Анна и Сергей Литвиновы

Вижу вас из облаков

«Прекрасным июльским вечером я еду на «Мерседесе».

Ее желание под номером три.

«Мерсичек» – точно, как мечтала. Вызывающе красный, двухцветная кожа салона, акустическая система, разгон до ста километров в час за считаные секунды.

Платеж – девяносто четыре тысячи в месяц. И сейчас ее любимчика, зависть всего двора, спортивный CLA-200, грузили на эвакуатор.

Вокруг соседи толпятся, языками чешут. С пятого этажа особо не разглядишь, но не сомневалась: рожи у всех злорадные.

И тринадцатый айфон про макс (желание номер шесть) лежит молча. Лучший в мире мужчина (в списке мечтаний первый) уже пятый день не звонит. Зато от бухгалтерши десяток пропущенных. Поставщик ждет оплату, сотрудники хотят получку. А она банкрот. Полный ноль на всех счетах. И нигде, даже под самую дикую ставку, кредит не дадут – месяц, как попала в чернейший из списков.

«Проси у вселенной максимум», – учила ее Елена.

И она просила.

Куратор лично редактировала список желаний. Весело смеялась над школьной еще мечтой – открыть маленькое ателье.

«Те, кто ставит скромные цели, всегда будет считать копейки и бороться за выживание, – внушала наставница. – К черту швейную мастерскую. Дом моды! Верь в себя, тогда и другие поверят!»

И все ведь получилось. Было по-настоящему классно: собственный кабинет, секретарша в предбаннике, и на светофоре все головы в ее сторону.

Получить первый кредит оказалось несложно. И второй. И третий. Ну и пусть она должна сотни тысяч – все отобьется, когда дебютная коллекция прогремит.

И даже сейчас, когда прекрасное королевство рушилось, она ни о чем не жалела. Елена права: лучше промелькнуть яркой кометой, чем всю жизнь влачиться. А дожить до старости и нищенствовать на пенсионные копейки – глупо и примитивно.

Эвакуатор с любимым «мерсиком» выехал со двора, зеваки разошлись. Она еще раз взглянула на телефон. Принц так и не позвонил.

Но он ведь был в ее жизни, так что все не зря.

Открыла коробочку с таблетками, налила шампанского. Белые шайбочки обрастают пузырьками, растворяются элегантно. Желание быть всегда молодой в ее списке тоже имелось, шло под номером восемь.

Сейчас сбудется и оно.

Встряхнула бокал и залпом выпила.

* * *

Официально присутствовать на тренировках родителям запрещалось, но кто хотел – пробирались. Пригибались, прятались за скамейками, по два-три часа сидели на холодном полу, подглядывали в щелку, грелись чаем из термоса.

Хоккей – спорт для мужчин, если по головке гладить, чемпиона не воспитаешь. Тренеры на детей постоянно орали. А если крик не помогал, горе-воспитатели проявляли изобретательность – так достучаться, чтоб провинившиеся надолго запомнили.

Месяц назад она впервые увидела «наказание по-тарасовски» – ледащего пацана (по счастью, не Юрочку) поставили безо всякой вратарской защиты в ворота и метали в него шайбами, пока не упал, не начал рыдать.

А сегодня и ее мальчику прилетело – за то, что посмел три раза подряд не попасть в створ. Сначала получил от тренера клюшкой по руке, а дальше отправили ползать по-пластунски – по всему катку. Товарищи по команде с удовольствием ржали. Родители в своем укрытии довольно громко перешептывались, что поделом, Юрка – увалень, давно его гнать пора.

Она сжалась в комок, прикусила губу до крови. Своих-то детей жалели, когда тренер бесчинствовал. Один папаша вообще психанул: выбежал на лед, тряс за грудки, обещал братков и прокуратуру. Но Юрочку беречь некому. Возила его няня, процессом не интересовалась, все тренировки просиживала в буфете.

И пусть сколько угодно говорят, что в спорте нельзя иначе и характер воспитывается наказаниями, – до чего больно смотреть, как Юра, весь в ледяной крошке, ползет из последних сил, а тренер и остальные громко хохочут.

Наплевала на конспирацию, встала в полный рост, выкрикнула: «Ну вы и сволочи!»

Выбежала в слезах.

Сколько еще ей придется платить – за одну роковую, глупую, считай, детскую ошибку?

* * *

Митя проснулся посреди ночи – а на него огромная луна смотрит. Точно в окно уставилась. Глаз прищурила. Мама говорила: на самом деле, это не глаз, а море. Только заполнено не водой, а вулканической лавой. Но все равно страшно. Когда луна полная, мама всегда шторы плотно задергивала. Но теперь мамы нет, а тете Люсе все равно.

И пить хочется. На ужин были котлеты, ужасно соленые, даже папа жаловался, но тетя Люся отрезала: «Я здесь при чем? Фарш такой».

Митя вспомнил, как мама вертела ручку мясорубки, добавляла потом всякое разное, соль сыпала аккуратненько, по щепоточке, и спросил:

– Вы разве не сами делали фарш?

– Сынок, помолчи, – попросил папа.

А тетя Люся сразу орать:

– Я что тебе тут, разносолы наворачивать буду? Не нравится – ходи голодный.

– Можно я себе хлеба пожарю?

– Еще чего! Потом за тобой сковородку оттирать два часа?!

Папа скривился, но Митю поддержать даже не подумал – и к тетке Люсе, виновато:

– Не обращайте внимания. Переживает малец.

– Да понимаю, конечно, – поджала губы соседка. – Но и мне обидно. Целый день крутишься, а только одни претензии.

Обернулась к Мите, сказала строго:

– Носиться с тобой теперь некому.

– Есть кому! – У Мити сразу слезы из глаз. – Мама скоро поправится! Вернется! И все станет по-старому!

– Конечно, Митя, поправится. – Голос у папы лживый.

А тетка Люська усмехается гнусно.

Почему они все не верят? Мама молодая. Когда «Скорая помощь» приехала, выглядела, будто задремала. Как спящая красавица из фильма. И врач сказал: сердце бьется. Значит, все нормально будет. Тем более мамочка к нему приходит, просит потерпеть, совсем недолго. Обещает: скоро вернется, пирожков любимых ему напечет.

Митя послушно ждет, терпит. Но как же хочется пить после пересоленных котлет! И луна страшная, щурится на него, подмигивает.

Взял мишку Тоби любимого, крепко обнял. Одеялом с головой укрылся. Лето, форточка приоткрыта, ветер рвется, завывает, и еще всякие звуки. Может, ветки скребут по окну, а может, кто страшный лезет. Его любимый пес Арчи во дворе скулит жалобно, а сюда не позовешь, в теплую шерсть носом не зароешься. Тетка Люська сказала сразу: собаку уличную в доме она не потерпит. Хотя он не уличный совсем, а джек-рассел, мама ему мыла лапы, а потом разрешала в кровати спать.

Закутался еще плотнее, забрался под подушку. Но не уютно стало, а только хуже: вдруг чудовище неведомое с улицы уже в спальню прокралось и подбирается к постели, пока он не видит?

К маме бы, да хоть к злой соседке – только под теплый, взрослый, безопасный бочок! Но тетка Люська уже ушла, а к отцу не пойдешь – наругает. Скажет, что нельзя нюнить.

Уткнулся в свалявшуюся шерсть медвежонка Тоби и зарыдал в полный голос. Мама бы давно прибежала. Но папа в гостиной только телевизор погромче сделал.

* * *

Данг снова проснулась от того, что плачет ребенок. Два часа ночи. Полная луна смотрит в окно.

Села на кровати, прислушалась. Соседка по комнате посапывает, за обеими стенками тишина. Девочки иногда засиживались, шумели – но не после субботы, когда клиентов сплошной поток, а в воскресенье еще больше будет. Да и рыдал именно малыш, а у них в общаге детей не имелось.

Значит, опять сон.

Злые люди на родине иногда называли ее мангкукулам, черной колдуньей. Но это они от зависти. На самом деле Данг сроду с куклами вуду не баловалась, ни на кого злых заклятий не наводила. Но необычное в ней имелось. Вещие сны видела. Особенно в полнолуние. Мудрая бабушка советовала: никому про дар свой не рассказывать, а то ведь и каменьями могут забить. Но трудно удержаться, если знаешь: в твоих руках чья-то судьба.

До чего жалко мальчонку! Видит ребенка ярко, во всех деталях: худенький, бледный, слезы ручьем. И кто его мама, она знает. Нельзя равнодушно отвернуться. Оставишь ребенка в беде – навек себе карму испортишь.

* * *

Были времена, когда Таня Садовникова чуть ли не все выходные проводила в спа-салонах. Любая новинка в Москве появится – сразу на себе тестировать. Массажи самые причудливые, лазеры, водорослями обертывалась, на флоатинге расслаблялась, в капсулы красоты залезала.

Отчим Валерий Петрович над любимой падчерицей посмеивался:

– Будешь у меня самая ухоженная старушка в Москве.

Поначалу Таня вскипала, возмущалась: следить-то за собой надо, а стареть она вообще не собирается.

Но с годами к бесконечному самоусовершенствованию охладела. Лучше утренней пробежки и здорового сна все равно ничего не придумали. А если уж ходишь омолаживаться, то только к проверенным мастерам.

Взять хотя бы ее филиппинскую массажистку – Данг. Не больше минуты по спине проскользят легкие пальчики, и сразу нащупывает проблему. Забитый трицепс. Слегка смещенный позвонок. Воспаленная мышца. Но никакого насилия или болевых ощущений – разминает мягенько, осторожно.

И в общении приятная. Охота Тане поболтать – всегда поддержит беседу. Но если видит, что клиентка не в настроении, работает молча.

Садовникова ходила к своей любимой мастерице второй год и как-то после массажа, расслабленная и одновременно взбодренная, вздохнула:

– Ох, Данг, уедешь домой – что без тебя делать буду?

– Я здесь еще три года, мадам.

– Надо мне свой отпуск под твой подстроить.

– Не волнуйтесь, мадам. В отпуск я тоже не поеду. Все дни к вашим услугам. Только в четверг выходной.

Таня даже чашечку с правильным травяным чаем отставила:

– Данг, ты с ума сошла? Как можно работать – четыре года без отпусков?

– Я бы хотела и на пятый остаться, если контракт продлят.

– Ты что, одинокая?

Лицо растеклось в нежной улыбке:

– Нет, мадам. У меня есть сын. Дочь. Еще дочь. Школьники. Но мы с мужем хотим построить свой дом, а на Филиппинах это очень дорого. Поэтому я вынуждена зарабатывать.

– Но дети вырастут без тебя!

– Мы каждый день общаемся по скайпу, я их вижу. И другого выхода у меня все равно нет.

Таня взглянула на массажистку внимательно: на жалость, что ли, хочет пробить, чтобы чаевых в следующий раз больше оставили?

Но смуглое спокойное лицо выражало одно лишь смирение и полную покорность судьбе.

Садовникова спросила:

– А в Москве тебе нравится?

– Не знаю, мадам.

– То есть как?

– Я здесь ходила только в торговый центр и однажды в поликлинику.

– Даже на Красной площади не была?

Данг смутилась:

– Я хотела. Но испугалась заблудиться в вашем метро.

– Ну нет, – решительно сказала Садовникова. – Это уже перебор.

И (как часто в ее жизни бывало) приняла спонтанное решение:

– Со следующего четверга начну тебя образовывать. Для начала покажу Кремль. И поужинать куда-то в приличное место сходим.

Данг отступила:

– Как вы сказали, мадам?

– Я хочу показать тебе свой любимый город.

Карие глаза сверкнули недоумением:

– Но мадам! Зачем вам это надо? Свое собственное время на меня тратить?

И голос настороженный стал. Таня рассмеялась:

– Данг, не волнуйся. Никаких черных помыслов я не держу. Банальное русское гостеприимство. Это же безобразие: второй год здесь живешь, а в Москве даже не видела ничего.

И в ближайший четверг ушла с работы пораньше. Подхватила у салона принаряженную Данг и повезла – сначала на Красную площадь, потом кормить – в «Доктора Живаго», тоже с видом на Кремль.

Филиппинка поначалу держалась скованно – то ли за лесбиянку Татьяну принимала, то ли еще какую злодейку с тайными намерениями. Но краеведческие рассказы (Садовникова к экскурсии готовилась, освежала в памяти матчасть про Кутафью и прочие башни) слушала с интересом, а когда пельмени ресторанные попробовала, опешила:

– Мы вроде точно такие ели. Из пачки. Но они совсем другие на вкус.

Таня весело объяснила:

– В России два вида пельменей. Замороженные, в магазине – это гадость. А в хорошем ресторане – произведение искусства.

– Они здесь просто удивительные, – похвалила Данг.

Глубоко выдохнула и спросила – голос решительный:

– Мадам! Вам что-то нужно от меня?

– Господи, Данг! Да что с тебя взять?

– Я не верю, что вы привели меня в ресторан просто так.

– А ты поверь. Я поставила себя на твое место. Каково, когда все близкие за тридевять земель? Ты безвылазно или в салоне, или в общаге своей. Это ж свихнуться можно. А у меня все равно вечер свободный.

– Мадам. Вы очень добрая.

– Можешь меня Таней называть?

– Танья, – старательно повторила филиппинка, – приходите в следующий раз пораньше. Я буду стараться дополнительный массаж вам делать.

– Данг, да расслабься ты! Я не за выгоду – а от души. Будешь русскую водку пробовать?

Опять испугалась:

– Нет, нет! Мне завтра на работу.

– Ну а я за рулем. Тоже не буду. Ты на балете когда-нибудь была?

– Н-нет.

– В следующий раз сходим.

* * *

С тех пор минимум раз в месяц Таня свою массажистку вытаскивала – просвещаться в Третьяковку, восторженно ахать в Большом театре, визжать на американских горках. Данг пыталась деньги совать, свою долю, но Татьяна спросила:

– Ты сколько в месяц получаешь?

Массажистка ответила.

– Я – в пять раз больше, – пожала плечами Таня. – Детей нет, дом не строю. Так что не забивай себе голову. Ты ничего не должна. Мне просто приятно тебя порадовать.

Данг взглянула внимательно. С виду простушечка, но глаза словно насквозь просвечивают. Садовникова спокойно перенесла «рентген» – скрывать нечего.

А массажистка торжественно произнесла:

– Хорошо, Танья. Я приму твое добро. Но, пожалуйста, больше никогда не оставляй мне чаевых. И когда я вернусь домой, на Филиппины, пообещай, что приедешь и будешь моим первым и самым почетным гостем.

– Договорились, – пообещала Садовникова.

В салоне никто про их дружбу не знал – общаться с клиентами в неформальной обстановке массажисткам запрещалось контрактом. Но телефонами девушки обменялись. Таня взяла с Данг слово: если вдруг какая, не дай бог, беда, обязательно позвонить.

– Ты иностранка, язык не знаешь. Для тебя проблема неразрешимая, а мне – две секунды решить.

– Спасибо, Танья. Конечно.

Впрочем, Садовникова была уверена: гордая филиппинка и так тяготится, что за чужие деньги развлекается. Даже если с ней что приключится – беспокоить не станет.

Но Данг позвонила.

* * *

В контракте написано строго: «Обсуждать клиентов категорически запрещается», но что еще делать, когда время свободное? А «окна» у мастеров имелись, особенно в будни. И подслушать, о чем между собой болтают, некому – администраторы все равно только английский язык понимают.

Клиентку по имени Женья (русскую букву «я» никто из девушек произносить не умел) дружно именовали inahin – что означало «курица». Вечно встрепанная, шарфик криво, без косметики, волосы в хвостик. И телефон во время сеанса не отключала. Отзывалась, правда, только на звонки сына (на него детская мелодия стояла). Отрывала от массажа собственное время, терпеливо слушала, давала указания. А однажды мальчика (лет шести-семи, по имени Митья) с собой в салон привела. В отличие от заполошной мамы ребенок спокойный, одет аккуратно. Весь час, пока Данг поправляла inahin ее проблемную спину, смирно рисовал в уголочке массажной комнаты.

Женья (хоть и курица) Данг нравилась: благодарила искренне, чаевые оставляла не шибкие, но еще больше их ценишь, когда понимаешь – клиентка не из богатых, деньги считает.

Никаких особых разговоров не вели – сам мастер личных вопросов никогда не задает, а клиентка не рассказывала. Но по одежде, манерам, сумочке понятно: на самых задворках среднего класса обретается. В сравнении с Танья – небо и земля.

Однако ходила четко раз в неделю: понимала, что с ее спиной меньше никак нельзя. Если случались форс-мажоры – всегда отменяла заранее, извинялась. И вдруг в свою традиционную субботу просто не пришла.

Сначала Данг даже обрадовалась – хотя бы появились у нее минут десять присесть, чайку глотнуть, прежде чем внепланового клиента подсунут.

В салоне правило: если у постоянного посетителя массажи вперед проплачены (это выгоднее, чем разово), отменять сеанс можно за три часа. А дальше – сорри, деньги сгорают.

Но Женья в ту субботу ни о чем не предупредила. Через пять минут после начала массажа администратор позвонила клиентке – та не ответила. Деньги с абонемента Женьи списали, а Данг подсунули отвратительного жиртреста на дагай[1].

И в ту же ночь массажистке приснился плачущий Женин сын Митя. Обнимает медвежонка потрепанного, зовет жалобно:

– Мама, мамочка!

Но никто к малышу не подходит. Только собака во дворе воет.

Данг проснулась, встала. Выглянула в окно. Луна полная, яркая. Значит, точно: сон не случайный. В полнолуние пустого не видится.

Что-то случилось с клиенткой. А ребенок без присмотра остался. Когда Женья с сыном по телефону болтала, вроде бы папа упоминался, но в ее видении к сыну не подошел, не утешил.

«И что тебе до того?» – спросила себя Данг.

Чужая страна, чужие женщина и ребенок.

Но вдруг малыш – вообще один в доме? И не знает, как выйти? Окружающую обстановку ей показали приблизительно, но точно не квартира. Коттедж или dacha. Обстановка скромная. На окне решетка. А если ребенок похищен?

До утра массажистка уже не заснула. Пришла на работу с больной головой. Администратор, к счастью, сегодня Любочка. Называет их «девоньки», до клиентской кофемашины допускает. И поболтать с ней можно.

Данг подошла к стойке, сказала смиренно:

– Ко мне вчера клиентка не пришла. Хотя обычно очень аккуратно ходит. Можешь ей позвонить? Спросить, что случилось?

Любочка (как и сама Данг) прекрасно знала негласное правило: в день сеанса клиента беспокоят. Если вдруг просто забыл, могут время перенести на другой день, в виде исключения. А на следующие сутки (коли запись все равно пропала) звонить какой толк? Денег-то все равно уже не вернешь.

– Ну, не пришла – и не пришла. Что тебе до нее?

Пришлось соврать:

– Я для нее масло с лемонграссом берегу. Если ходить не будет, на других клиентов потрачу.

– Ладно. Позвоню.

Любочка нашла в компьютере номер, набрала, поставила на громкую связь. Длинные гудки.

– Домашнего телефона нет? – с надеждой спросила массажистка.

– Мы у клиентов не просим. В России их все равно почти все поотключали.

Данг против воли вспомнила старинный дисковый аппарат, что остался дома на Филиппинах еще от бабушки, и вздохнула.

– Ну, окей. Если Женья позвонит, передай, что жду ее всегда.

Весь день, пробегая мимо рецепции, с надеждой взглядывала на Любочку. Вечером уточнила:

– Не звонила Женья?

– Нет.

И тогда – не дожидаясь очередного страшного сна – Данг решилась.

Вышла на улицу. Прошла пару кварталов – в другую сторону от их общежития. Достала телефон. И нажала на имя «Tanya».

Немыслимо, конечно, звонить клиентке в воскресенье в начале одиннадцатого вечера. Но Данг почему-то казалось: Танья поймет. И не станет сердиться.

* * *

Чем старше родители, тем несносней становятся, – все подруги жаловались. Но оптимистка Садовникова радовалась: ее родичи не лежачие, не в маразме, что уже хорошо. А мелкие причуды можно пережить. Подумаешь, требует мамуля обязательного контрольного звонка в 23.00 – наберем, жалко, что ли. И оладьи (категорически вредные для фигуры) раз в неделю вытерпим. Даже вечные разговоры про «замуж и дети» научилась выслушивать покорно, не взрываться в ответ.

С любимым отчимом Валерочкой еще проще – впрочем, как и всегда было. Тоже стареет, конечно. Все больше толстеет. Про диету и плохой холестерин даже слышать не хочет. С любимой жилеткой (Таня подарила лет двадцать назад) расставаться не желает, самолично штопает дырки. Но хотя бы мозг, как мамочка, не выносит.

И готовит по-прежнему обалденно. Раньше только классикой баловал – борщи, бигос, отбивные с картошкой, – а нынче кулинарные программы смотрит, на инстаграмы продвинутых поваров подписался. То на креветки в сливочно-манговом соусе попадешь, то на мидии, маринованные по гламурному рецепту.

Сама Таня тратить время на готовку ленилась, поэтому искренне удивлялась:

– Охота тебе возиться?

Отчим улыбался:

– А что еще делать? Времени полно. И голод информационный заодно утоляю. Кроме кулинарных шоу, больше нечего по телевизору смотреть.

Тут не поспоришь – сама Садовникова зомбоящик в принципе не включала.

Жаль только, что недюжинные аналитические способности Валерочки втуне пропадают. Сколько раз выручал ее, вытаскивал, спасал! Притворялся, будто злится, но Таня-то не слепая. Да, Валера переживал, когда падчерица влипала в очередную авантюру, зато, если нужен своей любимице оказывался, на глазах молодел-подбирался. А нынче Садовникова ведет правильное, размеренное бытие. Отчим делает вид, будто этому рад. Но она и сама скучала, и Валерочку давно хотела встряхнуть-развлечь. А то потеряет старичок нюх или вообще в Альцгеймер впадет, без мозговой-то активности.

Поэтому, когда вечером в воскресенье позвонила Данг, Таня еле смогла скрыть радость. Массажистка винилась, что причинила беспокойство, а Садовникова ликовала: наконец-то хотя бы минимальный водоворот в монотонном течении бюргерского существования!

Жаль, конечно, что не мир спасать. Но помочь филиппинке надо.

Валерочку поздним визитом пугать не стала. Позвонила и предупредила, что завтра к обеду приедет.

Мама бы сразу трепыхаться: что случилось, почему вдруг посреди рабочего дня?

Но отчим лишь уточнил:

– Ты не на диете?

Таня как раз собиралась затеять детокс на смузи, но, в предчувствии приключений, с удовольствием его отменила. Когда жизнь летит-несется, лишний вес не прилипнет.

С утра на работе включила турбонадув и в два часа покидала офис с легким сердцем – все, что планировала на день, исполнила, а право не отсиживать тупо от звонка до звонка, по счастью, давно себе выслужила.

Заскочила в продуктовый, приобрела икорки, колбаски, сырку хорошего – чтоб не являться к пенсионеру нахлебницей. И с удовольствием погнала на Сельскохозяйственную, где в однокомнатной квартирке на первом этаже проживал отчим.

Соблазнительные запахи уловила, еще когда парковалась.

Обняла Валерочку, порадовалась – выглядит неплохо, – спросила:

– Судак по-польски?

– Пф. – Он тоже окинул ее внимательным взором, понял: лично с Таней ничего не случилось, и усмехнулся: – Я похож на повара советских времен?

– Тогда… барракуда? Фаршированная икрой летучей рыбы?

– Нет, сегодня скромно. Запеченный карп на овощной подушке с грибами.

– Вау!

– И сугудай на закуску.

– Сугу-что?

– Пойдем.

Прошли в комнату – когда падчерица не сваливалась как снег на голову, Валерочка всегда накрывал стол там. Ну, пижон, настоящий пижон становится к старости! Скатерть наглаженная. Приборы разложены по линеечке. Кольца для салфеток завел!

Какой уж тут детокс! Таня копила аппетит с утра. Сугудай оказался семгой, маринованной по рецепту северных народов. Карп таял во рту. Не забыл отчим и про ее любимую корейскую морковку. А как удержишься от черненького из хлебопечки да с домашним маслицем на семи травах?

После обильной трапезы пришлось пуговицу на брючках расстегивать. Отчим тоже расслабил пояс домашних штанов.

Таня простонала:

– Раскормишь ты меня! До своих габаритов!

– Еще шоколадный фондан будет, – усмехнулся отчим.

– Нет, нет! Давай сделаем перерыв. У меня к тебе дело. Для твоей квалификации смешное, но я обещала помочь. Это не для меня. Данг попросила.

– Филиппинская девушка? Которую ты просвещаешь? – Валера, в отличие от мамы, знал все (ну, или почти все), чем Таня живет.

– Ага. Она. У нее клиентка на массаж не пришла и даже не предупредила. Телефон не отвечает. Данг волнуется.

Никакой тебе реакции в ответ. Молчит. Слушает.

Таня улыбнулась:

– Сама понимаю. Звучит глупо. Клиент – он и есть клиент, один ушел, другой появится. Но Данг… она, понимаешь, немного экстрасенс. И у нее нехорошие предчувствия. Ей снится, что сын этой клиентки один, плачет, а мамы нет нигде. Я знаю: ты предсказателям не веришь. Но Данг клянется, что у нее сны вещие. Ну, или она так считает. Иначе не позвонила бы мне. Для филиппинки это вообще неслыханно – малознакомого человека побеспокоить, да еще вечером!

– Вы на каком языке общаетесь? – спросил вдруг Валера.

– На английском, конечно.

– А если клиент не знает английского?

– Администратор спрашивает пожелания по массажу и переводит.

– А в России твоя Данг давно?

– Второй год.

– Ясно.

Вроде бы ничего не сказал, но Таня вдруг вспомнила: они сидят в ресторане. Обсудили заказ, официантка уточняет, записывает. И Данг не хлопает глазами, как обычный иностранец непонимающий. Явно вслушивается в русскую речь.

– Может, и понимает немного по-нашему, – запоздало признала Садовникова. – Но точно не знаю. Мне проще по-английски, чем корявый русский разбирать.

– Массажистки вообще народ смышленый. Шустрый, – усмехнулся Валера.

– Это ты к чему?

– Да так. Одну оперативную разработку вспомнил.

– Думаешь, Данг меня использует? – нахмурилась Татьяна.

– Ну, ты ведь по ее просьбе здесь, – парировал Валера. И поспешно добавил: – Хотя я очень, очень этому рад. А скажи, вы когда в рестораны вместе ходите, кто платит?

– Я. Но сама и предложила! У нее зарплата копеечная, детей трое. Она все домой отсылает!

– Танюшка, не горячись. Мне нужно знать, на кого я работаю.

– А ты ей поможешь? – просияла Татьяна.

Валерочка подмигнул:

– Придется. Раз ты говоришь – малоимущая.

– Не издевайся. Данг реально переживает!

Но по лицу отчима видела: в добрые намерения филиппинки тот ни капли не верит. Хотела продолжить спор, но осеклась. Какая ей-то разница? Хочет Валера подозревать массажистку во всех смертных грехах – так и пусть себе. Если Данг действительно не окажется пушистой и белой, Тане урок. Впредь внимательнее себе подруг будет выбирать.

* * *

Первым делом Валерий Петрович вызнал все, что мог, про «заказчицу».

Тридцать пять лет, муж, трое детей, медицинский сертификат. В России легально – рабочий контракт, налоги, регистрация в столице. Зарплата, похоже, занижена и санитарная книжка покупная, но тут не с филиппинки надо спрашивать. Сам Ходасевич по массажным салонам не ходил, но по работе сталкивался – когда под личиной релаксационных услуг скрывались бордели и наркопритоны, – поэтому следующим этапом проверил место работы Таниной подруги.

«Восточный СПА-рай» оказался разветвленной сетью – семь салонов в Москве, филиалы в Питере, Новосибирске, Екатеринбурге. Хозяин в лихие девяностые водил дружбу с орехово-зуевскими, но уже в начале двухтысячных от бандитов отмежевался и ходил теперь под защитой бывших коллег Ходасевича. Возможно, иные массажистки в его салонах и оказывали клиентам сексуальные услуги, а потом их шантажировали, но пока что двигаться в данном направлении смысла не имело.

И Валерий Петрович перешел непосредственно к Таниной просьбе. Фамилия клиентки и номер ее мобильника в его распоряжении имелись.

Телефон принадлежал Евгении Петровне Сизовой. Гражданка проживала в Подмосковье, состояла в браке с Максимом Юрьевичем Тасенковым (однако фамилию оставила девичью). Воспитывала сына Дмитрия семи лет от роду. Трудилась главным бухгалтером в столичном фитнес-центре «Пегасус».

Не судима, ни на каких учетах не состояла. Хронических заболеваний – по крайней мере, официально – не имела. В районную поликлинику последний раз обращалась два года назад – сходила к терапевту, сделала флюшку (без патологии) и поставила спираль.

А в пятницу, двадцать пятого июня, ее экстренно госпитализировали в ближайшую больницу с обширным геморрагическим инсультом. Состояние в настоящий момент крайне тяжелое, прогноз неблагоприятный.

Ходасевич аж крякнул. Всего-то тридцать восемь лет женщине.

* * *

Когда Данг узнала, горько расплакалась.

А едва слезы высохли, твердо сказала:

– Я хочу ее навестить. Как это сделать?

– Не знаю, – слегка опешила Таня. – Если инсульт, она, наверно, в реанимации. Туда не пустят.

– А если денег дать? – вкрадчиво произнесла филиппинка. Поспешно добавила: – Я заплачу. Ты только узнай, кому.

– Но зачем тебе это? – Садовникова искренне не понимала.

Данг опустила глаза. Прошептала:

– Это просто моя просьба к тебе.

– Слушай, не держи меня за дурочку. Ты что, всех клиентов, кто заболел, ходишь в больницу навещать?

– Я хочу понять, что с ней случилось на самом деле, – отрезала Данг.

– Ты что имеешь в виду?

– Таня, дай мне слово, что не будешь смеяться. Хотя смейся. Я сумасшедшая, наверно. Дело в том, что я всегда предчувствую, когда у человека будет инсульт. Заранее. За две недели минимум.

Она взглянула на Садовникову с опаской. Но та заинтересовалась. Спросила с любопытством:

– А как это можно предчувствовать?

– Если совсем скоро будет апоплексия, кожа на голове становится очень горячая. И взгляд – будто из другого мира. Я своим клиентам уже два раза предсказала. Один раз дома. Второй – здесь, в России.

– И что с ними стало? – заинтересовалась Татьяна.

– Молодой мужчина сказал, что я dura, – вздохнула Данг. – И умер. Через неделю. А еще одна женщина в Маниле тоже сначала ругалась. Но все-таки пошла к врачу, и у нее определили раннюю стадию. Вылечили. Она полностью восстановилась. Потом приходила деньги давать. Про меня даже писали в местной газете.

– Круто, – оценила Садовникова.

– Женья, как и ты, моя клиентка уже второй год. Я хорошо знаю ее тело. У нее хорошая кровь, сильное сердце и хладнокровный характер. Такие люди могут умереть от рака, от травм. Но у нее не было никаких предпосылок для удара. Десять дней назад, в прошлую субботу, она приходила. Я разминала ей шею, голову и не почувствовала ничего. Никаких предвестников. Поэтому я считаю, что врачи ошиблись.

– Ну, знаешь. В России медицина, конечно, не шедевр… особенно бесплатная. Но, по-моему, с диагнозом инсульт ошибиться трудно. Тем более сейчас томографы во всех больницах.

– С ней могли что-то сделать. И это вызвало удар, – тихим голосом произнесла Данг.

– Кто? Как? Зачем?

– Можно приготовить настой из лимонника и женьшеня. Дать выпить и прочитать заговор. Травы повысят давление на тридцать или сорок единиц. А колдовство способно усилить его в несколько раз. И тогда давление поднимается до такой степени, что рвется сосуд. Но в организме не останется никаких следов. У нас на Филиппинах есть такая женщина… плохая. К ней обращаются те, кто хочет овдоветь.

– Господи, Данг, что за дикости ты рассказываешь!

Опустила глаза:

– Танья. Я никогда не лезу в личную жизнь клиентов. Даже специально стараюсь не вникать, если они что-то рассказывают. И когда по телефону говорят, не слушаю. Но я… я уже давно в России и немного знаю ваш язык. Говорить хорошо не могу, но кое-что понимаю. У Женьи… у нее нехороший муж. Она бухгалтер и работает много. А он… он, кажется, на ее шее сидит.

Таня (хотя и не хотела) вовлеклась в странный диспут:

– Но если за ее счет существует, какой смысл убивать? Она нужна ему здоровая и живая!

– У Женьи, несомненно, есть накопления. Дом, где они живут, лично ей принадлежит, я так поняла. Он законный супруг. Если она умрет, все ему достанется.

– Да откуда ты все это знаешь?

– Однажды муж ей звонил сразу после массажа и говорил про то, чтобы дом продать. А Женья кричала: «Нет, нет и нет». Назвала его chiortov nakhlebnik. Такие часто женятся на богатых, а потом идут к мастерам вуду, чтобы овдоветь.

– Слушай, Данг, но Россия – не Филиппины. У нас колдовство не настолько развито.

– Зато у вас почти все лекарства продаются без рецептов, – стояла на своем массажистка. – Они действуют сильнее, чем травы.

– Ну, хорошо. Прорвемся мы в больницу. Ты увидишь свою клиентку. И что? По ее внешнему виду определишь причину инсульта? Пойдешь в полицию и будешь там рассказывать про порчу? Данг, не смеши.

Карие глаза наполнились слезами:

– Я просто хочу посмотреть на нее. Может, смогу свою энергию ей передать. Или понять: выкарабкается или нет.

– И что, если нет?

– Тогда буду тебя просить, чтобы ты ее сыну помогла. На папу там нет надежды.

– Ох, Данг! – простонала Садовникова. – Насколько проще было, пока мы с тобой просто развлекаться ходили! Во что ты меня втягиваешь?!

Но отказать не смогла. И в их традиционный четверг, вместо ресторана или театра, поехали за шестьдесят километров от Москвы, в Истринский район.

Сама Татьяна лечиться терпеть не могла, поэтому понятия не имела, как современные больницы выглядят. Если судить по частной клинике, где она раз в год check-up делала, – все вроде нормально, современно, быстро, вежливо. Мама и отчим пользовали поликлиники государственные и признавали: недостатки имеются, но в целом лучше, чем при СССР.

Больница Зареченска, куда привезли Женю, издали выглядела даже романтично. Старинный дом из потемневшего от времени красного кирпича окаймлен вековыми деревьями.

Но чем ближе подходили, тем более зловещим казалось место. Парк неухоженный, заросший, урны переполнены. Дорожки в глубоких выбоинах. Одноэтажный сарайчик с зарешеченными окнами и вывеской: «Морг».

На главном здании красовалась табличка, что построено оно в 1869 году, и раньше здесь располагался странноприимный дом. Кирпич выразительно осыпался, ступеньки в приемное отделение полуразрушенные, крыша в заплатах. Только пластиковые окна и новенький пандус для инвалидов указывали на то, что на дворе все-таки двадцать первый век.

Внутри тоже – преданья глубокой старины с редкими вкраплениями современности в виде электронной очереди, которая все равно не работала. Линолеум на полу вздулся, каталки грохочущие, старинные.

Перед травмпунктом толпа, вперемешку взволнованные мамашки с детьми и нетрезвые дядечки с ободранными физиономиями.

Данг двинулась было к окошку с надписью «Регистратура», но Таня шепнула:

– Наш путь неофициальный.

Первый шок у нее миновал. Тоже наши реалии, ничего не поделаешь. Зато условностей меньше. В столице с тебя маску обязательно потребуют, бахилы, паспорт и вообще посещения в связи с эпидемией ковид-19 запрещены. А здесь санитарным мерам особого значения не придавали – видно, и без того забот хватало.

Указатель утверждал, что реанимация располагается на третьем этаже и вход туда категорически запрещен. Таня вытянула из кошелька несколько пятисотенных купюр, распределила по разным карманам. Обернулась к массажистке:

– Нужна легенда. Кто мы ей? Подруг – пустят вряд ли. На сестер тоже не тянем.

– Можно назваться волонтерами, – предложила массажистка.

– Предложить помощь в интенсивной терапии? – усмехнулась Садовникова. – Не поймут.

– Мы можем быть волонтеры для Митья, ее сына. И прийти сюда по его просьбе.

– А ты соображаешь!

Они поднялись на третий этаж. Заняли выжидательную позицию подле двери с кодовым замком. Посторонних вроде бы не допускают, но из реанимации уверенной походкой вышла бабеха с хозяйственной сумкой – по виду совсем не медик.

Тане к ней подкатила:

– Скажите, пожалуйста, а как туда попасть?

– Так главный врач пропуск дает. Или с сестричками договориться. За малую благодарность, – словоохотливо объяснила посетительница. – Они только рады будут: все равно ухаживать некому.

Сама надавила на звонок, попросила:

– Аленушка, пусти девочек! Вы к кому? К Сизовой они!

Аленушка оказалась пышнотелой, кудрявой, щечки румяные, губки бантиком, вид мечтательный – будто не в больнице, а в библиотеке работает. С удовольствием приняла две пятисотенных (Таня решила не мелочиться). Выдала бахилы с масками, велела надеть одноразовые (но на вид сильно бывшие в употреблении) халаты и шапочки.

Спросила почему-то с надеждой:

– Вы пациентке родственники?

– Не совсем, – осторожно отозвалась Таня.

– Жаль, – вздохнула Аленушка. – Никому не нужна она…

В реанимации духотища, больные все голые, мужчины, женщины – вперемешку, в одной огромной палате. Стонут, кричат, какой-то старичок Алену попытался за полу халата схватить. Но та и ухом не повела, руку молча стряхнула, мечтательный вид сохранила.

Провела их в дальний угол. Драматически объявила:

– Вот она, горемычная.

Недвижимое тело. Глаза запали, утопают в черной синеве. Губы ввалились. К лицу лейкопластырем приклеены трубочки, соединяют рот и нос с натужно шумящим аппаратом.

Данг ахнула. Тане тоже стало жутко. Она не знала, как выглядела Женя до болезни, но женщине здесь лет шестьдесят. И смотрится она совсем, ну, абсолютно мертвой.

– Седьмой день в коме, – печально прокомментировала Алена.

– В медицинской? – с умным видом уточнила Садовникова.

– Если бы, – вздохнула медсестра. – Уже привезли ее в таком состоянии.

– А что можно сделать?

– Надо было сразу, как инсульт случился, экстренные меры принимать, – печально сказала Аленушка. – Сейчас поздно уже. – Добавила шепотом: – Врачи между собой говорят, что надежды нет. Хотят от жизнеобеспечения отключать.

– То есть ее мозг мертв? – спросила Садовникова.

Данг поморщилась. Алена – не слишком уверенным тоном – объяснила:

– Пока не мертв. Но доктора ставят «минимальное сознание минус» – это состояние, близкое к вегетативному.

– Можно… можно нам побыть рядом? – почти без акцента попросила Данг.

– Конечно, – кивнула медсестра. – Поговорите с ней. Такие больные все слышат. И им очень важно внимание.

Но Тане даже подумать было страшно – остаться подле недвижимого, незнакомого, почти мертвого тела. Не ее ипостась – «с больным сидеть и день, и ночь». Лучше действовать.

– Где ее лечащий врач? – строго спросила она у медсестры.

– Домой ушел. Он после суток.

– А главный на месте?

– Должен быть. – Аленушка взглянула с опаской.

– Отведите меня к нему.

* * *

Садовникова представляла, что рулевой в захудалой больничке окажется пожилым, усталым, с мудрыми морщинками в уголках глаз. Но в ледяном холоде кабинета (в отличие от душной реанимации, кондиционер здесь имелся) ее встретил истинный выпускник Оксфорда. Ботинки сияли лаком, под безупречным халатом виднелись брюки в клетку, оправа очков блестела золотом.

Поначалу Тане доктор категорически не понравился. Но пригляделась: мужик не старый, а лоб весь в морщинах, глаза в красных прожилках. И наряд не из бутика. Брюки на пафосную марку «Burberry» только клеткой похожи. На глянце башмаков проступают более темные пятна – похоже, маркером цвет восстанавливали. Можно только уважать человека. Пижонить на гроши – нелегкое искусство.

И английскую марку старается держать. Учтиво предложил чаю, спросил, чем может служить.

– Я по поводу вашей пациентки Евгении Сизовой. Она в реанимации, в коме.

Тот сразу насторожился:

– Вы ее родственница?

– Нет. Я волонтер. – Очень кстати оказалась легенда. – У Сизовой сын семи лет. Отец целый день на работе, ребенок один. Мы взялись помогать семье. Вот, пришла узнать… каковы перспективы.

Доктор снял пенсне (конечно, не золотое), взглянул цепко, светски молвил:

– Вы понимаете, что я не вправе разглашать медицинскую тайну?

– Да все я понимаю. Но мне нужно знать: есть ли у нее шансы?

– Шансы, шансы, – скривился денди. – Вы нашу больницу видели? Много у нас тут возможностей – больных с инсультом выхаживать? Может быть, технологии новейшие? Или хотя бы нейрореанимация имеется?

Он сухо добавил:

– Ее привезли уже в коме. Мы сделали все, что могли.

– Но теоретически – очнуться она может?

– Теоретически все бывает. Описан случай, когда пациент через девятнадцать лет в себя пришел. Но иллюзий лучше не питать. Это только в кино: красавицы проспят полжизни, а потом просыпаются здоровы, молоды и прекрасны. Или сериал я американский смотрел – очнулся, с койки вскочил и сразу побежал с врагами драться. Реальная жизнь печальней. После дня в коме шансы на полное выздоровление еще есть. Но прошла уже неделя. Даже если она придет в себя – скорее всего, останется глубоким инвалидом. Парализация – полная или частичная. Психические нарушения. А муж там такой, – он поморщился, – что возиться с ней не станет.

– Это я уже поняла, – вздохнула Таня.

– Кстати. Из больницы мы будем вынуждены ее выписать.

– Ээ… то есть как? Куда? – опешила Садовникова.

– Куда родственники скажут. В частное лечебное учреждение. Или домой.

Таня вспомнила пациентку – с трубками во рту и носу, подключенную к аппарату ИВЛ, и в растерянности спросила:

– Но кто будет за ней ухаживать – дома?

– А кто за ней будет ухаживать здесь? – парировал врач. – У меня средний медперсонал на две ставки работает. А ей нужно раз в два часа положение тела менять. Специальные мази от пролежней накладывать трижды в день. Кормить парентерально. Подмывать, слизистую обрабатывать. Поймите, милая девушка, – он сердито отодвинул чашку, – в реанимации я ее больше двух недель по регламенту держать не могу, а в отделении смотреть за ней некому.

– Разве можно выписать из больницы человека в коме? – искренне удивилась Татьяна.

– Угрожающее жизни состояние мы купировали. Сейчас ей в первую очередь нужен хороший уход. А его обеспечить в условиях нашего стационара невозможно.

Тут он прав.

– А если нанять для нее сиделку?

– Предлагали супругу. У нас девочки подрабатывают, частным образом. Он отказался. Сказал, дорого.

– Скотина, – не удержалась Таня.

– Не судите опрометчиво, – укорил доктор. – У меня одна пациентка после автокатастрофы больше года в коме пролежала. Родные за нее бились. Сиделка круглосуточно, шарлатанов каких-то приводили, разговаривали с ней, любимую музыку слушать давали. Куча денег, сил и надежд. В итоге все равно умерла.

– А у Сизовой… сколько шансов в сравнении с ней?

– Никто вам не скажет. На боль реагирует, еще кое-какие реакции сохранены. Но с каждым днем надежд на выход в ясное сознание все меньше.

– Скажите, пожалуйста, – вкрадчиво спросила Татьяна. – Это вообще нормально, что у такой молодой – и вдруг инсульт?

– Мы же не знаем, что ему предшествовало. Возможно, у пациентки гипертония имелась. Не диагностированная или непролеченная. Плюс общие факторы: гиподинамия. Алкоголизация. Стрессы.

– А вы анализы брали у нее?

«Англичанин» посуровел:

– Вот это поворот. Проверить меня решили? Или в мисс Марпл сыграть?

– Может, я, конечно, дилетант, но считаю: если инсульт у человека до семидесяти – это явно не просто так.

– А вы статистику посмотрите. Тяжелые мозговые нарушения сейчас очень помолодели.

– Но ее точно не отравили ничем?

– Слушайте, почему я вас до сих пор не выгнал?

– Так брали анализы или нет?

– Естественно, брали. Никакого яда или иных подозрительных субстанций. Но муж сказал: она накануне очень сильно понервничала.

– Понятно.

По грозному виду доктора Таня поняла: время сматывать удочки. Спросила максимально кротко:

– Что сыну-то ее сказать?

Врач вернул на переносицу псевдозолотое пенсне. Шумно, безо всякого английского лоска, прихлебнул чаю. Ответил жестко:

– Не знаю, что для ребенка лучше. Запомнить маму красивой и молодой или смотреть, как у нее изо рта слюна капает.

– Но… вы пока не собираетесь отключать аппараты?

– Не имеем права.

– А как это вообще происходит?

– Должна наступить смерть мозга. Чтобы ее диагностировать, собирается консилиум. Оценивают клинические признаки, проводят дополнительные исследования, делают контрольную энцефалограмму.

– Мите можно будет хотя бы с ней попрощаться?

Доктор мягко сказал:

– Давайте пока что надеяться на лучшее.

Садовникова вытащила кошелек, вытряхнула всю наличность – тысяч пятнадцать, разными купюрами. Попросила:

– Давайте, пожалуйста, наймем для нее сиделку. За счет… нашей волонтерской организации.

Доктор взглянул проницательно, но ничего не сказал. Вдавил кнопку селектора. Потребовал:

– Машу пригласите ко мне.

Кивнул Тане:

– Деньги сиделке лично отдайте.

Хоть и не англичанин – но джентльмен.

* * *

Максим научился жарить яичницу в седьмом классе. Но сейчас, в свои тридцать девять годков, опять ее сжег. Просто затмение какое-то. Или Женька (хоть и лежит без сознания) на него порчу насылает?

Четыре хороших деревенских яйца пропали, вонь на всю кухню, и Митю чем кормить теперь? Он чертыхнулся.

Арчи вокруг стола крутится, колотит об пол хвостом. Тоже голодный. При Женьке было заведено, чтобы только специальные корма, но кому теперь ездить за ними? А доставка в деревню изрядных денег стоит. Так что пришлось Арчи перейти на простецкую собачью еду из сельпо – не нравилось, морду кривил, загребал, словно кот. И сейчас в миске завалялось со вчерашнего дня – опять выбрасывать.

Угольки из яичницы перестали шипеть. Прежде чем выбросить, отделил небольшую часть, кинул псу. Арчи смел в момент, глядит умильно, еще просит. Быстро элитная спесь слетела – вместо суперпремиума готов горелую яичницу глотать. Но больше давать не стал. Мало с Митькой хлопот – еще собаку придется лечить.

Соседка по выходным не помогала, и Максим с неудовольствием предвкушал очередную тоскливую субботу. Ковыряться на кухне, вести Митю гулять, слушать его бесконечное: «Когда мама вернется?»

Да, удружила жена, ничего не скажешь. Надо ж было: между землей и небом зависнуть! И что дальше делать? Врач вон вчера сказал – растением, в дреме, Женька хоть десять лет еще проживет. Но ему-то как быть? Работать, хозяйствовать, Митю поднимать. И безо всяких перспектив – формально считается женатым.

Жена, когда ребенка обсуждали, клялась – игрушку лично для себя заводит. И слово сдержала – бессонные ночи, колики и прочая хлопотня Максима вообще не касалась. С Митькой общался, только когда сам хотел, а едва сын начинал подхныкивать, Женька подскакивала, забирала. Вырастила в итоге тепличный цветок, плаксу. Кто мог подумать, классический маменькин сынок в итоге на его плечи свалится?

«Не буду ничего готовить. Хлеба в тостере пожарю, колбасы порежу – пусть ест», – решил Максим.

Но приготовить упрощенный завтрак не успел – звонок в калитку. Кого еще черти несут? Опять, что ли, из правления явились насчет борщевика вдоль забора ругаться?

Максим сунул босые стопы в дачные галоши, пошел открывать. Вот те ну те! У забора пижонский «Инфинити» стоит. А у калитки – фря. Вся такая столичная, гармоничная, сумка из крокодила. Но сиськи нормальные. Волнуется, взгляд заискивающий:

– Вы Максим Юрьевич?

– Ну.

Ладная девка. И, похоже, горячая.

– Меня зовут Таня. Ваш адрес дали в больнице, где Евгения лежит.

– И чего дальше? – насторожился.

Сглотнула, начала торопливо объяснять:

– Я из волонтерской организации. Мы помогаем семьям, кто в трудную ситуацию попал. Знаю, что вы один с ребенком остались, работаете, бабушек нет. Вот я и приехала. Могу обед приготовить. С Митей поиграть. Свозить его куда-нибудь, если нужно.

Он взглянул с сомнением:

– Ты ради нас – на «Инфинити» – приперлась из Москвы за шестьдесят километров?

Чутка расслабилась. В глазах искорки полыхнули:

– Имелись варианты поближе, но меня не привлекло. Зачем мне таджикские погорельцы или мать-одиночка с шестью детьми? Лучше до вас прокатиться. Все равно суббота.

Да, с кисломордой соседкой не сравнить. И помощь на халяву всегда кстати. Но нет ли подставы какой?

Максим посмотрел пристально:

– А как твоя волонтерская организация называется?

– Никак, – пожала плечами. – Это просто чат у меня на работе. Туда скидывают информацию о тех, кому помощь нужна. У сотрудницы тетка в Зареченской больнице, она про вашу жену и написала. Без фамилии: просто что семья в сложном положении. А детали мне главный врач рассказал.

– А сама где работаешь?

– Рекламное агентство «Ясперс энд бразерс». Креативный директор.

– Нехило. Я б в свой законный выходной лучше в тренажерный зал сходил.

Усмехнулась:

– Я когда людям помогаю – заряжаюсь лучше, чем на фитнесе.

Ну да, ну да. Если «Инфинити» и сумка за много тысяч – чего бы добренькой не побыть.

Не очень приятно уязвимой категорией населения себя чувствовать. Сказать бы ей гордо: «Не надо нам ничего». И пусть катится. Но тогда придется и сегодня самому по хозяйству колотиться.

Он строго попросил:

– Паспорт покажи.

Протянула. Садовникова Татьяна Валерьевна. Москвичка. Не замужем. Год рождения увидел – вообще обалдел, лет на пятнадцать моложе выглядит.

Но на его раздевающий взгляд обдала холодом. Типа, даже подступаться ко мне не смей, босяк. Гордая. Ну, пусть портит свой маникюр.

Он усмехнулся:

– Ладно. Раз приехала – иди, помогай. Обеда как раз нет. И завтрака тоже.

* * *

Валера всегда учил: если врать, то близко к тексту.

В Танином агентстве действительно имелся чат: «Нужна помощь!» Чаще всего там просили контакты хороших косметологов или репетиторов для детей, но иногда и серьезные проблемы описывали. Так что запросто могли упомянуть про больную в коме и ее маленького сына без присмотра. Не слишком правдоподобно, что главный врач якобы сказал адрес, но Максим, по счастью, поверил.

Супруг у Жени – на лицо загляденье. И фигура нормальная. Но в домашних декорациях, в переднике и галошах на босу ногу выглядел весьма жалко. И, похоже, тяготился своей ролью соломенного вдовца. В доме бесприютное запустение. Засохший букет полевых цветов (еще Женя, что ли, собирала?), в коридоре пустые пакеты, обувь на грязных газетках.

В коридор выбежал пес – джек-рассел. Грозно тявкнул, взялся с подозрительной мордой обнюхивать Танину брючину. Зубы показывал острые, но она бесстрашно потрепала собаку по загривку. Та взглянула с удивлением, лизнула ей руку.

– Ишь, ты. Признал, – оценил Максим. И заорал: – Митька! К тебе гости!

Со второго этажа скатился худенький, бледный мальчик. С надеждой бросился к Тане:

– Вы от мамы?

– Господи, да ты совсем, что ли, помешался? – разозлился Максим. – Это просто тетя. Пришла с тобой поиграть.

– А зачем ей со мной играть? – серьезно спросил ребенок.

Садовникова улыбнулась:

– Чтобы ты не скучал. Пока мамы нет дома.

– Вы какая-то дальняя родственница? Или папа вам деньги будет платить?

– Дмитрий, слишком много вопросов, – строго сказал отец. – Покажи тете Тане свою комнату.

– Ну… пойдемте.

Они поднялись на второй этаж. В детской полный шкаф книг, на тумбочке малышовый учебник английского и потрепанные «Денискины рассказы».

Таня с сомнением взглянула на кроху:

– Ты уже читать умеешь?

– Конечно. Я осенью в школу иду! – Он взглянул умоляюще: – А вы мою маму видели?

– Да, – кивнула Таня.

– И как она?!

– Она… она пока не пришла в себя.

– Но долго еще ждать?

Садовникова потупилась. Врать нельзя, правду сказать – совсем невозможно.

У Мити на глазах выступили слезы. Он прошептал:

– Я подслушал… папа говорил… мама скоро умрет?

– Ерунду ты подслушал, – взорвалась Татьяна. – Чего твоей маме умирать? У нее стабильное состояние. Просто без сознания пока.

– А когда же она наконец поправится? – требовательно спросил мальчик.

– Нужно время, – промямлила Садовникова.

– Лично мне мама говорит, что уже скоро.

– Это как она тебе говорит?

Митя взглянул насмешливо:

– Может, она и без сознания, но ко мне приходит. Почти каждый день.

– Во сне?

– Почему во сне? По-настоящему. Иногда только слышу ее. А бывает, что и вижу.

– Не поняла…

– Вчера я пускал бумажные самолетики, и один залетел на шкаф. Я стал доставать, но со стула дотянуться не мог. Тогда табуретку на него поставил, а она шатается. И тут голос: «Не смей туда лезть!» Прямо четко мамин! А позавчера я плакал ночью, и мама меня по спине гладила. Обернуться и посмотреть я испугался, но руки точно ее. Даже пахли кремом, которым мама всегда их мажет. Тогда она и сказала: «Потерпи совсем чуть-чуть, я уже поправляюсь».

Таня в мистику не верила, но силу материнской любви даже закоренелые материалисты признают. Есть документально подтвержденные случаи, когда умершие женщины своих детей реально оберегали от бед.

А у Жени – всего-то кома, поэтому какая-то ее субстанция запросто может присутствовать дома, приглядывать за сыном.

Садовникова поежилась. В присутствии (даже чисто гипотетическом) чьей-то души ей было неуютно.

Она спросила нарочито бодро:

– Во что будем играть?

Митя смущенно улыбнулся:

– А ты не можешь меня сначала чем-нибудь покормить?

* * *

Таня детей побаивалась. Кривилась, когда в супермаркетах или самолетах чьи-то отпрыски начинали скандалить, и очень боялась, что в первый же свой волонтерский день сбежит от Митиных капризов.

Но мальчик – хотя с виду совсем малыш – вел себя словно маленький старичок. Первым делом отправились на кухню. Митя показал, где лежит картошка, взялся чистить – получалось даже лучше, чем у нее. Вареную колбасу с подозрительно засохшими краями предложил обрезать и обжарить на сковороде. По всем правилам – как в ресторане – накрыл стол. Когда Таня, непривычная к хозяйству, разбила тарелку, тактично сказал: «Посуда к счастью бьется».

А когда поели, попросил:

– Поможете Арчи вымыть? Он весь в репьях, я один не справлюсь.

Пес идею воспринял с восторгом и даже не рычал, пока Таня решительно, но неумело выдирала из его шерсти колючки.

Митя объяснил:

– Он умный. Понимает, что больно, но надо. Мама его раньше каждый вечер купала. А сейчас уже больше недели грязный ходит.

– Чего папа не моет?

Мальчик хихикнул:

– Боится. Арчи может его укусить. У него мама хозяйка.

– А папа тогда кто?

– Папу он терпит.

– Как мама с папой познакомились? – заинтересовалась Таня.

– Мама замещала кассира, а папа пришел покупать абонемент в фитнес-клуб, – охотно объяснил Митя. – Уговорил ее вместе сходить потренироваться. А в качалке они поспорили, кто больше приседаний сделает, и мама выиграла. Тысяча сто одиннадцать против папиной тысячи.

– Да ладно! Это где она так научилась?

– Еще в школе. Тогда в стране были опасные времена, и мой дедушка говорил: надо иметь сильные ноги, чтобы убежать от проблем. Но сейчас мама уже не очень быстро бегает. Мы с Арчи ее обгоняем.

– Все равно здорово. А где твой папа работает?

– Нужно говорить, что он работает менеджером. Но на самом деле папа курьер, – простодушно ответил мальчик.

– А учился на кого?

– Учился на бизнесмена. И когда они с мамой познакомились, был главным директором в своей фирме. Покупал ей бриллианты. Но сейчас он ездит на машине «каблучок» и развозит клиентам всякие бачки, сифоны, тяпки и ведра.

– Маме, наверно, не очень это нравилось.

– Маме неважно, сколько папа зарабатывал. Но ей было обидно, что он давно перестал дарить ей цветы, делать массаж и вообще обижал.

– Что значит «обижал»?

– Ну, постоянно придирался. Что она поздно приходит с работы. Что не научила меня следить за порядком. Что отдала на английский, а не на карате.

И добавил с печалью в голосе:

– Сейчас папа тоже недоволен. Что мама отдыхает – в смысле, болеет, – а ему приходится со мной возиться.

– Да с тобой одно удовольствие возиться! – развеселилась Таня. – Картошку меня чистить научил!

– Так приезжай чаще. – Он с надеждой взглянул на нее. – Я тебя еще многому научу.

* * *

Таня прежде считала: идеальный вечер после работы – в тишине комфортной квартиры сидеть с бокалом вина и закусывать хорошим сыром. Но уже в понедельник она приняла совершенно спонтанное и нелогичное решение. Вместо того, чтобы отправиться домой, потащилась по пробкам в Истринский район.

Доехала к восьми вечера. Максим отсутствовал, помогавшая по хозяйству соседка тоже. Мальчик и пес сидели голодные. Митя объяснил:

– Тетя Люся сегодня сварила суп с чешуей, мы с Арчи такой не любим.

– А ему вообще можно суп?

– Тетя Люся сказала, что голод не тетка. Только Арчи все равно есть не стал. Он любит корм суперпремиум.

– Понятно. Совсем вы тут закисли. – Таня вспомнила, какие торговые центры видела по пути, предложила: – Может, в «Мираж» рванем? Там и бургеры всякие, и зоомагазин есть.

– Ой, давай! – просиял Митя. – Мы с мамой всегда туда ездили за вредной едой!

Садовникова позвонила Максиму. Тот явно обрадовался и разрешил «обратно не спешить». Взяли с собой Арчи да отправились. Ели пиццу, картошку фри и мороженое. В супермаркете накупили полную тележку вкуснятины – и для джека-рассела целую коробку его любимой еды. Посетили мини-зоопарк. Митя научил Татьяну играть в аэрохоккей, а она его – стрелять в тире по баночкам. Арчи твердо занял позицию по правую руку от Тани, Митя прыгал-подскакивал слева. Продавцы называли ее «мамочкой», Садовникова про себя злилась, но не поправляла и все ждала, когда наконец ребенок начнет ее бесить.

Но, хотя зевал и явно устал, Митя капризничать так и не начал. Дома дисциплинированно почистил зубы, переоделся в пижамку, спросил:

– Ты сказки знаешь?

– Жили-были два гуся, вот и сказка вся!

– Нет. Этого мало.

– Ну, могу тебе тогда реальную историю рассказать.

И поведала ему про уникальный красный бриллиант[2].

Митя внимательно выслушал, с уважением сказал:

– А ты крутая!

Вернулся Максим. Погремел кастрюлями и немедленно прошествовал к телевизору. Перед тем, как уехать, Таня заглянула на кухню. Груда посуды, пол грязный. Убирать, конечно, не стала – в бесплатные горничные она уж точно не записывалась.

Но Митю продолжала навещать почти каждый день. Привозила лакомства, водила в кино, вместе с Арчи ходили в лес. Мальчик постоянно требовал от нее историй, и Садовникова с удовольствием пересказывала ему свои приключения, усмешливо думая: «Как бабка я стала. Ничего интересного в жизни не происходит – так хоть поболтать, молодость вспомнить».

Она старалась, чтобы в ее повествованиях было побольше приключений, экшна – раз слушатель мальчишка. Но Митя (иногда в самом интересном месте) прерывал стремительный сюжет про ядерные боеголовки и коварство красавца-шейха[3], спрашивал:

– А Карибское море – оно какого цвета?

– У берега – бирюзовое, особенно если там песок или риф. На глубине – темно-синее.

– А морские коньки там есть?

– Мурену видела. Конька вроде нет.

– А вот я в Черном море конька сам поймал. Сачком.

Митя краснел, и Таня понимала: фантазирует, – но, конечно, не уличала.

Москву одолевала жара. Скромный Женин коттедж, кондиционерами не оснащенный, раскалился – дай боже. Таня, когда приезжала, обязательно водила мальчика за два километра, купаться в озере. Но вода там цвела, противно воняло рыбой, и у Садовниковой однажды вырвалось:

– М-да, не море.

А Митя робко сказал:

– Я так туда хочу.

Опустил голову, смутился, добавил:

– Мы с мамой каждое лето обязательно ездили.

И у нее вырвалось:

– Так давай мы с тобой слетаем!

– А можно? – просиял Митя.

– Ну… почему нет?

– Значит, папа был прав, – с удивлением сказал мальчик.

– Насчет чего?

– Он мне давно говорил на море с тобой попроситься. А я думал, ты не согласишься.

– Тебе повезло, – улыбнулась Таня. – Я вообще-то собиралась в Испанию, на серфе кататься, но там сейчас карантин. Так что я открыта для других интересных предложений.

Обычно она старалась сбежать до того, как неприятный Максим Юрьевич с работы явится, но сегодня специально дождалась. Изложила ему идею. Тот с воодушевлением отозвался:

– Да конечно! Езжайте! Мальцу перед школой надо сил набраться, витаминов. Я сам хотел попросить, но неудобно было.

Таня сначала разохотилась показать любознательному пареньку Занзибар или хотя бы Турцию, но быстро выяснила: чтобы за границу ехать, нужна доверенность от обоих родителей. Пришлось ограничиться курортами Краснодарского края. Садовникова в красотах родной страны не слишком разбиралась, но почитала отзывы, выбрала самое, на ее взгляд, интересное, и вместе с Митей они спланировали маршрут. Геленджик (сафари-парк, канатная дорога). Анапа (дельфинарий). Адлер (гоночная трасса и сумасшедшие аттракционы).

Митя заверил, что его не укачивает, поэтому планировали: прилететь на юг, сразу взять напрокат машину и по пути через все побережье заезжать на интересные пляжи. Купаться, ловить, а потом выпускать крабов, обязательно снова увидеть морского конька.

Танина мама вздыхала:

– Тебе бы со своим ребенком путешествовать!

Садовникова отбивалась:

– Брось! Готовый – куда лучше! Уже взрослый парень, не писается, не канючит. Воспитанный, умненький.

Максим Юрьевич, похоже, планировал загулять – каждый день спрашивал, купила ли Таня билеты.

Митя упросил еще и Арчи с собой взять, и Садовникова жаловалась отчиму:

– Валерочка! У меня, по-моему, что-то с головой. Чужой ребенок, чужая собака. Трачу законный отпуск, сама плачу за всех.

– А глаза-то у тебя горят, Танюшка, – усмехался Валерий Петрович.

Вылет был назначен на пятницу, шестнадцатое июля. За пару дней позвонила Данг, попросила робко:

– Мы можем Женью навестить – до того, как ты уедешь?

– Зачем?

– Я… просто хочу ее видеть. Но если ты занята на работе, я поеду сама.

– Ой, Данг. Я уже давно на работу забила. Между прочим, из-за тебя.

– Танья. Прости меня, пожалуйста.

– Ладно. Заеду за тобой в четверг утром.

Женя выглядела плохо. Бесстрастное, восковое, еще больше исхудавшее лицо и никаких признаков жизни.

Данг присела рядом, осторожно взяла руку пациентки в свою, скривилась печально.

– Что? – испугалась Садовникова.

– Ее сердце слабеет, – прошептала филиппинка.

Таня, конечно, сразу отправилась к главному врачу. Тот вздохнул:

– К сожалению, положительной динамикой порадовать не могу.

– Но мозг еще жив?

– Некоторые рефлексы сохранились, – уныло отозвался доктор. – Но пошла уже четвертая неделя… С каждым днем комы шансы снижаются. Очень большая вероятность, что сердце в ближайшее время остановится само.

– Митьку жалко, – сказала Таня, когда они вышли из больницы. – Если Женя умрет, Максим быстро мачеху приведет. А то и в детдом отдаст.

– Ты могла бы стать хорошая мама для Митья, – улыбнулась Данг.

– С ума сошла?

– Почему нет? Мне кажется, юридически это возможно: опеку над ним оформить. Его отец возражать не станет.

Садовникова фыркнула:

– Нет, это не мое. Я лучше волонтером.

На следующий день Максим Юрьевич привез Митю, Арчи и чемодан в аэропорт. Спросил:

– Вы когда возвращаетесь?

– Тридцатого июля.

– Билеты обратные есть уже?

– Конечно.

– Ну, хорошо отдохнуть!

До регистрации провожать не стал, поспешил умчаться на свободу.

Тане (бывалому пассажиру) на стойке предложили апгрейд до бизнес-класса. Сначала хотела отказаться – что там, всего два часа лететь, – но увидела, как загорелись Митины глаза, и сказала:

– А давайте!

– Тетя Таня, ты какая-то фея, – с восхищением прокомментировал мальчик.

Чувствовать себя волшебницей приятно, и она изо всех сил старалась, чтобы Митя в их поездке был счастлив. Покупала ему сахарную вату и кукурузу, гоняли вместе на водном мотоцикле, плавали с дельфинами, катались на катамаранах (обязательно с горкой), обследовали дольмены (по вечерам, чтобы интереснее и страшнее), принимали целебные ванны в озере с голубой глиной, после которых тело становится зеленым, как у Шрека, фотографировались у водопадов.

Неспешно, с ночлегами в домах отдыха, гостиницах, а однажды даже в гламурном кемпинге, в палатке, где имелись вентилятор и холодильник, проехали по всему побережью – от Анапы до Адлера. Тут Таня решила не экономить – забронировала крутейший отель прямо на территории парка аттракционов (за то, чтобы Арчи сюда тоже пустили, заплатила совсем несусветную сумму). В первый же день Митя укатался и укупался так, что уснул на диване, пока Таня купальные костюмы развешивала. Она перенесла ребенка в постель, укрыла, включила кондиционер и снова вышла на балкон. Аттракционы блистали иллюминацией, чуть дальше чернело море. Садовникова потягивала белое вино со льдом и удивлялась, что внеплановый отпуск с чужим ребенком, да еще и в России, оказался очень даже душевным.

Завибрировал телефон. Данг. Голос встревоженный:

– Таня, вы когда возвращаетесь?

– Через три дня.

– Плохо. Ох, плохо.

– Да говори ты толком!

– Я чувствую: с Женей беда. Ты можешь в больницу позвонить?

Сочи ликовал, искрил фейерверками. Татьяне сейчас совсем не хотелось думать про колдовские предчувствия и чужие болезни.

Но она отставила бокал. Отыскала в Интернете номер справочной Зареченской больницы. Долго ждала, пока ответят. Заспанный голос велел перезвонить в рабочее время.

– Но мне очень важно. Посмотрите, пожалуйста, как у пациентки самочувствие.

– Фамилия?

– Сизова Евгения. Она в реанимации.

– Э… Сизова? Насчет нее вам надо к главному врачу. Завтра.

Трубку бросили и больше не снимали. А почему именно к главному? Таня тоже встревожилась. Набрала Максима.

Заботливый папаша выходил на связь пару дней назад. Спросил, теплое ли море и точно ли они возвращаются тридцатого. Садовникова начала рассказывать, что Митя сфотографировал подводным фотоаппаратом морского конька, но отец даже не дослушал.

Максим отозвался только с пятнадцатого гудка:

– Аллио? Этта кто?

Да он пьяный, похоже.

– Это Татьяна. Как у вас дела?

– П-плохо. С-сегодня комиссия была. У Ж-жени… у Ж-жени констатировали смерть мозга.

– Что?

– Б-бумагу дали мне. Вега… вего… ве-ге-та-ти-вное состояние. Ж-жизнь поддерживать бессмысленно.

– Она уже месяц в этом состоянии!

– Н-нет. С-сейчас с-тало хуже. Рефлексы угасли. Ок-кончательно.

Вроде бы всхлипнул, но Тане показалось – хихикнул. И, уже не заикаясь, выпалил:

– Я дал согласие отключить аппараты.

– Вы с ума сошли! Не делайте этого!

– Я уже с-сделал.

– Как?

– Так будет лучше. Всем нам.

Она швырнула трубку. Сердце колотилось, яркие всполохи Черноморья больно били в глаза.

Вот подлец! Как она сразу-то не догадалась?! Максим все специально подстроил! Услал сына подальше, на море. А сам во время его отсутствия запланировал жену убить.

Любящие люди последнее отдают, чтоб в близких жизнь поддерживать. Ждут месяцами, годами. Надеются: оковы спадут, мрак развеется. А этот… «Рефлексы угасли, я согласился отключить аппараты».

– Небось сам умолял их отключить, скотина! – сквозь зубы произнесла Татьяна.

Вернулась в номер. Митя спал безмятежно, по лицу бродила улыбка. Наверно, к нему опять пришла мама. В этот раз совершенно точно – из потустороннего мира.

И что теперь делать ей? Будить Митю, срочно вылетать в Москву? Должен же сын попрощаться!

Но тут Таня вспомнила. Ей лет семь или восемь. Пришла домой – одна, поднялась на лифте, – уже большая, а у соседней квартиры крышка гроба стоит. Какой ужас ее обуял! И хотя даже мертвого тела не видела – потом месяц просыпалась в кошмарах.

Может, пусть лучше не знает ничего? Но это отцу решать.

А тут и сам Максим звонит – легок, низкое создание, на помине. То ли успел желудок прочистить, то ли смог себя в руки взять. Голос звучит осмысленно, больше не заикается. Тон просительный:

– Татьяна, могу я вас попросить ничего не говорить Мите?

– Но все равно ведь придется!

– Подготовим его аккуратно. Со временем свозим на кладбище. А похороны ему видеть незачем. Ребенок и так впечатлительный. Гроб будет открытый. И Женя… она не очень выглядит. Зачем это семилетке? Получит травму на всю жизнь.

– Максим, вы когда это все решили? – спокойно спросила Таня.

– Что конкретно? – Голос заледенел.

– Отослать нас и отключить аппараты?

Он вскипел гневом:

– Да что вы говорите такое! При чем здесь я? Сегодня позвонил главный врач! Сказал, что была комиссия. Мозг мертв. Она теперь растение! ИВЛ можно и дальше гонять. Но смысла в этом нет.

– С вас денег попросили, чтобы в ней жизнь поддерживать? – участливо спросила Таня.

Максим не смутился:

– Да! Потребовали. Тридцать тысяч в сутки. Где я столько возьму? И, главное, зачем?

Она хотела ему объяснить: у сына была бы надежда. А в жизни иногда случаются самые удивительные чудеса.

Но поняла, что свежеиспеченный вдовец просто ее не поймет.

* * *

Таня прилагала все силы, чтобы Митя ни о чем не догадался. И мальчик ничего не почувствовал – продолжал наслаждаться летом и морем. А в последний вечер торжественно объявил:

– Ты маме нравишься.

– Э… что?

– Когда мы сегодня на квадрике гнали, а я за тебя держался, она мне в ухо шепнула: «Таня такая, как я!»

– Мама продолжает к тебе приходить?

– Конечно. Говорит, сейчас у нее новый, хороший врач. И уже совсем скоро она домой вернется.

– Ну… это прекрасно.

– Ты не бойся, Таня. – Он ласково обнял ее. – Даже когда мама придет, я тебя все равно не брошу! Мы будем втроем жить! Нет, вчетвером – вместе с Арчи.

– А папа?

– Ну… он тоже будет. У телевизора.

* * *

В жизни старика даже тучка в ясном небе – новость. А когда падчерица объявила, что приведет в гости свою подругу-массажистку, да еще просит разрешить возникший между ними когнитивный диссонанс, Валерий Петрович слегка занервничал. И готовиться начал загодя. Для Танюшки не мудрствуя лукаво нафаршировал перцев. Для заморской гостьи решил сделать национальное блюдо “adobo” – маринованные кусочки свинины и курятины, тушенные с рисом, чесноком и специями.

Он представлял массажистку забитой скромнягой – полностью в тени его блестящей падчерицы. Но Данг держалась с достоинством. Спина прямая, не тушуется, глаза не опускает. Уже в коридоре унюхала запах филиппинской еды, церемонно сказала:

– Я очень высоко ценю ваше гостеприимство.

Ходасевич за годы службы повидал немало так называемых экстрасенсов, однако гостья не казалась ни аферисткой, ни сумасшедшей. Но и на заурядную массажистку – прислугу, обслуживающий персонал – не походила. Глазенки живые, умненькие, и по ай-кью, похоже, от его Танечки не слишком отстает. В отличие от бывшей супруги (Юлия Николаевна обожала ахать, что «не понимает этой странной дружбы»), Валерий Петрович сразу усек, почему девушки сблизились. Его падчерица – огонь, вихрь. А филиппинка – прохладный, обволакивающий ручеек. Танечкин взрывной характер не изменит, но излишний пыл охладит.

Девушки хотели говорить о деле немедленно, но Ходасевич нарушать традиции не позволил. Прежде накормил, выслушал комплименты своим кулинарным талантам. Во время еды вел светскую беседу, то и дело взглядывал на Данг и уверился: пусть говорит по-русски неуверенно, с акцентом, но понимает почти все. И еще уверился: гостью судьба Жени волнует чрезвычайно. Но почему? Что за странная привязанность – к обычной клиентке, не родственнице, даже не подруге?

От десерта беляночка и смугляночка дружно отказались. Пересели в кресла, и Таня сразу захватила инициативу:

– Валерочка, ты согласен, что Максим нас с Митей на юг специально услал?

Данг еле уловимо поморщилась, но Ходасевич заметил. Спросил падчерицу:

– Специально для чего?

– Жену угробить. Аппараты без помех отключить.

Он перевел взгляд на массажистку:

– Вы тоже так считаете?

Та виновато взглянула на Татьяну и ответила:

– Я не отрицаю такой возможности. Только ключевой момент совсем в другом.

– И в чем же?

Но филиппинка ласково взглянула на подругу (а ту прямо распирало от нетерпения) и попросила:

– Можно, пожалуйста, сначала Танья скажет?

* * *

Митя лет с четырех приметил: если мамочка на него смотрит, ее глаза яркими звездочками вспыхивают. И сразу тускнеют, когда взгляд переходит на отца.

Мальчик удивлялся: почему папа никогда маму не обнимет, не поцелует? Но когда пытался сам клеить их отношения и уговаривал, например, вместе посмотреть мультик с попкорном, отец вроде был рядом, а все равно словно чужой. Мама не сводила взгляд со ста далматинцев и обнимала его за плечи, а папа сидел в полуметре, то и дело в свой телефон поглядывал.

А когда Митя с мамой что-нибудь затевали – снежинки из бумаги перед Новым годом вырезать или Арчи учить команде «Танцуй!», папа почему-то морщился, ворчал:

– Опять у вас коалиция.

Митя выяснил, что умное слово значит. Пытался отцу объяснить, что коалиция – это объединение против врагов, а если папа к ним присоединится, они будут только рады. Но тот велел не умничать, и если сам иногда брался учить сына драться или с отверткой работать, маме всегда говорил:

– А ты иди, иди. Не мешай нам.

У всех Митиных друзей родители спали в одной комнате, но мама то и дело садилась перед сном ему почитать, задремывала рядом, и отец никогда не приходил ее звать. А иногда мальчик вставал первый, шел обследовать дом и видел: папа спит на диване в библиотеке.

«Зачем они поженились, если друг друга не любят?» – ломал голову Митя.

К разгадке он подобрался, уже когда мамочка заболела. Папа тогда уехал на работу, а он сидел на кухне, смотрел, как противная тетка Люська грязными тарелками гремит, ворчит:

– Хату профукал, машинку посудную профукал! И сам ничего не делает, скот!

– Кто скот? – заинтересовался Митя.

Соседка осеклась, цыкнула:

– Вопросов глупых не задавай.

А Митя вдруг вспомнил: он еще совсем маленький, только ходить научился, наверно. И живут они – да, точно, в городе! Из окна видна огромная река, вдоль нее набережная. И посуду грязную мама куда-то составляла и потом вынимала чистой. Но куда же их большая, уютная, красивая квартира делась сейчас?

* * *

Танины глаза блестели азартом:

– Мите всего семь лет, но парень сметлив не по возрасту. Плюс я умею правильные вопросы задать. Мальчик мне рассказал: вроде бы раньше они в Москве жили. В коттедж приезжали только летом или на Новый год. Мне тоже представляется странным: Женя явная городская жительница, работает в столице. Зачем в глуши торчать? Максима спрашивать не стала. Сама выяснила. Они поженились восемь лет назад. Похоже, по залету. У нее на тот момент имелась в собственности квартира в Коломенском, пятьдесят шесть квадратов, и вот этот коттедж. Максим Юрьевич – гость из Вилюйска. Там ему какое-то жилье положено, но менять на столицу не стал. Поселился у жены, на халяву. Когда женились, дела у него шли неплохо: своя фирма купи-продай, «бэшка», ролексы, понты, рестораны. И за ней ухаживал красиво: бриллианты дарил, массаж делал. А пять лет назад затеял новое дело – сеть кафе сибирской кухни открыть. Евгении голову задурил: уникальное торговое предложение, грамотная концепция, инвесторы вроде тоже имелись. Предлагал вместе развивать, но она тогда уже работала в «Пегасусе», клуб оплатил ей декрет, и бросать стабильное место работы Женя не стала. Максим активно инвестировал, денег в дом вообще не носил, ей пришлось выходить в офис, платить Мите за няню. А дальше любящий муж еще подсуропил. Набрал кредитов, расплатиться не мог, тянул до последнего. Жене признался, уже когда огромные пени набежали. Я бы на ее месте далеко в лес послала, но эта инахин, – подмигнула филиппинке, – кинулась выручать своего драгоценного. Продала собственность, чтобы Максимчик рассчитался с долгами. А они с тех пор живут в этой дыре. Жене до работы – два часа в один конец. Детский сад для Мити – или государственный, при колхозе, в деревянном сарае, или коммерческий за многие бабки. А самое печальное, – Таня горько вздохнула, – что в Москве бы ее вытянули, наверно. У нас вроде целая программа городская против инсультов. На каждой подстанции реанимобиль приберегают для молодых, чтобы в «золотой час»[4] успеть. А в области «Скорая» ехала вечность. Никакого оборудования нет. Реанимация в местной больничке – отстой. Муж, короче, ее погубил. По всем фронтам.

Валерий Петрович заинтересовался:

– А где сейчас этот Максим работает?

Таня брезгливо скривилась:

– Болтает, что скоро с новым бизнесом прогремит. Но пока что курьер. На «каблуке» развозит скобяные товары.

– Тебе он не нравится, – констатировал Ходасевич.

– Да вообще мерзкий тип! – раскраснелась Танюшка. – Слабак, предатель. И Женю убил. Именно он, собственными руками.

– Доказательства?

– Ну… мы много говорили с Митей. Он рассказал, что случилось в ту ночь… С двадцать четвертого на двадцать пятое июня. Накануне того, как мама заболела. Женя приехала домой очень поздно. Уже светлело и птицы во дворе пели – то есть, наверно, было часа четыре утра. Главный врач мне сказал: инсульт могло спровоцировать то, что она понервничала. И понятно, кто ее довел: Максим орал так громко, что Митя проснулся. Прибежал защищать. Но мама его обняла, убаюкала. А утром – он ее нашел в гостиной, на диванчике. Сначала решил: спит. Но посмотрел – времени девять. День будний. Обычно она в семь из дома уже выходила. Решил разбудить – не просыпается. Гладил, целовал, за руку тянул. Даже водой полил. Дышит – но глаза не открывает. Тогда побежал папу звать. Короче, моя версия. Женя, конечно, на мужа из-за своей квартиры дико злилась. А он – тот еще кобель, с гонором, не любит, когда суют мордой в грязь. Устал выслушивать упреки. Да и смысла в жене не видел – обобрал уже до нитки. Поругались в ту ночь, она, наверно, разнервничалась, пошла выпить воды. А он ей подсыпал что-то. Какую-нибудь дрянь, чтобы давление резко повысилось. Думал, случится инсульт, она сразу умрет, – у него свобода, да еще и дача останется.

– В больнице должны были взять анализы.

– Да что они там взяли! Клинику да биохимию. Никто ж не думал, что может быть криминал, – отмахнулась Таня.

– Тогда вряд ли что-то получится доказать, – констатировал Ходасевич.

– Понятно, что теперь не докажешь, – ворчливо молвила падчерица. – Но прижать этого Максима все равно можно. По другому поводу.

* * *

Татьяна – ученица Валерия Петровича! – понимала прекрасно: обвинять без доказательств бессмысленно. Посему накануне визита к отчиму взяла на работе очередной отгул и еще раз навестила провинциального доктора-денди. Боялась, что тот пошлет, но он словно ждал ее визита. Налил чаю, охотно предъявил все документы, оформленные с чисто английской дотошностью.

Комиссия действительно собиралась. Состояла она из трех опытных врачей (во главе, естественно, с ним самим). Медики провели обследование, зафиксировали устойчивую кому, атонию мышц и отсутствие всех рефлексов. Энцефалограмма показала полное электрическое молчание мозга. Доктора подтвердили смерть и подписали соответствующий протокол.

После того как смерть зафиксирована, гонять аппарат ИВЛ, переворачивать, обтирать, подмывать больную бесплатно, разумеется, уже не будут. Супругу предложили оплатить дальнейшие расходы по поддержанию жизни пациентки. Однако тот, когда услышал сумму, только крякнул и предпочел быстренько написать заявление. Его доктор тоже предъявил. Почерк твердый, ни единой помарки. Бесперспективность лечения моей жены Сизовой Е. П. осознаю, против отключения от систем жизнеобеспечения не возражаю.

И даже проститься с еще живой (пусть и формально) супругой не пришел. Хотя мог, – особо подчеркнул главный врач, – отключению аппаратов всячески препятствовать. Просить, настаивать, в Минздрав писать жалобы.

Таня и с Аленушкой поговорила. Та поджала губы:

– Нехороший человек этот Максим. У нас в отделении, даже когда старички совсем плохие, и то родственники плачут, умоляют дать шанс. И мы часто идем навстречу, пусть случай и безнадежный. Тяжело человека убить, когда он вроде как живой. И по факту никто годами в коме не лежит. Если суждено умереть – сердце само остановится. Ну, не сегодня – через неделю, две, три. Не такие большие расходы. А этот прямо спешил от жены поскорей избавиться.

* * *

Татьяна разволновалась, раскраснелась:

– Прошлый раз я встречалась с главным врачом перед нашим отъездом – примерно три недели назад. И тогда тот уверял: рефлексы присутствуют, вопрос о смерти мозга ставить рано. А стоило нам уехать – быстренько все оформили. По документам, похоже, не подкопаешься, – докторишка протоколы знает, подстраховался. Но где гарантии, что эту энцефалограмму нулевую именно у Жени снимали?

Ходасевич спросил:

– И что ты предлагаешь?

– Да прижать их, всех! Врачей – за халатность. Или вообще обвинить в сговоре. С целью убийства.

Валерий Петрович отметил: едва прозвучало слово «убийство», филиппинка поморщилась.

И резко спросил:

– Данг! Вы не согласны с Татьяной?

Массажистка взглянула с вызовом:

– Нет.

– Почему?

– Потому что я считаю: Женя жива.

Садовникова закатила глаза. Ходасевич не подал виду, что растерялся. Мягко попросил:

– Приведите, пожалуйста, доказательства.

– Ну, хотя бы тот факт, что она по-прежнему продолжает приходить к Мите, – не смутилась филиппинка. – Разве этого мало?

– А у вас есть еще какие-то аргументы? – мягко спросил Ходасевич.

* * *

Прежде Данг являлись только вещие сны, да и то не всегда, а в ночи с полной луной. А теперь она и голоса начала слышать. Неделю назад работала, разминала очередную жирную, волосатую спину, и вдруг прямо в ухо женский крик:

– Помогите!

Потом увидела, не расплывчато, а абсолютно ясно: Женю, живую, люди в белых халатах по рукам-ногам связывают. Она бьется, вырывается – но врачи (или, может, просто униформу надели) сильнее. В рот кляп сунули и поволокли прочь.

Данг охнула, оторвалась от массажа, схватилась за сердце.

Клиент недовольно проворчал:

– Че ты там встала?

Пробормотала покорно:

– Извини, мистер.

Вернулась к делу – пальцы дрожали. Посетитель брезгливо пробормотал:

– Фу, руки холодные. Как у покойника.

Ушел недовольный, чаевых не оставил.

У Данг, к счастью, обнаружился перерыв на час, и первым порывом стало – звонить Татьяне. Уже номер набрала, да в последний момент сбросила.

Времени – шесть часов вечера. Таня вместе с Митей на юге. Наверняка сейчас или на пляже, или в аквапарке каком-нибудь. Чего их пугать? Вдруг в самом деле просто привиделось?

Решила позвонить в больницу. Нашла в Интернете телефон справочной, долго слушала короткие гудки, но все-таки добилась недовольного ответа.

Изо всех сил старалась говорить без акцента:

– Хочу узнать здоровье пациентка Сизова Еу-ге-ни-я.

– Отделение какое?

– Интенсивная терапия.

Пошуршали бумажками, рявкнули:

– Нет такой.

– Как нет? – опешила Данг.

Но трубку уже бросили.

Она расплакалась. Девочки успокаивали, несли воду. Прибежала администратор, предложила таблетку от нервов – ну, или штраф, потому что полная запись и новый клиент через десять минут.

Адским усилием воли взяла себя в руки. Работала над очередной спиной, вглядывалась в полумрак комнаты, пыталась понять, что все-таки происходит с Женей. И никак не могла.

С трудом дотерпела, пока массаж закончится, побежала в туалет, закрылась – и набрала Таню. Та через час перезвонила и сказала страшную правду: Женя умерла. Супруг решил систему жизнеобеспечения отключить.

Вместе поплакали (Митя, к счастью, спал). Обсудили ситуацию. Таня обещала: будет держаться, ребенку правды не скажет. Спокойно догуляет отпуск.

А Данг никак не могла понять, почему у нее не получается представить Женю мертвой. Из-за странного сна, что ли?

Два дня ломала голову, что предпринять. И наконец поняла.

Данг боялась России. Страхов много, всяких разных. Заблудиться. Нарваться на чуркофобов. Что в разговоре не поймут. Или хуже: вырвут сумочку с телефоном, деньгами и паспортом. Даже когда после работы шла в общагу – всегда старалась не одна, а с кем-то.

Но кого уговоришь – вместе с ней поехать на русское кладбище?

В массажном салоне, понятно, даже заикаться нельзя. Танья еще на юге. Когда вернется – конечно, свозит, но обязательно задаст миллион самых разных вопросов. И что ей отвечать, если Данг пока что сама не знает?

«Ничего. Надо быть решительнее. Найду. Прорвусь», – решила филиппинка.

Название кладбища Данг выведала в больнице – Bogorodskoye. Маршрут продолжила с помощью Интернета. Далеко, но не критично. На метро, потом на маршрутке.

На Филиппинах – если на деревенский погост вдруг заявится чужак, да еще бледнолицый, могут и в шею вытолкать. Но Танья, когда пыталась интегрировать подругу в российские реалии, уверяла:

– В Москве никому ни до кого дела нет. На хиджаб еще могут коситься, а если ты в джинсах, как все, – ну, узбечка, и узбечка.

Uzbeck girls работали у них в салоне уборщицами и совсем не походили на филиппинок, но Данг спорить не стала.

В четверг, единственный выходной, ей ужасно хотелось поспать, но мужественно встала по будильнику, в восемь. В метро оказался самый час пик – всю дорогу ехала стоя, в толпе. Зато в маршрутке сидела одна. Водитель (хотя в Москве они обычно равнодушные или злющие) сразу с вопросом:

– К кому едешь?

– Ни к кому. Я на кладбище, – растерялась Данг.

– А кто у тебя там? Любимый? – подмигнул лукаво.

Честно ответила, что подруга, и очень пожалела. Шофер сразу оживился, всю дорогу разливался, что одинок, и звал вечером в чайхану. Посылать «na hren», как учила Татьяна, Данг в пустом автомобильчике не решилась, пыталась рассказывать про мужа, детей, но резвый малый только ржал:

– Да у меня тоже дома жена и семеро по лавкам!

Когда приехали на конечную остановку – в поле, у чугунных ворот, народу никого, – совсем испугалась. Но тут очень вовремя подкатил катафалк, из него высыпали люди в траурных одеждах, Данг рванула дверь и смешалась с печальной толпой.

Таня оказалась права: никто на нее внимания не обращал. Прошла вместе со скорбящими сквозь ворота и застыла в растерянности. Ничего себе, какое огромное! У них в деревне чуть больше ста могил, а тут куда ни кинь взгляд – сплошные кресты и памятники.

Данг стало не по себе – она знала, что души мертвых, даже давно ушедших, часто посещают места, где захоронены их тела. Но страх иррациональный быстро сменился тревогой другого толка. Как и где ей Женину могилу искать?

По какому принципу все организовано – вообще непонятно. Совсем свежие холмики соседствуют со старыми, замшелыми памятниками. А обойти все кладбище, разглядывая таблички с фамилиями, она и до вечера не успеет.

Можно было бы спросить у сотрудников, но резвые дяди в спецовках на нее уже поглядывают – еще маслянее, чем водитель в маршрутке. Хотела зайти в комнату с надписью «Администрация», но на двери объявление с известной ей надписью по-русски «Справок не даем». Чтоб поскорее спрятаться от похотливых могильщиков, Данг нырнула в магазинчик. Венки, цветы, гробы, за прилавком старушка.

Филиппинка старательно произнесла:

– Можно купить у вас цветы?

– Живые? Искусственные? Букет? Корзину? Венок?

Данг не знала, как принято в России, поэтому произнесла по наитию:

– Большой красивый букет живых цветов.

– А емкость?

– Что?

– Есть куда поставить?

– Н-нет. Но я могу купить йомкость у вас.

В магазинчике имелось немало вялых и, несомненно, дешевых нарциссов, но Данг выложила приличную сумму за розы. Когда довольная продавщица пересчитала деньги и вручила ей букет, а также пластиковую банку в качестве вазы, она спросила:

– Вы можете мне помогать?

Старушка оказалась участливой. Не только сбегала в администрацию, чтобы узнать адрес могилы, но даже закрыла магазин и взялась проводить до места:

– А то у нас такой лабиринт. Заплутаете.

По пути морщила лоб, вспоминала:

– Евгения Сизова… Сизова… Что-то знакомое.

– Совсем недавно похоронили ее, – подсказала Данг. – Молодая еще, сорока нет.

– От чего умерла?

– Apoplexy. – Данг все время забывала, какое для удара существует русское слово.

Но продавщица поняла, вздохнула:

– А, сейчас таких много.

Провела сквозь ряды могил, показала:

– Вот.

Голо, бесприютно. Ни ограды, ни скамеечки. Только свежий холмик земли, грубо сколоченный православный крест да металлическая черная табличка с фамилией.

Данг присела на корточки, с трудом разобрала рукописную надпись:

– Сизова Е. П.

Теперь ей нужно было остаться одной, но продавщица уходить не спешила. Сыпала указаниями:

– Цветам обязательно стебли обломай. Если оставишь длинные, мигом упрут. Вода вон там, в кране. А камни здесь, гляди. Обязательно положи несколько в банку, а то упадет.

– Спасибо.

Все? Уйдет наконец?

Но продавщица радостно хлопнула себя по лбу:

– Все. Вспомнила! Видела я ее похороны. Несколько подруг и муж-жадюга.

Данг это слово знала и согласно кивнула.

Но старушка продолжала сокрушаться:

– Не по-людски это – на церкви экономить. А он на отпевание нормальное денег пожалел.

– Отпевание?

Такое русское слово Данг слышала впервые.

Новая знакомая принялась с удовольствием объяснять:

– Ну да, ты ж мусульманка. А православных перед смертью отпевают. У нас, в церкви. Видела, на входе? Официально за это платить не надо, но пожертвование от десяти тысяч. Лучше пятнадцать. Нормальные люди дают. А жлобы – в больничный морг священника зовут. Это дешевле, но для души усопшего нехорошо. Отпевать в церкви надо. Рядом с иконами.

Данг наморщила лоб:

– Женья, по-моему, не верила в Бога. Почему вы считаете, что ее вообще от-пе-ва-ли?

– Тогда бы только табличку поставили. А тут крест православный. И гроб заколочен был. Значит, отпевание было. Священник по окончании службы тело покрывает, все бросают туда по горсти земли, и гроб закрывают. Она в больнице умерла?

– Да.

– Понятно. При больницах много мошенников кормится. Сектанты всякие или совсем аферисты. Эти и за тысячу готовы побормотать. И многие не задумываются, что денег-то сэкономили – а родные их теперь в рай не попадут.

Продавщица, качая головой, наконец удалилась.

А Данг отложила цветы и присела возле могилы.

Нехорошее ощущение, преследовавшее все эти дни, охватило ее целиком, всевластно.

Огляделась опасливо (вдруг примут за ведьму?). Но наблюдали за ней только жирные вороны. Она приложила обе ладони к холмику, утопила руки в земле, сосредоточилась.

И предчувствие, что сопровождало последние два дня, подтвердилось.

Труп – мертвое, холодное, начавшее разлагаться тело – в могиле, безусловно, имелся.

Но то была не Женя.

В этом Данг теперь абсолютно не сомневалась.

* * *

Таня (хотя слушала рассказ массажистки явно не в первый раз) увлеклась. Морщила лоб, хмурилась, поглядывала на отчима.

Валерий Петрович – при всем своем недоверии к экстрасенсорным линиям в расследовании – тоже историей проникся.

Всякое бывает на этой планете. Может, действительно умеет девушка чувствовать, видеть то, что для других скрыто.

Но оставался главный вопрос. Его, не чинясь, и задал:

– Хорошо. Допустим. Вместо Жени похоронили кого-то другого. Но зачем? Кому это нужно? Кому выгодно?

Филиппинка потупилась. Бросила быстрый и виноватый взгляд на Таню. Прошептала:

– Прости, что раньше не говорила тебе.

– О чем? – подобралась падчерица.

Но Данг уже перевела взгляд на Ходасевича. Сказала твердо:

– Я считала, что не имею права обсуждать своих клиентов. Даже с подругой. Но сейчас другого выхода нет. Женя не та, за кого себя выдавала.

– И кто же она? – спокойно спросил Ходасевич.

– Не знаю. Но это не inahin. И не простая бухгалтер. Курицы в Лагерь смерти не ездят.

– Куда? – подскочила Татьяна.

– Это секретная организация. У меня дома, на Филиппинах.

* * *

Данг тогда была совсем молода, ни мужа, ни детей. Искусству своему массажному только обучалась, и учитель говорил, что надо очень много практиковаться. Посоветовал отправиться отточить мастерство на курорте Эль-Нидо, что на острове Палаван. Ходишь по пляжу, кричишь: «Массаж, массаж!» Кое-какие деньги, хорошая закалка и бесценный опыт.

Опыт оказался тяжелым. Не платили, ругались, приставали. Ночевать приходилось в жалкой хижине. Но встречались и хорошие люди. Один из них – молодой американец по имени Грег – после очередного массажа на пляжном лежаке предложил юной Данг постоянную работу.

Девушка опешила:

– Но у меня даже сертификата пока нет.

Собеседник ухмыльнулся:

– Я знаю. Специалисту с сертификатом платить надо больше. А я тебя на десять долларов в день беру.

– И что надо делать?

Глаза у нее, наверно, были испуганные, и американец заржал:

– Думаешь, еще и секс с тебя потребуем? За десятку-то? Не бойся. Будешь делать только то, что умеешь. Массаж. А секс – если сама захочешь.

И рассказал: в двадцати километрах от курорта есть training camp[5]. Условия походные: палатки, москиты, пища на костре.

– Это… армия? Военные? – неуверенно спросила Данг.

– Нет. Это не армия. Там и парни, и девушки. И все они – придурки. Ты «Фактор смерти» смотрела?

Страшную программу – где героям приходилось лазить по отвесным скалам, прыгать на полном ходу с поезда и есть пауков – Данг иногда поглядывала. Забавно наблюдать, как другие рискуют жизнью, когда сама сидишь в шезлонге с чашкой травяного чая. Неужели новый выпуск у них на Филиппинах снимают?!

Но Грег объяснил: то не съемки. Только лопухи на кастинг в передачу на дурачка приходят. А те, кто реально хочет победить, загодя проходят адскую физподготовку, занимаются альпинизмом, тренируют вестибулярный аппарат, выносливость, силу. Для того и существует training camp – организованный предприимчивыми бывшими спецназовцами и официально нигде не зарегистрированный.

– Гоняем их не по-детски. Ну, и сама понимаешь, от сильных нагрузок случаются проблемы. Кто ногу растянет, кто спину дернет. А в город на массаж не доехать – весь день по минутам расписан. Вот мы и решили найти кого подешевле, но не с кривыми руками.

Существовал, конечно, риск: все-таки повеселятся с ней в лагере огромной толпой. Но, с другой стороны, и шанс найти мужа есть. Явно же: настоящие, сильные, выносливые самцы собрались.

В общем, согласилась.

Но первой же ее клиенткой оказался не бравый мачо, а худенькая, загорелая, вся из мускулов и мышц, девчонка. Женья.

* * *

– Она и ее друг Дэнис там были единственные русские. Тренировались как сумасшедшие. Хотели попасть в программу «Фактор смерти для пар». Женья спину повредила. Их возили делать парашютные прыжки с малой высоты, и она приземлилась неудачно. Сильное смещение. Я долго не могла поправить. Но потом получилось. И она стала ходить каждый день. Чаевые давала хорошие.

– Ничего себе! А мне голову дурила: inahin! Домохозяйка! – возмутилась Татьяна.

– Это не моя воля была, – кротко оправдывалась Данг. – Женья – когда мы случайно встретились в Москве и друг друга узнали – очень просила, чтобы я никому про ее прежние увлечения ни слова. У нее новая жизнь, работа бухгалтера, муж и ребенок. Она сама сказала: «Я теперь курица, Данг. Пожалуйста, не выдавай. Для меня это смертельно опасно».

– Но «Фактор смерти», я так понимаю, – это просто забава для крутых ребят. А чем она на жизнь зарабатывала? – спросила Таня.

Данг опустила глаза:

– Я обещала Женье никому не раскрывать ее секретов. Но сейчас это уже неважно, наверно. Я так думаю, она и Дэнис были солдаты удачи. Мне русский язык всегда нравился, поэтому я немножко понимала, о чем они говорили. Какой-то жирный чеченец Рудольф плакал и просил не убивать. Перевод на десять миллионов долларов в банк Барбадоса. Они зарабатывали деньги дерзкими преступлениями. А в свободное время отдыхали – тоже экстремально. Просто загорать на пляже им было неинтересно.

– Ну ничего ж себе! – восхитилась Татьяна.

А Валерий Петрович спросил:

– Вы с Женей в Москве когда встретились?

– Примерно полтора года назад. Она записалась ко мне на массаж и очень обрадовалась, что я та самая Данг.

– А как вы считаете, она и здесь продолжала заниматься рискованными аферами?

– Думаю, что нет.

– И когда с прошлым покончила?

– Когда забеременела, я полагаю.

– А с этим Дэнисом она общалась?

– Тоже вряд ли. Женя сказала, что порвала с ним. Давно и навсегда.

– Но если она много лет не в деле – зачем ее похищать? Что такого она могла знать? Для кого представлять интерес?

– Я не знаю, – беспомощно улыбнулась филиппинка. – Поэтому и пришла, чтобы вы помогли выяснить.

* * *

Валерий Петрович, конечно, не поверил в дикую версию Данг. Но некоторые запросы касательно смерти пациентки сделал. Полученную информацию проанализировал. А потом сосредоточился на личности Жени Сизовой. Неординарная оказалась девушка.

В бывшей конторе досье на псевдоинахин не имелось – что, возможно, свидетельствовало об ее виртуозном преступном мастерстве. Зато Ходасевич смог получить любопытную информацию из Федеральной миграционной службы (когда-то ОВИРа). Свой первый заграничный паспорт Женя получила в восемнадцать лет. Самое начало двухтысячных. Народ только входит во вкус заграницы. Осторожно осваивает Турцию, Египет. Мальдивы тогда казались местом фантастическим, запредельным. А юная гражданка Сизова за один только 2002 год побывала на Филиппинах, в Японии и в Сингапуре.

Женя родом из города Киржач Владимирской области. Мама – учительница. Отчим – неработающий инвалид. (Потерял ногу на первой чеченской.) Сизова окончила школу, но никуда поступать не стала, больше десяти лет нигде не училась и не работала (по крайней мере, официально).

Рассеянную жизнь без трудовой книжки и с частыми вояжами за границу Евгения Сизова ведет почти до тридцати лет. В двадцать три года приобретает (в единоличную собственность) квартиру у метро «Коломенская». В двадцать восемь у нее появляется коттедж в Истринском районе. В двадцать девять она выходит замуж за Тасенкова – на тот момент владельца довольно крепкого ООО. Тогда же заканчивает курсы бухгалтеров, сразу находит работу в фитнес-центре «Пегасус». И хотя считается, что без высшего образования перспективы карьерного роста невелики, за Женю там держатся. Оплачивают ей декрет (из него она, впрочем, выходит буквально через пару месяцев после рождения ребенка). Через три года дорастает до должности главного бухгалтера. Успевает и балансы сводить, и сына воспитывать.

Полезно бы потолковать – с доктором, что косил под англичанина, с медсестрой Аленушкой, с новоиспеченным вдовцом Максимом. Но тащиться в Истринский район на общественном транспорте (как и в очередной раз срывать Танюшку с работы) Ходасевичу не хотелось. Зато фитнес-центр «Пегасус», по счастливому стечению обстоятельств, располагался совсем недалеко от родной Сельскохозяйственной улицы. Поэтому Валерий Петрович решил расспросить про Сизову у ее бывших сослуживцев.

Он принял душ, оросил себя хорошим одеколоном (Танюшкин подарок), надел белую льняную рубашку, расцветил образ шелковым шейным платком и отправился в клуб.

Грохот музыки встречал с порога. Место, видимо, популярное: на рецепшн очередь, в баре с фруктовыми соками все столики заняты. К Ходасевичу подлетела юница в униформе:

– Желаете приобрести карту?

– Подумываю.

Взглянула с сомнением на его габаритную фигуру:

– Если хотите, могу экскурсию по клубу провести. Тренажерка, бассейн.

– Позволите осмотреться сначала? Так сказать, оценить атмосферу?

– Осматривайтесь. Контингент у нас, правда, м-м… более молодежный. Но и для пенсионеров есть занятия. Кстати, бесплатные, за счет городского бюджета.

Понятно, что на мужчину в расцвете лет он уже не тянул, но от предложения примкнуть к старикам сразу как-то тоскливо стало.

Валерий Петрович миновал рецепшн, соковый бар, маникюрную студию, салон красоты. Отдел продаж располагался в большой комнате со стеклянными перегородками – дверь гостеприимно распахнута. А бухгалтерия оказалась заперта. Вход только для своих, по магнитному ключу.

Ломиться внутрь Валерий Петрович не стал. Остановился у стеклянной стены, сквозь которую виднелся бассейн. Делал вид, что разглядывает пловцов, а когда из комнаты вышли две то ли девушки, то ли дамы (определять точный возраст следящих за собой созданий полковник не умел), последовал за ними.

Сотрудницы, как он понял из их разговора, шли в ближайший продуктовый, скрасить будни тортиком. Ходасевич с удивительной для своих объемов легкостью втиснулся меж ними и галантно спросил:

– Прошу прощения, милые создания. Не могли бы вы уделить мне пару минут?

– По поводу? – Та, что постарше, метнула быстрый взгляд на его безымянный палец без обручального кольца и, несомненно, оценила шейный платок от «Аскот».

У Ходасевича, спасибо друзьям, имелся действующий документ его бывшего грозного ведомства, но пугать им женщин не стал. Продемонстрировал запаянное в пластик удостоверение частного детектива (подарок ученика, владельца успешного детективного агентства Паши Синичкина).

Бухгалтерши оживились:

– Ничего себе! А что конкретно вы расследуете?

– Позволите угостить вас кофе? – спросил Валерий Петрович – они как раз проходили мимо летнего кафе.

– Да мы буквально на десять минут вырвались, – начала капризничать молодая. – И в магазин еще надо.

А та, что постарше, твердо сказала:

– Ну, и иди в магазин. А я пока человеку помогу. – И улыбнулась лукаво: – Но не надейтесь, что разглашу вам финансовую тайну!

Воспоем же осанну одиноким бухгалтершам!

Получаса не прошло, а Ходасевич уже знал: Женю Сизову в бухгалтерии «Пегасуса» считали немного с приветом. Она не слишком любила общаться, держалась особняком. Из положенного ей отдельного кабинетика не выманишь – готова была там сутками сидеть. В шаль куталась, точно старушка. Фиалки выращивала на подоконнике. А еще у нее был удивительный математический ум. Трехзначные цифры перемножала в уме и суть всегда ухватывала мгновенно.

– На что мне три часа нужно, она за сорок минут делала, – рассказывала сослуживица по имени Зоя без всякой зависти. – И еще успевала при этом отвечать на звонки, сыну указания давать.

– А почему же она с такой светлой головой в институт не пошла? – простодушно спросил Ходасевич.

– Призналась однажды: в ранней юности влюбилась, потеряла голову, в чужой жизни растворилась. А когда расстались, все пришлось с нуля начинать.

– Что же там за принц такой был?

– Ох, не скажу. Женя в подробности не вдавалась.

– Имени, фамилии не знаете?

– Нет, конечно.

– А она поддерживала с ним отношения?

– Полагаю, что нет. Женя любила повторять: «Теперь я скучная замужняя женщина без намека на изюминку».

– А с мужем ее вы знакомы?

– Мужа видела. Он, конечно, красавчик, но содержать таких дорого! – фыркнула собеседница.

– Вы это о чем?

– Женька, конечно, врала, будто у Максима свой бизнес. Но мы-то не слепые. На ее шее сидел, причем не только финансово. Она и работу тянула, и ребенка, еще по субботам какие-то уголки-краны покупала для ремонта и даже резину на машине сама ездила менять – муженек, видите ли, занят.

– Скажите, – сменил тему Ходасевич, – а вы были на похоронах?

– Да, – погрустнела женщина. – Нас от «Пегасуса» четверо ходило.

– Ничего странного не заметили?

– Ну… странно, что родителей не было.

– Почему?

– Муж сказал, мама расхворалась от горя, а отчим остался за ней ухаживать. Они пожилые уже, а из Киржача путь неблизкий.

– Еще что-то с отпеванием не так было, насколько я знаю.

– Ну, я с этим сталкивалась уже, когда тетку хоронила. По канонам, конечно, положено в церкви, но в больницах всегда предлагают – отпеть на месте. Так дешевле, и какие-то свои священники с тамошними моргами в доле, насколько я знаю. Спасибо, Максим хоть на такой вариант согласился, а то совсем было бы бесприютно Женечкиной душе.

– И Митю он на похороны не взял, – задумчиво сказал Ходасевич.

– Это как раз правильно! – потрясла головой бухгалтерша. – Зрелище ужасное, что только кома с людьми творит! Женька… она совсем чужая в гробу была, бледная, щеки запали. Я ее не узнала. И другие, слышала, болтали: словно другой человек!

Женщина запечалилась:

– Вот так живешь, крутишься и не знаешь, где тебя старуха с косой подстерегает.

Снова быстрый взгляд на его не обремененный обручальным кольцом палец.

«Представляю еще интерес», – порадовался про себя Ходасевич.

Но переводить разговор в плоскость флирта не стал и продолжил:

– А Женя никогда не жаловалась? На высокое давление? Головные боли? Слабость?

Собеседница вздохнула:

– Может, и поднималось у нее давление. Высыпаться-то ей дома явно не давали. И тут себя не щадила. Могла часами сидеть, без обеда, без перекура. Под вечер к ней зайдешь – совсем бледная, под глазами синяки. Я ей, кстати, говорила пару раз: «Сходи к врачу. Или хотя бы тонометр купи». Но она только отмахивалась. Мол, домой ездила, отчим давление померил: как у космонавта. И, говорит, нет у нее никаких прав болеть. Вот и допрыгалась.

Она наморщила лоб:

– Вы, кстати, так и не сказали – что конкретно расследуете.

Ходасевич ответил туманно:

– У Жениных родственников возникли вопросы по поводу обстоятельств смерти. Вы помните ее последний день на работе? Это был четверг, двадцать четвертое июня. Ничего необычного не заметили?

Собеседница округлила глаза:

– Но она не была в четверг на работе!

– Как?

– Отпросилась. Заранее.

– Куда?

– Не знаю. Начальнице сказала, что семейные обстоятельства. Та взбеленилась, но пришлось отпустить. Женьку ценили.

– Хорошо. А в среду?

– В среду была.

– Здоровая? Выглядела нормально? Ни на что не жаловалась?

Она взглянула с испугом:

– А почему вы про это спрашиваете?

Ходасевич доверительно произнес:

– Родственники боятся, что супруг мог ускорить ее кончину.

– Но зачем ему? – искренне удивилась бухгалтерша. – У Жени был, как у Христа за пазухой. А теперь остался без ее зарплаты, да еще с ребенком на руках. Не, не дурак он – сук рубить, с которого ножки свесил.

– А Жене, кстати, продолжали начислять зарплату, когда она заболела?

Зоя смутилась:

– Ну… сначала начисляли по полной ставке. А когда стало понятно, что все серьезно, до минималки снизили. Только прошу: об этому никому!

– Можете на меня положиться. Как вы считаете: чья была идея отключить ее от системы жизнеобеспечения? Врачей или мужа?

Собеседница вздохнула:

– На похоронах болтали, что Максим только рад был. Но тут вопрос тонкий. Думаю, Женя сама бы не хотела лежать овощем, чтобы в ней жизнь поддерживали. Даже если бы она вдруг очнулась: после месяца комы люди очень плохо восстанавливаются. Я знаю, у меня родственницу пришлось в психиатрическую лечебницу положить. Так что кто знает, как лучше.

Она отставила пустую чашечку и кокетливо улыбнулась:

– Я смогла помочь в вашем расследовании?

«Не тридцать пять, не сорок – годам к пятидесяти», – наконец определил Ходасевич.

Одинокие, отчаянно высматривающие себе пару, глаза слегка раздражали, но в целом дамочка неплоха: фигуристая, симпатичная. Не пора ли слегка взбаламутить свое чинное холостяцкое бытие?

– Вы любите итальянскую кухню? – спросил Валерий Петрович.

– Ну… если это не пицца, то да. – Собеседница просияла.

И тут телефон. Он извинился, взглянул на определитель. Таня. Надо отвечать.

Падчерица яростно закричала:

– Валерочка! Где ты ходишь? Мы под твоей дверью стоим!

– Кто – «мы»?

– Я! И Данг! У нас тут проблемы!

Сразу захотелось немедленно оказаться рядом, накрыть крылом, оберечь, успокоить. На красивую и чужую женщину рядом взглянул почти с раздражением.

Но ее телефон все-таки записал. И заверил: приглашение в итальянское кафе состоится в самое ближайшее время.

А потом схватил такси – и помчался в очередной раз спасать любимую падчерицу. Во что она опять вляпалась?

* * *

Когда отчим подверг обструкции ее версию, Татьяна сначала расстроилась. Но потом обдумала и решила: пожалуй, дело говорит мудрый старик. Максиму убивать Женю по всем статьям незачем и невыгодно. А даже если и подсыпал яд – теперь все равно не докажешь.

Но пытливый ум никуда не денешь. И в тот же день (уже после совещания у Валерочки) возникла у Тани новая теория, куда более стройная. Место в ней нашлось и противному Максиму, и скользкому доктору-англичанину, и вообще все концы сходились куда круче. Как ей раньше-то в голову не пришло?!

Чем больше обдумывала – тем больше вдохновлялась.

«Прежде обсуждать со старшими», как просил Валерочка, не стала. Лучше сначала самой проверить – и потом явиться с козырями на руках.

Позвонила на работу, истребовала очередной отгул и поехала к Мите.

О том, что мама умерла, мальчику так и не сказали. А сам он продолжал ее видеть. И хотя Данг утверждала: сей факт доказывает, будто в могиле не Женя, но кто-то другой, – Таня своей массажистке не верила. Да и надо логически рассуждать: Женю теоретически могли похитить – будь женщина в здравом уме. Но кому нужен человек в коме? Да еще целую спецоперацию проводить: подкупать врачей, подменять тело на похоронах?! А потом выкидывать немыслимые деньги за уход и лечение – причем с крайне сомнительным результатом.

Митя ее днем не ждал и очень обрадовался: просиял, кинулся на шею. Соседка Люся немедленно отложила бульварный журнальчик и удрала. Таня бодро сказала:

– Сегодня пойдем в поход.

Вывела своего подопечного в лес и устроила ему мощнейшие «веселые старты». Мальчик бегал эстафеты, прыгал через бревна, лазил по неопасным деревьям и после обеда (огромную пиццу Таня привезла с собой и разогрела в духовке) вырубился мгновенно.

Она посидела рядом, погладила по спинке, убедилась, что спит крепко. Дверь в его спальню оставила открытой, дом, на всякий случай, изнутри заперла и отправилась в библиотеку – Максимово логово.

На столе мерцал уснувший монитор. Таня пробудила компьютер и дико обрадовалась: пароля на вход не имелось.

Она уселась в кресло, быстро просмотрела папки на рабочем столе. Куча примитивных игрушек: «танчики», «контрстрайк», «валорант». Фотографий мало, жена с сыном в кадре считаные разы – зато селфи во всех видах сотни: за рулем, в кафе, в спортзале, в парке. Прямо нарцисс мелкого пошиба.

Таня презрительно усмехнулась и открыла следующую папку: «Финансы». Оп-па. Введите пароль. А «всяко-разно»? Тоже под замком. И в почтовый ящик не попасть.

Пробормотала:

– Хитрая сволочь.

Сбегала на первый этаж, убедилась, что Митя спит, и продолжила штурм. Как насчет истории поиска в браузере? Отлично. Не предусмотрел, не очистил.

Первый сайт оказался порнографическим. Второй – автосалоном, причем выбирал скромный курьер не «Ладу», но весьма недешевый «Ниссан». А третий – Таня немедленно кинулась фотографировать. «Трансплантация и цены на донорские органы в России».

Что-то в этом роде она и подозревала.

* * *

Похищение тела Сизовой Ходасевич всерьез даже не обдумывал. Но во время «совещания» с Таней и Данг ему пришла в голову иная версия, довольно страшная и неприятная. Пугать ею девушек пока что не стал.

Максим мог ускорить Женину смерть еще по одной, весьма очевидной и выгодной причине.

О трансплантации органов от умерших Валерий Петрович в основном смотрел в фильмах и читал в детективах, но базовые правовые нормы знал. В 1937 году в стране (тогда Советском Союзе) постановили: тело человека после его смерти становится собственностью государства. И многие десятилетия возможность применения в клинической практике трупных тканей и органов считалась преимуществом советской медицины. Но с 1992 года под влиянием ВОЗ так называемое рутинное изъятие сменили на презумпцию согласия. То есть если потенциальный донор заранее не написал, что возражает (или его ближайшие родственники после смерти подобное не сделали), то забирать органы можно. В Европе и Америке по-другому – там донорами себя еще при жизни объявляют и ставят об этом отметку в водительских правах и медицинских картах.

Количество больных, кому показана донация, увеличивается с каждым годом. В очереди на трансплантацию – десятки тысяч людей. Бесплатную квоту, по слухам, ждать вообще бесполезно – умрешь гораздо раньше. Но пациенты со средствами (или их родственники) готовы на все, чтобы ускорить процесс.

Евгения Сизова, относительно молодая, здоровая женщина, несомненно, представляла для трансплантологов интерес. Но кома – чрезвычайно травмирующее здоровье состояние. Чем дольше человек находится в ней, тем меньше шансов, что его сердце, почки, печень, глаза и другие органы будут пригодны для пересадки. Поэтому кажется логичным: не ждать, пока ее сердце остановится само, но установить диагноз «смерть мозга» и разобрать тело на запчасти. Тем более, когда имеется такой супруг, как Максим: он неприкрыто торопился стать вдовцом и нуждался в деньгах.

В случае официального изъятия органов в больнице должны были остаться соответствующие документы. Но если главный врач решил сделать маленький личный бизнес, все равно прижать его будет несложно. Команда трансплантологов (а их всегда минимум двое) вряд ли осталась бы незамеченной в провинциальной больнице. Даже врачей не надо опрашивать – любая медсестра проболтается.

* * *

Максим явился только в десять вечера. Обычно Таня старалась улизнуть сразу после его появления, но сегодня решила изменить тактику. Будто преданная жена (или хорошая домработница) встретила в коридоре, спросила:

– Ужин греть?

Он скривился:

– А ты умеешь готовить?

Садовникова много раз поправляла – не «ты», а «вы», на брудершафт не пили, – но Максиму нравилось ее задирать.

Отозвалась покладистым тоном:

– Не умею. Но Митя попросил «ежики», и я попробовала. Подгорели, правда, слегка.

– Ну, давай, коли не шутишь. И сто граммов налей. Мне и себе.

– Вам налью. А я за рулем.

– Да ладно! Поздно уже. Куда тебе ехать? Оставайся ночевать. – И добавил вкрадчиво: – Митька рад будет.

Для дела, конечно, полезно с ним выпить. А если ночью посмеет приставать – она сумеет отбиться.

Таня взглянула на часы, зевнула:

– Может, и правда? Устала я. Такой геморрой эта ваша кулинария!

– Давай, давай! – оживился он. – У меня портвешок есть португальский, специально для дам! Давно нам пора посидеть, поговорить по-человечески. А то смотришь вечно волком.

«Что-то надо ему от меня? Или просто собутыльник нужен?»

На порог Максим ступал с лицом утомленным, вялым, но сейчас мигом сменил личину. Покрикивал на Митю:

– Помогай, на стол накрывай! Хлеб достань, огурцов соленых из банки!

Открыл бар, позвенел бутылками. Притащил водку, портвейн, из морозилки извлек кубики льда.

Митя поглядывал с осуждением, но Таня шепнула:

– Зато останусь ночевать. Историю новую тебе расскажу.

Мальчик повеселел. На отца поглядывал с опаской, зато за своей старшей подругой ходил хвостом и стул пододвинул к ней поближе.

«Как бы его услать – чтобы с Максимом спокойно поговорить?» – ломала голову Таня.

Но пока придумывала для мальчика поручение, отец прогрохотал:

– Дмитрий, ты поел? Все, иди прочь. На втором этаже мультики посмотри. И дверь за собой прикрой.

Митя взглянул с обидой. Таня встала – вроде как для того, чтобы убрать тарелки, – и шепнула:

– Так надо. Я скоро приду.

* * *

Хотя на втором этаже работал телевизор и дверь закрыта, Максим еще и музыку в телефоне включил. Таня от разудалого шансона скривилась, но он фыркнул:

– Терпи. Не хочу, чтоб Митька подслушал. Посоветоваться надо. Когда ему насчет мамки скажем?

Сам нужный разговор завел. Молодец.

Таня твердо ответила:

– Я бы ничего не говорила пока. Митя верит, что Женя поправится.

– И сколько будем мальца дурить?

– Ну, она ведь и жива… В определенном смысле.

Он разинул рот:

– Это ты о чем?

– Зря скрываете. Я считаю, очень благородно поступили. Один донор может нескольких человек спасти.

– Чего ты несешь? – Его брови сурово сдвинулись. – Какой-такой донор?!

– Да ладно, Максим Юрьевич. Сердце на черном рынке – от ста тысяч. Печень, почки, селезенка – минимум по тридцать. А еще глаза, кожа…

Шарахнул кулаком по столу:

– Прекрати! Заткнись, гадина!

Телевизор на втором этаже стих.

– Чего орете? Сейчас Митя придет, – примирительно сказала Таня. – Но еще раз скажу: я вас не осуждаю.

– Да ничего ты не понимаешь! – взорвался он. – В жизни я никому не дал бы Женьку потрошить!

Таня прижала палец к губам. Дверь в гостиную распахнулась. Митя. Перепуганный, губы пляшут:

– Папа, ты что кричишь?

Максим устало выдохнул, кинул на Садовникову злобный взгляд. Честно ответил сыну:

– Бесит меня твоя тетя Таня.

– Тебя все бесят! – с укоризной сказал мальчик. – Не ругайся на нее!

– Ладно, Мить. Иди. Больше не буду.

Подтолкнул сына к двери. Вернулся к столу, сделал еще громче свой совсем неуместный шансон. Вперил в Садовникову тяжелый взгляд:

– Могла бы просто спросить. Скрывать нечего. Он мне давно начал мозг полоскать, чтоб Женьку на органы.

– Кто – «он»?

– Врач очкастый, который в клетчатых брюках. Сначала как ты, про гуманность свистел, потом стал бабки предлагать. Врать не буду: подумывал. Цены смотрел. Но потом решил: сто, даже двести штук проедим. А совесть – она со мной навсегда останется.

«Где твоя совесть была, когда у Жени квартиру отжимал?» – вертелось у Тани на языке, но обострять отношения не стала.

Максим продолжал:

– Докторишка мне заливал, вот как ты примерно: ваша жена в других людях останется! Но я Женькину волю не нарушил.

– Она что, распоряжения на этот счет оставляла? – навострила уши Татьяна.

– Нет. Но рассказала однажды, как ее дедушку хоронили. Она тогда школьницей была, в десятом классе училась. В морг больничный приехали заранее, и Женька из любопытства в какой-то кабинет заглянула. А там дед ее, с грудной клеткой разверстой. На всю жизнь впечатлило. Поэтому попросила: если первой умрет, чтоб никакого вскрытия. Я пообещал и забыл. Не думал, конечно, что ее волю исполнять придется, да еще так рано. Но сейчас… когда уже стало понятно, что не выкарабкается она… вспомнил. Докторишку на хрен послал. И заявление написал.

– О чем?

– Ну, чтоб без вскрытия. И что донорство ее органов я запрещаю. Очкастый долго бесился. И мракобес я, и антисциентист[6]. Но я ему сказал: «Хочешь – свое тело для науки отдавай. А мою жену не трогай».

Да, красиво поет. Правдоподобно. И заявление наверняка имеется. (Хотя доктор его почему-то не показал.) Но все равно у безутешного вдовца рожа лживая.

И Таня резко сменила тему:

– А она верующей была?

– Женька-то? А вот ты знаешь, – он задумчиво оперся локтями на стол, уложил подбородок на ладони, – я сам до конца не понимал. В церковь вроде не ходила, посты не держала. Но крестик носила, Митьке детское евангелие читала. Николаю Угоднику молилась.

– А что ж вы тогда похоронили ее не по-христиански?

– Почему это? – набычился он. – Поп был, отпевание тоже. Крест на могиле стоит.

– Отпевать надо было в церкви.

– Что ли, разница есть? – искренне вроде удивился. – Мне сказали, в больнице удобней. Оно и правда удобней. И дешевле.

Глаза навыкате, наивные. Неужели такой артист? Или правда не понимает, в чем его подозревают? Хотя – если Женино тело похитили – уж он об этом точно не знает.

Он потянулся за бутылкой:

– Давай выпьем. Ты портвейн? Или водки со мной?

Рот сложился в горькую складку. И тоска в глазах вроде совсем настоящая.

– Максим, – тихо спросила Таня, – ты нас на юг специально услал? Чтобы аппараты отключить без помех?

– Ясно дело. – Отпираться не стал. – Не хотел при Митьке. Вдруг бы какой разговор случайно услышал. И на похороны парню еще рано. – Махнул залпом рюмку, шумно захрустел огурцом.

– Зачем ты поторопился? Понятно, конечно, что шансов мало… Но хотя бы надежда была.

– И толку с той надежды? Мне доктора сказали сразу: один случай из миллиона. Из миллиона, понимаешь? А когда почти месяц в коме пробыла – вообще никаких вариантов.

– Ты смотрел фильм «Поговори с ней»?[7] – тихо спросила Таня.

– Слушай, – он снова начал багроветь, закипать гневом, – да достали вы уже! Кина насмотрятся и давай фантазии заливать! А в жизни – оно совсем по-другому. Шумахер в коме с тринадцатого года, лучшие врачи его лечат – и что? Ничего! Даже если очнется, это не он будет, а глубокий инвалид. Думаешь, Женька бы хотела такого? Чтоб Митя памперсы ей менял?

– Я поняла. Проще убить, чем ухаживать.

– Да ничего ты не поняла! – отмахнулся он. – Я, дурак, к тебе за поддержкой. А ты устроила судилище.

Он тяжело поднялся. Таня тоже вскочила, сложила руки в умоляющем жесте.

– Максим, давайте только Мите пока ничего не говорить! Он так верит, что мама вернется!

– Все равно ж узнает, – отмахнулся отец. И неохотно добавил: – Ладно. Поволыним. У меня тоже нет сил в глаза его жалобные смотреть.

* * *

Женя лежала, вся обвитая трубками. Аппарат ИВЛ тихонько жужжал, в окно заглядывала ущербная луна, освещала мертвенным светом заострившееся восковое лицо.

Вокруг койки стояли трое в белых халатах. Лиц в ночном полумраке не разглядеть, голоса приглушенные, словно сквозь толщу воды:

– Она мертва-а-а!

– Несомненно-о-о!

А потом вдруг рядом гроб. Почему-то белый, как для юной девушки. Руки в перчатках выдирают трубку из носа Жени, катетер из вены. Грубо перебрасывают тело в отороченный кружевами ящик. Она по-прежнему недвижима. Но на щеке – отчетливо виднеется слезинка.

Двое в белых халатах покидают комнату. Остается третий. И словно камера меняет общий план на крупный – теперь видно, что это женщина. Она молча стоит рядом с гробом. А когда шаги ее коллег затихают в коридоре, она хватает Женю за руку и кричит – отчетливо, громко:

– Ты хочешь жить?!

И видно: губы больной дрогнули. Затрепетали.

Женщина в белом склоняется ниже, кричит:

– Хочешь жить?!

И еле-еле слышный, как шелест крыльев бабочки, ответ:

– Да!

* * *

Данг позвонила, когда наутро Таня жарила Мите оладьи, и нервно спросила:

– Ты можешь сейчас говорить?

Сковородка шипела, проклятые оладьи растекались по сковороде вместо того, чтобы лежать аккуратными кругляшками. Мальчик сидел на кухне, с увлечением рисовал: конечно же, свою маму.

– Слушаю тебя, – нейтральным тоном сказала Садовникова.

– Помнишь Альонушка? Медсестру, которая нас в реанимацию пустила?

Таня опешила:

– Ну.

– Надо срочно к ней ехать. Ты можешь сегодня с работы уйти?

– Слушай, объясни ты, в чем дело!

– Нам надо немедленно с ней поговорить.

– О чем?

– Она знает, где Женя.

У Татьяны голова пошла кругом. И Митя кричит:

– Тетя Таня, оладьи горят!

Садовникова чертыхнулась, бросилась спасать и обожгла палец. А Данг продолжает требовать, да еще настойчиво так:

– Я уже из салона отпросилась. Но сама не справлюсь с ней поговорить. Помоги мне, пожалуйста. Во сколько у тебя получится к больнице подъехать?

Таня убавила огонь, отошла к окну, понизила голос:

– Данг! Какая больница! Мы же обещали Валерочке сначала все с ним обсуждать!

– Папа твой нас туда не пустит, – отрезала Данг. – А ехать – обязательно надо.

* * *

Любой серьезно захворавший россиянин стремится в столицу. Москва (как ни пытается мэр медицину «оптимизировать») марку пока что держит. Да и ресурсы несопоставимы. Но достаточно километров пять от Кольцевой дороги отъехать – уже начинаются палаты на восьмерых без удобств и шприцы за собственные средства. И если в столице клиники функционируют как единый, отлаженный механизм, то в провинции очень много зависит от главврача. Любые новации и усовершенствования питаются, в огромной степени, его энергией, неравнодушием и связями.

Человек слабый, непримечательный на таком посту не усидит. А на личностей сильных, к счастью, имеется досье.

Сразу после «совещания» с Таней и Данг Ходасевич позвонил одному из своих многочисленных учеников, и уже через полчаса в его почту шлепнулся файл.

Главный эскулап городской больницы Зареченска звался Томсон Эдвард Джеймс, ничего себе! Таня упоминала: тот под англичанина косит. Неужели настолько оригинал, что фамилию поменял? Или – вообще немыслимо – переехал в российский провинциальный город из Туманного Альбиона?

Все оказалось проще. Отец – англичанин. Фамилию свою сыну дал, но в свидетельстве о рождении прочерк, и гражданство у мистера Томсона имелось только российское. Мама – Прасковья Филипповна, всю жизнь прожила в Зареченске.

Эдвард окончил в Москве медицинский институт, ординатуру. Специализировался на терапии и неврологии, работал в крупных больницах. В клинической практике ничем особо себя не проявил, новаторских методик не придумывал, диссертации не писал. Зато в административной работе оказался неплох – в тридцать два года стал заведующим отделением. А семь лет спустя вернулся в родные пенаты – уже в статусе главного врача городской больницы. Держался на непростой должности больше пяти лет, выбивал из бюджета современные аппараты УЗИ, томографы, в корпусе еще позапрошлого века постройки ремонт смог провести, оборудовал всю территорию системой видеонаблюдения. Зато и пометки в прежде почти идеальном досье пошли косяком. Халатность, нецелевое расходование средств, аморальное поведение (интимная связь с медсестрой). Валерий Петрович умел читать между строк и вывод из изложенного сделал очевидный: Эдвард за свое детище, похоже, болеет. Прилагает все силы, чтобы в условиях ограниченного ресурса держать подвластную ему больницу на плаву, и не всем это приходится по нраву.

В Зареченск – как и во многие клиники Московской области – периодически наведывались трансплантологи. Как часто бывает, на одну официально оформленную посмертную донацию приходилось несколько жалоб: что «пациента угробили, чтобы разобрать на запчасти». По некоторым заявлениям проводились проверки, но действия врачей всегда признавали грамотными, а факты незаконного изъятия органов ни разу не подтвердились.

Мистер Томсон – опытный, осторожный администратор, и если Евгения Сизова действительно стала донором, все документы о том, скорее всего, присутствуют, и акт о смерти мозга тоже составлен идеально – на случай грядущих жалоб и проверок.

Но даже если выключить систему жизнеобеспечения поспешили, для того чтобы изъять сердце, почки, глаза и прочее – в могиле все равно должно лежать тело Сизовой. В чем смысл труп-то подменять?

* * *

Имелось у Тани искушение – Данг, вместе с ее предчувствиями, банально послать.

Толстушку-медсестру по имени Аленушка она прекрасно помнила. Душевная, сентиментальная тетя, под журналом дежурств на посту любовный роман прячет. Пожалеть, осудить злого мужа, поквохтать – вот ее потолок. Но участвовать в заговоре? Подменять в гробу тело?! Бред, натуральную ерунду массажистка несет.

Однако Данг (впервые за все время знакомства) не просила даже, но настаивала, и Татьяна в итоге решила: день все равно пропал, на работу ехать поздно. А посмотреть, как ведунья будет допрос проводить, любопытно. Поэтому договорились: через два часа встречаются у больничной проходной.

– Ты уже уезжаешь? – расстроился Митя. – А я маме пообещал, что сегодня все-все буду кушать. Даже если ты мне рассольник сваришь.

Да что они, сговорились все?

И Таня ляпнула:

– Мить, вот объясни, как это может быть? Мама твоя без сознания, ничего не видит, не слышит. Каким образом она может говорить про рассольник?

– Не знаю, – растерялся мальчик. – Но я сегодня прямо очень отчетливо ее видел.

– Видел?

– Да. Мама на моей кровати сидела.

– И во что была одета?

Митя без запинки оттарабанил:

– У нее такая темно-синяя пижамка. И в носу трубочка пластырем приклеена.

Таня наморщила лоб:

– Трубочку помню. Но когда я твою маму навещала, на ней была белая кофта. Больничная, застиранная, довольно сиротская.

– Не знаю. – Он беспомощно улыбнулся. – Сегодня синяя. И новенькая. Наверно, переодели.

Бред, бред какой-то!

Таня поняла, что ей хочется Митю обнять, и обругала себя за сентиментальность. Приняла официальный вид, церемонно пожала маленькую ладошку.

И поспешила на встречу с Данг.

К больнице приехала с запасом больше чем в полчаса. Но филиппинка уже нервно ходила у ворот. Таня посигналила ей, припарковалась, вышла.

Посещения разрешались только с пяти вечера, но охранники с удовольствием подрабатывали – пропускали всего-то за сто рублей (против столичной таксы в пятьсот).

Таня запоздало подумала: вдруг их фигурантка сегодня выходная – после, допустим, суточного дежурства? Но Данг заверила:

– Здесь она. Я чувствую.

Опять эзотерика. Таня спросила:

– О чем ты ее спрашивать хочешь?

Массажистка взглянула с удивлением:

– О главном. Что они сделали с Женей. И где она сейчас.

– Посмотрит, как на идиотку.

– Предоставь это мне. – Она наморщила лоб и спросила: – Альйонушка ведь курит?

– Вроде да. Воняло от нее.

– Ты знаешь, где здесь курилка?

– Догадываюсь.

Таня проходила мимо красивой, обсаженной молодыми березами, беседки. На входе, разумеется, красовалась табличка с перечеркнутой сигаретой, но внутри вечно болтался народ в медицинской униформе (ушлых больных, кто пытался прорваться в святилище, безжалостно изгоняли).

Девушки сели на лавочку неподалеку и стали ждать. Мимо текла больничная жизнь – относительно удачливых больных на каталках перевозили в диагностический корпус, тех, кому повезло меньше, – в морг. Торопились врачи, грохотали телеги с огромными кастрюлями.

Таня уже приготовилась ворчать, что сидеть так можно хоть час, хоть два, но тут искомая медсестра появилась. Вспотевшая и еще больше, кажется, потолстевшая. Торопится, на ходу папироски достает.

Данг резво вскочила, Таня за ней, подлетели вихрем. Аленушка, вся в своих мыслях, их не сразу заметила, опешила, заворчала:

– Осподди! Чуть не сшибли, вороны!

Но тут же узнала девушек, насторожилась:

– Зачем вы здесь?!

Данг молчала. Таня почувствовала себя идиоткой и пролепетала полную глупость:

– Женин сын сегодня опять маму видел. В больничной пижамке синей.

Медсестру бросило в краску:

– Ты издеваешься надо мной?

А филиппинка тихо и раздельно произнесла:

– Куда вы Женью перевезли? В какую клинику?!

Медичка позеленела:

– К-как… перевезли?

– На Emergency. «Ско-рая по-мощь».

– Что вы несете такое? – Из огромных глаз синхронно выкатились две слезинки. – Женя умерла, есть все бумаги! Ее похоронили уже!

– Почему вы тогда так волнуетесь? – безжалостно спросила Данг.

А тут и Таня встряла:

– Вы органы у Сизовой брали? Для трансплантации?

– Какие органы? – завизжала сестра.

И вся пошла красными пятнами.

Таня в азарте подумала: «Замазана она! По самое никуда!»

Но продолжить допрос не удалось. Откуда ни возьмись двое охранников – да не бредут лениво, а бегут во всю прыть.

Пампушка к ним, со счастливым взглядом:

– Вот! Пристают ко мне! Угрожают!

– Как вы сюда попали? – налетел на девушек один из стражей.

– Да вон ему, – Таня кивнула на напарника, – сто рублей дала.

Медсестра – прочь, со всех ног.

А их с Данг, словно преступниц, с позором за территорию. На прощание тот, кто деньги брал, укорил:

– Подвели меня. Я думал, к пациенту. А вы хулиганить!

– И чего мы добились? – спросила Таня, когда они сели в машину.

– Она завязана, – твердо сказала Данг. – Ты разве не поняла? Женя не умерла. Ее отсюда увезли. И Альйонушка это покрывала.

– А я уверена: она как раз умерла. И у нее незаконно забрали органы для трансплантации.

– Кто тебя вообще просил с этим лезть, – огрызнулась прежде такая кроткая Данг. – Женя жива!

Совсем уже не милая филиппинская кошечка – лицо упертого бульдога. С такой сцепишься – покусает. Поэтому Таня сочла за благо перевести разговор:

– Слушай, а почему охрана так быстро прибежала?

Данг взглянула с удивлением:

– Потому что мы находились на территории больницы незаконно!

– Так я за то и денег дала, чтобы там находиться, – отмахнулась Садовникова и нахмурилась: – Кто-то сдал нас. Сейчас, дай подумать. Один чел в белом халате стоял в курилке и с нас глаз не спускал. А когда ты на эту Аленушку налетела, сразу кому-то звонить начал.

Данг спросила:

– Случайно, не с хвостиком? Такой высокий, сутулый?

– Да.

– Тогда это Альйонушкин друг. Или муж.

– Откуда ты знаешь?

– Когда я сидела с Женья в интенсивной терапии, он приходил. Трогал Альйонушка за попу. Она смеялась.

– Он может быть с ней в сговоре, – предположила Татьяна.

А Данг вдруг сказала:

– Я почувствовала, о чем она думает. Альйонушка очень боится, что все раскроется, но ни о чем не жалеет. Считает, что поступила правильно.

– И к чему ты это говоришь?

– Нужен опытный человек, кому она все расскажет. Поехали к твоему папа? Он, мне кажется, сможет ее расколоть.

– Поехали. – Таня плотоядно потерла руки. – Валерочка – уж точно, сможет!

* * *

Весь остаток дня у Алены Аркадьевны прошел будто в тумане. Правильно Федя ругает: нельзя витать в облаках, надо учиться быть хладнокровной, сильной и в критических ситуациях вести себя уверенно. А она разнюнилась, растерялась.

Ту из девок, которая Таня, с глупыми вопросами про донорские органы, Алена Аркадьевна вообще в расчет не брала. Несет, сама не ведает что. Но вспоминала черные, пронзительные глаза ее спутницы – и по спине шла дрожь. Явно шаманка. Колдунья. Страх ее почувствовала – и взяла на понт.

Федя, когда рассказала ему, про что с девицами разговор был, рассердился, разнервничался. Убежал с работы после обеда, сказал, ночевать будет у друга. Он с самого начала был против лихого плана.

Но Алена тогда убедила, настояла. Призывы к человечности мужа не слишком тронули – он, как все опытные врачи, давно циником стал. А вот деньги заинтересовали. Благо, было куда потратить. Квартира обветшала до крайности. Старушка «Нексия» надсадно кашляла.

Алене казалось: если и есть недочеты в спецоперации, высшие силы вступятся, оберегут. Потому что цель-то благородная. И сколько дней все тихо было. Пока колдунья не явилась.

Себе жизнь испортила – ладно, праведным людям за добро пострадать нормально. Но остальные, кто завязан, ей точно мстить будут – за неприятности, а то и за крах карьеры. Феденьку еще можно будет умолить, чтобы пощадил, но Эдвард, несомненно, приложит все силы, чтобы ее уничтожить.

А хотела ведь как лучше! Будто в романах!

Алена Аркадьевна тяжело брела после смены к дому. Июль, самый любимый месяц, солнце золотит березы и липы, небо блестит синевой, а у нее на душе полная чернота. Она знала, что будет дальше – видела в передачах про экстрасенсов. Колдунья поделится своей информацией с операми, а уж те с удовольствием вцепятся. Кому охота ловить настоящих, матерых преступников – гораздо проще обвинить ее, простую медсестру.

Вошла в пустую квартиру. Села у окна. Закурила. Смотрела, как солнце бледнеет и блекнет. Ломала голову, как оправдаться. Понимала, что все равно не получится. Вздохнула. Открыла нечитанный еще любовный роман – приберегала до отпуска. Читала о красивых, благородных людях и горько страдала, что в реальной жизни – сплошная несправедливость. Уснула на рассвете, проспала до обеда – на работу, к счастью, сегодня не надо.

Федя так и не появился. Но ближе к вечеру в дверь позвонили. Один раз. Тактично. Разве полицейские не трезвонят громко и требовательно?

Она отперла.

На пороге пожилой грузный человек. Один. Одет удивительно: шейные платки и запонки. Будто герой романа любовного. Но глаза нехорошие – цепкие, проницательные. На его удостоверение Аленушка взглянула мельком. И сразу втянула голову в плечи.

Но про себя решила: отпираться будет до последнего.

Первым делом толстяк ей предъявил то, чего и боялась, – распечатанный акт на двух страницах. Тот самый злосчастный акт об установлении смерти пациентки Сизовой.

Голос гремит, вибрирует:

– Алена Аркадьевна, потрудитесь перечислить, кто – поименно – присутствовал на комиссии?

Она посмотрела затравленно:

– Там внизу подписи. – Голос сел. – С расшифровкой.

– Что-то неладно у вас с расшифровкой, – усмехнулся гость. – Хорошо. Давайте разбираться последовательно. Врач-невролог Кокшенов Ф. М. Это Федор. Ваш муж. Возражений нет? Отлично. Едем дальше. Врач-специалист Эдвард Джеймс Томсон, – произнес со значением. – Ваш любовник.

Она дернулась, словно от пощечины.

Толстяк удовлетворенно кивнул. Неторопливо продолжил:

– И анестезиолог-реаниматолог Желяев И. Г. Что вы можете сказать по этому поводу? Он осматривал пациентку?

– Ну… да, конечно. Игорь Георгиевич тоже был.

– Да неужели? А все прочие утверждают: Желяев в день комиссии, двадцать шестого июля, на работе отсутствовал. Хотя официально отгула не брал. У меня есть показания охранников: не было его в больнице. Вообще. Есть также информация, почему на службу не пришел. Игорь Георгиевич – человек пьющий и частенько уходит в загулы. А вы его покрываете.

Она опустила голову. Толстяк прогрохотал:

– Кто подделал его подпись? Вы?

Алена Аркадьевна молчала. Как легко конструкция рухнула.

– Главный врач уже сознался: он на комиссию вообще не ходил. Доверил вам. И документ подписал задним числом. Да, халатность. Но преступление – именно вы творили. Кто – поименно – присутствовал во время освидетельствования?

И еще громче:

– Кто присутствовал, когда вы отключали Сизову от аппаратов?

Она опустила голову еще ниже.

– Можете не отвечать, – усмехнулся гость. – Я знаю, что только вы и ваш супруг. Никакую энцефалограмму не снимали, инструментальных исследований не проводили. И аппараты отключать не собирались.

Он рявкнул:

– Где она?

– Не понимаю, о чем вы говорите.

– Алена Аркадьевна, я догадываюсь, что вы хотели пациентке только добра. И придумали неплохой план. Но знаете присказку? Знает один – знает один. Знают два – знают двадцать два. А у вас слишком много народу было вовлечено. Да и как скрыть, что из морга исчезло невостребованное тело? А тот факт, что накануне похорон Сизовой в морг приезжал профессиональный гример: работал с лицом скончавшейся от алкогольной интоксикации дамы без определенного места жительства? Вы свою спецоперацию ночью проводили, но дежурный санитар патологоанатомического отделения, конечно, в курсе. Да и провожающие приметили: покойница крайне отдаленно напоминала Женю Сизову. Вы, конечно, ускорили отпевание, поспешили заколотить гроб, но это не помогло.

Аленушка собрала все силы, выпалила:

– Какую-то ерунду вы говорите.

Он сказал жалостливо:

– Ну, не усугубляйте вы свою участь. Мы ведь эксгумацию проведем.

И тогда она не выдержала – разрыдалась.

* * *

Авантюра обошлась Денису в сумасшедшую сумму, но он не жалел ни капли.

Самое малое, что мог для Женьки сделать.

О беде с бывшей подругой узнал случайно и только через две недели после того, как все случилось. Сразу примчался в больницу, прорвался сквозь охрану, одарил дежурную медсестру крупной купюрой, проник в реанимацию.

Толстуха в белом халате подвела к койке, показала на опутанное проводами и трубками тело. Лицо исхудавшее, почти незнакомое. Он схватил безжизненную Женькину ладошку. Прошептал:

– Жека! Я вернулся!

А она лежит бледная, безучастная.

Медсестра стояла рядом, глядела жалостливо.

Он обернулся к женщине:

– У нее есть шансы?

Та понурилась:

– Молитесь.

– А если ближе к делу?

– Что остается, если кома? – развела она руками.

Но Денис и перед смертью никогда не сдавался, а тут всего-то без сознания человек. И пусть когда-то с Женькой договорились, что расстаются навсегда, в нынешней ситуации бросить подругу он не мог.

На местных докторов – понял очень скоро – надежды никакой. Женю здесь давно списали со счетов, а ее супруг (гаденыш!) спасти супругу даже не пытался.

Тогда Денис получил от сердобольной медсестры по имени Алена подробную выписку о Женькином состоянии и начал искать, кто возьмется за безнадежную пациентку. В столице наверняка должны найтись и новаторские методики и талантливые доктора, кто осмелится победить смерть.

Но врачи (хоть матерые-опытные, хоть молодые-амбициозные) только разводили руками. Слишком обширные поражения, состояние близко к вегетативному, шансов нет. В России человеческая жизнь всегда недорого стоила.

Денис оплатил срочный перевод медицинских документов на английский и принялся искать за границей. Почти сразу вышел на фонд: и транспортировку брались организовать, и прогнозы давали оптимистичные. Вел переговоры, торговался. А когда сошлись на цене (в долларах, с пятью нулями), главарь фонда не смог скрыть торжествующего взгляда. Денис сразу насторожился. Платить не стал и уже к вечеру выяснил: ребятки – банальные аферисты.

Опять тупик. В растрепанных чувствах поехал к Женьке. Пусть врачи уверяли, что душа подруги в иных мирах пребывает, сам считал: она его слышит.

Сел у кровати, повинился:

– Не могу пока помочь. Но выход найду. Жди. Сама помнишь: мы с тобой всегда находили варианты.

И привычно пошел к толстой медсестре. В каждый свой визит подкидывал ей деньжат.

Аленушка Денису симпатизировала. Дама вечно сидела с женскими романчиками, и он со своей спортивной фигурой и породистым лицом, несомненно, подпадал под образ прекрасного принца. А его любовь к «спящей красавице» довершала сентиментальную картину.

Медичка (обычно флегматично-невозмутимая) сегодня выглядела взволнованной. Спросила нетерпеливо:

– Нашли для Жени доктора?

– Нет пока.

Она побледнела:

– Плохо! Ох, плохо!

И шепотом рассказала: утром был консилиум. Местные эскулапы сошлись во мнении: перспектив нет. Спросили мнение Жениного мужа. Тот высказался определенно: против того, чтобы систему жизнеобеспечения отключили, не возражает.

Денис психанул:

– Какое он право имеет?

– Имеет, – вздохнула Алена. – Максим – ее законный представитель. А главврач наш тоже давно говорит: надо диагноз смерть мозга ставить и не мучить девочку.

– Но ведь шанс есть!

– У нас на всю больницу только пять аппаратов ИВЛ, – понизила голос медсестра.

– Господи, в чем проблема? Давайте я куплю ей собственный!

– Не только в этом дело, – совсем закручинилась Алена. – Тут очень многое от позиции мужа зависит. А он считает: даже если Женя очнется, то останется глубоким инвалидом. Не то что работать – себя обслуживать не сможет. Ему такая обуза не нужна, и сына не хочет травмировать.

– Все равно он не имеет права ее убивать!

– Денис, не кричите, пожалуйста, – попросила медсестра. – Я-то полностью на вашей стороне. Но работаю давно, знаю, как здесь все устроено. Потому и предупреждаю: отключить аппараты могут в любой момент. Скорее всего, даже сегодня.

– И как это остановить?

– Вам надо с Максимом пообщаться. Вдруг удастся его убедить? – неуверенно предложила Алена.

Но Денису категорически претило идти на поклон к человеку, кто явно ждал Жениной смерти.

Он задумчиво спросил:

– Слушайте… А если я просто заберу ее отсюда?

– В смысле – заберете? Как?

– Да очень просто. Перевезу на частной «Скорой» в хорошую клинику, обеспечу уход и буду спокойно искать врача, кто попробует привести ее в чувство.

Медсестра взглянула с восторгом. Но тут же снова понурилась:

– Максим этого не допустит.

– Почему?

– Сам платить не станет. И ваши деньги не возьмет – типа, бедный, но гордый. И потом, он… он, мне кажется, решил уже все. У него такое право есть. А у вас, к сожалению, нету.

– Да, Женька… – прошептал Денис. – Выбрала ты себе козла!

Алена взглянула с жадным любопытством:

– А вы-то почему с ней расстались?

– Это неважно сейчас.

Мозг лихорадочно соображал. Взгляд метался по реанимационной палате, спотыкался о сочувственное лицо Алены. Пухляшка, безусловно, готова спасать их с Женей «великую любовь». Как ее можно использовать?

Сохранить Женьке жизнь – не в компетенции медсестры. А вот прикрыть их отход любительница романтики, наверно, сможет.

Не самая сложная спецоперация.

Договориться с клиникой. Вызвать коммерческую «Скорую». Самому одеться санитаром, с собой взять надежного человека…

– Ночью в корпусе охрана есть? – спросил Денис.

Алена побледнела:

– Вы что задумали?

– Я пока просто интересуюсь.

Она умоляюще сложила руки:

– Денис, не надо! Это чепэ, поднимется шум! Частных клиник немного, вас сразу найдут!

– Другого выхода я не вижу.

Она закраснелась:

– А у меня… у меня другая идея появилась… она, наверно, глупая, зато сразу бы все ваши проблемы решила.

– Говорите быстрей!

Взглянула интригующе:

– Как в романе может получиться! Не только любимую спасете от смерти, но и жизнь начнете с чистого листа. Если она вдруг очнется.

Полненькая мордаха зарумянилась азартом:

– Комиссия по установлению смерти мозга – это только для непосвященных солидно звучит. Но на самом деле все довольно буднично. Там только трое, все наши. И я к ним подход имею. Врач-невролог – это Феденька, мой муж. Второй, реаниматолог Игорь Георгиевич, у нас запойный. Часто с вечера загуляет, утром на работу выйти не может. Но спец классный и мужик хороший, поэтому не увольняют. Да и я помогаю, всегда прикрываю. А третий – главный врач наш.

В смущении добавила:

– Мы с ним тоже в хороших отношениях. Так что договоримся. Он вообще присутствовать не будет и задним числом подпишет. Понимаете идею? На завтра объявляем комиссию. Мужа я уболтаю. Вы сегодня Игоря Георгиевича подкараульте да напоите как следует. Тот от бесплатного стакана никогда не отказывается – без разницы, кто предлагает. А дальше его, разумеется, понесет. Ну, и все прелестно. Реаниматолог загулял. Федя подписывает, я за Игоря черкну. Главному задним числом подсунем. От мужа заявление получим. Но аппараты не отключим. Вы подъедете на «Скорой» и заберете ее.

Денис прежде толстушку вообще за мыслящую единицу не воспринимал, но сейчас смотрел на медсестру с искренним восхищением.

– Гениально! Супер!

Но она вдруг изменилась в лице, понурилась:

– Хотя нет. Глупость я придумала полную.

– Почему? – Его дерзкий план, наоборот, захватил.

– Ну, раз она умерла… должны ведь быть похороны? Все и раскроется!

– Надо устроить, чтобы гроб закрытый был, – мгновенно парировал он.

– Сразу заподозрят. Оснований-то нет. Болезнь не заразная.

– А у вас есть в больнице невостребованные тела?

– Есть, но я не понимаю…

Денис поморщился от грустных воспоминаний, спросил:

– Алена, вы в морге часто бываете?

– Если честно, стараюсь туда не ходить.

– Но про rigor mortis, конечно, слышали. Посмертное окоченение лицо меняет фатально. Я, к сожалению, видел. Доводилось товарищей по оружию хоронить. Однажды лучшего друга своего не узнал. Острый нос, запавшие щеки. Но мы, конечно, и профессиональный пластический грим подключим. Специалиста я найду. Никто ничего не заметит.

– Но придется тогда очень многих втягивать! Санитары в морге узнают!

– Алена! Вы делаете благое дело. Не сомневаюсь: у вас найдутся единомышленники. И сразу сумму скажите.

– Какую еще сумму?

– За то, что помогаете мне.

Медсестра покраснела:

– Я не за деньги. Мне просто Женю жаль. И вашу любовь.

– Миллион русских рублей. Вам и мужу. Нормально?

– Вы с ума сошли!

– Да, я идиот. Этого мало. Полтора. Вот, возьмите аванс.

Хорошо, что всегда носил при себе пятьсот тысяч одной пачкой. Достал, ловко вбросил в карман ее халата.

И немедленно взялся за реализацию плана.

* * *

Он редактировал заключительные выводы своей докторской диссертации, когда звякнул селектор.

– Викентий Ильич, вегетативное состояние посмотрите? – спросила администратор.

– Детали?

– Да ничего хорошего. Кома уже пятую неделю, прогноз крайне сомнительный. Но клиент состоятельный.

– Пол, возраст?

– Женщина, тридцать восемь. После геморрагического инсульта.

– Где лежит?

– Где-то в частной клинике. В центре, в районе Тверской.

Викентий Ильич задумался. Крайне сомнительный прогноз – это, в лучшем случае, полпроцента успеха. Но коли у мужика есть деньги – почему не дать пациентке хоть микроскопический, но шанс? Тем более, практический интерес имелся: вторая глава диссертации была посвящена как раз таким безнадежным случаям. А фактологического материала в ней, на взгляд научного руководителя и самого Викентия Ильича, категорически не хватало.

– Ты объяснила, что о гарантиях в таких случаях речи идти не может?

– Разумеется.

– Сказала, что моя выездная консультация стоит двадцать тысяч?

– Да.

– Ну, хорошо. Я приеду ее посмотреть.

* * *

Частных клиник, где берутся поддерживать жизнь пациентам в коме, в Москве не слишком много. И услуги их более чем недешевы. Один день пребывания пациента стартует от ста двадцати тысяч рублей – отдельная палата, ИВЛ, поддерживающая терапия, уход. Сентиментальная медсестра Аленушка получила за свои услуги полтора миллиона. Плюс частная «Скорая» (с дополнительной надбавкой за риск), и наверняка уже имеется чудо-доктор, пообещавший поставить Женю на ноги.

Огромные деньжищи. Да еще безо всяких гарантий, что пациентка очнется. Зачем таинственный незнакомец с ней возится?

Какой важный секрет она знает?

Или это правда любовь?

Но денег тогда у ее принца должно быть бессчетно. И вряд ли они заработаны честным трудом. Деловой человек, даже самый успешный, не вкладывается в убыточные проекты.

Сначала медсестра утверждала, что знает только имя: Денис. Но Ходасевич дал понять: отправлять любительницу романтики и ее соучастников под следствие он пока не собирается. Если, конечно, Алена приложит все силы, чтоб искупить вину.

Женщина взглянула с робкой надеждой:

– Вы шутите?

– Ни капли. Я показал вам удостоверение частного детектива. Действую исключительно в интересах Евгении Сизовой. Поэтому топить вас резона у меня нет.

– Тогда я все-все сделаю, чтоб помочь! – Она в смущении добавила: – Мне ж самой интересно было, кто он такой.

И предъявила Валерию Петровичу снятую тайком фотографию.

Да. Такие нравятся женщинам. Ален-делоновская синева глаз в обрамлении мудрых морщинок. Римский нос, волевой рот.

Имелись у Алены также мобильный телефон загадочного незнакомца и еле различимый снимок автомобиля марки «БМВ», на котором он приезжал.

– А «Скорую помощь» вы видели? Номер записали?

– Да, конечно. Я ведь заранее охрану предупреждала, чтобы ее на территорию пустили.

Вернувшись домой, Ходасевич первым делом проверил комбинации цифр и букв.

Мобильник оказался оформлен на гостя столицы Фарида Султановича. Владелицей «бэшки» числилась старушка девяносто трех лет. Номер якобы «Скорой» принадлежал оформленной на крупную госкорпорацию «Шкоде Октавии».

Денис (Аленушке он назвался тем же именем, под каким его знала Данг) явно постарался замести следы.

Можно было продолжать копать в данном направлении, но Валерий Петрович поступил проще. Увеличил на экране компьютера фотографию авантюриста и запустил программу распознавания лиц на основе баз данных социальных сетей.

Получил семерых – двое ну просто очень похожих. Быстро просмотрел профили. Джеральд из штата Невада и Вадим из Владивостока. У обоих – жены, дети, масса друзей, множество фотографий из местных локаций. Похоже, мимо.

Яндекс-картинки и поисковая система Гугл тоже не помогли. И в базе МВД человек-невидимка не значился.

Но даже очень ловким оказалось не под силу тягаться с всевидящим оком столичного мэра. Московская система видеонаблюдения по запросу Валерия Петровича выдала четкое, красивое изображение. Случилось это в новейшие времена, уже в эпоху ковида.

Денис Юрьевич Богатов в начале апреля 2021 года вернулся из Турции, в аэропорту получил предписание об изоляции до отрицательного результата теста ПЦР, но на следующий же день попал в объектив видеокамеры – всего-то выносил мусор. Коронавирусом не заболел. Штраф в четыре тысячи рублей заплатил. Просто потрясающе. Человек, похоже, много лет прилагал все силы, чтобы не привлекать к себе внимания, – и засветился в момент, что шел от квартиры до мусоропровода.

Валерий Петрович разделил экран компьютера надвое, тщательно сравнил обе фотографии. Пожалуй, да. Он. Абсолютное совпадение.

Тратить время на поиски следов фигуранта в Интернете не стал – предположил, что подобный ловкач, скорее всего, обнаружится в базе данных его бывшей конторы.

И не ошибся. Досье на «принца» там имелось. И прелюбопытнейшее!

В первый раз Богатов попал в поле зрения органов в далеком 1996-м – по делу о фальшивых авизо. Проходил как свидетель, обвинение не выдвинуто.

В 2001-м – находился среди посетителей Эрмитажа в день похищения картины Жана Жероме «Бассейн в Гареме». Его причастность к краже произведения искусства не установлена.

25 июня 2009-го Богатов оказывается в Перми. В тот день в Дзержинском районе города происходит одно из самых крупных ограблений в истории России. Имелись предположения, что Денис Юрьевич был знаком с дерзким похитителем-одиночкой и, возможно, помогал ему спрятать награбленное. Однако инкассатора вскоре поймали, и тот категорически утверждал: действовал один, где закопал часть денег – не помнит. Денисом Богатовым снова заинтересовались, когда спустя восемь лет грабитель вышел на свободу, но он в контакт с преступником не вступал. Или этого не заметили.

Летом 2010 года Денис Юрьевич в течение двух недель крутится возле одиозной стройки Краснодарского края с аквадискотекой, винодельней и прочим. Никаких правонарушений не совершил, но вряд ли богатый любитель заграниц банально отдыхал в окрестностях малоцивилизованной деревни Прокофьевка.

Валерию Петровичу все больше и больше нравился этот очаровательный человек.

И официальная биография слеплена – не придерешься. Квартира в Москве осталась якобы от родителей. Доходы – исключительно из легальных источников (удачливая игра на бирже, грамотный инвестиционный портфель). В преступных группировках не состоял, наркотических веществ не употреблял.

Но куда же Денис спрятал свою подружку? Проверять все подряд медицинские учреждения – дело муторное. Тем более что пациентки по имени Евгения Сизова на свете официально не существует.

Интересно, а по адресу регистрации Богатов проживает?

* * *

Пока перспектив не было, подолгу сидеть у Жениной постели Денис не мог. Слишком больно смотреть, как с каждым часом из веселой, озорной, яркой девушки выходит жизнь, ее щеки все больше западают, тело ссыхается. Но все изменилось, когда за пациентку согласился взяться энергичный и дико дорогой доктор Викентий Ильич. И хотя врач честно сказал, что шансы крайне невелики, у Дениса появилась надежда.

Атмосфера безнадежности и пустоты, что прежде витала в палате, с появлением Викентия Ильича рассеялась. Врач сделал массу назначений. Настоял, чтобы у Жени появились личные физиотерапевт и массажистка. С Дениса требовал как можно чаще навещать любимую женщину. Говорить с ней, подбадривать или хотя бы просто держать за руку.

Богатов безропотно согласился исполнять новую миссию и оплачивать изрядные счета. Теперь он приходил в клинику каждый день. Одолевал доктора вопросами. Путался под ногами. Наблюдал, как проходит транскраниальная магнитная стимуляция[8]. Живо интересовался, какие препараты Жене вводят. В Зареченске пациентка лежала заброшенная, а сейчас одна капельница следовала за другой – в кровь поступали растворы для вывода токсинов, ноотропные препараты для улучшения работы мозга, антагонисты кальция для коррекции давления. И ежедневно – «авторский коктейль», специально подобранный внутривенный состав от Викентия Ильича.

Каждый раз после его введения щеки Жени слегка румянились, а безжизненные, холодные пальцы теплели и начинали подергиваться. И пусть доктор скромно говорил, что это просто реакция организма на препарат и позитивной динамики пока нет, Денис все равно воспрянул духом. Даже вечерами уходить не спешил – что ему делать в пустой квартире? Гораздо приятнее оказалось превратить комфортную Женину палату в подобие офиса. Сидел в кресле рядом с ее ортопедической кроватью, отвечал на звонки и письма, в сложных случаях советовался с подругой – как раньше. Никаких знаков ответных не получал – даже веки не трепетали, – но решения в голову все равно приходили правильные. Прежде не верил в мистику, но нынче с каждым днем убеждался: Женькина душа тут, рядом. Присутствует незримо и страшно злится на свое бессильное тело.

В Зареченской реанимации воздух спертый, на соседних койках ворочаются, стонут, воняют. А здесь комфортный холод кондиционера, тишина, чистота, ароматы полезных после инсульта розмарина и шалфея (доктор сразу сказал, что в народную медицину особо не верит, но как вспомогательный метод ее привлекает).

И пусть светило каждый день напоминал, что даже в случае успеха Женя никогда не сможет стать такой, как прежде, Денис надеялся: они справятся. И постоянно вспоминал их общую «нормальную» жизнь – которую, впрочем, любой обыватель счел бы совершенно ненормальной.

Познакомились в начале нулевых на трассе М1, в паре десятков километров от деревни Суетово. Денису было двадцать семь, он числился безработным и гордился своей репутацией богатого сыночка-бездельника (в реальности никаких семейных капиталов от пьющей матери не осталось). Но молодой человек справедливо считал, что «мажором» выглядеть куда безопаснее. Только очень узкий круг знал и охотно использовал его как непревзойденного исполнителя деликатных поручений. Безбашенный, тренированный, да еще порядочный – редкое сочетание.

В криминал Денис всегда влезал осторожно, после тщательной подготовки. Но для смелых и сильных полно почти официальной работы. Вот и сейчас он – один, без сменщика и подстраховки, – перегонял из Германии новый «Мерседес». Самые опасные участки – Польшу с бандитскими засадами, Белоруссию с фальшивыми милиционерами – счастливо миновал. Один раз пришлось уходить на скорости под двести, от вторых посягателей уехал на проколотой шине (вовремя заметил шипы и попал не всеми «лапами», а только одним колесом). А после Смоленска и бояться особо нечего, самодеятельных бандюков он монтировкой положит.

Когда в сумерках, на обочине, увидел ее – худенькую, юную, беззащитную – сразу подумал: что-то новенькое. Дебелых проституток местная оргпреступность для своих комбинаций привлекала активно, а тут, видно, решили на жалость надавить: глухие леса, и одинокая девичья фигурка в легкой, не по погоде, ветровочке. Остановится сердобольный, а из кустов сразу повыскочат.

Ловиться на столь примитивную наживку он не собирался, но скорость сбавил. Осмотрел девчонку в свете дальних фар. Да она совсем пигалица! Куртка порвана, шапки нет, на щеке ярко-красной полосой проступает царапина. Из машины, что ли, выбросили?

В жизни он в своих заграничных поездках не останавливался – да ближе к ночи, в глухом лесу. Но, видно, что-то еще тогда – эзотерическое, неведомое, будоражащее – промелькнуло меж ними на скорости в сто тридцать километров в час.

Резко сдал к обочине – точно рядом с ней, – крикнул в приоткрытое окно:

– Прыгай!

Нога на газу, мышцы напряжены, в любую долю секунды готов сорваться.

Но никаких братков из придорожных кустов не полезло. А птичка ловко (сразу понял: спортсменка) впорхнула в машину и взмолилась:

– Поехали, быстрей!

Повиновался, быстро набрал крейсерские сто тридцать. Зеркала заднего вида уверяли: погони нет. Девчушка жалобным голоском попросила включить печку, обняла себя руками и стала всхлипывать с грустной историей: ездила в Смоленск, опоздала на последний автобус, частник на автостанции вызвался подвезти. Вроде совсем старый и безопасный, на деда ее похож, а по пути лапы стал распускать. Она сначала по-хорошему просила, но старикашка одной рукой за руль держится, а второй лапает, щиплется. Она и решилась: выпрыгнула на полном ходу.

– Ясно. – Денис уверился, что никто их не преследует, оторвался на секунду от дороги, взглянул в ее заплаканные глаза: – Тебя куда отвезти?

– В С-суетово.

Местечко он знал, поэтому удивился:

– Живешь в деревне?

Она покраснела:

– У тети в гостях.

– Зачем врешь?

Слезы высохли, глаза вспыхнули:

– Не вру!

Но смотрит затравленно.

Снова оглядел искоса. На первый взгляд цыпленочек. Но бицепс, даже под ветровочкой видно, прекрасно развит. И спина прокачана.

– Сколько раз отжимаешься? – спросил небрежно.

– Нисколько. Вообще не умею.

– Хочешь за руль?

Взглянула с удивлением. Но быстро напустила на себя прежний, испуганный вид, забормотала:

– Да вы чего? Я и водить-то не умею, мне только семнадцать.

– А звать тебя как?

На долю секунды задумалась. И выпалила:

– Женя.

– Спасибо.

– За что?

– Что хотя бы сейчас не соврала.

И тут она расхохоталась:

– Откуда вы взялись такой?

– Из Москвы. Поехали вместе?

Но Женя насупила брови:

– Какая Москва? Мне домой надо, тетка небось с ума сходит. Вон Суетово. На остановке высадите меня.

Он послушно начал сбрасывать газ. Хоть деревня темна и пуста, нападать здесь вряд ли будут. Да и чувствовал: опасности от его попутчицы сейчас не исходит. Не то что когда только в машину к нему села.

Интересная девчонка. Несомненно, с двойным дном – как он сам. И глаза одинокие.

Затормозил. Разблокировал двери. Она медлила, будто что-то собиралась сказать, да никак не могла подобрать слов.

Денис участливо предложил:

– Давай прямо до дома подкину? Вон, грязища какая.

– Нет, нет. Я дойду, – отозвалась она торопливо.

«Сроду нет у тебя никакой тетки в этом Суетове».

Ничего выпытывать больше не стал. Но на прощанье дал визитку: только имя с телефоном. Велел:

– В любое время звони. И приезжай. Я москвич, холостяк. Квартира большая.

– Не езжу я к незнакомым холостякам, – отрезала она.

Однако визитку взяла.

Позвонила на следующий день. Денис только что передал заказчику автомобиль, получил гонорар и дисциплинированно нес его в банк – знал за собой грех покутить.

Номер незнакомый, но голос ее. Смущенный.

– Это Женя.

– Ой, привет! – обрадовался он искренне.

– Можно у тебя… перекантоваться пару дней?

– Да не вопрос! Когда приедешь?

– Когда пустишь, тогда и приеду. Я на «Белорусской» сейчас.

Выспрашивать, что вдруг сорвалась из своего Суетова посреди ночи, не стал – продиктовал адрес. И даже чудеса гостеприимства проявил: купил шампанское, фрукты. Собрал в корзину для грязного разбросанные по всей квартире носки с футболками.

Женя явилась через час. От царапины на лице (по виду довольно глубокой) ни следа. Ему еще вчера показалось: то был грим. Зато на другой скуле имелся старательно замазанный кровоподтек. Этот уже настоящий. Интересная у девушки жизнь.

От шампанского отказалась, но с удовольствием смела банку шпрот и четыре яйца (все, что нашлось в холодильнике). Потом попросила чаю и сказала решительно:

– Сейчас каяться буду. Простишь?

– А ты мне ничего плохого не сделала.

– Но должна была. Я… типа, в бизнесе. Приманка на трассе. Для таких, как ты. Сердобольных.

– Я почему-то так и понял.

– Зачем остановился тогда?

– Что ты мне сделаешь, птичка?

– Могу челюсть выбить. Под дыхальце вдарить, управление перехватить. А если в машине двое-трое, своим знак даю, и уж они шипы на дороге раскидывают.

Хорохорилась изо всех сил, но по лицу то и дело пробегала гримаска. Видно, хорошо ей влепили – прежде чем отпустить из «бизнеса».

Денис подлил ей чая. Спросил:

– А если я еще хуже преступник? Или того больше – маньяк?

– Для маньяка – у тебя слишком добрые глаза.

Женя категорически – настоящая смоленская партизанка! – отказалась признаваться, с кем работала, где жила и даже откуда родом. Сказала спокойно:

– Если хочешь, чтобы вместе были – вопросов не задавай. И в постель не тяни.

Он спросил с притворным ужасом:

– Никогда?

Она покраснела:

– Ну… в ближайшее время точно. И готовить, всякое такое – это я тоже не умею.

– А на лопатки меня положишь?

Усмехнулась:

– Даже пробовать не буду. Ты мужчина. И по единоборствам – минимум КМС. Угадала?

– Почти.

– Вот видишь. Мой черный пояс против твоего просто тряпочка.

И лукаво спросила:

– Да и какой смысл нам драться?

– Хочу понять, чего ты стоишь.

Она усмехнулась:

– Я в порядке. Кое-что умею. Но мы с тобой разве быдло – деньги грубой силой добывать? Работать головой куда приятней и эффективнее.

– Слушай, откуда ты взялась такая? – спросил Денис с искренним восхищением.

Женя широко улыбнулась:

– Из рая к тебе снизошла.

– Ты ошиблась адресом. Моя жизнь больше похожа на ад.

Потянулся поцеловать, получил по лицу и широко улыбнулся:

– А ты с когтями… райская птичка!

* * *

Прощать – куда эффективнее, чем карать, Валерий Петрович много раз убеждался. Бедная медсестрица Аленушка наверняка успела много раз представить себе СИЗО, суд, этап. И в благодарность за то, что гуляла пока на свободе, выслуживалась изо всех сил.

На случай, если вдруг еще что вспомнит, он оставил ей свой телефон. И сегодня разбудила в восемь утра. Кричит радостно в трубку:

– Валерий Петрович! У меня для вас информация очень важная!

Прокашлялся спросонья:

– Ну, говори.

– Что вы? – перепугалась она. – По телефону нельзя. Вдруг нас слушают?!

– Позвони в мессенджер. Это безопасно.

– Нет, нет! Лучше сама приеду. Можно?

– Тебе на работу разве не надо?

– А я после суток. Свободна.

Что поделаешь: пришлось отвлекаться от изучения увлекательного жизнеописания Богатова и готовить обед – встречать дам пустым чаем не в его правилах.

Аленушка из своего Зареченска явилась к часу дня. Принаряженная, взволнованная. Заливного судака отведала с аппетитом, но так торопилась, что пару раз поперхнулась. И страшно обрадовалась, когда перед десертом Ходасевич наконец предоставил ей слово.

Зарумянилась, глаза круглые.

– Валерий Петрович! Я, оказывается, еще одно должностное преступление совершила. Но не со зла. Только сегодня узнала. Случайно.

Он усмехнулся:

– Кайся.

Алена взглянула благодарно:

– Ох, с вами так легко! Не то что с Федькой моим.

И поведала: в отличие от Москвы и других развитых городов в их больнице результаты анализов по-прежнему заполняют на рукописных бланках. Коллега из лаборатории приносит ворох – а она уже подклеивает к историям болезни.

– Когда Сизову к нам привезли, я как раз на дежурство заступила. В девять. А ее анализы принесли следующим утром. Тут я уже после суток, с ног валюсь. Но в карту подклеить все равно надо. Клинику с биохимией просмотрела – там норм, подшила. Но еще ж должна быть коагулограмма…

– Это что такое, напомни?

– Гемостаз. Свертываемость крови. У всех, кто по «Скорой», берут обязательно. Но на Сизову почему-то не принесли. А я уставшая была, выяснять, где анализ, не стала. И врачи тоже не заметили. Так и ушла карта в архив без коагулограммы. А сегодня я опять в ночь. Обычно-то сплю, если возможность есть, но тут никак. Нервы на взводе. От скуки взялась порядок на посту наводить. И нашла. Листок с анализом, оказывается, под столешницу провалился и там застрял. Вот. Смотрите. Там такое!

Он взял из ее слегка дрожавших рук бумажку с результатом анализа.

Список показателей, значение. Одно из них – АЧТВ – обведено красным маркером. Валерий Петрович прищурился – цифры мелкие, почерк неразборчивый. Но разглядел: у Жени – семьдесят два. А референсные значения – от двадцати четырех до тридцати четырех.

Аленушка смотрела с торжеством.

Валерий Петрович попросил:

– Объясни, пожалуйста, что это значит.

Медсестра отбарабанила:

– АЧТВ, или активированное частичное тромбопластиновое время. Указывает на способность крови свертываться. Чем больше – тем вероятней кровотечение. У нее показатель втрое превышен. А геморрагический инсульт – это оно и есть. Если посмотреть на мозг такого пациента в разрезе – там прямо очень огромный сгусток крови обнаружится.

– И почему показатель превышен?

Медсестра ответила – уже менее уверенно:

– Тут могут быть разные варианты. Но самый очевидный – она антикоагулянты принимала. Причем в серьезных дозах.

– Зачем?

– Не знаю. Но я уже провела расследование: официально ей ничего подобного не назначали.

– И как ты смогла это выяснить?

– Так Женя к поликлинике у нас в Зареченске прикреплена. А у меня там подружка. Мы подняли из архива карту Сизовой, посмотрели: она вообще ничем не болела. Последний раз у терапевта была два года назад. Делала профосмотр.

– Она могла лечиться где угодно.

– Могла, конечно. Но я ж с ее мужем тоже общалась. Максим сказал: Женя врачей терпеть не могла. И ничем не болела.

– Хорошо, – кивнул Ходасевич. – Можно достоверно выяснить, что за препарат она принимала? И в каких количествах?

Аленушка покраснела:

– Теперь никак. Если б доктор коагулограмму сразу увидел, то назначил бы развернутый анализ. А теперь поздно. В ее крови ничего уже не осталось. Но я так полагаю, какой-то сильный антикоагулянт она пила. Феналин. Эликвил. Вардарин[9].

Валерий Петрович нахмурил брови. Сказал с напускной строгостью:

– Да, девушка… Действительно, халатность. Я бы сказал, преступная.

Аленушка отчаянно покраснела:

– Валерий Петрович! Не добивайте! Сама корю себя. Спать вообще не могу.

– Придется искупать вину.

– Как?

– Твоя подруга из поликлиники может еще одну медицинскую карту поднять?

* * *

Десять лет риска, свободы и счастья. Денис прежде презирал дамский мечтательный щебет насчет «второй половинки», но, когда Женька ворвалась в его авто и в его жизнь, был вынужден признать: они действительно созданы друг для друга. Может, оба – посланцы иноземной цивилизации? Слишком уж отличалась их жизнь от бытия прочих землян.

Иногда шиковали в бизнес-классе и пяти звездах. Но куда чаще оказывались в собачьих условиях. Когда выслеживали черных золотодобытчиков, неделю пришлось жить в землянке, при нуле градусов. Чтобы тайно доставить передачу в тюрьму на остров Бастой[10], гребли под ледяным дождем в весельной лодке.

Женя всегда наравне с ним придумывала и соучаствовала. Рисковала. Жалела его и подбадривала. Оттеняла. Вдохновляла. А когда случались изредка женские капризы, Денис не возмущался. Хоть на нормальную жизнь немного похоже.

У большинства преступников и олигархов цель одна: деньги. Много. Женя с Денисом могли – при желании – зарабатывать в десятки, сотни раз больше. Однако оба оказались романтиками, скорее всего, последними. Считали: убить и грубо отобрать легко. Но куда интереснее разработать бескровную, красивую, даже вычурную комбинацию. Да и сумасшедшее богатство никогда не было самоцелью. Копить особо тоже не умели. Вместо того чтобы скупать валюту и золотые слитки, предпочитали прокутить излишки красиво. Ездили в Африку на сафари. Изучали единоборства в Японии. Готовились к «Фактору смерти» в филиппинском тренировочном лагере.

Женя давно перестала строить из себя загадочную. Денис знал: она родом из Киржача. Мама-учительница серьезно хворает, дочка за нее переживала, искала врачей, отправляла в санатории. Отчим – инвалид, без ноги, еще какие-то болячки. Но на него силы не тратила, усмехалась жестко:

– Ничего. Дядя Ваня у нас фельдшер. Пусть о себе сам заботится.

Лет с двадцати семи Женя начала говорить о том, что пора остепениться. Имеется уже жилье, кое-какой капитал. Надо бросать рассеянную жизнь – и становиться, как все.

– И что будем делать? – искренне не понимал Денис.

– Что угодно. Я люблю с цифрами работать. Могу в бухгалтеры пойти. А ты – да хоть в стриптизеры, с твоей-то сумасшедшей фигурой!

Денис понимал: Женя хочет семью, но все же надеялся максимально оттянуть момент превращения в бюргера. Хотя бы лет до сорока. Подумать не мог, что подруга окажется настолько упрямой и выскочит за первого встречного, кто предложит руку с сердцем и согласится завести ребенка.

Только не задалась у его вольной птички оседлая жизнь.

И сейчас Денис сидел у больничной койки, держал ее за руку, шептал:

– Что, дурочка? Думала, сбежала от меня? А вот и нет. Теперь уж точно никуда не денешься.

Аппарат ИВЛ журчал еле слышным ручейком. Ароматерапия (сегодня лаванда и ромашки) и стрекот сверчков с цикадами (лечение звуком) создавали иллюзию дачного, летнего вечера. Впрочем, Женя никогда не любила пастельных красок и тихих звуков. Та, прежняя, девушка предпочла бы рев водопада и рык тигра. Как тогда, в Венесуэле…

Одиннадцать лет назад

Когда есть спонсоры и вертолет – легче. Зато самим путешествовать в тропиках венесуэльского штата Боливар прикольнее. Женька, правда, капризничала – то душ ей горячий подай, то рюкзак тяжелый. Но это неизбежное зло. Девчонки, даже лучшие, полностью отдаться приключению не умеют. Туалет со смывом им важнее, чем ветер свободы. И причуды, конечно, обязательные дамские штучки. Лапша китайская на костре – фу, есть не буду. Но когда в Каракасе заказал столик в дорогущей «La Isabela» – тоже не порадовал. Весь вечер потом точила, что дамы кругом в коктейльных платьях и на каблуках, а ей в джинсах пришлось.

– Да кому нужны их наряды. Курицы в перьях павлиньих! – утешал Денис. – А ты – настоящая!

Женька от его комплиментов веселела, подбоченивалась. Суть у нее правильная – оторва, безбашенная, бесстрашная. Но иногда находило: начинала просить пять звезд, спа, массажистов. На полном серьезе хотела в отпуск в Баден-Баден, вместе со старыми бабками лечебную воду пить. Еле уговорил все-таки полететь в Венесуэлу. На самолюбии сыграл:

– Я проверил: до тебя никто. Первой будешь! Единственной в мире!

И Женька сдалась. Побеждать и торжествовать ей нравилось.

Добрались с двумя пересадками до Венесуэлы. Коротко осмотрели Каракас. На коммерческом рейсе долетели до национального парка Канайма. Попутчиков – богатых и жирных – повели пересаживаться на моторизованное каноэ. Денис подобных туристов презирал. Чем гордиться, когда и подвезут, и вернут на место, сам только ахай и фотки делай. А вот если вокруг твоей палатки ягуар круги нарезает – это да, это адреналин.

Денис еще в школе прочитал про Джеймса Эйнджела[11] и с тех пор горел идеей – покорить водопадище. Шутка ли: под тысячу метров высотой, почти в двадцать раз больше Ниагары!

Женька тоже с восторгом слушала про триста тысяч литров воды в секунду, местных жителей индейцев-пемонов, тепуи[12], ленивцев и муравьедов. Но не скрывала: до вершины предпочла бы добраться, как все туристы. По горной реке, на каноэ с моторчиком.

Однако Денис убедил: вместе с толпой им нельзя. Пока совершали восхождение, он всю свою мужественность включил. Подбадривал, то и дело оба рюкзака на себе волок. Впрочем, и Женька, когда поняла, что путей к отступлению нет, канючить перестала, снова обратилась в своего парня.

И когда дошли до вершины – вниз взглянула без страха. Все готово. Стоят рука к руке. Но в тумане, что создавал Анхель, ее фигурка даже с такого расстояния слегка расплывалась.

– Кто первый? – перекричал Денис шум воды.

– Конечно, я! Иначе ты струсишь!

Их вечная игра. Парашютисты знают: второму прыгать гораздо страшнее.

– Да, это тебе не с Останкинской башни сигать! – Денис приложил все силы, чтобы голос не дрогнул.

Хотел потянуть момент. Побыть на вершине подольше. Вдохнуть красоту и свободу. Поцеловать Женьку – возможно, в последний раз.

Но она считала: чем дольше ждешь, тем страшнее.

Крикнула их обычное:

– Увидимся в раю![13]

И сиганула вниз.

Сумасшедшая. Прекрасная. Самая любимая.

Он ждал. Опасно стоял у края. Все хотел увидеть, как полыхнет багровым купол ее парашюта, но в дымке водопада разглядеть ни черта не смог.

Счастье. Вот оно. Всегда на грани.

Когда прыгаешь с парашютом, много добра с собой не возьмешь. Палатку и кучу вещей пришлось оставить на вершине. Ничего. Может, еще вернутся.

Оттолкнулся. Рухнул в пропасть. Мать честная! Хуже, чем сквозь облако падать – сразу весь мокрый. Поток воды рушится совсем рядом, брызги в лицо. Но свободным падением наслаждаться времени нет – любоваться будем под куполом.

Бросил «медузу». Парашют укладывал жестко – чтоб раскрылся мгновенно – но не сработало. Ткань расправлялась лениво, неохотно – видно, из-за сырости. Всего-то метров пятьдесят до земли оставалось, когда купол наполнился. Как всегда – на пределе.

Взгляд немедленно кинулся искать Женьку. Слава создателю. Жива! На ногах. Машет радостно, в руке телефон – будет его приземление снимать.

Опять встретились не в раю. Или наоборот – как раз там?

Постановочно улыбаться не стал – сразу кинулся целовать.

Женька румяная, счастливая, глаза лихорадочные.

Его тоже переполняли эмоции. Сжал в объятиях худенькое тельце:

– Ну, круто, круто ведь?

– А, ерунда. Я даже не испугалась ни капли.

Прижалась к нему. Ответила на поцелуй. Отчаянный, смелый воробушек.

Сделали селфи. Он отцепил парашют. Спросил:

– Что планируем дальше? В Эмираты? Прыгать с небоскреба?

– Нет, – усмехнулась она. – Теперь точно Баден-Баден.

– Ни-ко-гда!

– Тогда поеду без тебя. Я серьезно.

Отмахнулся:

– Даже слушать не хочу.

– И зря. Я еще в Каракасе решила: это мой последний прыжок. Не крайний – именно последний.

Она не первый раз пыталась завязать. Что поделаешь, природа. Даже самые отчаянные девчонки – когда им к тридцатнику – начинают болтать всякую ерунду про семью и детишек.

Но Денис знал лекарство. Нужно срочно выбраться к цивилизации. Пару дней побыть скучным и респектабельным. Купить Женьке коктейльное платье и каблуки. Сводить ее на массаж и в СПА. Подождать, пока она снова будет готова обратиться в боевую подругу. Откуда было знать, что в этот раз его соратница приняла окончательное решение?

Сначала она отправилась в отпуск. На пресловутые воды. Без него. «Тебе все равно там будет скучно, милый». Когда вернулась в Москву, наплела: затевает в своей квартире ремонт, надо контролировать бездельников-рабочих.

Он в тот момент увлекся кайтингом, ежедневно брал уроки и ничего не заподозрил. А через месяц Женя огорошила: она в положении. И выходит за отца ребенка замуж.

Конечно, Денис психанул. Орал. Умолял послать конкурента к черту. Даже предлагал: усыновить (или удочерить) будущего младенца.

А она грустно ответила:

– Прости. Я много раз предлагала это тебе. Сам не захотел. А сейчас уже поздно.

* * *

Синий «Инфинити» у дальнего подъезда Денис заметил краем глаза – как всегда привык охватывать окружающую обстановку. Поначалу значения не придал: двор у них не бедный, хорошие машины самых разнообразных марок постоянно паркуются.

Сел за руль своего «БМВ». Спросил у навигатора про самый короткий маршрут. Ехал. Думал. Отвечал по пути на звонки. Километрах в пяти от дома заметил: снова синий «Инфинити». Вроде бы тот же самый. На светофоре. За три машины от него.

Стартанул на желтый, проскочил. Поток за ним не шевельнулся. Но уже минут через пять преследователь нагнал. Опять пристроился на классической дистанции в нескольких машинах позади.

Много чего в жизни бывало. Но впервые охотник за ним выбрал столь приметный автомобиль.

Денис подпустил «Инфинити» поближе. Разглядел номер. Пробудил лежащий на пассажирском сиденье планшет, пробил по базе данных, и на сердце отлегло. Водительница оказалась заочно знакомой. Это ж та самая девчонка, что с Митей возится!

Денис пару раз приезжал в Женин поселок. Хотел убедиться, что ее сын в порядке. Тогда и обратил внимание на симпатичную, похожую на Мэри Поппинс, в исполнении Натальи Андрейченко, воспитательницу. Еще удивлялся: как это жлоб-муж не пожалел деньги на такой уровень? Сделал фотографию красотки, прогнал через программу распознавания лиц. Выяснил: никакая не няня, а Татьяна Садовникова. Креативный директор в рекламном агентстве. Еще удивлялся: зачем успешной, симпатичной, богатой волонтерская обуза?

Давно сам искал пути, как к ней подступиться. А бабочка тут как тут, на огонек прилетела.

От преследовательницы своей симпатичной больше не скрывался. Подъехал прямо к клинике. Припарковался. Притворился, будто идет через главный вход. А дальше – просочился через служебный во дворе и поймал красавицу из «Инфинити» в прилегающем переулке.

В первую секунду в ее глазах промелькнул испуг. Но быстро взяла себя в руки и улыбнулась:

– Привет, Дэнис.

* * *

Когда Богатов услышал про отчима – бывшего сотрудника органов – ощутимо напрягся. Но отказываться от встречи не стал. Рандеву состоялось в частной клинике, у постели Жени.

Богатов Ходасевичу понравился. Парню, несомненно, было что скрывать, но обо всем, что касалось своей подруги, вроде бы говорил откровенно. Рассказал, как познакомились. Чем, в общих чертах, занимались. Почему разошлись.

– Когда вы последний раз ее видели? – спросил Валерий Петрович.

Денис улыбнулся:

– Официально – два года назад. Женя согласилась на свой день рождения сходить со мной в ресторан. Но я иногда наведывался в этот ее клуб, «Пегасус». По гостевому абонементу. В тренажерке стены стеклянные, а в три Женька обедать ходила. Педали крутил – и смотрел на нее.

– Откуда вы узнали, что она в больнице?

Он вздохнул:

– Двенадцатого июля очень ее увидеть захотел. Поехал в «Пегасус». Время обеда прошло, а Женя не появилась. Тогда пошел вроде как годовой абонемент покупать, завязал с девочками в бухгалтерии разговор. Узнал и сразу в Зареченск помчался.

– Сколько вы прожили вместе с Женей?

– Почти двенадцать лет.

– Она чем-то болела?

Денис скупо улыбнулся:

– Травмы в нашей э-э… работе случались. Два перелома у нее было, в разные годы. Спину повредила, когда на Филиппинах с малой высоты с парашютом прыгали. Больше вроде ничего.

– А давление?

Он усмехнулся:

– Я постарше, и Женька мне на тридцать пять лет тонометр подарила. Пошутила: мол, взрослый, пора контролировать. Я пару раз измерял, а она отказывалась. Говорила, что молодая и ей еще рано.

– Может быть, нервные срывы? Обмороки? Травмы головы?

– Нет. Ничего подобного.

Следующий вопрос мог взорвать мирное течение разговора. Но Ходасевич его все-таки задал:

– У вас не осталось… каких-то неоконченных дел?

– Что вы имеете в виду? – сразу подобрался Денис.

– Кто-то мог желать Жене зла?

– Вы считаете, ее болезнь не случайна? – Глаза вспыхнули.

– Врачи, конечно, говорят: ранние инсульты в современном мире стали нормой. Но согласитесь. Подобная болезнь у здоровой женщины в тридцать восемь лет выглядит подозрительно.

Денис слабо улыбнулся:

– Старых врагов у нее не осталось, в этом я уверен. А вычислять новых – честно сказать, мне было не до того.

Он взял в руку безжизненную Женину ладошку. Сказал нежно:

– Вот очнется – и спросим.

* * *

Таня всегда считала: гулять с детьми – это труд. За то и нянькам большие деньги платят – чтоб вечно приплясывали, утихомиривали, вытирали сопли. Но у них с Митей часто выходило: просто идут, беседуют обо всем на свете, и кажется, будто рядом не ребенок, а разумный, равный ей собеседник. Садовникова (человек творческий) сама любила подмечать интересные детали и с удивлением обнаружила: пацан-семилетка не хуже ее видит необычное, яркое. То на древесный гриб в форме сердца покажет. То обратит внимание на вселенскую печаль в глазах бродячей собаки.

Сегодня шли по деревне, и Таня показала на романтично увитый диким виноградом балкончик:

– Здесь не хватает дамы в бальном платье.

Митя фыркнул:

– На самом деле тут старенькая-престаренькая бабуля живет. Выращивает всякое-разное. Даже абрикосы пыталась, но они все померзли.

– Странно, что виноград остался. Я думала, он только на юге растет.

А Митя вдруг спросил:

– Город Донской – это юг?

– Не знаю, – честно призналась Садовникова.

Открыла поисковик, быстро нашла ответ:

– Тульская область. В принципе к морю ближе. Но ненамного. От Москвы всего двести километров. А почему ты спросил?

– В Донском такой виноград растет даже на больших домах, – просветил мальчик.

– А ты откуда знаешь?

– Мне мама фотографию присылала. Показать?

Он открыл снимок. Таня присвистнула. Вот в кого у пацана творческий подход – оплетенная красно-зелеными плетями старая двухэтажка, снятая с умелого ракурса, выглядела почти рыцарским замком.

– Просто удивительное фото, – похвалила искренне.

Митя, гордый за маму, расплылся в улыбке. А Танин взгляд вдруг упал на дату съемки. Девятнадцатое июня. Суббота. Спустя пять дней, в ночь на следующую пятницу, у Жени случится инсульт.

Она спросила – максимально нейтрально:

– А зачем мама ездила туда? У вас в Донском родственники?

Мальчик взглянул с укором:

– Если родственники, я бы знал, где этот город. Нет, конечно. Она там в командировке была.

– Командировка в субботу?

Он отозвался с искренним убеждением:

– Мама говорит, у работы нет выходных.

Таня больше не спорила, но про себя решила: глупости. Что за дела у московского бухгалтера в Тульской области? Может, сердечный друг?

– А у тебя другие фотки из Донского есть? – как можно беззаботнее спросила она.

– Да. Еще есть селфи мамы с глиняным дядей.

– Это как?

Просиял, что смог удивить, с удовольствием открыл:

– Вот, смотри.

Еще одна выцветшая, когда-то лимонно-желтая двухэтажка – по виду не учреждение, жилой дом. А перед ней – скульптура в стиле советского примитивизма. Мужчина с обнаженным, потертым торсом. В правой руке то ли диск, то ли мяч. Лицо суровое, напряженное. Женя выглядит куда веселее. Стоит перед памятником, тоже выкинула вперед правую руку, дурашливо улыбается.

Таня увеличила фото. Здоровый румянец, вполне цветущий вид. Невозможно поверить, что спустя несколько дней молодую, красивую женщину сразит болезнь стариков. Какой-то сильный стресс? Но если так – случился он, скорее всего, уже после того, как был сделан снимок.

– Обычно, если командировка, фотографироваться некогда, – словно между делом пробросила Садовникова.

Митя резонно возразил:

– Не все встречи начинаются вовремя. Вот, почитай.

В подписи к фотографии значилось: «Жду, убиваю время, фоткаюсь, чтобы не умереть со скуки».

– И кого она, интересно, ждет?

– Таня, ну, какая разница? – укорил Митя.

Но Садовникова не сдавалась:

– Это ведь суббота, выходной день. И в Донском наверняка есть какие-то места интересные. Могли бы вместе поехать. Она ведь тебя и на работу брала иногда, и даже на массаж.

Мальчик нахмурился:

– Я просился. Но мама сказала: без вариантов. Значит, правда что-то важное, с детьми нельзя.

Интересно, а Максим в курсе?

Таня – к неприкрытой радости своего подопечного – дождалась, пока вечно хмурый отец явится после своих курьерских разъездов, усадила обоих ужинать. И пусть жареная картошка (как тактично выразился Митя) слишком зарумянилась, а в овощном салате то и дело попадались горькие кусочки – Садовникова опять забыла срезать попочки у огурцов, – мужчины не жаловались. Максим, поначалу вялый и раздраженный, подобрел, снисходительно похвалил:

– Тренируйся еще. Скоро хорошей хозяйкой станешь.

– Спасибо, но меня сия ипостась не прельщает, – усмехнулась Татьяна.

Но папашу (успел махнуть две или три стопки) уже понесло:

– Зря. Митьке мамку могла бы заменить.

– У меня есть мама! – в гневе выкрикнул мальчик.

Садовникова со всей силы пнула бестактного папашу под столом, но Максим, кажется, решил наплевать на все договоренности. Торжественно начал:

– Сын! Ты уже взрослый мужчина и должен знать. Не все болезни врачи могут вылечить…

На глазах мальчика блеснули слезы:

– Но мама мне обещала! Она скоро поправится!

– Конечно, поправится! – кинулась к нему Таня.

Обняла за плечи, увела в детскую. И долго, пусть не очень умело, но искренне успокаивала. Рассказывала истории (ими щедро снабжал новый Женин чудо-доктор Викентий Ильич), как пациенты и после десяти лет комы встают.

– Но я хочу, чтобы мама уже этим летом поправилась, – сонным голосом попросил Митя.

– Будем прилагать все силы, – пообещала Садовникова.

Ей самой очень хотелось, чтобы Женя действительно встала на ноги. И осталась с Денисом. Мальчика стал бы воспитывать красавец-авантюрист, а не его родной отец, поспешивший похоронить супругу и плевавший на горе сына.

Когда Митя наконец заснул, Таня сначала собиралась ехать домой немедленно, но передумала. Заварила себе чаю, подошла к телевизору, где Максим угасал над доброй порцией коньяка.

Увидев ее, он вскинул набрякшие веки и сурово выдал:

– Я все равно скажу ему правду. Нельзя всю жизнь мальцу мозг пудрить.

– Но в чем смысл? Зачем его надежды лишать?

– Затем, что перспектив нет. Скоро школа. Как-то устраиваться надо. Пешком он отсюда не дойдет, а я его возить не могу.

– И как вы думаете устраиваться? – вкрадчиво спросила Татьяна.

– С тещей буду говорить. Если не возьмет – тогда в интернат.

«Ох, когда жена твоя очнется – расскажу ей, как ты с сыном поступать собирался!» – мстительно подумала Садовникова. И резко спросила:

– Зачем Женя девятнадцатого июня в Донской ездила?

– Куда? – искренне удивился Максим.

– Город Донской, Тульская область.

– Это кто тебе сказал?

– Митя.

Безутешный супруг насупился:

– Вечно у него фантазии! И ты еще поощряешь!

– И все-таки?

– Девятнадцатого? Это какой день был?

– Суббота.

– Не ездила она никуда. На работе сидела. У них какая-то проверка нагрянула. С чего Митька взял про Донской?

Про фотографии Таня рассказывать не стала. Едко сказала:

– Что-то вы вообще ничего не знаете. А зачем Женя двадцатого четвертого июня отгул брала?

– К родителям моталась. Тещу к врачу возила.

– А из-за чего вы поссорились, когда она домой вернулась?

Максим взглянул в недоумении:

– Как мне еще было реагировать? Разве нормально женщине домой в два часа ночи являться? И на звонки не отвечать? Ясное дело: я психанул.

Таня взглянула на часы:

– Я, например, сегодня тоже раньше двух домой не попаду.

– Ну, ты свободная женщина. И делом занята была. А они с мамочкой своей чаи распивали, пока я тут колотился.

– Митя разве не в десять вечера спать ложится? – сладким тоном спросила Таня.

– Ну все равно ж. Надо дома быть. При ребенке, – отозвался он кислым тоном.

– Понятно.

Таня сухо пожелала спокойной ночи. До чего ее бесил этот мужчина! Даже не удержалась, сев в машину, и дала волю гневу. Вдавила газ, разогналась почти до двухсот. Еле вписалась в поворот, с трудом выровняла «Инфинити», сбросила скорость. Все, Таня, успокойся. Лучше подумай. Зачем все-таки Женя ездила в Донской? И где на самом деле провела последний день своей осмысленной жизни?

* * *

Уже второе утро подряд его будили женщины.

В этот раз блямкнуло сообщение от Зои – той самой бухгалтерши из «Пегасуса», положившей на Ходасевича глаз.

«Вспомнила кое-что про Женю. Можем сегодня встретиться? Я работаю до 18.00».

Он увеличил аватарку, рассмотрел фотографию отправительницы. При личной встрече Зоино лицо показалось ему весьма заурядным, но здесь то ли фотошоп, то ли ракурс удачный. Тонкие черты, аппетитные губы, проникновенный взгляд. Куда свежее и моложе, нежели бывшая супруга Юлия Николаевна. Но одиночество в глазах так и плещет. Какая там у нее информация? Или это просто повод открыть охоту? Ждала-ждала тщетно, пока в итальянский ресторан позовет, и решила сама проявить инициативу?

Впрочем, Ходасевич никогда не обижал дам отказом. Ответил. Предложил встретиться в ближайшем к фитнес-клубу итальянском ресторанчике с неплохим рейтингом, даже рубашку потрудился погладить.

Зоя явилась принаряженной. Снова быстрый взгляд на безымянный палец его правой руки, преданная улыбка, мягкий голос:

– Спасибо, что откликнулись.

– Буду благодарен за любую информацию касательно Жени.

– Ну, я не знаю, – зажеманилась бухгалтерша, – может, вам и не поможет никак.

– Значит, просто пообщаюсь с красивой женщиной. По бокалу вина?

– С удовольствием.

Сидит прямо, лицо старается в три четверти оборачивать – посоветовали, наверно, выгодный ракурс.

– А пиццу себе позволим?

– Нет-нет, мне только салат. Пожалуйста, «Цезарь».

– Я общепитовскому «Цезарю» не доверяю, – улыбнулся Ходасевич. – Как-нибудь приглашу вас на рукотворный. Придете?

– Вы еще и готовите? – возликовала Зоя.

«Такую только пусти – сразу начнет мебель переставлять», – беззлобно подумал Валерий Петрович.

Заказал вино (из дорогих), салат, две пиццы.

– Зачем две? – удивилась Зоя.

– Надеюсь вас соблазнить.

Тон получился многозначительным, и бухгалтерша просияла.

Отхлебнула крошечный глоточек, откусила крошечку от гриссини, вздохнула печально:

– Вот вроде и не дружили мы с Женей, а скучаю по ней. И вы еще душу разбередили. Теперь переживаю: вдруг не просто так с ней беда?

– А есть основания?

– Не знаю, конечно. Но я вспомнила одну ее фразу странную. Вот смотрите. Шестнадцатого июня она говорит, что будет мстить. А двадцать четвертого – у нее вдруг инсульт. Разве не подозрительно?

– Она сказала, что будет мстить? – напрягся Валерий Петрович.

Зоя сразу засуетилась:

– Ну… не прямо так сказала. Но что-то вроде: «Я этого не оставлю».

– Что она не оставит?

– Да грустная история, – закручинилась Зоя. – Была у нас в «Пегасусе» дочь полка. Девчонка совсем. Лидочкой звали.

* * *

Женя

«Пегасус» в качестве места работы она выбрала за то, что директор здесь – женщина, тоже мама. Соглашалась считать утренник в детском саду за уважительную причину, отпускала на больничный по ветрянке.

Говорила:

– Пока налоговая довольна – я ничего против ребенка не имею.

Женю такой подход устраивал. И если пропускала работу из-за детских мероприятий, потом высиживала до упора.

Когда дебет изящно сходился с кредитом, она испытывала законную гордость. Непростая задача в огромном фитнес-клубе, где постоянно то акции скидочные, то платные занятия добавляют, полно помещений в аренду, абонементы на возврат.

Менеджеры и бухгалтерия сидели, по современной моде, в одном большом «аквариуме», но главному, по счастью, полагалось отдельное помещение. От предыдущей хозяйки кабинета остались герань, фиалка, картина с тремя богатырями и потемневший от бесконечных чаепитий заварочный чайник. Женя сначала хотела выбросить архаизмы, но потом решила: пусть останутся, для уюта. Еще и новых красок добавила: завела себе шаль, настенные часы с громким тиканьем. Ручку прицепила на цепь, чтоб не тырили. Девчонки, когда заглядывали, косились насмешливо, но Женя никогда не стремилась мериться с кем-то модностью-крутостью, а сейчас тем более не до соревнований. Митюша, семейное гнездо, работа – вот теперь ее жизнь.

В клубе полно самцов на тестостероне, вечно музыка гремит, кипят любови-страсти, а в кабинетик юркнешь – сразу тихо, спокойно. Поначалу она держалась особняком, от коллективных дней рождений старалась увиливать, но постепенно оттаяла, прижилась. С губастенькими инструкторшами говорить особо не о чем, но среди менеджеров и бухгалтеров попадались нормальные. Тоже мамочки. Пили вместе чай, обсуждали детские развивающие методики, скоростными кулинарными рецептами делились.

Юные инструкторши от «клуш» держались особняком. И только молодая тренер по плаванию, Лидочка, – хотя холостая, и подтянутая, и красотка – проводить время предпочитала с ними.

Сослуживцы просветили: у девочки сложная судьба. Родителей нет, воспитывалась в детдоме – к двенадцати годам научилась курить и воровать. Однажды вместе со старшими отправилась вроде как в бассейн. Прослышали: шкафчики в раздевалке открываются запросто, шпилькой. И всей компанией попались. Директор рвался вызвать милицию, но девчонки горько рыдали, и пожилая тренерша уговорила пожалеть. С единственным условием: все юные воровки будут ходить к ней на секцию. Старшие – едва вырвались из полона – стали над простодушной бабкой ржать. И только впечатлительная Лида – она ведь дала слово! – отправилась на занятия.

Плавать ее прежде никто не учил, и дети веселились, когда здоровая кобылка одна плескалась в лягушатнике. Но девочка оказалась способной. Через неделю уже держалась на воде, а полгода спустя легко обгоняла насмешников – хоть кролем, хоть баттерфляем.

Тренер искушала большим спортом, олимпийскими медалями, и Лидочка честно пыталась соревноваться, тянуться до сборной. Ей удалось сменить детдом на спортивный интернат. Но серьезных побед не получилось – чемпионов с пяти лет растят, а она начала в двенадцать. Однако первый взрослый разряд выполнила. А главное, спиртное, сигареты, воровство остались в прошлом.

Пожилая тренерша продолжала Лидочку опекать. Помогла подготовиться в институт физкультуры, а на первом курсе в фитнес-клуб устроила – чтоб не голодала девочка на стипендию. Прочие юницы тренерами работали больше для удовольствия, чтоб мужиков снимать, а ей действительно выживать приходилось.

Сердобольное старшее поколение девчушку жалело. Женя (хотя до старухи ей далеко) тоже принимала участие в коллективном шефстве над бывшей детдомовкой. Лида чуть ни каждый день забегала в старомодный бухгалтерский кабинетик. Поливала по личной инициативе фиалки с геранями, угощала печеньками домашними, шарф, собственноручно связанный, в подарок принесла. Жене поначалу казалось: скучная скромница безо всяких амбиций. Но как-то разговорились, и Лида обмолвилась: тренерскую работу она ненавидит.

– Та же обслуга. Хуже, чем официант.

Женя заинтересовалась:

– А кем ты быть хочешь?

Лидочка мечтательно улыбнулась:

– Свое ателье мечтаю открыть.

– Швейную мастерскую Веры Павловны? – хихикнула главный бухгалтер.

Юная тренерша взглянула удивленно:

– Это кто такая?

– Книжка про нее есть.

– Типа, учебник по бизнесу? Как называется? Я почитаю. – И хлопает наивно глазами.

Ну, да. Когда ей было (и зачем?) читать Чернышевского? Женя и сама, если честно, просмотрела в школе нудятину по верхам.

– А почему вдруг ателье?

– Огромная свободная ниша! – важно ответила Лидочка. – Молодое поколение шить не умеет. Да и среднее тоже. Вот все ко мне и пойдут.

– Да ладно. В любом торговом центре дом быта есть.

– Там не конкуренты, – усмехнулась девушка. – Брюки подшивают – через раз портят. Молнию вставить – три тысячи, да еще криво. А платье дорогое чтобы незаметно заштопать даже не возьмутся.

– И как ты себе представляешь – это свое ателье?

– Ну… сниму помещение. Скромное, но в проходном месте. Сначала сама буду заказы принимать и за машинкой сидеть. А дальше – может, раскручусь. Персонал найму. Филиалы открою. Потом франшизы раздавать буду.

Вот это Лидочка!

Женя в ее годы порхала, плясала, о легких миллионах грезила. А эта в восемнадцать лет готова сутками за швейной машинкой горб отращивать.

Тренерша взглянула с надеждой:

– Евгения Петровна, вот скажите мне – как главный бухгалтер. Есть у моего ателье перспективы?

Женя ответила честно:

– В Европе есть. А у нас – не очень. В России только крупные сети выживают. С серьезными покровителями.

– Это я понимаю, – серьезно отозвалась Лидочка. – Но считаю, что попробовать все равно надо. ИП зарегистрировать недорого, машинка швейная есть, на пару месяцев аренды я уже накопила.

И глаза таким энтузиазмом горят, что Женя поневоле вовлеклась, начала размышлять:

– Тебе бы хорошо грант на развитие бизнеса получить, вот что. Правительственный.

– Да кто мне его даст!

– Не скажи. Могут. Показательно. Тем более у тебе биография правильная, а перед выборами хорошо отрапортовать: типа, мы благородные, поддерживаем детдомовских.

– А где просить этот грант?

– Я попробую поискать, – пообещала Женя.

Она понимала, как важно в юности встретить правильного наставника. Сама, как и Лида, в подростковом возрасте связалась с криминалом. Потом сбежала к авантюристу, и много раз были варианты: погибнуть, пойти по этапу. Счастье, что смогла вырваться из болота без потерь.

И хотя своих забот хватало, обещание держала. Бродила по сайтам, изучала, как правительство поддерживает предпринимателей. Гранта подходящего не находилось, но способ получить частичную компенсацию за аренду обнаружила, рассказала своей подопечной – та слушала внимательно, горячо благодарила.

Женя готова и дальше была Лидочке помогать – ИП зарегистрировать, бухгалтерию бесплатно вести. Но как-то в феврале ее юная подруга явилась с горящими глазами:

– Я на крутой марафон записалась! Буду учиться характер развивать. И своего добиваться.

– Дело хорошее, – улыбнулась бухгалтер.

У них половина фитнес-клуба в самых невероятных марафонах участвовала. Худели, учили иностранные языки, вставали каждый день в шесть утра, чтобы перед монитором позы из кундалини-йоги принимать. Неудивительно, что юная Лида под общее влияние подпала.

Увлечению новому девушка отдавалась со всем пылом души, какие-то домашние задания выполняла, но чему учат – не рассказывала. Объяснила виновато:

– Там авторская методика. Нельзя информацию разглашать.

– А кто проверит?

– Нет, – перепугалась Лида, – я слово дала!

Понизила голос (будто неведомый куратор из Интернета мог подслушать), торжественным тоном добавила:

– Но скоро… скоро я вообще всего в жизни добьюсь!

Женя хотела посмеяться, но сама она в юных летах тоже имела мечты самые дерзновенные, поэтому прикусила язычок.

А в один из понедельников (марафон к тому времени как раз должен был закончиться) отдел кадров огорошил:

– Лидка уволилась.

Женя опешила:

– И куда ушла?

– А, ну ее. Какой-то суперпроект, – с досадой отозвалась сотрудница. – Так все горит, что даже две недели отрабатывать отказалась.

«И мне ни слова».

Женя хотела обидеться, но любопытство победило. Взяла в кадрах Лидочкин телефон, несколько раз позвонила – безответно.

Ну, не тащиться же к ней домой. Не хочет общаться – и не надо.

Голову, правда, иногда ломала – что за проект такой?

Но даже предположить не могла, в какую беду вляпалась наивная Лида.

* * *

Зоя изящно ковыряла вилкой салат, вылавливала кусочки курицы, а гренки показательно отодвигала.

– Короче, уволилась Лидка в феврале и с радаров вообще исчезла. Женя ей звонила много раз, еще кто-то из наших тоже. Она не отзывалась. Все собирались к ней домой съездить, но как-то недосуг. А тут вдруг рекламу в Интернете увидели: «Дом моды Лидии Павшиной». И наша Лидочка – на фоне «Мерседеса» спортивного. Помещение крутое, на проспекте Мира, коллекцию дебютную собиралась представлять в Экспоцентре. И сама она вся такая от кутюр, на пальцах бриллианты. Девчонки сразу завидовать: богатого папика нашла. А Женя к ней домой поехала. На следующий день приходит грустная, рассказывает: никакого папика нет. Весь проект – в кредит. И коллекция – очень так себе. Сшито аккуратно, но ни изюминки, ни полета.

– Что-то я слышал про эту Павшину, – наморщил лоб Ходасевич. – Но не в контексте моды.

– Да там и не дошло до моды, – поджала губы Зоя. – Еще и показа не было, а на Лиду уже кредиторы стали наезжать. Она ж совсем безрассудно в омут. Даже не подсчитала, сколько ей каждый месяц платить придется. А сумма абсолютно несуразная, триста, что ли, тысяч. Женя сразу сказала: объявлять себя банкротом – единственный выход. Лида – ни в какую. Буду, говорит, показа ждать. Прославлюсь. А под дверью уже коллекторы дежурят. Ну, и не выдержала девчонка. Наглоталась таблеток. Насмерть. Как раз в середине июня это случилось. Женя очень переживала. Тогда и пообещала, что обязательно отомстит.

– Кому?

– Ну, этой, кто девчонку сбил с пути. Марафонщице, где Лида характер укрепляла. Довольно известная особа. Елена Симеонова. Не слышали?

– Нет. И за что ей мстить? Она, что ли, кредиты вашей Лидочке выдавала?

– Кредиты не давала, но голову задурила. Это от нее ведь пошло: не довольствуйтесь малым, беритесь исключительно за смелые проекты, только тогда добьетесь того, о чем раньше даже мечтать не могли. А Лидка – молодая, доверчивая. К жизни не приспособлена, как все детдомовские. Вот и купилась на яркие посулы.

Зоя раскраснелась, разгорячилась. Отхлебнула вина – сразу пару добрых глотков, закусила изрядной толикой пиццы и сказала сердито:

– Вижу, вижу. Не верите. Считаете, глупость. Но марафонщицей Женя точно интересовалась. Я на ее компьютере видела, во вкладках: сам марафон, и отзывы, и биография этой Симеоновой. Та, кстати, очень умело пыль в глаза пускает. Отовсюду трещит: деньги к ней полноводной рекой текут, не знаю, куда девать, квартир с десяток в самых разных уголках мира, яхты, иноходцы в конюшнях.

Она смущенно улыбнулась:

– Я и сама думала на ее марафон пойти… ну, еще до того, конечно, как с Лидой беда случилась.

* * *

Герои стримов, подкастов и инстаграмов мало интересовали Ходасевича, но Елена Симеонова оказалась личностью колоритнейшей. В Москву явилась из глубинки, снимала угол, мыла полы, но всегда была уверена: она станет богатой и знаменитой.

«Какие могут быть шансы у девчонки из бедной семьи, без образования, без покровителей? Но даже когда ночевала на вокзале, представляла: я, в платье от «Шанель» и бриллиантах, на приеме у королевы, и она меня жалует титулом леди с соответствующим участком земли».

Симеонова обожала играть на контрастах. Вываливала в инстаграм фотографии: «Вот я в двадцать лет и сейчас, в сороковник. Где лучше?»

Хмурая девица в прыщах с хилым хвостиком явно проигрывала великолепной даме с безупречной кожей и без единой морщины.

Но как же бедной Золушке удалось подняться?

«Всегда мечтала учиться психологии, и для меня было нормально по двенадцать часов в день пахать, потом бегом в институт на вечернее, ночами писала курсовики».

Название вуза, впрочем, ни в одном из интервью не упоминалось.

В нынешнем кабинете Симеоновой (сорок седьмой этаж бизнес-центра) в избытке висели дипломы с курсов, семинаров и мастер-классов по всему миру, но на академическое образование намекала лишь фотография с ректором известного университета.

«Я привыкла ставить перед собой великие цели. Ну зачем мне поступать в жалкий областной институтик, если лучшие знания психологии дает Yale University? Я представляла себе все эти стрельчатые окна, балконы, цветущие розовыми лепестками деревья перед входом в кампус и видела, как я сама сижу на лужайке перед библиотекой с окнами из тонкого мрамора, а рядом со мной читает книгу Сигурни Уивер[14]. И что вы думаете – Йельский университет сам меня пригласил!»

Ходасевич хмыкнул. Когда Танюшка оканчивала психфак МГУ (блестяще, на все пятерки), он тоже мечтал отправить любимицу в Америку, получать степень магистра. Но оплату в пятьдесят тысяч американских условных единиц за семестр потянуть не смог.

Он не сомневался: Симеонову бы тоже никто не взял в Йель, даже за деньги. Но уже понял: особа она хитрая, городить ложь на пустом месте не станет. Копнул чуть глубже и выяснил: действительно, в Йельском университете побывала. Но обучалась в стенах знаменитого вуза всего-то на летних курсах английского языка – и, разумеется, за собственный счет.

Блогерша, коуч и бизнес-леди безупречно владела искусством облачать заурядные события в блестящую обертку. Под ее воодушевленным рассказом, как сбылась еще одна мечта – получить дворянский титул и собственную землю – стояло тридцать миллионов лайков и сердечек. Красивую историю сдабривали фотографии: Симеонова в чисто английской шляпке… она же на поле для гольфа (на заднем плане изрядный особняк). Но нигде не упоминалось, где конкретно новоиспеченной леди пожалована земля.

«Бесплатный гектар небось получила, – усмехнулся про себя Ходасевич, – да и дворянством у нас немало мошенников торгует».

Елена широко представляла и еще одну свою сбывшуюся мечту – удачное замужество.

«Я всегда хотела выйти замуж за принца. Но не абстрактно мечтала, а отчетливо представляла, как он выглядит. Где мы познакомимся. С какими словами он подойдет. И получилось ровно так, как я сама себе запрограммировала!»

Супруг Елены неплохо выглядел, позировал на фоне дорогой иномарки и владел бизнесом (каким конкретно, не сообщалось). Симеонова с удовольствием хвасталась его подарками – часиками «Ролекс Sky-Dweller» за три с половиной миллиона рублей или эксклюзивной сумочкой «Birkin». Но всегда подчеркивала: «Я и сама могу себе купить хоть яхту, хоть одиннадцатую по счету квартиру. Только когда дарит мужчина – всегда приятнее!»

Симеонова утверждала: каждый может сотворить себе столь же яркую, успешную жизнь. Достаточно поставить высокую цель, отчетливо представить, как она сбылась – и оп-ля, принцы, иномарки, бриллианты сами посыплются к твоим ногам. Ну а она готова помочь: научит правильно визуализировать мечту. И объяснит – нет, не как добиваться, а «программировать свое сознание на успех».

В социальных сетях пышным цветом разросся «Челлендж процветания» под руководством Елены. За не очень скромный вступительный взнос в десять тысяч рублей она включала желающих в сообщество и каждый день осыпала звуковыми и видеопосланиями, давала ежедневные задания, требовала отчетов.

Получать платный доступ в группу Ходасевич не пожелал, но на сайте с независимыми отзывами нашел немало информации. «В понедельник стриглись, удаляли негативную энергию, что скопилась в кончиках волос. Во вторник закапывали в горшок с цветами семь символических монеток. В среду сто восемь раз пропевали мантру исполнения желаний. В четверг у меня платеж по кредиту, весь день ждала денежных поступлений – но нет, черта с два».

Однако добрая половина отзывов оказалась хвалебная. Девушки (мужчин на челлендж не принимали) клялись: деньги просто сыплются на них с неба. Лотерейные билеты выигрывали, двоюродные бабушки оставляли наследство, государство давало выплаты, даже налоговая инспекция возвращала неверно взысканное.

Понятно, конечно, что обязательство строчить хвалебные отзывы – часть челленджа, а самым ретивым писакам Симеонова дарила подарки, но неужели тысячи (да что там, десятки тысяч) столь откровенно заблуждаются и вводят в заблуждение других?

Хотя не зря в народе говорят: нужно только захотеть. Кто-то, может, так искренне надеялся, что Всевышний жалел, отправлял ангела-хранителя исполнить желание. А иным (правда, совсем немногим) Симеонова мечты действительно исполняла сама. Покупала машины и шубки – и, конечно, широко освещала в социальных сетях, а также печатных СМИ собственное благородство.

Но везло не всем. Были и такие, как несчастная Лидочка – кто к богатству самым простым и глупым путем отправился, через кредиты. Благо, манить, искушать, призывать свою жизнь изменить инстаграмщица умела виртуозно.

Ходасевич уж насколько далек от иллюзий социальных сетей, но всего час посидел в ленте Симеоновой, и самому предательская мысль в голову закралась: а ведь он никогда в жизни не ездил на «Майбахе». И на острове Муша-Кей[15] не был.

По-хорошему, запрещать надо подобные челленджи.

Но чисто юридически – что Симеоновой можно вменить? Деньги клиенты ей сами несут. Ни в какой криминал она их не втягивает. Среди ее ежедневных заданий даже полезные есть: выйти во двор, прополоть от сорняков клумбу (символически для себя самого путь к богатству расчистить).

И как Женя собиралась ей мстить? Исходя из того, чем они с Денисом занимались раньше, Ходасевич только один способ видел: шантаж. Причем не жалкими штрафами за неуплату налогов, но чем-то реально серьезным. Какой-то должен быть совсем неприятный факт биографии.

Симеонова на своем светлом пути к успеху работала проституткой? Кого-то предала-ограбила? Но даже в самых гневных отзывах – никакого намека на темное прошлое. И бывшая родная контора (хотя нынче блогерами весьма интересовалась) досье на Симеонову не имела.

Да, поездка Жени в город Донской за несколько дней до инсульта выглядела странной. Но совсем не факт, что она туда ездила из-за Симеоновой. Блогерша-то родом совсем из других мест.

– Давай мы с Данг в Донской сгоняем! – упрашивала падчерица. – На месте разберемся!

– Каким образом?

– По Жениному пути пройдем. Найдем дом с виноградом, эту скульптуру. С жителями местными поговорим. Она кого-то там долго ждала. Вспомнят ее!

– Допустим, вспомнят. Что дальше?

– Ну… выясним! С кем она встречалась. Городок-то маленький. Может, Данг почувствует чего.

Ходасевич еле удержал снисходительную улыбку. Танечка насупилась. Произнесла горячо:

– Я хоть и не экстрасенс, но тоже чувствую: что-то странное в Жениной жизни происходило. Митя мне рассказал: мама любую свободную минуту старалась провести с ним. А тут на всю субботу уезжает. В следующий четверг ее весь день тоже нет. И в пятницу утром – вдруг инсульт. Не верю я, что он на пустом месте случился.

И хотя Ходасевич после консультаций со множеством докторов знал, что апоплексия помолодела, произойти может с каждым, особенно на фоне стресса, все равно что-то раздражало его в последних днях осознанной жизни Евгении.

– Забудь пока про Донской, – медленно произнес Валерий Петрович. – Прежде надо выяснить, где она день накануне инсульта провела.

* * *

Викентий Ильич не уставал повторять: близкий человек рядом важнее, чем все лечение.

– Разговаривайте с ней. Держите за руку, целуйте. Включайте песни любимые.

Денис кивал, но беседовать с недвижимым телом решался только поздним вечером, когда доктора уходили, а дежурные медсестры утыкались в свои телефончики. Травил анекдоты, объяснялся в любви, вспоминал их былые подвиги – но Женя по-прежнему оставалась глуха к мольбам. Хотя выглядела лучше – щечки порозовели, округлились.

– Давай, хватит уже валяться! – разорялся он. – Все рушится без тебя. Ребенок без присмотра. Больница бешеных денег стоит. А выглядишь как! Стричься давно пора, краситься.

Схватил беспомощную ладошку, критически осмотрел:

– Ногти как у кощея.

Сказать по правде, когда оба были в деле, следить за собой у Жени особо не получалось. Но она всегда пыталась. Сидел сейчас, с умилением вспоминал, как специально ездили из тренировочного лагеря в глухую филиппинскую деревню, пытались там купить маникюрный набор. Не нашли, он предложил Жене подправить сломанный ноготь кирпичом или наждачкой, получил от нее в глаз, а потом бесконечно ждал, пока она точила свой коготок то об джинсы, то об ребро монетки.

«Побольше эмоций, – наставлял Викентий Ильич. – Ругайте, восхищайтесь, шевелите ее!»

– Ладно, – проворчал он. – Ногти я тебе подстригу. Но имей в виду: я не спец. Получится криво.

Специальных аксессуаров сроду не держал – обходился швейцарским ножиком с кучей полезных функций. Извлек из кармана, присел на постель, высвободил ножнички. Неудобные они, конечно, и света мало. С большим пальцем получилось нормально, а когда взялся за указательный, не рассчитал. Срезал ноготь под корень и зацепил кожу, брызнула кровь.

– Жека, прости.

Денис достал носовой платок, хотел промокнуть порез – и тут ее руки лихорадочно затряслись.

Отшвырнул ножницы, схватил за плечи, приподнял:

– Женька!!!

Глаза закрыты, лицо по-прежнему мертвое. Но ноги тоже стали подергиваться.

Он вдавил кнопку вызова медсестры и заплакал.

* * *

Когда маленький Митя уверял, что его мама жива, Данг говорила: то не просто детская вера в чудо. Мальчик реально чувствует Женино присутствие на земле. Потому что он ей близкий человек. Сын.

Если брать теорию массажистки за истину, Женины родители в число близких не входили. Они, похоже, не сомневались, что их дочь мертва. Одеты в черное. На почетном месте траурный портрет, рюмка водки, накрытая хлебушком.

Проживали Женины мама и отчим во Владимирской области, в Киржаче, в частном доме. Обоим слегка за семьдесят, по современным меркам ерунда. Но выглядели совсем старичками. Мама полная, одышливая, даже дома опиралась на палочку. Отчим – странный контраст – иссохшая щепка.

Таня с Ходасевичем представились волонтерами.

– Это что еще такое? – удивилась женщина.

Садовникова объяснила:

– Мы помогаем тем, кому сложно. Я узнала, что Митя остался без мамы, и стала его навещать. Играем вместе, гуляем. Ужины иногда готовлю. Папа-то на работе весь день.

– Так Максим говорил, он ему няню пригласил, – растерялась бабушка.

– Ну… это просто соседка. У нее своя семья. Да и с Митей они особо не ладят.

Женины родители переглянулись. Мужчина агрессивно сказал:

– Послушайте! Я понимаю, на что вы намекаете. Но вы видите, в каком мы состоянии?! Ни одна опека нам Митю не отдаст!

Супруга подхватила:

– Я бы очень хотела внучонка к себе взять! Но нам самим, увы, нянька нужна. Ко мне, вон, через день «Скорая» ездит. И Ваня, – быстрый взгляд вниз, на ноги мужа, – совсем расклеился.

Таня тоже посмотрела: правая конечность, без носка, обутая в шлепанец, вся в мокнущих язвах. А левой ноги вовсе нет – штанина подвернута.

М-да. Максим так уверенно говорил, что Митя может у бабушки с дедушкой в школу пойти…

Иван метнул на жену суровый взгляд, цыкнул:

– Не жалься мне тут!

Та сразу сникла, втянула голову в плечи.

Мужчина внушительно изрек:

– Мне Митька пусть не родная кровь, но я его люблю. Только смотрю на вещи реально. Школа у нас – пять остановок. Первоклашку возить надо, хотя бы попервоначалу. Кто будет? Мы из дома не выходим почти.

Валерий Петрович мягко сказал:

– Мы не укорять вас приехали. Наоборот: могли бы помочь. Врачей найти, лекарства.

– А платить за это кому, вам? – насторожился Иван.

– Мы волонтеры, – с укоризной напомнила Таня, – денег не берем. И обещать ничего не можем. Только попробовать.

– Та, волонтеры сейчас тоже: детишкам иногда добрые дела делают, а старики никому не нужны, – отмахнулся мужчина. – Сколько в собесе просим: Верке моей в санаторий путевку, на грязи. Артрит замучил. Нет, не дают. И у меня с ногами вон, – он вздохнул, – полная дрянь. Медицина местная от меня отступилась, а направления в Москву не допросишься. Молодым, говорят, квот не хватает.

– А что ж вы поближе к дочке не перебрались? – вырвалось у Садовниковой.

Вера всхлипнула:

– Так у Женечки и без нас хлопот полон рот был. Куда бы мы еще на нее свалились!

– Да и не нужны мы ей. Шлак, отработанный материал, – горько добавил отчим.

– Ваня, зачем ты так говоришь! – укорила жена.

Но тот не унимался:

– От силы раз в два месяца приезжала. На денек. Отпуска – всегда на курортах. А если приступ у матери – денег вышлет, вот и вся помощь.

– А как же в июне? Она ведь специально отгул брала, чтобы вас в больницу свозить? – напомнил Ходасевич.

Супруги переглянулись.

– Какой еще отгул? – удивленно спросил Иван. – Когда?

– Двадцать четвертого июня. Приезжала к вам на целый день. Домой только под утро вернулась.

– Это кто вам сказал?

– Максим.

– Брехло он последнее, – припечатал Иван и горько добавил: – Женя никогда не умела нормальных мужчин выбирать.

– Она, правда, у нас в тот день была, – в растерянности подхватила Вера, – приехала просто так. Даже не предупредила, свалилась как снег на голову. Будто, – всхлипнула, – попрощаться с нами хотела. А я, – губы сложились в горькую складку, – и не почувствовала ничего.

– Во сколько она приехала? – как бы между делом спросил Ходасевич.

Вера приготовилась отвечать, но супруг рявкнул:

– Стоп. Зачем это знать волонтерам?

Ходасевич сориентировался мгновенно:

– Потому что Максим утверждает, что до инсульта ее вы довели.

– Как-как? – взъярился Иван.

– Косвенно, разумеется, – невозмутимо отвечал Валерий Петрович. – Мол, Женя переживала за маму, моталась по врачам, нервничала. У нее у самой давление и поднялось. А он, оказывается, врет. Так и отметим.

– Зачем вам это отмечать? – насупился Иван.

– Вы, что ли, его хотите родительских прав лишать? – ахнула Вера.

– Мы не имеем права никого ничего лишать, – отозвался Ходасевич. – Но помочь Митину жизнь устроить – да, хотим.

– Я его на море возила, – подхватила Таня.

– На какое еще море? – опешила Вера.

– На Черное. В Краснодарский край.

– А мы и не знали ничего, – совсем растерялась бабушка.

Хозяйственный Иван спросил:

– Кто за это платил?

– Я хорошо зарабатываю, – пожала плечами Татьяна.

– И зачем вам это надо? – прищурился он.

– Мне интересно с Митей. Хотелось его порадовать. Отец вечно занят, этой его няне-соседке вообще наплевать. Даже Митину собаку на улицу выгнала.

– Арчи? – всплеснула руками Вера. – Но как можно? Это ведь Женечкин любимчик, он совсем домашний! – Она обернулась с умоляющим видом к мужу: – Давай хотя бы его к себе возьмем!

– Митька не отдаст, – парировал Иван.

– Вернули мы уже Арчи в дом, – улыбнулась Татьяна. – А Митя теперь ему сам лапы моет и ковры пылесосит.

– Так во сколько Женя к вам приехала двадцать четвертого июня? – повторил Валерий Петрович.

Иван опять нахмурился, но его жена с готовностью отозвалась:

– Да поздно совсем. Часов в десять вечера, да, Ваня? Программа «Время» точно уже закончилась. Мы заперлись, свет потушили, и тут она вдруг стучит!

– Даже не предупредила?

– Нет. Говорю ж: как снег на голову.

– А зачем?

– Сказала, в наших краях была по делам. Ну, а раз во Владимирской области все равно, решила навестить.

– Не говорила, что за дела такие?

– Аудит? – Вера вопросительно взглянула на мужа.

– Какой-то филиал вроде проверяла. В Александрове, – пожал плечами тот.

– Как выглядела?

– Уставшая. Бледная. Я забеспокоилась, спросила: плохо себя чувствуешь? Нет, говорит, просто замоталась. Вот теперь корю себя. Надо было хоть давление ей померить. Но кто же знал? Женечка никогда на здоровье не жаловалась, к врачам не ходила.

– Долго у вас пробыла?

– Слушайте, – снова вклинился Иван, – а документы есть у вас? Какие-то вы странные волонтеры!

Татьяна с готовностью выудила паспорт:

– Вот.

Под обложкой, очень кстати, завалялись посадочные талоны на рейс из Адлера. Продемонстрировала:

– Тут и Митина фамилия. Мы с ним из Сочи возвращались. Так сколько у вас Женя пробыла?

– Ну… я на часы не смотрела. Посидели, чайку попили. Где-то до половины двенадцатого, наверно. Потом она в свою комнату поднялась. Сказала, хочет отдохнуть полчасика перед дорогой.

– Вы к ней заходили?

– Нет. Думала, может задремлет. Но она совсем недолго там пробыла. Уже минут через десять спустилась, говорит: «Все равно расслабиться не могу. Лучше поеду. За Митю переживаю, и на работу завтра». Выпила на дорожку чайку. Обняла меня… ну, и все. Больше ее я не видела. – Вера безутешно расплакалась, схватилась за сердце.

– Довели, – сурово констатировал Иван.

Он ловко подхватил костыли, живо явился с лекарством. Неожиданно ласково сказал жене:

– Пей, милая.

И обернулся к гостям:

– Как с Женей беда случилась, совсем плохая стала. Я и на похороны ее не пустил. Не пережила бы.

* * *

Дорога из Киржача неблизкая. Таня сидела за рулем, Ходасевич склонился над планшетом. Интернет еле тянул, но проверить получилось. Как Валерий Петрович и предполагал, никакого филиала в Александрове у Жениного спортклуба не имелось. Как не было его и в Донском.

Куда же ты ездила, девочка?

– Может, Максима тряхнуть? – в азарте предложила Танюшка.

– Не надо пока никого трясти. – Валерий Петрович посидел с закрытыми глазами, подумал и спросил: – Ты к Мите когда собираешься?

– Да когда нужно! Хоть сейчас! – с горячностью отозвалась падчерица.

– Работу вообще, что ли, бросила?

Она отмахнулась:

– Я ценный специалист, мне простят.

– Тогда съезди завтра. И попробуй выяснить: где сейчас Женин телефон?

* * *

Часа не прошло – Викентий Ильич уже примчался в больницу и до утра от Жениной постели не отходил.

Впрочем, восторженный настрой Дениса охолонил:

– То, что вы наблюдали, может быть, конечно, началом выхода из комы. Но радикального улучшения я пока не вижу. Реакция на боль и спонтанные подергивания – это еще очень, очень мало. Хотя я надеюсь, что стимуляция таламуса ультразвуком приведет к положительным результатам.

Женя снова лежала недвижима, руки безвольные, свежий порез на пальце заклеен пластырем.

– Но сколько… сколько мне еще ждать? – тускло спросил Денис.

– Может быть, годы, – безжалостно сказал врач.

Он горько усмехнулся:

– Боюсь, у меня не хватит на это средств.

И вдруг увидел: Женькины губы дернулись, сложились в улыбку.

Голос пропал – только и мог, словно сам коматозник, судорожно тыкать пальцем в сторону постели.

Викентий Ильич метнулся к больной, удовлетворенно кивнул:

– Улыбается. Тоже хороший признак.

Взялся за ее пульс, похвалил:

– И наполнение лучше стало. Надейтесь, Денис. Ждите. И обязательно продолжайте с ней разговаривать.

* * *

Поездка в Киржач Владимирской области Ходасевича изрядно утомила, и отправляться теперь еще в город Донской Тульской губернии он решительно не хотел. Посылать туда доморощенных сыщиц – Танюшку и Данг – тем более неразумно. Но разобраться, что там делала Женя, пора.

Хорошо, когда десятки (а то и сотни) друзей, когда-то соратников и учеников разбросаны по всему миру.

Оцифровать свои контакты, как призывала падчерица, Валерий Петрович так и не собрался, поэтому сейчас нацепил на нос очки и открыл пухлую записную книжку. Страницы истерты – он частенько ее пролистывал, «освежал контакты», поздравлял с днем рождения или звонил просто потолковать. Кто там у нас из близлежащих регионов?

Толик, с кем вместе служили на Кубе, обосновался в Туле. А Костя, когда-то юнец, а нынче матерый майор, помнится, упоминал, что у него родители в Новомосковске. Хворают, но в столицу не едут. Приходится ему к ним мотаться – все выходные и отгулы.

Дергать служивого человека не хотелось – поэтому первым делом побеспокоил пенсионера, Толика из Тулы. Тот на обычный звонок не откликнулся, а в мессенджере радостно сообщил: дети подарили поездку в Турцию, наслаждается морем и солнцем. Валерий Петрович порадовался за приятеля, пожелал хорошего отдыха.

Набрал Костю – и тут повезло. Бывший ученик тоже пребывал в отпуске, но проводил его у родителей, в Новомосковске. Всего-то в десяти километрах от Донского.

Ходасевич изложил свою просьбу.

Костя задумался:

– Полтора месяца назад, говорите, приезжала? И адрес неизвестен?

– Тем интересней задача, – подначил бывшего ученика Валерий Петрович.

– Если б в Донском еще видеокамеры были…

– …в них все равно не хранилась бы информация шестинедельной давности. Жилой сектор куда эффективнее. Приезжала москвичка. На своей машине. Долго кого-то ждала. Бдительные старушки не могли обойти вниманием.

– Ладно, Валерий Петрович. Попробую, – пообещал бывший ученик.

* * *

Прошлое не оставляло Алевтину Гордеевну. Вроде бы давно на отдыхе заслуженном, и клятву себе дала, что со старым покончено, но мысли ведь из головы не выкинешь. Вот и сейчас – сидела, жарким деньком, у городского пруда, коптилась под непривычно горячим солнцем, потягивала дрянное белое винишко из пластикового стаканчика – и поражалась людям. Через пару шезлонгов от нее – усталая деваха, уже битый час пытается грудничка укачать, на лице злоба и скука, у ног еще двое трутся, мелюзга мелюзгой. Мужика рядом не видно. И деньжат явно нет – дети кругом чипсы трескают, а эти, всем семейством, одну буханку на клочки раздирают. Хлебом кормиться на пляже, это ж вообще тоска! А малыш – прекрасный, кудряшки белые, носик точеный. Славянин и здоровенький, сразу видно. Самый ходовой товар.

Алевтина Гордеевна больше тридцати лет проработала в родильном доме и даже сейчас, когда ее деятельность заклеймили и права заниматься медициной лишили, считала: все она делала правильно. Только лицемеры говорят, что дети – божий промысел. Но на деле кому-то они даром не нужны, хотя Всевышний исправно посылает, а другие – воцерковленные, положительные во всех смыслах – головой о каменную стену биться готовы, чтобы родить, а не дают им.

И почему нельзя заниматься перераспределением, если от того всем хорошо?

Первый раз Алевтина Георгиевна поспособствовала, еще когда медсестрой работала в женской консультации. Была у нее подружка – на все готова ради наследника, только не получалось. А на прием как раз девчонка пришла. Студентка. Не местная. Срок двадцать шесть недель. Восемнадцать через месяц должно исполниться. Все умоляла, чтоб на аборт отправили, а когда узнала, что поздно, рыдала: только родителям не сообщайте!

А доктора, при ком Алевтина Георгиевна работала, очень вовремя к главному врачу вызвали. Остались они со студенточкой наедине, и медсестра предложила: на учет не вставать, ребеночка родить дома, сразу отдать в хорошую семью. Да еще и заработать на этом. Девчонка снова зарыдала – теперь от радости. И провернули – без всякого опыта – шикарную комбинацию. Для девицы квартирку сняли в пригороде, кормили, приглядывали. Подружка Алевтинина начала накладной животик носить, всем объявлять, что беременна, и срок уже приличный, а раньше молчала, потому что выкидыша боялась. Домашние роды прошли без сучка, без задоринки. Малыша у студентки сразу забрали, дали ей прийти в себя, малой денежкой вознаградили – и отправили восвояси. А подруга Алевтины ребенка зарегистрировала на себя. Давно уже взрослый – красавец, высокий, положительный! Мамку с папкой (считает, что родные) балует, путевки в санатории дарит.

Ну, и дальше, по мере сил, Алевтина Георгиевна продолжила творить богоугодные, как считала, дела. Иногда за деньги (хлопоты же, риск), а когда видела, что очень нужно людям – могла и бесплатно помочь.

Поступила в медицинский, окончила. Пошла работать в родильный дом. Со временем до главного врача доросла. И тут уже к делу подошла с размахом. Со всей страны к ней съезжались бесплодные дамочки с накладными животиками – оформляла их как беременных на последних сроках. А «кукушек» в крупном областном центре всегда хватало. Да и земля слухами полнится – стали из других регионов являться, просить-умолять: чтобы грех на душу не брать, в мусоропровод не выбрасывать, и новорожденное дитя – в хорошую, любящую семью.

Иногда случались накладки. Юная мать (родившая без документов) вдруг вцеплялась в младенца, отказываясь с ним расстаться. Или приемные родители (Бог таким судия) обнаруживали у ребенка наследственные пороки и приходили сдавать обратно. Но Алевтина Гордеевна всегда заранее предчувствовала возможный скандал, старалась, чтоб шито-крыто. Специальный родительский резерв формировала – таких, кто готов любого ребеночка взять, не обязательно идеально славянской внешности и абсолютно здорового. Щедро прикармливала коллег. Водила дружбу с городским начальством.

Но все равно настал день, когда налаженный и всем удобный бизнес рухнул. В стране ж с настоящими преступниками бороться боятся – куда проще хорошее дело порушить.

Алевтину Георгиевну обвинили по нескольким уголовным статьям (мошенничество, подделка документов, торговля людьми). Впаяли шесть лет. Медициной запретили заниматься пожизненно.

Передачи слали чаще всех те, кто стал благодаря ей счастливыми родителями.

Отсидела четыре с половиной. В родной город, конечно, не вернулась. Ткнула пальцем в первое попавшееся место на карте – оказался Донской. Купила на невеликие сбережения квартирку. Теперь смотрела телевизор. От скуки и ненужности стала выпивать. В последнем слове на суде (как велел адвокат) она говорила, что глубоко раскаивается. Хотя считала: все правильно делала. И те, кто ее преступницей называл, – обычные лицемеры.

Во время следствия Алевтине Георгиевне сулили золотые горы, если будет сотрудничать. Но она изворачивалась как могла – лишь бы не выдать тех, кто на нее положился. И девчонок, детей продавших, покрывала, и родителей приемных. Получила в итоге лишний год к сроку. Но за то, чтобы жить с чистой совестью, – цена не великая.

Ее и журналисты пытались раскрутить, и с телевидения редакторы – за жареные факты хорошие деньги сулили, но даже мысли не приходило ради небольшой выгоды чью-ту жизнь разрушить.

Зона тем более научила: молчать – всегда надежнее. Но в партизанку не играла (допросчиков такое еще больше злит). Куда проще прикинуться бабкой в маразме. Сильно пьющей и недалекой.

И когда к ней мужик подвалил (глаза цепкие, полицейский или чекист), стал выспрашивать про девушку, что из Москвы приезжала, Алевтина Георгиевна стояла насмерть. Не знаю, не видела, не помню. Не было у нее никаких гостей. И не разговаривала ни с кем. А что там соседям показалось – ей неведомо.

* * *

Таня опасалась: Митя насторожится. Или испугается. Но когда спросила, где мамин телефон, мальчик хитро улыбнулся:

– А как ты думаешь?

– Наверно, у папы.

– Был у него, но я похитил.

– Зачем?

– Как зачем? Папа его выключил и бросил в ящик. Но это ведь неправильно! Когда мама поправится, ей захочется сразу всем позвонить! Нельзя, чтобы телефон был разряженный. А у меня как раз розетка есть секретная, под кроватью.

– Ты молодец, – с искренним восхищением похвалила Таня. – Очень предусмотрительный. Но телефон нельзя все время на зарядке держать.

Он округлил глаза:

– Почему?

– Электрический прибор. Перегреется. Или вообще взорвется.

– Я его щупал. Он даже не теплый.

– Все равно может случиться системный сбой, – с умным видом сказала Татьяна. – Информация сотрется.

– Пойдем, вместе проверим?

Зашли в спальню, Митя шустро юркнул под кровать, предъявил ей аппарат:

– По-моему, с ним все в порядке. И заряд сто процентов.

– Когда стирается память, сразу не поймешь. Включи, посмотрим.

У нее самой телефон открывался по отпечатку пальца. А что у Жени? Распознавание лица? Пароль, пин-код?

Митя пробудил мобильник, гордо сказал:

– Видишь, работает. И шифр я знаю. Это год моего рождения.

Ввел четыре цифры, продемонстрировал:

– Все норм! Память тоже на месте.

– Значит, повезло. Но на зарядке не держи его больше.

– Хорошо, Таня, – послушно кивнул мальчик.

Он выключил аппарат и засунул его в ящик комода, под груду разномастных носков.

Садовникова подошла поглядеть, хихикнула:

– Ничего себе бардак!

Митя серьезно ответил:

– Потому что наша стиральная машина берет плату за стирку.

– Это как?

– Один носок всегда исчезает. А иногда даже два.

– Ты клеветник. – Таня ловко выудила из вороха два одинаковых, свернула вместе. – Вот еще пара!

– Ой, правда. – Он вздохнул: – Очень скучно носки сортировать. А папа говорит, что теперь больше некому.

– Могу тебе помочь.

Таня вывалила всю кучу на пол, но прибежал Арчи, похитил один, унес. Погнались, отобрали, пес мигом схватил второй. Митя хохотал, Таня тоже. И почему у них в офисе считается, будто дети – зло? С грудничками, наверно, морока. А когда уже подрощенный да неглупый – очень даже мило.

Кое-как разобрали ящик. Потом погуляли, пообедали покупной пиццей (воспитательницей Таня побыть не прочь, но кухарская работа радости не доставляла). Митя начал зевать.

– Сказку и вздремнуть? – предложила Садовникова.

Но тут зазвонил телефон. Номер незнакомый. Таня хотела проигнорировать, но мальчик с укоризной сказал:

– А вдруг что-то важное?

– Как скажешь, шеф.

И весело отозвалась:

– Але.

– Татьяна? – Мужской голос, приятный, обволакивающий, смутно знакомый. – Это Денис. У вас есть для меня пара минут?

– Э… да.

Женин возлюбленный. Она опасливо покосилась на Митю.

– Хотел вас о помощи попросить. Женя по-прежнему в коме. Но есть и хорошие новости. Стали проявляться минимальные рефлексы, даже глаза открывала один раз. Викентий Ильич считает: ей сейчас очень нужны положительные эмоции. Вот я и подумал… может быть, привезти к ней сына?

– Одну минуту.

Садовникова улыбнулась мальчику:

– Извини. Это по работе. Сейчас приду.

Она убежала в дальнюю комнату, закрыла за собой дверь, сказала вполголоса:

– Денис, вы с ума сошли? Он же отцу проболтается! Представляете, что начнется тогда?

Голос заледенел:

– Это оправданный риск. Вы понимаете, что Женя может в себя прийти, если голос Мити услышит? Как можно не использовать такой шанс?! Семь лет, практически взрослый человек. И Женин сын. Мы сможем его убедить, чтобы держал язык за зубами.

– Ну… не знаю.

Татьяна уже сама запуталась, кто хороший парень, а кто преступник. Максим, поспешивший убить и похоронить жену, – конечно, сволочь. Но Денис тоже хорош – похитил человека, организовал подмену тела. А они все (включая щепетильного Валерочку) авантюриста покрывали.

– Таня, поймите! Мне самому не хочется ребенка втягивать. Но для Жени это безумно важно сейчас. И Мите мы травмы не нанесем – он ведь считает, что мама жива.

– Мне надо посоветоваться.

– Даже не пытайтесь. Ваш отчим будет против. Но это я – не он! – Женькина половинка. Я пытаюсь ее спасти и вижу, что другого выхода нет. Таня, – голос дрогнул, – вы ведь тоже по духу авантюристка, я сразу понял. Пожалуйста! Войдите в мое положение! Помогите!

Странно слышать отчаяние – в голосе сильного, уверенного в себе, богатого мужчины.

Он искренне верил: Митино присутствие пробудит Женю. И спорить с ним было сложно. Пусть мальчик может проболтаться. Но в сравнении даже с крошечным шансом вернуть его маму к сознательной жизни все возможные скандалы – ерунда.

И Таня решительно сказала:

– Хорошо, Денис. Мы приедем через пару часов. Нормально?

– Прямо сегодня? – возликовал мужчина. – Конечно! Давайте!

Таня сообщила сногсшибательную новость Мите. Тот сначала кинулся ей на шею, потом сказал просительным тоном:

– А мы можем взять с собой Арчи?

– Собак вроде не пускают в больницы.

– В обычные нет. Но я смотрел передачу про хоспис, где совсем-совсем больные лежат, и для них можно все. И еду самую вредную, в любое время, и с любыми животными.

– Ну… подожди. Я спрошу.

Набрала Дениса, и тот заверил: лечащий врач использует все возможные средства. И он, конечно, сможет его убедить, что канистерапия[16] давно признана официальной медициной.

В итоге и пса взяли, и свои рисунки Митя захватил – надеялся, что мама уже сегодня сможет их рассмотреть. А Таня, пока мальчик в восторге прыгал-собирался, незаметно вынула из-под аккуратно разложенных носков в комоде Женин телефон. Спряталась вместе с ним в туалете, открыла список входящих-исходящих. Сделала несколько скриншотов и переслала Валерочке.

* * *

Прежде всего Ходасевича интересовал четверг, двадцать четвертое июня. День, что предшествовал инсульту у Жени. У всех были разные сведения, как она его провела. На работе считали: брала отгул, чтобы побыть с сыном. Муж думал: возила маму к врачу. Родителям вообще наплела, что явилась в командировку в филиал (которого не существовало).

Где же ты на самом деле проводила время?

Он увеличил на экране монитора скриншоты ее исходящих.

Самый ранний (и единственный за первую половину дня звонок) сделан в 8.10 утра. На «красивый» мобильный номер, состоящий только из девяток, троек и нулей.

Хотя телефон походил на рекламный, в Интернете Ходасевич его не нашел. Пришлось воспользоваться базой абонентов сотовой сети. Хозяйкой номера значилась Карагач Марина Петровна, москвичка, двадцати лет от роду. Отчего-то сразу подумалось: «Должно быть, красотка». И фамилия-имя смутно знакомыми показались.

Он встал из-за компьютера, походил по квартире. Выпил, для стимуляции мозговой деятельности, полстакана воды с лимоном и настойкой эхинацеи. И вспомнил! Когда собирал досье на ведущую марафона, просматривал светскую хронику. Видел в том числе репортаж с какого-то фуршета-приема. Две дамы, молоденькая и постарше, зубасто улыбаются в объектив. А под карточкой подпись: «Известная блогер Елена Симеонова и ее секретарь Марина Карагач».

* * *

Денис встречал их у проходной. Красивый, взволнованный, волосы эффектно треплются на ветру.

С Митей поздоровался за руку, Арчи потрепал за ухом:

– Веди себя прилично, пес. Я за тебя поручился.

Платная клиника – что за контраст с печальной больницей Зареченска! – походила на космический корабль из фантастических фильмов. Стального цвета стены с подсветкой, двери повиновались магнитным карточкам, лифт говорил человеческим голосом.

Митя постоянно пытался сорваться на бег и, похоже, был уверен: уже сегодня он вернется домой вместе с мамой.

Таня занервничала. Мальчик, конечно, поклялся, что папе не скажет ни слова, но она уже немного разбиралась в детях и понимала: когда ребенок под впечатлением, ему хочется поделиться им со всем миром.

«А вдруг правда чудо случится?» – попыталась успокоить себя Садовникова.

И с удовольствием представила испуганную рожу Максима – когда мертвая жена появится у него на пороге.

Но едва вошли в палату, Таня сразу поняла: до возвращения домой пока далеко. И с Женей живой сходства сейчас даже меньше, чем в больнице Зареченска. Лицо отекло, нос, наоборот, странно острый. Под глазами черные тени, губы ввалились.

Митя бегом бросился к постели, но в метре от нее замер. Прошептал:

– Это не мама!

Зато Арчи признал хозяйку сразу. Встал на задние лапы, передними дотянулся до кровати. Начал яростно вылизывать Жене руку.

На пороге появился представительный мужчина в ослепительном халате и при дорогом галстуке, взглянул удивленно.

Денис представил:

– Викентий Ильич, это Женин сын. Митя. И Таня Садовникова. Его волонтер.

– Но ведь считается, что… – Доктор осекся, замолчал. На Татьяну взглянул с укоризной.

Голубоглазый красавец уверенно сказал:

– Я позвал их сюда на свой страх и риск.

Доктор усмехнулся:

– В любом случае, отступать уже поздно.

Ободряюще кивнул Мите, велел:

– Подойди ближе. Не бойся. Твоя мама сейчас не похожа на себя, но это точно она. А что не узнал ее, так это нормально. Любой человек будет выглядеть странно, если беспробудно проспит шесть недель.

Таня поспешила на помощь:

– Точно, Митя! Помнишь, ты однажды в час дня проснулся, и я еще смеялась, что у тебя лицо стало как пончик?

На глазах мальчика явились слезы. Он пробормотал:

– Все равно это не мама!

– А ты возьми ее за руку, – вкрадчиво предложил Викентий Ильич, – и скажи что-то ласковое.

Митя с опаской приблизился. Дотронулся до недвижимой кисти, отдернул пальцы:

– Холодная!

– Держи крепче. Передай ей свое тепло, – властно велел Викентий Ильич. Укорил: – Твой пес и то понимает. Пытается ее согреть.

– Но она совсем ледяная!

– Мама в коме. У таких больных температура всегда понижена. Но ее сердце бьется. И сейчас она тебя слышит. Какая у твоей мамы любимая песня?

– К-как уп-поительны… – пробормотал Митя.

– …в России вечера! – подхватила Татьяна.

– Любовь, шампанское, закаты, переулки, – присоединились к ним Денис с Викентием Ильичом.

Маленький хор нестройно допел первый куплет. Дальше запутались в словах и Денис, на мотив из «Белого орла», закончил:

– Вставай скорее, и поедем мы на море!

А Митя жалобным голоском подхватил:

– Мамочка! Мне плохо без тебя! Просыпайся, пожалуйста!

Арчи ободрительно и негромко гавкнул. Доктор прогрохотал:

– Смотри! Смотри ей в лицо!

Женины веки затрепетали. Губы зашевелились. Пальцы рук свело судорогой. Казалось, она изо всех сил пытается сбросить путы.

– Мамочка! Это я! Я пришел к тебе! – надрывался Митя.

По опухлой, опутанной проводами щеке покатилась слезинка.

– Мамочка! Пожалуйста, не плачь! – взмолился ребенок.

Женя закашлялась.

– Прекрасно! Просто прекрасно! – сиял врач.

А потом долго и терпеливо объяснял Мите, что выход из комы – дело долгое и непростое. Но заверил: настанет день, когда мама обязательно проснется. Потому мальчик уезжал из больницы окрыленный.

* * *

Разговор с Мариной Карагач, как гласила история телефонных звонков, занял у Жени меньше минуты. О чем они говорили? Возможно, секретарь подтверждала встречу для своей патронессы? Или – что скорее – ее телефоном сама Симеонова пользуется? Звезды не любят регистрировать номера на собственные фамилии.

Ходасевич решил проверить. Нашел в Интернете выступление Симеоновой. Несколько минут слушал, как стать счастливым и богатым. Запоминал тембр, интонации и манеру общения.

Извлек из своих запасов аппарат, зарегистрированный на «ноунейма». Включил на компьютере программу изменения голоса. Набрал, дождался ответа и обиженно произнес:

– Ну, почему ты мне не звонишь? Весь день жду!

– А вы кто? – оживился женский голос в трубке.

– Кать, ты?

– Какая я тебе, на хрен, Катя!

Швырнула трубку. Да, то была она. Властительница юных душ и королева Интернета Елена Симеонова.

* * *

Домой возвращались около девяти вечера, и Таня очень надеялась, что Максим еще где-то шляется. Он в последнее время всегда – когда знал, что Митя с Таней – прибывал не раньше одиннадцати. И, судя по расслабленной, умиротворенной физиономии, проводил время отнюдь не на работе.

Но сегодня сработал закон подлости. Окна в доме светились, и Максим их, похоже, караулил. Встретил на улице, у калитки. Поздороваться не соизволил – сразу хмуро спросил:

– Где вы были?

Таня всю обратную дорогу натаскивала Митю: они ходили в парк развлечений. Катались на аттракционах, стреляли в тире и ели бургеры.

Мальчик сначала не хотел врать, но Садовниковой удалось его убедить: папа может обидеться, что они навещали маму без него.

И сейчас Митя уверенно произнес:

– Мы были на каруселях.

– Да неужели? – Отец скептически поднял бровь.

Таня занервничала. Что-то узнал, заподозрил? Или просто власть свою показать решил?

Максим приблизился к Мите, грубо сжал сыну предплечье:

– Где – конкретно – вы катались на каруселях?

Из машины выпрыгнул Арчи. Подбежал к Максиму – здороваться, но тот с досадой отпихнул собаку ногой.

Митя с опаской взглянул на отца и ответил – в соответствии с легендой:

– В «Мираже».

– Прямо в нашем «Мираже»? Который на пути в Москву?

– Ну да.

– А что вы тогда на Тверской делали?

У Тани все оборвалось. По Тверской улице они действительно ехали – клиника располагалась в одном из примыкающих к ней переулков. Ей еще показалось в районе метро «Маяковская» – что-то не так, неладно. Но огляделась, ничего подозрительного не увидела и отогнала тревожные мысли.

Митя бросил на нее жалобный взгляд, и она кинулась в бой:

– Какая Тверская? Что за чушь вы несете?

Максим сузил глаза:

– Давай без спектаклей. Я на светофоре встречном стоял. И номер твой, и вас обоих в машине разглядел прекрасно. Куда ты его возила?! Во что моего сына втягиваешь?

Ну вот что за такой закон подлости? В Москве, наверно, миллионов десять машин. Как в подобном молохе можно случайно встретиться?

– Максим, тебе померещилось, – упорствовала Татьяна.

– Окей, – усмехнулся тот. – Давай, вали. Чтоб духа твоего здесь больше не было. – И зловеще взглянул на сына: – А с тобой, Дмитрий, мы сейчас поговорим. Откровенно.

Мальчик посмотрел на Таню умоляюще, и та отчетливо поняла: не выдержит отцовского напора. Расколется. Но что она может сделать?

Взгляд упал на пса – тот носился вдоль забора, помечал родные кусты.

– Арчи! – позвала Садовникова. – Ко мне!

Пес подбежал, выполнил один из своих феноменальных прыжков, дотянулся до ее руки, умудрился в полете лизнуть.

Максиму его поведение не понравилось.

– А ну, пшел домой! – рявкнул он.

– Арчи! Сидеть, – спокойно приказала Садовникова.

Валера однажды сказал: одомашненные волки (даже самые ми-ми-мишные) выбирают тех, у кого сильнее характер.

Джек-рассел взглянул на Максима. Перевел умный взгляд на Таню. Секунду поколебался – и сел у ее ног.

– А ну пошел в дом! – возвысил голос Митин отец.

– Арчи. Лежать, – тихо, но уверенно произнесла Садовникова.

И снова пес сначала растерялся – но исполнил ее команду. Улегся рядом с Татьяной.

– Ну, сейчас я тебе, – замахнулся Максим.

Арчи прижал уши и угрожающе зарычал.

Мальчик с любопытством наблюдал за поединком.

– Митька, – голос отца сорвался, – загони его в дом!

– Митя, – беззаботно сказала Таня, – а поехали, в кино съездим?

Максим побагровел:

– Я тебе сказал, кажется! Убирайся отсюда! Пошла вон!

Пес зарычал еще громче.

А Садовникова распахнула заднюю дверь машины:

– Арчи, залезай. Митя, и ты тоже!

Мальчик стоял в растерянности. Но джек-рассел юркнул в салон без колебаний, и маленький хозяин последовал за ним.

Таня прыгнула за руль, крикнула:

– Быстрей! Закрывай дверь!

И, прежде чем Максим успел помешать, сорвалась с места.

Промчалась по деревне на приличной скорости и дальше ход не сбавляла – боялась, что отец бросится в погоню.

Но никто их не преследовал.

Митя неуверенно спросил:

– Тань! А куда мы едем?

– Не знаю, – честно сказала она.

Митин телефон зазвонил.

– Папа, – испуганно доложил мальчик.

– Дай мне.

Она нажала на прием:

– Да, Максим?

Ожидала потока ярости, но Митин отец спокойно сказал:

– Что ты творишь? Вроде разумная баба. Я ж сейчас в полицию позвоню. Тебя на первом посту возьмут. Сколько там дают за похищение ребенка? Лет пять, как минимум.

– Не понимаю, о чем ты говоришь. Я сижу с Митей, пока ты на работе. Ты отпускал нас вдвоем на море. А сейчас мы собрались в кино.

– Все, хватит. У тебя есть час, чтобы вернуть моего сына.

– Мы в Москву. На вечерний сеанс. А потом поедем ко мне. До завтра. Мы же договаривались. Забыл, что ли?

Мальчик в отчаянии взглянул на Таню. Она ответила ему твердым взглядом. И (как прежде Арчи) тот повиновался сильному характеру. Громко крикнул:

– Да, папа! Ты ведь сам нас отпустил!

– Так что звони в полицию, Максим, – промурлыкала Татьяна, – над тобой там только посмеются.

– Чего ты добиваешься? – Голос мужчины звучал растерянно.

– Ничего. Я уже месяц опекаю твоего сына и давно ему обещала показать, как я живу. И домашнюю пиццу мы хотели сделать. У меня отличная духовка.

– Бабья дурь, что ли, взыграла? Материнский инстинкт проснулся?

– Максим, пожалуйста! Не порти нам праздник. Завтра я их тебе привезу. Обоих. И Митю, и Арчи.

Таня нажала на отбой, вернула телефон Мите. Тот выглядел растерянным.

– Тань, я тебя, конечно, очень люблю, – пробормотал он. – Но зачем мы на самом деле уехали? И почему нельзя было папе правду сказать?

Да сколько, в конце концов, можно ребенка обманывать? Да и все равно нет пути назад – после того, что она сегодня наворотила.

И Садовникова тихо произнесла:

– Хорошо, Митя, я сейчас скажу тебе правду. Но она будет неприятной. И даже страшной.

* * *

К девяти вечера Ходасевич изрядно устал от звезды социальных сетей гражданки Симеоновой. Слишком часто в ее постах и выступлениях встречалось местоимение «я». Очень навязчиво (и, похоже, продуманно) мадам выпячивала свою успешность, состоятельность, самодостаточность.

Никакого явного компромата на блогершу он не нашел, хотя нападки отдельных граждан имелись – мошенница, шарлатанка, разводит на деньги. На сайте независимых отзывов против Елены и ее метода активно выступали практикующие психологи. Доказывали, что все схемы работы над собой, которые она выдавала за авторские и чудотворные, на самом деле элементарны и давно известны. «Симеонова просто умеет г***но в красивую обложку заворачивать», – брызгали слюной ее менее удачливые коллеги. Печальная история с Лидочкой (или другие подобные) нигде в связи с фамилией Симеоновой не упоминалась.

Официальную биографию интернет-дивы, похоже, специально подгоняли под все каноны пресловутой «американской мечты». Бедная семья, забитая мама, пьющий злодей-отец. Лена уже в семнадцать лет сбегает из дома, едет в Москву, снимает угол, берется за любую работу. Сталкивается с мошенниками, героически избегает соблазнов срубить легких денег на перевозке наркотиков или проституции. Свой авторский метод – «отчетливо представь, как мечта сбывается, и добро вселенной к тебе придет» – Симеонова, как гласила легенда, придумала, когда в должности проводницы мыла туалет в плацкартном вагоне. «Я всегда ответственно относилась к любому делу – даже к такому, где особых стараний не требовали. Никто и никогда не стал бы проверять, насколько тщательно я вымою пол между стеной и мусорным бачком, но я пролезла в узкую щель и обнаружила там кошелек. В нем оказалась пачка долларов. Толстая. И хотя даже одна из этих купюр очень сильно улучшила бы мое тогдашнее положение, я немедленно отнесла находку начальнику поезда, он сделал объявление по громкой связи, хозяин кошелька нашелся. Оказался крутым бизнесменом и в качестве благодарности предложил исполнить любое мое желание. Мне очень хотелось красивые туфельки или золотые сережки, но я попросила оплатить курсы для поступления на факультет психологии».

Что крутой бизнесмен с пачкой долларов делал в плацкартном вагоне и на каких конкретно курсах училась Елена, в красивой сказке не уточнялось. Но все же, по недомолвкам, по обрывкам, Ходасевич смог составить подобие ее настоящей биографии. В Москву явилась в начале нулевых. Через десять лет «труда, невзгод и лишений» достигла статуса дипломированного психолога. Консультировала по вопросам личностного роста, проводила тренинги, вела авторский курс «Как мотивировать себя на успех». В 2015-м у нее появляется муж («Я долго визуализировала его образ, и Тигран полностью ему соответствует»). С 2016-го Симеонова начинает раскручивать свой марафон, рожать Тиграну детей и покупать квартиры – минимум по одной в год. В настоящий момент у нее больше сорока миллионов подписчиков в социальных сетях, четверо малышей и десять жилых помещений в разных уголках мира.

«Наверняка дама при секретарях. И охранник личный может иметься. Как и на чем Женя собиралась ее зацепить?» – задумался Ходасевич.

Что вообще можно сделать – одной, без поддержки, без связей? Вряд ли она решилась бы силой отбирать деньги или оттяпывать путем мошеннической схемы собственность. Шантаж – вот, скорее всего, ее метод. Самый безопасный и девчачий.

«Надо в Женином телефоне покопаться. Вдруг осталась заметка, хотя бы какой намек, в каком направлении двигаться?»

Ходасевич взглянул на часы. Половина одиннадцатого, Таня, наверно, уложила Митю спать и сейчас возвращается домой. Но только потянулся к трубке позвонить падчерице – та, легка на помине, объявилась сама. Голос взбудораженный и виноватый:

– Валерочка, ты только не сердись. Мы с Митей в твоем дворе.

* * *

Наворотила Татьяна дел. Мало того что Митю отвезла в больницу – еще и призналась пацану, что его мама официально считается мертвой. А похоронил ее – папа.

Так что Митя Ходасевичу сразу же объявил:

– Папу я ненавижу, домой вообще никогда не поеду и, пока мама не очнется, жить буду у тети Тани.

Мальчик старался казаться взрослым, но голос то и дело срывался, плечи вздрагивали. Собака (вот уж точно лишний персонаж в его холостяцкой квартире) обидчиком считала Валерия Петровича и неприветливо скалилась.

Но хотя и не ждал он гостей, а оставить голодными не мог.

С разносолами возиться некогда – для Тани с Митей нажарил сосисок по-французски, Арчи угостил вареной курицей. Немедленно после ужина ехать к тете Тане домой, как требовал Митя, не позволил. Велел сегодня ночевать у него. Дал мальчику старинную (еще Танюшке читал) детскую энциклопедию и плюшевого кенгуренка – когда-то купил в Австралии на память об одной опасной командировке. Митя так и уснул на диване – в обнимку с книгой и игрушкой. Арчи устроился у него в ногах, он то и дело вскидывал морду, поглядывал на Ходасевича подозрительно, несколько раз порывался лаять, но Татьяна показывала псу кулак – и тот снова водружал голову на лапы.

Падчерица, едва ли не впервые в жизни, пребывала в легкой панике. Нервно расхаживала по квартире, переживала:

– Время идет, а мы не делаем ничего! Хотя могли бы успеть до моря домчать. Там машину спрятать, частное жилье безо всяких документов снять и прятаться спокойно!

Ходасевич падчерицу не успокаивал. Пусть поточит себя – полезно. Кто просил огород городить?

– Ну, что ты молчишь, Валерочка! Максим же нам только сутки дал. А потом в полицию пойдет!

– Вот и будет тебе урок, – буркнул Ходасевич.

– Ты считаешь, я не права? – ощетинилась падчерица.

– Никогда нельзя втягивать детей во взрослые игры.

– Но ведь Митя ее сын! Мог триггером стать! Чтобы Женя в себя пришла!

– Это врач тебе идею подкинул?

Таня смутилась:

– Нет. Денис.

– А посоветоваться? Со мной, с Викентием Ильичом?

– Вы бы не разрешили. Вы оба слишком седые и мудрые. А нам можно. Juventus ventus![17] – щегольнула латынью. Улыбнулась обворожительно. Обняла. Попросила ласково: – Ну, спаси уж меня! Первый раз, что ли!

Не мог он на нее долго злиться.

Да и против несимпатичного Жениного мужа кое-что имелось. Приберегал информацию до развязки, полного понимания ситуации. Но раз развела Татьяна самодеятельность, тузом из рукава придется пожертвовать.

– Все, хватит перед глазами маячить, – попросил Ходасевич. – Час ночи. Бери в комоде белье. Стели себе на кухне.

– Но если Максим…

– Забудь про него. И будь ласка, записную книжку мою подай.

Неприлично звонить после полуночи, но его бывший сослуживец нынче занимал должность руководителя службы безопасности крупной корпорации и к звонкам во внеурочное время привык.

* * *

Чудеса в его стариковской холостяцкой квартирке! На софе – мальчонка раскинулся. На кухонном диванчике шириной в пятьдесят сантиметров почивает (и очень даже сладко) падчерица, избалованная пятизвездочными отелями.

Сам Ходасевич, хотя методиками расслабления в любых условиях и в любом душевном состоянии владел в совершенстве, полноценным ночным сном решил пожертвовать. Пенсионерствует он давно, сил (и жирка лишнего) успел накопить изрядно. А согласно новейшим исследованиям докторов активная умственная работа тоже способствует похудению.

Выпил крепкого чаю, отгородился от Мити ширмой, чтобы свет мальчику не мешал, и взялся за Женин телефон, который вручила ему Татьяна.

Довольно странно, конечно, что аппарат практически без защиты. Или Сизова – с ее бэкграундом очень возможно! – держит «чистый» для сына с мужем, а секретный – для себя лично?

Набор папок оказался стандартным. Галерея, три мессенджера, несколько приложений, два мобильных банка (оба, разумеется, запаролены). Личная переписка скудная – муж, две подруги и четыре чата детских кружков и секций. С Максимом никаких губок или сердечек, все очень коротко, по делу и без теплоты. «Митю сможешь забрать? Форс-мажор на работе». – «Окей. Еда есть дома?» – «Только пельмени из морозилки. Сорри». – «Ничего. Я привык».

С подругами (или кто они ей?) общение довольно вялое. Гифки к праздникам, просят друг у друга 5 к. до зарплаты, в кафе на кофеек планируют выбраться, но никак не договорятся о дате.

Зато с Митей – хотя парню всего-то семь – общение постоянное, теплое, почти взрослое. Добрые слова, разумное сюсюканье, много фоток, смайлики – собаки и котики.

Ходасевич отмотал чат на девятнадцатое июня – день, когда Женя была в Донском. Вот они, две фотографии, про которые Танюшка рассказывала. Увитый диким виноградом старенький дом. Веселое селфи на фоне обшарпанной советской скульптуры. Максимально увеличил, вооружился лупой. Улыбается Женя, но в глазах тревога.

Бывший ученик позвонил еще до приезда Татьяны. Отчитался: в Донской он съездил. Жилой сектор отработал, и девушку на фотографии несколько человек опознали. Двое видели, как она бродила возле городской администрации, сидела в сквере напротив. А наиболее бдительная жительница утверждала: москвичка приезжала к Алевтине Георгиевне.

Алевтина Георгиевна – местная достопримечательность. Хотя общаться ни с кем не стремилась и о себе не рассказывала, пытливые умы выяснили: когда-то та заведовала родильным домом в крупном областном центре. И, пользуясь своей высокой должностью, организовала преступное сообщество. Осуждена за торговлю детьми. Отсидела.

Но зачем Женя с ней виделась, бывший ученик сказать не мог:

– Бабка – кремень. Ничего не знает, ничего не ведает. Никто к ней не приезжал. А если приезжал, о чем говорили, не помнит.

И добавил уверенно:

– Уж если я расколоть не смог, девушке твоей она точно ничего не сказала.

Но Валерию Петровичу почему-то представлялось: Женя бы так просто не отступилась. И что конкретно она пыталась узнать, тоже предполагал. Но хотелось бы получить своим догадкам хоть какое-то подтверждение.

«Интересно, – задумался Ходасевич, – а органайзер Женя вела?»

Нашел в ее телефоне календарь, открыл. На отдельных днях пометки. В основном встречи – «окулист Мите», «Данг – массаж».

Поездка в Донской никак обозначена не была. Но запись за этот день имелась. «Клеверный платочек!!!»

Ходасевич хмыкнул. Что бы это могло означать?

Ладно, надо передохнуть немного. Времени уже четыре утра, солнце рвется в квартиру сквозь неплотные шторы. Будь помоложе – и ложиться бы не стал, через час все равно вставать. Но возраст давал о себе знать.

Бдительный Арчи грозно зарычал, когда Ходасевич проследовал мимо Митиного дивана в ванную комнату. Внимательно следил, как полковник раздевается, ложится. И лишь когда тот угнездился в постели, снова поместил голову на лапы.

* * *

Сроду бы Максим не доверил сына абы кому. Как только Татьяна явилась в его дом впервые, потребовал предъявить паспорт, записал номер машины и сразу навел справки. Выяснил: москвичка. Не судима. С изрядным количеством собственности. Не замужем. Типичная, короче, волонтерша. Заняться нечем, вот и забивает свободное время благотворительностью.

Митя к своей новой няньке тянулся, и Максим даже подумывал: не оформить ли богатую красотку на роль своей очередной супруги? Но споткнулся пару раз об ее ледяной взгляд и матримониальные планы отставил.

Он считал, что видит Таню до донышка – одинокая, бездетная, уставшая от пустых вечеров. Целое поколение сейчас таких: успешных в профессии, но нигде, кроме как в своих офисах, не нужных. Иные мужа безнадежно и отчаянно ищут или по койкам просто так скачут, а эта – в добрые дела решила удариться. Лично ему бесплатная нянька для Мити оказалась очень кстати – а то Люська, соседка, замучила: вечно совала нос куда не следует и клянчила деньги.

Но сейчас, когда безропотная доселе домработница позволила себе невиданный взбрык, он реально испугался. Не то даже страшно, что Митьку увезла. Но в момент скандала от благотворительницы исходила невиданная сила. И уверенность в своей безнаказанности. Максим заволновался: кто она такая на самом деле?

Сочетание «Татьяна Садовникова» вводил в поисковик без особой надежды – если преступница, вряд ли под своим именем действует. Но сеть неожиданно отозвалась изрядным количеством ссылок. Начал читать – и еще больше встревожился. Ничего себе штучка! В похищении бриллиантов участвовала, миллионершам биографии писала, с арабскими шейхами путалась[18]. Причем всегда из воды сухой выходила, хотя любой другой даже за меньшие подвиги припаяли бы лет несколько на пошив перчаток в колонии. Но эта воротит невесть что, а в паузах между авантюрами спокойненько работает на приличной должности, да еще «Молодежным вестям» интервью о своих похождениях дает.

«Видно, изрядный покровитель у дамочки», – сразу понял Максим.

И пока что решил: с боевыми действиями против Садовниковой погодить. Митьку она любит, вреда ему причинить не должна. А начнешь против нее воевать – самому прилететь может.

Зачем только ей понадобился малец? Хочет, что ли, опеку над ним получить? Но зачем для этого похищать, когда можно было просто сесть, поговорить, обсудить?

А уже на следующее утро к ему дому с визгом шин подлетели два автомобиля. Неслабая такая связка: первым шел представительский «Мерседес», на хвосте висел черный квадратненький джип. Из второго авто шустро выгрузились трое крепких бритоголовых. Цепко оглядели сонную деревенскую улочку, выстроились клином. И только после этого дверь «Мерседеса» распахнулась. Оттуда явился щегольской толстяк в легком летнем пальто и шелковом шейном платке. За ним, довольно угодливо, следовал некто тощий, худой и, судя по тому, как топорщилась куртка, с пистолетом под мышкой.

Максим (не чуравшийся детективной классики) нервно подумал: «Прямо Ниро Вульф с Арчи Гудвином».

Явление высоких гостей в деревне имело резонанс – все соседские бабуси высыпали на улицу. Максим постарался растворить калитку с видом, будто к нему «Мерседесы» каждый день жалуют. Хмуро спросил:

– Чем могу?

Худощавый в куртке ответом не удостоил. Без пиетета подвинул, потопал в дом. Благоухающий французским парфюмом толстяк довольно зловеще анонсировал:

– Серьезная беседа предстоит.

И едва расселились (обувь снять даже не подумали) – сразу взялись прессовать.

– Бубнова Василиса Егоровна – ваш лечащий врач? – вкрадчиво спросил пузатый.

– Ну да, – растерялся Максим, – участковая.

– Василиса Егоровна утверждает, что вы состояли у нее на контроле по поводу мерцательной аритмии и она назначала вам вардарин[19].

– Было такое. И что?

– Вы действительно принимали это лекарство?

– Ну, да. Пил. Где-то полгода. Потом бросил. А что?

– Но таблетки дома остались?

– Понятия не имею. Я в аптечку давно не лазил. Чего вы прицепились-то к этому?

– Вардарин присутствовал у вашей супруги в крови, когда она в больницу поступила.

Он сделал драматическую паузу, уставился прямо в глаза.

Максим не выдержал первым. Пробормотал:

– Но не говорили мне ни про какой вардарин! Я спрашивал про анализы. Сказали, у нее все нормально.

– С клиникой и биохимией да, – кивнул толстяк. – А коагулограмма затерялась. Нашли только сейчас. У пациентки очень высокая концентрация вардарина в крови. Как минимум трехкратное превышение стандартной дозы.

– Ну а я здесь при чем?

– Да при том, что по своей воле Женя бы пить его не стала. Показаний к приему у нее не было. А вот противопоказания как раз имелись. Из-за своей спины больной она принимала диклофенак. С ним вардарин не сочетается, и Женя прекрасно об этом знала.

Он психанул:

– Что вы мне шьете?

– Только то, что даже малая доза этого лекарства способна спровоцировать инсульт. А в сочетании с диклофенаком риск возрастает еще больше. И этот рецептурный препарат у вас дома имелся.

– Вы меня в убийстве обвиняете?

– Мы серьезно рассматриваем эту вероятность, – оскалился псевдо-Гудвин.

– И в чем, вы считаете, моя выгода? – нахмурился Максим.

– Дом, машина, деньги на счетах и свобода. Не великий, но для вас, несомненно, существенный капитал, – иронически молвил толстяк.

– Полный бред и никаких доказательств.

– Вы, верно, надеялись, что инсульт ее сразу убьет, – изобразил сочувствие жирный. – Но не вышло, Женя хотя и была в тяжелом состоянии, за жизнь цеплялась. А вы продолжали ее убивать. Вся больница осуждала, когда вы то к лечащему, то к главному ходили. Требовали, чтобы ее отключили от системы жизнеобеспечения. Хотя обычно родственники, наоборот, по всем инстанциям умоляют, чтобы их родные максимально долго прожили.

– Да смысл-то какой растением жить!

– Когда кома, трудно предугадать, что дальше. Но обычно об отключении аппаратов начинают говорить, самое раннее, через шесть недель. А вы и того не выждали.

Взгляды гостей жгли, буравили. Очень Максиму под ними было неуютно. Но сдаваться он не собирался. Спросил с вызовом:

– Кто вы вообще такие? Удостоверения покажите. Ордер.

– Будет тебе и ордер, – пообещал худощавый.

– Или чистосердечное лучше напишем? – любезно предложил толстый.

– Не в чем мне признаваться. Что вардарин я ей давал, не докажете. А насчет того, чтобы аппараты отключить – моя жизненная позиция. И Женькина воля. Она всегда говорила, что инвалидом, обузой жить – хуже некуда.

Гости переглянулись. Худощавый убежденно сказал:

– Полиция его расколет на раз.

Толстый задумчиво кивнул:

– Да… Татьяна права была.

– Она здесь при чем? – взвизгнул Максим.

Толстяк улыбнулся:

– Тебя скоро возьмут, парень. Хочешь, чтобы это на глазах сына случилось?

– Я ни в чем не виноват!

– Сейчас мода новая появилась: вардарином собак травить. Поэтому без рецепта его продавать перестали. А у тебя это лекарство дома имеется. И оно же причиной Жениной смерти стало. Неужели не видишь связь?

– Это просто совпадение! Случайность!

Худощавый хрюкнул:

– Вот в полиции и будешь объясняться.

Но Максим смотрел не на него – решение, ясно дело, Ниро Вульф будет принимать.

– Вы не полиция. И закрывать меня вам смысла никакого нет. Что надо – на самом деле?

– Вот это деловой разговор, – одобрил недоделанный Гудвин.

А Вульф благостным тоном молвил:

– Таня считает, что Митя твой совсем заскучал в деревне. Она хочет с ним еще раз на море съездить. Так что можем пойти с тобой на сделку. Обоюдовыгодную. Ты бумагу подписываешь, что не против поездки. Пара недель. В России. Ну, а мы – в знак благодарности за твою любезность – пока что промолчим про вардарин. Женю все равно не вернешь. А полицейские – пусть своим умом доходят.

– Слушайте, не надо мне петь про море! В чем ваша конечная цель? Хотите у меня ребенка отобрать?

– Зачем Тане твой ребенок? Так, блажь. Наиграется – и чем-нибудь другим увлечется, – пожал плечами толстяк.

– А тебе разве плохо, пока она занята сыном? – подхватил худой. – Заботится о нем исправно, кормит, балует, развлекает. Платить ни за что не надо, в доме пару недель будет тихо. – Подмигнул: – Вардарин спокойно выкинешь. В поликлинику сходишь, медицинскую карту попробуешь выкрасть.

– Не надо меня провоцировать. Я вас не боюсь.

– И не надо, – улыбнулся толстяк. – Сам решай. Вот бумага: согласие на поездку. Подписывай – и мы уйдем. Не подпишешь – тоже. Но тогда о твоих подвигах все узнают.

– Не подпишу, пока не скажете, куда ваша Татьяна с Митькой вчера ездили, – хмуро спросил Максим. – На самом деле.

– Таня работает в рекламе, – отозвался щеголь в платке. – Вчера у них в агентстве был кастинг для ролика собачьего корма. Участвовали хозяева со своими питомцами. Ваш сын тоже захотел попробовать.

– Господи! Зачем скрывать-то было? Да еще удирать?

– Митя стеснялся. И расстроился, что их с Арчи не взяли. А Таня – она просто не любит, когда на нее давят.

– А я тут… чего только не передумал! Ладно, – вздохнул Максим. – Давайте бумагу. Пусть играется Таня. – И с ехидством спросил: – Она вам, что ли, родственница?

– Почти, – усмехнулся толстяк.

Он взял подписанный документ, поместил в кожаную папку. Его ассистент потрепал Максима по плечу:

– Отдыхай. – И хохотнул. – Сил набирайся впрок – а то мало ли, как жизнь повернется.

Они вышли. Холуи из джипа бросились им навстречу. Распахивали калитку, помогали сесть в «Мерседес». Максим примерно знал цены на дорогие автомобили и оценил пару черных лакированных авто миллионов в сорок. Бугаи (все, похоже, при пушках) тоже стоят недешево.

Да, покровитель у Татьяны оказался действительно серьезный.

* * *

Когда Ходасевич рано утром уходил из дома, Таня с Митей крепко спали.

Валерий Петрович оставил строгую записку: ребенка кормить чем в холодильнике найдется, из квартиры ни ногой, к часу дня приготовить обед.

Как обернется ситуация с Максимом, не знал, поэтому, пока ехал в такси до места встречи с бывшим сослуживцем, сделал пару звонков и нашел для Татьяны убежище – пустующую дачу в ближайшем Подмосковье, на реке Клязьме.

Но пока ситуация складывалась благоприятно, и немедленно отправлять падчерицу в пригород Валерий Петрович не стал. Героически вытерпел Танин обед – слипшиеся макароны по-флотски – и предложил всем вместе съездить к Жене в больницу.

– Отлично! – завопил Митя. – Мы с тетей Таней как раз стих выучили для мамы!

Арчи, без особых возражений, остался стеречь квартиру. Митя серьезно сказал, что весь день сегодня думал и твердо решил: маму он больше бояться не будет, хотя на самом деле ему страшно.

Денис встретил у проходной, провел в палату. Митя взглянул на недвижимое тело с опаской. Но смело приблизился к Жениной постели, объявил:

– Мамочка! Специально для тебя!

И завел:

Я помню спальню и лампадку,

Игрушки, теплую кроватку

И милый, кроткий голос твой:

«Ангел-хранитель над тобой!»[20]

Валерий Петрович умилился – всегда знал, что у его Танюшки хороший вкус. Авантюрист Денис тоже поглядывал на его падчерицу с удовольствием.

А вот Женя никак не реагировала. Веки не трепещут, руки безвольные.

И Викентий Ильич сегодня хмурый.

Когда Митя закончил стих, доктор перехватил Танин взгляд и шепнул:

– Пойдемте в коридор.

Она послушно вышла. Врач присоединился через пару минут, вздохнул:

– У Жени сегодня тяжелый день, к сожалению. Реакций нет. И давление еще больше упало.

Он отвел ее к окну, виновато попросил:

– Надо как-то мальчика подготовить.

Таня перепугалась, и врач поспешно продолжил:

– Нет-нет. Она пока не умирает. Но, боюсь, вы не отдаете себе отчет о масштабности тех изменений, что уже произошли. После столь длительной комы на фоне геморрагического инсульта Женя никогда не станет прежней. Я, конечно, очень надеюсь, что она будет ментально сохранной. Но двигательные, речевые поражения останутся даже при самом благоприятном раскладе.

Он задумчиво стер с оконного стекла невидимую пылинку:

– Если бы она попала ко мне сразу! На первые, вторые сутки! А сейчас время упущено.

Самоуверенности, что сочилась из него прежде, существенно поубавилось, и Садовникова печально подумала: «Вот что я за дурочка! Митю сдернула, он теперь маму ждет, отца – ненавидит. А если Женя так и не проснется?»

* * *

Ни Интернет, ни Танюшка, ни Митя понятия не имели, что могло означать выражение «клеверный платочек».

Тогда Валерий Петрович задал этот вопрос Денису.

Тот вздрогнул:

– Откуда вы знаете?

– В Женином телефоне нашел.

– В каком контексте?

– Только эти два слова. В календаре за девятнадцатое июня сего года. Они что-то значат?

– Что Женя делала в этот день?

– Ездила в город Донской.

За реакцией авантюриста Ходасевич следил внимательно, но лицо того даже не дрогнуло. Лишь спросил с удивлением:

– В Донской? Кажется, Тульская область? А зачем?

– Встречалась с пожилой пьющей дамой. Бывшая заведующая роддомом, отсидела несколько лет за торговлю детьми. Зовут Алевтина Георгиевна. Слышали про такую?

Богатов покачал головой:

– Нет.

– Уверены?

– Абсолютно.

– Давайте пройдемся, – предложил Валерий Петрович.

Оставили Таню с Митей в палате, вышли в коридор. Ходасевич осторожно спросил:

– Женя могла вести какие-то дела э-э… криминального толка самостоятельно? Без вас?

– Не думаю. Когда мы расставались, четко сказала: все. Теперь только обычная жизнь. Да и зачем самой? – искренне удивился авантюрист. – Я-то всегда готов. А вдвоем надежней. И веселее. Но я так понял, этот разговор про Донской неспроста. – Он взглянул пытливо.

– Неспроста, – подтвердил Ходасевич. – Вы задавали себе вопрос: почему с Женей случилась беда?

– Естественно, – кивнул Богатов. – Любого насторожит внезапный инсульт в таком возрасте. Но у меня ее история болезни на руках. Все анализы, исследования. Сам внимательно изучил. Показывал многим, спрашивал: нет ли скрытых причин? В Зареченске общими словами отделались – жизнь нынче сложная, а инсульты помолодели. Викентий Ильич предполагает: у нее гипертония была, не диагностированная. Резкий скачок давления – и все. Про злой умысел никто ни разу не упомянул.

Ходасевич медленно произнес:

– Я хочу с вами поделиться строго конфиденциальной информацией.

И поведал про запоздало найденную Женину коагулограмму.

Глаза Богатова блеснули:

– Вот, значит, как. А вы уверены, что анализ в Зареченске потеряли случайно?

– Полагаю, что да. Тем более не яд же в ее крови. Всего лишь указание на то, что она принимала антикоагулянт, пусть и в значительной дозе.

Денис пару секунд подумал и добавил:

– Насколько я знаю, антикоагулянты – лекарства довольно серьезные. Но это не те препараты, что убивают наверняка.

– Согласен, – кивнул Ходасевич. – Вряд ли даже та приличная доза, что получила ваша подруга, причинила бы фатальный вред абсолютно здоровому человеку. Но, похоже, Женя находилась в зоне риска. Определенно знаю: из-за проблем с позвоночником она принимала диклофенак. Это лекарство вместе с препаратами для разжижения крови не назначают. Вы только что на Викентия Ильича сослались. Если он предполагает, что у нее могла быть гипертония, антикоагулянты представляют еще более серьезную опасность. А если, не дай бог, недиагностированная аневризма имелась?

Богатов среагировал мгновенно:

– Аневризмы у Жени точно нет – КТ сделали еще в Зареченске. Насчет диклофенака, гипертонии – согласен. Но тогда сразу возникает вопрос: кто мог о ее болезнях знать и эту информацию использовать? Муж? – Губы гневно скривились.

Ходасевич пока что не стал разглашать информацию, что Максиму еще и вардарин выписывали.

– Но тогда из пазла выпадает странная поездка в Донской. Это суббота. Дома сказала, что вызвали на работу. Митю с собой не взяла. Что Жене могло понадобиться от акушерки, нечистой на руку?

Богатов протянул:

– Я не знаю, в чем суть. Но нечистые на руку часто располагают конфиденциальной информацией. Женька могла приехать в Донской за этим.

– Расскажу вам еще кое-что.

Ходасевич конспективно изложил печальную историю сослуживицы Лидочки. Передал слова Зои, будто Женя собиралась за смерть девушки мстить.

– Кому? – нахмурился Денис.

Пришлось поведать и про Симеонову. Валерий Петрович подчеркнул: блогерша действительно задурила бывшей детдомовке голову. Но обвинять ее в смерти незадачливой владелицы дома моды можно лишь косвенно.

– Как считаете: могла Женя вообще затеять такое? – спросил Ходасевич.

Богатов насупился:

– Мы с ней иногда наказывали плохих парней. Но только если нам за это платили. Воздаянием и восстановлением мировой справедливости на общественных началах никогда не занимались.

– За восемь лет Женя могла измениться.

– Зачем вы вообще завели этот разговор? – внимательно взглянул он.

Ходасевич ответил честно:

– Мне нужен союзник. Вы хорошо знаете Женю, имеете определенные возможности и, полагаю, тоже хотите узнать правду.

– Я буду польщен работать в связке с вами, – склонил голову Денис. – Но мне нужны факты. Все.

– Я пока выяснил не так много. К Алевтине Георгиевне в город Донской Женя ездила за пять дней до инсульта. А накануне своей внезапной болезни она брала отгул. И не исключено, что встречалась в этот день именно с обидчицей девочки Лиды, той самой Еленой Симеоновой.

– Где?

– Не знаю. Единственная достоверная информация: утром Женя звонила по номеру, скорее всего принадлежащему блогерше.

– А что точно известно про тот день?

– Наверняка – только то, что Женя отпросилась с работы. Утром разговаривала с блогершей. А вечером – приезжала к своим родителям в Киржач.

– Зачем?

– Им – наврала про командировку в соседний город Александров. В филиал, которого на самом деле не существует. Мужу сказала: маму надо было свозить к врачу.

Богатов неприкрыто оживился:

– Женя никогда не врет – если у нее нет к тому серьезных оснований.

Ходасевич задумчиво протянул:

– Я пытаюсь понять. Если Женя все-таки решила наказать Симеонову за смерть девочки – как бы она стала действовать? Блогерша – звезда социальных сетей. Кумир миллионов. Ей подражают. На нее чуть ли не молятся. Кстати, замужем. Четверо прекрасных детей – их фотографии регулярно появляются в Инстаграме. Но она гремит только в последние годы. И рожать начала достаточно поздно. А лет до тридцати ее жизнь не слишком прозрачна. Можно допустить, что имелся у нее, допустим, случайный, нежеланный ребенок. И судьбу его как раз устраивала Алевтина Гордеевна. Симеонова – личность публичная, дорожит своей репутацией, у нее миллионы почитателей, они видят в ней идеал, смотрят в рот. Женя – я сейчас просто фантазирую – выяснила у бывшей акушерки компромат. Предъявила его Симеоновой, а та…

– Я понял вашу мысль, – перебил Богатов. – Вы хотите узнать, могла ли Женя решить разрушить этой блогерше репутацию, а значит, и весь ее бизнес? Могла. В нашем м-м… архиве есть пара подобных дел. Но именно здесь нестыковка. Если Женя, как вы говорите, просто благородно мстила за смерть сотрудницы – зачем ей тогда вообще встречаться с Симеоновой? Разве не логично – просто раздобыть компромат и слить порочащие факты в соцсети и на ти-ви?

– Возможно, она хотела прежде посмотреть ей в глаза.

– Не думаю. Женя не была склонна к театральным эффектам. Вы уверены, что они все-таки встречались?

– Нет. Но тогда возникает вопрос: где она провела день накануне инсульта? До того момента, как приехала поздно вечером в Киржач?

Богатов взглянул на Ходасевича искоса.

– Вы меня раздразнили.

– Есть идеи, что делать дальше? – хладнокровно поинтересовался Валерий Петрович.

– Для начала ознакомлюсь с биографией фигурантки, – задумчиво сказал Богатов.

– Она, кстати, искусно отредактирована.

– Ничего, – усмехнулся Денис. – Я умею докапываться до сути.

– Звоните, если узнаете что-то интересное. Но вы мне так и не сказали, что значит «клеверный платочек», – напомнил Валерий Петрович.

– Клеверный платочек, на нашем с Женей языке, означало – бинго. Крупный выигрыш. Большая удача. Так что эта ваша акушерка ей явно что-то топовое рассказала…

Валерий Петрович не торопил. Денис мечтательно усмехнулся:

– А откуда пошло? Расскажу. Дело давнее. Случилось это… дай бог памяти… лет десять-двенадцать назад. Один большой человек участок себе купил – три гектара. Строиться собрался с размахом – поместье, винодельня, аквадискотека. Место роскошное – побережье, экология, воздух. Одна незадача: поблизости хутор. Дом-развалюха, хозяин старик с незапамятных лет живет. Его поначалу и в расчет не брали. Взялись выселять, уже когда стройка вовсю развернулась. Но дед уперся насмерть – не буду съезжать, и все тут. Денег не брал. Когда поджечь пытались – засек, успел помешать. И склочником оказался опытным – во все инстанции кляузы, блогеров привлек, СМИ западные. Заявление сделал: если что с ним случится, дом он дочке завещал со строгим наказом ни под каким видом не продавать и в причинах его смерти тщательно разобраться. В такой ситуации, – он доверительно улыбнулся, – несчастный случай надо очень ответственно готовить. Но мы с Женей взялись. Выехали на место, присмотрелись, с дедом пообщались. Старикашка ничтожный, вредный – а ей приглянулся почему-то. И начала меня убеждать: силой его выгнать – проще простого. Но высший пилотаж – сделать так, чтобы дед сам свалил. Я посмеялся, мы даже поссорились. Но Женька упрямая. Раз уехала, мне не сказала куда, другой. А на третий день под вечер приезжает такая довольная, говорит:

– Пойдем. Он согласится сейчас.

Явились мы к старику, идем по двору, а там заросли, сорняки сплошные. Но клевера больше всего. Женя мне на него показывает, улыбается:

– Дедуля – большой фанат этого растения. На том и сыграем.

Дед вышел, а она ему платочек протягивает, носовой. Посередине цветочек вышит – корявый. Говорит сладенько:

– Дочка ваша просила передать. Согласна она.

– Что ты несешь? – сердится дед.

Но Женя, так уверенно:

– Выкосит она розы. Везде ваш любимый клевер будет. И двор весь им засадит, и площадку перед домом. И против Рекса слова не скажет.

Я гляжу, вообще ничего не понимаю. А дед вдруг платочек из ее рук выхватил, к губам прижал – и в слезы!

Какие только ведомства с ним ни боролись, чего только ни сулили! Но решение совсем простым оказалось. Он и сам давно хотел с хутора убраться, вместе с родными жить. Те вроде тоже согласны были принять, если он не гол, а с деньгами в их семью явится. Но у дочки во дворе розы и всякие прочие изыски. А у деда пес Рекс, «дворянин» с примесью алабайской крови. Когда в гости приезжал, насаждения садовые рвал-выкапывал. Вот и нашла коса на камень. Она требовала пса отдать – дед ни в какую. А Женя дочку убедила цветником своим пожертвовать. Не самая большая беда – когда столько денег в семью. И все, в два дня решили вопрос. Дочь прислала фотографии: двор безо всяких цветов. Дед подписал бумаги, получил отступные и съехал. – Он философски добавил: – Я бы тоже согласился за полмиллиона зеленых во дворе вместо роз клевер выращивать.

* * *

Таня, конечно, обратила внимание, что Валерочка поманил Дениса в коридор. Отсутствовали почти час, вернулись: отчим – умиротворенный, у авантюриста – глаз горит.

Требовать ответа – в присутствии Мити и недвижимой Жени – не стала. Но когда ехали из больницы домой и мальчик сладко заснул на заднем сиденье, спросила:

– Ты Денису что поручил?

– Будет помогать мне разбираться, что Женя накануне инсульта делала.

– А я как могу помочь?

– А ты – возьмешь своего подопечного и поедешь с ним в Подмосковье. Я нашел для вас дом. На реке. Со всеми удобствами.

– Не хочу я быть тупой нянькой! – скривилась Таня. – Может, мы Митьку Данг поручим? А я вместе с вами делом займусь?!

– Все, хватит, – повысил он голос. – Это ведь ты ребенка из дома выдернула, с отцом рассорила. Вот теперь и расхлебывай.

– Но я не хочу в какую-то дыру! Мы останемся в Москве. Митя тоже мечтает жить у меня! И к маме хочет каждый день ездить.

– Твоя квартира отпадает. Максим знает адрес, может навестить сына, а допустить этого нельзя. И в больнице ребенку так часто делать нечего.

Таня хотела продолжить спор – но лицо у отчима суровое, почти злое. Объединились, блин, с Денисом и теперь уверены: вдвоем прекрасно справятся.

– Ладно. – Она изобразила покорность. – Буду нянчиться. Что ж делать, если больше ни на что не гожусь.

Завезла отчима домой. Тот предложил подождать, пока он приготовит обед, но Таня гордо отказалась.

Митя, когда проснулся и узнал, огорчился:

– Зря. Могли бы вкусных сосисок поесть.

– Любой фастфуд и сколько хочешь мороженого тебя утешит?

– Вполне, – развеселился мальчик. – Но мама бы сказала: так не-пе-да-го-гич-но.

Таня рулила, на Митины вопросы отвечала невпопад. Понятно, что у Валеры с Денисом возможностей и опыта побольше, но у нее тоже имеется козырь. Упрек – что нельзя втягивать детей во взрослые игры – безусловно, справедлив. Но что делать, если нет другого способа прояснить, как Женя провела свои последние здоровые дни?

Приехали с Митей в крупный торговый центр на проспекте Мира, сразу отправились в ресторанный дворик. Уселись в уголочке – два подноса завалены едой сразу из нескольких кафешек. Таня выждала, пока мальчик разрумянится-подобреет после первого огромного бургера, и стала расспрашивать: как они с мамой обычно выходные проводили?

Терпеливо выслушала про «Волшебную лампу Аладдина» в Театре кукол Образцова и дрессированного бегемота Муху из театра зверей, про музей оружия в Туле, квесты, лазер-таги. И осторожно свернула разговор на последние их с мамой субботу и воскресенье.

Митя вздохнул:

– В субботу мама в командировку ездила, я уже рассказывал. А в воскресенье с утра – водила меня на хоккей.

– Вы, что ли, болельщики? – хихикнула Садовникова.

– Нет. Мы на тренировку ходили.

– Хотела тебя в секцию отдать?

– Таня, ну о чем ты говоришь? – укорил маленький старичок. – В секции надо начинать с четырех лет, а мне уже скоро восемь. Я просто смотрел, как другие тренируются.

– А мама что делала?

– И мама смотрела. А потом говорила с дядей охранником.

– О чем?

– Не знаю. Мне сказала сидеть тихо и ее как бы не знать. Но я все равно подсматривал. Мама ему показывала какую-то фотографию. Они даже немножко ругались.

– А ты помнишь, где этот каток?

– Где-то в Мытищах. Но я не хочу туда больше! Мне было скучно!

– Ты когда-нибудь катался на настоящих картах?

– Как я мог? Мама говорит, только с четырнадцати лет разрешают.

– На взрослых – с четырнадцати. Но есть специальные карты для детей. Ну, или со мной можно. Пассажиром.

– Круто! Я хочу!

– Ну, поехали тогда. Они как раз по пути в Мытищи.

* * *

Денис сразу понял: биографию для Симеоновой лепили профессионалы, поэтому золотой рыбки в открытом доступе ему не выловить.

Но самый очевидный путь – ехать в Донской и брать за жабры акушерку – пока отверг. Они с Женей никогда не начинали с того, что лежит на поверхности.

Решил еще раз проанализировать информацию – ту, что на всеобщем обозрении.

Симеонова явилась в Москву в 2006 году и до 2014-го – как гласил пресс-релиз – «хваталась за любую работу и частенько ужинала одними яблоками или морковкой». Муж у нее появляется только в 2015-м, и со следующего года бытие уже начинает обрастать шоколадом – марафоны, финансовая стабильность, квартиры по всей планете.

Денис задумался.

Сам он тоже приехал в столицу гостем. И очень быстро понял, что глупо кормить наглых москвичей, жировавших на сдаче бабушкиных квартир. Как и Симеонова, экономил – сидел не на морковке, правда, а на жареной картошке, – и достаточно быстро смог позволить первую собственную, пусть жуткую, на первом этаже и в коммуналке, комнатуху. А дальше – планомерно улучшал жилищные условия.

Неужели столь цепкая особа, каковой выглядела Симеонова, целых десять лет платила немалые деньги за аренду? Не очень верится. Скорее, у мужиков обреталась – а значит, уже врет, что «исключительно собственными руками счастье построила». А может, закуток себе приобрела пораньше, чем первую «официальную» квартиру в 2016 году.

Денис – в силу специфики работы – постоянно прикармливал с десяток нужных людей. Поэтому своего знакомого нотариуса побеспокоил без малейших угрызений совести.

* * *

Дилшот много лет проработал официантом. Клиенты вечно норовят удрать и не заплатить, поэтому память развил фотографическую, чтоб тех, кто из «черного списка», вычислять с ходу. На нынешней службе – в охране огромного спортивного комплекса с катком, кафе, салонами, офисами – тоже это его умение очень пригождалось. Несколько раз премию получал – когда давал от ворот поворот родителям-хулиганам или мелким воришкам. Ну, и лично себе на маслице к хлебушку получалось заработать. В хоккейной секции правила вроде строгие – родителей на тренировки не пускать. Но если тихо сидят, тренеры не возражали. Дилшот давно сформировал костяк из мирных – кто согласен молча прятаться за трибунами. Тех пускал смотреть на своих чад за малую денежку. И им хорошо, и ему. Но кто хоть раз высунулся или, еще хуже, поскандалить посмел – больше в святая святых не попадал, сколько бы денег ни сулил.

Блондинка с великолепной грудью и манящими глазами привлекла его внимание сразу. Ох, жаль, не часто подобные красавицы глаз радуют.

Рядом с аппетитной штучкой шагал мальчонка. Не из секции, но прежде его видел. Дилшот велел мозгу включить внутренний фотоаппарат и вспомнил: пару месяцев назад он приходил. С той самой женщиной, что вопросы ему задавала.

И память у пацана, наверно, тоже фотографическая: великолепная блондинка его о чем-то спросила, и мальчик на него указал. Смешно, когда женщины – сыщики. Сначала одна, потом другая.

Лицо у красавицы подозрительно уверенное. Такие в ресторанах всегда заказывают дорогущее шампанское с икрой, а потом расплатиться денег не хватает. Поэтому Дилшот сразу настроился: на слово не верить, а если, правда, какая-то следовательница – требовать документ.

Но милашка выдавать себя за служительницу закона не стала. Улыбнулась обворожительно:

– Дилшот Алишерович, здравствуйте! Можно вас о помощи попросить?

На «вы» к охранникам в России редко обращаются. А уж когда по имени, да еще отчество на бейджике разглядела – значит, явно, подстава какая-то.

Начнет врать – сразу пошлет ее.

Но начала складно. Показала на мальчика:

– Это Митя. Он сюда приезжал со своей мамой, Женей Сизовой. Двадцатого июня.

– Ну.

– Они вместе сходили на тренировку средней группы. А потом, как сказал Митя, Женя подходила к вам и о чем-то расспрашивала.

– Ну.

– Женя работала бухгалтером и не имела никакого отношения к хоккею. Митя не знает, зачем они ездили сюда и что его мама хотела узнать. Вы ее помните, кстати?

– Ну.

– Молодая, здоровая, красивая женщина. Тридцать восемь лет. Двадцать четвертого июня у нее случился инсульт, а двадцать шестого июля она умерла.

Дилшот поморщился. То-то – издалека видно – у bola[21] глаза грустные.

А красавица умоляюще ручки сложила:

– Отца, считай, нет. Я волонтер, а по образованию психолог, Митю опекаю. И у него… не то чтобы срыв, но вроде как пунктик. Они же смотрели вместе тренировку, и мальчик подслушал, что мама других родителей расспрашивала, как кого из ребят зовут. И потом с одного из мальчиков глаз не сводила. С какого-то Юрочки.

– Ну?

– Ну, вот Митя и думает: вдруг это еще какой-то мамин сын? И у него хотя бы братик остался?!

Запутано как-то. Но, может, и правда – иначе чего бы ребенку с такой надеждой смотреть?

Дилшот покачал головой:

– Это не ее сын.

– Точно? – просияла красавица.

– У Юры – мама, папа, няня, водитель, гувернер. И та женщина у меня не про него спрашивала.

– А про кого?

– Про сумасшедшую.

– Какую?

Дилшот уже и забыл, что собирался денег за информацию требовать. Лучше все сразу объяснить, чтобы не было лишних надежд у сироты.

– Весь год ходила на тренировки женщина. Не родительница. Не всегда, но пару раз в месяц точно появлялась. Мне сказала, что скаут, способных детишек высматривает. Я сразу понял: врет. Но пускал, пока тихо себя вела. А в марте Юрик на тренировке проштрафился, и тренер его наказал. Сначала клюшкой по руке ударил, а потом по льду ползать заставил. Эта женщина вскочила, шум подняла. Рыдать начала, с тренировки убежала, дверью хлопнула. Тренер недовольный был. Больше не приходила. Но я бы и не пустил. Я таких, кто скандалит, не люблю.

Блондинка выхватила из сумочки телефон. Лицо радостное, губки облизывает. Открыла фотографию, показала:

– Вот эта женщина?

Ишь ты. Сюда приходила черноволосая, глаза карие, джинсы простенькие. А на фото – гузал[22], ноги от ушей, платье сиськи обтянуло. Но память фотографическую не обманешь.

Дилшот кивнул:

– Она.

– Рахмат![23] – просияла красавица.

Потом по-таджикски повторила и на языке из кино:

– Ташаккур! Мерси!

Дальше – совсем чудеса. Притянула к себе, обдала умопомрачительным ароматом, чмокнула в щеку:

– Спасибо, спасибо!

И – прочь, мальчонке на ходу машет. Тот, удивленный, за ней побежал.

А Дилшот догадался: про то, что мать умерла и мальчик братика ищет – все-таки сказка. Но чего теперь поделаешь – расколола его хитрая красавица. Да и не такой уж секрет, чтобы за него зубами держаться.

* * *

Елена Симеонова обожала, когда становилась первопроходцем. Флагману всегда достаются сливки. Вон после нее сколько подражателей с марафонами – и ни один даже рядом не валялся по числу участников-почитателей.

Сейчас вышла на уровень, что за любую мысль или совет деньги получала. Упомянуть в инсте правильное питание? Триста тысяч. На ток-шоу похвалить начинающую певицу? Пятьсот.

Рекламными контрактами ведала помощница Маринка. Проводила среди претендентов первичный кастинг, согласовывала с Еленой, юрист проверял договор, и с заказчиком Симеонова даже не встречалась.

Но вдруг нарисовался амбициозный проект. Фастфуды давно ввели в моду комплексные обеды имени какой-то популярной персоны. А ей предложил стать своим лицом дико модный ресторан. Большой портрет в витрине и ремарки на блюдах в меню: «Елена Симеонова рекомендует».

Секретарша Маринка рвалась сходить, все перепробовать, выбрать блюда за нее. Но Елена охладила ее пыл и отправилась в ресторан сама.

У входа (приятно, когда тебя уважают) встретил сам владелец. На какой-то тусовке были представлены, тогда только кивнул. А сейчас – склонился к руке, поцеловал. Лично проводил к столику. Представил шеф-повара. И познакомил со своим замом по рекламе:

– Милости прошу. Денис. Это его великолепная идея – предложить вам стать лицом нашего скромного заведения.

Елена царственно кивнула. А Денис-то красавчик! Породистый, уверенный в себе античный бог.

Симеонова бы предпочла покрасоваться за столиком у окошка с видом на Тверской бульвар, но владелец проводил ее и Дениса в ВИП-кабинет:

– Там вам будет удобнее.

Отодвинул ей стул, помог устроиться, попросил разрешения откланяться. Помощнику своему на прощанье улыбнулся:

– Удачи тебе!

«Ну, значит, можно еще поторговаться», – решила Елена.

* * *

Подставлять друзей Денис не любил и карты раскрыл сразу: разговор с Симеоновой может получиться жестким. Блог-дива затаит злобу, а то и мстить возьмется.

Но ресторатор отмахнулся:

– Не боюсь.

Когда-то Денис с Женей помогли ему отбить от посягательств мэрии исторический особняк в самом центре Москвы, и он до сих считал себя их должником.

Дверь ВИП-кабинета мягко закрылась. Богатов разлил по бокалам вино. Симеонова обворожительно улыбнулась:

– Сколько блюд мне будет нужно попробовать?

– Мы рассчитываем, что вы порекомендуете минимум семь, – в тон ей ответил Денис.

– Я никак не справлюсь с такой задачей за один день.

Он обволок ее жарким взглядом:

– В таком случае буду просить вас о дальнейших встречах. Но давайте же выпьем!

Бокалы нежно коснулись друг друга. Зазвенели. Он посмотрел ей в глаза:

– За вашего сына Юру.

Симеонова побледнела.

* * *

Ходасевич и Татьяна подкинули ему ценную информацию. Богатов умело ее использовал, кое-что раскопал самолично и раскрутил историю до конца.

Мальчика весом 3750 г и ростом 50 сантиметров у Симеоновой приняла лично Алевтина Георгиевна. Случилось радостное событие в 2008 году и никак задокументировано не было. Елена поступила в роддом по чужим документам и родила, как следовало из них, мертвую девочку. А ее здоровый сын по имени Юра был записан на Викторию Андреевну Молгину, предпринимательницу из столицы. Первые роды, в головном предлежании, на сроке 39 недель.

Поначалу Симеонова (в те годы она работала посудомойкой и ребеночка прижила от красавца-бармена) очень радовалась, что так лихо избавилась от обузы. Но жизнь иногда подкидывает удивительные пассажи. Прошло десять лет. Елена смогла подняться. Вышла замуж. Родила «официального» ребенка. Раскручивала свой марафон, ходила по светским тусовкам. И однажды, на большом мероприятии семейного формата, познакомилась с успешной бизнесвумен Викторией Молгиной. Та пришла на тусовку с сыном. Симеонова взглянула мальчику в лицо – и увидела собственную школьную фотографию. Точно такую же родинку на щеке. А еще – совсем не детское одиночество в глазах.

Виктория Молгина за бокалом и светским трепом пожаловалась:

– Сын у меня вреднючий. Ты ему слово – он в ответ десять. Радости совсем не приносит. Приходится часто наказывать.

Елена, между делом, выяснила дату рождения – и сомнений больше не осталось.

Одиночество и печаль в глазах мальчика теперь преследовали ее постоянно. Но что она могла сделать? Только наблюдать за ним – тайком. И корить себя за легкомыслие молодости.

* * *

Смятение у Симеоновой длилось недолго. Сжала зубы, выплюнула:

– Вот, значит, как. Лихо вы меня развели. Ты, что ли, заодно с этой бабой, которая с меня деньги требовала?

Денис не подал виду, что удивлен. А блогерша повысила голос:

– Да вы идиоты! И ты, и она! Вообще не понимаете нормальных человеческих чувств! Шантажисты, типа, крутые? Думаешь, я испугалась? Пойми, примитивное существо: не все в мире измеряется твоим купи-продай! Почитай инстаграм мой: я людям часто мечты исполняю. От души. По доброте. И деньги дарю просто так. Думаешь, вранье? Нет, все правда. И кругосветки покупала, и квартиры. А та баба – такая жалкая, волосы-пакля, ногти обкусаны. Пришла: типа справедливость восстанавливать. Да ничего она не поняла! Я за ошибку свою сама себя изъела – до донышка! И огласки не боюсь – просто не хотела пацана разменной монетой делать, жизнь ему портить.

– Зачем тогда заплатили? – мягко спросил Денис.

– Да пожалела эту твою посланницу! Просто пожалела! Для нее эти копейки, десять миллионов – богатство огромное. А мне – тьфу, растереть. Так и сказала ей: не испугала ты меня. Это просто подарок.

– Вы подарили ей десять миллионов?

– Ну да.

– Вот так просто взяли и подарили? Или в обмен на молчание?

– Сказала ей: если хочешь – трепись. Я-то не боюсь. Но попросила по-человечески ребенку жизнь не портить. И так ему тяжело – еще журналисты вцепятся.

– Я понял.

– Ничего ты не понял. Вы – быдло, только деньгами все измеряете.

– Ладно. Оставим это. Когда Женя к вам приходила?

– Не помню точно. В конце июня.

– Двадцать четвертого? В четверг?

– Кажется.

– А где встречались вы?

– У меня в офисе. Она тоже вроде тебя. Пробралась ко мне. Наплела фуфла про рекламный контракт.

– Что-то ели вместе, пили?

– Да какая разница?

– И все-таки?

– Кофе вроде бы.

– Елена, – вкрадчиво спросил Денис, – а Евгения Савельевича вы тоже кофейком угощали?

– К-какого Евгения Савельевича?

– Евгений Савельевич Котенко. Одинокий пенсионер. Вы у него снимали комнату – в 2005 году. А в 2007-м – он скончался от инсульта. И, как оказалось, завещал вам свое жилье.

Симеонова неожиданно расхохоталась:

– Я даже в наследство не вступала. Где вы это выкопали?

– В наследство не вступили. Но отступные от родственников получили хорошие. И никто не удосужился выяснить, по какой причине у Котенко произошел инсульт.

– Боже, что за бред! Старик, с кучей болячек! Семьдесят четыре года!

Денис тихо сказал:

– А Жене было только тридцать восемь. Она встретилась с вами в четверг – и в ночь на пятницу ее тоже увезли с инсультом.

– Не бери на понт, красавчик.

– Она впала в кому и спустя месяц умерла. Что вы использовали? Феналин? Эликвил? Вардарин?

Симеонова вскочила, по щекам красные пятна.

– Да пошел ты, придурок!

Остановить не успел – выскочила из ВИП-кабинета. Грохнула дверью.

* * *

В тот же вечер Симеонова улетела из России.

А Денис пригласил Валерия Петровича и Татьяну встретиться в клинике.

Митю оставили в палате у мамы. День у Жени сегодня выдался хорошим – руки теплые, по лицу бродит улыбка. Мальчик гладил ее по волосам, пел песенки. Викентий Ильич включил энцефалограф. Наблюдал за зигзагами, одобрительно кивал:

– Неплохо. Весьма неплохо.

Богатов, Ходасевич и Таня вышли в коридор.

Денис почтительно обратился к Валерию Петровичу:

– Приношу свои извинения, что не поставил в известность. Не удержался. Хотелось самому ее прижать. И побыстрее.

– Но она ни в чем вам не призналась, – пожал плечами Ходасевич.

– Зачем тогда было бросать семью и срочно улетать в Индонезию? Экстрадиции в Россию оттуда нет.

– А где эти десять миллионов? Которые она якобы подарила? – заинтересовалась Таня.

– Полагаю, в банке. Или – как вариант – в Киржаче. Женя мне рассказала: там у нее тайник. Можем съездить, проверить. Если я угадал – передадим Мите.

Валерий Петрович взглянул на авантюриста:

– Получается, Женя все-таки не восстанавливала справедливость. Раздобыла на Симеонову компромат – и требовала с той денег за молчание.

Денис усмехнулся:

– Ну, я ведь вам говорил. Мы никогда не наказывали плохих парней просто из интереса.

Из палаты послышался шум, Митин радостный вскрик.

На пороге показался Викентий Ильич, поманил:

– Идите сюда, скорее!

Они бросились внутрь.

Митя стоял на коленях возле постели. А Женины губы шевелились.

Доктор прижал палец к губам, и они отчетливо расслышали ее слабый голос:

– Сынок! Любимый!

* * *

Валерочка все-таки настоял, чтобы Таня с Митей уехали в область, в дом его знакомого на берегу Клязьмы. Коттедж оказался типично пенсионерским – с ковриками, хрусталем, клуб– никой.

– Хозяева просили усы проредить, – передал падчерице Ходасевич.

– Сорри! – фыркнула Таня. – Огород – точно не мое. И так превратилась в клушу.

Доставка в отдаленный от трасс поселок не ездила, в сельском магазине оказались представлены продукты самые примитивные, но готовки Садовникова все равно умудрялась избегать. Жарили хлеб на костре, запекали в золе картошку. У местных жителей покупали огурцы, редиску, соленья.

Интернет в глуши работал еле-еле, но основные новости Таня знала. Симеонова болталась где-то за границей – но конкретно место не озвучивала. Своим подписчикам докладывала, что ей нужна «тотальная перезагрузка», и как только она снова наполнится энергией, немедленно вернется.

Таня с Митей вели праздную жизнь дачников – кормили комаров на берегу Клязьмы, собирали малину, валялись на газоне и в шезлонгах. Мальчик строил вдохновенные планы – конечно, в них присутствовала его мама. Здоровая и счастливая.

Отца он и раньше не слишком уважал, а сейчас прямо с ненавистью отзывался. И приставал к своей старшей подруге:

– Тань! А помнишь, ты мне книжку девчачью читала? Про Динку? Давай его напугаем – как в ней было? Маму попросим в белое одеться, постучать ночью в окно. Вот папа уписается!

– Митя, ну что за глупость? У него сердечный приступ может случиться!

– И пусть! – злорадно усмехнулся мальчик. – Он-то маму убил!

«Эх, ну, зачем я ему только рассказала!» – в который раз укорила себя Татьяна.

И ломала голову: а что правда будет, когда Женя придет в себя? Ей придется «воскресать», устраивать скандал, подставлять Аленушку? Или авантюрист Денис просто сделает своей подружке новые документы? Но как тогда быть с Митей?

Еще до того, как переехали в пригород, ей позвонил Максим. Когда узнал, что на море уехать не успели, попросил о встрече – довольно робко.

Таня думала, что попросит Митю с собой взять, но про сына папаша не упомянул.

А когда встретились в скромной кофейне, виновато сказал:

– Таня. Прости меня.

– За что?

– Ну… орал на тебя. Полицией угрожал. Просто нервы сдали. На самом деле, я вижу: ты любишь Митю.

Нервно похрустел пальцами. Почесал нос. Что ему нужно-то?

– Так и не решил, что со школой делать, – тоскливо сказал он. – Вот подставила меня Женька. Ох, подставила! Тяжело одному-то!

И выпалил:

– Я… ну, короче, жениться собираюсь.

– Митя будет рад, – ледяным тоном прокомментировала Татьяна.

– Вот то-то и оно, что гадить будет, – скривился Максим. – А невеста моя… она… ну, уже в положении. Ей нервничать нельзя. Короче. Ты вроде хотела Митьку под опеку? Я не возражаю.

Садовникова молчала. Он жалобно добавил:

– И платить готов. В разумных пределах. На его содержание.

Сначала Татьяна хотела взорваться. Объяснить, что под опеку берут сирот. А он – родной отец. Не инвалид. С жильем – унаследовал после жены. И вообще – как он это представляет? У нее и так уже вся работа псу под хвост, начальство из-за постоянных отгулов нож точит – никакие бывшие регалии не спасают. А осенью она что, должна будет Митю в школу водить? И забирать? Кормить обедом, проверять уроки, возить на кружки? Нет уж. К настолько радикальным изменениям в жизни Таня была совсем не готова.

Но отчим всегда говорил:

– Прежде чем орать, подумай.

Садовникова редко следовала его совету. Но сейчас удалось. Действительно, не стыдить его надо. Притвориться, что очень рада. Оформить опеку. А когда Женя очнется – просто передать ей сына.

Только бы та приходила в себя поскорее. Дачное уединение с семилетним ребенком – пусть умным, воспитанным и милым – Тане начинало изрядно надоедать.

* * *

Спустя пару дней позвонил Валера. Деловито спросил:

– У твоей Данг выходной в четверг?

– Да.

– Как раз завтра. Попроси ее с Митей посидеть. А ты мне нужна.

– Классно. Что делать будем?

– Поедем в Киржач.

– Зачем?

– Хочу Жениным родителям рассказать правду.

– А ты уверен, что нужно? – вкрадчиво спросила Татьяна.

Лично она от отчима утаивала добрую половину своих похождений, а от мамы – почти сто процентов. К чему нервировать старшее поколение, к примеру, историей, как однокурсники уговорили выпить водки «по-народному», с пивом, и ее потом тошнило, как свинюшку?

Садовникова пыталась отговорить Ходасевича от поездки: люди, мол, пожилые, вдруг с сердцем станет плохо, но тот уперся: «Не хочешь ехать – сам доберусь!»

И Дениса категорически велел не вовлекать.

Чтобы отчим ехал один, Таня, конечно, допустить не могла. Данг с восторгом согласилась помочь, приехала на их дачку. А падчерица с отчимом двинули с утра пораньше в Киржач.

Старики сегодня выглядели бодрее, чем в прошлый раз. Отчим расщедрился на улыбку, мама, хотя дышала тяжело, начала хлопотать насчет чая, Таня взялась помогать. Кухня маленькая, аскетичная. Но чайник дорогой, рядом с допотопной плитой красуется пароварка. Женщина перехватила ее взгляд:

– Это Женечка нас баловала.

И всхлипнула:

– Поверить не могу, что ее больше нет.

Татьяна в глубине души надеялась, что Валерочка придумал поездку в Киржач, чтобы сказать родителям правду – на самом деле, их дочь жива. Ведь почти очевидно: из комы она выйдет. В самые ближайшие дни.

Но Ходасевич переходить к хорошим новостям не спешил. Когда вернулись в двенадцатиметровую гостиную (Женина мама называла ее «залой»), Таня с удивлением услышала: Валера и Иван говорят о войне. Кажется, той, где мужчина ногу потерял.

– Политиканы ее развязали, хотя без крови обойтись можно было, – с жаром вещал инвалид. – Что Дудаев, что Масхадов грамотными людьми были. Не фанатики, не нацисты. С ними договориться бы, а не людей бросать на бойню!

Валерий Петрович кивал с сочувствием. Жена робко попросила:

– Не заводись, Ваня. Давай чай пить.

Но тот не унимался:

– Надо думать было, какими силами мы будем воевать! И за какую идею. Боевики – те вроде как землю свою защищали, а мы за что? Это ж девяносто четвертый год, все рушилось! Почему министерство обороны разрешило тогда офицерам в штатском ходить? Да потому, что человека в форме на улице могли избить, в лицо плюнуть! А тут Грозный штурмовать! С кем? С сопляками вечно голодными, в резиновых сапогах? Которые автомат на банку консервов сменять готовы?

Рожа красная, жестикулирует яростно. Ходасевич еле уловимо повел носом. Таня тоже принюхалась: инвалид-то под газом. Хотя утро на дворе.

Его супруга растерянно произнесла:

– День-то сегодня какой теплый! Только осень все равно уже чувствуется.

Но Валерий Петрович small talk не поддержал – спросил у Ивана:

– Это ваша идея была – вырастить из падчерицы маленького солдата?

– А то! – Инвалид гордо подбоченился. – Женька-то у нас когда родилась? В восемьдесят третьем. Что кругом творилось? Какие идеалы насаждались? Она вон, – презрительно взглянул на супругу, – на скрипку ее хотела отдать. И что с той скрипки? У Женьки подружка была, на фортепьянах играла…

– Ваня, перестань.

Он отмахнулся. Возвысил голос:

– Загляденье была подружка. Тростиночка. Блондинка. И чего? Пятеро подонков изнасиловали, избили и подыхать бросили. Ты для Жени такой судьбы хотела?

Иван гордо постучал себя по впалой груди:

– А я ее натренировал. Весь город знал: к Женьке соваться себе дороже. С пятерыми, может быть, и не справилась бы. Но троих раскидать – как нечего делать. Вот ты, – он презрительно взглянул на Татьяну, – сколько раз отжаться сможешь?

– Раз пятнадцать спокойно. – Садовникова считала, что это очень даже неплохо.

– А Женя могла – двести.

– И к чему вы ее готовили? – мягко спросил Ходасевич.

Иван слегка стушевался:

– Не готовил я ее никуда. Просто хотел, чтоб за себя постоять умела.

– Женя владела единоборствами. Прекрасно стреляла. Умела обращаться с взрывчаткой. Прыгала с парашютом. Бегала марафоны. Не слишком для девочки?

– Ей нравилось.

– Я ее уговаривала в Военный университет Министерства обороны поступать, – встряла мама.

– А почему не поступила?

– Так влюбилась, – выплюнул инвалид. – В говнюка этого. Дениса. Все бросила ради него. Из дома ушла. – В голосе звучала неприкрытая ненависть.

– Что он за человек вообще? – с искренним интересом спросил Ходасевич.

– Да нормальный парень, – решительно отозвалась женщина. – Бизнесмен. Женечку любил, баловал. За границу возил.

– И какой бизнес у него?

– Как у всех. Купи-продай.

– Вор он был, – припечатал Василий. – Сам воровал и Женьку заставлял!

– Да что ты говоришь такое! – возмутилась жена.

Ходасевич, будто не замечая раздора, спокойно спросил:

– Вы с ними часто виделись?

– Так Ваня знать его не хотел, – опечалилась женщина. – Сюда не пускал и мне не давал к ним ездить. – Она взглянула с вызовом: – Но я, конечно, не всегда слушалась.

– А почему расстались они?

– Женечка замуж мечтала. Ребенка. А Денис не нагулялся еще. Ну, она и обрубила все концы. Всегда решительная была.

Логично бы дальше к расспросам про второго мужа перейти, но Ходасевич вдруг спросил:

– Вам знакомо имя Елены Симеоновой?

– Нет. Кто это? – искренне удивилась женщина.

– А вам? – Он обернулся к ее мужу.

– Понятия не имею.

Отозвался, на Танин взгляд, слишком поспешно.

Она насторожилась.

История, что ли, не закончена еще?

Валера между тем спокойно продолжал:

– Елена Симеонова – известная блогер, автор психологических тренингов и очень богатая женщина. В день, что предшествовал инсульту, Женя встречалась с ней. Днем. В ее офисе. Они общались примерно час. В конце встречи Симеонова передала вашей дочке некую вещь. Потом Женя сразу поехала к вам.

– А зачем она обманула про командировку? – простодушно спросила женщина.

Валерий Петрович взглянул ей в лицо:

– Когда Женя вошла, у нее в руках что-то было?

– Не знаю… не помню, – растерялась мать.

Иван рявкнул:

– Что вы пристали к ней?

Ходасевич его реплики будто не заметил.

– Физическая подготовка – далеко не все, чем могла гордиться Женя. Она умела и много чего еще. Собирать информацию. Оказывать давление. Разрабатывать комбинации. Елена Симеонова выстроила себе благостный имидж. Тщательно оберегала свою репутацию. Никогда не ввязывалась в скандалы. Но ваша дочка не просто нашла в ее безупречной биографии серьезный изъян, но умело его, как сейчас говорят, монетизировала. Хотя шантажировать такую штучку, как Симеонова, ох как непросто.

– Женя? Шантажировала? Что вы такое говорите? – ахнула мать.

– Ваш муж об этом знал, – усмехнулся полковник. – И, вероятно, даже помогал ей подготовить э-э… спецоперацию.

– Все, хватит! – взорвался Иван. – Вон отсюда!

Но его кроткая доселе супруга возвысила голос:

– Помолчи!

Валерий Петрович смотрел на Ивана.

– Симеонова заплатила за информацию десять миллионов. Женя хотела положить деньги в банк, но вы ее убедили: наличные в таком деле надежней и безопаснее. И тогда она привезла деньги сюда. Где они? А, Иван Андреевич?

– Я понятия не имею ни о какой спецоперации, – отрубил бывший спецназовец. – И не знаю, про какие деньги вы говорите.

– Я вспомнила, – голос Жениной мамы звучал растерянно, – когда она приехала, у нее за плечами рюкзачок был. Такой… вроде спортивный. А уезжала она без него. Только с сумочкой.

Она сурово взглянула на мужа:

– Иван. Что происходит?

Тот заорал:

– В глаза тебе врут, вот что! Не могла Женька никого шантажировать! И я не мог!

– А по какой статье против вас в 1999-м уголовное дело возбуждали? – ласково спросил Ходасевич.

– Тогда подставили его! – горячо произнесла женщина. – Женечке пятнадцать лет было, ее братки затащить в «Мерседес» хотели, а Ваня увидел и вступился!

– Боюсь, вы знаете только то, что хотите знать. Не братки, а богатый, пожилой армянин, – усмехнулся Валерий Петрович. – Подумайте сами: что мог немолодой, без оружия мужчина сделать против девушки с такой спортивной подготовкой, которую боялся весь город? Нет, там совсем другая схема была. И отрабатывалась она неоднократно. Ваша дочь позволяла затащить себя в машину и даже слегка раздеть. Ну а в самый ключевой момент появлялся ваш супруг и требовал денег за посягательство на несовершеннолетнюю. Обычно все платили.

Он обернулся к Ивану:

– Можете не оправдываться. Я читал материалы дела.

– Это все было… очень давно. Еще до Дениса, – хрипло сказал спецназовец. – Когда Женя ушла к нему, все кончилось. Я ее из своей жизни вычеркнул.

– Она приезжала к вам. Помогала деньгами. Вы ее принимали. Она с вами советовалась, жаловалась на жизнь. Вы знали о многих ее проблемах. Внимательно ее выслушивали, но в душе таили зло. И терпеливо ждали, когда у вас появится шанс ей воздать – за то, что предала, перестала работать с вами – и ушла к Денису. Она ведь не родная кровь вам. И вы никогда не считали ее дочерью. Сначала ставили над ней эксперимент, превращали в Никиту́. А потом – просто использовали. Кто вы, кстати, по профессии, Иван Андреевич?

– Какая, на хрен, разница?

– Вы хотели стать врачом, но смогли только фельдшером. Медициной – продолжали интересоваться. И, конечно, знали обо всех Жениных болячках. Она сама консультировалась с вами, и вы ей даже назначали лечение. Тот же диклофенак, к примеру.

Ходасевич обернулся к его жене:

– Вспомните, пожалуйста, самый последний день, когда она была здесь. Перед тем как уехать, дочка пила с вами чай. Кто его наливал?

Женщина побледнела:

– Ва… Ванька. Я еще удивилась: он кухни сроду не касается!

– В крови у вашей дочери обнаружили вардарин, – тихо сказал Ходасевич. – Это не яд. Рецептурный лекарственный препарат, его применяют, когда есть риск возникновения тромбов. Вардарин не имеет вкуса или запаха. Его прием без назначения, в большой дозе может спровоцировать инсульт. Особенно в сочетании с диклофенаком, который принимала Женя. По совету, я так понимаю, вашего мужа. А еще, полагаю, он знал, что у Жени повышенное давление. У вас ведь имеется тонометр?

– Это бред! Вы ничего не докажете! – взвился инвалид.

Но Ходасевич по-прежнему обращался только к его жене:

– Я и не буду ничего доказывать. Просто хочу, чтобы вы понимали роль вашего супруга в Жениной болезни и смерти.

Она схватилась за сердце:

– Нет. Не может этого быть! Ванька… Ванька ведь ей мерил давление, когда однажды совсем бледненькая приехала. Но сказал, что все хорошо.

– Врачи предполагают: у Жени была гипертония. На планете этой болезнью страдает почти миллиард. И почти половина о своем диагнозе не ведает. Какое у вашей падчерицы было давление, а, Иван Андреевич?

– Идеальное! Сто двадцать на восемьдесят.

Но глаза бегают, губы дрожат.

Его жена побледнела и резко вскочила. Таня бросилась к ней, но женщина с неожиданной силой ее оттолкнула. Метнулась к мужу. Со всей силы ударила по лицу.

Ходасевич дождался второго удара и оттащил женщину. Потом обернулся к Ивану:

– Где деньги?

Тот шмыгнул разбитым носом:

– У Женьки в комнате. В тайнике. Я их хотел… этта… Митьке отдать, когда вырастет.

– Хотел бы отдать – счет бы открыл на его имя, – сурово сказал Ходасевич. И приказал: – Веди. Показывай.

А пока мужчины отсутствовали, потрясенная Таня капала сердечное лекарство Жениной маме.

* * *

Заявлять в полицию несчастная женщина категорически отказалась:

– Позор-то какой! Не хочу на старости!

Но с мужем обошлась решительно:

– Манатки собирай – и прочь!

Таня не совсем понимала, как инвалид сможет исполнить приказ. Но, видно, имелась неплохая боевая закалка. Подобрался. Пристегнул протез. Собрал рюкзак. Вызвал такси и отбыл. Поспешно. Очень поспешно.

Женина мать отчаянно рыдала:

– Как я могла быть настолько слепой!

Таня и Валерий Петрович отвели ее в спальню. Женщина попросила подать дочкину фотографию, поливала ее слезами. У Садовниковой чесался язык перейти наконец к хорошим новостям, но отчим шепнул:

– Молчи.

Поманил в коридор, строго велел:

– Не торопись. Она не переживет, если потеряет ее второй раз.

Вернулись в спальню. Женина мать продолжала всхлипывать. Бормотала бессвязно:

– Ой, дура, какая я идиотка! Иван-то с Женькой, когда она к Денису ушла, рассорились в пух. И даже потом, после свадьбы ее, почти не общались. А где-то этой весной помирились вроде. Как раньше, уединялись в ее комнате. Что-то обсуждали. Я радовалась. А она… А он…

Женщина вскинула заплаканные глаза:

– Эти деньги. Десять миллионов проклятых… их обязательно вернуть надо! Тому, у кого украли их.

– Мы позаботимся об этом, – пообещал Валерий Петрович.

* * *

Елена Симеонова давно создала – и активно использовала – собственный психотерапевтический метод. Даже самое горькое событие нужно обращать в повод для пиара. Убиваешь таким образом сразу двух зайцев: когда занят по горло, тоска сама собой рассеивается. А количество подписчиков-почитателей стремительно прибавляется, то есть еще и выгоду извлекаешь.

Имидж успешной, красивой, богатой – это хорошо, его Елена тоже использовала. Но прекрасно знала, что российский менталитет куда больше несчастненьких любит. Кто пострадал, накосячил – и теперь глубоко раскаивается. Поэтому и всякие зэковские песни популярны, и «Преступление с наказанием» не устают снимать-переснимать, в театрах ставить.

Наивный обвинитель Денис только то, что на поверхности, видел. Небось уверен: сбежала за границу, дрожит, от правосудия прячется. А Елена тем временем – в красивых декорациях Индонезии – готовила эффектное покаяние.

И выстрелила одновременно – во всех социальных сетях. «Залила» подкаст, ролик на YouTube. Выложила информацию на своих форумах и во всех мессенджерах.

Она не называла имени сына, но честно, со слезами на глазах, рассказала, как в двадцать три года допустила нежеланную беременность. Переживала, но убить нерожденного ребеночка не смогла – благо, нашла возможность анонимно передать его в хорошую семью. А потом случайно встретила кровиночку, начала следить за его жизнью и опять переживать.

– Мой сын растет в хорошей, любящей, богатой семье. И я не хотела разрушать его жизнь, делать несчастными приемных родителей. Просто иногда ездила в места, где мой сын бывает. Наблюдала за ним. Представляла, что мы вместе. Я никому не делала зла. Но в июне на меня вышла шантажистка. Она выяснила, как зовут моего ребенка, и грозилась все рассказать ему, если я не заплачу десять миллионов. Я долго думала, как поступить, и решила: самое мудрое – ответить на зло добром. Вы знаете, что я не придаю большой цены деньгам. Я дарю вам, мои любимые подписчики, подарки. Путешествия, шубы. Даже квартиры. Я могла бы заявить на вымогательницу в полицию, но решила выбрать другой путь. И подарила ей десять миллионов. Просто подарила. Пусть питает этими деньгами свою злобу.

Виртуальный – да и реальный – мир почитателей Симеоновой взорвался комментариями. Елене слали сердечки, букеты и слезки. Ею восторгались. Перед ней преклонялись. Подписчики дружно требовали назвать имя подлой шантажистки, грозились объединиться и стереть ее с лица земли.

Но Симеонова упорно отвечала:

– Пусть ее судит Бог.

Про трагедию девочки Лиды, смерть Жени Сизовой и уж тем более давнюю историю – как Симеонова странным образом развела пенсионера на наследство и вскоре тот скончался от инсульта, – нигде, разумеется, не упоминалось.

На свет явилась лишь красивая, лакированная, причесанная часть печальной истории. И тщательно срежиссированное покаяние вознесло блогершу на немыслимые высоты.

Число тех, кто ее поддерживает, гордо сообщила Симеонова, за сутки увеличилось вдвое.

Татьяна искренне возмущалась:

– Вот хитрая гадина!

Валерий Петрович усмехался:

– Не придирайся. Добрая женщина. Действительно – десять миллионов подарила, назад не требует. Митино свидетельство о рождении у тебя?

– Да.

– Сходи в банк, открой на его имя счет. Хочешь, в рублях, или в валюту переведи, как считаешь надежнее. А потом летите уже на юг. Сентябрь на носу.

– Валерочка, – вздохнула Таня, – а что дальше-то делать? Надо ж определяться. С кем Митя жить будет? Куда в школу пойдет?

– Летите пока. Отдыхайте. Жизнь сама все на места расставит.

* * *

Женя

Облака все гуще, с каждым днем сложнее сквозь них пробиваться. Когда с парашютом прыгала, пролетала насквозь за секунды. А в ее другом мире они плотные, душные. Пахнут ватой и почему-то кашей из детского садика. И как попадаешь в них – сразу воспоминания. И картинки все дальше и дальше сдвигаются, отматываются в обратном порядке. Ей тридцать. Двадцать пять. Пятнадцать. Сегодня до школьного урока физкультуры скатилась. Им всем по семь лет. Девочки плачут, не могут удержаться на канате. А она легко забирается на самый верх, еще и раскачивается. Учитель нервно орет, чтобы слезла, а мальчишки в восхищении подвывают.

Но она не давала воспоминаниям окончательно себя засосать. Отгоняла их. Всю энергию отдавала, чтобы вернуться в настоящее. Увидеть то, что происходит сейчас.

Иные картинки с земли – например, собственные вроде как похороны или Максим в постели с любовницей – совсем равнодушной оставляли.

Зато когда Митина опекунша смогла найти десять миллионов, отнесла их в банк и положила на имя сына, у нее слезы полились. В настоящей, земной жизни.

Слышала, как Денис врача зовет. И его ласковый голос:

– Женечка, ну не плачь, милая! Все хорошо будет! Ты скоро проснешься!

А облака все гуще и гуще, давят грудь, сжимают.

В кровь потекло лекарство, краски поблекли, она куда-то провалилась.

Пришла в себя – облака совсем ее заковали. Горло перехватили, дышать все сложнее. Но сделала отчаянное усилие – и смогла их раздвинуть. Увидела, как в крошечное окошко: Митя на пляже сидит. Рядом, в пивном пластиковом стаканчике, огромный крабище. Сынуля ему палец протягивает, краб клешней клацает, Митька отдергивает руку, хохочет.

Море пенсионерское, тихое. Женя такое никогда не любила.

А вот и Арчи, грызет-терзает свой мячик. Молодцы. Пса взяли и его любимую игрушку тоже.

– Арчи! – прошептала одними губами.

Проклятые облака мешали говорить, лезли в рот. Но пес все равно услышал. Вскинул морду. Увидел высоко в небе ее лицо. Тявкнул дружественно. Улыбнулся.

– Арчи, ты на кого лаешь? – весело спросил Митя. – На чайку?

– Митя! – позвала Женя.

Но мальчик (хотя раньше всегда вздрагивал, оборачивался) в этот раз ее не почувствовал.

И это было очень хорошо.

Она из последних сил удерживала с каждой секундой тяжелевшие облака.

Опекунша позвала:

– Пошли купаться!

Ринулись вместе с Митей с разгона в море, Арчи погнался за ними. Визг, хохот. Слава богу.

Она перестала наконец сопротивляться облакам-оковам. Те радостно чавкнули, сомкнулись, обволокли, потащили куда-то. Далеко. Совсем далеко. Женя вдруг увидела себя. Совсем крошечную. В коляске. И мама ей улыбается.

А дальше ничего. Чернота.

* * *

Странно оказалось проехать по местам «былой славы». Снова Геленджик, вечный шансон в такси, горы зеленеют – будто ничего не случилось. Когда пронеслись по объездной, водитель притормозил у поворота на Дивноморск, показал:

– Вон там дворец знаменитый. Где аквадискотека!

– Знаю, – усмехнулся Денис.

Эх, где сейчас неуступчивый старикашка из Прохоровки? Женька с трогательным вышитым платочком?

Таня с Митей отдыхали в Кринице. Тихое село, без изысков и особых курортных забав. Но зато море лучшее в крае – огромное, ласковое. И по диким берегам вечерами обязательно шастают крабы.

Квартирный вопрос здесь представлен в основном курятниками-комнатушками или палатками в кемпинге, но он смог найти целый дом. С удобствами, участком, бассейном. В сутки за него просили как за виллу в Монако, но Денис торговаться не стал. Бросил рюкзак. Принял душ. Выпил эспрессо из кофемашины. Надел чистые майку с шортами. Взял подарок и отправился на пляж. Таня с Митей присылали фотографии своего любимого местечка, поэтому знал, где искать.

Солнце задумчиво клонилось к закату. В воздухе дрожали паутинки – предвестники осени. На душе (странное сочетание) и грустно, и тепло.

Таня и мальчик заплыли далеко – на дикой части пляжа буйков и спасателей не имелось. Арчи ждал их на берегу, нервничал. Дениса признал – замолотил хвостом.

– Айда к ним! – потрепал пса по холке.

Собака с удовольствием бросилась в воду. Он поспешил за ней.

Солнце катилось все ниже, вода нежная, теплая.

– Дядя Денис! – Митя узнал, обрадовался, поплыл к нему со всех силенок.

Встретились. Улыбается. Задыхается. И сразу – еще на глубине – вопрос:

– Вы маму привезли?

– Подарок тебе от нее привез.

Они направились к берегу. Таня пыталась накинуть на Митю смешной махровый халат с капюшоном, но мальчик смеялся, уворачивался: «Что я, бабуся?»

– Пусть мерзнет, – усмехнулся Денис.

– Да и пусть, – не стала спорить Садовникова.

Он с удовольствием рассмотрел ее безупречную, стройную, загорелую фигуру.

– Дядя Денис, а где подарок? – потребовал Митя.

– Держи.

Богатов не слишком разбирался, что нужно детям, но лично ему огромный водяной пистолетище (по виду больше похожий на пулемет) весьма приглянулся.

– Вау! – завопил Митя.

И немедленно помчался в море – опробовать оружие.

А Денис тихо сказал Татьяне:

– Она умерла.

Та побледнела:

– Боже!

Он печально вздохнул.

– Викентий Ильич еще три дня назад сказал: надежды нет. Кома перешла в терминальную стадию. Но она все равно боролась. Сердце остановилось только вчера. В 17.47.

– А мы в это время на пляже были, – растерянно, невпопад сказала Татьяна.

– Ложись! Буду стрелять! – Митя наполнил пистолет водой и мчался к ним.

Денис ловко (Таня даже залюбовалась) упал на камни. Она подняла руки:

– Я сдаюсь!

– Пощажу. – Он улыбнулся ей и принялся обстреливать авантюриста. Тот умело уворачивался, пытался отобрать оружие. Мальчик хохотал.

Солнце скатывалось все ниже и ниже. Золотило перистые облака. Двое мужчин – большой и маленький – весело боролись в лучах заката, и Тане вдруг очень захотелось, чтоб они оба были ее мужчинами. Мужем и сыном.

Но, конечно, испугалась непривычной мысли и немедленно ее отогнала.

Эпилог

Максим так и не узнал, что его жена не умерла двадцать шестого июля, а еще почти месяц боролась за жизнь.

Авантюра Дениса с похищением пациентки Сизовой осталась нераскрытой, медсестре Аленушке и ее пособникам никакого обвинения предъявлено не было.

Тело Жени кремировали. Урну с прахом под покровом ночи похоронили в ее же официальную могилу. То была – как уверял Денис – его последняя авантюра.

Но, вероятно, Богатов замазан еще кое в чем. Женин отчим Иван Андреевич в сентябре того же года скончался. Причиной гибели стало сочетание водки с клофелином. С кем пенсионер распивал свою последнюю в жизни бутылку, полиции выяснить не удалось.

Митя тяжело переживал мамину смерть. И, конечно, Таня не смогла оставить его без поддержки. Опеку оформлять не стала, но, по соглашению с Максимом, мальчик живет у нее. Ходит в гимназию в соседнем дворе. Посещает художественную школу и кружок фотографии. Пока Таня на работе, за Митей присматривает ее подруга Данг. Она с удовольствием сменила профессию и стала отличной няней. Зарплату (существенно выше той, что в массажном салоне) ей платит Богатов.

Денис часто навещает Таню и Митю. А иногда уговаривает Садовникову сходить куда-то «только вдвоем». Она с удовольствием принимает его приглашения и понимает, что Богатов нравится ей все больше и больше.

Валерий Петрович слегка взволнован из-за того, что его любимая падчерица может связать жизнь с авантюристом. Но Богатов поклялся возможному будущему тестю, что с преступным прошлым покончено. А еще Ходасевич успокаивает себя тем, что плохой человек не стал бы больше месяца выхаживать смертельно больную подругу.

Бывшая сослуживица Жени Зоя с удовольствием ходит на свидания с обаятельным Валерием Петровичем и не теряет надежды получить от него предложение руки и сердца.

Джек-рассел Арчи признал Татьяну своей безоговорочной хозяйкой. Митя слегка обижен на пса. Ждет, когда вырастет и тоже будет сильным, чтобы Арчи стал «только его».

– Для этого надо есть как можно больше каши! – веселится Садовникова.

Каша у тети Тани получается невкусная, с комочками, но Митя не хочет ее расстраивать и мужественно выскребает все до последней ложки.

Примечания

1

Традиционный филиппинский массаж ног, включает в себя элементы шиацу и китайской акупунктуры.

2

См. об этом: Литвиновы А. и С. Отпуск на тот свет.

3

См. об этом: Литвиновы А. и С. Вояж с морским дьяволом.

4

При инсульте действует правило «золотого часа» – если больному оказывают помощь в течение первых 60 минут, то последствия будут минимальными, имеется большая вероятность, что после проведенного лечения человек практически полностью вернется к полноценной жизни.

5

Тренировочный лагерь (англ.).

6

Антисциентизм – философско-мировоззренческая позиция, которая заключается в критическом отношении к науке, ее положению в культуре и ее возможностям познания, различающаяся по степени критичности от умеренного отношения до враждебного.

7

Фильм Педро Альмодовара о молодой балерине Алисии, которая пришла в себя после четырех лет комы и практически восстановила здоровье.

8

Метод, неинвазивно стимулирующий кору головного мозга при помощи коротких магнитных импульсов. Экспериментально применяется для вывода из комы тяжелых пациентов.

9

Названия препаратов изменены по этическим соображениям.

10

Норвежская тюрьма, расположена на острове во фьорде Осло.

11

В 1937 году летчик Джеймс Эйнджел совершил аварийную посадку на вершине водопада Анхель. Самолет пришлось бросить и в течение 11 дней добираться до людей и помощи. Эта история сделала знаменитым и Эйнджела, и водопад, который назвали в его честь. Прах летчика после его смерти, согласно завещанию, развеяли здесь же в 1956 году.

12

Горы с плоскими вершинами, основная достопримечательность заповедника Канайма. С одной из них, Ауянтепуи, низвергается водопад Анхель.

13

Отсылка к популярному у парашютистов фильму «На гребне волны». Там герой при отделении от самолета говорит товарищу: «Увидимся в аду».

14

Выпускница Йельского университета.

15

Один из Багамских островов. Один день отдыха здесь обойдется в тридцать тысяч евро.

16

Канистерапия – метод лечения и реабилитации с использованием специально отобранных и обученных собак.

17

Молодость ветрена (лат.).

18

См. об этом: Литвиновы А. и С. Отпуск на тот свет, Биография смерти, Вояж смерти.

19

Название лекарства изменено по этическим соображениям.

20

Иван Бунин. Матери.

21

Мальчик, ребенок (узб.).

22

Красавица (узб.).

23

Спасибо (узб.).

Content

Анна и Сергей Литвиновы
Вижу вас из облаков

Примечания