и получилась кукла, а на неё надели маску. Шестым днём куклу посадили в кибитку и повезли на север. Вместе с другими воинами славного племени, потерявшего в ту ночь силу. Как говорят живущие на Юге китайцы: малое приходит, великое уходит. Ещё по земле мы ехали, но под землю лежал наш путь. И наши кони плакали, когда их резали лесные недомерки.

Мы ехали долго, в молчании, друг на друга не глядя. Потому что, когда ты побеждён и убит, слова не вернут тебе жизни и славы. Вот такая она, станция Правда.

20

– Головастик, мать твою, просыпайся!

Открываю глаза и вижу – Молодой Мафусаил, в тулупе, варежкой хлещет меня по морде, которая, что удивительно, вся заросла бородой. А лежу я вроде как в сугробе и ни хера моржового не соображаю – почему.

– Что за нах? Откуда снег?

– Весна, – отвечает Молодой Мафусаил. – Ты долго спал. Пойдём.

Куда там “пойдём”! Ноги слабые подгибаются, как щупальца у кальмара. Хотел встать – и тут же рухнул обратно на жопу.

– Не могу.

– Ложись в корзину.

Сам он стоял на широких лыжах, а рядом у него была плетёнка, большая, как сундук. В такую лося запихать можно, не то что главу сельского поселения, отощавшего после зимней спячки. Я туда залез, Молодой Мафусаил кинул сверху запасной тулуп и потащил плетёнку по снегу, пыхтя, но отвечая при этом на вопросы:

– Не, ты не умер, всё нормально. Это место такое.

– Сколько я… это… сны смотрел?

– Да не шибко. В августе ты залёг, сейчас март кончается.

Я даже застонал. Это ж полгода Кочерыжка без моего надзора крутила хвостом! Мне теперь её придётся убить в профилактических целях. Она ведь, к гадалке не ходи, давала Кончаловскому всё это время. Или, может быть, не давала? Я её до конца не пойму, в смысле верности брачным узам и мне лично. Небрежным тоном интересуюсь: как там моя, сильно ли обижается, что я пропустил ноябрьские и Новый год?

– Обижается. Дома дожидается, – прогудел Молодой Мафусаил, и я сразу представил, какая у нас будет горячая встреча с применением холодного оружия.

– Почему я не умер? – спрашиваю слабым голосом. – Спал зимой в летней одежде.

– Медведь спит. Ничего.

– У него природа такая, у медведя.

– А ты откуда знаешь, какая твоя природа? – ворчит Молодой Мафусаил.

– Вот знаю. Две ноги, два яйца, один хер, одна культя, кило мозгов. Которых недостаточно для понимания ситуации.

– Я про это тебе потом расскажу. А сейчас мы торопимся, ждут нас в деревне.

– Нет уж, давай сейчас. А то мне, знаешь, диковато Лазарем в твоих санках ехать. Ты, случайно, не Христос?

– Ни в каком разе. Просто я в таком сне раньше тебя бывал.

– Ну так валяй рассказывай. Не томи душу.

И он, как пишут в священных книгах, отверз уста. Длинная получилась история. Под неё мы как раз доехали до Бездорожной, непутёвой нашей деревеньки. Вижу, над школой флаг реет. Вот дела! Откуда взяли? Ни копья в бюджете, дров для школы купить не на что – какой уж там триколор! А бабы всегда жмотили свои тряпки, когда я их умолял соткать государственный символ.

Интересуюсь у Молодого Мафусаила: что за праздник у нас? Оказалось – выбора́. Да не замухрыжные, а президента всея Руси. И как оно? Да хреново! Что так? У него фамилия знаешь какая? Путин. Ёптить! Пропали мы. С нашими-то соседями за рекой, кто у нас за такую фамилию проголосует? Ноль процентов, ясен пень. А кому держать ответ, догадайтесь? Конечно, Головастику, который дрых в берлоге, как бурундук, и ни сном, ни духом, ни ухом, ни рылом не виноват. Но это у нас всегда без толку объяснять. Бери теперь в зубы протокол с позорным нулём голосов и чеши до района объясняться. Вон, за тобой на снегоходе приехал избирательный член из районной комиссии.

Стою перед грозным членом навытяжку и ясно читаю своё будущее в его глазах, отражающих мою взъерошенную опухшую личность. Вернётся он к себе, на рабочее место, и накатает телегу о том, что головастик сельского поселения Бездорожное керосинил всю зиму, не приходя в сознание, и пробухал, пьянь паровозная, результаты выборо́в! Ну, думаю, и хер с ними. Судьба такая. Существую для других, а если разлюбят – исчезну.

Тут ещё Ленин с безумными глазами подбегает и шепчет, дыша перегаром:

– Бандиты в Пудино ликуют. Праздник у них. А нам крышка!

Ответил ему значительно:

– Малое приходит, великое уходит.

Он, конечно, недопонял с перепугу. А времени объяснять не было – уходить пора. Ещё заглянуть к Кочерыжке и обнять её перед тем, как, надев жопой на флагшток, выставят меня перед районным избиркомом в назидание другим головастикам. Протокол нашей встречи напишу отдельно, а сейчас, пока не забыл, расскажу историю Молодого Мафусаила.

21

Ага, приготовьтесь, сейчас он вам навалит вагон и маленькую тележку всякой хрени. Меня лично давно уже бесит вся эта лапша про чудеса. Я, конечно, понимаю. Секс, наркотики, сказки – без них в деревне не прожить. Позеленеешь с тоски. А собственно, чем я хуже Шахерезады? Тоже могу рассказать. Той зимой, что Вовка в соседней деревне развлекался с Нинкой Шляпиной, было и у нас чудо. Соседский единственный петух подох. А куры продолжали нестись, как заводные. Фантастика, да? Ладно, не буду задираться. Слушайте дальше Головастик FM. С ним не так скучно.

22

Москва, четвёртый год первой пятилетки

Мальчика забыли на вокзале. У мальчика было имя. Но те, кто звали его по имени, внезапно исчезли. Их посадили в машину и куда-то увезли, обоих. Маму и папу. Папу и маму. Они только что купили билеты на поезд в далёкий и счастливый Ленинград.

Было лето, каникулы, Москва, очередь в Мавзолей. Площадь с тремя вокзалами, где папа обещал мальчику, что скоро они будут кататься на пароходе по реке Неве. Нет, папа говорил смешнее. На речном трамвайчике. После этих слов мальчик представил себе вишнёвый вагон, забавно прыгающий на волнах широкой серьёзной реки. Такие вишенки и в его родном городе со стуком катались по рельсам.

Да, у мальчика был родной город, носящий имя. Чьё? Кажется, Сталина. Наверное, это был Сталинград. Куда ещё мог ехать летом с родителями советский мальчик-пионер, если не из Сталинграда в Ленинград? Из Сталинабада в Ленинакан? Вряд ли, вряд ли…

Враг ли, враг ли народа был его папа? А мама? Когда на площади у вокзала их забрала чёрная машина, в голове у мальчика появилось столько вопросов, целая стая вопросов, как будто его внезапно бросили в пруд с лебедями. Вокруг, куда ни глянь, были изогнутые шеи вопросительных знаков. Почему так? Где они? Кто эти люди? Что делать? Стоять и ждать? Плакать или нет? Враг ли? Враг ли? Враг ли? Мальчик не был ни маленьким, ни глупым. Он умел бить в барабан и завязывать красный галстук. Он умел рисовать. Однажды, в день рождения Сталина, он нарисовал картину – башню с красной звездой. На обратной стороне листа он красивым почерком вывел самые лучшие слова поздравления, какие знал. Товарищ Сталин, писал он, какое счастье, что Вы родились! Какое счастье для меня, что я, простой советский мальчик, родился в тот же самый великий день, что и Вы! Мальчик побежал на почту, где купил марку – синий квадратик с белым дирижаблем, плывущим в высоком небе. Мальчик воображал, что дирижабль повезёт в Москву его письмо, повиснет над Кремлём, зацепится якорем за красную звезду на башне. Лётчик из кабины бросит верёвочную лестницу, по которой торопливо спустится почтальон в фуражке, с толстой сумкой на ремне, и быстрым шагом пойдёт к трибуне Мавзолея навстречу товарищу Сталину. Приложив руку к фуражке, почтальон сообщит: “Вам письмо от мальчика!” Сталин прочитает и обрадуется.

Наверное, всё так и было. Потому что в синий-синий новогодний день, когда на стёклах распустились морозные звёзды, мальчику принесли ответ. И не просто ответ, а горячий привет. И в придачу большую коробку, запечатанную сургучом. Мальчик сломал коричневую печать, ножиком расшатал маленькие гвоздики, державшие крышку. И, волнуясь, заглянул внутрь. Там, в клочьях белой ваты, лежал настоящий игрушечный поезд. Чёрный паровоз с красной звездой и прицепленным сзади тендером тащил один зелёный пассажирский и много-много-много коричневых товарных вагонов. Это был замечательный поезд, длинный, как жизнь, которую предстояло прожить мальчику.

Поезд ехал по столу, накрытому белой скатертью, по старому паркету в коридоре, по ступеням холодной лестницы в подъезде, по скрипучему снегу во дворе. Ехал и стучал, ехал и стучал. Мальчику самому хотелось стать игрушечным, чтобы попасть в пассажиры этого чудесного советского поезда.

Его мечта сбылась на площади с тремя вокзалами, когда чёрная машина увезла тех, кто знал его имя. Вопросы мучали мальчика, как гадкие злые лебеди, автомобильная карусель кружилась на площади, ноги дрожали и подгибались. Он облизывал губы и шептал: вернитесь, вернитесь… Через какое-то неизвестное время среди разноцветных машин та самая – чёрная – мелькнула и проползла, как муха по винограду. Мальчик замахал рукой, как, наверное, Робинзон махал парусу на горизонте. С последней надеждой.

Машина заметила мальчика, подмигнула ему боковым фонарём, снизила скорость и остановилась у обочины. Задняя дверь открылась, мужской голос спросил:

– Где родители?

– Не знаю.

– А. Тогда залезай.

Он радостно прыгнул на сидение. Дверь захлопнулась. Машина рванула с места и скоро привезла мальчика к железным воротам, у которых стоял человек с ружьём. За воротами была станция и много-много-много коричневых вагонов цвета эскимо, которое папа обещал купить в Ленинграде, когда они поедут кататься по широкой серьёзной Неве на речном трамвайчике.

Мальчик думал, что мама и папа ждут его в вагоне. Но там были незнакомые молчаливые люди да ещё сено на полу. Когда закрылась и эта дверь, не стало ничего. В темноте мальчик услышал, как заскрипели колёса. Поезд тронулся. Он ехал и стучал, ехал и стучал.

Сидя у деревянной стены на охапке соломы, мальчик тихо ждал, когда другой мальчик, которому товарищ Сталин отправил в подарок этот замечательный поезд, откроет коробку и впустит в вагончики свет.

Но это случится не скоро: мальчик знал, что посылку доставят только под Новый год. А пока надо терпеть скуку, голод и темноту. Хотя она, темнота, оказалась не такой уж страшной. Иногда темнота протягивала мальчику ломоть хлеба, кусок сахара, кружку воды. Бывало, что темнота обнимала мальчика рукой, и тогда не трудно было представить, что это папа или мама. Темнота плакала и пела, даже молилась иногда. Но чаще всего она молчала, незаметно для мальчика стирая из его памяти имена, лица и всё остальное.

Коробку открыли, когда Новый год ещё не наступил. Но было уже холодно, особенно в летней одежде. Из серого воздуха возникали злые хлопья снега. Мальчика и всех остальных посадили на корабль: рыжую баржу, похожую на состарившийся, больной водянкой речной трамвайчик.

В трюме баржи темнота вела себя по-другому. Она больше не пела и не давала мальчику хлеба. Он подумал, что темнота, должно быть, умерла и протухла, оттого так нехорошо пахнет со всех сторон.

Когда вонь стала невыносимой, как будто прямо в рот пихают дохлую крысу, сверху открылся люк, и на головы людей в трюме повалил снег. Мальчик и все остальные поднялись на палубу, где человек с наганом что-то громко читал по бумажке. “Граждане спецпоселенцы!” – обращался к ним человек. Но мальчик не слушал, потому что увидел остров посреди реки. Может быть, река не была такой серьёзной и широкой, как Нева, зато остров был, мальчик это сразу понял, необитаемый. И значит, его ждало приключение.

Он не ошибся. Робинзонов, которые остались живы после плавания в трюме, выпустили на остров. Сначала все сидели на берегу, глядя, как удаляется баржа. Но быстро замёрзли и разбрелись по острову в поисках сухого места. Такого не нашлось. Огня тоже не было. Всё, что оставили мальчику и остальным люди с ружьями, – это несколько мешков муки, которые вскоре намокли.

Мальчик видел, как робинзоны, оттолкнув его в сторону, рвут холстину мешков и руками запихивают в рот липкое и серое, в которое превратилась мука. Потом он увидел, как робинзоны бегут к воде, чтобы пить, и серое лезет обратно у них изо рта. Мальчик нашёл в лесу гриб, съел его и переночевал в дупле дерева, где было не так холодно.

На другой день он заметил, что многие робинзоны лежат на берегу лицами в волнах. Он вернулся в лес, к своему дереву, по дороге нашёл шишку и съел её целиком. Он ел снег, твёрдые красные ягоды, замёрзшую на деревьях смолу. А когда вернулся однажды к месту высадки на остров, обнаружил, что живые впиваются в мёртвых зубами. Мальчику совсем не хотелось есть сырых мертвецов и не хотелось видеть, как это делают другие.

Он отвернулся и стал разглядывать тёплые человеческие огоньки на далёком берегу. Там кто-то жил. Надо было придумать – как пересечь этот ледяной поток? Надо было найти – на чём? Живя в родном городе, мальчик, как ни странно, не успел научиться плавать. Если бы он решился плыть, то наверняка утонул бы, как и другие отчаянные робинзоны, которые с криком бросались в воду и быстро-быстро шли ко дну.

Мальчик подумал: мёртвых нельзя есть. Но кто сказал, что на них нельзя переправиться через реку? Если мёртвый спасёт живого, это будет очень хорошо. Товарищ Сталин, окажись он сейчас на острове, наверняка сказал бы мальчику: иди на берег, выбирай любого и плыви! Может быть, даже пошёл вместе с ним к реке и помог столкнуть в воду длинного худого старика, у которого было так мало мяса, что хищные робинзоны погрызли его немного и бросили. И, конечно, помахал бы с берега рукой на прощанье: доброго пути, мальчик, интересная жизнь в советской стране ждёт тебя!

Он лежал на животе старика, держась одной рукой за выпирающие ребра, а другой грёб к берегу, на котором светились человеческие домики. Старик был очень удобным плавсредством, потому что почти ничего не весил, представляя собой обтянутый кожей скелет с небольшим остатком внутренностей. Мальчик заметил, что они со стариком, пока плывут, делают доброе дело. Через дырки из старика вываливались белые червячки, очень вкусные для рыбок и рыбищ, проживающих под водой.

Они возникали на поверхности внезапно, как чёрные машины на привокзальной площади, заглатывали беспомощных червячков и уходили в глубину. Мальчик наблюдал их зубастые пасти, но ему было ничуть не страшно, как будто, пересекая реку, он сдавал последнюю норму ГТО, после которой человеку можно всё. Он засунул руку старику под рёбра, выудил червяка и положил его в рот. Послушал, как тот извивается между щеками, словно второй язык. Потом сглотнул и даже не поморщился.

Тут и берег приблизился с тёплыми огоньками. И раздался крик женщины: “Людоед плывет!” Мальчик подумал, что сейчас его накажут за то, что он съел старика. И приготовился дать честное пионерское, что это не он. Но женщина, рассмотрев его, ни о чём не спросила, а просто накинула ему на плечи толстый платок. Отвела в баню, где жили две больные чахоткой маленькие женщины, сёстры из далёких краев. Язык у них был птичий, голоса канареечные. Они дали мальчику сладкого кипятка – погреться, насыпали крошек серого хлеба – поклевать.

А потом ему отвалили царский сон – в тёплом углу на лавке. Мальчик лёг и сразу провалился в глубокий колодец, где смерть его заждалась, удивляясь: как это он так вцепился в ледяную корку жизни? Но мальчик заснул слишком глубоко. Он пробил последнее дно и полетел дальше, в запредельное, куда не имела доступа глупая деревенская смерть. Разозлившись, она вылезла из колодца и забрала сестру поменьше да послабее, немного подумала – и забрала вторую тоже.

Так мальчик выменял новую жизнь на две старых. Утром хозяйка нашла на полу холодных сестёр. Как птички они лежали. Мальчик крепко спал на лавке, под иконой, на которую смотреть можно только через тёртый калач, испечённый в четверг на Страстной неделе. Поэтому икона целый год занавешена красной тряпицей.

Ни в тот день, ни назавтра мальчик не проснулся. Был тёплый и туманил дыханием стекло, но очухать себя не давал. Спал зиму, лето, первую пятилетку, вторую и даже третью, когда началась война.

В пост хозяйка мазала ему губы медовой водой и берёзовым соком, в мясоед давала куриной крови.

С годами спящий мужал, в положенное время вылезла борода, которую никто не осмеливался тронуть бритвой.

Когда хозяйка заболела и почувствовала, что верёвочка её жизни укоротилась до последней ниточки, она решила женить мальчика на косоглазой, придурковатой, но доброй девке, у которой никого не было на свете. Свадьбу играли прямо в бане. Невеста надела на палец жениху и себе самой железные кольца.

Он проснулся через много лет, укрытый бородой, как одеялом. Во дворе играли его дети. Жена принесла чистую рубашку и газету, где имя Сталина не упоминалось совсем.

Ни одна душа больше не звала его Людоедом. У него появилось новое имя – Молодой Мафусаил.

23

Бездорожная. Алфавит

Осень. Промозгло. Капли стучат по крыше. Сидят на кухне Трактор и Седьмой. Спорят, что падает с неба – буквы или слова.

– Ты выдь на крыльцо, сам увидишь, – говорит Трактор. – Капли-сопли, всё одно слово – дождь.

– Звуки-то разные, – возражает Седьмой. – На дорогу падает Чмок или Чам, на железо Цочь-цочь, на поленницу – Кап. Какое же это одно слово?

– А ты поди по деревне да заставь их сказать “дождь” да послушай. У одного каша во рту, другой пьяный, третий без зубов, четвёртый заика, пятый из Питера сосланный, шестой немой, седьмой – дубина!

– Хватит-хватит!

– Каждый по-другому скажет…

– Всё равно ты не прав, Трактор! Буквы падают, а мы их ловим за щеку, как бурундуки.

– Дурак ты, Сёма! Капли все одинаковые, и снежинки тоже.

– Сам ты такой! Вот книжка. Читать умеешь? Смотри, что умные люди пишут: каждая снежинка ин-ди-ви-дуальна.

– То-то и оно, что ты в первом классе букварь пропил, буратина. Снежинок миллион, а букв сколько? Тридцать три, нах!

– Кого тридцать три, пенёк! Ты что думаешь, у каждого землянина во рту русский язык, да? Знаешь, сколько языков болтается по миру?

– Вот ты и попался, Сёмочка, – радуется Трактор. – Ты ж в мир не веришь…

– Не верю, но смеюсь. Мир – это анекдот, который мы ежедневно рассказываем богу. Он придумывает новые языки, чтобы не надоело слушать.

– Вот ты мне уже надоел, балабол…

Спорят. Ругаются. Вечереет. Холодает. Затихает барабан дождя. Беззвучный начинается снегопад. Белеет чёрная земля. Кто-то пишет историю мира наоборот. К чёрту подробности, прилагательные, отвратительные существительные, несущественные лица, даты и факты. Белый лист – это зеркало мира. Снег валит густо, в мире становится пусто. А бутыль ещё полна.

– Хршо, – говорит Трактор, глядя в окно. – Бло. Мирн душе.

– Луч ше жирн атушэ, чемир на дъше, – дразнится Седьмой.

– Цок чам цочь-цочь, – отвечает Трактор, показывая язык.

– Цам-чам кап шлёп чочан-чочан. Тукуфх ток щих, чаомк ош их.

– Терп оуууу а. Тии гроч хиин. Ньийролллксттхтх убафи киелел.

– Нембо!

– Сгн фай, о мали тотти. Уирексхъ зои к лпр. И?

– Уигрн оожэ а плп исти клиярт десно дьянки.

– Нуаес либгза хо четту дес трой ю?

– Загибнюс.

– Тай ли, ебе невер. Корсто бохчиш. Атрыкаль кендима столп мрачный.

– Хатто край, хатто мир. Ток ты котой читадуше?

– Актож. Хама бохнибох. Диа жи наир имка прази.

– Изби летти гры оглоб. Подстолья иссо мрачный столп.

– Съглас стобою, Трактор. Склада не треба дъша и сила, – кивает Седьмой. – Умный ты мъж, хоть и железна голова.

– Ха-ха-ха! – смеётся Трактор, и в глазах его зажигается красный огонёк, означающий, что пора досвиданькаться, шапку искать, валить от греха подальше.

Седьмой накидывает ватник, двигает валенки за дверь. Идёт по горло в снегу, радуется, что метель воет сильно и не даёт услышать, как заводится Трактор.

Часть последняя

Если мёртвый приходит к живым —

он приходит с улыбкой,

Мёртвый может быть добрым —

даже добрее живых.

Триций Апинат

24

Где-то, вне времени

Пустые глаза, открытые рты, скрюченные руки, истлевшие одежды, кожа землистого цвета; мужчины, женщины, дети, умершие в страхе и страдании, в пламени и воде, убитые газом, свинцом, острой сталью и небесным металлом невероятной силы; погибшие от болезней, которые сжимают грудь, вспучивают живот, выжигают мозг, сушат кровь, съедают кости, наполняют тело болью, заставляя звать смерть, как спасение. Мёртвые лежат в сером безвидном месте, тесно, как спёкшаяся глина, как картофелины в мешках; их лица, лишённые жизни, остры, как края плоских железных предметов; тьмы и тьмы тел, которые уже перешли в царство вещей, но пока не достигли бесконечной страны забвения; смерть многоступенчата, как жертвенная пирамида ацтеков; сущности нижних ярусов пожирают имена и души, на вершине тот, кто питается безымянным. Взгляд спящего проникает сквозь холод и темноту, скользит вдоль основания пирамиды, видит женское тело, стиснутое миллионами окружающих смертей. Как можно разглядеть песчинку в пустыне? – удивляется спящий. В ответ женщина открывает глаза и шепчет:

– Я живая. Забери меня отсюда!

25

Москва. Кризис

Меня зовут Adam Maria. Можно просто Адам. Или просто Мария. Я так давно варюсь в великом и могучем, что легко делаю русские шутки. Рецепт прост. Назовите женщину мужским именем (Лев Маргаритыч), а мужчину – женским, и все будут долго смеяться. Как тот молодой писатель в кооперативном туалете на Пушкинской площади в начале девяностых годов. Мы нюхали кокаин из одной мыльницы, он спросил, как меня зовут, я ответил: просто Мария. Писатель от хохота чуть не расквасил нос об умывальник.

На самом деле я здесь по любви. Приехал двадцать лет назад и заторчал, увидев страну без правил, где всё позволено и на каждом шагу счастливые люди. Только это тайна. Тс-с! Они в этом не признаётся. Русские очень застенчивы и скрытны насчёт детского состояния их ума. До начала мирового кризиса в Москве было прекрасно. Просто zajebiste. Я продавал статьи в польские и немецкие газеты, продавал шутки опустившимся кавээнщикам, держал музыкальный киоск на Винзаводе. Отличное было время. Я даже написал книгу о своих дедушковатых кузенах, которые окончили дни, врачуя и учительствуя в сибирской ссылке в XIX веке. Странная была карма у моих предков – сначала немного пострелять в русских солдат, а потом, всю оставшуюся жизнь, лечить в Сибири язвы и лихорадки, учить математике и французскому. Они были огромные свободолюбивые оригиналы. А какие письма они посылали в Варшаву из-за Урала!

Я замечательно проводил время, общаясь с воинственными духами дружинников Мерославского и добрыми демонами растафарианского пантеона. Как вдруг наступил две тысячи очередной год, и – pìzda. В польском ударение падает на первый слог, но сути дела это не меняет. Кризис взялся из ниоткуда, как шаровая молния из розетки. Бизнес накрылся. Жировые отложения растаяли. Русская жена любит значительно меньше, чем раньше. Дочь спрашивает, почему мы не собираемся на Бали этой зимой? Книга закончена, но никому не нужна. Я выложил текст в интернет. Кто мог подумать, что на него клюнет отец Роман? Этот удивительный отросток древа жизни.

26

Дело было вечером, делать было нечего. Только курить бамбук в полном тумане жизненных перспектив. Как вдруг прилетает мэйл из Львова: некий священник, Роман Скороговорко, видит сны о Сибири и разыскивает компаньона для путешествия. Цель поездки: открытие праха блаженных монашек, замученных НКВД. Требуется человек, отважный и трезвый, владеющий пером и лопатой, согласный на небольшой гонорар.

Я загуглил: кто есть пан? Оказалось, что настоятель униатской церкви в Галиции. Духовидец. Член общества экзорцистов. Коллекционер святых мощей. В общем, некто из Средневековья. Мой абсолютный антипод. Я с детства был воспитан в таком духе, что религия – это смешно. Но, даже смеха ради, никогда, никто из нашей семьи не ездил в Ченстохов. Мой дедушка, знаменитый сексопатолог, коллекционировал пикантные истории о нарушении целибата. Рассказывал анекдоты о том, как занимался сублимацией епископ Войтыла. Рисовал антиклерикальные шаржи, которые висели у него в кабинете, о чём некоторые импотенты доносили Службе безопасности. Нет, дедушка не одобрил бы идеи записаться в пилигримы. Однако у господина фанатика, отца Романа, водились деньги, благословлённые тем самым Войтылой на розыск мощей, сгинувших в мясорубке Гулага. Поехать на Восток за счёт Святого престола было ужасно заманчиво.

Пан Скороговорко прибыл в Москву. Мы встретились – поговорили. Он прочёл мне целую лекцию о том, как после Второй мировой Сталин преследовал униатскую церковь. Униаты, если я правильно запомнил, это православные, которые признают власть римского Папы. С точки зрения Сталина – шпионская сеть. Тираны относятся к подобным вещам серьёзно. Всякое зарубежное финансирование разжигает их паранойю. Вождь распорядился перевербовать чужих агентов. Греко-католикам объяснили: или подчиняетесь московскому патриарху – он наш проверенный товарищ – или едете в лагеря. Тех, кто не покорились воле Великого и Усатого, и продолжали собираться на свои униатские молитвы в местах отдалённых, – всех до одного арестовали и отправили в места ещё более отдалённые, в Сибирь. А чего они ждали?

Отец Роман ответил, что ничего не ждали. С момента прихода Красной армии на Западную Украину они только молились и терпели. Сначала на родине, потом в ссылке, где им были совсем не рады. Крестьяне Нарымского края отказывались пускать пришельцев в свои дома, и те вынуждены были жить в землянках, на сеновалах, в хлеву вместе со скотом. Кроме того, их заставляли каждую неделю являться в комендатуру к этим ужасным чекистам. Наверное, это был кошмар, сказал о. Роман, признавшись, что сам когда-то проходил собеседование в первом отделе Одесской семинарии.

Слушая его рассказ, я подумал, что импотенция товарищей из Политбюро ПОРП, о которой знали только они и мой дедушка, надёжно защищала нашу семью от проникновения органов безопасности. У меня была счастливая диссидентская юность, сколько угодно антисоветской литературы и возможность участвовать в психоделическом семинаре Станислава Лема. Там, конечно, тоже были доносчики, но штука в том, что под кислотой даже стукач становится человеком. Впрочем, это к делу не относится.

А дело заключалось в том, что несколько лет тому назад папа Иоанн Павел II посмертно вознаградил репрессированных монахинь, сестёр Олимпию и Лаврентию, за молитвенный подвиг и ангельское смирение причислив их к лику блаженства. Сёстры умерли от туберкулёза в глухой сибирской деревне в пятьдесят первом году. Интересно, почему папа вспомнил только этих двоих? Другие непокорные униаты тоже хлебнули горя под комендатурой. О.Роман признался, что никогда не позволял себе рефлексировать волю понтифика. ОК! Я тоже не буду ломать голову. Когда имеешь дело со спецслужбами и религиозными организациями – искать логику бесполезно.

Последнее, о чём я спросил, – это почему он обратился ко мне? В ответ пан Скороговорко напустил мистического тумана, сказав, что некоторые вещи трудно объяснить вот так сразу. И предположил, что я всё пойму, когда мы окажемся там. Если, конечно, меня устраивают условия договора.

Альтернатив не просматривалось. Мы ударили по рукам и отправились в магазин примерять москитные маски для экстремалов.

Через месяц я оказался в самолёте авиакомпании “Сибирь”. Потом в жуткой гостинице, где по коридору бродили кривоногие проститутки в спортивных костюмах, а отец Роман кричал во сне, как будто смотрел финал ЧМ по футболу.

27

“Вы поедете на бал?”, – спросили у него. Он ответил “да” и взошёл на крыльцо дома с колоннами, где гостей встречала высокая и молодая, черноглазая и немного раскосая краля в мужском пальто. Кого она целовала, те сразу увядали.

Взглянув на него, хозяйка произнесла с надменной улыбкой: ещё не время. Слуга в белом провожает гостей сквозь анфиладу комнат в огромную залу, где над входом идёт дождь, а в дальнем углу светит ясная луна.

Там припаркованы экипажи. Он узнаёт мерседес принцессы Ди и авто Фердинанда. Погладил золотую лошадку, у которой над хвостом рукоположен номерной знак с циферками из драгоценных камней. Играет музыка, сладкая смесь вальса и чёрного блюза. Мужчина лет тридцати пяти внезапно обнял его и прошептал: дякую за вашу заботу о моём теле! Он испугался, оттолкнул незнакомца, протиснулся между танцующих пар к дальней стене, где на грубой, не подходящей к богатому интерьеру скамье сидит маленькая женщина. Она закашлялась, он протягивает ей белый платок, женщина прижимает платок к губам.

Где-то он видел её лицо. Может быть, они вместе ехали в поезде на Восток? Вши копошились под ватником. Серые вокзалы кишели людьми. Пассажиры торопились, бежали по лужам за кипятком, боялись опоздать, потому что неизвестность, в которую шёл поезд, была всё-таки лучше, чем эта безнадёжно грязная станция с фигурами тёмными, одетыми в чужое тряпьё. На платке, который вернула ему женщина, осталось красное пятно. Она сказала:

– Видишь кровь? Я живая. Забери меня отсюда.

– Как тебя найти?

– Я не помню название места, где закопали нас с сестрой. Но ты найдёшь его, следуя за нашими именами.

Слуга в белом встал между ними и произнёс:

– Вам пора.

28

Коровино. Накануне конца света

В начале было слово. И было оно – корова. Она лежала на пути нашего автобуса, “икаруса” времён холодной войны, не давая дороги. Водитель долго гудел, но всё без толку. Пришлось объехать ленивое животное, чтобы прорваться к вокзалу. Это напоминало Индию, ещё одну страну безусловного счастья.

Мы забрали из автобуса багаж. О.Роман экипировал нас огромными рюкзаками и куртками известной фирмы, чья реклама, нахваливая прочность товара, оптимистично гарантирует, что вещи переживут не только кругосветное путешествие, но и самого путешественника.

На груди моей висела камера Mark II, купленная отцом Романом, который собирается сделать из нашей поездки большой пиар. Я должен фиксировать, по возможности, каждый шаг моего спутника. Потому что всё в его жизни наполнено смыслом. Не то что у меня.

Выйдя из автобуса, он развернул карту и поднес её к лицу с таким видом, словно собирался в неё заплакать. На самом деле он просто близорук. Я включил видеозапись и спросил, как мы заранее условились, по-польски:

– Dlaczego mapa, pan Roman? Rada jest rzut beretem.

– Czy na pewno?

– Patrz! Tutaj jest![10] – я указал ему под ноги.

В огромной луже отражалось серое кирпичное здание с трёхцветным флагом на крыше и большое лицо Романа, похожее на грустный смайлик. Мне удалось сделать отличный кадр зазеркального мира, где плыли в голубом небе молочные облака и привокзальный бомж подступал к нам с братскими объятиями. Надеялся, что от него откупятся, но не на таких напал. Через несколько минут мы уже входили в кабинет главы районной администрации, толстяка с унылым и злобным взглядом. Та самая власть, что не даёт русским почувствовать своё счастье. Я сунул ему под нос пачку писем – из МИДа, Патриархии и Министерства культуры. Он читал, шевеля губами, а я рассматривал логово провинциального бюрократа. На стенах висело стеклянное оружие с алкоголем внутри. Бутылки с кораблями. Портреты Путина. Мы сидели в кожаных креслах. Когда хозяин кабинета поднял от писем взгляд, я сказал:

– Мы бы хотели как можно быстрее отправиться в деревню, – заглянул в блокнот. – Бездорожная. Хорошо бы, если сегодня.

– Деревни больше нет.

– Что-то случилось?

– Её ликвидировали.

– Как?

– Секвестр бюджета.

Я пожал плечами, развёл руками и посмотрел на о. Романа, который откашлялся и с чисто католической интонацией, соединяющей мольбу и угрозу, произнёс:

– Мы должны быть там.

– Хотите, езжайте, – кивнул хозяин. – Я выделю человека, – он ткнул в кнопку громкой связи.

– Слушаю, – раздался голос секретарши.

– Ну и что?

– Он здесь.

– Впусти.

Отворилась дверь, вошёл и остановился на пороге рыжебородый мужичок в зелёном головном платке, в камуфляжном костюме. Но почему-то босой – без обуви и носков. Он пошевелил пальцами ног и засмеялся:

– У тебя корова перед входом насрала…

Опять корова! Я незаметно включил диктофон. До сих пор иногда слушаю эту запись и наслаждаюсь:

Мужичок: Сказали “всё бросай – беги сюда”. Побежал и вот – напоролся на мину. Слышь, как теперь душисто в приёмной? Зинка там грустит, шанель нюхает. А дорожка твоя ковровая, извини – тово, на церемонию “Оскара” уже не годится. Ой, да у тебя люди! Что ж ты не предупредил…

Начальник: Вот и познакомься, Владимир. Это наши гости. Отец Роман и Адам… э-э… Мария.

Мужичок: Какая Мария?

Адам: Это я.

Мужичок: Ну, здравствуй, Маша, я – Дубровский.

Начальник: Кончай трепать! Твоё дело – отвезти их в деревню.

Мужичок: Головастиком меня зовите. (внезапно кричит) Я убью тебя, лодочник! (в нашу сторону) Вы не пугайтесь, паны, мы с ней близкие друзья. У нас така любовь, така любовь, что ничего нам не надо – ни денег, ни свободы слова. Только бензин. Позвони в гараж, Два Аппендицита, а? Пусть заправят меня.

Начальник: Чеки привезёшь – получишь деньги.

Мужичок: Чеки, значит. А эти чехи на бумажке полетят туда-обратно?

Начальник: Они поляки.

Мужичок: Ладно. Пошли, чешско-стругацкая республика!

Роман (с ужасом): On jest szalony![11]

конец записи

29

На том берегу

Я люблю словесные славянские игры. В Польше “урода” значит “красота”. В Чехии вы заказываете “салат с окурками”, и вам приносят огурцы. Там же: заход – это запад, а выход – туалет. Как будто наши предки из вредности взяли одинаковые слова для разных вещей. Но вот что интересно, “рай” (тот, который парадиз) во всех славянских наречиях звучит одинаково – рай. Административное тело России – от Калининграда до Владивостока – состоит из райцентров. Потому что Россия – это рай, где центр везде.

Западный берег Оби считается цивилизованным. Здесь есть власть, супермаркет, бензоколонка и вытрезвитель. На другом берегу живёт низкая плотность населения. В основном безработные, у которых нет денег, чтобы платить обскому Харону за переправу. Паром, тем не менее, ходит и кого-то возит взад и вперёд. Причал находится в семи километрах от районного центра. Пока мы ехали туда на старом советском джипе “Нива” с тремя дверями, я задумался: почему в России только одно место честно назвали Бездорожное? Потом сочинил шутку “в джипе мира” и смирился с дикими скачками машины по обрывкам воспоминаний о грунтовой дороге.

На пароме, немного придя в себя, о. Роман спросил у Головастика, что случилось с деревней.

– Бог дал, бог взял, – ответил тот. – А вы что, шпионы?

Мы с отцом Романом отрицательно покачали головами.

– Это хорошо, – сказал Головастик. – Надо вас с братом познакомить. Он тоже из Польши. Сейчас тут, в монастыре, на волоке, скрывается от Интерпола.

– Ваш брат?

– Януш. Оружие продавал африканским повстанцам. Теперь вот заделался монахом.

– Родной брат?

– Ну да. Все люди – братья.

Буксир рассекал волны. Мы наслаждались речным воздухом. Вдруг Головастик с треском ударил себя в лоб. Только сейчас я заметил, что он носит искусственную руку в чёрной перчатке. Удар протеза по черепу привлёк внимание. Кто-то из пассажиров спросил: что случилось? Головастик отвечал: два переодетых польских жандарма едут в монастырь с ордером на арест брата Януша. Но никогда бы они не узнали, где Януш прячется, если бы не его, Головастика, длинный язык, выболтавший тайну. Похоже, ему нравится любая версия нашего путешествия, кроме правдивой. Он не может поверить, что мы явились сюда ради каких-то могил на заброшенном сельском кладбище. Все, кто был на борту, стали обсуждать брехню про монаха. Мнения разделились. Романтики хотели предупредить его и даже спрятать от властей. Партия законопослушных граждан предлагала “господам офицерам” свою подмогу в задержании преступника.

– Для чего вы устроили этот театр? – спросил отец Роман.

– А что? – удивился Головастик. – Плыть-то скучно.

– Не надо веселиться! – сказал о. Роман назидательным тоном. – Здесь была трагедия. Люди раздетые, голодные, больные, не говорят по-русски. Им объявляют: вы ссыльные, живите на голой земле зимой. Без денег, врача и костёла. Они лежат. Является НКВД, приказывает идти в лес работать. Как? Нет обуви на ногах! Слабыми руками таскать деревья?

Паром упёрся в берег. Пассажиры упаковывались в машины. Мы вползли на заднее сидение нашей “Нивы”, как в нору, низко голову наклонив.

– Человеческая трагедия, говоришь? – повернулся к отцу Роману Головастик. – А вот поехали сейчас – людей покажу.

– Каких?

– Счастливых. Знаешь сказку? Жили-были дед да баба. Кстати, она и правда жила у самого моря. Только не синего, а Жёлтого. В городе Порт-Артур. В смысле, раньше он был Порт-Артур, пока его не забрали японцы…

30

Запад и восток

Короче, отвёз я гражданина попа с его подельником к бабе Зое и деду Дмитро. Когда мы приехали, дед налаживал свой любимый радиоприёмник “Волна”. Мог бы не говорить. Он каждый день этим занимается. Всё остальное в доме налажено, как Биг-Бен. Даже в сортире на огороде есть резиновая груша, плюющая “Шипром”. Всё для бабы Зои, королевишны. Пока сидит баба Зоя на фарфоровом толчке с газеткой, её старый глухарь ходит вокруг будочки и курлыкает. Или в доме приёмник налаживает. Обоим восемьдесят с гаком. Аж завидно.

– Здорово, дидо! – кричу на повышенных децибелах. – Где твоя зазноба?

– Да хрен её знает, – говорит Дмитро. – Отпевать ушла.

Баба Зоя – беспоповка. Умудрилась через все лагеря протащить рукописную книгу, раскольничий песенник. Она тут для местных староверов вроде Аллы Пугачёвой. Голос – правда – сильный, я слышал. Как затянет – мурашки по спине. Если праздник, или умрёт кто, без неё не обходятся.

– Гостей привёз! – Кричу.

– А нахрена?

– Интересуются. Расскажи им про свой хэппи-энд.

– Чего?

– Как с женой познакомился.

– Нормально. В лагере.

Вижу – стесняется человек. Помог ему чайник поставить. Лимон из машины притащил. Сели за стол. Поп надутый, типа ждут великие дела. Дед насупленный, губы жуёт. Адам, который Мария, прицелился в него камерой. Сидим ждём, когда вылетит птичка.

– Ну так, – бормочет дед. – Восемнадцать лет отроду арестовали меня за поджог школы. Засудили тройкой. Приговорили, чтобы я в Нарымском крае четыре пятилетки лес валил. Но столько не вышло. Отсидел меньше десятки.

И замолчал.

– Всё? – спрашиваю. – Доклад закончен?

– Ну.

– Браво! – говорю. – В двадцать секунд уложился. Десять лет прошло, мы даже не заметили. Просто, – говорю, – машина времени. Ты, – говорю, – великий сказочник. Слушал бы тебя и слушал.

– Скажите, – вдруг оживился поп, – где это было, в Галиции?

– Да местечко одно, близко Добромылю.

– Добромыль, – взволнованно говорит поп. – То самое место, где арестовали сестру Олимпию. Там была последняя община святого Иосифа. Вы знали?

– Не знал, – отвечает дед.

Ушёл в глухую несознанку, как в открытый космос. Вспомнил молодость. Или камеры напугался. Мне-то рассказывал во всех деталях, как на выездном заседании тройки тыкал трясущимся указательным в окно, за которым стояла целая и невредимая школа. “Граждане судьи, – кричал, – шо же я подпалил?!” Страшно ему было тогда, что всем чихать на его судьбу, потому что велено гнать план по бандеровцам. Тут, слава Украине, нарисовалась баба Зоя, боевая подруга. Вошла и говорит:

– То-то я гадала, к чему медведь снился? А оно вот что! Начальство приехало. Ну-ка, Димка, не дрожи.

Взяла мужа за руку, и того в момент отпустило, даже порозовел, как цветочек аленький. Все вскочили: что вы! что вы! мы дружелюбные странники, никакие не начальники! Она умеет так сделать, что перед ней сразу хочется рвать на груди рубаху: мол, ни в чём не виноват.

– Сама вижу, какие вы тут сидите, важные, – говорит Зоя. – Димку мучаете. А у него давление. Ты, Головастик, хоть бы раз подумал, что другие люди – не клоуны на арене цирка.

Объясняю ей свой замысел. Говорю: святой отец захандрил на пароме от того, что едет в мёртвый край, где сплошная мука и никакого оптимизма. Прошу рассказать ему, что в Сибири люди тоже испытывают на себе счастье.

– О чём рассказывать? – вредничает Зоя. – Как танцевала ночью голая на клопах? Тоже мне счастье!

– Почему, извините, голая? – спрашивает Адам, который Мария, у которого отвисла челюсть.

– А вся наша одежда была – штаны и ватник. За ночь их надо было высушить на печке. Потому что смерть, если зимой наденешь на работу мокрое. Ложились голые, но заснуть не могли – чесались. И вот кто-то придумал давить клопов пятками. Называлось “пойти на танцы”. Вытаскивали во двор одеяла и прыгали всем бараком в чём мать родила. При луне. Иногда нападал такой хохот! Даже какое-то было облегчение. Прыгаем и смеёмся. Местные нас боялись. Они тут все, чалдоны, не в обиду тебе, Головастик, – квёлые. Как во сне живут. И больше всего на свете любят небылицы. Сочиняли, например, что мы ведьмы. Дескать, нас, голых, мороз не берёт. А как же не берёт, если треть барака померло?

Тут заорало радио. Дмитро воспользовался, что на него не смотрят, уполз к своей игрушке, серфингист коротковолновый. Поп из-за стола поднялся, благослови, говорит, вас бог, а нам пора. И на меня смотрит не по-доброму, как будто я Джордано Бруно, которого он сейчас обольёт бензином в доказательство того, что земля плоская.

Обидно, когда люди такие вредные. Особенно старики. Ведь у них, если посмотреть глазами независимого историка, любовь на всю жизнь случилась из-за этой дуры, советской власти. Как бы они иначе встретились? Дмитро услали в Сибирь из-подо Львова. А Зою взяли в Порт-Артуре как японскую шпионку. Когда ей зачитали приговор (пятнадцать лет), она решила, что, хоть и грех, но удавится в камере на решётке. Только ночью задремала немного и увидела картину: соль падает с неба на дорогу, и голос приказывает: иди и собирай, а там, где лежит последняя крупинка, – будет радость. Сама мне рассказывала, что этот сон не раз её бодрил в лагерях.

Дмитро – тот никаких снов не видел, никогда. Он просто, как встретил на станции Тайга черноглазую девчонку с чайником кипятка, мгновенно перестал бояться жизни и смерти. По-русски он почти не говорил, только на своей певучей мове. Наше наречие ему резало ухо, как псиный лай. Ясно, почему. В уголовном вагоне разве другую музыку услышишь? А тут Зоя, магнит небесный. Их так и везли, с какого-то момента, параллельным курсом. Он селезёнкой чувствовал – ближе она к нему или дальше. Если удалялась, то сразу начинал дрожать.

Живут они вместе с 53-го года. Детей почему-то не сумели родить, но им и не надо. Они так слеплены друг с другом, что никакой спиногрыз между ними не всунется. Когда Зоя рядом, Дмитро – орёл. Когда нет её, занимается рукоблудием с неодушевлёнными предметами. Чинит, настраивает, а сам ждёт, что она вернётся и в макушку поцелует. Не знаю, как у них насчёт чего другого, но не исключено. Дед Герой свистел, что даже у мёртвых бывает сексуальная жизнь.

С одной стороны, жаль, что поляки не услышали режиссёрской версии этой истории. А с другой стороны, наплевать. Пусть и дальше думают, что земля плоская.

31

В дебрях Коровинского района

Мы оказались в пустоте. В заднице без конца и края. В сказочных местах, где поперёк дороги можно три года спать богатырским сном, и никто не побеспокоит. Отец Роман в депрессии, шуршит картой, пытаясь определить наше местоположение. Напрасно тратит время. Карты в России рисуют для воображаемого противника. Глядя на Головастика, я вспоминаю Ивана Сусанина, который тоже был гидом у польских туристов. Если мы придём не туда, то поддержим старую традицию. Но, скорее всего, мы вообще никуда не придём, потому что закончился бензин.

Головастик роется в багажнике, выбрасывая на дорогу странные вещи. Находит канистру, трясёт. Пустая. Бросает. Находит другую, где что-то булькает. Открывает, нюхает, подносит ко рту. Пьёт. Отец Роман в ужасе. Наш водитель ставит на передок машины три грязных стакана. Наполняет их красной жидкостью.

– Мария, кончай строчить. Ходи сюда! – кричит он, изображая бармена. – И ты, батюшка, вылезай. Я угощаю.

– Сделайте что-нибудь! – шепчет о. Роман, когда, откинув переднее сидение, я выползаю наружу.

– Всё, что смогу.

Беру стакан, в котором вино средней паршивости с привкусом машинного масла.

– Ничего не бойся, – улыбается Головастик. – Последний мент остался за рекой. Тут наша земля. Пей.

Пью, он тянется налить ещё. Я вежливо отказываюсь:

– Честно говоря, не люблю жидких наркотиков.

Он смотрит на меня с интересом.

– Торчок, что ли? Ты про это, да? Вот Кочерыжка обрадуется. Будешь у неё сердечно-сосудистый друг. Или ты ухо-горло-нос?

– Не понимаю.

– Кончаловский, наш семейный доктор, закладывает царь-гриб в оба уха. Только его и видели. У лесных научился. Хоботом тоже мощно сосёт. Они с Кочерыжкой, когда нанюхаются сушёных цветочков, потом так смеются оба!

– Пан Головастик, вам хорошо, вы скоро будете совсем весёлый. А в машине сидит духовное лицо. Оно волнуется и хочет ехать.

– Дык бензин йок! Я ж предупреждал.

– Отец Роман готов валютой оплатить бензин и хлопоты по его доставке. Позвоните кому-нибудь из своих знакомых.

– Тут не берёт. Видишь, палочек нет, – он суёт мне под нос мобильник, опустошает стакан и кричит, паясничая. – Телефона-телефона, в лесу батюшка плачет – бензин хочет.

– Пан Головастик, заявляю вам от лица католической церкви, что вы попадёте в ад. У отца Романа очень серьёзные связи в потустороннем мире.

Головастик крестится протезом и кивает на заднее сидение:

– Сильно злой?

– Он спешит. Ему назначено мистическое свидание.

– О, как серьёзно всё! Тады лады. Табор уходит в небо.

32

Метрах в ста от дороги стояла берёза, вся белая, как дворец на опушке леса. Раз в десять больше остальных деревьев, составляющих здешнее хилое разнолесье. Она вполне могла быть женой или дочерью мирового древа, на которое не посмели замахнуться бензопилой жадные чёрные лесорубы.

Головастик идёт к берёзе, покачиваясь, но, оказавшись под кроной, выпрямляется и руки вскидывает в торжественном жреческом жесте. Если бы я не узнал его немного, то, наверное, поверил бы, что он испытывает священный трепет. Постояв в неподвижности минуту-другую, он внезапно прыгает вверх, как блоха, и за одну секунду взлетает на нижнюю ветку. Первый уровень взят. Дальше он идёт легко, как по лестнице, – видимо, ствол, который кажется издалека гладким, имеет удобные ямки для ног. На каждом ярусе древолазец вынимает из-за пазухи телефон, проверяя связь. Примерно на середине высоты ловит сигнал. Вальяжно привалившись спиной к стволу, Головастик начинает разговор. С надеждой наблюдаю работу таёжного колл-центра и, неожиданно для себя разволновавшись, выпиваю за успех стакан маслянистого вина. О.Роман выходит из машины и прислушивается, вздрагивая. Над лесом пулемётной очередью разносятся матерные заклинания. Головастик смачно обкладывает жестокую судьбу, невидимого собеседника, далёкое начальство, окружающий мир, лично Путина, римского Папу и какого-то завгара. В тихом воздухе душевная песнь сибирского мужика звучит как гимн страны Небыляндии, больше известной под именем Россия.

Мой дедушка, светило восточно-европейской сексологии, диссидент и фрондёр, знаток и ценитель ненормативной лексики, был бы рад оказаться сейчас на моём месте. Когда я был маленьким, он обучил меня малому петровскому загибу, уверив, что в Советском Союзе пионеры читают его на ночь вместо “Отче наш”. Ритуал совершался втайне от родителей. Мы становились на колени, дедушка изображал молитвенный экстаз, раскачиваясь из стороны в сторону, а я повторял за ним: “яко драченый фараонов уд, архиерейская залупа, зарубка Алексашковой мотни”, и так далее. Особое удовольствие мне доставляли слова “етиться тебе ежом косматым против шерсти волосатым”. Этот прекрасный ёж снился мне в подростковых эротических снах и даже определил мои взрослые пристрастия в области интимной эстетики.

– Всё путём! – кричит сверху Головастик. – Через час будет автобус с переправы. Готовьте пиастры!

Пока я объясняю о. Роману, что наш проводник рискует жизнью не просто так, а за европейские ценности, Головастик пляшет “эх, яблочко” на ветке мирового древа.

33

Конец света

Да, вот так и звоним из леса, как обезьяны. Когда в Бездорожной появилась сотовая, все бабы залезли на деревья. Иначе не ловило. Вскарабкаются утром и трындят, пока не сдохнет батарейка. Им бы туда розетку – вообще бы не спускались на землю. Наш темпераментный Ленин даже стрелял в свою Матрёну из двустволки щетиной. Но и это не помогало. Лазала на сосну до последнего, пока сама не хряпнулась с верхотуры.

В 2006-м произошёл этот грустный случай. Мы тогда написали коллективную жалобу в сотовую компанию, чтобы нам поставили вышку, а то бабы падают и ломаются. Но куда там! Только хуже сделали, напомнив о себе. Через год прилетела бумага с решением о прекращении нашего существования на этой планете.

– Как так?! – удивились мужики. – Зондеркоманду, что ли, пришлют?

Дело было в воскресенье на пристани. Я зачитывал официальное письмо с двумя печатями, а народ слушал, мрачнея. Он и сам знал про себя прекрасно, народ наш, что жизнь его – чистое недоразумение. Но говорить об этом вслух считал неприличным и придумывал разные отмазки. То враги, то война, то временные трудности, связанные с построением коммунизма, то ликвидация последствий строительства коммунизма, то снова враги. Опять же тема Бога в последние годы успешно затуманивала мыслительный процесс и не давала сделать трезвые выводы.

В общем, жили в своё удовольствие, скромненько и с размахом. Как вдруг такой скандал. Власть рожает документ: переселение! Повеселились и хватит. Закругляемся! Электричество будет отрезано, школа и магазин закрыты. Почтальон забудет дорогу. В связи с этим приказано выйти из домов и рассеяться по лицу земли. Дата, подпись.

Как поступает народ в таких случаях? Правильно. Отводит душу. Сначала порвали бумагу, потом взялись за Головастика. Доносчику первый кнут. Трактор ухватил меня за шкирку, без напряжения оторвал от поверхности земли и, взобравшись на высокий яр, спросил у народа:

– Ну что? Кидать его в реку?

– Погоди, – отвечал народ без особого садизма в голосе. – Так сразу не интересно.

В толпе, ясен палец, нашлась пара злыдней, которые советовали обречь меня танталовым мукам – привязать за ногу, чтобы не тонул до конца. Но ихний план Маршалла не сработал. Битый час, как будто Америка уже побеждена, и других забот не осталось, все обсуждали: что сотворить с Головастиком? Тщедушное тельце моё тем временем болталось над рекой в железной ручище Трактора.

– Ты там не устал? – заботливо спрашиваю у него.

– Нормально, – отвечает.

Наконец, добрые односельчане обмозговали решение: спросить с меня по всей строгости, во-первых, за персональные косяки, во-вторых, как представителя власти, которая насрала всем в душу. Но не сейчас, а через неделю, когда закончится Олимпиада, и граждане, отлипнув от телевизора, смогут полнее насладиться правосудием. А покуда отправили меня под домашний арест.

34

Ночью к нам в окошко поскрёбся Ленин, который испереживался, сердешный, за мою судьбу, и шёпотом умолял без проволочек, сейчас же рвать когти из Бездорожной. Для отвлечения внимания он готов был даже устроить взрыв и пожар на своей любимой винокурне. Но я отказался. Головастик не фуфло, чтобы шкериться от серьёзных предъяв. У меня тоже накипело в душе против этого дремучего народа. Отвечу за базар, как Джордано Бруно. А там – хоть в огонь, хоть в воду.

– Гордость тебя погубит, – провыл Ленин, растворяясь во тьме.

Кочерыжка, на это дело глядя, незапланированно завелась от твёрдости моего духа. Обняла за плечи и давай ластиться, нежным шёпотом предлагая сыграть в ночные шарады. Я чутка обалдел от пережитого на берегу, но виду не подал, ответил, не дрогнув мускулом лица: яволь, май лав, согласен на всё и многократно! Чувствовал, что представление будет нескучным. И точно. Кочерыжка, убежав на кухню, мухой всё с себя скинула и распахнула передо мной занавеску голая абсолютно. Как Даная, вышла на подиум. Соски налитые – с виноградину. Живот белый, словно полнолуние. Бёдрами качнула и спрашивает, опустив глаза: какая она у меня?

– Красивая.

– Говори ещё.

– Жаркая.

– А ещё?

– Мокрая.

– Почему?

– Плачет, за мной соскучившись.

– А вот и не угадал! Она слюни жадно пускает.

– Жадно? Ну ладно. Я не боюсь. У меня палка.

– Она голодная. Палку твою переломит. Ей дубина нужна.

– Какая?

– А ты поищи, сыщик. Потрогай себя и спроси: “где дубина?”.

– Где дубина? – кричу громко, как в театре.

Кочерыжка от хохота падает на диван:

– Ты и есть дубина! Давай сюда.

Дальше рассказывать неудобно…

35

Кайф 2.0

Неудобно драть кобылу на льду, а законная жена имеет право на все тридцать три удовольствия. Сама бы не догадалась, но заботливые местные проблядушки, когда агитировали за групповуху, намекнули: приводи своего кобеля с двумя херами. Глядела на них, как умственно отсталая девочка, недопоняв: с какими это двумя? Они ржали надо мной – дескать, после войны бывали и троехерцы, выручавшие в условиях недостатка мужской силы. Раньше я, по дурости, верила, что деревенские живут скромно. А у них греховная свалка – обычное дело. Просто об этом не пишут в газетах.

В общем, спасибо, девочки, за фантазию, но война, извините, давно кончилась, так что – не поделюсь. Я эгоистка. Всё себе. Всё в себя. Если честно, в моей небогатой личной жизни это был смертельный номер. Я имею в виду открытие, что Вовка умеет краснеть. Не ожидал от моего языка такой смелости. В ту ночь я захватила власть, и уж не знаю, как он себя чувствовал в первый момент, но потом разошёлся так, что боялась не дожить до утра.

Когда мы легли валетом, я сказала ему не прятать увечную руку, как обычно во время рабоче-крестьянского секса, а использовать её для полного моего удовольствия. Натянуть меня на руку, как перчатку. Знаете, есть такие куклы? Вот и мне захотелось поиграть в этот театр. Закрыла глаза и, словно преданная собачонка, облизала мужнино хозяйство. Тогда он у меня завёлся и сделал всё, что надо. Это, блин, девочки оказались правы, был полёт в небеса! Улётный такой вылет на конце космической ракеты. Просто супер-пупер. Никогда больше секс меня так не вштыривал…

Но всё равно, я думаю, это не повод провести всю жизнь с инвалидом-изменщиком.

36

Правосудие 2.0

Неделя пролетела – как медовый месяц, почти не одеваясь. Знал бы раньше, что Кочерыжку возбуждают смертельные напасти, – давно бы выучился танцевать с саблями. Только ночь перед судом спал не очень. Листал книжки из школьной библиотеки, рассчитывая подцепить умную фразу или крылатое выражение для своей защиты. Зря электричество палил. На рассвете до меня дошло, чему учит история: словами ничего не докажешь. Будь добр сначала зажариться или четвертоваться. Тогда, может быть, народ тебя зауважает. Лет через триста, если повезёт, какой-нибудь церетели отольёт в бронзе на радость туристам. И то не здесь, а в европейской части мира, где умеют сопротивляться ходу времени. Наше болото прожорливо, в нём не успеешь родиться – уже заглотило. Откуда быть мемориалам? Вон, на острове Людоед, что против деревни, церковники третий крест ставят в память о невинно съеденных. А кресты гниют и падают.

В общем, я даже обрадовался, когда за нами пришли. Ничего нет хуже тяжёлых мыслей наутро стрелецкой казни.

С Кочерыжкой под руку, в белой рубахе и синем пиджаке, вышел я на крыльцо нашего домика, а во дворе уже топтался аншлаг. Увидев нас, люди сделали живой коридорчик в двадцать шагов. Идти было рядом. Мы, как прикомандировались сюда восемь лет назад, так и живём возле школы. Расширяться незачем и не на что.

Кроме школьного здания, в деревне отсутствовал другой вариант, куда можно запихать всех желающих судить Головастика. Да и те вошли еле-еле, на вдохе. Для меня это, конечно, был минус – угорят без кислорода и потребуют кончать скорее.

– Открывайте, – говорю, – сволочи, окна.

– Что, – спрашивают, – в зобу дыханье спёрло?

Никакой судейской коллегии они из себя не выбрали. Сидят безликой массой, я перед ними, у стеночки. Кочерыжка в углу притулилась, наособицу. В дверях и окнах топчутся крайние. Все ждут. Потом один нетерпеливый кричит: ну давай уже, Головастик! Чего тебе давать? Оправдательную речь. Херня какая-то! Я ещё не слышал обвинения. Ты не придуряйся, сам знаешь, в чём виноват. Ну, вы молодцы! Вы, ребята, самого Лаврентия Палыча Вышинского переплюнули! Он сейчас в аду обсирается, говном умывается, что не додумался до ваших методов. Ты не тяни козла за яйца. Говори, что хочешь. Мы тебя послушаем, потом – айда на речку, где водоворот. Я так не согласен. Самосуд без протокола вы могли учинить и на прошлой неделе. Ты ещё не доволен, что тебе дали отсрочку? Говори, а то проломим башку, не отходя от кассы!

37

Хорошо, люди добрые, скажу. Но не из страха, что вы меня грохнете. Если бы я ссал ваших бицепсов, давно бы отсюда смотался и назад не вернулся. Я же возвращаюсь к вам, как бумеранг, хотя вы этого и не цените. Вас много, я один, Кочерыжка не в счёт. Можете прихлопнуть меня, как муху, не приходя в сознание. Только я не муха, а овод. Запомните это и проснитесь! Включите мозги!

Тут мне кричат: выступай по делу. Разрешите спросить. Тебя, Трактор, или тебя, Мафусаил. В чём оно, дело? Наверное, вас сильно заботит приказ убираться с этой земли. “Наша земля”, как вы её называете. Хорошо. Покажите мне бумагу, что она ваша. Есть доказательства? Что? “Всегда тут жили!” Всегда – это сколько? Тысячу лет, может быть? Тут, неподалёку, в лесу, есть Царская могила. Кто в ней лежит? Председатель колхоза “Светлое бездорожье” или, может, твой прадедушка? А, Кончаловский? Вам – “какая разница”. Но я скажу, на всякий случай. Это остяцкий курган, века пятнадцатого или четырнадцатого. Археологи не дадут соврать. Да, ты верно кричишь: давно было. Жил-были на этом берегу какие-то люди. Явились русские с предъявой: “Нам тут нравится, а вы идите нахер”. Кто сказал “правильно сделали”? Молодец! Может быть, сейчас опять правильно сделали? Нет? Сейчас, значит, “неправильно”. А тогда “правильно”. Я правильно понял? Нет, я вас не путаю. Это называется – логика. Вы хотите мне башку открутить, так дайте ей воспользоваться напоследок в своё удовольствие.

Вижу, однако, что вас не интересует седая и лысая древность. Плюнем на историю и включим машину времени. Двадцатый век, девяностые годы. Разорился колхоз. Амба, нет колхоза. Зато есть паи. Такие кусочки земли по пять гектар… Четыре и восемь? Спасибо за подсказку. Пай навечно выдан каждому члену колхоза. Всем, кроме меня, я ни при чём, в колхозе не был. А вы были. И что вы сделали с этим кусочком счастья, четыре целых восемь десятых га? Я не намекаю, а прямо говорю. Вы, один за другим, первый был дед Герой – аплодисменты ему! – все отправились в район и сдали свои паи государству за семь тысяч рублей. Это же охрененные деньги! Телевизор можно купить! Хорошо, Седьмой в мир не верит, он в район не ездил. Он спит и видит, как мы тут дружно галлюцинируем. Занесите поправку в протокол. Но в итоге, граждане, земля опять не ваша, и никакие романтические ля-ля “всегда тут жили” судом во внимание не принимаются.

Ах да, я забыл, что это вы меня судите, а не наоборот. Простите! Простите, люди добрые, что не хватал вас тогда за руки, не кричал, что вы идиоты, отдающие ни за грош единственное, что у вас есть ценного. Я понимаю, на самом деле вы тут все мудрецы, соль земли, ума палата. Только по вашим делам этого не скажешь, честное слово.

Не орите, граждане, исполните мою просьбу: не базлать, что бы я ни сказал. Думаю, вам полезно меня послушать.

Я ведь тут не за себя переживаю, а за вас. Если вы меня кинете в речную воронку, то себе же и сделаете хуже, потому что будут про вас говорить: послал им бог счастье, а они его утопили.

Поэтому защищаю себя ради вас, чтобы вам, сделав из меня жмурика, не оказаться в пролёте. Где ещё вы найдёте другого такого, как я, который, смешно сказать, приставлен к вашей деревне, как к коню, большому и сильному, но одуревшему от безделья и нуждающемуся в том, чтобы его подгонял какой-нибудь овод.

Я присосался и пью вашу кровь? Не стыдно?! Ты зайди ко мне домой и пересчитай богачества, которые я тут насосал. Да если бы мы с Кочерыжкой на трассе в три смены делали минет каждому говнюку, который едет в город продавать картошку, и то бы нажили капитал посолиднее.

Ничего у меня нет, даже правой руки. Но есть одна маленькая идея, как выручить вас из беды. Однако если вам это неинтересно, то давайте закрывать собрание и пойдём на берег топиться.

Я направился к двери, плечами расталкивая это стадо козлобаранов. Но они сказали: тпру, зорька, стоять! И ещё спросили: какого ляда я морочил им голову, имея в кармане план спасения? В эту минуту я почувствовал, что доверие коллектива в мой адрес помаленьку восстанавливается.

38

Рождение нового мира

Я вида не подавала, но вся дрожала, когда Вовка куражился перед толпой. Откуда мне было знать, что за козыри у него в рукаве? Шебутные чалдоны, вроде Володи, мелют языком только для отвода глаз, чтобы не выдать свою настоящую мысль. Остальные – тихушники, рта не открывают, и непонятно: есть у них там вообще электричество, в черепной коробке? Но врезать могут и те и другие, причём внезапно, без объявления войны.

На том собрании мой красноречивый супруг довёл мужиков до белого каления. Я уж думала – капец, сейчас начнётся. Как вдруг он выкладывает план. Они опа – и на жопу! Чё это мы, спрашивают, мёртвые души? Вовка в ответ: а кто? Молодая гвардия? На себя посмотрите! Грубил прямо в лицо.

А им это по кайфу. Они ведь почему бесились? Что никто не делает уважения. Бумажку прислали и – досвидос! Мол, некогда с вами, быдлом, разговаривать. Они в отместку решили Вовку опустить. А он пошёл в контратаку. Как давай хамить! Как настоящая власть. Деревня сразу уши развесила – отец родной! Я думаю, любая умная власть на том держится, хоть президента, хоть кого. Сначала наорёшь, а потом разрешишь делать то, что люди и так без тебя сделают. И люди довольны, и власть при делах.

Вот и наши односельчане: у них жопа к Бездорожной приросла, на ноги вставать ломает. Вовка говорит: нет проблем – прикинемся переехавшими, а сами останемся. Будем, говорит, жить, как завещал писатель Гоголь. Объяснил, собака начитанная, что в России по-прежнему дают живые деньги за мёртвые души. Где-то в канцеляриях, говорит, будет валяться бумажка с рассказом о том, как наша деревня радостно погрузилась на баржу́ и отчалила в светлое будущее. Мы не против. Но пускай государство заплатит за эту фантазию. Покупают ведь люди газеты, когда хотят свежей лапши на уши, да?

Когда отвалят нам денежки на переезд, мы поделимся с кем надо, чтобы не было никакой вони. И будем дальше жить на малой родине, соблюдая тайну переписки. Это я коротко рассказываю, что запомнила. Вовка шпарил долго и с примерами. Втирал, что есть на карте мира такая страна – Северная Корея, про которую никто не знает, что у неё творится внутри. Потому что она живёт, опираясь на собственные силы, которые называются идеи чучхе. Америкосы люто их ненавидят, но сделать ничего не могут. Представляете, мужики? Даже Америка сосёт! Вот и мы поимеем начальство, как Северная Корея – мировое сообщество. Хватит унижаться за гроши. В топку такую жизнь! Да здравствует независимость! Но если кто-то боится или желает гарантий – никого не держим. Идите с богом в собес, получайте угол в бараке, пособие девятьсот рублей, и ни в чём себе не отказывайте. А теперь голосуем.

Перед тем как поднять руки, они снова чуть не передрались. Кто-то вспомнил раскулаченных дедов и заорал, что это бесполезно. Мол, только начнём жить по-своему, как приедет государство и всё отберёт. Но тут даже робкие захохотали. А сейчас оно что делает? В итоге проголосовали за свободу со счётом 97:23.

От такого результата сами офигели. Кто-то сказал: поздравляю вас, граждане преступники! Вовка и тут не растерялся, ответил: если жить у себя дома – преступление, то мы, конечно, виноваты.

И засобирался в район, заключать с Двумя Аппендицитами секретный пакт Молотова – Риббентропа. Это он так сказал, чтобы выпендриться, эрудит чучханутый. Я понимала: всё будет не так гладко, как вертится у него на языке. Но радовалась, что сегодня удалось избежать беды. А чего ещё надо человеку? День прожить.

39

Остановка в пустыне

Было сказано, что автобус придёт через час. Эти слова ничего не значили: ни “час”, ни “автобус”. Ржавый столб дорожного знака на обочине мог бы послужить солнечными часами, если бы у кого-то осталось желание измерять время.

Воздух звенел. Комары со всего леса звонили другу другу: эй, налетай, подвезли свежее мясо! О.Роман прятался в машине, ни жив ни мёртв от страха. Насекомые жаждали его крови. Оводы, слепни, москиты, комары, пауты рвались к святому отцу, как грешники на исповедь. Плясали камаринского на лобовом стекле, как юродивые на Лобном месте. Но католическая церковь умеет решать проблемы тихо, без скандала. О.Роман наглухо задраил окна, только его и видели.

Мы стояли на дороге, Головастик и я. В ожидании автобуса, который никак не приходил. В молчании. В самом центре звенящего роя. В тихом ужасе. Солнце нагревало машину, о. Роман хватался за сердце. Душно было внутри и снаружи. Ноги задыхались в тяжёлых ботинках, как будто я полжизни носил их, не снимая.

Головастик плевал на кровососов. В буквальном смысле. Он закидывал в рот горсть семечек, выпуская перед собой струю шелухи. В его равнодушии к мировому злу чувствовался вековой опыт жителей мест не столь отдалённых.

Я устыдился его спокойного лица и перестал хлестать себя по лицу. Упал в дорожную пыль, начал стаскивать ботинок, который притворялся частью тела, не желая расставаться с ногой.

Я лёг на спину и попросил Головастика дёрнуть как следует, но он ответил, что с деревянной рукой неудобно играть в репку-тянем-потянем-вытянуть-не-можем. Пришлось бороться в одиночку, крутясь на земле, как одержимый бесами. Но всё-таки я победил. Под стелькой, в каблуке, у меня было секретное гнёздышко для гашиша. Неприкосновенный запас на чёрный день вроде этого. Когда я запалил походный чиллум, Головастик заинтересованно присел рядом на корточки и протянул руку.

– Гиблое дело, – сказал я, передавая ему трубку.

Он глубоко затянулся и перестал дышать. Смотрел не мигая, как придорожный идол, вроде тех, что в степи охраняют забытые могилы. Потом выдохнул и кивнул:

– Мне тоже начинает так казаться. Живёшь, бодришься, гонишь эту мысль, по утрам уговариваешь себя. Говоришь: Владимир, не всё потеряно, поднимайся! Тебя ждут великие дела! Встань и иди! Шевели поршнями! Один раз даже уговорил, но это оказался не тот Владимир.

– Владимир?

– Не я. Совсем другой мужик, даже не из нашей деревни.

– Твое настоящее имя?

– Владимиров дохрена. Не отличишь, где который. Как нефиг делать можно заблудиться во Владимирах.

– Владимир прекрасен! Нет, ты не понимаешь, он прекрасен и комичен одновременно.

– Вот я и зовусь по-другому, чтобы не помереть со смеху.

– Быть Владимиром – можно только мечтать.

– Ну не знаю. Лично я дезертировал из Владимиров.

– Владимир, смотри!

40

На дороге что-то появилось. Какая-то самоходная удивительная непонятная фигня в стиле стимпанк а-ля рюс. Белая горячка мастера Левши. Результат ДТП с участием трактора, катафалка и молоковоза, из обломков которых собрали общественный транспорт для сельских жителей. Они булькали в цистерне этого чудовища. Мы их не видели, но пьяные голоса гулко резонировали в замкнутом пространстве без окон и дверей.

– Это автобус? – уточнил я на всякий случай. – Как же они там не задыхаются?

– Держат люк нараспашку, вот и всё. На дне лежат матрасы. Удобно.

– А если дождь?

– Тогда неудобно.

Франкенштейн автопрома затормозил перед нашей машиной. Из люка высунулась женская голова, большая и красивая. “Привет!” – сказала голова. Наполовину босой, с ботинком в руке, я встал и поклонился, ожидая появления других частей тела. Но одна из них крепко застряла в отверстии. Щёки красавицы наливались румянцем, когда в цистерне раздавался крик “навались!”. Наконец её выдавили из люка, как пасту из тюбика. Девица оказалась белокожая, и вся светилась, как гипсовая метательница ядра в парке культуры. На землю она сошла, расправив плечи, выпрямившись во весь двухметровый рост. С криком “Любовь моя!” Головастик бросился к ней и надолго пропал в декольте. Вынырнув и отдышавшись, предложил сигареты и спички. Девица с удовольствием закурила. На вопрос “где была?” отвечала, что едет “из района с аборта”.

– От меня что ль залетела? – спросил Головастик.

– С чего бы? От Шерло́ка.

– Я убью его!

Она выдохнула дым ему в макушку:

– Нах?

– Из ревности.

– Не гони!

– Эх, Любаня!

Головастик кинул на землю окурок и пошёл здороваться с водителем автобуса, который, ни на кого не глядя, задумчиво пинал колёса. О чём-то пошушукавшись с ним, Головастик вернулся и сообщил, что “вопрос говно – двадцать евреев!”. На языке жестов я сквозь стекло передал эту информацию о. Роману, который, не открывая окна, пропихнул наружу синюю двадцатку.

– Глянь чё, банкомат работает! – прокомментировал эту пантомиму Головастик и спрятал деньги в карман.

Я думал, он будет ртом высасывать бензин из автобусного бака, но вместо этого он повелительно махнул рукой, и молчаливый водитель соединил тросом наши средства передвижения.

– Айда к нам, Любаня! Не мучай людей, – крикнул Головастик, галантно распахивая дверь “Нивы”.

Отец Роман зашипел, как змея, когда в салон ворвались голодные комары. Но это не было последним испытанием. Красавица Люба, размещая в машине свои огромные ноги, до упора отодвинула переднее сидение, из-за чего колени о. Романа встретились с его нижней челюстью. Оставшуюся часть пути я не смотрел на святого отца, делая вид, что слушаю болтовню Головастика, который развлекал лесную деву:

– Губишь, Любаня, свою молодость в глуши. Ни в библиотеку сходить, ни на дискотеку. Поехали за границу, где много диких обезьян!

– Ебанашко ты, – отвечала Люба. – У меня лимон за лето на одних грибах! Какая в жопень заграница?

– О, богиня малого бизнеса, опять ты про мани-мани! Как я устал от грубости. От этого мира чистогана. От коллектива, который не читал Гоголя и других авторов.

– Я же говорю – ебанашко ты!

Машина дёргалась на буксире, как пойманная рыба. Головастик крутил руль одной левой, лавируя между рытвин.

– Точно! Выучился любить читать. А это, ебать-копать, Любаня, страшная сила! Книга – это острый нож, который меня отрезал от простого народа. Теперь вот скитаюсь, весь такой одинокий. А хочется жить просто и не думать о секундах свысока. Приголубила бы, Люба?

– Размечтался!

Дорога шла вверх. Нудно и медленно мы ползли к вершине холма, с которого открылся вид на убогие домики, мерцающие огнями сквозь вечернюю дымку.

– Это Бездорожная? – сквозь зубы спросил о. Роман.

– Нет ещё. Бездорожная – завтра. Это Смолокуровка, другая мёртвая деревня, где мы ночуем.

– Вы не предупреждали!

– А вы не спрашивали.

– Почему в домах свет, если она мёртвая?

– Потому что люди живут. Да, Любаня?

– Генератор, – пояснила красавица.

Автобус остановился возле избы на краю населённого пункта. Из бочки вышли двое мужчин, через люк им подали звенящий ящик, который они осторожно взяли и понесли к дому.

– Пойду, – объявила Люба.

– Давай, Любовь моя. Мы сейчас к Бороде, мигом устроимся, а в полночь я буду под твоим окном.

– Нахер ты мне сдался! – ответила она и хлопнула дверью.

– Божественная гопота, – улыбнулся ей вслед Головастик.

41

Мы поехали дальше и расстыковались с “автобусом” на противоположном конце деревни. Безмолвный водитель, намотав на шею трос, залез к себе в кабину, и цистерна с людьми (я представил, как на время путешествия они, словно терминаторы-2, переходят в жидкое состояние) укатила в темноту.

Человек, звавшийся Бородой, встречал нас у ворот. На груди его, поверх камуфляжной куртки, уютно лежала широкая лопата седых волос. Обняв Головастика, он крепко сжал мою руку и поклонился о. Роману, как будто знал, что святой отец не любит прикосновений.

На заборе висело два ярко-оранжевых резиновых костюма с вертикальными строчками иероглифов от горловины до пояса. Во дворе тарахтел дизель, производивший электричество. Под навесом стояли квадроцикл с огромными колёсами и карликовый экскаватор на гусеничном ходу. Над крышей дома в лунном сиянии поблёскивала спутниковая тарелка. Похоже, что деревня, отмучившись в колхозной жизни, после смерти попала в кулацкий рай.

– Технопарк! – восхищённо сказал я.

– Япония, батенька! – похвастался хозяин. – Настоящая, обратите внимание. Нам тут мэйд ин чайна ни к чему.

На крыльце ждала с фонариком невысокая крепкая женщина лет пятидесяти. У неё было загорелое лицо и весёлые глаза.

– Кости целы? Не поломались в наших ямах на дороге? Заходите, – пригласила она и обернулась к мужу. – Дед, народу много, а водка кончилась.

– Сейчас отправлю пацанов.

– Не надо, – остановил его Головастик. – Мы пойдём с Марией. Покажу ему ваш ночной магаз.

Я согласился. Хотелось размять окостеневшие ноги. Комары угомонились.

Техногенная Смолокуровка в темноте выглядела не страшнее, чем Сколково, где меня однажды побили на фуршете инноваторы из Мытищ.

Хозяева под белые руки, почтительно, увели в дом отца Романа. А мы вышли за калитку и

42

вальяжной деревенской походкой направились к так называемому центру деревни. Шли молча, вдыхая сырой грибной ягодный болотный дух. Было хорошо, хотелось философствовать:

– Пан Головастик, вы не знаете, почему в России мёртвое живее всех живых?

Он остановился и положил руку мне на плечо.

– Молви ещё раз, Мария, ты не демон?

– Простите?

– Так хорошо говоришь по-нашему, что я не понимаю: откуда ты такой взялся? Смотрю – вроде бы нормальный пацан; а может – и казачок засланный. Честно скажи: ты эфэсбеэшник?

– Ну что вы! Я гражданин Евросоюза. Паспорт хотите?

– Не смеши меня, гражданин! Его что – трудно нарисовать?

– Не знаю, не пробовал. Но как вы думаете, вот такому ФСБ может научить своего агента? – сделав шаг назад, я встал в позу чтеца и огласил сибирскую глушь декламацией:

Wzrok twój, nawykły do świata i słońca,

Może się trupiej nie ulęknie głowy,

I może raczysz cierpliwie do końca

Grobowej dosłuchać mowy?[12]

Читал и думал про себя: зачем я выделываюсь? Допустим, он не поверит. Ну и чёрт с ним! Польша терпела несчастия похуже, а гонорар мой гарантирован банком Ватикана. Я не обязан искать популярности среди местного населения. Конечно, жизнь в Гулаге сводит с ума. Даже я спятил – читаю Мицкевича деревенскому параноику. Впрочем, он получал удовольствие от издаваемых мной звуков. По крайней мере, захлопал левой ладонью по правому плечу, когда я кончил.

– Браво, артист! Насчёт мовы я въехал, но кто и когда подвесил твоё русское болтало?

– Мама. Она была из СССР…

– Умерла, что ли?

– Почему вы так думаете?

– Ну, ты говоришь “была”.

– Говоря “была”, я имею в виду, что она жила в стране, которой больше нет. Как правильно выразить эту мысль по-русски?

– Выражай, как хочешь. Я понял.

– В 57-м году мама поехала учиться в Москву – и попала прямо на фестиваль. Это был великий праздник. Две недели все пели и обнимались. Она заметила, что чаще всего обнимается с одним и тем же поляком. Наверное, ей бы так просто не дали выйти за иностранца, но мама сама была из польского рода. Ссыльные.

Головастик кивнул понимающе.

– Знаем. А дальше у них пошли дети фестиваля?

– Дитя фестиваля. Единственное и долгожданное, родившееся только через пятнадцать лет, когда случилось одно интересное событие. А хотите, пан Головастик, я расскажу вам свою жизнь с самого рождения? Присаживайтесь куда-нибудь.

Он зажал уши, потом замахал руками и головой, как будто отгоняя комаров, потом вдруг обнял меня:

– Прости, Адам! Прости, Мария! Должен был вас проверить. Если бы я тут сам на сам барагозил, другое дело. А то ведь за людей отвечаю.

43

– А люди все как один – гады, лентяи и пьяницы! Вот где эта сволочь, Шерло́к? – Головастик пнул дверь, закрытую на железную скобу с висячим замком.

Оказывается, мы уже давно стояли перед магазином. Я зажёг телефонный фонарик и разглядел вывеску с полустёртым словом “Колокольчик” над серой дверью. Головастик тряс её, громко крича:

– Отвори потихоньку калитку!

– Сейчас, – раздался голос из-под земли.

Дом покачнулся. Земля под нашими ногами задрожала. Откуда-то снизу большое нечто, вроде медведя, вылезло и щёлкнуло зажигалкой, осветив испитое лицо со следами брутальной мужской красоты и окурком в зубах. Человек прикурил, встал на ноги, превратившись в гору мускулов.

– Ключ не могу найти, – сказал он, зевая.

– Ну, Шерло́к, ну ты как всегда! Познакомься, Мария, это Шерло́к, брат мой из Новосибирска. Скрывается от организованной преступности.

– Все беглецы автоматически становятся вашими братьями, пан Головастик?

– Знаешь, сколько Шерло́к пересажал воров в законе? Он гениальный сыщик! Его мафия хочет грохнуть, только хрен найдёт. Потому что он два года прячется в нашем магазине. Открывай, чучело!

Бывший следователь взялся за скобу и рванул. Что-то хрустнуло, замок остался у него в руках.

– Вот я не понимаю, зачем ты дверь каждый раз запираешь? – проворчал Головастик.

В магазине он вёл себя как настоящий покупатель. Искал на этикетке пива срок годности, придирался к дизайну “Столичной”.

– Видно невооружённым глазом, что ксерокс. Палёная, сто пудов! Глянь, Мария. Они с Бородой охренели от жадности – сами себе продают разбодяженный спирт. И нас травят. Давай, морда, четыре бутылки и “Жигулёвского” ящик.

Гигант почесался, вынул из заднего кармана штанов калькулятор, посчитал:

– Тысяча шестьсот.

– Я убью тебя, лодочник! – закричал Головастик. – У меня жажда справедливости. Мне хочется выпить! На моих плечах груз ответственности. Я Атлант, понимаешь? Эх, люди, люди… Запиши там у себя.

Шерло́к, куда больше похожий на титана Древней Греции, достал из-под прилавка школьную тетрадь, карандашом накорябал цифру. Головастик рассовал водку по карманам.

– Бери, Мария, пиво. Тару вернём. Чао!

Но я оказался морально не готов к роли носильщика на тёмной дороге без фонарей. Деревянный ящик разъезжался в руках, утрачивая геометрические формы. В третий раз споткнувшись, я выругался, и Головастик сказал:

– Бросай нахер эту мочу в бутылках. Зачем мы её купили? И вообще, куда мы идём? Я обещал тебе показать голую богиню.

Он не давал такого обещания. Я бы запомнил. Видимо, Головастик лишился душевного равновесия при встрече с продавцом-следователем. Этот Гулливер уголовного розыска, на первый взгляд, составлял отличную пару с красавицей Любой. И на второй тоже. Мой дедушка любил цитировать Камасутру: значение имеет не размер, а соответствие размеров.

– Покарауль водку, – Головастик выгрузил бутылки к моим ногам. – Я на разведку.

Головой вперёд кинулся в стену полыни, растущей вдоль дороги, и пропал

44

Le grand peut-etre

надолго, оставив меня одного под звёздным небом.

Первые четверть часа я наслаждался его отсутствием. Есть такие люди, которых очень много. Когда они рядом, чувствуешь себя букашкой их внутреннего мира. К вечеру этого дня мне начало казаться, что из Головастика сделана вся вселенная.

Когда он растворился в полыни, я посмотрел вокруг собственными глазами. Правда, было мало что видно, потому что темно. Зато в уши богатым потоком вливались голоса пространства. Ночная жизнь деревни звучала, как многослойный саундтрек.

Звук дизеля был замиксован с переборами гармошки и пьяненьким женским криком: “виновата ли я?”. Старик со старухой визгливо допиливали двуручной пилой своё дерево жизни. Петух напоминал, что ночь темнее всего перед рассветом. Где-то милые бранились – только тешились. Собака и самолёт выли дуэтом, как саксофон с контрабасом. Ветер хлопал форточками и ставнями в пустых домах, тряс зонтики укропа, которым заросли огороды. Где-то костёр стрелял искрами, и слышались молодые голоса.

Незаметно пришла и всё пропитала ночная сырость. Замёрз кончик носа. Холодно как при царе, говорят у нас о такой зябкой погоде. Казалось бы, при чём здесь царь? Чтобы согреться, я распечатал “Столичную”. Выпил за мафию, за мифологию, за мирное сосуществование живых и мёртвых. Сделал глоток за Головастика. Где его носит? Должно быть, богиня Люба превратила его в лесного оленя, застукав под своим окном. Это прекрасно. Запряжём его утром в “Ниву”, если хозяева не дадут бензина. Но сейчас-то что делать? Куда идти? Я понятия не имел, в какой стороне дом Бороды. Видимость была нулевая, ориентиры расплывчаты. Плюс врождённый пространственный кретинизм, из-за которого я пропадаю даже в немецких аэропортах с указателями, не то что ночью на деревенской улице с водкой в голове. Ходячий центр лабиринта, вот кто я такой; живая мечта Минотавра.

Для храбрости глотнул ещё раз и, придумав рекламный слоган поддельной “Столичной”: “Москва, спалённая пожаром”, отважно пошёл на голоса, чтобы узнать дорогу или получить в морду и немного согреться.

В конце улицы стоял дом с открытыми настежь воротами и костром в глубине двора. Огонь был высок, кто-то щедро скормил ему целый шкаф с потрохами – одеждой, молью, нафталином, зеркалом.

Нельзя сказать, что я не испытывал душевного трепета, приближаясь к этому аутодафе. Когда я появился в круге света, тени у огня замолчали. Их было трое. Юноши лет 20+. Рыжий и два брюнета индейского типа. Одеты в конопляные штаны, просторные толстовки с узорами. На шее и на запястьях звякают медные штучки.

Навстречу мне поднялся рыжий и спросил: откуда и куда я иду? Подумав, я ответил, что иду из темноты к Бороде. Он кивнул понимающе. Хотите посидеть с нами? Нет, благодарю. Заблудился, видите ли. Не знаете дороги? Вы угадали. При этом спешите? Не то чтобы очень, но скорее да, чем нет. Что ж, доброго пути! Насчёт пути я как раз и спрашиваю. У нас? Мы не знаем. Парни, вы не знаете? Парни не знали. Я почувствовал раздражение и спросил: как это может быть, что они не знают Бороды? Все трое развели руками, философски заметив, что бывает и не такое. “Борода” – это ведь не настоящее имя, а кличка? Ну да, погонялово. Что-то вроде пароля, известного лишь посвящённым? Логично, юноша, вы правы на все сто процентов. Но что, если я дам описание этого человека? Прекрасная мысль, улыбнулся он. Давайте! Я дал ему описание. Загибая пальцы, Рыжий повторил особые приметы: борода, жена, квадроцикл. Но всё это есть у многих мужчин среднего и старшего возраста. У вас, например, тоже борода (я несколько дней не брился и успел обрасти). Вы женаты? Да. А квадроцикл? Нет, этого нет. Но вы запросто могли бы его купить? Не сказал бы, что запросто. Дорогая игрушка, чего уж там. Однако если очень захотите, то сможете одолжить денег у родственников или взять кредит в банке, не так ли? Пожалуй, смогу. Тогда у вас будет в точности то же самое, что у человека, о котором вы спрашиваете: борода, жена, квадроцикл. Он поднял руку с тремя оттопыренными пальцами. Почему бы не сказать просто, что вы ищете самого себя? Парни, вы обкурились? Нюхали клей?

Скажете тоже – клей! Это пошло. Уж лучше пить “Столичную” без закуски. Извините, что не предложил. Хотите? Нет, спасибо. Мы вообще не делаем приношения нижним духам. Никогда. Вы что же, духовные люди? Иронизируете? Любопытствую. Удовлетворю ваше чувство положительным ответом: я знахарь. Лечите подобное подобным? Совершенно верно. Однако вы так молоды и так не похожи… На кого? Скажем, на мои представления о деревенском колдуне. Я знахарь XXI века, с дипломом икалуитского университета. Слышали про Икалуит? Никогда. Это в Нунавуте. Понятно. А что ваши товарищи, они тоже знахари? Они сертифицированные шаманы. Надо же, какая просвещённая деревня! Какая деревня? Вот эта деревня. Не понимаю, к сожалению, о чём вы. Я говорю о Смолокуровке. Забавное сочетание звуков. Разве вы не отсюда? Нет, мы не отсюда и не оттуда. Мы сидели на четвёртой ветке Мирового дерева, поддерживая огонь, и услышали зов. Он звучал, так: хочу выбраться из лабиринта, надоело блуждать. Мы сделали тропинку для вашей души, знаете, как прописывают путь к файлу? Жаль, что по-русски так ёмко не скажешь: code is a poetry. Я бы добавил: and magic. А знаете что, парни? С меня, пожалуй, хватит! Всем спасибо, и до свидания!

Я повернулся спиной к насмешнику, думая идти обратно на свой алкогольный пост у полынной стены, и обнаружил вокруг незнакомое пространство непонятного размера. Возможно, даже совсем без размера, потому что в нём не было ничего годного для сравнения, ни одной обычной вещи.

В деревне темнота была полна очертаний, человеческих звуков, и небо висело над ней с облаками, луной, скромными звёздами.

Здесь было по-другому. Огромные, жирные звёзды горели со всех сторон. Конские головы галактик вытягивали шеи из бездн. Во множественном числе. Темнота бездн была космического замеса, а кроме того, в ней зияли чёрные дыры. Но это невозможно описать. И никаких звуков. Просто зеро саунд левел. Сила тяжести отсутствовала, как будто ноги увязли в пустоте.

Двигаться по собственной воле было невозможно – только дрейфовать в потоке, сжимая бутылку, единственное напоминание о привычном мире, от которого я уплывал всё дальше, смеясь над своим жалким желанием отыскать точку внутри пылинки на краю вселенной.

– Борода! – кричал я. – Был бы ты хотя бы созвездием, может быть, кто-нибудь и знал о тебе!

Унесённый космическим ветром в бесконечность, я очень удивился, встретив в бесконечности Головастика. Он был как живой, только не дышал. Он сидел, словно зек, на корточках, вытянув перед собой единственную руку, выпучив бессмысленные глаза. Мне стало жаль, что его так безжалостно заколдовали. Выйдя из потока, я обнял его дурацкое холодное тело.

45

Под утро Борода глянул из окна и увидел нашего по́ляка, вдрабадан и в обнимку с роботом-экскаватором, которого Борода выписал из Японии, когда вбил в башку, что здесь водятся трюфеля на манер итальянских. Ему только повод дай завести новую игрушку. Трепал, что миллионы заработаем с этой электронной копалкой, умеющей по запаху находить под землёй капиталистические грибы, ну и выцыганил из общака восемь тонн у.е. Техноложество – его страсть, бывший инженер, чё.

Я уже час как вернулся от Любки, и копыта двинул спать, когда услышал через сон голоса. Борода допытывался:

– Где ты был, Адам?

Тот мычал что-то про костёр и мировое дерево. Мы потом догадались, что это наши парни, студенты, хулиганили. Дали просраться бедному интуристу!

Мы вообще-то сомневались отпускать их на учёбу в отдалённый канадский университет с эскимосским уклоном. Парни нашли в интернете грант – бесплатное обучение для малых народов Северного полушария. Тут же почувствовали в себе наклонность к самоедству и желание подвергнуться остякизму из русского народа.

На сходе мы несли им всякую хню, типа, широка страна моя родная, и что вам эта капля остяцкой крови в океане великой России, и зачем нужон этот проклятый Запад, когда тут и третий Рим, и второй Крым, и всё такое? Если честно, нас жаба душила. Обучение-то бесплатное. Но проезд, питание, то да сё. Вот и отговаривали с упором на национальную идею, гордость и патриотизм.

Однако пацаны нам ответили: великое уходит, малое приходит. Вашу великую державу, говорят, мы в телевизоре видали, под бой курантов, ничего в ней хорошего нет. Время империй вышло, кто умалится, как самоед, тот найдёт себе дело в новом мире.

Вот скажи, откуда у обычных, забитых жизнью родителей-алкоголиков берутся пацаны с такой чёткостью в мозгах? С такой убедительной силой в речах и поступках? Может быть, и правда наступает время, когда просыпаются спящие? Вот я же, например, проснулся.

46

Председатель е-шара

Это было, когда дед Герой в первый раз взял меня к самоедам. Мы поплыли на обласке. В такой лодке из цельного ствола дерева, вроде той, что Робинзон пытался сделать на острове. И, кстати, загадка, почему опустил руки? Наверное, росли не оттуда. Или Библию надо было меньше читать. На самом деле обласок – вещь простая. Рубят дерево, выжигают нутро, потом заполняют водой, чтобы растопырило бока, – и всё.

Герой рассказывал, что раньше, если терял в лесу дорогу, то искал реку и за два дня мастырил на берегу средство передвижения. А река сама выносила куда надо. Раньше, говорил он, вещи были умнее, особенно лодка и лошадь. И люди были умнее – доверяли им. Зимой на санях ездили в гости за тридцать вёрст, и никаких разговоров, типа, я за рулём, мне не наливайте. Пили, сколько хотели, падали в сани, говорили лошади “нно, пожалуйста”, и она сама, на автопилоте, возвращалась домой. Бывало, правда, волки перехватывали по дороге. А это тебе не гаишники! Тут мы с дедом заспорили: он считал, что волки лучше, потому что в них стрельнешь – и едешь дальше, а если ты, скажем, угостил дробью инспектора, то приходится полгода куковать в лесу, воздерживаясь от участия в светской жизни.

Остяки, о которых речь, живут хуторами. Одна семья – одно хозяйство на десять верст. Ближе им никаких соседей не надо. Когда в 33-м советская власть приказала им вступать в колхоз, они вооружились луками-стрелами и пошли брать Москву. НКВД всех, конечно, перечпокало из пулемётов у ближайшего села, но коллективизацию этих краёв тормознули, поняв, что остяк потому и называется самоедом, что лучше загрызёт себя насмерть, чем вольётся в трудовой коллектив.

Они странные, как инопланетянцы. Мужчин зовут Николай, женщин – не знаю. Всегда прятались. Доверяли только Герою, который всех любит. В буквальном и переносном. Когда он подгребает, звеня медалями, – у них праздник. Бегут на берег. Улыбаются, машут, кричат: водка едет! Герой, как Дед Мороз, звенел и стеклотарой тоже. Пока все трезвые, обязательно шли проведать богов в амбарчик на высокой ноге. Потом за рыбой.

47

Первый раз это было в мае. День стоял тёплый, прозрачный. Речная вода, обычно коричневая, как крепкий чай, в тот день была голубой. Мы ехали на трёх лодках, прямо по отражению неба. Впереди два Николая, молодой и старый, оба светятся от радости, что вечером будут в зюзю. Предвкушение выпивки – это великий момент, когда душа алкаша разговаривает с богом.

Николаи хихикали, как дети, и вдруг кричат: сюда! Мы с дедом подъезжаем, за нами ещё два Николая. Все вместе зырим в реку. А там, маленько ниже поверхности, крутится жёлто-зелёный шар размером с футбольный мяч, из которого торчат лапы с перепонками. Самоеды обрадовались, стали Герою что-то говорить и показывать на меня пальцами. Дед хохотнул и отмахнулся от них. Но они продолжали на своём настаивать, жестикулируя в мою сторону и повторяя слово “тау”. Я пихнул деда в бок – что за сепаратные переговоры? Он подёргал бороду, пожевал губами и, как будто нехотя, перевёл:

– Говорят, повезло тебе, Головастик. На жабью свадьбу попал. Можешь выбрать невесту.

Я раньше ничего подобного не видел и не знал, что хладнокровные твари устраивают сексуальные оргии. Герой подтвердил, что это редкое явление, которое самоеды называют “наварнэ перанты”, а по-русски – “ебущийся шар”. Встретить его – хороший знак и большая удача. А тот, кто при встрече не растеряется и сам поимеет е-шар, сказал Герой, причастится речной силы и вечной жизни.

– Хочешь?

– Издеваешься?

– А что? – смеётся дед. – Чем плохо природу любить? Зверушек итить? Я, когда молодой, жил с медведицей одной.

– Брехло ты! Пусть твои Кольки трахают лягушек!

– Они робкие, у них концы короткие. Они любят простую жисть – водку исть да рыбку грызть. А ты нюхни грибного табачку и бери любую жабочку.

Достал кисет, насыпал мне в ладонь серой душистой трухи. Жестом показал – в нос. Остяки тем временем кружили вокруг на лодках и спорили. Я понимал, что обо мне. Из одной лодки кричали: “Головастих палты хуят харах-мурах”, из другой отвечали: “Головастих палтаплы”. Даже не пытаясь угадать, что лучше, я всё ближе подносил к ноздрям горстку порошка. Всю жизнь ведь подписывался на чудеса, почему сейчас отказываться? Иначе потом жалеть буду. С этой мыслью занюхал дедушкин табак. В носу зачесалось. Из глаз потекли слёзы. Я разинул рот и чихнул на весь мир. Потом ещё и ещё. Но это было приятно, невозможно даже рассказать, какой кайф. С каждым чихом мир делался лучше и лучше. Унылое говно отваливалось тоннами. Лёгкость в теле становилась необычайной, как подъёмная сила реактивного двигателя. Когда я наконец успокоился и протёр глаза, то увидел, что сижу на небе, где водят хоровод красавицы в золотых с травяным узором сарафанах. Посредине круга стояли парни, одетые в зелёные штаны и жёлтые рубашки. Они хлопали в ладоши, пели высокими голосами, и были все с хорошим таким стояком, возбуждённые. У красавиц из рукавов разлеталось веером мелкое конфетти, в которое парни поплёвывали тонкими и точными струйками слюны, напоминавшими разноцветный серпантин. Смотреть на это было радостно, и очень хотелось участвовать.

Лихо ворвавшись в круг, я хватал девиц за упругие бока и с каждой танцевал по очереди, пока не оказался лицом к лицу с самой прекрасной из них, высокой, как новогодняя ёлка. Она глядела на меня сверху вниз, удивлённо округляя глаза, но, когда я крепко сжал её бёдра, выгнулась в истоме, и обе руки свои вложила мне в рот, который наполнился чем-то вроде сладкого клея, возбуждающего нёбо, язык и всё остальное. Язык стал бесконечно длинным. Можно было дотянуться до солнца и лизнуть чёрное пятно, которое на вкус оказалось как жжёный сахар.

Где-то далеко внизу проплывал е-шар красивого голубого цвета с белой пеной облаков и очертаниями континентов. Я поймал его на передок и, движением бёдер, отфутболил своей партнёрше. Она вернула подачу, и мы ещё долго так перепихивались, кружась в общем хороводе, но как бы и отдельно ото всех.

Рот растягивался до ушей, глаза выкатывались из орбит. Между ног бурлило веселье. Лапы красавицы шерудили у меня во рту не переставая, и я чувствовал, что сдержанность моя на исходе. Кончил ей прямо на сарафан длинной струёй изо рта, приятно удивляясь: как это может быть? Она вздрагивала и смеялась, подставляя подол.

48

Смех раздавался отовсюду. Вселенная на сто процентов была заполнена смехом. Пустоты не было вообще. У космонавтов есть чувство юмора, с помощью которого можно запрыгнуть на звезду и вернуться на землю. Я лежал в зелёной траве.

Открыв глаза, увидел свои ноги, бултыхающиеся под водой, как поплавки. Тело валялось на берегу. Руки, грудь, борода – весь я был в чём-то липком. Дед Герой и четыре Николая катались по земле, держась за животы, попёрдывая от хохота.

– И-и, Головастик… и-и милый, – икал дед Герой.

– Палтаплы, палтаплы! – гомонили остяки.

Хотел спросить, что происходит, но накатила тошнота. Изо рта полилась зелёная тина. Похоже, я хорошо наглотался воды.

Во всём теле была слабость, даже кости казались мягкими, и не получалось ни встать, ни сесть.

– Лежи, – велел Герой, утирая слёзы. – Не дёргайся, а то помрёшь.

Они загрузили мою тушку в лодку и повезли на хутор, продолжая смеяться. Помню, как в тумане, что лежу перед домом. Женщины приносят тёплой воды. Герой помог раздеться, самолично обтёр меня тряпкой и укрыл двумя одеялами.

– Теперь отдыхай.

– Холодно! – я дрожал, как студень.

Дед развёл костёр, уселся рядом, пыхтя трубкой. Тёплый воздух начал понемногу облизывать меня, погружая в детское забытье. От дома слышались оживлённые голоса. Хозяева затевали праздник, готовили стол. А я по-прежнему не чувствовал ни одной твёрдой кости в теле и жаловался на этот феномен слабым голосом.

– Не боись! – утешал Герой. – Твёрдость свою ты уже показал. Всех удивил. Нас развеселил. Косточки тебе назавтра вернут. Будешь крепкий, настоящий. А во сне тебе зачем?

– В каком сне? Почему ты так говоришь?

– Кто ж тебе скажет, если не я? Другие сами не знают, где они. И не хлюзди, пожалуйста! Я с тобой. Вот уйду – тогда плачь.

– Не уходи!

– Я старик, мне отлить надо.

Он легко поднялся на ноги. Бесшумно, шустро, бочком просеменил в тень деревьев и там исчез. Тут же раздались шаги, появились Николаи, гремя посудой и своими жёнами. Все облизывались. Причмокивая, распеленали меня, полужидкого, и разделили.

Я превратился в икру. Вот что случилось. Лежал в десяти мисках, глядя, как приближаются большие ложки, которые живого меня зачёрпывали и отправляли в рот. Я умирал, но не до конца, потому что был одной икринкой и всеми порциями сразу. Заметил, что две тарелки стоят нетронутые – на мою долю и для Героя. Догадался, что весь я не умру, потому что не буду же лопать самого себя. Я ж не самоед! Это означает, что бессмертие возможно. Только успел я так подумать, как за стол приземлился дед Герой с криком: ветерану двойная порция! Съешь – умрёшь, не съешь – помрёшь. Для вечной жизни нужен третий путь. В руках он держал эмалированный тазик, куда слил меня из обеих тарелок. Я зажмурился,

49

а когда открыл глаза, их было всего два. Вот не думал, что это такая радость. Даже помигал ими по очереди, чтобы убедиться.

Картинка перед глазами была такая. Двор дома, бабы, сидя на корточках, вытирают посуду пучками травы и газетами. Среди женского коллектива вертится Герой, щиплет и гладит задницы. Бабы смеются и повизгивают. Мужиков не видно.

– Эй, – позвал я. – Сколько времени?

– Дохрена! – ответил дед, помогая мне встать на ноги. – Пойдём сожрём, чего найдём.

Мы зашли в дом, где нашли на столе горячего копчения маленьких ершей, из всякой икры котлеты, с нельмой пироги, стерлядь сырую и вяленую, жареных карасей, ушицу из окуньков, солёного налима и щучьи головы, обсосанные начисто. Под столом валялись проспиртованные Николаи. Герой сказал, что они теперь два дня будут как мёртвые.

– У них такая химия. Пробку понюхали, и с копыт. При царе их мучали, не давали водку пить. А советская власть, видишь, освободила…

– Дед, ты сто лет живёшь в этой стране. Скажи, при какой власти лучше?

– А тебе не один хрен, какая в твоём сне власть? Советов или приветов? Поклёпов или наветов?

– По-человечески можешь объяснить? Или сам не знаешь?

– По-человечески, Головастик, только ты можешь объяснить, что тебе снится. Других не слушай, у них свои сны, для тебя бесполезные. Умный человек с утра прикидывает – чей это сон? Если чужой – надо из него просыпаться.

– Вот что ты заладил одно и то же “сны, во сне”? Я, может быть, хочу жить в настоящем мире.

– А это где?

– Да в манде!

– В манде бы и я навечно прописался. Но знаешь какая беда? Там делают только временную регистрацию, – он хихикнул; наверное, шутка показалась ему смешной.

Старость – не радость, а всё-таки обидно, что под конец люди всегда с ума сходят. Читают книжки, интересуются фактами и смыслом жизни, потом раз – и ку-ку, у мозга вышел срок годности. Говорят, кроссворды помогают от маразма. Но этому уже поздно. Я подцепил вилкой котлету, собираясь её заточить, и поймал внимательный взгляд Героя. Он уставился на вилку, которую я держал в правой руке. Это была моя рука, живая и тёплая. Я отвык уже от того, как хорошо со второй рукой, и обрадовался, что она ко мне вернулась.

– Настоящая? – спросил дед.

– Сам, что ли, не видишь?

– Конечно, не вижу, дурень. Это ведь ты смотришь на неё.

– А ты?

– А я старая свинья, – ответил дед и захрюкал.

Неприятно было глядеть, как он кривляется. Аппетит пропал начисто. Я хотел бросить вилку на стол, но не мог сделать это простое движение и, ещё хуже того, не мог найти глазами свою руку. Только поворачивал голову направо – всё начинало расплываться. Я протёр глаза

50

и увидел поляну перед избой. Сидя на траве, бабы мыли посуду, дед Герой, держа в левой руке эмалированный таз, правой стучал по дну, изображая шамана.

– Эй! – позвал я. – Это сон или нет?

– О, сомневаешься! – обрадовался он. – Уже не такой дурак. Пойдём завтракать.

В избе на полу храпели бессознательные Николаи. Стол был сплошь заставлен почти нетронутой жратвой. Видно, вчера накидались стремительно. Они такие, речные люди, по огненной воде далеко не плавают. Сразу на дно. Поэтому закуска хорошо сохраняется. Вот только щучьи головы обсосаны начисто.

– Потому что вкусные, – пояснил Герой. – Опять же примета: щучью голову не доел – и свою не сбережёшь. Погляди сюда, – он взял со стола самый большой череп. – Тут у неё на темени крест. Эта кость появилась, когда щука на Оби попа заглотила. А эта длинная костяшка – меч воина, который с попом был. Это девка-чалдонка, которую поп хотел крестить, да не успел. А это, – он выломал из головы какую-то загогулину, – татарский князь, хотевший попа истребить, – он перемешал кости. – Можно по-другому рассказать. Вот копыто лося. Вот старуха несёт хворост в юрту. Длинная кость – это шест, на котором юрта держится. Видишь – голова одна, а историй много. Какая из них правильная?

– Да никакая!

– Молодец, парень! – обрадовался он. – Соображаешь. Теперь собери её обратно, как была. А я карасика пожую.

Он подвинул ко мне горку костей. Я догадался посмотреть сначала на свои руки. Обе на месте, но правая теперь остаётся в фокусе, не расплывается. Герой чавкал, пожирая рыбу, и вид имел такой, что он просто голодный дедушка, который дождался, когда бухарики отгуляют, и пользуется моментом, чтобы набить брюхо. Я опять посмотрел на детали щучьего черепа. В чём загадка, которую дед загадал? Видно, в том, что сложить их можно одним единственным способом. Истории разные, а голова – одна. Вот часы, скажем, собираются и так и сяк. Лишние детальки всегда остаются. Это общеизвестно. Но что отсюда выходит? Часовой механизм, по-разному собранный, покажет разное время. И ничего удивительного – время у каждого своё. Незаметная простому глазу разница между личной секундой, например, Головастика и, скажем, супруги его, Кочерыжки, на длинной дистанции жизни становится огромной. Вот и не думай поэтому свысока о секундах. Потому что у всех они разные. Тик-так. А голова одна. Это значит… Я понял, что сейчас наконец что-то пойму. Затем я понял, что уже давно понимаю. Ёптить! Это же моя голова! Единственная и неповторимая, которую старый хрен разобрал своими байками и в кучку передо мной сложил. Сам прикинулся, что он ни при чём, а я теперь сиди над этим лего. Одно неверное движение – и будет у меня вторая инвалидность, умственная. С ненавистью поглядел я на хитреца с карасём и гневно крикнул:

– Чтоб ты подавился!

Герой тут же поперхнулся куском, который обгладывал.

– Кость! – прохрипел он, разевая рот. – Вынь!

Из пасти у него разило табаком и луком. Когда я наклонился посмотреть, куда ему воткнулось, дед неожиданно харкнул комком пережёванной рыбы. Что-то больно кольнуло в глаз. Я сунул палец под веко, чтобы достать инородное тело,

51

и пробудился во дворе самоедской избы, возле потухшего костра. Бабы мыли посуду. Герой сидел рядом со мной, рассматривая рыбий скелет.

– Как думаешь, Головастик, – спросил он, – зачем нужен настоящий мир?

– Отстань!

– Пока ты спал, мир в тебя стрелы пускал. Я их вынимал, а что с ними делать, не знал. Потом взял и рыбку заново собрал, – он помахал скелетом. – Только мёртвая она. Это значит, в мире опять война. Мы сейчас тебя разбудим, но ты скажи, что такое война?

– Дед, меня в милицейской школе на экзаменах так не мучили, как ты сегодня.

– Война – это кошмар, – сказал Герой. – От которого нельзя проснуться поодиночке. Только всем вместе. Загостились мы тут, пора и честь знать. Только с хозяевами попрощаемся.

Из дома вышли четыре Николая, трезвые и умытые, в белых одеждах. Они спустились с крыльца и расположились передо мной на корточках. Дед сказал, что я должен им поклониться. Я кивнул головой. Нет, не так. Ты что? Это хозяева тайги! Они чистые, а ты полукровка. У тебя в жилах намешано с бора по сосенке: русский, остяк, татарин и ещё хер знает кто.

– Как же мне им кланяться?

– В землю.

С трудом поднявшись на ноги, я отвесил каждому остяку земной поклон. От этого гимнастического упражнения голова закружилась. Сидевшие на корточках Николаи медленно поехали сверху вниз, как бывает в кино, когда плёнка застревает в аппарате, и ты видишь не нормальный фильм, а отдельные кадры. Потом голова закружилась сильнее, и вся картинка слилась в мерцающую полосу. Голос Героя, четкий, как диктор за кадром, сказал:

– Пришёл Главный.

Я не видел лица, но чувствовал на себе взгляд пространства. Это и был Главный. Его взгляд был вопросом, на который существовала тысяча ответов, но только один позволял остаться на земле. Все остальные означали желание умереть, раствориться в потоке. Это было не плохо и не хорошо, но очень соблазнительно. Я узнал, что никакой твёрдой земли под моими ногами никогда не было, что макушкой я подвешен к небу, всему на свете придающему вертикальную силу. Магнит небесный вытягивает из зёрен деревья, и людей заставляет вставать по утрам. Не будь этой силы, всё живое полегло бы, как трава. Мы не видим её, пока живём, а когда умираем – видим.

Взгляд Главного показал сладость смерти, скрытую в горечи страха, и позволил выбирать – туда или сюда. Это был царский подарок. Взамен от меня ждали одной услуги: надо было выбросить мусор. Лет сто никто в мире этого не делал. Я увидел мешок. Трудно было понять: большой или не очень? Когда на него смотришь, мешок увеличивается, прямо вырастает до неба. Когда отворачиваешься, кажется, что ничего особенного. Мешок как мешок. Внутри пепел из трубки мира, которую курит Главный. Война – курит, эпидемии – курит, советская власть – всё время курит. Вот и накопилось дерьма. А вынести некому. Почему? Взгляд пространства стал удивлённым. Ты требуешь объяснений? Я увидел трубку, которую Главный подносит ко рту. И понял, что сейчас будет – одна затяжка, и меня не будет. Широко раскрытыми от ужаса глазами я закричал: “Да! Беру на себя ответственность за мировое дерьмо!”

Главный кивнул, и моё решение вошло в мир. Появилось в мире незаметно для других людей, как не замечает никто появления нового дерева в лесу. Или ещё одного мешка на свалке.

Лицо передо мной вспыхнуло светом и замерцало, а потом превратилось в знакомую картинку. Николаи сидят на корточках, молчат, ничего не говорят. Только я теперь видел, какие они красивые, словно из воды вынырнули. Дед Герой посмотрел на меня уважительно и сказал:

– Ну всё. Готов! Открывай глаза.

52

Голова гудела, как матрёшка, в которую залезла муха. Открытие глаз взрывало мозг. Мир переворачивался, как чёртово колесо. Потолок, окно, ковёр на полу, ковёр на стене, люстра на потолке. Стоп! – приказал я миру. Сжал виски руками, чтобы унять головокружение. Стыдно так напиваться!

Зеркало разделяло эту мысль. Оно не могло узнать человека, которого отражало. Человек был не в фокусе и не в своей тарелке, как будто собрался бежать от волков и обнаружил змею в сапоге. Наконец зеркало навело резкость, и я увидел Адама-Марию с искажённым лицом. Ему хотелось прочь отсюда, в сторону ближайшей цивилизации, где можно купить билет домой, забыть, как страшный сон, Россию и её сибирские кошмары.

Мне стало жаль этого типа с его неясной национальной ориентацией, а ещё больше – первых секунд пробуждения, когда Я было чистым, ничьим. Но делать нечего. Якорь брошен. Предстоит собирать в голове осколки вчерашнего, извиняться перед хозяевами. Для начала неплохо бы разведать обстановку. Слабыми ногами я пересёк комнату и выглянул за дверь.

Там была кухня. Жена Бороды накрывала к завтраку на большом круглом столе.

– Доброе утро, Адам, – приветствовала она моё появление. – Отдохнули? Садитесь, пейте кофе. Вам скоро ехать.

Я не помнил её имени, это усугубляло неловкость момента.

– Прошу меня извинить…

– Даже не думайте ни о чём! Вы не виноваты. Я на Володьку сердита за то, что вчера бросил вас одного.

По русской привычке не церемониться с личным пространством другого, женщина опустила руки мне на плечи и силой усадила за стол, где, в окружении тарелок с маслом, сметаной, творогом, грибами, огурцами и ветчиной, дымилось блюдо варёной картошки.

– Вы кофе с сахаром?

Я кивнул. Она щедро насыпала растворимого кофе в полулитровую, не меньше, кружку, положила четыре кубика сахара, но вспомнив, что у неё есть сгущённое молоко, добавила сгущённого молока, влила кипятку и подала напиток, который напоминал огромную жидкую конфету. Только я к ней присосался, на столе возникла миска оладий, плавающих в малиновом варенье. Патока гостеприимства обволакивала.

– Отец Роман! – сладким голосом позвала хозяйка. – Батюшка, вы идите кушать оладушки!

О.Роман вышел к столу во всеоружии христианского смирения. Даже не поморщился, когда ему облобызали руку. Кофе для него был подан в кружке размером с призовой кубок. Гора оладий кренилась перед ним, как Вавилонская башня. Он благословил утреннее изобилие и приступил к штурму. Это была нелёгкая работа. Как только о. Роман сокрушал верхний ярус, хозяйка суетливо надстраивала башню заново. После того как дорогой гость употребил около килограмма еды, женщина немного успокоилась и решила, что пришло время светской беседы.

– Батюшка, я никак не пойму, всё-таки главнее кто: римский Папа или наш патриарх, а?

– Русь крестили до раскола церквей. То есть, в католическую веру, – дипломатично отвечал о. Роман.

– Да вы что?! – восклицала хозяйка и руку прижимала к груди, словно услышала невероятную сплетню.

– Так! – кивал святой отец, улыбаясь. – Переводить Святое Писание на славянские языки благословил Кирилла и Мефодия папа Адриан. Это было за сто лет до крещения Руси, в девятом веке.

– Вот никогда нам не говорят правды! – возмущалась женщина.

В считаные минуты она совершенно расположила к себе о. Романа. Батюшка разговорился. Он хвастал, что в его церкви хранятся мощи тысячи святых, начиная с Иоанна Златоуста. Запечатанные в капсулы, мощи не только являются материальным доказательством сверхбытия, но также излечивают болезни, которые не по плечу современной медицине.

– Ой, а у меня почки! – перебила хозяйка. – С рождения одна в подкову изогнута. Так мучаюсь давлением, что ужас. У вас в церкви что-нибудь от почек есть?

О. Роман вздохнул и закатил глаза, потом спросил:

– Кто ваша святая?

– Галина должна быть.

– Значит, Галина Коринфская. Ну, конечно. У меня есть её палец. Приезжайте.

– Но так далеко вы живёте, и дорого к вам ехать, а льготы пенсионерам обрезали. А вот та святая, что у нас, в Бездорожной, лежит…

– Блаженная сестра Олимпия.

– Она от почек помогает?

Кто осудит больную женщину в её желании сэкономить? Проклиная свой цинизм, я представил Галину с лопатой на сельском кладбище. Кажется, отца Романа тоже посетило это видение. Он поспешил объяснить, как работают мощи. Нужны особые молитвы, сказал он, и церковная печать. Иначе не действует.

– Ну да, – разочарованно кивнула Галина. – Как же без печати!

За окном взревел мотор, проплыло облако чёрного дыма, из которого возник угрожающий хобот, похожий на ствол артиллерийского орудия.

– Что это? – спросил я.

– Танк, – ответила хозяйка. – Мужа моего танк. Да вы ешьте, успеете ещё.

Мы переглянулись, с тревогой думая о том, что можно успеть в компании, где танк упоминается между делом, как газонокосилка. Распахнулась дверь.

– По коням! – скомандовал Головастик от порога.

– Да ведь не поели ничего! – горестно вскричала Галина. – Дайте вам соберу картошки!

Я дезертировал из-за стола. О.Роман промокнул губы салфеткой и обратился к нашему предводителю:

– Надеюсь, мы будем сегодня на месте?

– Надежды юношей питают.

– Я не прошу юмора. Только информацию. Мы должны успеть до того, как там всё переломают.

– Откуда знаете?

– Я знаю, – в короткой фразе святой отец умудрился поставить два ударения.

Дальнейшие расспросы выглядели бы хамством и еретическим покушением на церковный авторитет. Головастик ничего и не спросил, развернулся на пятках и вышел, хлопнув дверью. Я последовал за ним. Во дворе, раскидывая гусеницами землю, маневрировал пятнистый танк с задорно поднятым стволом. Из открытого люка торчала голова Бороды в шлеме. Японская техника на заднем плане выглядела жалко, как будто только сейчас поняла, куда попала и кто в доме хозяин.

– Это наш новый транспорт?

– Не сильно новый. Маленько бэу, – отвечал Головастик. – Познакомься, Мария. БМП! Машина пониженной комфортности, но высокой проходимости. Ты где хочешь, внутри или на броне?

Вопрос прозвучал как “на щите или со щитом”. Честно говоря, я слегка приуныл. Зато о. Роман отнёсся к бронированному средству передвижения с неожиданным энтузиазмом.

– Танк? – сказал он, выходя на крыльцо. – Отлично!

Он накинул на голову капюшон, словно духовник отряда коммандос, готовый исповедовать и причащать товарищей по оружию перед марш-броском.

За минуту до отправления, когда в БМП уже были погружены вещи и обёрнутый полотенцем чугунок с картошкой, явились Шерло́к и Люба. Они шли, обнявшись, в свободной руке каждый держал бутылку шампанского. Головастик, что удивительно, сохранил безмятежность лица при виде пары.

– Нас возьмёте? – крикнула Люба.

– На броню! – приказал Головастик. – Все готовы? Три, два, один. Мотор!

И мотор взвыл.

53

Кто не ездил с похмелья на танке по сибирским дорогам, тому рассказывать бесполезно, каково это, а кто ездил, тем не хочу напоминать. Поездка травмирует все органы чувств и задницу. Для меня это было четыре часа ада в утробе чудовища, под грохот двигателя, уцепившись за скобу на стене, чтобы не разбить голову о железный потолок, когда машина подло ныряет вниз, а потом резко кидается вверх.

Мои спутники были на удивление расслаблены. Игнорируя манёвры танка, они устроились на железной скамье с удобством, как пассажиры метро. О.Роман перебирал чётки. Головастик играл в тетрис. Закрепив телефон в протезе, он быстро жал на кнопки большим пальцем левой руки.

Наконец движение прекратилось, двигатель замолчал, и тут оказалось, что я ничего не слышу. Беззвучно распахнулся люк. Могучая рука Шерлока извлекла меня наружу в состоянии жалком и скрюченном, как усохшая куколка мотылька.

Мы находились в лесу. За кормой тянулась просека упавших деревьев. Привалившись к гусенице, превращаясь из куколки в дрожащую слабую бабочку, я вдруг подумал: а ведь исторический день сегодня – в Бездорожную идёт дорога. Хотя бы так. Голова понемногу наполнялась звуками и голосами:

– …а Седьмого они взяли в заложники, – рассказывал лысый, с ружьём на плече, неизвестно откуда взявшийся старик.

Я вытянулся на тёплой шуршащей подстилке из листьев и хвои, глядя сквозь верхушки деревьев в высокое небо. Хотелось улететь, но крылышки были ещё слабы. Голоса возле танка обсуждали “положение”, в котором оказалась деревня. Какая-то внезапная банда пришла из-за реки, чтобы “поживиться добром”. Своим коллективным разумом банда решила, что деревня заброшена и ничья. Вина за это, конечно, лежит на Головастике, который (непонятное слово) перемудрил с маскировкой. Давайте, люди добрые, не стесняйтесь! Валите всё на Головастика, если что не так.

Облако в высоком небе приняло очертания Речи Посполитой времён расцвета – от моря до моря. Речь шла о том, чтобы устроить демонстрацию силы. Люди возле танка сами напоминали какую-то банду анархистов из XX века. Лысый старик предлагал ворваться в деревню и показать кузькину мать, увидев которую плохая банда свалит к такой-то матери. Облако сжималось. Речь теряла окраины, прореха образовалась в том месте, где встретились линии первого раздела Польши между Пруссией, Австрией и Россией. Но что, если банда не испугается? Это исключено. Кто угодно обосрётся, увидев перед собой танк. Это БМП. Да хоть БТР! Вы разочек бабахнете в воздух, и банда непременно обосрётся.

Части Речи медленно расползались в трёх направлениях. Когда-то я жил вон там, на левом облаке, граница шла по реке, за границей жили люди, у которых был такой же язык, ну, разве что немного чужих слов примешалось к речи живущих за рекой, но всё равно это была наша Речь.

Батенька, объяснял Борода, для того, чтобы бабахнуть, как вы изволите выражаться, нужны снаряды, которых у нас нет, и исправно работающее орудие, которым мы не располагаем. Ну кто, подумайте, продал бы нам боевую машину? Мы же не аль-каида! Святые угодники! – кричал лысый. Почему же у вас ничего нет, когда нужно, и всё ненастоящее?! Нахер вы притащились на этой таратайке? Постой, Ленин, не горячись!

Но Ленин горячился. Он требовал штурма и натиска, как в 1920 году, когда Будённый доскакал почти до Варшавы. И только там обнаружил, что стрелять уже нечем. Не повторяйте ошибок Будённого! Ветер развеял очертания Речи. Высокое небо золотилось имперской синевой.

Борода выступил с предложением локализовать демонстрацию силы и протаранить дом, где засела банда. Как военный комендант деревни, кричал Ленин, я не позволю рушить дома, пускай лучше грабят! И потом вы что же? Мозги растрясли в железяке? Я же вам говорю: Седьмого взяли в заложники.

– Жалко парня, – вздохнул Головастик. – В мир не верил, а мир его поймал.

54

Во всём был виноват Поэт, который был всегда прав.

Апрельским днём тысяча девятьсот восемьдесят забытого года, хлюпая калошами по весёлым лужам, Сёма возвращался из школы домой, весь в мечтах о наводнении. Дом стоял на нижнем краю деревни, который через год на третий заливало по самые окна. И тогда смотреть телевизор к соседям плавали в лодке.

Весна была дружной, в душе разгоралась фантазия о потопе. Сёма открыл калитку, радуясь, что двор, от забора до коровника, разлился ого какой огромной лужей. Из воды торчала только одна кочка, на которой стоял высокий и незнакомый человек с чемоданом.

– Здрасьте! – крикнул Сёма. – Вы откуда там?

– Я материализовался, – ответил человек. – Тебе нравится мой остров?

– Какой остров?

– Под моими ногами. Разве ты не видишь?

– Не-а.

– До чего огромные ноги! – огорчился незнакомец. – Занимают всю территорию. Если бы я мог уменьшить их силой мысли, то пригласил бы тебя на свободное место и назначил своим любимым дикарём.

– Это навоз. Он сейчас размокнет, и вы провалитесь.

– Что же делать?

– Айда на крыльцо!

Они сидели на тёплых ступеньках и болтали, щёлкая прошлогодний подсолнух. Человек освободился от мокрой обуви, закинул на перила длинные ноги в дырявых носках и представился. Звали его Поэт, а по профессии он был Леонид.

– Как так? – не понял Сёма.

– Так получилось. Работаю на это имя как проклятый. А тебя, мой добрый дикарь, поскольку сегодня воскресенье, я назову Седьмой.

– Сегодня понедельник.

– Не верю!

– Я в школу ходил.

– Это не доказательство.

– Почему? Там был весь класс и учителя.

– Бедный дикарь! Ты веришь в непогрешимость коллектива?

– Не знаю, – ответил Сёма. – Я хочу сказать, что я не знаю, верю я в это или нет.

– Коллективные галлюцинации, чтобы ты знал, самые противные. Человек иногда сомневается, а коллектив – никогда. Для того люди и собираются в коллективы.

– Для чего?

– Для коллективных галлюцинаций.

Обычные люди, сказал он, постоянно ошибаются, думая, что едят котлету или что сегодня понедельник. Работа поэта заключается в исправлении ошибок силой вдохновения. Вроде того, как часовщик смазывает механизм, чтобы часы не сошли с ума.

– Я думал, поэты пишут стихи, – удивился Сёма.

– Это необязательно, – ответил Поэт. – Главное – избегать прозы жизни.

Сёма подумал немного и сказал, что Поэт, наверное, прав, потому что у него шесть братьев, а он самый младший и, значит, Седьмой.

– Вот видишь! Видишь? – закричал Поэт. – На черта мне календарь? Пойдём креститься, мой дикарь.

Босые, они скакали по луже и пели дуэтом. Поэт, работавший Леонидом, умел подбирать новые слова для старых песен. На вопрос “каковы твои музыкальные пристрастия?” Седьмой ответил:

– Подмосковные вечера.

– Запевай! – приказал поэт.

Сёма начал, стесняясь:

– Не слышны в саду даже шорохи…

– Не слышны в саду какаду! – во весь голос, подхватил его новый друг. От такого поворота строчки стало веселее и легче в груди. У Седьмого была астма, из-за которой он по весне дышал как будто через подушку. Поэт-Леонид сказал на это, что болезнью надо дорожить. Она принадлежит тебе, как собака или морская свинка. Ты должен заботиться о ней и никому никогда не отдавать.

– Никто и не возьмёт.

– Ошибаешься! Знаешь, сколько раз у меня воровали грипп? Я со счёта сбился. Не успеешь завести – уже свистнули. А дизентерия? А ветрянка? Я не говорю о таких роскошных питомцах, как чума или холера. Но с ними трудно. Твоя болезнь, так и знай, – это сплошное удовольствие. Проста в обращении, удобна в быту. Врачи дают освобождение от физкультуры и другие хорошие справки.

– Ты прав, – сказал Седьмой, даже не заметив, как перешёл с Поэтом на ты. – Дают. И в санаторий отправляют.

– Ещё бы я был не прав. У меня пять хронических питомцев. Они ко мне привязаны, я ими дорожу. Даже на новый велосипед не променяю свою вялотекущую шизофрению. А ты?

Сёма не знал, кто такая шизофрения. О том, что велосипеды бывают новыми, он слышал, но даже не мечтал. От братьев ему досталась развалюха без седла, тормозов и левой педали.

– Это исправимо, – заявил Поэт. – Я поговорю.

– С кем?

– С твоим ржавым конём.

Велосипед переночевал у Поэта и на следующий день тормозил как вкопанный, с визгом. Седло заменила старая кепка, набитая снутри поролоном, из-за чего казалось, что едешь на чьей-то мягкой голове.

– Еле-еле уговорил его простить пинки и обиды, – сказал Поэт. – Это ошибка думать, что велосипеды – дураки и не помнят зла.

Так они и жили-дружили. Поэт объяснял Седьмому, что все ошибаются, Седьмой говорил Поэту, что он прав.

– Твои ошибки, – отвечал Поэт, – симпатичны. Они нравятся мне гораздо больше правильных ответов. Знай, если ты сделал ошибку в примере – это плохой пример. Его задал несчастный учитель, который боится несчастного директора школы, который уже двадцать раз каялся в своих ошибках перед лицом своих несчастных товарищей и каждый раз обещал, что теперь все его ошибки будут соответствовать генеральной линии. А что такое генеральная линия? – Сёма не знал. – И никто не знает, уверяю тебя. Поэтому ни о чём не беспокойся.

Поэт жил отдельно, в летнем домике на дворе, за семь рублей в месяц, которые первого числа торжественно и с поклоном вручал матери Седьмого. Она, каждый раз стесняясь, брала деньги и спрашивала:

– Леонид, хотите чай-кофе?

– Чай-мочай, кофе-моркофе, – бормотал он, уходя к себе.

Подслушав как-то разговор матери с отцом, Седьмой узнал, что Поэта наказали к ним в деревню из самой Москвы за преступление под названием тунеядство. Звучало так, будто он отказался есть Ту, которую ели все остальные. Или это значило что-то другое? Не важно. Сёма возгордился при мысли, что у него есть друг, который мог каждый день бывать в Мавзолее. Только Поэт ни капли не обрадовался, когда Седьмой об этом упомянул.

– Какая Москва?! – проворчал он. – Сказано было: Москва, спалённая пожаром. Она погибла. Каюк!

– Как же?! – изумился Седьмой. – Как же парад на Красной площади? “Говорит и показывает Москва”, а?

– Говорит и показывает телевизор! Это обман и видеозапись.

Чувствуя, что друг крепко грустит, Сёма предложил сгонять на рыбалку. Но Поэт ответил, что пять его хронических питомцев вряд ли обрадуются, если он добавит в их компанию ещё и описторхоз. Они почти наверняка рассердятся и сделают ему бо-бо. Поэтому он лучше будет лежать в койке и не думать о Москве, как вчера он не думал о Париже, а позавчера, он уже точно не помнит, о каком городе он не думал, кажется, это был Марсоград. Какая разница? Совершенно ни к чему забивать голову этими названиями. География запрещена, так и знай! Ничего нет, кроме этого куска дерьма на поверхности мирового океана, в котором утонула цивилизация.

– Но почему?! – закричал Седьмой.

– Третья мировая, – ответил Поэт. – Не хотел тебя расстраивать, но раз уж ты сам спросил…

Сёма заплакал. Друг называется! Не мог сказать правду? Чего боялся-то? Особенно жалко было Москвы, в которой хотелось побывать. Но зато, когда успокоился, в голове прояснились кое-какие непонятки поведения взрослых. Почему они так странно усмехаются, когда по телевизору идёт программа “Время”. Почему географ злобно пинает глобус в пустом кабинете. И почему все кругом врут, о чём ни спросишь.

Мог бы, конечно, и сам догадаться, не маленький. Знал ведь, как и вся деревня, что Ленин облысел после термоядерного взрыва. А Трактор когда-то пахал в поле, где бабахнула бомба, и от страшного жара запёкся в один кусок со своим трактором. Потому и ноги колесом, а вместо сердца – мотор. Врачи сказали, пусть лучше он будет человек-машина, не то помрёт, если вырезать из него железные части.

– Ты прав! – шмыгнул носом Седьмой. – Чё теперь делать?

– Не знаю, – зевнул Поэт и отвернулся к стене.

Сёма, понимая его характер, не сомневался, что завтра-послезавтра он опять будет весёлый. Позовёт ловить кита в реке или есть кашу на крышу. Грусть пройдёт, как всегда бывало в первых числах месяца, когда Поэт отдавал квартирные и сидел без курева, а через неделю являлся почтальон, который стирал случайные черты, и тогда Поэт, сжимая в руке деньги, вопил:

– В магазин! На штурм “Шипки”!

Тут надо было следить, чтобы он не истратил всё и сразу. К счастью, в магазине редко бывало, что покупать. Но иногда случался завоз. Однажды завезли портвейн и кальмаров. Выстроилась очередь, как в Мавзолей. Продавщица кричала:

– Вино отдельно не продаю! Дары моря в нагрузку!

Мужики ругались, но платили, и тут же бросали замороженных гадов на пол. К вечеру у прилавка раскиселилась вонючая куча, над которой Поэт застонал:

– Головоногие, страсть моя! Дайте мешок!

Собирался расплатиться, и баба Матрёна, пиявица ненасытная, запросто взяла бы деньги вторым кругом, но Седьмой пригрозил, что об её жульничестве узнает весь народ. Матрёна ему так и не простила упущенной выгоды до своего последнего дня, в который грохнулась с дерева, ловя мобильником сотовый сигнал. Зато Поэт тогда взял свою любовь даром.

Как он радовался! В огороде танцевал с мешком кальмаров. Обещал, что устроит пир на весь мир. Нашёл десятилитровую выварку, где обычно готовили поросям, чисто помыл и сготовил на костре суп, в котором гады плавали как живые. Соседи приходили глазеть на этот аквариум. Но сёрбать кулеш никто не решился, кроме Седьмого.

– Ну и чё? – интересовались люди.

– Да сапоги варёные, – честно отвечал он.

Поэт как проклятый три дня хлебал свою кулинарию, но не победил и трети. Когда из выварки завоняло тухлятиной, угощение отдали свиньям. Им понравилось. Они дружно пожирали кальмаров. Седьмой был потрясён видом трёх поросят со щупальцами, торчащими из-под розовых пятачков.

Поэт стоял в дверях хлева, чуть дыша от перееда, и что-то быстро записывал в блокнот. Вдохновение, догадался Седьмой. И придвинулся ближе, чтобы увидеть, как рождаются стихи. Но Поэт спрятал блокнот в карман и сказал:

– Это было прекрасно!

А вечером кишки у него завернулись (сказали потом родители), и стало ему так лихо, что с неба прилетела санавиация. Поэта взяли на носилки. Он только успел махнуть Седьмому рукой – и вознёсся ввысь на белом вертолёте.

55

Мировая жопа. 2014 год

Пройдёт много лет, и, лёжа на полу со связанными руками, Седьмой необыкновенно отчётливо вспомнит тот день вознесения Поэта.

– Кальмары, – пробормотал Седьмой, когда в рот ему сунули кирзовый сапог.

Он не понимал, откуда взялись эти люди. Утром курил у калитки и никого не трогал. Их было человек пять-шесть. Подошли со стороны реки гурьбой, молча ударили чем-то по голове. Очнулся на полу своей избы. Как только они увидели, что он открыл глаза, подошли и начали пинать. Занимались этим целый день. В перерывах смотрели телевизор.

– Кальмары, – прошептал Седьмой.

– Ты чё, сука, мертвяк, пиздишь? – крикнул носитель сапогов, размахнулся и пнул в грудь Седьмому.

– Чё он там, сука, блядь? – спросил его товарищ с дивана.

– Пиздит что-то.

– Ебани ему.

Седьмой увидел, как сапоги сделали шаг назад, и в голове раздался хруст, от которого он вырубился. Когда выплыл снова из красно-чёрного тумана, в комнате было шумно. Голоса лаяли друг на друга, и ещё встревал телевизор. Седьмой нашёл в себе силы не открывать глаза и не стонать.

– Кто, сука, блядь, пиздел, что мертвяки съебались?! – с ненавистью надрывался один голос.

– Наебали суки! – шипел со страхом другой.

Страх и ненависть раскачивались на чашах весов, в которые превратился дом. Перевешивало то одно, то другое. Ненависть требовала всех отпиздить и сжечь деревню. Страх уговаривал съёбываться, пока не пришли мертвяки. Откуда здесь мертвяки, удивлялся сквозь боль Седьмой. Не ссы, кричала ненависть, пацаны на подходе. Не ссыте, пацаны. Ага, не ссыте! Вон мертвяк лежит, ты его пиздишь, а он всё равно живой. Давайте приколотим его к полу гвоздями, чтобы не встал. Давайте прибьём, как фашисты того пацана в телеке. Давай! Где гвозди? Хуй знает, где гвозди! Гвозди бы делать из этих людей, грудью вставших на защиту Новороссии от фашистских карателей. Слышишь, блядь, настоящие пацаны не боятся фашистов. Тебя, мудака, защищают. Чё меня защищать, я сам туда, к пацанам, уеду. Тут мертвяки и жрать нечего. А там возьму автомат и расхуячу пидарасов. Слышишь, чё говорит, геи, блядь, и лесбиянки поддерживают фашистскую хунту. Ненавижу пидарасов! Мертвяки всех в жопу ебут. А жрать нечего. Ничё, подождём малёхо. Пацаны скоро плот пригонят. Чё так сидеть? Пошли искать латунь. Пошли на кладбище. Иди ты нахуй – на кладбище. А чё? Вдруг там памятники из латуни. Фашисты, суки, памятник Ленину завалили. Нам бы его сюда, а? Сколько там латуни! Чё думаешь, укропы, сука, хунта, просто так валят? Сдают, нах, в американский цветмет. Невъебенно поднимаются. Поехали туда, чё. А там свои крутые пацаны. Ну и чё? Мы пудинские, чё, тупым хуем деланы?

Было ясно: чья бы сторона ни взяла верх – страха или ненависти, – в любом случае наступит жопа. Наступит очень скоро. А деревню сожгут. Или она сама загорится. Не может не загореться, когда в доме такие пацаны. Даже если поленятся зажигать нарочно, огонь появится из окурка или из телевизора, который, Седьмой это чувствовал, раскалился, как банная каменка, и вот-вот рванёт.

Пожар виделся ему отчетливо, словно он читал книжку про пожар, где автор с таким вдохновением рисовал стену огня и треск падающих стропил, что страницы обжигали руки. Всё было как-то странно связано: руки за спиной, огонь внутри, страх и ненависть в словах. Раньше его часто смущал умственный затык: как получается, что мира нет, а мировое зло есть, да ещё так много? Теперь, оказавшись в самой жопе, он ясно увидел, что затык этот – всего лишь его собственная глупость, которая долгое время успешно притворялась умом.

– Пацаны! Зырьте! Тёлка пришла – пойдём натянем, – донеслись голоса.

– Где? Какая? Эта, что ли?! Чё-то старая. А чё ей надо? Чё она там стоит, во дворе?

Седьмой услышал знакомый хриплый голос Кочерыжки, которая с ещё большим вызовом, чем обычно, прокричала:

– Эй, урла, вы где там прячетесь? Отдавайте нашего!

Заскрипела входная дверь, потом доски крыльца. Седьмой, приоткрыв глаза, увидел ноги пацанов, которые сгрудились в сенях.

– Ты иди сюда! – кричали они. – Отсосёшь всем по кругу и забирай своего.

– У вас там хоть есть что сосать? – отвечала Кочерыжка.

– Хочешь покажу?

– Ну, покажи, если найдёшь.

На крыльце начался гомон и возня, подначивающих друг друга:

– Покажь ей болт! Пусть прихуеет. Пацаны, а я до неё доссу. Тёлка, стой там, щас будет золотой дождь.

Раздался шум струи, потом голос Кочерыжки:

– Молодцы, мальчики. Хорошо стоите. Я пришла сказать, что у нас есть папа.

После этих слов хлопнул выстрел, потом все закричали, и дом задрожал, как будто на него обрушился вихрь.

56

У нас есть папа

Мы шли по дороге, я его просила: не бей насмерть. Он смеялся: передушу щенков. Я говорила: не смей! Хочешь, чтобы у нас с этим Пудино на всю жизнь была вендетта? Он смеялся, как всегда, когда разговор о смерти, папочка мой, грёбаный солдат удачи.

Иногда письма, которые сочиняешь в голове, оказываются у твоего адресата без всякой почты. Дура я была, что ему писала! Потому что он взял и нарисовался. Твоя весточка, говорит, позвала в дорогу. Сидел, говорит, в аравийской пустыне, под огнём противника, и скучал по доченьке, родной кровиночке.

А я так думаю, у него в пустыне руки зачесались кому-нибудь на родине пустить кровь. Тут и случай подходящий. Откуда узнал, даже не спрашивайте. Телепат-убийца.

Было утро. Ко мне зашла соседка, дочь Мафусаила, косоглазая в свою маму. Мы болтали про то, как жить дальше, и где Вовка шляется, и что картошку пора кучить. Потом она заныла, что живот подвело, и ушла в сортир.

Я стою, о чём-то думаю. Вдруг замечаю краем глаза движение у ворот, как будто пронеслось облачко пыли, а в следующий момент передо мной уже человек, лицо знакомое. Не то что загорелый, а прямо какой-то вяленый. Взгляд пронзительно-синий, волосы короткие, выцветшие. Худой, из одних жил и шарниров. За левым плечом ружьё, на правом тушка небольшого кабанчика.

– Здравствуй, родная! – говорит охотник. – Где прикажешь разделать свинью?

Я так ошалела от этого явления природы, что сразу ему нахамила.

– Скотобойня, – говорю, – в другой деревне.

Он бросил тушку, скинул окровавленную куртку и ружьё, давай меня мацать с присюсюкиваньем: кто это у нас такой красивый? Да как выросла! Сам цепкий, как спрут. Я отвечаю:

– Не знаю, про кого ты сейчас говоришь. За эти годы много народа и выросло, и перемёрло.

Он поднимает ружьё, говорит, знаешь, как я тебя люблю! Не успела даже пикнуть, он высаживает очередь прямо в дверь сортира, на уровне головы писающего мальчика, и выстрелами рисует сердце. Сердце, блядь! Как на валентинке!

Я застыла в гробовом молчании – соседку пришил. Немая сцена. Папаша с дымящимся стволом. Я в шоке. Сортир в дырках. Куда бежать? Это же какой ужас и позор перед всеми!

Минута молчания прошла, и вдруг раздаётся голос из будочки: не стреляйте! Смотрим, дверца тихо открылась. Мафусаиловна от страха косее обычного, оба глаза на одну сторону, выползает со спущенными штанами. Срамота!

От радости, что она живая, я схватила топор и кинулась на своего родителя. Только он рукой махнул, и топор отлетел в сторону. Как ни в чём не бывало, отец снова полез обниматься, а Мафусаиловна со свистом дунула из нашего дурдома.

– Ну и что? – говорю. – Как будем отчитываться перед соседями за этот номер?

Он отвечает:

– Зови всех на шашлыки, – а сам смеётся, пластая кабанчика толстыми ломтями.

Наши, что удивительно, к нему сразу прониклись, даже Мафусаил. Отец встал перед ним навытяжку, словно построился в шеренгу из одного человека – военные умеют пыль пускать – и рапортует:

– Я старый ниндзя. Я не знаю, как просят прощения. Хотите наказать – вот ружьё. Стреляйте и заставьте меня попрыгать.

Но Мафусаил отказался играть в эту игру. Он вообще не любил оружия, говорил, что не помощник смерти. Поэтому шашлыки закончились мирно. Когда свечерело, папа стал всех развлекать, жонглируя углями из горящего костра. Старый клоун! Но в темноте это было красиво.

57

Назавтра река принесла подарок – группу товарищей из Пудино, которые явились узнать, что у нас плохо лежит. Деревня, конечно, подопустела, с тех пор как её закрыли. Народ бродит туда-сюда в поисках куска хлеба. Всего несколько семей остались на месте от двухсот почти человек. Много домов заколочено. Со стороны, наверное, кажется, что никого.

В то утро прибегает Ленин. Кричит: вероломное нападение, о котором я столько раз предупреждал, всё-таки случилось на нашу голову. Никто не ГТО, нам крышка, ухожу в лес, спасайся, кто может!

Нельзя описать словами папину радость. Расцвёл, как гладиолус. С головы до ног обвешался орудиями убийства, как кремлёвская ёлка. Ножи, гранаты, отравленные стрелы – просто красавец.

Я его прошу: не надо Куликовской битвы. Он смеётся и руки потирает. Говорит: ты нужна мне, дочь. Будешь изображать переговорный процесс, чтобы отвлечь внимание. Когда увидишь, что эти дилетанты расслабились, произнесёшь кодовое слово “папа”, и я спрыгну с крыши им на голову.

Я интересуюсь: можно вместо “папа” сказать кодовую фразу “засранец, который исковеркал жизнь матери”?

Он отвечает: длинновато звучит, произносить долго.

Я говорю: тогда просто “засранец”, хорошо?

Он хмурится: ну что ты, как маленькая, – “исковеркал”! Мама сама не хотела ездить со мной в жаркие страны. Риск, конечно, был. Но минимальный. Многие наши жили с семьями…

Я перебиваю: ты у нас, значит, ещё и обиженный получаешься, вниманием обойдённый, да? Никто за тобой, бедненьким, не ухаживал, комаров в джунглях от тебя не отгонял?

Он начинает оправдываться: пойми, мама была как скала – не поеду и точка! Что прикажешь делать? Сидеть возле юбки?

Я уже в полном бешенстве: конечно, проще грохнуть сто человек, чем уговорить по-хорошему одну бабу. Настоящий мужчина, что сказать!

Он тоже понемногу стал заводиться: какие сто человек? Что ты из меня делаешь какого-то маньяка?

Я ему: “Ты и есть маньяк. Был бы человеком, приехал к ней хотя бы в последние дни”.

Папа багровеет: “Я не мог”.

Я наседаю: “Почему? Билетов не было?”

Он тоже повышает голос: “Ни билетов, ни самолётов. Война была! Артобстрел и ковровая бомбардировка”.

Я упёрла руки в боки: “Ты мне эти военные песни не пой. Нашёл отмазку! Сам живой и здоровый, я смотрю, вышел из-под обстрела. А она умерла. На моих глазах. Больше никого рядом не было. (Про Марфушу не стала ему рассказывать.) Ненавижу лживых мужиков и тебя на первом месте!”

Смотрю, папа куда-то в сторону смотрит. А это Кончаловский зашёл к нам в калитку в женском платье. С тех пор, как деревня обезлюдела, Конч вздохнул свободно и перестал маскироваться, изображая мужчину. Раньше я очень смеялась, когда Вовка ревновал меня к нашему лётчику. Не могла объяснить, что он, наверное, правильно делает, что ревнует, только не в ту сторону. Он думал, что у нас просто блядство. А мы, за шторками, наедине, устраивали жуткое извращение.

К моему приходу Конч всегда наряжался. У него в гардеробе было три платья: сарафан в горошек, строгое серое до колен и ещё персиковое с золотым пояском, на которое я пускала слюни. Мы пили чай с вареньем и сплетнями о том, кто с кем за прошедшее время согрешил. Причём он всегда больше моего знал про местную санта-барбару. Ему сверху было видно, как народ втихаря таскает друг другу свои причиндалы – попользоваться.

После чая красила ему глаза. Он так никогда сам и не научился делать ровные стрелки. Почему-то нервничал, сидя перед зеркалом. Меня просил. А дальше начиналось вот что: мы устраивались на диване, и Конч пересказывал кино. В армии он три года крутил матросам картины. Некоторые, особенно любимые, запомнил наизусть.

Всегда рассказывал от лица героини – Анны Карениной, Мэрилин Монро или там Людмилы Гурченко – много такого, чего даже не было в фильме, но он об этом знал, как будто жил с той стороны экрана. Он на моих глазах превращался в девушку из джаза или женщину из Москвы, которая слезам не верит.

Для разных картин надевал разные платья. Сарафан, значит, советское кино, если персиковое – то комедии и сказки, серое – для историй с грустным концом.

На самом деле, говорил он, историй всего две – женская и мужская, Золушка и Дон Кихот. Всё остальное – переделки или чернуха. Я спрашивала: а что эротика? Он говорил: эротика – это сказка. Кого ты хочешь? Эммануэль? Клеопатру? Любовь Орлову?

Иногда, во время таких сеансов по заявкам, на диване происходило что-то вроде секса. Только мы ни разу друг друга не лапали. Всё делали глазами, как будто между нами и правда был экран.

Сейчас приятно об этом вспоминать, но трудно рассказывать, а признаваться законному супругу невозможно ни в коем случае. Конспирация! Он бы всё равно не поверил, что мы подружки. Если бы поверил, то ещё бы хуже: разболтал бы, трепло огородное, и тогда Кончу не жить. В деревне, как на зоне, от мужика требуется тупая сила и пьяная удаль. Странных ждёт естественный отбор через насильственную смерть – сожгут или утопят, забив перед этим в задницу свеклу. Уроды! В смысле, нормальные люди – как они себя называют. Об этом мы с Кончем тоже часто говорили, пока Вовка, балбес, ходил по улице, скрипя зубами от ревности. Вот почему надо обязательно жить во лжи и страхе? Кто мне объяснит?

Но в последние деньки мирной жизни душа моя успела порадоваться за подружку. Он открыто начал фигурять по деревне, гордый и красивый. Ветер раздувал подол его платья в горошек, когда он поднимался на холм, где было взлётное поле. Там раскочегаривал свой аэроплан, надевал шлем и уносился в небо – не мужчина, не женщина, а просто какая-то мечта.

– Здравствуйте, я ваша тётя! – говорит мой грубый папа. – У нас сегодня гей-парад?

– Берите выше! – отвечает моя подружка. – Воздушный парад.

Я кричу: ты вовремя, потому что я теперь, оказывается, боец спецназа, мы собрались освобождать заложника, и неизвестно, что из этого выйдет.

– Выйдет-выйдет! – смеётся папочка. – Колбаса из них выйдет!

Кончаловский спрашивает:

– Зачем рисковать жизнью ради человека, который не верит в ваше существование?

Это он Седьмого имеет в виду. Но папа на философию не ведётся. Смотрит на часы, раздувая ноздри от бушующего адреналина:

– Пора! – говорит. – Время!

– Поймите, деклассированные элементы из Пудино скоро будут здесь в большом количестве, – объясняет ему Кончаловский. – Широкими массами завладела идея грабежа. Всех не передушите. Надо сваливать на безопасное расстояние. Сразу двух пассажиров взять на борт не могу. Но сделаю два рейса. Горючего должно хватить.

Папа в ответ рычит, как дикий:

– Я сказал: начало операции через двадцать пять минут!

Свалился на мою голову долбаный командир. Он, посмотрите на него, конечно, верит в окружающий мир, но ведь никого при этом не слушает. Конч, умница, срисовал ослиный характер папаши. Понял, что спорить бесполезно. Говорит:

– Ладно, кэп! Поддержу вашу операцию с воздуха, – и пошёл, насвистывая песенку про тореадора.

Всю дорогу, пока мы пробирались к дому несчастного Седьмого, эта мелодия звучала у меня в голове, как путеводная нить. Я решила, что хватит трусить! Сейчас разберёмся с козлами, и начнётся новая жизнь. Буду говорить только правду, и плевать, кто что подумает. Если кому-то не понравится – уеду из этой дыры.

Отец часть дороги был рядом, сливаясь в своём хитром камуфляже с заборами и листвой, потом исчез. Это у него получалось ловко до изумления: пользы никакой, а тоже наука.

Когда я подошла к дому, отец лежал на крыше, притворяясь шифером. Коротко махнул рукой, чтоб я знала – он готов и ждёт команды к бою.

На холме зажужжал самолётный мотор, пробежала по земле крылатая тень. Я задрала голову, щурясь от света. Между ресниц вспыхивали цветные звёздочки. Жёлтый крестик самолёта полз вверх, казалось, что прямо на солнце. Это он делает горку, затем будет пикировать. Я хорошо знаю фигуры высшего пилотажа. Не напрасно Вовка ревнует. А что делать? Как выруливать из штопора?

С крыши раздался свист – мой ниндзя в нетерпении. Я нужна ему, но исключительно в виде приманки для козлов. Такая отцовская любовь в извращённой форме. Но всяко лучше, чем “нормальные люди”, которые мучают других под телевизор и водку. Я подмигнула самолёту. Тореадор, смелее в бой!

Отвлечь внимание пудинцев оказалось легко. Надо было только отвечать на их гнусные шуточки, и через пару минут они устроили на крыльце мужской стриптиз. Этот многочлен мой папаша должен был уделать, не напрягаясь, если он и правда такой крутой, как изображает. Когда начала произносить условную фразу, заметила на крыльце человека с ружьём, который хуй не показывал, а внимательно целился в небо.

Я закричала: папа!

Потом не знаю, что случилось. Кажется, небо упало на землю.

58

Кругом, возможно, бог

Какими же надо быть долбоёбами, чтобы, явившись в чужую деревню, взять в плен одного бедолагу, который гол как сокол, целый день просидеть в его избе перед телевизором, вечером выйти на крыльцо, снять штаны и стрельнуть в воздух ровно в тот момент, когда наверху пролетает единственный на всю округу самолёт! Даже не самолёт, а так – этажерка. Но им и этого хватило, долбоёбам! Нехорошо говорить плохо о покойниках, а как по-другому?

Никто уже не скажет, что заливал Кончаловский в свой боинг, – какую адскую смесь? – однако взрывом на месте падения размолотило всё живое.

Итог: один наш, ихних – шестеро. Седьмого (нашего Седьмого) вытащил из огня мой бронебойный тесть, которому всё нипочём. Кочерыжка, к счастью, не обгорела и не поломалась физически, но стала как заводная кукла без языка. Ходит и молчит.

На другой день приехали из Пудино забирать тела. Родственники и участковый. Мы ликвидировали, на всякий пожарный, следы авиакатастрофы, чтобы не кормить следствие пищей для размышлений. Оказался напрасный труд. Подробности всем были по барабану. Родственники спешили домой – на поминки. Грузили своих обгорелых в трюм катера без опознания, без ничего. Участковый даже не сошёл на берег.

Шерлок говорит ему:

– Ты хотя бы место происшествия осмотри!

Участковому некогда, он протокол сочиняет, отмахивается:

– Что там смотреть?

Действительно, подумаешь – меньше десяти человек отдало богу душу. Нам не привыкать. У нас, говорят, самая высокая на планете смертность от глупости.

Катер уплыл. Я смотрю вслед и удивляюсь: чего мы трусили эту империю зла? Трепетали, как маленькие, перед грозной силой. Скажи, Ленин, чем теперь будешь пугать? Ленин не отвечает. Ходит, опустив глаза. Кочерыжка тоже молчит, как статуя. За целые сутки не произнесла ни слова.

Пребывая в тревоге по поводу её самочувствия, отвлекался похоронной суетой. Кладбище в тот день было самым оживлённым местом. Там кипела работа. Шерлок и Борода рыли могилу для нашего героического лётчика. Поп Роман с Марией откапывали своих монашек, захороненных когда-то в одной яме. Я подошёл и увидел две истлевших рогожи. Никто не постарался сколотить девушкам гробы. После войны сил ни у кого не было. Варили траву, как это теперь называется – фиточай для похудания, – и еле ноги таскали. Самое удивительное, что кто-то всегда переживает худые времена. Но ничего потом не рассказывает следующим поколениям.

– Сколько им было? – спросил у Романа, который бережно из рогожи в пластик перекладывал кости.

– Лаврентии – тридцать четыре, Олимпии – тридцать девять, – сухо так ответил, не глядя. Видом своим давал понять, что очень занят и уже забыл о моём существовании.

Я к нему не в претензии. Мавр сделал дело – может гулять смело, на все четыре стороны. Мария, который фотографировал скелеты, помотал головой: мол, сейчас не приставай. Понимаю. Самому тяжело чесать языком. Единственная, с кем хотелось поговорить, неподвижно сидела с края кладбища на поваленной берёзе. Я осторожно примостился рядом, и мы долго вместе молчали, глядя, как бежит река. Наконец я устал сидеть в тишине и задумчиво сказал:

– Кы.

Помолчали ещё. Я опять сказал:

– Кы. Кыкыка. Почему так? Может, правильно будет – Кукушка?

Почувствовал, что она вроде бы слушает, и продолжал:

– Я говорю: на самом деле, может, речка называется Кукушка? Тогда понятно, что к чему. И почему все как неродные. Кукушкины дети.

Она вдруг говорит:

– Это ты во всём виноват. Ты людям врал, что проживём своим умом, своими силами. А что получилось?

Клюнула! Теперь надо осторожно, чтобы опять не ушла в глубину печали.

– Я, конечно, дохера в чём виноват. Нельзя было надолго оставлять народ в одиночестве. Но не могу я отвечать за такое количество несчастных случаев! Что я – бог, что ли?

– Тогда найди мне бога. Того, кто ответит, – она посмотрела в сторону ямы, откуда вылетала земля. – Зачем я тебя встретила? Для чего ты меня притащил в это проклятое место? Я не жалуюсь. У меня была любовь. Спасибо. А теперь что? В реку? Или туда? – кивнула на могилу. – Я, конечно, сама решу. Но хочу немножко ясности перед тем, как сыграть в ящик.

Мне как-то не улыбалось, лишившись соперника, следом потерять жену. Начал предлагать варианты:

– Давай ты поговоришь с попом? Вон он, представитель бога на земле. Иди к нему. Облегчишь душу, тайна исповеди и всё такое.

Кочерыжка усмехнулась:

– Ты что – дурак? Он живыми не интересуется, сразу видно. Приехал в такую даль за косточками своими драгоценными. Увезёт их к себе, положит в витрину, сделает красиво. Не понимаешь, что ли? У человека бизнес. А мне в его магазине ничего не нужно. Я хочу живого бога лицом к лицу. Понимаешь?

Я слушал, кивал и тихо радовался, что она заговорила. Слова – это жизнь. Молчание – скучная дорога к смерти. Закидоны насчёт свидания с богом – оно, конечно, от большого расстройства нервов, но – почему бы и не устроить ей такое удовольствие?

– Задача, – говорю, – понятна. Цель ясна. Найдём. Тут возле кладбища живёт один старый бог, но у него характер не очень. Он так настрадался за прошедшие века, что стал капризный, как чёрт. Шерлок, вон тот амбал, добрый, но сильно простой. Он вообще не по этой части – давать ответы на вечные вопросы. Даже, наверное, не поймёт, чего ты от него хочешь.

– Ты ж говорил, что он мент.

– Ну и что? В ментовке, думаешь, бога не может быть? Он веет, где хочет.

– Хватит гнать, сказочник, – говорит Кочерыжка. – Тебе уже за сраку лет. Ты в каком мире живёшь?

– Вот в этом.

– И кругом тебя боги?

– Со всех сторон. Смотри, рядом с Шерлоком стоит Любка, дылда, – она богиня из Смолокуровки. Отвечает за изобилие и плодородие.

– У тебя с ней было?

Ревность у баб – шестое чувство. Но я по своему горькому опыту знаю, что супруге не объяснишь необъяснимое. Только заикнёшься про божественную любовь – сразу пропишет люлей. Поэтому я ответил:

– Ты что! Нет, конечно. Смотри дальше. Борода – бог техники. Он в два счёта оживляет любую железяку. Пацаны его – знахари, мёртвого из-под земли подымут. Про деда Героя молчу. Сама знаешь – любовник реки. Седьмой – бог фантазии, которому наш мир только мерещится. Скелеты эти в мешках, сёстры-монашки, они тоже не мёртвые. Роман с ними во сне разговаривал, они ему подсказывали, куда надо ехать. Спроси у него, если мне не веришь.

– Ох, трепло! Богов, значит, много. А люди где?

– Они тоже есть. Ты да я. Мы с тобой. Что, скажешь, не люди?

– Как-то я насчёт тебя уже сомневаюсь. Ты, по-моему, главный бог вранья.

– Ничего от тебя не скроешь! Взяла и разоблачила. Ну, раз пошла такая пьянка – на себя посмотри.

– Что смотреть? Я простая несчастная девушка.

– Ага! У которой папаша – бог войны.

– Он тоже?

– А как же!

– А я?

– И ты.

– Что ты всё меня морочишь, а?

– Ты сама себя морочишь. Сама говоришь “я простая, я несчастная”.

– Почему же я тогда не спасла Кончаловского от гибели?

– Этого я не знаю. Тебе лучше знать, какая была причина.

– А если захочу его оживить?

– Да я не против. Ты можешь.

– Как?

– Как все бабы делают. Роди. Заделаем такого чудика, который будет нас до старости веселить.

– Новую игрушку захотел? – спрашивает.

Я молча смотрел ей в глаза, пока она первая не опустила взгляд и тихо, как будто самой себе, пообещала: я подумаю.

А что тут думать? Ясно же, что у неё в голове прямо сейчас произошло непорочное зачатие божественного лётчика.

59

Как всегда – пьяный танкист

Работа была закончена. Я сделал отчёт: триста восемьдесят фотографий. Снял видео: о. Роман на коленях у деревянного креста, о. Роман с черепом в руках, о. Роман передаёт из Сибири радостную весть о том, что обретены мощи сестёр общины святого Иосифа. Мы победили! Достигли цели. Установили на месте могилы памятный знак. Упаковали останки в герметичный контейнер. Эксгумация прошла отлично. Святой отец так и сказал: отличная эксгумация. Он обещал регулярно упоминать меня в своих молитвах.

– Но ведь я атеист.

– Все атеисты, пока рак не свистнет, – ответил он с доброй улыбкой.

Мне кажется, я когда-то уже продавал эту шутку, но не могу вспомнить, когда и кому. Значит, можно будет продать её вторично, если удастся попасть домой. Несмотря на физическую усталость, мы были бодры и готовы стартовать в обратный путь. Борода сказал, что подбросит нас на танке до Смолокуровки, где мы вольёмся в цистерну вечернего автобуса и к утру, если повезёт, прибудем в районный центр. Эта транспортная схема казалась теперь вполне приемлемой. После того, как мы побывали на краю земли.

Но сначала – похороны и поминки, сказал Борода.

Я был в курсе обманчивой пустоты вымершей деревни, но всё равно удивился количеству людей на кладбище. Там собралось человек тридцать, не меньше. Возле закрытого гроба стоял дряхлый старик в коричневом пиджаке со множеством наград. Дед покойного, как мне объяснили. Когда он вытирал рукавом глаза, медали на его груди звякали тихой печальной музыкой.

Женщины плакали хором, с большим чувством ритма исполняя траурную церемонию. Они выкрикивали прощальные слова, которых нельзя было разобрать, потому что голоса стремительно повышались до визга, а потом затихали, переходя в слёзы и бормотание. Отец Роман прочёл поминальную молитву, а также проповедь о смерти и воскресении. Он сказал, что каждая смерть увеличивает долг памяти, которая есть наша надежда на вечную жизнь. Речь звучала оптимистично. Чувствовалось, что проповедник в ударе. Старик-орденоносец всхлипывая, кивал головой и повторял:

– Скорей бы, скорей бы, скорей бы.

На поминки всех пригласили в школу – приземистый барак с длинным тёмным коридором и выцветшими детскими рисунками на стенах. Половицы в коридоре трещали под ногами, как выстрелы, при каждом шаге. За дверью залы с табличкой “кабинет труда” я увидел импровизированный стол, накрытый разноцветными клеёнками. На столе колбаса, блины, гранёные стаканы, трёхлитровые банки с самогоном и чёрно-белый портрет мужчины в лётном шлеме. Густотой бровей покойный напоминал художницу Фриду Кало, переодетую в Сент-Экзюпери.

Две немолодые женщины с косящими глазами принесли огромную кастрюлю жёлтого супа. Начали разливать порции, передавая тарелки вдоль стола.

Прямо напротив меня сидел Головастик в обнимку с молчаливой женой, которая ничего не ела и не пила. Я тоже воздерживался от жидкости с резким сивушным запахом, из вежливости поднося ко рту стакан, когда очередной оратор предлагал выпить за “светлую память” и “царство небесное”. Тостов было так много, словно мы поминали весь человеческий род. На втором десятке заупокойных речей люди оживились, начали шутить и смеяться. Дед погибшего лётчика освободился от тяжёлого пиджака, а руку положил на плечо косой соседки. В этот момент Головастик поманил меня пальцем. Я наклонился к нему через стол. Он сказал, глядя мне прямо в глаза:

– Я вот что, Мария. Ты, когда вернёшься, будешь книжку писать, так?

– Сейчас об этом сложно думать.

– Будешь, я знаю. Вы все, кто к нам добираетесь, потом книжки пишете. Только сделай, я прошу, чтобы не было шибко грустно. Ну, знаешь, люди думают: деревня – это ужас, ужас. А ты возьми и выкрути как-нибудь повеселее, типа “а жизнь продолжается”. Не надо всяких наших баек из склепа. Кто тебе поверит? Скажут, бред наркомана.

– Обязательно скажут. И не поверят. Но читать будут с удовольствием.

– Да? Ну ладно. Тебе виднее. Умный ты мужик, Мария! Хочу за тебя выпить.

Он резко встал, опрокинув стул, и повысил голос, чтобы перекрыть шум банкета:

– Земля пухом и царство небесное тому, кто ушёл! Но давайте ещё за живых, которые топчутся тут, на берегу. Вот Мария сидит! Мы все думали, он демон и шпион, а он – нет, на самом деле он писатель. Напишет о вас всю правду, так что ведите себя прилично, идиоты. И выпьем!

Он выпил. Но его уже никто не слушал. Только о. Роман отреагировал на речь Головастика:

– Почему он сказал, что вы не шпион?

– Наверное, потому что я не шпион. Логично? Он ещё сказал, что я не демон.

– Что касается демонов, то, поверьте специалисту, этот человек, – Роман указал бровями на Головастика, – настоящий одержимый. Было очень тяжело находиться с ним рядом, но, слава богу…

Я хотел ответить, что Средние века, слава богу, давно прошли, но телефон у меня в кармане вдруг начал наигрывать satisfaction. Это означало, что звонит моя жена Елена, мать нашей дочери Елены – прекрасное доказательство того, что я неспособен выдумать неправдивую историю.

– Наконец-то, – сказала она. – Удалось пробиться к недоступному абоненту. Ленка уехала во Вроцлав. Ты знаешь, что твой дед всё-таки решил отмечать девяностолетие? Европейская комиссия по сексу награждает его золотой медалью. Он говорит, что мы обязательно должны быть на вручении. Он хотел тебе позвонить, но не знает, какая у тебя с ним разница во времени. Велел спросить, какая у нас разница?

– Во времени? Века.

– Что? Не слышу. Ты пропадаешь.

– Не беспокойся. Меня спасли.

– Опять не слышу. Ладно. Привези нам что-нибудь забавное из Сибири.

– Уже везу.

– Отлично! Целую.

Я убрал телефон. Жизнь сопротивляется попыткам о ней рассказать. За это её называют бессмысленной люди, у которых нет чувства юмора. Кто-то громко кашлянул у меня за спиной. Я оглянулся. Там стоял Борода, прижимающий к животу банку самогона. Лицо у него было красное, как пожар.

– Поехали, господа! – сказал он. – Я немного выпил, но обещаю быть осторожным и не причинять вреда живым существам.

– Да, поехали! – вдруг встрепенулся Головастик. – Совсем забыл, что ещё одно дело есть. По дороге выбросьте меня у запретной зоны, где секретный полигон. Я по-быстрому, туда-сюда. Ну, правда, важное дело. Не сердись, Кочерыжка. Потом расскажу…

И второе пришествие

Голос

Вова, вставай!

Вова. Воова. Вооова. Воооова.

Хватит спать! Кому говорю?

Неужели непонятно, что это иллюзия?

Сон пробуждает надежду проснуться не здесь.

Когда поднимают тяжёлые веки и видят знакомые суррогаты времени, тогда плачут, размазывая по лицу сопли эго.

Тогда спасаются:

а) рукоблудием;

б) вайфаем, пароль от которого вскладчину покупают у доктора.

Доктор, пароль! Ну, пожалуйста! Вот монеты с профилем августа и июля, фишки подпольных казино, золото скифов, пиастры, биткоины, марсианские доллары и простые бумажные деньги. Берите всё! Мы ещё заработаем. Не спрашивайте – как. В столовой выеденность яйца лежит на поверхности нелепой смехотворности. Хорошо смеялся тот, последний. Даже закрытые глаза у него смеялись. Так никто больше не смеётся в нашей галактике.

Здесь, если честно, уныло и не хочется быть.

Но мы терпим, держимся и ждём Его возвращения. Он придёт и прольёт свет. Вова, вставай, твой богатырский сон-час затянулся.

Головастик даёт интервью

Нет, ну а что рассказывать? Последние известия ниже плинтуса. Лежу в дурдоме без художественной литературы и принудительно смотрю по телеку на бренное Останкино моей родины.

Вокруг лежит народ с диагнозами разной тяжести, буйный и не очень. Все носят зелёные пижамы и чёрные тапочки с номерами. Очень удобно для инвентаризации народа. От нечего делать я их пересчитываю, но концы с концами почти никогда не сходятся. То выходит сорок четыре, то сорок три, а то и вовсе тридцать восемь телезрителей.

Да, телезрители. У нас в отделении такая традиция – от рассвета до отбоя смотреть плазму с перерывом на пожрать и уколоться. Охрененная, кстати, плазма, во всю стену. Подарок запойного члена партии, который тут в прошлом году гонял чертей по коридорам, и только Путин его успокаивал – когда начинались новости. Он тогда вспоминал, зачем живёт на свете. Терапевтический эффект называется. Лечащий врач выписал нашему пациенту большую дозу Путина через телевизор. И ведь помогло! Черти отступили, вражеские голоса в голове заткнулись, член партии опять стал похож на человека. В день выписки он широким жестом собрал психов в столовой, передал им пульт управления и велел смотреть в оба.

Теперь другие отделения нам завидуют, но я считаю – зря. Голубой экран сильно расширяет кругозор нашей ненависти. Это такое горячее чувство, что руки сами, незаметно для головы, тянутся к оружию массового уничтожения. Был бы я командиром летающей тарелки, выжег бы нахрен лазером весь окружающий мир, чисто из жалости к нашему народу, у которого враги окопались по всему периметру государственных границ. Они гадят нам прямо в сердце с таким цинизмом, что дух захватывает, и санитарам даже не надо напрягать плечо, чтобы дать по черепу тому, кто отворачивается от экрана. Потому что никто не отворачивается, а некоторые уже и не мигают.

Я знаю, чем это кончится – плохо кончится, и для нашего геморроя, и для бессмертия души. Скольких мы уже вот так потеряли в прямом эфире!

Чего далеко ходить, когда прямо на соседней табуретке ёрзает и сверкает очами живой пример, Поручик Алкоголицын. Не жилось ему с молодой женой на малой родине! Заскучал парень о подвигах, собрался на войну с некро, урко, нарко – не помню уже какими фашистами. Ну и загремел под капельницу.

Он ведь не мог просто так уйти на фронт, без рекламной паузы. Слово за слово, звонок другу, помощь зала. В итоге народу собралось, как на поминки. Речи произносили такие, будто Поручик уже выполнил свой интернациональный долг и лежит в цинковом гробу, украшенный медалями. Красиво говорили – заслушаешься.

Будущий покойник от счастья пустил слезу и взял кредит на продолжение банкета. Поутру они писали Вконтакте, что их дело – правое, и опять садились за стол. Семь дней пировали на страх врагу. Пили, пели и плясали. В конце концов фашисты заебались ждать героя и пришли к нему сами – психиатр не даст соврать – это была мощная белочка. В лунном сиянии Поручик принял свою жену за небесную сотню и попытался обезглавить её бензопилой. Хорошо, что у него бензин закончился. Повезло дуре. Нет, ну а кто она? Ведь сама на позицию девушка провожала бойца и пила с ним за победу, как боевая лошадь.

Под впечатлением этого случая я маленько боюсь героев нашего времени. После того как их подключили к интернету, сельская местность практически обезлюдела. Не знаю, как в городе, не проверял, а у нас – чистая гибель. Хуже, чем при Сталине. Все бухие и все – Вконтакте.

Ты молодой, ничему не удивляешься. А я не таким представлял наше будущее в далёком прошлом, когда читал научную фантастику и дрочил на Валентину Терешкову. Я представлял его светлым, без интернета – этой бездонной бочки, куда нас заливают недоброжелатели.

Но пускай даже фантасты ошиблись в прогнозах. Пускай даже фантасты оказались хуже фашистов. Я всё равно ни о чём не жалею. Мои страдания имеют глубокую суть, хотя с первого взгляда – это бесконечная жесть.

Через пару месяцев, как мы схоронили Кончаловского и сгинули наши зарубежные гости, в Бездорожную явился Господь Бог собственной персоной нон грата. Настоящий творец, не то что наш деревенский идол, питающийся зайцами. Гадом буду – явился. Нет, ты правильно услышал: Господь Бог. Что тебе “непонятно”? Сказать по буквам? Диктую: Гэ, Бэ. Да, это я его так называю. Нет, это не моя головная боль, что люди подумают. Хотя почему не моя? Кому надо, те уже подумали и приняли меры – вот он я, сижу перед тобой в пижаме и тапочках.

ГБ сразу предупредил, что так будет, и просил свидетелей воздержаться от дачи показаний. Но беда в том, что меня мама родила непослушным, и я не могу молчать, когда чувствую правду.

С Богом приплыло ещё двое мужиков. Один своё имя проглотил принципиально, и за это его прозвали Принцип, а другой был Иоанн Филин с широко раскрытыми глазами, беженец из многих стран.

Почему я говорю “приплыли”? А по-другому не скажешь. Они появились на горизонте событий, как спортсмены, загребая руками по течению реки, отделяющей нас от острова Людоед и впадающей в ярость у Царской могилы, где наяривают такие водовороты, что подсчёт утопленников за последнее время, от Коллективизации до Конца света, выражается трёхзначными цифрами.

Дело было осенью, в сентябре, поближе к середине. Моя Кочерыжка, прожорливая, как все брюхатые, захотела схомячить котлетку по-киевски в караоке-баре “Седая ночь”, где собираются лучшие люди Коровинского района. А туда пилить, в Коровино, в нашу древнюю столицу, два часа по реке на моторной лодке. Есть у нас такой недостаток: страшно далеки мы от райцентра и живём у себя в глуши, как в Утопии, – про водовороты я уже говорил.

Но Кочерыжка топнула ножкой: хочу прожигать жизнь под фонограмму. Кто я такой, чтобы иметь право голоса? Желание законной жены всегда юбер аллес. Как ужаленный, встал с дивана и побежал по деревне клянчить бензин и галстук.

То ещё удовольствие, тебе скажу, просить в долг у мелочной здешней публики! Странно устроен наш маленький человек – его почти всегда жалко и в микроскоп не видно, кроме тех случаев, когда он получает в свои руки хотя бы обмылок власти. Вахтёром устроится работать, или ты придёшь к нему денег занять. Он тогда обязательно щёки надует и будет говорить с тобой сквозь зубы, точно сейчас обосрётся от важности, и ручкой тебе укажет на дверь: кыш отсюда!

Раньше я всегда этому удивлялся. Только ГБ открыл мои глаза на природу человека и объяснил, почему в воде спасение.

Но тогда, в тот вечер, я ещё ничего не знал, как Сократ, репрессированный демократическим большинством Древней Греции. И наше большинство населения тоже, как всегда, кидало мне в лицо глупые предъявы, обижаясь не помню уже на какие мои подвиги Геракла, что принуждало меня к хождению по мукам целую вечность, пока на берегу я не встретил Ленина с двумя вёдрами краски.

За неделю до того наш свекловод перегнал на спирт гору корнеплодов – и находился в зените запоя, откуда ясно виден Конец света – и психика истерически требует справедливости. Труженики села в таких случаях хватаются за топор, но Ленин, тонкий старик, выпускал негатив по-другому – он уходил на берег, чтобы дать своей моторной лодке новое антисоветское имя.

Кем она только ни была за время моего правления этой шальной деревней! На “Солженицыне” мы ходили по рекам и озёрам, и на “Сахарове” ходили. На “Генерале Власове” терпели кораблекрушение. А последние полгода удили с “Бандеры”, из-за чего в нас кидаются железными болтами рыбаки-патриоты.

Но в тот вечер у нашего судовладельца заклинило фантазию. Он стоял, тупо качая своими вёдрами, как сломанная карусель в парке отдыха. Увидев меня, обрадовался.

– Хочешь, – говорит, – назову лодку в твою честь?

– Лучше не надо, – прошу, – во-первых, соседи обвинят в культе личности, а главное, тебе самому не страшно будет плавать на “Головастике”? У меня судьба такая, что я тебе не советую. И вообще, я по другому делу пришёл. Отлей горючего из своей бригантины.

– Нефть в обмен на идею, – отвечает Ленин, сверкая зрачками.

Запойные люди несгибаемы, как стеклотара. Я, конечно, не стал с ним спорить или применять административный ресурс. Присел на землю, для вдохновения выпил стакан-другой, чтобы освежить в памяти фамилии врагов народа, и светлая идея довольно быстро ударила мне в голову, как шаровая молния.

– Давай назовём её Бродский? – предложил я, вспомнив книжку стихов из библиотеки милицейской школы. – Это будет красиво: Иосиф Бродский.

Меня дико в тот момент распирало от собственной эрудиции, но Ленин вздыбился, как разводной мост.

– Мою лодку – еврейской фамилией? Да ни за что! Ты ещё скажи: “Фанни Каплан”.

– Ну прости-прости. Не знал, что ты у нас такой черносотенец.

– Врешь! Я уважаю право наций на самоопределение. Но если ты не родился под звездой Давида, то нахрена тебе Стена Плача? Бродский-Шмотский. Говно твоё предложение.

– Ладно, проехали. Не горячись. Дай ещё подумать.

– На! – он налил по полной. – За славянскую внешность и внутренность!

– Как сказал! Ух! А-а-ах!

– Пробирает?

– Огонь!

– Чувствуешь, как замирает время?

– Вообще капец замирает, вплоть до полной остановки сердца.

– Не боись – не сломается твой пламенный мотор. Ты меня послушай – я давно искал рецепт вечной молодости.

– Ну и как?

– Нашёл по ходу.

– Ура, товарищи!

– Всё-таки я не простой самогонщик.

– Нет, конечно! Ты у нас – свекловождь!

– Шутишь, да?

– Над тобой какие могут быть шутки? Да ни в жизнь! Знаешь, что я думаю? Давай наречём эту посудину “Дмитрий Донской”?

– В честь князя, что ли?

– Сам ты князь. Это его однофамилец, эсер-бомбист, глава террористической организации. Между прочим, мотал в наших краях срок по приговору советской власти. Так что будет самое то.

– Вот сейчас ты дело говоришь.

Ленин хотел одобрительно хлопнуть меня по плечу, но поскольку вечером уже не дружил с землёй под ногами, то промахнулся маленько и упал в темноту. Падение его не травмировало, а только раззадорило. Он сразу запел “Взвейтесь кострами, синие ночи”, его любимая песня. В свою очередь от нечего делать и я ему художественно подвывал. В таком виде нас застала Кочерыжка, которая вышла из-за бугра на звуки нашего дуэта и гневно так сказала:

– Ёб твою мать, Вова! Часа не прошло, а ты уже принял свою любимую позу свиньи. Что празднуем опять?

– Любимая, мы номинируем лодку, на которой помчимся в “Седую ночь”, к сладкой жизни.

– Иди ты нахуй, любимый! Я с тобой в таком виде никуда не поеду.

По её огненному взгляду я доходчиво понял, что шутки кончились, не успев начаться, и даже немного испугался за наше совместное будущее. Но тут они появились – три головы на водной глади. Как раз луна взошла бешено-белая, словно поцелуй чистого света, и пришельцы были отчётливо видны.

– Ой, кто это? – удивилась Кочерыжка.

– Щас узнаем, – вальяжно ответил я, совсем не предчувствуя, что к берегу подгребает конец старого мира и меня лично.

Кочерыжка

Ну да. Так всё и было. Почти. Не считая того, что Вовкин дружок-самогонщик неделю тому назад помер, упившись. Мой супруг очень близко это переживает, и с тех пор начал вслух разговаривать с пустотой. У него, я заметила, вообще последнее время пошёл крутой отрыв от реальности. Нет, я не осуждаю. Ещё чего не хватало. Самой хочется оторваться. Если бы не эмбрион, который мы с Вовкой заделали, я бы прямо сейчас ширнулась от всей души. Недавно была в женской консультации на техосмотре, там доктор звякал инструментом за белой ширмой. От этого звука вены зачесались изнутри, когда я представила иголочку под кожей, и каплю крови в шприце, как алый мак (девочки любят цветочки). И так захотелось, чтобы Марфуша меня покрепче трахнула и унесла в даль светлую из наших мрачных ебеней, где водочная мафия пристально следит за тем, чтобы население покорно спивалось и даже не мечтало торчать на чём-то другом.

Вчера какая-то синюха брала в районной “пятерочке” продукты питания: мерзавчик “Путинки” – для любимого, “три топора” – на десерт, и “жигулёвское”, потому что иначе деньги на ветер. Сигареты недорогие, типа “Наша марка”. Кирпич хлеба за 20 рублей. Принесла она свою продуктовую корзину на кассу, где мальчик с бородкой и серьгой в ухе красным лучом сканирует покупки и объявляет приговор – четыреста с чем-то там. Синюха роется в кошельке, в карманах, выковыривает монеты из одежды. Долго считает. Мы стоим позади – очередь, ждём с пониманием, хотя ненавидим её, конечно. Наконец, она вся наизнанку вывернулась, до последней копейки, а мальчик всё равно ей говорит:

– 15 рублей не хватает.

Но тётка молодец, не растерялась – отодвинула кирпич хлеба в сторону. И, повернувшись ко всему магазину, сказала гордо: “Такая трудная жизнь. На хлеб не хватает!”

Мы заржали, несмотря на долгое ожидание. Алкаши у нас с юмором, как Жванецкий. А что им остаётся? Вот и у меня тоже – такая жизнь, что в личной собственности одни проблемы, и спасаюсь я мечтами об употреблении запретного. Вы, конечно, подумали про наркоту и зацокали языками. А я только хотела сказать, что у меня муж покруче героина – так я в него втрескалась. Он теперь земные дела забросил и увлёкся темой конца света. Да с таким успехом, что все купились: и церковь наша златоглавая, и продажные журналюги, и менты с прокуратурой. А наш самый гуманный на крайнем севере народный суд выписал Вовке путёвку в психдиспансер. Теперь два раза в неделю вожу ему передачи и ловлю свой кайф.

Головастик

Я им крикнул: спортсмены, вы не заблудились? Олимпиада у нас в Сочи, и та давно прошла.

Двое других только фыркали, а третий ответил: по их общему мнению, заблудшими являемся мы, топчущие земную твердь. Земляне то есть. А они, пловцы просветлённые, давно сообразили на троих, как спасти душу, безвылазно пребывая в воде, которая для них святая до последней капли, поэтому они не выходят на берег никогда.

Вот такой между нами завязался интересный разговор с первой минуты знакомства.

Когда я услышал про спасение души, то первым делом спросил: какой у него ценник? Потому что мы учёные – на хую верчёные. Извини за прямоту, но по-другому не скажешь. Позапрошлым летом нас поставил на бабки один профессор Камасутры, который из лесу вышел с афишей бесплатной лекции на интересную тему: “В здоровом теле – здоровый хуй”. Вход свободный, 18+.

Хорошо, что у нас школа закрылась четыре года назад, когда Бездорожную признали белым пятном на карте мира. Ну, то есть плохо, конечно, в плане среднего образования. Зато есть где собраться для расширения кругозора. Жизнь продолжается, и нас тянет к культуре даже из небытия.

От нечего делать мы налетели на лекцию, как мухи на шоколад. Кстати, загар у профессора был такого же примерно цвета. Он вышел перед нами полуголый и татуированный божественными ликами, как вор в законе. Только у него лики были не русские, а кудрявые, с гирляндами цветов, некоторые даже с хоботами. Мы уважительно разглядывали его инопланетное тело, которое вертелось по сцене, как избушка на курьих ножках.

Повернувшись к нам передом, профессор рассказал, что Камасутру изобрели индусы, которые поклоняются божественному лингаму, то есть каменному хую, в виде столба, торчащего на видном месте в каждой деревне. А знаешь, сколько там деревень, в ихнем человеческом муравейнике? Да не лезь ты в телефон – этого никто не знает. Но если эскадра пришельцев подлетит к Земле на достаточно близкое расстояние, то сразу увидит через иллюминатор, что Индия показывает открытому космосу не менее миллиона каменных хуёв. Просто ощетинилась хуями, как ебучий дикобраз, и ни о каком вторжении инопланетян на нашу планету не может быть и речи. А всё благодаря Камасутре, в которой 64 позы, как в шахматах. Ты представляешь, как интересно? В нашей патовой ситуации чем ещё заниматься? Ясное дело – сексом, потому что живём, как звери, без интернета. И это хорошо, с одной стороны, но ведь и совокупляемся мы тоже зверски однообразно. И маленько уже заебались повторять одинаковые телодвижения. А тут такой выбор! Предложение соблазнительное и выгодное: первая поза бесплатно, дальше по полтиннику за штуку, оптом скидка 20 %. Всю ночь деньги так и летали из рук в руки.

Оргия в актовом зале неполной средней школы под сладкую музыку из магнитофона продолжалась до третьих петухов. Бабам приятного возраста профессор объяснял Камасутру лично, а для мужской аудитории надул женщину из целлофана, красивую, как Алла Пугачёва. Да уж, надул так надул, членовредитель. И ведь что интересно – мы ему добровольно за это платили, как сумасшедшие. Гипноз, не иначе. И я там был, не стану скрывать персональных данных. А что такого? Век живи, век учись ебаться! Кто против? Поднимите руки. Единогласно. Вот и не надо пудрить моралью живущих на краю Земли. А то мы обидимся и уйдём к пришельцам.

Назавтра к обеду, проспавшись, мы увидели чёрные дыры в бюджете! Оценили убытки и побежали в школу откручивать профессору яйца. Чисто по-человечески нас можно понять, вечно обманутых вкладчиков. Но парень оказался не дурак – когда все заснули, он залез на свою боевую подругу и уплыл навсегда по течению реки.

Жаль, конечно, что мы его не догнали. А с другой стороны – есть что вспомнить. Чем скрасить унылые будни. Пусть живёт! Истории в наших краях стоят дороже денег.

Но это я сейчас такой умный – всё понимаю, а той ночью, пуганая ворона, ещё переживал за свой карман, и прямо в лоб спросил у Господа нашего из реки: почём стоит душеспасение? Не слишком ли дорого для простого смертного? Он рассмеялся: к чему нам твои бумажки, человек? Зачем они в мокрой стихии?

– Откуда мне знать, что ты не шутишь, водоплавающий?

– Я так же серьёзен, как эта река.

– Вот именно, что под тобой опоры нет. А я твёрдо стою на ногах. Ну, может быть, прямо сейчас не сильно твёрдо, но всё равно гордо. А когда протрезвею, то вообще не будет мне равных среди приматов.

Он опять засмеялся, отсвечивая в темноте белизной крупных зубов, и я подумал: странно, что течение не сносит его вместе с сопровождающими лицами. Была и другая примета необычности, которую всякий, имеющий глаза, мог видеть, – длинные волосы ГБ оставались в воде сухими, как трава под солнцем. Но в тот вечер я так залил шары водой огненной, что чудес в упор не замечал, и только куражился, когда пловец спросил, почему я живу без веры, и не страшно ли будет умирать в таком убогом состоянии?

– Как тебе объяснить? – дерзко отвечал я. – О смерти думать некогда – выживать всё время приходится. И насчёт веры – тоже не по адресу. Кому верить, если кругом одни жулики?

– Ты хочешь чуда?

– Мне его на хлеб мазать? Чудеса тут регулярно происходят в товарном количестве. Могу рассказать.

– Расскажи.

И я рассказал.

Мальчик

У Молодого Мафусаила в доме живёт невидимый потусторонний вредитель, которого притащил из райцентра одиннадцатилетний мафусаилов внук. Пацана туда отправили на учёбу, когда наша школа накрылась медным тазом. Косая Лизка, любящая мать-одиночка, всё переживала, что дитя загнётся в глуши без аттестата зрелости, и снарядила его к своей сестре, как будущего Ломоносова.

Только с учёбой у мальчишки не заладилось. Не потому, что тупой, а по независящим причинам. Ты, наверное, не был в Коровино? Щас я проведу бесплатную экскурсию. Пристегните ремни безопасности.

Градообразующим предприятием нашего района является мужская колония строгого режима, где производят колючую проволоку “Егоза” из армированной оцинкованной ленты высокого качества. В больших количествах производят, потому что спросом пользуется. Вертухаи и садоводы всей страны по достоинству ставят лайки нашей колючке. Надёжная и недорогая, она эффективно впивается в тело человека на 3–5 сантиметров, как терновый венец или зубы волкодава. За это е любят миллионы потребителей от Москвы до самых до окраин.

Когда-то давно, при Сталине, здесь построили консервный завод для врагов народа и членов их семей, чтобы они с утра до ночи вкалывали на рыбозаготовке. Из воды враги выходили только поспать. Трудовая смена у них продолжалась 16 часов, и отдельные слабаки, кто не выдерживал классовой борьбы, топились прямо на рабочем месте. Но в основном изменники родины перевыполняли план, и мы все тогда были с рыбой. Карасиков с гречневой кашей закатывали в банки для рабочего класса. Коптили ершей. Стерлядку отправляли в Москву пароходами.

Жизнь была, как я теперь понимаю, светлая, но мы её не ценили. Такую страну просрали! И ведь чего добились? При Ельцине консервный завод законсервировали, когда совсем не осталось, что воровать, – прихватизировали всё до последнего гвоздя. Только стены стояли немым укором. Ленин про это хорошо сказал: коммунисты ебали нас долго, а демократы наебали одним махом.

Рыба, наверное, обрадовалась наступлению демократии, а люди – не очень. Какой им оставили выбор? Только – сидеть или охранять. Производить колючую проволоку или покупать её для самозащиты от разгула преступности.

Хотя и это неправда. Выбора у них не было. Жили, как масть пойдёт. Вон, у Лизкиной сестры второй муж охраняет первого. А могло быть наоборот. Запросто. Это самое противное в нашей жизни, что всё может быть, и нет спасения. Какая после этого у людей психика? Да никакой. Детей жалко. Они там, в Коровино, с первого класса играют в зеков – готовятся к взрослой жизни. Новичкам в ихней школе вообще приходится лихо – их сразу начинают прессовать, опускать, петушить, дрючить, сифачить, чморить, шкворить и тарабанить.

Я не в курсе, что с мальчиком сделали 1 сентября – Мафусаилов внук после того Дня знаний вообще перестал разговаривать, – но, вернувшись из школы в разодранных штанах и с выбитым зубом, он устроил дома настоящую телепортацию.

Тётка была свидетелем. Её любимый кавказец Шурик страшно завыл из будки. Стены задрожали. В кухне колотились об стены летающие тарелки, а в комнате книжный шкаф плевался книгами, словно установка “Град” залпами.

Сам пацан стоял в прихожей смирно, руки по швам – только кидал в разные стороны недобрые взгляды, и там, куда он глядел, случались новые разрушения. Его тётка, книжная гусеница из библиотеки, перепугалась сверхъестественного, как необразованная, и вызвала ментов в 14:01. Наряд подъехал к месту событий через час, рассчитывая, что мордобой уже закончился, и осталось только снять показания потерпевшей. Как же они вытаращились из-под фуражек, когда поняли, что перед ними никакая не бытовуха, а чистая мистика. Когда лыжная палка сама собой поднялась в воздух и полетела, словно копьё, пущенное невидимой рукой.

Вот это ментов сильнее всего поразило – наручники надевать не на кого. Они пытались снять это чудо мобильниками, но на записи получился чёрный экран. Шурик валялся на грядке с инфарктом, когда полицаи доложили своим паханам, что ситуация вышла из-под контроля правоохранительных органов.

Руководство РОВД съехалось на участок Лизкиной сестры в полном составе – они тоже люди и хотели посмотреть на летающую палку. Для чистоты эксперимента заглянули в подпол, но не обнаружили среди банок с огурцами шутников, которые бы раскачивали дом, изображая полтергейст. Тогда почесали репу и сели писать протокол. Это обычное дело в связи с необычным характером происшествия вызывало у них большие вопросы. Пишущие чувствовали себя дураками и портили бумагу, как двоечники. Казалось бы: летала палка – так и пиши. Но ведь нельзя написать в протоколе, что палка летала, не указав виновника или хотя бы причины. А их не было. И непонятно было, кого обвинять.

Наконец, они додумались своим коллективным разумом вызвать отца Александра из церкви Петра и Павла. Звякнули батюшке на мобилу: приезжай срочно! Поп явился не запылился, сам когда-то начинал участковым, – помог разобраться с протоколом. Иначе бы у них совсем поехала крыша. “Рационального объяснения данному явлению найти не удалось”, – написали они под диктовку попа и немного успокоились.

– А теперь, – сказало руководство РОВД бывшему коллеге, – бери кадило и ступай в дом накладывать анафему, или что у вас там положено делать в чрезвычайной ситуации.

– Умные, да? – ответил о. Александр. – Нашли охотника за привидениями? Нет, товарищи, так дела не делаются. Во-первых, мальчика нужно окрестить, если некрещёный. Но без спешки, которая требуется только в известном случае ловли блох. Душа человеческая – не блоха, и это хорошо, потому что её так запросто не уловишь и не погубишь. Я готов работать с отроком индивидуально. А там видно будет. Всем остальным, здесь присутствующим, советую исповедаться и причаститься. В храме вас не наблюдаю, отмечаетесь только на Пасху. Всю жизнь соблюдаете видимость порядка, но в смертный час обнаруживаете ужасную беспорядочность своей души.

Изящно отмазался – опытный человек, не первый день живёт на свете. Благословил собравшихся и отбыл к месту прохождения церковной службы. Уж не знаю, ходили они на исповедь, каялись ли в грехах, крестили мальчика? Да это и неважно. Скоро пришла другая беда – грёбаный протокол слился в интернет, как холера в канализацию, и поплыл, вирусно размножаясь, во все стороны, через тысячи компьютеров, до самой, мать её, небесной Москвы, которая с вершины Останкинской башни зорко следит за происходящим в отдалённых ебенях Российской Федерации.

Крысу, слившую протокол, вычислили. Это был один из тех ппс-ников, который приезжал на адрес, а потом решил, что история ржу-не-могу и надо срочно поделиться ей с народом. Нехорошо поступил, предав огласке внутренний документ, за что ему порвали очко служебной бутылкой из-под шампанского, тёмной ночью, в подвале РОВД, приковав за руки и за ноги к батарее центрального отопления. Растянутая на манер косого креста, подлая крыса визжала, обжигаясь о горячие рёбра батареи, пока рассерженные товарищи по работе учили её уму-разуму.

Но это принесло им скорее моральное удовлетворение. Потому что поздно было пить боржом. Прославились уже на всю губернию, на всю страну.

Со всех сторон в Коровино повалили корреспонденты, умело высасывающие информацию из безымянного пальца. Они совали людям в рот свои микрофоны, лазили через заборы, обдирались о егозу, караулили мальчика возле дома и школы, нагло требовали интервью с начальником РОВД и названивали отцу Александру. Он, кстати, был единственный, кто не отказался выступать в эфире, но сильно раздражал корреспондентов скучными речами о важности покаяния. Они делали кислые лица и убегали на поиски жареных фактов.

Как всегда, ничего не нашли и всё переврали, пиздоболы, но шума и вони от них было столько, что слабонервная районная администрация на коленях стояла перед Лизкиной сестрой, чтоб мальчишку убрать туда, откуда он взялся, то есть – к нам в Бездорожную.

Молодой Мафусаил на лодке съездил за внуком, но кто же знал, что с ними вместе притащится в деревню, как мистический клещ, этот вредитель – барабашка. Сколько мебели с тех пор поломано невидимой силой, сколько кур передохло от ужаса – ты не представляешь!

– Ну и что? – спросил Господь из реки, когда я замолчал. – Где же чудо в твоей истории?

Он лежал на спине, широко раскинув руки, и двое других, такие же расслабленные, колыхались справа и слева от него. Как будто не в Сибири осенней ночью, а на черноморском курорте в морских волнах под жарким солнцем. Только тёмных очков не хватало для правдоподобия. Я подумал: вот же бред – и не мёрзнут! А вслух сказал:

– Ну, если не понравилось, то извиняйте.

– Как такое может понравиться? Истории о бесконечных страданиях не приносят радости.

– Но ведь если не будет страдающих, какие тогда истории? Тогда истории конец.

– Вот и прекрасно.

– Так скучно же.

– Кому? Рассказчику или его жертвам?

– Ну ты грузишь вопросами! – засмеялся я, чтобы скрыть умственное напряжение, в которое меня вгонял этот разговор. – Проще нельзя?

– Можно. Позови мальчика.

Часа не прошло, а он уже командовал. Но я почему-то не испытал отвращения, как это у меня обычно бывает с вышестоящими лицами, только промямлил, что ночь уже, люди спят, наверное. На что он сказал: нет, у них бессонница от паранормальных явлений, они будут рады твоему визиту.

– Давайте я сбегаю, – вмешалась Кочерыжка, которая вела себя так аномально тихо последние минут сорок, что я даже забыл об её существовании. Чудеса в тот вечер открыли второй фронт. Кочерыжка на побегушках – это ж надо! У меня бы на такое не хватило фантазии.

Когда она удалилась вверх по тропинке, я решил занять гостей светской беседой:

– Вы вообще надолго к нам?

– До конца времён.

– Это как? Больше трёх месяцев или нет? С одной стороны, хорошо. Мы тут маленько скучаем без свежей крови и будем рады новым лицам. Но вот ведь в чём досада – не могу вас прописать, как положено, по форме номер 1. С некоторых пор я лишен всякой власти – и круглой, и треугольной печати.

– Не печалься об этом.

– Но есть и другая новость, которая вас, может быть, заинтересует.

– Говори.

– Скоро зима.

– Мы верим в это.

– А выводы? Какие вы делаете практические выводы?

– Практически никаких.

– Так ведь что не ясно? Повторяю для спортсменов: зима! Замёрзнете в ледышку, какие бы вы ни были моржи. Уже сегодня ночью обещали до нуля.

В ответ они дружно засмеялись, забулькали весёлыми пузырями, которые разбегались по воде, словно азбука Морзе. Никогда раньше не встречал таких оптимистов в наших северных реках. Даже усомнился в себе – может, я пропустил что-то важное? Вдруг не врут про глобальное потепление? Снял ботинок, проверил воду пальцем ноги.

– Холодно же!

– Да нет, жарко. Ты просто привык к своему пеклу.

– К чему я привык?! Ну вы даёте! Откуда у нас тут пекло?

– От природы вашего мира, горящего день за днём.

– Нет, ну вы совсем уже! Конечно, пожары здесь бывают, но в весенние месяцы. А сейчас какие пожары? Вы глазами-то посмотрите вокруг.

– Ты сам иди сюда и взгляни на свой дом.

На слабо меня взяли эти водолазы, как маленького. Затрудняюсь объяснить, почему не отклонил их предложение. Вроде бы глупость полная – прыгать в холодную реку к незнакомым мужикам. Даже если они интересные собеседники. Хотя разговаривал со мной только Господь Бог. Двое других просто рассматривали меня, один с насмешливой улыбкой, другой – широко раскрытыми глазами. Я только потом узнал историю Принципа, как он проглотил своё имя, и его мучил такой сушняк, что он чуть не выпил озеро, в котором находились ГБ с Иоанном Филином. Интересная история, я тебе потом расскажу, если не забуду. А в тот момент, топчась на берегу, я чувствовал себя нерешительно, как целка перед секс-шопом, и очень глупо со всех сторон.

– Иди сюда, – повторил ГБ.

Чтобы не выглядеть в его пресветлых очах жалким сыклом, рванул на груди рубаху и скинул на землю всё остальное.

Рядом были деревянные мостки для полоскания белья и романтических обжималок. Разбежавшись по ним, как по взлётной полосе, я нырнул в реку солдатиком и ушёл с головой. Дна не почувствовал. Чувство было такое, словно погружаюсь в бездну пиздеца. От ужаса протрезвел моментально и всплыл на поверхность с единственной целью – закричать “мама!”. Открыл рот и увидел берег. Отчего ещё шире открыл рот, а про маму и думать забыл.

С берега жарило, как из доменной печи. Столбы пламени стояли высоко, словно факелы Газпрома. Воздух был до того раскалённый, что надувался пузырями, которые лопались, бабахали и напоминали салют победы. Фонтаны искр взлетали в небо до самых звёзд. Абсолютно всё полыхало – деревья, лодки, дома, заборы, амбары, коровники, свинарники и скворечники.

В этой страшной картине мира присутствовал фантастический элемент. Из-за бушующего внутри и снаружи огня всё наше недвижимое имущество стало прозрачным, как стеклянная посуда. Ничего не осталось тайного. Как на ладони всё было. Я пересчитал бочки в винном погребе Ленина, а заглянув в сарай Трактора, узнал, что это он скоммуниздил манометр из школьной котельной. Вот такие у нас люди, хоть на них атомную бомбу бросай, всё равно воруют.

В других домовладениях тоже хватало криминала – огнестрел без лицензии, краденые дрова и неправедно нажитое добро, а в одном погребе я рассмотрел члены мужского мёртвого тела без головы, лежавшей отдельно на дне бочки с квашеной капустой. Вот же суки! Они нам эту капусту к столу подавали на Новый год. Закусывайте, гости дорогие, не стесняйтесь! Как говорится, во многом знании много капусты.

Люди в огне казались чёрными угольками. Между языков пламени я увидел Кочерыжку, идущую к Мафусаилову подворью. Спокойным шагом она поднималась по тропинке, ничего не замечая и не подавая сигналов бедствия.

– Кочерыжка! – заорал я со всей дури, в три взмаха добрался до берега и кинулся в огонь, чтобы догнать, спасти, утащить в безопасную реку мою драгоценную бабу.

Кочерыжка

Это была коррида, когда Вовка голый бежал по улице с криком “Пожар!”. Конечно, деревня встала на уши. Где горит? Куда воду тащить? Но, выслушав доклад моего супруга о том, какое ему было видение, заругались матом: ну и что с того? Намекаешь, что горим в аду? А что мы можем сделать? От нас ничего не зависит. Нельзя было до утра подождать с этой сенсацией? Айда на боковую! Или сначала хлопнем рыжего чёрта лопатой по голове, чтобы не нарушал тишины? Ему-то всё равно, он дурее уже не будет, а мы хотя бы отдохнём.

Вовка в ответ повысил голос: запрещаю спать, пока не увидите чуда! И так уже всю жизнь проспали, обломовы! Где семья Молодого Мафусаила? Ожидают их на берегу. Ему говорят: да кому они нужны – ждать их среди ночи? Головастик, мать твою за ногу, что за подлянка? Если ты опять накликал сюда пришельцев, то не обижайся, но мы всё-таки проломим тебе череп. Ты достал уже, однорукий бандит! Двадцать лет кормишь нас сказками о былом величии. Мы из-за тебя разосрались с нашими соседями безо всякой выгоды, мы по твоей милости потеряли пенсии и льготы, как обитатели нежилого населённого пункта. Понимаешь? Мы – официальная нежить, и требуем к себе уважения. Нельзя беспокоить народ по пустякам во время кризиса. У нас давно чешутся руки, и подавленное желание кого-нибудь отпиздить всё чаще сходится на твоей кандидатуре.

Тут как раз явилось семейство Молодого Мафусаила в полном составе, и мальчик с ними, этот немтырь, который хрипло кашляет, как лисёнок, а в глаза я ему боюсь смотреть, там жуть и мрак. И всякий раз думаю: какой это ужас – родить такого монстра, или ещё хуже – родить нормального и всю жизнь трястись, что он вернётся из школы вот таким.

Мне кажется, в наше время детей можно рожать только на необитаемом острове, чтобы никаких вокруг педофилов и наркоманов. Интересно, если всё продать – дом, Марфушу заначеную, Вовкины книги, то, может быть, хватит на билет в один конец? Я могу в трюме плыть и ублажать кочегаров. Могу сказками рассчитываться, как Шахерезада. Я на всё готова, лишь бы не производить на свет ещё одного человека из Бездорожной. Лишний рот без права голоса.

Незаметно для себя задумалась, улетела в свои мысли – и прослушала волшебные слова, которые Вовка каждый раз находит, чтобы всех переспорить и уболтать. Как он это делает? Только что его собирались поднимать на вилы – а вот уже идут с ним на берег, как бараны, за чудом.

Вовка довольный шагал впереди толпы, бесстыдник, отсвечивая белой задницей, словно пидор на гей-параде.

Подарок

Время было придумано для Его развлечения.

С этой же целью был изобретён случай – бесконечный набор никогда не надоедающих головоломок, две стороны одной монеты, чёт и нечет, мужское и женское, броуновское движение и открытый финал.

Поначалу время казалось Ему разновидностью случая. Ведь случается, что все монеты падают орлом, неисправные часы дважды в сутки показывают точное время и кто-то угадывает зеро.

Однако из этой изящной выдумки выросла настоящая драма. Время не захотело идти по кругу и взбунтовалось, объявив, что назад дороги нет.

“Однако! – сказал Он сам себе. – Не будем терять времени”.

И вступил в игру, придумав себя ребёнком, сыном человеческим. Для этого Он обустроил землю, и в центре поставил дворец с высокими окнами и внутренним покоем, где Мама перебирала драгоценности, а Папа сидел на троне с газетой в руках. Его родители, хотя и царственные особы, но подчинялись ходу времени, совершая положенные ритуалы приближения к смерти. Они смиренно исполняли простую человеческую роль: смеяться в начале и плакать в конце. Воля и фантазия даны людям, как правая и левая рука – от рождения с разной силой. Поэтому человек напрасно мечтает о бессмертии, завидуя Тому, у которого фантазия и воля совпадают бесконечно.

Неустранимой причиной этого изъяна человеческой природы было Время.

Среди ритуалов приближения к смерти самыми забавными были Новый год и день рождения.

Он родился в весенний день под перестук дождя на пальмовых листьях. Хотя некоторые утверждают, что это случилось осенью, когда с гор приходит молочный туман.

Он не думал, что делает зло, когда творил мир. Ему просто хотелось получить подарок ко дню рождения.

Как хорошо! – воскликнул Он, принимая мир, окружённый прозрачной твердью, наполненный жизнью, цветами и льстивыми гимнами Творцу.

Было утро, и был вечер, и Он не мог отвести взгляд от своего подарка. Родители устроили в Его честь салют во всё небо с парадом планет и вспышками сверхновых, но Он так и не вышел на балкон, чтобы насладиться световым шоу.

На диване в своей комнате Он лежал, созерцая чудо воды, которая принимала любую форму, и в этом заключалась её мудрость. Вода поднимала волны, мелкие барашки и страшные цунами, которые рождались и исчезали, не зная ни прошлого, ни будущего. “Мгновения, – думал Он. – Мгновения. Вот из чего состоит время”.

Поначалу Он считал воду частным случаем времени – она так же упрямо двигалась в одном, ею выбранном направлении, совершая при этом величественный круговорот. Но вскоре Он заметил отличие: время убивало жизнь, которая появлялась в воде. Это была жестокая борьба противоположностей. Словно два гладиатора на арене цирка, они боролись, стараясь угодить божественному зрителю. И чем дальше заходило в своих подлых приёмах время, тем больше Ему нравилась вода, её спокойная сила и дикий нрав.

Словно ребёнок, она разбрасывала по морям и океанам пирамидки архипелагов, запускала шарики облаков и, как кубики, смахивала с поверхности земли города, в которых думали, что правят миром. Как жалобно там кричали в последний момент! И как красиво! Предсмертный человеческий вопль был самой пронзительной частью симфонии, оркестрованной на барочный лад.

Пели синие киты, хлопали крыльями альбатросы, рокотали бомбардировщики, визжали бомбы, ворчали жуки, блевали вулканы, стонал осенний лес, выла вьюга, грохотал гром небесный, и приматы кривлялись под свою механическую музыку. Но лейтмотивом симфонии оставался голос воды: от еле слышного плеска лесного ручья до яростного морского хора.

Он испытывал гордость за своё творение. Вода была Его шедевром и, пожалуй, что страстью. Она дразнила Его, поднимая юбки, под которыми никогда не открывалась окончательная нагота. Волны волновали волнительно. Он мечтал умалиться, попасть внутрь своего замечательного подарка, нырнуть в воду, пережить каждое её мгновение.

Да, конечно, это была страсть. Алчба бессмертного, который глотает золотую каплю амброзии, как подросток, закидывающийся на дискотеке своим первым экстази. Просветлённые знают, что вечеринка обдолбанных подростков – это высшая форма бытия, максимальное приближение к состоянию пирующих богов.

Его желание попасть в аквариум исполнилось даже раньше, чем Он ожидал, потому что Он сам исполнил его, как только оно появилось, здесь и сейчас.

И вошёл Он в воду. И познал её.

Головастик

Мамой клянусь – не сам придумал. Это мой товарищ по несчастью, сосед по палате, неизлечимый Илья-Космонавт, каждый раз, после инсулиновой комы, замечательно бредит о сотворении мира. И каждый раз по-разному. Мы потому и назвали его Космонавтом, что улетает далеко. Порой я завидую шизофреникам – интересно живут… Где ты слышал о том, что инсулин запретили? Ты иди почитай эту газетку главврачу, он тебя тоже запишет в отряд космонавтов, и будешь ты бороздить просторы Вселенной, пристёгнутый к койке кожаными ремнями. А потом расскажешь мне о правах человека слабым голосом.

Я ж не просто так вспомнил эту легенду, а потому что в тот вечер это Он и был: ГБ, явившийся в наш аквариум с дружественным визитом.

Когда мы всей деревней взошли на берег, нас было абсолютное большинство; только дед Герой, как всегда, отсутствовал без уважительной причины.

Я коротко представил Господу свой народ и указал на мальчика, забившегося к Лизке под крыло. Вот он – потерпевший. И все мы – свидетели.

– Ещё нет, – ответил ГБ. – Но сейчас будете.

Мальчик цеплялся за мамкину юбку и сильно кхекал от страха, потому что никогда не видел даже обычного Деда Мороза по вызову, а тут всё было несколько серьёзнее. Народ стоял торжественно, как вкопанный, и безмолвствовал, ожидая развития событий. Только я один, который за всё это был в ответе, горячо подбадривал пацана жестами и на словах, мол, не ссы – водичка норм, видишь, я купался – и ничего. Иди в реку, хуже не будет.

Мои заклинания подействовали на него в нужную сторону. Мальчик отклеился от матери своей, снял кроссовки, джинсы и пошёл вниз по склону туда, где течёт река, переступая маленькими ногами через битое стекло, остывшие угли и другие остатки нашей жизни. Он шёл так долго, что его путь казался замедленной съёмкой, как повтор броска по воротам в хоккее, и когда мальчик вдруг остановился у воды, я сильно занервничал, что вот сейчас – штанга! – он повернёт назад, и разочарованные односельчане затопчут меня, как сигаретный окурок.

“Плыви, родной”, – шептал я, гипнотизируя его затылок и одновременно своей спиной загораживая дорогу любящей матери-одиночке, которая могла в любую секунду кинуться и заграбастать своё сокровище. Потом мальчишка рассказывал, что он проснулся лишь в тот момент, стоя у реки, а что было с ним до этого несколько месяцев – не помнил напрочь. Его, кстати, Игорем зовут.

Очнулся, как лунатик, когда на него брызнула речная волна, и сразу увидел на близком расстоянии своего отца, чьи глаза светились в темноте горячим, но ласковым светом. По жизни Игорёк, конечно, не мог опознать земного родителя. Гулящая Лизка сама была в неведении, который из охотников, встреченных ею в лесу на привале, оказался самым метким стрелком. Этому дала и этому дала, а групповую фотографию они сделать забыли. Но пацан божился, что узнал папу, и чего тут спорить.

Говорит, что ни холода, ни страха не чувствовал, взял и поплыл, легко и быстро, как водомерка.

ГБ со спутниками ждали Игоря, протягивая ему навстречу шесть рук. Когда он подплыл, их пальцы соединились, и все четверо, как будто репетировали этот номер, начали водить в воде хоровод. Это было круто, я тебе доложу, – они вертелись всё быстрее, пока не слились в одно сплошное движение, словно живое колесо, и очень удачно луна в тот момент вылезла из-за тучи, как прожектор, – ни в одном цирке не увидишь такого синхронного плавания.

Я подумал: и чё мы сами никогда так не делаем? Ведь красиво же, и не то, чтобы прямо невозможно. Меньше пить, больше тренироваться. Но нет! Нет пророка в своём отечестве. Всегда приходится ждать, чтобы кто-то приехал на гастроли.

Когда от вида ихнего кружения народ на берегу маленько укачало, они расцепили руки и отдохнули в неподвижности. Потом Иоанн и Принцип нырнули, а ГБ возложил ладони на макушку Игоря и что-то тихо сказал, чего никто не расслышал, затем нажал на детскую голову, как на кнопку, и мальчик исчез с поверхности реки. Раз, два, три, четыре, пять. Время шло тяжело и медленно. “Утопил, что ли, паскуда?” – раздался в тишине чей-то противный голос. Сердце застучало у меня в ушах. Косая Лизка, сука, взвизгнула: “Убивают!”

– Пизда тебе, Головастик! – проворчал Трактор, обхватил моё дыхало железной рукой и надавил большим пальцем на сонную жилу.

В мозгу зажёгся красный свет, как на светофоре. Мыслительный процесс резко остановился. Задние мысли въехали в передние. Завыли сирены – такой, знаешь, мерзкий звук: я-я-я-я-я… Как будто тебя со всех сторон херачит толпа каратистов. “Господи, – взмолился я, истекая холодным потом, – сделай что-нибудь!” Это было последнее, что прозвучало в уме. А дальше – тишина.

Боль растворилась, и Головастик куда-то пропал. События фиксировала камера видеонаблюдения. Ничего личного. Одна из миллиардов камер, передающих сигналы неведомо куда; хорошо, если в чёрный ящик. А то ведь, не дай бог, в чёрную дыру.

Я тебе честно скажу: быть задушенным – стыдно и противно. В последний момент ясно видишь, какое ты жалкое чмо по своей человеческой природе, – но сделать уже ничего нельзя.

К счастью или нет, к добру или худу, но моя клиническая смерть в ту ночь продолжалась недолго. На светофоре загорелся весёлый зелёный, и тело наполнилось внутренней жизнью. Это Трактор от удивления разжал кулак у меня на горле, когда из-под воды появились живые и невредимые – сначала Игорь, за ним Иоанн с Принципом, как спасательный плот, поддерживающие ребёнка. Он лежал у них на грудях, с закрытыми глазами, с улыбкой на лице и видом довольным. Я отчётливо разглядел эту деталь картины Репина “Приплыли”, потому что лицо у пацана сияло, намасленное лунным светом.

Народ облегчённо выдохнул, некоторые закурили, расслабившись. Только Лизка подвывала: сыночка́, сыночка-а-а́. Никакого нет покоя от этой вавилонской блондинки. Наконец она докричалась. Игорь открыл глаза и сразу увидел, какие мы стоим красавцы – мрачная толпа на фоне адского пламени, как в фильме ужасов. Он и ужаснулся, крикнув: “Спасайся, мама!”

Лизка, будучи вся на нервах, поняла наоборот – что дитя зовёт на помощь, и материнский инстинкт отправил её в реку, прямо как есть, одетую.

Я знал, что будет дальше: она оглянулась. Бабы всегда оглядываются. Увидела деревню, увидела свою хату с краю, всю в огне, и полетела обратно на берег шальной пулей. Неудивительно. У ней дома за иконой сберкнижка, в спальне шуба норковая, взятая в кредит, и набор открыток “Звёзды Голливуда”, которые она по ночам целует и уже сильно замызгала.

Готовая войти в горящую избу, Лизка выбежала на берег и тормознулась, хлопая ресницами, как корова, не в силах понять, куда девался пожар. Долго думать над этим она не смогла, махнула рукой и снова плюхнулась в реку спасать Игорька. И, конечно, не удержалась – глянула через плечо, как Чапаев в старом кино, и снова завернула плавники на сушу, где опять остолбенела от недоверия к своим органам зрения.

На втором дубле её метаний туда-сюда народ утратил равновесие и повалился от смеха в разные стороны. Мы ржали и не могли остановиться, как будённовская конница на поле конопли. Давно мы так хорошо не смеялись. За это нашему Господу отдельное спасибо.

У них там, в реке, тоже шло веселье – Игорёк повизгивал, Иоанн ухал, Принцип пускал петуха, ГБ наполнял воздух такими звуками, что, если собрать их в мешок, наутро получится краска радужного цвета, и покрашенный ею дом всегда будет полной чашей.

От всех этих разных хохотов лично я словил большой кайф. Попросту говоря, благодать снизошла. Последний раз такое же тёплое чувство я испытывал после дембеля. Вот и сейчас, как будто помолодел до неприличия. Кочерыжка стояла рядом, и заглядывала мне в глаза с горячим намёком; я понял, что не миновать нам сегодня грехопадения.

– Гуд бай, Ленин! – сказал я нашему другу, обнялся с Кочерыжкой, и пошли мы вдвоём по косогору под весёлыми звёздами, под звуки коллективного хохота, который разносился над Бездорожной. И никакой не было зауми в тот момент во всём мире.

Жизнь в реке

После этого мы зажили счастливо, хотя не все и не долго. Одна часть народа с удовольствием вошла в реку и плескалась целыми днями без чувства голода. Веришь? Совсем почти не хотелось жрать, находясь в компании ГБ. Ну, может, иногда мы съедали рыбу-другую.

Зато другая часть нашего поселения глазела на нас с берега как на безнадёжных идиотов. Здесь придётся открыть тайну, которая по сей день больно ранит мои убеждения.

Люди – разные! В смысле, от природы. То есть, по своей сути. Как тебе втолковать открытым текстом? Они разные, как два пальца. Размер не имеет значения, ориентация и национальность тоже ни при чём. У меня самого есть друзья, ну ты в курсе, наверное, какие бывают друзья – такие друзья, которых врагу не пожелаешь, но только с ними хочется провести остаток дней своих суровых. Взять хотя бы Ленина – даже после смерти он спаивает русский народ в моём лице, а всё равно живее всех живых. Я широко смотрю на вещи, как рыбий глаз, но против бульдозера правды не попрёшь.

Оказалось, что не каждому дано видеть мир огненным. Только избранные на это способны, человек 8-12, примерно, из 50, выживших в Бездорожной. Остальные – в пролёте. Хотя они честно пытались разуть глаза. Раздевались и прыгали в реку с такой-то матерью, но через пять секунд околевали от холода, выскакивали из воды, как твари дрожащие, с недовольными рожами, с таким, знаешь, выражением, типа – “Ну вот, опять наебали! И так всю жизнь!”

Сидя в реке, мы наблюдали за этим феноменом и строили догадки, но понять не могли, в чём разница между нашими организмами.

– Терпения им не хватает, – полагал Молодой Мафусаил. – Сказано: Господь терпел и нам велел.

– Да? А что они, по-твоему, всю жизнь делают? – Возражал Седьмой. – Только этим и занимаются, терпилы. Их ебут, они крепчают. И верят в каждый мудацкий кирпич, из которых сложен их мир.

– Ты, Сёма, про кирпичи откуда знаешь, не выехав ни разу из деревни? – ворчал Трактор. – В книжках читал? А мне как-то на стройке прилетело по спине. И я тебе так скажу: ты можешь в кирпич не верить, но бьёт он больно.

– Если я скажу, что ты мудак, тебе тоже будет больно. Значит, моё слово имеет вес?

– Ты лучше так не говори, Сёмушка. Притоплю.

– Конечно, притопишь. Знаю я твою тупую силу, железный дровосек. Металлист чугунный! Вообще странно, что твоя туша не идёт на дно, оказавшись среди избранных. На вид такой же болван, как большинство населения.

– У большинства нет души, – сообщал Принцип, подплывающий к нам иногда от лица божественной троицы.

– Возражаю, – кричал я, – против классового расслоения! Если у нас есть, то почему у других отсутствует?

– Чубайсу, наверное, запродали вместе с ваучерами, – хихикал дед Герой, качаясь на волне, как на перине, при всём параде – в пиджаке и с медалями.

– На всех не хватило, – отвечал Принцип. – Вы так стремительно размножаетесь, что не напасёшься. Надо было выбрать для одушевления менее похотливых тварей. Например, ящеров. Рептилии никогда бы не построили такую зверскую цивилизацию.

– Хочешь сказать, что раньше у всех была душа?

– Когда “раньше”?

– Ну, я не знаю. Например, в каменном веке, когда нас было мало.

– Вас и сейчас немного. И живёте вы без электричества. Чем не каменный век? – ехидничал Принцип. – Хотите, покажу мамонта под землёй?

Но это мы и без него видели. И не одного только мамонта. Кого там только не было! Игорёк, который сроду не посещал музеев, очень любил разглядывать допотопных гадов сквозь толщу земли. “Драконы, драконы! – кричал он. – Смотри, мама!” Но Лизке это было скучно. Ископаемые её не возбуждали, ей хотелось теплокровного самца. Она кружила по периметру нашей компании, и сиськи у ней, облепленные мокрым платьем, торчали, как подводные мины.

– И зачем вы всю дорогу ругаетесь, мужчины? – мяукала Лизка. – Вы оглянитесь вокруг – как красиво! (Это она на себя намекала.) А что там ваши души? Кто их видел? Может, там и смотреть вообще не на что? – и начинала хихикать, словно водяной схватил её за самую красоту.

– Душа материальна, – объяснял трезвый Ленин с того света. – Девять грамм, как в аптеке.

– А кто рецепты выписывает?

– Он, – Принцип указывал на ГБ и нырял на дно, чтобы избежать дальнейших расспросов.

Горько было видеть неравенство половин, на которые разделился народ. Мою личность приятно грела мысль о том, что я такой везунчик и вытянул правильный билет. Но душа была не на месте. Изнутри скребло чувство совести перед этими доходягами на берегу. Я умолял Господа сделать так, чтобы все получили одинаковые сверхспособности. Чтобы никто не ушёл обиженным. Восстановить утраченную справедливость. В ответ Он смеялся. Это было Его любимое занятие. И такое заразительное, что меня тоже быстро пробивало на хи-хи, и вопросы рассасывались, как таблетка на языке.

Когда успокаивался, смотрел по сторонам. Мир горел, не сгорая. Ничто не появлялось из ниоткуда и не исчезало в ничто. Даже рукопись на чердаке Седьмого, которую в восемьдесят мохнатом году оставил один поэт, была несгораемой.

Я довольно быстро сообразил, почему это так. Ты, конечно, можешь написать британским учёным, но лучше меня послушай. Сейчас я приведу пример: допустим, у тебя были деньги, и ты их пропил или потерял. Скажешь, они исчезли? Нет. Деньги просто ушли от тебя по закону круговорота бабла в природе. Вот поэтому ты такой несчастный, из-за своего рыночного отношения к жизни. А раньше всё было по-другому: люди жили натурально, обменивались дарами природы и не страдали от колебания валют. При чём тут огонь? Так деньги руки жгут. А время – деньги. Вот мы и жаримся на вечном огне времени. Всё очень просто, когда лежишь в воде рядом с Господом.

Сам по себе я бы не выходил на сушу, если бы не Кочерыжка, оставшаяся на берегу. Любопытство и упрямство надвое разрывали её сердце, пока я плавал перед ней туда-сюда, словно ихтиандр, и заманивал к себе, в святую воду. Видно было, что она очень хочет нырнуть, но не решается сойти с места, как статуя острова Пасхи. Кочерыжка говорила:

– Я боюсь.

– Любимая, поверь на слово, здесь тепло, как в ванне.

– Дурак ты! А вдруг я тоже внутри пустая – ничего не увижу и не почувствую?

– Да что ты! Обязательно увидишь.

– А если нет? Как я буду с этим жить? Тянуть резину? Лучше тогда сразу покончить с собой, чем мучаться ещё неизвестно сколько.

– Родная, если ты думаешь такие мысли, значит, у тебя точно есть душа.

– Не еби мозги, лукавый!

Отказывалась и наглухо закрывала уши, чтобы не слышать моих аргументов. Так я и болтался, как говно в проруби, от жены к Господу и обратно. Всякий раз, подгребая к Нему, придумывал новые вопросы, над которыми Он смеялся. Мне это нравилось. Его смех окрашивал облака в золото и радугами плыл по реке.

Только один раз ГБ удостоил меня продолжительной беседы – в ответ на мой вопрос, почему Иоанн Филин ни с кем не общается, презирает нас, что ли?

– Иоанн явился из-за океана и не понимает ваших слов.

– Иностранец, значит. Вот оно что. Как бы нам не прилетело из района по жопе за связь с заграницей. А чего он здесь забыл, вдали от родины?

– Иоанн бежал с острова, переплыв море на самоубийце, который бросился в реку с моста.

– Но, Господи! Если там был мост, зачем ему понадобился мертвец? Или он сидел в темнице, как граф Монте-Кристо?

– Страх был темницей Иоанна. Он боялся пространства, времени и тьмы вещей. Список его тревог был почти бесконечен, поэтому он не мог никуда уехать.

– То есть, он с головой не дружил?

– На острове было полно безумцев. Иоанн говорил, что островитяне, как дикари, охотятся друг на друга в каменных джунглях.

– Он так сказал?

– Это его слова.

– Каменные джунгли? Тогда я понял, где он прописан. В библиотеке милицейской школы была книжка про Тарзана. Ты не читал её, Господи? Извини! Я просто хотел сказать, что наш Иоанн – американец. А почему тогда имя русское?

– Его остров – это зеркало вашего мира. Если бы я решил наслать на Землю потоп и только остров Иоанна оставил нетронутым, сохранились бы все языки и племена.

– Типа как в ковчеге?

– На острове была теснота и скрежет зубовный, особенно под землёй, говорил Иоанн. Он мечтал освободиться, но не имел силы покинуть свой клочок суши, и скитался как проклятый в поисках безлюдных мест. Когда приближался к берегу, чувствовал звериный страх, словно гигантская обезьяна сжимала его в горсти.

– А к врачам он обращался?

– Они не могли исцелить ум Иоанна. Его родители платили всякому кудеснику с кушеткой, кто обещал облегчить душевную скорбь их единственного сына. Потом они умерли, и не стало у него опоры среди людей.

– Чем же он занимался, бедолага?

– Посещал храмы разных богов. Больше всего ему нравилась чёрная церковь на севере острова, где люди дули в медные трубы и пели хором.

– Прямо дом культуры.

– Но там говорили о вере. Если ты веришь, проповедовали жрецы чёрной церкви, что твой автобус придёт, – так и будет. Все мы верим, говорили жрецы, что завтра взойдёт солнце, поэтому наступает новый день.

– Так вот из-за чего солнце встаёт! Молодцы американцы! Большое им спасибо от нашего колхоза!

– Иоанн не имел повода смеяться. Настойчивее прочих он искал исцеления болезни, сидящей у него на шее, как хищная птица.

– Если он сейчас с Тобой, значит, всё-таки решился на побег? Но всё равно, я не понимаю, при чём здесь мертвец?

– Это была женщина. Тело прибило к берегу, где Иоанн стоял, охваченный страхом, словно огнём.

– А тут ещё утопленница причаливает. Везёт же некоторым!

– Да, таков был его жребий. В открытых глазах Иоанн прочёл последнюю мысль, с которой она бросилась в воду: “Я иду к тебе, моя любовь”. Жертва не была напрасной. Иоанну посчастливилось.

– На мой взгляд, так себе счастье.

– Она отдала жизнь неведомому возлюбленному. Иоанн принял дар. Он пересёк океан страданий на плоту смертной любви.

– Не страшно было плыть на мёртвой бабе?

– Живые больше пугали Иоанна. Они искали схватить его, когда видели с берега.

– Ну ещё бы! Плывёт мимо на трупаке и думает, что все будут рады. Зато я понял, почему он беженец из многих стран.

– Он сторонится людей.

– А что стало с телом?

– Иоанн его съел.

– Эта история нам знакома. Вон тот островок против деревни не зря Людоедом называется.

– Иоанн спрашивал у Меня, хорошо ли это, если мёртвый питает живого?

– А ты?

– Я сказал: жизнь – драгоценна.

– Эх, говорила мне мама: учи английский! Вот бы поболтать с Ваней! Сколько он, наверное, всего пережил, глядя в эти глаза напротив. Можно я его кое о чём спрошу, а Ты мне скажешь его ответ?

– Ты хочешь, чтобы Я был переводчиком между людьми? – засмеялся ГБ. – Какая дерзкая шутка!

Ну вот, я всё и рассказал тебе. Остальное ты сам знаешь: как эти бездушные падлы, наши односельчане, накатали в прокуратуру телегу о том, что мы организовали секту водяных, которые полощут светлый образ Христа в своей речке, как грязное бельё. Слишком часто поминают имя Господа всуе и молятся без лицензии. Стукачи просили поверить им на слово, что мы – секта, да не простая – а тоталитарная! Вот какое длинное слово не поленились выучить. Только бы уничтожить нас, как напоминание о том, чего они лишены. Нет, я не в претензии. Понимаю, что глупо требовать уважения от тех, кого ты заебал. А я, конечно, положил на душу такой грех. Иначе бы эти завистливые паразиты не накорябали свой малограмотный донос на трёх страницах. Говорят, правда, что их консультировал отец Александр – добавил всяких цитат из Библии, чтобы разжалобить прокуратуру. Мой тебе совет: раздобудь это сочинение, переведи на английский язык, ты же грамотный, и продай в Голливуд. Гадом буду, озолотишься. А что? Все любят сказочные истории про диких мужиков из Сибири, которые освещают избы своими радиоактивными яйцами. И разговаривают с Богом по-соседски, как крестьяне с помещиком. Ищи, парень, ищи текст доноса. Считай, что я тебе миллионы завещал.

А теперь краткое содержание предыдущих серий. Подлые соседи выдумали про нас такое, что можно было обосраться от ужаса на первой странице. Бездушные докладывали куму, что мы палили на берегу речки бензин и кидались в воду с криком: спасаемся из ада. Откуда у нас бензин в Бездорожной?! Ты подумал? А ещё там было написано, не дрогнувшими от стыда руками, что мы лили в реку фляги с самогонкой, типа, превращая воду в вино, после чего все упивались, включая беременных женщин. Полная хрень, потому что Кочерыжка вообще не пьёт. Доносчики также наврали, что наша секта сварганила три надувные фигуры человеческой величины, с которыми мы плавали и обнимались в присутствии ребёнка. А самого несчастного ребёнка мы кинули в реку и “зазамбировали” – так они написали про Игорька. Ничего, что он с той ночи опять начал разговаривать? А что мы Христа даже не вспоминали ни разу? Да по барабану! В областном управлении весь отдел побежал за пивом – такое дело само плывёт в руки. Экстремисты – раз, педофилы – два, поджигатели – три. Каждому следователю по новой звёздочке на погоны.

А мы ничего не знали о том, какая подлянка заворачивалась в направлении Бездорожной. Плавали и наслаждались райской жизнью, пока однажды на рассвете, без объявления войны, к нам не пожаловали люди в чёрном – с крестами и дубинками. На шести моторных лодках взяли нашу секту в кольцо с двух сторон и давай херачить. Нет, попы не участвовали в избиении младенцев, они стояли в лодках и дымили на нас ладаном, вроде химической атаки. А вот менты постарались – от всей дури глушили нас, как рыбу. На каком основании применяли спецсредства? Да на железобетонном, блядь. Мы, видишь ли, отказывались подчиняться законным требованиям сотрудников полиции. Хохотали и выскальзывали у них из рук, как русалки. Вот за это и получили по тыкве. Хорошо, что у меня умная жена, – принесла из школы глобус. Я его разломил на две половины, одну себе надел на голову, другую Игорьку. Не хотелось, чтобы его обратно затюкали в состояние идиота. Трактору всё равно. Седьмой ныряет, как дельфин. Ленин мёртвый. Лизку, поди, сильно метелить не будут. Молодой Мафусаил распластал седую бороду по воде, тоже, я надеюсь, постесняются бить. Кто ещё остался? Иоанн! Принцип! Господи! Где же вы? Оглядываюсь вокруг, а их нету вообще. Испарились. Или растворились. Короче, канули. Я так и сказал на суде: был бог и – не стало бога. За эти слова меня объявили страшным психом, который заманивал в реку односельчан с угрозой для жизни и здоровья. Вообще странно такое слышать от людей, которые сами не нашли бога в ходе следственных экспериментов. Там целая стая ментов-водолазов шныряла по фарватеру, потому что в доносе ещё говорилось про утопленников, которых наша секта приносила в жертву (непонятно, за каким хером). Я насмешливо спрашивал сторону обвинения:

– Ну что, нашли?

А прокурорша верещала: “Требуем принудительной госпитализации гражданина Плотникова с его воспалённым воображением”. Да, это моя фамилия. Самому непривычно слышать.

Вот такая божественная комедия случилась в нашем районе. Поговорил я с юридическим механизмом на повышенных тонах – и был признан душевнобольным. Тонкий юмор, да? Ты, конечно, не понимаешь. У тебя мозги проштампованы по-другому ГОСТу. Ты думаешь, что это анекдот? Спрашивается, после битого часа нашей беседы, зачем я рассказал свою историю журналисту? Нет, меня правильно посадили в дурку. За дело! Ты же всё исковеркаешь у себя в редакции. Ты душу вычеркнешь, как бред, и сделаешь из меня чучело на злобу дня. Не обижайся, что я прямо говорю. Ты, наверное, сам по себе хороший парень, имеешь какую-нибудь мечту в нерабочее время. И бородка у тебя симпатичная. Такие парни везде нужны, в самом адскому аду. Но это моё последнее слово. К хуям интервью! Пойду смотреть футбол.

Кочерыжка

Правильно, Вова! Ну их в пим дырявый! Вечно всем от тебя что-то нужно. А ты наплюй и отдохни. Только об одном прошу: не надо пялиться в телек. Я привезла интересную книжку, как ты любишь. Ложись и читай, пока глаза не слипнутся. Сон – это лучшее лекарство в нашей жизни.

Когда мы с тобой поженились и поехали на Байкал в свадебное путешествие, я думала, что сдохну там, среди величественной природы. Так меня ломало. Спать не могла, извивалась на кровати, как червяк, и грубила матом, когда ты предлагал потрахаться. Ты отрубался деликатно, без обид, а для меня начиналась пытка. Марфуша пристраивалась рядом и выдёргивала у меня волосы из головы. По одному волоску. Я прятала голову под подушку, только это не помогало. Ничего не помогало, кроме одной мысли: как доползти до ванной, набрать воды и сунуть пальцы в розетку? Здравствуй, мама, вот и я!

Ванна в номере была сидячая, но мне много и не надо. Только одно меня тормозило: как же ты? Встанешь утром, пойдёшь отлить, а там – варёная Кочерыжка. Стыдно уходить в таком позорном виде, но сил не было терпеть. Я почти уже собралась убиться электричеством, когда ты, не просыпаясь, сгрёб меня в охапку, как тёплый медведь, прижал к себе, к каждому участку тела, так крепко, что мы слиплись в единый комок, слиплись – потому что я вся была мокрая от пота, и частицы твоего сна проникли в меня через кожу. Дальше ничего не помню, моментально отрубилась. Это такой кайф – спать общим сном, как в детстве, когда всё хорошо. По этой лесенке я вылезла из отходняка.

Мне очень понравился наш медовый месяц. Не шучу! Две недели в санатории МВД на озере Байкал закончились хэппи-эндом, я полюбила тебя по-новому – как спасителя, который приходит и прогоняет кошмар. Ты наполнил меня своими лёгкими снами. Теперь мне уже не обязательно прижиматься к тебе в кровати, потому что я умею ловить этот кайф на любом расстоянии, как радиостанция “Кочерыжка ФМ”.

Я знаю, что твои глаза сейчас закрылись, а книжка упала на грудь, раскинув страницы, как бабочка.

Я вижу твой сон, в котором ты стоишь на лесной поляне, подняв лицо к небу. Солнце греет мир, подснежники повылезли на клочках тёплой земли среди сугробов. Ты модно прикинут в красивый кафтан, вышитый золотыми зверями, которые поют на разные голоса, вливая тебе в уши свои истории.

Но ты прислушиваешься к чему-то другому. У тебя в глазах отражается глубокое синее небо. Две чёрные точки приближаются оттуда, две птицы. Я знаю, что это – женщины, молодые и красивые. Но не ревную. Знаешь, почему? В этот момент я – это ты. Мне нравится быть тобой.

Откуда у тебя такие сны?

Можешь не отвечать. Во сне люди не врут. Но быть собой мне тоже нравится. Сегодня тебя ждёт сюрприз в кустах – Кочерыжка собственной персоной в твоём сновидении. Ты ждёшь южных птичек, а тут из леса выходит законная жена и говорит: хватит уже крутить курортные романы. Сдохли они давно. А я живая, давай руку. Так и быть – возьму тебя с собой на необитаемый остров.

Детали операции уже обмозгованы. Она называется “Чудное мгновение”. Красиво, да? Позавчера меня опять навестил мой папа, сирийский убийца. В смысле, что он сейчас в Сирию завербовался. Говорит, нашёл работу своей мечты, потому что там идёт война всех против всех. Говорит, что это надолго. А самое интересное для нас с тобой – это то, что они там с “ребятами” (представляю их рожи) под шумок отжали себе маленький остров в Средиземном море. Вот туда мы и поедем, когда папа украдёт тебя из больнички. Он обещает, что всё будет чики-поки. Мне страшно подумать, что это значит, но надеюсь, он обойдётся без гексогена. Так что ты там готовься к тому, что скоро мы будем жить вместе долго и счастливо. Рай в шалаше, пулемёт на крыше. И пускай весь мир отъебётся.

Примечания

1

Пер. Вагида Рагимова.

2

Шлюха (ивр.).

3

Я сижу на горе

Я ебу козу

Денег нет у меня совсем

А без денег аллах не даёт жену

И жена не даёт никогда

Но жена внизу не даёт никогда

Потому что аллах не даёт

Денег мужчине ебать жену

А бесплатно даёт лишь коза

Я ушёл на гору

Ебать козу

У неё квадратные глаза

А я мужчина и у меня есть хуй

Который мне дал аллах

Она мне нравится

После дождя

Небом пахнет коза моя

И мне кажется это жена и аллах

Вместе со мной на горе

4

Перед тем как посетить СССР, я провёл шесть недель в Румынии в 1969 году, путешествуя на старом разбитом фургоне с моей женой и шестилетней дочерью. Отчасти я поехал туда, чтобы увидеть, какой могла быть моя жизнь, если бы мой дед не эмигрировал из Румынии в начале ХХ века. Там, в Румынии, я сфотографировал одного парня, который был очень навязчив, и только позднее осознал, что он был вылитый я.

5

Что вы думаете о том, чтобы снова приехать в Новосибирск, найти людей из 1977 года и опять сфотографировать их? Мне кажется, этим поступком вы могли бы пристыдить старика Гераклита.

6

Мне нравится эта идея, но я хочу узнать больше. Кто будет оплачивать путешествие? Я знаю, что моё время на Земле не вечно, поэтому забочусь о том, чтобы потратить его с толком.

7

Я сожалею.

8

Месье, два барбадосских рома, пожалуйста. Два! Вы знаете, мадемуазель вне игры. Там… выше. Да.

9

Идите в жопу! (фр.)

10

– Зачем карта, пан Роман? Управа находится в двух шагах.

– Это точно?

– Смотрите! Вот она! – (польск.)

11

Он безумен! – (польск.)

12

Может быть, к солнцу привычные очи

Не испугаются тёмного гостя,

И до конца ты дослушать захочешь

Речь, что звучит на погосте?

(Стихотворение Адама Мицкевича “Призрак”; перевод с польского Л. Мартынова)

Content

Андрей Филимонов
Пляс Нигде. Головастик и святые

Пляс Нигде

Головастик и святые

Часть первая

Часть последняя

И второе пришествие

Примечания