Андрей Посняков

Кондотьер: Ливонский принц. Король. Потом и кровью (сборник)

© Андрей Посняков, 2021

© ООО «Издательство АСТ», 2021

Серия «Коллекция»

Выпуск произведения без разрешения издательства считается противоправным и преследуется по закону

Ливонский принц

Глава 1

Наши дни. Москва

Тит Ливий

Осторожно выглянув из-за угла, Леонид увидел сутулого уже в конце улицы, вернее маленького узкого переулка, напрочь лишенного солнца даже сейчас, светлым майским вечером. Яркие лучики золотили лишь крыши, иногда вспыхивая в окнах последних этажей невысоких, четырех-, пятиэтажных домов, судя по архитектуре выстроенных в самом начале двадцатого века.

Лёня вел сутулого – именно так он именовал незнакомца – еще с Якиманки, с антикварной лавки. Там его и поджидал, и вот теперь решил выследить. Сначала хотел просто поговорить – там же, в магазине, – да из беседы ничего не вышло. Незнакомец просто не захотел разговаривать, более того – быстро ушел, даже не заглянул к стеллажам, как всегда делал. Ушел… Но вернулся, как и уверял хозяин лавки Тимоха, давний Лёнин друг. И вот тут-то Леонид – Леонид Федорович Арцыбашев – не стал теряться.

Не мытьем, так катаньем! Все равно узнать! Выяснить, откуда у сутулого такие раритеты? И ладно бы просто деньги – «новгородки» Елены Глинской! Хорошие такие монетки, серебряные, и самое главное, ничуть не затертые. На аверсе – всадник с копьем. Денежки эти еще называли «копейками». В отличие от «московских» – «саблениц», где на аверсе всадник с саблей. «Новгородка» к «московской» – номиналом два к одному. Сто «новгородок» – московский счетный рубль. Шестнадцатый век, однако!

Однако не в «новгородках» было дело – в листах пергаментных. Латынь. Тит Ливий. Совершенно неизвестный исторической науке список! Еще бы, из ста сорока томов крупнейшего римского историка сохранилось лишь тридцать пять. Остальные же…

Остальные вполне могли быть в утерянной библиотеке Ивана Грозного, знаменитой либерее, в которую Лёня, честно говоря, не очень-то и верил, но вот факты, точнее говоря – факт! Неизвестный Тит Ливий – ну откуда еще? Говорят, библиотеку ту бабка Ивана Грозного, супруга Ивана Третьего, бесприданница Софья Палеолог, никому после падения Константинополя особо не нужная, с собой привезла. Верится, конечно, с трудом – на что до свадьбы жила-то? Ведь скиталась, бедствовала. Если и имелись у нее ценные – даже в то время – книги, так уж продала бы. Тем более оказывающий ей покровительство папа римский Сикст Четвертый считался большим книгочеем.

Кто только эту библиотеку ни искал… Известный авантюрист Стеллецкий даже деньги под это дело выбил, и не у кого-нибудь, а у самого Иосифа Виссарионовича Сталина! Не нашел ни хрена. Так что не сохранилось никаких раритетов. Однако – Тит Ливий. Ну, точно он…

Ага! Вот сутулый зашел в какой-то бутик. Что-то долго не выходит. Покупает что-нибудь? Или там есть другой выход? Скажем, на ту же Якиманку. Если так, то…

Вышел! Высокая, слегка сгорбленная фигура в потертых джинсах и старой кожаной – несмотря на пусть прохладный, но все же май – куртке. И что он так горбится-то? Парень-то еще молодой, лет тридцати – Лёнькин ровесник. А прикинут как подросток: нечесаные патлы, высокие армейские ботинки-берцы, длинная, нелепо торчащая из-под куртки майка с изображением финской блэковой группы «Чилдрен оф Бодом». Леонид эту группу знал, но музыку такую особо не слушал, предпочитал чего помягче да постарее – «Мотли Крю», «Скорпионс», «Кисс»…

Потертая куртка замаячила где-то в конце проулка, и преследователь прибавил шагу. Слава богу, кругом было довольно многолюдно – не ночь и не раннее утречко, так что Лёня ничуть не боялся, что незнакомец вдруг его узнает. А даже и узнает – и что? Ну, идет себе человек куда-то по своим делам, что такого? А что пересеклись вдруг – случайность.

Немного пойдя прямо по улице, сутулый свернул во двор. Арцыбашев насторожился – вот здесь уже вполне можно заметить слежку. Что же делать-то? А делать нечего! Вперед. Раз уж начал.

Уютный московский дворик ничуть не походил на привычный Леониду питерский каменный мешок-колодец: зеленые деревца, кусты цветущей сирени, аккуратно припаркованные авто, клумбы. В песочнице, меж деревьями, играли малыши. На лавочках рядом судачили бабушки. Еще девчонки со скакалками. Мальчишки на велосипедах. А кожаная куртка – где? А нету!

Леонид откровенно заволновался. Скорее всего, незнакомец просто зашел в какой-то подъезд. Живет здесь. Впрочем, не мог так быстро. Пока ключ-«таблетку» к дверям приложит, пока…

Ага, вот он! Кожаная куртка мелькнула в самом конце двора, за деревьями. Мелькнула – и пропала. Но не в дом вошел – точно.

Наплевав на все правила слежки, молодой человек сорвался с места и побежал, словно бы куда-то опаздывал, едва не сбив пролетевшего мимо велосипедиста. Вернее, это велосипедист его чуть не сбил. Вот ведь, блин, раскатались!

Двор оказался проходным, да Леонид в принципе и ожидал чего-то подобного. Тут же перешел с бега на шаг да, зачем-то оглянувшись, резко свернул под арку. Свернул – и затаился. Отсюда, из темноты, было хорошо видно, как сутулый склонился за мусорными бачками. Потерял что-то? Или, наоборот, нашел?

Позади вдруг послышались голоса, и молодой человек непроизвольно оглянулся. Мальчишки. Аккуратненькие, в чистых маечках, в шортиках. Шли себе, разговаривали.

– Здравствуйте!

Поздоровались, ишь ты. Вежливые.

Лёня в ответ поздоровался, посторонился, пропуская ребят. А, когда глянул на мусорные бачки, сутулого уже не было! Исчез. Растворился.

А ведь исчезать-то некуда! Кругом одни глухие стены. Тупик! Что же он, в мусорный бак забрался?

Леонид подошел к бачкам ближе, заглянул… и едва не провалился в разверстый зев канализационного люка. Чугунная крышка была отодвинута примерно на треть. Такое впечатление, что ее изнутри задвигали, что ли. Но до конца не задвинули. Что-то помешало…

Господи! Да ведь голоса, мальчишки эти аккуратные – и помешали! Именно сюда, в этот вот люк, и нырнул незнакомец. Именно там – больше просто негде – и скрылся. И крышку задвинуть до конца не успел.

Та-ак… Арцыбашев задумчиво огляделся по сторонам. О тайнах московских подземелий он, конечно, слышал. И даже более того, как человек, всерьез увлеченный стариной и собиранием антиквариата, даже собирался их обследовать, правда, пока все некогда было, все не до того. Всего-то третий месяц в Москве. Да уж, некогда… Но вот сейчас… А почему бы и нет-то? Коли уж начал следить.

Индивидуалист до мозга костей, Леонид Федорович Арцыбашев обладал той самой авантюрной жилкой, без которой истинных коллекционеров просто не бывает. И эта жилка вела его в подземелье. Немедленно! Прямо сейчас!

Одет молодой человек был вполне подходяще – джинсы-кеды. Да и двор опустел. Потому и не раздумывал больше, отодвинул крышку, да и ухнул во тьму, нащупав ногами узкую лестницу. Спустился, не обращая внимания на вонь, огляделся… и вдруг увидал тусклый свет фонарика. Не очень-то и далеко, метрах в двадцати.

Канализационный коллектор оказался довольно просторным, можно было идти не сгибаясь. Мало того, и поднятой рукой не достать потолка! Вернее, не потолка – свода. Земляные – а местами и каменные – стены, трубы, под ногами – шуршание и писк. Крысы…

Леонид быстро оглянулся – сверху, из люка, лился приметный свет. Так что, ежели что…

Луч фонарика неожиданно дернулся и пропал. Закусив губу, Арцыбашев вытащил из кармана смартфон – подсветить можно было и им, экран яркий, тем более заряжал только вчера.

Никакой подсветки однако же не потребовалось. Луч появился вновь. И отчетливо послышались шаги. Гулкие и какие-то неторопливые, что ли… осторожные. Хотя, нет – незнакомец шагал довольно уверенно. Словно знакомой дорожкой шел. Так ведь и шел…

Под ногами зачавкало, откуда-то слева вдруг пахнуло гнилью, и послышался чей-то рык! Глуховатый, но жуткий, утробный. Собака? Или… или какое-то подземное чудище? Молодой человек замедлил шаг и попятился. Рык вскоре прекратился. Однако и фонарик впереди опять исчез. Исчез и больше не появился.

Терпеливо выждав минут пять, а то и все десять, Арцыбашев пожал плечами, повернулся и направился к люку. Ну, что поделать, раз уж так… Тем более в следующий раз можно и без сутулого. Только экипироваться, как следует: фонарик прихватить, сапоги. А еще – карту. Самое главное – карту. В той же антикварной лавке и купить… нет, лучше просто снять копию, Тимоха не откажет. А сутулый… сутулый никуда не денется – рано или поздно в лавку что-нибудь да принесет. Яшмовую чернильницу, прясло… да те же монеты, в конце-то концов.

* * *

Леонид снимал однокомнатную квартирку невдалеке от метро «Молодежная». Удобно! Заводить в Москве авто Арцыбашев пока не собирался – смущали бесконечные пробки и нервозная обстановка на дорогах. То ли дело у себя в провинции! Да и там-то, честно говоря, в последнее время…

Заглянув по пути в японский ресторан за пиццей, Леонид перешел дорогу и, прикупив в «Пятерочке» пивка, подался к родному подъезду. Дома принял душ и, сунув в микроволновку пиццу, откупорил бутылочку пива да уселся в кресле перед телевизором, который смотрел крайне редко, предпочитая интернет и музыкальное радио. Вот и сейчас врубил…

– А теперь, по многочисленным просьбам, слушаем японских рокеров под странным для Японии названием – «Версаль»…

Японские рокеры молотили неплохо, Лёне понравилось, он даже насвистывать что-то подобное стал, слух-то имелся. Насвистывал, потягивал лениво пивко и думал. Сильно захотелось закурить, но молодой человек позыв сей героически выдержал, потому как три месяца назад – с переезда в Москву – решил завязать с куревом. Уже пятый раз за последние два года завязывал… но вот пока держался.

Выйдя на балкон, Арцыбашев поставил пустую бутылку в корзинку и, опершись на ограждение, окинул задумчивым взглядом округу. Ах, Москва, Москва, все ж видно – столица! Впрочем, здесь, у «Молодежной», не особо и видно. Так, обычные кругом домишки. Зато не сказать что шумно, да и зелень во дворах имеется. Почти как в родном Лихвинске, где Леонид Федорович имел счастие – или несчастие, это уж как посмотреть – трудиться в должности педагога дополнительного образования в некоем учреждении, громко именовавшем себя Центром детского творчества. А если коротко и понятно – бывший Дворец пионеров. И Лёня – режиссер детской театральной студии. Он же и сценарист. А куда еще после окончания Института культуры бедному провинциалу податься? С торговлишкой откровенно не заладилось – напрочь не было у Леонида никакой коммерческой жилки, а вот режиссерская была, и дети его на всех фестивалях-конкурсах первые места запросто хватали. Что, конечно, руководителя студии радовало, но, увы, особых денег не приносило. Приходилось еще подрабатывать в соседней школе, вести курс «мировой художественной культуры», ну и «бомбить» иногда. На скромную жизнь хватало, даже получалось кое-что отложить – смотаться раз в год в Ригу или Прагу, попить пивка, ну и рядом – в Иматру, Лаппеенранту – за продуктами, шмотками и «откатать» визу. Вот как-то так…

Что же касаемо личной жизни, то в свои двадцать девять лет Леонид Федорович еще так и не женился, все искал свою единственную, а точнее, и вовсе не искал, а путался с разными девицами, иногда и с двумя-тремя сразу. Для секса хватало с избытком, а к семейной жизни Лёня себя считал еще не готовым. К большому огорчению пенсионеров-родителей, обитавших в деревне километрах в полустах от Лихвинска. Имелся еще старший брат, человек солидный, семейный, многодетный. Отношения с ним были прекрасные, но все же – чужая семья.

А вообще, все это доставало. И неопределенная личная жизнь, и относительное безденежье, а самое главное – неудовлетворенность собой. Ну, что там детская студия? Он, Леонид Арцыбашев, и фильмы мог бы снять или какой-нибудь крутой сериал – запросто! Сам и режиссер, и автор сценария… Спонсора бы только найти, спонсора.

И когда как-то невзначай пересекся вдруг с бывшим одноклассником, а ныне преуспевающим москвичем, владельцем антикварной лавки – Тимофеем Ивановым, а попросту Тимохой, то и думать не стал. Тимоха всерьез позвал в столицу, обещал на первых порах помочь, свести, с кем надо – а знакомства у него имелись обширнейшие.

Вот и поехал Лёня. Взалкал столичной светской жизни, денег больших взалкал, а пуще того – Дела. Кино хотелось снимать, чего уж. Тем более пока, по-первости, устроился в ту же лавку – антикварный салон «Персида» – менеджером-продавцом. Хитрый Тимоха знал, кого приглашать – к старинным вещам Лёня страсть испытывал с детства. Ну, с ранней юности, с бабки, у которой много чего было… И все это Леонид сохранил, мало того – преумножил, и кое в чем разбирался – «новгородскую» деньгу с «московской», как некоторые, не путал.

В лавке – в салоне – конечно, было неплохо. Но ведь не за этим Арцыбашев в Москву подался. Или… И все же билась в висках авантюрная жилка, тем более семьи-то нет, осторожничать не надо, отвечать пока не за кого.

Того странного парня, сутулого, старший продавец Леонид Федорович выделил из толпы покупателей сразу. Как-то уж слишком уверенно тот держался. И цену принесенным на комиссию вещам да монетам знал, однако на слишком большой отнюдь не настаивал. Хотя в иных местах мог бы и куда больше выручить. Через тот же Интернет. Мог бы, да. И что? Просто не хотел заморачиваться? Такое впечатление, что и монет, и прочих вещичек эпохи Ивана Грозного у сутулого имелось с избытком. Словно бы отыскал он клад, из которого по мере надобности и черпал.

Арцыбашев, видя такое дело, взалкал. Тоже клад захотелось. И жилка синяя на виске билась – проследи, посмотри, вдруг да что? Вдруг да тоже удастся…

* * *

– Диггеры? – усевшийся в кожаное солидное кресло Тимофей Иваныч – Тимоха – вытянул ноги и засмеялся. – Буратино, ты сам себе враг! Ты сам себе враг, Буратино.

Невероятно активный, толстый, этакий Гаргантюа, Тимоха ни минуты не мог просидеть спокойно, постоянно вертелся, что-то насвистывал, теребил руками, закладывал ногу за ногу. И говорил. Много, почти не остановимо, словно сорвавшийся с гор сель. Говорил, обильно перемежая речь пословицами либо вставками из старых советских фильмов.

– Они с тобой и разговаривать не будут, Лёня! Просто кинут. Вытянут за «подземные экскурсии» деньги – и тю-тю. Проведут по коллектору, а платить будешь за «подземелья московского Кремля». Разведут, как лоха!

– Но я-то не лох.

– А, горбатого могила исправит, – привстав, Тимоха плеснул себе виски из стоявшей на столе зеленоватой бутылки «Гленморанж». – Будешь?

– Ты же знаешь, я крепкое как-то не очень…

Хозяин лавки расхохотался, колыхаясь всем телом:

– Помню, помню: «Хорошо бы пива… Нет, только вино!» Кстати, какую карту ты у меня сегодня ксерил? Не кремлевские подземелья, часом?

* * *

Сутулый в лавку больше не заглядывал. С тех самых пор. Может быть, обнаружил слежку? Или имелись у него и какие-то другие дела, а полученных от продажи монет денег пока хватало. Может, и так.

Однако Леониду быстро опротивело сидеть без дела. Авантюрная натура брала свое. И вот дня через три, в субботу, раненько поутру отправился-таки молодой человек в подземелье. Один. На свой страх и риск. Прихватив с собой мощный фонарик, компас, моток веревки да газовый баллончик – от крыс да собак. Мало ли?

Ну, в одиночку – и что? Вдруг да повезет? Ну, не Тит Ливий, конечно, а те же «московки», «новгородки» и прочее. Может, и спонсоров на фильм искать не надо будет. Сам себе и режиссер, и спонсор!

Спустившись под землю через тот же – уже проверенный – люк в пустом дворе за мусоркой, молодой человек первым делом проверил мобильную связь. Сразу под люком прием был отличный, шагах в пяти – удовлетворительный, а уж дальше связь вообще пропадала. Глухо, как в танке.

Включив фонарь, новоявленный диггер сверился по компасу с картой и вполне уверенно зашагал по длинному сводчатому коридору. Воняло. Откуда-то сверху срывались тяжелые маслянистые капли. Чавкала под ногами какая-то подозрительная жижа. Бетонные перекрытия местами сменялись кирпичными, а кое-где и вообще никаких перекрытий не было – одни земляные своды.

Однако на этот раз никто в темноте не рычал, не выл и под ногами не шмыгал. Лишь пара красных глаз сверкнула откуда-то из бокового пролаза, да тут же и скрылась. Пройдя шагов триста, Леонид остановился и тщательно сверился с картой. Где-то здесь нужно было повернуть налево, в боковой туннель… Ага, он!

Сунув карту в карман, Арцыбашев уверенно зашагал во тьму. Луч фонаря кусками вырывал какие-то трубы, бетон и даже кирпичную кладку, судя по всему – древнюю. Примерно через час путник снова остановился и удовлетворенно хмыкнул. Судя по карте, он находился как раз под Тайницкими воротами Кремля. А это, кстати, указывалось на карте как возможное место сокрытия либереи! В которую Леонид Федорович, честно говоря, не очень верил, но… Но – Тит Ливий же откуда-то взялся! И ведь не подделка – в таких вещах антиквар Тимоха разбирался неплохо и целый штат экспертов мог подключить вполне. Что и сделал.

Подземный ход постепенно расширился и уже представлял собою небольшую пещеру с высокими земляными сводами и ответвлениями, уходящими куда-то во мрак. Земля под ногами диггера имела такой вид, будто ее вскапывали под огород. Так ведь и вскапывали! Копали. Искали. И даже, может быть, что-то нашли. По крайней мере Арцыбашеву очень хотелось в это верить. Раз хоть кто-то – тот же сутулый! – хоть что-то нашел, так он-то чем хуже? Может быть, повезет?

Спрятав карту, Леонид задумчиво присел на песчаную осыпь и вдруг расхохотался, стукнув себя ладонью по лбу. Вот ведь дурень! Кладоискатель, блин. Компас прихватил, карту… А лопату? Кирку? Голыми руками тут ничего не возьмешь, думать нечего. Мудреное слово «диггер» так вот – «копатель» – и переводится. С английского, кажется. Английским, кстати, молодой человек не владел, зато хорошо знал немецкий, тот его диалект, на котором изъяснялись в Пруссии. Еще в школе увлекся языком, а в институте даже был на практике в Берлине. Правда, сейчас много чего подзабыл, потому что – без надобности.

Чу!!! Стены пещеры вдруг резко задрожали, словно бы собирались вот-вот рухнуть, похоронив под собой незадачливого кладоискателя без кирки и лопаты. Ощутив спиной нарастающую вибрацию, Леонид бросился в ближайший туннель. Из которого тут же донесся грозный вой и рычание!

О, боже!

Упав наземь, молодой человек выхватил из кармана баллончик с газом, приготовившись отразить нападение неведомого чудовища. Ну кто тут мог быть? Собака… точнее – собаки. Целая стая, ага.

Никто не напал. Не выскочил из темноты, лая и злобно сверкая глазами, не рванулся к жертве, плотоядно раскрыв усеянную желтыми клыками пасть. Вой смолк так же неожиданно, как и начался. Прекратилась и вибрация.

Господи… да это же…

Электричка!!! Ну да – метро же должно быть где-то рядом. Облегченно вдохнув, новоявленный диггер поднялся на ноги и нервно рассмеялся. Однако весело. Однако нужно купить лопату, вот что. Небольшую такую. Саперную.

* * *

Ничтоже сумняшеся задумал Леонид Федорович снять фильм – а лучше сериал – совсем обычный. Не розовые бабьи сопли, не про бандосов-ментов, не модную средь молодежной среды ржачную тупую камедь, а нечто куда более изысканное и, можно даже сказать, интеллигентное. Новое историческое кино! Ни больше ни меньше. Об эпохе Ивана Грозного. А что? Опричный террор, разгром Новгорода – это вам не какая-нибудь «Игра престолов», это гораздо круче будет.

Эту свою идею Арцыбашев лелеял года два, да не просто лелеял, а активно писал сценарий будущей «фильмы», подробно – с раскадровкой, «звуком» и «светом». И мало того что писал – даже отослал сразу в несколько известных (естественно, коммерческих, больше ведь никаких и нет) студий, одна из которых даже разродилась ответным письмом, в коем отнюдь не подвергли арцыбавшевский опус голой критике, а наоборот, похвалили. А в конце письма задали хитрый вопрос – для кого, собственно говоря, кино? Молодежная аудитория отсеивается сразу – они ни истории, ни географии не знают и знать не хотят, а что незнаемо, то и неинтересно. Для мужиков мордобоя маловато. Да и опять же – история. Им стрелялку-бродилку какую-нибудь. Женщины… гм-гм… любовная линия слабая, в основном войны, террор да душевные терзания Ивана. Вам что, уважаемый Леонид Федорович, лавры Сергея Эйзенштейна спать не дают? Так и у того только первую серию выпустили. В общем, будьте проще, уважаемый, и народ к вам потянется. Напишите нам смешной молодежный сериал, для активной молодежи, увлекающейся гаджетами, автомобилями, тусовками… Как будто молодежь телевизор смотрит! Ну, если только какая-нибудь кондово-провинциальная, у которой на Интернет денег нет.

Так вот, ткнули лицом в грязь. Вернее – в «активную молодежь». Но Лёня надежды и веры в себя не терял, работал. И искал денежки. Спонсоров, мать ити.

Лопату молодой человек приобрел рядом с метро, в супермаркете, там же обзавелся резиновыми сапогами и непромокаемым плащиком – так, на всякий случай. Дешевый – если что, испачкать не жаль.

На рабочем же своем месте, в антикварной лавке, Арцыбашев, подняв все накладные, расписки и прочее, тщательным образом проверил всех, кто сдавал на комиссию шестнадцатого века вещи. Таких, кстати, за три года (дольше Тимоха документацию не хранил) оказалось аж пять человек, все достаточно молодые, лет по двадцать пять – сорок. То есть под образ сутулого вполне подходящие. Однако только один из них окромя серебряных денежек и разного рода старинных вещиц притащил на комиссию «два листа пергаментные с надписью на латыни – “Тит Ливий”. Звали сутулого Орешников Денис Петрович, и было ему от роду тридцать пять лет. Правда, вот прописки в графе не стояло. Как пояснил Тимофей, это только по желанию клиентов указывалось. Кроме вещиц шестнадцатого и пятнадцатого веков господин Орешников еще выставлял на продажу марки и значки семидесятых-восьмидесятых годов. В большинстве своем – «с олимпийской символикой». Странное соседство – шестнадцатый век и семидесятые. Хотя, если подумать, ничего странного. От родителей могло остаться, от старших братьев-сестер.

В ближайший же выходной, опять-таки – в субботу, Леонид отправился все туда же – в старый двор, в коллектор. Поднялся раненько, и около шести утра уже был на месте. Недолго повертелся, выждал – не нарваться бы на дворника, – да и юркнул себе в люк, не позабыв задвинуть за собой тяжелую чугунную крышку. И как оказалось, правильно сделала, что задвинул!

Спустившись, новоявленный диггер не успел сделать и нескольких шагов, как сверху вдруг послышался лязг и темноту подземелья прорвался тусклый свет раннего московского утра.

Арцыбашев немедленно прижался к стене и затаил дыхание, глядя на спускающуюся сверху патлатую фигуру в кожаной потертой куртке и узких, заправленных в высокие берцы, штанах. Господин Орешников, Денис Петрович – собственной персоною. Ага!

Надо сказать, собственной безопасностью Орешников как-то не особенно заморачивался: не оглядывался, по сторонам башкой не крутил. Спустился да зашагал себе знакомой тропой, светя фонарем под ноги. Даже насвистывал. В общем, как и в прошлый раз, вел себя вполне уверенно, словно домой явился.

Как и в прошлый раз, несостоявшийся режиссер, таясь, потопал сзади. Главным – широким и длинным – коллектором шли где-то с полчаса, пока впереди вдруг не показался свет. Желтый, явно от фонарика… и не от одного. Еще и голоса послышались. Грубые, мужские.

Сутулый явно насторожился. Резко остановился, вжался в стенку да какое-то время так и стоял, прислушиваясь. А потом вдруг быстро бросился куда-то… Леонид даже и не сообразил – куда. Вот только что был, стоял на месте, и вдруг исчез, словно бы растворился в спертом воздухе подземелья. Только берцы чавкнули в грязи. Да так громко, что те, впереди, что-то такое услышали и сразу же насторожились, замолкли. И яркий луч фонаря неожиданно уперся режиссеру в глаза.

– Вот он! Держи его, держи!

– Лови!

– На этот раз не уйдет, сука!

– Эй, это ж не он!

– Значит, сообщник. Бей чужака, парни!

Раздавшиеся вдруг гулкие вопли как-то мало походили на вежливые приветствия, и Арцыбашев, быстро прикинув, что к чему, немедленно дал деру. Проще говоря, побежал как можно быстрее, ибо гнались именно что за ним, в этом сомнений не было. Это он был здесь чужаком, это его собирались бить… Интересно, сколько их? Судя по фонарикам, человек пять, никак не меньше. Догонят – мало не покажется! Черные диггеры – а именно их, судя по всему, и повстречал Лёня – кротким нравом, увы, не отличались. Запросто могли и убить да бросить труп под землею, случаи бывали.

Билось сердце. Чавкала под ногами грязь. Летели по сторонам брызги. Лучи фонарей хлестали по сводам переходящих одна в другую пещер, словно старинные сабли.

– Слева, слева заходи-и-и!

– Загоняй!

– Стой, гад, хуже будет! Стой!

Что-что, а попадать в лапы диггеров Арцыбашев явно не собирался. Однако на бегу, к ужасу своему, понял, что добраться до заветного люка явно не успевает. Преследователи знали подземелье куда лучше его, прекрасно ориентировались, нагоняли… Кто-то даже швырнул на бегу что-то тяжелое… лом? Нет, скорей – черенок от лопаты. Короткая палка угодила беглецу в спину. Довольно-таки чувствительно угодила, хорошо не в голову.

Леонид пригнулся и, углядев боковой ход, недолго думая юркнул туда, слыша, как погоня пронеслась мимо. Ага! Не заметили, сволочи. Однако это еще ничего не значит – вернутся и будут искать. И, скорее всего, найдут, если получше не спрятаться.

Лаз оказался узким и низеньким, бежать по нему уж никак было невозможно, приходилось пробираться, согнувшись, а пару раз даже встать на четвереньки… Черт! Позади снова послышались крики. Таясь, беглец поспешно выключил фонарик… и вдруг увидел наверху свет. Самый настоящий, дневной.

Рванувшись вперед, молодой человек почти сразу нащупал рукой скобы, вбитые в бетон. Колодец. Канализационный колодец! Выход, черт побери.

Он выбрался наружу в каком-то дворе, вовсе не в том, в каком влез в коллектор. Впрочем, место оказалось достаточно глухим, располагалось сразу за ржавыми металлическими гаражами, спрятавшись между которыми Арцыбашев некоторое время выждал, когда пройдут две молодые мамаши с колясками. Не хотелось никого пугать и видом своим вызвать подозрения. Еще примут за бомжа, позовут парней, мужиков – а оно надо? Лучше уж привести себя в порядок – отряхнуться от грязи, причесаться… В принципе вид-то и ничего, сойдет.

Для похода под землю Леонид надел обычные старые джинсы и куртку, лишь сверху накинул плащ – тот самый, недорогой – увы, ныне утерянный. Видать, слетел на бегу. Остальная одежда не очень-то и испачкалась, вот только сапоги пришлось очищать. Да еще причесаться…

Вот теперь, пожалуй, можно и выйти.

– Здравствуйте, девушки! Погода сегодня хорошая, правда?

– Здравствуйте!

Молодые мамы переглянулись и разом улыбнулись беглецу. А чего б им не улыбаться-то? Чай, Леонид Федорович не какой-нибудь там «мурлон», а человек вполне светский, и женскому полу приятственный: этакий худощавый, среднего роста, шатен с голубыми глазами. Средняя – ни короткая, ни длинная – стрижка, аккуратная бородка с усиками а-ля кардинал Ришелье. Чего б такому не улыбнуться-то?

– Да, и вправду хорошая. Так и в газетах писали, что лето теплое будет.

Ну, надо же – в газетах! Можно подумать, они газеты читают…

Еще раз улыбнувшись, молодой человек обогнал мамулек и спешно зашагал по двору к видневшейся невдалеке арке, явно выводившей на какую-то людную улицу – может быть, на Пречистенку или Маросейку. Слева от арки, на детской площадке, ошивалась компания подростков, человек пять, все длинноволосые, в потертых джинсах, а вот один – терзающий гитару крепыш – в коричневых клешеных брюках.

– Вот… новый поворот… – хрипловато орал крепыш. Остальные невпопад подпевали.

Проходившая мимо женщина средних лет, чем-то похожая на королеву Елизавету Английскую, сделала парням замечание, пригрозив детской комнатой милиции и еще каким-то «бюро». Странно, но угроза подействовала: парни перестали петь и живенько поднялись со скамейки.

– А ты-то, Колька, уж не куришь ли? – не унималась «Елизавета». – Слышала, вчера молодежь в ларьке «Беломор» покупала…

– Фи, теть Зин! «Беломор»! Мы такое не курим.

– А кто портвейн вчера в песочнице пил? Я вот матери-то все расскажу, ага, ты смотри, Колька…

Портвейн в песочнице… Сворачивая в арку, Арцыбашев идиллически хмыкнул. И удивленно остановился. Возникшая перед ним улица, довольно широкая и большая, вдруг с ходу показалась ему какой-то странной. Показалась, да… но вот в чем эта странность выражалась, успокоившийся наконец беглец никак не мог понять.

Стоял, присматривался. Ага! Ни одной девчонки в шортиках или в топике на тротуарах что-то не наблюдалось, несмотря на то что денек-то стоял солнечный, теплый. Нет, в коротких юбочках были, и много… и такие замечательные экземпляры попадались, что прямо ах, но в джинсовых шортиках – не было. И рекламы на домах – не было. Просто вывески: «Бакалея», «Булочная», какая-то «Березка». У всех трех тусовались приличные очереди.

– Клава-а-а! – несколько зазевавшегося Леонида едва не сбила с ног вынырнувшая откуда-то из подворотни женщина с красным лицом и с большими сетками в руках. В сетках виднелись треугольные пакетики с молоком, батоны и рулоны серой туалетной бумаги.

– Клава-а-а! – обращаясь непонятно к кому, истерично закричала женщина. – В обувном югославские сапоги выбросили! Говорят, все размеры есть… По две пары в руки дают! Айда, живо.

Едва не споткнувшись, Арцыбашев аккуратно обошел бесстыдно припаркованные прямо на тротуаре «Жигули»-шестерку. Поразило, что сие непрезентабельное авто цвета кофе с молоком находилось в отличнейшем состоянии – прямо блестело. И номера были – черные с белыми цифрами. Оп!!! Такие же и почти на всем транспорте, и движущемся, и стоящем. Да и транспорт-то был… как бы помягче выразиться-то? Ретро – да, именно так! Разномастные «Москвичи» самого разнообразного вида, «Жигули» – «копейки», «двойки», какие-то полосатые автобусы ЛиАЗы, мотоциклы с колясками – во множестве, словно какой-нибудь байк-фестиваль.

А ведь и в самом деле фестиваль, догадался Лёня. Фестиваль ретро-автомобилей!

– Слышь, чувак, куртку не продашь, а? – вылезший из «шестерки» бородатый парень в зеркальных противосолнечных очках, приталенной блескучей рубашке и узких джинсах аккуратно, почти ласково взял Леонида под локоть. – Не обижу, чувак, не думай. Вижу ж – коттоновая. Только не «фирма» – это, извини, тоже видно. Явно не пилится… хотя… Чье производство, не скажешь? Самопал? Индия? Болгария? Польша?

– Полагаю, Турция… – Леонид пожал плечами. Ну и борода… чего, спрашивается, пристал?

– Хок! – бородатый хлопнул себя ладонями по ляжкам. – Ну, ты смотри, уже и турки джины стали делать! Но, конечно, не «Монтана» и не «Ливайс». Ты куртку-то не дашь померить? Вроде бы как на меня. А деньгами, сказал, не обижу – три червонца, лады?

– Чего? – к удивлению своему, Арцыбашев вдруг обнаружил, что никак не может отвязаться от этого наглого парня, скорее всего – психа. Уж так ему хотелось старую Лёнькину куртку примерить, уже и деньги совал. Какие-то странные, красноватые купюры… Господи! С Лениным!

И мало того что совал – уже и куртку начал стаскивать.

– Эй, эй…

– Извини, я часть – мелочью… Ты, если что подобное будет, ко мне тащи, ценой не обижу. Тут, у «Березки», спросишь Блэкмора – прозвище такое… Опа! Менты!!! Сматываемся!

Стащив-таки куртку, незнакомец юркнул в ближайшую подворотню, оставив на тротуаре обескураженного Леонида. Мимо проехал желтый полицейский уазик. Подписан он был по-старому – «Милиция». Видно, надпись еще не успели сменить.

– Нет, ну среди бела дня, в центре Москвы – раздели! – Арцыбашев изумился самому себе. Он, конечно, не любил зря геройствовать, но за самого себя постоять бы смог. Однако почему-то стоял, словно замороженный… А в руках держал деньги. Те самые, с Лениным. Две красненькие бумажки номиналом по десять рублей, одна голубоватая пятерка, светло-зелененькая «трешница», пара мятых, совсем уж мелких, фантиков-рублей и разномастная мелочь.

– А ну вас всех!

Куртки вообще-то было нисколько не жаль… Но вот смартфон, ключи! И где теперь этого бородатого искать-то? Стоп, он же сам сказал – у «Березки». Сейчас что-то не видно… свалил. Может, завтра появится? А может, и не появится… Так что сейчас-то? Домой. А ключи? Запасные-то висят… дома. Только как до них добраться? Железную дверь ломать? Лучше уж через соседский балкон – запросто. Сосед уже так вот лазал. Тоже ключи потерял… Значит, домой, ага. Отдохнуть, взять деньги да срочно купить новый мобильник…

Махнув рукой, Леонид спросил у первого попавшегося прохожего дорогу к метро, да туда и отправился. И там, в павильоне, снова ощутил странность. Вместо карточек люди бросали в автоматы жетоны – как в Питере. Лёня сунулся было в окошечко кассы…

– Что еще за жетон, товарищ? – красное лицо кассирши выразило самое глубокое изумление. – А, вам проездной, наверное…

– Нет, нет. Мне только до дому доехать.

– Что у вас, уважаемый, пятачка нет?

Пятачка…

А ведь был пятачок-то, имелся. В той горсти мелочи, что вывалил бородатый за куртку… как его… Блэкмор. Музыканта так звали, в «Дип Перпл». А этот, видно, фанат.

Опустив монету, Арцыбашев спустился по эскалатору и, сев в поезд, погрузился в свои мысли. В принципе ничего такого страшного не случилось – ну, куртка, ну, смартфон… Жалко, конечно, но поправимо.

Стоявшая рядом светловолосая девушка в голубом шелковом платье читала какую-то толстую книгу. Леонид случайно заглянул через плечо.

«…госпожа Бонасье между тем, взяв в руки молоток, постучала в дверь…»

Госпожа Бонасье! «Три мушкетера». Ну, надо же, что сейчас блондинки-то читают! Главное, по старинке, в «бумаге», без ридера. Хотя вообще-то, среди продвинутой молодежи как раз сейчас мода пошла – бумажные книжки читать, настоящие.

– «Молодежная». Поезд прибыл на конечную станцию. Уважаемые товарищи, не забывайте свои вещи в вагонах электропоезда.

Арцыбашев вышел на перрон вместе со всем народом и озадаченно хлопнул глазами. Почему это «Молодежная» – и вдруг конечная?

– Девушка, а что, до «Крылатского» поезда не идут?

Так просто спросил. Ту самую блондинку. С Дюма.

Девушка обернулась – красивая.

– Так «Крылатское»-то еще не построили. Ну, разве что специально для вас.

Сказала, улыбнулась и пошла, помахивая брезентовой сумкой. И походка такая – от бедра. А на сумке – олимпийский мишка и надпись «Олимпиада-80». Поклонница старины, блин. Ишь ты – «не построили». Издевается. Впрочем, черт с ней…

Выйдя из вестибюля, молодой человек удивился еще больше. Он просто ничего не узнал! Не было ни новостроек, ни крытого рынка, ни супермаркетов. Но надпись на павильоне метро имелась: «Молодежная». Да и улица… ну да, похоже. А вот и своя, Ярцевская. Черт побери, а куда магазин-то делся?! И ресторан японский – где? А дом… где его дом-то? Да и вообще – что кругом делается?! Куда все делось?

– Командированный, что ли? Эй-эй, – какая-то разбитная девица в кроткой юбке потрясла Арцыбашева за рукав. – Если квартира нужна, так я могу устроить. И не только квартиру…

Леонид поднял глаза. Крашеная блондинка. Лет тридцати или даже моложе. В принципе симпатичная, стройная. И взгляд такой… вполне откровенный. А что? У нее и зависнуть, расслабиться… Черт! А деньги? У него ж одни только эти… советские фантики. Хотя, может, среди них что и завалялось…

– Эй, эй, ты тугрики-то свои не свети, – почему-то заволновалась девчонка. – Давай отойдем лучше.

– Давай.

Сразу за павильоном, оказывается, располагался пивной ларек, и народу там хватало. Крашеная туда не пошла, повела молодого человека подальше, к кустам акации, огляделась…

– Ну, сколько у тебя есть?

– Нисколько. Вот только это…

– Ага.

Навязчивая незнакомка ловко пересчитала деньги.

– Ну, что сказать, на одну ночь хватит. Сейчас я тебя отведу, а потом быстренько в лабаз сбегаю. Коньячок там, то, се… у меня продавщица знакомая. Э-эй, что стоишь-то? Пошли.

Раньше Арцыбашеву казалось, что район этот он знал хорошо. А вот фиг вам, оказывается! Никогда не думал, что здесь так много хрущевок. Кругом одни пятиэтажки обшарпанные. Новостройки тоже есть, а вот машин почему-то мало. А из тех, что припаркованы… «Жигули» первой модели… «троечка» густо-синего цвета… оранжевый «Москвич»-комби… и надо же – «запорюги»: ушастый, мыльница, снова ушастый… А состояние-то очень даже ничего!

– Ну, почти пришли, – крашеная кивнула на подъезд с сидящими на лавке бабушками. – Давай так, сначала ты зайдешь, а чуть погодя – я. На третьем этаже ждать будешь. А то, сам видишь, комсомольско-пенсионерский патруль. Управдом – друг человека!

Девчонка кивнула на бабок и выругалась.

– Да не бойся, не кину. Бабки-то все у тебя.

Подъезд оказался вполне обычным, разрисованным. «Леха дурак», «Катя Л плюс Миша К равно любовь», «ABBA», «Високосное лето», «Аракс»… А на площадке-то – все двери обычные! Фанерные, ни одной железной. Ну, беднота-а-а…

Крашеная не обманула, явилась почти сразу, и пары минут не прошло. Вытащила из сумочки ключи, открыла.

– Проходи. Вон, на диване располагайся, телевизор включай. А я в лабаз, мигом! Да! Тугрики-то давай.

Леонид молча вывалил в подставленные ладони «фантики» и мелочь. Девчонка радостно улыбнулась:

– Ну, жди!

Ушла, хлопнув дверью. Хм… даже не заперла.

Оставшись в одиночестве, Арцыбашев с удивлением осматривал «хрущобу». Обычная однокомнатная квартирка, явно съемная. Древняя, но вполне еще крепкая мебель, убогие обои в мелкий цветочек, в красном углу старинный – на черных ножках! – телевизор «Рекорд». На стене большой календарь с портретом молодой Аллы Пугачевой, почему-то на 1981 год, рядом с ним – такой же календарь, но англоязычный, глянцевый, с изображением собора Василия Блаженного и надписью «Олимпиада-80». Далась, блин, им эта олимпиада! Вокруг календарей веером располагались мелкие черно-белые фотографии и картинки. Культовая шведская группа «АББА», ансамбль «Верасы», еще какие-то парни с гитарами и в клешах… ага! А вот и портрет хозяйки. На море, в купальнике. Тут она еще брюнетка. А фигурка-то – да-а-а-а… И на вид – лет восемнадцать. Интересно, сколько ей сейчас?

– Любуешься?

Леонид вздрогнул – слишком уж незаметно девчонка вошла. Ну да, скинула в прихожей туфли, босиком… а ножки… ах, ножки…

– Тебя как зовут, кстати?

– Леонид. Лёня… А вас?

Крашеная засмеялась:

– Лена я… Некоторые Еленой Прекрасной кличут, а иные – Элен.

– А вам самой-то как больше нравится?

– Да все равно. Слушай, ты чего выкаешь-то? Ах, да, на брудершафт не пили… Ну, так открывай.

Наскоро сделав бутерброды с вареной докторской колбасой, Лена достала из старинного буфета рюмки, придвинула к дивану журнальный столик. Лёня разлил коньяк. Выпили.

Хороший коньячок оказался, хоть и грузинский. Забористый, душистый. Такой ж, как и последовавший за ним поцелуй…

А дальше ж произошло то, что и должно было произойти, ради чего Арцыбашев сюда и явился. Погладив крашеную по бедру, молодой человек обнял ее, поласкал ладонями спинку, запустив руки под блузку… потом добрался до пуговиц… расстегнул лифчик…

Юбку и трусики Лена сняла сама – умело и быстро. Уселась сверху, расстегнула ремень…

Она оказалась страстной любовницей и много чего умела, Леонид даже не ожидал… впрочем, вполне ожидал, раз уж попался профессионалке, да еще какой! Просто идеальная фигурка, плоский живот, крутые бедра и налитая любовным соком грудь с большими чувственными сосками, быстро затвердевшими под бегающими пальцами гостя. А как сладостно было накрыть эти соски губами, поласкать языком, обнимая, гладя теплую шелковистую кожу… Девушка выгнулась, застонала…

– Лёня, ты куришь?

– Вообще-то бросил.

– Тогда я на балкон…

Накинув халатик, Лена-Элен схватила со стола красно-белую пачку «Мальборо». Покурила быстро, пришла.

– А ты не жадный. Ну, выпьем еще. Я телик включу… или лучше музыку.

Девушка кивнула на старый проигрыватель «Аккорд», стоявший прямо на полу рядом с телевизором и кучей старинных виниловых грампластинок в разноцветных конвертах.

– Поль Мориа… нравится?

– Да что хочешь.

Заскрипела игла, послышалась легкая музыка. Любовники выпили.

– Ты откуда будешь-то? – тихо поинтересовалась хозяйка.

– Из Лихвинска, – скрывать свое провинциальное происхождение Арцыбашев не считал нужным – не место рождения человека красит.

– Из Лихвинска?! – Лена неожиданно встрепенулась. – Так я там в прошлом году жила! Ну, на время олимпиады сослали, выселили… Слушай, у вас там такой клуб потрясный. И ансамбль… кажется, «Апрель» называется. Они «Ирапшн» почти один в один снимают. Уан уэй тикет! Синий-синий иней! Круто! Слушай… – девушка наконец успокоилась. – А мы ведь там встречаться могли. Ну, так, ненароком. У вас там собор-то отреставрировали?

– Давно уже.

Гость покривился. Пускаться в ностальгические воспоминания сейчас в его планы отнюдь не входило. В настоящем бы, так сказать, моменте лучше поскорей разобраться. Отчего кругом все такое старое-то?

– Слушай, у тебя комп где? Ну, или смартфон, ноут… Мне бы почту проверить.

– Умный, да? – скосив зеленые, с поволокой, глаза, расхохоталась Лена. – Словами иностранными выпендриваешься? А я тоже, между прочим, в институт поступала… да не поступила. А ты думал – москвичка, ага?

Девушка выкрикнула это неожиданно зло, истерично, и опытный в общениях с женщинами Леонид быстренько плеснул ей коньяк. Целую рюмку.

– Ну, за удачу!

– За удачу… ага.

Потом снова был секс, потом выпивка, а потом… потом девушка отрубилась, уснула.

Осторожно выскользнув из-под одеяла, Арцыбашев включил телевизор.

– Избранный президентом Франции Франсуа Миттеран посетил Нормандию, – с неподдельным энтузиазмом сообщила появившаяся на экране тетка. – И вновь к новостям в Советском Союзе. Генеральный секретарь ЦК КПСС, председатель Президиума Верховного Совета СССР, маршал Советского Союза товарищ Леонид Ильич Брежнев в своем выступлении на…

– Не спится?

Приподнявшись, Лена погладила любовника по спине.

– А телик-то у тебя – черно-белый…

– Ну, извини, не накопила еще на «Радугу».

– Слышь, Лена… А сегодня какое число?

– Семнадцатое, кажется.

– Ну да, семнадцатое… А…

Арцыбашев хотел бы спросит девушку, какой сейчас год, но осекся. Вопрос сей звучал бы довольно странно… если задать его прямо, в лоб. А вот ежели пытаться в обходную…

– Смотрю, ты на юг ездила, – молодой человек кивнул на фотографию. – Когда?

– Да года два назад… Ну да, в семьдесят девятом. Мы тогда еще…

Семьдесят девятый! Два года назад – семьдесят девятый. Значит, сейчас – восемьдесят первый! То-то и календарь… и метро, дома, машины… деньги эти странные. Но… ведь быть такого не может. Потому что не может быть никогда! Однако вот, кажется, есть…

– Что с тобой? – Лена обняла гостя за плечи. – Что – знобит? Коньяк так подействовал? Так ты бы не пил много.

– Коньяк? Да нет, просто озяб немного.

– Озяб? Ну, иди… согрею…

Они расстались утром. Леонид шел, словно в тумане, стараясь не обращать внимания на старые авто, на спешащих куда-то людей, на кумачовые лозунги с приветом двадцать шестому съезду партии. Просто шел. Шел к метро. И вышел – у магазина «Березка». Постоял, вспоминая… пошел… свернул в знакомую подворотню. Вот, кажется, здесь… Нет. Там песочница была, подростки… Значит, не эта, следующая… Ага… вот и песочница, а вот и… вот и люк! Даже чуть сдвинут.

Оглядевшись вокруг, молодой человек отодвинул тяжелую крышку и нырнул в черное зево коллектора. Слава богу, у Лены оказался фонарик. То есть не у нее – хозяйский. Завалялся на кухне, на подоконнике. Теперь пригодился…

Светя по сторонам, Арцыбашев нервно отсчитывал шаги. Кажется, здесь направо. Ну да! Вон и песок, и трубы… И палка та, черенок от лопаты – вон, валяется. Похоже, все правильно. А вот и лаз!

Леонид выбрался наружу в знакомом дворе за мусорными контейнерами. Как и там, в восемьдесят первом, здесь тоже было раннее утро, и какой-то азиат-дворник деловито орудовал метлой. И все кругом было родное! Реклама какой-то турфирмы, новенькие иномарки, даже тот же дворник.

«Вернулся!» – возликовал Арцыбашев. Все-таки вернулся! Или… все, что было вчера – сон? Восемьдесят первый год, бородатый… Лена… Черт, а смартфон-то, похоже – тю-тю. Вместе с курткой.

* * *

Выдержал Лёня недолго. Дня два. А на третий уже стало ломать – все хотелось вновь пробраться в старое, чужое время, о котором конечно же никому не рассказывал. Убедиться, что не сон.

Конечно, боязно было. А вдруг да не удастся обратно вернуться, вдруг да навсегда – там! Все так. Однако с другой стороны – хочется-колется. И жилка авантюрная на виске так и бьется, зараза, так и бьется, прямо спать не дает!

Не спал Арцыбашев, ворочался и наконец-таки решился. Просто спустился в коллектор, отыскал – не с первого разу – знакомый лаз, выбрался, вышел… Все те же мамочки с колясками, подростки в песочнице… Восемьдесят первый год!

Со двора Леонид выходить не стал – обратно подался. Выбрался за мусоркой, дух перевел. А работал лаз-то, работал! И туда можно было спокойно попасть, и обратно – без всяких затруднений. А раз так… так, может быть, попробовать бородатого Блэкмора отыскать да пробовать вернуть смартфон. Ну, куда он в восемьдесят первом? Да и не только в смартфоне, честно говоря, дело было… Лена! Ах, Лена… Почему б и не повторить-то? Тем более – с кем еще такое случалось? Шок, эйфория и какой-то детский боязливый восторг слились в голове Леонида в одну бурную кашу. А вернее сказать, не в кашу, а в брагу – неописуемо бодрящую, бродящую, грозящую вот-вот вышибить клапан.

К основному визиту в не столь уж и далекое прошлое Арцыбашев подготовился основательно. Вспомнил, что бородатый о джинсах говорил, купил парочку на распродаже, по пятьсот рублей обошлись. Одни – синие, другие – черные. Турецкие, вестимо.

Из лаза в старом дворе выбрался, отряхнулся. Мамочкам молодым кивнул, словно старый знакомец. Так же и они ему. Здравствуйте, мол. Парни в песочнице покурить стрельнуть попытались… увы… Но ничего, не обиделись. У кого-то другого стрельнули.

Вышел Леонид на широкую улицу… а сердце-то колотилось. Вот-вот из груди выпрыгнет. Подошел к «Березке».

– Блэкмора, с бородой такого, не видели?

– Да вон он, у тачки своей.

Ага. Как же Лёня сразу не разглядел-то? Вот он, Блэкмор. Стоит, на приоткрытую дверцу оперевшись картинно, перед раскрашенными девахами красуется. Арцыбашев хмыкнул да подошел внаглую:

– Привет, борода!

Блэкмор оглянулся, узнал:

– И тебе не хворать. Здорово.

Ничуть ведь не испугался, зараза. Хотя чего ему бояться-то? Он ведь у себя. Улыбнулся вполне даже доброжелательно да насчет джинсов спросил. Не забыл, надо же.

– Стой, стой, не показывай. В машину давай. Девчонки, до вечера!

Сел Лёня в машину. Бородатый двигатель запустил – поехали. Остановились в каком-то проулке. Блэкмор огляделся по сторонам, даже очки снял:

– Вот теперь – давай.

– Там у тебя одна вещица моя осталась… случайно в куртке забыл.

– Сначала джины покажь.

Черные джинсы бородатому почему-то не понравились напрочь, даже смотреть не стал, а вот синие, обычнее, пятьсот первые, заценил, правда, буркнул, что «не крутая фирма» и, мол, шовчика снаружи нет. Дался ему этот шовчик, тоже еще шмоточник!

– Так вещица-то…

– За вот эти – пять червонцев дам, и без торга.

– А черные?

Парень осклабился:

– Слышь ты, деревня! Джинсы – синие. Только синие, понимаешь, даже, скорей, темно-голубые. Краска такая – индиго, линяющая. Черные – ни один лох не возьмет. Так что забирай обратно.

– А вещица моя?

– Эта, что ли? – Блэкмор вытащил из бардачка смартфон. – Игрушка детская?

– Типа того…

– Я б ее, честно сказать, продал, да включить не смог. Как включается-то?

– Никак, – обрадованный Арцыбашев поспешно сунул смартфон в карман. – Батарейки сели.

– Я так и думал… Ладно – чирик с тебя за хранение!

– Чего?

– Я ведь мог его и продать. Ну, или выкинул бы, – бородатый улыбнулся сквозь зубы. – Однако не выкинул. Знал, что ты придешь. Джины – самопал?

– Турция.

– Ах да, ты говорил в прошлый раз. Так еще притаранишь? – Блэкмор неожиданно стал серьезным, деловым, без всяких там ухмылочек. – Так есть товар-то?

– Ну… допустим, – задумчиво пробурчал Леонид.

– Да ты не жмись, полтинник – красная цена! Больше тебе все равно никто не даст, тем более оптом, – собеседник его вдруг покраснел, разволновался, стал размахивать руками. – Нет, ну хочешь – сам толкай. Только не советую, пипл тебя не знает, да и менты сейчас зверствуют. Так что, договорились?

– Черт с тобой, договорились. До «Молодежной» такси сколько стоит?

– Трояка хватит. А пятерку дашь – так с ветерком довезут. И без всякой очереди. Организовать?

Арцыбашев махнул рукой:

– Давай, организовывай…

Ленка ему обрадовалась, это было видно. Сразу накинулась с вопросами, мол, где столько дней пропадал. Леонид отвечал уклончиво, мол, он же командированный, вот и…

– Поняла, поняла, – засмеялась Лена. – Суп на вечер варить? Будешь? Или… может, в ресторан сходим?

– В ресторан? – Арцыбашев задумался. – Тридцати рублей хватит, наверное?

– Ты мой зайчик! Нет! Волк из «Ну, погоди!».

– Скорее уж Скрудж Мак-Дак, если мультиками считать, – рассмеявшись, Леонид схватил девчонку в охапку и, покрутив на руках, осторожно опустил на диван, быстро расстегивая халатик.

Оставшись в одних трусиках, Ленка вдруг взвизгнула и убежала на кухню – что-то у нее там жарилось или варилось. Явилась быстро, уже без трусиков. Встала в дверях, готовая ко всему, вся такая аппетитная, юная…

– Потанцуем? Я сейчас музыку…

Наклонилась к пластинкам.

Лёня не выдержал, не стал больше ждать. Вскочил, на ходу расстегивая джинсы, пригнул Ленку к полу, погладил о спинке, грудь поласкал… и между ног, чувствуя, как дыхание девушки становится громким и частым… и вот уже вырвался стон…

Он ушел утром. Без всяких проблем вернулся в свою эпоху, заглянул в лавку, да, сказавшись немного простывшим, поехал к себе. Дома включил ноутбук, задумался… стал кое-что смотреть, выяснять, довольно мыча и временами насвистывая Моцарта. Всем знакомый отрывочек из сороковой симфонии.

Итак. Средняя зарплата в начале восьмидесятых – сто – сто двадцать рублей, много – сто тридцать. В ресторане посидеть… скромненько – червонец, со вкусом – двадцать пять. Как вот вчера… ох, и лихо же вышло! А Ленка-то, Ленка… вот оторва-то, ах…

Джинсы Блэкмор берет по полтиннику… здесь – синие, только синие – можно купить по пятьсот. А на оптовой базе, глядишь, и куда дешевле выйдет. За пять штанов в восемьдесят первом году можно месяц жить, не бедствуя и ни о чем не беспокоясь. А за десять, двадцать? Борода – звали его, кстати, Санек – уверял, что и полсотни в месяц продать – труда не составит. Больше – стремно уже. Хорошо, полсотни. Это значит, это значит – две с половиной тысячи. Для начала восьмидесятых – не хило! Но с другой стороны, на что ему, Леониду Арцыбашеву, советские деньги? Что здесь на них купишь-то? Здесь – ничего. А там? Что-то такое, чтобы и здесь ценилось, что можно было б продать за хорошие бабки. И что? Антиквариат – вот что! Вещицы старинные, иконы…

* * *

– Антиквариат? Иконы? – ошалело переспросил Блэкмор. – Ну, ты, чувак, даешь! Хорошо еще, про валюту не спросил. Под расстрельную статью хочешь?

Арцыбашев успокаивающе похлопал «жучка» по плечу:

– Да ладно тебе, Санек! Чего так разволновался-то? Дело верное. Тебя, сам знаешь, не обижу.

– Да не во мне одном дело, – прикидывая что-то в уме, вздохнул бородач. – В комиссионках, конечно, можно кое-что найти. Но там только по паспорту, а тебе, я так понимаю, светиться резона нет. Значит, людишек подключать надо. Допустим, есть у меня шустряки… Но им платить придется.

Так вот, сидя в новенькой блэкморовской «шестерке», и рассуждали, думали. В конце концов пришли к обоюдовыгодному консенсусу, договорились, хлопнули по рукам, вечером обмыли сделку в «Метрополе».

В ресторан Ленка надела зеленое платье, дорогое, специально для подобного случая сшитое в почти закрытом ателье, из модной заграничной ткани. Естественно, на арцыбашевские деньги. Зажигала так, что дым коромыслом стоял, а уж потом, дома…

Леонид уже и голову ломать перестал – как так, в нарушение всех законов физики, могло получиться, что он преспокойно сигает себе в начало восьмидесятых и обратно. Это пусть ученые академики думают, а ему самому думать нечего, коль уж так поперло! Иконы появились и антиквариат, даже камни драгоценные проскочили – пошло дело! И все это – в обмен на грошовые турецкие джинсы. Санек-Блэкмор, подумав, нанял двух швей, кои быстренько превращали дешевый ширпотреб в истинную – не докопаешься! – фирму. Делали лишний – снаружи – шовчик, лейблы фирменные пришивали – «Монтана», «Ливайс», «Ли»… Оттого и шли джинсы уже по полторы сотни, из которых семьдесят рубелей были – Лёнькины. Хорошее закрутилось дело, денежное! А уж Ленка-то как довольна была. Еще бы – совершенно случайно оторвала такого крутого парня. Не жизнь складывалась, а малина. Но вот однажды…

Стоял уже июнь, и в тот день все не заладилось еще как-то с утра. Во-первых, на оптовой базе, ссылаясь на кризис и падающий коромыслом рубль, подняли цену с пятисот до восьмисот, что являло Арцыбашеву прямой убыток. А во-вторых, еще и товар какой-то подсунули лежалый, синий, но не такой синий, как обычно… Блэкмор в машине кривился, но все ж, как обещал, по полтиннику взял. В-третьих, Ленка на юг запросилась. Заканючила – хочу, мол, в Сочи хотя б на пару недель. В Сочи… отдохнуть, конечно, можно, но чуть позже, в августе, а еще лучше – в сентябре. Пока дело налаженное идет – пахать, работать надо.

Именно так Леонид сожительнице и объяснил. Именно такими словами. И нарвался… ну, не на скандал, конечно, упаси боже, но… Надулась Ленка, да весь вечер хмурилась. Утром так, хмурой, и попрощалась. Вот ведь шалава! И что ей неймется-то? На юг, видите ли, захотелось.

Утро тоже выдалось хмурое, пасмурное, вот-вот – и дождик. Как раз и закапал, едва Леонид успел добежать до «Молодежной». А вот в центре города дождя не было, хотя облака-тучи висели, однако и голубое небо, и солнышко уже начинали проглядывать кое-где.

Арцыбашев подходил к подворотне, когда…

– Товарищ!

Молодой человек обернулся:

– Вы мне?

Мент! Младший лейтенант милиции! Быстро же они… да-а-а-а…

– Участковый инспектор младший лейтенант Бобриков, – козырнув, представился милиционер. – Попрошу ваши документы предъявить. Что? Ах, с собой нет. Ну, вы и не обязаны их носить. А личность вашу мы установим, пройдемте вот, в отделение…

– А что я такого нару…

– Там все и узнаете. Да не переживайте, здесь недалеко.

Времени на раздумье не оставалось, и Арцыбашев это хорошо понимал. Понимал и действовал – решительно и быстро. Просто улыбнулся, зевнул… и опрометью бросился в подворотню. Сзади послышался топот и милицейский свисток.

Слава богу, у трудящихся нынче выдался выходной, и наперерез бегущему, заслышав свисток, ринулась лишь одна дворничиха, судя по необъятным размерам – явно не чемпион мира по бегу.

– Вон он, вон… Держи вора-а-а!

Леонид все же успел. Нырнул в люк, рассекретив временной лаз, да уж деваться было некуда – близкое знакомство с соответствующими органами советской власти в планы Арцыбашева никак не входило. А потому нужно было бежать, скрываться… что он сейчас и делал.

Заскрипели под ногами скобы… обвалился песок…

– Гражданин, предлагаю сдаться! – грозно послышалось сверху.

Ага! Держи карман шире. Интересно, продолжит ли милиционер погоню? Вряд ли. Должен же понимать – в темноте-то он вряд ли кого найдет. Да и запах…

И все же следовало убираться отсюда как можно быстрее. Выбравшись из узкого коллектора в основную пещеру, молодой человек несколько перевел дух и прислушался. Никто за ним не гнался – ни шагов, ни криков, ни свистка слышно не было.

«Интересно, а что, если и милиционер этот вдруг в начале двадцать первого века оказался?» – подумал вдруг Леонид. То-то б потеха вышла.

Ухмыльнувшись, он направился к родному люку… и уже через пару десятков шагов споткнулся о что-то мягкое, так, что едва не упал. Однако равновесие все же удалось удержать, а вот фонарик выронил, пришлось долго искать – опустившись на корточки, шарить вокруг руками.

Ага, вот он, фонарик… А что, интересно, тут…

Посветив себе под ноги, путешественник во времени вдруг застыл в изумлении и страхе. Прямо перед ним, устремив невидящие глаза к темным сводам пещеры, лежало мертвое человеческое тело, проще говоря – труп! Мало того – труп знакомый. Тот самый волосатый парень, сутулый, Денис – в кожаной потертой куртке и майке с изображением финской группы «Чилдрен оф Бодом». Около буквы «О» – как раз под сердцем – торчала длинная черная стрела.

– Господи… – с подозрением оглядываясь вокруг, Арцыбашев размашисто перекрестился. Прочел бы и какую-нибудь молитву, ежели б знал.

А может, и не успел бы прочесть – из бокового хода вдруг послышался шум, и на свет фонаря вышло… настоящее привидение! Бледное, ростом с Леонида… и на него, кстати, похожее! Такое же вытянутое лицо, шевелюра, усики, бородка… Только одежда странная – какой-то длинный, до пят, балахон. Псих, что ли?

– Помогите! – щурясь от света, воскликнуло привидение по-немецки. – Помогите же! Кто здесь?

– Вот он! – в глубине уходящей куда-то к Китай-городу и Кремлю пещеры вдруг послышались крики. Зашарили по стенам лучи многочисленных фонарей…

Выкрикивая угрозы, неизвестные быстро приближались – видать, знали тут все.

Диггеры! Черные диггеры. Снова объявились, б-блин…

– Бежим! – Леонид схватил странного незнакомца за руку. – Живее.

Тот никуда бежать не возжелал, уперся, и Арцыбашев, плюнув, решил спасаться один – против такого количества готовых на все парней геройствовать было нечего.

– Этого держите, а мы – того!

За спиной слышался гулкий топот погони и азартные, не всегда цензурные, выкрики. Прибавив ходу, Арцыбашев нырнул в первый же попавшийся туннель и сразу выключил фонарик, пробираясь дальше наощупь… и на свет! Да-да, впереди забрезжила узенькая полоска. Люк!

Вот и скобы… Господи-и-и-и… Неужели убежал-таки, вырвался! Как тот колобок – и от бабушки ушел, и от дедушки ушел…

Проворно поднявшись по скобам, беглец, к большому своему удивлению, никакого канализационного люка не обнаружил… а обнаружил небольшой подвал или, скорее, погреб. Кругом стояли какие-то бочки, на стенах висели сушеные травы и веники. А сквозь приоткрытую дверь ярко сверкнуло солнце!

Ну, слава богу…

Шмыгнув носом, Арцыбашев вышел наружу… и обомлел. Судя по высившимся за деревьями и кустами таким знакомым башням и храмам, он оказался внутри Кремля, ближе к набережной, невдалеке от Тайницкой башни. Ну, да! Вон – купола Архангельского собора, а вон – Успенский…

– Ух, ты ж-ж-ж!!!

Из кустов, прямо на Леонида, неожиданно выскочил здоровущий парняга в сверкающем – похоже, что парчовом – кафтане и с серебристым топориком. Рында! Насколько помнил Арцыбашев, царские телохранители в шестнадцатом-семнадцатом веках выглядели именно так. Однако интере-есное кино…

– Королевич! Батюшка! – бросив топорик, парняга неожиданно повалился на колени. – Арцымагнус Крестьянович! Вон ты где… А мы-то, дурни, повсюду ищем. Государь наш, пресветлый царь Иоанн Васильевич, тебя на трапезу свою жалует!

Глава 2

Москва

Королевич

Поднявшись с колен, рында отвесил поясной поклон и, подобрав топорик, вытянулся:

– Дозволь в покои проводить, господине! Государь тя платьем красным пожаловал, дабы одежку немецкую не нашивать на пиру да помолвке.

В покои… Леонид ошалело помотал головой. Первым его желанием было нырнуть обратно в подвал. Но в подземелье поджидали озлобленные диггеры… да и тут уже набежало людишек. Откуда и взялись-то? Какие-то молодые люди в черных кафтанах и с саблями, старик с сивой реденькой бородой, девчонки в сарафанах и забавных головных повязках – убрусах? Повойниках? Шестнадцатый век в чистом виде в исполнении труппы погорелого театра. Девчонки смотрели на Арцыбашева с доброжелательным любопытством, а парни – строго. Старик же вообще зыркал глазами так, будто Леонид занял у него тысяч сто и до сих пор не отдал.

– Вот, господин королевич, – рында указал рукой на молодых людей. – Личная твоя охрана. Все как один – кромешники.

Кромешники… Господи, так ведь опричников именовали! А что, рожи вполне подходящие… такие и саблей махнут, не моргнут глазом.

– Ну, в покои так в покои, – придя в себя, Леонид решительно махнул рукою. – Посмотрим, что там царь-батюшка за шмотки прислал.

Опричники удивленно переглянулись, рында же радостно засмеялся и одобрительно кивнул:

– Ай, молодец, Арцымагнус Крестьянович, ай, молодец! Третий день в Москве, а уже и по-нашему, по-русски говорить начал. То царю-батюшке по нраву будет.

Парни тоже заулыбались. Девчонки хмыкнули. А старик угрюмо вздохнул.

Пошли. Первым – рында, за ним Арцыбашев, следом – конвоем – опричники. Девки и старик, любопытствуя, шествовали на некотором отдалении. Выйдя из-за кустов, вся процессия очутилась на широкой дорожке, ведущей от Тайницких ворот в глубь Кремля… в царские палаты!

Леонид только глянул вокруг, как сразу дух захватило и дыхание сперло так, что закашлялся. По правую руку его сиял золотым куполом Архангельский собор, слева же сверкали купола собора Успенского. На папертях у церквей толпился народ в длинных цветных кафтанах и отороченных мехом – несмотря на июнь – шапках. Завидев идущих, толпа поспешно расступилась; многие улыбались, кланялись, даже кидали вверх шапки и что-то кричали, опять же вполне доброжелательно и радостно. Видать, тот, за кого приняли сейчас – а ведь приняли же, обознались! – Арцыбашева, был здесь достаточно популярен.

Как его обозвали-то? Арцымагнус, блин, Крестьянович… Улыбаясь толпе, Леонид хмыкнул. По-русски, вишь, говорить наловчился. Та-ак… А не с тем ли немцем его спутали, который в подвале… в подземелье остался? Да так и есть. А что, ежели тот вскорости выберется? Это что же, выходит, он, Леонид Федорович, самозванец? Пусть поневоле, но все-таки.

Арцыбашев посмурнел лицом. Что во времена Ивана Грозного делали с самозванцами, он себе представлял прекрасно: «первым делом – на кол посадить, а уж опосля…» Черт, как-то надо спасаться, что-то думать. Хотя что тут и думать-то? В подвал пробираться, улучив момент. Не сейчас, позже…

Странно, но то, что он сейчас очутился вдруг в шестнадцатом веке, молодого человека ничуть не смущало. В животе, правда, холодело – времечко-то лихое! Да и царь Иван Васильевич – тот еще деспот. Все так…

Однако если можно было попасть в тысяча девятьсот восемьдесят первый год, то почему нельзя в шестнадцатом веке оказаться? Выбраться отсюда поскорей – всего-то и дел… Да, еще бы хорошо убедиться, что все это не инсценировка, не историческая реконструкция.

Не, не реконструкция. Вон, народ какой… истовый. Так не сыграешь. Бежать! Бежать отсюда скорей. При первой же возможности.

Обойдя Успенский собор, рында, а следом за ним и Лёня с опричниками, зашагали в сторону Никольской башни, возле которой виднелись какие-то узорчатые хоромы, сложенные из крепких бревен. У резного крыльца стояли двое часовых в пластинчатых, с кольчужными рукавами и подолом, бронях и с алебардами-бердышами на плечах. Насколько помнил Арцыбашев, брони такие назывались бахтерцами.

При виде «королевича» воины поспешно посторонились. Рында с опричниками на крыльцо не пошли – встали рядом с караульными и поклонились.

– Тута тебя ждать и будут, – доходчиво пояснил рында. – А я, господине, на службу пошел.

Поднявшись на крыльцо, Арцыбашев в задумчивости замедлил шаг. Куда теперь идти-то? Где выделенные ему покои? Спросить у опричников – мол, подзабыл? Не-ет, с этим мордами лучше лишний раз не общаться, лучше у кого другого спросить. Должна же здесь быть дворня, слуги…

– О, майн герр! – едва не сбив Леонида с ног, на крыльцо выскочил лохматый мальчишка, одетый вполне по-европейски – в узкие штаны-чулки с небольшими буфами, желтую кожаную жилетку и серовато-белую, похоже давно не стиранную, сорочку с заштопанными рукавами. Все серенькое, невзрачненькое, грязноватое…

– О, майн герр, ваше высочество… – парень говорил по-немецки. – А я вас везде ищу! Я почистил ваше платье, ваше высочество, и до блеска надраил башмаки, и накрахмалил брыжи, и… но тут явились московские варвары, принесли свою варварскую одежду… очень дорогую, майн герр, но весьма неудобную.

– Веди в комнаты, – вспомнив немецкий, распорядился беглец. – Показывай одежду.

– Да-да, майн герр, да-да! – парнишка радостно улыбался, узкое лицо его сияло, казалось, самой искренней радостью… впрочем, под левым глазом растекался вчерашний синяк.

– Забыл сказать, только что заходил герр Андреас Стчелкалов, канцлер, напомнил, чтобы вы были обязательно в их одежде, мол, так принято… и будет приятно кесарю.

Мальчишка трещал по-немецки без умолку, словно сорока, однако, к своему изумлению, Арцыбашев почти все понимал. А что не понимал, то угадывал.

– Вот, майн герр! Я даже не знаю, как все это надевать! Ой… а на вас-то что за кафтан? Вроде вы не в этом выходили… Ого! Вы вылечили свой глаз, господин?! Так что совсем незаметно… О, эти русские – настоящие колдуны! Я тут услышал…

– Меньше болтай! – сурово осадил Лёня. – Давай, помогай одеваться.

– Яволь, майн герр! – парнишка поспешно вытянулся, в больших светло-серых глазах его явно промелькнул страх.

Посередине просторной, со слюдяным окном и изразцовой печью, горницы, куда следом за юным слугой вошел Арцыбашев, стоял огромный, обитый железными полосами сундук с распахнутой крышкой. В сундуке же…

В сундуке же чего только не было! Полотняные и шерстяные штаны, вышитая по подолу и вороту рубаха, длинная, голубого шелка, курточка, называемая зипун, тяжелый парчовый кафтан, щедро усыпанный жемчугом, еще что-то типа широкого распашного плаща с рукавами – ферязь, затканная золотом. Еще – сапоги, кушаки, пояса, шапки…

И в довершение ко всему этому великолепию совершенно роскошная подбитая соболями шуба. Точно такая же, какую грозный царь жаловал «хороняке и смертному прыщу» Якину в знаменитом фильме Гайдая «Иван Васильевич меняет профессию». Да-да, точно такая же.

– О, майн герр! – сверкнув глазами, восхищенно присвистнул слуга. – Это сколько же все это стоит?! Думаю, никак не меньше двух сотен талеров! Даже – три сотни! Мое жалованье за двадцать пять лет! Ах, как вас ценит император Руси, как все здесь вас уважают, майн герр… и не только здесь, но и по всей Ливонии… А когда вы станете королем…

– Что-что? – перебирая подарки, хмуро переспросил Арцыбашев.

Мальчишка потупился:

– Просто осмелюсь напомнить, ваше высочество, вы сами вчера говорили, что, мол, будете платить мне по-королевски. Целых два талера в месяц, майн герр!

– Обещал – сделаю, – истинно по-королевски ухмыльнулся беглец. Мало того что беглец, а теперь еще и самозванец!

– О, майн герр… Ваше высочество…

Рухнув на колени, парнишка принялся целовать Арцыбашеву руку. Из глаз его катились крупные, как град, слезы.

– О, господин мой… Ваше высочество… Ваше величество… не знаю, как и благодарить вас, как…

– Не реви, утомил уже! – по-русски возмутился Лёня. – И поднимись наконец с колен… Я кому сказал? Живо! Руку, блин, всю обсопливил. Напомни, как я тебя обычно звал-то?

– Как вам было угодно, ваше высочество. Балбес, свинья, ротозей, разиня и, это… изверг рода человеческого, – быстро перечислил слуга.

Арцыбашев покачал головой:

– Ныне буду звать тебя по-королевски – по имени. Напомни, как?

– Э-э… Петер, ваше высочество.

– Вот что, Петер, помогать мне не надо – переоденусь и сам. Где остальные слуги?

– Остальные? – мальчишка забавно наморщил нос. – Осмелюсь доложить, у вас один слуга – я. Остальные – стражники, воины. Ландскнехты, майн герр.

– Ах вот как, значит. Ландскнехты…

Леонид одевался по принципу матрешки. Джинсы с кедами оставил свои, а вот вместо футболки натянул рубашку, поверх нее – зипун, затем кафтан, на него ферязь. Кроме парчового кафтана, вся остальная одежка оказалась на удивление легкой и довольно свободной, по крайней мере никаких неудобств молодой человек не чувствовал. А вот шубу и меховую шапку решил не надевать – лето все-таки.

– Господи-и-ин… – ахнул Петер. – Вы – истинный король! Да что там король… Император! Русский кесарь не пожалеет, что связался с вами, а не со старым проходимцем Кеттлером. Ой, я хотел сказать…

В дверь постучали, и слуга поспешно кинулся открывать.

– Здравствуйте, герр Магнус. Как спали?

Вошедший – чем-то озабоченный мужчина лет сорока пяти – был одет довольно строго, а по меркам шестнадцатого века, даже по-деловому: в узкий и длинный кафтан добротного темно-зеленого сукна почти безо всяких украшений, кроме шитого золотом пояса. На поясе были привешены яшмовая чернильница, гусиное перо и серебряная ложка. Темная, с едва заметной проседью борода, аккуратная стрижка. Не лишенное притягательности лицо визитера отличалось живостью, серые, глубоко посаженные глаза светились недюжинным умом.

– Канцлер… – повернувшись, запоздало сообщил Петер.

– Идемте, – русский вельможа говорил по-немецки с сильным акцентом, но все-таки говорил. – Русский наряд, герр Магнус, вам весьма к лицу.

* * *

Царь Иван Васильевич встретил Арцыбашева как родного. То есть, конечно, не встретил – как и положено великому государю, он явился к пиршественному столу чуть позже, когда многочисленные гости – бояре, думные дьяки и прочие – уже успели почувствовать недюжинный аппетит.

Когда вошел царь, все поспешно встали и поклонились, а какой-то патлатый боярин даже бросился на колени, и государь походя отпихнул его сапогом.

Высокий, чуть сутуловатый, с красивым, несколько вытянутым лицом и горящим взором, Иван Грозный внешне производил впечатление вполне вменяемого человека, на кровожадного тирана ничуть не похожего. Разве что немного устало выглядел, бледновато. Да и в глазах – этакие желтоватые склеры.

Леонид сидел рядом с царем, по левую руку, как брат! С чего б такой почет неизвестному королевичу? Небось, задумал царь-батюшка устроить какой-нибудь династический брак. Какую-нибудь княжну за Магнуса выдать, что ли… Если симпатичная, то…

Уже после третьего тоста Арцыбашев почувствовал, что захмелел, хоть и пили-то не водку, а что-то медовое, градусов под тридцать – слабенькое. Правда, щедро мешали с импортным вином – мальвазеей с романеею. Да и не стопочки были – кубки! Пару таких опростать – под стол можно свалиться запросто. Некоторые так и делали, чем сильно потешали царя, время от времени возвращавшегося к беседе с королевичем посредством маячившего за спиной переводчика-толмача.

– А вот скажи, королевич, в ваших странах, небось, такого богатства нет? – усмехаясь, Иван Васильевич кивнул на ломившийся от разнообразных яств стол. – А?

– Щучьих голов с чесноком точно нет, – хмыкнул Лёня. – Зато икры баклажанной заморской – хоть отбавляй. И рыба…

– Ну, рыбы-то я тебе с собой дам. Две телеги, – государь окинул не в меру разгалдевшихся сотрапезников строгим взглядом и, подняв золотой кубок, провозгласил тост «за русскую Ливонию и ее славного короля»!

Все выпили весьма охотно… попробовали бы с неохотою, ага!

– Небось, говорят в немецких странах, мол, тиран я, – закусив куском пирога, продолжил беседу Иван. – Врут! Ты, Магнус, им не верь… Скажешь, Новгород? И что? Там предательство одно, крамола, с давних пор на Литву смотрят да о вольностях прежних мечтают. А не будет им вольностей. Я сказал!

Царь грохнул кубком по столу с такой силой, что подпрыгнули все стоявшие рядом блюда.

– О Старицких – тоже мое дело. Отравить меня удумали… слышь, Магнус – жену мою, Марию Темрюковну, отравили! Так что же мне с ними – любезничать? Лизавета, вон, аглицкая, письма шлет, мол, не слишком ли палку перегибаю. А сама во всем торговых мужиков слушает для-ради прибытков их гнусных. Тако рази государыня? Мхх… Ох, Магнус, душа моя! Я уж, конечно, грозный, но для кого? Для врагов своих, для предателей, для отравителей гнусных. А для друзей… ничего мне для друзей не жалко! Евфимию, племянницу мою, за тебя отдам. Прямо сегодня же и отдам, не думай. И войско дам – воюй за свою корону. Токмо меня, прошу, не обманывай.

Все сказанное царем за обеденным столом вовсе не было пьяным бредом, и вскоре «королевич» уже стоял под сенью Успенского собора близ моленного места самого царя Ивана и любовался великолепными фресками, время от времени украдкой бросая взгляд на стоявшую чуть позади невесту. Точнее, не невесту… как называется, когда помолвлены-то? А черт его знает. Тут совсем ничего не понять, даже не разобрать – красивая ли невеста или так себе. Шуба, парча, белила толстым слоем – личико-то у девы наштукатурено будьте-нате! Еще и щеки намалеваны красным, и губы. Этакая вот мода.

Помолвились быстро. Сам митрополит махал кадилом. Потом еще Магнус-Арцыбашев вассальную клятву царю принес… а затем… Затем на его голову торжественно водрузили корону! Небольшую, но самую настоящую – золотую, усыпанную драгоценными камнями. Водрузили и тут же принялись чествовать:

– Слава ливонскому королю!

– Властителю Ливонии слава!

– Царю православному Иоанну Васильевичу – ур-рараа!!!

Прямо в церкви и кричали, ничуть не смущаясь.

Устал за этот день Леонид, как собака! Вернувшись в хоромы, повалился на ложе, чуть ли не замертво. Петер, слуга, тут же кинулся к своему господину, проворно стянул сапоги.

– Слышь, Петька, – пьяно пробормотал Арцыбашев. – Ты это… ты, если кого увидишь… ну, тоже немца… так меня немедля буди.

* * *

Второй день пребывания путешественника во времени при дворе Ивана Грозного выдался столь же напряженным, как и первый, правда, не таким взбалмошным. Пир был только вечером, остальное же время…

С утра самого в покои королевича – или теперь уж короля? – зашел «канцлер Стчелкалов», или, говоря по-русски, Андрей Яковлевич Щелкалов, глава Разрядного приказа и думный дьяк. Кстати, родной брат его, Василий, как Леонид узнал от того же Петера, возглавлял Разбойный приказ, главную сыскную контору по уголовным делам.

Андрей Яковлевич в покоях не разговаривал, пригласил его величество короля Арцымагнуса Крестьяновича в собственный кабинет, располагавшийся здесь же, в Кремле, в так называемой Посольской избе – хороминах преизрядных! Беседа вышла чисто деловой и вполне конкретной. В обмен на вассальную клятву царь давал новоявленному королю не только племянницу, но и деньги, и, самое главное, войско. И даже жаловал несколько небольших прибалтийских городков, уже захваченных русскими войсками во время длящейся Ливонской войны.

– А возьмешь Ревель – он тебе и будет, – через толмача тыкал дьяк.

Толмач, впрочем, переводил как надо – вежливо.

– Столицей своей сделаешь. Ревель – это тебе не твой Эзель-остров, город богатый… Да что я тебе говорю!

– Понятно, понятно, – как смог, подыграл Леонид. – Насущные потребности государства российского требуют выхода к балтийским портам, к морю! Дабы торговлю заморскую развивать и…

«Канцлер» неожиданно расхохотался. Весело, почти что взахлеб. А похохотав, шутливо погрозил пальцем:

– Наш государь, Иоанн Василевич, не какая-нибудь там пошлая аглицкая девка! Не со вчерашнего дня государь. И до подлых мужиков торговых, до прибытков их, несть ему никакого дела, ты про то, Магнус, и думать не моги.

– Зачем же тогда война?

– Из чести! Отчины дедовы отвоевать, дабы неразумных людишек ливонских опекати отчески. Твое-то королевство нам как раз в подмогу выйдет.

Вот оказывается, за что война-то – «из чести»! А в учебниках-то вдалбливали – «выход к Балтийскому морю».

– К морю у нас и до войны выход был, – цинично прищурился дьяк. – Ивангород. Да и Нева-река, чай, наша. А посейчас – и Нарва. Да! Есть у нас один человечек морской, земляк твой, из датских немцев. Зовут Карстен. Карстен Роде. Кораблишки у него, людишки, пушчонки. Много зла уж он свеям да литовцам содеял, и тебе помогать будет. Если еще жив. Ну, вот… почитай, сладились. Вот тут подпиши…

Глянув на пододвинутую собеседником грамоту, Арцыбашев едва удержался от смеха. Ну, надо же – все как в том фильме. И как подписывать? И. о. короля?

Подумав, подписался: «Магнус». Дьяк улыбнулся, печать приложил.

– Я б хотел Кремль осмотреть, – хитро сменил тему Лёня. – И Москву. Чтоб никто мне не мешал в этом.

– Посмотришь, – Щелкалов, убрав печать в стол, покивал. – Только помни, ваше величество – времени у тебя немного осталось. Скоро на Ревель поход, и ты там главным будешь.

Леонид лишь хмыкнул – надеялся, что до этого уж никак не дойдет. Ишь ты, Ревель – Таллин, значит – взять. А Америку для Ивана Васильевича завоевать не надобно?

* * *

В осмотре Москвы «короля Ливонии» сопровождали все те же неразговорчивые опричники и собственный слуга Петер. В роли гида подвизался «молодший дьяк Федор» – расторопный и кривой на один глаза парень, присланный из Посольского приказа Щелкаловым.

В московские, шестнадцатого века, красоты Арцыбашев особо не всматривался, честно говоря, дел до них не было никаких. Просто еще раз убедился – никакая это не реконструкция, самая что ни на есть настоящая эпоха Ивана Грозного, без дураков! Столько изб, столько хором боярских на старинный манер настроить – никакому олигарху не под силу, даже Абрамовичу или Прохорову. Еще и массовку в соответствующие одежды одеть…

На Красной площади блестел недавно выстроенный храм. Тот самый, известный всем пряничный собор Василия Блаженного, возведенный в честь взятия Казани. На паперти, перед собором, стегали кнутом привязанную к врытому в землю столбу бабу. Довольно молодую, но ничуточки не сексуальную, со складками на боках и бессильно обвислой грудью. Ну да, в те времена бабы лет с тринадцати рожали, этой на вид тридцатник, значит, как минимум десять родов – с чего ей красивой да стройной-то быть?

Палач – молодой, с черной бородой парень – старался: плеть брызгала кровью, несчастная женщина вопила и извивалась. Собравшиеся вокруг зеваки посмеивались и плевались, стараясь попасть слюной в наказуемую, по возможности не задев палача. Не всегда получалось, впрочем, увлеченный своим делом экзекутор не обращал на это никакого внимания. Невдалеке, в десятке шагов, на аккуратно вкопанных кольях торчали полусгнившие человеческие головы с выклеванными птицами глазами.

Средневековый антураж, что уж. И все же, проезжая мимо в роскошном открытом возке, Леонид поспешно отвернулся. Выбраться бы отсюда скорей!

– В Кремль заворачивайте. Хочу Кремль посмотреть.

Увы, в Кремле от навязчивых провожатых тоже не удалось оторваться. Опричники не отставали от «королевича» ни на шаг, а прогнать их Арцыбашев все-таки не решался. Ладно. Поглядим ближе к вечеру… Или даже ночью.

– Вы Андрею Яковлевичу передайте, я и ночью могу пройтись, погулять.

– То можно! Токмо близко к воротам, ваше-ство, не подходи. Стража ночью слепа – пришибить могут.

– А мне и не надо к воротам, ага.

Леонид едва дождался ночи! На вечернем пиру и кусок в горло не лез, да и пить «ливонец» старался поменьше, сославшись на головную боль. Государь на этот раз оказался неразговорчивым, хмурым, да и вообще как-то быстро ушел, а следом разошлись и бояре.

Вот только от Петера не удалось избавиться. Узнав о том, что хозяин собирался отправиться на вечернюю прогулку один, мальчишка упал на колени и горько заплакал. Натурально! Всерьез.

– А ну как вы заплутаете, майн герр? Или случится чего? Где, скажут, слуга верный был! С меня ж тут с живого кожу сдерут… или на кол посадят!

Пришлось взять парня с собой. Да и ладно – пара лишних глаз не помешает. В случае чего на стреме постоять сможет.

К Тайницким воротам король и его юный слуга не подходили. Не доходя до них, свернули налево, в кусты. Ночь выдалась теплая, звездная. Яркий свет луны позволил Арцыбашеву быстро отыскать нужный амбар… на воротах которого, увы, висел устрашающих размеров замок.

– Опять вы в винный погреб, майн герр, – за спиной тихонько вздохнул Петер. – Тогда б уж спросили ключ. Ключник здешний, конечно, старик вредный… но от местной серебряной монетки не откажется.

– Ключник, говоришь… – пощипав бородку, Леонид задумчиво посмотрел на луну. – А если без ключника? Ничего нельзя сделать?

– Можно попробовать просто вытащить замковые петли, майн герр, – с готовностью предложил слуга. – А потом аккуратно поставить на место. Мы в Ревеле как-то такое проделывали…

– Ну, надо же, – подходя вплотную к амбару, хмыкнул «король». – Проделывали они… Ты сколько уже у меня служишь, друг мой?

Мальчишка горделиво расправил плечи:

– Уже целых полгода, майн герр! С тех пор, как вы изволили спасти меня от виселицы за… гм-гм… облыжно приписываемую мне кражу.

Последнюю часть фразы Арцыбашев так и не перевел – некогда было. Потрогал замок, потянул… Петли вместе с замком и пробойником поддались настолько легко, что освободившийся засов тут же рухнул наземь, чуть ли не на ногу «высочайшей особе». Молодой человек едва успел отпрыгнуть в сторону.

Слуга поднял пробойник, понюхал, а затем и лизнул…

– Однако конопляным маслом смазаны, майн герр! – доложил он свистящим шепотом. – Видать, и без вас есть любители попить вина забесплатно. Самого государя не боятся, дьяволы. Вот и считай после этого, что там, где боятся – там порядок. А вот ничего подобного!

– Я смотрю, ты философ.

Оба зашли внутрь, точнее сказать протиснулись – отрывать двери амбара нараспашку Арцыбашев не рисковал. Хоть он и король, а все равно как-то стремно. Внутри оказалось темно, хоть глаз выколи. Велев Петеру дожидаться у входа, Леонид включил прихваченный с собою фонарик – тот еще, из восемьдесят первого года – и медленно прошелся меж бочками, ища хоть какой-нибудь подкоп или провал. Ну, как-то же он здесь очутился, пролез… Увы, все оказалось засыпано. А может, плохо смотрел. Или просто…

– Кто-то идет, господин, – подбежав, хрипло доложил Петер. – Я слышал шаги…

В этот момент дверь отворилась, и призрачный луч серебристого лунного света озарил внутренности погреба. Господин и слуга, не сговариваясь, нырнули за бочки, где и затаились, каждую секунду ожидая окрика.

Однако никто почему-то не кричал, не поднимал тревогу. И видно было, как проскользнула в амбар чья-то шустрая тень. Скользнула и аккуратно потянула за собою ворота.

«Местные алкоголики отжигают», – усмехнулся про себя король. И оторванный замок их почему-то ничуть не смутил. Наверное, тут такое частенько творилось.

– Козьма! – в темноте негромко прозвучал голос. С небольшой хрипотцой, но тоненький. Девичий или детский. – Козьма, ты здесь?

Неведомый Козьма не откликался по вполне понятным причинам – его здесь и не было. Арцыбашев и Петер, ясное дело, тоже молчали, гадая – кого это сюда еще принесло за халявным вином да медовухою? Неужто в царстве московском все с юных лет алкоголики.

– Верно ушел… – тихо и, как показалось Леониду, с явным облегчением, промолвили в темноте. – Ужрался, псинище, даже замок не навесил. Ужо завтрева попеняю.

Послышались какое-то звуки, будто кто-то колотил камнем об железо… Так ведь и колотил!

«Огниво!» – глядя на вспыхнувшую свечу, догадался «его величество».

Закутанная в длинный плащ фигура – явно мальчишеская, детская – поставив горящую свечку наземь, наклонилась за бочки, достала оттуда какие-то предметы, в полутьме похожие на мячики… или, скорей, на бильярдные шары, только раз в пять больше. Аккуратно их разложила, расставила… Потом еще что-то вытащила… упала на колени! Забормотала злым, срывающимся в стоны, шепотом, раскачиваясь из стороны в сторону, словно читала молитвы:

– Макошь, мать-сыра земля!!! Благослови, мати! И ты, мати Лада, и ты, Хорс пресветлый, и Перун бо, и Сварожичи… – с удивлением услышал Арцыбашев.

Молитвы-то были языческие! Перун, Макошь, Хорс – это все языческие древнеславянские божества. Самые главные. А по российской терминологии шестнадцатого века – бесы! И зачем это пацан их вызывал? Тем более так истово…

– Смерть душегубцу кровожадному, смерть! Пусть горит в геенне вечной. За смерть батюшки мово, матушки… за всех. Смерть царю препоганому, смерть!

Ох, ничего себе! Не за Ивана ли Васильевича столь искренне молятся? Только отнюдь не во здравие, а на смерть! Однако-о-о-о…

– Кровью человечьей заклинаю тебя, Макошь-мать, и ты, Перун, не побрезгуй. Знай…

Резко распахнулись двери.

– А ну-ка, кто тут?

Фигурка юркнула, затаилась.

– А ну, Ермолай, ташшы-ко факел… Шас погдядим…

– Не надо факела, – отряхиваясь, поднялся из-за бочки Лёня. – То я, король ливонский со слугой. Выпить захотелось… и вот…

Проходя мимо упавшей свечки, молодой человек скосил глаза на шары и вздрогнул. Не шары то были – черепа. Не очень большие. Детские.

– Дак ты б, Арцымагнус Крестьянович, просто б слугу послал… – здоровенный парняга в длинном красном кафтане с позументами – не иначе стрелец – даже в призрачном лунном свете выглядел явно смущенным. Видать, не того поймал.

– Посылал, да не дождался, – зевнув, Леонид махнул рукой. – Пришлось самому следом идти. Ничего, засовчик слуга мой обратно на место поставит. Эй, Петер…

Ворота амбара открывались наружу, так что специально промасленный пробой можно было запросто выбить изнутри даже ребенку. Тем более не такой уж там, внутри, был и ребенок. Ростом с Петера, верно и по возрасту такой же.

Ишь ты, что умыслил! Наговоры на царя-батюшку класть. Впрочем, вмешиваться в здешние дела Арцыбашев вовсе не собирался.

Проводив «королевича» до самых хором, стрелец простился вполне почтительно, даже пожелал спокойной ночи. Но «по команде», гад, доложил! И утром Леониду – королю!!! – пришлось оправдываться перед Щелкаловым. Впрочем, не столько оправдываться, сколько нагло просить выпивки. Каковая, впрочем, и была обещана.

Глава Разрядного приказа не обманул. Бочонок медовухи и серебряный кувшин с мальвазеею дворцовые служки доставили уже к полдню. К выпивке прилагалась закуска – сладкие коврижки, орехи и коржики.

Арцыбашев, как раз собиравшийся к царю на вечернюю трапезу, ко всему этому отнесся с прохладцей. Почти целый день молодой человек пребывал в глубокой задумчивости, размышляя, правильно ли он поступил, выручив из беды неизвестного мальчишку. Ежели б того накрыли с черепами – бедолаге явно не поздоровилось бы! Как и самому Леониду в подобной компании. Вином бы тогда не оправдался, вряд ли. А так… вроде все гладко прошло.

Кто ж такой тот мальчишка, что делал наговоры на самого царя? Откуда взялся он здесь, в Кремле, у самого царского трона? Наверное, сын одной из многочисленных жертв грозного тирана. Хм… если так, тогда почему не казнен вместе с родителями? На худой конец – не сослан? Шляется по Кремлю с черепами, по ночам по подвалам шастает… По подвалам! А этот парень явно должен бы знать… ну, хотя бы вот тот амбар, через который Арцыбашев попал в эту жуткую эпоху. Эх, отыскать бы мальца… Только вот как бы?

С той самой ночи все подвалы да амбары в Кремле позакрывали на замки, а к некоторым еще и приставили стражей. К «тому» амбару – тоже. Здоровенный такой парняга стоял, в черном опричном кафтане, с бердышом, при сабле. Не пройдешь, не проникнешь… вот незадача-то.

Весь день Леонид так и промаялся в пустых раздумьях. Исподволь расспрашивал собственного слугу да все пытался вспомнить, что же он знал о принце Магнусе. А мало чего знал! Датчанин. Младший брат нынешнего датского короля Фредерика. Судя по одному слуге – явно не богат, скорей беден, если по королевским меркам брать.

Моргая светло-серыми глазами, юный слуга Петер на расспросе показал, что король Фредерик лет десять назад купил у Эзельского епископа Йозана фон Мюнхгаузена весь его остров, да и не только остров – все епископство. Остров Эзель – Сааремаа, Пильтен, еще несколько замков и – с каких-то хренов – право на Ригу и Ревель.

– Это ж откуда у эзельского епископа такие права-то? – изумился молодой человек. – Надо же – Рига!

Петер пожал плечами:

– Не знаю, откуда права, а только и они проданы были. За тридцать тысяч талеров, так как-то. Только ратманы Ревеля и Риги с теми правами не согласились.

– Поня-атно! – хохотнул Леонид. – Что они, дураки, соглашаться? А Пильтен – это что?

– Епархия, майн герр, – слуга удивленно моргнул. – Пильтен, Донедаген, Эрвален и все такое прочее. Если и есть в мире какая-то жуткая дыра – то это именно там. Да что вы, ваше величество, забыли, как в тамошней грязище застряли?

Новоявленный король Ливонии рассеянно махнул рукой и задумался. Как-то ему здесь вдруг показалось неуютно – парень тот, со стрелой в груди, некстати вдруг вспомнился. Дьяк еще этот, Андрей Щелкалов – в Ливонию грозится отправить. Хотя не он грозится – самого царя воля! Ишь ты, войско дает. Так, собственно говоря, принц Магнус в Москву за тем и приехал. За войском русским да за ливонской короною… жаловать коей Иван Васильевич, при всем к нему уважении, уж никаких прав не имел. Впрочем, в Ливонии сейчас такое творилось, что сам черт ногу сломит. Немцы, шведы. Поляки, русские… Датчане, вот. Хотя Дания-то уж слишком в ливонские дела не лезла. Хватало всяких прочих шведов.

Не-ет, в Ливонию никак нельзя! Ухайдакают еще шальной стрелой или пулей… Или с лошади упадешь да свернешь себе шею – запросто. К тому же выход-то в родную эпоху – здесь, в Кремле. А не в Ревеле, не в Риге, не на Сааремаа.

Черт, черт, черт! Как бы от этого похода-то откосить? Может, больным сказаться?

Ничего придумать Арцыбашев пока не успел – не дали. Снова явился дьяк Андрей Яковлевич, канцлер, приставленный к знатному иностранцу, надо думать, самим царем. Явился, поклонился и, щелкнув пальцами, пригласил «господина короля» на «служилых людей ристалище», сиречь на военный смотр.

Отказываться было как-то неудобно, пришлось собраться, пойти… Единственное, что все же сделал «принц» – это заявил, что чувствует себя как-то не очень – мутит после вчерашней пьянки, потому верхом… ни-ни!

– Ничо, – ухмыльнулся дьяк. – Лошадь тебе смирненькую подберем. А по пути заедем – рассолу попьешь.

– А далеко ехать-то?

– Да рядом, на площади Красной.

– Так не лучше ль пешком?

От таких слов Щелкалов изменился в лице и даже закашлялся, пояснив, что это, мол, в разных нищих полночных странах (европейских, ага) владетельное лицо может пешком ходить, как последний шпынь ненадобный, а в русском царстве не так. Тут даже захудалые дети боярские со двора на двор пешком не пойдут, потому как – чести урон.

– Так что ты, королевич, все эти ливонские замашки брось! И к обычаям нашим привыкай потихоньку.

Слава богу, конек – или кобыла, в таких тонкостях Арцыбашев совершенно не разбирался – оказался смирным. Взгромоздившись в седло, хитрый «королевич» сразу же отдал поводья слуге – веди, мол – и, поправив щедро украшенную жемчугом шапку (тоже царский подарок, как и усыпанная драгоценными камнями сабля), с любопытством посматривал по сторонам.

В разноцветных куполах собора Василия Блаженного радостно играло солнце. Все так же уныло – но уже и привычно – торчали на воткнутых в землю копьях отрубленные головы царских врагов. У самых соборных врат гарцевали на вороных конях молодцы в черных кафтанах – опричники. Никакой особой звероватости в их облике «ливонский принц» не заметил, привешенных к седлам метелок и отрубленных собачьих голов тоже не имелось (вот ведь, выдумают же историки всякую чушь, мать их за ногу!). Да и вообще, опричников было мало – человек пять.

Рядом, на паперти, растянулось стройными рядами войско – конное и пешее. Стрельцы, надо думать. Всадники особого впечатления на Арцыбашева не произвели: какие-то занюханные, в допотопных стеганых кафтанчиках-тегилеях, с саадаками (лук и стрелы) через плечо. Лук и стрелы… Для конца шестнадцатого века – вчерашний день, татарщина какая-то.

А вот стрельцы смотрелись куда как солиднее! Настоящие гренадеры! Молодец к молодцу. В одинаковых красных кафтанах, при бердышах и саблях, с устрашающих размеров ружьями – пищалями – на плечах. Насколько Леонид помнил, замки у пищалей должны быть фитильные. Хотя в это время уже появились и более совершенные – колесцовые и ударно-кремневые, однако фитильные были значительно дешевле, потому и использовались довольно долго в массовых армиях, в пехоте.

Завидев важных гостей, из среды всадников отделился чернобородый мужчина в роскошном доспехе-колонтаре с золоченым зерцалом и в сверкающем на солнце шишаке – каске с назатыльником, козырьком с опускающейся стрелкой и наушами. На круп мощного гнедого коня красивыми складками ниспадал плащ темно-красного цвета. К седлу был привешен шестопер, к поясу всадника – богато украшенная сабля.

– Князь Юрий Токмаков, воевода, – негромко пояснил дьяк. – Коли государь его с тобой пошлет – зело добре! Князь – воевода справный.

На вид «справный воевода», несмотря на всю свою солидность и бороду, оказался ровесником Леонида. Воин держал себя спокойно и даже как-то буднично. Придерживая саблю, спешился, поклонился с достоинством и, обращаясь к дьяку, спросил:

– Велишь начинать, Ондрей Яковлевич?

– Начинайте, – сухо отозвался Щелкалов. – Ты, князь, можешь королевичу прямо, все что хошь, говорить. Он уже и без толмача почти все понимает. Выучил!

– О как! – в светлых, слегка навыкате, глазах воеводы проскользнуло что-то похожее на уважение. – Ну, поглядим… Что ж, двинули.

– Так я вас оставлю, – усмехнулся дьяк. – А вон и толмачи, господин король. Знакомцы твои, Таубе и Крузе.

Щелкалов кивнул на двух парней в черных опричных кафтанах и на вороных конях, быстренько подскочивших к знатному гостю.

Поклонясь, парни, перебивая друг друга, быстро затараторили по-немецки. Лица их почему-то показались Арцыбашеву весьма пройдошистыми, похожими на те, что обычно показывают по российскому телевидению в разного рода «говорливых» передачах. Доверять таким особо не следовало. Не очень вслушиваясь в их речь, «королевич» махнул рукой.

Взметнулись к небу золоченые стяги с изображением святых. Дернулись, взлетели на дыбы взявшие с места в карьер кони. Поднимая тучи пыли, конная рать мчалась вперед. За ней со всею солидностью тронулась пехота – стрельцы. Леонид невольно улыбнулся – вся картина была точно такой, как показано в гайдаевском фильме, разве что песню про Марусю стрельцы не горланили, шагали молча. Шестнадцатый век, черт! Леонид приосанился. И все это войско – его! И всадники, и стрельцы, и вот эти пушки. Силища-то какая, Господи. И сам он – взаправдашний король! Пусть даже и не совсем легитимный. Свое королевство имеет. В Прибалтике! Может быть, даже с Ригой и Таллином! Да уж, это не джинсами в восемьдесят первом году спекулировать.

Не джинсы, да… Гораздо, гораздо опаснее! Убить могут. Или царь на что-нибудь осерчает – и голова с плеч. Или какой-нибудь заговор – верные слуги яду в вино подсыплют. Тот же Петер и…

Неприязненно покосившись на мальчишку, все так же ведущего коня под уздцы, Арцыбашев помотал головой, словно силясь отогнать лезущие в нее неприятные мысли. В конце концов, в данный конкретный момент ничего такого страшного «королевичу» не грозило. Наоборот, интересно было. Весьма.

Войско во главе с королем и воеводою шло по московским улицам с барабанным боем и дудками. На деревьях сидели любопытные ребятишки. Жались к заборам взрослые, в основном мужики да парни, женщин в то время держали в теремах… откуда они и выглядывали.

Все что-то радостно орали, размахивали руками и бросали вверх шапки. Князь Юрий – а следом за ним и «король» – милостиво кивали толпе. Немцы – Таубе и Крузе – вежливо держались чуть позади королевской свиты. Да-да, теперь уже имелась у Лёни и свита – приставленные Щелкаловым неразговорчивые парни в сверкающих пластинчато-кольчатых бронях-бахтерцах.

Тянувшиеся по сторонам высокие заборы, за которыми виднелись добротные хоромины с теремами, постепенно сменились убогими избенками с покосившимися плетнями и крытыми соломой крышами. Тут уже никто шапок не бросал, разве что совсем уж малые дети испуганно таращили глазенки. Взрослые были в полях, понятно.

Выйдя на раздольный заливной луг, войско рассыпалось цепью и замерло. Воевода и король спешились, сошла с коней и свита, и немцы – те, правда, держались поодаль и глаза королевичу не мозолили.

– Вот, господине король, мишени, – воевода указал рукой на березовую рощицу. – Стрельцы отсель, от малинника, бить будут. А лучники – оттуль.

Арцыбашев понимающе покивал. Ежу понятно – пищали-то с дальней дистанции лупить будут.

Запела труба. Вновь взметнулись стяги. Ринулись, поскакали вдоль реки всадники в тегиляях, на полном скаку пуская стрелы. И надо сказать – весьма метко! Из двух десятков крашеных щитов, выставленных на лесной опушке, процентов девяносто были поражены точно по центру.

– Молодцы! – одобрительно кивнул Леонид. Вообще это зрелище его забавляло.

– Молодцы, – воевода прищурил глаза. – Одначе, в бою от такой меткости толку немного. Хорошо, если удачно стрела попадет, а так… не-ет, доспех немецкий не прошибет, и думать нечего. Супротив татар токмо. А ну-тко, пищальников поглядим… Эти-то у нас добрые пищали, тяжелые – с мушкетами вашими схожи. А ну…

Красный сигнальный флажок – еловец – поднявшись на длинном копье в небо, затрепетал на ветру.

– Заря-жай! – подойдя к стрельцам, распорядился князь Юрий.

Воткнув в землю бердыши, стрельцы разом положили на них свои тяжелые ружья с тлеющими фитилями…

Арцыбашев с самым искренним любопытством глазел на ближайшего воина. Вот тот положил пищаль стволом на поставку – бердыш, и, аккуратно придерживая оружие левой рукой, правой ловко сорвал с берендейки мерку с зарядом пороха. Пропихнул шомполом в ствол, затем туда же отправил пулю и пыж да сверху прибил заряд все тем же шомполом, после чего – опять же, с непостижимой ловкостью – насыпал на ружейную полку затравочный порох из серебристой пороховницы-натрусницы, закрыл полку специальной крышкой, надув щеки, дунул – сдул лишний порох, вставил тлеющий фитиль в курок – так, чтоб его кончик мог коснуться пороха на затравочной полке… Ну, все. Теперь и стрелять можно!

– Огонь! – махнул рукой воевода.

Все пищали жахнули разом, подняв такой грохот, что Лёня чуть не оглох. Конечно, о прицельной стрельбе в те времена речи не шло, пищаль не винтовка, но… Все мишени оказались измочалены в щепки! Мало того, и березовая рощица поредела вдвое – срубленные тяжелыми пулями деревца с треском повалились наземь.

– Вот это мощь! – икоса глянув на королевича, князь горделиво расправил плечи. – Не хуже ваших мушкетов.

– Не хуже, – согласно покивал Леонид. – Этак и Ревель к осени возьмем, а?

Воевода улыбнулся:

– Возьмем, господине! Возьмем.

Войско возвратилось в Москву лишь ближе к вечеру. Царя в Кремле не было – уехал в Александровскую слободу молиться – и на обед ливонского короля пригласила будущая невеста – княжна Евфимия Старицкая. Как скупо пояснил дьяк Андрей Яковлевич, устраивал-то пир конюший боярин Борис Годунов, а княжна уж была при нем – присматривал по указанию государя за сиротинушкой. То есть опять же, присматривал не сам Борис, а его тесть, всеми уважаемый на Москве человек – Григорий Лукьянович Скуратов-Бельский по прозвищу Малюта. Тот самый. Палач царский… Который едва ль младенцев живьем не жрал! Вот уж с кем с кем, а с этим-то типом Арцыбашеву знакомиться никак не хотелось… и слава богу, того в столице не было, то ли в Александровской слободе ошивался, стервец, выискивая крамолу, то ли воевал где-то в Ливонии во исполнение воли государя.

– Герцог Вольдемар Старицкий, насколько я знаю, год назад был казнен по приказу кесаря по обвинению в заговоре, – охотно пояснил Петер, собиравший по Кремлю все сплетни. – Говорят, он подбил царского повара отравить государя, о чем стало тот час же известно двум важным вельможам – Василию Грязному и Григорию Скуратову. Повар во всем сознался под пыткой, а герцог Старицкий, как я уже сказал, был казнен. С супругой и старшей дочерью. Самому герцогу дали яд, о женщинах же все говорят разное. Здесь, при дворе, мой государь, есть один немец, опричник. Зовут его Генрих, Генрих Штаден, так вот он как-то вскользь говорил, будто герцогиню и дочь ее велели раздеть донага и расстреляли из аркебуз! А кто-то говорит, будто не из аркебуз, а из луков. Иные же полагают, что не расстреляли, а…

– Ну, ладно, ладно, хватит, – поморщившись, Леонид перебил не в меру словоохотливого слугу.

О князе Владимире Старицком он и сам знал кое-что. Как и то, что вина его состояла лишь в том, что он являлся возможным кандидатом на престол… Как теперь и он сам, королевич! Ведь, ежели женится на княжне Евфимии Старицкой, то тогда по всем законам феодального права… Эх! Не срубили бы голову… Вот о чем думать надо, а не о короне российской!

– После смерти герцога остались две дочери, майн герр, – продолжал Петер. – Старшая – Евфимия, с которой мы… то есть вы… сегодня обедаем, и младшая, Мария, ей сейчас лет десять или пятнадцать, или что-то около того. Говорят, весьма разбитная и вольных нравов девица. Ведет себя как мальчик – из лука белок бьет, по деревьям лазает, в бояр камнями кидается. Ей все разрешают – сирота. И по женской линии ближайшая родственница государя. Как и старшая ее сестра, герцогиня Евфимия.

– Ну, надеюсь, моя невеста Евфимия все же не такая оторва, – Арцыбашев хмыкнул в рукав. – А впрочем, нынче вечером поглядим. Да! Петер, мальчик мой, ты за амбаром-то посматриваешь?

– Посматриваю, майн герр. Все по-прежнему – два новых замка и стражник.

– Это плохо, – кисло улыбнулся Леонид. – Ты разузнай-ка, нет ли к тому амбару каких ходов подземных.

Хоромы конюшего боярина – между прочим, будущего царя! – Бориса Годунова, в отличие от обиталищ многих московских бояр, вовсе не показались Арыбашеву какими-то вычурными или особо богатыми.

Вернее, богатство-то, конечно, имелось – только умный вельможа не выставлял его напоказ. Несколько соединенных крытыми переходами просторных горниц на высоких срубных клетях, да, как полагается, терема. Ну, конечно, высокий забор, псы цепные. На просторном, с дивным яблоневым садом, дворе вольготно располагались избы поменьше – для дворовых крестьян – и многочисленные хозяйственные постройки – хлевы, конюшни, птичники, сараи с амбарами.

Горница, насколько помнил Арцыбашев, всегда рубилась-строилась на срубе-подклети, в горнице имелась печь, обычно покрытая изразцами и служившая не для приготовления пищи, а исключительно для тепла. Самая высокая постройка в хоромах – хозяйская крепость, этакий деревянный донжон! – называлась повалушей, от повалов – выпусков бревен верхнего этажа. Иногда еще повалушу именовали светлицей. Двух– и трехэтажные срубы соединялись меж собой сенями – пожалуй, самыми светлыми помещениями в хоромах, с большими слюдяными – или даже стеклянными! – окнами, безо всяких печей. Как раз в сенях-то летом и устраивались пиры. Вот как сейчас.

Хозяин, конюший боярин и царский спальник Борис Годунов – красивый осанистый мужчина с темной бородой и приветливым взглядом – одетый в парчовый – больно глазам! – кафтан и накинутую поверх него шелковую светло-голубую ферязь с длинными, откинутыми назад рукавами, лично встречал именитого гостя. Правда, не во дворе, у ворот – так царя только встречают! – а на крыльце, но и с того ливонскому королевичу было много чести, о чем поспешно растолковал толмач – один их тех пройдошистых немцев, Краузе.

Рядом с боярином стояла его молодая супруга, дочь кровавого палача Малюты. Милое девичье лицо, волосы по обычаю спрятаны под щедро усыпанным жемчугами убрусом. Наверное, красивая – сейчас, под слоем белил да румян, не определишь.

Щурясь от солнца, королевич поднялся на крыльцо, расцеловался с хозяином и хозяйкой.

– Прошу, прошу, дорогой гостюшка, – Годунов добродушно указал рукой на сени. – Ужо пообедаем. Что Господь послал – то и есть…

Господь послал боярину немало. От обилия драгоценной посуды и пищи у Арцыбашева разбегались глаза. Единственное, что он для себя отметил – был огромный осетр, жаренный с яблоками и приправами. Ну, и конечно, вино, и даже водка – золотую чарку гостю понесли сразу.

– Ах, хороша, – забывшись, по-русски прокомментировал Лёня. – Сразу видно – не паленая какая-нибудь. Ключница водку делала?

– Она, – Годунов улыбнулся гостю, словно лучшему другу. – А Щелкалов, Андрей Яковлевич, думный государев дьяк, однако же не солгал. Ты, Арцымагнус Крестьянович, зело нашу речь ведаешь. И когда только успел?

– У себя еще выучил, дома, – поспешно оправдался фальшивый ливонец. – В Таллине… тьфу… на Сааремаа… в Ливонии, в общем.

– Молодец, – Борис одобрительно улыбнулся и усадил гостя по правую от себя руку. – А тут вот, рядом, посейчас и суженая твоя сядет, Евфимия Владимировна.

Какая-то еле уловимая гримаса вдруг исказила на миг холеное лицо царедворца. Что думал он в этот момент? Виделся ли ему казненный по облыжному доносу князь? Или расстреливаемые опричниками женщины? Бог весть. Может, и виделось. А может, и нет. Судя по дальнейшей феерической карьере, нервы у Бориса Федоровича были очень даже крепкие.

Княжна задержалась недолго. Вошла, точнее сказать вплыла павой, поклонилась в пояс. Сначала – боярину, потом – будущем мужу. Села, царственным жестом поправив спадающую с убруса прозрачную вуаль.

Арцыбашев с любопытством скосил глаза, силясь рассмотреть то, чего не увидел в церкви. А девчонка-то красивая! Очень. Худощавое, слегка вытянутое лицо, карие глаза с поволокою, густые ресницы, сурьменные брови. Даже белила с румянами, по обычаю наложенные весьма щедро, не смазывали то благоприятное впечатление, которое красавица произвела на важного гостя.

Годунов поспешно произнес здравицу в честь царя-батюшки. Все выпили стоя по довольно большой чаше. На этот раз не водки, а очень даже приличного вина, тоже весьма хмельного. Выпив, уселись закусывать. Леонид потянулся к пирогам, к пахучей ухе, рыбьему холодцу, осетринке…

– Пост-от ныне, пятница, – зачем-то извинялся боярин. – Потому уж не обессудь – белорыбица…

Запивая, королевич только диву давался. Если у них в пост так едят, то что же в скоромное время делается? Одно сплошное обжорство. Впрочем, Годунов не кто-нибудь, а приближенный вельможа царя!

После третьего тоста хозяин принялся расспрашивать про Ливонию, про датского короля Фредерика, вообще про европейскую жизнь. Боярыня Марья Григорьевна тоже слушала с неподдельным интересом, а уж Арцыбашев, после пятого-то кубка, плел, что только не лезло на язык!

– В Копенгагене, врать не стану, я только проездом был. Вернее, пролетом – в аэропорту. Аэропорт там огромный, и, главное, кругом, кругом все – вполне себе заблудиться можно. А вот Стокгольм… Стокгольм иное дело. Старый город… как его, блин… Риддерхольм! Дьюрсгаден, кораблик Ваза, Скансен. Ну, и музей «АббА», конечно – это уж здорово! Говорите, Рига? А что Рига? Тоже ничего. Я как-то снял отель с видом на Домский собор… вполне себе дешево снял, за тринадцать евро… хотя это, честно-то говоря, не отель был – хостел. Но все равно! А внизу, представляете – ресторан «Лидо». Дешево все, и пиво замечательное. Помнится, сидим мы с друзьями на террасе… Ой, о чем это я? Вы, уважаемый Борис Федорович, зачем мне столько много подливаете? Я ведь, можно сказать, малопьющий. По праздникам только, да по выходным… ну, и на неделе так… иногда… Да-да! За царевича Федора Иоанновича! Со всем нашим удовольствием. Прекрасный тост!

Стоявшие невдалеке, у стены, музыканты грянули в гусли что-то лирическое, мотивом похожее на знаменитую песню «АббА» – «Танцующая королева».

– Дэнсинг куин… – пьяно подпевал Арцыбашев, – дэнсинг куин…

– А мне чего-нибудь дайте!

Леонид едва не подавился пряником. Голос вдруг показался ему знакомым. Детский. Тоненький. С хрипотцой. Неужто тот самый мальчишка? Который в амбаре…

Нет, не мальчишка. Девчонка! А голосок-то похож, да… И что с того-то?

– А это вот младшенькая княжна – Маша, – Годунов с улыбкой указал рукой на возникшую на пороге девочку.

На вид девчонке было лет тринадцать. Тоненькая, в длинном европейском платье с крахмальным воротником и рукавами-буфами. Синеглазая, с темными, рассыпанными по плечам локонами, она чем-то напомнила Арцыбашеву Алису из старого детского фильма «Гостья из будущего». Тот же тип лица, глаза… да все! Между прочим, когда-то в детстве киношная Алиса Лёне нравилась. Очень.

– Садись, садись, Машенька, – ласково промолвила боярыня. – Что запоздала-то так? И платье это…

– Что, некрасивое? – ах, с каким вызовом блеснули глаза! Просто-таки окатили презрительной синью.

– Да нет, красно… Да ты садись, садись, кушай. Кваску-от испей.

– А вина можно? Того, сладенького… мальвазеицы.

Годунов усмехнулся в бороду и покладисто махнул слугам:

– Немножко-то можно. Плесните ей. Токмо ты, Машенька, не сразу за сладкие заедки хватайся. Сначала ушицы, вот, похлебай.

– Сама знаю!

Девчонка вела себя довольно вольготно, и даже, можно сказать, с вызовом. Наверное, таким образом выражала свой подростковый протест. Гормоны играли.

– Ты на нее вниманья-то не обращай, Арцымагнус Крестьянович, – наклонившись, прошептал боярин Борис. – Такая уж она у нас. Сирота – воспитывать особенно некому.

Зато старшая Машина сестра, Евфимия, выглядела вполне воспитанной, пожалуй, даже слишком. За весь вечер и слова не произнесла, как ни пытался Арцыбашев ее разговорить. Лишь улыбалась мягко, а в глазах стояла тоска. Что, в общем-то, и понятно. Когда сначала родителей казнят, а потом доброхотов из себя строят, это, знаете ли… Лишний штрих к портрету царя-тирана.

А чета Годуновых, похоже, относилась к девчонкам с сочувствием. Привечали. В гости, вот, позвали. А еще прощали младшей княжне, Маше, все непозволительные и дерзкие по сим временам чудачества. Ишь, мальвазеицы ей! И платье поганское надела. Словно дразнила кого. Так, может быть, и дразнила? Презрение свое выказывала, где-то в глубине души затаив нешуточную обиду и боль.

За упокой души князя Владимира Старицкого у Леонида хватило ума не пить. То есть не предлагать за это выпить… хотя, по первому хмелю, и проскользнула такая мысля. Весьма и весьма чреватая! Годунов, вне всяких сомнений, донес бы об этом царю. Донес, донес бы… И что тогда? Вместо войска и ливонской короны – пыточный подвал? Подвал, да… подвал…

– Как-то намедни случайно забрел в один амбар в Кремле, у Тайницкой башни…

Зачем он ввернул эту фразу, Арцыбашев и сам не знал. То ли к рассказу Марьи Годуновой о всяких там домашних заготовках, соленьях-вареньях, то ли… то ли к Маше. Боярин Борис обмолвился невзначай – мол, любит девчонка по подвалам лазить, интересно ей. Владыко новый сказывал – епитимью на предерзостную дщерь наложить надоть. Да только царь-государь не велит! Запретил обижать сироту, вот та и бесится.

Как только упомянул гость амбар, так синие очи Маши вспыхнули страхом. Вспыхнули и тут же погасли – Леонид поспешно перевел разговор на другое, расспорясь с гостеприимным хозяином, что лучше – пищаль или добрый лук. Принц настаивал на луке – мол, куда как метче, нежели пищаль.

– Метче-то он метче, – ухмыльнулся боярин Борис. – А токмо ежели залпами бить? Да прямой наводкою? Лук-то с навеса, ага. А ветер вдруг? Или сил у стрелка не хватит? Не-ет, без добрых пищалей нынче в бою делать нечего. Не зря государь стрельцов завести удумал. И еще – пушкарский приказ!

Вот с этим гость согласился:

– Да, Боря, без артиллерии нынче никуда. Бог войны все-таки!

– Как-как ты сказал? – засмеялся боярин. – Бог войны? Одначе верно.

А юная княжна все стреляла глазищами. Алиса, блин.

– Слышу голос из прекрасного далека-а-а-а… – королевич и сам не заметил, как затянул песню.

Да так удачно затянул, так настропалил всех, что и Марья Годунова, и тезка ее, Маша, и даже сам конюший боярин Борис Федорович подпевать начали:

– Прекрасное далеко, не будь ко мне жестоко, не будь ко мне жестоко, жестоко не будь!

Толмача, немца-опричника Крузе, кстати, к столу не пригласили, кормили от пуза на кухне, разве что не вместе со слугой Петером.

Маша, кстати, за столом долго не сидела и, как начало темнеть, ушла. Засобирался и гость – засиделся, пора было и честь знать. Хозяева проводили королевича на крыльцо, герр Крузе подвел коня. Поехали!

– О, майн герр, – разув и раздев своего изрядно захмелевшего господина, Петер задул свечу. – Юная принцесса Марья велела передать вам низкий поклон. Х-ха! Ну, надо же, принцесса, самого государя племянница, а мной, слугой, не побрезговала. Говорила ласково, целый талер дала. И вот, просила сказать спасибо…

Арцыбашев повернул голову:

– За что спасибо-то? И поклон – за что?

– За подвал, – тихо пояснил слуга. – Так она сказала.

Глава 3

Лето – осень 1570 года. Ливония

Осада Ревеля

Вообще-то Арцыбашев и вовсе не собирался воевать. Просто не удалось по пути сбежать, да если б и удалось, все равно тайком возвращаться в Москву было бы слишком опасно. Не зная местных традиций, обычаев, со странной речью – вычислили бы быстро. Словили бы. И на плаху. А что? С Грозного царя станется!

Вот и ехал себе новоявленный ливонский король, уныло косясь на окружающие ландшафты. Хорошо хоть в возке, не верхом, впрочем, ухабы на дорогах были такие, что уж лучше, верно, в седле…

Как и все в это время, путешествовали неспешно, покуда из Москвы добрались до Пскова, вступил в права июль, уже поднималось, колосилось жнивье, и выпархивающие из-под копыт жаворонки пели свои песни высоко в синем летнем небе.

Ночевали на ямских станциях, или, как их тут называли, «дворах». Просторная гостевая изба, баня, конюшни… И затравленные взгляды, исподтишка бросаемые на «немцев» местными обитателями. Чем ближе к Новгороду, тем становилось безлюднее, а тот народ, что встречался, казался Леониду каким-то пришибленным.

По обеим сторонам торгового тракта тут и там виднелись проплешины сожженных дотла деревень, во множестве белели в оврагах человеческие кости, чернели выбитыми окнами разграбленные и оскверненные храмы. Словно Мамай прошел! И имя этого «мамая» было хорошо известно. Собственный государь, Иоанн Васильевич Грозный с опричным своим войском прошелся по родной земле хуже всякого татарина. Выполняя волю царя, опричники жгли, грабили, убивали. Обвиненный в сепаратизме Новгород был уничтожен, Грозный царь не щадил никого. Принял мученическую смерть митрополит Филипп Колычев, взят под арест дьяк Иван Висковатый и казнен вместе со многими в июле этого же 1570 года на Поганой луже в Китай-городе, в Москве.

Всех этих казней Леонид, конечно, не видел – вовремя уехал, но как человек, интересовавшийся историей, прекрасно о них знал. Царь Иван обвинял новгородцев в сепаратизме, в верности вольностям старой республики, павшей под ударами его деда, Ивана Третьего. С тех пор – около ста лет уже – все новгородские землевладельцы были высланы, а их земли заселены нищими московскими дворянами, преданными Ивану аки псы. И какие же это «сепаратистские настроения» или «воспоминания о былых вольностях», скажите на милость, могли быть у их потомков, во всем зависящих от государя? К тому же какая «крамола» в Торжке, в Твери, в Крыму? А их ведь Иван тоже не пощадил, уничтожил. Ах, Иван Васильевич, душегубец ты окаянный! Да уж… Лёня передернул плечами. Вот уж послал бог родственничка! А ведь так – скоро уже и свадьба на царской двоюродной племяннице… дочке казненного по приказу все того же царя князя. Только сначала надобно Ревель взять, он же – Таллин, он же – Колывань, он же – Линданисе…

Господи, какой, к чертям собачьим, Ревель? Бежать! Бежать скорее отсюда! В Москву, в Кремль, а там, бог даст…

Не-ет, не выйдет. Арцыбашев прекрасно понимал, что вот так вот – тайком – далеко не убежишь. Да и здесь за ним следили, присматривали – все те же авантюристы-опричники, Таубе и Крузе. Оба чем-то похожи, впрочем отнюдь не внешне. Таубе – упитанный блондин с вислыми усами и белесыми поросячьими глазками, Крузе – тощ, рыж и кареглаз. Похожи они были внутренне – оба алчные, жестокие, хитрые. И не сказать, чтоб очень умные, хитрость ведь это не ум.

Однако наверняка оба стучали царю, слали письма, уж на это-то ума хватало. Так что не убежишь. Вот если бы царь-государь сам к себе вызвал по какому-нибудь важному делу… Так ведь и вызовет. Осенью. На свадьбу! Только до этого еще Ревель… увы.

Кстати сказать, никаких обещанных войск Иван Васильевич своему будущему родственнику не дал, сказал, чтоб обходился по первости своими силами, а уж он потом, немного погодя, «людишек воинских подошлет преизрядно». Золота, правда, отсыпал уже сейчас – щедро. Дал двадцать пять бочонков, хватило выплатить кое-что сопровождавшим «ливонца» наемникам.

В начале августа 1570 года (дату Арцыбашев теперь уже знал точно) молодой ливонский король с небольшим отрядом вполне довольных недавно выплаченным жалованьем ландскнехтов торжественно вступил в Нарву. Сей небольшой городок изрядно поразил Леонида своей европейской сущностью и видом. Старинная крепость – как раз напротив Ивангородской, через реку Нарову – была украшена православными стягами, на узких улочках слышалась разноязыкая речь – немецкая, русская, датская, – а в порту покачивались у причалов многочисленные морские суда.

Лет десять назад, после взятия Нарвы, царь Иван Васильевич никакого разбоя и бесчестия над бюргерами-горожанами не чинил, а наоборот, осыпал их милостями: освободил от постоя войск, разрешил свободу веры (за несколько десятков лет до знаменитого Нантского эдикта короля Франции Генриха Четвертого), а также дозволил беспошлинно торговать по всей России. То есть проявил себя как весьма мудрый и лояльный к новым подданным государь. В раннешние-то времена Нарву сильно прижимал Ревель – постоянно пакостил и мешал развивать торговлю, так что под скипетром Иоанна Грозного город, можно сказать, расцвел.

Ко всему прочему царь Иван нанял по всей Европе опытных шкиперов, создавая собственный флот, как торговый, так и военный, сиречь откровенно пиратский, каперский, под командованием знаменитого датского капитана Карстена (Кристиана) Роде. Как раз шла очередная война между Данией и Швецией, и Роде пользовался покровительством датского короля Фредерика, старшего братца Магнуса Ливонского. Впрочем, война уже подходила к концу, и ни от Дании, ни от союзного Любека уже не было прежней поддержки… о чем с грустью поведал «его королевскому величеству» сам Карстен, встретившийся с Магнусом уже на следующий день после приезда последнего в Нарву.

Надо сказать, капитан – точнее, самого царя Иоанна Васильевича адмирал! – произвел на Арцыбашева самое благоприятное впечатление. Высокий, подтянутый, ладный, в английском камзоле с буфами и накрахмаленным воротником – брыжами, или гофрой. Точно такой же воротник – по устоявшейся моде – приходилось носить и самому Леониду, что причиняло молодому человеку немало хлопот – слишком уж неудобным был воротничок, постоянно натирал шею. Однако приходилось терпеть, что поделать – как обязательную принадлежность не только парадного, но и повседневно-делового костюма. Что-то типа галстука.

– Да, наш флот силен, – пощипывая бородку, с гордостью подчеркнул капер. – Его величество царь Иоанн, да хранит его Господь, не жалеет денег ни на корабли, ни на моряков, ни на опытных шкиперов. Однако корабли с экипажами – это лишь полдела. Нужны порты. И не одна Нарва! Да. Есть Копенгаген, Любек и прочие… пока есть. Но война со Швецией близится к концу… И я просто боюсь стать никому не нужным.

Арцыбашев светски улыбнулся и поднял бокал с белым рейнским вином:

– Не скажу за своего царственного брата Фредерика, но царю Ивану Васильевичу вы, капитан, будете нужны всегда! Война за Ливонию не закончена.

Карстен Роде был родом из датских немцев, по-немецки же, как издавна повелось в Ливонии, беседа и шла. Лишь иногда капитан переходил на датский… и тогда его высокородному собеседнику приходилось лишь вежливо кивать, ни черта не понимая. А ведь он же был датский принц! Как шекспировский Гамлет.

Потому беседа не затянулась долго, и планирование военно-морских действий самозваный король быстренько спихнул на своих помощников-стукачей – Таубе и Крузе. Чтоб под ногами не путались.

Магнус и его свита, состоявшая пока что из трех человек – юного слуги Петера, личного повара-фламандца и хитроватого эста-конюха, – расположились в самом роскошном особняке Нарвы, принадлежавшем богатому купцу Генриху Ротенбергу, ратману и выборному начальнику городской стражи. Герр Ротенберг владел пятью большими трехмачтовыми кораблями – коггами и еще десятком судов поменьше, вел обширную торговлю и потому был кровно заинтересован во всех привилегиях, пожалованных царем Иваном местному купечеству. Правда, в последнее время ратмана (как и всех ливонцев!) пугали различного рода слухи, доходившие из не столь уж и далекой России. Слухи, естественно, касались опричнины и всех творившихся в московском государстве ужасов, от которых каждому нормальному человеку, естественно, хотелось держаться подальше. И ливонцы здесь не были исключением, от всей души поддерживая не особенно-то легитимного государя – короля Магнуса Ливонского! Пусть будет Ливония, пусть будет вассальной от Московии, но – сама по себе, под властью приличного европейского принца, правящего по закону и соблюдающего все права бюргеров и всех ливонских городов, кои, вне всяких сомнений, скоро попадут под его руку.

Эти погожие летние дни, проведенные в европейско-русской Нарве, казались Лёне красивой волшебной сказкой. Переодевшись в простое платье – а кто б ему посмел запретить? – молодой человек частенько ошивался в порту, любовался парусниками, подставляя лицо соленому морскому ветру, заходил в таверны, выпивал кружечку темного пива или пару бокалов вина. Такая вот «средневековая» жизнь Арцыбашеву нравилась, тем более что сопровождал его один лишь слуга.

Еще Леониду нравились отрытые и добродушные жители Нарвы, впрочем, не только бюргеры, но и простые мастеровые, и моряки. Средь тех и других хватало и русских – поморов, присланных Иваном Грозным для каперского флота Карстена Роде. Кроме того, было достаточно и вольных русских людей – артельщиков, каменщиков, плотников. Явились на заработки – работы в Нарве хватало. Царь, точнее местные бюргеры, думали расширять порт, строить новый волнолом и причалы.

С моря дул легкий бриз, трепал волосы, и сидевший на большом валуне Леонид с искренним интересом вглядывался в маневры заходящего в порт большого купеческого судна под желто-красным испанским флагом. Это, впрочем, отнюдь не означало того, что сей трехмачтовый корабль был испанским, он вполне мог принадлежать и какому-нибудь голландскому купцу, ведь Нидерланды в те времена принадлежали Испании… и пытались обрести независимость. А Испания не давала и послала карательную экспедицию герцога Альбы. Инквизиция, католики, протестанты, испанцы, фламандцы, морские повстанцы – гезы… Та еще заварушка! Не хуже, чем здесь, в Ливонии.

– Как думаешь, чей это когг, Петер?

Мальчишка смешно наморщил нос:

– Не думаю, что это когг, майн герр… Ой! Ваше величество!

– Зови «майн герр», так короче, – великодушно разрешил король. – Так что ты думаешь?

– Я не думаю, ва… майн герр, я знаю! Это хольк «Быстрая колесница» из Антверпена. Доброе судно, вот только я не помню, кто его капитан.

– А чем хольк отличается от когга? – живо поинтересовался любознательный Леонид.

Слуга шмыгнул носом:

– Ну, как же! Хольк гораздо поворотливее, у него составные мачты, и еще там есть штурвал, а не румпель, как у когга. Штурвал – это такое колесо…

– Знаю я, что такое штурвал, мальчик! А вон еще корабль. Чей там флаг?

– Кажется, французские лилии… О, нет! Англичанин!

Они любовались на корабли почти до вечера, а потом Арцыбашев решил зайти в таверну, перекусить. Конечно, можно было приятно поужинать и дома, у гостеприимного ратмана Генриха Ротенберга, более того, именно так псевдо-Магнус и собирался сделать, но… но сперва выпить пива в таверне. Экзотики ради – интересно ведь! И здорово, честное слово, здорово – не хуже, чем когда-то в рижском «Лидо».

Уселись на террасе – столы стояли прямо на мощеной улице, – откуда открывался великолепнейший вид на торговую гавань, залитую заходящим солнцем. Золотисто-оранжевые лучи его отражались на шпиле собора и в стеклах ратуши, играли на эфесах шпаг сидевших за соседним столом ландскнехтов в живописных камзолах, словно бы состоящих из одних только цветных ленточек. Наемники говорили между собой по-немецки, пили пиво и постоянно ругались, впрочем, ничуть не омрачая впечатление от чудесного летнего вечера.

Неспешно прогуливаясь по набережной, раскланивались меж собою семейные пары, вот прошел лютеранский священник в черном, а вот – православный батюшка с большим серебряным крестом на груди. Вот какие-то бродяги вдруг затеяли свару… немедленно прекращенную вмешательством городских стражников в надетых поверх желто-зеленых камзолов кирасах, в высоких испанских шлемах – морионах. У каждого алебарда, а на поясе – палаши в разноцветных ножнах.

– Пожалуйте, господа.

Толстяк-хозяин самолично принес посетителям пиво в больших деревянных кружках и, чуть погодя, вернулся с закусками – жаренными в кислой капусте сардельками.

– Угощайтесь!

– Смотри, не упейся, – Арцыбашев с усмешкой предупредил слугу.

Надо сказать, что Петер, по его требованию, одевался теперь куда как изысканнее, нежели прежде. Как и положено королевскому слуге! Темно-зеленый камзол с брыжами, золоченый кинжал на поясе и бархатный голубой берет, украшенный петушиными перьями, не позволял никому принимать Петера за простолюдина. Потому все трактирщики сажали мальчишку за один стол с Леонидом и даже не предлагали покормить парня на кухне, как положено слугам. Хитрый Арцыбашев пользовался Петером как источником новых знаний о здешнем мире, ну и совершенствовал свой немецкий на местный ливонский манер.

– Ой, извините, любезнейший господин…

Проходившая мимо дама слегка задела «Магнуса» своим платьем, точнее говоря – юбкой, весьма широкой и сшитой из вполне добротной светло-зеленой ткани. Полупрозрачный, ниспадавший с плеч плащ позволял оценить стройную талию, а глубокий вырез на лифе – грудь.

– Не подскажете ли, любезнейший господин, пришел ли уже корабль из Антверпена?

Девушка – или молодая дама – похоже, вовсе не собиралась тут же уходить. Милое лицо, чуть припухлые губки, медно-рыжие, выбивающиеся из-под изящной шапочки-чепца локоны. И чудные зеленые глаза! И взгляд – самоуверенный, насмешливый.

– Вы имеете в виду «Быструю колесницу», моя госпожа? – галантно привстав, уточнил Леонид.

– Да-да, именно ее.

– Сей корабль только что вошел в гавань. Буквально только что, моя госпожа, я видел это собственными глазами.

– Ах, не знаю, как вас и благодарить… Меня зовут Катерина, кстати.

– А я Лео… Леон. Не выпьет ли с нами пива, столь прелестная госпожа?

Молодой человек пропал, и это сразу же понял, едва только наткнулся на эти зеленые очи! С другой стороны… почему бы и нет? Если эта рыженькая не против… Хотя… как тут принято-то?

– О, нет, нет, любезнейший господин, – Катерина негромко рассмеялась. – Невместно молодой девушке пить с незнакомцами на людях. Здесь, в таверне, есть покои… там и выпьем. Если, конечно, хотите.

– Очень хочу. Очень!

– Тогда чуть погодя идите за мной. Спросите у хозяина Катерину.

Провожая девчонку взглядом – ах, какие бедра, какая стать! – Леонид облизнулся, словно кот на сметану, и, скосив глаза на слугу, спросил:

– Ну, как?

– Не думал, что вам нравятся портовые шлюхи, майн герр, – обескуражил тот. – Хотя эта вроде бы ничего, красивая и довольно юна.

– «Довольно юна!» – скривясь, передразнил король. – Сиди уж, умник.

– Прикажете навести о ней справки? Узнать, не больна ли чем. Знаете, майн герр, как-то в Ревеле…

– Справки? – озадаченно почесав затылок, Арцыбашев махнул рукой. – А пожалуй. Только тотчас же!

– Живенько метнусь, майн герр! – вскочив, заверил слуга. – И пиво допить не успеете.

Ушлый мальчишка не обманул, спроворил порученное дело быстро – и пяти минут не прошло, как вернулся довольный.

– До аптеки сбегал, майн герр, и к цирюльнику. Еще у слуг местных спросил. Рыжую Катерину они знают. Здорова, как бык. Недавно здесь объявилась, болезней не успела еще нахватать.

Молодой человек азартно потер руки:

– Ну и ладненько! Жди меня здесь, мой верный Петер.

– Яволь, майн герр!

Спросив у толстяка-хозяина о Катерине, «Магнус» поднялся по узкой лестнице наверх, на третий этаж, оказавшись сразу в трех, анфиладой переходящих одна в другую, комнатах, в каждой из которых стояла кровать с поднятым балдахином. На дальней кровати, у распахнутого окна, сидела Катерина. Уже без чепца, с медными, рассыпанными по плечам волосами.

А она молода, очень молода…

– Сколько же вам лет, прелестное дитя?

Девчонка расхохоталась и пожала плечами:

– Кто считал мои года, господин? Может быть, шестнадцать, а может, и все двадцать. Я не знаю. Я родилась не здесь… А потом война и… Жизнь закружила. Вы не подумайте, господин, я не жалуюсь. Мне сейчас гораздо лучше, чем прежде. Так что будем пить? Вино или пиво?

– Вы сами-то – что?

– Я бы предпочла вино, – Катерина хитро прищурилась. – И уже заказала. Сейчас принесут. Ага!

Снизу, с лестницы, послышался стук в дверь.

Девушка повысила голос:

– Входи, Яан!

Вошедший белобрысый парень – слуга – поставил на небольшой столик серебряный кувшин и бокалы синего тонкого стекла. Поставил, молча поклонился, ушел.

– Хороший парень, – вздохнула Катерина. – Русские сожгли всю его семью.

– Русские?

– Ну, татары… Впрочем, не будем о грустном. Садитесь сюда. Выпьем.

Волнуясь, Леонид присел на край ложа. Протянув наполненный золотистым вином бокал, девушка подвинулась ближе, прижалась горячим бедром.

– За наше знакомство, Леон!

– За знакомство…

– Нынче жаркое лето…

Упал на пол жилет. Белая кружевная сорочка скользнула с плеча… обнажив грудь почти до соска. Лёня поцеловал прелестнице шею… погладил плечо, поласкал пальцами грудь… чувствуя, как твердеет, наливаясь соком, изящный сосочек… а потом накрыл его губами, потеребил языком, вызывая сладострастный стон и тихий шепот:

– Двадцать крейцеров…

Однако цены!

– Хорошо, милая… Катя… Катя…

Оторвавшись от лобзаний, Катерина сбросила юбку и медленно стянула через голову сорочку, давая возможность любовнику (а лучше сказать, клиенту) любоваться юным, великолепно сложенным телом: узкой – обхватить руками! – талией, крепкой налитой грудью, изящной линией бедер, томительно-волнующей ямочкой пупка. Поспешно сбросив одежду, Леонид опустился на колени, обхватил руками ягодицы и бедра девчонки и принялся страстно целовать пупок, постепенно спускаясь к лону. Девица выгнулась, застонала, закатывая глаза…

Осторожно опустив ее на кровать, молодой человек лег сверху, прижимаясь к чудесному, восхитительно упругому телу, полному притяжения неизбывной юности и неги. Упругие сосочки уперлись Леониду в грудь, горячие бедра раздвинулась, обхватили стан… кровать заскрипела… из пухлых, приоткрытых девичьих губ вновь вырвался стон… стоны…

Как только Леонид наконец расслабленно откинулся на ложе, в дверь сильно стукнули. Такое впечатление – сапогом!

– Открывай! – послышался грубый голос. – Эта моя девка! Моя!

Засов на двери оказался слабеньким и скоро не выдержал напора. «Магнус» едва успел одеться и схватить непременную принадлежность дворянского костюма – шпагу, как в комнаты, размахивая устрашающей величины палашом, ворвался дюжий молодец лет двадцати пяти с круглым, поросшим темной щетиной лицом, и с бешеным взглядом оскорбленной невинности.

– Ай! – взвизгнув, голая жрица любви поспешно прикрылась сшитым из разноцветных лоскутков одеялом.

– Ага! Попались!!! А ну, защищайся!

Парень был одет как наемник, в то неописуемо живописное разноцветное рубище – сплошь в разрезах и лентах – кои ландскнехты всей Европы почитали и за рабочий, и за парадный костюм, не слишком гонясь за модой, а иногда и сами эту моду определяя.

Шпага у Лёни, конечно, имелась… Только вот владеть ею он пока так и не сподобился научиться. Хотя мысля такая была. Только вот все как-то не до того было. А молодой наемник выглядел весьма угрожающе и, похоже, намеревался взяться за «короля» всерьез. И что было делать?

– А ты славный парень! – с громким хохотом Арцыбашев бросил шпагу в угол и живенько наполнил опустевшие бокалы вином. – Выпьем доброго рейнского – не пропадать же добру? Выпьем, а уж потом возьмемся за наши дела.

Удивить! Нападавшего надо было удивить, поразить чем-то, оглоушить, словно на бойне быка. Непонятное, оно не всегда пугает, но всегда настораживает. Парень – ландскнехт, не столь уж и юный, а значит, не дурак. Дураки в наемниках долго не жили, гибли в первых же боях…

Ну да… не дурак! Оба не дураки. И эта рыжая Катя – та еще… Именно на нее ландскнехт и бросил быстрый удивленный взгляд. Словно бы требовал объяснить – а что, собственно, происходит? И этого перехваченного взгляда, точнее взглядов, коими проворно обменялись мужчина и девушка, Арцыбашеву вполне хватило, чтобы сообразить, что к чему. Эти двое были знакомы. Однозначно! Ай да Катерина… Решили, значит, лошка развести?

– Катя, не принесешь ли нам третий бокал? – закинув ногу на ногу, светски ухмыльнулся Лёня.

Господи, как же ему хотелось в этот момент закурить, как хотелось! Увы…

– А мы пока потолкуем. Денег я вам дам, не беспокойтесь. А тебе, парень, предложу хорошую службу, весьма доходную. Если ты, правда, и впрямь такой злой рубака, каким кажешься. Кстати, как твое имя, незнакомец?

Наемник растерянно моргнул:

– Э-э… Альфонс.

– Хо! Альфонс! Ну, надо же, – от души рассмеялся Леонид.

– Альфонс ван дер Гроот из…

– Меня не интересует, оттуда ты, – краем глаза глядя на быстро одевающуюся Катерину, Арцыбашев протянул парню бокал. – Вижу – ты бодрый малый и настоящий солдат. Жалованье в шесть талеров тебя устроит? Ну, и, конечно, по обычаю, часть воинской добычи – твоя.

– Шесть талеров? – парочка вновь переглянулась.

«Магнус» хмыкнул:

– Ну, хорошо – семь!

Вообще-то везде в Европе наемникам платили от трех до пяти талеров в месяц, но ведь нужно же было как-то отделаться от этого настырного визитера? Тем более полученные от царя Ивана Васильевича бочонки с золотом вполне позволяли немного пошиковать.

– Ну, так как? Согласен?

Альфонс ухмыльнулся. Ударили по рукам. Выпили. Одевшаяся Катерина быстренько сбегала за вином…

В особняк любезного ратмана Ротенберга «его королевское величество» явился изрядно подшофе, однако еще и отужинал, и выпил, и даже попел с хозяином песен, после чего отправился спать, не забыв наказать слуге поискать в Нарве лучшего учителя фехтования… ежели таковой в сем небольшом городке имелся.

* * *

Таковой имелся! И звали его Анри де Труайя, впрочем, на истинного француза он походил мало. Широк в плечах, силен, крепок, из тех, про кого говорят «ладно скроен да крепко сбит». Круглое лицо живое, умное, с небольшой светло-русой бородой и усами. Волосы – такие же светло-русые, длинные и густые – вольно разбегались по плечам, что в те времена было признаком скорее простолюдина или солдата, нежели человека благородных кровей, обязанного во всем следовать «высокой» испанской моде. С накрахмаленным жерновом-воротником длинные патлы не очень-то поносишь, неудобно – вот и стриглись господа дворяне, можно сказать, под горшок. Впрочем, ландскнехты не особенно такой воротник жаловали, больно уж неудобен.

Сговорились по талеру за занятие, а заниматься решили три раза в неделю, из чего выходило дюжина талеров в месяц, что раза в три превышало обычно жалованье наемника, так что месье Труайя мог быть вполне доволен. Только вот – месье ли? Имелись, имелись у Лёни большие сомнения насчет национальности своего учителя, в речи которого то и дело проскальзывали русские фразы, и чаще всего – ругательные.

– Вот так, вот так, кругом… Ах ты ж, черт худой! Ой, извините, ваше величество… Станьте вот так, прямо, а не боком. Кто вас, черт побери, научил боком стоять? Где-где? В Ки-но видели? Не знаю, что это за город. Итальянский, верно. Может быть, там, в этом Ки-но и привыкли стоять вот так, раскорякой, но мы-то с вами должны и левую руку использовать. Кинжал-то, дага, вам для чего? Не забываем про него, не забываем… Подставляем под мой удар… Да, можно и шпагой парировать… Но лучше кинжалом – ежели сломается, не так жаль.

Шпага оказалась весьма увесиста, с узорчатой гардой и достаточно массивным клинком, коим можно было не только колоть, но и рубить. О чем постоянно напоминал фехтовальщик.

– А вот здесь – с плеча… с плеча бы! Вообще, ваше величество, представьте, будто у вас под ногами – вписанный в квадрат круг. Круг – это выпад вашей шпаги, квадрат – ваши шаги. Не стойте на месте, все время двигайтесь, но старайтесь не выходить из воображаемого квадрата и круга – рискуете не достать врага, даже если к тому представится случай… Моя атака… Отбив… Дагой, дагой, не шпагой! Ага, вот так… Вот здесь еще можно, уловив вражеский клинок, быстро повернуть гарду, захватить его… вот так, да. При удаче получится и сломать! А ну-ка, еще раз попробуйте…

Пот лил с Леонида в три ручья. Не таким простым делом оказалось это фехтование, хотя с виду казалось – просто скачут, танцуют учитель и ученик, выписывая элегантные па. И сверкающие клинки в их руках невесомо этак порхают, прямо как птички в небе. Ага! Невесомо, как же.

К концу занятия – а длилось оно от силы минут сорок – у Арцыбашева уже отваливались руки, да и вообще было такое чувство, будто он только что пробежал километров десять, да еще и на указательном пальце успел мозоль натереть.

– Ничего, ваше величество, – вытирая раскрасневшееся лицо поданным расторопным слугой полотенцем, утешил Анри. – Хоть фехтовать вас до меня учил, извините, неуч, однако человек вы от природы ловкий, так что все у вас выйдет. Ежели себя щадить не будете!

– Вина? – оглянувшись, «король» щелкнул пальцами. – Петер, живо!

Отвесив почтительно-вежливый поклон, фехтовальщик потупился:

– Не знаю даже, ваше величество. По чести ли мне…

– По чести, по чести! – похлопав мастера по плечу, рассмеялся Лёня. – Я ж тебя не за обеденный стол приглашаю… просто вот здесь, во дворе, посидим, утолим жажду.

Задний двор купца Ротенберга был достаточно узок и вообще невелик, однако для занятий его вполне хватало. Тем более – подальше от любопытных глаз.

Петер сноровисто притащил из дому маленький резной столик и два стула, поставил все это под старую вербу, разлил по бокалам вино.

– Вот что, Анри… – сделав пару глотков, Арцыбашев глянул на своего учителя с хитроватым прищуром. – Вы мне кажетесь человеком опытным… Опытным для того, чтобы помочь мне в одном очень важном деле.

– Готов выполнить любой ваш приказ, сир! – вскочив, снова поклонился месье Труайя.

– Мне срочно требуются люди, умелые воины, из тех, кого именуют злыми рубаками… Ну, ты понимаешь, Анри.

– Вы говорите о ландскнехтах, ваше величество?

– Да, о них, – «король» поставил бокал, и сорванный ветром листик вербы медленно опустился в недопитое вино. – Но не обо всех. Мне не нужен тупой и вечно пьяный сброд – его с избытком набирают мои помощнички, Таубе и Кру… впрочем, неважно, кто. Нужны люди умелые, исполнительные и… с определенными принципами. То есть те, которым я мог бы доверять. Да ты садись, не стой уже!

– И среди наемников есть люди чести, государь, – с большим достоинством ответил мастер. – Надо лишь поискать.

– Вот и поищи, дорогой Анри, – Леонид вытащил упавший в бокал лист. – Считай это моим официальным заданием.

– Понял, ваше величество. Сделаю все!

* * *

Ветреным, но солнечным днем 21 августа 1570 года набранное «ливонским королем» на деньги русского царя войско в количестве одной тысячи человек с великой помпою подошло к Ревелю. Реяли над головами воинов зелено-желтые ливонские флаги, покачивались перья на высоких шлемах, в кирасах отражалось солнце. Дующий с моря ветер играл белыми барашками волн, невдалеке, на рейде, стояли два торговых судна.

– Шведы, – угрюмо покачал головой месье Труайя. – Видать, плохи дела у нашего Карстена, коль вот, пожаловали. Если будут привозить продовольствие из Стокгольма, ревельцы вряд ли сдадутся.

Леонид и сам это все понимал, даже куда лучше, чем прочие. Знал из истории, что Ревель никто сейчас не возьмет – ни поляки, ни русские. Так он и останется шведским вплоть до самого Петра. Да и не хотел он штурмовать мощные стены будущей эстонской столицы, не хотел проливать кровь – ни своих ратников, ни горожан – не хотел и не собирался.

Ревель в те времена считался довольно большим городом, насчитывал около восьми тысяч жителей, из которых подавляющее большинство составляли немцы. Если отбросить женщин и детей, то осажденные могли выставить на стены около трех тысяч ратников – против тысячи ливонского «короля», так что тупой штурм был бы настоящим безумием, тем более что «Магнус» не позаботился о достаточном количестве мощных пушек. Вернее, не хотел об этом заботиться… и вообще не собирался всерьез воевать. Просто вынужден был, действуя отнюдь не по своей воле.

Тысяча человек, из которых двести – те, кому Арцыбашев мог более-менее доверять, и еще восемьсот – разный, со всей Европы, сброд, «дикие гуси», наемники, промышлявшие любой войнушкой. Немцы, голландцы, датчане, французы, литовцы, русские, даже португальцы – кого там только не было! Даже эсты с латышами-галами попадались!

За ливонским войском тянулся обширный обоз: запряженные волами и лошадьми телеги: возки торговцев-маркитантов да кибитки с женами и служанками ландскнехтов, со всем их добром.

Весть о том, что никакого штурма не будет, разнеслась быстро, вызвав у наемников самую искреннюю радость: тупо подставлять свою башку, даже за три талера в месяц – приятного мало. Чего ж хорошего в том, чтобы лезть по лестнице на высокую стену, с которой постоянно стреляют, кидают тебе на голову всякую дрянь, типа увесистых камней, льют кипяток и все такое прочее? Нет уж, куда лучше осада! Это и неспешно, и весело. Отстоял свое в карауле-заставе, потом можно и расслабиться у костра – с женщинами, вином и песнями.

Осаду ландскнехты организовали довольно быстро, почти без всякого участия своего титулованного предводителя – тот только успевал доклады выслушивать. На всех дорогах, у всех ворот выставили усиленные посты с пушками, все чин-чинарем – насыпав земляные редуты, где возможно, укрепленные серыми, притащенными со взморья валунами. Часть караулов вытянули, растянули цепью прямо вдоль стен – не такой уж большой и город! Прятались ратники по кусточкам, сидели в высокой траве, спать не спали, отрабатывая жалованье, службу несли зорко, тем более и служба-то не бей лежачего! Не на стены ведь лезть, не поставлять лоб под пули – просто сиди да высматривай, чтоб, не дай бог, отряд вражеский из-за ворот не выскочил да не попытался прорваться… Хотя зачем осажденным прорываться-то? Что они, дураки? Когда шведские корабли по морю все, что для жизни надо, подвозят?

Эх, Карстен, Карстен, где ж твои каперы, славный адмирал-капитан Роде?

Поправив на голове высокий испанский шлем – морион, Арцыбашев тронул поводья смирного своего конька да в окружении свиты неспешно поехал к восточным воротам – уговаривать осажденных сдаться. Так было положено по правилам игры. Помаячить на безопасном расстоянии, чтоб все (и свои, и чужие) видели – король не спит, король всегда на своем посту, об осаде денно и нощно думает.

Сказать по правде, Арцыбашев сейчас сам себе нравился. Видели бы девчонки! Один конь да иззолоченная – подарок царя Ивана – упряжь чего стоят. А еще черненый, с серебром панцирь толедской работы, тот же украшенный затейливой чеканкою морион, зеленый шелковый плащ с золотым шитьем! Перчатки, алая перевязь через плечо, на поясе – кинжал и шпага, на ногах – мягкие сапоги со шпорами. Ну, истинный король, как из карточной колоды – кто б сомневался!

Еще и свита. Немцы – авантюристы-опричники Таубе и Крузе, да верный слуга Петер в небесно-голубой, щедро расшитой серебряной нитью накидке и шапочке с зеленовато-синим фазаньим пером. Рядом с ним, в сверкающих латах и с алебардою, новоявленный оруженосец – белобрысый здоровяк, разорившийся нидерландский дворянин Альфонс ван дер Гроот. Тут же и фехтовальщик Анри де Труайя в начищенной серебристой кирасе, в круглой, чуть вытянутой кверху, каске с гребнем, называемой кабассет, с небольшим – всего-то метр двадцать длиной – ружьем-аркебузой в руках. Легонькое такое ружьишко, весу в нем всего-то килограмма четыре, это вам не мушкет – с полпуда! Поди потаскай. Зато пуля у мушкета – полста граммов, да и ствол – почти полтора метра, одним выстрелом борт корабельный проломит, прошибет напрочь! Аркебуза, конечно, не то… зато легкая. А у француза – еще и с колесцовым замком. Вместо фитиля тлеющего колесико с пружинкой искру гранями острыми из время вышибает – отсюда и выстрел. Хитрое немецких мастеров изобретение, весьма дорогое. Фитильный-то замок куда дешевле, да и в случае чего куда легче чинить. Колесико-то почини, попробуй – тут часовых дел мастер нужен, не простой кузнец! К тому же и ствол в аркебузе месье Труайя не простой, а особый – изнутри с нарезами. Оттого и заряжается ружьецо долго, супротив обычного вдвое-втрое, зато при выстреле пуля закручивается, летит ровно – метко бить можно, в одиночную цель попадать, чего из мушкета решительно невозможно никак. Только залпом! Зато пара залпов, бывало, целое сражение решали.

Между тем на стене близ восточных ворот уже стопились ревельцы. Не только ратники, но и, судя по разноцветным беретам и шляпам, простые бюргеры, даже женщины были, мальчишки. Любопытствовали – а что это за принц такой, ливонский? Говорят, датского короля Фредерика братец младший, от московского царя Иоанна титул королевский получивший. А имеет ли право московит титулы королевские раздавать? Тоже еще – «король»! Сидел бы на своем Эзеле-острове, коров за хвосты дергал. Ну, скучновато, да. Зато безопасно – и для короны, и для собственной дурной башки. Так нет же, взалкал, выдумал! С кровавым московитом связался. Что тут воины Иоанна творили – жутко даже и вспомнить. Да и сейчас творят. Татары, да. Так что же ревельцам, под жестокую руку Иоанна идти? Чтоб он их потом – плетьми? А это вот Магнус, принц датский… какой-то он король-то – сомнительный. Нет, можно, конечно, и к нему… но лучше – к шведам. Те уж понятны, тем более единоверцы, лютеране…

Выехав на невысокий холм, «Магнус» придержал коня, остановился. Оглянулся. Поднял руку… Браво ухнули барабаны. Запели, сверкая серебром, трубы.

Опустил король руку. В момент стихло все…

– Доблестные жители Ревеля! – откашлявшись, выкрикнул Леонид. – От своего имени и от имени царя Ивана Василевича предлагаю вам сдаться! Условия…

Не дослушали ревельцы. Да, верно, и не слышно было – ветер все слова относил. Закричали, заулюлюкали, кто-то на стене задницу голую показал. Месье Труайя, шепотом разрешение королевское испросив, вмиг аркебузу свою винтовальную вскинул, выстрелил… Не попал, конечно же – расстояние-то. Тут и все прочие палить начали с таким же результатами. Зато громко, весело, с неподдельным энтузиазмом и самой искренней руганью – война так война!

Откуда вдруг взялись пленные, Леонид интересовался не шибко. То ли осажденные все же выслали отряд, пытаясь прорваться за ворота по каким-то своим надобностям, то ли просто взяли рыбаков, не туда заплывших, то ли еще что – может быть, даже и лазутчиков захватили. Побили, конечно, малость, пограбили, как водится, обобрали до нитки, а уж потом представили пред светлые королевские очи.

– Признают, ваше величество, что пробрались в наши пределы с враждебными целями, – кивнув на троих мужчин, бодро отрапортовал Альфонс. – Велите их повесить… или головы рубить?

Королевский бивуак был разбит километрах в трех от Ревеля, в какой-то недавно захваченной мызе с просторным двором, деревянным, на каменной обширной подклети домом и многочисленными сарайчиками да амбарами. При одной только вести о приближении московитско-ливонского войска хозяева мызы бежали, прихватив с собой все более-менее ценное. Остальное прибрали к рукам слуги да местные крестьяне эсты, вскоре явившиеся к Арцыбашеву засвидетельствовать свое почтение и уважение. Брать с них было даже наемникам нечего – эстонские земледельцы и так пребывали в крайней бедности и нужде, так что опасаться им было нечего. Как в древнем советском фильме: «Красные придут – грабят, белые придут – грабят»… Единственное, крестьяне попросили не жечь поля. Что им и было обещано поистине с королевской щедростью, так что слава о «добром короле Магнусе» уже пошла гулять по всем окрестностям, что немало способствовало пополнению ливонского войска охочими людьми.

– Так, ваше величество… все же головы отрубить? Или повесить?

– Не знаю, – вздохнув, Леонид устало махнул рукой. – Как у вас принято?

Здоровяк улыбнулся:

– Тогда уж лучше повесить. Проще. Головы рубить – тут палач бы опытнее нужен, а у нас такого нет.

– Повесить? Головы рубить?! – в неожиданной ярости вскинулся «Магнус». – А может, еще проще будет их отпустить на все четыре стороны?

– Можно и отпустить, ваше величество, – здоровяк равнодушно кивнул. – Под честное слово. Чтоб не воевали с нами никогда.

– Слыхали? – Арцыбашев сурово посмотрел на пленных. – Даете слово?

– Даем, господин король! Богом-Христом клянемся!

Двое пленников поспешно бросились на колени. А вот третий – нет! Как стоял, так и остался стоять, лишь посматривал нагло. Высокий, чуть сутулый, с длинными спутанными космами и бритым лицом. Дворянин, судя по остаткам одежды. Или просто бюргер.

– А ты что ж? – удивленно хмыкнул Леонид. – Предпочитаешь повешение?

– Я дал слово магистрату, – сутулый нахмурился. – Обещал воевать с вами до конца.

Король покачал головой:

– Ну, обещал так обещал… Этих двоих увести да выгнать. А с тобой… – он вновь повернулся к пленному. – С тобой… Ты что же, лучше других себя считаешь? Лучше своих товарищей?

– Они простолюдины, а я – рыцарь! – спокойно сказал избитый. – Негоже рыцарю не держать данное слово.

– Даже данное простолюдинам-бюргерам? – Арцыбашев издевательски хмыкнул. – Ну-ну.

– Просто это мое слово, – неожиданно улыбнулся пленник. – И дал я его не только ревельскому рату, но и племяннику короля Швеции!

Ох, как не хотелось Леониду ни вешать, ни рубить головы! Но этот упрямец сам лез в петлю. И отпускать его просто так, не взяв клятвы, было нельзя – свои бы не поняли. Что ж… Хотя…

– Заприте его пока в сарай, – подумав, распорядился «Магнус». – Впроголодь не держите, кормите. Вдруг да пригодится на кого-нибудь обменять? Эй, рыцарь! Имя свое скажешь?

– Гаспар фон Эйден, герр король! Из рода тех самых Эйденов, что когда-то в Святой земле…

– Ладно, ладно, – властитель Ливонии махнул рукой. – В сарай его. А нам всем пора бы и поужинать. Вечер уже.

Вот тут все повеселели – и Альфонс, и юный слуга Петер, и месье Труайя. И даже угрюмившиеся в углу стукачи-немцы – Крузе и Таубе. Пировать привыкли почти каждый день, чего уж. Король не отказывал себе ни в чем – слава богу, выданных царем денег пока что хватало с избытком. Ну, может, на пушки не хватало… но уж на вино!..

А пленник пригодился совсем скоро. Как-то ранним утречком, уже ближе к концу августа, осажденные все же решились на вылазку. В полях близ Ревеля стоял густой туман, и пробравшийся по оврагам отряд подобрался почти к самой королевской ставке! Пока не обнаружили да не подняли шум, врагам даже удалось выкрасть самого королевского оруженосца – Альфонса ван дер Гроота. Коего и обменяли на плененного ранее рыцаря.

Договариваться об обмене ездил сам король, и на этот раз над ним со стен не издевались и ничего обидного не кричали, наоборот, представители городского Совета – рата – выехали навстречу со всем надлежащим к коронованной особе почтением, по мнению самого Леонида, более уместным где-нибудь в ратуше, нежели на поле брани.

Обмен состоялся. И авторитет ливонского короля резко повысился даже в глазах осажденных, а уж о всех других прочих и говорить нечего. У Ревеля хватало врагов – купцы-конкуренты, обиженные крестьяне, датчане, поляки, литовцы, русские… Многие являлись к его королевскому величеству целыми отрядами с нижайшей просьбой принять в войско. Вернее, отдаться под милостивейшую королевскую руку.

Народ прибывал. Осада велась ни шатко, ни валко. Никто друг другу особо не досаждал – ни ревельцы ливонцам, ни ливонцы ревельцам. Многие – очень многие – поняли, что с новым, пусть даже не совсем законным королем вполне можно иметь дело. Вот только сильно страшил московитский царь, о кровавых проделках которого гуляли слухи по всей Ливонии.

Так вот и шло время уже к осени. Данные царем деньги таяли…

* * *

Лишь только глубокой осенью, точнее в середине октября, когда ударили первые заморозки да потянулись в далекие края последние перелетные птицы, явилось под Ревель обещанное царем Иваном войско. Состояло оно из двух частей – дворянского (земского) ополчения, во главе с хитрющим боярином Иваном Петровичем Хироном-Яковлевым, и опричников, коими командовал Василий Иванович Умной-Колычев, окольничий и приближенный к самому царю человек. Друг друга господа командиры, мягко говоря, не жаловали, войска привели около четырех с половиной тысяч плюс пушки, и тот час же потребовали от осажденных немедленно сдать город, в противном случае угрожая самыми страшными карами. Естественно, ревельские бюргеры не согласились.

Оба воеводы штурмовать город не стали, а так, постреляли немножко из небольших пушек да принялись подвергать самому разнузданному грабежу всю округу. Сам ливонский король при сем не присутствовал. Будучи отъехавшим в недавно пожалованный Иваном Васильевичем город Оберпален, располагавшийся в трех-четырех днях пути от Ревеля – смотря как ехать. Впрочем, город – это сильно сказано. Средь пожухлых лугов и рощиц, над неширокой речушкой Пылтсамаа вознеслись к небу угрюмые квадратные башни рыцарского замка, сложенные из светло-серого камня еще в самом начале тринадцатого века. Квадратные башни, квадратные зубцы на стенах, колокольня единственной церкви, вокруг которой – главная площадь селения: несколько лавок, три каменных дома и пустующая виселица с уныло сидящими на ней воронами. И вот это все – столица славного Ливонского королевства. М-да-а-а…

Впрочем, Арцыбашев и не думал здесь царствовать – пробраться бы поскорее в Москву, воспользовавшись первым же удобным случаем, а там… Ну, найдется же вход, вернее выход! Должен же найтись, обязательно должен. Вернуться б поскорее в родное свое время… Да черт с ним – на худой конец, для начала подошел бы и восемьдесят первый год, все ж двадцатый век – не шестнадцатый!

Шестнадцатый… Глянув в узкое окно замка, Леонид уныло поежился и повел плечом. На улице шел дождь, молотил вот уже третий день подряд, нескончаемо и нудно. Крупные капли стучали по крыше, и сырость проникала всюду – не помогал и постоянно топившийся камин.

Одно было хорошо – скоро вечер, и можно будет немного расслабиться: посидеть за столом, выпить, поиграть в карты с придворными, кои и у Магнуса Ливонского, как у всякого уважающего себя короля, имелись. Вчера, вон, играли на желание – и оруженосец Альфонс орал под столом благим матом, изображая осла… или коня… или еще какое-то животное. В общем, развлекались, как могли, и что там с осадой Ревеля, лично Арцыбашева не интересовало нисколько. Тем более ныне и воеводы имеются, аж целых два – лично царем присланные. Вот пусть они и воюют.

– Сдавай, Петер, – бросив колоду на стол, Леонид вытянул ноги к огню и, взяв двумя руками серебряный бокал с сунутыми в вино нагретыми золотыми палочками, блаженно отхлебнул теплое вино, этакий глинтвейн с перцем, корицей и сахаром. Да! Глинтвейн и есть. Вкусно.

Играли, как и вчера, вчетвером, в «кинга» (оказывается, старинная игра, здесь ее все знали!). Король, слуга Петер, оруженосец Альфонс и фехтовальщик Труайя, с некоторых пор исполнявший при королевской особе обязанности адъютанта – вот, собственно, и весь «двор», если не считать отсутствующих всю последнюю неделю немцев-опричников, верно предававшихся грабежу вместе со своими вновь прибывшими «коллегами». Ливония была богатой землей… когда-то…

– Ну, ходи, чего спишь-то? Твое слово, – поставив бокал на стол, Арцыбашев снова глянул в окно и прислушался. По коридору явно кто-то шел – гулкие шаги были хорошо слышны здесь, в освещенном свечами и факелами зале.

– К вам женщина, ваше величество, – войдя, доложил стражник в кожаном потертом колете и с алебардою. – Сказала, что зовут ее Мария. Мария из Эстергольма. Похоже, ее сильно обидели. Пришла жаловаться.

– Эстергольм? – задумчиво повторил король. – Интересно, где это?

– Хутор где-то около Пайде, ваш-величество! – страж громыхнул алебардой. – Там леса кругом. Хутора богатые.

– Богатые, говоришь? Ну, так пусть женщина-то войдет, да что там с ней случилось – сама и расскажет. Петер! Стул даме принеси… или скамейку.

Вошедшей не было еще и двадцати. В грязном белом платье, с волчьим кожухом на плечах. Темные спутанные волосы падали прямо на глаза. Бледное мокрое лицо, мокрые щеки… Мокрые – от дождя? Или – от слез? От слез, скорее…

– Ваше величество… Ваше… – рыдая, девушка упала на колени, вытянув к королю руки. – Умоляю, помогите мне, ради всего святого, умоляю…

Почувствовав себя неловко, Леонид бросил карты и выпроводил всех, кроме Труайя.

– Престаньте плакать. И садитесь на стул, милая…

– Помогите…

– Да садитесь же! Слушаю вас внимательно. Излагайте просьбу. И по возможности – внятно, без слез.

– Там, там… там эти ужасные всадники в черных кафтанах… русские или татары… Они… они пытают моего брата, мою сестру… Убили отца, слуг… Они… Только вы, мой король, можете остановить их! Прошу, поедем же… Прошу…

Повалившись на пол, просительница задергалась в рыданиях. Волчий кожух сполз с ее плеч, обнажив платье, порванное ударом кнута.

Кто бы знал, как не хотелось Леониду впутываться «в местные разборки», однако чувствовать себя истинным подлецом, пожалуй, было бы выше его сил. Не помочь сейчас этой напуганной до смерти девчонке… Что ж, придется послать отряд в этот, как его… Эстергольм. Хотя нет. Отрядом не отделаешься – кто будет слушать ландскнехтов? Нужно прибыть самому, вот тогда послушают – все же он Магнус Ливонский, король и доверенное лицо самого государя, с которым шутки шутить себе дороже выйдет!

Вечерело уже, с затянутого серыми облаками неба сыпалась мелкая мокрая труха, не сказать чтоб дождь, а так – противная промозглая морось. Девчонка – звали ее Марта – оказалась умелой наездницей, как, впрочем, и все местные дворяне, даже самые нищие. Она ехала впереди, указывая путь, следом скакал Леонид, уже более-менее приспособившийся к верховой езде, за ним – отряд набранных Анри Труайя ландскнехтов и свита, кроме повара и слуги Петера.

Размокшая дорога поблескивала ручьями и лужами. Чавкая, летела из-под копыт вязкая коричневатая грязь. Дрожали на зарослях росшей вдоль дороги вербы последние, еще не облетевшие листья, уже не празднично-радостные – желто-золотисто-красные, а пожухлые, бурые, предвестники скорой зимы.

– Туда! – придержав лошадь на лесной опушке, обернулась Марта.

Всадники свернули в лес, густой, смешанный, темный, так что почти ничего стало не разглядеть. Острые верхушки елей царапали низкое небо, словно бы собирались проткнуть его насквозь, и тогда, верно, хлынул бы из прорех настоящий ливень. Под копытами коней хрустели сучья, и ветви деревья нахально лезли в глаза, хватали всадников за руки, пытаясь сбросить, стащить с лошадей в вязкую, усеянную попавшими листьями, грязь.

Было не столь уж и холодно – градусов, может, десять, а то и двенадцать, тепла, но Арцыбашев все равно ежился, не столько от промозглой сырости, сколько от этой вот безрадостной картины почти непроходимой лесной чащи, урочищ, кои проходилось объезжать.

Где-то впереди, за деревьями, вдруг послышались крики. В вечерней фиолетовой мгле замаячили оранжевые сполохи факелов, резко запахло дымом – видать, кто-то что-то жег, или, скорее, поджег, вот прямо сейчас, только что.

– Эстергольм, – девчонка придержала коня, обернулась с мольбою. – Туда… Прошу вас, мой государь!

Поправив на голове шлем, Леонид спокойно кивнул:

– Едем.

Всадники подогнали лошадей, узенькая лесная дорожка вскоре расширилась, выводя отряд к мызе. Добротный бревенчатый дом на каменной подлети, приземистые амбары… высокий частокол с разбитыми в щепки воротами – как видно, шарахнули из пушки. Совсем рядом с мызой, на пожне, горели соломенные скирды, заботливо укрытые от дождей рогожками. Подожгли их то ли для устрашения, то ли для освещения – бог весть. Неровные желтоватые сполохи выхватывали из темноты валявшиеся у самых ворот трупы с раскроенными головами. Судя по неказистой одежде – работники, слуги.

Внутри, за воротами, бегали фигуры в длинных черных кафтанах и залихватски сдвинутых на затылок шапках. На ком-то поблескивал панцирь, на ком-то – кольчуга. Саблями, палашами, секирами уже никто не размахивал, уже все было кончено – и теперь начиналась потеха, самое веселое на войне дело – грабеж!

Велев своим воинам зажечь факелы, Магнус въехал во двор первым. По его указу, ландскнехты тотчас же дали пистолетный залп в воздух. Дабы привлечь внимание чрезмерно увлекшихся погромом мызы стрельцов… впрочем, судя по черным кафтанам, это были опричники окольничьего боярина Умного-Колычева.

– Я – король Магнус Ливонский! – громко, по-русски, крикнул Леонид. – Это моя земля, мои люди. А вы их грабите! По какому такому праву? На виселицу захотели? На плаху? На кол?

– Не знаем, какой ты король, – один из опричников – широченный, косая сажень в плечах, амбал – схватив сулицу, ловко метнул ее в Магнуса… Тот едва успел пригнуться, и копье, просвистев над головой, ударило, впилось в частокол.

– Ах ты, пес худой! Как с королем разговариваешь?!

Дернулась «винтовальная» аркебуза Анри де Труайя. Гулко громыхнул выстрел. Вырвалось из граненого ствола пламя. Свинцовая пуля сбила стрельца с ног, пробив грудину. Ландскнехты ощетинились пиками.

Опричники на верную смерть не полезли. Одно дело, грабить да волочь на сеновал девок, и совсем другое – подставлять грудь под пули. Тем более и было-то погромщиков не так уж и много – всего с десяток. Боевой расчет запряженной в четверку коней пушки-единорога, что угрюмо поблескивала бронзовым стволом в самом углу двора. К ней-то и бросились опричники. Не для того чтобы стрелять – просто боялись оставить орудие, потерять, за такое уж точно казнь!

Действовали, надо сказать, споро – заворотили коней к воротам, похватали пищали…

– А ну, пропущай! – зверовато ощерился опричник в блестящем пластинчатом доспехе – колонтаре.

Из сарая донесся истошный девичий визг.

Магнус повел бровью, быстро приказав оруженосцу проверить, что там. Сам же грозно глянул на пушкарей:

– Воеводы Василия Иваныча люди? Ему-то я все про ваши бесчинства и расскажу. Думаю, не помилует.

Услыхав знакомое имя, бросившиеся на прорыв погромщики в растерянности замерли и переглянулись.

Тот, что в колонтаре – главный, – озадаченно поскреб бороду и поклонился.

– Ты это, Арцымагнус Крестьянович… не гневайся. Перепутали мы твоих немцев с ревельскими. Война – всяко бывает.

Опричников пришлось отпустить – не казнить же – хоть и натворили они на мызе изрядно: убили хозяина и почти всех слуг, сожгли зерновой амбар, да так, по мелочи – изнасиловали дворовых девок… А вот младшую сестру Марты – не успели. Вышедший из сарая Альфонс молча вытер окровавленный клинок куском соломы.

– Там девчонка, мой король. Плачет, но платье не изорвано, целое.

– Марта! – опричники еще не успели скрыться, как по крыльцу сбежал худенький мальчишка в белой, с бурыми пятнами рубахе, растрепанный.

– Марта…

– Тоомас… – девушка со слезами обняла брата. – Ты цел? Цел… Ох, наш бедный отец… Как мы теперь будем жить? Ах… поблагодари же скорей нашего доброго короля Магнуса!

Оба бухнулись на колени.

Леонид спешился, подошел и, подняв Марту, ободрил, как мог:

– Ничего, ничего… Всяко бывает – война. А мыза ваша еще вполне целая, не успели сжечь.

– Зерно, – простонал Тоомас. – Они сожгли посевной амбар.

А вот это было по-настоящему страшно! Жители окрестных хуторов вряд могли бы поделиться запасами, даже за хорошие деньги – семян обычно хватало в обрез, только-только для самих себя.

– Вы сможете купить зерно в Нарве, – успокаивающе улыбнулся король. – Там же наймете подводы. Денег я вам дам… Альфонс!

– Да, мой король?

– Завтра же выдашь им из моей казны десять талеров. Нет! Двадцать! Надеюсь, этого хватит.

Со смешанным чувством возвращался Арцыбашев к себе в Оберпален, домой. С одной стороны, было радостно от того, что хоть чем-то он смог помочь несчастным людям, с другой… сколько таких несчастных было сейчас по всей Ливонии и не только там? Всем не поможешь, увы.

Слухи о «добром короле Магнусе» расползлись по бывшим орденским землям довольно быстро, и искать защиты у новоявленного монаха стали уже не только «свои», но и «чужие», что, кстати сказать, значительно ослабило позиции шведов – многие в Ливонии теперь больше верили своему новому королю. А он старался никому не отказывать в помощи и защите, правда, сам теперь почти никуда не ездил, просто посылал отряд верных ландскнехтов, набранных фехтовальщиком-адъютантом Труайя по большей части из прибалтийских – ивангородских – русских да из финской ижоры. Воины выдвигались под двумя стягами – желто-зеленым ливонским флагом Ливонского королевства и золотистым русским – образом Владимирской Божьей матери. Иногда опричники и стрельцы слушались, но чаще – нет, и тогда возникали стычки, обычно заканчивающиеся трупами и жалобами с обеих сторон.

Очередной такой случай произошел в самом конце октября невдалеке от замка Вейзенштейн, что в паре ней пути от Ревеля. Местный барон поддерживал шведов, и вся земля его подверглась разорению на полном для того основании – как вражеская территория. «Добрый король Магнус» строго-настрого запретил своим ландскнехтам обижать мирных жителей: с одной стороны, дабы не повредить свой, столь благоприятной для общего с Иваном Грозным дела, имидж, с другой же – просто из обычного гуманизма, столь свойственного человеку двадцать первого века.

Магнус-то запретил… А вот русские воеводы – нет. Да и с чего б им запрещать-то? Грабеж на войне – обычное дело, многие с того и жили, затем воевать и шли. Грабили и грабили – все так в то время делали, даже понятия такого – «мирное население» – не существовало, армии кормились с той земли, по которой шли, там, где воевали.

Вот и под Вейзенштейном… Тут Леониду с обоими воеводами пришлось столкнуться, и столкнуться всерьез – едва ль не до драки. А началось все с того, что отряд ивангородцев обнаружил на лесной полянке дуб с прибитым к нему мертвым ребенком лет пяти, голеньким и, словно еж иголками, утыканным стрелами. На столь же страшненькую находку наткнулись и наровчане, и ижорцы… да многие. Обо всем, естественно, доложили королю.

– Опричники так играются, – покусав ус, спокойно пояснил Труайя. – Забава такая – на меткость из луков бьют.

– Да, но ведь – в детей!

Фехтовальщик презрительно хмыкнул и махнул рукой:

– Так то не дети, а немцы – так кромешники мыслят. К тому же еретики лютеровы – во много крат зверей лесных хуже. Чего ж по ним не пострелять?

– Дети – еретики… – задумчиво прошептал Арцыбашев. – О времена, о нравы! Анри! Альфонс! Всем передать – ежели кто такое безобразие вдруг увидит, всех «забавников» стрелять тут же бессудно.

Адъютант покачал головой:

– Как же стрелять-то, ваше величество? Ведь союзники же, самим царем присланы.

– Садисты и прочие извращенцы есть не союзники, а преступники, – гордо дернул шеей король. – А с царем сам потом говорить будут. Так что – под мою ответственность…

– Но… стрелять…

– Ладно, не стрелять. Коль будет возможность – так задержать, расследовать – и судить. Да, да, судить. Как за воинские преступления – вот так-то.

Первые такие «игрунчики» попались уже дня через три. Как ни странно, оказались они вовсе не опричниками, а обычными парнями из небогатых московских дворян, воинскими людьми боярина Ивана Петровича Хирона-Яковлева. Трое еще весьма молодых – лет по двадцати – людей, на вид вполне симпатичных, этакие добрые молодцы – кровь с молоком, веселые. Вся троица искренне недоумевала, за что это их король Арцымагнус Крестьянович вдруг захотел наказать, что они такого сделали-то? Подумаешь, поигрались немножко… Дети? Какие дети? Эти-то нехристи? Да и вообще, негоже врагов в живых оставлять, сколько бы там им лет ни было.

– Долболобы, – выслушав, выругался Леонид. – Молодежь безбашенная, мать вашу так! Лютеране они или католики, а все равно в Христа-Бога веруют. Вы вот представьте только – и ваших детей так-то…

Один из парней вдруг потупился:

– Братца мово младшенького вот тоже так… татарове!

– Вот! А вы что же, такие же? – не на шутку взбеленился Магнус. – Мирных жителей обижать, тем более детенышей беззащитных – разве то для воина дело?! А вот я в Москву отпишу… отцам-матерям, девушкам, невестам вашим. Каково им узнать будет, что сыночек их… или жених, суженый – младенцев беззащитных постреливал, словно какой-нибудь печенег-нехристь?!

Вот тут парней проняло. Потупились, поникли головами, опустив очи долу. Один даже в носу принялся ковырять – от стыда, видно. А что? Может, и так – от стыда. Просто, видно, никто раньше не объяснял, что есть удаль молодецкая, а что – омерзительная всякому разумному человеку гнусность.

Переглянулись воины, рухнули разом на колени.

– Ты, государь Арцымагнус Крестьянович, на Москву-то ничего такого не пиши. Не будем мы больше этак, в том слово тебе даем, Христом-Богом и Богоматерью Святой Владимирской клянемся.

– И сами не будем, и другим, буде углядим – не дадим. На поле брани вину свою загладим.

– Ну, вот, то-то же!

Посветлел Леонид, выдохнул: вроде искренне говорили парни, раскаялись.

Парни-то раскаялись. А вот воевода их, боярин Иван Петрович Хирон-Яковлев уже к вечеру в Оберпален самолично явился. Встал в дверях, весь из себя обиженный, плащ на плечо закинул, даже шлем-мисюрки с головы не снял. Процедил, едва поклоняся:

– Ты почто, Арцымагнус Крестьянович, в дела мои воинские лезешь? Изволь, я со своим людьми как-нибудь сам разберуся.

Арцыбашев лишь руками развел:

– Разбирайся. Но беспредел творить на моих землях – не дам!

– Так они ж еще не твои!

– Не мои, – с истинно королевским величием поднялся на ноги Магнус. – Однако Иваном Васильевичем, государем всея Руси, мне лично пожалованные! Мне! А не кому иному.

Боярин Хирон-Яковлев побледнел и едва слюной не подавился. Ишь, как ливонец ловко все обернул. Самого царя приплел, вот прощелыга! Тут больше и слова не молвить.

– Ладно, – вздохнув, воевода примирительно погладил бороду. – В следующий раз, Арцымагнус Крестьянович, мне об моих докладай. А я уж, не сомневайся, разберусь ужо, наведу порядок!

Сказал и ушел, хлестнув плетью сапог.

С опричниками вышло иначе…

День выдался неожиданно солнечным и теплым, словно бы в промозглые ливонские края вновь вернулось лето. Заглянуло ненадолго, сверкнуло небесной синью, улыбнулось солнышком, ободряюще курлыкнуло последними стаями потянувшихся в южные края журавлей. Славный выпал денек, славный! Еще утром серебрился на лугах иней, а к обеду разжарило так, что выехавший на прогулку Магнус даже снял плащ.

Впрочем, нельзя было сказать, что король только прогуливался, наслаждаясь в свое удовольствие ярким солнышком и последним осенним теплом. Нет! Ливонский государь выехал с важным делом – осмотреть тянувшийся почти до самого моря лес, присмотренный местными дворянами для большой загонной охоты. Войско необходимо было кормить, а в лесу водись кабаны, олени, косули и прочая вкусная дичь.

Впереди на горячем коне ехал прекрасно знавший все эти места молодой дворянин из Вика, родственник Эзельского епископа, по фамилии то ли Мингаузен, то ли Мюнхгаузен – как-то так. На записного враля, кстати, молодой человек походил мало, наоборот, производил впечатление человека весьма рассудительного и трезвомыслящего, к тому же по дороге большей часть молчал, слова клещами не вытащишь! Да и обликом мало походил на изнеженного барчука-барончика – крепенький, коренастый, с короткой белобрысою челкой и круглым лицом, он больше напоминал прижимистого лифяндского крестьянина или мельника. Звали этого Мингаузена-Мюнхгаузена – Эвальд.

– Вот, ваше величество, и следы, – остановив коня на опушке у лесной тропки, молодой человек спешился и показал пальцем. – Вот кабаны к ручью, на водопой, шли. Вот косуля… вот волк… а вот и зайцы. Не сомневайтесь, мой король, зверья в этой чащобе много, охота выйдет знатной!

Некоторое время Арцыбашев молча сидел в седле, пораженный неожиданно длинной, только что вышедшей из уст молчуна фразой.

– Ого! Оказывается, это парень способен разговаривать! – вполголоса хмыкнул верзила Альфонс. – Ну, раз он так уверен…

– Думаю, надо проехать к ручью, ваше величество, – Труайя глянул на свиту – крепких ивангородских парней, одетых в живописные, как у всех ландскнехтов, лохмотья, и хмыкнул. – Таким молодцам только плюнуть – вся добыча к ногам. А вообще же, – адъютант вдруг стал серьезным, – мне кажется, мой король, нужно покончить с этим делом как можно быстрее. Без всяких там развевающихся перьев, вина, девок. Просто выставить загонщиков и…

– А вот здесь вы не правы, Анри! – резко перебил король. – Люди устали от войны. Им нужен праздник. Так пусть он и будет! С пением охотничьих рогов, с песнями, с танцами, с дамами.

– Как прикажете, ваше величество.

Адъютант пожал плечами, а оруженосец Альфонс обрадованно потер руки и приосанился. Ландскнехты тоже переглянулись довольно радостно – посреди затянувшейся осады кто ж откажется хоть немного развеяться, развлечься?

– А к ручью мы, пожалуй, проедем, – Леонид-Магнус тронул поводья коня. – Показывай дорогу, Эвальд.

Небо над головами сияло такой нереально прозрачною синевою, что казалось звонким и хрупким, как зеркало или оконное стекло, падающие от деревьев тени выглядели не мягкими, как летом, а четкими, контрастными, черными, вполне реально осязаемыми, о которые можно споткнуться – по крайней мере такое впечатление почему-то складывалось у Леонида. Меж безлистными ветвями осин сверкали серебром паутинки, средь звенящей осенней тишины где-то невдалеке вдруг подала голос синица. А вот послышался и звериный рев!

– Медведь! – выхватив палаш, ахнул Альфонс.

Ландскнехты опустили короткие копья.

– Не надо его трогать, мой король, – неожиданно попросил Эвальд. – Хозяин здешних мест нынче сыт и просто присматривает себе берлогу. Да мы его и не поймаем сейчас, по урочищам не угонимся. Вот… слышите? Уходит…

Рычание и впрямь стало отдаляться, а потом и затихло вообще.

– Послушай-ка, парень, – спрыгнув с лошади, подошел к проводнику один из ландскнехтов. – А чего он рычал-то?

– Не знаю, – Эвальд повел плечом. – Может, рассердил кто, а может, наоборот – довольный был зверь, небось, набрел на дупло с медом.

– Мед и нам бы не помешал… Ого! Слышали?

Наемник вдруг осекся, прислушался… Где-то в лесу вдруг послышался стон. Громкий, отчаянный… женский…

– Баба кричит, – промолвил кто-то.

Его тут же высмеяли:

– А может – выпь?

Крик повторился.

– Да, – покивал Альфонс. – Похоже, что выпь. Да и откуда тут, в чаще, бабы? Э-э… Прикажете посмотреть, ваше величество?

– Чего ж на выпь-то смотреть? А впрочем, поедем, глянем, – король махнул рукой. – Это, кажется, там, недалеко.

– Да, ваше величество, – приложив руку к груди, поклонился проводник. – Там, у ручья, есть небольшая поляна…

Поляна и впрямь нашлась, всадники добрались до нее очень быстро. Выехали… и остановились, замерли на миг, застыв в немом изумлении от увиденного. На поросшей пожухлой травою поляне, в окружении осин и высоких, с редкими багряными листьями кленов, росла большая корявая береза. Старая, с бугристой корой, она клонилась кроной к ручью, казалось, вот-вот готовая упасть, как Пизанская башня. К стволу дерева была привязана нагая девчонка, привязана по рукам и ногам, словно бы распята. Длинные, спутанные волосы девушки падали на белые плечи, через грудь и живот тянулись красные рубцы от бича или плети, из лона сочилась по ногам кровь. В серых, широко распахнутых глазах несчастной застыл неизбывный ужас.

Вокруг березы ошивалось человек пять, бородатые смурные мужики, лет по тридцать каждому. Кто-то, ухмыляясь, неспешно натягивал штаны, а кто-то, наоборот, рассупонивал, явно намереваясь пристроиться к девчонке уже далеко не в первый раз. Рядом, в грязи, лежало невиданно белое тело, тоже девушка, и тоже нагая… и похоже, что – мертвая.

– Зря ты ее прибил, Владко, – один из насильников хмыкнул. – Посейчас бы и очереди никакой не было.

– Так кусалась, змия!

– И добро, что кусалось. А эта вон, щучина, лежит, как бревно…

– Ничо! И от нее толк есть, робяты!

В ярости закусив губу, Магнус дернул поводья:

– Схватить сволочей! И повесить!

Увлекшиеся экзекуцией «сволочи» заметили кавалькаду слишком поздно. Правда, почему-то не особенно испугались и вообще вели себя нагло. А сопротивления не оказали никакого. Покорно подняли вверх руки, ухмыльнулись… и на ломаном немецком попросили разрешения одеться.

– А то неудобно перед славным крулем с голым задом, – по-русски добавил один из насильников.

Между тем ландскнехты, быстро отвязав от березы несчастную девушку, принялись сноровисто мастерить петли… Пять штук. По числу активных участников гнусного действа.

Насильники ливонского короля явно узнали… и это почему-то придало им смелости.

– Эй, эй, господине король, не для нас ли петельки? Ой, не торопись, господине. Мы же не враги.

– Вы хуже врагов, – сквозь зубы промолвил Арцыбашев. – Преступники, лиходеи.

– Ах, ты про баб… – один из насильников, по всей видимости старший – кривозубый, с косой бородой и нахальным взглядом – одернул черный, с серебряными пуговицами кафтан и приосанился. – Мы – из воеводы Василья Иваныча Умного-Колычева полка! Людищи не из последних. А этих… этих беглых пытали. Мразь недобитую новгородскую! За то нас не казнити надо, а жаловать.

– Вот я вас и пожалую, – глядя на петли, недобро улыбнулся Магнус. – Давай. Парни, нечего тут говорить.

Он впервые отдал приказ о казни. Он, Леонид Арцыбашев, человек двадцать первого века, с высшим гуманитарным образованием, гуманист… И ничего в его сердце не дрогнуло! Поскольку эти глумившиеся над беззащитными девчонками сволочи никакого снисхождения не заслуживали напрочь. Какой уж тут гуманизм!

– Эй, эй… господине…

Когда ландскнехты принялись вязать насильникам руки, кособородый вдруг ударил кулаком по зубам Альфонсу, вырвался, метнулся к ручью, да с разбега прыгнув в холодную воду, вынырнул уже вдалеке, поплыл, отфыркиваясь…

Труайя все же успел выстрелить. Однако же не попал. Да никто не попал бы, и погоня не принесла результатов – слишком уж быстро все произошло, слишком уж неожиданно, нагло.

– Ты суди нас, господине король, – упирались оставшиеся насильники. – Нешто без суда повесишь? Неможно так. Девки те государя нашего, Ивана Васильевича, поносили безбожно и смерть тем заслужили лютейшую!

Ландснехты-ивангородцы, услыхав такие речи, замялись. А ну как и вправду – за дело девок убили? Да и на опричников руку поднять – самому государю Иоанну обида! Ежели что – никакой король не защитит.

Приволокши несчастную девчонку, накинули плащ, пред очи королевские поставили:

– Спрашивай, ваше величество.

Девушка дрожала мелкой дрожью, однако глаза смотрели дерзко, с вызовом – видно, не дорога ей уже был жизнь, и жить было – незачем.

– Да из Новагорода мы, беженцы! От царя-сыроядца спасались. Это для вас он царь, а для нас, новгородцев – хуже пса смердящего! Убивец безвинных младенцев! Волк, волк кровавейший.

Анри Труайя застонал, обхватив голову руками:

– Молчи, молчи, дура!

Явно волнуясь, он выкрикнул это по-русски, совсем без акцента. Потом спохватился, да поздно уже. Впрочем, никто внимания на слова его не обратил, не до того было – из лесу на поляну выскочили вдруг всадники на вороных конях во главе с молодым воеводою в золоченом колонтаре, в высоком шеломе, с саблею в усыпанных драгоценными камнями красных сафьяновых ножнах.

Осадив коня у самых ног Магнуса, воевода гневно скривился:

– Эт ты почто же, Арцымагнус Крестьянович, людишек моих не милуешь? Они крамолу выискали, а ты претишь!

– Здравствуй, Василий Иванович, – Арцыбашев держался твердо, как пристало истинному королю. – Люди твои опричные совсем обнаглели – с девками да младенцами воюют…

– А это уж не токмо мое дело, но и царское! А коли ты против, так я ужо…

С искаженным от ярости лицом воевода выхватил саблю.

Ударил бы… кабы не успел король вытащить заряженный пистоль. Прямо в коня и выстрелил. Захрипел конь, повалился на бок вместе со всадником.

Опричники тут же за сабли взялись… да остановились – силы-то были равные. Ландскнехты вмиг ощетинились алебардами, мушкеты выставили – поди возьми.

– Стоять!

Подняв руку, король бросил пистолет наземь и неторопливо подошел к боярину, уже успевшему подняться на ноги. Круглое лицо главного опричника побагровело от ярости, толстые губы дрожали…

– А ну, смирно!!! – подойдя, выкрикнул ему в лицо Леонид. – Стоять, я сказал! Ты кем себя возомнил, пес худой? Против царя Ивана Васильевича пошел, гнида?! Государь мне велел тут порядок бдить, а ты все дело портить удумал? Людишки твои великого государя позорят, а ты потакаешь?!

– Мхх…

Спал с лица воевода. Притих. Поклонился даже – понимал, чем все обернуться грозит. Однако злоба в глазах его стояла лютая. Злоба и ненависть. Хотя расстались мирно – каждый остался при своих. Опричников пришлось воеводе отдать, а девчонка осталась у Магнуса. Мертвую же похоронили здесь же, у ручья. Той, что выжила, сестра то оказалась, младшенькая.

– Тебя как звать-то? – подойдя к молившейся на коленях девушке, тихо спросил Арцыбашев.

– Алена я, – несчастная коротко вздохнула. Она уже больше не плакала – не могла, и не дерзила, просто сидела в мужском сером кафтане – никакая – и не думала, похоже, уже ни о чем. И больше ни на какие вопросы не отвечала.

А потом, как уехали все, попыталась повеситься. На той же березе. Хорошо, Альфонс ван дер Гроот вернулся, у ручья фляжку забыл. Голландец-то Алену из петли и вынул, вновь к королю привел.

– Ты что это делаешь-то? – грозно нахмурился Магнус. – Не ты себе жизнь давала – не тебе и отнимать. То Господа дело, Божье.

– Да я…

– Цыц!!! Не сметь королю перечить! Как дам сейчас по шее.

Глава 4

Осень 1570 – весна 1571 года. Ливония

Интриги

Выехав на невысокий холм с плоской, поросшей голыми кустами малины, вершиной, Магнус придержал коня, зорко оглядывая расстилавшуюся перед ним местность: серые, с толстыми башнями, стены Ревеля, красно-коричневые черепичные крыши, высокие шпили церквей и ратуши. Под стенами копошились ландскнехты, опричники и дворяне воеводы Хирона-Яковлева в смешных стеганых кафтанчиках-тегилеях и таких же стеганых шапках. Сии славные воины отнюдь не относились к богатым людям, на кирасы и железные шлемы, каски денег у них не было. Что и говорить, в оскудевшей русской земле многим едва хватало на жизнь, а здешняя ливонская зажиточность вызывала злобную животную зависть. Отсюда и все эксцессы с изнасилованием целых деревень да с мишенями-детьми. Его величество, как мог, старался пресекать подобные выходки, однако не везде успевал. Впрочем, и то, что делал, уже принесло ему славу доброго и справедливого государя, и встать под стяги ливонского короля не было уроном для чести. Вот только маячившая за спиной Магнуса страшная фигура грозного московитского царя смущала слишком уж многих. Доходили и до здешних мест слухи, знаете ли… Да что там слухи – достаточно было высунуть нос за городские стены.

Войска у Магнуса нынче прибавилось против прежнего вдвое. Кроме наемников-ландскнехтов, ивангородцев и местных ливонских дворян, еще пришли беглые новгородцы, псковичи да поморы – из «морской сотни» царского адмирала Карстена Роде. Увы, сей доблестный капер, так много сделавший для русского дела, после завершения датско-шведской войны остался без прикрытия и без баз – а без этого никакой флот существовать не может. Корабли надо ремонтировать, снабжать, проводить ротацию команды – да много чего надо моряку на суше… Раньше подобные услуги Карстену оказывал датский король Фредерик, старший брат Магнуса, ныне же – увы. Война закончилась, а поддержать своего единственного союзника в Прибалтике – Данию – у Грозного оказалась кишка тонка. Также можно было поиграть на вечной вражде Речи Посполитой и Швеции – увы, и до этого тогдашняя российская дипломатия не дотянулась. Иван Васильевич, ничтоже сумняшеся, вызвал к себе нешуточную ненависть обоих королей – и шведского Юхана, к жене которого некогда сватался и, получив отказ, затаил обиду, – и престарелого польского Сигизмунда-Августа, на трон которого всерьез претендовал Иван.

Нынче корабли адмирала Роде были интернированы в Дании или в немецких портах. Пока Карстен улаживал проблемы, русская часть команд потихоньку пробиралась домой, однако вот, опасаясь гнева грозного царя, зацепилась в Ливонии. Король Магнус им нравился – пусть датский немец, зато по-русски говорит хорошо и быстро, правда, не всегда понятно. К тому же не гневлив, милостив, не жаден – чего еще от государя надо? Беглые же новгородцы и прочие русские люди из преданных огню собственным государем земель Магнуса просто боготворили, связывая с Ливонским королевством надежды на дальнейшую жизнь. Едва не покончившая жизнь самоубийством Алена потихоньку оклемалась да помогала в обозе, среди маркитантов и солдатских жен, где-то в глубине души лелея надежду посвятить себя Господу в какой-нибудь тихой православной обители… здесь же, в ливонских землях, упаси боже не на Руси! Новгородский погром и зверства опричников засели в голове девушки прочно, на всю оставшуюся жизнь.

Приложив к правому глазу изящную зрительную трубу, Магнус зорко рассматривал входившие в ревельскую гавань корабли. Желтые кресты, три желтые короны на синем фоне – шведы! Суда шли спокойно, как у себя дома, да по сути-то они и были сейчас дома – Ревель-то нынче принадлежал Швеции!

– Жаль, нет нашего флота, – негромко промолвил Труайя. – Корабли из Стокгольма приходят сюда почти каждый день. Везут продовольствие, дрова, уголь. Думаю, ваше величество, Ревель спокойно продержится всю эту зиму.

Король задумчиво кивнул – вовсе не до Ревеля ему сейчас было. Кто бы знал, как тянуло на родину, туда… в свою родную эпоху! Проехаться на авто, да в метро даже, посмотреть какой-нибудь хороший фильм, выпить пивка… Хотя пиво и здесь отменное, только вот насчет фильмов и всего такого прочего – увы…

Внизу, у подножия холма, лениво копошились ратники – ливонцы и русские. На стены никто не лез, так, постреливали да грозили ревельцам кулаками, а те в ответ показывали со стены голые зады. Как всегда… Но в общем-то грех было жаловаться – лишней крови никто не лил, вот только округу, стервецы, грабили, несмотря на все предупреждения Магнуса.

– Поехали, – передав зрительную трубу оруженосцу, Арцыбашев махнул рукой. – Нечего тут и делать.

Вся кавалькада – отряд закованных в латы ливонских дворян и наемники – пустилась неспешной рысью вслед за своим монархом. Три дня назад его величество покинул Оберпален – надо же было хоть иногда показываться под стенами Ревеля! Показался… можно было и уезжать, но допрежь того хотя бы пару недель побыть в «полевой ставке», как Леонид называл брошенный хутор километрах в пяти от осажденного града. Там король ночевал, там решал вопросы, принимал просителей и жалобщиков – в общем, правил, как мог, иногда даже и закатывая пиры: людям нужен был отдых, а денег грозного царя пока хватало.

Въехав во двор, Магнус спрыгнул с коня и, бросив плащ подскочившему Петеру, вошел в дом, пригнувшись, дабы не стукнуться лбом о низкую притолочину. Внутри мызы все было как везде – одна большая комната с печью, из мебели окромя стола огромные сундуки, широкие деревянные лавки да резной шкаф работы неизвестного шведского мастера. В шкафу имелась посуда – стеклянные рюмки, миски тонкого фарфора и даже серебряные ложки. Все это конечно же вовсе не осталось от прежних хозяев – хорошо еще, хутор не сожгли! – а было привезено из ливонской столицы стараниями расторопных слуг. Как и вставленные в окна стекла – чтоб уж по-королевски совсем!

Отобедав в компании адъютанта-фехтовальщика и нескольких баронов с побережья, Арцыбашев уселся на застеленный алым плащом сундук и, как и положено по времени, принялся принимать посетителей, коих набралось достаточно много. Дворяне, крестьяне, бюргеры из мелких ливонских городков, поспешивших передаться под руку добрейшего короля и тем избежавших полного разора.

Как обычно, жаловались друг на друга. Сосед на соседа, ясное дело – из-за земли. Кто-то не там ограду построил, кто-то не туда проехал, кто-то от чужого выгона втихаря оттяпал кусок. А один купец из Вика отстроил в своем доме лишний этаж, так что теперь загораживал солнце соседу напротив.

Казалось бы, мелочь – но вследствие затянувшейся войны, никакого другого, кроме королевского, суда не было. Судил тот, у кого войско, у кого сила. Впрочем, Магнус старался поступать по местному праву, еще называемому «магдебургским», или просто «немецким», и предусматривавшему множество городских свобод.

Все сказанное, высунув от усердия язык, старательно записывал Петер, с недавних пор совмещавший при ливонском монархе обязанности слуги и секретаря, что в те времена было не внове. Записанное тщательно проверялось, а уж потом, после опроса свидетелей, выносился вердикт, за исполнением которого надзирал особый отряд ландскнехтов-ивангородцев. Магнус, кстати, давно уже подумывал объединить эти два города – Ивангород и Нарву, что явно пошло бы обоим на пользу… но вполне могло и вызвать гнев Грозного царя, чего Леониду сейчас было не надобно, ведь рано или поздно он все же планировал попасть в Москву, проникнуть в подвал и…

– Там еще одна женщина, мой король, – заглянув за дверь, доложил Петер. – Похоже, на сегодня последняя.

– Зови.

На пороге возникла настоящая красавица, из тех рафинированно-жеманных худышек, что всегда нравились Леониду. Хотя по здешним нравам она вряд ли считалась красивой – именно потому, что худа, бледна, мелкогруда. Хотя нет, с грудью у просительницы явно все было в порядке – просто не видно было из-под накинутого плаща… который, вместе с изящной шляпой, галантно поклонясь, и принял на руки секретарь.

Глухое, темное с серебром платье, по испанской моде чопорное и скромное, еще более оттеняло белизну лица и белокурые локоны, уложенные в затейливую прическу, наверняка стоившую немалых денег, как и накрахмаленный гофрою воротник – брыжи – носимый в те времена как женщинами, так и мужчинами. Лежавшая на нем, как на блюде, или на мельничном жернове, голова однако вовсе не казалась смешной – слишком была красивой.

Серо-голубые глаза, кроткий взор, изящные, затянутые тонкими замшевыми перчатками, руки… Красива, красива, ах… Именно такой тип женщин всегда привлекал Арцыбашева, о чем он даже как-то по пьяни проговорился собственной свите, посетовав на то, что «слишком уж толстые девки здесь, нет в них никакого изящества».

Эта была изящна – не отнимешь, невообразимо – по меркам двадцать первого века – красива. И довольно молода – лет, верно, двадцать пять, вряд ли больше.

– Прошу, садитесь, мадам…

– О, ваше величество, вы так добры… – придержав широкую – конусом – юбку, женщина галантно поклонилась. – Позвольте представиться: Магда фон Гессенгейм, вдова славного рыцаря Гуго фон Гессенгейма, мой замок не так далеко… думаю, вы знаете, где…

– Да, знаю, – с улыбкой кивнул король. – Что же вы хотите от меня, прелестная фрау?

– Самую малость, ваше величество. У нас старинный спор с соседями – из-за земель. После смерти мужа наши отношения обострились, и только вы, ваше величество, в силах разрешить наш спор. Но… Ах, не смею и просить вас… я слишком самонадеянна, верно…

– Ну, ну, смелей, – Магнус погладил бородку. – Излагайте свою просьбу, госпожа фон Гессенгейм.

– Так вы позволите?

– Конечно, конечно… давайте же!

Темные густые ресницы обворожительно вздрогнули, серо-голубые глаза вспыхнули надеждой и радостью.

– Видите ли, ваше величество, все мои бумаги – в замке, их слишком много, чтобы везти сюда… Вот если бы вы соблаговолили посетить мое пристанище… Даже не знаю, как вас и просить! Кстати, у меня очень хороший повар и недурные запасы вина.

– Приглашаете в гости?

– Именно, мой король!

Магда потупила глаза, тугая грудь ее колыхнулась под платьем, колыхнулась столь волнующе и сексуально, что у молодого монарха сильно забилось сердце.

– Так почему б мне и не съездить? – снова улыбнулся король. – И в самом деле! Не вижу для отказа причин. Петер! Передай свите – пусть немедленно собираются, готовят коней.

– О, ваше величество, – едва секретарь выскочил за дверь, как юная вдова пылко схватила руку монарха. – Я хотела просить вас взять с собой как можно меньше людей. Не хочу привлекать лишнее внимание, понимаете… не знаю даже, как и объяснить.

Облизав губы, Арцыбашев милостиво кивнул:

– А не надо ничего объяснять, милая фрау. Я с удовольствием пойду вам на встречу, сделаю так, как вы просите. Действительно – к чему слишком много людей?

«Ей просто нечем будет их накормить, – тотчас же подумал Магнус. – Знаем мы этих мелких дворян. Кроме шпаги – блоха в кармане да вошь на аркане. И платье, вон, бедноватое… хоть и по испанской моде, да, видно, сшито давно, верно, еще при живом муже».

Выехали уже через пять минут. Его величеству и собираться-то было – только подпоясаться. С собой король прихватил лишь оруженосца, слугу-секретаря Петера и Анри Труайя. А кого было опасаться-то? Все земли кругом принадлежали ему, славному ливонскому повелителю, кстати, уважаемому уже многими. Всюду стояли его войска… либо союзные, русские, и короля почти все воины знали в лицо. К тому же до замка вдовы было километра три, вряд ли больше.

Ехали не спеша, и, когда добрались до ворот замка, уже стало темнеть – как всегда в конце октября, неожиданно и быстро. Только что вовсю сверкало солнце, потом вдруг вытянулись длинные черно-фиолетовые тени, и вот уже темно, хоть глаз выколи.

Копыта коней простучали по шаткому подвесному мостику, перекинутому через широкий, заполненный водою ров. Ратные слуги в черных кирасах и касках приветствовали короля и хозяйку замка с горящими факелами в руках, освещая узкий двор, амбары, какие-то каменные пристройки и высокую башню – донжон. Наверх вела узкая винтовая лестница, поднявшись по которой молодая вдова и ее гости оказались в небольшой полутемной зале, где уже были накрыты столы, горели развешенные по стенам факелы и свечи, а в камине жарко пылали дрова.

Магда не обманула, ее повар и впрямь оказался весьма хорош, и гости с удовольствием отдали должное его искусству. Копченый окорок, дичь в белом вине, залитая винным соусом утка с печеными яблоками, еще какие-то мелкие птички, покрошенные, словно салат. А ко всему этому – рейнское вино. Вкусно!

За разговорами, как водится, засиделись допоздна, и хозяйка замка гостеприимно предложила королю остаться на ночь, а уж назавтра глянуть бумаги. При этом зовущий взгляд ее серо-голубых глаз оказался куда красноречивее слов.

– Да, да, мы останемся, – Магнус сглотнул слюну. – Моя свита…

– Им приготовлены комнаты… Как и вам, ваше величество. Позвольте, я покажу вам опочивальню.

Вслед за молчаливыми слугами сопровождающие монарха лица спустились во двор, сам же король вслед за хозяйкой поднялся еще выше, в опочивальню с широким, под бархатным балдахином, ложем.

– Вот вино, – присев на край ложа, юная вдова кивнула на серебряный кувшин и бокалы, стоявшие на прикроватном столике. – Выпьете со мной, мой король?

– Охотно…

– Здесь всегда так жарко… – раскрасневшаяся от выпитого хозяйка замка кивнула на каминную трубу, проходящую возле самого ложа. – Можно я отстегну ворот? И… вы не поможете немного расстегнуть мое платье?.. Конечно, я могу позвать служанку…

– Нет, нет, не надо служанки… – поспешно – пожалуй, даже слишком поспешно – отозвался Леонид.

– О, ваше величество, вы так добры… и очень, очень симпатичны…

– Вы тоже…

Встав, женщина повернулась спиной. Магнус тоже поднялся. Быстрые пальцы его дернули шнуровку платья… то ли слишком сильно, то ли шнуровка оказалась слабой – тотчас же обнажилась спина, прелестная, усыпанная рыжими родинками спинка, с изящной линией позвоночника, такой притягательной, нежной, что Леонид не удержался, провел по спине Магды рукой, ощутив шелковистое тепло кожи.

– Ах, ваше величество, какие у вас нежные руки…

– И вы так… так нежны…

Погладив спинку, жаркие руки Арцыбашева скользнули к плоскому животику Магды… и вот уже поласкали грудь… упругую, с торчащими твердеющими сосками… Платье, шурша, упало на пол.

– Позвольте раздеть вас, мой король…

Молодая вдовушка оказалась чертовски хороша в постели. Ничуть не хуже рыжей Катерины из Нарвы, никакой скованности! Женщина изгибалась, словно кошка, стонала, сладострастно закатывая глаза… потом, немного переведя дух, уселась сверху, склонилась, целуя, царапая жаркими сосками грудь…

Ночь страсти, увы, продолжалась недолго. Какой-то слуга осмелился нарушить королевский покой. Что ж, повод к тому был! Ревельцы совершили наглую вылазку, прорвав кольцо опричников, ливонских дворян и ландскнехтов. Об этом доложил гонец, присланный с мызы.

– А что за гонец-то? – спускаясь, поинтересовался король.

– Слуга сказал – крепкий такой парень, рыжеватый, в синем берете с петушиным пером.

– Ага, Балтазар, – вспомнив, Магнус кивнул и задумчиво потеребил бородку. – Что же он не остался-то? Лично не доложил?

– Наверное, очень спешил, – негромко предположила Магда. – О, увижу ли я вас еще раз, мой король?

– Может быть, – молодой человек улыбнулся и забрался в седло. – Вот разобьем врага и закатим пир!

– Удачи вам, ваше величество. И да хранит вас Господь.

Хозяйка замка перекрестила Магнуса, губы ее дрожали. Верно, от холода – ночь-то оказалась морозной.

В темном небе хмуро висел месяц. Желтый и похожий на татарскую саблю, он почти не освещал ни замок, ни ров, ни лес.

Вспыхнули факелы. Отворились ворота. Скрипя, опустился подъемный мост. Застучали по доскам копыта…

Не успела вся кавалькада добраться и до середины моста, как вдруг послышался треск, мост зашатался, и кони в страхе заржали, падая с рухнувшим мостом в ров, наполненный ледяной водой.

Кто-то гулко закричал. Кто-то выругался. Арцыбашев, придя в себя, вынырнул, отплевываясь от тины, и саженками поплыл к берегу, ухватился за кусты…

– Ныряа-ай!!! – истошно закричали сзади. Кажется – Анри Труайя.

Леонид машинально пригнулся, нырнул… и прямо над головой просвистела тяжелая казацкая сабля.

Предательство!

Какие-то люди стояли на краю рва, не давая выбраться. Вот кто-то из них ударил копьем… а вот полетели стрелы!

– Сюда, мой король, – откуда-то сбоку вдруг выкрикнул Петер. – Здесь опора, хватайтесь…

Кругом слышались плеск воды и проклятья, ржали тонувшие кони, кто-то хрипел, а кто-то уже пошел на дно – то ли от холода, то ли от злых стрел неизвестных.

Рванув на голос слуги, Арцыбашев ухватился за опору береговой части моста, подтянулся, выбрался…

И тотчас ж грянул выстрел, и тяжелая пуля обожгла левую щеку короля, едва не оторвав ухо.

– Ваше ве…

– Тихо! – вынырнув из воды, словно черт из ада, предупредил выживших Анри Труайя. – Если это покушение, то пусть думают, что короля с нами нет.

Сказал и тут же закричал как можно громче:

– Его величество! Где его величество? Кто видел его величество? Он там, там, в замке! Ваше величество, спасите нас!

– Король спасся! – подыгрывая, во всю глотку заорал Петер. – Наш добрый король спасся! Ура!

– Плывем к южным воротам. Когда там опустят мост – надо быстро выбираться, – шепотом предупредил Труайя. – И со всех ног бежать в лес. Сейчас ночь – не отыщут, а утром что-нибудь придумается.

– Оптимист, – Леонид скривился. – С чего ты взял, что мост опустят?

– Опустят, – убежденно отозвался адъютант. – Они, верно, в сговоре с теми, кто в замке. И должны убедиться, что король мертв. А не мертв – так убить. Ваше величество, поспешим!

Легко сказать – поспешим. Снова нырять в холоднющую воду, куда-то плыть – пусть недалеко, но приятного мало. Еще бы – купаться в конце октября!

И все же поплыли. Магнус, за ним Петер, Труайя, Альфонс, остальные… Фехтовальщик оказался прав! Заскрипев цепями, с западной стороны замка упал, перекинулся через ров, мост… Куда, пропустив неизвестных врагов в замок, выбрались несостоявшиеся утопленники. Выбрались и опрометью бросились в лес.

– Вон они, вон они! Держи-и-и!!!

Заметили, но поздно. А кричали-то, между прочим, по-русски! Впрочем, мало ли лихого народа шаталось нынче по бывшим землям почившего в бозе Ливонского ордена, ловя рыбку в мутной воде? Немцы, русские, литовцы, поляки, татары, шведы… Кого только не было!

Чавкала под ногами бегущих холодная грязная жижа, и ветки деревьев били в лицо, и колючие кусты рвали одежду, царапали до крови руки. Лес – вот он, рядом: бросились, свернули с дорожки в чащу, затаились в урочище. У беглеца сто дорог, у погони – только одна. Поди угадай.

Вот и преследователи не угадали, лишь бестолково носились по лесу, оглашая округу проклятиями и громкими криками.

– Лишь бы они не привели собак… – озабоченно промолвил Анри. – Ваше величество, нам нужно уйти как можно дальше.

– Да как тут идти-то? – Арцыбашев в сердцах чертыхнулся. – Коли дороги-то ни хрена не видать. Чаща кругом, буреломы, овраги.

Труайя шумно вздохнул:

– Тоже верно.

Беглецы все же прошли еще немного, двигаясь практически на ощупь. Совсем скоро где-то вдалеке послышался собачий лай.

Адъютант выругался:

– Ну, вот и дождались.

– Мой король! – вдруг подал голос Петер. – Я немножко знаю эти места. Тут дальше ручей. Слышите, журчит?.. И мельница.

– Ну, на мельницу мы не пойдем – слишком уж приметна, – Магнус соображал быстро. – А ручей весьма кстати. Собьем со следу собак.

Так и сделали. Быстро свернули к ручью, продираясь сквозь густые заросли ивы и папоротники, зашагали по колено в воде, показавшейся Леониду еще холоднее, нежели та, что была во рву. Позади слышался собачий лай. Поначалу уверенный и злобный, он вдруг вскоре сделался каким-то бестолковым, обиженным. Всем стало ясно – собаки потерли след.

– Вражины не дураки и могут тоже пойти по ручью, – озаботился фехтовальщик. – Давайте-ка, ваше величество, в лес… на тот берег.

Беглецы бродили по лесу до рассвета, а уж тогда Петер ловко забрался на высокую липу, да, глянув вокруг, обрадованно закричал:

– А вон там – шатры. А там, совсем недалеко, наша мыза!

Вскоре его величество ливонский король с удовольствием плескался в бочке с горячей водой, потягивая подогретое вино, принесенное расторопным Петером.

– А ну-ка, еще водички плесни… Вот так! Эх, хорошо! Заодно и помоюсь.

Никакие ревельцы не наступали, никто за ворота не прорывался. А вдовица оказалась липовой. Как и ее слуги, на время оккупировавшие заброшенный замок, который на момент последовавшей сразу проверки оказался пуст.

– Улетела пташка, – докладывал под вечер Анри Труайя. – А местные дворяне сказывали – та девчонка, что вчера вечером была у вас, мой король, никакая не госпожа Магда. Магда куда старше, да и мужа своего она ненадолго пережила.

– Самозванка, – Магнус качнул головой. – Однако кто-то же ее направлял! И куда-то все эти люди делись. Да и замок не мог же все время стоять пустым!

– Он и не пустой, мой король, – тихо пояснил фехтовальщик. – Его давно собирался занять воевода Умной-Колычев.

– Та-ак… – Арцыбашев подозрительно скривился. – Так ты полагаешь, искать надо среди своих?

– Точно так, ваше величество. Открытых врагов здесь нет… есть только враги скрытые…

Сказав так, адъютант как в воду глядел. На короля Ливонии совершили еще несколько покушений, правда, на этот раз не столь замысловатых – действовали куда проще. Стреляли из-за кустов, отравить пытались… Действовали осторожно, так и не дознались, кто. Хотя Леонид, конечно, догадывался. И принял меры, написав своему доброхоту и покровителю, преславному царю Ивану Васильевичу образцово-показательный донос, в коем со всей тщательностью изложил все, что думает по поводу глупой политики разорения «союзной Ливонии» опричниками и московскими дворянами. И просил наказать лично ответственных за столь тупой террор воевод.

Что и было сделано. Не прошло и месяца с момента отправки гонца в Москву, как явились царский думный дворянин со свитою из стрельцов и царской грамотой. Обоих Магнусовых недругов – и Хирона-Яковлева, и Умного-Колычева – заковали в железа и без всякого почтения к боярскому званию пинками погнали в Москву.

Воевод Арцыбашеву было, надо сказать, нисколько не жалко. А и поделом! Не рой другому яму – так-то!

Осада Ревеля продолжалась и дальше, точно так же уныло, только что разбоя в окрестных лесах стало куда меньше – царь Иоанн Грозный опричников и московских дворян из Ливонии отозвал как высокое доверие не оправдавших.

А потом явилась чума. Собственно, первые заболевшие появились еще и раньше, в самом конце сентября, но эпидемия распространилась лишь ближе к зиме – безморозной, тоскливой и грязной. Лежал по канавам первый, мокрый и какой-то скукоженный снег, облетали с деревьев последние листья. Земля уже стала мерзлой, твердой, как асфальт, и это Леониду нравилось – ушла, заиндевела надоевшая за осень грязь.

Реки еще не замерзли, а вот на лесные озера уже лег лед, прозрачный и толстый, такой, что при желании можно было сверлить лунки да заняться зимней рыбалкой. Только вот желания такого никому в голову не приходило: и традиций не было, да не до того стало, выжить бы – чума. Эпидемия пришла из Польши или из германских земель и на ливонских землях распространилась довольно быстро, потому как – война, большие группы людей, скученность. Магнус не знал в точности, как там в осажденном Ревеле, а вот на русское войско эпидемия перекинулась быстро, так что ливонскому королю пришлось принимать самые спешные и строгие меры, дабы хоть как-то обезопасить собственных подданных.

Сообразуясь с собственным видением проблемы, Арцыбашев первым делом строго-настрого запретил все «культурно-массовые» мероприятии типа крестных ходов, похорон, свадеб и всяких разных праздников, даже Рождество было предписано праздновать скромно, исключительно в кругу семьи и без всяких общих гулянок. Впрочем, местные лютеране и так жили достаточно уныло – обыватели праздники устраивали редко, по большей части работали да молились. Ну, вот, воевали еще – многие совершенно искренне записались в ливонское ополчение, опасаясь как поляков, так и грозного русского царя. Идти под своевольную руку Ивана мало кому хотелось, иное дело – Магнус, свой, европейский, принц.

Массовых воинских операций Леонид, опасаясь чумы, не планировал, осажденные ревельцы тоже не горели желанием выскакивать за ворота да искать ратных подвигов: так и сидели сиднями, кто за стенами, кто вокруг них.

Явившееся после Нового года русское войско под командованием князя Юрия Токмакова положения дел не изменило. Так, чуток постреляли из пушек – и все. На стены опять-таки никто лезть, похоже, не собирался. Воевода не горел желанием потерять войско, а царю, видно, было сейчас не до Ливонии, хватало и других проблем – интриги, татары, поляки…

Вместе с войском молодой воевода Юрий привез королю Магнусу не очень-то счастливую весть о смерти нареченной невесты, княжны Евфимии Старицкой. Умерла она еще по осени, в конце ноября, от какой-то болезни. Вряд ли от чумы, скорей от гриппа, бронхита, пневмонии… В отсутствие антибиотиков любая подобная болезнь – смертельная.

– Ничего, Арцымагнус Крестьянович, – утешал за вином воевода. – Государь за тебя другую свою племянницу отдает – Машеньку, младшую Евфимии покойной сестрицу.

– Машу? Так она ж еще ребенок совсем! Дите! – Арцыбашев ахнул.

– Так вырастет, – как ни в чем не бывало пояснил князь. – Когда я свою супружницу, Анфису Ивановну, за себя брал, ей и четырнадцати не было. А Маша подросла уже, заневестилась. Красавица стала писаная, приедешь в Москву – не узнаешь.

Воевода Токмаков простоял под стенами Ревеля до весны, а потом махнул рукой да увел войско, видать получив на то указание самого Иоанна Васильевича. Осада Ревеля была снята, и Магнус всерьез занялся обустройством собственного королевства, ибо что еще оставалось делать-то? На Москву-то пока – никак! А ну-ка вернись в Кремле самовольно, попробуй! Правда, теперь вот появился предлог – смотрины новой невесты, обручение… Его величество даже написал своему грозному сюзерену письмо, в котором прямо-таки напрашивался в гости, благо причина имелась веская – юная невестушка Маша! Написал и теперь ждал ответа…

Кроме Оберпалена, царь Иван Васильевич в присланном письме обещал отдать новому королю Дерпт (он же Тарту, он же бывший русский Юрьев), может быть, даже и Нарву, а кроме того – множество мелких крепостиц, кои Магнус получил право брать под свою руку самостоятельно. Что и делал.

Среди сельского ливонского народа было распространено католичество, в городах же – протестантизм. Селяне опасались лютеран-щведов, горожане же – католиков-поляков с литовцами, Ливонский король оказывал покровительство всем, издав – за несколько лет до Генриха Наваррского – эдикт о свободе веры. Часть земель король даже подарил православной церкви, дав добро на устройство женского монастыря недалеко от Оберпалена, в чаще на реке Пылтсамаа. Монахинь пока набралось только три, да еще пяток ослушниц. Игуменьей же была назначена та самая девица Алена. Заняв заброшенную мызу, монахини принялись усердно молиться и, как могли, устраивали быт: заготовляли дрова, мостили единственную лесную дорогу, а ближе к лету намеревались завести и собственную запашку. Денег на посевной материал юная игуменья – с недавних пор вовсе уже не Алена, а матушка Анна – слезно попросила у своего высокого покровителя.

На дворе стоял апрель, уже стаял снег, побежали ручьи, пошла по опушками первая зеленая травка. Правда, погода покуда не баловала – дующие с моря ветра приносили плотные серые тучи. Дожди шли каждый день, превратив дороги в разбитое грязное месиво, так что до иных мест было не добраться вообще.

Протянув ноги к недавно растопленному камину, Леонид зябко поежился и потер руки. Вот уже третий день его как-то нехорошо знобило, скорее всего простудился на взморье, объезжая замки своих новоприобретенных вассалов. Лечился сушеными травами и можжевеловой водкой – чем еще тут было лечиться-то? В последнее время Арцыбашев затосковал всерьез, все чаще вспоминая свою прежнюю жизнь в цивилизованном двадцать первом веке. Все думал – вот сейчас бы сходил на какой-нибудь концерт или в ночной клуб, развеялся бы… Здесь же – особенно в ненастье – тоска, тоска, тоска… В такую погоду и носа из замка не высунуть, тем более еще где-то бродит чума! Чума… А вдруг это вот недомогание – это и есть самое начало? Потом усилится кашель, набухнут лимфоузлы и… и все! Кранты! Вот, блин, и поцарствовал…

Порыв ветра швырнул в стекло крупные дождевые капли. Надо бы кликнуть слугу, чтобы закрыл ставни… Или нет, рано еще закрывать – пусть хоть такой свет, серенький. Скоро и вечер, явится в гости кто-нибудь из местных баронов… кто-нибудь – Магнус забыл уже, кого вчера приглашал, да в принципе и не очень важно – кого, лишь бы было с кем выпить да перекинуться словом. В карты можно еще поиграть, опять же. Или закатить бал? Не, не надо – нездоровится все же.

Снова стук. Потом словно чей-то крик… Показалось? Нет, не крик… просто чей-то громкий – на грани крика – голос. Нервный такой, отчаянный, женский… Интере-е-есно, что за даму в гости принесло? Кому в этакую непогодь не сидится дома? Верно, по какому-то важному неотложному делу пожаловала. Чего-нибудь просить. Ладно, посмотрим…

– Мой король… – как Магнус и ожидал, совсем скоро в дверь почтительно заглянул слуга Петер. – Там, там…

– Ну, говори, не тяни, – чихнув, строго прикрикнул король. – Что ты заикаешься-то?

– Там настоятельница, Алена… ой… матушка Анна, – слуга явно был чем-то удивлен, поражен даже. – Она такая, такая…

– Да зови ж, говорю! Посмотрим, какая она – «такая».

Петер поклонился, ушел.

– Можно, государь?

– Входи, Але… матушка!

Махнув рукой, король повернул голову… и обомлел. Юная игуменья была растрепана и, мягко говоря, не совсем одета – босая, в одной тонкой ночной рубашке, поверх которой – шерстяной мужской плащ государственных – зеленый с желтым – цветов королевства Ливонии. Плащик этот монахини явно дали сердобольные королевские стражи.

– Садись вот к огню, – вскочив на ноги, Леонид сразу же позабыл про собственное недомогание и лично налил гостье бокал вина.

– Я… я не м-могу, – дрожа, отпрянула девчонка. – Нынче пятница – пост.

– Так это не вино – лекарство, – король хмыкнул. – Выпей, а то дрожишь вся. Ну! Живо, кому сказал!

Гостья непроизвольно послушалась, выпила, раскраснелась…

– Ну, вот, – удовлетворенно кивнул Арцыбашев. – Теперь рассказывай, душа моя, что там с тобой приключилось?

– Не со мной, господине. С обителью! Напали на нас…

Услышав такое, Магнус грозно сверкнул очами:

– Напали?! А ну-ка давай поподробнее…

Как рассказал игуменья, все началось еще с неделю назад, когда в монастыре (на старой мызе) попросила пристанищ одна местная девушка, крестьянка по имени Ильза. Было ей лет тринадцать-четырнадцать, и явилась она уже глубоко под вечер, босая, с непокрытою головою – видно было, что долго шла лесом: то ли заблудилась, то ли от кого-то бежала.

Она, конечно, исповедовала «папежскую» веру, эта девочка, а может, и того хуже – лютерову ересь, однако матушка Анна все же не отказала Ильзе в приюте и даже позволила пожить несколько дней, надеясь исподволь расспросить странницу – что же с ней все-таки случилось?

Ильза ничего толком не рассказала, лишь поведала, что из дальних мест, что бежала от чумы на север, к морю, и хотела бы вскоре отправиться в Вик, вот только чуть-чуть отдохнуть…

– Она выглядела больной и неприкаянной, – перекрестясь, пояснила монахиня. – Видно было по всему – идти ей некуда. Такую грех прогонять… вот и мы не прогнали. А сегодня ночью явились воины. Они ворвались на мызу, напали на сестер… Пытались насильничать – мы сопротивлялись, в обители нашлись пищали… Ильзу схватили, сестру Марфу убили… упокой Господь ее душа. Мы же едва вырвались, убежали и долго скитались по лесу, средь болот и ручьев. Пока Господь не вывел на лесную тропинку. О, Пресвятая дева, да за что же нам такой разор!

– Ты говоришь, нападавшие схватили эту девушку, Ильзу? – задумчиво уточнил король. – Так не за ней ли явились? Может, она беглая?

– Может быть, – инокиня снова перекрестилась. – Но, милостью Божией, мы должны были дать ей приют.

– Хорошо! – поставив опустевший бокал на стол, Магнус поднялся на ноги. – Не печалься, сестра. Я сам займусь этим делом.

Ну, конечно – сам! А больше и некому было. Королевство-то маленькое, к тому же – свежеиспеченное, новое, людей, которым мог бы полностью доверять – мало. Одного такого – Анри Труайя – пришлось отправить под Ревель с разведкой, второй – Альфонс – осматривал южные замки, третий… Для каждого находилось дело, заранее распланированное монархом. А то, что не запланировано… Ну, кого еще послать на старую мызу, не Петера же!

Небольшой королевский отряд выехал из замка Оберпален уже на следующее утро, едва рассвело. Небо все так же заволакивали тучи, уже, слава богу, не столь плотные, как вчера. Тут и там посреди серого жемчуга проглядывали голубые заплатки, сквозь которые все чаще показывалось солнышко. Когда добрались до мызы, уже и совсем стало чудесно: начало припекать, били в глаза солнечные лучи, золотили вершины деревьев.

А посреди веселой, залитой солнцем поляны зияло чернотою пожарище.

– Господи… – глянув на дымящиеся головешки – все, что осталось от обители-мызы, – юная игуменья сползла с седла и заплакала. – Господи, Пресвятая дева… Хорошо, что мы не взяли с собою сестер. Хорошо, что они этого не видят… Господи-и-и-и-!!!

– Не плачь, сестрица, – спешившись, утешил король. – Обитель отстроим, деньги есть. А тех, кто это все совершил, отыщем и строго накажем. Чтоб другим неповадно было, вот так! Эй, парни… – он повернулся к свите. – Что застыли? А ну, осмотрите здесь все.

Леонид и сам принял активное участие в осмотре, стараясь приметить любую, даже, казалось бы, самую малозначительную мелочь. Вон тут – трава примята, здесь – в лужах разбрызгана грязь и следы копыт… И обгорелые кости… останки…

– Копайте могилу, – приказал король.

Юная матушка Анна уже больше не плакала, лишь кусала до крови побелевшие губы.

Арцыбашев велел обшарить весь прилегающий лес, осмотреть все тщательно, прочесать да расспросить местных крестьян – не объявились ли в лесу разбойники или какие иные воинские люди?

Воинских людей в окружающих лесах не оказалось – еще бы, везде стояли войска короля! Зато в окрестных замках проживали местные бароны – по отзывам крестьян, сущие разбойники. С баронами у Магнуса отношения были сложные. С одной стороны, те принесли ему вассальную присягу, но с другой, цена таких клятв в это время была – копейка. Да что там копейка – пуло медное! Меньше, чем полпирога, да не с мясом, а с какой-нибудь там капустою или грибами. Конечно, открыто бароны против нового короля не выступали, но тайком поглядывали каждый в свою сторону: католики – на Польшу, точнее на Речь Посполитую, лютеране же – на Швецию. Престарелый польский король Сигизмунд-Август особенно в ливонские дела не вмешивался, дышал, как говорится, на ладан, и вся польско-литовская знать погрязла во внутренних разборках. А вот Швеция после прекращения датской войны крепла и богатела с каждым годом. И Ливонию за государство не считала!

Многие католические бароны, завистливо глядя на ревельцев, быстренько переходили в лютеранство да принимались грабить окрестные церкви, на что духовные лица (частенько не отличимые своими повадкам от тех же баронов-разбойников) постоянно жаловалось Магнусу, и тот вынужден был время от времени посылать часть войска давать строптивым феодалам укорот.

Так что с баронами нужно было держать ухо востро! Те еще были бароны… настоящие феодальные сволочи!

Вскоре отправленные на поиски люди явились с докладом. Отыскали мало что – лишь следы копыт да кусок зацепившейся за кусты малинника ткани, похожей на обрывок плаща. Голубой, с серебристыми шитьем лосуток.

– Доброе английское сукно, – с ходу заценил Петер. – Не в каждом доме такое найдется, скажу я вам. Только в очень зажиточном… или в каком-нибудь замке.

– А какой тут у нас замок поблизости? – с интересом разглядывая лоскут, поинтересовался Магнус.

– Эльзер, ваше величество, – Петер задумчиво почесал за ухом. – Владение барона Альбрехта фон Эльзера. У них там чересполосица с соседом, фон Осовски, война.

– Воюют, значит…

– Воюют, мой король!

– А ведь оба мои вассалы. Эх-х… Ладно, – подумав, король неожиданно для всех улыбнулся. – Собирайтесь-ка, друзья мои, в гости. К этому самому Альбрехту… Не-не, всех не возьму. Ты, Петер, и вы – сопроводите матушку игуменью обратно в мой замок.

Замок Эльзер, стоявший на крутом берегу реки Пылтсамаа, издалека производил вполне респектабельное впечатление – высокие башни, могучие стены, глубокий ров с подъемным мостом. На главной башне – донжоне – гордо реял голубой стяг с серебряным единорогом и красными ливонскими крестами – родовой греб баронов фон Эльзеров. Все казалось таким красивым, мощным, поистине рыцарственным… издали.

Однако как только король со свитою подъехали ближе, впечатление тотчас же изменилось. Оказалось, что ров не так уж глубок, подъемный мостик прогнил, стены требовали ремонта, а грозные с виду башни напоминали пизанскую… ту самую, падающую.

Тем не менее хозяин замка держался весьма напыщенно и гордо: несмотря на захудалое родовое гнездо, воинов у него имелось в достатке – все крепкие парни, верно бродяги, живущие разбоем и береговым правом. Впрочем, отряд для участия в войне барон выделял исправно, и с этой стороны никаких претензий к нему не было.

– О, ваше величество, поверьте, я так рад, так рад…

Альбрехт фон Эльзер вовсе не выглядел таким уж радостным – худой и высокий, обликом своим он чем-то напоминал ожившую железнодорожную шпалу, узкое же лицо его с большим кривым носом делало барона похожим на коршуна. Нет, не выражало это лицо никакой особенной радости по поводу приезда высокого гостя. На тонких губах играла надменная усмешка, а бесцветные, глубоко запавшие глаза смотрели настороженно и злобно, словно бы спрашивали – и чего это вы все сюда приперлись? За каким чертом?

– Вообще-то мы ехали по делам… но вот решили заглянуть, раз уж по пути, – поднимаясь по лестнице в башню, болтал Арцыбашев. – Ну, показывайте свой замок, барон! Вижу, на его ремонт требуются средства… Изыщем!

А вот эта фраза барону явно понравилась, он повеселел и даже пошутил что-то насчет своих бездельников – крепостных крестьян, только и думающих, как бы обмануть своего доброго радетеля-хозяина да поохотиться в его лесах, половить в его омутах рыбу.

– Пару таких поймал уже, одного вот повесил, – рыцарь с мрачным удовлетворением кивнул на установленную на башне виселицу с болтающимся полуразложившимся трупом, источавшим столь мерзкий запах, что высокий гость не выдержал и закашлялся, зажав нос рукою.

– И как вы это выдерживаете, барон? Я о запахе…

– Привычка, ваше величество. Всего лишь воинская привычка.

Глянув на повешенный над входом в донжон щит с гербом хозяина – серебряный единорог на лазоревом поле – Арцыбашев тут же вспомнил про найденный лоскуток. Тоже голубой, с серебристой нитью. Плащ дорогой, Петер совершенно правильно заметил. А замок не очень-то презентабелен. Значит, такими плащиками здесь разбрасываться не будут, ими гордятся, берегут – заштопают, не выбросят, точно. Значит, это барон Альбрехт фон Эльзер напал и сжег обитель! Вряд ли в том можно было бы сомневаться, хотя… лучше бы взглянуть на порванный плащ.

– Вы устроите для меня смотр всем вашим людям, барон?

– Охотно, мой король. Пока повар готовит обед. Тотчас же!

По велению барона утробно затрубил рог, и все свободные от сторожевой службы воины выстроились на обширном дворе, надо отдать должное – довольно-таки быстро. Около сорока человек, в принципе не так уж и мало. У половины – тяжелые мушкеты с граненым стволом, остальные – с алебардами, в черненых латах. Такие доспехи лет сто назад стоили целое состояние, но с тех пор как их начали производить массово, на мануфактурах, потеряли в качестве, резко подешевели и были по карману любому ландскнехту. От мушкетной пули не защищали, но вот от аркебузной, тем паче – от шальной стрелы… меча, палаша, сабли…

– Молодцы! – обходя строй, с показным удовольствием кивал Леонид. – И вооружены достойно, и… – он присмотрелся к молодому латнику. – Чего ж у него прореха-то на плаще?

– Вражеская пуля, мой государь, – цинично пояснил хозяин замка. – Что же, прошу в трапезную, отобедать.

Проникающие сквозь узкие окна-бойницы полоски света выхватывали из сумрака залы уставленный яствами стол и висевшие по углам доспехи, в коих плясали оранжево-желтые сполохи только что зажженных свечей.

Отказаться от обеда было бы не просто не вежливо – это был бы знак опалы и королевской немилости. Арцыбашев хорошо понимал это, как и то, что совершенно правильно поступил, не взяв с собой в замок свидетельниц – Анну и ее оставшихся в живых монахинь. Латное войско, мушкеты и собственный замок создают опасную иллюзию вседозволенности и силы. Не надо провоцировать барона на мятеж! Лучше вызвать к себе, в Оберпален, а уж там… Там можно будет и арестовать и судить… Да-да, вызвать. А буде дерзнет не явиться – разрушить замок пушками. Запросто! Именно так.

Как водится, обед затянулся до позднего вечера, когда уже поздно было пускаться в обратный путь. К тому же начался дождь, настоящий нескончаемый ливень. Подумав, Магнус прямо на глазах у барона фон Эльзера отправил в Оберпален гонца, чтоб не волновались и не искали своего короля. Вернее, чтоб в случае чего знали, где искать. Барон так и понял. Ухмыльнулся:

– Ваше величество, я велю постелить вам в гостевой зале… Или можете занять мою опочивальню. Как пожелаете.

Король пожелал гостевую залу. Не в чужой же кровати спать!

Спалось, к сожалению, плохо. Из подвалов замка, проникая сквозь все перекрытия, доносились самые ужасные крики – видать, палач барона пытал там провинившихся крепостных, как это было принято повсеместно в Польше, Литве и Прибалтике. На Руси, кстати, еще до полного прикрепления крестьян к земле и ее владельцам не дошло. Еще существовал Юрьев день, во время которого можно было сменить барина, уйти, заплатив «пожилое».

А ближе к утру из боярской опочивальни над головой гостя вдруг послышался девичий визг, настолько истошный и пронзительный, что Арцыбашев не выдержал, вскочил, наскоро одеваясь. Оно, конечно, даже королю не пристало вмешиваться в личные дела вассала, но Леонид-то был из двадцать первого века, где к женщинам все ж таки относились немножечко по-другому, нежели в сии патриархально-дикие времена. А наверху, похоже, кто-то били…

Схватив шпагу, молодой человек в три прыжка преодолел винтовую лестницу и, толкнув приоткрытую дверь, оказался в опочивальне барона. Картина, открывшаяся взору Леонида, оказалась настолько гнусной, что гость едва не убил хозяина замка тут же, сейчас, едва не проткнул шпагой, да только фон Эльзер успел отскочить, бросив в лицо нападавшему окровавленную треххвостую плеть, коей до того истязал привязанную к стоявшей у стены лавки девчонку. Нагую спину несчастной покрывали свежие кровоточащие рубцы, все худенькое тело ее дрожало от только что перенесенных страданий.

– Это, я так понимаю, некая Ильза? – кивнув на девчонку, нехорошо прищурился король.

Фон Эльзер схватил висевший на стене палаш и скривился:

– Вы суете свой нос туда, куда не нужно, ваше величество… Впрочем, теперь уж можно не ждать до утра и начать сейчас…

– Чего не ждать? – выкрикнув, Арцыбашев тут же нанес удар, совершив прямой выпад, как учил его Труайя.

Острие королевской шпаги разрезало тонкую рубашку барона, на белом полотне показалась кровь. Тускло сверкнул палаш, оружие куда более убойное, нежели шпага… однако и коротковатое.

Отбив контратаку, Леонид вновь совершил резкий выпад – только так и можно было достать садиста барона, управлявшегося с палашом весьма ловко.

И снова контратака! И снова молнией сверкнул палаш, и его разящее лезвие опустилось на правое плечо короля… опустилось бы, коли б Анри де Труайя не оказался хорошим учителем, а Леонид – усердным учеником.

Уходя из-под сокрушительного удара, молодой человек резко отскочил влево, одновременно подставляя клинок так, чтоб не дать нападающему изменить угол атаки.

Звон, отбив, отводка. И снова атака – выпад, укол…

И летящий в грудь широкий клинок палаша. Отбив! Звон! Отскок вправо, выпад. Теперь вес тела на левую ногу… Дага! Черт побери – дага! Воспользоваться висевшим на поясе кинжалом – в те времена без него и не мыслилось фехтование. А Леонид вот забыл. А теперь – вспомнил. И, приняв на кинжал очередной удар, снова бросился выпадом… И не промахнулся! Угодил в правую руку садиста.

Барон побледнел. Звеня, упал на пол палаш.

– А ну, стоять! – раздалось с лестницы.

В опочивальню ворвались дюжие молодцы с аркебузами, алебардами и мечами. Ухмыляясь, они живо окружили гостя, вопросительно поглядывая на хозяина.

– Позвольте вашу шпагу, мой король! – держась левой рукой за окровавленное предплечье, издевательски прищурился фон Эльзер. – Боюсь, вы проиграли. Только прошу вас, не надо сверкать глазами. Вчера вы король, а ныне… Шпагу, я сказал! Гаспар, прими…

Матерно выругавшись по-русски, Арцыбашев бросил шпагу на пол и, гордо скрестив руки, вышел из опочивальни в сопровождении окружившей его стражи. По приказу барона, избитую девчонку отвязали от скамейки и потащили туда же, куда повели и плененного короля – на верхнюю площадку угловой башни… к установленной там плахе – увесистой деревянной колоде, возле которой невозмутимо прохаживался мускулистый детина с топором на плечах. Палач!

За серыми стенами замка уже брезжил рассвет, алело, светлея на глазах, небо, и первые солнечные лучики, еще дрожащие, робкие, золотили вершины высоких сосен, росших невдалеке, за рвом.

Леонид закусил губу. Они что же, всерьез собираются его казнить? Казнить своего короля, титулованную особу?! Брр… Повторять судьбу Карла Стюарта и Людовика Шестнадцатого как-то не очень хотелось… Нет, в самом деле? Все всерьез?

– Нет, ваше величество, это пока не для вас, – поднявшись на башню, хозяин замка гулко расхохотался и указал пальцем на развевавшийся рядом флаг. Нет, не с единорогом. На темно-голубом фоне сверкали в лучах рассвета три золотые короны – «тре крунер» – герб королевского дома Швеции!

Так вон оно в чем дело… Предательство!!! Теперь ясно, откуда денежки на оружие и экипировку.

– К сожалению, мы вас не казним, мой король, – продолжал издеваться барон, – мы казним ее, – он кивнул на девчонку. – Чтоб потом не стала свидетельницей… да и вообще ей давно пора на тот свет. Кстати, местные крестьяне узнают, что ее казнили по приказу короля… скажем, за кражу! Корону у вас хотела украсть, чертовка такая. А вас мы отвезем… Я послал вашего слугу – моего преданного человека – с письмом от вас же. О том, что вы задержитесь у меня еще на три дня. Этого вполне достаточно, чтобы… Впрочем, узнаете все по пути. Начинайте!

Фон Эльзер махнул рукой палачу. Слуги сноровисто положили на плаху девчонку с окровавленной спиной… Ильзу.

– Подождите! – воскликнул король. – Я могу… могу заплатить за нее. Очень и очень много!

– Боюсь, мы не нуждаемся в ваших деньгах, мой король, – хозяин замка галантно склонил голову. – Уже очень скоро и так вся ваша казны будет нашей. Давайте…

– Подождите! – на этот раз дернулась девушка. – Можно мне… ну, поглядеть на свою родину в последний раз. Помолиться.

– Что ж, помолись, дщерь, – под общий смех милостиво кивнул барон. – Только недолго. И не забудь поблагодарить Господа за то, что мы всего лишь отрубим тебе голову. Ты и ощутить ничего не успеешь, Гуго настоящий мастер. А вот если б приказал живьем содрать с тебя кожу…

Подойдя к самому краю площадки, девушка опустилась на колени и принялась молиться. Потом встала, глянула на петлявшую внизу реку… и вдруг, резко оттолкнув стражника, перевалилась через зубцы, прыгнула!

– Куда ты, дура?! Бог не жалует самоубийц…

– Может, она умеет хорошо плавать, господин барон? Там же река!

– Там болото, дурни! Мы даже тела не найдем. А до реки ей не допрыгнуть – не птица.

Барон Альбрехт фон Эльзер оказался прав. Девчонку так и не нашли – утонула ли она в трясине, или все-таки повезло – сбежала. Да, честно говоря, толком и не искали – не больно-то сильно эта простолюдинка была кому-то нужна. Как понял Леонид из разговоров стражников, барон просто решил воспользоваться правом первой ночи, вот слуги и натащили в замок крепостных крестьянских девок, будущих невест, дабы всесильный хозяин позабавился с ними по очереди, а потом бы отдал слугам. Так поступали многие, крепостных эстов никто за людей не считал. Так вышло и в замке Серебряного Единорога, со всеми, кроме особо упертой девчонки – Ильзы. Та, зараза, посмела сбежать, чем бросила оскорбительный вызов своему всесильному в здешних местах господину, за что и поплатилась. Да не только сама беглянка, досталось еще и монастырю… и сам его величество король Ливонии угодил в плен, позорно и глупо! Сам же в ловушку и явился, спаситель, блин…

Ругая себя последними словами, конвоируемый зоркими стражами пленник спустился в большую лодку, которая тут же отчалила. На веслах сидело четверо, один дюжий молодец с заряженным кавалерийским пистолем в руках разместился на носу лодки, и еще двое других – на корме, рядом с королем, руки которого были без всякого почтения связаны за спиной грубо пеньковой веревкой.

– Счастливого пути, ваше величество! – ухмыляясь, издевательски напутствовал фон Эльзер. – Надеюсь, вам понравится небольшая морская прогулка.

Сплюнув, Арцыбашев опустил голову. Морская прогулка… Вот, значит, как. Значит, барон решил передать (а скорее, продать) его шведам. Что, на этой лодочке до самого Стокгольма и поплывут? Да нет, скорее всего, на ней только до моря, а там будет ждать судно. До шведской столицы не так уж и далеко… но еще ближе – до Ревеля, а он ведь нынче тоже шведский. И что теперь делать? Бежать? Хм… если б это было возможно! Леонид вздохнул, исподволь посматривая на стражей.

Ясное апрельское солнышко уже золотило берега, но до самой реки еще не добралось. Да и вообще, не так и давно сошел лед, еще попадались плывущие средь темной воды льдины. Холодно! Не нырнешь, а нырнешь, так не выплывешь… Бедная Ильза!

Никаких крупных судов по пути не попадалось, так, мелькнули пару раз несколько рыбачьих челноков, да и те у противоположного берега. Лодка с высокопоставленным пленником пробиралась сноровисто, быстро, как видно, люди барона прекрасно знали фарватер. На обед причалили к пустынному берегу, осторожно пробираясь меж подводных камней. Костра не зажигали, наскоро перекусили и пустились в путь дальше. Стражники, щурясь, поглядывали в голубое, с бегущими серыми облаками небо, гадая, будет или не будет дождь. Пару раз и впрямь покапало, правда, не долго – поднявшийся ветер быстро разогнал тучи. Однако он же поднял и большую волну, плыть стало заметно труднее, и дальше лодка продвигалась куда как медленнее и пристала на ночлег к небольшому, вытянутому в длину островку, густо поросшему ольхою и плакучей, клонящейся к самом воде ивой с пахучими, только что лопнувшими почками.

Спрятав лодку в камышах, расположились в заранее приготовленном кем-то шалаше, а для знатного пленника разбили небольшую палатку, точнее сказать – просто натянули плащ, вкопав в землю колышки.

Здесь, на островке, старший – рыжебородый парень, тот, что все время сидел на носу с пистолем – наконец разрешил разжечь костер, что и сделали, а иначе ночью замерзли бы.

Даже с таким небольшим костерком ночевалось куда веселее, тем более кто-то из стражников успел наловить рыбы, которую тут же и поджарили на углях, не забыв угостить и знатного пленника. Правда, на ночь ему все же снова связали руки, опасаясь, как бы не сбежал. Ага, сбежишь тут – вплавь по студеной водичке!

Никто с королем не разговаривал, видать, было не велено, все попытки старший сурово пресекал. Парни даже не отвечали на прямые вопросы Магнуса, и тот скоро перестал их задавать. Да и что спрашивать-то? И так все было ясно, тем более на обещанную пленником в обмен на его освобождение крупную сумму стражи не соглашались, как видно, опасаясь мести барона. А может, у них имелись и какие-то свои причины ненавидеть ливонского короля… или, скорее, русских, чьим вассалом ливонец был. Как бы то ни было, а бежать или подкупить стражей не представлялось возможным. По крайней мере пока…

Что произошло на рассвете, провалившийся в зыбкий зябкий сон Арцыбашев сказать не смог бы. Просто откуда ни возьмись появились, вынырнули из тумана какие-то люди с рогатинами, топорами, дубинами, с коими, надо сказать, они управлялись весьма ловко – старший страж не успел сделать и выстрела, так и рухнул в воду с проломленной головой. Следом за ним полегли и остальные… впрочем, нет, пара воинов все же сумела ускользнуть, бросившись в холодную реку. Ушли… но выплыли ли – вот вопрос!

Все произошло настолько быстро, что Леонид не успел ничего понять. Едва протер глаза, как его уже выволокли из палатки, приставили к шее широкий крестьянский нож. Два бугая, один с рыжеватой густой бородой, другой бритый. Оба осанистые, широкоплечие, чем-то похожие, видать братья. Бритый – лет двадцати пяти, с бородой – годков на пять – десять постарше. Оглянувшись, бородатый что-то прокричал на неведомом языке, показывая на связанные руки пленника.

Отвлекшись от осмотра убитых, к Магнусу подошел высокий чернобородый мужчина в богатом плаще поверх крестьянской робы и с коротким мечом на поясе. Уверенный взгляд серых решительных взгляд, узкое лицо, рваный шрам на левой щеке – все выдавало опытного рубаку, разбойника – ну, кого же еще-то? Ничего удивительного, подобных шаек в Ливонии хватало с начала войны. Куда удивительней было другое – как это так вот опростоволосились люди барона Эльзера? Небось, тоже весь считались опытными… И что?

– Кто ты? – по-немецки спросил чернобородый. – Вижу, они захватили тебя в плен? Зачем? Ради богатого выкупа?

– Я – король Магнус Ливонский! – Арцыбашев тотчас приосанился, стараясь держать себя с истинно королевским величием. – Освободите меня немедленно, помогите добраться в Оберпален – и получите достойную награду!

– Слушаюсь, ваше величество! – неожиданно гаркнул разбойник. – Слушаюсь и повинуюсь! Куда, вы говорите, вас доставить? В Оберпален? А почему не сразу в Москву? Вы только прикажите, мы все сделаем.

Слова атамана потонули в громовом хохоте.

Издевается, догадался Магнус.

– Может, проломить ему голову или утопить? – предложил кто-то. – Боюсь, мы устанем ждать выкупа, Эйно.

– Проломить ему башку мы всегда успеем, – чернобородый задумался и повелительно махнул рукой. – В лодку его. Заберем с собой, а там подумаем, что с ним делать. Судя по связанным рукам, барон фон Эльзер ненавистен этому парню ничуть не меньше, чем нам.

– О, да, да! – воспрянул духом пленник. – Ненавистен!

На этот раз лодка поплыла в противоположную сторону – к замку. Плыли часа три, и после полудня причалили к левому берегу, где еще с полчаса шли пешком по узкой звериной тропе, пробираясь меж болот и среди густого смешанного леса. Кое-где на ветках деревьев виднелись разноцветные лоскутки и заломы – условные знаки, дабы не утонуть в трясине.

По пути никто из разбойников – а было их, включая бородатого атамана, дюжина – не проронил ни слова, даже чернобородый молчал. Руки пленнику развязали, но дали понять – ежели что, пригвоздят рогатиной живо, только попробуй, рванись в побег. Арцыбашев и не рвался – угроза была серьезная, а эти угрюмые, одетые в рубища парни представлялись народом опытным и битым. Зачем-то понадобился им пленник… Зачем?

Петлявшая меж могучих дубов и буков тропа постепенно расширилась, вбирая в себя другие тропки, так что в случае нужды можно было проехать и конному. Да ведь и ездили – присмотревшись, Арцыбашев заметил под ногами следы копыт.

Резко посветлело, и тропинка вывела путников на большую, залитую солнцем поляну, поросшую первой зеленой травкой и мать-и-мачехой. На поляне, посреди больших, крытых лапником шалашей, горел костер, на котором жарилась целая туша вепря. Вокруг костра обреталась толпа самого разнообразного люда, в большинстве своем – молодого, от безусых юнцов до вполне уверенных взрослых мужиков в суконных крестьянских шапках. У каждого на поясе висел нож, а кое у кого – и палаш, и даже татарская сабля.

– Хэй, Эйно! – увидев показавшийся из леса отряд, все радостно завопили.

– Эйно! Эйно пришел!

– Удачно сходили. Все наши живы!

– Эй, Эйно, как дела? А это кто с вами?

Пропуская атамана к костру, толпа почтительно расступилась.

– Ты, ты и ты – живо к реке, следите за лодками барона, – останавливаясь, быстро распорядился чернобородый. – Посматривайте зорко и, ежели что, дайте знать…

Дальше атаман снова перешел на какую-то незнакомую речь. Наверное, говорил по-эстонски. После чего повернулся к Леониду и сделал приглашающий жест:

– Прошу в мой шалаш. Там и поговорим. Заодно и пообедаем.

Шалаш разбойничьего атамана больше напоминал партизанский блиндаж, устроенный в расчете на возможный минометный обстрел и бомбежки с воздуха. Этакая полуземлянка с крышей из увесистых, в три наката, бревен, вероятно – для тепла. Земляные стены были укреплены бревнами потоньше, имелся и обложенный круглыми камнями очаг, и грубо сколоченный стол, и устланные лапником лавки. Дневной свет проникал через отверстие сверху, туда же, судя по саже, выходил и дым.

– Садись, – кивнув на лавку, повелительно бросил атаман. – Так, говоришь, ты король?

– Именно так!

– Тогда я – эзельский епископ! – рассмеявшись, хозяин блиндажа вдруг звезданул кулаком по столу. – Смотрю, ты шутник. И это неплохо. Я сам люблю пошутить.

В серых глазах атамана отражался трепещущий лепесток только что зажженной свечки.

– Я бы мог приказать пытать тебя, – понизил голос разбойник. – Однако не вижу смысла. Мне достаточно того, что кровопийца фон Эльзер – твой враг. Он враг и мой. И на этом мы сойдемся. Молчи! Говорить буду я, ты слушай. Ты – воинский человек, рыцарь или наемник – судя по одежке, не из последних. Именно такой мне и нужен – опытный в воинских делах. Мои люди – простые крестьяне и пока мало что умеют. Ты научишь их всему, что знаешь сам. И научишь быстро – за неделю, больше времени у нас нет. Видишь ли, я собираюсь штурмовать замок барона.

– Замок? – Арцыбашев удивленно вскинул брови. – Штурмовать?!

– Именно, – гулко расхохотался атаман. – Осаждать его мне некогда. Взять штурмом. И сжечь! Ты поможешь мне в этом. Уже сегодня начнешь. И получишь награду: пятая часть добычи – твоя! Слово Черного Эйно!

– Черный Эйно… – Леонид честно пытался вспомнить, где уже слышал это имечко… да и слышал ли?

– Да, Черный Эйно. Так меня называют друзья… и враги.

Со всеми предложениями разбойничьего вожака Арцыбашеву пришлось согласиться – деваться-то было некуда. Не то чтоб он всерьез считал себя великим знатоком средневекового воинского искусства, просто кой-чего нахватался от общения с ландскнехтами и с тем же Труайя, кое-что уже умел, кое-что знал.

Подкрепившись только что поджаренной дичью, Леонид приступил к своим новым обязанностям. Первым делом следовало научить молодых крестьянских парней обращению с огнестрельным оружием, а также – по возможности – хотя бы немного фехтовать, вернее – наносить и парировать удары саблей и палашом. Холодного оружия, насколько успел заметить плененный король, у разбойников имелось в избытке, из огнестрельного же было три фитильных мушкета и парочка аркебуз.

– Ничего толкового вы ими не сделаете, – честно предупредил молодой человек. – В огнестреле главное – залп! Чем больше мушкетов, тем лучше. Одиночный выстрел – пустой, не попадете никогда, даже не думайте.

Тем не менее учить все же пришлось.

– Сначала пороховой заряд… потом – пыж… потом – пулю… Теперь из малой пороховницы – затравочный заряд, вот сюда, на полочку… Фитиль тлеет? Отлично. Взводим курок… Целимся… то есть я хотел сказать – направляем ствол в нужную сторону… ага! Пли!

Разом бабахнули выстрелы. Вспорхнули, гомоня, сидевшие на вершинах елей вороны.

– Ну вот, как-то так… – развел руками Лёня. – Сами не покалечились – и то удача.

Хорошие оказались парни. Понятливые. Особенно один – юный, лет, наверное, шестнадцати, но высокий, с длинными вьющимися локонами цвета спелой пшеницы и пронзительными голубыми глазами. Звали парня Яан, Черному Эйно он приходился племянником.

На следующий день, ближе к вечеру, атаман посвятил Магнуса – так «наемника» и называли, правда, в его королевское достоинство не верили – в планы штурма баронского замка.

– Перекинем доски, на телегу – бревно. Разгоним, ударим бревном по воротам… Ворота старые, не выдержат.

– Стоп, стоп, стоп, – Леонид замахал руками. – Я так вот, чисто виртуально, на словах, не могу. Давай хоть план замка-то нарисуем. Изобразим, хоть углем на столе.

– Углем так углем…

Черный Эйно махнул рукой. Нарисовал, как смог, впрочем – довольно толково. Сразу стало понятно – где какая башня, где река, где ворота.

– Это вот ров, – чертил атаман дальше. – А это болото. Тут выше – ворота, совсем-совсем хиленькие, да к ним не подобраться – трясина, а за нею река.

Арцыбашев сразу прикинул – это место было ему хорошо знакомо. Именно на эту башню его и привели, именно оттуда спрыгнула та несчастная девочка – Ильза.

А башня-то, между прочим – пизанская… Хороший пороховой заряд, и…

– Слышь, Эйно. У вас порох – в достатке?

– Да есть. А надо будет, так еще подгребем. Да что ты задумал?

– Сюда вот смотри.

Разбойники – или все же восставшие крестьяне? – пользуясь густым утренним туманом, подобрались к замку барона-предателя так близко, насколько могли. Леонид хорошо видел маячивших на башнях стражников, даже можно было во всех подробностях разглядеть приколоченный над воротами герб. А вот флага на главной башне не было – один раз похвастав, фон Эльзер все же решил не дразнить раньше времени гусей.

Оси крестьянских телег заранее смазали дегтем, колеса же обмотали тряпками – так что ничто не скрипело, и ни одна лошадь не всхрапнула, не заржала – вместо коней крестьяне-разбойники впряглись в возы сами. И сейчас тянули, поспешая, стараясь успеть до того, как весеннее солнце растопит туман.

Успели. Встали на круче, подобрались почти к самому рву. По цепочке передали атаманский приказ. Покатилась, набирая скорость, телега с огромным, из могучего дуба, бревном. Обгоняя ее, побежали дюжие молодцы с досками, швырнули, бросили доски, перекрыв узенький, давно не чищенный ров. Парней, конечно, заметили – в замке тревожно затрубил рог. Однако было уже поздно – разогнанная телега, пролетев по доскам, ударила бревном в ворота, сразу же расколошматив их в щепки.

За телегой бросились воины с дубинами, палашами, мечами…

– Целься! – приказал укрывшийся за кустами Леонид.

Отряд стрелков направил мушкеты и аркебузы на площадку надвратной башни, выступавшей из низко стелющегося тумана подобно вершине айсберга. Что ж, цель крупная, расстояние небольшое, вполне могли и попасть…

Арцыбашев махнул рукой:

– Пли!

Грянул залп. Тяжелые мушкетные пули разнесли в клочья укрепленные на зубцах башни щиты, буквально сметая стражников.

Парни обрадованно переглянулись. Магнус довольно потер руки и громко приказал:

– Заря-жай!

Молодцы действовали проворно, не зря учил! Хватило и недели – было б желание, а желание у беглых крестьян, ненавидевших своих притеснителей до скрежета зубовного, имелось.

Управились сноровисто, словно заправские мушкетеры.

– Первый номер к стрельбе готов!

– Второй готов!

– Третий…

– Расчет готов, господин капитан! – громко доложил Яан.

Капитаном они почему-то прозвали Магнуса. Может, нравилось, чтоб по-военному было? Кто знает.

Ветер развеял пороховой дым, разнес клочья тумана.

– Целься… Пли!!!

Снова залп. На этот раз, правда, не такой удачный – стражники вовремя попрятались, да и вообще вели себя куда осторожнее. Тем более часть восставших (или все же разбойников?) уже ворвалась в замок и завязала бой во дворе. Туда и следовало теперь направляться. Только бы Черный Эйно не забыл про телеги с порохом!

Леонид оглянулся: нет, не забыл – возы уже катились через ров к захваченным нападавшими воротам.

– Заря-жай! На пле-чо! На пра-во… Шагом… арш!

Ух, и молодцы! Настоящие солдаты. Еще только песни строевой не хватает… типа «У солдата выходной, пуговицы в ряд!». Увы, не до песен сейчас, не до песен…

Ветер неумолимо уносил туман, огрызаясь, со стен замка уже ударили пушки. Пальнули на острастку – в белый свет, как в копеечку.

Добравшись во двор замка, Арцыбашев, не обращая особого внимания на завязавшуюся – с хрипами, звоном клинков и кровью – сватку, принялся распоряжаться закладкой пороховой мины. «Падающая башня», говорите? Ну что же, пусть падает! Пусть упадет… грохнется…

– Все готово, господин капитан!

– Эйно! – улучив момент, крикнул крестьянскому вожаку Лёня.

С ходу срубив подбежавшему кнехту голову длинным двуручным мечом, атаман обернулся и кивнул – пора!

– Поджигай! – распорядился Магнус. – Да не стойте вы, прячьтесь! Сейчас рванет так, что…

Он не успел договорить, успел лишь броситься навзничь. Рвануло так, что все на какое-то время оглохли. Наклоненная к болоту башня вздрогнула, пошатнулась… и с грохотом и пылью повалилась в ров. К ней, через реку, уже переправлялись восставшие…

С внутренней защитой замка было покончено. Остался лишь донжон – главная башня, которую тотчас же обложили порохом. Черный Эйно вовсе не собирался брать пленных…

– Поджигай!!!

И снова едва успели попрятаться. Рвануло. Грохнуло.

Дым столбом! Шок!

Тяжело осев, башня с неимоверным грохотом развалилась, рухнула под ликующие крики крестьян, похоронив под своим обломками весь род ненавистного барона.

– Победа! – радостно орали парни с улыбками на чумазых лицах. – Да здравствует свобода! Смерть проклятым рыцарям! Смерть!

На редкость легко все вышло, Леонид даже не ожидал. Да что говорить – обмишурился господин барон, слишком уж презрительно относился он к беглым крестьянам, считая их за негодное к войне сиволапое работное быдло. Вполне искренне так и считал, как и многие феодалы. И просчитался!

Добравшись до кельи писцов, расположенной невдалеке от ворот, крестьяне азартно жгли долговые расписки и закладные грамоты.

– Эйно, там какие-то люди! – когда пыль улеглась, закричал забравшийся на воротную башню Яан. – Войско! Большое войско, с флагами…

– Что за флаги?

– Ливонские, желто-зеленые.

– В лес, живо…

– Не успеем, – Черный Эйно быстро оценил изменившуюся остановку. – Все – не успеем. Их нужно задержать… Стрелки!

– Мы готовы!

– Я обещал тебе часть добычи, капитан Магнус, – атаман посмотрел на Леонида и развел руками. – Увы! Уходите… Я лично прикрою отход.

– Если разрешишь, я тоже останусь, – резко возразил Арцыбашев. – Там, в писчей, случайно не остались бумаги, чернила, перья?

Кто-то из крестьян улыбнулся:

– Сколько хочешь, господин капитан. Там этого добра…

– Тогда пошли, Черный Эйно!

– Пошли? Зачем? Мои люди…

– Можешь их отправить, а можешь и нет… – Леонид отмахнулся. – Им ничего не грозит, смею тебя уверить. Так где чернила?

Атаман все же отправил своих людей, остальным же велел срочно занять оборону.

– Только пусть раньше времени не стреляют, – окунув в яшмовую чернильницу перо, предупредил Арцыбашев. – Смею думать, мы договоримся миром.

Черный Эйно сжал кулаки:

– Что ты там такое пишешь, господин капитан?

– Это ты теперь капитан, а я – король! – засмеялся Лёня. – На, возьми. Это капитанский патент, а ты со своими людьми нынче на королевской службе.

– Но…

– Никакие вы не беглые, а солдаты ливонской королевской армии!

– Солдаты? Ну-ну… – крестьянский вожак покрутил пальцем у виска и, резким движением руки перехватив висевший на боку «капитана» палаш, крикнул своим: – Хватайте его! Вяжите. А там поглядим.

– Зря, – спокойно протягивая руки, возразил Магнус. – Все равно ведь придется отпустить.

– Эйно! – Яан снова закричал с башни. – У них пушки, Эйно! Сейчас будут стрелять.

Со стороны рухнувшей в болото башни к вожаку подбежал какой-то парень, что-то сказал…

– Что еще за девчонка? – хмуро переспросил атаман. – Откуда она взялась?

– Говорит, пряталась где-то неподалеку. Хотела идти к нам, но не успела – мы сами пришли. А зовут ее Ильза. Да вон она идет…

Черный Эйно обернулся:

– Ильза! Ну, надо же, жива… А ну, позовите живей Яана. Скажите, невеста его нареченная пожаловала… Нашла время, да.

Ильза… Та самая девчонка, которая… которую… Леонид не верил своим глазам. Выходит, спаслась, не утонула ни в реке, ни в болоте. Выбралась!

Ах, как она обнималась с Яаном! Каким небывалым счастьем светились у обоих глаза!

Даже Черный Эйно расчувствовался, украдкой смахнув скупую слезу:

– Ну, ладно, хватит вам. Не до того сейчас. Уходите. И возьмите с собой капитана да приглядывайте за ним.

– Ваше величество!!! – узнав короля, девушка упала на колени. – Вы живы… вы…

Атаман недоуменно вскинул брови:

– Ваше величество? Я думал, у меня здесь один сумасшедший, а выходит – два. Ильза, ты что такое несешь?

За воротами прозвучал одинокий выстрел.

– Там пришли, – доложил один из парней. – Требуют старшего. Хотят предложить сдаться.

– Сдаться?

– Идем, капитан Эйно, – засмеялся Магнус. – Я сам поговорю с парламентерами. Идем. Ты слышишь, эта девушка меня знает.

– Такая же сумасшедшая, как и ты! Впрочем… разве что потянуть время? Эй! Уходите живо, а мы… Что ж, раз уж ты так напрашиваешься, капитан…

– Ты капитан. Ты!

– Ладно. Идем. Развяжите ему руки… Предупреждаю, только не вздумай бежать!

– Расслабься, бежать мне без надобности.

Они вышли за ворота вдвоем – вождь беглых крестьян Черный Эйно и его величество ливонский король. Позади шагали четверо парней, вооруженных палашами и аркебузами. Так, на всякий случай – атаман вовсе не собирался сдаваться.

Вышли, остановились у переброшенных через ров досок.

– Ваше величество! – закованный в латы Альфонс ван дер Гроот облегченно перевел дух. – Слава богу, вы живы. Разбойники не посмели тронуть вас.

– Это никакие не разбойники, дружище! – громко расхохотался король. – Это вот мой новый капитан – Эйно. А там, за воротами, его батальон… то есть наш батальон. Отменные бойцы, кстати. Надо будет их сегодня же наградить.

Глава 5

Весна – лето 1571 года. Ливония – Балтийское море

Призраки белой ночи

– …а также иным людям, храбро сражавшимся под славным знаменем Ливонского королевства, не считаться более ни беглыми, ни крепостными, а быть вольными и достойными людьми, наделенными всеми правами подобно свободным бюргерам, живущим по магдебургскому праву.

Продиктовав, Арцыбашев откинулся на спинку кресла, обитую дивной свиной кожей, и, выдохнув, махом опростал целый кубок белого рейнского. Устал. Изнервничался. Еще бы – прыгнул в новый указ, как в прорубь, понимая, что – все, что назад дороги нет. Ох, как Леонид понимал сейчас царя-освободителя Александра Второго! Тот ведь точно так же размывал, долго колебался и вдруг – оп! И отменил крепостное право. То же самое сделал сейчас Магнус, только отдельным указом велел считать обрабатываемые бывшими крепостными участки их полной и безраздельной собственностью.

Правитель Ливонии хорошо понимал, что этим самым настроит против себя всех баронов королевства. Да и черт-то с ними, с баронами! Они и так – то к шведам, то к полякам тянутся, веры им нет никакой. Крестьян-то куда больше. И вот эти крестьяне теперь за своего доброго короля жилы рвать будут и глотку любому перегрызут – хоть шведскому королю Юхану, хоть польскому Сигизмунду-Августу… а хоть и московскому царю!

Ученый секретарь, доктор богословия и права герр Леонард Франц, недавно нанятый Магнусом для всяких, подобных нынешнему, дел, внешностью напоминал всем известного жюльверновского Паганеля – такой же нескладный, сутулый, рассеянный.

– Теперь подпишите, ваше величество. И надо приложить большую государственную печать.

Леонид живенько поставил подпись: «Магнус Ливонский», – причем сделал это без всяких угрызений совести – имел право! Потому как правил своим королевством уже далеко не первый день и сумел заслужить уважение подданных. А теперь вот одним росчерком привлекал на свою сторону все эстонское крестьянство.

– Бароны будут недовольны, мой король, – осторожно напомнил доктор.

Магнус скривился:

– И черт с ними, справимся. Буде кто заартачится – пушки есть, войска пошлем. Хотя – а зачем войска? Крестьяне-то на что, а? Пропиши-ка ниже, в примечаниях, их право на восстание против нарушителей королевского указа!

Уж кого Арцыбашев вовсе не собирался ублажать, так это баронов – сильных и богатых было мало, а мелкие жили за счет королевской службы… либо предательством и разбоем.

Подумав и допив вино, Магнус издал еще один указ – о развитии торговли с Московией. Сие эксклюзивное право, пожалованное царем Иваном Васильевичем пока что только Нарве, не худо было бы распространить и на свое королевство. Чтоб бюргеры богатели, чтоб им было с чего налоги платить – ибо царские денежки уже, увы, кончались… А король еще собирался восстановить, точнее говоря отстроить заново женский монастырь, сожженный людишками фон Эльзера.

Слава богу, пока голова не болела о Ревеле – осада-то была снята. Однако по всей Ливонии шастали шайки различного воинского люда, и даже находились русские войска, осаждавшие крепости, принадлежавшие ныне неизвестно кому – то ли полякам, то ли шведам. Все это создавало нервозность и сильно мешало экономическому развитию королевства, кое Арцыбашев, ничтоже сумняшеся, уже искренне считал своим, несмотря на шаткое положение вассала московского государя.

Государственные дела, к слову сказать, Леониду неожиданно пришлись по душе. Ему нравилось заботиться о процветании подданных, придумывать законы, разбирать тяжбы… все это отвлекало от тяжких дум.

Впрочем, особенно-то скучать не давали – война-то шла… Вот уже и шведы, ободренные снятием ревельской осады, высадили десант на острове Эзель-Сааремаа, юридически принадлежащий не понять кому – то ли Дании, то ли ее принцу Магнусу – Ливонскому королю. Эзельцы, впрочем, в большинстве своем считали себя ливонскими подданными, благо «добрый король Магнус» не семь шкур драл… в отличие от тех же шведов. Еще вчера с Эзеля – из единственного тамошнего городка Аренсбурга (Курессааре) – явился гонец и был принят его королевским величеством со всей подобающей милостью. Гонец – один из почтеннейших местных бюргеров, оптовый торговец рыбой – слезно просил защитить остров от наглых разбойников шведов, что ему и было обещано.

Слава богу, рыботорговец не заметил в короле подмены – в конце-то концов Арцыбашев все же сильно походил на настоящего Магнуса, особенно – издалека. Однако показываться в Аренсбурге было бы слишком опасно – могли и узнать, верней, не узнать, да слухи пошли б, мол, король-то не настоящий! Этого следовало избегать, по мере возможности.

Таким образом, показываться в Аренсбурге король вовсе не собирался, а подумывал о том, чтобы оборонять остров с моря – потопив к чертям собачьим все ошивающиеся там шведские корабли. Тем более тот же эзельский посланник принес весть о том, что адмирал Ивана Грозного Карстен Роде с парочкой кораблей вырвался-таки на волю и, захватив по пути два шведских торговых судна, направился в Нарву. Вот туда-то и выехал король Магнус с частью войска уже на следующий день после обнародования антикрепостнического указа.

* * *

Нарва встретила его величество серо-бирюзовым блеском моря и холодным ветром. В порту, у причалов, покачивались многочисленные рыбацкие суда, торговых было меньше, да и те местные. Корабли Ганзы и уж тем более голландцев и англичан в Нарву давненько не заходили, вполне справедливо опасаясь шведских каперов.

Среди местных судов уверенно разместились недавние пришельцы: изящная каравелла шведской постройки – с башенками и расположенным под бушпритом парусом-блиндом, небольшой двухмачтовый хульк и два пузатых торговых когга – один с тремя, а другой аж с четырьмя мачтами, несущими по одному большому парусу. Передники мачты коггов были по традиции заметно наклонены вперед, к бушприту, задние несли косые паруса, как и на каравелле и хульке, только на каравелле паруса были меньше и уже, что значительно облегчало управление, да и каждая мачта несла не по одному, а по два паруса. Зато грузоподъемность когга была куда больше.

«Серебряный странник» – так назывался флагманский корабль Карстена Роде, та самая трофейная каравелла, красивое, изящное и быстроходное судно, длиной где-то около тридцати метров и шириной около семи. Двадцать пушек и дюжина тяжелых мушкетов, способных проломить пулей борт вражеского корабля, да восемьдесят два человека экипажа, включая старпома и капитана. Кроме того, «Странник» взял на борт сто человек ландскнехтов и самого короля, в честь последнего на средней фок-мачте был торжественно поднят золотисто-зеленый королевский вымпел.

Захваченные Карстеном когги были быстро поставлены под ружье – туда добавили пушек и воинов, кроме того, местные бюргеры вооружили еще три корабля, так что теперь эскадра включала семь достаточно крупных судов, не считая всякой рыбацкой мелочи, тоже вооруженной. С тем и пошли к Эзелю, дав прощальный холостой залп.

Все жители Нарвы высыпали на набережную, махали платками и шляпами, желая эскадре удачи. В церквах звонили колокола, в прозрачно-голубом небе, крича, парили белокрылые чайки. Карстен Роде, одетый в серый английский камзол, стоял на корме и вежливо кланялся. Его величество тоже был одет сообразно моменту – фиолетовый, с золотым шитьем камзол с буфами и начищенная до блеска кираса.

– Да здравствует король! – кричали с берега. – Слава его величеству доброму королю Магнусу! Слава!

Слышать такое было приятно.

Выйдя в море, суда дружно повернули на юго-запад – к Эзелю, и, подняв паруса, пошли круто к ветру, поднимая бушпритами белые барашки волн. Ощутимо качало, палуба то и дело проваливались под ногами, но Леонид, как ни странно, совсем не чувствовал приступов морской болезни. Может быть, потому, что испытывал сейчас самый настоящий восторг! Крепкие корабли, воины, пушки – этакое настоящее морское приключение, когда ветер в лицо… и вполне безопасно – что еще надо для счастья?

По пути к Эзелю по правому борту далеко в море белели несколько парусов, быстро, впрочем, исчезнувших. Видать, забоялись!

Ближе к вечеру в кормовой капитанской каюте – салоне – накрыли стол, и сам король освятил своим присутствием трапезу, затянувшуюся далеко за полночь. Здесь, на Балтике, расстояния не были столь велики, как в океане, и моряки не отказывали себе в кулинарных изысках. Естественно, это касалось лишь офицеров, а вовсе не рядовых членов команды.

Ночь прошла спокойно, а утром, едва забрезжил рассвет, впереди показались чужие паруса.

– Один, два… восемь… – глядя в подзорную трубу, негромко считал Карстен Роде. – Десять… пятнадцать…

Пятнадцать! И это были явно не друзья.

Его королевское величество приложил окуляр к правому глазу. На мачтах быстро приближавшихся судов горели красные с золотыми крестами вымпелы, на корме трепетали синие флаги Швеции.

Шведы… Ну, кто же еще-то?

Пять крупных судов с четырьмя мачтами и высокими надстройками на корме и носу – адмирал именовал сии корабли «каракки», – две каравеллы, когги, еще какая-то мелочь…

– К бою! – приказал Карстен Роде.

На грот-мачте взлетел к небу сигнальный вымпел: «Готовься к бою и делай как я». Бросились к бортовым орудиям канониры. Заняли свои места корабельные стрелки-мушкетеры, ландскнехты тоже примостили на бортах мушкеты. Выполняя адмиральский приказ, полезли по вантам матросы.

Приставленный к его величеству старший помощник капитана – русский помор Силантий Сергеев, поясняя, что-то сказал по-немецки или по-датски.

– Говори ты по-русски, – тут же попросил король. – Я все же вассал царя Ивана и все хорошо понимаю.

Старпом вытянулся:

– Слушаюсь, господине король! Сейчас будет жарко. Не соизволите ли пройти в каюту?

– Нет, – отмахнулся Магнус. – На кораблях мои воины, и какой же я буду король, коли не воодушевлю их своим примером? А потому, Силантий, давай, поясняй мне, что здесь происходит, почему именно так действует адмирал, а не как-нибудь иначе. Вот почему мы сейчас повернули? Собираемся бежать? Что-то не верится.

– Правильно не верится, ваша милость, – хмыкнул помор. – Чтоб наш адмирал да от кого-то бежал?! Посейчас свеи ринутся за нами в погоню, мы их обойдем и отберем ветер.

– Как это – отберем ветер?

– А вот, ваша милость, увидите!

– Увижу… хм…

Честно сказать, что там делалось впереди, по ходу судна, с капитанского мостика, расположенного на высокой корме, было не видать вовсе! Мешали паруса. Потому имелась в парусном флоте такая должность – впередсмотрящий. По сути глаза капитана.

Вот и сейчас, пока не повернули, вражеский флот перестал быть виден и показался лишь немного погодя, теперь уже по левому борту. И как-то так очень хитро – и быстро! – вышло, что ливонские суда вдруг зашли противнику в корму, да так ловко, что паруса последних, движущихся в кильватерном строю – друг за другом – шведских судов, обвисли. Часть ветра перекрыли паруса ливонев! Это и значило – отобрать ветер. Нет ветра – нет и движения, а нет движения – это смерть.

Едва суда Карстена Роде подошли к шведам на расстояние метров сто, адмирал незамедлительно скомандовал поворот оверштаг – круто к ветру. Матросы полезли на ванты, заскрипел штурвал…

– Тут все дело, чтобы все разом действовали, – сжимая в руке богато отделанный пистоль, стоящий как четыре мушкета, охотно пояснял старпом Силантий. – Рулевой да боцман с матросами. Чтоб паруса и руль… чтоб вместе… понимаете, господин король?

– Понимаю. Чего уж тут непонятного!

Между тем, резко повернувшие корабли продолжали двигаться по инерции. Высокая резная корма вражеского судна вдруг выросла прямо перед глазами его величества – как в известных стихах: весомо, грубо, зримо. Настолько зримо, что были видны бегущие по надстройке моряки и шведские офицеры в кирасах.

– Главное, вовремя повернуть, – явно волнуясь, старпом продолжал давать пояснения. – Тут опыт нужен. Чуть немножко – и врежешься во вражью корму, бушприт поломаешь с блиндом. А без блинда труднехонько потом поворачивать, как лоханка станешь, тут-то тебя и…

Пушки бабахнули разом! Так, что чужая корма с грохотом разлетелась в щепки, а людей словно сдуло ветром. Правда, разглядеть это все стало возможно уже гораздо позже, минут через пять, когда ветер унес пороховой дым, настолько плотный, что какое-то время не просто ничего не было видно, но и даже стало трудно дышать. Да уж… при такой видимости особенно много не постреляешь.

Когда дым рассеялся, стало видно, что и шведы не такие уж дураки. Неповрежденные суда живенько перестраивались по ветру, ибо ветер – это движение, а движение – это маневр, жизнь!

Царский адмирал хорошо понимал это и, снова совершив поворот, велел поднять все паруса и дальше уже пошел полным ходом, по прикидкам Леонида, километров двадцать – двадцать пять в час.

Тем временем канониры уже успели перезарядить пушки, а ландскнехты – мушкеты. И вновь прозвучал приказ адмирала:

– Готовсь!

Что там делалось на других кораблях, Арцыбашев не видел – мешали пороховой дым, качка и брызги. Однако «Серебряный странник», ходко пройдя вперед, вдруг вклинился между двумя шведскими судами. Казалось, что эти огромные – с пятиэтажный дом! – каракки сейчас просто раздавят утлую каравеллу… или мощным залпом разнесут ее в клочья.

– Боятся стрелять, суки, – тихо молвил Сергеев. – Не хотят друг в друга попасть. Мы-то – низкие, а они…

В этот момент «Странник» содрогнулся всем корпусом. Судно дало залп всеми своими орудиями, с обоих бортов. И снова все заволокло плотным дымом, и снова не понять было – что там со шведами, да и где свои…

Слышно было, как на одном из шведских кораблей что-то треснуло, повалилось – наверное, мачта… Кто-то истошно вопил.

Шведы так и не выстрелили, побоялись, вернее просто запоздали, слишком уж большую скорость набрала каравелла Карстена Роде.

Пока суд да дело, адмирал приказал готовиться к абордажу. Рассеялся дым… К этому времени «Странник», сделав маневр, показал противникам корму. Туда и пришелся запоздалый залп… и шальное ядро, проломив фальшборт, ухнуло рядом с Магнусом.

– На аборда-а-аж! – это было последнее, что король слышал…

* * *

Он очнулся в койке. В обычной койке, с белой простыней, под белым пододеяльником, на подушке с белой хрустящей наволочкой. Небольшая, метра три на четыре, комната с выкрашенными белой краской стенами, покрытый светло-зеленым линолеумом пол, за светлыми занавесками круглое окно… иллюминатор! Корабельный иллюминатор!

Вскочив на ноги, Леонид бросился к окну. Так и есть – снаружи синело море! Рядом с иллюминатором стоял небольшой, привинченный к полу столик и такой же стул, а у самой койки – тумбочка. Тоже белая, как и все здесь. Выкрашенная белой краской овальная входная дверь оказалась запертой. Хотя нет! Просто несколько ошарашенный Арцыбашев не догадался потянуть вниз металлическую, как в автомобиле или старинном холодильнике, ручку. А вот потянул – дверь и отворилась… вернее, скорее всего, ее все же отворили снаружи, ибо на пороге вдруг возникла девушка. Симпатичная такая блондинка в белом колпаке и белом же – дался им этот цвет – коротком халатике, почти не скрывавшем восхитительных аппетитных бедер.

– Здравствуйте, – незнакомка обаятельно улыбнулась. – Вы позволите войти…

– Ой!

Тут только Арцыбашев заметил, что стоит перед столь очаровательным существом практически голый. Кроме длинной – белой! – ночной рубашки, на нем ничего не было. Одна-а-ако…

– П-проходите… – заикаясь от волнения, молодой человек проворно юркнул под одеяло. – А в-вы кто?

– Я медсестра, Наташа. Русская, как и вы… Сейчас сделаю вам укол. Поворачивайтесь… Ну, ну, больно не будет – вся медтехника у нас шведская, как и паром.

– Паром?

– Ну да. Мы подобрали вас на пустынном островке недалеко от Сааремаа. Вы, наверное, яхтсмен?

– Яхтсмен? Хм… пожалуй…

– Ну, повернитесь же… Вот так…

В левую ягодицу Арцыбашева воткнулась игла… впрочем, больно не было. Запахло спиртом.

– Вот и все, – убирая шприц в никелированную коробочку, медсестра улыбнулась. – Отдыхайте. Вас, кстати, как зовут?

– Леонид. Лёня.

– Очень приятно.

Девушка уже собралась уйти, но Арцыбашев крепко схватил ее за руку:

– Вы говорите…

– Да, да, вас подобрали практически посреди моря. Потом сами все вспомните и расскажете. Подобрали, хотели вызвать вертолет, но с вами ничего страшного, я просто сделала укол. Вы уснули, во сне говорили по-русски. Ну, отдыхайте же!

Отдыхайте… Легко сказать!

Впрочем, молодой человек все же уснул и проспал почти до самого вечера – наверное, подействовало лекарство.

Вечером принесли еду – рыбу, морепродукты, рис и еще что-то очень вкусное, что Леонид уничтожил прямо-таки с редкостным аппетитом. Потом снова заглянула Наташа, и вот тут-то Арцыбашев кое о чем ее расспросил. Оказалось, она соотечественница, а здесь, на шведском пароме, уже второй год работает по контракту. Вообще же сама она из Ленинграда… Почему-то девушка упорно именовала Санкт-Петербург именно так, и Леонид уже догадывался – почему. А не закинуло ли его обратно в восемьдесят первый год? По крайней мере на то было похоже.

Открыто интересоваться, какой сейчас год, молодой человек не рискнул – не хватало еще прослыть сумасшедшим, – а, продемонстрировав бодренький вид, решительно попросился немного прогуляться по кораблю. Разрешение на то было получено от самого капитана – высокого, несколько флегматичного шведа, прекрасно говорившего по-немецки. Капитан, сразу же попросивший звать его по-простому – Аксель, принадлежал к той не столь уж и малочисленной породе людей, прямо-таки обожавших поговорить о работе и перетереть косточки своим многочисленным знакомым. В общем-то, собеседники таким людям были не нужны, нужны – слушатели. Вот и капитан Аксель беседовал с Леонидом не то чтобы странно, а в полном соответствии с собственным психотипом – задавая вопросы, сам же на них и отвечал, а иногда даже и сам себе смеялся.

– Вы, верно, русский яхтсмен? Недавно же была регата… Надеюсь, ваша яхта застрахована. Балтика, знаете ли, это не Черное море. Ла-адно, шучу, шучу, не обижайтесь! Вы, верно, лицо свободной профессии, раз имеете яхту? Знаю, что у вас, в Советском Союзе, с этим весьма не просто. И кто же вы? Частный детектив, врач? Предприниматель… или, как это по-русски, «ларёчник», да? Бывали раньше в Стокгольме? Рад слышать. Что-что? «Абба»? А, это консервный завод, хорошие консервы делает, вкусные. Так вам они нравятся? Нет, насчет музыки я что-то не слышал.

Арцыбашев от такого потока слов быстро устал и был очень рад, когда капитан, простившись, препоручил его симпатичной медсестре Наташе. Та уже была готова сопровождать «выздоравливающего», сменив белый халат на джинсы и полосатый, с короткими рукавчиками, джемпер.

– Капитан Аксель доставит вас в Ригу или даже в Ленинград, мы скоро там будем. Вам куда лучше? – дожидаясь, пока Лёня оденется, спросила из коридора Наташа.

Молодой человек буркнул что-то неопределенное. Куда ему «лучше», он не решил, еще не во всей сложившейся ситуации разобрался, хотя со сноровкой опытного путешественника во времени уже и прикидывал – что к чему. В Советский Союз, честно-то говоря, ему не очень хотелось – сразу же набегут кагэбэшники, начнут проверять. Да и вообще – что он им скажет? Остаться бы как-нибудь в Швеции… Девчонка сказала – сначала Стокгольм, потом Рига, потом Таллин, и уже потом Ленинград. Время есть, правда, мало. Впрочем, двадцатый век все же лучше шестнадцатого, тут и гадать нечего. Главное, в СССР не попасть – в лапы «органов». Еще за шпиона примут, с них станется. Кое-что смысливший в недавней советской истории Арцыбашев прекрасно понимал, что выглядеть в глазах КГБ он будет очень даже подозрительно.

– Вот наш салон, там музыкальные автоматы, телевизор… – медсестра потянула за руку. – Зайдем?

Из распахнутых дверей расположенного на одной из палуб парома бара сверкали огни и доносилась музыка. Кажется, «Битлз». Да, «Битлз». «Йестедэй»… Услышав знакомую с детства мелодию, Лёня расчувствовался, даже подпел…

– «Битлы» нравятся? – не преминула заметить его обворожительная спутница. – Я так их обожаю. Особенно Пола. Помните их прошлогодний концерт в Ленинграде? Были?

Арцыбашев недоуменно хлопнул глазами:

– «Битлз» – в Ленинграде? Нет.

– А я была! Ой, там, на Крестовском, такое творилось, такое… Конная милиция, дружинники… и все хором поют «Мишель»!

– Ай лав ю, ай лав ю, ай лав ю… – тотчас же напел Леонид.

«Битлз»… В прошлом году приезжали. Значит, не восемьдесят первый сейчас год, а… вторая половина шестидесятых, как-то так… Ну, да – шестьдесят восьмой!

В баре, куда заглянула парочка, на стене за стойкой как раз висел календарь с портретом какой-то полуголой дивы… Бриджит Бардо, Господи!

– Кофе и… вы любите коньяк, Леонид? Или виски?

– Виски… Ой! Неудобно, право.

– Я понимаю, что у вас сейчас ни денег, ни чековой книжки… Я угощаю! Ну, хорошо, хорошо, потом отдадите, согласны?

– Согласен, – Леонид махнул рукой и улыбнулся.

Здорово было сидеть вот так, в обществе красивой девушки, лениво потягивать виски со льдом, поддерживать светскую беседу, улыбаться…

В кафешке работал телевизор – старообразного вида, «кругленький», черно-белый. Что-то вещали про «президента Брежнева». Куда-то он там отправился с официальным визитом. Потом заговорили про экономические и демократические реформы. Про премьер-министра Косыгина. Тот тоже что-то посетил.

Леонид смотрел лишь краем глаза, все больше расспрашивал свою прекрасную собеседницу, курившую тонкую женскую сигарету.

– А вы не курите, Леонид?

– Бросил.

– Какой вы молодец! А ваша яхта…

– А вы где в Ленинграде жили?

– У Некрасовского рынка. Ну, там, где первые частники появились. Кооператоры.

Арцыбашев хмыкнул. Кооператоры! Вот уж заливает девочка. В шестьдесят восьмом году до первых кооперативов в СССР, до перестройки, было еще лет двадцать!

Леонид незаметно, под столом, переставил ноги – принесенные по приказу капитана светлые брюки и джемпер оказались ему впору, а вот парусиновые туфли все же немного жали.

В шведской столице Леонид несколько раз бывал и раньше, вот так же, на пароме, только куда большем – «Силия Лайн», но этот Стокгольм тысяча девятьсот шестьдесят восьмого года понравился ему куда больше. Может быть, потому что погода стояла солнечная, теплая, а скорее, просто компания была очень-очень! Прогуляться по Дроттинггатан в обществе юной красавицы-блондинки, ловя завистливые взгляды встречных мужчин… Это было нечто!

Вдоволь нагулявшись по старому городу, молодые люди поели мороженого в летнем кафе на старинной площади Сторторгет, после чего, не спеша, направились пешком на Дьюргарден – «Остров музеев», где намеревались сесть на пароходик и покататься по заливу. Ярко светило солнце, но было не жарко – с озера Меларен дул освежающий ветерок, принося приятную прохладу. В Королевском саду играл духовой оркестр, чинно кружились в танце пожилые пары, видно, помнившие еще олимпиаду одна тысяча девятьсот двенадцатого года. Крича, носились по аллеям дети, молодежь же оккупировала скамейки и ресторанчики.

Странно, но Арцыбашев вовсе не чувствовал себя чужаком, ему все здесь нравилось (особенно Наташа!), тем более по внешнему виду он ничем не отличался от местных «волосатиков», такая уж начиналась в конце шестидесятых длинноволосая мода, эпоха хиппи.

– Ой! – перебегая улицу, молодые люди помешали такси – видавшему виды темно-голубому «Вольво-Дуэт», машине, конечно, красивой, но тяжеловатый, с большим, похожим на автобусный, кузовом, напомнившим Леониду старую советскую «Победу».

Водитель погрозил кулаком и добродушно улыбнулся. В такси, на заднем сиденье, сидели какие-то парни, Арцыбашев их бы потом и не вспомнил, но… Больно уж приметным оказалось такси. Оно потом мелькало и у драмтеатра, и на набережной Стрендваген… преследовало, что ли? Или просто в Стокгольме было много таких вот машинок?

– Ну что, в музей? – кивнув на помпезное задние «Нордиска мусеет», предложил Леонид.

– Может, лучше в цирк? Он здесь недалеко, – девушка поморщилась, в музей ей, как видно, не очень хотелось. – А вообще, давайте лучше погуляем. Вон, погода-то!

Погода и впрямь стояла прекрасная. На берегу островка, близ деревянной, с белыми пароходиками, пристани, напротив официально вычурной набережной, прямо на зеленой травке расположились многочисленные компании. Расстелили скатерти, принесли бутерброды и вино. Отдыхали люди…

– Ой, и я съела бы что-нибудь!

И на Дьюрсгардене нашлась кафешка, и не одна – здесь же, на бережке, под деревьями с развешенными в честь какого-то праздника гирляндами разноцветных воздушных шаров. Там и сели. Заказали поесть да бутылку сухого вина – не на сухую ж обедать?

И вот там-то Арцыбашев снова заметил парней. Точнее говоря, сначала машину, то самое темно-голубое такси «Вольво-Дуэт», а затем и вышедших из таксомотора парней. Двоих коренастых, крепеньких, в одинаковых дорогих пиджаках и шляпах. Морды у парней были из тех, что «кирпича просят» – круглые, со щетиной и глазками-щелочками, внимательными такими глазками, неприятными…

Выбрались парни, у деревьев встали – будто заливом, пароходиками любуются. А сами глазами так и зыркают, так и зыркают, пару раз даже чуть с Леонидом взглядами не встретились, хорошо, его величество вовремя глаза опустил. Опустил и задумался, пропуская мимо ушей веселую болтовню Наташи про «моду хиппи». О парнях думал, присматривался. Вроде бы и совпадение, но… И у драмтеатра они, и на Стрендвагене, и здесь… Стоят шагах в двадцати от кафе… Следят, явно следят, присматривают. Точно – КГБ! Тот, что слева, лет тридцати, в белых пижонских брюках, видать, старший. Старший лейтенант или даже капитан. Справа, помоложе, в джинсах – лейтенант… младший, или вообще сержант. Хотя нет, сержантов – даже госбезопасности – за границу бы не послали… Оп! Вон опять зыркнули! Очки темные надели оба – пижоны! Следят, явно следят… И это очень плохо! В Стокгольме теперь не останешься. Не убежишь никуда и не спрячешься, если профессионалы – так срисуют враз.

Погрустнел Арцыбашев. Кусок в горло не полез. Даже глаза Наташины синие прежней радости не вызывали. Значит, не выйдет в Стокгольме… да и Наташу не очень-то хочется подставлять. Ладно! Еще Рига будет, Таллин. Ленинград… Советский Союз большой – затеряться можно. Тем более двадцатый век – не шестнадцатый! Проживем, чего уж…

Медсестричка между тем рассказывала про свою семью – про отца, про сестру с мужем, про брата. Как понял-таки рассеянно слушавший Лёня, все родственники девушки либо имели какую-то частную практику, либо занимались предпринимательством, типа так называемых «кооператоров» в конце восьмидесятых.

Да! Вот именно! В конце восьмидесятых! Но уж никак не в шестьдесят восьмом, при Брежневе-то. Ведь самый застой. Какие тут, к лешему, кооператоры? Однако и никакие «Битлз» тогда в СССР не приезжали, на Крестовском острове в Ленинграде не выступали! А ведь Наташа про тот концерт рассказывала. В подробностях! Вплоть до того, какая майка была на Ленноне.

Леонид покачал головой. Что же тут происходит-то? Куда он вообще попал? Где оказался? А ну-ка, еще спросить…

– Лё-ня! Мне кажется, вы меня совсем не слушаете. Как-то погрустнели, погрузились в какие-то свои мысли…

– Нет-нет, что вы, Наташенька! Я как раз спросить хотел… Вы на каких еще концертах бывали?

– Ну… – вопрос девушке явно понравился, она даже принялась загибать пальцы. – У нас, в Ленинграде, на «Дружбе» с Эдитой Пьехой, еще на «Лунных псах», на «Бабе-Яге», «Рубиновом вторнике» – это все наши, рок-клубовские…

«Рок-клубовские!» – ахнул про себя Арцыбашев. В шестьдесят-то восьмом году!

– А еще в Москву на «Роллингов» с девчонками ездили и, вот совсем недавно, на «Дорз»!

– «Роллинг Стоунз» – в Москве? – Леонид все же не выдержал. – «Дорз»?

– Ну, да, – довольно покивала Наташа. – Я даже у Моррисона автограф взяла. Ой, он такой душка, такой…

Нет, не похоже, чтобы врала. Не похоже… Значит… Значит, не тот это шестьдесят восьмой год, не его, Леонида Федоровича Арцыбашева, время! Какое-то другое, параллельное… Похоже, именно на шестидесятые в них перестройка пришлась… А вот, кстати…

– Президент США? Не, я его не видела, по телевизору только. Ну, когда приезжал… Симпатичный такой дядька.

– Кеннеди – симпатичный?

– Ну, Джон Кеннеди, президент американский. У нас в универе с ним встреча была.

Ясно!

Нельзя сказать, чтоб Леонид уж слишком разволновался – чай, и не в такие переделки попадал, и по разным эпохам путешествовал – однако нельзя сказать, чтоб сделанные со слов медсестры выводы на него не повлияли совсем. Задумался, да, даже про подозрительных парней-кагэбэшников позабыл. И, выходя из кафе, столкнулся взглядом со старшим. Круглое лицо, темные очки, шляпа. На правой щеке – чуть заметный белесый шрам. Кагэбэшник, правда, поспешно отвернулся, но Леонид все же успел заметить шрам. И золотую цепь под расстегнутым воротником светло-голубой джинсовой рубашки. В палец толщиной! Не, судя по сей, больше похожей на кандалы, цепочке, это никакой не старший лейтенант, и не капитан даже – целый майор, или бери выше – подполковник! Да кто бы ни был – следили-то за Арцыбашевым плотно, почти не таясь. Что ж, такая уж у них служба… Да ну их!

Паром отправлялся в пять часов вечера, на борту «господам пассажирам» следовало быть в четыре, и до этого времени молодые люди еще успели покататься на прогулочном пароходике, сфотографироваться на фоне ратуши и посетить рынок на Сергельторг. Еще можно было прогуляться до Вазастана, поглядеть на крыши Карлсона – но уже поджимало время…

Молодые люди дождались подходящий трамвай, сели… Леонид оглянулся – позади, не обгоняя и не отставая, ехало темно-голубое такси «Вольво-Дуэт». Кстати, и на пароходике парни тоже были – правда, господин ливонский король не обращал на них внимания – какое ему дело до простолюдинов? И все же, возникшую проблему нужно было как-то решать. Утешало, правда, одно – значит, симпатюлька Наташа со спецслужбами все же не связана, иначе б зачем было приставлять еще этих двоих? Просто так, для страховки?

Уже на пароме у Арцыбашева все ж появилась мысль спросить про подозрительную парочку у Наташи… Однако идею эту молодой человек тут же отверг – зачем девчонку в эту историю втягивать? Вряд ли ей будут приятны расспросы о сотрудниках КГБ. Нет, отношения портить не стоило, ибо на Наташу уже появились у его величества кое-какие планы. И не только сексуальные, вернее не столько сексуальные, сколько вполне житейские. Раз все ее родичи связаны с бизнесом, следовательно, могут помочь с работой – хотя бы на первое время, а потом, бог даст, и с документами… Да, документы – это была проблема! Если вдруг схватят, отведут «куда надо», станут с вопросами приставать? Сумасшедший дом – самое меньшее, что светит, а если по-честному – лагеря. Лёня все это прекрасно понимал и лихорадочно соображал – что же делать? От парней нужно было как-то отрываться – факт! Конечно, не на корабле… вот, может, в очередном порту стоит попробовать? Только не тащить за собой Наташу.

Молодые люди уже перешли на «ты», правда, до секса дело еще не дошло – но к тому склонялось. Леонид не торопил события, не хотел обидеть девушку даже невзначай, намеком. Насколько он знал историю, отношения между полами в СССР шестидесятых годов были, мягко говоря, пуританскими. Хотя, наверное, лучше сказать – ханжескими. Да, это слово было бы куда более уместно. Официально считалось, что «секса у нас нет», парней и девушек связывает только «чистая и непорочная дружба», а дети рождаются исключительно по призыву партийных съездов.

Как-то вечером, вернее уже ночью, провожая Наташу после дансинга, Леонид поцеловал девушку в губы… И та не отпрянула… хотя и отстранилась, но далеко не сразу.

– Ах, Лёня… – тяжело дыша, прошептала медсестра. – Ты такой… такой…

– Какой? – Арцыбашев понизил голос до вкрадчивого шепота.

– Ну… простоватый, что ли…

– Простоватый?! – вот уж тут его величество удивился, и сильно. Это он-то простоватый? Ну-ну.

– Ну, не обижайся, пожалуйста… – хлопнув пушистыми ресницами, Наташа ласково погладила Магнуса по щеке. – Я бы… Я, знаешь, не из трусливых, но… Тут с нами на борту…

Арцыбашев хотел было сказать про парней… однако, оказывается, юная медсестричка имела в виду отнюдь не кагэбэшников.

– Понимаешь, нас здесь, на пароме, семеро русских, все молодые, комсомольцы. Есть и комсорг, и он…

– Следит, – догадался Лёня.

– Не то чтобы следит, но… – девушка замялась. – Не хотелось бы, чтоб меня разбирали на бюро. Сейчас-то, конечно, все равно… Но потом у нас, в СССР, ни в одну хорошую клинику не устроишься.

– Поня-атно…

Леонид вновь собрался спросить про человека со шрамом – не он ли и есть этот таинственный моральный цензор – комсорг? Хотел, но сразу же передумал – те двое коренастых парней не очень-то напоминали комсомольцев. И не нужно было девчонку пугать.

– Не сейчас… – накрыв губы Лёни горячим поцелуем, прошептала Наташа. – Не сейчас… позже… Хорошо? После Риги будет большой остров – Сааремаа. Туристы отправятся туда на экскурсию. Там небольшой городок. Замки. И еще много ферм, луга… Там уж никто не проследит!

– А твой бдительный комсорг?

– Он же механик! И с корабля не сойдет никак.

– Сааремаа… – Арцыбашев мягко улыбнулся. – Почти родное местечко. Эзель.

Рига встретила паром радостным утренним солнцем и сияющими золотистыми петушками на шпилях церквей и собора. На Даугаве золотом сверкала волна, и сходившие на берег туристы радостно щелкали затворами своих антикварных фотоаппаратов, всяких там «Кодаков», «Леек», «ФЭДов».

– Вон он, – спускаясь по трапу, медсестра исподволь указала на высокого худющего парня в корабельной робе. Тонкие руки, узкое, с длинным носом и небольшими усиками, лицо в надвинутой на глаза кепке.

– На тебя смотрит, – усмехнулся молодой человек. – И я бы сказал – очень даже внимательно.

– А пусть смотрит! – Наташа неожиданно рассмеялась. – У него сегодня претензий ко мне не будет. Сегодня мы с нашими на местный судоремонтный завод идем. Общее собрание. Давно дружим. Кстати, там довольно весело – чаепитие, рижский бальзам… Нравится?

Арцыбашев улыбнулся, галантно придержав девчонку за локоть:

– Честно говоря, предпочитаю виски.

– Как мой дядя-банкир! – пригладила волосы медсестра. – Как увидит какой-нибудь «Гленморанж», так сам не свой становится. Только ты не подумай, будто он какой-нибудь пьяница. Вовсе нет!

– Так вы целый день на заводе будете?

– Почти. Часов до трех – точно. Да в Риге мы сто раз уже были… Ой! – Наташа вдруг осеклась, обдав собеседника синеоким жаром. – А ты, конечно же, посмотри. Старый город красивый очень. Вон, видишь, Рижский замок? К нему и иди, а там разберешься. А потом к трем выходи на набережную, там и встретимся… и где-нибудь посидим, ладно?

– Приду, конечно.

Все немногочисленные комсомольцы парома забрались в присланный за ними микроавтобус, красно-белый, с круглыми углами. «РАФик». Оглянувшись в окно, Наташа помахала рукой. Молодой человек улыбнулся.

Несмотря на все возраставшую привязанность к симпатичной сестричке, Арцыбашев вовсе не собирался проводить с нею целый день на судоремонтном заводе, да к тому же его туда и не звали. А Ригу, наверное, посмотреть стоило… Тем более уж явно не в одиночестве ходить предстояло – а с почетным эскортом, с сопровождением!

Помахав на прощание рукой, молодой человек перешел улицу и, обойдя замок, присел на скамеечке в небольшом сквере, внимательно вглядываясь в прохожих. Никого даже похожего на двоих мордоворотов среди них не было, что, конечно, не означало, что сотрудников спецслужб не было вообще. Где-то затаились, собаки! Или «шланговали» – пивка решили попить. Ну, правильно. Рига же советский город, никуда тут Лёня не денется. Он и сам бы рижского вкусного пивка попил с большим удовольствием, да только вот беда, карманы его величества были абсолютно пусты. Никакой валюты! В Стокгольме и на пароме его угощала Наташа, но сейчас ее рядом не было, а попросить хоть немного денег на мелкие расходы Арцыбашев все-таки постеснялся. Что ж – с голоду не помрет. Завтрак на пароме был, а в три явится медсестричка… Пива вот только не попить… Жалко. В тему бы было сейчас, по жаре-то.

Посидев минут пять, Леонид, не спеша, по неширокой Пилс-йела, прошел мимо старинных зданий – знаменитых «Трех братьев» и, выйдя на Домскую площадь, снова присел на лавочку в тени величественного собора.

Никто за ним не следил. Мордоворотов не было видно вообще! То ли и впрямь пиво пили, то ли на этот раз замаскировались так, что не выследишь. Мало ли каким трюкам их там, в КГБ, учили.

Еще немного побродив, молодой человек вышел на ратушную площадь и в растерянности остановился, не обнаружив знаменитого Дома Черноголовых – самого красивого здания Риги. На его месте зияли развалины… Впрочем, нет, кое-какие реставрационные работы все же велись – рабочие в замызганных спецовках разбивали какие-то кирпичи, что-то копали…

Вся узкая площадь по периметру была заставлена кооперативными ларьками, торгующими самопальными джинсами, аляповатыми сувенирами и ситцевыми дурно сшитыми футболочками за непомерную цену. Все как в конце восьмидесятых. Только раньше на двадцать лет. Открытые лотки с такого же рода товаром тянулись от церкви Святого Петра до улицы Конвента Сета.

Пройдясь мимо ларьков, Арцыбашев вышел на широкую Калку-йела и, перейдя канал, прогулялся по бульвару Бривибас, после чего повернул обратно и оказался на набережной примерно минут за сорок до назначенного Наташей времени, которые провел, наблюдая за рыболовами. Что-то такое они из Даугавы тягали… Какие-то серебристые рыбки, временами довольно крупные…

Оп-паньки!

Минут через двадцать на набережной нарисовались мордовороты. Все в тех же пиджаках, в темных очках, в шляпах. Прошли мимо зазевавшегося Леонида, едва не наступив тому на ногу, ничуть не таясь… и не проявляя к объекту слежки никакого явно выраженного интереса. Просто прошли. Мимо. Потом перешли улицу да уселись в павильоне автобусной остановки.

Его величество насторожился. Эти двое явно кого-то ждали. А Леонида – за кем вроде бы должны были следить – игнорировали напрочь. Словно его тут и не было!

Арцыбашев нарочно прошелся мимо остановки (ноль внимания, фунт презрения!), постоял на углу и вдруг резко свернул на первую попавшуюся улицу… пробежал до сквера, сел на скамеечку, дожидаясь, когда покажутся запыхавшиеся ребятишки… Не показались! Более того, они все так же, лениво развалясь, сидели на автобусной остановке. В том же месте, где их Леонид и оставил. Никто за ним не погнался… Да что там «погнался» – не пошел! Что ж такое получалось-то?

На углу показался знакомый красно-белый «РАФик». Парни тут же вскочили и отошли в сторону, делая вид, что просто идут куда-то по тротуару. Вернувшиеся с завода комсомольцы со смехом покинули автобус. Кто-то отправился вдоль по набережной, кто-то – к рижскому замку. Наташа же остановилась, оглядываясь вокруг и явно ожидая Лёню… который в данный момент скромненько прятался за углом – очень уж его интересовало, что предпримут мордовороты. А те ничего не предпринимали! Просто ходили кругами, не выпуская из виду… Наташу! Более того, оба явно старались не попадаться ей на глаза.

– Эгей! – выйдя из-за угла, Арцыбашев радостно замахал рукою. – Извини, опоздал немного.

– Да нет, это мы раньше приехали.

Наташа улыбалась. Стройненькая, в коротком голубом, в белый горошек платье, с развевающимися на ветру золотистыми локонами, она казалась совершенно нереальной красавицей, синеглазой нимфой, сошедшей с какого-нибудь рекламного плаката. Леонид невольно залюбовался девушкой, такой нежной, красивой, юной…

– Знаю тут один кабачок, – поправив висящую на плече сумочку белой кожи, девушка взяла Арцыбашева под руку и заговорщически подмигнула. – Здесь недалеко. Идем.

Мордовороты – Леонид подсмотрел в витрину – добросовестно потопали сзади. Значит, и впрямь следили. Только не за Лёней. Интере-есное кино.

Впрочем, особенно-то они не надоедали, на глазах не маячили, так что вскоре молодой человек и думать о них забыл. Тем более в такой-то компании!

– Представляешь, у них там, на заводе, свой дансинг! – смеясь, болтала Наташа. – А в обед в столовой подают пиво. Правда, только по одной кружке.

– Нежели пиво?

– Вот-вот! И я о том говорю.

Они сидели на террасе уютного ресторанчика на улице Яуни-йела, где когда-то снималась советская «кинозаграница» – Бейкер-стрит в серии фильмов о Шерлоке Холмсе и докторе Ватсоне, Цветочная улица в Берне – из «Семнадцати мгновений весны».

Когда-то снималась… Лучше сказать – еще будет сниматься. Если будет… Времена-то – не те! Совсем не те. Кооперативы, рок-клубы, банкиры… «Битлы» в Ленинграде. Кеннеди – жив!

– Когда-то в детстве мы с девчонками любили играть в фанты. Ты, Лёня, играл? Весело, правда? Особенно когда желания смешные. Мне один раз выпало выйти на улицу и первого попавшего прохожего попросить закурить. И это оказался двоюродный брат нашего завуча! Представляешь? А я тогда и не знала, что он брат…

Никто не досаждал. Никакие мордовороты. А на пароме их ждал просто шикарный ужин с креветками и восхитительным белым вином.

– Завтра будем на Сааремаа, – прощаясь, многозначительно улыбнулась Наташа. – Надеюсь, ты составишь мне компанию. Я знаю там такие красивые места!

Арцыбашев едва дождался утра. Спал плохо, то и дело просыпался, ворочался. Завтра! Кое-что свершится уже завтра – не зря же обворожительная медсестричка зазывала его на прогулку.

Паром (назывался он, кстати, «Белые ночи») оставался на рейде – столь крупные суда не могли заходить в небольшие порты острова. С борта корабля спустили трап, по нему все желающие переправлялись на местные катера и буксиры, увозившие туристов на берег.

Древний Аренсбург ныне именовался Курессааре, но епископский замок оставался прежним, казалось, над этими серыми башнями и мрачноватыми отблесками стен время вовсе не властно. Замок помнил еще крестоносцев, помнил епископов, датчан, шведов…

Помнил и датского принца Магнуса. Настоящего принца. Того самого, с кем Леонид невольно поменялся жизнью. Интересно, где теперь этот бедолага? Наверное, в Москве. В Москве двадцать первого века… Или – в тысяча девятьсот восемьдесят первом году – такое тоже вполне могло статься. Для принца и там, и там в лучшем случае – психушка. В худшем же… Да мало ли что может случиться со средневековым человеком. Под машину попадет, или под поезд. Или гопники… Да и с ума вполне может сойти от всего увиденного. Ах, Магнус…

– О чем задумался, Лёня? – взяв своего спутника под руку, весело спросила Наташа.

Она нынче была в потертых джинсах, кедах и клетчатой «ковбойской» рубашке, костюме, весьма подходящем для прогулок и пикников на лоне дикой природы, коей так славился остров. Впрочем, не совсем дикой – многое уже сейчас было облагорожено: и сам замок, и ратушная площадь имели вполне преуспевающий туристский вид. Опять же – с ларьками вездесущих кооператоров.

Насколько понял Арцыбашев со слов медсестры, на острове активно развивалось фермерство, а лет пять назад появились частные рыболовецкие артели. Брались кредиты, на финских верфях в Вяртсиля активно покупались суда, по всему острову открывались небольшие коптильные и даже консервные заводики, естественно, тоже частные. Политбюро ЦК КПСС, похоже, этому ничуть не препятствовало, а даже, если судить по плакатам – поощряло.

«Кооператор! Двадцать четвертому съезду партии – достойную встречу!», «Советскому фермеру – доступный кредит!» – такие вот лозунги уже ничему не удивлявшийся Арцыбашев встречал повсеместно.

– А? – обернувшись на девушку, Лёня смущенно хлопнул глазами. – Ты что-то спросила? На замок засмотрелся, извини.

– Я говорю, тут прокат велосипедов есть, – пояснила Наташа. – Сейчас возьмем да покатим. Километрах в пяти на побережье такие места есть – у-у-у-у!

Молодой человек засмеялся:

– Километрах в пяти? Да ты доедешь ли?

– Ха! Мы еще посмотрим, кто кого обгонит!

Пункт проката велосипедов располагался в старинном бревенчатом доме. Округлая, крытая тростником крыша, каменная изгородь. За изгородью – велосипеды на любой вкус. Детские, дамские, спортивные – всякие. Все – выкрашены в ярко-голубой цвет и пронумерованы. Ну, а как же!

Кроме велосипедов Наташа еще взяла коврик для пикников и бумажные стаканчики, вино же собирались купить по пути. Что и сделали в небольшом придорожном мотеле, отъезжая от которого Арцыбашев заметил пыливший по дороге «кругленький» зеленобелый «Москвич» четыреста третьей модели. Ну, ехал кто-то – и ехал по каким-то своим делам. Кто-нибудь. Артельщики или фермеры.

Все так, но сердце Леонида почему-то неприятно кольнуло – ведь в этом «Москвиче» вполне могли быть и те двое. Мордовороты, о которых он так вчера и не рассказал девушке. Ну, позабыл просто.

Позабыл и сейчас…

– Эй, догоняй! – оглянувшись, Наташа махнула рукой… и рванула с места с такой скоростью, что его величеству уж больше ничего не оставалось, как только с силой жать на педали. А догнать медсестричку оказалось довольно сложно! Ну да, она же в детстве велоспортом занималась… вроде. Нет, не «вроде»! Не далее как вчера рассказывала. В дансинге. Правда, Леонид плохо слушал…

Свернув с альсфальтированной дорожки в лес, девушка резко сбавила скорость, а вскоре и вовсе остановилась, кивая на высоченные сосны:

– Красиво?!

Арцыбашев кивнул и, прислонив велосипед к дереву, осмотрелся:

– Там что, море?

– Озеро. Очень красивое, сейчас увидишь. Идем!

– А…

– А велосипеды прямо здесь и оставим, – рассмеялась Наташа. – На Сааремаа воров нет.

К озеру вела неширокая тропка, выводила прямо на песчаный пляж, где уже купались какие-то мальчишки, весело крича и поднимая белые, сверкающие на солнце брызги. Медсестричка туда не пошла, свернула в папоротники, затем – в заросли чернотала и вербы.

– Какие-то совсем уж дикие места, – Леонид оглянулся: купающиеся мальчишки оказались уже далеко позади, метрах в двухстах, а то и больше.

– Тут есть один мыс, – оглянувшись, торопливо пояснила девушка, – его Коровьим пляжем называют. Раньше колхоз был – коров туда гоняли. А теперь нельзя. Природа!

– Ну-ну…

Нырнув в заросли ивы, путники выбрались на берег к самой кромке озера.

– Обувь снимай, – опершись на плечо Магнуса, Наташа быстро сбросила кеды и, наклонившись, принялась закатывать джинсы. Клетчатую рубашку свою девчонка еще раньше завязала узлом на животике, и сейчас, при наклоне, обнажилась поясница, а из-под джинсов торчали сиреневые трусики, точнее сказать – часть купальника.

– Ну? – шагнув в воду, весело спросила сестричка. – Ты что копаешься-то? На паром опоздаем.

– Но… – поставив в траву корзинку с вином и скатертью, молодой человек сбросил парусиновые туфли и недоверчиво покосился на заросли. – И как же мы тут пройдем?

– Так по воде же! Не бойся, тут только вот этот кустик, а дальше уже и песок.

И в самом деле за густой ивой оказалась узенькая – всего с полшага – полоска песка, белого и приятно теплого. По ней и пошли.

Поросший травой и цветами мыс глубоко врезался в озеро, не доходя до противоположного берега каких-то полсотни метров. На самой оконечности Коровьего пляжа росла одинокая сосна, толстая и корявая. Под сенью ее было устроено аккуратно обложенное камнями кострище, уходил к воде золотой песочек.

– С погодой повезло! – быстро скинув рубашку и джинсы, Наташа побежала в воду.

Арцыбашев, освободившись от лишней одежды, торопливо ринулся за ней. Оба нырнули… вынырнули, шумно отфыркиваясь. Потом принялись плавать наперегонки, брызгаться, пока наконец не утомились и не вылезли обратно на берег, немного усталые, но довольные. Расстелили скатерть, достали вино…

– За наше случайное знакомство! – подняв бумажный стаканчик, церемонно провозгласил Леонид.

Девушка фыркнула:

– Вот уж действительно – случайное. Не принесло бы тебя волной… Кстати, ты так и не рассказал толком про себя…

– Расскажу еще. Успеется.

Выпив, молодой человек тут же налил еще, как он выразился – «на вторую ногу». Третий же тост…

– Наташ, а давай – на брудершафт?

Девчонка ничего не сказала, лишь прикрыла веки. Леонид облизал губы. Открытый сиреневый купальник подчеркивал великолепные формы девушки – стройные бедра, плоский животик с темной ямочкою пупка, тугую грудь с торчащими сквозь материю сосочками… Наверное, купальник был на размер маловат.

Арцыбашев поставил стакан… И вот уже губы слились в поцелуе – затяжном, горячем, терпком. Стройное бедро… манящая теплота шелковистой кожи… ямочки на пояснице, тонкая линия позвоночника… Леонид пробежался по ней пальцами, нащупал застежку… расстегнул, обнажив налитую грудь… и тут же накрыл губами сосок, розовый и твердый, поласкал языком, чувствуя, как девушка вздрогнула, встрепенулась, тяжело дыша…

Он уложил Наташу в траву, трепетно и нежно, снова принялся целовать грудь, пупок, шейку… Осторожно стянул трусики, лаская лоно… Девушка изогнулась, прикрыв синие, как небо, глаза пушистыми загнутыми ресницами… Упругие молодые тела слились, какое-то время были лишь слышны стоны, и само небо, казалось, завидовало влюбленным…

А потом оба вольготно раскинулись в мягкой траве под ласковым солнцем.

– Ой, смотри – земляника! – Наташа протянула руку, сорвала красную спелую ягоду, положила в рот. – Умм! Вкусно. Ты что не ешь? Лень подниматься, да? Ну, что ты так смотришь? Прямо даже не знаю, как.

– Ты красивая, – погладив девушку по спине, улыбнулся Магнус. – Очень.

– Отвернись, – сестричка дурашливо надула губки. – Я стесняюсь.

– Меня?!

– Ну, когда ты вот так смотришь. Как наш комсорг на собрании.

– Так ты сама виновата! Говорю ж, слишком красивая. Даже взгляду оторваться трудно… не говоря уже о чем другом.

– Это не я красивая. Это здесь – красиво. От этой красоты все.

Весь Коровий пляж, весь заливной луг был усеян цветами. Розовым сладким клевером, бело-желтыми ромашками, золотистыми купавницами, фиалками, мохнатыми солнышками одуванчиков. Чего здесь только ни росло! Щекотали кожу пастушьи сумки и красно-белые «кошачьи лапки», качающимися на ветру башенками рвались к небу розовато-фиолетовые соцветия кипрея, одуряюще пахли медом высокие стебли таволги. Ближе к воде, за ольховыми зарослями, расползлись, разлетелись, словно круги от брошенного в воду камня, желто-синие иван-да-марья, невдалеке от них виднелась смородина – крупная, черная, налитая…

– Ой, хочу!

Наташа бросилась к смородиновым кустам, как была – нагая. Бежала по колено в траве, средь ромашек и анютиных глазок, и лиловые колокольчики словно б звонили, расталкиваемые ногами бегущей девы – динь-дон, динь-дон…

Какое все-таки хорошее место! И, главное, нет кругом никого. Будто бы и на всей земле – нет. Ароматы пряные кругом, тишина… лишь только слышно, как поют птицы. Жаворонки, малиновки… а вот где-то на том берегу закуковала кукушка.

Вот, деловито жужжа, пролетел полосатый и важный шмель. За ним порхнули стрекозы, прозрачносиние, быстрые, чем-то похожие на боевые вертолеты. Откуда-то взялись слепни – толстые, с зеленовато-радужными глазами… Впрочем, налетевший порыв ветра унес неприятных насекомых прочь.

– Ягоды вкусные вообще! Особенно внизу…

Наташа нагнулась, приняв столь волнующую позу, что молодой человек невольно ускорил шаги. Подошел сзади, провел ладонью по девичьей спинке, погладил загорелые плечики, крепко сжал ягодицы…

– Я просто ягод хотела поесть… Но если ты…

– Тсс! Стой, как стоишь, ага…

И снова томное дыхание… И слившиеся тела. И стоны – все громче, громче, громче… и выше – к самому небу!

На том берегу – почти рядом! – что-то блеснуло. Леонид бросил в рот горсть смородины, всмотрелся, приложив ладонь козырьком ко лбу, защищаясь от бьющего прямо в глаза солнышка. И увидел за соснами… Бело-зеленый четыреста третий «Москвич». Красивый такой, кругленький… Тот, что ехал по дороге от Курессааре. А может, и не тот. Просто похожий. Мало ли «Москвичей»?

– Наташ, там, на том берегу, что – дорога?

– Да, была какая-то, – отрываясь от ягод, девушка вскинула голову, посмотрела… – Ой! И впрямь…

Стыдливо поежившись, Наташа бегом бросилась к сосне и торопливо натянула купальник.

– Вообще-то тут никогда никого не бывает. И дорога там плохая. На машине – едва-едва… Если только кому-то очень надо.

– Рыбаки, наверное…

– Да, наверное, рыбаки. Вон, лодку надувают… – вздохнув, сестричка вдруг улыбнулась. – Ну, нам вообще-то пора уже. Пока доберемся, велосипеды сдадим…

– А я б здесь остался, – честно отозвался Леонид. – Еще часа два у нас точно есть. А рыбаки… Да пусть они ловят свою рыбу! Нам они мешают, что ли?

– Не мешают, но…

– Ну и вот! – Арцыбашев решительно поцеловал девушку в губы. – Тем более. У нас еще бутылка вина осталась… Кстати, я ее что-то никак не найду…

Быстро обшарив корзинку, молодой человек растерянно осмотрелся вокруг и развел руками.

– Хм… Неужто у велосипедов оставили?

– Там и оставили, – хохотнув, Наташа наморщила носик. – В пакетике. Он у меня на руле висел, и вот… Там и висит, верно.

– Так я сбегаю, – Леонид оглянулся на рыбаков. – У-у-у! Они, похоже, совсем на другой край поплыли.

– Ну и хорошо, – улыбнулась девушка. – Только ты недолго там. А я пока позагораю.

Как хорошо было с ней! Здорово. Наташа вовсе не была такой закомплексованной, как Арцыбашеву показалось поначалу. Вот ведь, расслабилась! Вдалеке от своего комсорга, зорко стоящего на страже морали и нравственности. Славная девушка. Нет, в самом деле – очень славная. И дело тут вовсе не в сексе.

Обогнув разросшийся почти до самой воды куст, Леонид прошел мимо ребячьей компании. Пацанов явно стало больше, прибавились даже две девочки – забавные такие, веснушчатые, в красных купальниках. Вежливые. С Арцыбашевым поздоровались первыми:

– Здравствуйте!

– Здравствуйте, – улыбнулся Лёня. – Купаетесь?

– Угу… – одна из девчонок прищурилась. – А вы – на мысу?

– На мысу.

– А мы туда не ходим – там мелко.

– Зато смородина вкусная, – молодой человек рассмеялся и поспешно прикусил язык – нечего рассказывать детям о ягодах. Вот сейчас возьмут да припрутся! Мало было рыбаков? Хотя о смородине эти дети и так знают – они ж местные.

– А вас ваши друзья нашли? – неожиданно спросила девчонка.

– Какие друзья? – Арцыбашев насторожился – никаких друзей у него лично здесь не было, да и быть не могло. Разве что у Наташи. Так она о них не рассказывала.

Девчушки переглянулись:

– Ну, двое дяденек молодых про вас по дороге спрашивали.

– Про меня?!

– Про туристов с парома. Про девушку и парня на великах. Это ж про вас получается?

– Про нас, – задумчиво кивнул Леонид. – А что за дяденьки? Они пешком или тоже на великах были?

– На машине, – девчонки прыснули – вот ведь какой непонятливый им достался собеседник. – Легковая. Зеленая такая, с белым – из проката. «Москвич», кажется. Если б на великах, они б по тропинке проехали, как вы. А так – по тому берегу надо, где дорога.

– Постойте-ка, – взглянув на своих юных собеседниц, Арцыбашев почесал затылок. – Ты вы ж нас не видели. Как же вы сказали, где нас искать?

– Не видели, – дружно кивнули девчушки. – Вас Яан видел. Он нам по пути встретился…

– Ах, Яан… Тогда поня-атно… Так что за дяденьки-то?

– Ну… В шляпах. Сами из себя плотные такие. Крепкие. Как наши рыбаки. У одного еще на щеке шрам. На левой.

– Нет, Лайма, на правой!

– Нет, на левой!

– Да нет же, на правой – точно тебе говорю.

Спорящих девчонок Леонид дальше слушать не стал. Достаточно было и того, что услышал. «Москвич». Тот самый!!! Двое парней. Один – со шрамом. Все ясно, вот они – мордовороты – объявились! Господи… там же, на Коровьем пляже, Наташа – одна! Именно за ней они и следили.

Забыв про вино, молодой человек со всех ног поспешил обратно. Бежал, расталкивая руками кусты, отводя колючие ветки. Лишь бы успеть, лишь бы… Самые нехорошие предчувствия охватили Леню, и он уже корил себя за то, что еще раньше не рассказал Наташе об этой подозрительной парочке. Забыл. Не придал значения. А оно вот как сейчас обернулось!

Скорее! Скорей!

На мысу никого не было. Ни каких бы то ни было парней, ни Наташи. Лишь скатерть да пустая бутылка из-под крепленого вина «Золотая осень». Ветер катал по пляжу бумажные стаканчики, развевал повешенную на ветки ольхи клетчатую рубашку. Рядом лежали джинсы, кеды…

Что же, ее вот так – в одном купальнике увели? Или… Или девушка просто пошла искупаться?

Леонид подбежал к воде:

– Наташа!

Нет. Никого…

И на том, близком, берегу – никого. Ни единого человека. Бело-зеленого «Москвича» тоже нет.

Оп-па!

Взглянув под ноги, Арцыбашев увидел на прибрежном песке следы. Волокли, что ли, кого… какую-то тушу… Да Господи! Резиновая лодка! Тех, с «Москвича», мордоворотов. Выследили, улучили удобный момент. Надули лодку, приплыли. Схватили девчонку и…

И что дальше? Куда-то ведь они ее повезли? А куда могли повезти? Так на паром, куда же еще-то? Хотя на пароме-то они ее и так могли достать. Тогда куда? Куда-то на остров? Зачем?

Та-ак… Леонид соображал быстро – государственные дела приучили. Если верить словам девочек, дорога на том берегу одна, да и та плохая. Была б хорошая, было бы и там многолюдно. Рыбаки, охотники, туристы. Просто отдыхающие. Но ведь нет никого! Дорога плохая, «Москвич» не «ГАЗик», ползти будет едваедва. А выехали они буквально только что. Значит, можно догнать. Попытаться. Тем более мелко здесь, можно вброд перейти…

Его величество так и сделал. Перебрался на тот берег, быстро оделся и побежал. Прямо по глинистой дороге с многочисленными колдобинами и лужами. Следы автомобильного протектора просматривались довольно четко, да и никаких других дорог, кроме вот этой, не имелось.

Рвались к небесам высоченные корабельные сосны, дыбились хмурые ели, а густые заросли ольхи и облепихи окутывали все вокруг непроницаемым желто-зеленым покрывалом. Пару раз молодой человек останавливался перевести дух. Прислушивался. Где-то впереди явственно слышался натужный звук автомобильного мотора.

А ведь эта дорожка рано или поздно выходила на вполне проезжую грунтовку. А там этот чертов «Москвич» ищи-свищи. Успеть бы! Успеть… А дальше что? Ну, нагонит он похитителей, и что дальше? За бампер хватать? Или именем его величества короля Ливонии приказать «стоять-бояться»?

Ладно! Там разберемся. А на грунтовке, верно, можно будет и попутку поймать. Какой-нибудь колхозный грузовик. Или на худой конец – рейсовый автобус. Интересно, есть здесь, на Сааремаа, рейсовые автобусы? Должны быть. Вроде. Советские ведь еще времена.

Прожив год в шестнадцатом веке, Арцыбашев и сам не заметил, как стал вести себя так, как было принято там. Действовать, а не рассуждать! Догонять, а не строить планы. Догнать, а там видно будет. Там сообразим. Если догонит. А если не догонит – тогда в местную полицию. В милицию, да. Ага… станут они связываться с КГБ, как же! Тогда…

Шел Леонид как мог быстро. А вот на ходу все же рассуждал, все же старые привычки крепко сидели, никакой шестнадцатый век их до конца так и не выбил. И хорошо, что не выбил. Подумать иногда тоже полезно бывает. А иногда надобно действовать, вот как сейчас – без раздумий. Когда обстоятельства того требуют. И…

Арцыбашев поначалу не поверил своим глазам. Шагах в двадцати впереди от глинистой дороги отходила еще более непроезжая – только пешком в болотных сапогах пройти – повертка. Прямо на развилке росла раскидистая липа, к которой был прислонен… обыкновенный мопед. Старый (впрочем, здесь все было старое), выкрашенный светло-голубой, местами облупившейся краской, с педалями. Кажется, такой именовался «Рига» и принадлежал, судя по всему, какому-нибудь местному охотнику или рыбаку. Да кому бы ни принадлежал… Как там в уголовном кодексе сказано? Неправомерное завладение транспортным средством без цели хищения? Как-то так…

Видел бы кто-нибудь в этот момент его величество ливонского короля! Законного – ну, почти законного – монарха!

Воровато оглянувшись по сторонам, молодой человек бросился к мопеду и, схватив его за руль, быстро покатил по краю дороги. Катил, оборачиваясь, метров семьдесят, а то и сто… И только тогда, убедившись, что никто его не преследует, Арцыбашев завел похищенное транспортное средство самым простым и общедоступным способом – с толкача! Движок у «Риги», видать, оказался очень хорошим, либо хозяин совсем недавно его перебирал. Мотор не взорвался жутким треском, а заурчал довольно и тихо, что похитителю было только на руку.

Да-а, ездить – это не пешком ходить. Просто никакого сравнения! Прибавив газу, Леонид разогнался километров до сорока в час – насколько позволяла дорога – и уже минут через семь увидел мелькнувшую впереди, за поворотом, светло-зеленую корму «Москвича»!

Автомобиль похитителей как раз повернул на грунтовку, куда уже очень скоро, почти что следом, выехал и молодой человек. И уж тут-то пришлось ему вдоволь подышать пылью. Одно было хорошо – желто-серый шлейф за машиной был хорошо заметен, а других авто на дороге не было.

Не слишком-то оживленное шоссе… Арцыбашев хмыкнул и, выкрутив ручку газа до предела, ехал уже километров пятьдесят в час. Увы, «Москвич» шел немного быстрее. Леонид вскорости потерял его из виду… и пропустил поворот! Только потом заметил вдруг исчезнувший столб пыли.

Немедленно развернув «Ригу», молодой человек покатил обратно, на этот раз внимательно глядя по сторонам. Послеполуденное солнце сияло жаром, в голубовато-белесом небе проплывали реденькие облака, похожие на комки манной каши.

Поверток оказалось две. Одна налево, другая направо. Обе заросшие, обе – без всяких указательных знаков. Внимательно осмотрев и ту, и другую на предмет следов протектора, Леонид решительно повернул направо. И оказался прав! Буквально через пару километров дорога вывела его к берегу моря, к старому заброшенному пирсу, возле которого убого доживали свой век ржавые, давным-давно позабытые людьми суда – небольшой рыбацкий траулер и завалившаяся набок самоходная баржа.

Серовато-синее море с белыми барашками волн, низкий, поросший густым камышом берег. Невдалеке от пирса – знакомый зеленовато-белый «Москвич». Пустой!

Благоразумно оставив мопед на лесной опушке, Арцыбашев осторожно подобрался к машине и спрятался за кустами малины. Интересно, куда это все делись? Присмотревшись, молодой человек углядел шаткие мосточки, переброшенные с пирса на старый траулер. Даже и не мосточки, а просто две досочки. Рядом с ними покачивалась на волнах невидимая со стороны леса рыбачья лодка с аккуратно уложенными вдоль бортов веслами. На досочках что-то валялось…

Сиреневый бюстгальтер! От купальника!

Проскользнув на палубу, Леонид осторожно подобрался к рубке и заглянул в иллюминатор. Пусто! Значит, не в рубке, значит…

В этот момент из трюма донесся крик. Женский, точнее девичий, крик, в котором слышались отчаяние, ужас и боль!

Нет, осторожный Арцыбашев вовсе не бросился в трюм, сломя голову. Сначала приискал себе то, что можно было использовать вместо оружия – в этом качестве вполне подошел ржавый железный прут, валявшийся у фальшборта. Штука оказалось увесистой, килограмма на полтора.

Сразу почувствовав себя намного уверенней, молодой человек приник ухом к приоткрытому люку… Внизу, в трюме, слышались чьи-то голоса, потом звук пощечины… плач…

Леонид ужом скользнул вниз.

– Ты че, дура, рамсы попутала? – донеслось из-за какого-то ящика, коими изобиловал трюм.

– Ты помни, Наташа, мы ж по-хорошему хотели, как люди…

– По-хорошему?! – Наташа выкрикнула сквозь слезы. – Это по-хорошему вы у отца весь бизнес забрали? По-хорошему заставляли платить? Я уже не говорю о дядюшке, его вы вообще…

– А вот его-то мы сейчас и прижмем. Тобой прижмем, сучка! Колян, хочешь ее еще разок? Потом, боюсь, фэйс попортим…

Выглянувший из-за ящика Арцыбашев с трудом разглядел в полутьме трюма троих. Двух знакомых мордоворотов в шляпах и еще одного, судя по рыжей бороде и зюйдвестке – местного. Говорил тот, что со шрамом. Голая Наташа была привязана к какому-то длинному станку, по сути – распята. Подойдя ближе, второй мордоворот с гыканьем помял пленнице грудь и принялся расстегивать брюки.

– Я ж говорил – не надо было одеват-тся, – с заметным акцентом сказал местный. – Я так понимаю, сейчас ее опять на троих… а потом? Что скажешь, Сипатый?

Сипатый – тот, со шрамом – хэкнул в кулак:

– А то и скажу – будем ее тут жарить во все щели, пока дым не пойдет. Потом отрежем мизинец и пришлем дядьке.

«Братки!» – ошеломленно догадался Лёня. Самые первые, отмороженные… будущие «малиновые пиджаки». Бандиты, рэкетиры, преступники, а вовсе не сотрудники КГБ! И Наташа, похоже, их знала…

– Ах ты, лапуся… А на, давай вот так… ласково… Я сказал – ласково, тварь!

Колян хлестко ударил девчонку в подбородок.

– Эй, эй! Не очень-то увлекайся, – озабоченно предупредил Сипатый. – Сдохнет еще раньше времени… Хотя… Сдохнет, так мы дядьку по-другому достанем. По-любому достанем, верно я говорю?

– Верно, брат, – обернулся Колян. – Да я ее и не очень-то… вон, очухалась… А ну-ка, милая, давай…

Голый зад бандита задергался. Девушка застонала…

– Стоять! Именем закона! – выскочив из-за ящика, выкрикнул Арцыбашев.

Выскочил и тут же обернулся, якобы подзывая на помощь своих:

– Парни, заходи слева! Аккуратнее там… А вы – не дергайтесь. Причал окружен.

– Менты-ы-ы!!! – вздернув брюки, запоздало крикнул Колян. – Атас! Сматываемся!

Надо сказать, проделано все было умело и быстро, без всякой паники и лишних движений. Швырнув прямо в лицо Леонида какой-то пыльный, пропавший рыбой, мешок, Сипатый рванулся в глубину трюма. За ним, след в след, бросились остальные. Видать, где-то там располагался запасной выход…

– Утешать не буду – сама видишь, некогда, – Арцыбашев сноровисто развязал девушку. – Идти сможешь?

– Даже бежать, если надо, – через силу улыбнулась Наташа.

Все тело ее было избито, на скуле, слева, проступал свежий синяк.

– Надо, – молодой человек отрывисто кивнул, разрывая мешок по швам. – На вот, вместо платья. Времени у нас нет – сейчас братки очухаются и поймут, что никакой милиции здесь нет. Ага… – замолчав, Леонид подошел трапу. – Уже завели машину… Ты им сильно нужна?

– Сильно, – надев мешок через голову, кивнула пленница. – Они дядю моего, банкира, через меня хотят достать.

– Раз банкира, значит, вернутся. Быстрей!

Они выбрались на палубу, осмотрелись. Бело-зеленый «Москвич» уже виднелся у самого леса… Вот резко тормознул. Остановился. Начал разворачиваться.

– Сообразили, клоуны, – Арцыбашев досадливо выругался и кивнул на причал. – Бегом… там шлюпка.

– Бесполезно, у Марка здесь рядом катер, – предупредила медсестра.

– Марк – этот тот рыбачок?

– Никакой он не рыбачок. Бандюган местный. Утюгом людей пытает, упырь!

– Та-ак… Все равно – давай в лодку, больше тут никак.

Девушку не пришлось уговаривать. Миг – и оба уже навалились на весла.

– Левым – табань! – распорядился Лёня, разворачивая лодку к берегу.

– Мы… мы зачем туда?

– Сама же сказала – у них катер. От катера не уйдем.

– Но…

– Ты на мопеде ездить умеешь?

– Что? На мопеде?

– Ну, завести сможешь?

– Смогу, – Наташа неожиданно улыбнулась. – У меня дома мотороллер, «Вятка». Скоростной!

Мощным гребком молодой человек погнал лодку в прибрежные камыши.

– Выбирайся! Там, на опушке, у старой рябины – мопед. Голубой такой, увидишь. Бери его и вали, поняла?

– Угу! – девушка обрадованно кивнула и тут же спросила: – А ты?

– Вдвоем не уйдем. А так я их отвлеку, чтоб на «Москвиче» за тобой не погнались. Давай, иди уже! Живо.

– Ага, – снова кивнула Наташа. – Я тогда… я тогда сразу – в милицию. Здесь недалеко. У них там тоже катер. Ты только продержись немножко, ага?

– Продержусь. Удачи!

– И тебе!

Чмокнув Арцыбашева в губы, девчонка скрылась в камышах. Поудобней перехватив весла, Леонид погнал лодку вдоль берега. Камыш здесь рос хороший – высокий, крепкий, прямо папирус какой-то, а не камыш! Лодку, конечно, на ходу было заметно, а вот кто в ней находится – попробуй еще разбери. На это и рассчитывал ливонский король! Пока догонят, пока поймут, что к чему… Молодец, Наташка, быстро про милицию сообразила.

Сделав пару гребков, молодой человек поднялся на ноги – посмотреть, как там братки? И в тот же миг окрестную тишину разорвал звук мощного двигателя. Из-за причала появился катер. Беглец поспешно загнал лодочку в камыши. Затаился.

Двигатель резко заглох, и катер пошел вдоль берега по инерции. Приблизился быстро – стали хорошо слышны голоса.

– Здесь они где-то, в тростнике прячутся! Думают, не найдем, – злорадно промолвил Колян. – Сипатыч, с фраером тем что? На дно?

– На дно, куда же? И девку туда же… Только не сразу, а…

– Курад! – сняв зюйдвестку, Марк громко выругался по-эстонски. – Слышите? Двигатель.

– Моторка?

– Нет-т, не мот-торка. Мопед! Он там, в кустах, валялся, я заметил.

– Так ты думаешь…

– Дефка там мошет быть. На мопеде – в милицию. Семь километров.

– Перехватим! Марк, давай обратно к причалу. Колян, возьмешь машину и…

Взревел двигатель…

«Ах, как нехорошо все складывается! – уныло подумал Леонид. – Ишь, глазастый какой – мопед заметил. И сразу же выводы сделал. Мало того – угадал! А ведь словят девчонку, уроды. Запросто могут словить. И что теперь делать-то? Господи-и-и-и… Ничего не попишешь, придется вызвать огонь на себя… Хотя что толку-то? Качок Колян с Наташей справится…»

Арцыбашев с тоской посмотрел в небо, на глазах наливавшееся плотной предгрозовой синью. Грозы еще для полного счастья не хватало, бури… Вон, туча-то… И еще какие-то облака… Нет, не облака. Что-то белое… Паруса!!! Черт побери, паруса! Мачты! И… золотистые стяги с изображением Владимирской Божьей матери!

Молодой человек не верил своим глазам: величаво ловя парусами ветер, в бухту входила трофейная шведская каравелла русского адмирала датчанина Карстена Роде, капера Ивана Грозного.

Весла в руки. Грести! Быстрее, быстрей…

На катере тоже заметили и парусник, и рвущуюся к нему лодку. Повернули, не дойдя до причала… Помчались наперерез…

А Магнусу уже и не очень-то нужно было поспешать. Достаточно было просто крикнуть, приказать. По-немецки…

– Эй, вахтенный, я – ваш добрый король Магнус! Зови капитана…

Карстен узнал Леонида сразу, не надо было и в трубу зрительную смотреть. Вытянулся, улыбнулся:

– Слава богу, ваше величество! Мы вас ищем уже целый день… Прошу на борт.

– А это что за… – адмирал изумленно указал на быстро приближающийся к кораблю катер.

– Это враги, – мстительно ухмыльнулся Магнус. – Развернитесь да дайте-ка по ним залп с целого борта!

– Слушаюсь, ваше величество! Вот это дело по мне.

Засвистела боцманская дудка. Рванулись на ванты матросы. Ловя ветер, хлопнул на бушприте блинд. Шкипер закрутил штурвал… Каравелла повернулась величаво и быстро, подставив катеру борт…

Прячась за узорчатой кормой, Арцыбашев с удовольствием вслушивался в команды:

– Орудия к залпу готовы!

– Хорошо. Подпустим на пистолетный выстрел… Внимание, батарея… Огонь!!!

Жахнули разом пушки. Все двадцать. Выплюнули чугунные шестифунтовые ядра. Из которых в цель пали не двадцать, а только семь. Хватило и этих!

Словно наткнувшись на какую-то преграду, катер резко потерял ход, вздыбился и тут же пошел ко дну. К тому моменту, когда наконец развеялся пороховой дым, море вновь было спокойным и гладким. И пустынным. Не считая судна адмирала Роде и брошенной, гонимой волнами, лодки.

Глава 6

Сентябрь 1571 года. Москва

Разгулялась душа…

С Кремлевских башен – Боровицкой, Троицкой, Никольской, Фроловской и прочих – видно было многое. От Соборной площади к башням вели широкие, чисто подметенные улицы, да затем, сужаясь, пронзали, словно метательные копья-сулицы, всю Москву, выбирались в леса, на луга заливные, становились дорогами – в Переяславль, к Ростову, в Коломну и Рязань, в Тверь и Великий Новгород, в Звенигород и дальше – на Смоленск, на Запад. По этому-то, Смоленскому, тракту и приехал Магнус в столицу. С личного разрешения царя стоял сейчас ливонский король на Боровицкой башне, любовался красотами, думал…

В который раз уже вспоминал Эзель-Сааремаа, паром, Наташу, братков… и так вовремя появившуюся каравеллу адмирала Карстена Роде. Там, в Балтийском море, у Сааремаа, тоже была «дыра». Провал во времени, портал! Только вел он куда-то в параллельный мир и с какой периодичностью открывался – непонятно. Опять же – море. Стихия непредсказуемая. Ни сам Роде, ни его моряки не могли толком сказать, как они очутились тогда у заброшенного причала. Ну, плыли себе и плыли. Разве что зеленоватый туман по берегам стелился, да туча грозовая нашла, грозой, кстати, так и не разродившаяся. Ничего необычного каперы не заметили. Как пронзили время, пришли в будущее – так и ушли, буднично и просто.

Арцыбашев потом еще дня три кружил в ялике вокруг Сааремаа – Эзеля, все надеялся… Ан, нет! Ничего с ним не происходило. Этак можно было до морковкина заговенья кружить. Иное дело здесь, в Москве – тут хоть место было точно известно.

Прищурив от солнца глаза, молодой человек оглянулся, окинул взглядом Кремль – соборы, палаты, мощные красные стены. С юга от стен сверкала на сентябрьском, еще ярком и теплом, солнышке серебристая ленточка Москвы-реки, к северу широко разлилась Неглинка. Столь же неудержимым морем казалась и торговая (Красная) площадь, широкой проплешиной шумевшая восточнее Кремля. За ней виднелись усадьбы «Великого посада», вольготные, с многочисленными строениями и обширными усадьбами… Все хоромы, избы, терема – новенькие, только что сложенные. Потому и новые, что еще по весне, в мае, собака крымский хан Девлет-Гирей все посады московские выжег начисто.

Однако быстро отстроилась Москва, быстро. И пяти месяцев не прошло. Ну, так леса-то много. В верховьях Москвы-реки рубили плотницкие артели срубы, сплавляли в город – плати, лови да стройся.

Где-то там, за стенами посада, прозываемого еще «Китай-город», у самого горизонта расположилось в будущем Бульварное кольцо. Пока же никаких бульваров не было, а были – рвы. Мощные, широкие, наполненные водою, близ Москвы-реке, в Занеглименье…

Большой город Москва, по сравнению с Оберпаленом, так и вообще – огромный. И все же – пройди, проскачи на коне, в возке протрясись две-три версты от Кремля – и вот уже шумит вокруг могучий лес, ельники, дубравы, боры вековые! А в лесах тех кого только нет – и зверья всякого, и разбойников, воров да татей, хватает. Да и на Москве таких в избытке! Особенно вот здесь, к западу от Кремля, вдоль Звенигородской улицы. Пустоватое местечко. Курные избенки, кабаки, сырые, прорезанные многочисленными оврагами луга, где сам черт ногу сломит. Так вот райончик и прозвали – Чертолье, а протекавший в самом глубоком овраге ручей – Черторыем. Там, вдалеке, на фоне желтевших деревьев, виднелись стоги, заботливо укрытые рогожками, за стогами чернели заборы и избы. Вообще заборы в Москве были везде. Да и во всех городах – тоже. Не любили чужих, опасались, отгораживались – заборами, частоколами, оградами. Воротами дубовыми – не из всякой пушки прошибешь! Дворней-сторожей зоркою. Псами цепными. А пройди-ко, тать, проберись! Мигом дубиной по башке получишь. Или псинище загрызет насмерть. Иные бояре на подворьях своих и медведей держали. Неуютно в Москве, неласково, от торговой (Красной) площади лучше далеко не ходить. Впрочем, Магнус по Москве шляться и не собирался, все, что ему нужно – в Кремле находилось, в подвале близ Тайницкой башни. Затем он в столицу и явился, испросив приглашение у царя. А как же! С вновь нареченной невестой нужно ж повидаться! Смотрины устроить, или как там… помолвку, да!

Иван Васильевич встретил заморского визитера милостиво. Не сразу, конечно – помурыжил дня три в гостевых хоромах – но принял. В палаты царские, к самому трону, допустил да первым делом укорил Ревелем. Мол, почему не взяли до сих пор? Сам спросил – сам и ответил: воевод не тех прислал, все дело, собаки, испортили. Да еще немцы эти, Таубе и Крузе, много чего плохого наворотили… потому и сбежали, сволочи, к польскому королю. Ничего! Достанем их еще, и тогда…

Выглядел государь, надо сказать, плохо. Весь какой-то сгорбленный, сутулый. Лицо исхудавшее, смуглое. Высокий, с большими залысинами, лоб морщинами изборожден, руки дрожат. Старик. Как есть старик. А ведь всего-то – сорокалетний мужчина! Возраст – самый расцвет. Доконали, доконали Ивана Васильевича интриги боярские, бесконечные войны, тот же крымский хан… Не знает, что и делать. То ли со шведами мириться да пойти на Крым… то ли – наоборот. Опричники еще эти… Не уберегли от хана столицу, не уберегли. Разогнать их ко всем чертям, коли мышей не ловят!

Правда, кое-что все ж государеву душу грело. И душевное письмо от Елизаветы, королевы английской, купцами заморскими переданное, и визит тайный посланников из Речи Посполитой. Многие литвины тамошние, несмотря на все поношения собаки-предателя Курбского, желали бы видеть на королевском троне не кого-нибудь, а лично Ивана Васильевича. Нынешний король, Сигизмунд-Август, дряхл уже был, а королей в Речи выбирали. Кто-то даже французского принца Генриха Анжуйского предложил… кто-то австрийского кесаря… кто – венгерского короля, властителя Семиградья, Стефана… Кто кого. А православные литовские магнаты – Ивана Грозного. Чем государь нехорош? Живо шляхту укоротит, а то сладу с ней нет никакого. Да и не все католикам править, хоть и одно государство, а все же Литва не Польша – православных много.

Хвастал Иван Васильевич, в подробностях все королю рассказывал и ликом все больше светлел. Не так все и плохо, оказывается! Бояр лихих перебил, не всех, правда, ну да ничего, и до всех прочих воров скоро руки дойдут… война ливонская как-то идет вяло – ну, так к тому лету дела поправим, войско пошлем!

– Григорья Лукьяныча к тебе пришлю, – обещал царь. – Скуратова-Бельского. Воин знатный и предан мне, аки пес. Таких теперь мало.

При этих словах Арцыбашева передернуло – вот только ему Малюты Скуратова, известного палача, для полного счастья и не хватало!

– Не надо Скуратова, государь. И без него обойдемся – чай под мою руку волость за волостью переходят. Порядка хотят, довольства.

– Порядка все хотят, – усмехнулся царь. – Что про Польшу скажешь? Могут там за меня на трон выкрикнуть?

Магнус подумал чуть:

– Литвины – да.

– А окромя литвинов?

– Окромя литвинов, еще лифляндские да курляндские города, – твердо отозвался король. – Бывшие орденские. Ныне Польша, Речь, ими владеет. Они, государь, в лютеранство давно подались, полякам то как кость в горле.

– Так и мне лютерова ересь не по нраву! – разволновался государь, аж посохом по полу пристукнул.

Магнус светски повел плечом:

– Ах, Иван Васильевич, оставьте! По нраву, не по нраву… а в городах тех денег больше, чем во всем королевстве польском. А ну как они за тебя всей силой своей денежной встанут? Капитал, бюргеров, недооценивать никак нельзя – союзник мощный.

– Торговые мужики?! – царь нахмурился. – Ах, Арцымагнус, друже – ты мне посейчас те же песни, что и королева аглицкая, поешь.

– Так верно же, государь! Деньги, они…

– Нет! И без торговых мужиков обойдемся, – твердо сжав губы, отрезал царь. – С ними якшаться – чести урон. Ты – да, ты можешь… Только кто ты, а кто я? Ла-адно, не обижайся. Сегодня давай-ко на пир. Невестушку свою, Машу Старицкую, посмотришь. Поди, не помнишь ее? Расцвела, расцвела девка, заневестилась, хоть и мала еще. Дам за ней землицы у Волхова-реки и еще – в Карелии. Владей, не жалко!

* * *

На устроенном по велению царя пиру все шло как обычно. Иван Васильевич, как водится, запоздал, без него не начинали – боялись. Посмели бы! Сидели за столом по чину, и кое-где уже начали было драться из-за места (ближе-то к царю – почетней). Дралась какая-то мелочь из приглашенных на пир думных дворян. Осанистые родовитые бояре, ради пущей важности парившиеся летом в собольих, крытых парчой да бархатом, шубах, места свои знали твердо. Раз не в опале – так на своем месте и сиди. А коли приблизит государь, дело какое важное поручит – тогда и передвинуться можно, кой-кого с соизволенья царского потеснить.

Вполголоса обсуждая свои дела, на Магнуса бояре поглядывали вполглаза – многие помнили его еще по прошлому визиту. Что им ливонец? В кремлевские дела не лезет, чужак, одно словно – немец. Как немец и одет – тьфу ты, прости Гоподи! Кафтанчик куцый, облегающие портки – срамота! – да поверх них другие портки – короткие, широкие, с ватой, с разрезами. Вот ведь как нехристи-то в полночных странах ходят! И не стыдно совсем. Нет чтоб как люди – зипунишко, кафтан, ферязь. И шубу, коли есть, можно… нужно даже. И что с того, что сентябрь-листопад нынче жаркий? Добрая соболья шубейка, чай, семьдесят рублей стоит. Семьдесят! Рублей! Серебряных новгородок-копеек – семь тыщ! А московских саблениц – четырнадцать! Думного дворянина жалованье – пять рублей в год. Корова на торгу – восемьдесят копеек. За хорошего мерина – рубль просят. А шуба – семьдесят! Ну, как такую не надеть, богачество свое не выказать?

Стукнули, распахнулись, двери – резные, золотыми вставками изукрашены. На вставках тех узорочье, птицы да звери чудные огнем горят. Больших денег те двери стоят, не хуже боярской шубы. Да и в палатах, в трапезной, тоже небедно. Стены заморским атласом, парчой да шелком обиты, под ногами от самых дверей ковер персидский стелется, вдоль стен сундуки да шкафы резные заморские, в окнах, в свинцовых переплетах не слюда – стекло вставлено. Видно все – как будто и окон нет.

Выскочили, встали по бокам от дверей дюжие молодцы-рынды. Дети боярские, в белых парчовых кафтанах, с застежками золочеными, с топориками-бердышами на плечах. Только им – рындам – в покоях царских оружие дозволено носить. Шпагу свою Магнус еще на входе сдал. Да и вообще не принято было в государстве московском по мирному городу при оружии ходить. При сабле иль при палаше. Кинжал широкий или узкий стилет на поясе, да, носили. Или в сапоге – засапожный нож. Острый – порезаться запросто можно. Да еще кистень, да пращу, да… У кого что имелось. На виду не держали – под одеждой прятали.

Встали рынды. Гусляры в углу песнь величальную грянули. Вошел в трапезную Иван Васильевич, царь и великий князь Всея Руси! Задержался в дверях, бороду узкую пригладив, на бояр глянул грозно. Сжались сердца у всех, захолонули. А ну как прикажет грозный царь кого-то тут же, при всех, удавить? Или велит поднести чашу с ядом. Бывали случаи… тот же Владимир Старицкий, упокой Господь…

Но нет, кажется, на этот раз пронесло. Кажется, не хмур государь – милостив. За стол садясь, ухмыльнулся даже, благосклонно боярину Шуйскому кивнул. Шуйский от милости такой аж зарделся весь, словно красна девица, впервые поцелуй на губах ощутившая. Приосанился, соседей локтями растолкал – а можно! Этакое дело – царь самолично ему – ему, Шуйскому! – кивнул, и кивком тем отметил.

Остальные бояре, завистливо на Шуйского косясь, заглядывали государю в глаза. А вдруг да царь-батюшка еще кому милость окажет?

На больших серебряных подносах слуги разносили яства. Жареного – целиком! – осетра, еще какие-то рыбины, запеченных в яблоках поросят (день-то был обычный, скоромный и не пятница), дичь, жареных лебедей, гусей, дроздов с красной перцовой подливой, целый тазик паштета из мелко порубленных птичек, уху налимью, осетровую, из белорыбицы (каждый вид рыки в те времена варился отдельно), пироги с мясом, с луком, с вязигою… и сладкие – ягодники, с ревенем, с лопухом. Еще – каши. Еще – калачи да разные печеные хлебцы. И капуста. И грибочки. И огурчики. И много-много всего – обожраться и лопнуть! И кушали собравшиеся гости – уж от души! С такой жадностью поедали, чавкали, отрезали ножами, руками рвали крупные мясные куски. У каждого была своя – личная, обычно висевшая на поясе – ложка, а вот отдельную тарелку ставили только царю, остальным – одну на двух-трех. И Магнусу – тоже отдельную. Не столько как иностранцу и ливонскому королю, сколько как лютеранину, по московским понятиям – представителю поганой немецкой веры. С таким из одной тарелки хлебать – на всю жизнь унижение и грех великий, одними поклонами да молитвами не отмоешься.

Жрали как поросята бояре. Все улетало вмиг. Вот только что лежал на блюде осетр – оп! И уже один остов. Был поросенок – и одни косточки. От лебедя – только перья. Время такое было – голодное. Бывало, досыта не ел никто, даже бояре. Вот и старались, наверстывали некогда упущенное. А уж хмельное-то лилось рекой. И свое – ягодные квасы, стоялый медок, бражица. И привозное: вино фряжское (бургундское), вино токайское – угорское, вино рейнское (мозельское). И еще куренное вино. Хлебное, двойной перегонки, не какая-нибудь там «корчма»-перевар, – настоящая водочка! Только что с ледника, «со слезою»! После холодца с хреном. Да под огурчик. Под грибочек соленый. Во здравие батюшки царя!

Сам того не заметив, укушался Арцыбашев на пару с Шуйским (другие, впрочем, тоже ничуть не лучше стали). Языки развязались, по углам скабрезные шутки да анекдоты пошли. Гусляры музыку погромче грянули… да тут же и перестали. Оборвались резко – сам государь рукою махнул. Кое-кто из гостей едва костью не подавился. У многих – кусок в горле застрял. А ну-тко – что грозный царь удумал? Вдруг да кого велит сейчас – в пыточную? Жечь, бить кнутом, кожу драть, сажать на кол…

Ухмыльнулся Иван Васильевич, скривил тонкие губы. К бороде капустина пристала – того царь не замечал, на Магнуса глянул.

– Ах, друже, невестушку-то свою вновь нареченную не раздумал ли посмотреть? Позвать ли? Ждет ведь Маша, пока мы тут пируем.

Ждет. Вообще на московских пирах женщин не было – не принято было. Мужики с мужиками гулеванили, бабы с бабами, если мужья позволяли. Даже бояре. Даже сам царь. Все. Женщины только к столу выходили – приветствовать дорогих гостей да пригубить чарочку, а кого и поцеловать в губы – то гостю от хозяина честь великая. Царь Иван Васильевич ныне не женат был. Боярышню Марфу Васильевну Собакину («Марфа Васильевна я!») не так давно отравили, на Анне Колтовской еще не женился. Так что холостой был. Точнее вдовец. Многократный.

Потому и не появлялись на пиру женщины, одна только вот – Маша. Вплыла, как истинная царевна – в длинных парчовых одеждах, в красных сапожках на небольших каблучках. Вся из себя дородная – или просто одежек много – рукава до полу стелются, волосы убраны под убрус. А тот весь самоцветами усыпан! Разными там смарагдами-изумрудами, жемчугом.

Честно сказать, Магнус юную свою невестушку не узнал. Хотя видел ведь, видел! Но Маша тогда на мальчика походила, а сейчас… Просто по моде женской московской оделась, накрасилась… А макияж в те времена был – будьте-нате, умереть не встать! Наштукатурена невеста белилами – лица не видно. Поверх штукатурки – румяна. Щеки ярко-красные нарисованы, сурьмой подведены брови. Как в старом детском фильме «Морозко» – «королевна»! Этак любую можно накрасить – пока мордочку не отмоешь, не узнаешь ни за что! Черты лица просто не разглядишь. Да-а-а…

Опешил Магнус. А тут еще сосед, князь-боярин Шуйский под руку толкает, подмигивает – мол, невестушка-то дюже как хороша!

Царь Иван Васильевич снова на гостя морского глянул. Рукой милостиво махнул, капустный листок с бороды сбросил:

– Ну, иди, поцелуй невестушку. По обычаю нашему – в губы прямо целуй! В том Маше урону нет. Верно, бояре?

– Так, так! – хором поддакнули гости. – Верно говоришь, пресветлый царь-батюшка.

Делать нечего, поднялся Арцыбашев на ноги. Вышел из-за стола, пошатываясь, подошел к Маше. Та поклонилась, губы с охотой подставила… Губы тоже чем-то накрашены были… на собачьем сале помада, что ли? Невкусные губы, жирные… Но вот глаза! Глаза были те же, что Леонид еще с прошлой встречи запомнил: ярко-синие, огромные, как у девочки Алисы из кинофильма «Гостья из будущего», и… Как у медсестрички Наташи!

После поцелуя юная княжна еще раз поклонилась. Слуги ей на подносе чарочку поднесли – выпила Маша единым махом, не поморщилась. Улыбнулась. Поклонилась. Ушла.

Опростав бокал мозельского, Арцыбашев зашарил пьяными взглядом по зале. Искал знакомых – князя Ивана или Бориса Годунова, конюшего боярина, у которого в прошлый раз был в гостях, где встречался с ныне покойной Евфимией. Да, там и встречался – не на официальном пиру. У Годунова Евфимия даже за стол присела. А тут…

Не было что-то нынче на пиру ни Годунова, ни князя Ивана, ни даже вездесущего дьяка – министра иностранных дел – Андрея Щелкалова. То ли не по чину им тут было, то ли опалился на них царь… то ли куда-то с важными делами отправил. Скорее последнее. Князю Ивану да Годунову тут как раз по чину было бы.

– А выпьем-ко, Арцымагнус!

Снова князь Шуйский пристал с выпивкой. Надоел! Так ведь и не откажешься – невежливо, да и царю потом, злодей, донесет: мол, отказывался чертов немец пить во здравие государево. Так и доложит, к бабке не ходи. Ишь, сидит, лыбится – рожа боярская!

– Ну, давай, выпьем. За батюшку-царя.

– За батюшку-царя! – с готовностью подхватил боярин.

Все гостюшки тост тут же поддержали, исключая разве что тех, кто, упившись, валялся уже под лавками – были здесь и такие, чего ж. И царь на них не обращал никакого внимания. Значит, можно. Значит, принято так.

– Эй, эй, слуга, рында! Мозельского мне принеси… ну, того, немецкого… Впрочем, водку тоже давай… Ась? Вино, говорю, твореное!

Потом песни пели. Сам государь дирижировал – руками махал. Все одно выходило не особенно стройно… Зато громко, во все две дюжины рыл!

– Ой, ты гой еси, православный царь!!! Православный царь, государь еси…

Простая песня. Однако – скучноватая. И мотив такой… знакомый… ммм… на «Евровидении», кажется, что-то такое было. То ли Рыбак, то ли «Лорди». Но не Кончита Вурст, однозначно.

После пира гостей разводили под руки. Кого в возок, под присмотр собственных дворовых людишек – чтоб доставили хозяина домой в цельности и сохранности, кого в гостевые хоромы, а кого и здесь, под лавкой спать оставили.

Ночь уже была, темно, по всему Кремлю горели факелы стражи. В сопровождении слуг Магнус взгромоздился в седло. Хоть идти-то было недалеко, да королю не по чести. Так уж в Московском царстве принято – знатные люди пешком не хаживали, словно какие-нибудь там шпыни! Ездили. На конях, в возках… Ездили. Даже если недалеко. Даже если близко. Очень. Вот как здесь.

Все же красив Кремль – не отнимешь. Даже сейчас, ночью, подсвеченный круглой луной – красив. Загадочные шатровые башни, патриарший и царский дворцы. И еще – церкви. Благовещенский собор, Успенский, Архангельский. Отражается в куполах луна. Сияет золотисто-медным блеском. Душевно так, умиротворяюще спокойно. И – тишина кругом. Лишь только слышно, как лают где-то на посаде псы да перекрикивается на башнях стража:

– Коломна-а-а… Хэй-гэй!

– Владимир!

– Звенигород!

– Серпухов!

– Казань!

– Астрахань!

Последние два города российскими совсем недавно стали. Лет пятнадцать назад завоевал их Иван Васильевич, взял под свою руку. Сначала Казань, потом – Астрахань. Завоевал, многих жителей перебил-перерезал. И правильно, наверное – остатки Золотой орды, ханства – источник татарских набегов. Теперь один Крым остался – вот бы кого к ногтю прижать, работорговцев проклятых, турецких дружков. Придавить бы, да. Однако опасное дело, не быстрое. Султан турецкий за татар немедленно вступится, войну начнет. А тут еще и в Ливонии воевать не закончили. Затянулась война. Поляки, литовцы, шведы. Немцы всякие. Нет, не выдюжить России две войны. Никак не выйдет. Так что татары запросто снова на Москву набегом пойти могут. Как этой весной, в мае. Опять спалят, пожгут все, пленников уведут в жестокое рабство. В мае сам Иван Васильевич едва спасся, сбежал! Предатели-воеводы хану крымскому указали тайные тропы. Опричники ничего сделать не могли. Вот только обычное войско – земское – билось. Да маловато оказалось сил. Татары пол-Москвы сожгли. Почти все посады. Вот и думай, Иван Васильевич, где нужней воевать – в Ливонии («из чести», а не «торговых мужиков ради»), иль походом на Крым пойти, как кесарь австрийский звал? Но для того сначала с поляками замириться нужно, им ведь тоже Крымское ханство как на глазу бельмо. И набегов на Речь Посполитую татары совершают уж никак не меньше, чем на Московию-Россию-Русь! И там, в Речи, свои предатели есть. Кто-то богатеет от татар, кто-то тайком людьми торгует.

Ну, хорошо хоть, Астрахань нынче – русская! И Казань! И Волга-Итиль с недавних пор – русская река! Хоть с той стороны – с востока – набегов нет. И не будет. За то весь народ Ивану Васильевичу благодарен, величальные песни поет. Не нужна им никакая Ливония. А вот крымского хана, собаку… вот кого бы к ногтю прижать!

У гостевых хором Магнус спешился. Сам, лишь немного на плечи слуг опирался, совсем чуть-чуть. Сам же и на крыльцо поднялся – а тут и собственные слуги выскочили, Петер впереди всех:

– О, майн герр, ваше величество! Все ли с вашим драгоценным здоровьем хорошо? Может, лекаря позвать? Пиявочек? Говорят, от головной боли помогают очень хорошо.

– Я тебя сейчас сам… пиявочек! – опершись на резные перила, рассмеялся король. – А вот ванну приготовь… Ну, вели кадку водой наполнить.

– Слушаюсь, мой король! А изволите ли…

– Квасу еще только изволю. В опочивальню мою принеси. А я пока здесь… пока бочку готовите, подышу воздухом.

Стоял Арцыбашев, смотрел на звезды, на ночной Кремль, любовался. Строений в Кремле много, и церковных, и светских – всяких. Всяк стремится поближе к царю жить. С точки зрения человека двадцать первого века, конечно, темновато в Кремле, чего уж. Но вот если глазами немца приезжего посмотреть – так очень даже просторно! С Ригой даже и не сравнить. И с Ревелем. А уж о Нарве и говорить нечего.

Приняв горячую ванну (окунувшись в кадку), его королевское величество облачился в толстый халат и пошлепал в спальню… Впрочем, спать ему не дали. В дверь постучался верный слуга Петер:

– К вам посетитель, мой король. Верней, посетительница. Какая-то знатная дама.

– Дама? Ну, так впусти… ой… сейчас. Я только оденусь…

Сбросив халат, молодой человек проворно натянул узкие панталоны с буфами, белую сорочку, камзол и, накинув на плечи парадный – зеленый с золотым шитьем – плащ, счел свой внешний вид вполне соответствующим внутреннему достоинству. Посмотрелся в висевшее на стене овальное серебряное зеркало и, оставшись вполне довольным, уселся в кресло:

– Петер! Зови… О, боже мой… Вы!

В дверях появилась Маша. Не тот наштукатуренный манекен, что был на пиру, нет – настоящая Маша Старицкая, юная красавица-княжна с синими, как чистое весеннее небо, глазами. Стройненькая, с сияющим взором. Темные локоны, распущенные по плечам, стягивала серебряная диадема, тоненькая, изящная – как и сама девушка – без всякой вычурности.

На Маше было надето строгое испанское платье, черное, с серебристой вышивкой – с корсетом, буфами и белым гофрированным воротником-жабо. Из украшений – диадема, браслетики да маленькие серебряные серьги в ушах, а на шее – изящное серебряное колье, украшенное рубинами. Истинная инфанта! Принцесса крови!

– О, ваше высочество… – вскочив с кресла, Магнус протянул посетительнице руку. – Прошу, садитесь. Может быть, хотите вина? У вас нынче такое прекрасное платье, оно вам очень идет!

– Данке, – присаживаясь, по-немецки поблагодарила княжна. – Ничего, что я вот так, без приглашения, вечером?

– Я всегда рад видеть вас, Машенька. Хочу заметить, ваш немецкий выше всяких позвал.

– Кто только меня ни учил, – пухлые губки девушки тронула улыбка. – Вы что-то сказали про вино? Право, я не отказалась бы.

– Да-да, конечно, – спохватился король. – Эй, Петер…

– Недурное рейнское, – сделав пару глотков из тонкого синего бокала венецианского стекла, похвалила гостья. – Нет, я в самом деле не помешала?

– Господи, Машенька! Но… – Магнус вдруг замялся, глянув в черноту окна. – Вам… вас… ведь скажут… доложат государю…

– Пусть докладывают, плевать, – милое личико искривила злая гримаса. – Я уже взрослая… и дела до меня никому нет. Тем более царю. Да, мы же с вами – жених и невеста… Так что пусть болтают, что хотят.

– Принимать вас большая честь для меня…

Маша покачала головой:

– Бросьте, ваше величество. Вам просто сюзерен приказал… и вы не смеете его ослушаться. Ведь так?

– Не совсем, – взяв девушку за руку, тихо отозвался король. – Просто я еще очень плохо вас знаю. Да и вижу-то – второй раз. Или третий.

– Я вам нравлюсь?

Такой вот вопрос. Не в бровь, а в глаз. Довольно неожиданно для забитых московитских женщин. А впрочем, не только для них – до феминизма еще ох как далековато!

– Вы обворожительны, милая княжна! Всем, чем угодно, клянусь, – окунувшись в синь девичьих глаз, честно признал молодой человек.

– Спасибо. Значит, вы все же согласитесь взять меня с собой в Ливонию? Не откажетесь, даже если… – здесь княжна вновь запнулась, но сразу продолжила: – Даже если против нас возникнут обстоятельства непреодолимой силы?

– Понимаю, – вспомнив незавидную судьбу Машиного батюшки, недавно казненного князя Владимира Старицкого, Магнус непритворно вздохнул. Оно, конечно, покойный князь – заговорщик, и имел все права на трон. Таких, как он, обычно устраняют. Даже не за участие в заговорах. Просто – за «голубую кровь». Которая, кстати, течет и в жилах Маши. – Вам до смерти надоело в Кремле.

– Ваше величество, надоело – не то слово! – сверкнула очами гостья. – Я готова на все, лишь бы уехать отсюда как можно скорей. Мой отец… матушка… Да, меня пока не трогают… не трогали, но все может измениться в любой час. Завтра будет наша помолвка… а потом свадьба. Не знаю уж, и когда. Сколько еще мне ждать? Год, два? Или намного больше? Вы почему-то кажетесь мне неплохим человеком, ваше величество. Клянусь, я буду вам верна!

– Завтра же попрошу царя устроить свадьбу тотчас же!

Девушка засмеялась:

– О, нет, так не выйдет, мы ж с вами в Москве! Здесь, как в древней Византии, любят и умеют ждать. И я подожду. Лишь бы вы… лишь бы с вами…

– Все будет хорошо, милая Машенька, – мягко промолвил Магнус. – Не сомневайтесь.

– Дай-то Бог, – Маша перекрестилась на висевшую в углу икону Николая Угодника.

Глядя на нее, Арцыбашев перекрестился тоже, на православный манер – справа налево:

– Ах, милая Маша, пока вы будете ждать меня здесь, в Москве, я хотел бы вас кое о чем попросить. И кое о чем расспросить – уже сейчас, коли уж вы здесь.

– Спрашивайте. И просите, – с улыбкой разрешила княжна.

Леонид начал разговор издалека. О красотах московского кремля заговорил, о церквах, о хоромах боярских. И о башнях. О том подвале, у Тайницкой…

Машу всю передернуло. Было видно, что тема эта ей неприятна, еще бы – ведь именно там, в подвале у Тайницкой башни, девчонка делала наговоры на смерть самого царя! Арцыбашев тогда спас ее от расследования, и княжна это запомнила… однако вот сейчас активно не хотела вспоминать.

К слову, все ее шашни с черным колдовством его величество интересовали мало. Больше привлекало другое – Магнус прямо так и спросил, без обиняков: не видала ли, мол, милая Машенька, близ Тайницкой башни (или вообще, в Кремле) каких-либо непонятных людишек, вовсе не похожих на обычных ни одежкой, ни поведением…

– Странные немцы? – девушка вдруг кивнула с неожиданной понятливостью. – Да, были такие. Парочка или даже больше. Двух два лета назад стражники пристрелили, остальных – ране еще – верно, тоже… Что за немцы? Да я сама-то их не видала, а так, слыхала только. Непонятные! Черт те как одеты и откуда взялись – неизвестно. Их сразу в Тайный приказ да пытать… Вот и померли.

– Два лета назад, говоришь, – задумчиво протянул Арцыбашев. – Жаль. А вещи? Вещей от них никаких не осталось?

– Остались, – с полной уверенностью в глазах, Маша тихонько пристукнула ладонью по столу. – Тимофей, Земского двора младшой дьяк, хвастал как-то. Даже браслетик дивный мне показывал – не особенно и красивый, но с маленькими часами – совсем как большие, на башнях. Однако не ходили часы те.

– Тимофей… дьяк Земского двора… Ты встречу с ним организовать можешь?

– Попробуем.

Княжна повела плечом, и Леонид, пряча радость, прошептал тихонько:

– Только это… желательно вдали от чужих глаз.

– Ну, это само собой. А как же!

Земским двором именовалось некое государственное учреждение, занимающееся управлением Москвой, а также судом по уголовным и гражданским делам. В судейской избе, что располагалась на Пречистенке, как раз и хранились все те странные вещи, о которых рассказала юная княжна Старицкая. И ведал их хранением младший дьяк Тимофей.

Судейскую избу – изрядных размеров хоромину со стоявшими у крыльца стрельцами – стражей – Арцыбашев навестил дня через три после разговора с Машей. Навестил тайно – переоделся в русскую одежку, и слугу Петера переодел. Все как полагается, но без излишеств: холщовые порты, сапоги зеленого сафьяна, рубаха, небесного цвета зипун с мелкими медными пуговицами, а уж поверх зипуна – тепло-коричневая аксамитовая чуга: узкий кафтан с рукавами по локоть, какие обычно носили во время верховой езды или путешествий. Все добротное, недешевое… но, конечно, не такое дорогое, как у московских бояр.

– Мне к Тимофею Зотову, дьяку, – подойдя к крыльцу, молодой человек рассеянно кивнул стрельцам. – По старому делу.

Так его Маша сказать научила, она же с утра еще к дьяку слугу послала – договориться, так что долго ждать не пришлось. Дьяк Тимофей – хитроглазый парень лет двадцати, с вытянутым, как у лошади, лицом и куцей бородкой – принял посетителя сразу, как только тот вошел в избу. Поклонился, одернув скромный темный кафтан, и, поправив на голове сиротскую круглю шапочку – скуфейку, покосился на своих коллег, на просителей да жалобщиков, уже с раннего утра кишмя кишевших в присутствии.

– Одна наша общая знакомая… – начал было Леонид.

– Все ведаю, – дьяк тут же оборвал его, незамедлительно отведя в какой-то темный закуток с большим сундуком, полками и столом.

Отвел, уселся за стол, указав посетителю на стоящую рядом лавку, и, понизив голос до шепота, предупредил:

– Договариваться не здеся будем. Ты посейчас, как на улицу выйдешь, так на углу, у забора, пожди недолгонько.

Арцыбашев пожал плечами: подождать так подождать, эко дело. Вышел, свистнул околачивавшегося у длинного забора слугу да зашагал по мощенной тонкими бревнами улице. Гать под ногами предательски покачивалась, словно Леонид шагал по болоту. Так, верно, здесь и было когда-то болото, а теперь вот стала – улица. Обычная улица, не торговая – проезжая, прохожая, узкая.

Прошелся Магнус, встал, как и договаривались, на углу, у чьих-то ворот… Из-за которых вдруг раздался такой лай, что молодой человек вздрогнул и непроизвольно дернулся в сторону, едва не упав. Хорошо, слуга Петер оказался проворен – поддержал под локоть:

– Осторожней, ваше величество!

– Тсс!!! – яростно заморгал Леонид. – Не хватало еще по-немецки здесь говорить.

– Так… а кто услышит-то?

И впрямь, рядом никого не было. Зато по улице ходило-ехало немало народу, а один мужик в сером сермяжном полукафтане и плетеной из кожаных ремешком обуви – постолах – склонившись, искал что-то в грязи на обочине. Видать, обронил какую-то вещь, а то – и денежку. Ну да, что упало – пропало, в этакой-то грязюге ни за что не найдешь. Мужик это, конечно же, понимал, но все же искал упрямо… правда, не очень-то истово, словно бы делал какую-то необходимую, но не очень-то важную работу, то и дело выпрямляясь да исподволь бросая взгляды по сторонам – видать, не очень-то хотел, чтоб прохожие приняли его за полного идиота… или просто опасался насмешек знакомых. Нехорошо так зыркал… не то чтобы недобро, а так – пристально, словно бы цеплялся ко всем взглядом… как те ребята из КГБ! То есть, тьфу – не из КГБ, а из ОПГ. Просто бандиты.

Леонид хмыкнул, вспомнив, как принял гопников за сотрудников спецслужб, и вздохнул – дорого ему эта ошибка стоила! Хорошо, хоть Наташе удалось убежать. Да не появись вовремя каравелла Карстена Роде…

Дьяк Тимофей долго ждать не заставил. Подошел, оглянулся, задержав взгляд на том самом растеряхе… да тот уже выпрямился, отвернулся да зашагал по своим делам: то ли нашел то, что искал, то ли – плюнул. Скрылся за поворотом – Леонид его и не видел… да и не смотрел, занятый разговором.

– Есть у меня этакие забавные вещицы, да, – осмотревшись, перешел к делу дьяк. – Однако и стоят немало.

– Я куплю! – Арцыбашев холодно улыбнулся. – За разумную цену. Но сначала бы посмотреть.

– Посмотришь, господине, посмотришь, – уверил Зотов. – Токмо не здесь. В приказной избе я ничего такого не держу. Кой-что – у старшего дьяка, кой-что – у меня… Давай-ко встретимся с полудня в пятом часу. На Иванову улицу, у Чертолья, приходи. Знаешь?

– Найду.

– Там кабак «Иван Елкин». Свидимся.

– Гм… Чертолье…

– Коли боишься, сребришко с собой не бери, – ухмыльнулся дьяк. – Сначала глянешь, потом купишь. Идет?

– Идет! – кивнув, Леонид простился с приказчиком до вечера – ибо «с полудня в пятом часу» как раз и означало где-то часов шесть. А темнело около девяти где-то, и тогда уже другие часы начинались – «ночные».

Честно сказать, Леонида немного смущал район – Чертолье. Самая неудобь у Черторыйского ручья. Узкие кривые улочки, тут же рядом – пожни со скирдами, овраги, перелески. Сам черт ногу сломит – отсюда и название. Да и разбойничали там по ночам – «шалили»… Впрочем, не только там.

Ласковое сентябрьское солнышко пряталось за густыми кронами берез. Густо-зеленая, почти летняя листва уже была тронута желтыми прядями, облетали потихоньку листочки с тополей, начинали смущенно краснеть росшие рядом клены. А вот трава была летней – густой, рвущейся к сверкающему нежно-голубому небу, чуть тронутому полупрозрачными перьями облаков. Нынче выдался чудесный денек, тихий и теплый, и к вечеру разжарило еще больше, так что сидевшие на кабацкой завалинке пьяницы-ярыжки поснимали сермяги, оставшись в одних посконных рубахах.

Иванова улица тоже была мощеной, как и многие на Москве. На уложенные по краям лаги клались поперечные плахи, кои быстро разбивали всадники и возы. Да еще сделал свое дело весенний пожар, так что теперь не только проехать, но пройти здесь казалось довольно трудным, почти невозможным, делом – разбитые плахи торчали вокруг, словно зубы сказочного дракона. По обеим сторонам разбитого настила, вдоль бесконечных заборов из врытых в землю бревен, тянулись канавы с отбросами. С усадеб туда сливали помои и нечистоты, туда же сгребали с настила конский навоз. Пахло это все – хоть нос затыкай, к тому ж в нечистотах возились, пищали крысы. Видать, тоже хорошему деньку радовались.

– Ну вот, кажется, и пришли, – кинув на распахнутые настежь ворота, хмыкнул Магнус-Леонид. – Вон и алкоголики местные…

– Кто, майн герр? – недоуменно переспросил Петер.

– Ярыжки. Пианицы.

– А-а-а.

Пройдя обширным двором со стоявшими там несколькими телегами и привязанными к коновязи лошадьми, как видно, принадлежавшими каким-то торговцам, господин и его юный слуга, пригнувшись, вошли в низкую дверь с прибитой к притолочине еловой веткой. Арцыбашев был готов ко всему, однако внутри кабака вовсе не оказалось как-то по-особому противно или опасно. Ну да, сидели мужики – пили, закусывали как-то мелочью, а чаще и вовсе обходились без закуски – выпив, лишь усердно крякали да с размаху били чарками по столу. А в общем-то, вели себя прилично, да и вокруг было довольно чистенько, даже проворный служка – кабацкая теребень – усердно мел пол спрыснутым в воде веником. Обычная рюмочная, ничего такого.

– Вот тот стол, кажись, свободен… ага…

Едва посетители уселись, как оторвавшийся от веника служка, молча, без всяких вопросов, поставил на стол две чарки с водкой. Серебряные! Статус гостей кабацкий определил по одежке.

– Эй, эй, любезный! – бросив на стол мелочь, Арцыбашев поманил слугу. – На зуб чего принеси.

– Чего-чего?

– Ну, закуски какой-нибудь. Пирогов там, еще чего…

Теребень – кривобокий парень с грязными рыжими патлами и круглым, густо усыпанным веснушками лицом – неприятно осклабился:

– У нас ведь царев кабак, господине! Не какая-нибудь харчевня. Не есть – пить приходят. Хотя что ж. Капусткой могу угодить?

– Давай капусту свою. Тащи.

Через пару минут слуга тяпнул на стол глиняное блюдо с кислой квашеной капустой… довольно вкусной, несмотря на неприглядный внешний вид. Правда, есть ее пришлось руками – никаких столовых приборов, кроме чарок, в сем питейном заведении не подавали. Ну, так и правильно – не есть, пить пришли! А покушать да поночевать милости просим в харчевни да на постоялый двор! Только водки вам там не подадут, даже и гнусного медового перевару – водка только в царевых кабаках! А в харчевне… ну, из-под полы разве что… Там другое питье, не столь убойное: квас, медовуха, бражица.

– Ну, и где же этот чертов дьяк?! – покосившись на подозрительно оглянувшегося служку, Леонид поднял чарку.

– Подождем, майн герр, – весело улыбнулся Петер. – А покуда ж – выпьем…

– Я вот тебе выпью!

– Нехорошо не пить, господин. Здесь же кабак все-таки.

С точки зрения конспирации слуга был абсолютно прав. Как это – прийти в кабак и не пить? Все равно что в парилку ввалиться в одежде. Подозрительно! Очень. Вон и так уже кабацкая теребень оглядывается.

– Ладно.

Намахнули. Захрустели капусточкой. Служка тотчас же наполнил опустевшие чарки. Вмиг!

Арцыбашев покачал головой: этак и спиться можно. Покуда дьяка ждешь… Чарки-то тут немаленькие – с нормальный такой стакан. Ну, не двести граммов… но сто пятьдесят – точно! Тем более – почти без закуски-то.

– Смотри, не очень-то налегай, парниша!

– Так я ж, майн герр… О! А вот и дьяк!

Опустив стакан, Петер помахал рукой только что вошедшему в кабак Тимофею. Тот, завидев сидевших, улыбнулся, подошел да, сняв заплечный мешок, уселся рядом на лавку. Расторопный кабацкий служка проворно притащил третью чарку. Выпили. Так, для конспирации, но в голове загудело.

– Принес? – пожевав капустки, негромко поинтересовался Леонид.

– Принес, ну.

Кивнув, дьяк развязал мешок.

– Смотри – вона.

Часы с браслетом. Обычные такие часы, серебристые, с темно-синим циферблатом, марки «Ракета». Петродворцовый часовой завод, кажется.

– За сорок копейных денежек уступлю, господине.

– Сорок денежек? – Арцыбашев с возмущением вскинул брови. – Это ж с полкоровы!

– Так и вещица-то! – Зотов прищелкнул языком. – Вона, блестит вся… играет!

– То-то что играет. Не злато, не серебро – так, погремушка, – Лёня отодвинул часы к дьяку. – Еще что имеется?

Честно сказать, не густо оказалось у дьяка, совсем не густо. Кроме «Ракеты» еще голландская зажигалка, авторучка, какое-то несуразное пресс-папье, пустая пол-литровая бутыль из-под водки «Пшеничная»… и несколько советских монет, мелочь. Пятнадцать копеек, двадцать, пятаки… Самая старая монетка – восемьдесят первого года.

Леонид задумчиво покусал губу. А ведь здесь все вещи – из начала восьмидесятых! Выходило, что кто-то еще не так давно проникал сюда – именно из того времени. Из восьмидесятых годов двадцатого века, а вовсе не из начала двадцать первого! Что ж, получалось, что Арцыбашев один – из того? И как обратно… если есть выход, так он ведет в восьмидесятые?

Пусть так! Все лучше там, чем здесь. Уж куда безопаснее, да и быт налажен… В конце концов, и там можно будет новый путь поискать, по подвалам пошариться…

– Кажную – на «новгородку» обменяю, – заметив интерес собеседника, подмигнул дьяк.

– Давай на «московку», – Леонид хитро прищурился: все ж таки надо было хоть что-нибудь купить. – И не все – а вот эти две.

Зотов скорбно покачал головой:

– Всего две, господине? И браслетку даже не возьмешь?

– Две, – твердо заверил король. – И ты сейчас мне подробно расскажешь, где все это нашли и при каких обстоятельствах. Ну-ну, не парься! Рассказ оплачиваю отдельно. Вот…

Арцыбашев выложил на стол еще дюжину монет – серебряных московских денег размером всего-то с ноготок. Однако эти «ноготки» довольно много стоили!

– Эх, ладно, мил человек, – уступил дьяк. – По рукам!

– Ну, так давай, рассказывай.

Как и предполагал Леонид, все вещи из будущего были изъяты у «поганых немцев», появившихся в Кремле.

– Немца того у Тайницкой башни схватили, – вспоминал Тимофей. – А другого – у Воротной. Третьего же… гм…

Дьяк задумался, и Арцыбашев нетерпеливо его подогнал:

– Тоже где-то в Кремле, верно?

– А вот и не в Кремле! – неожиданно возразил Зотов. – И не на Москве даже.

– Не в Москве? А где же?

– В Новгороде! Ну да, в Новгороде. Как раз тогда заваруха там началась. Вот немца и словили… Да сразу – в прорубь, особо не спрашивая, потому как ясно же – лазутчик, соглядатай!

Король недоверчиво поджал губы:

– Что, даже не допрашивали?

– Еще пяток «новгородок» прибавишь, господин?

– Н-на!

Посыпались, зазвенели монетки. Дьяк проворно накрыл их рукой и, кинув одну подбежавшему служке, продолжил:

– Так о нем, немчине том, Ивашко Хмуров, опричник, докладал. Дескать, мчался прочь от войска… Тогда там все прочь мчались. Вот и взяли на стрелу.

– Ты ж сказал – в прорубь! – насторожился Леонид.

Дьяк лениво поковырял ногтем в зубах:

– Не, в прорубь – это не его. Немчина – стрелою. Так Ивашко Хмуров и докладал. И не в самом Новгороде, а где-то рядом – в деревне.

– Ты-то сам говорил с этим Ивашкой?

– Говорил, господине. Когда вещицы велено было в казну прибрать, язм его и расспрашивал. Опись делал.

– Опись…

Арцыбашев на миг представил себе, что это была за опись, куда вошло, верно, что-то более-менее ценное, остальное же… на остальное же, не особенно кому нужное, наложил лапу приказной дьяк. Так просто наложил, на всякий случай – авось что-нибудь когда-нибудь и сгодится. Сгодилось вот.

– И что там еще было изъято?

– Кафтанец кургузый, опорки, – охотно перечислил Зотов. – На порты никто не польстился – облезлые какие-то, срамота! Так в них и зарыли.

– Облезлые… – Леонид покусал губу. – Джинсы, значит. А больше ничего?

Неожиданно откинувшись, Тимофей сложил на груди руки и лукаво прищурился, словно ушлый прощелыга-торговец, припасший самое важное напоследок.

– Ну-ну-ну! – с готовностью загремел монетами собеседник. – Говори же!

– Не поверишь!

– На, вот.

Арцыбашев быстро отсчитал пять монеток, потом тут же высыпал на стол еще столько же: слава царю Ивану Васильевичу, деньги были!

– Там, в деревне, повозку, колесницу бесовскую, в грязи неподалеку нашли, – понизив голос, поведал дьяк. – Из железа вся, аки конь! С рогами, о двух колесах блестящих! Впереди – глаз стеклянный! Видоки говорили, будто на повозке той тот немчин верхом, аки на лошади, ехал! Ну, это врут, ясно.

– Само собой врут, – согласно кивнув, Леонид намахнул от волнения стакан и поинтересовался, что с той повозкой стало.

– А ничо не стало, – Тимофей тоже поднял чарку. – В Новгород ее на телеге свезли. Там где-то в амбарах приказных и валяется. Не до нее было.

– А тот опричник, как его… Ивашко Хмуров? Он сейчас где?

– На том свете Ивашко, – единым махом опростав водку, дьяк поставил чарку на стол. – По весне еще под саблю татарскую угодил.

– Так-так… – тихо повторил Арцыбашев. – Значит, Новгород, говоришь… Москва, Эзель и вот – Новгород… И еще деревня какая-то.

Молодой бюрократ конца шестнадцатого столетия и провалившийся во времени путешественник расстались вполне довольные друг другом. Дьяк выручил вполне приличную сумму, а Леонид хоть кое-что узнал. О новом портале времени, новых воротах. Кто знает, может быть, именно там, в Новгороде, и можно было бы попытаться отыскать выход? Все лучше, чем рыскать по холодным волнам где-то в море у Сааремаа! По крайней мере, на суше. Да и вообще, мотоцикл – а что еще-то? – вещь достаточно шумная: кто-то что-то обязательно видел, запомнил. И сможет рассказать. Главное, этих людей найти, а ведь они должны быть, обязательно должны, не всех же новгородцев погубил Иван Грозный, непонятно, за какие грехи! Кто-то ведь и в живых остался. Эх! Добраться бы теперь до Новгорода, да только вот как? Тайком – не выйдет, ливонский король слишком уж заметная фигура. Это не как сейчас – на полдня исчезнуть. Тут куда больше времени понадобится. И что остается? Разве что попросить Ивана Васильевича отдать Новгород в качестве приданого Маши? Отдаст? Может и отдать, запросто. А может и нет – одно слово, сатрап! Типичный такой деспот. Тогда что остается? Раз самому покуда никак, так надобно отправить в Новгород верных людей. Пусть тайком порасспрашивают, пошарят. Вот хоть того же месье Труайя и отправить, он мужик ушлый. Только вот незадача – в Ливонии остался. Тогда кого же? Петера? Смешно и думать. Тогда… А Машу и попросить! Невестушку нареченную. Неужто у нее верных людишек нет? А нет, так пускай за деньги кого-нибудь сыщет. Разберемся…

– Господин, – отвлек от важных мыслей Петер. – Быть может, нам лучше выбираться отсюда по каким-нибудь более людным улицам?

А вот этот вопрос пришелся сейчас более чем кстати! Поглощенный беседой с дьяком, Арцыбашев провел в кабаке куда больше времени, нежели планировал изначально, надеясь вернуться в Кремль до наступления темноты, когда передвигаться по московским улицам стало бы слишком опасно, несмотря на все принимаемые Земским двором и Разбойным приказом меры предосторожности типа стрелецких ночных постов и перегораживающих улицы рогаток… не очень-то мешавших многочисленным разбойничьим шайкам творить свои черные дела. Вот казалось бы – Иван Грозный, авторитетный, кровавый царь. И тот с разбойниками справиться не может, несмотря ни на какую опричнину! Да хоть Иосифа Сталина взять: конец сороковых – начало пятидесятых – это ж разгул бытового криминала! Все пацаны хотели бандитами быть. На бытовом уровне блатных боялись и уважали почище государственной власти.

Так что не в кровавости и тиранистости дело. Просто простой народ запугать куда легче, нежели бандитов-разбойников. Вот и не справлялась власть – что при Сталине, что при Иване Грозном. Да и цели себе такой особо не ставила.

Небо над головой еще казалось светлым, однако в воздухе сгущались сумерки. Уже не так далеко было видно, не так хорошо. В хоромах, за частоколами, зажигались огни свечей, с грохотом запирались ворота, выпускались во дворы цепные псы. Редкие прохожие быстро исчезали с улиц, в небе вспыхивали первые звезды, а над деревьями повисла белесая луна.

– Вышел месяц из тумана, вынул ножик из кармана, – поежившись от внезапно наступившей прохлады, мрачно пошутил Леонид.

Петер вытащил из-за пазухи кистень – увесистый железный шарик на китовом усе. Не удержался, похвастался:

– Хороший, английский. Сам господин Карстен Роде подарил!

Хмыкнув, Арцыбашев наклонился, достав из-за голенища узкий закаленный нож, длиной не намного короче шпаги. Предосторожность не лишняя… вполне…

Простившись с дьяком, путники не успели отойти от кабака и сотни шагов, как впереди, из-за частокола, гогоча, вывернула кодлочка – человек пять. Судя по голосам, молодые парни, отроки-подростки немногим старше Петера.

– Сейчас, по всему, закурить спросят, – Леонид сжал крепче нож. – Как только подойдут – нападем первыми. Беру на себя вон того высокого, ты – того, что слева, с дубинкою.

– Вы сказали – спросят закурить, господин?! – неподдельно удивился слуга. – Обычно ничего не спрашивают – нападают сразу.

– Ну, это как когда… Ты понял, кого первым бить?

– Да, майн герр! Того, что слева, – мальчишка неожиданно приосанился, светло-серые, как волны Балтики, глаза его грозно сверкнули. – Мы прорвемся, мой король! Все московиты – трусы.

– Да что ты! – обиделся за московитов Лёня.

– Иначе б они не позволили сжечь свою столицу какому-то татарскому хану! – убежденно отозвался слуга. – И не терпели бы над собою тирана.

– Эй, эй, поосторожней! «Тиран» – наш добрый союзник, покровитель и друг, – Арцыбашев все же не преминул наставить парня на путь истинный. – Откуда мысли такие?

– Так все время Анри говорит.

– Ох уж этот месье Труайя… Вот откуда ветер дует… Внимание!

Кодлочка уже подошла совсем близко, и Леонид решил, что больше ждать нечего. Взмахнув ножом, он ринулся к самому высокому, по всей видимости – вожаку, и тотчас же Петер раскрутил над головою кистень, сопроводив сие действие самым диким воплем. Напали, как и договорились – первыми, главное сейчас было – ошеломить!

Ошеломили…

Завидев у своей шеи нож, высокий парень неожиданно бухнулся на колени и принялся скидывать кафтан:

– Не убивайте! Все заберите, все…

Тот, что слева, уже протягивал Петеру шапку – хорошую, отороченную мехом… Остальные трое поспешно убежали, черт знает, куда – их уже и видно не было.

– Кто такие? – убрав нож, грозно поинтересовался король.

– Из детишек боярских мы… – высокий, а скорее, длинный парень чуть ли не плакал. Вблизи он выглядел куда младше, нежели казалось издали. Лет на тринадцать-четырнадцать. Второй бедолага – еще моложе.

– Мы просто по домам шли, с Черторыя. Там качели… Блины продают. А денег у нас нет, господине. Только вот, мелочь…

– Прочь пошли, – Арцыбашев устало махнул рукой. – Идите, куда шли.

– Что-что, господине?

– С глаз, говорю, долой, живо.

Оба парня не заставили себя долго упрашивать, унеслись с такой скоростью, что позавидовал бы и чемпион мира по бегу.

– Я же говорил, все московиты – трусы! – помахивая кистенем, хвастливо заметил Петер.

Поглядев на него, Леонид сурово сжал брови:

– Поверь мне, не все. Эти просто еще молодые. И уже пуганые.

– А вон еще идут! – слуга указал рукой назад. – Действуем так же?

– Ага!

Можно было, конечно, попробовать убежать, да только вот успели бы? По Чертолью-то не побегаешь много – вмиг запнешься за какую-нибудь корягу или вставшую дыбом дорожную плаху. Да носом в грязь! Запросто. Тем более тех, кто вынырнул из-за угла со стороны кабака, оказалось не очень-то много. Всего трое. А ведь только что пятерых прогнали, так неужто не справиться с тремя?!

Переглянувшись с Петером, Арцыбашев снова вытащил нож…

Те трое шли спокойно. Прямо на вставших спинами к забору ливонского короля и его слугу. Магнус сжимал в руке нож, Петер помахивал кистенем. У двух гопников имелись массивные дубины, третий же… Третий же вдруг остановился, снял с плеча мешок, быстро развязал… что-то лязгнуло.

– Ложись!!! – толкнув слугу, Арцыбашев и сам повалился в грязь со всей поспешностью, на которую был способен.

И вовремя! Арбалетная стрела со всей своей тупой злобою и характерным звуком насквозь прошила забор.

– А вот теперь – вперед! – Магнус прытко рванулся из грязи.

– Сзади-и-и! – отчаянно закричал слуга.

Сзади, из-за частокола, выбежало пятеро… а может, и шестеро, и семеро – Леонид не считал, но видел, что много. Значит, специально пасли… Или просто поджидали всей шайкою припозднившихся прохожих.

Не-ет! Все-таки – пасли. Средь мерзких гопницких рыл Арцыбашев вдруг заметил знакомую физиономию служки. Рыжий, с веснушками – не так уж еще и стемнело, чтоб не разглядеть. Ну, теребень кабацкая! Значит, татьбой промышляешь?

– Прорываемся в разные стороны, – приняв решение, Магнус быстро предупредил слугу. – Бьем и разбегаемся. Я налево, ты направо. Повезет, так свидимся.

– Понял, майн герр!

Что и говорить, Леонид не рассчитывал засиживаться в дальнем кабаке так долго. Однако засиделся. И за это головотяпство теперь приходилось платить. Возможно, кровью… или даже жизнью. Здесь, на Москве, бывало по-всякому. И не только здесь.

– Рвем, Петер!!!

Сверкнули сабли. Чей-то клинок хлестко ударил по пальцам, выбивая нож…

– Бей их, робяты! – глухо распорядился кто-то. – Насмерть глуши.

Насмерть! Ах, вот та-ак…

Упав под ноги одному из нападавших, Леонид толкнул ногами соседнего, явно не ожидавшего такого подвоха. Незадачливый гопник (шильник, шпынь, тать) повалился на спину, на миг ослабив хватку. Этого хватило, чтобы выхватить из его руки саблю… Выхватить и тут же – без замаха – по горлу!

Бедолага захрипел, захлебываясь собственной кровью, а король уже скрестил клинок с очередным шпынем:

– Н-на!!!

Шильники не ожидали такого отпора и на миг замешкались, и Арцыбашеву даже удалось ранить еще одного такого прыткого… А вот дальше он достать никого не успел. Вновь прозвучал все тот же глуховатый голос, видать, старший что-то приказал… Разбойники поспешно расступились. Трое арбалетчиков встали в ряд! Еще трое парней выставили рогатины… Не убежишь. Не прорвешься. Уклонишься от стрелы – возьмут на рогатину, как медведя. Обложили, сволочи, обложили!

И что же делать-то?

Где-то рядом вдруг громыхнул выстрел.

Леонид скривился – ого, у них еще и пищали! Или то был пистолет? Да, пожалуй, нет. Пистолет – оружие дорогое, редкое, откуда ему взяться у шильников, промышлявших обычным гоп-стопом? Значит, не пистолет, а…

И снова грохот! И…

И все арбалетчики полетели к забору, откинутые, вмятые тяжелыми мушкетными пулями. Стрелки, видно, били из-за поворота… Не очень-то и видно… хотя нет – вот они. Четверо с пищалями. И один – в сером полукафтане. Видать, старшой.

– Заряжай… Целься!!!

– Бежим, братья!!! Стрельцы!

Оставшиеся в живых гопники растворились в зыбком мареве сумерек, не столь уж еще и темных. С той поры как Магнус и Петер вышли из кабака, прошло, верно, минут пятнадцать – двадцать, никак не более. А показалось – будто целая жизнь.

– Спасибо, парни! – бросив саблю, Арцыбашев бросился благодарить стрельцов… Да тех уже и след простыл! Тоже, как и разбойники, растворились. Верно, еще были дела.

– Ваше величество…

– Петер?! Слава богу, жив!

Магнус стукнул парня по плечу:

– Похоже, везет нам с тобой, как утопленникам! Ну, что – в путь. Думаю, никто больше сюда не сунется. По крайней мере, сегодня.

Сунув кистень за пазуху, парнишка солидно кивнул:

– Да, выстрелы далеко слыхать было. Вон как собаки разлаялись!

– Побоятся шильники стрельцов!

– Стрельцов? – Петер задумчиво качнул головою. – Не очень-то эти стрелки походили на стрельцов, мой король. Особенно тот, в сером кафтане.

– Ты разглядел его?

– Так… издали. Они просто пришли, сделали свое дело и так же ушли. Словно бы специально нас охраняли.

* * *

На следующее утро в опочивальню короля Ливонии пожаловал канцлер Андрей Щелкалов. Красивое, обрамленное темной, с заметной проседью бородой, лицо его, обычно спокойное и благостное, на этот раз выглядело каким-то одутловатым и усталым. Да и сам дьяк казался не выспавшимся, левая бровь его то и дело дергалась, глубоко посаженные глаза глядели на Магнуса с недобрым прищуром.

Пройдя в королевский кабинет, Щелкалов без особенных предисловий попенял его королевскому величеству на «нехорошие полнощные хождения», сиречь на вчерашнюю прогулку по Чертолью, откуда-то ставшую хорошо известной дьяку.

Ну… откуда-то? Следили, конечно. Присматривали.

Спрятав ухмылку, Арцыбашев тактично пояснил визитеру, что давно уже собирает разные забавные вещицы, вот, мол, и польстился – решил кое-что купить.

Глава Разрядного приказа покачал головой и пробурчал, что про «вещицы» можно было б спросить и у него – авось что-нибудь и предложил бы – а не бегать «аки шпынь ненадобный» по всей Москве, да еще переодевшись в простонародное платье. Сию выволочку высокому гостю Андрей Яковлевич, конечно, сделал не от своего скромного имени, а по непосредственному поручению государя, которому, как выяснилось, незамедлительно докладывали обо всех делах Магнуса. Наверняка доложили уже и о неофициальной встрече с юной княжной Старицкой – соглядатаев в Кремле хватало.

А посему Леонид скрывать ничего не стал – подумаешь, с нареченной невестушкой встретился, и что с того? А по поводу «забавных вещиц» – так ежели у «уважаемого господина канцлера» и впрямь что-нибудь этакое имеется, то почему б и не глянуть.

– Может быть, герр Счелкалов, я что-то и куплю.

– Ну… – канцлер несколько замялся, но тут же выкрутился, сказав, что «вещицы» еще нужно поискать по приказам, сказать, чтоб доставили – в общем, время, время…

А времени у его величества уже не оставалось совсем – царь Иван Васильевич спешил отправить его обратно в Ливонию, на этот раз не столько воевать, сколько сбивать коалицию из тех, кто настроен был против шведов. А таковых хватало, хватало – наглых шведов не любили многие, только вот, в большинстве своем все эти «многие» склонялись к Речи Посполитой или в лучшем случае к королю Дании Кристиану, возможный союз с которым был как-то бездарно порушен Иваном.

Арцыбашев заявил об этом честно, когда прощался с государем. Иван Васильевич ничего не сказал, лишь поиграл желваками да со всей строгостью посоветовал – фактически приказал – не пускать шведов на побережье.

– То сделаем, – приложив руку к груди, тут же заверил король.

Заверил вполне искренне, ибо у него самого имелся неподдельный интерес к побережью, в первую очередь – эзельскому. Вдруг да повезет? Вдруг да найдется «провал»?

Правда, и информацию о Новгороде не стоило сбрасывать со счетов, тем более что в Москве оставался верный человек – юная княжна Старицкая, нареченная невеста, которой, похоже, вполне можно было довериться – другого-то все равно никого не имелось.

Арцыбашев простился с Машей официально, испросив на то разрешение царя. Обнялися, поцеловались, как и положено жениху с невестой… и Магнус, улучив момент, украдкой сунул девушке написанное по-немецки письмо, в коем просил не отказать в просьбе, а именно – по возможности разобраться в «новгородском деле», суть которого молодой человек в подробностях изложил в этом же письме. И еще приписал, что с нетерпением ждет известий… послания на имя нарвского купца Генриха Ротенберга.

Конечно, княжна не смогла прочесть письмо тут же и тут же ответить, однако Леонид все же надеялся, что Маша все поймет правильно, ведь она была девушкой весьма образованной и очень даже умной.

На следующий день, еще засветло, ранним утречком его величество отправился в обратный путь. Двинулись, покатили со скрипом возки, заржали лошади, а выехав на Смоленский тракт, сопровождавшие Магнуса стрельцы грянули молодецкую песню. По оврагам еще стелился туман, а в небе уже проглядывало солнышко. Легкий ветер сдувал с деревьев листву, уносил серебристые паутинки. Грустно крича, сбивались в шумные стаи перелетные птицы.

Глава 7

Весна 1572 года. Ливония

Проблемы

Промозглый, дующий с Балтики ветер с грохотом швырял на берег свинцовые волны, словно намеревавшиеся поглотить, смыть в море выстроенный на пологом мысу замок, царапавший башнями низкое серое небо. На воротной башне, сразу над поднятым подвесным мостом, висел большой щит с гербом мятежного барона фон Ротта – бегущим серебряный быком на алом поле. Над гербом красовалась выкрашенная в белый цвет металлическая полоса-лента с девизом: «Гордость! Гордость! Гордость!»

Да уж, чего-чего, а гордости у барона фон Ротта хватало. Но еще больше имелось злобы, ненависти и чванства. И еще – совершенно омерзительной жестокости. Говорят, барон творил со своими крестьянами такое… от чего волосы шевелились на головах даже в столь жестокий век. За малейшую провинность выкалывал глаз, распинал, сдирал с живых кожу – и считал себя в своем праве, явно наплевав на недавний указ короля об отмене крепостного рабства.

Так и говорил: «Плевал я на королишку!» Просто так, безнаказанно, оставлять в конец обнаглевшего хама было нельзя. Вот и Магнус решил не ждать до лета, торопился, пока фон Ротт не успел получить помощь от шведов. А ее можно было ожидать буквально со дня на день – наступала весна, лед на заливе почти весь растаял, лишь кое-где плавали по волнам темно-синие ноздреватые льдины, прощальный привет зимы.

– Говоришь, этот гнусный хомяк называл меня земляным червяком? – опустив зрительную трубу, Магнус успокаивающе погладил по холке лошадь.

– Земляным… э-э-э… – верный оруженосец, славный парень Альфонс ван дер Гроот растерянно заморгал. – Червяком? Вообще-то он много чего говорил, сир.

– Ла-адно, не парься, – король снова приложил оптику к правому глазу. – Это просто такая присказка… Тьфу ты! А виселиц-то на башне прибавилось! Одна, две… пять! Пять, Альфонс. И на каждой – по два трупа. Этак он всех своих крестьян перевешает… то есть не его крестьян, а моих добрых подданных! Пушки доставили?

– Не могу знать, мой король! – вытянулся в седле оруженосец. – С утра еще не было. Но… Сейчас поскачу в лагерь, спрошу…

– Не надо никуда скакать, мой верный Альфонс, – поводив подзорной трубой по всему побережью, Магнус посмотрел через нее на ближний лес и хмыкнул. – Вон, уже кто-то скачет. Ага – месье Труайя! Эгей! Что скажете, месье?

– Приветствую вас, ваше величество, – подъехав ближе, фехтовальщик, он же и комендант лагеря, спешился и отвесил монарху вежливый и галантный поклон. – Хорошие вести, сир. Из Оберпалена наконец доставили пушки. Добрые московские пушки, сир! Теперь эта гнусная обезьяна… я имею в виду барона, не сможет…

– Пушки – это хорошо! – спрятав трубу в футляр, Магнус радостно потер озябшие руки. – Сегодня же и начнем. Постреляем! Еще какие вести есть?

– Письмо из Нарвы, мой король. От тамошнего негоцианта Генриха Ротенберга.

– Из Нарвы? От Генриха? – его величество нетерпеливо протянул руку. – Давай сюда.

Сорвав восковые печати, развернул свиток.

«Добрый друг мой, большой вам поклон от приказчика вашего Генриха Томма…»

– Генрих Томм? Хм… – король рассеянно поднял глаза, но тут же расхохотался. – Ах, Маша, Маша. Великая конспираторша растет, куда там Крупской!

«Относительно ваших новгородских дел осмелюсь доложить, что все идет как надо: верные человек мой туда послан и кое-что разузнал, о чем подробнее расскажу при нашей личной встрече…»

Ого! Арцыбашев покачал головой. Как бы вот только теперь – в Новгород? Ну, да пока никак. Пока здесь разбираться надо. А потом и впрямь – попросить у царя город в качестве приданого. А что? Новгород самим же Иваном разорен, в полном упадке – что его, жалко, что ли?

– И еще одна новость, сир, – чуть выждав, продолжал комендант. – Боюсь, что плохая. С юга, по Вильяндской дороге, движется большой отряд. Идут в нашу сторону, мой король!

– Шведы?

– Думаю, скорее литовцы. Я распорядился выстроить войско и развернуть им навстречу пушки, сир.

– Правильно! – ободрительно кивнув, король приосанился в седле. – Что ж, поедем, посмотрим, что там за литовцы такие и откуда взялись. Да, с замка осаду не снимать ни в коем разе!

– Слушаюсь, ваше величество!

Выстроившееся вдоль лесной опушки войско – отряды ливонских дворян, нарвские ополченцы, русские охочие люди, стрельцы – выглядело очень даже внушительно! Вообще Ливонское королевство набирало силу не по дням, а по часам. Король объявил свободу торговли, ввел смертную казнь за нападение на купцов – на любых купцов! – кроме того, очень многие уже сколотили себе капитал на беспошлинной торговле с Россией, гарантом которой являлся сам грозный московский царь! Его величество Магнус Первый оказывал всяческое покровительство городам, что же касаемо сельского хозяйства, то на конфискованные у мятежных баронов земли активно привлекались колонисты из числа местных крестьян, до того замордованных, а ныне – благодаря королевской поддержке – вдруг обретших истинное достоинство. Да, многие бароны Магнуса ненавидели – но баронов было мало, а горожан, крестьян и всех прочих – много. Так зачем делать ставку на меньшинство? Тем более столь чванливое и упрямое. К ногтю их – и все тут. Правда вот, шведы… Ну, да ничего, настанет срок, доберемся и до Стокгольма, слишком уж быстро забыли там про датское владычество! Ну-ну – вспомнят еще стокгольмскую «кровавую баню»!

А еще ливонский государь лелеял мечту возродить бывший орденский флот, как военный, так и торговый, еще не так давно – лучший на Балтике. Вообще, если разобраться, в экономике орден творил чудеса… и это все нужно было возродить и поставить себе на пользу.

Пушки, добрые русские пушки чугунного литья, грозно смотрели жерлами стволов на змеившуюся меж пологих холмов и небольших перелесков дорогу, на которой уже показалось чужое войско, в основном пешее, но имелись и конные. Несколько всадников вырвалось вперед, понеслись наметом… Странные всадники. В полных рыцарских латах, на добрых конях… Но гербы – закрашены. И вместо перьев на шлемах – зеленые еловые ветки. И кое-кто, как показалось многим, не шибко-то уверенно держался в седле. Неказисто как-то.

Вот они уже рядом, перед пушками…

– Не стрелять! – приказал король. – Сначала выслушаем, что им надо.

На Магнусе была надета сверкающая кираса и открытый испанский шлем – морион – украшенный двумя павлиньими перьями. На шее щегольски белел гофрированный воротник-жабо, желто-зеленый – цветов королевства – плащ ниспадал на круп коня красивыми складками, и такие же желто-зеленые стяги гордо реяли за спиной сюзерена.

Всадники остановились поодаль, и лишь один из них – коренастый, плотный – подъехал к государю ближе. Спешился, поклонился, снял шлем.

Мужчина лет сорока – сорока пяти. Круглое, вполне добродушное лицо с небольшой рыжеватой бородкой. Шрам на левой щеке – след меча или сабли. Глаза небольшие, хитроватые… и вместе с тем – бесстрашные.

– Я – Гунар Лифляндец, – произнес всадник по-немецки. – Я привел свое войско к тебе, мой славный король! Как и Черный Эйно, мы готовы умереть за тебя.

– Гунар Лифляндец? – Это имя Магнусу не говорило абсолютно ничего… хотя, впрочем, что-то можно было припомнить – кажется, так звали крестьянского вожака, поднявшего мятеж где-то в Курляндии. А вот Черный Эйно – это уж точно был вожак, нынче принятый на королевскую службу. Вот и этот – Гунар – видать, захотел того же.

– Кто в твоем войске? – негромко поинтересовался король.

Гунар пожал плечами:

– Обычные крестьянские парни. Из тех, кому нечего терять.

– Мужики-лапотники, – презрительный шепот прошелестел среди ливонских дворян. – Иметь таких союзников – позор. Тем более они все там католики или, хуже того, язычники.

– Вот-вот, господа! Не удивлюсь, если они до сих пор приносят в жертвы людей!

– Тихо! – Магнус повысил голос и повернул голову. – Надеюсь, вы хорошо знаете, что для меня все равны. Доблестные дворяне и жители городов, зажиточные и не очень, также и крестьяне, без которых нам всем нечего будет есть. Мне все равно, католики, православные или даже язычники – лишь бы они были верны нашему делу… и своему королю!

– Мы умрем за тебя, ваше величество! – упал на колени крестьянский вождь. – Мы знаем, ты осадил эту гнусную крысу – барона фон Ротта. Так веди же нас скорее в бой! И ты увидишь, как умеют биться и умирать простые крестьянские парни!

* * *

Уже к обеду пушки были расставлены полукругом. Сразу за ними располагались готовые к штурму войска, в том числе и мужицкий отряд Гунара Лифляндца, в составе которого сражались как эсты, так и латгалы, и даже беглые холопы из литовских и русских земель.

Его величество, все в том же желто-зеленом плаще, повелительно взмахнул шпагой. Грянул залп. Вырвавшиеся из жерл орудий ядра разнесли в щепы подъемный мост и ворота, обрушили угловую башню и что-то подожгли во внутреннем дворе – оттуда вдруг повалил густой черный дым.

– Огонь! – снова приказал король.

И вновь рявкнули пушки. Стреляли по очереди: пока одни орудия заряжались, другие били, не давая врагам поднять головы. Никто не шел на штурм, не лез на стены – орудия молотили беспощадно, обрушивая куски стен. Били методично, благо дующий с моря ветер быстро уносил плотный пороховой дым. Без ветра пришлось бы, конечно, куда хуже, ну да бог миловал. Да и вообще, начало весны в Прибалтике – самое ветреное время!

С воем проносились ядра, ухали, обрушивая башни и выгрызая прорехи. Клубы дыма поднимались в небо и тут же, загибаемые ветром, стелились к земле, уходя к лесу. Была во всем этом некая методичная безысходность, на что и рассчитывал хитрый ливонский монарх.

Внезапно упал подвесной мост. То ли его просто сорвали ядра, то ли опустили специально… Ну да! Вот из ворот замка показался конный отряд. Отряд рыцарей и кнехтов числом около пары дюжин.

Всадники не успели перебраться через ров – напоролись на мушкетный залп. На целую серию залпов! Магнус не зря выставил в кусточках перед мостом засаду – мушкетеров под командованием месье Труайя. И те дали жару! С полдюжины рыцарей оказались опрокинуты в ров первым же залпом. Тут же последовал и второй залп, и третий… Стреляли плутонгами – пока одни заряжались, другие действовали. Мушкеты, конечно, оружие не прицельное, однако по большой групповой цели, да с небольшого расстояния, да залпами…

Врагам пришлось не сладко! Мятежный барон, как видно, рассчитывал на скорый штурм и никак не мог предполагать, что «презренный мужицкий король» станет методично, не торопясь, разрушать его замок. Пушки палили, не умолкая, благо было их много, спасибо царю Ивану Васильевичу.

– А ну-ка, парни, поддайте этому баронишке жару! Огонь!!! Огонь!!! Огонь!!!

Над воротами выпростали белый флаг.

– Ну, вот, – влезая в седло, хмыкнул Магнус. – А вы говорили – штурм! На фиг он и нужен-то? Замок не Ревель, против пушек долго не простоит.

Странно, но ливонец не чувствовал никакой злобы к защитникам Ревеля, ибо сражались они храбро и были в своем праве. Как он сам – сейчас.

– Не стрелять! Отбой!

Под прикрытием белого флага из замка выехало трое рыцарей. Первым скакал закованный в черные латы всадник с серебристым быком на щите – сам барон фон Ротт, несмотря ни на что надменный и гордый. Следом за ним скакали его верные оруженосцы, один из которых – совсем еще юный мальчик с детским припухлым лицом – подъехав к королевской свите, спешился и, сняв шлем, поклонился:

– Мой господин, славный рыцарь барон Эрих фон Ротт вызывает на поединок его величество короля!

– А не пошел бы он к черту? – выругался Анри Труайя. – Нет, вы слыхали? Какова наглость!

Оруженосец короля Альфонс ван дер Гроот расхохотался в голос, выказывая все презрение, на какое только был способен. Свита поддержала смех… однако не в полном составе, нашлись и такие, что поджали губы. Барон был рыцарь, и король был рыцарь. И, по их мнению, должен был вести себя по-рыцарски!

– Передай своему господину, я принимаю вызов! – спокойно произнес Магнус. – Сразимся сейчас же, вон на том поле. Скачи и скажи!

– Слушаюсь, ваше величество!

Мальчишка взметнулся в седло, поскакал… сказал что-то барону… Тот махнул рукой королю и вежливо кивнул, указав латной перчаткой на поле.

– Это глупость, мой король, – шепнул Анри Труайя. – Барон фон Ротт – известный турнирный боец.

Король расслабленно улыбнулся:

– О, мой верный Анри! Поверь, я знаю, что делаю. И попрошу никому не мешать.

– Но ведь барон…

– Я справлюсь.

– Настаиваю, чтоб вы надели полный доспех, сир!

– Я же сказал, что справлюсь, – отрезал ливонский властелин. – Тем более право выбора оружия, как я полагаю, за мной?

– Именно так, ваше величество! Именно так.

Они придержали коней в сотне шагов друг от друга. Закованный в латы барон, известный победитель турниров, и король Магнус в щегольском плаще и открытом шлеме. Наискось, через кирасу, проходила роскошная шелковая перевязь.

– Вы выбрали оружие, ваше величество? – подняв забрало шлема, громко осведомился барон.

Магнус повел плечом:

– Да. То, что при мне.

– Тогда мы можем начинать?

– Начинаем.

Картинно отбросив копье, Эрих фон Ротт опустил забрало и, выхватив из ножен тяжелый волнистый меч, также именуемый «бастард» – «ублюдок», пустил вскачь своего боевого коня, прикрытого мощной бронею. Казалось, задрожала земля. Барон был страшен, и разящий меч его нес неотвратимую гибель. Ну, что против такого клинка какая-то хилая шпага?

Магнус, впрочем, не комплексовал по этому поводу нисколечко. Просто сидел в седле и спокойно ждал.

А враг быстро приближался! Вот осталось уже с пару дюжин шагов… дюжина… Взвился к небу меч…

– Гордость! Гордость! Гордость! – на ходу откинув забрало, прокричал барон. Бесцветные, какие-то рыбьи глаза его сверкали ненавистью и злобным торжеством.

Десяток шагов… Еще немного, и…

Сунув руку за перевязь, Арцыбашев вытащил какую-то небольшую штуковину. Что-то бухнуло пару раз. Совсем не страшно, не особенно и слышно даже.

А только мятежный барон вдруг вылетел из седла, вышибленный непостижимой силой, и бесхозный меч его полетел наземь, в грязь.

Что ж, иного и не следовало ожидать. ТТ – оружие убойное. Тем более было время пристрелять.

– Он мертв! Барон Эрих фон Ротт мертв, государь!

– Кто бы сомневался.

Пистолет этот Магнусу преподнесли на Эзеле, в числе других непонятных диковин, до которых, как все знали, был так охоч ливонский король. Кроме ТТ, оказавшегося вполне пригодным к стрельбе, еще имелась запасная обойма с патронами, компас, туристский нож и десять промасленных банок армейской тушенки выпуска середины шестидесятых годов. Двадцатого века, разумеется. Кто-то очень хорошо подготовился к вторжению в прошлое… но, вероятно, что-то пошло не так, а уж что именно – кто уж теперь скажет? Может, это все осталось от тех самых бандитов, что обижали медсестричку Наташу и чуть не угробили самого Леонида? Там же, на том месте, кстати, и найден был рюкзачок со всем своим содержимым – ТТ и прочим.

Оставшиеся в живых вассалы и кнехты барона изъявили желание служить новому хозяину – своему законному королю. О смерти фон Ротта никто особенно не жалел, даже ближайшие родственники, коих покойный держал в черном теле. Они и вступили в права наследования, принеся присягу на верность сюзерену – Магнусу Первому, весть об успехах которого достигла наконец ушей его высокопоставленного братца – короля Дании. И тот отправил в Ливонию своего доверенного человечка – посмотреть, как там да что.

Человечком сим оказался некий Гамнибус Фохт из Оденсе, обедневший дворянин и незадачливый торговец, коему тем не менее уже случалось оказывать славному королю Фредерику некие особого рода услуги, по большей части касавшиеся финансовых спекуляций и подпольной торговли поддельными драгоценностями.

Господин Фохт отплыл из Копенгагена с первым же караваном судов, идущих в Нарву. Правда, на берег он сошел раньше – на Эзеле, где, как сказали случившиеся по пути рыбаки, и находился сейчас король Магнус вместе со своим двором. О, нет, конечно же, Гамнибус Фохт не был представлен королю Ливонии официально. Мало того, никто и не догадывался, что за человек скрывается под личиной обычного купца. А вот в замок он все ж таки попал! Как и все датские купцы – формально Эзель пока еще принадлежал Дании, и Магнус управлял здесь не как независимый властелин, а как представитель датского короля, своего брата Фредерика. Столь непонятное положение нужно было исправлять – о чем, с подачи его величества, пекся лично Иван Грозный, задумавший вот-вот слать посольство в Копенгаген. Правда, руки покуда до этого не доходили, не до Дании было царю.

В Аренсбургском замке, выстроенном еще крестоносцами, по случаю прибытия датской флотилии был устроен бал, на котором блистали все аристократки острова… пусть их и было немного. Приехали и с побережья – уж кто сумел вовремя добраться, и самой прекрасной из всех оказалась юная баронесса Ядвига фон Оффенбах, юная утонченная красавица с платиновыми локонами и чудными голубыми глазами.

Месье Труайя учил его величество не только фехтованию, но и танцам. Научил хорошо – Магнус Первый считался в Ливонии одним из лучших танцоров. Ну, еще бы! Все ж Леонид когда-то был актером, на то и учился.

Оркестр грянул мазурку. Пары пошли в пляс, смеясь и улыбаясь. Первый танец король подарил одной из самых уважаемых дам острова – жене коменданта замка, жилистой и высокой особе лет сорока, к которой, верно, сложно было бы испытывать хоть какие-то романтические чувства. Впрочем, об этом лучше знал сам герр комендант.

На второй танец ливонского монарха ангажировала молодая востроглазая вдовушка, весьма тучная, что по здешним меркам, даже считалось красивым. Дама скакала, как конь, едва не отдавив королю все ноги, так что бедолага едва дождался, когда танец наконец кончится.

Магнус хотел было немного перевести дух, даже подошел к столу, взял серебряный бокал с мозельским… И краем глаза заметил, как одна из дам уронила ему под ноги свой платок. Уж, конечно же не случайно! Но… весьма недурна, весьма! Юная, свежая, стройненькая. Платиновые локоны, чудные голубые глаза.

Арцыбашев никогда не считал себя записным сердцеедом, но тут просто не смог устоять, не вынес томного взгляда, обворожительно-милой улыбки чувственных пухлых губ…

– Не вы ли уронили… вот.

– Не знаю, как и благодарить вас, ваше величество… Меня зовут Ядвига. Ядвига фон Оффенбах, мой батюшка… хотя это неважно. Ваше величество, могу я попросить вас…

Легкий полупоклон. Мерцание очей. Лукавый – чуть искоса – взгляд.

Что-то кольнуло короля в сердце… опять молодая и красивая женщина! Неужто и от этой ничего хорошего ждать не придется? Да нет, не может такого быть, чтоб все красивые девки подряд – шпионки да авантюристки.

– Прошу вас потанцевать со мной, дорогая Ядвига.

– О, ваше величество…

– Дайте вашу руку, милая…

Вновь грянул оркестр. Не столь уж и большой – две мандолины, скрипки, флейты. Еще барабан и бубны. Музыканты играли слаженно и громко, Магнус улыбался, галантно поддерживая партнершу за талию. Юной красавице очень шло приталенное французское платье, весьма модное – цвета морской волны, с фижмами и кринолином. Широкая юбка, тугой корсет, стягивающий грудь… наверное, ничуть не менее тугую, даже под платьем выглядевшую весьма аппетитно.

Раз, два, три, раз, два, три – старательно кружились пары.

А потом начали играть в «ручеек», веселились, пили вино… Этот первый весенний бал запомнился в Аренсбурге многим. Наверное, здесь, в монашеской трапезной, в давние времена редко звучал столь радостный и беззаботный смех.

– Какие у вас чудные глаза, милая Ядвига. Осмелюсь спросить – вы кто по национальности? Немка? Датчанка?

– Я живу в Лифляндии. А сюда приехала навестить могилы родственников.

– Ага, ага, понимаю. Что ж, долг памяти – это наш долг.

– Наша семья когда-то жила здесь, еще при ордене. А затем переехали… Ах, ваше величество, вы так прекрасно танцуете! Прямо ураган. У меня даже голова закружилась, да-да.

– Вы себя плохо чувствуете? – встревоженно осведомился король.

– Не сказала бы, что плохо, – пухлые губки растянулись в легкой улыбке. – Просто немного устала и, знаете, хотелось бы чуть-чуть отдохнуть. Мой покойный муж вовсе не был любителем танцев…

– Покойный муж?

– Да-да, мой король. Я вдова. И овдовела недавно.

– А муж…

– Он был рыцарь. Умер от чумы.

– Ах да, чума, – Магнус скорбно качнул головой. – Сколько людей она унесла. И здесь, в Ливонии… и в Русии.

– В Русии? – в прекрасных голубых глазках вспыхнул недюжинный интерес. – Я там никогда не была. Но кое-что слышала… хотелось бы больше.

– О, я вам многое могу рассказать.

– Была бы счастлива услышать… Ваше величество! – девушка вдруг понизила голос и оглянулась по сторонам. – Здесь слишком людно, но в замке, я знаю, есть черный ход… Я бы пришла… чуть позже… вы бы мне рассказали. К тому же и у меня есть о чем вам поведать.

– Вот как? – с надеждой вскинул глаза король. – Буду вас ждать. А пока… позвольте проводить до ворот.

Эта юная девочка, вдовица, явно напрашивалась. Ну, а почему бы и нет? В конце концов, ее тоже можно было понять. Ханжеские времена – ханжеские нравы, ханжеская мораль. Как в Советском Союзе, примерно так. А сексуальное желание никто не отменял, никакой проповедник – ни лютеранин, ни католик, ни прочие… Как пелось в какой-то старой песне, если надо причину – то это причина… Ах, черт побери, как же обворожительна! Локоны, голубые глаза, чудные загнутые ресницы… И губки… Эти припухлые губки – они сводили Леонида с ума.

Арцыбашев едва дождался окончания бала. Лично попрощался с гостями, проводил… точнее сказать, выпроводил. А когда зал опустел, быстро подозвал Петера.

– Ты знаешь здесь черный ход?

– Да, мой король.

– Встретишь там одну даму… тайно проведешь ко мне. Смотри только, чтоб никто…

– Исполню все в точности, ваше величество! – юноша скромно опустил глаза. – Не извольте сомневаться.

А Магнус и не сомневался в преданности своего юного слуги. Слава богу, имел уже случай убедиться, и не один. Вот и сейчас можно было не сомневаться в том, что Петер сделает все как надо.

Ах, насколько же хороша! В томительном нетерпении Арцыбашев прохаживался по опочивальне, вздыхал, покусывал губы, выглядывал в окна – непонятно зачем. Скорей бы она уже пришла, скорей бы! А вдруг – не придет? Вдруг да что-нибудь…

Чу! Тихие шаги застыли прямо напротив дверей. Легкий стук…

– Мой король, к вам…

– Заводи! Прошу вас, милая Ядвига… Вы хотели послушать новости из Московии?

– Очень на это надеюсь, ваше величество!

– Тсс! Не так громко… вот, присаживайтесь. Не угодно ли выпить вина?

В тяжелых бронзовых канделябрах на резном столе горели свечи. Хорошие свечи из доброго русского воска. И горели они ярко, пожалуй, слишком уж ярко.

– Посреди Москвы стоит императорский замок, называется он – Кремль, – склонившись над столом, молодой человек, якобы невзначай, затушил пару свечей. – Выстроен он из красного кирпича итальянским мастером. Если вы, милая Ядвига, когда-нибудь бывали в Милане или Вероне, то…

– Я бывала в Милане, – тихо заметила гостья. – Когда еще был жив батюшка, мы ездили паломниками в Рим.

– Ах, вы католичка?

– Это вас смущает?

– Ничуть! Для меня все равны. Все мои подданные…

– Расскажите еще! – порывистым движением Ядвига схватила короля за руку. – Пожалуйста. Мне так интересно все.

В голубых глазах отразились горящие свечи. Облизал пухлые губки розовый язычок.

– В Кремле совсем недавно выстроен чудесной красоты собор – Василия Блаженного, он такой… Еще вина?

– Да-да, пожалуй. Ах, какое терпкое…

Пододвинув стул, Арцыбашев уселся совсем рядом с гостьей и снова наполнил бокалы:

– Знаете, в Московии есть чудесный обычай, перенятый, кстати, от немцев – пить на брудершафт. Знаете, это когда еще недостаточно знакомые между собой люди желают стать поближе… пьют и целуют друг друга в губы. Позвольте, я вам покажу, как…

– О, да… да… да…

Губы галантного хозяина и гостьи слились в долгом затяжном поцелуе, оказавшемся вовсе не таким невинным, как можно было бы заключить, исходя из религиозных убеждений Ядвиги фон Оффенбах.

– Ах, ваше величество… – переведя дух, девушка похлопала ресницами и томно обмахнулась ладонью. – У вас здесь так жарко…

– Велю открыть окно.

– Нет-нет. Я люблю тепло. Лучше ослабьте шнуровку на моем платье… вот здесь, сзади…

Встав, Ядвига повернулась спиной. Леонид подошел ближе и, сглотнув слюну, потянул за ленты, поддавшиеся неожиданно легко и быстро, так что обнажилась спина и плечи. На левом плечике дамы виднелась небольшая коричневая родинка… Магнус не удержался и накрыл ее губами… а затем стал покрывать поцелуями нежную девичью шейку. Ядвига не говорила больше ничего. Лишь томно дышала. Погладив девушку по спине, молодой человек запустил руку под платье, ощутив шелковистый теплый животик… и тугую грудь с крупными твердеющими сосками… Еще миг, и платье скользнуло на пол. Обнаженная гостья повернулась и с лукавым взором протянула руки:

– Обними же меня, мой король…

Уговаривать Арцыбашева было не надо! Обняв девушку, он принялся целовать ее со всей страстью, гладить стройные бедра, живот, грудь… А потом, подняв красавицу на руки, отнес на ложе…

– Ах, мой милый король, – отдыхая от любовных ласк, Ядвига перевернулась на животик. – Как это было чудесно. Нет, в самом деле…

– Ты красивая…

– Может быть…

– Никаких «может быть»! Красивая. Очень! Это я тебе говорю – твой король.

– Ваше величество! Вы обещали мне показать какие-то диковины. Помните?

– Диковины? Что ж, обещал – покажу… Чуть позже… А сейчас… иди-ка сюда, милая Ядвига, иди…

И снова томные вздохи и сплетенные тела, и уносящийся к небу любовный пыл, такой, без какого просто нет жизни.

– Какая твердая у тебя грудь! Вот я ее сейчас поцелую…

– Ах, мой король… Ах…

Они миловались почти до утра, и лишь потом Арцыбашев все же показал любвеобильной гостье «диковины» – наручные часы, блокнот, зажигалку… Пистолетом же – тем самым ТТ – однако не похвастал, хватило благоразумия.

– Какие интересные вещицы! – свистящим шепотом восторгалась Ядвига.

Леонид спрятал усмешку – эта раскрепощенная девчонка казалась ему сейчас куда интересней!

– Я вот что хотела сказать… У меня здесь, на Эзеле, родовая мыза… старая уже, заброшенная, там никто не живет. Так вот – там кое-что подобное было! Я помню, видела в детстве вот это… – она указала на зажигалку. – И вот такие же странные маленькие часы… и там еще много было всего.

– Что ж вы не забрали все при переезде? – насторожился Магнус.

Вдовушка улыбнулась:

– Да кому нужен старый бесполезный хлам! Часы ведь давно уже не шли…

– А что там еще было?

– Я ж говорю – много чего…

– И вот такое?

Выдвинув ящик комода, Арцыбашев достал оттуда ТТ.

– Ой, что это? – распахнула глаза гостья.

– Так. Одна вещь. Так была подобная?

– Точно – была! Такая же штука… почти… Кстати, мы можем прогуляться на мызу и посмотреть. Это вовсе не далеко, ваше величество. Совсем, совсем недалеко…

Неизвестно еще, что привлекло Лёню больше – возможные артефакты или голубые глазки рыцарской вдовицы, однако на мызу он отправился уже на следующий день, сразу после полудня, как и условились любовники.

Романтические отношения продолжались, и даже сама природа способствовала этому! Еще с утра по всему побережью клубился густой серый туман, а вот к полудню погода наладилась: выглянуло яркое солнышко, прогнав и туман, и облака.

Когда король садился в седло, над его головой синело небо, чистое и непорочно-прозрачное, как душа младенца. Сильно пахло водорослями. Проносясь над волнами, резко кричали чайки. Пробившаяся на опушке леса трава вошла в такую буйную силу, что в этих зарослях можно было и заблудиться. Впрочем, молодой человек вовсе не плутал: Ядвига описала путь к мызе во всех подробностях. Сначала по восточной дороге, потом вдоль моря, меж камышами, миновать маяк, а у старого пирса резко свернуть направо – там как раз будет тропа… Должны была быть. Ну, да вот же она! Вот эта, с мать-и-мачехой и крапивой. Да-а-а, вот это крапивища вымахала – такую б на борщ!

Его величество отправился на верховую прогулку один, как всегда и делал. Далеко не ездил, да и не долго – минут двадцать, от силы полчаса. Знал, конечно, что науськанные верным Альфонсом стражники все равно следят за ним – то совсем незаметно, а чаще так, более-менее старясь не попадаться монарху на глаза. Что ж, охранять – это их дело.

Шустрый белый жеребец по кличке Цезарь мелкой рысью нес своего царственного седока к густолесью, что тянулось далеко-далеко в глубь острова. Светло-желтые липы и молодые дубки перемежались зарослями ольхи и осины, кое-где зеленели ели, а вдоль болот пышно расцвел вереск.

Выехав на опушку, Магнус придержал корня, поискал глазами старый колодец. Нашел, спешился и, привязав коня к росшей неподалеку рябине, деловито зашагал к видневшейся за деревьями хижине. Небольшой бревенчатый домик с провалившейся крышей – это было все, что осталось от некогда богатой орденской мызы, центра земельных владений, пусть не очень больших, но и не особенно маленьких. Из приоткрытой двери строения явственно пахнуло дымком. Молодой человек напрягся, положил руку на эфес шпаги…

– Ах, мой король! – выглянув на улицу, Ядвига улыбнулась и радостно всплеснула в ладоши. – Как славно, что вы не припозднились.

– Я всегда прихожу вовремя, – величественно кивнув, король со всей галантностью поцеловал даме ручку. После чего проследовал в хижину, где уже был накрыт стол. Кусок жареной рыбы, крынка с молоком, творог, яйца, кувшинчик с чем-то хмельным – все скромненько и просто, истинно по-деревенски. Да и Ядвига фон Оффенбах выглядела нынче как обычная деревенская девушка – черная, без всяких кринолинов, юбка, белая вышитая рубашечка, черный, с жемчужными цветками жилетик.

– Ваше величество не откажется выпить немного пива? На соседнем хуторе как раз вчера варили. Я налью…

Отвернувшись, девушка склонилась над столом, выпятив аппетитные ягодицы, такие пухленькие и крепкие, что руки монарха скользнули к ним, словно сама собой…

– Ах, ваше величество, – обернувшись, красотка ничуть не смутилась. – Вы такой шутник… Вот ваше пиво, присаживайтесь…

– Угу, – усевшись на лавку, молодой человек притянул девчонку к себе. – Ах, миленькая… чего же мы ждем?

И правда, чего было ждать-то? Ведь все, что нужно, было уже сказано – и не только сказано, но и сделано – вчера. Точнее даже – сегодняшней ночью, чуть ближе к утру.

Глотнув пивка из большой глиняной кружки, Ядвига уселась к Магнусу на колени, обняла. Король протянул руку, погладил девчонку по талии, затем, сунув ладонь в вырез платья, поласкал теплую и упругую грудь…

Полетела на лавку жилетка… затем юбка… рубашка тоже отправилась туда же – и обнаженная юная нимфа со всей страстью отдалась всепоглощающему богу любви. Какое у нее было великолепное тело! Белое, женственно-нежное, с большой грудью и пухлыми ягодицами, с ямочками у самого копчика, с шелковистой и теплою кожей, и лоном, подобным бутону едва распустившейся розы!

Леонид просто тонул, полностью отдаваясь вновь нахлынувшей страсти, тонул, проваливался в омут голубых глаз, так что уже не надеялся выплыть… Тела обоих сплелись, окутанные жаркою негой, слышалось лишь тяжелое дыханье… и стоны…

А потом Ядвига, подпрыгнув, бросилась бежать! Далеко, впрочем, не убежала – встала у белоствольных березок, с ветвями, тронутыми молодой нежной листвой, оглянулась – а ну-ка, поймай!

– А вот поймаю!

Арцыбашев расставил руки, пошел… побежал. Понесся, словно бы полетел, по широкой лесной тропе… над тропой, над усыпанным медвяными росами лугом… Девушка то приближалась, то отдалялась вновь – такая желанная, такая доступная… и недосягаемая разом! Пухлые губы, голубые глаза… серое платье инфанты. Нет! Простая деревенская юбка, жилет… а вот уже на девушке синели джинсы… нет, короткие джинсовые шортики… Но, позвольте, откуда здесь… Впрочем, а какая разница-то? Коли уж так все сложилось, так все пошло… Здорово! Нет, в самом деле – здорово.

– Милая, не убегай! А вот я тебя все равно поймаю. Вот сейчас… Сейчас, сейчас, сейчас…

– Что он там шепчет? – высокий и плечистый мужчина с холодным лицом убийцы, одетый в темно-серый камзол, поправил висевший на поясе кинжал и неприязненно покосился на валявшегося на полу короля. Его величество лежал на спине, раскинув в сторону руки… Лежал с закрытыми глазами и улыбался!

– Да что он там говорит? Хельга, ты знаешь русский?

– Нет, гере Йохансон.

Высокий неожиданно рассвирепел:

– Тихо ты, дура! Сколько раз тебя учить – не произноси вслух мое имя… отвечай только по существу дела.

– Я и отвечаю, – в голубых глазах отразилась странная смесь самых противоречивых чувств: страха, ненависти… и надежды, точнее сказать – алчности. – Ничего он такого не говорит – просто бредит.

– Надеюсь, ты не перебрала со снотворным?

– Не знаю, гере… Сделала, как вы велели. Теперь хорошо бы обещанные талеры получить!

Оба – незнакомец и девушка, не так давно называвшая себя Ядвигой фон Оффенбах – говорили по-шведски, на том его наречии, что в ходу на берегах озера Меларен. Собственно, там же и расположен Стокгольм, на южном берегу озера, связанного бурной протокою с морем.

– Получишь ты свои талеры, не сомневайся, – пристально всматриваясь в лицо спящего монарха, мужчина покачал головой. – Нет, это не принц. Точно не принц! Значит, Гамнибусу Фохту отнюдь не показалось, все так и есть. Самозванец! Ах, тцар Иван! Какую гнилую игру ты затеял…

– Что вы говорите, гере? – накинув на плечи плащ, подала голос девушка.

– Говорю, что славный король Юхан будет нам очень благодарен, моя любезная Хельга. Да-да, очень.

Хельга неожиданно скривилась:

– Толку мне от его благодарностей. Лишь бы талеры дал!

– Экая ты… Никогда не говори так о нашем короле! Поняла?

– Да поняла я. А талеры где?

– Получишь ты свои талеры! Но вначале… Отвлеки стражу!

– Вы что, их до сих пор не…

– Думаю, что не всех, – гере Йохансон прищурился, тонкие губы его искривились в циничной улыбке. – Но ты их отыщешь, я в этом нисколько не сомневаюсь. Пусть выйдут на тебя, словно летящие мотыльки на огонь. А уж дальше – дело моих людей.

– Вот всегда так! – фыркнула девушка. – Ничего-то без меня не можете.

Яак и Торн, двое парней из личной королевской стражи, расположились невдалеке от хижины, куда не так давно вошел его величество король Магнус, и спокойно ждали. Оба надежно укрылись в кустах, ибо никак не должны были показываться на глаза монарху, исполняя тайную стражу. Ну, кому понравится, когда за тобой постоянно смотрят несколько пар внимательных, примечающих любую мелочь, глаз? Тем более в таком пикантном случае. Король нынче отправился на свидание с некой сельской красоткой, которую охранники уже имели удовольствие лицезреть в дверях хижины, а лучше сказать – на старой мызе. Действительно, красивая девушка… даже издалека.

– Может быть, нам стоит подойти ближе? – прислушиваясь, предложил Яак. Коренастый, с широченными плечищами и круглой головой, он представлял собой тот самый тип трудолюбивого крестянина-эста, возможно даже язычника, который так и не смогли уничтожить рыцари-крестоносцы за все время своего владычества.

Торн – полная противоположность своему напарнику: юркий, подвижный, темноволосый, непонятно какого народа, то ли лифляндец, то ли земгал, то ли еще кто-то – в общем, смесь. Торн был похитрее, поживее и куда как падок на женский пол. Королю он сейчас искренне завидовал и подходить ближе к хижине наотрез отказался – зачем мешать человеку? Тем более – венценосному?

– Вот, помнится, была у меня как-то в Нарве девчонка… Ох, Яак, скажу я тебе… – Торн лениво потянулся и вдруг застыл, словно пораженный молнией.

Перехватив взгляд сотоварища, Яак крякнул:

– Одна-ако!

Круглое лицо его сделалось удивленным и слегка напряглось, правая рука привычно потянулась к висевшему на поясе кинжалу. Что и говорить – было чему удивляться! На тропинке, что вела к неширокому ручью, журчавшему в полсотне шагов от мызы, вдруг появилась та самая красотка. Плотненькая, аппетитная, с распущенными по плечам локонами… в одной только рубашке, едва доходящей до колен. Да и то время от времени девушка поднимала подол, перепрыгивая с кочки на кочку. А бедра у нее были… ухх!

Именно так и ухнул Торн, тут же предложивший напарнику немедленно проследить за девой.

– Так мы за его величеством должны следить, а не за девками, – резонно возразил тот. – Я б хижину незаметно проверил – как там наш король?

– Уснул, поди, – Торн хмыкнул и тряхнул головой. – А за девкой проследить надо – куда это она так быстро пошла? Может, украла что… или, не дай бог, чего похуже?

– Тогда надо – в хижину! – сообразив, дернулся Яак.

– Правильно, друг! Ты в хижину, а я – за ней. Если что, дай знак.

– И ты.

Парни разошлись, как и договорились. Круглоголовый Яак неспешно подобрался к мызе и, не обнаружив снаружи ничего подозрительного, осторожно заглянул в хижину. Под тяжелым телом его треснула прогнившая половица… Парень шепотом выругался. Сделал еще пару шагов и, заглянув в комнату, увидел спящего на лавке Магнуса. Увидел, облегченно перевел дух и неслышно попятился обратно…

Узкое лезвие кинжала вошло ему в сердце так мягко и быстро, что несчастный почти ничего не почувствовал, ничего не успел ощутить. Вот только что шел, прислушивался, принюхивался и вдруг – бумм! – и все пропало. Не стало ни хижины, ни видневшихся в окне деревьев, ни пения лесных птиц. Лишь чернота, нега… небытие…

– Тяжелый, черт, – уложив тело на пол, швед вытер клинок об одежду убитого. – Надеюсь, с остальными выйдет так же легко. Да уж Хельга не оплошает, не должна бы.

А Хельга в это время уже подошла к ручью, наклонилась, задирая подол… затем обернулась – скрывавшийся за кустами Торн поспешно присел – и, быстро стянув через голову рубашку, принялась плескаться в ручье. Даже взвизгнула – еще бы, водичка-то была студеная, чай, не лето.

Ухмыльнувшись, Торн снова выпрямился, отодвинул рукою ветку.

– Эй, парень! – обернувшись, нагая нимфа вдруг позвала по-немецки. – У меня, кажется, свело ногу. Помоги!

К кому она обращалась? Как смогла заметить? Ну, раз звала…

– Сейчас помогу, конечно… Ох-х…

Тяжелая арбалетная стрела – болт – пронзила стражнику горло. Хрипя и захлебываясь кровью, бедолага упал в ручей…

Поглядев на него, Хельга проворно натянула рубашку и, глянув на вышедших из леса людей, ухмыльнулась:

– Что, больше нет никого?

– Появились бы – мы б увидели, – арбалетчик закинул свое оружие на плечо и довольно осклабился. – А ты красотка! Правду тебе говорю.

Заскорузлая рука его скользнула к бедру девушки, задрала подол…

– Не про твою честь, – оттолкнув парня, холодно заметила Хельга. – Давайте, поторапливайтесь, корабль не будет долго ждать. Да и ливонцы скоро очухаются.

* * *

Арцыбашев пришел в себя в каком-то крохотном помещении. В одной сорочке и узких штанах, он лежал на узком ложе. Сильно болела голова, так что казалось, вокруг качаются стены! Дощатые, безо всяких украшений… они и в самом деле качались! Снаружи, за слюдяным окном, что-то шумело…

Взяв волю в кулак, Леонид поднялся на ноги и, едва не упав, подошел к окну. Море! За окном синело море!

Корабль! Вот, значит, как. Он – на корабле… Но черт побери – как?! Как такое могло случиться?

Ядвига!!! Заброшенная мыза… пиво… И сон! Крепкий глубокий сон. И что? Ядвига – предательница? А похоже, так. Именно так. Предательница, шведская – или польская – шпионка. А он, Магнус – дурак. Опять – на те же самые грабли! С другой стороны, вообще без женщин, без любовных интрижек тяжело жить, нерадостно как-то.

Дверь в каюте конечно же оказалась запертой снаружи. Правда, не прошло и двадцати минут, как в каморку заглянули двое плечистых матросов – принесли в миске еду, какую-то мерзкую с виду кашу. Молча пришли. Молча поставили миску на стол. И так же молча удалились, никак не реагируя на все попытки пленника завязать разговор. Да и что толку с ними разговаривать – пешки! А вот с хозяином корабля пообщаться бы стоило… только он что-то не слишком торопился развлечь доброй беседой высокого гостя.

Съев все-таки кашу – голод не тетка! – Арцыбашев снова улегся на узкое ложе и задумался. Пока ясно было одно – его похитили. И скорее всего, шведы; всем остальным сильным мира сего сомнительный ливонский монарх без надобности. Разве что литовцам… Нет! Все же шведы. На Балтике их флот – лучший. Дания вышла из войны, а Ганза давно уже не представляла такой грозной силы, как еще лет сто назад. На мировую арену выступали сильные централизованные государства, и торговому союзу северонемецких городов там было ловить нечего. Откровенный пережиток феодального прошлого… как и недавно распавшийся Ливонский орден.

Похитили, да… Но зачем? Что будут делать шведы с королем Ливонии? За легитимного властелина они Магнуса никогда и не признавали, а потому никаких переговоров вести не будут. Просто повесят? Вот прямо так вздернут на мачте, как обычного пирата.

Молодой человек поежился – столь злая судьба его вовсе не прельщала. Или все же не повесят? То есть – не сразу, ну, зачем-то его везут в Стокгольм… или не в Стокгольм, а куда-то. Везут. Однако куда бы ни везли, несомненно одно – ничего хорошего там Арцыбашева не ожидает.

Снаружи – а дверь располагавшейся в кормовой надстройке каюты, похоже, выходила на палубу – вдруг послышались чьи-то шаги и голоса. Кто-то остановился у двери. Скрипнул засов. В каюту вошли двое.

Арцыбашев тут же уселся на ложе, с любопытством разглядывая посетителей. Один – одетый в синий, с золочеными пуговицами камзол плечистый детина с угрюмой физиономией висельника пленнику сразу же не понравился. Впрочем, и второй, вислоносый с тараканьими усиками, тоже не вызывал особенных симпатий. Он и начал разговор, произнеся несколько фраз на совершенно незнакомом Лёне языке. Одно было ясно – язык явно североевропейский: шведский, норвежский или датский. Скорее всего, шведский…

Не добившись ответа, вислоносый скрестил руки на груди и сделал два шага назад, уступая место своему угрюмому спутнику.

– Вы – тот, кто именует себя королем Магнусом Ливонским? – глядя на пленника холодными оловянными глазами, по-немецки спросил здоровяк. Холеное лицо его дышало надменностью и презрением, тонкие губы кривились в недоброй улыбке, на портупее тускло поблескивала шпага в потертых кожаных ножнах.

– Я – легитимный король Ливонии! – поднявшись на ноги, Арцыбашев нахально ухмыльнулся. – А вот кто вы такие, господа? И зачем…

– Я – поданный шведской короны, – с неожиданною охотою пояснил плечистый. – Зовут меня Герд Йохансен… впрочем, имя мое вам ничего не скажет. А вот этот человек, – швед кивнул на вислоносого, – датский купец Гамнибус Фохт… Что-то вы совсем не хотите поговорить с ним на родном языке, ваше величество!

Слова «ваше величество» герр Йохансон произнес таким презрительно-уничижительным тоном, что тут только тупой бы не догадался – почему. Понял и Леонид – самозванство его раскрыто, и везут его, скорее всего, в Данию, к родному братцу – королю Фредерику. Висельник-швед, конечно, туда не сунется, а вот «датский купец» – иное дело. Если он и вправду – купец. Хотя какая разница? Он датчанин – это ясно, и очень может быть, даже был знаком с истинным принцем Магнусом.

Итак – в Данию… к «брату»… если так, то дело плохо – можно себе представить, какой разразится скандал! Король Фредерик (один из немногих, кто поддерживал царя Ивана), несомненно, направит в Московию ноту и обязательно поинтересуется, где же его родной брат. Истинный брат, а не этот наглый самозванец… Правда, к тому времени Арцыбашев, скорее всего, уже умрет под пытками.

Да-а-а… и что же, однако, делать? А что делать? Бежать! Иного пути нет! Вернуться на родной трон, а там пущай клевещут! Самозванец, не самозванец – поди докажи!

– Не понимаю, что вы от меня хотите? – пожав плечами, холодно поинтересовался Магнус.

Йохансен неожиданно рассмеялся:

– Мы – ничего! А вот у доброго короля Фредерика, вероятно, появятся к вам вопросы. – Хмыкнув, швед кивнул купцу: – Идемте, гере Фохт, нечего тут время терять.

– Эй, эй, постойте! – запоздало забеспокоился Леонид. – Может, мы смогли бы договориться…

– Поздно! – верзила обернулся в дверях. – Ставки уже сделаны, любезнейший господин не знаю, кто. В датском королевстве вешали и за менее скандальные дела. А еще вам предстоит познакомиться с королевским палачом… И уже очень-очень скоро.

– Послушайте…

– Прощайте, хм… король. И не надо стучать в дверь… или биться головой о стену. Это лишнее – вас просто свяжут, и все.

Дверь закрылась. Скользнул на свое место засов. В узкое оконце было хорошо видно, как по синему небу медленно плыли белые кучерявые облака.

Взяли его на Эзеле, – нервно прохаживаясь из угла в угол, рассуждал сам с собой Леонид. От Эзеля до Копенгагена – примерно трое суток, и это еще смотря какой ветер. Хорошая новость – у него есть как минимум три дня! Целых три дня. И за это время нужно что-то придумать. Спасание утопающих – дело рук самих утопающих, так ведь в народе говорят!

И для начала хорошо было бы получить хоть какую-то информацию о корабле и его команде. Да, приносящие обед слуги с пленником не разговаривают, да и вообще похитители держат его взаперти, даже в гальюн не выводят – ночной горшок поставили, и все дела.

Да, с пленным не разговаривают. Но ведь у него есть уши и тонкий артистический слух. А переборки на судне не столь уж и толстые – все довольно хорошо слышно. Вот послышались чьи-то торопливые шаги. Кто-то на кого-то заорал – верно, боцман. Орал на незнакомом языке, скорее всего по-шведски… А вот, судя по всему, пробежали матросики. Перебросились фразой на северонемецком. Ну да, матросы-то, скорее всего – немцы. По крайней мере значительная их часть.

Припав ухом к двери, Леонид жадно ловил хоть какие-то фразы и уже к вечеру имел кое-какое представление о своем узилище. Именовался корабль – «Святой Стефан», и шел он под флагом славного ганзейского города Любека, курсом в Штральзунд, а затем – в Копенгаген. Вез кожи, воск, пеньку.

Подобных кораблей – «добрых коггов» – в караване было несколько, и еще имелось два небольших судна для охраны, нанятые в Ростокском порту. Многие матросы откровенно жалели, что не нанялись на воинские корабли, называя владельца «Святого Петра» старой сволочью и гнусным скрягой.

Полученная информация произвела на пленника самое благоприятное впечатление. Значит, специально за ним корабль похитители не высылали, воспользовались попутным караваном… хозяевам коего наверняка не было до фальшивого Магнуса совершенно никакого дела. Вряд ли моряки со «Святого Стефана» так уж пристально следили бы за узником… Но какая-то, выставленная шведом, охрана, несомненно, имелась. Те молчаливые парни, что приносили еду? Ну да, а кто ж еще-то?

После полудня матросы, судя по доносящимся с палубы звукам и граду ругательств, занимались генеральной уборкой – драили палубу, что-то подкрашивали, строгали – и так до самого вечера. Пользуясь суматохой, Арцыбашев малость вздремнул – все равно ничего толком не слышно.

Выспавшись, с аппетитом перекусил принесенной чечевичной похлебкой и вновь занял место у двери, возлагая особенные надежды на ночь. И не просчитался, справедливо предположив, что вахтенные матросы, опасаясь плетки боцмана или корабельного палача – профоса, вряд ли осмелятся откровенно спать, а скорее всего, будут коротать вахту в разговорах. Так и случилось.

Вахтенные долго перекрикивались, потом все затихло, и через некоторое время узник услышал приглушенные голоса. Корабль, скорее всего, остановился на ночь, бросив якорь на рейде какой-нибудь спокойной бухты. Ночью, да еще на воде, разговоры были слышны очень даже неплохо, тем более что невидимые собеседники расположились по тому же самому борту, где находилась и каморка похищенного фальшивого короля.

Говорили, судя по голосам, двое – молодой и пожилой. Молодой – скорее всего юнга, ибо голосок-то был еще ломающийся, детский – уважительно называл собеседника «дядюшка Ганс», а сам откликался на имя Томас. Сначала собеседники обсуждали боцмана – злобного зверюгу, по мнению юнги, а потом перешли к самому интересному: к тайной особе!

– И кого же мы, интересно, везем в той каюте? А, дядюшка Ганс? – негромко спросил Томас.

В ответ послышалось недовольное бурчание:

– Не нашего это ума дело, парень. Везем – и везем.

– А другие пассажиры, похоже, шведы. Они того, что в каюте, взаперти держат.

Снова ворчание. Плевок.

– Ну, шведы и шведы. Тебе что с того?

– Да ничего… – Арцыбашев ясно представил, как мальчишка пожал плечами. – Просто как-то забавно выходит. Мы идем в Данию, туда же шведы кого-то под конвоем везут. А ведь датчане и шведы – враги, воюют!

– Уже не враги. Помирились.

– Все равно, – упрямо возразил юнга. – Совсем недавно ведь воевали, да.

Вздох. Короткое насупленное молчание. А потом – явно неодобрительный тон:

– Вот никак не возьму в толк – чего тебе надо, Томас?

– Хочу уйти с этого корабля, – в срывающемся голосе паренька зазвучала нешуточная обида.

– В Копенгаген придем – и уйдешь. У тебя договор на сколько?

– До ноября… Но я не хочу до ноября, дядюшка! Этот боцман… сам знаешь, свет не видывал еще такого придирчивого и злобного черта! Да-да, истинный дьявол. Вчера так отделал меня плеткой – до сих пор вся спина огнем горит! И, главное, ведь ни за что… просто злость сорвал, свинья рыжая. Отыгрался!

– Ты еще молодой, Томас. Чтоб стать настоящим моряком – терпи. А боцман… да разве это придирки? Вот в наше время…

Где-то наверху, с кормовой надстройки, вдруг донесся негромкий свист, явно условный. Сначала тихо и четко, три раза: фью-фью-фью. Потом – словно бы соловьиная трель, и снова – фью-фью-фью…

– О! – в голосе юнги скользнула радость. – Это Франц! Говорил же, у него тоже сегодня вахта – подменяет заболевшего Рогира. Эй, Франц! Мы здесь, спускайся…

– Я вот вам покажу! Вместо того чтоб зорко нести вахту, они точат лясы, ублюдки! – произнесенная с нешуточной злостью тирада разнесла тишину на куски. – Тысяча чертей вам в глотку! Десять тысяч чертей! Дьявол вас раздери… Вот я вам задам, бездельники! Вот я вам задам!

Боцман! Ну, конечно же… Снаружи явственно донеслись жалобные крики юнги. Похоже, малого избивали плетью.

– Останешься нести вахту до утра, понял, паршивец? Я спрашиваю – понял?

– Понял. Все понял, господин боцман. Останусь нести вахту до утра. Только прошу, не бейте меня, пожалуйста, больше! Не бейте. Не…

Снова звук плети. Стон. И торжествующий хохот боцмана.

Минут через пять все стихло. И эта мертвая тишина стояла почти полночи, так что Арцыбашев даже задремал. И проснулся от килевой качки – налетевший с моря ветер нагнал волну. Что-то скрипело – доски или старые бимсы, и вроде бы еще не начинало светать… нет, не начинало.

Глянув в оконце, узник с минуту прислушивался, а потом тихонько засвистел. Так, как запомнил – три раза отдельно, потом – соловьиная трель, потом снова три раза. Просто так рассвистелся, решил попробовать, что из этого выйдет…

Вышло неплохо! На палубе послышались торопливые шаги, раздался ломкий голос юнги:

– Франц? Ты где? Тебя тоже оставили?

– Ты один, Томас? – припав ртом к щели в дверях, быстро спросил Леонид.

– Один, увы… все остальные уже спят, а я… Ой! А кто это?

– Мое имя тебе ничего не скажет, – самозваный король отвечал, как давеча швед – пафосно, но справедливо. – Скажу лишь, что я – весьма влиятельный и обеспеченный человек. А ты, я вижу, не очень-то доволен своей службой?

– С чего это вы взяли… Я сейчас позову всю вахту! Доложу…

Голос парнишки звучал как-то не очень решительно, и узник продолжал вкрадчиво и весьма рассудительно, стараясь не спугнуть юнгу – наверное, свою последнюю надежду:

– Пожалуйста, если хочешь – зови. Эко дело. Подумаешь! Я просто хотел тебе кое-что предложить.

– Знаю. Деньги за то, чтоб я незаметно отпер засов в первом же порту!

– А ты неглупый парень! Все так… почти так. Правда, речь идет не о деньгах.

– Не о деньгах?

– А о весьма достойной службе, довольно денежной, но и трудной, а иногда и просто опасной. Право, не знаю, выдержишь ли ты?

Подросток раздумывал секунд десять, а потом все же спросил:

– Что за служба? Просто интересно.

– Очень достойная. Тебя никто не будет бить, хотя и требовать будут многое… Или это старое корыто и сиволапый громила боцман тебе так дороги? А-а-а, понимаю, ты просто боишься! Опасаешься будущих трудностей. Уж конечно, что же хорошего в том, чтобы самому отвечать за себя и свои поступки. Право, уж лучше боцман!

– Я не боюсь! Я… я готов!

– Тсс! Тихо! Кроме Копенгагена, мы еще куда-то заходим?

– Штральзунд.

– Хорошо. Пусть будет Штральзунд. Ты знаешь, что делать. Что замолк? Думаешь, я хочу тебя кинуть?

– Кинуть? – рассеянно переспросил парнишка. – За борт?

– В смысле обмануть, – Арцыбашев досадливо поморщился. – Я б тоже на твоем месте думал точно так. Однако что тебе терять-то? Подзатыльники боцмана? Сколько тебе здесь платят?

– Кормят только, – со вздохом протянул Томас. – И – подзатыльник, да. А еще плетка…

– Тогда считай, договорились, – Леонид едва слышно хохотнул. – Договорились ведь? Ну, не слышу ответа. Что-то не так?

– Вообще-то я хотел стать моряком. Видите ли, я сирота, и обо мне совершенно некому позаботиться… А здесь все ж не умрешь с голоду… и лет через семь можно выбиться в матросы…

– И точно так же ловить подзатыльники! – в тон парню продолжил король. – Томас, ты что-нибудь слышал о некоем Генрихе Ротенберге из Нарвы? Говорят, он известный негоциант…

– Генрих Ротенберг из Нарвы… – шепот парнишки прозвучал затухающим эхом. – Это не у него целая флотилия торговых судов?

– У него самого, – охотно подтвердил молодой человек. – И еще одно имечко назову – Карстен Роде!

– Карстен Роде!!! Разбойник!

– Сам ты разбойник, – Арцыбашев даже несколько обиделся за своего доброго знакомца. – Впрочем, как хочешь, я тебя не неволю. Не хочешь – сиди себе здесь, счастливой матросской судьбы дожидайся, а хочешь – выбирай. Или в торговый флот к Ротенбергу… или – к Карстену Роде! Ну? Что замолк-то?

– Так и знал, что вы пират, господин! – выдохнул парнишка.

– Хм… пират. Подымай выше! – Леонид глянул в оконце – кажется, уже начинало светать, и нужно было поскорее заканчивать опасную беседу. Опасную в первую очередь для юнги, самому узнику вряд ли уже могло навредить хоть что-то. – Надоело мне тебя уговаривать. Не хочешь – как хочешь. Наше дело предложить, ваше дело отказаться.

– Эй, бездельник!!! Ты что здесь околачиваешься, свинья? Небось, задумал что-нибудь украсть у господ пассажиров? – громкий голос боцмана весьма кстати оживил тему. – А ну, иди сюда, чучело! А ну!

– Я согласен… – прошептал подросток и, обреченно вздохнув, поднялся на корму – к ожидавшему его боцману. Снова послышались крики…

А дальше что-то случилось. Что-то произошло – вот буквально только что, сейчас, утром – внезапно. Запела труба, забегали по палубе матросы, полезли на ванты поднимать паруса. Загрохотала цепь – судно поспешно снималось с якоря. Вот повернули. Уловили ветер… Что-то глухо рявкнуло. Пушка!!! И не здесь – где-то вдалеке. Просвистев в воздухе, ухнуло в море ядро, за ним другое…

Арцыбашев присвистнул. Похоже, на торговый караван кто-то напал! Быть может, тот же Карстен Роде – запросто. «Святой Стефан» быстро пошел по ветру, судя по всему направляясь к берегу в ближайшую укрепленную гавань.

Фальшивый монарх довольно потер руки. Его неприятная встреча с королем Фредериком отдалялась на довольно-таки неопределенную перспективу.

Увы, в оконце видно было одно лишь небо. А потом – целый лес корабельных мачт! «Святой Стефан» явно вошел в какой-то крупный порт, укрылся от опасности и теперь швартовался к пирсу.

На палубе стоял веселый гомон – как видно, сей порт – и город – был хорошо знаком каждому.

– Вы напрасно радуетесь, господа, – хлестко оборвал кто-то. – Рига нынче не вольный ливонский город, а протекция польского короля Сигизмунда-Августа!

– Надеюсь, он не сделал ее католической?

– Не успел!

– Да и Рига недолго под поляками будет!

– Как знать, господа, как знать. У русских есть поговорка – «из огня да в пламя», как-то так звучит. Точно под наши приключения! От пиратов ушли, но попали в Ригу. Можно сказать – к полякам! А с ними нужно быть очень осторожными, любезные мои господа.

Рига! Волнуясь, пленник покусал губы. Отсюда до его королевства – один шаг! Значит, вот где немцы решили укрыться… Ну, правильно – в Риге испокон веков заправляли немецкие купцы. Ганзейский город, можно сказать – родной. Пусть даже под протекцией Речи Посполитой. Под так называемой протекцией – вряд ли престарелый Сигизмунд-Август слишком настырно лез в рижские дела. Наверняка довольствовался данью.

На палубе вновь послышался гомон, шум – судя по всему, народ собирался на берег. Пусть и польская нынче Рига, а все ж знакома многим, у многих наверняка имелись здесь любимые кабачки и прочие увеселительные заведения, расположенные на берегу Даугавы и близ Ратушной площади.

Судя по небу и солнышку, было уже где-то часа три-четыре пополудни. Арцыбашев то прислушивался, то, нервно щурясь, заваливался на ложе – ждал. Ежели юнга не испугается, ежели соблазнится заманчивым предложением, то… То все сладится! Выпустить узника мальчишке удобнее, когда на судне почти никого не останется – ясное дело. Лишь вахта…

Ого! Вот совсем рядом, на корме, послышалась ругань:

– Тысяча чертей вам в глотки! Йоаким, Вендес – на вахте. Юнга тоже с вами. И пусть этот бездельник как следует отдраит трап! Иначе к чистоте его приучит моя плетка.

Леонид хмыкнул. Знакомый голос. Боцман. Молодец, ай молодец – и правильно: щеми, щеми юнгу, чтоб у парня ни малейших сомнений не осталось.

Чьи-то шаги загрохотали по кормовой лестнице… спустились по трапу… Кто-то крикнул:

– Эй, Томас, слышал, что боцман велел?

Кто-то невесело рассмеялся…

Затем – тишина: гнетущая, долгая, длящаяся, наверное, около часа. Или куда там час – почти до самого вечера! Почему-то именно так показалось узнику. Арцыбашев уже устал постоянно прислушиваться, мерить шагами каморку. Может, он вообще зря надеялся? Юнга вовсе не должен был выпустить его в Риге, договаривались-то на Штральзунд.

Так вот, нервничая, Леонид и не расслышал вдруг раздавшийся снаружи шорох, лязг. Дверь резко распахнулась, и ломкий подростковый голос выдохнул:

– Пошли.

Что и говорить, пленника не нужно было долго упрашивать! Впереди, в коротких матросских штанах и черной, накинутой поверх серой сорочки жилетке, пробирался юнга. Темно-рыжие космы его выбивались из-под черной замызганной шляпы, башмаки парень предусмотрительно нес в руках. Вообще паренек показался Лёне довольно забавным: круглое лицо, забавные веснушки, густо рассыпанные вокруг задорно вздернутого носа, светло-синие испуганные глаза.

Иногда оглядываясь, Томас что-то говорил громким свистящим шепотом, а чаще – указывал жестами: сейчас стой, теперь пересидим… все – можно идти.

Арцыбашев выполнял все беспрекословно, не забывая внимательно осматриваться вокруг. «Святой Стефан» оказался большим четырехмачтовым коггом с массивными надстройками и четырьмя большими пушками, установленными прямо на палубе. С расположенного на носу корабля камбуза пахло какими-то вкусностями – то ли чечевичной похлебкой, то ли жареной рыбой. Из печки густо валил дым, слышались чьи-то довольные голоса и раскаты хохота. Похоже, матросы коротали вахту с пользой.

– Ждите! – повернувшись, юнга махнул рукой и, опустив на палубу висевшую на правом плече котомку, подошел к слонявшемуся у трапа вахтенному – нескладному молодому парню с унылым лицом.

– Боцман велел мне все здесь отчистить как следует, – подойдя, грустно улыбнулся Томас.

Вахтенный встрепенулся:

– Боцман? Велел?

– Да-да, он самый. Ты не слыхал, что ли?

– Не… – парень оказался весьма сообразительным. – Значит, пока ты здесь, друг, я смогу пойти на камбуз!

– Ну конечно же можешь.

– Отлично! Ну, ты, если что – зови.

Радостно потерев руки, вахтенный направился прочь, не забыв пообещать юнге лепешку. Или похлебку – Арцыбашев особо не вслушивался, он давно уже присматривался к расставленным возле фальшборта башмакам, щедро начищенным ваксой и выставленным для просушки. Башмаки были самых разнообразных фасонов – с пряжками и шнурками, с каблуками и без – все это узника не интересовало, куда больше занимал размер. У самого-то Лёни башмаков не было – его ведь босиком взяли…

Ага! Вот эти должны подойти. Хорошие башмаки, без каблуков, на шнуровочке – словно кеды. Их и прихватил. На вид вроде бы в самый раз, ну, не малы – точно. А уж если и чуть велики, так не беда – на шнурках удержатся.

Арцыбашев тут же и натянул выбранную пару… Впору! В самый раз. Надел, оглянулся на юнгу: тот уже махал рукой, скорчив отчаянную рожу:

– Скорей, господин. Скорей!

Сбежав по трапу вслед за слугой, Леонид-Магнус очутился на пирсе, у которого покачивалось великое множество самых разных судов, разглядывать которые сейчас не имелось ни времени, ни смысла. Кораблей было много, и под самыми разными фагами, в основном – ганзейскими и польскими. На кормовой мачте «Святого Стефана» тоже развевался массивный стяг Любека. Ну, не шведский же «Тре крунер», шведов поляки, мягко говоря, не жаловали!

Быстро пройдя по набережной, беглецы свернули в город у Рижского замка и, укрывшись за деревьями, немного перевели дух. Над замком развевалось алое знамя с белым польским орлом. Судя по этому флагу, именно там располагался наместник Речи Посполитой, под власть которой отдался город почти сразу после развала Ливонского ордена. Ну, не прожить было самому по себе, «вольным» – обязательно кто-нибудь бы прихватил. Не поляки, так шведы, не шведы – так датчане или русские.

– Господин, – затравленно оглядываясь по сторонам, хлопнул ресницами юнга. – Вы ведь не бросите меня, правда? Я здесь никого не знаю, и… Вы ведь обещали, помните?

– Обещал – выполню! – Леонид покровительственно хлопнул паренька по плечу. – Ты вот только определись, куда сам больше желаешь: к торговцам или к пира… гм… к более активным людишкам.

– Лучше к торговцам, – поправив шляпу, поспешно откликнулся паренек. – Торговля, знаете ли, такое дело – всяко и нищему юнге кусочек перепадет. И, ежели что, не повесят. Меня Томас зовут. Томас Фальк. А как ваше имя, господин?

– Не в меру ты любопытен, Томас Фальк! – хохотнув, Арцыбашев махнул рукой. – Ладно, можешь звать меня «ваше величество». Или просто – господин Лив.

– Ваше величество – ха! – неожиданно рассмеялся юнга. – А вы большой шутник, господин Лив. Думаю, нам надо уже куда-нибудь идти… Ой! Куда же мы в таком виде пойдем? То есть я-то в порядке, а вот вы…

– А что со мной не так? – пожав плечами, Леонид осмотрел собственный наряд и остался вполне доволен. Узкие штаны с широкими разрезными буфами, белая кружевная сорочка, башмаки… В общем-то, и все. Да, еще пояс. В дождь, конечно, не особенно комильфо, но вот сейчас, на солнышке, очень даже комфортно.

– Слишком уж вы подозрительно выглядите, уважаемый господин Лив, – вздохнул Томас. – Осмелюсь сказать – как бродяга.

– Это я-то – как бродяга?! – оскорбился король. – Одна сорочка, между прочим, не меньше талера стоит, да еще штаны…

– В том-то и дело, что одна сорочка, мой господин, – чмокнув губами, юнга покачал головой. – А где камзол, кафтан, шляпа? Шпага, наконец? Да и башмаки ваши… такие только бедняки носят.

– Понял, – быстро сообразил Арцыбашев. – Значит, мой подозрительный вид надобно быстренько привести в соответствие местным традициям. Поменять башмаки, раздобыть камзол, шпагу… или хотя бы кинжал. Так?

– Все так, господин Лив. Только где мы это все раздобудем?

Молодой человек расхохотался и снова хлопнул парнишку по плечу:

– На рынке, дружище Томас, на рынке! Где он здесь есть? На Ратушной площади? У собора?

– На Ратушной. Близ церкви Святого Петра.

– Ну, так идем! И не падай раньше времени духом. Не имей такой привычки, мой юный друг.

– Хотелось бы… не падать, – снова вздохнув, Томас неожиданно улыбнулся. – Вы почему-то кажетесь мне надежным и уверенным в себе человеком, господин Лив.

– Ну, так а как же? На том стоим!

– Только не бросайте меня, пожалуйста, ладно?

– Сказал же, не брошу. Идем! Нет, постой… – отступив назад пару шагов, король-беглец пристально оглядел своего спутника и скептически хмыкнул. – Эй, а ну выше голову, парень! Нечего сутулиться, распрями плечи… вот так. Эх, голову тебе еще помыть… и мне б не мешало, ага.

Рига конца шестнадцатого века одновременно и походила и не походила на тот Старый город, что когда-то знал Леонид. Улочки были похожи, да – только все более скученно, узко. Мало зелени, больше камня, из знаменитых «трех братьев» имелся только один – ступенчатый, самый старый, соседних домов Арцыбашев как-то не признал. Знаменитый Домский собор изменился мало – все такой же основательный, пузатый, только шпиль на колокольне – чуть поменьше прежнего. Хм, прежнего… Того, что в двадцать первом веке. Соборная площадь – узкая, густо застроенная, совершенно не похожая на то просторное место с уютными кабачками и кафешками, что когда-то так нравилось Леониду в Риге. Но что-то общее, несомненно, имелось – пусть не югендстиль, не дом с кошками – готика и некая вычурная строгость.

А вот церковь Святого Петра Арцыбашев узнал сразу, еще издали углядев знаменитый шпиль, в эти времена еще деревянный. Знаменитый Дом Черноголовых – самое красивое здание Риги – оказался не таким уж и вычурным, хотя несомненно красивым. Не высились на фронтоне скульптуры – дань более поздним временам – однако уже имелись знакомые часы с темно-голубым циферблатом и золочеными стрелками, а над воротами висел щит с гербом братства – черной головой святого Маврикия, покровителя молодых неженатых купцов. Как знал уже Магнус, представители братства сделали очень многое для обороны Ревеля от ливонцев и русских войск. И тем не менее именно на братство король сейчас и надеялся… и кое-что от них хотел получить.

На площади меж ратушей и Домом Черноголовых (правда, в эти времена братство лишь арендовало часть здания, оплачивая все вовремя и щедро) шумел рынок, выплескиваясь длинными языками через узкие улочки аж до самой Даугавы, в том самом месте, где когда-то располагался – расположится! – ведущий к Новой библиотеке мост.

Чем здесь только ни торговали! Начиная с вязанок хвороста и заканчивая вычурной золотой посудой. Продавали и ткань, и готовые камзолы – лишь чуть-чуть подшить, а вот за обувью, как подсказал кто-то из покупателей, нужно было идти в мастерскую сапожника Яна Кульма, тот делал все быстро и недорого.

– Нет, к сапожнику мы не пойдем, – Леонид задумчиво покачал головой. – Пойдем к черноголовым.

– К черноголовым? – изумился Томас. – Но… братство не шьет башмаки! Они торговлей занимаются.

– Знаю, – Арцыбашев спокойно махнул рукой и, подмигнув своему озадаченному спутнику, без раздумий зашагал к расписным воротам с висевшим над ними щитом с головой Святого Маврикия.

Толстый, с вислыми усами привратник ничуть не удивился визиту, да и легкомысленный вид посетителей нисколько его не смутил: в братство входили молодые люди весьма авантюрного склада, вислоусый видывал всякое.

– Секретаря зовут Йохан Штреземан. Там, на втором этаже, увидите. Лестница – вон.

Прежде чем подняться по лестнице, Магнус тотчас же испросил разрешения оставить «слугу» во дворе.

– Да, да, пусть ждет, – покладисто махнул рукой толстяк.

– Вот и славно.

Томас должен был присматривать за входом. И, если что, предупредить. А вдруг сюда заглянет кто-нибудь со «Святого Петра»? Спрятавшийся в какой-то нише юнга должен был увидеть входящих еще издали, и относиться к порученному делу наплевательски у парня не имелось никаких причин. Наоборот даже!

– Не извольте беспокоиться, мой господин. Все будет исполнено в точности. Если что, буду свистеть.

Секретарь рижского отделения братства «черноголовых», господин Йохан Штреземан, оказался не таким уж и молодым – лет тридцати – мужчиной, высоким, с худым, вытянутым книзу лицом, обрамленным аккуратно подстриженною бородкою, с большими залысинами и рассыпающейся по узким плечам белобрысой редеющей шевелюрой. Черный, без всяких украшений, кафтан, более приличествующий старику, нежели молодому человеку, и более чем скромная обстановка кабинета – конторский стол, лавки вдоль стен, счеты – наводила на мысль о яром приверженце протестантизма, причем в наиболее радикальной его форме, провозглашенной не так уж и давно швейцарским пастором Жаном Кальвином. Худоба, показная, а скорее вполне искренняя, набожность, пылающий взгляд фанатика… Арцыбашев знал, как вести себя с подобного склада людьми.

– Слава Иисусу, брат Йохан!

– Слава, – оторвался от счетов секретарь. – Что привело тебя к нам, брат?

– Я – Петер Ханс из Висмара, – визитер согнал с лица всякое подобие улыбки, явно неуместной в этих строгих стенах. – Был в Ревеле, помогал нашим братьям биться с ужасными московитами…

– Ревель! – оживился Штреземан. – Как там дела, брат Петер? Говорят, несмотря на осаду, там часто устраивают праздники. И это правильно! Пусть завидуют враги, пусть скрежещут зубами от злости.

Праздники, – на ходу соображал Арцыбашев. Значит, все же не кальвинист, не упертый… обычный протестант-лютеранин. Тем лучше! Легче будет уговорить!

– Да, конечно – праздники, – гость быстро сменил тактику. – На зависть врагам. Тамошний воевода, герр… гере…

Обо всех ревельских делах король был вполне осведомлен через своих агентов, чьими сведениями он сейчас и пользовался, вызвав у брата Йохана растущее прямо на глазах доверие.

– Прошу тебя, не говори так громко, брат, – встав, секретарь подошел к окну. – Мы все же под поляками нынче. Поговаривают, наместник вообще хочет запретить деятельность братства в Риге.

– Иисус не допустит этого! – патетически выкрикнул Леонид.

– Будем надеяться, – кивнув, Штреземан уселся обратно за стол и пристально взглянул на посетителя. – Я вижу, тебе требуется помощь, брат. Увы, у нас сейчас скверно с финансами.

– Мне не нужны деньги, брат Йохан. Всего лишь возможность добраться до Ревеля. И хоть какая-нибудь одежда. Проклятые поляки схватили меня… едва удалось убежать. Все отобрали, и шкатулку с медальоном с головой Святого Маврикия…

– Что ж, одежду мы достанем, – облегченно вздохнул секретарь. – И поможем с Ревелем. Это и в наших интересах тоже… надеюсь, никто не видел, как ты сюда вошел, брат?

– Уверен, никто. Я хорошо проверялся. Так что насчет Ревеля? Хотелось бы поскорей.

Задумчиво посмотрев в потолок, брат Йохан пощелкал счетами:

– Знаешь рыбацкую гавань, брат?

– Найду.

– Подойдешь туда вечером, спросишь кривого Антиса, это наш человек. Передашь поклон от Святого Маврикия. Люди Антиса доставит тебя на лодке к Пернау. А туда уже заглядывают и ревельские рыбаки… и уж дальше, брат, сам.

Искренне поблагодарив господина секретаря за участие, беглец поспешно откланялся. Здесь же, в братстве, он получил и одежду – старый глухой плащ и шляпу, так что стал выглядеть как заправский рыбак. К одеждам прилагались и деньги – какая-то мелочь, но вполне хватило на еду.

Покинув дом «черноголовых», беглецы еще немного пошатались по торговой площади, перекусили гороховой похлебкой в небольшой харчевне и, выпив по кружечке пива, зашагали в рыбацкую гавань. Да и что было время терять – уже начинало темнеть, день катился к вечеру.

Хоть солнце еще не зашло, но на улицах заметно похолодало, и подаренный «брату Петеру» плащ оказался весьма кстати. Отворачиваясь от порывов налетающего с моря ветра, беглецы поспешно шли вдоль Даугавы по набережной, мимо стоявших у пирсов судов и проплывающих лодок.

Тянувшиеся справа ряды пакгаузов и прочих торговых складов, перемежающихся сомнительного вида тавернами, вскоре сменились развешанными для просушки сетями. Остро запахло рыбой. Под ногами путников шныряли многочисленные коты, по пути попадалось все больше бородачей в плащах, с корзинами, полными рыбы.

Справившись, где найти Кривого Антиса, беглецы свернули в указанную сторону и скоро оказались на самом берегу, у швартующихся к причалам больших парусных лодок.

Коренастый, заросший буйной черной бородой Антис и в самом деле оказался кривым – левый глаз его прикрывала темная повязка, правый же недоверчиво воззрился на беглецов.

– Брат Йохан, говоришь, послал? Так-та-ак… Что-то мне ничего не передал. Или, верно, еще рано? Эй, парни!

Подозвав других рыбаков, Кривой Антис вдруг приказал им схватить «этих двух бродяг», что сии плечистые ребятки и проделали с видимым удовольствием. Как видно, чужих в рыбацкой гавани не любили.

– Отведите их пока в старую коптильню, а там… А там – посмотрим. Сдается мне, это польские лазутчики, парни!

Единственный глаз Кривого Антиса злобно прищурился, правая рука опустилась на рукоять широкого, торчащего за поясом ножа.

– Посмотрим…

Старая коптильня, куда бросили беглецов угрюмые рыбацкие парни, оказалась совсем небольшим строением с какими-то рассохшимися кадками и большой, выложенной из серых камней печью. Вовсе не пострадавшие от времени ворота закрыли, подперев снаружи колом, так что не вырвешься! Никаких окон в коптильне не имелось, по всей видимости, свет поступал из распахнутых ворот, а в темное время суток зажигали факелы или свечи.

– Ну, вот, – горько вздохнул Томас. – Так я и знал… Господи-и-и-и…

Парень принялся усердно молиться, перемежая молитвы самыми жалобными стенаниями, вероятно способными разжалобить и самого дьявола, если б у того имелось сердце.

Плохо, что темно. Ни черта не видно!

Споткнувшись о какие-то доски, осматривавший помещение Леонид едва не упал, и смачно выругался. Потом, чуть постояв, подошел к воротам и закричал:

– Эй! Вы с братом Йоханом поговорите, а! Обязательно поговорите. Он вам и скажет, что никакие мы не лазутчики, не шпионы… Эй, вы там! Э-эй!.. Нет никого, – покусав губу, Арцыбашев заколотил в ворота ногами – никакого эффекта. Снаружи и впрямь никого не было, парни просто подперли ворота да ушли. Ну, и правильно – куда лазутчики из запертого помещения денутся-то? А может, и не стоит никуда деваться, к чему? Просто спокойно здесь посидеть, дождаться, пока Кривой Антис переговорит с секретарем «черноголовых».

Так-то оно так. Только вот вдруг у брата Йохана тоже возникнут подозрения? Вдруг он да отыщет кого-нибудь, недавно прибывшего из Ревеля, расспросит, как следует… И что тогда? С другой стороны, бежать значит однозначно навести на себя подозрения. Впрочем, можно будет просто вновь навестить секретаря, пожаловаться на излишнюю подозрительность Антиса. Или просто украсть лодку и…

– Эй, Томас, а ну, хватит ныть!

– А?

– Перестань реветь, говорю, – строго заметил Лёня. – И не беспокой больше Господа своим дурацким нытьем! Лучше скажи, ты с парусом управляться умеешь?

– Почему – с парусом? – дрожащий голос юнги прозвучал весьма озадаченно. – С парусами, господин Лив! И не только с теми, которые на коггах. С любыми! До «Святого Стефана» я ходил на хольке, знатный был хольк, датской постройки, крутобокий, ходкий.

– Ладно хвастать, – хмыкнув, осадил Арцыбашев. – С парусом на рыбацкой лодке управишься?

– Спрашиваете, господин Лив!

– Вот и славно. А с навигацией у тебя как?

– Могу по звездам идти. И Рижский залив знаю как свои пять пальцев… Эй, господин Лив! – чуть помолчав, забеспокоился юнга. – Вы зачем спрашивали-то? Что-то задумали, да?

Леонид не отвечал – он деятельно обследовал печь, вернее трубу. Темно было, приходилось все делать на ощупь. Труба – целая вытяжка – казалась довольно узкой, только кошке пролезть. Кошке… или – юнге.

– Томас, иди сюда. Осторожней, не споткнись… Ну, я же сказал – осторожней! Спиной ко мне повернись… ага…

Замерив пальцами ширину плеч юнги, Арцыбашев снова зашарил в трубе… А ведь парень должен бы пролезть. Должен! Гибкий, тощий… Пролезет!

– Разувайся!

– Что-что?

– В смысле башмаки снимай. И давай лезь сюда…

– Куда… в печь?! – в голосе подростка вновь послышался страх. – В трубу? А… а вдруг я там застряну? Или с крыши свалюсь?

– Ты сначала на эту крышу выберись!.. Ну, как там?

Леонид буквально засунул парнишку в трубу. Юнга что-то отвечал, но голос его звучал непонятно и глухо. Арцыбашев все подталкивал, не очень-то осторожно, но дело шло. И вот уже сверху, на крыше, послышались осторожные шаги…

– Ну и оглобля!!! – спрыгнув, парень принялся возиться с колом. – Тяжелая… Уфф! Не откинуть.

– Передохни малость, – гулко посоветовал король. – Как вокруг?

– Никого не видно.

– С разбегу попробуй. Разгонись и двинь в оглоблю ногой… Или, нет, стой! Лучше подлезь под нее и чуть-чуть приподними…

Что-то скрипнуло. Повалилось да ухнуло наземь. Распахнулась створка ворот.

– Молодец, парень! – обрадованно закричав, Арцыбашев кинул Томасу башмаки. – Одевайся, да пойдем.

– Куда, господин Лив?

– Погоди… Дай сообразить. Осмотреться… Ага! Похоже, что нам – туда.

Леонид указал рукой на черневшие у причалов лодки и решительно направился к морю. Натянув башмаки, Томас поспешно зашагал следом, и вскоре небольшой рыбацкий баркас, подняв парус, тяжело отвалил от берега в свете показавшейся из-за тучи луны. Где-то рядом, за амбарами, залаяли псы. Кто-то пробежал, послышались крики…

– Как бы они не выслали за нами погоню, господин Лив, – оглядываясь, опасливо промолвил юнга. Повернулся и тут же закричал:

– Шкот! Левый шкот трави-и-и!!!

Арцыбашев послушно отпустил веревочку. Томас уверенно сработал рулевым веслом. Парус хлопнул, но тут же уловил ветер, затрепетал, погнав баркас вдоль берега.

– Эй, эй, – беспокоясь, закричал Леонид. – Кажется, мы идем на юг. Но нам-то надо на север!

– Береговой ветер – норд-ост, – Томас перекричал шум волн. – Выйдем в море – пойдем галсами!

– А-а-а?

– Галсами, говорю, пойдем!

Над Ригой уже брезжил рассвет, окрашивая золотисто-алым шпили на церкви Святого Петра и колокольне собора, сверкая на петушках-флюгерах, отражаясь в окнах ратуши и почтенных бюргерских домов.

Кривой Антис, конечно же, выслал погоню – с полдюжины лодок. Не заморачиваясь галсами, рыбаки даже не ставили парусов – шли на веслах. Однако силушки у гребцов хватало, так что уже очень скоро посланные в погоню суденышки окружили баркас беглецов, словно стая волков затравленную косулю.

– Нам бы во-он тот мыс обогнуть, – прокричал юнга. – А там – море. Бог поможет – уйдем.

Арцыбашев молча кивнул и снова, повинуясь приказу более опытного в морском деле Томаса, потравил шкот. Позади громыхнул выстрел. Мушкет или вообще – аркебуза. Не попадут ни за что – качка. Так, пугают.

Однако погоня неумолимо приближалась. Уже совсем рассвело, и стали хорошо видны суровые лица рыбаков, протянутые к баркасу багры и глумливая ухмылка на лице Кривого Антиса. Вот сейчас… вот сейчас – зацепят…

– Шко-от, мать твою!!!! – юнга вдруг заорал, заругался, поспешно перекладывая руль. – Тяни! Тяни!

Леонид поспешно потянул, да чуть припоздал – вынырнув из-за мыса, баркас опасно накренился, едва не черпанув правым бортом воду.

– Левый трави, левый!!!

Вот тут Арцыбашев исполнил все в точности: баркас сразу выпрямился, поймал ветер и пошел вперед ходко-ходко, как пограничный катер, разрезая носом пенные волны. Странно, но позади никого не было. То ли отстали, то ли повернули обратно. И ясно почему: впереди вдруг возник корабль! Стройная шведская каравелла с тремя мачтами и высокой резной кормой, взяв часть парусов на рифы, медленно разворачивалась на одном блинде.

– Шведы! – ахнул Томас. – Вот и попались, господи… Зря бежали, господин Лив.

– Говорю же, называй меня проще – ваше величество, – Арцыбашев приосанился и, пробравшись вперед, к бушприту, помахал рукой.

С каравеллы отозвались выстрелом.

– Уай!!! – в ужасе закричал юнга. – Они нас сейчас разнесут! В щепки! Шкот, шкот трави…

– Нет, парень, – Леонид обернулся. Теперь уже командовал он. – Давай, спускай парус живо!

– Мы… мы сдаемся, господин…

– Ваше величество!

– О боже, и вы еще находите уместным шутить!

Стеная и ругаясь, Томас тем не менее опустил рей с парусом и вопросительно воззрился на своего странного компаньона:

– А теперь что?

– Теперь будем ждать, – невозмутимо отозвался король. – Они сами к нам подойдут.

– Шведы?

– Да какие, к чертям собачьим, шведы! Видишь – чей флаг на мачте?

– Желто-зеленый, ливонский… Но это же еще хуже! Ливонцы – наши враги.

– Тебе они не враги – точно!

– Может, броситься в море и поплыть? – со страхом поглядывая на приближающийся корабль, все больше беспокоился юнга. – Вы хорошо плаваете, господин Лив? Я – так отлично. Вода, правда, холодновата, но…

– Сиди! – парень уже пытался скинуть рубашку, но твердая рука короля решительно усадила его на банку-скамью. – Жди, я сказал. И помни – все наши беды кончились.

– Как сказать, господин Лив, как сказать…

Каравелла ткнулась в баркас бортом. Матросы спустили веревочный трап, и московский капитан-адмирал Карстен Роде лично приветствовал ливонского властелина:

– Наконец-то мы нашли вас, ваше величество! Добро пожаловать на борт.

– Ваше величество? – юнга очумело заморгал. – Как это…

– А это мой юный друг и помощник Томас, – с улыбкой представил Магнус. – Давай, Томас, лезь. И молись Господу!

– Молиться?

– Да! Все твои мечты исполнятся уже в самое ближайшее время.

Громыхнув для острастки пушками, каравелла Карстена Роде развернулась и галсами пошла на север, наискось пересекая Рижский залив и выходя к Эзелю, а затем – к Нарве. На мачтах гордо реяли золотисто-багряные московские стяги и желтые с зеленью вымпелы молодого ливонского короля. В каюте адмирала накрывали столы для славного пира.

Глава 8

Лето – осень 1573 года. Москва – Новгород

Свадьба с приданым

Дьяк Разрядного приказа Андрей Щелкалов нынче ночью спал плохо. То мешали комары, то старые – от промоченных ног – хвори, а под утро еще и собаки разлаялись. Начали-то соседские, а потом и на своих хором лай перекинулся, верно бродил по близлежащим улицам кто-то чужой – может, пропившийся до креста пианица-ярыжка, а может – и лихие людишки шалили, промышляли зипуна. Не выспался дьяк и к себе в приказную избу явился в дурном духе: на всех кричал, шпынял кого ни попадя, а потом заперся у себя в горнице, обзываемой на заморский манер «кабинет», и, велев никого не пускать, пару часов вздремнул, после чего сразу подобрел да отправился в Архангельский собор на обедню, где имел беседу с самим государем.

Иван Васильевич хмурился, расспрашивал про ливонские дела, да и вообще – про крамолы, коих, после упразднения опричнины, надобно было искать вдвойне.

– Потому как обиженных ныне много, Ондрей, – перекрестившись на икону Михаила Архангела, наставительно молвил царь. – О том еще предок мой дальний, Август-кесарь, предупреждал.

Дьяк послушно закивал: эта блажь с происхождением от самого римского цезаря пришла в голову Иоанна не так уж и давно, да все никак не хотела выходить, а наоборот, ширилась. Коли уж Москва – третий Рим, а четвертому не бывати, так чем происхождение от императоров древних худо? Чай, Иван Васильевич – государь не со вчерашнего дня! Не так, как Юхан шведский – семейство их, Ваза, от водовозов происходит, то всем ведомо. Жигимонд польский тоже не природный властелин – выбранный, и даже подруга лучшая Лизавета Английская – и та как есть обычная – «пошлая» – девка, мужики торговые ею крутят, как собака хвостом. Иваном бы Васильевичем попробовали так покрутить. Шалишь! К ногтю всех, к ногтю.

Отменив год назад опричнину, государь не то чтобы присмирел, но стал куда спокойнее, благостнее, и вел себя так, словно только что выиграл большую войну. То ли с неверным народом, то ли с неверной страной. Не то, ах, не то досталось ему царство – вот он его и разгромил, да так, что недалеко от Москвы отъедешь – кругом мерзость да запустение.

Тьфу ты, Господи, тьфу!

Поклонившись в спину уходящему государю, дьяк истово перекрестился на свою личную иконку Святого Николая Угодника Мирликийского – небольшую, висевшую едва ль не в притворе, а все ж – в самом соборе. Тогда так уж было на Москве заведено – у каждого рода знатного своя в церкви икона, и не дай боже на нее кто чужой молиться будет! Пущай только попробует, пес худой.

Андрей Яковлевич, конечно, не столбовой боярин, но все ж таки – думный дьяк, и приказ Разрядный у него в подчинении – в Москве не последний. Делами воинскими ведал, учетом и управлением служилыми людьми. Да уж, что и сказать – не токмо в Москве, в государстве всем Разрядный приказ – первый. Оттого и бояре даже искали дружбы с Андреем Щелкаловым, не брезговали.

Крамолу государь велит зело искати. Что ж, велит – поищем. То братца родного, Василия, начальника Разбойной избы, прямое дело. Что же касаемо ливонских дел, то ждал Андрей Яковлевич со дня на день очередной весточки от тайного своего посланца, что вот уже второй год обретался при дворе ливонского короля Магнуса. Ох, и хитер же Арцымагнус Крестьянович оказался – нынче-то Щелкалов много чего про него знал. Знал, да не все государю докладывал, приберегал. Вокруг Ивана Васильевича множество всякого народу вьется, и всяк норовит что-то для себя ухватить – службишку, серебришко, расположение царское. Друзей при царском дворе нет, одни шакалы, волки хищные. Зазеваешься или что не так да не вовремя скажешь – вмиг голову отгрызут, никакое благоволение государево не поможет. Было время, Иоанн Васильевич опричникам благоволил – тому же Федьке Басманову. И где он сейчас, Федька? И другие где? На том свете все… мученики.

Вернувшись в свои хоромы, дьяк выбрался из возка да велел подавать обед. Перекусил малость – кисель ягодный, кисель овсяный, каша просяная, уха налимья, форелевая уха, белорыбица жареная, пироги с вязигой, с капустою, с яйцами, с дичью – да, по обычаю вздремнув, вновь отправился в приказ – руководить, важные государевы дела решати.

Как раз к тому времени прибыли из Нарвы купцы – обоз знатный, богатым заморским гостем Генрихом Ротенбергом присланный. В Ливонии, при королевском дворе, давно имелись у Щелкалова верные свои люди, они и письма тайные и вести передавали. Вот и сейчас явился верный человечек с докладом и письмецо тайное привез…

Вновь заперся дьяк в кабинете. Строго-настрого велел, чтоб не беспокоили. Развернул свиток с тайнописью, из шкатулочки шифровальную таблицу достал. Вчитался… и лицо у дьяка от полученных известий вытянулось, как вымя у недоенной телки.

«В беседах с купцами из Гапсала король заверял, дескать, не будет никогда в Ливонии как в Московии при Иоанне, – бесстрастно сообщал верный человек. – Мало того, никогда Ливония московитских порядков не допустит, а будет так, как и раньше было в вольных ганзейских городах принято, чтоб купцы – мужичины торговые – все свои голоса имели. С неким Гунаром Лифляндцем, мужиком простым, беглым, король беседовал долго, а до той беседы мужиками подлыми владети дворянам своим запретил, так что все мужики стали вольными, за что голову за короля готовы отдать. И от того псковским и новагородским мужикам вышло превеликое прельщенье, и посылали оне к королю своих людей, и принимал их король, и беседы имел долгие».

Отложив свиток, дьяк покачал головой. Ну, надо же, чего Арцымагнус удумал! Мужиков псковских да новгородских прельщать! Ладно, своих вольными сделал, как и многие в землях лютерских – то не для добра, для денег. Остальное же… Не будет как в Московии, говоришь? А тогда будет – как где? Как в Литве? В Швеции? Дании? Не под чужой ли стяг Арцымагнус решил передаться? А судя по всему – так! Ну, Иване Васильевич, пригрел на груди змеюку! Вот она, крамола-то, вот. Однако подать ее в нужное время надобно. Не сейчас. А когда – там уж видно будет. Так, чтоб послание это не в бровь, а в глаз ударило. Так!

* * *

Дело шло к свадьбе. Магнус прибыл в Москву со свитою из ливонских дворян, оставив в Оберпалене самых верных своих людей: Анри Труайя, Альфонса, Петера и прочих. Оставил, потому как надеялся больше не возвращаться, потому как получил еще одно послание от невесты своей Маши. Писала невестушка, что в Кремле, в подвалах Тайницкой башни ничего необычного не происходило совсем, а вот в Новгороде – там следок имелся, лишь чуть-чуть вызнать осталось.

В Кремле – ничего необычного… Значит, что же – три года уже не открывался портал у Тайницкой башни? Если б открылся, если б проник кто-то – наверное, заметили бы. Не стражники, так Маша – уж она-то, во исполнение просьбы жениха, слуг своих верных к подвалу точно приставила. Да-а… грустновато выходило как-то: в Кремле портал известен, да очень на то похоже, перестал действовать. Второй провал, у Эзеля, на Балтике – поди сыщи, а вот третий – где-то под Новгородом. Может быть, именно там и повезет?

Явившись в Кремль, король в нетерпении ожидал встречи с суженой. Однако в Москве принято было не торопиться. Никто и не торопился, включая самого царя. Сперва высокого гостя навестил «канцлер», дьяк Андрей Щелкалов. Явился при полном параде, приветствовал Магнуса от имени государя, поговорил ни о чем, засим и откланялся. Чего, спрашивается, приходил? Просто так принято было. Если б сразу к царю – так не много ли чести?

Помариновав гостюшку денька три, Иоанн Васильевич все ж наконец принял его в малом тронном зале. Без особенного шика, без рынд – по-родственному. Все ж двоюродную племянницу за короля выдавал. Да и король-то был свой, карманный.

Войдя в зал, Магнус низенько поклонился:

– Приветствую тебя, великий государь, и радость свою от лицезрения своего выказываю.

Сей витиеватый стиль государю понравился. Иван Васильевич милостиво кивнул и даже слегка улыбнулся, дланью своею указав на маленькую скамеечку в ногах.

– Присаживайся, Арцымагнус, не стой. Ты ведь яко сыне мне. А теперь и впрямь наконец с тобой породнимся. Как там Ревель? Иные крепости?

– Да, государь, помаленьку воюем, – присев, осторожно отозвался гость. – Правду сказать, Ревель вряд ли скоро возьмем, и малою кровью там не обойдемся, потому как, сам знаешь – шведы.

Иван Васильевич покачал головой:

– Ведаю, ведаю. Это хорошо, что ты все так правдиво рассказываешь. Тако и дальше продолжай, а то ведь знаешь, от моего-то народа правды едва дождешься. Все выпытывать приходится, ох.

Притворно вздохнув, царь посмотрел на гостя столь пристально, словно желая одним взглядом выцарапать все его самые сокровенные тайны. Даже шутливо погрозил желтым, как у заядлых курильщиков, пальцем:

– Про шашни твои с девками ведаю.

Арцыбашев поспешно вскочил и поклонился:

– Прости, государь.

– Ну, да то – пустое, – Иван Васильевич милостиво махнул рукой. – Знамо дело молодое… да и не женат ты еще. А ведь совсем скоро женим тебя, женим! Я в Новагород собираюсь отъехать – сам знаешь, оттель лучше войском в Ливонии управлять, да и, правду сказать, устал я здесь, на Москве. Одно раболепье кругом, словом перемолвиться не с кем. Вот съезжу, вернуся, опосля и за свадебку!

– Так, может, не ждать? – улучив момент, хитро ввернул Леонид. – Чего тебе, великий государь, от важных дел отвлекаться? Может, лучше мы с Машей в Новгород и приедем? Да там и сыграем свадебку!

– А вот это верно, – Иван Васильевич добродушно рассмеялся. – Это ты хорошо придумал, и впрямь – чего здесь, на Москве, сидеть? А в Новгороде да в Ливонии у меня весь цвет, все люди преданнейшие. Недавно Бориску Годунова туда отправил, Ваню Шуйского. Славные люди, а лаются промеж собой, аки псы! Может, на свадьбе твоей и помирятся, ага. Там и Токмаков Иван будет, князь, воевода знатный… ну, да ты его знаешь. Заодно и землицу свою по Волхову-реке посмотришь. Помнишь ведь, обещал?

– Помню, великий государь.

– Это хорошо, что помнишь, – довольно покивал царь. – Жалую я за Машей приданое, не скупясь. Чай, племянница все же, родня.

– Благодарствую, великий государь, благодарствую, – Магнус вновь принялся кланяться.

Иван Васильевич пригладил бороду:

– Опосля благодарить будешь! А пока – поглядишь. Землица справная, с пристанями, с тонями.

Насколько помнил Леонид, тонями в те времена назывались места для рыбной ловли.

– Великий государь! А может, мы с Машей, с благословения твоего, туда пораньше поедем? Землицу поглядим.

Царь расхохотался:

– Ага! Ишь, как землица-то тебе по душе пришлась. Ладно, так и быть, поезжай – провожатых дам. Да и Маше скажу, чтоб в Новгород ехала, засиделась, поди, в Москве, девка. И то сказать: то пляски, то посиделки устроит… Ой! Не буду тебе на супружницу твою будущую наговаривать, ужо потом сам с ней разберешься, ага.

– Разберусь, великий государь. Не изволь сомневаться.

Арцыбашев встретился с Машей в деревянной Успенской церкви, что располагалась недалеко от Неглинки, близ московской усадьбы Старицких. С момента последней встречи помолвленных девушка заметно похорошела, или, как говорили по-местному – заневестилась, и эту красоту ее не скрывал даже ужасный московский макияж, больше напоминавший штукатурку.

Длинный, поверх сарафана, кафтан, накинутый сверху летник с длинными разрезными рукавами, высокая шапка, тугая, с алой лентой, коса. И взгляд – быстрый, обжигающе синий!

Поговорить в церкви не удалось, мешали сопровождавшие княжну какие-то бабки, мамки, няньки и прочие сенные девки, приставленные, вероятно, самим царем. Девушка усердно молилась, искоса поглядывая на вставшего чуть в отделении Магнуса. Дабы не привлекать излишнего внимания, король облачился в русское платье – синий узкий кафтан и поверх него узорчатая однорядка темно-красной персидской камки.

Поговорить не удалось, но на выходе из церкви влюбленные сблизились, и юная княжна незаметно сунула в ладонь суженого записку.

«В пятом часу вечера приходи на усадьбу. Буду ждать. Маша».

Молодой человек присвистнул: в пятом часу вечера – это уже почти ночь по здешним меркам. Что ж, как уж позван…

Так и явился. Все в том же кафтане, в однорядке. Встал на углу, любуясь взметающимися к небу качелями – неподалеку раскинулась ярмарка, шумевшая почти до самой темноты. А сейчас, летом, темнело поздно.

Взлетали качели. Кружили в хороводе молоденькие девушки и парни, дети помладше играли в салочки возле растущих неподалеку березок, первой поросли после недавнего большого пожара. Тусклое золотисто-желтое солнце медленно опускалось к дальнему лесу, садясь среди оранжевых перистых облаков, пронзающих светло-голубое вечернее небо. Рядом в орешнике щебетали жаворонки, за ближним частоколом махала крыльями ветряная мельница, где-то там же блажил-лаял пес. Вот затих, загремел цепью.

Магнус подошел к воротам, постучал. Распахнулась маленькая калиточка, и чья-то тонкая рука потянула гостя внутрь, на усадьбу. Король не сопротивлялся… Только это оказалась не Маша, какая-то другая девушка из простых – сенная. Милое забавное личико, веснушки, рыжая коса…

– Идем, господине, – девушка поклонилась и повела гостя в высокий терем под тесовой крышей.

До терема, однако, не добрались: поднялись на крыльцо да зашли в сени – просторное летнее помещение с широкими лавками и большими, распахнутыми настежь окнами, выходившими в яблоневый сад.

Княжна Старицкая сидела у окна с какой-то книжкой, явно не русской – Арцыбашев еще с порога углядел латинские буквы.

– Ах, вы пришли!

Бросив книгу на лавку, девушка подбежала к гостю… и, покраснев, застыла, как видно устыдясь своего непосредственного порыва, что был бы куда более к лицу простолюдинке, нежели родовитой княжне, родственнице самого государя! И пусть все ее родичи были замешаны в заговоре… голубая кровь есть голубая кровь.

Маша была в длинном приталенном сарафане, ярко-голубом, с мелкими серебряными пуговицами. Белая вышитая сорочка, голые по локоть руки в изящных браслетах, туфли из заморской парчи. Распущенные волосы – Машенька не слишком-то жаловала косы – сдерживал лишь тоненький ремешок. Вообще она казалась несколько исхудавшей, но… Но настолько красивой, что у Арцыбашева невольно захватило дух. Ах, недаром иностранцы в один голос почитали юную княжну Старицкую первой красавицей Москвы!

Точеное лицо, тонкий, чуть вздернутый носик, сияющие синие глаза, лебединая, тронутая золотистым загаром шея, стройные бедра, тугая, манящая грудь… Нет, похудела, да… И волосы… какая изящная стрижка, совсем не московская.

– Ты постриглась, Маша?

– Я занедужила по весне, – девушка улыбнулась. – Думали, уже все – чума. Ан, нет – Господь упас, выкарабкалась. А волосы тогда и подстригли. Лекарь сказал – надо. Такая смешная я тогда сделалась. Как мальчик! Хорошо, вы… ты не видел.

– Мне б понравилось, – восхищенно промолвил король. – Нет, право же, понравилось. Ты мне любая нравишься, в любом виде. Кстати, сарафанчик этот тебе очень-очень идет.

– Ладно про сарафанчики, – жестом отослав служанок, княжна повелительно указала на лавку. – Садись. Давай о деле теперь.

– О деле так о деле, – гость покладисто уселся ряжом с обворожительною хозяйкою. – Государь наконец женит нас!

– Славно!!!

– И венчаться мы будем в Новгороде. Кстати, ты мне про этот город что-то хотела рассказать.

– Хотела… – Машенька вдруг помрачнела лицом. – После нашего разговора… ну, тогда, помнишь?.. Я послала в Новгород Хаврония, верного своего человека. Он доносил мне обо всем, что узнал, но год назад пропал. Я так думаю – умер Хавроний. Чума! А в Новгороде он кое-кого нашел. И не только в Новгороде… я тебе писала.

Княжна во всех подробностях рассказала Магнусу о том, что удалось узнать ее верному человеку, так не вовремя сгинувшему. На Софийской стороне, в Новгороде, на древней Козьмодемьянской улице, близ одноименной церкви святых Козьмы и Демьяна, располагалась приказная изба, куда и поступали все те диковины, коим не находилось достаточно вразумительного объяснения. Именно там, в приказном амбаре, хранилась та самая диковинная колесница с большим стеклянным глазом, о которой Арцыбашеву удалось случайно узнать. Колесницу ту Хавроний видел собственными глазами и даже собирался выкрасть, вернее – купить у местного забулдыги-подьячего, да вот, по всей видимости, не успел. Умер. Или убили – мало ли шильников по Новгороду шаталось? Особенно после учиненного государем погрома. Хотя, а было ли там после погрома кого грабить-то? Как говорилось в известном фильме, «все уже украдено до нас». В смысле ограблено.

Кроме «колесницы», верный Машин слуга доносил из той деревни, откуда ее привезли и где убили «странного» немца: «пучеглазого, ровно рыбина, и в лыцарском шеломе». Рыцарский шлем… Может, просто мотоциклетный: А «пучеглазый» – очки-консервы?

Но самое главное заключалось вовсе не в этом. В конце-то концов, мало ли и раньше поступало Арцыбашеву сведений о разных диковинах? Ну, подумаешь, мотоцикл – и что? Пахать на нем, что ли? Или Машу катать? Так аккумулятор, верно, давным-давно разрядился, разве что только с толкача завести… А вот насчет деревни Хилово, той самой… Оказывается, какие-то странности появлялись там не то чтобы часто, но с завидной регулярностью, как сообщил Хавроний – «кажный месяц третьего дни в церквы местной тумане».

Третий день каждого месяца! В местной церкви – туман. Из тумана – «немец». Значит, можно уйти? Вот он – портал! Проверить бы…

– Проверим, – княжна усмехнулась. – И зачем тебе только понадобились эти немцы? А впрочем, как знаешь. Не сомневайся – я тебе помогу. Что так сморишь?

– Ты очень красивая, Машенька! Такая, что с ума можно сойти, – честно признался Лёня. – Господи, неужель мы с тобой и в самом деле поженимся?!

– Ты – женишься, – снова засмеялась Маша. – А я замуж выйду. И уеду из этой проклятой усадьбы навсегда! Никогда больше – слышишь, никогда! – не увижу погубителя моих бедных родителей и сестры! Такое многого стоит, Магнус… Кстати, ты мне тоже по нраву пришелся. А так бывает редко.

* * *

– Погубитель родителей и сестры? – недоверчиво переспросил Василий Щелкалов, Разбойного приказа старший дьяк. – Прямо так и сказала?

– Точно этими же словами! – уверила соглядатайка, курносая веснушчатая девчонка с рыжеватой косой. – Христом-Богом клянусь.

Дьяк покачал головой:

– Ну и дура ж тогда твоя боярышня! Ну и дура. Что, не знает, что стены уши имеют? Иль молода еще… Что еще скажешь, Верунька?

– Боярышня в Новгород собралась. С женихом со своим.

– В Новгород, говоришь? – Василий Яковлевич покрутил меж пальцами каленый орешек. – Ну, и ты с ними поедешь.

Девчонка встрепенулась:

– А вдруг да, батюшко, княжна-то меня не возьмет? Здеся, на усадьбе, оставит.

– А ты сделай так, чтоб взяла, – с нажимом промолвил дьяк. – Придумай что-нибудь. Ты ведь у нас выдумывать мастерица… с колдуньей своей. Аль забыла, кто тебя спас, а?

– Не забыла, батюшко! – Верунька повалилась на колени и заплакала, уткнувшись своему покровителю в коленки.

– Ну-ну, будет тебе, – расслабился тот. – Будет, я говорю! Ишь, сырость тут развела…

– Ой, господине мой, батюшко-благодетель, – подняв голову, девчонка глянула на дьяка с лукавым прищуром. – Да я ж за-ради тебя на все готова пойтить! Аль не ведаешь?

– То-то, что ведаю, дщерь, – вальяжно рассмеялся глава Разбойного приказа. Высокий, осанистый, он сильно походил на старшего брата, Андрея Яковлевича, правда, был чуть потолще да пошире в плечах.

Девчонку эту, Веруньку, он в буквальном смысле слова спас от костра, потому как состояла девка при одной ведьме. Ведьму раскусили, взяли, да после пыток сожгли, а вот Верунька поведала много чего интересного… к тому ж оказалась искусна в любви, чем дьяк, что поделать, пользовался иногда с очень даже большим удовольствием. А девку отправил туда, где она и была – при юной княжне Старицкой. Много, много чего порассказала Верунька, и про ведьму, и про княжну… про заговоры ее, про наговоры… на извод государя нашего Иоанна Васильевича! Давно это было, правда, да только тогда не дали Щелкаловы ходу этому делу – Старицкая княжна и так в опале была. А вот ныне, когда часть волховской земли грозила ей в приданое – немцу ливонскому! – отойти… Нынче все могло пригодиться – и давнее, и вот, новое.

А Верунька уже забралась к дьяку на колени, прижималась, ластилась, словно кошка, только что не мурлыкала. В иное время Василий, что уж сказать, и приголубил бы девку, да вот сейчас некогда было – нужно было срочненько посоветоваться с братом, Разрядного приказа главой. Ну, да ничего, будет еще время и на эту жадную до грешной любви девку, будет, а пока же…

– Ступай пока, Вера. Ступай. Как в Новгород будете отправляться – дай знак. Скажу, как там верного своего человечка сыскать, и слово тайное к нему дам.

* * *

В Новгороде Маша и Магнус, естественно, поселились отдельно. Король – на государевом подворье, княжна – при женском монастыре, в гостевой. Оно и не худо – перед свадебкой грехи замолить да испросить у Господа покровительства для доброй семейной жизни. Настоятельница – добрейшая матушка Параскева – сразу же прониклась к девушке самым искренним участием: опекала, беседовала, а после беседы позволяла долго гулять по саду.

– Красивый у вас сад, матушка! – искренне восхищалась Маша. – Вот и мне б завести такой же.

– Заведешь, – крестясь, смеялась настоятельница. – Было б только желание да Божья воля.

Княжна явилась не одна, со служанками, слугами, с возком – ездила днем по делам, смотрела приданое – земли по Волхову-реке, далеко. Сам государь землицы те в приданое юной княжне дал! Знать, захотел сиротинушку приветить, дело свое пагубное загладить… замолить… хоть чуть-чуть.

Царя-сыроядца в Новгороде помнили и не жаловали. Еще б – в собственном-то городе такой-то погром учинить, куда там татарам! И зачем, спрашивается? Вольности, говорят, старинные новгородские до конца извести? Да кто тут о тех вольностях помышял-то, кто помнил? Старого-то родового боярства сто лет как не было – выселили, а земли их московским дворянам раздали.

Оставив возок на окраине города, у разрушенных во время недавнего погрома ворот, Маша пересела на коня. В узком кафтане для верховой езды – чуге, в длинном, ниспадающем на круп коня летнике, девушка напоминала отважную древнюю воительницу, какую-нибудь древнерусскую княжну или скандинавскую принцессу. Синие, сияющие отвагой глаза, густые темно-русые волосы, стянутые тоненьким ремешком, на поясе и вовсе не женский аргумент – легкая татарская сабля. И это еще не считая двух пистолетов в привешенных к седлу чехлах.

Пистолеты по тем временам – оружие дорогое и редкое, каждый как два мушкета стоил. Использовались обычно в конном бою, быстро, с наскока. Перезаряжать, как правило, бывало некогда, потому и продавались пистоли всегда парой. Эти вот были чудо как хороши: доброй немецкой работы с колесцовыми замками – искры на затравочный порох выбивало зубчатое колесико, заведенное особой пружиной. Никакого тлеющего фитиля – и в дождь можно было стрелять, правда не в очень сильный.

Углядев столь грозный вид, дожидавшийся суженую король едва удержался от смеха:

– Ну, Марья Владимировна! Ты, никак, на войну собралася.

– На войну не на войну, а народ в лесах всякий.

Грациозно спрыгнув наземь, княжна обворожительно улыбнулась, небрежным жестом поправив на боку саблю. И тут же, перехватив насмешливый взгляд жениха, вспыхнула:

– Думаешь, не умею толком с оружием обращаться? Проверим?

Не дожидаясь ответа, девчонка выхватила саблю и, с маху перерубив толстую ветвь росшей рядом ольхи, взялась за пистолеты…

– Стой, стой, стой, стой! – поспешно спохватился Магнус. – Стрельбы нам только тут и не хватало. Мы, Машенька, нынче с тобой в саду погуляем, чудный, чудный сад в хоромах гостевых царских… не видала?

– Какое еще, к дьяволу… – княжна выругалась, но тут же осеклась, понимая, что жених-то говорил сейчас не для нее, а для слуг воинских, дюжих парней – боевых холопов, присланных юной деве самим государем. Для охраны, вестимо, для чего же еще-то?

Стражи послушно расположились на просторном дворе хором, недавно перестроенных на Торговой стороне по приказу Ивана Васильевича. С высокой воротной башни открывался чудесный вид на весь город, на Волхов, на окрестные болота и леса.

Некогда могучий и свободолюбивый город так и не оправился после устроенного царем погрома и ныне представлял собой весьма жалкое зрелище. Софийская сторона почти полностью выгорела, уцелел только кремль да несколько старинных улиц: Варяжская, Яблоневая, Козьмодемьянская. На торговой стороне дела обстояли получше: и церковь Иоанна на Опоках белела, как прежде, и на Торговой площади вновь появились купцы. Так себе купчишки, средней руки, вовсе не заморские гости. Все так же возвышался ступенькою одноглавый храм Святого Георгия, рядом с ним виднелась стройная, словно березка, церковь Успения Пресвятой Богородицы, напротив – краснокирпичная Параскевы Пятницы, и, конечно, осанистый, плечистый Никольский собор, строение древних времен начала новгородской вольности. Увы, погрязнув во внутренних противоречиях, старая республика пала под кованым сапогом Ивана Третьего, великого московского князя. Пала, но так много после себя оставила!

– Красиво как, – княжна невольно залюбовалась округой. – У нас, на Москве, тоже красиво, особенно осенью, когда деревья в золоте все, в багрянце. Но здесь краса иная, северная, и как-то словно бы и не русская – слишком уж строгая. Вот во Владимире – там узорочье!

– Там камень для резьбы удобен, – взяв руку Маши в свою, негромко пояснил Магнус. – А здешний известняк – нет. Крошится. Потому и строго все.

– И все ж красиво. Глаз не оторвать. И река, Волхов этот, такая… такой… Могучий такой, не забалуешь!

Накинув на плечи простенькие плащи, жених и невеста покинули подворье через задний двор, оставив скучать собственную стражу, и, пройдя разросшимся вдоль седого Волхова ивняком, вышли на старинную Козьмодемьянскую улицу. Разоренные опричниками усадьбы скалились обуглившимися частоколами, хмурились пустыми глазницами окон, словно спрашивали – что ищете здесь вы, гордые московиты, чего еще вам желать? Чуть дальше, к городской стене, к окраине, разора казалось меньше – и усадебки уцелели, и знаменитые яблоневые сады, и даже отдельные домишки дымили трубами – жизнь возрождалась, пусть пока трудно, медленно.

Найти приказную избу у каменной церкви Козьмы и Демьяна не составило никакого труда. Почти единственное уцелевшее здание гордо возвышалось за крепким частоколом, поставленным, верно, тогда же, во время погрома. Ворота, однако, оказались распахнутыми настежь, и двое стрельцов, ошивавшихся возле приказа, не обратили на вошедших никакого внимания. Как лузгали себе тыквенные семечки, прислонив бердыши к стене, так и лузгали, да со смехом толковали о чем-то своем. Лишь вышедший на крыльцо дьяк или подьячий – молодой, чернобородый, в длинном темном кафтане и круглой шапчонке – скуфеечке – недобро покосился на посетителей, однако же вслух ничего не сказал, а со вздохом скрылся в избе.

– К кому? Куды? – стрельцы все же знали свое дело неплохо и, оторвавшись от семечек, вовремя преградили путь к ступенькам.

– По делу. – В ладонь одного из стражей упала серебряная «новгородская» денга. – По важному. Дьяк аль подьячий – кто есть-то?

– Дьяк в отлучке, – алчно переглянувшись, разом отозвались стрельцы. – А подьячие все на месте. Вам которого надобно?

– Да там поглядим.

Еще одна денежка… Стрельцы поклонились столь щедрым гостям и даже лично проводили на крыльцо, распахнули двери:

– Коли волокитить будут, дак ты, господине, мне скажи, – улыбнулся один из стражей. И так строго глянул на приказных, что те мигом прикусили языки, так что стоявший в избе гомон резко стих. И такая глубокая тишина наступила, что хоть святых выноси!

– Мент родился, – не выдержав, прокомментировал Леонид. И, небрежно распахнув плащ, показал богатый кафтан. – Ну, что встали, любезные? Занимайтесь своими делами. Занимайтесь своими делами, я сказал, иначе друг мог, Андрей Яковлевич Щелкалов, московский дьяк, вас…

Кто такой московский думный дьяк Андрей Щелкалов, в приказе знали. Подьячие тут же склонились над столами, зашуршали грамотами, защелкали счетами, изо всех сил имитируя бурную деятельность.

– Вот, вот, молодцы, – незаметно сделав знак княжне, чтоб молчала, Арцыбашев одобрительно покивал, пристально осматривая горницу. Судя по поспешно спрятанным под лавки кувшинцам и кружкам, а также по запаху жареной рыбы, приказные, за отсутствием начальства, намеревались оторваться от скучных дел и провести время куда веселее. Ну, ясно все: кот из дому – мыши в пляс! Ничего нового.

Помня Машин рассказ, Магнус все выискивал глазами «забулдыгу-подьячего»… и никак не мог отыскать подходящий экземпляр. Тут все были забулдыги! Такое впечатление – одни пьяницы… ну и взяточники, верно, а как же без этого?

– Амбары, – махнув рукой, бросил король. – Кто ответственный?

– Он! – подьячие дружно указали перстами в самый дальний угол, где на чахлой колченогой скамеечке угнездился довольно молодой с виду парень с реденькой бороденкой и каким-то иссохшим, словно у вяленой воблы, лицом. Скромное сермяжное полукафтанье, веревочный поясок с привешенной к нему чернильницей и гусиным пером, опорки – скромней уж некуда! Да, еще связка ржавых ключей – это уж само собой.

– Ефимием кличут, Ефимко Сухостой, – лебезя, пояснил кто-то из приказных. – Целовальник. По винным податям.

– Сухостой, говорите? – Магнус хмыкнул. – Вижу, что сухостой. Ну, вот что, Ефимий, пошли во двор – показывай свое хозяйство.

– Покажу, чего ж? – парень пожал плечами и искоса посмотрел на Машу. – Дева пущай тут подождет.

– Эта не дева, а княжна Марья Старицкая! – важно выкрикнул король. – Племянница самого государя.

Тут все разом попадали на колени, заныли:

– Матушка, не вели казнить – не признали.

Вопили истово, однако в глазах приказных никакого страха Магнус так и не заметил. Так просто ныли да кланялись – для порядку.

Зная приказных бюрократов, Арцыбашев не стал пытаться подкатить к нужному человеку скромно – с денежкой. Некогда было, да и заволокитить дело могли вполне свободно, выманивая еще больший бакшиш. Вот и огорошил. Прямо так, с порога. Благо Маша под рукой оказалась.

– Тут, батюшко, бочонки, – вел меж амбаров Ефимий. – Тут колеса тележные, а вон там – весы. Желаемши все осмотрети?

– Не все. Колеса только, – Арцыбашев незаметно подмигнул суженой, приободрил – мол, не переживай, все, что надо, сыщем. Если, конечно, оно тут есть. Если никто ноги не приделал. А ведь могли! Запросто могли. Тот же целовальник – Сухостой.

– И колеса – не простые, – строго посматривая на приказного, продолжал Леонид. – А эдакие… диковинные! С железными спицами.

Молча кивнув, подьячий подвел гостей к дальнему амбару и, выбрав из висевшей на поясе связки нужный ключ, ловко отпер массивный амбарный замок. Отпер, распахнул ворота да, сделав приглашающий жест – дескать, проходите! – вдруг понизил голос:

– Так и знал, что кто-нибудь да за колесницей чудной припожалует. Берег. Хранил. Прошлолетось ярыжка один тут про чудо сие выспрашивал, да помер потом от лихоманки-чумы. А я все хранил, ждал… Хучь мнози поживиться хотели, хучь…

– Получишь за хранение талер, – обнадежил король. – Ну, показывай же, не стой.

Услыхав про талер, Сухостой словно бы засветился весь изнутри, поспешно откинув в углу, средь старых хомутов и бочек, прикрывающую что-то рогожку…

– Ох, ты ж боже ты мой! – ахнул Арцыбашев. – «Ява!» Нет, Маша, ты только глянь!

Ява-250 – так именовался этот чудесный чешский, вернее чехословацкий, байк! Плавные изысканные обводы, сверкающий никелем бензобак, крышка, обвод фары. Ярко-красный, бросающийся в глаза цвет… Не мотоцикл – сказка! У отца Леонида когда-то именно такой и был – очень-очень надежный. Выпускался в первой половине семидесятых, а в двадцать первом веке еще ездил, и во множестве.

У Лени прямо руки тряслись! Подойдя ближе, он погладил байк по пулю, полюбовался вытянутым, каким-то космическим, спидометром, заглянул в бак – полбака топлива имелось, литров шесть – семь. Много куда можно было уехать. Ежели завести. Аккумулятор-то сел, конечно, но – с толкача… Вот просто так, в свое удовольствие, прокатиться, прогнать с ветерком. Двести пятидесятая «Ява» – машина неприхотливая, асфальта в обязательном порядке не требует. Легко и по грунтовке пойдет, и по полю, по лугу…

– Магнус! – окликнула Маша. – Ты это искал, да?

– В принципе.

Арцыбашев тряхнул головой, словно бы отгоняя нахлынувшее наваждение, и грустно улыбнулся, представив, как он вылетает со двора верхом на вызывающе красивом байке – с треском, с дымом… Как все это воспримут окружающие? Жители шестнадцатого века. Правильно – колдуном сочтут и на костер, или, для начала, в приказ Разбойный. Впрочем, могут и сами камнями закидать, запросто!

Так что прогулку отложить надобно, хоть и хочется сильно. Как-нибудь потом. Погрузить мотоцикл на телегу, вывезти подальше, в поле, а уж там отвести душу по-взрослому! Да, так и сделать. Зачем отказывать себе в удовольствии? Часто ли во времена Ивана Грозного можно покататься на байке? Да еще на таком, антикварном – «привет из детства».

Дав приказному еще один талер, Леонид лично накрыл «Яву» рогожкой и, наказав приказному по-прежнему присматривать за «колесницей», направился к выходу из амбара.

– Потом я, может, колесницу сию у тебя куплю, – король повернулся в воротах. – Цену сам назначишь. А пока – приглядывай.

– О, господин! – унылая физиономия Сухостоя озарилась самой радостной улыбкой. – Не изволь сомневаться, все будет в цельности и сохранности, как и раньше.

Конечно же княжна сразу же стала допытываться о байке. Сообразила, что Магнусу сей предмет знаком, вот и любопытничала – что такое да для чего.

– А ты сама-то как думаешь? – выходя из ворот приказной усадьбы, рассмеялся Лёня.

– Думаю, колесница, да, – покусав губу, закивала девушка. – Иначе б зачем колеса? Что-то вроде тачки. И седло там имеется – хоть и чудное. Значит, можно сесть и поехать… с горки! Ну, как зимой на санках.

– Так все и есть, – Арцыбашев вновь взял невесту за руку. – Ну, что, берем наших молодцов, да в Хилково!

– В Хилово, Магнус.

– Пусть в Хилово. Далеко это?

– Верст десять. Вкруг болота да лесом. Ты прав, ратники там не помешают – шалят разбойнички-то, шалят.

Постояв на крыльце, Ефимий Сухостой проводил глазами ушедших господ и довольно осклабился: вот уж поистине не знаешь, где найдешь, где потеряешь. Два серебряных талера приятно тяжелили привешенный к поясу кошель – «кошку». Шили такие, по старой новгородской традиции, из кошачьих шкур, отсюда и название.

– Что-то ты весел, Ефим! – оглянулись стрельцы. – Аль продал что?

– Да так, – целовальник пожал плечами. – Может, чего и сладится.

– Господине… – как-то незаметно просочилась в приказной двор юная совсем девчонка – курносая, веснушчатая с рыжеватой косой. – У меня дело к тобе есть.

Сказала – и в пояс, кланяться.

– Да что там за дела у тебя, дщерище? – расхохотались стрельцы. – Поди, в куклы поиграй.

– К господину Ефимию дело.

– Ну, Ефимий, смотрю, везет тебе сегодня на дела! – один из стрельцов поправил на голове шапку. – Только, думаю, на этот раз дело твое уж точно – безденежное. Вона просительница-то – ага! Боярыня столбовая – сразу видать.

– Не, не боярыня, – поддержал другой стражник. – Купчиха, богатейшая заморская гостья. Серебрища у ней – видимо-невидимо. Может, еще и нас одарит. А, дщерь?

– Ага, одарит! Как бы наше не украла. Да гнать ее в шею!

Подьячий, однако же, девку не прогнал – настроение хорошее стало, не хотелось ни на кого кричать, ни с кем ругаться. Зевнул Ефимий да махнул просительнице рукой – заходи, мол.

– Мне бы, господине, с тобой с глаза на глаз переговорить, – улучив момент, шепнула на крыльце девчонка.

Вот тут приказной ее и отшил бы – вот еще, со всякой мелочью пустобрюхой шептаться – да вот не успел: коснулась ладошки денежка – полновесная новгородская «копейка». Коснулась и, жалобно звякнув, пропала в бездонной «кошке».

Повернулся Сухостой, шепнул милостиво:

– Еще одну дашь – так и быть, выслушаю да, может, чем и помогу.

– Помоги, помоги, кормилец, – обрадованно закивала просительница. – А за помощь твою еще тебе награда будет.

Отвел подьячий девчонку за угол, встали неприметно в тенечке… И тут поведала-попросила дева такое, что Ефимий вдруг впал в сильное изумление, однако же – опыт! – виду не показал. Подбоченился, ровно ничего такого и не услышал, да, с мыслями собираясь, переспросил:

– Двое, говоришь, приходили? Богатая пара?

– Дак да! Чего спрашивали-то?

Глаза юной просительницы сверкнули нехорошим блеском. Этаким бесстыдно-бесстрашным, наглым – мол, говори, иначе… Иначе худо будет! Совсем.

Сухостой все же приосанился:

– А тебе что за дело до чужих дел?

– А вот! – не растерялась девка, тотчас же сыпанула в с готовностью подставленную ладонь целую горсть серебряшек – около дюжины денежек с изображением всадника с копьем.

Подьячий повел плечами, осмотрелся:

– Пошли.

Девчонка не переспрашивала, не уточняла – молча зашагала сзади, в полной уверенности, что ничего с ней плохого не случится, что никуда не затянет ее злодей-приказной, не нападет, не учинит толоку-насилье – девичью честь не порушит. И такой спокойной уверенностью веяло от просительницы, что Ефимий наконец-то смекнул: не сама по себе явилась эта хитроглазая дева, не по своей собственной воле. Послана! Теми людьми послана, кто на это право имеет, про которых расспрашивать ежели – так язык отрежут вмиг. Вместе с головой, знамо дело.

Приведя девчонку в амбар, подьячий без лишних слов откинул рогожку:

– Вот. Про это и спрашивались. Интересовались.

Дева – видно было – замялась, застыла, удивленно глазами хлопая. Потом нагнулась, несмело вытянув руку, потрогала тускло блестящий металл, принюхалась:

– Пахнет-то мерзко как! Это что ж за колесница такая?

– А пес ее знает, – расслабленно зевнул Сухостой. – Из Хилово – деревня такая рядом – привезли. Давно уж.

– Хм… – просительница все ж пересилила страх, осмотрела колесницу внимательно, каждую часть потрогала, понюхала, кривясь. – Однако никак не пойму – куда тут лошадь-то запрягать?

– Так, может, и не надо никакой лошади, – Ефимий повел плечом. – Может, сел – да с горки…

– До первого оврага! – неожиданно рассмеялась девчонка. – На двух-то колесах, ага.

Все увиденное (и сделанное) Верунька запомнила накрепко, чтоб было потом о чем доложить. И о расходах, вестимо же, отчитаться. Старший дьяк Володимир Яковлевич обещался с государем вместе на днях приехать, да и верный человек на государевом подворье имелся, и тайное слово к нему Верунька знала.

* * *

Дорога в деревню Хилово оказалась на удивление хорошей – сухой, утоптанной, укатанной телегами и возами. Почти все встречающиеся по пути болотины да лужи были либо засыпаны щебнем, либо завалены сухостоем – гатью. Ехали хорошо, быстро. Единственная незадача – дорожка-то тянулась глухим лесом, и верно, в темноте да без ратников тут было бы страшновато.

За деревьями мелькали иногда заброшенные, ныне густо заросшие разнотравьем, деревни. Большую часть изб сожгли опричники, те же, что уцелели, укоризненно хмурились черными провалами окон, словно бы спрашивая – за что ты нас так, великий государь? За что ты так свой народ не жалуешь?

Хилово, однако, уцелело. С десяток домов с усадебками, каменная небольшая церковь и даже новострой – стуча топорами, мужички споро возводили самые настоящие хоромы. Рубили в обло – «кружком» – так скорей выходило, да и бревна, подсыхая, садились друг на друга накрепко. Избы в большинстве своем выглядели очень даже справно: просторные, на высоких подклетях, как и принято строить здесь, на болотистом и промозглом севере.

Матушка Параскева рассказывала, что земли сии были пожалованы Иоанном Васильевичем какому-то знатному опричнику, и поныне не утратившему благоволения государя. Оттого и такая ухоженность, зажиточность даже, особенно если сравнивать со всей остальной нищей и запустелой Русью.

Невдалеке от околицы, на заливном лугу, паслось стадо коров. Пастухи – старый седобородый дед и белобрысый босоногий мальчик – завидев важных путников, низенько поклонились.

– Хилово – деревня ваша? – уточнила с коня княжна.

– Не деревня, матушка, – продребезжал дед. – Село!

Маша согласно кивнула:

– Пусть так. В церкви вашей творят ли службу?

Пастухи тревожно переглянулись.

– Что ты, что ты, боярышня-свет, – опасливо заблажил старик. – Опоганили церкву-то нашу… не буду уж говорить – кто. Конями, стыдно сказать, заезжали, а потом затащили девок, да…

– С той поры сам диавол там поселился, – пастушок тряхнул головой, перебивая деда, видно ну очень уж хотелось парнишке поговорить с такими важными и – сразу видно – знатными людьми, коих тут, в селе, можно было встретить нечасто.

Впрочем, старик не дал мальчишке договорить – ухватил за ухо:

– Молчи, паскудник! Старших не перебивай, ага…

– У-у-у, – заревел, вырываясь, пастушок. – Пусти, пусти, деда-а-а…

По поводу заброшенной церкви Маша и вступивший в беседу король так ничего больше и не узнали. Старик упорно молчал, не дал говорить и парнишке.

– Может, в плети их взять, или лучше дать денежку? – шепнула жениху невестушка. – Быстро разговорятся!

– Подожди, – Магнус мотнул головой и попросил старика отпустить мальчишку с ним – показать дорогу на луга. Не за просто так, конечно.

Получив «новгородку», старик заметно подобрел, но разговорчивее от того не стал, однако ж пастушонка отпустил без всяких вопросов.

– За мной поезжайте, господа бояре, – сверкнув серыми глазами, мальчишка обрадованно махнул рукой. – А я тут, впереди вас, побегу.

– Беги, беги, – усмехнулся король. – Тебя как звать-то?

– Юркой.

Юрка рассказал по пути все и даже куда больше того, что хотели бы знать Магнус и Маша. Особенно много говорил, как их взял к себе в поместье знатный воевода Квашнин, пусть и не из старинных бояр, да в чести у самого государя! Взял с условием – никуда от него с земли не уходить, даже и в Юрьев день, когда по закону любой крестьянин, уплатив пожилое, поменять хозяина может. К другому уйти. Ну, нельзя так нельзя – как уж составили ряд-договор, так и будет. Тем более куда уходить-то – землица-то кругом разорена вся. А тут – хорошо! Игнач-тиун, управитель воеводский, хоть нравом и крут, а все ж жить дает, хоть и дерет три шкуры. Ну, три не семь, выдюжить можно, к тому же – где лучше-то? То-то, что нигде…

– Ты про церковь, про церковь расскажи! – нетерпеливо перебила княжна.

Парнишка с готовностью поведал и про церковь. Когда-то, еще до погрома, хороший здесь был приход, многолюдный, да вот ворвались опричники, пожгли почти все да принялись девок по всем деревням ловить, насильничать, а церковь – испоганили, порушили – там прежнего хозяина иконы висели, того, что в опалу попал и по приказу грозного батюшки-царя был в Москве на кол посажен. И все родичи – со чады и домочадцы – казнены лютой смертию были.

– Говорят, за то, что злое супротив царя замышлял, – шепотом пояснил пастушок. – Вот ведь какой нехристь! И с нас за его грехи теперь недоимки берут. Хорошо – на двадцать лет растянули…

– Так в церкви, в церкви-то что? – поторопил Магнус. – Что там за дым-то?

Мальчишка округлил глаза:

– Не дым, господине – мерцание. Зеленоватое такое, как будто в грозу зарница. Воздух во вратах весь трясется, ровно кисель… а иногда вдруг развиднеется – и тогда вместо стен землю видать!

– Землю?!

– Вот те крест, господине, – истово перекрестился Юрка. – Я сам… мы с робятами видели. Земля та – ухожена, засеяны поля… чи гречиха там, чи просо – не разобрать. По полям тем разноцветные амбары ползают…

– Ты не горазд ли врать? – тронув поводья, возмутилась Маша. – Амбары? Ползают? С чего им ползать-то, а?

– Вот те, боярыня-краса, крест – ползают! – снова перекрестился мальчик. – Один аж близко-близко подполз, и дым с него – такой вонючий, мерзкий… А другой раз, давненько уже, немец оттуда выскочил! Прям из мерцанья того, из церкви! На колеснице железной верхом, в пучеглазом шеломе. Хорошо, Никита Гвоздь, мужик наш, с охоты шел с луком. Не испужался, стрелу наложил – да прямо супостату в грудь! Наповал. Вот молодец-то! А то б диавол тот тут делов наделал. Никиту за то сам воевода жаловал – от барщины на три лета ослобонил. А еще Никита тогда…

– Ты не про Никиту, ты про немца, дьявола, расскажи!

– А чего больше рассказывать-то? – Юрка повел плечом. – Убили его – так он и помер. Сковырнулся вместе с колесницей своей. Одежку его не трогали – страшно. Так, взяли по мелочи – денежки… Думали, серебряные, ан нет, выкуси. Еще браслетик кожаный, и в нем – часы, со стрелками, как, говорят, в городах, на башнях бывают. Только там большие, а эти – маленькие. Чудно! А колесницу потом дьяки забрали, на телеге в Новагород увезли.

– И часто в церкви этакое сияние случается? – задав вопрос, Арцыбашев затаил дыхание – от ответа мальчишки зависело сейчас многое, если не все! Одно дело искать непонятно когда открывающиеся провалы в Кремле или в море, у Эзеля, и совсем другое…

– Осенью да летом – кажный месяц, на третий день. На рассвете, сразу после того как солнышко встанет. А зимой – нет, – слова пастушка пришлись Леониду словно бальзам на душу. – Наши надумали батюшку звать – чтоб моленье читал супротив диавольского прельщения. Вот, должон прочесть вскорости. Тогда и не будет боле ничего. Сгинет, пропадет наважденье!

Каждый третий день месяца… Король закусил губу. Нынче у нас… двадцатое… или двадцать первое. Так что – скоро! Скоро! Если, правда, не соврал мальчишка. С другой стороны – зачем ему врать-то?

Опоганенная опричниками церковь представляла собой обычный крестово-купольный храм, не очень большой снаружи, но вполне просторный внутри. Полутьма, запустение, паутина, маковка без креста. Наверное, существовали какие-то моления, службы для восстановления святости места, для того и приглашали священника. Пока же изнутри был… обычный сельский клуб или склад, именно под это когда-то при советской власти приспосабливали церкви.

На паперти, у небольшого, в три приземистые ступеньки, крылечка выросли три березки. Совсем еще юные, стройненькие, они чем-то походили на Машу. Арцыбашев скосил глаза на юную княжну… ну да – очень даже походили.

Девушка тут же повернулась:

– Ты что-то хотел спросить?

– Не спросить – сказать. Ты на эти березки похожа.

Маша ничего не ответила, лишь улыбнулась да, подойдя к лошади, ласково потрепала ее за ушами. Магнус посмотрел на небо – пора было и возвращаться да садиться обедать, все равно тут больше ловить нечего, все, что нужно, Леонид уже разузнал и собирался появиться здесь снова третьего сентября, утречком, на рассвете. Может, и повезет, кто знает? С Машей вот только жаль расставаться, хорошая девчонка – красивая и далеко не дура.

С пологого холма, где располагалась церковь, спускалась к селу неширокая, заросшая по краям чертополохом тропинка. Сидя в седле, княжна посмотрела по сторонам и, обернувшись, приказала ратникам зарядить аркебузы.

– Ты пистоли свои сперва заряди, – засмеялся Магнус. – Думаешь, на разбойников нарвемся? Так нас почти дюжина, и все оружны. Вряд ли тати лесные нами прельстятся!

– Береженого Бог бережет, – девушка упрямо надула губы и подтвердила приказ: – Заряжайте! Сабли, пики – все наготове держать.

Ратники молча повиновались – не доезжая до леса, спешились, принялись заряжать аркебузы, или «малые пищалицы», как их именовали стрельцы промеж собой.

– А пистоли у меня всегда заряжены, – подойдя к суженому, негромко молвила Маша. – Пусть только кто попробует, сунется. А могут. Места здесь глухие, сам видишь – чаща.

– Зато дорога хорошая, – Арцыбашев погладил по ножнам тяжелую боевую шпагу. – Если что – умчимся.

– Тогда могут в спину стрелять.

Едва только путники въехали в лес, как по сторонам сразу сделалось темно, неуютно и сыро. В небе сгустились серые облака, принялся накрапывать дождик. Правда, сквозь густые кроны лип и осин проникали лишь редкие капли, однако когда пошли сосны, всадники быстро промокли. Впрочем, никто не обращал на неудобства никакого внимания – ехать-то было недалеко, часа полтора, два от силы.

Выстрелы прозвучали внезапно, откуда-то из самой чащи, из видневшегося справа бурелома. Несколько пищалей ахнули разом, поднялся над поваленными деревьями густой пороховой дым, и три воина, вылетев с коней, навеки застыли на мху, средь густого подлеска. И тут же из лесу, и слева и справа, выпрыгнули вооруженные саблями и рогатинами люди – тати, разбойники, упыри. Выпрыгнули нагло, с хохотом, с молодецким посвистом, и сразу же набросились на отряд. Послышался сабельный звон, и сам король скрестил шпагу с каким-то пучеглазым хмырем… даже с несколькими. Мешая друг другу, они тянули рогатины с крючьями, пытаясь стащить Магнуса из седла. Да не тут-то было! Воинские приемы Арцыбашев изучил неплохо и, подняв коня на дыбы, ударил с оттяжкой сверху, раскроив одному из супостатов башку. Раскроил, выругался и тут же пустил коня на пучеглазого. Тот попятился и отпрыгнул… Где-то за спиной грянули выстрелы. Несколько – вразнобой, и два – парой, один за другим. Это княжна била из пистолетов. Ах, Маша…

Добрый жеребец Магнуса заржал, ударив пучеглазого копытами в грудь, так что бедолага улетел в бурелом, да там и затих – то ли убит, то ли ранен, недосуг сейчас было гадать. Поворотив коня, Арцыбашев ринулся на помощь к своей суженой – та умело отбивалась от натиска сразу с двух сторон, кривая татарская сабля порхала в тонкой девичьей руке, словно волшебная хищная птица. И, словно птица, рвала, клевала, ранила, вырывая кровавые куски!

– Рогатиной ее, рогатиной! – зажимая окровавленную руку, истошно заорал кто-то из разбойников. – Вот ведь девка, змея!

Побежали трое с рогатинами – но тут уж вступился Магнус, принял удар на себя… вернее на верного своего коня, тут уж рассуждать нечего, надобно было выбирать – конь или невеста. Захрипев, дернулся, заржал раненый жеребец, рванулся в последний раз да, хрипя, тяжело повалился на бок. Король успел спрыгнуть, длинным выпадом, с ходу, пронзив широкую грудь коренастого, с густой спутанной бородищей татя.

Со всех сторон слышны лязг клинков, стоны, крики и злая гнусная ругань. Как успел оценить Леонид, нападавших было человек двадцать, из них почти половина уже валялась в траве, остальные, впрочем, ничуть не ослабили натиск.

– Девку, девку стащи!

– Счас мы ее пищалью!

– Не! Живой бери, гадину!

– Маша, держись!

Отбросив шпагу, Арцыбашев выхватил из-за пояса верный ТТ, что прихватил с собою на всякий случай. В обойме еще оставалось четыре патрона…

Вот – первый…

Выстрел показался Леониду неожиданно тихим, особенно если сравнивать с грохотом ружей. Однако эффективность свою «Тульский Токарева» вовсе не потерял – бросившийся на княжну с рогатиною разбойник упал, отброшенный к елкам. Такая же участь постигла и второго – пуля угодила ему в голову. Третьим выстрелом Арцыбашев угомонил здоровущего парня с дубиной, а четвертый… С четвертым чуток потянул, выцеливая главаря. Присмотрелся, прислушался – кто тут распоряжается-то? Кого все тати слушают? Ведь не лезут бездумно толпой…

Ага! Вот он. Неприметненький сивобородый мужичонка в потрепанном армячке. В руке – польская сабля, не такая кривая, как татарская, более удобная в бою. Хотя это уж кто к чему привык…

– Тимоша, Мынька, пищалицы заряжай!

Ах, заряжай? Ну-ну…

Арцыбашев долго не целился – тут всего-то с десяток шагов было, не промахнешься. Выстрелил… Пуля вырвала из армяка клок.

Сивобородый словно бы налетел на какую-то невидимую стену, на миг застыл, посмотрел вокруг с неким немым удивлением и спокойно, не дергаясь, обмяк, мешком упав в мох.

– Овде-е-й! – заголосил кто-то. – Братцы! Овдея убили!

– Да мы из-за Овдея счас… В куски!!!

Снова загрохотали выстрелы, но король их не дожидался. Убрав главаря, быстро прыгнул на лошадь к Маше да, держась за девушку, погнал коня вскачь. Скакали не долго, на развилке Арцыбашев перехватил у невесты поводья:

– Тпр-р-ру! Слезаем.

Княжна удивленно вскинула брови:

– Зачем? За нами же…

– Именно поэтому. Живо давай, некогда.

Стащив девчонку с седла, король хлопнул коня по крупу:

– И-и-иди!

То же самое сделала и Маша. Лошадь покосилась глазом и тяжело поскакала дальше, быстро скрывшись за деревьями.

– Прячемся! Ну, не стой!

Беглецы едва успели пригнуться, как с полдюжины разбойников с гиканьем пронеслись мимо.

– Боюсь, они скоро поймут, что к чему, – княжна покусала губы. – Станут искать.

– Так надо спрятаться, – хмыкнул король. – И как можно лучше.

Они пошли в самую чащу, пробираясь буреломами, проваливаясь во влажную почву близ непроходимых болот. Арцыбашев рассуждал с оптимизмом: у беглеца сто дорог, у погони – только одна. Пока они эту единственную дорожку отыщут…

– Может, там, в малиннике?

Маша бросилась первой… и тут же остановилась: в десятке шлагов от нее вдруг возник из кустов огромный бурый медведь! Зарычав, зверь недружелюбно посмотрел на пришельцев. Леонид сунул руку к ТТ… увы! Патроны-то кончились! Эх, надо было хоть из машины пистолеты забрать. Так зарядить все равно не успели бы, да и стрелять – выдать себя с головой.

– Иди-иди, мед ведающий, – не отрывая взгляд от медведя, монотонным голосом вдруг заговорила девушка. – Иди своей дорогой, мы тебе не враги. Мы тебе не враги, малину твою не съедим, мед твой не скушаем. Иди своей дорогой, иди…

Странное дело, хищник вдруг успокоился, замотал тупой огромной башкой да, облизнувшись, скрылся в малиннике.

– Ну, Маша! Респект!

– Мы туда не пойдем, – девушка кивнула на кусты. – Нам бы вверх по ручью подняться.

Тут только Арцыбашев заметил неширокий ручей, видневшийся невдалеке, за буреломом. Обычный такой ручей, каких много. Ржавая железистая вода, скользкие камни. По этим камня и пошли, стараясь не поскользнуться. Хмурились вокруг темные ели, темнели по обеим сторонам густые заросли чернотала и вербы, кое-где перемежающиеся высокой осокой и камышом.

Воды в ручье иногда было по колено, иногда – по пояс и выше, пока шли – промокли до нитки, одно хорошо – вода оказалась не такой уж студеной, можно было идти. К тому же часа через два, по прикидкам Лёни, пути за деревьями проглянуло солнышко. Хоть и клонящееся к закату, но еще теплое, родное.

Смешанный лес принял вымокших беглецов в свои объятья. Кругом высились стройные, с желтоватыми кронами липы, корявились ветвями осины, чуть дальше виднелись проплешины белоствольных берез и небольшая дубрава.

– Тут кабаны могут быть, – тихо промолвила Маша. – Вепри.

– У нас свои вепри – двуногие, – король осмотрелся по сторонам и взял девушку за руку. – Пойдем-ка к дубкам, обсохнем. Место там открытое, если кто будет идти – заметим еще издали.

Сбросить с себя одежку княжна все ж постеснялась, попросила суженого отойти в сторонку. Магнус пожал плечами – отойти так отойти. Понятное дело, шестнадцатый век: суровые нравы, домострой и прочее ханжество. Вот и стесняется девчонка, хотя, казалось бы – чего? Этакая-то краса! Да и сам Леонид-Магнус, если уж на то пошло, Маше не чужой человек. Жених! Суженый-ряженый!

– Ай!!!

За дубками послышался Машин крик, и король, без всяких раздумий, бросился на выручку – как был, голый. Одежку-то мокрую уже успел снять, на ветках на просушку развесил. Маша тоже стояла нагая, безумными глазами уставясь на шипящую у самых ее ног змею! Толстая такая гадюка, жирная. Свернувшись бурыми, с пятнами, кольцами, змея раскрыла пасть и угрожающе шипела.

Подбежав, Магнус схватил девчонку в охапку и, отнеся шагов на двадцать, осторожно поставил наземь. Не выдержал, поцеловал в губы:

– Испугалась, душа?

Восхитительная грудь княжны тяжело вздымалась. Не выпуская девушку из объятий, молодой человек нежно погладил ее по спине, чувствуя, как его самого охватывает все нарастающее желание. То же желание охватило и Машу, Леонид ощущал это, видел в широко распахнутых глазах девушки. Поласкав грудь, мужская ладонь скользнула вниз, к лону…

– Нет, – тяжело задышала девчонка. – Грех это. Сейчас – грех.

– Но ведь мы же…

– А вот когда поженимся, то не грех будет, – Маша лукаво улыбнулась. – Уж тогда-то никуда от меня не денешься.

– Да ладно!

– Вот увидишь, ага! А знаешь, – Маша чуть помолчала и мечтательно закрыла глаза. – А мне уже не раз наша свадьба снилась! Будто бы в Новгороде, в Грановитой палате, и сам царь – за певчего. А посаженным отцом – братец мой, Вася. Один он и уцелел… Да, и весна кругом: сугробы черные под заборами по углам, солнышко, первая травка. А деревья голые еще, верно – начало апреля.

* * *

Курносая девчонка с рыжей косой – Верунька – жила с послушницами в том же монастыре, что и хозяйка ее, юная княжна Старицкая, и, показав матушке-настоятельнице письмо от влиятельного московского дьяка, тоже пользовалась привилегиями – ходила куда хотела и когда хотела. И по велению матушки-настоятельницы никто не смел деву выспрашивать – где, мол, бродила да зачем? Вот и не спрашивали. А Верунька своей свободой пользовалась, везде, где надо, ходила, все, что надо – выведывала. На то дьяк Василий Яковлевич Щелкалов в том же письме просил игуменью из монастырской казны серебра давать деве сей преизрядно. Сулил все вернуть в точности и даже с прибытком. Серебришко то все на дело шло.

После беседы с подьячим Ефимием Верунька вернулась в обитель и, не обнаружив там Марью Андреевну, принялась исподволь выпытывать у послушниц да у монахинь: куда это, мол, гостья московская подевалась? Кое-что узнать удалось – видели сестры, что не одна отъезжала княжна, а с охраной, с ратниками – конно, людно и оружно. Видать, куда-то далече собралась дева. Куда именно, сестры не ведали, но к вечерне гостья обещала быть. Даже еще раньше – к трапезе.

Однако скоро уж и трапезничать садиться, а Марьи все не было, и от того Верунька заполошилась – вдруг да случилось что? И что дьяк Василий Яковлевич скажет? А то и скажет: не уследила, мол, не уберегла!

Напрягла девчонка мозги, вспомнила, что говорил ей дьяк про деревню Хилово, что от Новгорода в десяти верстах. Мол, имеет княжна интерес к сей деревне. Так, верно, туда и поехала? И там с ней что-то случилось.

Ноги в руки – рванула девица на торговую сторону, туда, на подворье царское, где должен быть человече верный, Василием-дьяком указанный. И тайное слово к нему тоже дано было. Слово то Верунька не забыла и, человека нужного по описанию отыскав, поклонилась да молвила тихонько:

– От Нарвы до Ревеля, верно, пять ден скакать?

Молвила, тут же и отзыв получила:

– Не пять, а и за три управиться можно.

Человек дьяка оказался мужчиной сильным, решительным, но неприметным – обычное лицо, увидишь – не запомнишь, обычная скромная одежонка – однорядка серенькая сермяжная. Услыхав слово тайное, человече девчонку в сторонку отвел – а она ему все про княжну и рассказала, чем, видно было, сильно растревожила.

– Ах ты ж, ах, – сокрушался мужчина. – И короля-то нет тоже… Хилово, говоришь?

– Угу.

– Ладно. Проверим!

* * *

Маша все же прикрылась травою, уселась, прижалась голой спиной к дубку. Магнус с другой стороны сел – так и сидели, дожидаясь, покуда одежка высохнет, разговаривали. Арцыбашев больше отмалчивался, а Маша о своем детстве рассказывала, о тех давних светлых временах, когда еще живы были отец с матушкой.

– Мы тогда любили в города играть, – неожиданно сообщила княжна. – Вот, к примеру, я говорю – Москва, а другой на последнюю буквицу – Астрахань.

Арцыбашев сильно удивился: не знал, что эта простая игра такая древняя. Ну, пусть не древняя, просто старинная – и все же.

– А мы с тобой в Ливонии где будем жить? – чуть помолчав, полюбопытничала девчонка.

Король повернул голову:

– А где ты хотела бы?

– Нет, нет, не смотри на меня, – снова застыдилась княжна. – Отвернись, я же нагая!

– Ты ж невеста моя!

– Ну… я уже говорила. Так где же? Ой… я бы хотела в Нарве. Красивый городок, говорят.

– Красивый, да не наш, – Магнус покачал головой. – Он государю русскому напрямик подчиняется.

– Жаль. Нарва – богатый город. А нельзя его как-нибудь потихоньку к нам, в Ливонию, увести? От царя Ивана в хозяйстве толку нет, сам видишь – запустение кругом, разруха.

– Попробуем увести, – заверил король.

Княжна улыбнулась и вдруг к чему-то прислушалась, напряженно вытянув шею:

– Кажется, скачет кто-то! Ну да – вон, копыта стучат. Прячемся!

Похватав развешенную для просушки одежку, молодые люди быстро схоронились в ракитнике. Полегли, затаились… осторожненько выглянули.

Долго ожидать не пришлось. Из лесу на опушку выехали вооруженные всадники, многие – в европейского типа латах. Во главе отряда, в таких же доспехах, скакал плечистый мужчина с неприметным лицом… явно королю знакомым.

– Стойте! – придержав коня, командир поднял руку в латной перчатке и оглянулся вокруг. – Ваше величество, – продолжил он по-немецки, – ежели вы здесь, то имею честь сопроводить вас до Новгорода!

– Гут, – натянув одежку, Арцыбашев выбрался из ракитника и приказал всем отвернуться.

Маша быстренько натянула еще сыроватое платье.

– Там, в лесу, людей моих не встречали?

– Встречали, госпожа! А еще встречали разбойников. Их мы всех разогнали.

– Еще б не разогнать, – помогая невесте сесть в седло почтительно подведенной кем-то из ратников лошади, король невесело хмыкнул. – Этаким-то многолюдством.

Ратников и в самом деле оказалось довольно много – с полусотню точно. Где-то около роты, говоря немецким языком, вернее тем его диалектом, что был в ходу в Ливонии.

– Ну, поехали, – наконец-то вскочил в седло и сам Магнус. – Все же явились вы вовремя. Спасибо тебе за все, капитан.

– Ваше величество, я всего лишь сотник.

– Теперь – капитан. Или, раз уж в кавалерии – ротмистр. Патент получите завтра же! Нет, уже сегодня.

– Благодарю, ваше величество! Рад был служить.

* * *

Все было так, как когда-то приснилось Маше. И свадьба – в Новгороде, в Грановитой палате на Софийском дворе, а венчались в старинном Софийском соборе. И брат Марьи – князь Василий Старицкий – был посаженным отцом, и сам государь на свадьбе присутствовал. Только не весной дело было, а осенью – второго сентября. А так – сон-то оказался вещим!

Князя Василия Магнус раньше не видел, мало того, даже не помнил, говорила ли о нем хоть когда-нибудь его… уже, верно сказать, супруга? Ну да, вспомнила совсем недавно, когда рассказывала про сон.

Высокий, с красивым, но несколько осунувшимся лицом, князь не слишком умело изображал веселье: все никак не мог простить царю душегубства – как и его сестра. Впрочем, к Магнусу он отнесся вполне дружелюбно и за Машу был искренне рад. Радовался бы и на свадьбе, коли б не присутствовал на ней кровавый душегуб Иоанн Грозный – именно так Василий в сердцах высказался после очередного тоста.

– Тихо, тихо, Вася! – присев на скамью рядом, зашипел на него король. – Этот «кровавый душегуб», между прочим, приданого Машеньке дает преизрядно: шестьсот тысяч талеров, сотню лошадей со сбруей, золоченая посуда и прочая хренотень, но самое главное – ливонские крепости, в том числе Каркус! И обещал подумать про Нарву. А когда Нарва наша будет… уж тогда поглядим!

Сам Арцыбашев уже слегка захмелел, но не особо сильно – часто приходилось вставать, целовать в сахарные уста невесту. Гости радовались и кричали «горько».

Государь Иван Васильевич к середине пира укушался, почти как управдом Бумша в известном фильме. И точно так же, сдвинув набекрень шапку, закричал что-то типа «танцуют все!». Или «все поют» – что-то такое.

Выкрикнул и сам пошел плясать, дирижируя музыкантами жезлом. По приказу царя хор певчих Софийского собора грянул «Символ веры святого Афанасия» – одно из любимых произведений государя. Напев подхватили музыканты – гусли, дудки, бубны. Кощунство, конечно, но со стороны да с пьяных глаз смотрелось все довольно весело. Особенно когда царь бил посохом по головам тех, кто не очень-то торопился в пляс.

– На ранний «Пинк Флойд» похоже, – приобняв невесту, заценил музыкальное сопровождение Леонид. – Пополам с «Эйс оф Бэйс». Эх, Маша – станцуем, что ли?

Княжна отказалась – не очень-то ей все происходящее нравилось. Непонятная музыка, какие-то половецкие пляски, пьяный, потрясающий посохом царь.

Сказавшись усталыми, молодые, с разрешения государя, покинули свадьбу, и все дальнейшее веселье продолжалось уже без них. Да и правда – зачем на свадьбе жених с невестой? Для затравки только лишь. Это поначалу все чинно сидят да кричат «горько», а уж как разойдутся – так пошла плясать губерния! Уже и непонятно – кто тут жених, кто невеста, и вообще – чья свадьба, да и свадьба ли? Пьянка, она пьянка и есть – бессмысленная, разухабистая – раззудись плечо! До драк нынче, правда, не доходило – государя все же побаивались, да и рынды за порядком следили. А вот девок гулящих позвали! Князь Шуйский и позвал, охрепень старый. И уж тут с новой силой гулянка пошла.

Жених же с невестою, а теперь уж муж и жена, перешли в хоромы архиепископа, в просторную опочивальню. Уж кровать там была – на загляденье, всем кроватям кровать! Огромная, резная, с позолоченными ножками в виде львиных лап, с балдахином темноголубого бархата, с кистями желтого шелка…

– Вот это ложе!!!

По велению царя, венчались, кстати, сразу на две веры – Магнус считался лютеранином, по лютеранскому обычаю и женился, потому и был сейчас в изысканно черном камзоле с белоснежным гофрированным воротником. Камзол и пояс были щедро расшиты серебром и усыпаны мелким жемчугом, от такого наряда, пожалуй, не отказался бы и сам испанский король. Княжна же венчалась по-православному, и одежек на ней было много – летник, сарафан, две рубахи… Покуда Магнус все это снял – упарился, но уж потом…

Ах, как красива была княжна! Юное упругое тело манило шелковистой кожей, пленительными изгибами бедер, темной ямочкою пупка, тайным треугольничком лона! Синие глаза девушки блестели так ярко, что не надо было свечей. Или в них просто отражалась заглядывающая в окна луна?

– Иди ко мне…

Прошептав, Леонид взял жену за руку, привлек к себе и, жадно гладя шелковистую кожу, принялся пылко целовать губы. Уже не сдерживал себя – наконец дорвался! – ласкал руками грудь, сжимая пальцами милые твердеющие соски. Маше все это нравилось – девушка млела, прикрыв глаза… И вот уже упала на мягкую перину, притянула мужа к себе… Луна за окном смущенно прикрылась облаком. Зато звезды зажглись любопытством, вспыхнули! И, казалось, слышали – прерывистое дыхание и стук двух сердец, и сладострастный стон…

Едва только молодые супруги расслабленно улеглись почти без сил, послышался стук в дверь. Громкий, настойчиво-нервный.

– Кого еще черт принес? – недовольно буркнул Магнус.

Княжна поспешно накинула рубашку:

– Может быть – царь? Проведать пришел.

– Маша, Магнус! Откройте же скорее, прошу…

– Нет, это не царь… это же братец мой, Вася!

Спрыгнув с кровати, девушка босиком подбежала к двери, отодвинула засов.

– Бегите! – с порога воскликнул князь. – Бегите, как можно скорее – уже прямо сейчас. Бегите в Ливонию, в Данию, туда, где вас не достанут.

– Да что? Что случилось-то? – недоуменно перебил король.

– Вас завтра казнят! Тебя и Машу, – Василий устало опустился на лавку и жадно глотнул квасу из стоявшей на подоконнике крынки. – Тебе, король, отрубят голову за измену, а Машу…

– Ну! Говори! – нервно выкрикнула княжна.

– А тебя, сестрица, сожгут за колдовство. За то, что пыталась извести государя.

– Черт! Братец, отвернись… – со всем проворством девушка бросилась одеваться. – Черт! Черт! Черт! Это Щелкаловы все… они, они воду мутят. Интересно, откуда узнали-то?

– Ох, Марьюшка, мало ли соглядатаев вокруг?

– Сыроядец чертов! – застегивая сарафан, выругалась Маша. – Это я не про тебя, братец. Надо же, как подгадал время! Свадьбу устроил, чтобы потом – казнить.

Натянув штаны и сорочку, Арцыбашев уселся на ложе и очумело помотал головой:

– Ничего не понимаю! Что, государь нас казнить хочет? С чего?

Князь усмехнулся:

– Доносов на вас обоих немеряно! Хорошо, кто-то из щелкаловских именитых людей тебя, король, жалует. Предупредил, записку подбросил.

– Так, может, навет?

– Никакой не навет! – поднялся с лавки Василий. – Щелкаловы в Новгороде, оба. И Андрей, и Василий. Василий – Разбойного приказу глава. В Новгород приехали, а на свадьбу не заглянули. Для чего их Иван позвал? Палачи с ними, каты умелые, Малюты Скуратова люди, да-а… Правда ли, что убили Малюту?

– Убили, – Магнус рассеянно кивнул. – У крепости Пайде, недавно совсем. Так что ж нам теперь делать-то?

– Я ж говорю – бежать! Как бы только поздно уже не было, – подойдя к дверям, князь обернулся на пороге. – Пора мне. Боюсь, не увидал бы кто. А вы спасайтеся!

– Ох, Вася… – княжна бросилась брату на шею. – Видать, не суждено нам больше увидеться… А может, и ты с нами, а?

– Нет. У меня другие планы. Прощайте! Ежели спасетесь – церковь справную на свои деньги поставлю. Здесь, в новгородской земле.

Странная была картина: по Софийскому двору, таясь меж многочисленными церквами и часовнями, пробирались двое – одетый, словно испанский гранд, Арцыбашев – ливонский король, и венчанная его супруга, юная красавица княжна в сарафане и в накинутом на плечи летнике из тончайшего алтабаса.

За дальним лесом, за болотами, уже алело рассветом небо, полная луна из золотой стала серебряной, и так же, угасая, вспыхнули серебром звезды.

– Со стены по вожжам спустимся, – встав возле Собора, на ходу придумывал Лёня. – Вожжи вот только где взять?

Маша хмыкнула:

– Так в людской же! Я проберусь незаметно…

Король не успел удержать, даже слова не молвил, как его супруга рванула по задворкам обратно. Немного постояв, Арцыбашев решил все же идти туда же – да княжна уже появилась: довольная, с вожжами в руках.

Вожжи спрятали под летник и, уже не таясь, зашагали к ближайшей угловой башне, откуда был выход на стены Детинца-кремля.

– Открывай! – не громко, но и не очень тихо приказал Магнус.

Часовой – вооруженный бердышом и саблею ратник в пластинчатом с кольчугой доспехе бахтерце – подозрительно прищурился, но увидав пред собой обласканных самим государем жениха с невестою, вытянулся и со всей поспешностью распахнул решетку.

– Не спится вот, – поднимаясь, пояснила княжна. – Хотим красотами новгородскими полюбоваться. Чай, землицу эту государь нам подарить обещал!

– Да-а, – ратник довольно осклабился. – Места тут красны. Особливо когда солнышко встанет… недолго уж ждати.

Молодые супруги вышли на галерею и, пройдя с полсотни шагов, остановились примерно посередине прясла. Кирпичные стены новгородского кремля, выстроенные по московским лекалам, были не столь уж и высоки, однако Леонид все же засомневался:

– Ты сможешь спуститься-то?

– Спрашиваешь! – обиделась Маша. – Знаешь, как я в детстве по деревьям лазила? Как кошка, вот!

Король быстро привязал вожжи к деревянному стропилу, поддерживающему крышу галереи, и кивнул:

– Ну, давай первой тогда. Пока не рассвело.

Поплевав на руки, княжна схватилась за вожжи и довольно ловко ухнула вниз. Дернула – мол, все в порядке. Арцыбашев проворно спустился следом:

– У нас очень мало времени, милая. Побег обнаружат уже очень скоро… Нам нужны ямщики или лошади – добраться до Нарвы.

– Так, может, лучше на карбасе – по Волхову да по морю.

– Можно и так. Только искать нас везде будут, погоню по всем путям пустят.

Казалось, прямо над головами беглецов вдруг грохнул колокол. Ударили где-то в Детинце, тревожно и быстро. Звон подхватили басовитые колокола Софийского собора, с другой стороны реки, словно в ответ, заблаговестил Никольский.

– К заутрене, верно, – прошептала Маша. – Хотя вроде и рановато еще.

– В самый раз, – внимательно оглядываясь по сторонам, Магнус нехорошо улыбнулся. И все ж не удержался, пошутил: – Ты спрашиваешь, по ком звонит колокол? Он звонит по нам.

– Думаешь…

– Думаю! Даже уверен. Тайно мы теперь вряд ли уйдем – все пристани, все постоялые дворы, ямские станции нам закрыты. Сунемся – повяжут!

– Так что же делать?

Арцыбашев твердо сжал губы, лицо его, еще столь недавно расслабленное и вполне довольное жизнью, теперь выражало решимость. В конце концов, если не вышло убраться отсюда тайно, значит, надобно прорываться явно. Несмотря ни на что!

– За мной, Маша. Бежим!

На улицы уже вываливал народ. Шли на работу артельщики, поспешали к кузницам мастеровые, и рыбаки-лодочники важно несли на плечах весла. Большинство, впрочем, недоуменно переглядывалось:

– Что случилось-то, православные? К заутрене эдак не бьют, а к обедне вроде рано ишшо!

– Пожар, что ль?

– Окстись, ончутко! На пожар-то рази такой звон?!

– Сам ты ончутко! А на пожар, я знаю – набат. Так и на татарское нападенье.

– Эва. Вон, вон – биричи! К мосту поскакали! Идемте-ко, православные, туда. Там все и узнаем.

Любопытный народ толпой повалил к мосту через Волхов, куда только что проскакали царские глашатаи-биричи. Верхом на вороных конях, в красных кафтанах – приметные. Вот уже и запела труба…

Беглецы ничего этого не видели, со всех ног поспешая к старинной церкви Козьмы и Демьяна. Не в храм шли – на приказной двор, расположенный невдалеке, рядом.

Ввиду раннего часа, ворота, конечно же, еще были закрыты. Что не составило для молодоженов абсолютно никакой преграды: юная королева перемахнула через частокол еще ловчее, чем ее венценосный супруг! Мало того, она даже показала, как и что следует делать:

– Сперва разбегись, потом по столбам – ногами, руками за верхушки ухватись и – вот тебе! Да смотри, как я…

Вот это цирк! Арцыбашев от восхищения аж языком прищелкнул. Уж никак не ждал от княжны таких вот акробатических этюдов. Ну, так ведь не зря по всему московскому Кремлю слухи ходили, что младшая Старицкого князя дочка – не дева, а черт в юбке!

Сделав все так, как научила Маша, перемахнул через частокол и Магнус. Отряхнулся, сунул кулаком в зубы подскочившему ночному сторожу да бегом – к дальнему амбару.

– Лучше б было его прирезать, наверное, – сомневалась на бегу княжна. – Очнется – шум подымет.

– Не успеет, – король расхохотался, подыскивая под ногами подходящий камень. – Поверь мне, милая, от нас шума будет куда как больше. Ага…

Сбив камнем замок, Магнус отворил ворота, и супруги вбежали в амбар.

Ну, вот она, рогожка… Аккумулятор, конечно, сел, но с толкача…

– Зачем нам эта чертова колесница, милый? Мы что, на ярмарку собрались?

– Много б ты понимала в байках! Пошли…

Ухватив «Яву» за руль, Леонид ходко покатил ее через весь двор, к воротам… С помощью княжны отодвинул засов, распахнул тяжелые створки… и гордо уселся в седло, выжал сцепление.

– Ну-ко, Маш, подтолкни… Вон туда, под горку…

А к приказному двору уже бежали люди! Размахивали, кто чем, ругались, кидали камни.

– Вон они, вон!

– Разбойники!

– Говорят, самого государя хотели колдовством извести!

– И Новгород – полякам да литовцам поганым отдати!

Ну, заводись, заводись, ласточка… вроде ведь уже достаточно разогнался… ну же! Ну!

– Вон она, змия, гляньте!

– Хватай ее! Бей!

Арцыбашев бросил сцепление. Чихнув пару раз, двигатель вздрогнул и заурчал довольно и сыто – бензина-то в баке хватало.

Народ с опаской охолонул, замешкался…

Быстро набрав скорость, Леонид въехал на горку и, тормознув у ворот, кивнул Маше:

– Садись!

Без всяких раздумий девчонка прыгнула на сиденье. Мотор взревел. «Ява» рванула вперед, вмиг оставив далеко позади жаждущий крови народец. Вот это был вид! Сверкая никелем, мчалась по деревянной мостовой стильная ярко-красная «Ява». За рулем, чуть пригнувшись, сидел человек в черном щегольском камзоле испанского гранда, сзади к нему прижималась красивая темно-русая девчонка в бесстыдно задравшемся – выше колен! – сарафане.

Зрелище было – феерическое! Народ только что не падал от удивления.

Так вот, на кураже, проехали и Пробойную (проезжую) башню – благо ворота уже были открыты, а общая паника сюда еще не добралась – ни раций, ни мобильников еще, слава богу, не имелось.

Рыча и обдавая всех вонючим бензиновым дымом, красный мотоцикл промчался меж пары возов со скирдами сена и, выехав на тракт, прибавил ходу.

До Хилово насчитывалось десять верст. По неплохой в принципе дороге. Пусть грунтовка, но… пожалуй, километров восемьдесят можно выжать, а то и…

– Держись, Маша!

А то и сотню! Да, пожалуй, больше-то – страшновато. Лес вон какой кругом! Леонид даже включил фару.

Погоню организовали быстро. Вслед за беглецами из ворот выскочил отряд всадников, числом с полсотни сабель. Выскочил, помчался вскачь… Скачите, скачите, сорок километров в час – не сотня!

Так рассуждал Леонид, легко уходя от погони. Дул свежий ветер в лицо, двигатель работал ровно, а позади прижималась к спине самая красивая девушка в мире! И еще одно грело душу. Сегодня как раз третье. Третье сентября. Третий день месяца. Должен открыться портал… если верить тому мальчишке. Впрочем, не откроется – и черт с ним. Фора есть, а леса здесь бескрайние, днем с огнем не сыщут.

А вот если князь Василий пошутил… Тогда можно потом и вернуться. Хотя нет, не походил князь на шутника, никак не походил. Да и Маша ему сразу поверила, а уж она-то в здешних реалиях разбиралась.

Уже совсем скоро за деревьями показалась церковная маковка. Та самая, без креста. Подняв тучу пыли, «Ява» с ходу взобралась на холм и остановилась у самого церковного крыльца.

А парень-то оказался прав! Внутри опозоренного опричниками храма виднелось какое-то зеленоватое свечение, туман… Неплотный такой, с разрывами. И сквозь разрывы виден был совсем другой мир: проехавший по грунтовке грузовик с сеном, синий, пашущий поле трактор. «Беларусь», кажется. Господи, неужели…

С воротной башни строившихся неподалеку хором вдруг громыхнул выстрел. Хорошо, что Леонид не заглушил двигатель… Резко врубив скорость, молодой человек погнал мотоцикл по приземистым ступенькам крыльца, прямо в храм. В туман, в свечение… Погнал… въехал куда-то. И вдруг понял – что обогнал грузовик. Тот самый, с сеном… Облегченно переведя дух, беглец улыбнулся. Сзади к нему все так же крепко прижималась Маша.

Он смог! Смог! Прорвался-таки! Вернулся в нормальную жизнь! Вместе с самой красивой девушкой мира – венчанной своей женой.

Король

Глава 1

Новгородская область

Взять их!

Спустившись с холма по узкой тропке, ярко-красная Ява-250 ходко покатила по пыльной деревенской улице, обдавая сидевших на лавочке у почты стариков сизым вонючим дымом.

– Хороша! – старики переглянулись. Один из них, в темно-сером пиджаке с орденом Красной Звезды на лацкане, скептически ухмыльнулся:

– У деверя моего «БМВ» трофейный. Вот это – машина!

– Так «БМВ» тяжелый, как наш «Урал», а это… это ж ласточка! Смотри, как летит.

– А у Федьки-то, внука – «Ковровец»…

– Ну, ты, Иван, и сравнил. «Ковровец» и «Яву»!

– Так я ж и говорю – у внука-то…

Пока старики спорили, ярко-красная, с хромированными боками, «ласточка» вылетела на шоссе и резко прибавила скорость, вызвав искренне восхищение проезжавших на велосипедах мальчишек.

– Вот это да!

– Здорово!

– Законно!

Все эти восхищенные возгласы относились к самому мотоциклу, а отнюдь не к его седокам – молодому человеку и девушке в старинных, словно взятых напрокат из какого-нибудь театра, костюмах. На девушке – темно-синий сарафан да белая рубаха с вышивкою, на молодом человеке – натуральный бархатный камзол с гофрированным жестким воротником да штаны с буфами. Не мотоциклист, а «Фанфан-Тюльпан» какой-то! Фильм этот, кстати, не так давно крутили в местном, переделанном из старинной церкви, клубе. Шел на ура! Еще бы – там и приключения, и любовь, и шпаги…

– Как, Маша? – выехав на шоссе, молодой человек обернулся к прижавшейся к нему девчонке – очень красивой, темноволосой, с чудными, сверкающими, как небо, глазами. – Не испугалась?

– Не-ет! – засмеялась девушка. – Я ничего не боюсь!

– Тогда держись!

– А?

– Держись, говорю. Сейчас веселее поедем!

Вот уж точно сказал – веселее! Стрелка на спидометре быстро пересекла цифру сто десять, а когда начала подбираться к ста двадцати, слева на повороте вдруг мелькнул желтый мотоцикл. Тяжелый, с коляскою. Гаишник в черной крутке не успел и палочкой махнуть – красная «Ява» промчалась ураганом. Не догонишь, что «Урал» против «Явы»? Тем более на асфальтированном-то шоссе.

Можно было гнать, дорога оказалась на диво хорошей, да и не особо перегруженной транспортом. В основном грузовики – «газоны» да бело-голубые ЗиЛы, груженные сеном… а иные и навозом, да таким ядреным, что при обгоне мотоциклистам приходилось задерживать дыхание.

Сто двадцать «Ява» шла легко, без напряга. Двигатель работал на удивление тихо, а подвеска оказалась такой мягкой, что даже укачивало.

– Водитель мотоцикла «Ява» красного цвета, немедленно остановитесь! Водитель мотоцикла «Ява»…

Усиленный репродуктором голос властно прозвучал из желто-синего «Москвича», возникшего в зеркале «Явы».

– Водитель мотоцикла «Ява»…

Мотоциклист выругался – «Москвич»-то не отставал, гадюка! На обгон не шел, но маячил позади, как приклеенный. Встреча с дорожной службой, похоже, в планы молодых людей не входила, и, обогнав автобус, «Ява» вдруг резко сбросила скорость и свернула на сельскую дорогу, а с нее – и вообще в поле, точнее говоря на луг. Так и покатила меж высоких медвяных трав по узкой тропинке. Перла как танк, не вздрогнула!

Мотоциклист остановился в небольшом перелеске, у высоких берез с первыми желтыми прядями среди густо-зеленой листвы. Еще было по-летнему тепло, хотя в светло-синем звенящем от прозрачности и чистоты небе уже собирались стаями первые перелетные птицы.

– Отдохнем, – аккуратно поставив «Яву» на подножку, молодой человек погладил хромированный бензобак и с улыбкой оглянулся на обворожительно красивую спутницу, словно сошедшую со страниц глянцевого журнала мод. – Ну, как ты?

– Я-то? Хорошо! – усевшись прямо в траву, девчонка лукаво улыбнулась. – Ах, Магнус, супруг и король мой, сам Господь нынче помог нам! Мы все ж убежали, я вижу. Вот только никак не пойму, на чем это стрельцы за нами гнались? У них что, тоже железные кони есть?

– Послушай, Машенька… – молодой человек, коего девушка только что назвала «супругом и королем Магнусом», внезапно задумался, не зная, что и сказать.

Он действительно был королем, королем Ливонии, государства, образованного в конце шестнадцатого века в ходе Ливонской войны, с подачи Ивана Грозного. И Маша… княжна Мария Старицкая, принцесса крови, племянница самого царя, совсем недавно стала его венчанною супругой. И сам Иван Васильевич веселился и плясал на их свадьбе… а потом повелел предать обоих самой лютой казни! Якобы за предательство. За колдовство. Это все Бельские да Щелкаловы напели, подлые! Хотя если взять Машу, то – да, обвинения не были лишены оснований. Колдовала юная княжна, чего уж! Хотела извести «батюшку-царя», отомстить. Так ведь и было за что – кровавый тиран погубил почти всю ее семью, казнив родителей. Старшая Машина сестрица, Евфимия, три года назад умерла, остался лишь брат – князь Василий. Он и помог. Предупредил о казни. Пришлось срочно бежать – и тут вот пригодилась «Ява», с которой очень даже неплохо управлялся ливонский король…

Все дело в том, что Магнус был не совсем Магнус… и даже вовсе не Магнус, а некто по имени Леонид Арцыбашев, увлекающийся исторической драмой актер и режиссер провинциального театра, перебравшийся в начале двадцать первого века в Москву и вдруг ощутивший в себе тягу к антиквариату. Подземелья московского Кремля увлекли его, затянули и выбросили в прошлое… прямо в Кремль, где Леню приняли за пропавшего принца Магнуса, датского «немца», приглашенного в Москву сами царем Иоанном Грозным.

Пришлось стать Магнусом. И срочно искать способ вернуться обратно. Провал в пространстве и времени, проход, портал… Один из таких «провалов» располагался в Кремле под Тайницкой башнею. Но, увы, перестал работать. Другой был где-то в море у острова Эзель – Сааремаа – и тот еще попробуй найди. Хорошо, отыскался третий – в Новгородской земле, превращенной после опричного похода Ивана почти в пустыню.

Так вот, через портал, и бежали. Спаслись! Теперь нужно было думать – что дальше.

Ну, во-первых, помочь юной княжне справиться с первым шоком. Она ж всю жизнь в шестнадцатом веке жила, а тут…. Тут шоссе, автомобили, мотоциклы… трактор, вон, поле пашет. Под озимые, наверное.

– Маша! Помнишь, я тебе рассказывал про свой мир?

– Про свое королевство? – девушка прищурилась и потянулась. – Что-то не похоже на Ливонию. Да и не могли мы до нее так быстро добраться.

– Ну… это не совсем Ливония… – протянул Магнус, искоса поглядывая на трактор. – В общем, ты здесь не должна ничего бояться! Ни скоростей, ни передвигающихся без лошадей повозок, ни…

– Ха-ха-ха!!!

Маша неожиданно рассмеялась, заливисто и громко, так, что сидевшая на ветке растущей рядом березы сорока, недовольно забив крыльями, упорхнула куда-то в лес. Впрочем, княжна тут же стала серьезной:

– Не бояться? О, супруг мой! Я Грозного царя не боялась и опричников его поганых – тоже! А ты думаешь, телег без лошадей испугаюсь или еще чего? Они что, лютой смерти страшнее? Еще раз тебе говорю. Я! Ничего! Не боюсь! Понял?

– Ну, ну, милая… – опустившись в траву рядом с Машей, Леонид ласково погладил супругу по спине. – Я ж знаю, что ты у меня смелая. Просто… осторожнее надо быть, вот что. И… не удивляться ничему. Что непонятно – у меня спроси, а я уж объяснить постараюсь.

– Хорошо, – княжна понятливо кивнула и пристально посмотрела мужу в глаза. – Те люди на желтых повозках – посланные царем стрельцы?

– Н-нет, – покусал губу Арцыбашев-Магнус. – Это свои, местные…

– Зачем же они тогда за нами гнались?

– Наверное, мы просто слишком уж быстро ехали.

А вот это – да. Быстро! Шутка ли – сто двадцать километров в час. Вот гаишники и всполошились. Так что он, Леонид, сам во всем виноват, сам себе злой Буратино. Хорошо хоть, ушли, иначе… Страшно себе даже представить, что было б «иначе». А так…

– Любый, ты, если можешь, так мысли вслух, – негромко попросила Маша. – Чтоб я все слышала. Может, и подскажу чего, помогу – не дура ведь.

– Вслух? Х-хорошо, – Леонид отозвался несколько растерянно. – Только ты, пожалуйста, не перебивай, если что-то непонятное вдруг услышишь. Я тебе потом объясню, да?

– Хорошо, – согласно кивнув, юная красавица погладила мужа по волосам и тут же показала рукой на маячивший в отдалении трактор: – Этот самоходный амбар, я так понимаю, поле пашет?

– Ну да, так и есть.

– И много здесь амбаров таких?

– Много, Машенька, много, – Арцыбашев порывисто поцеловал жену в губы и с жаром продолжил: – Ты даже себе не представляешь, как всего много! И амбары, и повозки, и… даже железные птицы, что возят людей… и Интернет, и…

– Что-что?

– Интернет тебе точно понравится! За уши потом не оттащишь. Главное, там и образования-то никакого не надо… одни навыки. В общем, для шестнадцатого века – в самый раз.

– Загадками говоришь, – усмехнулась княжна. – Давай-ка, супруг мой, думать уже! Как ты говоришь, планы строить.

– Хорошо… Только договорились – вопросов раньше времени не задавай!

– Договорились, сказала уж.

– Ну, тогда начнем… – Ливонский король задумчиво посмотрел в небо, на тающий реверсивный след реактивного лайнера и, шмыгнув носом, продолжил… вернее, приступил к делу: – Итак, нам надо добраться в Москву – у меня там квартира съемная, связи… в общем, жизнь.

– Как – в Москву?! К Ивану?!

– Ты же обещала не перебивать, милая! – качнув головой, Магнус грозно взглянул на супругу.

– Все, все, поняла – молчу, – поспешно закивала та. – Ты продолжай, любый.

– Если не в Москву, тогда – в Лихвинск, в старый дом. Да, для начала там, наверное, и лучше будет. Адаптируешься, а потом… Адаптироваться – это значит приспособиться, понять все.

– Ага, – благодарно кивнула Марья. – Понятно.

– В общем, там дальше все хорошо, все наладится. Самое главное теперь – добраться. Без разницы, куда – хоть до Москвы, хоть до Лихвинска. А для того деньги нужны. На билеты. Хотя нет – без документов автостопом придется… или на электричках. Но деньги все равно понадобятся – покушать, сменить одежду… а то уж мы как-то вызывающе выглядим. Значит – деньги! «Яву» можно продать или вот… шпагу… кольца…

– У меня тоже перстни есть, – княжна пошевелила пальцами. – Если надо – продадим, чего уж. За один такой перстень покойный батюшка две деревни отдал!

– Ну, за две деревни, положим, не продадим, – продолжал рассуждать Магнус. – Но кое-что даже на местном рынке или у ларечников выручим. На дорогу хватит. Эх, одежонку бы сперва! Хоть какую.

– Тебе наша одежда не нравится, любый? – Маша обидчиво сверкнула глазами. – Ну, уж извини, не сообразила немецкое платье надеть.

– Нет, твоя-то одежка вполне. Так, самую малость поправить… А ну-ка, встань!

Окинув быстрым взглядом Машин сарафан, Арцыбашев вскочил на ноги и вытащил из-за пояса нож. Присмотрелся, примерился… и тотчас оттяпал рукава рубахи, а за ним – и подол сарафана, обнажив ноги супружницы куда как выше колен.

– Эй, эй! – запоздало запротестовала та. – Ты что это делаешь-то? Это что, я теперь так и должна ходить – голой? Срам! Прости, Господи, срам-то какой!

– Красавица ты у меня, – с удовольствием оглядев жену, улыбнулся Магнус. – Точно – с обложки журнала.

– Я… я никуда так не пойду! – княжна густо покраснела, словно ее только что уличили в каком-то уж совершенно отвратительном действе, и вновь уселась в траву, обиженно обняв руками колени.

– Нет, в самом деле – красива, не отвести глаз! – присев рядом, Арцыбашев обнял жену и крепко поцеловал в губы. – Не оторваться! Ну-ну, что ты? Ты веришь ли мне, любезная Марья Владимировна?

– Верю… – одними губами прошептала Маша. – Верю.

– Тогда делай, что я скажу. Пойми – здесь все так ходят. И тебе нечего, абсолютно нечего стесняться. Пожалуй, даже наоборот. Ну, что сидишь? Пойдем… Стоп! Сначала мотоцикл спрячем. Помоги-ка во-он в те кустики откатить…

– Кого спрячем?

– Ну, коня нашего… Чешскую хромированную лошадку. Да и шпагу, кстати, там же оставим… Чтоб народ лишний раз не смущать.

Замаскировав мотоцикл ветками, молодой человек вытащил из замка зажигания ключ и засунул его под отслаивающуюся кору приметной кривоватой березки.

Юная королева смотрелась очень изящно и вполне сексуально: синий, с серебряными пуговицами, сарафан с обрезанным выше колен подолом открывал точеные ножки, облаченные в красного сафьяна сапожки с затейливой вышивкой бисером. На руках сверкали самоцветьем браслеты, на пальцах – кольца и перстни. Гламурнее некуда!

– Любый, а мы куда идем-то?

Догнав ушедшего вперед мужа, Маша взяла его за руку – так они и пошли дальше, прямо по лугу, к видневшемуся невдалеке, меж полей, шоссе, выводившему к небольшому поселку. По шоссе то и дело проносились машины, а по полю ездил синий трактор с телегою, и двигавшиеся позади дети высыпали в телегу картошку из деревянных ящиков. Картошку собирали тут же, на поле.

– Ну, надо же! – повернув голову, изумился Леня. – Я-то думал, уже давно такого нет. Ан есть, оказывается.

– Что, милый?

– Говорю, школьников на картошку отправили. И…

Он вдруг оборвал речь на полуслове – мимо, прямо по полю, прогрохотал грузовик – старый ГАЗ с кабиной защитного цвета и повешенным прямо на борт кумачовым лозунгом – «XXIV съезду КПСС – достойную встречу!».

– Не, ну и приколисты здесь… однако.

Водитель – чубатый парень в серой, блинчиком, кепке – неожиданно затормозил и, распахнув дверь, высунулся из кабины:

– Эй, вы шефы, что ли? До поселка подкинуть?

– До поселка…

– Давайте в кабину.

Арцыбашев забрался первым, а затем уже протянул руку супруге. А вдруг да водила заведет разговор с княжной? А ведь обязательно заведет. И что та будет отвечать?

– Чувиха – класс! – врубив передачу, шепнул шофер Лене. – Я ее как-то в клубе на танцах видел уже. Не замужем?

– Это моя жена.

– Ну… извини, братан, если обидел.

Насвистывая какой-то непонятный мотив, водитель выбрался на шоссе и погнал машину к поселку, дома которого – в большинстве своем двухэтажные деревянные бараки – виднелись впереди, за деревьями.

На обочине, сразу за поворотом к поселку, стоял желтый полицейский «газик», в просторечии именуемый «канарейкой». Немного странный, старый – с острым «носом» и выступающими крыльями, автомобиль чем-то напомнил Леониду джип времен Второй мировой войны.

Сюда, в глушь, как видно, цивилизация еще не добралась, по крайней мере, если судить по внешнему виду «господ полицейских», щеголявших в обычных «кабинетных» мундирах. Впрочем, может быть, здесь так принято – в полицейской форме Арцыбашев разбирался как-то не очень, да и некогда было разглядывать.

Один из полицейских – высокий блондин с погонами старшего лейтенанта – тормознул грузовик без всякой «палочки», просто жестом. Водитель с готовностью остановился и, распахнув дверь, приветствовал стража порядка вполне по-свойски:

– Здорово, Серега! Что, ловите опять кого?

– «Яву» корыгинскую помнишь?

– Ну!

– Нашлась! Двое на ней были… бежали. А мотоцикл невдалеке, в кустах, бросили. Это-то с тобой кто – шефы, что ли?

– Они.

– То-то я смотрю – девка такая… глазастенькая. Ладно, проезжай. Чужих в поселке увидишь – скажи.

На не очень понятное слово «шефы» Арцыбашев опять не обратил внимания. Волновался. Слава богу – зря. Полицейский добродушно отпустил грузовик, теперь уже высадивший пассажиров в самом поселке.

– А что за «Ява»-то? – полюбопытничал Леонид.

– Да мужик у нас тут весной пропал. Корыгин, дачник. Мотоцикл у него был, приметная такая «Ява», красная. Вот вместе с мотоциклом и сгинул… Ну, бывайте, – чубатый махнул рукой. – В клубе, может, вечерком встретимся.

– Нам бы на рынок, – выбираясь из кабины, вдруг вспомнил Леонид. – Где у вас рынок-то?

– Так у автостанции, – водила удивленно повел плечом. – Только он завтра работает. Завтра ж – суббота! Ой! А вид-то у тебя чудной…

– Так – самодеятельность! Гамлета играю, принца.

Завтра…

Поблагодарив шофера, царственные молодожены быстренько огляделись вокруг и присели на скамеечку под высокой ветвистой ивой, что росла здесь же, недалеко от деревянной почты и приземистого кирпичного здания с вывеской «Раймаг». Туда, подумав, и направился Арцыбашев, оставив Машу дожидаться его на скамейке.

Как и в любом уважающем себя сельском магазине, в «Раймаге» продавалось все! Начиная от носовых платков и заканчивая мопедом «Рига», сиротливо приткнувшимся в углу рядом с деревянной радиолой и двумя телевизорами «Рекорд» на смешных ножках. Ну, ретро! Антикварная лавка, что ли?

Впрочем, раздумывать было некогда. Антиквариат – это еще и лучше! Кроме самого Леонида-Магнуса и скучавших за прилавком продавщиц в «Раймаге» еще наблюдалось в полдесятка посетителей, не столько покупавших, сколько разглядывающих всякого рода промтовары, выставленные на длинных полках. Улучив момент, Арцыбашев быстро подошел к продавщицам и с ходу предложил перстень:

– Отдаю за бесценок! Фамильный. Просто деньги нужны. Очень.

– Вы что… артист, что ли? – продавщицы удивленно переглянулись.

Несколько подзабывший про свой костюм идальго, Арцыбашев самым любезнейшим образом улыбнулся и, махнув рукою, скоромно признался:

– Ну да, артист. А что, не похож?

– Что вы! Очень похожи! – хором воскликнули продавщицы.

Восхитились и тут же принялись наперебой выспрашивать про какую-то филармонию и про других артистов – про Смоктуновского, Тихонова и прочих.

– А говорят, про Штирлица продолжение собираются снимать, вы не в курсе?

– Как же, в курсе! – Арцыбашев вовсе не стал разочаровывать собеседниц, весьма, кстати, юных и вполне себе симпатичненьких. – Собираются… буквально уже в этом году. Мне уже роль предложили… этого… Бормана!

– Ой! А Бормана же Визбор играл! Ну, этот… про лыжи еще поет и про солнышко лесное.

Надо же – Штирлиц, Визбор! Вспомнили, блин…

– Играл, играл… да отказался, – пошутил Леонид. – Песни, мол, писать новые надо, и все такое. Ефремов – тоже. Он-то меня режиссеру и предложил.

– Ого! Вы и Ефремова знаете?!

– И не только его… А что с перстнем-то, девушки? Берете, нет? Чистое золото – не пожалеете.

Продавщицы застеснялись:

– Ой… с рук как-то… Мы же не спекулянтки какие!

В этот момент, громко хлопнув дверью, в магазин ворвался мальчишка в клетчатой рубашке, обвислых на коленках трениках и кедах. Растерянный, растрепанный, дерганый… Кинулся сразу к продавщицам:

– Теть Лена, звони скорей в милицию. Там, в сквере, драка. Девчонку какую-то бьют!

Забыв про перстень, Магнус выскочил из магазина быстрее ветра. Девчонку бьют?! В сквере?

Бегом миновав неширокую площадь, молодой человек бросился к иве, еще издали заметив обступивших вскочившую со скамейки Машу парней, судя по внешнему виду – местных гопников. Плоские, как блин, кепки, патлы нечесаные до плеч, брюки-клеш… Трое. Точнее, уже двое, третий, схватившись за живот, с воем катался по траве рядом. Ага, досталось! И поделом!

– Эй, вы!

Подбежав ближе, Магнус с яростью выхватил кинжал… Гопники оглянулись.

– Серый, у него финка! Атас!

Тот, кто это выкрикнул, на секунду отвлекся – и тут же получил от Маши палкой по плечу! Завыл, заматерился… и опрометью бросился прочь! За ним последовал его сотоварищ. Третьего же оболтусы благополучно бросили. Впрочем, и тот уже поднялся да со всей поспешностью захромал в кусты… тем более что где-то недалеко уже раздался звук полицейской сирены, и на площади у магазина, вынырнув из какого-то переулка, уже нарисовался желтый «луноход» стражей порядка.

– Бежим! – схватив княжну за руку, крикнул Леонид. – Скорее! Да брось ты палку уже…

– Стрельцы?! – Маша сверкнула глазами. – Опричники?

– Они, они… Быстрее!

Супруги пронеслись сквозь сквер, словно вихрь, и, с ходу перемахнув через невысокий забор, оказались в каком-то тенистом и тихом проулке. Гопников нигде видно не было, а вот позади, совсем рядом, послышалась заливистая трель свистка.

– Огороды! – осмотревшись, Леонид вновь схватил княжну за руку. – Там, меж грядками, спрячемся…

Слава богу, жердяная изгородь не представляла для беглецов непреодолимой преграды. Разве что крапива. Но и эти обжигающе-колючие заросли Маша особым вниманием не удостоила. Несмотря на голые ноги. Ну, обожглась, конечно. И что?

– Ложись!

Завидев показавшиеся над изгородью фуражки, беглецы разом бросились между грядками и затаились, не обращая внимания на грязь.

– Тут они где-то были, товарищ старший лейтенант. Наверное, к старому клубу свернули. Свидетели говорят, у мужика – нож!

– Ладно, пойдем-ка, глянем… Эх, собаку бы!

Голоса стражей порядка затихли где-то за деревьями. Выждав еще немного, беглецы поднялись на ноги и, глянув друг на друга, обескураженно расхохотались. Разом!

– Ну и видок у нас! – Арцыбашев покачал головой. – Как чушки уделались. Переодеться бы, умыться… Смотри-ка, кажется, здесь дача чья-то. Глянем?

– Угу.

Небольшой дощатый домик с верандою оказался запертым. На двери висел небольшой замок, в дужку которого была вставлена свернутая в трубочку записка.

– «Буду в понедельник, – развернув, прочитал Леонид. – Женя, полей цветы». В понедельник… А что, может, отдохнем немного, а? А то мне эта беготня что-то надоела.

– Залезть в чужой дом? – княжна явно засомневалась. – Так только тати делают.

– Так мы ж не корысти ради… А чтоб не пропасть! Тем более – расплатимся, какой-нибудь перстень на видном месте оставим.

– А если посадские явятся? Что скажем?

– Да не явятся, – отмахнулся молодой человек. – Сама ж слышала – они в понедельник только будут. Разве некий Женя зайдет – цветы полить. Ну, так мы услышим.

Уговорил. Ну, а что еще оставалось делать-то? Шататься грязными по поселку, рискуя в любой момент нарваться на полицейских?

Пошарив под притолочиной, Арцыбашев, как и ожидал, обнаружил там ключ и, отперев замок, галантно распахнул дверь:

– Прошу вас, моя княжна!

– Дверь-то запахни поплотнее…

Внутри неожиданно оказалось просторно и даже как-то уютно. Большие, наполовину задернутые занавесками и тюлем, окна, круглый стол, диван, несколько стульев, полки с книгами, старинная радиола в углу – на ножках, в полированном деревянном корпусе.

– А вот и умывальник! – радостно сообщил Леонид. – И вода в ведрах есть… Там, с этими-то паскудниками, как вышло?

– Так я ж тебе говорила – в такой срамной юбке на людях показываться нельзя! – подойдя к умывальнику, Маша принялась смывать грязь с коленок. – Сидела я, по сторонам глядела – чудно! Девы с колясками чудными гуляют – а в колясках тех младенцы! Как в колыбели! Ну, не чудо ли? А эти, шильники, неведомо откуда взялись – не увидела. Двое сели по бокам, давай, мол, знакомиться… Один мне на колено руку положил. Это мне-то, княжне?! Королеве ливонской! Совсем страх потеряли, холопьи рыла! Давненько плетей не нюхали! Пришлось проучить… Одного – в скулу локтем ударила, второго – в горло, третьего – в пах. Тут и палка подходящая рядом нашлась… Коли б ты, любый, не помешал, уделала бы шильников так, что родные мать с отцом не узнали б! Я ж могу… Меня князь Иван, воевода, учил…

– Ты у меня вообще – храбрая. Давай, сарафан-то грязный снимай-ка…

Леонид помог своей юной супруге снять грязный сарафан, а за ним – и рубашку. Бросив одежду на кресло, невольно застыл, любуясь прекрасным телом. Застыл на какую-то секунду и почти сразу же, порывисто обняв женщину, притянул к себе, погладил пальцами грудь, поласкал спинку, целуя в пухлые губки с жаром, пылом и страстью.

Маша поддалась с готовностью, без всякого своего обычного стеснения: ведь молодые уже были венчанные муж и жена, и то, что сейчас происходило меж ними, вовсе не считалось грехом, наоборот…

Молодожены упали на диван, сливаясь в едином экстазе накатившей любви. Какое-то время были слышны лишь вздохи да гулкое, словно полковые барабаны, биенье сердец. А вот уже юная княжна запрокинула голову и, прикрыв пушистыми ресницами глаза, выгнулась, застонала…

Стройненькая, с упругой грудью и плоским животиком, с точеным личиком и синим взором больших сверкающих глаз, Марья Владимировна Старицкая выглядела изумительною красавицею. Изысканно обнаженная, томная, зовущая нимфа с искрящимся васильковой синевой взором…

– Ах, милая…

Едва переведя дух, Арцыбашев накрыл губами розовый твердый сосок. Поласкал языком, погладил рукою, млея от теплой шелковистости кожи, от восхищенного осознания того, что эта нагая богиня – его! Его супруга, молодая жена, его Марьюшка, Маша… Мать будущих детей, для счастья которой Леонид был готов сделать все.

– Надо сарафан постирать, – княжна ласково погладила мужа по голове и осмотрелась. – Ага, вот и таз… Что смотришь? Думаешь, раз княжна, так и стирать не умею?

– Ничего я такого не думаю. Вот истинный крест!

Магнус сконфуженно потупился: действительно, при виде обнаженной юной красавицы думалось совсем о другом. Вовсе не о стирке.

– Отвернись, – неожиданно покраснела девушка. – Я еще не привыкла.

Вскочив, она сняла с кресла рубашку, натянула, взялась за сарафан…

Обмотав вокруг пояса покрывало, Леонид схватил ее за руку:

– Брось ты эту грязь. Лучше здесь одежду поищем.

– Чужую?! – княжна оскорбленно сверкнула глазами. – Которую бог знает кто носил?

– Все же лучше, чем грязь, – шаря в старом шкафу, хмыкнул король. – И, главное, не так вызывающе. Ого! На-ко вот, примерь.

Он протянул молодой жене платье – обычное, сатиновое, синее в белый горошек.

Княжна возмущенно отвернулась, даже не посмотрев, и Леонид задумчиво покусал губу. С этим ее отношением нужно было что-то делать. В конце концов, может, и правда, оставить обрезанный сарафан? А что? Смотрится вполне по-современному и весьма сексуально.

– Ой! Тут какие-то книжицы! – Маша взяла с тумбочки кипу старых журналов, раскрыла один, принялась рассматривать, заинтересованно накручивая локон на большой палец. – Какие тут… боярышни! Вот в летнике… вот в сарафане… А вот, прости господи, в портах! Как турчанка. Ого! А тут и вообще срам – почти что нагие, только веревочками какими-то прикрыты.

– Это бикини называется, – скосив глаза, пояснил Арцыбашев. – Купальник такой. Чего ты там смотришь-то?

Подойдя ближе, молодой человек взял из стопки журнал – «Бурда моден» за 1973 год, майский номер. Еще были «Советский экран» и «Мода социалистических стран» – все тоже начала семидесятых. Ну, правильно – что еще можно найти на старой даче?

Кроме так не понравившегося княжне платья, в шкафу оказалась вполне добротная куртка, пара клетчатых мужских рубах – так называемых ковбоек, старый кримпленовый костюм ужасного темно-коричневого цвета и женские брюки-клеш из плотной, похожей на джинсу, ткани.

После просмотра журналов, брюки эти неожиданно привлекли Машино внимание. Девушка даже примерила их, натянула – оказались впору, только заметно коротковаты, но с замшевыми сапожками – в самый раз.

Арцыбашев тряхнул головой и одобрительно улыбнулся:

– Ты еще рубашку какую-нибудь примерь, или блузку, а я пока на кухне пошарюсь, чего-нибудь съестного поищу.

На маленькой – метра два на три – кухоньке кроме печи еще имелись старинный буфет, три табуретки и стол, накрытый старой газетой. С первой страницы браво улыбался бровастый Леонид Ильич. «Правда» за девятое сентября тысяча девятьсот семьдесят третьего года. Надо же – и не пожелтела ничуть!

В буфете, кроме алюминиевых вилок-ложек и прочей посуды, оказались закрутки со всякими соленьями (как видно, недавними) и пара жестяных банок свиной тушенки, кои молодой человек тут же переставил на стол.

На верхней полке буфета краснело пластмассовыми боками старое проводное радио-репродуктор. Леонид машинально покрутил ручку звука – больше там крутить было нечего. В репродукторе вдруг заиграла музыка, и приглушенный мужской голос сказал:

– Здравствуйте, товарищи! Начинаем концерт по заявкам. К нам пришло письмо от работницы фабрики «Большевичка» Ирины Андреевны Ивановой с просьбой передать для ее подруги, знатной станочницы Антонины Тимофеевны Лесниковой, хорошую песню! Что ж, уважаемая Антонина Тимофеевна, принимайте музыкальный подарок. Для вас поет Геннадий Белов!

– Травы, травы, травы не успели, от росы серебряной согреться… – затянул хорошо поставленный баритон.

– Любый… – на кухню вдруг заглянула Маша, окидывая обстановку удивленным взором. – А с кем это ты тут разговариваешь?

– Так… сам с собой…

– А поет кто?

– Это по радио…

– По ра-дио….

– Ого! Да ты у меня самая модная, Машенька!

Честно сказать, Арцыбашев не поверил своим глазам. Вместо средневековой боярышни перед ним стояла вполне современная молодая девчонка – студентка или еще кто: в синих брюках-клеш и просторной, с подкатанными рукавами, рубашке в крупную черно-желтую клетку. Темно-русые волнистые волосы водопадом рассыпались по плечам.

– Вот это да! А тебе идет, очень!

Уже успевший облачиться в темно-коричневый – чуть мешковатый – костюм, Леонид подхватил супружницу на руки, закружил. Маша весело засмеялась:

– Я в тех книжицах видела. Женщины и девы вот так вот одеты. И на улице – тоже.

– Ты ж моя красавица!

Они тут же, на кухне, и пообедали, усевшись за покрытый газетою стол. Поели с большим аппетитом, умяв две банки тушенки и по паре маринованных огурцов.

– Ум-м, вкусно! – вытирая губы висевшим на гвозде полотенцем, покивала княжна. – А с хозяевами мы расплатимся. Я им вот это колечко оставлю.

Девушка обвела интерьер глазами и неожиданно вздохнула:

– Видать, небогатые люди в избенке сей тесной живут. Ничо! На кольцо корову себе купят. Или бычка. Лишь бы боярин местный не обидел. Ну, да с боярином мы разберемся, ага?

– Угу, – машинально кивнув, Леонид подошел к репродуктору и прибавил звук. Концерт уже кончился, передавали новости. Диктор с волнением рассказывал о перевороте в Чили. О диктаторе Аугусто Пиночете, о свержении и смерти президента Альенде… Рассказывал так, словно бы все это произошло буквально на днях, только что, а не в далеком семьдесят третьем году.

В семьдесят третьем…

– Сегодня, пятнадцатого сентября тысяча девятьсот семьдесят третьего года… – неожиданно услышал Арцыбашев. – Передаем сигналы точного времени. В Москве пятнадцать часов… в Ашхабаде – семнадцать… в Караганде – восемнадцать… В Петропавловске-Камчатском – полночь.

Тысяча девятьсот семьдесят третий!

Страшная догадка вдруг окутала сознание Леонида. Ну конечно – семьдесят третий! Отсюда, вернее оттуда все это ретро, антиквариат – автомобили, магазин «Райпо», вот эта дача. Та-ак…

Разузнать бы теперь поточнее. Хотя уж куда точней – радио. Но это может быть и прикол. Поговорить бы с кем, спросить бы… Черт, еще и милиции опасаться надо! Теперь уж точно – надо… коли время – не свое. Эх, жаль, в доме телевизора нет. А на улицу выходить опасно – милиция! Лучше уж здесь переждать, коли все так случилось.

– Любый, что с тобой? И объясни мне, наконец, кто здесь говорил-то?

– Конечно, объясню, милая. Только кто-то обещал ничему не удивляться.

Услышав рядом, на улице, чьи-то громкие голоса, Арцыбашев подскочил к окну, осторожно отдернул занавеску и увидел идущих за забором детей, двух мальчишек и девочку. Мальчишки – в смешных серых пиджачках, девочка – в коричневом, с черным передником, платьице. У всех троих в руках портфели, а на груди – алые пионерские галстуки! И разговоры – вполне соответствующие. Чуть приоткрыв форточку, молодой человек прислушался.

– А я ему – раз! А он мне… А я – как Герд Мюллер! Прямо в ворота.

– Врешь ты все, Вовка. Лишь бы на политинформацию не ходить. Это в такое-то время! Когда в Чили – фашисты!

– Зато я металлолома больше всех сдам! И макулатуры. Честное пионерское, вот увидите!

Дети скрылись из виду, голоса их затихли, и Леонид в задумчивости уселся на табуретку. Покусал губу, покрутил в руках вилку и тут же встал, взял супругу за руку. Первым порывом его было – уйти. Немедленно уйти, затеряться… Но вот куда уйти и зачем? Здесь, хотя бы на время, было вполне безопасно. Просто отдохнуть до утра, подумать.

– Пойдем-ка, приляжем, милая… – ласково поцеловав жену, улыбнулся Магнус. – Вижу ведь – устала.

– Да уж, немножко подремала бы, – Маша совсем по-домашнему потянулась. – А то вся эта беготня, суета… Хорошо хоть – с тобой, любый.

Маша улеглась на кушетке, вытянув босые ноги. Леонид, не раздеваясь, прилег рядом, накрыл жену покрывалом, погладил по волосам и, чмокнув в нос, ласково шепнул:

– Спи.

Синие очи княжны смежились, дыхание быстро стало ровным, едва заметным. И в самом деле – умаялась. С нежностью посмотрев на супругу, Арцыбашев задумчиво почесал затылок, прикидывая, что теперь делать. С одной стороны, тысяча девятьсот семьдесят третий год – это, конечно, хорошо. Не средневековье какое-нибудь, вполне современная цивилизация. Автомобили, кино, телевизоры. Персональных компьютеров, правда, нет, как и Интернета. Ну, да ничего, и без этой байды-лабуды прожить можно. Тем более, с такой-то красавицею супругой. Главное – легализоваться. Затеряться в каком-нибудь большом городе, в Москве или в Санкт-Петер… тьфу – в Ленинграде, конечно же, Санкт-Петербург в семьдесят третьем году еще Ленинградом именовался. Затеряться, документы выправить – да жить-поживать, добра наживать. Худо ли? Тем более – с Машей!

Вроде бы и неплохо, несмотря на все возможные в СССР препоны. В принципе – преодолимые, с таким-то богатством: перстнями, кольцами, шпагой. Шпагу, кстати, надо будет от «Явы» прибрать, принести… Перстни на рынке продать, да сваливать уже отсюда. С большими деньгами везде хорошо, даже в СССР эпохи Леонида Ильича Брежнева.

Так-то оно так, и Арцыбашев рассуждал сейчас вполне правильно, то есть ему казалось, что правильно. Но тем не менее все равно как-то не так. Какой-то неприятной казалась Магнусу-Леониду вся эта правильность, какой-то… немножко гнусной, что ли. И гнусности той имелись две причины. Первая – Маша. Привыкнет ли? Сможет ли? Это здесь, в деревне, вроде бы ничего – а в городе? Да и здоровье – у советских-то людей прививки от всяких болезней еще в детстве сделаны, а у Маши – нет. Да еще экология… Впрочем, княжна Старицкая – девушка на удивленье неизбалованная, скорее наоборот. Иметь такого недруга, как сам Иван Грозный! По сравнению с этим тираном, конечно, вся советская милиция отдыхает вместе с КГБ! Просто осторожнее надо быть, внимательнее. Да и насчет здоровья – Маша все ж молодая еще. Организм крепкий, с любой болезнью справится. Так что по поводу юной супруги впадать в панику незачем.

Однако имелся еще второй вопрос – Ливония. Леонид-Магнус был все же ливонский король, на которого надеялись, которому верили, видя в нем защиту от поляков, шведов… и от Ивана Грозного. Зря, что ли, он, Магнус Первый, собирал королевство, людей, вел всякие дела с царем Иваном? И что теперь? Куда всех и куда все? Прахом пойдет? Жаль. Нехорошо это как-то. Нечестно. Вроде как бы пообещал людям, а потом кинул.

Рассуждая с самим собой, Арцыбашев вдруг пришел к не столь уж и неожиданному выводу, что в жизни очень важна цель. И цель не обывательская – побольше денег да барахла, чтоб соседи завидовали – а совершенно иная. Просто «жить, как все» Магнуса теперь не устраивало. Там, в Ливонии – ему верили, ждали. Там он – король! Там же, в шестнадцатом веке, родилась Маша. Что она будет делать здесь, веке в двадцатом? «Просто жить»? Получится ли у нее, выйдет ли? Она ж все-таки княжна, принцесса… королева уже! Облеченное немаленькой властью лицо. Да, да, именно так – властью! И эту власть надо вновь обрести и использовать во благо. Не в собственное, маленькое обывательски-личное и никчемное, по большому-то счету, благо, а во благо народное! Ибо монарх – не какой-нибудь там денежный мешок, а помазанник Божий! Тот, кто обязан…

Сии неожиданно пришедшие в голову мысли Леонид поначалу пытался прогнать. Да вот только они не прогонялись никак, а все лезли и лезли в голову, отвлекая, казалось бы, от главного – как вот здесь, в тысяча девятьсот семьдесят третьем году, акклиматизироваться, приспособиться, выжить…

– Что, уже выспалась, милая? – заметив на себе внимательный синий взгляд, с улыбкой поинтересовался Магнус.

– Выспалась, – княжна сбросила покрывало и, потянувшись, крепко прижалась к мужу. – Вижу, ты все в думах. О чем печалишься?

Молодой человек вздрогнул:

– С чего ты взяла, что печалюсь?

– Вижу, – Маша смотрела на супруга внимательно и дерзко, словно бы видела его насквозь. – Мыслишь, как дальше жить будем?

– Мыслю, – кивнул король.

Княжна неожиданно хмыкнула:

– А зачем? Мы ж с тобой, чай, не шильники и не бояре даже – князья! Ты – король, я – королева!

Ах, как она это сказала, как произнесла! Какой гордой синевою сверкнули глаза, какой царственной тут же стала осанка. Да уж, сразу видать – королева! Несмотря на старую рубаху и брюки-клеш.

– Мы жить должны во благо королевства нашего, – между тем продолжала княжна. – И думать по-другому не можем. Да и незачем. Ибо все и так ясно. Людишки подлые – купчишки да всякая чернь – живут для брюха своего, для мамоны. Святые отцы – для Господа. Бояре и люди воинские – для защиты царств своих. Тако и мы, о супруг мой, и должны, и будем. Здесь немного пересидим, в Ливонию поедем, а уж там… А уж там посмотрим, дружить ли с Иваном дале, аль погодить. Он же, кровопивец, злое на нас умыслил. Думает, управы на него нет. Ан есть! Людей русских много есть недовольных. И новгородцы, что в живых остались, и псковичи, да все почти. Все те, кому в страхе жить опротивело, те, кто душою не раб! Таких мы у себя в Ливонии привечать будем. Нарву себе заберем, Ивангород… А потом, бог даст, и Псков. Войско из вольных-то людей, не из холопей – сильное, доблестное, еще посмотрим, кто кому вассал. Мы – Ивану, или Иван нам! Флот заведем, аглицких моряков к себе на службу приманим, а потом и своих. Науку переймем! Древний Новгород восстановим, а для торговли у нас место хорошее. Что же об Иване сказать? Так и у меня – а через меня у тебя – на трон державы российской ничуть не меньше прав! Чай, князья Старицкие – тоже Рюриковичи! То-то Иоанн род наш извел. Ничего… отольются ему все наши слезы и горести.

Княжна вскочила уже на кушетку, горделиво выставив правую ногу. Щеки ее зарумянились, глаза пылали истинно царственным огнем. Это был взор принцессы крови, чьи предки привыкли повелевать!

Арцыбашев потупился: все это – по поводу народного блага и защиты государства – именно он должен был произнести, а вовсе не Маша, хоть и княжна, и королева, но все же особа еще достаточно юная, в жизненных передрягах неопытная. Хотя как сказать…

– Ты не сомневайся, супруг мой, – княжна истолковала молчание мужа по-своему. – Я тебе во всем помогать буду. Не смотри, что млада, я ж не дура! Аристотеля читала, Платона, римлян языческих, древних. Еще Августина Блаженного и Святых отцов. Макиавелли почти наизусть знаю. Прочесть?

– Не, не, не надо, – замахал руками Леонид. – Значит, говоришь, в Ливонию надо пробираться?

– Туда. Куда же еще? Там теперь – наше все… И трон, и люди. Держава!

В этот момент в сенях, а точней на веранде что-то стукнуло. Слово бы кто-то, осторожно пробираясь, запнулся… или что-то уронил. Там много на лавке стояло всяких кастрюль да банок…

– Тсс! – встревоженно вскочив с кушетки, Арцыбашев приложил палец к губам и шепотом спросил: – Слышала?

– Что? – так же шепотом отозвалась Маша.

– Вроде как там ходит кто-то? – молодой человек кивнул на дверь и, нервно потеребив бородку, бросился к окну… и отпрянул!

С улицы, через стекло, на него смотрел бравый усатый молодец в мышиного цвета форме с погонами младшего сержанта милиции.

– Товарищ старший лейтенант! – увидев удивленное лицо Арцыбашева, сержант проворно выхватил из кобуры пистолет и передернул затвор. – Стой! Стрелять буду.

– Стоять! – распахнув хилую дверь ударом ноги, в комнату ворвался старлей, и за ним старшина. Оба – в испачканных грязью сапогах, в форме.

– А ну – руки в гору! Руки вверх, я сказал! Теперь повернулись… Старшина!

На запястьях обоих беглецов защелкнулись наручники.

– Куда их, товарищ старший лейтенант? В мотоцикл? – вбежал с улицы младший сержант.

Старлей задумчиво скривился и поправил на голове фуражку:

– Там, на углу, автомат. Вызывай машину. А мы тут пока поговорим… Опросим… Может, и по горячим следам все раскроем. А, старшина?

– Конечно, раскроем, товарищ старший лейтенант! – старшина выпятил узкую, затянутую кителем, грудь и неожиданно ухмыльнулся. – А не будут говорить, Игорь, так их… сам знаешь, как можно.

– Да заговорят, – махнул рукой офицер. – Куда они на хрен денутся-то? Оп-па!

Заглянув в шкаф, милиционер вытащил оттуда испанский камзол Магнуса и глянул на задержанных с каким-то недобрым прищуром:

– Федотыч, не этих ли на краденой «Яве» видели? Один «артист», вторая – с коленками голыми, в сарафане. Кстати, вот и сарафанчик!

– Думаю, они и есть, товарищ старший лейтенант, – подчеркнуто официально согласился старшина. – Этак и убийство Корыгина раскроем, чем черт не шутит? Кстати, они и напротив раймага драку затеяли. Вот ведь парочка-то, а!

– Ну, что ж, тогда сами и первый опрос проведем.

Потерев руки, старлей положил на стол полевую сумку и, достав из нее бланки и ручку, спросил, в каких отношениях «молодые люди» находились с гражданином Корыгиным М. С.

– Да ни в каких отношениях, – повел плечом Леонид. – Первый раз эту фамилию слышим.

Милиционер покивал:

– Первый раз, значит? А корыгинская «Ява» у вас оттуда? Что-что? Я почему-то так и подумал, что нашли. Итак… Фамилия, имя, отчество! Я вас спрашиваю, девушка!

– Да кто ты такой, смерд поганый, чтобы меня, цареву племянницу, спрашивать?! – Маша вскинулась разъяренною коброй. И в самом деле, предпринимать подобные действия против принцессы крови каким-то там простолюдинам было бы весьма предосудительно. Не по понятиям шестнадцатого века, сказать прямо!

– Руки мне ослобони, живо! Я кому сказала, пес?!

Вскочив с кушетки со связанными за спиною руками, Маша попыталась боднуть сотрудника правоохранительных органов головой, а когда не достала – ударила ногой под коленку.

– Ах ты, зар-раза! – выронив ручку, заверещал старлей. – Старшина, что смотришь? Помогай, давай! Не видишь – рецидивистка?!

Совместными усилиями княжну наконец водворили на место, после чего старший лейтенант, чуток отдышавшись, снова приступил к допросу… вернее, к опросу – именно так квалифицировал происходившее действие уголовный кодекс РСФСР образца одна тысяча девятьсот шестьдесят второго года.

– Фамилия! Имя! Отчество! – рявкнул милиционер. – Будешь запираться – живо в КПЗ отправлю!

– Старицкая, Мария Владимировна, – княжна горделиво приосанилась. – Великого князя Владимира Андреевича Старицкого дочь! Из рода самого Рюрика, напомню.

– Шиза, что ли? – переглянулись сотрудники органов. – Или издевается?

И, дружно кивнув, решили, что – «издевается».

– Ах ты ж, тля!

Выругались, но тронуть не тронули, побоялись. И впрямь ведь – кто вообще знает, кто эта наглая девка такая и откуда взялась?

Оставив на время Машу, дознаватели принялись за ее царственного супруга:

– А ты, значит, у нас тоже князь?

– Нет, не князь…

– Вот это уже разговор!

– Просто король Ливонии.

Дальше у Леонида спросить ничего не успели. За окнами послышался шум подъехавшего автомобиля, и вбежавший в дом усатый младший сержант радостно сообщил:

– Опергруппа с «Явы» отпечатки снимает… И это… Следователь сказал, чтоб вы задержанных туда привезли.

– Майор юстиции Рашников, Иван Кузьмич, – так представился следователь, лысоватый мужичонка в синем вельветовом пиджаке и при галстуке. Краснобокую «Яву» все так же прикрывали ветки, Рашников же с удивлением вертел в руках шпагу. Знатная была шпага – боевая, тяжелая, с украшенной золотом и драгоценными камнями рукоятью и переливающейся на солнце гардой.

– Ваша? – следователь обернулся к подозреваемым.

Арцыбашев пожал плечами:

– Ну, моя.

– Откуда?

– Оттуда!

Майор хмыкнул и, поиграв желваками, приказал беспрестанно щелкавшему фотоаппаратом молодому парню – технику-криминалисту – быстренько снять опечатки пальцев «у этих двух граждан».

Наручники с задержанных сняли, и Леонид с удовольствием размял затекшие запястья.

– Мотоцикл тоже ваш? – недобро прищурился Рашников. – Где взяли?

– Да нашли в каком-то сарае. Решили вот прокатиться.

– В каком сарае? Где? При каких обстоятельствах? – следователь атаковал вопросами сразу, не давая подозреваемым времени на раздумье.

По светло-голубому высокому небу, не торопясь, плыли белые кучерявые облака, тающие на горизонте. Где-то там, не так уж и далеко, белела на пологом холме церковь. Та самая…

Арцыбашев прищурился, глянув на кривоватую березку, росшую невдалеке от желтого милицейского «Урала». Что ж, раз уж тут все так неудачно сложилось… раз уж всем – и Маше, и ему самому – надо возвращаться в Ливонию, то… Почему бы и нет? День ведь еще не закончился, и портал в церкви должен быть открыт. Даже если и закрыт, попыткой побега они с Машей свое положение вряд ли ухудшат, и без того слишком много «вешают». Угон мотоцикла (хорошо, если не кражу), пьяную драку, незаконное проникновение в жилище и, конечно, пропажу человека… то ли похищение, то ли убийство. Попробуй отмажься теперь! Тем более, без документов… да и вообще… Что следователю-то сказать? Где жил, чем занимался? Даже ему, Леониду, не выкрутиться, а уж о княжне и говорить нечего.

Арцыбашев внимательно осмотрелся – он давно уже приметил оставленный беспечным сержантом ключ, торчавший в замке зажигания желтого милицейского «Урала».

– Сейчас сбежим, – подойдя к супруге, шепнул король. – Как только я заведу вон тот желтый мотоцикл… коня железного… сразу прыгай в коляску. Поняла?

Княжна молча кивнула.

– Давай их в машину, сержант, – махнул рукой следователь. – Все равно сейчас толку не добьешься.

– Руки за спину! – поправив на голове фуражку, строго приказал сержант.

Арцыбашев тут же ударил его кулаком в скулу – изящно и быстро, с разворота! Маша тотчас же отоварила случившегося поблизости криминалиста – пнула ногой в пах с такой силой, что бедняга закричал от боли. Оба тут же бросились к «Уралу»…

Княжна прыгнула в коляску, зарокотал двигатель, и мотоцикл, треща кустами, покатил к шоссе.

Все произошло быстро, буквально в секунды, так что никто из милицейских не успел ничего предпринять, да и не ожидал даже подобной наглости! Угнать служебный мотоцикл – это уж совсем на голову отмороженные. Главное – зачем? Далеко не уйти – не понимают, что ли?

Впрочем, беглецам далеко и не надо было. Вырулив на шоссе, Леонид погнал «Урал» со всей возможной для этого типа мотоциклов скоростью. Позади уже нарисовался желто-синий «газик», и Арцыбашев не сомневался, что очень скоро на дороге появится и автомобиль ГАИ… а то и несколько.

Уже на подъезде к Хилову именно так и случилось – выскочившая на перехват гаишная «Волга» подрезала мотоцикл так, что беглецы едва не свалились в кювет. Леонид все же вырулил и погнал дальше – за ним, на радость местным зевакам, с воем неслась белая с широкой голубой полосой и мигалками «Волга», а уж за ней поспешал и «газик», метко прозванный в народе «луноходом».

На крыльце у почты трое потасканных мужичков пили разбавленное водкою пиво.

– Банду берут, – со знанием дела промолвил один из них. – Сберкассу вчера ограбили.

– Не, не сберкассу, – возразил другой собутыльник, провожая ревущую кавалькаду ленивым взглядом. – Магазин «Райпо» грабанули. И не вчера – а сегодня утром.

С треском промчавшись мимо почты, Арцыбашев притормозил и повернул к церкви… к бывшей церкви, а ныне – клубу. Или колхозному складу. Нет, судя по афишам кинофильма «Фантомас», все-таки клуб.

С ходу разметав афиши, мотоцикл, словно норовистый конь, взобрался вверх по лестнице к притвору и замер. Соскочив с седла, Леонид протянул руку Маше:

– Бежим, Марьюшка! Скорей!

– Ох, Господи упаси!

Она даже не успела перекреститься, как супруг затащил ее в храм… в фойе, затянутое зеленоватым мерцанием. Позади, в дверях, возникли вдруг две фигуры с пистолетами и в фуражках.

Возникли, зашатались… И вдруг пропали. Изумрудно-зеленое свечение тоже вдруг исчезло – резко, словно и не было.

С минуту прислушиваясь, Арцыбашев обнял супругу:

– Ну, Машенька! Кажись, ушли.

Хлопнув густыми ресницами, юная княжна с облегчением перекрестилась:

– Слава тебе, Господи! Богородице-деве слава!

– Аминь!

Тоже перекрестившись, Леонид обнял жену и крепко поцеловал в губы… целовал долго-долго, не отпускал, пока где-то за спиной, совсем рядом, вдруг не послышался крик:

– Ага, вот они где, голубчики! Милуются, глянь. Эй, стрельцы-молодцы! А ну-ка, взять их!

Глава 2

Осень 1573 г. Великий Новгород

Узники

Что-то капнуло. Откуда-то сверху – с низкого потолка, с притолочины, не суть – упала прямо на лоб Леониду крупная тяжелая капля. Молодой человек покривился и, распахнув глаза, поднялся с узкой деревянной лавки да, лязгая стягивавшими руки цепями, подошел к малюсенькому – под самым потолком – оконцу, забранному частой решеткою. Встал, опустил руки, прислушался.

Кругом стояла мертвая тишь, как и положено ночью. Лишь слышно было, как перекликались караульные стрельцы на башнях, протяжно этак, с вальяжностью, будто показывая – мы, служилые люди московские, нынче на Новгородской земле все могем!

– Росто-о-в!

– Каза-а-ань!

– Астраха-ань!

Узник повел плечом – все же холодновато было в подвале, промозгло, особенно вот – по ночам. Да и днём солнышко осеннее не очень-то пригревало. Хотя днем, конечно же, веселее: дьячки приказные, судейские, монахи-схимники, стрельцы да и простой люд, туда-сюда по двору шатаются, меж собой переговариваются – интересно! Кто за жизнь треплется, кто ругается, а кто и – с опаскою – о ливонском мятежном государе слово-другое молвит. И не всегда слово то – мерзкое. Большинство осуждает, конечно – как же, против самого государя Иоанна Васильевича, стервец, пошел! Однако иные и сочувствуют, и таких здесь, в Новгороде, много. Особенно – после недавнего погрома, что учинил царь Иван! Выдумав неведомую крамолу, разграбил собственный город, убил людей… Зачем, спрашивается? Вольности старые искоренял? Да кому тут их помнить-то – дворянам московским, потомкам тех служилых людей, сто лет назад дедом нынешнего государя, Иваном Васильевичем Третьим, на новгородские земли испомещенных? Все старые-то фамилии – боярские, посадничьи, купеческие – выселены либо казнены были. Вполне лоялен был Новгород к концу шестнадцатого века – вполне себе тихий московский городок, без всякой приставки «Великий». И вот – на тебе! Погром! Да такой, что кровушка алая людская – рекою. Младенцев в проруби кидали – уж они-то Ивану Васильевичу самые первые враги! Что ж, наверное, с точки зрения государя московского, все справедливо, все правильно. Пусть и не было крамол, так ведь могла ж быть! И что, кое-кто из мужиков новгородских о былом величии державы своей не вспоминал, пусть и в разговорах пустопорожних? Ой, лукавили новгородцы, лукавили… Так вот вам! Получай! И правильно – бей своих, чтоб чужие боялись. Татары крымские Москву да иные города русские жгли, а царь Иван – Новгород. Пусть и свой город, да хоть что-нибудь – да сжечь, раз уж в Ливонии теперь мало что получалось.

Вспомнив о родном королевстве – кстати, царем Иваном и пожалованном на вассальных правах, – Арцыбашев вздохнул и прикинул, что тут, в кремле-детинце, расположено. На предмет коли вдруг удастся наружу выбраться, так куда бежать?

Софийская сторона, где кремль, во время погрома местами выгорела, однако кремль уцелел, как и несколько старинных улиц: Варяжская, Яблоневая, Козьмодемьянская. На Торговой стороне дела обстояли получше: и церковь Иоанна на Опоках белела, как прежде, и на Торговой площади все так же возвышался ступенькою одноглавый храм Святого Георгия, рядом с ним – стройная, словно березка, церковь Успения Пресвятой Богородицы, напротив – краснокирпичная Параскевы Пятницы, и, конечно, осанистый, плечистый Никольский собор. Ну, это на Торговой… А здесь, в кремле, что? Разбойного приказа палаты – в подвале как раз Магнус-Леонид и сидел, напротив – древний Софийский собор, за ним, чуть правее, Проезжая (Пробойная) башня к мосту через Волхов.

Да, если бежать, так на Торговую сторону, она от пожаров меньше пострадала, особенно та ее часть, что за Федоровским ручьем – бывший Плотницкий конец. Щитная улица, Запольская, Загородцкая… Яблоневые сады, заросшие пустоши – есть, где укрыться, спрятаться. Ненадолго, правда, да хоть денек пересидеть, дольше вряд ли выйдет – стрельцов на прочес пустят, найдут.

Жаль, никаких хороших знакомых в Новгороде нет. И непонятно, куда Машу увезли. Маша, Марьюшка…

Нахмурясь, молодой человек помотал головой, словно отгоняя нехорошие недобрые мысли. Что уж тут говорить – юной его женушке, урожденной княжне Старицкой, корячилась статья серьезная – колдовство! Да не просто колдовство, а супротив государя направленное! Костер… да, пожалуй. Если сам царь не помилует – а такое тоже случиться может.

С другой стороны, на царские милости надеяться – людей смешить. Слишком уж влиятельные люди против «короля» да его супруги копают – братья Щелкаловы, Андрей да Василий Яковлевичи. Андрей – типа канцлер, глава правительства, можно так сказать, а брат его младший, Василий – Разбойного приказа старший дьяк. Все «пыточные» дела под ним. И чем, спрашивается, Магнус Ливонский этим людям не угодил?

Да тем и не угодил! Тем, что не очень-то Ивана Васильевича слушается да в Ливонии свою политику ведет! «Мужиков простых» вольностями «прельщает». Ну, да так и есть – крепостничество в подвластных землях Леонид первым делом отменил, как только до престола добрался. И дворянские вольности ограничил. За счет всего этого получил огромную поддержку так называемого «простого народа» и купцов – а это деньги, и немалые. Еще ввел правило «Чья земля, того и вера», объявив равноправие христианских церквей – православной, католической и лютеранской, что тоже у московского царя умиления, мягко говоря, не вызывало. Так что было, что предъявить, было. И хорошо бы сейчас подумать о том, как от предъяв тех отмазаться на суде… Если, правда, этот самый суд вообще будет. Что вовсе не факт! Иван Грозный со своими противниками – истинными и мнимыми – поступал просто, ненужными формальностями не заморачиваясь. Кинут в клетку с голодным медведем или в котле живьем сварят. Еще могут на кол посадить – мало ли, что государю взбредет в голову?

Нет, нет! Вздрогнув, узник звякнул цепями. Все ж таки должен быть суд, должен, пусть даже неправый… неправедный. Ведь он, Магнус, все же не простой человек, а властитель Ливонский! Младший брат короля Дании! Хм… самозванец, конечно, но ведь кто здесь про его самозванство знает? Не-ет, не должны без суда казнить… может быть, и не казнят вовсе – Дания, пожалуй, единственная союзница России в Ливонской войне. Нет, не казнит Иоанн! Не посмеет…

Его-то, Магнуса – не посмеет. А Машу? Опальную княжну Марью Владимировну Старицкую, особу, в жилах которой течет царственная кровь Рюриковичей?! Ах, Маша, Маша… Надо что-то делать, что-то придумать, что-то такое… этакое. Обещать царю все, что угодно, на колени пасть! Лишь бы Маша… Лишь бы Машу…

Ах, что же не идет никто? Что же не ведут на допросы? Просто схватили там, в Хилове, сбили с мотоцикла, привезли в Новгород, да сюда вот, в узилище, бросили. И маринуют. Кормят, правда, не худо – каждый день каша ячневая, ягодный кисель, пироги. Спасибо и на том, не сказать, что на сухариках да воде держат.

Но что же дьяк-то не заглядывает? Вину не предъявляет? Велел бы к себе доставить, для беседы, вот там бы Магнус и сказал… заявил бы что-нибудь этакое. Однако ничего не происходило вот уже дня три… да, три дня – завтра четвертый! Не допрашивали, просто мариновали, выдерживали. Приносившие еду дюжие парни-тюремщики ни на какие разговоры не шли, видать, во исполненье приказанного. Вот и томился узник. Главное, о Маше-то ничего не узнал! Где-то она теперь? Здесь же, в Новгороде? Или уже в Москве? В Москве… Вообще-то и его, Магнуса, по идее, в Москву должны были перевезти. Ну да! Вот и ждут оказии. Привезут в столицу – а там уж и всякие разговоры-допросы будут. И тогда…

Откуда-то слева, сбоку, вдруг послышался какой-то скрип или лязг. Крысы? Молодой человек прищурился – плоховато было видно, заглядывающую в маленькое оконце луну вряд ли можно было считать фонарем или лампочкой. Даже на свечку или лучину и то не тянула. Так, общие контуры обозначала, не освещая почти ничего.

– Черт! – кто-то споткнулся о не забранную тюремщиками миску, Арцыбашев оставил ее на полу, у двери.

Миска откатилась куда-то в сторону, и Леонид, громыхнув цепью, сжал кулаки насколько возможно, приготовясь к защите.

– Кто здесь? Предупреждаю – я сейчас же позову стражей!

– Здрав будь, вашество, – тотчас послышался громкий шепот. – Не зови никого, господине. Я просто поприветствовать зашел. Да и так – словцом перекинуться, скучно ведь.

Невидимый в полутьме незнакомец – судя по голосу, вовсе не старый еще мужчина – говорил с хрипотцой и с явным староновгородским выговором, цокал: «перекинуцца», «скуцно». Кто бы это мог быть-то? И… как он вообще сюда попал?

– Думаете, как я здесь оказался? Так тут, в стенке-то, дверца. Незаметная, никто про нее и не знает… а я вот – узнал. В соседнюю темницу ведет, я там казни дожидаюсь второй месяц уже… муторно!

– Понимаю, – осторожно согласился Магнус. – Да кто ж вы такой?

– Михутря я, разбойник, – ночной визитер бросил слова с неожиданным вызовом, гордо – словно выстрелил. – Может, господине, слыхал?

– Не слыхал, – с усмешкой отрезал узник. – Откуда мне, королю, про вас, разбойников, знать?

– Король… – со свистом протянул Михутря. – Значит, не врали… Ваше величество, ежели вам мое общество надоело, так только скажите! Я сразу же и уйду, и больше никогда не пожалую.

– Оставайтесь, – Леонид кивнул с истинно королевской милостью. – Могу даже предложить сесть… вот, хоть на край ложа.

– Ничего, ничего… мы и так, у стены, на корточках.

– Ну, – с любопытством хмыкнул король, – и чем же вы так знамениты?

– С дальних пятин мы, ваше величество, с Нагорного Обонежья, где тракты Архангельский да Вологодский проходят. Там, на Архангельском, и паслися. К купцам – со всем нашим уважением, плати да проезжай. Ну, а кто платить отказывался – с тем разговор короток.

– И большая у вас была шайка?

– Почти триста сабель – банда, – с гордостью ответствовал разбойник. – Я – капитан, плюс два помощника-лейтенанта…

Банда! От этого слов за версту веяло некой европейскостью. Дас банд, по-южнонемецки бант, лента – так именовали отряды наемников-ландскнехтов, профессиональных солдат, нанимавшихся к тому, кто больше платит, и в течение шестнадцатого века почти заменивших собой и дворян и городские ополчения. Ныне, правда, само слово «ландскнехт» понемногу выходило из моды, все чаще говорили – «имперская пехота»… что сути особенно не меняло. Кстати, именно лентами определенного цвета метили себя наемники, чтобы в бою отличать своих – выглядели-то все одинаково.

– Капитан? – король удивленно вскинул брови и перешел на немецкий язык, вернее, на тот его диалект, что был в ходу в Ливонии. – Вы говорите по-немецки?

– Да, ваше величество, – тут же подтвердил Михутря. – А также еще немного знаю фламандский, голландский, английский… Родился я здесь, на Новгородчине, на Архангельском тракте. В голодный год хозяин мой, своеземец Онуфрий, продал меня англичанам, купцам… Три года был юнгой на английском торговом судне, принадлежавшем некоему Джерому Лидси из Плимута. Три года побоев, унижений и той гнусной мерзости, о которой в любом обществе всегда предпочитают молчать. Надоело – ужас, и как-то в Антверпене я сбежал, убив шкипера и капитана. Шатался в порту, воровал, даже попался испанцам… Бежал, познакомился с хорошими парнями, стал гезом… это такие люди, что…

– Я знаю, кто такие гезы, – хмыкнул король. – Продолжайте, продолжайте, рассказывайте! Так вы что же, были знакомы с принцем Вильгельмом Оранским?

– С Молчаливым? Увы, нет. Но испанцам мы задавали жару… Я был помощником-лейтенантом у знаменитого капитана Макса Утрехтского. Нас всех там прозывали утрехтцами. Отсюда и мое нынешнее прозвище – Михутря. Михаэль из Утрехта… из утрехтской банды – так будет точнее. Михаил – так меня крестили, в честь Михаила Архангела. Ну, а как я вновь оказался на родине, история длинная. Однако уже светает. Если изволите, ваше величество, я расскажу ее завтра… если позволите прийти.

– Заходите, Михаил, – милостиво разрешил король. – Мы ж соседи все-таки. Кстати, вы не пытались отсюда бежать?

Визитер остановился у двери:

– Бежать? Я бы и сам хотел просить это у вашего величества… Но пока не осмелился.

– А что, есть такая возможность? – живо осведомился Магнус. – В случае успеха обещаю вам свое покровительство и защиту, утрехтский Михаэль!

– О, ваше величество…

– Еще один вопрос. Вы ничего не слышали о моей супруге, княжне Марии Старицкой?

– Ее держат в Ефимьевском монастыре, – чуть помолчав, приглушенно ответил разбойник. – В том, что на Запольской улице. Ваше величество, это все, что я знаю.

Король Ливонии и разбойничий «капитан» встречались еще несколько раз, все так же, ночью. О тайной дверце между темницами Михаил-Михутря узнал через каких-то своих знакомых, о которых не рассказал даже высокопоставленному собеседнику. Впрочем, здесь, в узилище, все были примерно равны. Никто не знал своей участи, лишь догадывался, и догадки эти обычно не отличались предвкушением счастья и веселой беззаботной жизни.

О том, что в соседней «камере» томится ливонский государь, капитан узнал от тюремщиков, коим общаться с разбойниками никто не запрещал. Они и общались – передавали на волю вести, доставляли яства, вино, а иногда и приводили гулящих девок. С последними как раз и пришлось столкнуться Арцыбашеву в одну из ночей.

Как обычно, «ландскнехт» Михаил явился почти сразу после заката. Без стука, дабы не насторожить тюремную стражу. Лишь едва слышный скрип петель, лязганье да приглушенный шепот:

– Ваше величество, прошу вас за мной.

Зачем атаману разбойничьей шайки король, догадаться было несложно. Михаил из Утрехта, несомненно, отличался амбициозностью планов и вовсе не намеревался провести остаток дней в лесах или где-нибудь в Сибири – богатства и возможности европейских стран манили его куда больше. Поступить на службу к ливонскому королю – это было бы круто! Стать бароном, рыцарем… да на худой конец просто «капитаном ливонской стражи». Иметь хороший дом, семью, выезд с лакеями… Возможно, мечты разбойного вожака простирались и куда дальше сей обывательщины, король о том не знал – ему пока что хватало и этих своих предположений. Зачем атаману король, пожалуй, было ясно. А вот зачем королю – разбойник?

Спасти, как можно быстрее вытащить Машу, вот зачем! Сначала – лихой рейд в монастырь, а уж потом… Там видно будет! Этот не слишком-то продуманный и несколько скороспелый план оправдывало лишь сложившее у царственного узника ощущение полной безнадеги, точнее – желание ее хоть как-то порвать.

Вот и рвал. Со всех ног!

На праздник, путь и небольшой, но все же праздник, томившиеся в приказных подвалах сидельцы, многие из которых – люди весьма небедные, проплатили тюремным своим стражам новую порцию гулящих девок числом аж в дюжину – гулять, так гулять. Тем более праздник-то был не один, а два – день преподобной Евфросиньи и Преставление преподобного Сергия, Радонежского чудотворца. В этот день, по святым книгам, начиналось установленье зимы: тянулись к югу последние стаи перелетных птиц, начинались утренние заморозки – лужи покрывались первым тонким и хрустким ледком. Обычно на Сергия квасили капусту.

Приказное начальство в этот день оставило службу пораньше, с обеда – праздник же! Так что сидельцам никто не мешал гулять. Естественно, только тем, у кого имелись платежеспособные родичи и кого не нужно было «охранять со всем нарочитым старанием».

«Со всем нарочитым старанием» предписывалось охранять «королевича», что стражи и делали, сперва – со всем тщанием, а в последнее время – спустя рукава. Что и говорить, повезло, царственный узник оказался человеком смиренным, богобоязненным. Не бузил, криками зряшными горло не рвал, не ругался. Сидел себе тихохонько да что-то шептал про себя – видно, молился. Да и темница у него – изо всех темниц – первая! Стены толстые, дверь – пушкой не прошибешь, а в оконце разве что кошка пролезет. Хотя нет, не пролезет – решетка. Крепкая, кованая, на века сделанная – надежно.

– Ваше величество, – стоя у распахнутой двери, поторопил разбойничий капитан.

– Да-да…

Махнув рукой, узник одернул пиджак и, перекрестясь, пошел вслед за своим освободителем.

– Ваше величество, дверь низка – пригнитесь.

Важное предупреждение. Главное – вовремя. Арцыбашев уже успел садануться лбом о стену, а теперь уж и пригнулся – куда денешься?

В соседней «камере», где квартировал Михутря, оказалось еще темнее – хоть глаз коли, совсем ничего не видно. Впрочем, и с ночью нынче повезло – дождило. Верно, потому и не видно.

– Вот здесь вот прямо – одежда, ваше величество, – шепнул капитан. – Переодевайтесь. И желательно побыстрее. Стражники не будут ждать.

– Подкупили?

– Нет… Немножко по-другому устроили.

Ну да, конечно – кто ж рискнет выпустить «короля»?! Особу, брошенную в узилище по приказу самого государя! Или это не государь, а Щелкаловы? Хотя какая в принципе разница?

Наклоняясь и вытянув руки, Арцыбашев нащупал одежку. Какая-то плотная ткань, пуговицы… и что-то похожее на платок… Хламиды какие-то! Штанов, кстати, похоже, вовсе не было!

– Это женская одежда, – переодеваясь, шепотом пояснил атаман. – Придется уж ею воспользоваться. Грехи потом отмолим.

– Тоже мне, грех! – накинув поверх коричневых кримпленовых брюк (от той пиджачной пары, что нашлась на чьей-то даче) просторную женскую рубаху и юбку, молодой человек, как сумел, повязал платок и вслед за своим спасителем поспешил на видневшийся в распахнутую дверь дрожащий свет тускло горевшего факела.

Желтые языки пламени, чадя, выписывали на стенах черные гротескные тени, похожие на уродливый хоровод.

– Скорей, скорей, – позвякивая ключами, торопил стрелец в зеленом кафтане с заштопанным подолом. – Пошевеливайтесь.

– Погодь, Мыколай! – крикнули из соседней камеры, судя по смеху и женскому визгу, населенной весьма и весьма густо. – До утра ж договаривались… Проплатили…

– Так скоро ж и утро, – повел могучим плечом стражник. – Проплатили они… Давай ужо, поторапливайся.

– Посейчас… остатний у нас, в очереди.

– Очередь у них, ишь… Говорю ж, живее!

– Сейчас, сейчас!

Под глумливый смех в сводчатый коридор выпорхнули из темницы гулящие девки. Загомонили, замахали руками так, что едва не затушили факел.

– Да спокойней, спокойней, – прикрикнул на девок стрелец и, не дожидаясь, покуда его собрат закроет камеру на засов, махнул рукою: – Выходьте ужо… Одна, две… Стойте-ка! Вроде дюжина была…

– Потом еще две явились, Ядва да Колема, – нагло заявила одна из гулящих. – Их Кондратий привел.

– Ах, Кондратий, – поправив висевшую на поясе саблю, хрипло хохотнул страж. – А все святого из себя строит… Видать, и ему деньга нужна!

– Деньга всем нужна! – хохотнула девка. – Ай, Кузема, дай поцалую, а!

– Ну, цалуй, – нагнувшись, стрелец охотно подставил щеку.

Чмокнув стражника, гулящая повисла у него на шее, что-то зашептала на ухо…

– Добро, добро… – стрелец щурился, словно мартовский кот. – Ужо загляну к вашей бабке, Графена. Договорились! Яшку с собой возьму.

– Да хоть кота приказного! Только не Кондратия, больно уж он скучный. Все причитает да молится, не стрелец прям, а пономарь.

Так вот, со смехом и прибаутками, гулящие покинули подвал и, выбравшись на улицу, шмыгнули кусточками к круглой Пробойной башне, где, чуть приоткрыв ворота, их уже дожидался очередной подкупленный страж.

– Ну, как погуляли, девки?

– Тебя б так… Только в другое место!

– Да ну вас, корвищи. В следующий раз не пущу, – обиделся стражник.

– Ла-адно, не бери в душу. На-ко вот лучше деньгу. Поверх уплоченного.

– А вот это правильно, – закрывая ворота, караульный довольно рассмеялся. – Денежки – они всем нужны. Серебришко и на том свете серебришко.

«Ну, про тот свет он явно загнул», – шагая, усомнился Магнус. Хотя да – волшебная сила денег раскрылась нынче перед ним во всей своей красе. А что? Люди ведь не меняются. Кто-то на ваучерах нажился, на ГКО, а кто-то – не так давно – на «импортозамещении». Да и война любая… она кому война, а кому мать родна. Опять же все в деньги упирается. Так что не так уж и не прав стражник.

Светало. С серого неба моросил мелкий и нудный дождь. Под ногами чавкала грязь, налипшая на деревянные плиты широкой мощеной улицы, сильно пострадавшей от устроенного опричниками пожара. Насколько представлял себе сейчас Арцыбашев, улица эта называлась Великой и тянулась параллельно городской стене и Волхову куда-то на север.

Вокруг виднелись дощатые и бревенчатые заборы, поставленные, как видно, недавно взамен сгоревших и разрушенных. Кое-где виднелись строящиеся хоромы и избы. Впрочем, заброшенных пустошей было в разы больше – славные времена древней республики давно миновали, а нового расцвета не намечалось, скорей уж наоборот.

Беглецы – король и воровской «капитан» – поспешали последними, время от времени перебрасываясь короткими фразами. Жемчужно-серый рассвет шевелился над Волховом, предвестник такого же серого осеннего дня. Великая улица быстро заполнялась народом: рыбаки с веслами на плечах, приехавшие затемно крестьяне, артельщики с носилками и лопатами, грузчики, подмастерья, монахи. Мелкие торговцы везли к мосту на Торговую площадь свои тележки. С зеленью, с пирожками, с яблоками, редиской, репою и всякой прочей снедью.

– Угостить вас пирогами? – к беглецам внезапно обернулась та самая наглая девка – Графена… или Аграфена, как подчеркнуто уважительно обозвал ее Михаил-Михутря.

На вид – лет шестнадцати, тощенькая, но бойкая. Темно-рыжая, с редкими веснушками, вздернутым носом и очаровательными серыми глазами. Симпатичненькая такая, проворная, верно, во всем.

– Пирогами? Ну, Аграфена, угости, – кивнув, Михутря поплотнее подвязал платок, оглядываясь на проскакавших мимо всадников в стеганых воинских кафтанах-тегиляях. – Ваше… Вам с чем пирог?

– Да любой, – махнул рукой Арцыбашев.

– Тогда два… нет, три с белорыбицей и грибами, – подойдя к торговке, Графена вытащила из привязанного к поясу кошеля медную мелочь. – Вот тебе пуло московское… еще полпула…

С аппетитом захрустев пропеченной корочкою, Леонид поднял глаза, глянул в жемчужно-серое, с проскальзывавшей кое-где голубизною небо, пронзенное первым рассветным солнцем, и подумал, что жизнь – хороша.

Пока ели пироги да запивали потом купленным у разносчика-мальчишки сбитнем, гулящие девки куда-то делись. Все, кроме Аграфены.

– Ее придется с собой взять, – тихо пояснил Михутря. – Она в избе на Холопьей главная, ответчица за всех. Останется в городе – рано или поздно схватят, пытать начнут.

– С собой так с собой, – Магнус покладисто кивнул и, щурясь, спросил по-немецки: – Так, где ваши люди, герр капитан?

– Одну из них вы видите, – разбойник кивнул на Графену и неожиданно хмыкнул.

Рассмеялся и Леонид – забавное было зрелище. Стоят себе три девки, едят пироги… Две из них – с бородами. Кончиты, блин… Говорят о чем-то серьезном. Мужскими хриплыми голосами, да еще – по-немецки!

Как уже догадался Арцыбашев, на Холопьей улицей – вон она, рядом совсем! – располагался местный публичный дом, откуда и вызваны были гулящие девки, по-местному – «бляжьи жонки». Когда беглецов начнут искать, так первым делом – там. Оттуда все ниточки… не потянутся никуда! Графена, рыжая бесстыжая девка, нынче пойдет с беглецами, вот и оборвется ниточка. Ежели раньше не схватят, не хватятся. А ведь, между прочим, утро уже. Эх, побыстрей бы!

– Теперь – быстро, – оглядевшись по сторонам, махнул рукой Михутря, смотревшийся в женском обличье весьма забавно – слишком уж высок, слишком уж широки плечи, да и платком замотан так, что одни глаза и видно – бороду-то скрыть надобно! Не жонка новгородская, а какая-то «Гюльчатай, открой личико!».

На втором, после Холопьей, перекрестке, беглецы свернули направо, на улицу Яковлева, и уже по ней спустились к Проезжей башне. Страж в длинном зеленом кафтане и татарской, с загнутыми полями, шапке, косясь на столпившихся рыбаков, неторопливо открывал ворота. Собравшиеся, нетерпеливо переминаясь с ноги на ноги, подгоняли. Судя по шуткам и незлобивой ругани, воротник им был хорошо знаком.

– Давай, давай, отворяй-ко скорее, Игнате, рак тебе в глаз! Инда рыба вся уйдет, покуда ты тут супонисси!

– Никуда ваша рыба не денется, – лениво зевнув, страж, наконец отворил тяжелые створки… Сквозь которые засверкал серебром древний седой Волхов, и ворвавшийся с реки ветер едва не скинул со стражника шапку.

– Эх, и студено, – поежился тот. – Инда, парни, ловись, рыбка, большая и маленькая.

– Лучше большая, Игнате, рак тебе в глаз!

– От большой тоже не откажусь, – страж расхохотался, затряс бородой. – Не откажусь и от раков. Отрока-то к обеду с ведерком пришлите.

– Могем и отварить, Игнате.

– Да уж дома баба моя отварит.

Так вот, с шутками, вполне добродушно, рыбаки – а за ними и беглецы – спустились к реке да принялись деловито отвязывать лодки, что покачивались на воде у небольшой деревянной пристани – Яковлевского вымола.

– Эй, робяты, – оглянувшись, Графена живенько подошла к двум молодым парням, что уже садились в небольшой челнок с заброшенной в него сетью. – За полпула на тот берег не довезете ль?

Рыбаки презрительно скривились:

– Да бог с тобой, девка. Мост-то – вона! Иди.

– Ну, как знаете, – сверкнув жемчужно-серым взглядом, Графена повела плечом. – Нас ведь трое… так полпула – с кажной.

– С кажной? – парни переглянулись и разом кивнули. – А садитесь ужо. Куды плыть-то?

– Сказала же – на тот берег. К Федоровскому ручью.

Не дожидаясь повторного приглашения, беглецы с готовностью уселись в лодку, от сего многолюдства едва не черпанувшую бортом воду. Парни, правда, умело выправили челн да, отчалив, заработали веслами. Оно, конечно, перегруженная лодчонка сидела в воде по самое не хочу – так ведь и волн почти не было, и ветер дул поверху, разгоняя скопившиеся за ночь серые облака да тучи. Выглядывало уже в прорехах чистое голубое небо, а вот показалось и солнышко, сверкнуло, отразилось в воде так, что Леонид поспешно прищурился, отвернулся да, приложив ладонь ко лбу, принялся рассматривать противоположный берег – Торговую сторону, сохранившуюся после Иванова погрома куда лучше Софийской.

Справа виднелся мост, близ которого покачивались у пристаней суда – плоские речные баркасы. Как и встарь, торговали и с немцами, и со шведами, конечно уже не в таких масштабах – и город уже не был свободным, да и лучшие времена немецкого торгового союза – Ганзы – остались далеко в прошлом. И раньше-то морские суда с глубокой осадкою не проходили знаменитые волховские пороги, отстаиваясь в Ладоге, перегружая товары на баркасы. А уж теперь и говорить нечего. После разорений Новгорода товары везли в Москву посуху, по торговым трактам. Тем более рядом поднялись и другие торговые конкуренты – та же Ладога или Тихвинский посад.

Тем не менее, краснокирпичные крепостные стены, выстроенные московскими зодчими по итальянскому образцу, все еще производили вполне достойное впечатление, как и видневшиеся за ними купола многочисленных храмов.

– В сам ручей не повезем, некогда, – обернулся один из гребцов. – Рядом, на вымоле, высадим, ага.

– Угу, – покладисто согласилась рыжая. – Нам ведь туда и надобно, правда?

Михутря ничего не ответил, лишь отрывисто кивнул, с подозрением оглядывая быстро приближавшуюся пристань. Те же деревянные мостки, симметрично располагавшиеся по обе стороны широкого устья Федоровского ручья.

– Вот сюда, вправо, – направил капитан лодочников.

– Что-то ты хрипишь, тетка, – удивился один из парней. – Простыла, верно.

– Так вчерась на вечерне пронесло. Ветер-то, ух!

– Малину сушеную заваривай, пей.

– Уж лучше брусницу.

Наконец причалили. Ткнулись бортом в пристань. Челн рыбачки не привязывали – просто удерживали руками, покуда пассажиры не вылезли.

– Ну, спасибо, – сунув парням медяхи, поблагодарила Графена.

Пристань оказалась полупустой – местные рыбаки уже отчалили, лишь какие-то баркасники возились, перегружали товары, да староста вымола – седоватый, с растрепанной бороденкою дед – не преминул подскочить к приезжим. Получил, как водится, пуло, поклонился, счастья пожелал.

– И тебе не хворать, старче, – улыбнулась рыжая. – К Славкова улице как быстрее пройти?

Старик показал рукой:

– Вдоль стены ступайте, а дальше увидите.

Никем не преследуемые, беглецы так и сделали, зашагали по липкой грязи, и минут через пять, миновав малые крепостные воротца, уже поднимались по Славкова, мимо серых высоких заборов, за которыми виднелись потерявшие былой гонор хоромы. Серые, почти без всяких украшений, и какие-то постные, что ли. Ну да, а с чего разоренному Новгороду улыбаться-то, праздничать? Нынче все праздники на Москве, там теперь гуляют.

На Славкова впереди зашагал Михутря. Разбойничий капитан ни у кого ничего не спрашивал, как видно, прекрасно зная дорогу. Поднявшись по улице, у небольшой каменной церкви повернули направо, как показалось Арцыбашеву – на проспект! Широкий, мощенный дубовыми плахами, многолюдный!

– Пробойная, – покосившись на Леонида, пояснила Графена. – Народищу-то – ух!

И впрямь народу хватало. Пронзавшая, словно стрелой, всю Торговую сторону и связывающая Торг с Московской дорогой, Пробойная улица даже и сейчас, после погрома, представляла собой весьма оживленную магистраль. Несмотря на ранее утро, беглецам то и дело приходилось обходить какие-то возы, носильщиков с досками, спешивших на рынок торговцев, мастеровых, нищих… Да кого только не было, включая промаршировавших строем стрельцов с лихой песней! В красных кафтанах, с бердышами на плечах, в лихо заломленных шапках. А как пели! Нет, не «Марусю», как было показалось Арцыбашеву, какую-то другую песню – но тоже веселую, строевую!

Правда, весело было лишь одним стрельцам. Народ, озираясь на них, хмурился, а кто-то даже ругался. И не бежали радостно в ногу с отрядом мальчишки, и красные девицы не выглядывали из теремов, не улыбались и не махали руками. Не забыли еще новгородцы причиненное собственным государем зло, ох не забыли! Да разве забудешь когда убитых, пожары да красный от крови снег? Как врывались в дома московские ратные люди – грабили, убивали, насиловали. Жгли.

– Эй, эй, – оглянувшись, Михутря крикнул задумавшемуся и засмотревшемуся на стрельцов Леониду: – Сюда, сюда. Поворачивайте.

Почти сразу за какой-то церковью свернули налево, где за заборами и домами тоже виднелась золоченая церковная маковка.

– Святого Ипатия церковь, – вполголоса пояснила Графена. – А улица эта – Рогатица.

Рогатица показалась Арцыбашеву довольно-таки угрюмой и опасной, словно затаившийся с кистенем тать. Впрочем, в те времена улицы особой приветливостью не отличались, чужаков не любили, в любой момент ожидая от них какой-нибудь каверзы, а потому отгораживались высокими заборами, крепкими воротами, держали во дворах злобных цепных псов. Словно предупреждали – не ходи, чужой! Не заглядывай за ворота алчным взором да не вздумай чего украсть – тебе же боком выйдет.

– Сюда…

Вслед за капитаном Графена и Леонид свернули – а точнее сказать, юркнули – в узенький проулок меж двумя высоченными частоколами, за которыми тотчас же поднялся истошный собачий лай. Под ногами оказалась такая лютая грязища, что Арцыбашев едва не оставил там ботинок, а уж об испачканной одежке нечего было и говорить!

Шли, правда, недолго – протиснулись, перебрались через лужу и оказались в тупике – прямо напротив небольшой калиточки, висевшей на ременных петлях. Калиточку эту Михутря и открыл самолично, ловко просунув руку в щель. Странно, но никто во двор к чужакам не вышел, и даже собаки, похоже, не было – иначе б давно выскочила с лаем.

– Ну, что стоите? – обернулся разбойник. – Заходите, что ль.

– Ой, господине, – Графена неожиданно побледнела и закусила губу. – А нас тут, часом, не зарежут? Я слыхала…

– Что ты слыхала, дщерь, то твои дела, – рассердился капитан. – Идите ужо, что тут стоять-то.

Судя по явно испуганной девчонке, место, куда пришли беглецы, пользовалось в городе какой-то нехорошей славой, такой, что напрочь не нужны были ни цепные псы, ни крепкие, с надежными запорами, ворота.

Леонид внимательно осмотрел не столь уж и обширный двор и ничего особенно подозрительного не заметил. Двор как двор. По левую руку – птичник, хлев, отхожее место. Справа – банка и какой-то длинный сарай, примыкавший к обычному новгородскому дому – бревенчатому, просторному, на высокой нежилой подклети, вполне зажиточному на вид. Даже, судя по трубе, печь там топилась по-белому!

– Заднедворьем пройдем, – махнул рукой разбойник. – В горницу сразу не входите, сначала охолоните чуток.

Однако ж незваные гости не успели сделать и шага. В задней стене дома вдруг распахнулась дверь, откуда высунулся подозрительного вида хмырь – кривобокий, с реденькой рыжеватой бородкою и перекошенным белесым шрамом лицом. Порты, заправленные в грязные, с обмотками, кожаные лапти – поршни, накинутый на покатые плечи армяк, из-под которого виднелась суконная, с богатою вышивкою, рубаха, на поясе висел кривой нож.

– Ахти ж – жонки припожаловали! – кривобокий зловеще осклабился, показав редкие желтые зубы. – Вроде не звали ж… Оп! – Он вдруг узнал, явно узнал Аграфену, и в тот же миг та натянутая и неискренняя улыбка на плоском лице его вдруг исчезла, сменившись откровенно злобной гримасою.

– А ты что ж это, рыжая, сюда робить пришла? – сплюнув, с придыханием промолвил хмырь. – Что, с Холопьей выгнали, так у наших девок хлеб отбирать будешь? Не, не будешь. Не успеешь. Посейчас тебя – чик! И все.

– Пожалей, батюшко… – тоскливо всхлипнув, Графена изогнулась в поклоне.

А путь назад уже перекрыли дюжие молодцы с саблями! И откуда-то сбоку, из пристройки, выдвинулся в щель между досками тускло блеснувший пищальный ствол.

Не убежишь! Не выйдет! Придется принимать бой. Первым делом – уйти с линии огня, подставить на нее тех парней…

– Ты – Никола Кривой, я так понимаю? – сняв платок, невозмутимо поинтересовался разбойник.

Хмырь ухмыльнулся и приосанился:

– Я-то Никола. А вот ты что за молодец в платье бабьем?

– На платье бабье – причины есть, – резко поведя плечом, капитан повысил голос. – Безухого позови. Он же тут хо-зяин.

– Кого-кого позвать?

– Повторяю для глухих: Агапита Безухого. Скажи, Михутря с лесного тракта припожаловал. Разговор есть.

– Михутря? – озадаченно переспросил хмырь Никола.

Весь гонор его как-то сразу сошел, сдулся, хотя недоверие все еще оставалась, прячась в уголках желтоватых, глубоко посаженных глазок.

– Вы тут посторожите, робяты… А я доложу. Коль и вправду такой гость…

С минуту все оставалось как есть. «Гости» стояли себе на дворе, смирно дожидаясь хозяина, что же касаемо приставленных к ним парней, то те никакой агрессии не выказывали. Правда, и сабли в ножны не засунули… и пищаль из сарая торчала, и даже сладко пахло тлеющим фитилем.

Ожидание длилось недолго. Не прошло и пары минут, как на двор вышел коренастый мужик в распахнутой на волосатой груди рубахе тонкого фламандского сукна и расстегнутом добротном кафтане. Мосластое, сильно вытянутое лицо его напоминало лошадиную морду, только не добрую, а злую, чем-то недовольную. Портрет дополняли висячий, словно баклажан, нос, черные, с заметной проседью, усы с небольшой окладистой бородою и бесцветные, какие-то рыбьи глаза – холодные глаза убийцы. Насчет уха – отрублено или нет – пока ясности не было: темные нечесаные патлы падали ниже плеч.

– Михутря! – надо сказать, хозяин здешних мест сразу же узнал гостя и даже выказал некую протокольную радость: разулыбался, распахнул объятия, словно встретил доброго друга после давней разлуки… а глаза между тем оставались прежними – недоверчиво-подозрительными, холодными. – Ну, здравствуй, здравствуй, бродяга! А говорят, что тебя стрельцы схватили. И даже уже казнили – повесили или посадили на кол.

– Ох, друг мой Агапит, – прищурившись, покачал головою разбойник. – А то ты не знаешь, казнили меня или нет. Небось, первым бы посмотреть на казнь примчался.

– Да куда уж мне мчаться-то, любезнейший Михаил Арсентьевич, – Агапит, умиленно прикрыв очи, оказал гостю высшую боярскую честь, назвав с «вичем», по отчеству. Может, и впрямь уважал, а может – просто немножко издевался. Так, чуть-чуть – мол, ходят тут всякие. – Годы-то мои ныне уже не те…

– Да уж, да уж, – в тон ему посетовал Михутря. – По вантам да на абордаж теперь не полазишь…

Слов «абордаж» и «ванты» в то время в русском языке не водилось, и капитан произнес их по-голландски, что ничуть не смутило хозяина, прекрасно все понявшего.

– Бежал, значит, что ж, – резко оставив приветствия, Безухий Агапит задумчиво почмокал губами, сразу став запредельно серьезным, словно бухгалтер, вспомнивший надвигающийся годовой отчет.

– Ну, бежал…

– Вижу, не один даже…

– Девка так… попутчица… А это вот – Ма… Михаэль, друг мой. Из Ливонии, тезка.

– Из Ливонии, хм, – рыбьи глаза с подозрением уставились на Леонида. – Тоже, поди, из ваших, из оборванцев… из гезов. Так, господин? – Безухий резво перешел на ливонский диалект, и Магнус с удовольствием отозвался – мол, почти что так, и что же? Ну, гезы и гезы – с кем не бывает!

Почти все время, начиная с того момента, когда разбойничий капитан снял с головы платок, Арцыбашев внимательно разглядывал своего невольного спутника и спасителя. Высокий, широкоплечий, сильный, с красивым широким лицом, обрамленным вьющейся светлой бородкой, с такими же кудрями, Михаэль Утрехтский обликом своим сильно напоминал какого-нибудь норвежского капитана или кого-нибудь из благородных героев Джека Лондона. Правда вот, глаза подвели – не голубые, не серые, а темные, не поймешь какие – смесь карих с зеленовато-черными. Такие глаза иногда бывают у цыган.

– Ну, заходите в дом, гостюшки, – наконец решился Агапит. – Девку только свою в горницу не водите – в людской оставьте. Потом решим, что с ней. Парни!

– Да не убегу я никуда, дядько Агапит, – покосившись на подскочивших молодцев, вздохнула Графена. – Некуда мне нынче бежати.

– Что, и тебя ловят? – Безухий искренне удивился и хмыкнул в реденькие усы.

– Дак ловят…

– Ну, значит, натворила чего, корвища… Ладно, велю накормити.

– Вот это славно, дядько Агапит!

– Потом отработаешь.

Весь диалог Безухого с рыжей гулящею девкой происходил уже внутри дома – в подклети, а потом в сенях, где беглецы с девчонкой расстались. Та послушно пошла в людскую – что-то типа корчмы или постоялого двора, а «дорогие гости» пожаловали в горницу – просторное помещение, обставленное вполне европейской мебелью, причем не самой худой и дешевой. Гнутые стулья, небольшая софа, высокое, явно хозяйское, кресло за большим столом, секретеры, шкаф. В оконных переплетах не слюда, а мелкое стекло, на стене же, прямо напротив изразцовой печки – картина, как показалось Арцыбашеву – Дюрер или Босх. Нет, скорее все же Дюрер – у Босха на картинах много всякой мелкой фигни. А тут… чей-то портрет… какого-то немца…

– Чей портрет – не знаю, – перехватив взгляд гостя, промолвил Агапит.

Леонид улыбнулся:

– Дюрер. Его работа – точно.

– Может, и Дюрер, – Безухий склонил голову набок и задумчиво посмотрел на Арцыбашева. – А вы, господине, и впрямь – гез. С Молчаливым не доводилось встречаться? Где-нибудь под Лейденом или в Утрехте…

– Да как-то нет, – отшутился Арцыбашев. – Встретился б – может, с ним бы и остался, и нынче б здесь не стоял.

– Ну, что ж, господа мои, – предложив гостям стулья, хозяин уселся в кресло и, побарабанив пальцами по столу, продолжал: – Я так понимаю, вам нужна одежда, некая толика денег и… скажем, какое-нибудь иностранное судно, стоящее на рейде в Ладоге.

Михутря довольно потер руки:

– Я всегда знал, что ты умный человек, Агапит! Иначе б не достиг здесь всего…

– Всего? – тряхнув шевелюрой, Безухий саркастически усмехнулся. – Да что здесь такого-то? Впрочем, вполне уютно, не спорю.

– И все денежку тащат, – покивал капитан. – Это еще не считая тех доходов, что приносит кочма. Поди, вино хлебное гонишь, а? Нарушаешь царский указ? Ладно, ладно, не говори – это я так, к слову. Просто интересно, как это у тебя получается, что все время – на воле.

– А потому, милый мой, что и приказные, и стрельцы – тоже люди, – спокойно пояснил Агапит. – А все люди кушать хотят, и лучше – сладко. Вот я им иногда и подкину… детишкам на молочишко.

– А ежели кто не возьмет? – Михутря все никак не мог уняться, видать, прорвало после темницы на справедливость или обзавидовался просто чужому счастию – так ведь тоже бывает.

– Случается, и не берут, есть и такие люди, – не ушел от ответа Безухий. – И я их не всегда убиваю, далеко не всегда. А вот уважаю – всегда! Да и как таких людей не уважить, что на государевой службе – а мзду не берут? Ну, они не берут – берут другие. Всегда найдется тот, кто берет.

– Потому и процветаешь!

– С другими делюсь, по-божески.

– Так ты нам-то поможешь, Агапит? – покончив с вопросами, требовательно уточнил разбойник. Судя по его самоуверенному виду и тону, в каком он разговаривал с Безухим, последний был ему должен, и не мало. И не обязательно денег либо каких-нибудь иных материальных благ.

– Да помогу, сказал ведь уже, – покивав, хозяин повысил голос и, позвав служку, велел принести вина и покушать, что и было исполнено с замечательным проворством и расторопностью: на столе, словно сами собой, появились серебряные приборы и большие, тонкого голландского фарфора, блюда с разносолами, по большей мере разнообразной (и в самом разнообразном виде) рыбой, капустой, соленьями…

– Мяса, увы, не подам, – развел руками хлебосольный хозяин. – Среда нынче – постный день… А вина, что ж – выпьем, Господь простит.

Выпив, гости радостно приступили к закускам, Агапит же между тем подозвал слугу, приказав принести «синий гроссбух из конторы» – что служка (вот уж проворный малый!) исполнил четко и быстро.

– Так, – отодвинув блюдо, Безухий полистал страницы. – Пятнадцатое… шестнадцатое… Ага, вот! «Черная корова», судно некоего Яана Корвиса, негоцианта из Любека. Отправляется через три дня с грузом кож – вам как раз только успеть.

– Вот и славно! – Михутря хлопнул в ладоши с такой силой, что казалось, где-то рядом выстрелила пушка.

– Вам, может, и славно, а мне – нет, – поскучнел Леонид. – Господин Михаил, мы с вами, кажется, несколько о другом уговаривались.

– Ах, да! – разбойный капитан покраснел и, досадливо хлопнув себя по лбу, вновь повернулся к Безухому. – Видишь ли, друг мой Агапит, я обещал сему славному господину лихой налет на обитель Святого Ефимия. Это тут, неподалеку…

– Я знаю, где.

Выйдя из-за стола, Безухий взволнованно заходил по горнице, поглядывая на Арцыбашева со все возрастающим любопытством. Ходил, мерил шагами комнату, да все что-то бормотал про себя, пока, наконец, не остановился напротив гостя:

– Осмелюсь спросить – а зачем вам потрошить Ефимьевский монастырь? Правду сказать, ничего там такого особенного-то и нету. А шуму будет – ого-го!

– Там его женщина, – шумно вздохнув, пояснил Михутря. – Томится в заточении, бедолага. Вот ее и хотим отбить.

– Отбить? – Агапит погладил бороду и сверкнул глазами. – А зачем отбивать? Гораздо легче – выкрасть.

– Выкрасть так выкрасть, – с готовностью согласился атаман. – Мы согласные.

Хозяин снова усмехнулся, все так же недоверчиво, как и прежде. Уселся в свое кресло, хлебнул из бокала хмельного кваску:

– Вы-то согласные… А я? В смысле как платить будете? Не о себе говорю – понимаю, я тебе, Миша, должен. А люди мои? Те, кто выкрадывать будет? Им-то – как?

Михутря вопросительно взглянул на его величество.

– Позвольте, я расплачусь с вами, уважаемый господин Агапит! – вальяжно заявил король. – А уж вы рассчитаетесь со своими людьми по справедливости – ведь каждый труд должен быть оплачен.

– Согласен, – быстро кивнув, хозяин потер ладони. – Итак, чем платить будете?

– Грамотой, – повел плечом Магнус-Леонид. – Велите принести чернильницу, перо и бумагу!

Безухий резко отшатнулся, едва не ударившись затылком о высокую спинку кресла:

– Ежели вы, господа, вознамерились запродаться ко мне в холопы, то я…

– Нет, не в холопы, – раздраженно отмахнулся король. – Велите же скорей все принести!

То ли уверенный тон гостя, то ли его поведение и манера держаться, то ли и то, и другое вместе произвели на хозяина корчмы вполне благоприятное впечатление. Не сказать, чтоб все его сомнения рассеялись словно дым, но писчие принадлежности все ж таки появились.

– Ну-с, – взяв в руки перо, Магнус поднял глаза. – Я предлагаю вам дом… трехэтажный особняк в Оберпалене, Пайде или в любом другом месте в Ливонии и на острове Эзель! Он достанется вам совершенно бесплатно, даром. Либо за счет выморочного имущества, либо – трофейный… А если захотите, вы можете построить свой, какой вам понравится – и совершенно бесплатно… То есть за счет ливонской казны, я хотел сказать. Причем вам совершенно не обязательно будет там жить – вы можете открыть там постоялый двор или какую-нибудь таверну, в конце концов, сдать в аренду!

– За счет ливонской казны… – эхом повторил Безухий.

Старый пират и тот еще прощелыга Агапит понимал, что его могут обмануть… и что скорее всего – обманывают. Понимал, да. Но никак не мог понять другое – почему так нагло?! Столь нереально, столь… Какой-то Эзель, Ливония… ведь можно было бы куда проще, но…

– Так вы берете дом, господин Безухий? Или вас как-то по-другому записать? Скажите, как, не тяните. И выберете место, наконец.

Агапит махнул рукой – ладно, мол. Вряд ли поверил, скорее просто решил отплатить добром Михутре – раз уж тот так просил за непонятного ливонца.

«Выкрадывание» назначили на послезавтра – Безухому нужно было время, чтобы собрать людей да составить какой-никакой план. Кое-что бывший пират уже рассказал и так, причем ни опальному королю, скрывавшемуся, впрочем, инкогнито, ни разбойному капитану Михаилу Утрехтскому в этих планах и вовсе не нашлось места. Магнус-Леонид пытался возмущаться, на что Агапит вполне резонно возразил, что будет действовать через знакомых – монастырских служек и зависимых от обители крестьян, а потому – «чужим там не место, игумена насторожите токмо». Как ни кручинился Арцыбашев, а все ж сказал спасибо и за это.

Вернее, еще не сказал, а только собирался – после свидания с выкраденной супружницей. До того светлого момента, скорейшего приближения коего так желал высокопоставленный беглец, гости расположились в светлице с узкими, выходящими во двор окнами, забранными слюдою. Сие помещение, в отличие от хозяйского кабинета, поразило Магнуса спартанской скудостью обстановки – стол, широкие лавки вдоль стен, да по левую руку от входа большой сундук с плоской крышкою, на котором наверняка можно было и спать.

Беглецы так и сделали – выпив хозяйской бражки, улеглись (король на лавке, его спутник – на сундуке) да дали храпака почти целый день, до тех самых пор, пока не проснулись от звона колоколов, созывавших народ к вечерне. Церквей в Новгороде, даже после погрома, имелось во множестве, так что спать больше не пришлось, да и не охота уже стало – что и говорить, выспались.

Вечером снова посидели в компании Агапита и его верного упыря – кривобокого Николы. Так себе выдались посиделки, не особенно-то и веселые. Безухий с Михутрей вспоминали былые пиратские времена, причем большей частью говорили то по-английски, то по-голландски, так что Арцыбашев ни черта толком не понимал. Так ведь и не один он – Никола Кривой тоже скучал да кривился, нетерпеливо поглядывая в окно, где – в курной избенке на заднедворье – его уже дожидалась рыжая Графена. Не по собственной воле – какая у гулящих дев воля? – а пожалованная хозяином в качестве награды за верную службу. Не на всю ночь пожалованная – на вечер только, о чем Безухий сразу же своего верного пса и предупредил, ничуть не стесняясь гостей: мол, долго с корвищей не валандайся и насмерть не умучь – пригодится еще, «мнози мужи после дела толоку буйную повождлять захотети».

– Так что больше о деле думай, и корву сильно кнутом не стегай, а так, вполсилы, – отпуская наконец ерзавшего на лавке слугу, Агапит угрюмо захохотал и, самолично наполнив брагою кружку, не чокаясь, опростал единым духом.

Беглецы переглянулись.

– Это ты, друже Агапит, нашу рыжую упырю своему отдал? – негромко поинтересовался Михутря.

– А она, чай, не ваша, а с Холопьей, беглая. Стало быть – моя.

Пожав покатыми плечами, хозяин вновь наполнил кружку, на этот раз не забыв плеснуть и гостям:

– Ну, что смотрите? Ну, любит Кривой девок кнутом постегать – и что? Насмерть еще ни одну не засек… без мово согласья! И рыжую не забьет, не. Ишшо парням, служкам, после дела достанетси.

– А то у тебя своих девок нету? – усмехнулся разбойник.

Агапит хмыкнул:

– Есть, да не про их честь. Пущай работают, деньгу приносят. А эта приблуда… Должен ведь с нее быть хоть какой-то толк? Сегодня велел ее покормить, завтра, чай, тоже есть будет.

– Ну, тут ты прав, друже, – разведя руками, Михутря весело сверкнул цыганскими глазами и предложил выпить за удачу.

Тост охотно поддержали, а после уж хозяин, сославшись на неотложные дела, покинул компанию.

– Нельзя нам долго в Новгороде, – помолчав, Арцыбашев подошел к окну и, зябко поежившись, накинул на плечи найденный здесь же, в сундуке, широкий, с длинными полами, охабень из персидской шерстной ткани – зуфы. Холодновато к ночи стало, на то и светлица – помещение летнее, никакой печки там и не полагалось.

Скосив на короля глаза, Михутря невольно хихикнул, тут же извиняясь:

– Больно уж вид у вас, ваше величество… того… Охабень поверх камзола…

– Так его обычно сверху и носят. Поверх кафтана иль зипуна.

Показав знакомство с местным бытом, Арцыбашев тоскливо хлебнул бражки:

– Эх, жаль, в город не выйти. А то послушали бы, чего о нас говорят.

– Агапит сказал, ничего не говорят, – вытягиваясь на сундуке, лениво пояснил капитан. – Биричи-глашатаи на Торгу ничего не кричат, никого ловить не призывают.

– Значит, хитрят приказные. Надеются своими силами словить, не хотят, чтоб дошло до начальства.

Леонид покачал головой и к чему-то прислушался.

– Конечно, не хотят, – зашуршав набитым соломой матрасом, согласился Михутря. – Я б на их месте тоже не очень-то бы…

– Тсс!!! – король быстро подошел к окну. – Слышишь? Что это? Вот опять! Как будто кричит кто-то.

– Так это Графена, корвиша рыжая, – зевнул разбойник. – Видать, Никола Кривой ее кнутом пользует. Говорят, он на такие дела мастак, всеми пытками у Агапита заведует. Боятся его.

– Кого? – зачем-то уточнил Леонид. – Безухого или Кривого? Ну и компанию ты, Михаил, выбрал.

– А других у меня и нет.

В дверь вдруг негромко постучали. Вежливо испросив разрешения, в светлицу вошел слуга – сероглазый отрок в сермяге и франтоватых сапожках зеленого сафьяна, кои, верно, больше пошли бы девице, нежели парню. Хотя и в шестнадцатом веке имелись свои понятия о красоте и вообще – о прекрасном.

– Я Василь, служка хозяйский, – поклонившись, представился отрок. – Господин прислал справиться – не надобно ли чего? Бражица не кончилась ли?

– Бражица! – приподнявшись на сундуке, Михутря хмуро передразнил слугу и пригладил светлые кудри. – Так день-то сегодня – постный.

– А у господина знакомый батюшка есть, – ничуть не смутился подросток. – Здесь, рядом, в Ипатьевской церкви. Любые грехи отмолит.

– То-то и оно, что любые… Не, ничего не надобно. – Спохватившись, капитан вопросительно глянул на короля.

Тот тоже отмахнулся, правда сразу же удержал слугу:

– Эй, эй, постой-ка! Как там тебя? Василий…

– Василий, господине. Так.

– Вот что, Василий, – покусав губу, Леонид задумчиво почесал за ухом. – Ты вот пойди во двор и этому… упырю вашему кривому скажи… скажи, мол, гости спать хотят, а тут такие вопли! Пущай заканчивает уже с девкой, не то Агапиту нажалуемся…

– Понял, господине! – Василь неожиданно просиял лицом. – Посейчас побегу, скажу Кривому. Мне тож рыжую жалко. Красивая!

– Красивая, – снова передразнил Михутря, едва только слуга успел выскочить в сени. – Корвища – она корвища и есть. Одно слово – гулящая. Одначе сама себе такую судьбу выбрала.

– Если этот выбор у нее был, – негромко заметил король.

Крики между тем прекратились, так же неожиданно резко, как и начались. Как видно, юный Василь исполнил порученное дело качественно и быстро. Да и Никола Кривой, верный хозяйский пес, конечно же, побаивался своего господина и перечить ему не осмелился.

Почти всю ночь Арцыбашев провел в раздумьях и лишь только к утру забылся нервным прерывистым сном. Весь день, тянувшийся медленно и нудно, беглецы тоже провели муторно. Леониду и кусок в горло не лез, молодой человек все никак не мог дождаться ночи, терзая себя мыслями о скорой встрече с любимой, на которую так надеялся. Ну конечно надеялся, а как же! Этот Безухий Агапит, судя по всему, имел здесь, в Новгороде, немалый авторитет, тем более за него вроде как поручился Михутря – Михаил Утрехтский, с которым Леонид уже, можно сказать, сроднился. И вообще, без Михутри не случилось бы никакого побега, и везли бы уже коронованного пленника в Москву в утлом возке да по тряскому тракту, а там… Что могло произойти – произошло бы! – в Москве, Арцыбашев и представлять себе не хотел.

Та-ак! Кажется, Агапит упоминал о каком-то ливонском корабле? Так сразу с Машей – туда. На борт, поднять паруса, и в путь! Скорей, скорее отсюда. Кстати, капитан и матросы, очень может быть, знают ливонского монарха в лицо, и вполне могут догадаться о том, что дело здесь нечисто. Помогут ли? Не испугаются ли Ивана Васильевича и его людей? Ну… это уже потом, после того, как выкрадут Машу. Обязательно выкрадут, такие люди – да не выкрадут? Нет уж, шалишь!

И опять бессонная ночь… хотя нет – всего лишь половина ночь, хотелось бы, чтоб половина, и чтоб скорей, скорей все! Ах, Маша, Маша, Марьюшка! Мария Владимировна, княжна Старицкая, племянница Ивана Грозного… Господи – самого Грозного! И его, Магнуса… Арцыбашева Леонида – жена! Законная, венчанная… И – любимая. Господи, ну вот надо же так.

Михутря уже давно похрапывал на сундуке, а Леониду не спалось. Он то сидел на лавке, прихлебывая принесенный служкой Василем квас, то вскакивал на ноги, подбегал к окну, вглядываясь в мрачную черноту ночи. С вечера зарядил дождь, и не было видно ни зги. Ни месяца, ни звезд, ни огонька припозднившегося посадского человечка – ничего. Словно бы город, разрушенный злобной волей собственного царя, и в самом деле перестал существовать – пропал, растворился в окрестных болотах, помнивших еще времена легендарного Рюрика. Рюрик… Вот и Маша – Рюриковна, из его рода. Все права имеет на российский престол. Что сделает с нею Иван? Страшно подумать.

Где-то за окном, в темноте, вдруг вскинулись, заблажили собаки. Залаяли было, но почти сразу же успокоились, как видно почуяли, узнали своих.

– Отворяй! Отворяй ворота ужо. Василько, ты там уснул, что ли? Смотри, паря, отведаешь мово кнута.

Приехали! Точно, вернулись. С Машей… Да-да, с Машей!

Леонид бросился к дверям, распахнул…

– Ох, господине! – на пороге возник Агапит.

Мосластое лицо его казалось спокойным и довольным, в руке мерцала восковая свеча.

– Ну? – не выдержал Магнус. – Как там? Что?

– Сладилось, – мосластый улыбнулся, в бесцветных глазах его отразилось на миг рыжее пламя. – Сделали все, как надо. Привезли вашу зазнобу.

– Господи-и-и…

– Идемте. Увидите. Да, дружка-то своего, Михутрю, будите. Посейчас и пир! А потом – лошадей вам дам, да на корабль, утром как раз и будете.

Спросонья Михаил поначалу не понял – куда и зачем ему надобно идти, но наконец поняв, рассмеялся:

– Я ж вам говорил! Свидитесь со своей любою.

В нетерпении Леонид спустился во двор, не чуя под собой ног. Впереди, показывая дорогу, шел хозяин, в окружении дюжих слуг. Светлеющее небо алело зарею, зачинавшийся день обещался быть солнечным, теплым.

«Бабье лето, – расслабленно подумал король. – Хорошо как все! Теперь с Машею на корабль – и в Ливонию».

– Тута она, одежку выбирает, – останавливаясь напротив приземистого амбара, оглянулся Агапит. – Платье-то нынче потеплее надоть. Ой, чегой-то темно там… Видно, свечу задуло – сквозняк. Э-эй, красавица!

Заглянув в приоткрытые амбарные воротца, Безухий, не дожидаясь отклика княжны, тут же и обернулся, тряхнув сальной шевелюрою, и щелчком пальцев подозвал слугу:

– Дай господам свечечку… и вина-мальвазеицы дай!

Арцыбашев рассеянно взял в руки длинную восковую свечу, его спутник – изящный серебряный кувшин с узким горлом.

– Ну, идите, – махнул рукой хозяин. – Там она… Ждет.

Амбар был сплошь заставлен тюками, сундуками и полками. Сверху, со стропил, свисали какие-то звериные шкуры, кожи, меха. Где-то в глубине, за шкурами и сундуками, виднелась тоненькая фигурка в женской накидке-летнике – узорчатой, длинной, с такими же несуразно длинными, завязанными за спиной узлом, рукавами с прорезями для рук. Странная эта одежка была весьма популярна во всех русских землях. Шилась из дорогой ткани, украшалась жемчугом и стоила немеряных денег. Только боярыни такие носили, да еще купчихи богатые… или вот – княжна…

– Маша! – Леонид бросился вперед, споткнулся обо что-то, едва не упал.

Позади что-то заскрипело, хлопнуло… И как-то вдруг резко стемнело, хоть глаз коли!

– Черт! А мы ведь попались, кажись… – выругавшись, негромко промолвил капитан. – И довольно глупо.

– Что? – Арцыбашев сперва не очень-то понял, в чем дело, и снова позвал княжну. – Маша, ты где? Ау!

– Да нет здесь никакой Маши, – невесело усмехнулся Михутря. – Просто летник на чурбак повесили… Сволочи!

За воротами послышался обидный хохот.

– Ну, извиняйте, – отсмеявшись, Агапит хрипло прокричал в какую-то щель так, чтоб было слышно. – Просто не могу я вас отпустить, да. Уж такая награда обещана! Да и вообще, мне с властью жить дружно надоть.

– Сволочь ты, Агапит, – присаживаясь на какую-то бочку, констатировал факт разбойник.

Безухий покладисто согласился:

– Сволочь. А что делать, Миша? Такова жизнь. А никакой девы в Ефимьевской обители, кстати, уже и не было. То есть раньше-то была какая-то княжна. Так и ту третьего дня на Москву увезли – так-то!

– В Москву?! – вскрикнул Магнус. – Врешь, небось?

– Нет уж, на этот раз не вру, – Агапит беззлобно хохотнул. – Христом-Богом клянусь – увезли. В обители-то и выяснилось, что у меня за гости. То есть я сам догадался. Ну, бывайте. Как рассветет, гонца в приказ пошлю, а там пущай приезжают. Вино, кстати, вкусное – пейте, что вам еще делать-то?

– Эй, эй, Агапите, не уходи, – спохватившись, Михутря бросился к воротам. – Может, договоримся, а?

– Не договоримся, увы. Я ж сказал – с властями мне дружно надо.

– Хорошо… А я тогда здесь при чем?

– Так за двоих награда.

Бывший ландскнехт долго и витиевато ругался, Леонид же молчал, думал, кстати – ничуть не осуждая Безухого. С ним было все понятно: узнал о том, кто именно бежал и какая за него награда… впрочем, не столько наградой прельстился, как возможностью сделать что-то для местной власти, и не только для местной, а, в конечном итоге – для самого царя. Шутка ли! Тут о любом обещании забудешь, о любой другой выгоде. В общем-то, для самого Магнуса-Арцыбашева хуже не стало. Вряд ли Иван Васильевич намеревался его простить… а уж ежели и намеревался, так неудачный побег решению царскому не помеха. Подумаешь! Единственное, жаль было Михутрю. Хотя если рассуждать логически, так капитан сам подставился. Бывает.

– А что тут у нас в бочках-то? – неожиданно справился Леонид. – Да и вообще – что тут есть-то?

Сам же и заглянул в первый попавшийся бочонок – оказался с капустой квашеной, второй – с солониной.

– Ну, хоть с голоду не помрем, – Михутря невесело ухмыльнулся и покачал головою. – Светлеет уже.

– То-то и оно, что светлеет, – тихо промолвил Леонид, глядя на проникающий сквозь узкую щель зыбкий призрачный свет зачинавшегося утра. – Скоро за нами приедут. Часа через два, максимум – через три. Эй, капитан! Успеем сбежать за это время?

Разбойник сразу же оживился:

– Попробуем! Давайте, ваше величество, так: вы ищете возможность выбраться, а я попытаюсь договориться со сторожем. Должен же нас кто-то охранять!

На том и порешили. Чихая от пыли, Арцыбашев самым тщательным образом ощупал и, насколько мог, осмотрел все вокруг: стены, крышу, стропила, даже пытался колупнуть попавшимся под руку ковшиком земляной, утоптанный до твердости обожженной глины, пол. Безуспешно.

Тем же самым занимался и Михутря – договариваться оказалось не с кем, никто узников не охранял. Двери амбара просто заперли на засов – и все. Видать, Агапит все же не шибко-то доверял своим людям и вовсе не собирался лишний раз подставлять их соблазну. Или просто не так уж и много было у него людей, да все чем-то заняты, так что бездельничать, торчать у амбара, некогда.

Как бы то ни было, а засов оказался прочным, ворота – крепкими, о бревенчатых стенах и говорить не приходилось. Если б узникам пришлось находиться здесь долго, можно было бы попытаться раскопать-таки пол, на что, похоже, времени нынче не имелось вовсе. Оставалась одно – крыша. Но и там надежды оказались напрасными – крепкие, видно, что новые, недавно поменянные, доски сломать или расшатать не представлялось возможным. Нет. Если бы было время, то, возможно, как-нибудь и умудрились бы, но так вот, с наскока – увы.

– Да уж, – пожевав капусты, смачно сплюнул Михутря. – Хоть головой об ворота бейся. С разбегу – словно баран.

– Зачем же – головой? – неожиданно осведомились снаружи, из-за ворот. – Больно, наверное.

Узники удивленно переглянулись. Голосок показался тоненьким, детским или женским… Любопытствовал кто-то из дворни?

– Здесь замок большой, – между тем быстро продолжали снаружи. – Ключ – у Безухого на поясе. Но я могу открыть, если хотите.

Разбойник ахнул:

– Что значит – если хотим?

– Есть одно условие, – хмыкнул нежданный спаситель… или спасительница. – Меня с собой возьмете. В Ливонию.

– Тебя? – Михутря повел плечом. – А ты кто вообще?

– А вам что за дело? Так открывать замок-то?

– Открывай! Открывай!

– Тогда клянитесь. Оба. Быстрее думайте только.

Вскочив на ноги, Арцыбашев тут же решил за двоих:

– Да что тут думать! Клянемся.

Снаружи что-то лязгнуло. Еще пара секунд – и тяжелая створка ворот чуть-чуть отворилась, едва только протиснуться, пролезть. Что и говорить – узники задерживаться не стали, выскользнули, словно угри, и… разом ахнули!

– Рыжая!

– Аграфена!

– Ты?!

Быстро закрыв ворота и заперев замок, девчонка обернулась и махнула рукой:

– Теперь за мной давайте. Здеся, за амбарцем, пройдем… Лохма-ач, Лохмач… Лохмаченько… На вот тебе косточку, кушай.

Погладив по голове огромного вислоухого пса, девчонка дала ему косточку и кивнула опасливо остановившимся беглецам:

– Не бойтесь, не тронет. Не залает даже. Вчера его целый день прикармливала. Так, на всякий случай. Вот он, случай, и выпал.

Леонид лишь восхищенно присвистнул:

– Ну, Аграфена!

– Однако сторож хороший, – поглядывая на пса, протянул кондотьер. – Главное, и не договоришься с таким никак.

– Ну-у, кто-то все ж таки договорился!

– Скорей, – рыжая указала рукой на длинную крышу приземистого сарая. – По крыше, через забор – в проулок, а там на Лубяницу.

Беглецы молча ринулись следом за своей юной спасительницей. Гулящая уже подобрала подол, чтоб не мешал бежать, да, спрыгнув в проулок, в грязь, засверкала коленками да босыми пятками, понеслась с такой скоростью, что узники едва за ней поспевали.

– Ну и горазда же девка бегать! – удивлялся на бегу Михутря.

Арцыбашев ничего не говорил, дыхание берег – не сбить бы. А девчонка и впрямь неслась, как хороший спринтер или даже паркурщица: с ходу перепрыгивала лужи, резко сворачивала, а потом вдруг, подпрыгнув и ухватившись за сук высокой раскидистой липы, маханула через ограду, едва не порвав грязный подол.

Так же поступили и беглецы, и Леониду повезло меньше: зацепился-таки советским ботинком за ограду да грохнулся с высоты прямо в лужу, так что спутники его, оглянувшись, не выдержали и громко захохотали.

– Ох, и угораздило вас, ваше величество.

Леонид отмахнулся:

– Да ла-адно. Все равно одежку менять.

И впрямь, ходить по Новгороду образца одна тысяча пятьсот семьдесят третьего года от Рождества Христова в кримпленовых брюках-клеш означало бы неминуемо привлечь к себе внимание практически каждого встречного-поперечного. Женскую-то одежку молодой человек скинул, едва оказался на подворье предателя Агапита, а получил взамен пока что один охабень, да и тот оставил, чтоб быстрее бежать. Так и ходил – брюки-клеш и приталенная желтая рубашка с огромным отложным воротником а-ля «хиппи волосатый».

– Платье? – Михутря глянул на короля и вновь рассмеялся. – Да, пожалуй, поменять бы неплохо. А то как-то слишком уж… не как у всех.

Беглецы несколько перевели дух на застарелом пожарище, укрывшись за обугленными бревнами полуразрушенного амбара или риги. Дальше, шагах в десяти, за ивами и вербой, за березками с желтоватыми прядями осенней листвы, виднелась широкая многолюдная улица – Лубяница, на той стороне видны были чьи-то узорчатые хоромы и – почти рядом – одна за другою, три церкви.

– Святого Луки храм, – перехватив королевский взгляд, пояснила Аграфена. – За ней – Спас-на-Ильина, а дальше – церковь Знамения. Там просфирки вкусные, я бывала как-то.

– Так нам – за просфирками? – Арцыбашев невольно улыбнулась, поражаясь живучести этой рыжей девчонки и ее отношению к жизни. Тут бежать надобно, каждая секунда дорога, о том только и думаешь, как бы не поймали. А она – просфирки! Веселая.

– Космы у тебя грязные, Графена.

– Ничо, вымою, – девчонка резко тряхнула головою. – Ну, что, по Ильина как раз на Торговую площадь выйдем. Там и одежку стырим, ага.

– Стырим, – хмыкнул Магнус-Леонид. – Слово-то какое… современное…

– Татарское, наверное, – рыжая перекинула за спину косы, – или – свейское. У нас, в Новгороде, много свейских слов. Та-ак… Как подойдем, я вам скажу, что делать. Господине Михутря, ты б другу-то однорядку свою дал.

– Ах, да, – быстро сбросив с плеч широкую долгополую одежку с длинными, с прорезями, рукавами, разбойный капитан протянул ее королю:

– Накиньте, ваше величество, чтоб внимания не привлекать. Ну, а я уж так, в зипунке.

В зипунах (чем-то напоминающих длинный приталенный блэйзер) обычно ходили простолюдины, всякие там мастеровые, менеджеры-приказчики и прочий подобный люд. Для дворянина, богатого купца, не говоря уже о боярине, показаться на улице в одном зипуне или кафтане означало чуть ли не голым на люди выйти. Обязательно надо было что-то сверху накинуть, для приличия, положенье свое в обществе подчеркнуть: ферязь, ту же однорядку, охабень… Еще и шубу можно, даже летом – не для тепла, престижа ради! По тем же причинам многие не на метро, а на автомобиле на работу ездят да по три часа в пробках стоят, хотя на подземке за десять минут добрались бы. Неудобно, однако терпят, словно средневековые бояре. Ничего нового на земле нет.

Чем ближе к Торгу, тем многолюднее становилась улица. Монахи, артельщики, мальчишки со сбитнем и пряниками, спешащие на рынок служанки, а то и богатые дамы в возках. И каждый старался вырядиться понаряднее: если кафтан – так ярко-красный, с желтым шелковым шнуром, с золочеными пуговицами, ежели азям – так небесно-голубой или травянисто-зеленый, да поверх – желтую, изумрудную, алую ферязь или бобровую шубу, крытую сверкающей на солнце парчой! Да хотя бы цветастый кумачовый кушак – и то дело, и то эдак гламурненько, да к кушаку и сапожки черевчатые, и…

– Да уж, народу хватает, – протянул Леонид.

Михутря с презреньем сплюнул и повел плечом:

– Это разве народ? Вот раньше, вот это был народ – целые толпы! А сейчас… нынче уж дело не то. Обмельчал Новгород, обнищал, обезлюдел – Грозному царю спасибо сказати, тьфу!

Впереди показался Торг, весь, словно часовыми, обставленный древними церквами: Святого Иоанна на Опоках, Бориса и Глеба на Торгу, Святого Георгия, Успения, Параскевы Пятницы…

Слева, у приземистой, с крепкими стенами, церкви Святого Иоанна, расположились крестьянские возы. Предлагали овес, грибы, лукошки с брусникой и клюквой, рябину, мед, дичину, орехи и все такое прочее, что давали суровые северные леса.

– Вы тут ждите, – остановилась Графена. – А я – за одежкой.

– Постой, постой, – Арцыбашев торопливо схватил девушку за рукав. – А деньги? У нас и пула медного нету!

Оглянувшись, гулящая сверкнула большими жемчужно-серыми глазищами, сверкнула не просто так, а с озорством, с изрядной долею наглости:

– Ужо как-нибудь и без денег обойдемся, попробуем. Ждите, ага.

Сказала и исчезла, скрылась в толпе продавцов-покупателей, так что беглецы не успели и слова сказать.

Михутря осклабился:

– Ничо, ужо сыщет одежку. Девка еще та! Проворная.

– Даром, что проворная, – забеспокоился, заволновался король. – Лишь бы не попалась!

Между тем собравшийся у крестьянских возов народец, по виду – не шибко-то и зажиточный, активно торговал ягоды и орехи.

– Эй, борода, почем клюква? – высокий, со светлыми кудрями, парень, говорил с явным новгородским акцентом: «поцем».

– Корзина – денга, – почмокав губами, отозвался бородатый крестьянин.

Парень хмыкнул:

– Да я за денгу курицу куплю, дядя!

– И покупай. А ягоды мои не трогай.

– А хомут, хомуты по сколько?

– Полденги. Есть и по денге некоторые. Добрые-то хомуты, бери.

– Боровички за что отдашь?

– Полденги лукошко!

– Однако!

– К нему ишшо сыроег лукошко – даром.

– Даром, говоришь… А давай!

– Вон тот-то хомут почем? А дай-ко глянуть.

– И ягодок попробовать дай! Сладка ли твоя клюква? А ну-кось…

– Руци от ягод моих убери!

– Да я попробовать токмо…

– Сказал – убери! Не то как двину оглоблею!

От всего этого шума у Леонида заболело в ушах, и он переместился чуть ближе к паперти Ивановской церкви, встал под деревцем, изображая праздного зеваку… И вдруг почувствовал, как откуда-то сзади его крепко ухватили за плечо, и чей-то довольный вкрадчивый голос сказал:

– Ага, попался, голубчик! Я уж давно тебя приметил, да-а.

Глава 3

Осень 1573 г. Новгород – Москва

Дорога

– Ну, обознался, обознался, с кем не бывает? Очень уж ты, Леня, на дружка мово, Устюжанского Ваньшу, похож! И ликом, и станом – ну, вылитый Ваньша!

Парня звали Григорием, Григорием Толмачевым, и был он лоцманом из Тихвинского посада, что не так уж и далеко от Новгорода, в Обонежской земле. Он и схватил Арцыбашева за плечо – обознался, а человеком оказался хорошим, и вот, желая сгладить вину, вовсю потчевал новых знакомцев пивом в ближайшей к Торгу харчевне на углу Ивановской и улицы Михайлова.

Пиво оказалось вкусным, а Гриня – так он просил себя называть – рассказчиком «мели, Емеля, твоя неделя», не давай покушать – дай поболтать! Под пиво еще заказали у служки жареной белорыбицы с караваем, опять же – угощал Толмачев, за что беглецы были ему весьма благодарны, поскольку давно уже проголодались так, что аж скулы сводило.

– Богородица у нас, Божьей матери образ, Тихвинская, – хвастал лоцман. – Знаете, верно.

– Да знаем, – скромно потупив глаза, Михутря махнул рукой. Еще б ему не знать! Сколько в краях тех разбойничал! Ну, не в самом посаде, конечно, а верстах в шестидесяти на север, на Архангельском тракте, в лесах. – Бывал как-то в Тихвине… проездом, на ярмарке.

– То-то я смотрю, мне и твое лицо знакомо, друже Мисаил! – обрадовался Григорий. – Так вы, говорите, в Москву?

– Угу, угу, в Москву, – сделав долгий пахучий глоток, Арцыбашев сдул пену с усов. – Нам бы скорее надо. Ты случайно не знаешь, с кем?

– Отчего ж не знаю? Знаю, – лоцман важно пригладил бородку. – Охрябятого Терентия караван на Москву идет, отправляются прямо завтра. На днях – еще двое купцов. Вы поспешайте – возьмут ли?

Приятели переглянулись:

– А что, могут и не взять?

– Посейчас такие времена, что могут, – оглянувшись по сторонам, Григорий понизил голос почти до шепота. – С час назад по всем купчишкам, гостям московским приказные с целовальниками прошлись. Строго-настрого предупредили, что ежели попросятся двое… или трое – двое мужиков, да с ним рыжая гулящая девка – так сообщили бы в приказ немедля… Или – ближайшим стрельцам, стражникам.

– Вона как! – округлил глаза разбойник. – И кого ж ловят-то?

– Да шильников каких-то, воров, – Гриня подозвал служку, заказать еще пива. – Грамотцы с приметами купчинам розданы. Ужо схватят.

– Так-та-ак, – озадаченно покусав губы, Леонид поднялся с лавки. – Вы тут посидите пока, а я – на улицу. Кой-кого встретить надо.

– Надолго ль уходишь, брате?

– Да быстро.

Поплотнее закутавшись в однорядку, Арцыбашев вышел на улицу и через пару минут уже вновь оказался возле мужицких возов. И вовремя – там уже крутилась Аграфена с увесистою котомкой на правом плече.

– Оп! Вона вы где, господине, – увидев короля, девчонка явно обрадовалась, заулыбалась. – А я-то, дура, уж было подумала, что вы меня бросили.

– Мы ж, Аграфена, клятву давали.

– Теперь на пустырь какой зайдем, я тут, недалече, знаю. Переоденетесь, да…

– Тебе тоже переодеться надобно, – усмехнулся Арцыбашев. – И косы обрезать.

– Как это – обрезать? Зачем это?

– А так и обрезать – в отрока! И одежку подбери… Через часок тут же и встретимся, поняла?

– Поняла, господине, – озадаченно кивнула девчонка. – В отрока… Как не понять? Вона дело-то! Ну, так я побегу… а котомку оставлю. Тут рубаха справная, кафтан, сапоги – должны бы впору прийтись, ага.

Леонид не спрашивал, откуда одежка. И так было ясно – украла девка все или, скорее, просто раздела пьяного.

Когда Арцыбашев вернулся в харчевню, Михутря и Гриня уже едва ли не лобызались, допивая третью кружку – увесистую, деревянную, объемом никак не меньше литра.

– А, вот и его ве… Тсс! Вот и друг мой – Леня! Мы и тебе пива оставили – вон.

Усевшись на лавку, король с удовольствием пододвинул к себе кружку – пиво здесь варили вкусное, ничуть не хуже, чем в Риге.

– А я Грине все об нас рассказал, – глянув на своего спутника, неожиданно ошарашил разбойник. – Что идем мы в Тихвин, поклониться иконе святой – Богоматери Тихвинской образу. Он и сам туда же идет – вместе и доберемся.

Леонид поморгал и шмыгнул носом:

– Э-э… так, говоришь, в Тихвин…

– Ну да, в Тихвин, – подтвердил бывший ландскнехт. – А оттуда на Москву прямая дорожка. Тракт! Ямщики на каждом шагу – живо доберемся.

Арцыбашев с облегчением перевел дух и рассмеялся – идея показалась ему весьма неплохой. Обмануть погоню, уйти туда, куда вроде бы как и не надобно, где никто не ждет. Единственное, было жалко времени. Но раз уж все так складывалось, то приходилось чем-то жертвовать, иначе нельзя.

Посидев в харчевне еще часок, друзья простились с лоцманом до утра и отправились на Торговую площадь, гадая – где провести ночь? Паломники к Тихвинской иконе, с которыми намеревался добраться до родного посада и Гриня, выступали в путь как раз с утра, еще до восхода. Лоцман очень просил не опаздывать, обещав лично договориться со старшим.

– Ну, и где ж она? – подойдя к возам, Михутря принялся оглядываться вокруг в поисках Аграфены. – Ты ж сказал, корвища здесь дожидается.

Они как-то незаметно перешли на «ты», что явно пошло на пользу делу. И правда, коль выпало вместе коротать длинный и опасный путь – так чего «выкать»?

– И вообще, незачем ее и брать, – продолжал высказываться разбойник. – Внимание привлекает только. И кормить еще. Пользы-то от нее никакой… ну, разве что…

Тут уж Арцыбашев не выдержал, возмутился:

– Как это, пользы никакой? А кто нас освободил? Кто одежду раздобыл мне? Не-ет, никак нельзя девчонку бросать. Тем более – поклялись же! Я слово свое королевское дал!

– Ой, зря, зря дал! Ну? И где ж ее носит? Нам, между прочим, поспешать надо. И еще неизвестно, где ночевать.

– Здравы, господа мои, будьте, – звонко выкрикнул ошивавшийся рядом мальчишка.

Приятели обернулись:

– И тебе не хворать, отроче. Чего хочешь? Имей в виду – по будням не подаем, и вообще, с деньгами у нас туго.

– То я ведаю, что туго, – рассмеялся отрок.

Темно-рыжий, тоненький. С большими жемчужно-серыми глазами и по-девчоночьи пышными загнутыми ресницами.

– Графена!!! – ахнул король. – Нет, ну… Нет слов! Просто нет слов.

Мальчишка… то есть – девчонка, потупилась:

– Вы ж сами сказали – в отрока. Вот я и…

– Н-да-а-а, – почесав затылок, протянул Михутря. – А что? Так, верно, и лучше. Родная мать не узнает, не то что приказные, да.

Медно-рыжые волосы Графена обрезала до самых плеч, облачилась в узкие порты и широкую, складками, льняную рубаху, подпоясанную красным шелковым кушаком. Поверх рубахи был накинут бараний армячок. Глянешь – этакий служка, юный приказчик или даже самого целовальника сын.

От девки остались, пожалуй, лишь смазливое личико да томные, с загнутыми ресницами, глазищи. Великоватая, не по росту, рубаха отлично скрывала девичьи бедра и грудь, не столь уж и большую, а честно-то говоря, маленькую – ладонью накрыть.

– Что ж – отрок так отрок, – довольно покивал Леонид. – Скажем – слуга. Да, теперь бы и мне переодеться, да думать будем, где ночевать.

– А что тут думать? – переодетая мальчиком девчонка дерзко сверкнула глазищами. – Со мной пойдете. Переночуем – знаю где. Там уж никто искать не станет.

– Вона как! – Михутря как бы невзначай подмигнул его величеству и ухмыльнулся. – Ну, веди, веди. Поглядим. Лучше бы, конечно, на каком постоялом дворе укрыться.

– Там-то в первую очередь искать и будут, – резонно возразил король. – Эй, Графена, ты нас часом не на постоялый двор поведешь?

– Не-а, – девка тряхнула рыжей шевелюрой. – Сказала же, одно место есть. Жить там нельзя, а переночевать – запросто можно.

– Это что же за место такое?

– Там увидите. Да, и Графеной меня пока не зовите – я ж отрок теперь. Называйте Санькой, что ли.

Что ж, и это было логично – и в самом деле, что посторонние люди подумают, коли парня именем девичьим кликать?

Выйдя вслед за гулящей на длинную Пробойную улицу, беглецы зашагали в сторону Федоровского ручья, который вскоре и перешли по деревянному мосточку, оказавшись на Большой Московской дороге, что пересекала весь Плотницкий конец до самой воротной башни и дальше уж тянулась до самой Москвы. Эх, туда бы сейчас, да с попутными купчишками, эх!

– Что там у ворот, парни? Много ли скопилось возов? – остановившись напротив изысканно-красивой каменной церкви Федора Стратилата на ручью, поинтересовался Михутря у проходивших мимо артельщиков, судя по виду – котомки, топоры, лучковые пилы в кожаных чехлах – явившихся на заработки буквально только что вот сейчас.

– Возов, человеце, многонько-от, – перекрестившись на церковную маковку, отозвался кто-то из парней. – То-то и оно, что скопились. Стражники вокруг ходят, стрельцы – все что-то вынюхивают или ловят кого-то.

– Шпыней, говорят, ищут каких-то, – добавил другой артельщик – бородатый, коренастый тип. – Икону какую-то украли у Святой Софии, христопродавцы поганые!

– Икону? – разбойный капитан округлил глаза в деланом ужасе. – Вот ведь тати-то! В кипятке таких варить надо или, вон, топить в Волхове.

– Так и я говорю, – пригладив бороду, согласно покивал мужик. – С ними еще, говорят, девка гулящая. Так та девка боярыню свою ограбила и убила!

– Да ну!

– Вот те крест! Я-то от знающих людей самолично слыхал.

– Ну и корвища! Креста на ей нет.

Всю эту беседу Аграфена, конечно, слышала, но не повела и бровью, даже что-то насвистывала про себя, словно вышесказанное ее ничуточки не касалось. Будто и впрямь не девкой гулящей была, а юным отроком Санькой.

– Надеюсь, ты нас не на Москву ведешь? – когда беглецы продолжили путь, Михутря схватил девчонку за руку. – Что у Косого моста на Московской дороге творится – слыхала?

– Не-а, не на Москву, успокойтеся, – отмахнулась, словно от комара, Графена – вот ведь наглая-то! Да таких нахальных еще поискать.

– Да скоро придем уже.

С такой придешь, как же!

От церкви Андрей Первозванного еще прошагали до улицы Конюхова, а там уж повернули направо, и какое-то время шли меж глухими оградами, кое-где прерывавшимися могучими воротами, за которыми виднелись по-новгородски высокие хоромы, явно принадлежавшие людям небедным… но и не боярам, те бы уж как-то прокрасившее выстроили, с узорочьем. А здесь вот так, как сказал поэт (правда, имея в виду Рим): «весомо, грубо, зримо». Впрочем, встречались и вполне себе изящные строения, правда, редко.

Арцыбашев крутил головой во все стороны, силясь рассмотреть, угадать приметы недавнего – почти три года прошло – погрома. Пытался, и не находил. Такое впечатление, что здесь, на Плотницком конце, никакого разоренья и не было вовсе! Храмы стояли нарядные, пожарищ и пустошей тоже было не видать. Нет, какое-то запустение, или лучше сказать – провинциальная отсталость, все-таки чувствовалось, но в этом не было ничего необычного – лучшие времена Новгорода Великого, увы, остались далеко в прошлом.

Чем дальше шел Леонид по улице Конюхова, тем больше сомневался – а был ли вообще погром? Многие новгородцы – тот же, не к ночи будь помянут, Агапит – его почти не помнили… Не придали значения? Или старательно гнали от себя воспоминания об опричных зверствах?

– Вон, сюда теперь, – Санька-Графена нырнула в какой-то узкий, заросший бузиной и вербой проулок, с обеих сторон сжатый заборами так, что едва пройти. С обеих сторон за оградами враз заблажили псы.

– Тьфу ты, – выругался Михутря. – Вот ведь разлаялись, пустобрехи. Как бы стрела из-за ограды не прилетела. Подумают еще, что мы тати, замыслили что-нибудь на чужой усадьбе украсть.

– Ежели за чужой забор сунемся, могут и стрелой, – обернувшись, серьезно отозвалась Санька. – Но мы же не суемся, ага.

За заборами, за усадьбами, за дворами уже началось самое настоящее запустение! Вот, совсем рядом, на Конюхова – все было благородно, чинно и людно, а вот здесь уже – увы. Какие-то непроходимые заросли, канавы, овраги, колючие, цепляющиеся за одежду, кусты.

Миновав густой орешник, путники угодили в самое настоящее болото, и Санька, обернувшись, строго-настрого предупредила, чтоб ступали за нею след в след.

– Вот ведь места-то гиблые, – вполголоса ругался разбойный капитан. – И не думал, что в Новгороде такие есть.

Чавкала под ногами зыбкая, затянутая бурою ряской, трясина, чмокала, вроде как с сожалением, не хотела отпускать. Слава богу, болото скоро закончилось, снова начались заросли – густая трава, кустарник, тянувшиеся к небу деревья – целый лес… вернее, запущенный до полного безобразия сад! Похоже, что яблоневый.

– Глянь-ко – яблоки! – протянув руку, Михутря сорвал спелое яблочко и смачно захрустел. – Сладкое.

Арцыбашев остановился и тоже протянул руку… Правда, яблочком похрустеть не успел – прямо перед ним в ствол яблони мгновенно впилась дрожащая злая стрела!

Король с капитаном, как опытные ландскнехты, тут же упали в траву.

– Ложи-и-ись! – приподняв голову, закричал Леонид Саньке. – Ложись, дура. Убьют!

– А вот и не убьют, – нагло отозвалась девчонка. – Я слово заветное знаю.

Сказала, повернулась да, сделав пару шагов по едва заметной тропинке, остановилась и махнула рукой непонятно кому:

– Эй, вы, там! Кукушка серая болотной цапле поклон шлет.

– И болотная цапля – кукушке, – немедленно отозвался откуда-то из-за деревьев звонкий мальчишеский голос. – Проходи, брате. Тут еще двое были…

– Это со мной, – перебила Графена-Санька. – Добрые люди. Мы переночевать только.

За деревьями хмыкнули:

– Ну, это как яблоневое вече скажет.

– Думаю, разрешит.

Усмехнувшись, девчонка обернулась к своим спутникам и насмешливо прищурила глазищи:

– Эй, господа мои. Поднимайтесь уже, ага. Никто в вас стрелять не будет.

Первым поднялся Арцыбашев, а уж потом, немного погодя, и бравый разбойник. Поднялись, осмотрелись, и неспешно двинулись по тропинке. Впереди, как водится, шагала гулящая.

Шли недолго, еще раз нарвались на невидимую стражу – опять тот же обмен словами-паролями про кукушку и цаплю – резко повернули направо и, пройдя овражком, очутились среди каких-то развалин. Заросший кустарником двор, покосившийся частокол, совранные с петель ворота. Просторный, с прогнившею крышею, дом.

– Здесь покуда побудьте, – выглянувший из-за ворот белобрысый отрок лет двенадцати хмуро кивнул на распахнутую настежь дверь. – К вечеру ближе решим.

Внутри полуразрушенного сруба неожиданно оказалось куда уютнее, чем виделось снаружи. Стол, широкие лавки, старые пустые сундуки были расставлены весьма аккуратно и так, чтоб в горнице поместилось как можно больше людей. В углу виднелся обложенный круглыми камнями очаг, над которым висел изрядных размеров котел. Под котлом был уже приготовлен хворост.

– Похлебку варить собрались, – с шумом втянув в себя воздух, Михутря внимательно осмотрел горницу. Заглянул под лавки, распахнул все сундуки… да, пожав плечами, сообщил:

– Ничего дорогого нет. Одно тряпье какое-то. Графена, ты нас куда привела-то, а?

– Говорю же: в одно доброе место. Уж кто-кто, а приказные сюда точно не сунутся.

– Хотелось бы верить.

Недоверчиво хмыкнув, Арцыбашев растянулся на лавке, положив под голову руки и, тут же вскочив, глянул на приятеля:

– А может, рванем когти, а?

– Кого рванем?

– Какие когти? Чьи?

Снаружи вдруг послышались голоса, и в сруб один за другим вошли пятеро человек в неприметной одежке. Все – очень молодые, даже юные, парни, у каждого за поясом – нож.

– Ну, здравы будьте, гостюшки, – по-хозяйски усевшись на лавку, ухмыльнулся один из парней – постарше и посильнее других. Темно-русые волосы его давно немытыми космами ниспадали до самых плеч, серые, чуть прищуренные, глаза смотрели на чужаков с подозрением и плохо скрытой ненавистью, резко очерченные скулы и упрямо сжатый рот говорили о том, что отроку много чего пришлось повидать в своей пока еще не столь уж и долгой жизни.

Похоже, он был здесь за старшего. Этакий атаман подростковой банды.

– Кто сказал слово? Ты? – взгляд юного атамана уперся в Саньку.

Девчонка безмятежно улыбнулась:

– Здрав будь, Хлепа. Не позабыл меня?

– Тебя?

Удивленно моргнув, парнишка поднялся с лавки и, глянув девчонке в лицо, ахнул:

– Графа! Ты! А говорили, будто…

– Врали, – еще больше улыбнулась Графена. – Ты пустым-то словам не верь. Слушай, Хлепа, нам помощь нужна, – девушка тут же стала предельно серьезной. – Ночь провести так, чтоб никто… Ну, ты понял.

– Только ночь?

– Только.

– Добро, – покусав тонкие губы, Хлепа махнул рукой своим. – Ну, что стоим? Кто похлебку варить будет?

Отроки тут же засуетились, бросились разводить огонь… Все это время невольные гости – Михутря и Арцыбашев – отстраненно сидели на лавке. Юный атаман разговаривал только с Санькой.

– Переночуете, да. Даже накормим. А потом место вам покажу… но страж наш невдалеке будет. Мало ли…

– Чего-то боитесь? – гулящая вопросительно вскинула глаза.

– Да уж, пасусь немножко, – не стал скрывать Хлепа. – Ты ж, Графа, умная. Может, скажешь что? У нас отрок один был, Евграфий – так вот он с неделю назад пропал. Мы уж думали – убили, мало ль, бывает. Однако же нет. Третьего дня наши его на Софийском дворе встретили. В кафтанчике справном, в сапогах… Откуда такое богатство?

– Так, может, устроился как-то. Господь помог, или просто – свезло.

Атаман дернул плечом:

– Графа, ты ж яблоневые законы знаешь. Устроился, хорошо тебе – зайди, предупреди, что не будет. И не с пустыми руками зайди.

– Так ты…

– Я вот думаю – не запродался ли Евграфий приказным? Не выдал ли?

– Может, и так, – задумчиво поморгала Санька. – Одначе тогда давно облава была б. Чего приказным ждать-то? Им посейчас чем скорей, тем лучше – персидские купцы вот-вот уйдут.

Выслушав девушку, Хлепа удовлетворенно кивнул:

– Вот и я тако мыслю. С неделю Евграфий на Софийском. Нешто за неделю облаву бы не устроили? Ты права, дева – гости персидские последние деньки здесь. Ладно! Утро вечера мудренее. Сейчас ушицы похлебаем, да спать.

Ушица у беспризорников оказалась знатной. Вкусной, да только вот сварена не по правилам – из самых разных рыб. Так в те времена не принято было. Ежели налимья уха – так из налимов, а бывает еще и форелевая, и хариусная, и осетровая… А тут, вон, и налимы, и щука, и даже – тьфу – костлявое окунье!

Впрочем, гостям уха понравилась, однако добавки Михутря с Леонидом не попросили – постеснялись у обездоленных лишнее взять. А вот Санька-Графена ничего не стеснялась, уписывала ушицу за обе щеки, так что за ушами трещало. Три большие миски на двоих с Хлепою навернула! Из миски одной и гости-беглецы ели, а беспризорники, ничтоже сумняшеся, хлебали прямо из котла.

После плотного ужина гостей повели в опочивальню, если так можно было назвать брошенную под дырявой крышей солому в бывшем хлеву или амбаре. Сильно клонившееся набок строение никакого доверия не вызывало, однако на полу было устроено кострище – а ночки-то уже стояли холодноватые. По велению атамана, какой-то узкоглазый мальчишка, притащив угли и хворост, ловко развел костер.

– Топите по очереди, – рассмеялась Санька. – А то замерзнете ночью совсем.

Михутря глянул на девку с недобрым прищуром:

– Замерзнем, говоришь? А ты?

– А мне есть где переспать, – нагло скривилась рыжая. – Утром уйдем. Я помню, что рано надо. Разбужу.

Пожелав гостям покойной ноченьки, Санька быстро ушла, улыбнувшись с затаенной насмешкою. Словно бы бросила этак по-простецки: пока, мол, парни, не кашляйте. Дежурьте, топите костерок, авось как-нибудь выспитесь.

– Вот ведь корвища, – смачно сплюнул капитан. – Волка ноги кормят, а ее… Одно слово – гулящая.

Бросили жребий. Коротать первые полночи у костра выпало Леониду, и его довольный спутник, поплотнее закутавшись в однорядку, завалился в солому и тотчас же захрапел. Умаялся!

Арцыбашев уселся к костру, вытянув ноги и привалясь спиной к покосившейся стенке. Сидел, подремывал, время от времени просыпаясь и подбрасывая в огонь новую порцию хвороста. Все эти парни, беспризорники, вполне справедливо казались ему обреченными. Ведь беглые все, ясное дело! Все равно рано или поздно поймают, вопрос времени. Вот только причем тут персидские купцы? Хотя… Как и раз и причем! Леонид невесело усмехнулся. Ну, понятно же, чем занимаются приказные. Вместо того, чтоб, устроив облаву, вернуть юных холопов хозяевам или уж по крайней мере сурово наказать, беглых втихаря продают персам. А те, уж конечно, рады мальчикам – на Востоке такой товар идет на ура. А то это – возвратить беглого холопа хозяину… за что, интересно? Простое человеческое спасибо здесь не прокатывает, нужны денежки.

Помешивая тлевшие в костре угли сучковатою палкой, Магнус не забывало чутко прислушиваться к тому, что творится вокруг. Рядом – буквально в паре сотен метров, а может, еще и поближе, проходила внешняя крепостная стена, и сменявшиеся на стенах стражники должны были устроить перекличку как раз в середине ночи. Кажется, давно бы пора уже… Ага, вот… Нет, это какой-то подгулявший бедолага, пропойца, выпавший из дверей кабака… или скорее, из какой-нибудь полуподпольной корчмы, типа заведения пресловутого Агапита Безухого. Ишь, голосит, сердечный. Обсчитали, наверное, сволочи, раздели до нательного креста, опоили гнусным «переваром» – тем еще пойлом.

– Каза-а-ань! – вдруг раздалось чуть ли не над головою. Голос зычный такой, сильный, словно у дьякона. – Каза-а-ань!

Вот и ответ:

– А-а-астрахань!

А с соседней – следующей – башни:

– Москва-а-а!

– Вставай уже, – спохватившись, опальный ливонский король принялся расталкивать своего напарника. – Ну, просыпайся же! Поднимайся, ага.

Минуты через две проснулся-таки Михутря. Потянулся, раскрыл очи… да, на ходу рассупониваясь, пошел за кусточки – отлить. Зажурчал, закряхтел довольно… затих. И как-то неслышно оказался вдруг у костра, в сарае. Тронул уже задремавшего Леонида.

– Эй, господине. Беда!

И столько неподдельной тревоги слышалось в его хрипловатом шепоте, что Арцыбашев стразу же проснулся, сел:

– Что такое, Миш?

– Я только что слышал очень знакомый звук. Так плохо закрепленный палаш бьется рукояткою о кирасу. Глухо так – «бумм». Вот, слышишь?

Магнус прислушался… и в самом деле четко услышал этот самый звук, разносившийся в прохладной ночи довольно далеко. Ага, вот еще… А вот кто-то чертыхнулся! Кажется, совсем рядом…

– Давай-ко, государь, отсюда скорее…

Оба выскочили из сарая, не затушив костер – некогда. И тотчас же запела, заиграла труба, возвещая начало атаки!

Кто-то засвистел, да поздно – за деревьями вспыхнули факелы, блеснули в свете выглянувшей из-за набежавшего облака луны палаши и сабли.

– Слушать всем! – всколыхнул тишину зычный голос. – Сабли – в ножны. Брать всех живьем – арканами. И смотрите у меня – за каждого убитого вычту из жалованья!

– Стрельцы-ы-ы-ы! – ахнул, рванулся где-то невдалеке к небу детский испуганный голос.

– Стрельцы-ы-ы-ы! Приказные!

Приказные сговорились со стрельцами, ага. Тут и думать нечего. И что против них беспризорники? В исходе дела сомневаться не приходилось.

Вокруг послышались крики и шум: кто-то кого-то хватал, кто-то за кем-то гнался… А вот звякнули скрестившиеся клинки! Выходит, и у этих несчастных детей нашлось, чем ответить… Вот снова звон… И крик… Тоненький, предсмертный.

Стрельцы с приказными загоняли несчастных, словно волков. Шли полукругом. Строем, с празднично пылающими факелами.

– Пойманных вязать и вон к той кривой яблоне, – распорядился тот, кто командовал всей облавой.

Пылающий оранжевый полукруг еще не докатился до покосившегося сарая с догоравшим костром, но до того момента оставалось уже совсем немного. Арцыбашев сжал губы: ну, надо же – так глупо попасться! Сами сюда пришли… отсиделись, ага. Ну уж нет! Врешь, не возьмешь, не на тех напали.

– Уходим, господине?

– Уходим.

– Тогда лучше туда, к болотине.

– Так там же…

– Глянь!

Выскочив из кустов, рванулась к сараю тоненькая проворная фигурка. Подбежала, позвала:

– Э-эй! Вы где?

Тотчас же из лесу выскочили двое дюжих парней. Нет, не стрельцы – приказные. В армяках, с арканами…

– Вон он, ага!

– Ловим, Кузьма! Заходи слева… Ногой, ногой его, щенка… Оп-па!

Накинулись, спеленали. Нечего сказать, молодцы – справились с девчонкой.

Арцыбашев, не думая, выбрался из кустов:

– Господа! А все ли приказные книги у вас в порядке?

– Конечно, в порядке… – В небе ярко светила луна, и молодцы оглянулись без всякого опасения.

И тут же получили! Один – палкой в лоб (от короля), второй – кулаком в челюсть (от капитана).

– Здорово вы их, – изогнувшись, одобрительно бросила Санька. – Славно. Ну, меня-то теперь развяжите, что встали-то?

– Наглость – второе счастье, – наклоняясь к девчонке, философски заметил король. – Ну, давай, руки-то подставляй быстрей.

Вслед за девчонкой они побежали к оврагу, спустились, дальше с опаской пошли, дыша друг другу в затылок. Санька, Михутря с Магнусом, а за ними – еще тройка ребятишек. Тех, кто успел убежать. Впрочем, убежать-то еще нужно было постараться!

Проскользнув оврагом, беглецы уперлись в покосившийся частокол, через который и перебрались, встав друг к другу на плечи. Ловко так, прямо как в цирке! Леонид только диву давался – до чего гладко все шло.

Оказавшись во дворе развалившейся усадьбы, побежали дальше, выбрались в заросший травою проулок, там и затаились, пропуская несущихся мимо стрельцов, один из которых, усевшись на старый забор, корректировал действия остальных, благо луна-то светила, да еще факелы…

– Микула, прямо иди… не, на улице никого не видно.

– Может, схоронились где? Поискать надобно.

– До утра проищем, Онуфрий. И сколько ж тех хороняк было?

– Вроде трое… или четверо… Может, и больше.

– Упустили, дьявол их разрази! В таких зарослях разве кого сыщешь? Пойдем-ка, Онуфрий назад – как бы без нас добычу делить не стали!

Онуфрий – тот, кто сидел на заборе прямо над головами притаившихся беглецов – шумно высморкался и согласно кивнул:

– Да, пожалуй, пойдем. Посейчас спущуся.

Стрелец слез с забора удачно во всех отношениях – чуть было не наступив на голову Михутре. Наступил бы – была б с ним совсем другая история, а так чего ж? Спрыгнул в траву да поспешил обратно к оврагу вслед за своим ушлым сотоварищем.

– Остальные стрельцы, похоже, по Конюхова рыщут, – приподняв разлохмаченную голову, вполголоса пробормотала Санька. – Не нарваться бы.

– Не нарвемся.

Осклабившись так, что хищно блеснули в лунном свете зубы, разбойничий капитан набрал в грудь побольше воздуху и, что есть мочи, крикнул:

– Микула-а-а!!! Давайте в обрат. Там счас делить буду-у-ут! Понял?

– Ага-а-а! Идем.

Микула отозвался сразу же, и стрельцы бегом свернули в ближайший проулок, из тех, что вели к пустырям.

– Ну, вот, – довольно потер ладони Михутря, – всего-то и дел.

Между тем небо на востоке быстро светлело и уже окрашивалось золотисто-оранжевой утреннею зарею. Времени до отправления паломников оставалось не так уж и много, следовало поспешать, однако Санька-Графена вполне резонно опасалась стрельцов. Вдруг да они караулы выставили? Да и так, ночь еще не закончилась, и ночные стражи вряд ли успели перегораживающие улицы рогатки – чтоб не шлялись тут всякие!

– К Волхову надо, к Федоровскому ручью. Там лодки, – решила за всех гулящая.

Король покусал губу:

– Украсть, что ли, хочешь? А получится?

– С верными-то людьми? – хохотнув, Санька зябко поежилась. – Да запросто. Чем тут болтать, давайте-ка поскорее двинем.

Говоря о верных людях, девчонка несомненно имела в виду вовсе не тех, к кому напросилась в попутчицы, а особ гораздо более мелких, как в социальном, так и в житейском плане: трое худеньких отроков, увязавшихся за беглецами, никуда не делись, стояли чуть в стороне, переминаясь с ноги на ногу, да угрюмо посапывали носами.

Они же и увели лодку. Правда, сначала Графена отвлекла сторожа, молодого бугаистого парня. Действовала просто и весьма нахально, уж чего-чего, а наглости этой рыжей девчонке было не занимать! Да и зачатками скромности сие дитя порока не обладало вовсе – а зачем скромность гулящей?

Улыбаясь во весь рот, Графена быстро сбросила в себя всю одежду и, оставшись нагишом, спустилась к ручью. Наклонилась, потрогала руками воду… Надо сказать, фигурка у Саньки оказалась что надо, правда – по меркам цивилизованного времени. Для двадцать первого века, да – изящная длинноногая фотомодель, из тех, кто рекламирует по телевизору всякую модную хрень и легко, играючи, заарканит любого престарелого олигарха. Ну, а по канонам века шестнадцатого – лягушка сухолявая! Мелкогрудая, тощая пигалица, ни кожи, ни рожи.

Михутря, глядя на все это безобразие, лишь презрительно сплюнул, ну а Леонид очень даже засмотрелся, очень… Что и говорить – не ожидал от Саньки такой изысканной изящности форм! И зачем только она свое тело под всякой дурацкой одежкой прятала? Ну, так ведь тут ни джинсиков обтягивающих, ни коротких шортиков с топиками не носили – вот и не обнажить, не выставить напоказ ни упругую попку, ни плоский животик. Ай-ай-ай! Непорядок, однако. Увы!

Мелкая ребятня, конечно, засмотрелась бы, да только им сейчас не до того было. Главное – дело сладить!

Светло уже, все довольно хорошо было видно. Нагнулась гулящая, пополоскала в ручье руками, такую, змеища позорная, позу приняла, что и мертвец из гроба восстанет. Даже Михутря – и тот возмущенно крякнул, что же касаемо бугаинушки сторожа – так тот вообще обомлел! Особенно после того, как Санька, выпрямившись, со смехом поманила его пальцем.

Парень только и смог выговорить: «Русалка!» Да бегом – на русалочий зов. Даже и перекреститься, бедолага, забыл. За что и поплатился, со всего разбега ухнув в размытую водою яму. Пока выбирался, русалка пропала, сгинула, словно наваждение, сон.

А лодку ребята тихо увели. Правда, весло только одно оказалось, ну да ничего. Уселись, дождались Графену, отчалили. Крик на берегу никто не поднял – видать, пропажу челна незадачливый сторож поначалу и не заметил. Да не до того ему и было – все о русалке, о видении своем грешном грезил!

В детинец, к пристани, успели вовремя. В Софийском соборе едва заутреню грянули. Забились, загудели колокола малиновым звоном, разносившимся над седым Волховом, над всеми городскими концами и далеко-далеко за пределами краснокирпичных городских стен.

– А, вот вы! – увидав знакомцев, радостно потер руки Григорий. – Идемте, Паисию-иноку вас покажу. Он добро дал.

Инок Паисий оказался высоченным и чрезвычайно сутулым стариком с длинной седой бородой и сверкающим, прямо-таки огненным взором. Орлиный нос, исхудавшее почти до полной дистрофии лицо с ввалившимися щеками и запавшими глазами, длинная черная ряса, подпоясанная простою веревкою, сверкающий медный крест на груди. В правой руке – страннический посох, больше похожий на простую суковатую палку. На вид – довольно увесистый, таким ка-ак дашь… Мало не покажется!

– Вот, иноче, путники, о которых я говорил, – поклонился лоцман. – Благослови, отче.

Все трое – Арцыбашев, Михутря и Санька (мелких отроцев Михутря отшил еще у причала) – разом поклонились, по очереди приложившись к протянутой руке инока.

Старец окатил беглецов строгим пронзительным взглядом и неожиданно улыбнулся:

– Похвально, похвально, братие. Любо и мне, и Господу нашему, и всем святым, что светские люди, как вы или вот Гриша, дела свои бросив, к пресветлому образу Святой Богоматери Тихвинской поклониться идете.

– Денно и нощно о том и молим, отче, – разбойный капитан расплылся в улыбке. – Лишь бы дойти. Припасть бы!

– Дойдете, – благословил инок. – А что молитесь – так это правильно. Нешто без молитвы можно? Отрока с собой младого взяли – и это правильно тож. К такой святыне приложитися, благословения испросить – многим ли дано? Молить за тебя буду, отроче… Как звать-то?

– Агра… Санька… – еле слышно пролепетала гулящая.

Вся ее наглость при встрече со старцем вдруг испарилась, растаяла, как последний апрельский снег перед припозднившейся Пасхою. Девчонка покраснела, словно натворила что-то такое, чего обязательно надо было стыдиться… Так ведь так оно и было!

– Голосок-то у тебя звонкий, Олександр, – ласково промолвил Паисий. – В хоре при церкви какой поешь ли?

– Не, отче, не сподобила… не сподобился.

– Зря. По пути будем Господа славить – и ты подходи, чадо. Коль не умеешь петь, так научим. Благословляю тя!

Аграфена рухнула на колени, и старец торжественно возложил руки на ее чело. Губы гулящей дрожали мелкой дрожью, жемчужно-серые очи враз потеряли обычное свое бесстыдство, а по щекам градом лились крупные прозрачные слезы.

Провожая паломников в дальний путь, били колокола Святой Софии, истекали малиновым, греющим души, звоном. Провожаемые почти всем софийским клиром, оставшимся в живых после погрома, возглавляемая иноком Паисием процессия торжественно спустилась к пристани и без всякой сутолоки перешла по узеньким шатким мосткам на большой баркас с двумя мачтами.

– Сначала на лодье чуток, потом – по тракту, – важно объяснял паломникам тихвинский лоцман Толмачев. – В погост Липно зайдем, помолимся, а там и до обители недалеко, до Тихвина. Собор тамошний, Успенский, еще государем Васильем, отцом царябатюшки нашего, выстроен. По его приказу. А лет десять назад… а, пожалуй, и больше, государь наш Иван Васильевич милостию своей повелел близ собора с иконою большой мужской монастырь заложити. Хорош монастырь, крепок, и храмы там, и стены белокаменны – любо-дорого посмотреть! И посад монастырский неплох – больше сотни дворов да полсотни лавок! Церкви деревянные, площадь торговая. И ярмарка знаменитая! Чего только на той ярмарке не увидишь! И пути торговые все к Тихвину сходятся – и по воде, через реки да Нево-озеро в море Свейское, и по суше – в Новгород, в Архангельск, в Вологду. Ну, и в Москву тракт наипервейший.

Расхваливал лоцман родной свой посад, лил в уши воду – да только вот не слушал его почти никто. Кто молился, кто на берег смотрел да махал рукою знакомым. Михутря позевывал – он и так посад тихвинский прекрасно знал, а притихшая после общения со святым старцем Аграфена-Санька кого-то внимательно высматривала в толпе да украдкой вздыхала. То ли сожалела о своей греховодности, то ли еще чего. Девичью мятущуюся душу уж никто никогда не поймет и до конца не разгадает.

Плыли недолго, вскорости высадились на берег, вышли на тракт, провожая взглядами баркас, с южным попутным ветром идущий дальше, к Ладоге, по торговым делам. Отсель уже путь к Тихвину лежал посуху.

К удивлению Леонида-Магнуса, дорога оказалась вовсе даже неплохой, твердой, почти совсем от дождей не размокшей, а местами даже подсыпанной песком да щебнем. Видать, холили дорожку, лелеяли, не считаясь ни с какими тратами – важный был путь, и для паломничества, и для торговлишки. Что иногда и государев двор выделял, так то ярыжки царские воровать не смели – Богоматери опасаясь. Это вам не двадцать первый век, где бесстыдные да бессовестные у власти трутся да себе любимым добро наживают, о других людях вовсе не думая. Оттого и грязь кругом и дорог почти нет. Потому что забыли Господа, безбожники, атеисты чертовы. Семьи они свои кормят… воронят вороватых, жадных, бессовестных! Бога не боятся – на что, интересно, надеются? На том-то свете денежки не нужны. Ужо погодите… Ужо!

Ближе к вечеру остановились на ночлег в придорожной харчевне. Все полсотни паломников в гостевую избу не влезли, да и не стремились – чай, ныне у них забота другая, не тело грешное ублажать, но – душу бессмертную! Кто во дворе, у возов приткнулся, а кто и неподалеку, в поле, костры разложил, шалаши устроил. Там и Паисий-инок святой, народ на пение богоугодное собрал, разложил псалтырь…

Про Саньку старец тоже не позабыл, нашел у костра, привел за руку, со прочими в един ряд поставил – пой, мол, коли голосом Господь уподобил. Собралися, приготовились… Паисий посох в руку взял, поднял… Грянули!

– Господа-а-а ныне славим, братие-е-е…

Хорошо пели, стройно, благостно. И Санькин – Аграфенин – голос в общем хоре достойно звучал, звонко. Слова девка не знала, да на лету подхватывала, подтягивала, подпевала…

– Иже прииде Бог наш единосущны-ы-ы-й!

Волосы темно-рыжие на самые глаза падали, и не было в очах тех ни бесстыдства, ни наглости. Одна вера, и еще – затаенная боль. Боль, о которой Графена никогда и никому не рассказывала. А потом, уже после, тогда как кончили молитву и пение, убежала девчонка в лес, повалилась лицом в пожухлую осеннюю траву и долго-долго рыдала. От пения ли, от слез или от покаяния, а только сделалось ей вдруг легко-легко, так легко, как никогда еще не было.

По хорошей дороге и шлось хорошо, ходко, да еще с молитвами, с песнопениями. До Богородичного монастыря, до посада Тихвинского, обычно неделю шагали, ну а тут могли и за шесть ден дойти – запросто. Если по двенадцати верст в день идти. Все свои припасы за спиной несли в узелках, в котомочках. С ближними последними припасами делились, да еще кое-что встречные гости-купцы подавали, ну – и сердобольные, по погостам, по деревням. Кто яичек куриных лукошко, кто корзинку орехов, а кто и сальца кусок изрядный. Паисий-инок трапезу всю благословлял – в пути трудном, как на войне, постных дней нет!

Шмат сала и девять вареных яиц как раз и принес как-то Михутря с общего дележа. Еще и хлебца прихватил краюху, вкусный хлебец-от, с погоста Липно. Покушали, водицею из ручья запили. Саньку тоже не обидели – кушай, дева, да – тсс!!! – язык на замке держи, не дай бог, прознает кто – позору не оберешься.

С утра девять яиц было, к вечеру осталось одно. Два Магнус съел, два – Михутря, и столько же – Санька. Всего шесть получается. А было – девять. Спрашивается, куда еще два яйца девались? Михутря сказал, что не ел, да и сам Арцыбашев про себя знал то же. Выходит – Санька. Да и ладно. Не жалко, пущай наедается. Ладно, яйца – так ведь и сала кусок так быстро ушел, что…

Если Санька – то ладно, а вдруг – чужой кто? Нет, попросил бы, оно понятно – дали б. Зачем тайком брать, воровать зачем? Вот вопрос в чем!

Продукты приятели хранили в заплечном мешке, который несли по очереди – полдня король, полдня – капитан, девчонку не напрягали. А уж потом, отдыхая, оставляли мешок то у ручья, то у сосны тенистой, а иногда и в какой-нибудь харчевне на лавке. Там, видно, вор и…

Ничего не сказав своим спутникам, Леонид решил лично выследить вора. Незнание король посчитал опасным. Сегодня ворует, а завтра возьмет и донос напишет! Разговоры подслушает, донесет… Вот и решил разобраться, а не сказал своим, потому как опасался – вдруг да воровка – Аграфена-Санька? Михутря к ней и так не очень-то расположен, а уж как узнает… Со свету девку, конечно, не сживет, но прогонит – точно.

Очередную порцию продуктов составили все те же яйца, сало да еще жареная щука и с полкило ржаных сухарей. Щуку страпезничали сразу же, да потом весь вечер похрустывали сухарями, а после молитвы хозяин харчевни от щедрот одарил всех трапезой. Квашеная капуста, грибы, ушица. Покушали всласть, поблагодарили Господа да разбрелись спать, кому куда назначено. Беглецам выпало – в баньке. То и хорошо, все ж не на улице, да и покойно, тихо, а самое главное, тепло – баньку, видать, не столь уж давно топили, и еще оставался на камнях и в досках теплый дымный дух.

К Саньке никто не приставал, да она и сама, как могла, держала себя в строгости. Хоть и гулящая девка, а все ж ежечасные моления да пение славы Господу проняли и ее. К слову сказать, у бравого разбойного капитана сия долговязая девица особых сексуальных желаний не вызывала – тоща больно, а как косы обрезала, так и вообще – отрок отроком! Нешто можно с такой грешить-забавляться? Тьфу!

Арцыбашев, конечно, имел насчет рыжей совсем другое мнение, однако в данный момент он больше тревожился о собственной супруге и ни о каком сексе с гулящей не думал, хоть та, верно, и была бы очень даже не против, все ж профессионалка, говоря красивым словом – путана, ну, а если по-местному – корвища, бл…дь.

Впрочем, в последнее время Аграфена-Санька сильно изменилась… Вопрос – надолго ли?

Банька была маленькой, черной. Леонид спал на полке, Санька – на лавках, Михутря же с удовольствием растянулся на полу. Уснули быстро, бравый капитан громко храпел, да и рыжая, закрыв глаза, посапывала носом… Не очень-то долго, ага! Сквозь узкое волоковое оконце заглядывала в баньку любопытная луна, медно-желтая, круглая, очень похожая на консервную банку. Правда, отвернувшийся к стенке Магнус не увидел, а почувствовал, как лавка едва слышно скрипнула. Как кто-то прошелся на цыпочках, повозился… юркнул в дверь…

Вот тут король оглянулся. Ну, точно – Санька. Выскочила куда-то на ночь глядя, тайком… Так, может, на двор приспичило? Ну, да, верно, так и есть. И пробиралась осторожно, чтоб соседей не разбудить… Может так быть? Вполне. Осталось лишь девчонку дождаться… или…

Осторожно спустившись на пол, молодой человек развязал брошенную на каменку котомку… Ага! И сала – с полшмата отрезано, и яйца поредели, и сухарей осталось штук шесть. А было… было-то… Ну, рыжая, щучина вороватая! А ну-ка, поглядим…

Надев сапоги, Арцыбашев неслышно выскользнул в ночь, и в свете луны углядел со двора идущего к лесу подростка в великоватом не по возрасту армячке. Санька! Вот вам и разгадка… Стоп! Так ведь все украденное хитрая девчонка кому-то несет! Не сама же будет хрустеть под елкой сухариками да давиться салом.

Мерцающий огонек костра Леонид-Магнус увидал почти сразу же, как только отошел от корчмы на полсотни шагов в поле. В лесу, за деревьями, мелькали желтоватые отблески пламени. Хотя и видно было, что неизвестные развели огонь с опаскою, в ямке… так ведь как горящий костер в ночи не прячь, а все равно видно!

Идти по недавно сжатой стерне было не то чтобы трудно, но неприятно – все время что-то кололо ноги, да мелких противных ямок имелось на пути предостаточно. Хорошо хоть, луна в небе сверкала, да и та частенько скрывалась за набегавшими облаками-тучами. Что и к лучшему – пару раз Санька уже оглядывалась, высматривала, не идет ли за ней кто? Не всерьез высматривала, а так… Но преследователю приходилось прятаться, падать едва ль не в грязь, а вот когда луна скрылось – так и совсем хорошо стало… Только ямки, блин… да какие-то твердые, торчащие из земли, стебли.

Споткнувшись, молодой человек едва не упал и тихо, но смачно выругался, глядя на бегающие по стволам деревьев желтые зайчики – отсветы дрожащего пламени. А вот явственно потянуло дымком, и, пройдя меж высокими соснами, Леонид очутился невдалеке от небольшой полянки с разведенным в ямке костром, над которым в котле аппетитно булькало какое-то варево.

Вокруг костра сидели четверо. Саньку Арцыбашев узнал сразу, а вот остальные трое казались незнакомыми… Хотя нет! Очень даже знакомыми. Мелкие, лет по двенадцати-тринадцати, отроки-подростки… Не те ли самые, что вместе с королем и капитаном бежали от приказных и стрельцов? Так они и есть! Беспризорники, блин, дети асфальтовых котлов!

«Я начал жить в трущобах городских, я есть хотел, я голодал…» – завертелась вдруг в голове приставучая песня из старинного кинофильма «Генералы песчаных карьеров». Ну, так и в тему! И там, и здесь – беспризорники, босота. Ишь, увязались все-таки, не удалось прогнать. Что ж, не мытьем, так катаньем. А Санька, Санька-то хороша! Вот ведь рыжая бестия – паломницу набожную из себя строит, а сама… Подворовывает, зараза, продукты, и этих вот – кормит. Узнал бы Михутря, сразу б убил, без разговоров!

Сам же Арцыбашев так не мог, ему даже жалко ребятишек этих стало… как и Аграфену, впрочем. Хотя с другой стороны, а чего их жалеть-то? Чего хотели, того и добились. Наглостью, хитростью, упрямством. Захотели из Новгорода в Тихвин свалить – свалили. И, верно, рыжая среди них – за главную. Ишь, сидит, сало чужое жрет, атаманша хренова.

Красно-желтые отблески выхватывали из темноты сосредоточенные лица ребят. Самому старшему было, наверное, лет четырнадцать, остальные выглядели на год – на два помладше. Старший – темноволосый, смуглый, худой – больше походил на итальянца, или лучше сказать – на цыгана, младшие же – обычные, ничем не примечательные русские подростки, светло-русые или белобрысые, в свете костра не угадать. Да Леонид особо-то и не всматривался, просто видел, что отроки. Сидели себе у костра, грелись да жевали принесенное ушлой девчонкой сало с сухарями. Старшой время от времени помешивал варившуюся в котелке похлебку деревянной ложкой, кои в те времена принято было носить на поясе, вместе с кошелем и ножом.

– Благодарствуем тебе, Графа, – попробовав варево, вполголоса произнес старшой, как видно – от лица всех. – Без тебя б давно бы сгибли.

– Ничо, наедайтеся, – Санька хохотнула, но по всему видно было, что слова беспризорника ей приятны. – До посада еще день пути. Завтра – последний.

– Последний, – поправив на голове суконную, с загнутыми полями, шапку, эхом повторил один из младших ребят. – Слышь, Федько, а что мы там, на посаде тихвинском, делать станем? Как в Новгороде, татьбой мелкой да милостыней проживаться?

Смуглый отрывисто качнул головой:

– Не-а, татьбой не будем. И христорадничать не пойдем… разве поначалу токмо.

– А чем тогда? – не отставал младшой.

– Не знаю пока, – честно отозвался Федька и, осторожно сняв с костра котелок, поставил его рядом. – Счас остынет, похлебаем ужо.

– Чую, ушица! – улыбаясь, Аграфена азартно потерла ладони. – Сызмальства ушицу люблю.

– Так похлебаешь с нами. Щуку вчерась запромыслили да окуней.

Арцыбашев хмыкнул: щука, а уж тем более окунь, считались в те времена рыбами сорными, уху из них варили не иначе как от большой нужды. Понятно, оголодали ребятишки, как их рыжая ни подкармливала. Прогонять ее или рассказать обо всем, что увидел, Михутре, Леониду как-то расхотелось – слишком уж неприкаянно выглядели эти трое. Бедолаги! Сбежали от беды, да и шли себе, куда глядели глаза, безо всякого конкретного плана. И правда, что они будут в Тихвине делать? Попрошаек да мелких воришек там, почитай, и своих хватит. В холопы кому запродаться, найти себе доброго хозяина? Да, пожалуй. Только вот где его найдешь, доброго-то? А втроем пацанам не выжить, тут и думать нечего. Ладно, пусть себе, чай, не объедят, тем более одни сутки пути и остались.

Молодой человек вернулся на место ночлега так же тихо, как и ушел. Улегся, вытянулся… а когда – уже под утро – явилась Аграфена-Санька, сделал вид, что спит.

* * *

К Тихвинскому посаду подошли уже после полудня, когда солнце клонилось к закату, цепляясь оранжевым краем за острые вершины оставшихся позади елей. Первыми показались деревянные домишки – монастырские слободы, за ними – небольшая река и крепкие стены обители, над которыми, словно воевода с верными своими оруженосцами, высился каменный Успенский собор, украшенный, словно шлемами, пятью куполами-луковицами. На луковицах сверкали в лучах заходящего солнца кресты, и благостыней колокольный звон растекался по всей округе – как видно, звонили к вечерне. Ежели бы вместо луковичных поставить обычные золоченые купола, так главный тихвинский храм сильно бы походил на своего собрата, Успенский собор московского Кремля, по образцу коего и был выстроен по велению батюшки нынешнего государя, Великого князя Всея Руси Василия Ивановича.

Монастырь окружала мощная крепостная стена, в бойницах торчали пушки. За стеною же высилось еще несколько изящных деревянных церквей и деревянная же колокольня. Сразу перед монастырем начинались домишки посада, выстроенные не кое-как, а улицами, выходившими на обширную, с двумя большими храмами, площадь.

– Собор Преображенья Господня, – указывая рукой на высоченную деревянную церковь в несколько маковок, с узорочьем, горделиво пояснил Гриня. – Тут вот Преображенский приход, а там, где мы прошли, Флора и Лавра. Я в Преображенском приходе живаху, на Береговой улице, вдоль реки, отсюда не видно. Так что – милости прошу, гости дорогие. Переночуете, отдохнете с дороги, а завтра уж – в обитель сходите, помолитесь, да обсудим все ваши дела. Ужо не сомневайтесь, купцов попутных найдем, и не один обоз даже. От Ладоги до Москвы через Тихвин ровно пятьсот с половиной верст, а ежели через Новгород, так и все семь сотен будет. А стены монастырские видали, а? Вот крепостица-то! Попробуй, возьми. Так ведь и до шведской границы отсель почитай двести верст будет. Рядом.

– И часто досаждают шведы? – с любопытством глазея по сторонам, поддержал беседу Магнус.

Григорий продолжил с охотою, видать, нравилось показывать родные места:

– Часто не часто, а бывает. Но больше торгуем, конечно. Мы к ним ездим, они – к нам. Шкафы да изразцы, да посуда богатая, да, вон, стекла в домах – все шведское. А Стекольны-град – шведы его Стокгольмом кличут – городок так себе. Грязноватый, остроугольный какой-то. Кирхи лютерские всюду торчат, домишки каменные, гавань. Прямо сказать – особой красоты нету. Не то что здесь!

Тихвинский посад и впрямь показался Арцыбашеву вполне благоустроенным. Улицы, хоть и не мощеные, но довольно широки и опрятны, по крайней мере те, что прилегали к площади, к центру – у Преображенского собора и здания Палаты мер и весов – важни. Тут же рядом, на площади, располагалось несколько постоялых дворов и харчевен, ну, и торговые ряды – как же без этого? На то и посад, почти город!

Как и в Новгороде или Москве, вдоль улиц тянулись заборы самого различного вида: у тех, кто побогаче – частокол, кто победней, обходился досками, ну а совсем голь-шмоль и плетнями перебивалась, чай, не бояре. Да бояре здесь и не жили, один был феодал-боярин – Большой Богородичный монастырь, от него все посадские люди зависели, ему и подати платили. И не всегда все мирно да благостно было, отнюдь не всегда.

На площади, на углах и вдоль улиц шумели еще не успевшие опасть листвой красивенные зеленовато-желтые липы, аллея огненно-рыжих кленов протянулась почти до самого монастыря, а на Береговой улице, куда, наконец, вышли ведомые опытным лоцманом гости, клонились к самой реке плакучие ивы.

– Тут вот насыпь, – объяснял по пути Григорий. – От паводков. Это сейчас Тихвинка-река смирной кажется, по весне-то – ого-го! Зальет, бывало, так, что только на лодке к Преображенскому храму и выгребешь. Ну, заходите. Что встали-то? Пришли уж.

Остановившись возле дощатых ворот, лоцман снял шапку и громко крикнул:

– Э-эй! Отворяй ворота! Мужа да отца встречайте.

Арцыбашев знал уже, что отца и мать Григория, а также его старшего сына года три назад прибрал какой-то мор, так что изо всех Толмачевых остались лишь сам лоцман да его молодая супруга, родившая с тех пор еще одного сына и дочку, и снова бывшая на сносях, как и положено уважающей себя средневековой женщине. А как же? Баба – она на то и баба, чтоб деток рожать да в доме хозяйство вести. Так тогда считали все и в этом не сомневались.

Вот и Леонид-Магнус ожидал встретить суровую замученную детьми и феодальным бытом кулему в длинном, до самых пят, сарафане и глухом платке, не позволявшем чужому видеть и пряди волос. Лет в двадцать пять – а столько, верно, уже всяко было лоцманской женушке – в те времена обычно выглядели на все сорок, если не на пятьдесят. Однако…

Нырнув вслед за Григорием в узенькую калитку, Леонид выпрямился – поздороваться с хозяйкой – и оторопел. Вместо кулемы в глухом платке гостей встречала высокая голубоглазая девушка лет двадцати на вид, с длинными светло-русыми волосами, забранными широкой, расшитой затейливым узором повязкою. Настоящая красавица, чуть смущенная, раскрасневшаяся от долгожданной встречи с мужем, которому сперва кинулась было на шею, но тут же сконфузилась, поклонилась гостям.

Короткий темно-голубой кафтан из добротного сукна, накинутый поверх скромного серого платья, очень шел к ее голубым глазам. Такие кафтаны, называемые казакинами, носили тогда и мужчины и женщины. Этот, судя по всему, принадлежал мужу.

– Ну, вот… – обняв супругу, лоцман обернулся и развел руками. – Это жена моя, Настя… Анастасия Федотовна.

При этих словах Анастасия Федотовна еще больше покраснела, видать, не привыкла.

– А детушки наши где? – тут же спросил Гриня.

– Так в избе. С нянькой… Ой!

Спохватившись, жена лоцмана пригласила гостей в добротный дом-пятистенок, срубленный на высокой подклети, с торчащей над крышею трубой и сверкающими в мелком оконном переплете стеклами, явно привезенными из Стокгольма.

– Здравствуйте, наше вам, Анастасия Федотовна, – галантно поклонился Михутря. – Надеюсь, мы вас не очень стесним?

– Что вы, что вы, гости дорогие, – женщина гостеприимно улыбнулась, приглашая всех в дом.

Поднявшись по крутой лестнице в жилые помещения, гости прошли через сени в горницу, обставленную точно так же, как покои какого-нибудь ливонского бюргера – владельца мануфактуры, мастера или средней руки купца.

Шкафы со стеклами, резной секретер, называемый просто «кабинет», гнутые стулья, большой овальный стол, накрытый серой полотняной скатертью. В простенках меж окнами висели картины, правда, вот художника Арцыбашев не определил – несколько похоже на «малых голландцев», но ведь их в то время еще не было.

Из соседней опочивальни показалась пожилая нянька. Поклонилась гостям да что-то зашептала хозяевам, как видно – рассказывала о детях. Те спали уже, и Григорий не стал их будить, просто зашел, посмотрел с улыбкою на кроватки.

Поднявшийся на улице ветер колотил в стекла гроздьями спелой рябины, росшей у самой стены. За окном быстро стемнело, и хозяйка зажгла свечи в высоком бронзовом канделябре, а затем быстро подала на стол ужин. Уж что нашлось – заливное, пареная с жареным луком репа, пироги самого разнообразного вида и с самой разной начинкою, вареные яйца. Ну, и ко всему – кувшинчик вина.

С ужином покончили быстро: путники с дороги устали, да и юная Анастасия Федотовна тоже хотела поскорей уединиться с мужем.

Гости заночевали прямо здесь, в горнице, у теплой, протопленной на ночь, печки. Магнус с Михутрею – на полу, на толстых, набитых соломой, матрасах, и проснулись лишь поутру, с первыми лучами солнца.

Помолились, покушали и вместе с гостеприимным хозяином отправились на торговую площадь – к купцам, где и сговорились с тверскими торговцами, те ровно через неделю как раз отправлялись в Москву. Не за так, конечно, сговорились – за деньги. Не так дорого вышло, как у ямщиков, но и те копейки, что запросили тверские, надо было еще где-то найти, заработать, или, как предложила Аграфена-Санька – «сшибить». Высказанная рыжей идея пришлась весьма по сердцу Михутре, вот только король выступил резко против – он вообще не жаловал криминальные темы.

– Что мы сюда, в Тихвин, душегубствовать прибыли? Крестов на вас нет.

– Так, а как же серебришко-то? На дорогу? – резонно возразил разбойный капитан. – Где мы его за неделю раздобудем? Только так – пошалить немножко, ага. Ну, уж сильно не будем, можно и без кровопролитства – просто подстеречь да связать.

– Ага, – Арцыбашев скептически усмехнулся. – А потом бегай по всему посаду, прячься от приказных. В Новгороде не набегались? Тем более, не забывай – в розыске мы, и у кого надо, все наши приметы имеются.

Тему неожиданно закрыла Санька. Целый день она шастала, невесть где – и явилась лишь ближе к вечеру, усталая, но довольная, с некоторой толикой медяков и двумя серебряными «новгородками».

– Украла, верно, где? – глянув на высыпанную на стол мелочь, Магнус-Леонид недобро прищурился.

Рыжая дернула плечом:

– А вот и нет! В кости выиграла.

– И что ставила? – заинтересовался Михутря. – Неужто – себя?

– Так угадал, господине! – девчонка сладко потянулась, стрельнула жемчужными глазищами по сторонам и охотно пояснила, что в кости он играла на пристани, невдалеке от какой-то корчмы или харчевни. Сама себя и поставила – «в холопы», естественно, как отрока.

– Вот один вислогубый хмырь и польстился. Агриппин его зовут, тонник монастырский.

– Монах, что ли? – ошеломленно переглянулись приятели.

Рыжая замахала руками:

– Да не монах – служка, приказчик. За дальними тонями присматривает, на Ояти-реке. Сказал, что ему помощник не помешает… ну, холоп. Ну, и сыграл. А я у него и выиграла, ага!

– Небось, смухлевала?

– Дяденька Михутря! Что ж ты меня так не любишь-то, а?

Графена обиженно поджал губы, отчего стала похожа на… на… на юную Милу Йовович, да – пожалуй, так! Арцыбашев чуть было не рассмеялся во весь голос, а потом спросил про приказчика – мол, не нужно ли его фехтованию наскоро обучить?

– Ежели б о цене договорились – за неделю б обучили бы. Верно, господин капитан? На дальних тонях мало ли что случится?

Тонями назывались специально оборудованные места для рыбной ловли – мостки, челнок, сети, прикормка, сарай для копчения и все такое прочее. Особых денег там не водилось, но рыбы иногда бывало предостаточно… Впрочем, тогда везде рыбы хватало; окуней да всяких прочих уклеек никто и не ловил – брезговали.

– А насчет денег, так у тонников они есть, я сама слышала, – неожиданно молвила дева.

Магнус насторожился:

– Что-что?

– Говорю, слышала, как они меж собой переговаривались. Не Агриппин, другие. Завтра поплывут на лодке по Тихвинке-реке, по ближним тоням – чего-то там скупать. То ли грибы сушеные, то ли мед, точно не знаю. Побаиваются, в одиночку-то. Не то чтоб серебришка у них больно много, просто ежели то, что есть, пропадет, так им вовек не расплатиться. Хоть даже и в холопы себя запродать.

– Та-ак, – выслушав девушку, задумчиво протянул Леонид. – Это ведь неплохо, господин капитан, правда? Сколько с нас запросили купцы? По дюжине новгородских денежек?

– По-моему, о московских денгах речь шла, – Михутря покусал ус и ухмыльнулся. – Все ж вполовину меньше.

И вправду, одна серебряная – размером примерно с ноготь – денежка, чеканенная в Новгороде, весила – и стоила – ровно в два раз больше такой же монетки московской чеканки. Шестьдесят восемь граммов серебра против тридцати четырех. Кстати, московский счетный рубль (монеты такой еще не было, номинал использовали виртуально – для бухгалтерии) составляли сто «новгородок», или «копеек», как их стали называть несколько позже, в начале века семнадцатого.

Дюжина «московок» составляла шесть новгородских денег, или двадцать четыре полушки, или два алтына, на что можно было купить три или четыре курицы (в зависимости от упитанности), или пять килограммов ржи. Если же посчитать то, что тверские купцы планировали взять с троих «приблуд», выходило восемнадцать «новгородок-копеек» – сумма, примерно равная месячному жалованью посадского плотника или каменщика. Ну, так ведь и до Москвы – месяц-полтора добираться. Хорошо, если заморозки по ночам будут, а если зарядят дожди? Припозднились тверские купцы-гости, что уж тут говорить.

– Думаю, если мы с приказчиков на двоих стрясем сорок пфеннингов, это будет вполне справедливо, – произнес король по-немецки. – Столько имеет за месяц приказной писарь. Заметьте – ничем не рискуя!

– Почему – на двоих? – вскинула глаза рыжая. – Вы что, меня с собой не возьмете?

– А-а-а… ты понимаешь немецкий, девочка? – Арцыбашев удивленно моргнул. – Где выучила, как?

– От вас же и нахваталась, господа мои, – отозвалась Аграфена с видом скромницы-комсомолочки, точно знающей, что «секса у нас нет» и предполагающей, что дети заводятся от поцелуев. – Вы ж всю дорогу: то по-русски, то по-немецки… вот и я кое-что понимать стала.

– Молодец! – одобрительно кивнул Михутря. – Но тебя мы с собой не возьмем, сама понимаешь. И дело тут вовсе не в нас – в тонниках. Кому лишний рот нужен?

– Да уж понимаю, – Аграфена грустно вздохнула. – Ладно, подожду вас здесь, на посаде, мои господа.

– Не на посаде, а вот именно здесь, – твердо промолвил король. – Под зорким приглядом Анастасии Федотовны и ее досточтимого супруга. Кстати, – Магнус повернулся к разбойнику. – Пусть Григорий нас этим тонникам и представит. Агра… Саша! Ты говоришь, они с Тихвинки-реки?

* * *

На сорок «новогородок» монастырские приказчики уговорились далеко не сразу, поначалу пытаясь сбить цену «эскорта» насколько возможно низко. Так, что даже хорошо знакомый им Григорий Толмачев, не выдержав, возмутился:

– Да что ж вы такое говорите, робяты?! Вы воинских опытных людей хуже шпыней-неумех цените?

– Проверить бы ишшо надоть – что они за опытные?

Одного из тонников кликали Кондратием, второго – Федором; Кондратий был весел, высок, белоглаз, Федор же, наоборот, низенького росточка, кареглазый, с вислыми усами и узкой татарской бороденкою. Мелочный, дотошный и скучный, как засидевшийся до пенсии бухгалтер.

– А и проверяй, Федя! – махнул рукой лоцман. – Коли тебе мово слова мало.

Наемники, переглянувшись, признали требования вполне разумными и согласились кое-что показать, используя то оружие, что имелось у приказчиков в лодке. Собственно, это была не лодка, а целый баркас с опускавшейся мачтой и тремя парами весел. Почти весь баркас был заставлен пустыми бочонками, как видно, предназначавшимися для меда и всего прочего, что приказчики намеревались скупить у местных. Из оружия (если не считать топоры) на борту имелись лишь две ржавые сабли, короткое метательное копье да старая пищаль с прогоревшим фитилем и обожженным в нескольких местах прикладом. Что до приклада – так это была сущая ерунда, а вот фитиль по настоянию «кондотьеров» пришлось купить новый, да к нему еще целую портупею боеприпасов. Портупея сия именовалась берендейкою, и на ней висели дюжина мерок-зарядцев с отмеренными дозами пороха, мешочек со свинцовыми пулями, две пороховницы – малая и большая – для натруски на затравный полок, плюс ко всему еще рог с ружейным маслом и огниво.

– Ну, проверка так проверка…

Почистив пищаль, Арцыбашев, придерживая ее рукой, ловко высыпал в ствол порох из мерки, затем отправил туда же пулю и пыж – прижал шомполом, насыпал на полку затравочный порох, закрыл специальной крышкой, сдув лишние порошинки, и, наконец, вставив тлеющий фитиль в курок, выбрал цель – сухое, маячившее невдалеке, дерево…

Длинный ствол дернулся, изрыгая пламя. Громыхнуло так, что у всех заложило уши! Вырвавшаяся из пищали пуля сбила сушину напрочь, просто переломив пополам. Еще бы – свинцовый шарик как-никак весил пятьдесят граммов, да и ствол – метра полтора длиною. Что и говорить, мушкет-пищаль – орудие убойное! Правда, не попадешь ни хрена никуда, разве что вот как сейчас, с двадцати шагов – в сушину. Потому и стреляли залпами, и часто бывало, что два-три залпа решали исход боя.

– Да-а-а…

Когда едкий пороховой дым развеялся, приказчики стояли, раскрыв рты и зажав ладонями уши. Постояли, подумали… глянули на Магнуса с большим уважением и, вздохнув, все же согласились на предложенную наемниками оплату в сорок новгородских денег. Договорились!

Отчалили на следующий день, поутру. Солнце едва только поднималось, освещая вершины высоких сосен и елей. Тянувшиеся по всему берегу осунувшиеся заросли смородины перемежались вербою, ракитником, ивой. Листья на деревьях и кустах частью уже облетели, частью пожелтели и скукожились немыми предвестниками не столь уж далекой зимы. Гребцы не выглядели особенно дюжими, однако с веслами управлялись ловко, играючи, по всему чувствовалось, что это дело им насквозь привычное и родное.

Несмотря на несколько неуклюжий вид, баркас поднимался по течению достаточно ходко, да и река выглядела вполне полноводной и разлившейся, что и неудивительно – с неделю назад шли проливные дожди. Хорошо, хоть сейчас природа баловала солнышком и последним осенним теплом! Хмурые заросли елей сменялись растущими по берегам нарядными желто-красными кленами, золотые кроны высоких лип цепляли светло-голубое, чуть тронутое белыми полупрозрачными облаками небо, словно пытаясь удержать сверкающие лучики солнца, пронзавшие палево-золотистыми копьями еще по-летнему густой подлесок.

Пахло высохшим сеном, соломою и чем-то приторно сладким – то ли прелым кипреем, то ли навозом, то ли вообще не поймешь чем. Призывно курлыкая, сбивались в стаи журавли, тянулись в дальние страны. Вот на берегу, в кустах, проскочил заяц, плеснула в омутке рыба, а впереди, на плесе, вдруг показался вышедший на водопой волк. Серо-голубая – бусая – шерсть его лоснилась, чувствовалось, что хищник был сыт и доволен. Вот только почему – один? Кого-то почуял, оставив стаю-семью в безопасном месте? Может быть, да.

– Удобное место для засады, – положив руку на эфес сабли, обернулся сидевший на носу баркаса Михутря. – Я б приготовил пищаль.

– Всегда готов, – придерживая ружье, Магнус обшаривал взглядом плесо – старую, с потянувшимися сосенками-подростками, вырубку, заросли ивы и вербы, и темневший невдалеке густой хвойный лес.

Для засады и впрямь здесь было удобно – река петляла, делала поворот, не разгонишься, да и мелковато. Один из приказчиков – Кондратий – во все глаза смотрел в воду, на покрытые зеленой ряскою камни-валуны. Зацепишь такой днищем – и сядешь, да как бы еще и не перевернуться бы!

К первой тоне приплыли уже к обеду. Весело переговариваясь, гребцы аккуратно привязали баркас к мосткам да, выбравшись на берег, к сараю, принялись разводить костерок – готовить обед, ушицу – что же еще на рыбной тоне варить-то? Сверху, с небольшого холма, где располагалось селение, углядев баркас, уже бежали люди. Первыми, конечно, мальчишки, а уж за ними поспешали все остальные – бросившие свои дела мужики да бабы. Баркас здесь, похоже, ждали, ибо бежали не с пустыми руками – кто с корзинками, кто с мешком, а кое-кто – и с деревянным ведром, полным пахучего янтарного меда.

– Здорово, дядько Федор! Дядько Кондратий, здрав будь! Как жизнь-то?

– Твоими молитвами, отроче.

– Свистульку мне привез? Обещал ведь.

– На! Держи свою свистульку.

– Ого! Спасибо, дяденька Кондратий. Вона тебе клюква – целое ведро.

Управились быстро, где-то за полчаса. Да не столь уж и многолюдной оказалась деревня, вернее, если судить по торчащей маковке церкви – село. Поговорив с мужиками о том о сем, похлебали как раз вовремя поспевшей ушицы да поплыли дальше. Вечером, вот так же покончив с делами, заночевали в каком-то большом селе, а потом еще поднялись по реке где-то верст на десять-двенадцать, до последней тони. Все быстро, споро, без происшествий… что было кондотьерам как-то не очень на руку, выходило, что они здесь вовсе и ни зачем. Так просто, погулять вышли, дармоеды. С сабельками, с пищалью.

Приказчики, однако, косо на наемников не смотрели и вообще никакого недовольствия не выказывали. А как-то под вечер, за ухой, Кондратий обмолвился, будто, мол, прошлолетось на них таки напали, вернее пытались напасть, насилу отбились. Как раз вот здесь, рядом.

– В лесищах тутошних всякого народу хватает, – подув на ложку, со знанием дела пояснил смуглолицый Федор. – И беглые, и свои, бывает, шалят – не обрадуешься. В кажной деревне, почитай, у них соглядатаи есть. Вот посейчас и видят – оружны мы, не так просто пришли – с охраной. Пищаль видят, вот и боятся нападать.

Михутря вскинул глаза:

– Так ведь, ежели большой шайкой-ватагою…

– Не, – тряхнув головой, внезапно расхохотался Кондратий. – Если какая большая ватага лихая тут заведется, игумену сразу доложат. А тот стрельцов пошлет. Вот и боятся тати лесные ватагою нападать, все больше – по трое, пятеро.

– Ну, с пятерыми-то мы как-нибудь справимся, – облизав ложку, Леонид спрятал ее за голенище сапога и усмехнулся. Пока все складывалось неплохо. Завтра – в обратный путь, а еще через пару дней – и в Москву!

– Уж, скоро, думаю, будем в столице, – словно подслушав мысли своего напарника, негромко промолвил разбойный капитан. – Да не кручинься о своей Маше, не успеют ее еще осудить, ну никак не успеют. Не за три же дня! Пока до Москвы доберутся, пока то да се… А там и мы подоспеем!

– Твои бы слова да богу в уши, господин капитан.

Леонид, конечно, переживал, что тут скажешь. Тревожился о супружнице своей венчанной. Как она там? Да как сложится все? Удастся ли в Москве ее вызволить? А потом ведь и до Ливонии надобно как-то добраться. Ох, трудно все, а главное – долго. Транспортных средств никаких нет, окромя судов речных да гужевой тяги. Ну, еще – на своих двоих. А быстро ли на своих двоих из Тихвина в Москву притопаешь? Да и обоз купеческий не шибко-то быстро едет – и с этим уж ничего не поделать, только молиться.

Долго ли, коротко ли, а вскоре и замаячил конец пути – показалась впереди знакомая излучина, где не так давно пил воду одинокий волк. Времени было – около шести часов дня, считая от восхода солнца, а всходило оно где-то около восьми – если по-современному. Однако в эти времена время иначе считали – дневные часы начинались с восходом и закатом заканчивались, дальше шли часы ночные. Летом дневные часы длиннее ночных были, зимою – наоборот.

– Господи… до темна в Тихвине будем, – перекрестясь, довольно промолвил Федор. – Близенько уже.

Баркас хоть и заметно потяжелел в виду загруженности, однако вниз-то по течению плыть куда как быстрее, чем вверх. Да и гребцам отдохнуть можно – река-то сама несет, только не зевай да на стремнинах выруливай…

Вот тут-то и произошло! Едва гребцы повели баркас от подводных камней к берегу, из кустов разом прогремели выстрелы. Два или три, определить было сложно. Один из гребцов сразу же был убит, другой пулей – или пулями – в щепки разнесло корму, так что груженое суденышко принялось быстро наполняться водою.

– Бочонок, бочонок спасай! – вскочив на ноги, вдруг заорал Федор. – Держите…

Течение баркас сносило прямо на плесо, где уж выбежали из кустов лихие людишки – полдюжины истинных разбойников: густобородых, с пищалями, с саблями, с алчно горящими глазами! Один даже оказался в кольчуге – в него-то и выстрелил Леонид. Тяжелая пуля, угодив супостату в грудь – с десятка шагов всего-то! – отбросила незадачливого искателя удачи далеко в кусты, остальные же лиходеи попятились, но все же вовсе не желали отказываться от задуманного.

Как только баркас выбросило на берег, разбойники бросились к нему, угрожающе размахивая саблями.

– Сдавайтесь! Вам все равно не отбиться!

– А вот это посмотрим! Поглядим!

Выскочив на берег первым, Кондратий сноровисто метнул копье, угодив одному из лиходеев в бедро. Гребцы тоже не тратили времени даром, как и наемники.

– Вы – слева, вы – справа… Окружай! – лихо командовал Михутря. – Вперед! Покажем подлым папистским псам!

Со звоном скрестились сабли…

В пылу разгоравшейся схватки никто не обратил внимания на странный крик Михаила – Михаэля Утрехтского. Обзывать обычных татей «подлыми папистскими псами», наверное, было не совсем правильно. А, впрочем…

Удар! Еще удар! А теперь – на правое колено, выпал… Укол! Есть!!!

Пораженный в пах противник завыл, корчась от боли, кривая татарская сабля выскользнула из его рук, со звоном упала на камни.

– Еще один! – довольно осклабился король. – А ну, что притихли, твари?

Собственно, «тварей»-то уже почти и не осталось – кто-то лежал, постанывая в кустах, кто-то уже и не стонал, остальные сбежали. Как-то быстро все кончилось. Слишком уж быстро…

– Э-эй! – оглянувшись на баркас, страшно заорал смуглолицый Федор. – Скорее за ним, скорей!

Тем временем от берега уже отвалил юркий рыбацкий челнок, в котором сидели двое. Оба азартно гребли, уходя вверх по течению и пытаясь обогнуть косу… Ну, конечно, вверх, в леса, не к посаду же им плыть, не к людной пристани.

– За ними! – смуглый приказчик нервно дернул бородкою. – Догнать! Схватить! Скорее!

Однако толку от его приказаний сейчас было немного: без серьезной починки баркас вряд ли бы смог не то что плыть, но даже и на воде держаться.

– Не хотите, чтобы они ушли? – заряжая пищаль, спокойно осведомился Магнус.

Приказчик дернулся:

– Не хочу! У них… Их надо догнать, надо! Иначе… всем нам в холопы! И то денег вернуть не хватит.

– О каких деньгах идет речь, уважаемый? – учтиво осведомился Михутря.

Федор ничего не ответил, лишь поиграл желваками да обвел всех нехорошим взглядом:

– Догоняйте! Хоть вплавь.

– Ну, вплавь-то не надо… – наконец, зарядив пищаль, Леонид ухмыльнулся и, водрузив тяжелое ружье на плечо, ходко зашагал к зарослям.

– Да-да! – обрадовался приказчик. – Они сейчас обогнут мыс… И мы их на том берегу встретим!

Так и случилось. Едва кондотьеры с приказчиками выбрались из кустов на песчаный берег, как из-за мыса показалась лодка. Та самая!

Не говоря ни слова, Магнус поудобнее примостил ружье на плоском камне.

Громыхнул выстрел – послышался крик, полетели щепки! Утлый челнок прямо-таки разорвало надвое, а оказавшиеся в воде лиходеи спешно поплыли к противоположному берегу.

Не сговариваясь, туда же подались и приказчики.

– Вот это настойчивость, – прокашлявшись от дыма, покачал головой Леонид. – Или мы чего-то не знаем?

– Так ведь и не знаем, – Михутря кивнул на гребцов, без тени сомнений ринувшихся в холодную воду на помощь Кондратию и Федору. – Редкостная самоотверженность, как я погляжу. Сам бы я ни за что не согласился купаться. Однако студено нынче, да.

Между тем приказчики и гребцы вовсе не преследовали лиходеев, а деловито ныряли на глубину, словно бы что-то искали.

Так ведь и искали! Мало того – нашли.

– Он там, – вынырнув, улыбнулся синими губами Кондратий. – У камня. Веревку давайте…

– Вот пояс.

– Ага…

Приказчик снова нырнул, а затем все вместе принялись что-то вытаскивать.

– Бочонок! – присмотревшись, капитан удивленно округлил глаза. – Будь я проклят, обычный бочонок. Не-ет, мед все же не стоит простуженных легких. Никакой, даже самый вкусный.

– Не думаю, чтоб там был мед, – король отложил пищаль. – Давай-ка им поможем, ага…

Арцыбашев уже начал кое о чем догадываться, и догадка его с блеском оправдалась. Сквозь полуразбитое о камни дно в бочонке сверкнуло серебро.

– Просыпалось? – участливо осведомился наемник. – Но, вижу, совсем немного. Чего раньше-то не сказали!

– Хотели сохранить все в тайне, – скидывая насквозь промокшую рубаху, сквозь зубы пояснил Федор.

– Сохранили, ага…

– С этим разберемся. Сейчас нам бы костер…

Починив баркас, путники вернулись на посад к вечеру. Быстро темнело. Моросил мелкий дождь, и густой, поднимавшийся от реки туман медленно заволакивал пристань.

– Кто-то знал, – тихо, сквозь зубы, промолвил Федор. – Кто-то знал, что мы повезем.

Леонид хмыкнул: ну, ясен пень, кто-то знал, тут и думать нечего! Только все эти дела ни его самого, ни Михутрю больше не волновали ничуть. Получив обещанное вознаграждение, приятели простились с приказчиками и быстро зашагали на Береговую улицу, мечтая раскрутить Григория на баньку.

Раскручивать не пришлось. Лоцман и сам догадался, примерно знал, когда ждать обратно гостей, истопил.

Вот только парились без легкости, с тревогой.

– Санька ваш пропал, – первое, что сказал Гриня, проводив приятелей в дом. – Три дня, как нету.

Глава 4

Осень 1573 г. Новгород – Москва

Генералы песчаных карьеров

Как выяснилось из расспросов Григория и его красавицы-супруги, сразу после отъезда приятелей с тонниками Санька развил (развила!) бурную деятельность, хвастаясь, что скоро добудет весьма приличную сумму денег. Еще, мол, неизвестно, у кого больше будет! Нарушив уговор неотлучно сидеть дома, рыжая каждый день где-то шлялась с утра до вечера. Уходила с раннего утра и являлась лишь вечером, в темноте, не обращая никакого внимания на все увещевания хозяев. Да ведь поди уговори такую! Тем более, хозяевам-то она слова не давала. Вот так, шастала-шастала – и пропала.

– С какого-то монаха она вроде как собиралась денгу стрясти, – вдруг вспомнил Михутря.

Леонид радостно закивал:

– Ну, да. Только не с монаха, а с монастырского служки, с тонника… с этой, как ее… с Сены… с Темзы…

– С Ояти, друже.

– Вот-вот – с Ояти. Как же того тонника звали-то? Имя еще такое смешное…

– Агриппин! – хмыкнул разбойный капитан. – Санька его в кости обыграла, а он ее хотел выиграть да захомутать в холопы.

Арцыбашев задумчиво вздохнул. След был, конечно, тот еще. Мягко говоря – размытый. Да, девчонка вполне могла снова играть с тонником в кости, могла и проиграться… Но могла и не играть, да может, просто-напросто надоели ей скучные спутники – взяла да свалила. Гулящая, она гулящая и есть.

Такого мнения вполне резонно придерживался и Михутря:

– Корвища, и корвища. Что нам до нее? Баба с возу – кобыле легче.

Так-то оно так, и капитан был прав на все сто процентов, и совершенно нечего было Саньку-Аграфену искать – только время тратить. Но все же у Леонида свербило на сердце и беспокойно металась душа. Девчонка ведь просилась с ними, и они ее взяли. А раз так, в какой-то мере стали за нее ответственны. Бросить ее сейчас на произвол судьбы, даже не попытаться ничего сделать – в глазах Арцыбашева это выглядело бы свинством. Однако ж с другой стороны, тверские купцы отправлялись в Москву через два дня… По крайней мере, два дня уж точно в запасе было. Чего и делать-то? Бражку на печи пити?

– Два дня, так и быть, поищем, – все ж дал себя уговорить Михутря. – Ты прав, друже – время покуда есть. Но только два дня, не больше.

– Да хоть попытаемся, души свои успокоим.

Начать, конечно же, решили с оятского тонника Агриппина, про которого капитан еще вспомнил, что Санька называла его вислоносым. Что ж, хоть какая-то примета. Тем более, у приятелей теперь и свои знакомые тонники имелись – Кондратий с Федором. К ним поутру и пошли.

Все так же моросил дождь, мелкий и нудный, и низкое серое небо словно придавливало посад и обитель к земле. Было довольно тепло, но вместе с тем слякотно, мерзко. Пока шли – чавкала под ногами прилипчивая тягучая грязь, в больших коричневых лужах, похрюкивая, плескались свиньи. Их пока не резали – ждали холодов.

Тонников искать долго не пришлось – все уже с утра ошивались на площади, около важни, где хранились меры длины и веса, а также стояли большие весы. Кондратия друзья заметили сразу – затянутая в синий полукафтан широкая спина его маячила у самых весов. То ли мед вешали, то ли еще что… Неподалеку с кем-то озабоченно болтал смуглоликий Федор.

– Эй, друже! – махнув рукой, Михутря окликнул обоих. – Вот так встреча! Доброго утречка.

– И вам… – приказчики переглянулись и тут же бросились обниматься, после чего предложили двинуть в ближайшую харчевню.

Там, в харчевне, истоки такого расположения и вскрылись – после первой же пивной кружки… и даже во время оной.

– Игумен нам это… велел искати, кто про серебришко знал, – посмурнев, сообщил Кондратий. – Вот мы и…

– Даже и не знаем, что делати, – Федор тяжко вздохнул и покусал ус. – Ходим, всех потихоньку расспрашиваем… Может, вы поможете? Конечно, не за так. Посидите, вон, в харчевнях, на постоялый двор – рядом тут – загляните. Разговоры послушайте. А вечерком соберемся, вот хоть у важни. Лады?

На том и порешили. Заказали еще по кружечке. Выпили, и тут Арцыбашев спросил про тонника Агриппина.

– Агриппин? Это с Ояти-реки, что ль? – Кондратий вскинул глаза. – Ну, знаю такого, ага. Он и посейчас тут должон быть, Агриппин-то, служки успенские на Оять на той неделе только собрались. Вот и он – с ними. На посаде у кого живаху, спрашиваете? Того не ведаю. А что? Мыслете, он про серебришко мог что-то знати? Не-е, не Агриппин это. Он и не знал, да и жидковат, любит труса праздновать.

Поисками оятского тонника друзья занялись сразу же – собственно, за этим на посад и вышли. Пошатались по харчевням, заглянули на постоялый двор, спустились к пристани, поболтали с монастырскими служками, с послушниками, с монахами. Уже ближе к обеду выяснили: вислогубый Агриппин квартирует обычно на другом конце посада, на Романицкой улице, там кто-то с Ояти-реки живет.

Романицкая улица скорей напоминала небольшую крепость, нежели усадьбы обычных посадских людишек, во всем подчиненных монастырю и полностью от него же зависящих. Высокие заборы, обитые железными полосами ворота, рвущиеся с цепей псы. Пойди-ка проникни, чужой! Даже не думай.

Невдалеке, у реки, сидел с удочкой какой-то ярыжка, явно под хмельком. Не столько рыбачил, сколько прикладывался к плетеной баклажке да иногда горланил песню про удалого грозного царя – про взятие Казани и Астрахани.

– С Ояти? – ярыжка явно удивился вопросу, но тут же ухмыльнулся. – Да как же нету-то, милостивцы? Вона, за тыном – Горностаев Прохор – своеземец, как раз с Ояти-реки. Ни с кем не знается, бирюк бирюком. Чухарь, что и сказать-то!

Чухарями жители тихвинского посада издавна называли коренное финно-угорское население здешних мест – вепсов, прямых потомков древней летописной веси, ныне уже давно христианизировавшихся. Впрочем, о дальних-то чухарских деревнях ходили странные слухи. Мол, поклоняются там кровавой богине Корвале, людей в жертвы приносят… Но то – слухи. Тем более, вепсов на посаде недолюбливали, считали их чужаками… ну, а вепсы соответственно считали чужими всех, кто не вепс. Правда, роднились, перемешивались – что было, то было. Еще карелы невдалеке от посада жили.

Обширный двор мелкого чухарского землевладельца – своеземца – Прохора Горностаева ограждал от лихих людей и любопытных взглядов высокий, в полтора человеческих роста, тын. Массивные ворота выглядели так, будто Прохор собирался выдерживать долговременную осаду, за воротами не смолкал грозный собачий лай.

– Как им самим-то не надоест цельный день гавканье это поганое слышать? – сплюнув, промолвил Михутря.

Король пожал плечами:

– Привыкли, наверное. Как бы нам туда заглянуть?

– Так постучим да зайдем. Поклон передадим. От гостей новгородских.

– Так что им какие-то гости!

Несмотря на все сомнения напарника, разбойный капитан подошел к воротам и забарабанил в них кулаками:

– Эй, кто там есть дома?

– Не стучи, – цыкнув на псов, гулко отозвались со двора. – Дома нет никого.

– А ты кто таков?

– Я-то служка. А хозяин в отъезде. Ежели что важное – на той неделе приходите.

– Постой, постой, служка! – Михутря повысил голос. – У вас тут дружок наш, Агриппин, оятский тонник. Нам бы его повидать.

– Говорю же, нет никого, – чуть помолчав, снова заявил служка. – И не орите больше. Ступайте себе.

Сказал как отрезал. Как непрошеные гости ни кричали, как ни стучали в ворота, а больше ни единого слова не услышали.

– Вот ведь гад, – выругался Арцыбашев. – Соседей поспрошать, что ли?

Капитан угрюмо сплюнул:

– Да тут соседи, верно, такие же – клещами слова не вытянешь. Лучше уж с тем рыбачком поболтать.

Леонид согласно кивнул, и приятели вновь спустились к реке, однако под старой вербою уже никого не было. Свинцово-серые речные волны лениво плескались о берег, все так же моросил дождь.

– Наверное, клев сегодня плохой, – грустно вздохнул Михутря. – Вот и ушел ярыжка. Теперь уж и не знаю, с кем тут поговорить?

Откуда-то явственно потянуло дымком. Арцыбашев насторожился:

– Да нет, есть кто-то. Во-он там, за кусточками. Глянем?

Пройдя вдоль реки по узенькой рыбачьей тропинке, друзья обогнули заросли чернотала и, протиснувшись меж кустами черной смородины, оказались у песчаного плеса. На плесе, на песке, догорал костерок, на углях доспевала рыба – две щучки и налим. Вокруг костра сидели трое.

Леонид едва не вскрикнул – узнал!

Один, постарше других года на два – темноволосый, смуглый и худой, и двое младшеньких, светлорусых. Те самые новгородские гавроши, что тайком шли за купеческим караваном в Тихвин и которых подкармливала пропавшая Аграфена-Санька. Ну, да – они! Уж не спутаешь. Цыганистый старшой… как его… Федька! У одного из младших шапка уж больно приметная – суконная, с большими загнутыми полями.

– Вот с ними и поболтаем, – спускаясь к реке, усмехнулся Арцыбашев.

Михутря скептически скривился:

– Ага, поболтаем. Если не убегут.

– Да чего им от нас бежать-то? Здорово, пацаны! – подходя, заулыбался Леня и, увидев вытянувшиеся лица ребят, тут же поправился: – Говорю, привет, отроци. Гляжу, щук жарите.

Мальчишки разом вскочили, подозрительно глядя на незнакомцев, готовые в любую секунду рвануть так, что только сверкали б пятки. Правда, быстро узнали:

– Федько, да это же…

– Молчите, сам вижу!

– В общем, так, парни, – подойдя к костру, Арцыбашев уселся на опаленное бревно, всем своим видом показывая полное миролюбие. – Ищем мы одну деву, зовут – Аграфена-Санька. Думаем, не в один ли из этих домов ее затащили?

Беспризорники переглянулись.

– Ну-у… мы тож кое-что знаем, – осторожно протянул старшой.

– Про Прохора Горностаева? – Леонид нервно дернул шеей.

– Про него, – увидев, что беседа идет вполне спокойно, цыганистый Федька мало-помалу осмелел. – И не только.

– Еще – про Агриппина?

Кто-то из младших сверкнул глазами:

– Этот Агриппин и есть самый главный гад!

– А ну-ка, поподробнее, – спрятав улыбку, попросил Магнус.

– Чего, господине?

– Рассказывайте без утайки все! Чем больше расскажете, тем скорее мы вытащим Саньку… Ну, Графену, да.

Беспризорники снова переглянулись, забавно так, словно играли в «мафию». Глядя на прохудившуюся обувку мальчишек, на их рваненькие армячки и грязные, с цыпками, руки, Леонид не сдержал улыбки – ну, истинно генералы песчаных карьеров!

– Добро, – окинув кондотьеров пронзительным взглядом темных цыганистых глаз, с необычайной серьезностью кивнул Федька. – Коль вы и впрямь не врете… А врете, так нам все равно одним не управиться… Слушайте.

С оятским тонником переодетая отроком Санька и впрямь играла еще не раз, и все время ставила себя, точнее свою свободу. Агриппин же совсем потерял голову, желая за просто так заполучить в холопы столь расторопного и ушлого парня: кидал на кон деньги, не глядя, да как-то похвастал, что совсем скоро у него будет столько серебра, что, пожалуй, он Саньку и купит со всеми потрохами, ежели до той поры не выиграет. Про то ребятам рассказывала сама рыжая, деловито строя планы на полное облапошивание невезучего в игре тонника. Строила планы, смеялась, хвастала… А пару дней назад пропала.

– Понимаете, господин, она ведь каждый день к нам приходила, денгами делилась, разговаривала… а вот третьего дня – не пришла, – угрюмо пояснял старшой. – В харчевне, там, где обычно играли, мужики сказывали, мол, с Агриппином последний раз и видали отрока Саньку. Мы давай Агриппина искати… Нашли, вот как вы – Прохора-чухаря. Там, на заднедворье, в тыне лаз узенький есть – взрослому мужику не пролезть, нам достаточно. Вчера собак целый день прикармливали. Прикормили, сегодня сунулись – а лаз-то забит! Заколотили, сволочи.

– То есть никак не пролезть?

– Ну, если только чрез тын, махом. Но там углядеть могут.

– Не углядят! – чуть подумав, с неожиданной веселостью уверил король. – Мы сейчас у ворот такое представленье устроим! Куда там скоморохам… Верно, друже Михаил?

Разбойный капитан неуверенно шмыгнул носом:

– Может, оно и верно. Только я-то не скоморох.

– А от тебя ничего особенного и не требуется. Говорить буду я, ты поддакивай только. А ребята тем временем всю усадьбу осмотрят. Ежели Саньку найдут – дальше по обстоятельствам…

– Как-как?

– Говорю, там видно будет.

На сей раз приятели действовали гораздо резче и круче. Ничего не просили, не расспрашивали, лишь яростно стучали в ворота сапогами, не обращая никакого внимания на заливистый собачий лай, да орали, словно бы в своем праве:

– Отворяй! Отворяй, собака! Иначе хозяина вашего, вора, на собственных воротах повесим и вас всех заодно.

– Да вы кто такие? – поставив лесенку, глянуло через частокол вытянувшееся от негодования лицо.

– А ты не видишь? Государевы люди! Глазенки протри, тварь подворотная. Хозяина давай зови, живо.

– Так нету его…

– Ах, нету?! Придется тогда усадьбу вашу спалить! Зови-ка стельцов, друже Мисаиле.

– Ой, не надо стрельцов, – спохватились за воротами. – Может, так поговорим? Грамоты свои покажите, да скажите, в чем хозяина нашего обвиняют?

– Сами знаете, в чем, – заходя в мгновенно распахнувшиеся ворота, ядовито ухмыльнулся король. – В умыкании чужих невест, в прелюбодеянии, в татьбе, в уводе чужого скота, в нанесении тяжких телесных повреждений, а самое главное – в злоумышлении противу государя нашего, Иоанна Васильевича! Говорят, от свеев на то хозяин ваш, Прохор-чухарь, злата не меряно получил! Ну, что вылупились? Давай, показывай, где свейское золото?

– Нет у нас никакого золота, господине, – развел руками сгорбленный хитроглазый старик лет сорока пяти.

Реденькая козлиная бороденка, проплешина, крючковатый нос. Одет небедно – справные сапоги, узорчатый пояс, поверх зипуна – однорядка доброго немецкого сукна.

– Ты кто есть таков? – Михутря недобро прищурился.

– Я-то – Онисим, своеземцев тиун. Присматриваю здесь за всем, – оправившись от наезда, старик явно осмелел. – А вот вы, господа мои, позвольте спросить, кто? Может, служки игумена нашего, або приказные? Ежели от игумена, так он бы предупредил сперва, и нечего было б так барабанить, соседей смущать.

– Ма-алчать!!! – разбойный капитан неожиданно рявкнул так, что аж собаки присели. – Плетей захотел отведать, смерд? Живо получишь у меня.

– Приказные мы, – глянув на маячивших за спиной тиуна дюжих молодцев, куда более миролюбиво пояснил Леонид. – Разбойного приказу старшого дьяка Василия Яковлевича Щелкалова слуги вернейшие!

– Извиняйте, уважаемые, не признали, – Онисим принялся кланяться, однако в хитрых глазках его никакого почтения к неведомым посетителям не было. Лишь одно подозрительное недоумение. – И все же хотелось бы хоть какую-то грамотцу поглядеть… А то хозяин вернется, спросит…

– Да ваш хозяин – тать!

– Ох, господа мои… Мы ж люди маленькие.

– Грамоту вам должон был бирич завести, вчера еще, – выкрутился король. – Вижу, не завозил.

Тиун потряс бородой:

– Не завозил, господине.

– Знать, хозяин ваш, прощелыга, о том вам не сказал! Ладно, мыслю так: к вечеру все решится.

Краем глаза Арцыбашев давно углядел, как выскользнул за ворота ушлый служка да живенько куда-то побег. Конечно, к игумену – узнать, кто это тут, на посаде, честных людей пугает. Точно ли из Разбойного приказа люди?

Пока в обитель бежит, пока его отец-настоятель примет, покуда обдумает… И все же времени маловато, монастырь-то вот он, рядом.

– Ой, дяденьки, а чего это у вас ворота настежь? – пробегая мимо, сунул во двор любопытный нос небольшенький отрок в суконной, с загнутыми полями, шапке.

– Твое какое дело, мелочь сопленосая? – гаркнул дюжий привратник. – Давай проваливай, покуда в лоб не получил.

Парнишка исчез, и Леонид потянул не на шутку разошедшегося компаньона за локоть. Пора было уходить.

– Вечером явимся с грамотой, – напоследок предупредил король. – И боже упаси вас в бега податься!

Саньки на усадьбе Прохора Горностаева не оказалось. Правда, какой-то отрок там все же гостевал, о чем, растапливая баню, переговаривались дворовые девки. Не сам по себе отрок, а со старым хозяйским дружком с Ояти. Хороший такой парнишка, симпатичный, рыженький. Тонник поначалу держал себя с ним ласково, а потом вдруг осерчал за что-то, бедолагу потащили на конюшню и долго били плетьми – и так он кричал ужасно, так кричал! А потом хозяин с тонником куда-то его увезли в возке. Как раз вчера, к вечеру ближе. Говорили, что в обитель собрались.

– Это что же, дворовые вам все так просто и выложили? – выслушав, недоверчиво усмехнулся Михутря.

Федор дернул шеей:

– Не нам, господине. Сами друг перед дружкой языками трепалися. А мы за сарайчиком хоронились, подслушали.

– Хороняки! – снова хмыкнул разбойный капитан. – Значит, говорите, в возке увезли? В обитель? Что же, попробуем и там поискати, время есть – и до вечера, да еще цельный день завтра.

Услыхав такое, отроки вскинулись, как один:

– Мы вам поможем, ага! Только скажите, что делати.

Искренне так прокричали, пылко, как пионеры речовку. Видать, сильно любили гулящую, уважали даже.

– Ладно, подходите с утречка к важне, – подумав, согласился король. – Там поглядим. Может, на что и сгодитесь.

Вечером, как и договаривались, приятели встретились с приказчиками, доложив о пропаже важного свидетеля.

– Знаете, други, объявилась у вас на посаде одна гулящая девка, так она с этим Агриппином… ну, сами понимаете, что. А он ей вроде как хвастал, что, дескать, вскорости разживется серебришком. И не просто так разживется, а преизрядно. В Стокгольм ее с собой звал, мол, как разбогатею, уедем в Стекольны, и никто нас там не найдет.

Арцыбашев молол все, что приходило на ум, не шибко-то заботясь о правдоподобности, вот и Стокгольм приплел – для чего, непонятно. Наверное, для усиления общего отрицательного впечатления. Вот ведь какой гад этот тонник, мало того что серебришко чужое помылил, так еще и Родину предал, рыло свинячье, к свеям переметнулся!

Приказчики однако же заинтересовались всерьез и тут же принялись задавать вопросы, нетерпеливо перебивая друг друга:

– Говоришь, о скором богачестве своем хвастал? Так не одной девке…

– Постойте, а что за девка-то? Не та ли, что в подвале монастырском со вчерашнего вечера отдыхает? Прохор-чухарь, своеземец с Романихи, самолично отцу игумну привез.

– Так-так, – оживился Леня. – Прохор-чухарь, говорите? В подвале? А что за девка-то?

– Да ведьма! И не только ведьма, а еще и прелестница! Стригольница, али как… В ересь впавшего Сорского Нила игумена словесами тайно народ смущала. Для того в мужеском платье ходила, грешная душа. В Озерском погосте посевы все извела – заморозки наслала, то многие подтвердить могут.

– Вот это да! – ахнул Михутря. – Стригольница! Да не может того быть – мы ж ее знаем. Да и стригольников уж сто лет, как нету.

– Стригольников-то нету, – нехорошо усмехнулся Федор. – А грамотцы их прелестные до сих пор по рукам ходят. А еще, говорят…

– Слышь, Федя, – Леонид поспешно перебил приказчика, словно торопясь сообщить что-то важное. – А что, если Агриппин-тонник и обвинил девку в ереси? Чтоб она на него не показала.

– Если и впрямь Агриппин татьбой промышляет, тогда зачем ему девку игумену сдавать? – азартно возразил Кондратий. – Легче в реку бросить. Ножом по горлу, камень на шею – и все. Вот и нету свидетеля.

– Не знаю, – король задумчиво оглядел сидевших за столиком харчевни приятелей. – Честно – не знаю. Но мы могли бы эту девку разговорить – может, чего и выплыло бы.

Приказчики разом хохотнули.

– В подвалах-то монастырских и так кого хошь разговорят, – заговорщически подмигнул Федор. – Без вас, чай, управятся.

– Так у них свое дело, а нас – свое. То есть ваше.

– А ведь они, пожалуй, что и правы, – глянув на своего дружка, вслух прикинул Кондратий. – А, Федя? У нас ведь свое дело, ага. Нешто игумен не разрешит девку поспрошати? Все равно ведь в подвале сидит.

– Вот что, – подумав, второй приказчик, Федор, все же решил за всех: – Давайте-ка завтра поутру – здесь. А я с игуменом договориться попробую.

* * *

Сверху, откуда-то из темноты, сорвалась холодная капля, упала Аграфене-Саньке прямо на лоб. Слева что-то шмыгнуло, пробежало… Крыса? И снова капля, на это раз – на нос. Смешно. Забавно. Даже в чем-то весело. А ну-ка, ежели пошире раскрыть рот, вот так… Поймать языком… Оп! Тьфу… Снова что-то прошуршало. Да сколько же здесь крыс-то? Хотя черт-то с ними, сколько бы ни было. Все равно здесь, в монастырской темнице, куда лучше, чем в том сарае… амбаре или риге, куда Саньку бросили сразу после того, как гнусный содомит Агриппин убедился, что она не мальчик. А ведь он так надеялся! Можно себе представить возникшую ярость. Как кликнул слуг, а потом и хозяина, дружка своего, длиннорукого Прохора. Как бросили на пол да пинали ногами – до сих пор ребра болят! Здесь хоть не бьют. Пока не бьют. Интересно, что-то будет дальше? И вообще, зачем ее сюда привезли, причем здесь монастырь-то? То, что она в мужском платье ходила, конечно, грех – но ведь его и замолить можно.

Пошуршав соломой, девушка поднялась на ноги и, гремя ржавыми цепями, подошла к оконцу. Высоко было оконце, как голову ни задирай, а все одно не достать, не выглянуть. Да и маленькое, и решеткою частой забранное. Крепки темницы монастырские, не вылезешь, не сбежишь. Да и как сбежать, когда все тело болит, все кости ноют… Агриппину-то она, Санька, в женском обличье не глянулась, зато этот гад Прохор свое поимел… Натешился, а потом дворне отдал да плетьми велел потчевать. Ох, как она орала! Думала, кожа со спины слезет. И сейчас-то больно, едва терпит. Как все болит, болит… Ох, Господи-и-и-и… больно-о-о-о!

Девчонка не плакала – не осталось уже слез, и думала о себе отстраненно: вот, мол, была такая… как-то жила… никому не интересно – как. Ни одной живой душе. Жила и померла от побоев. Сгибла. Некому и поплакать, и на могилку прийти. Может, отроци только и заглянут – и то б хорошо, радостно… Да нет, не заглянут. Кой черт им тут, на посаде, сидеть? Им в Москву надо.

А вот ей, Саньке-Аграфене, уже, похоже, что никуда не надо, разве только – в землю. Самое ей место. Она даже не помнила вчерашнего допроса, лишь иногда вспоминался благостный моложавый монах, да некоторые вопросы-ответы в голове мелькали…

– Не читала ли ты, дщерь, во харчевнях или иных местах некоего Нила Сорского?

– Не читала… даже и кто такой – не ведаю.

– А ведь видели тебя и слышали, и то подтвердить могут мнози. Не упорствуй, дева, смирись и благостно весть прими, от того тебе и прощение в царствии небесном выйдет. И тело твое болеть перестанет, и душа… На вот, кваску испей, пирожка с капустой откушай… дал бы с мясом, да нельзя – денек-то нынче постный… Вкусен пирог-то? Ну, то-то же. А квас? Ты пей, пей, не стесняйся. Так грамотцами прельщала?

– Пусть так… прельщала… Еще пирога можно?

– Кушай, кушай… А еще ты говорила о том, что в храмах господних сосуды золотые и серебряные, даже и священные, не подобает иметь, так?

– А бить… бить меня больше не будут?

– А разве тебя здесь били?

– Тогда – да, говорила. Еще бы кваску…

– Пей, пей… О землях церковных ты принародно сказывала – отобрати все.

– Сказывала…

– Вот и хорошо, вот и славно. Ты квасок-то пей.

Уплыл куда-то благостный монашеский голос, завис где-то под потолком, под темными сводами. Прикрыла глаза Санька, опустилась на солому… И вновь голос зазвучал – то ли под сводами, то ли в голове ее рыжей.

– А платье, платье мужеска ты зачем надела? Народ прельщать?

– Народ прельщать…

– Женской одежды мы тебе пока не дадим – то как отец-настоятель скажет. Жди, дщерь.

Честно сказать, Графене на это сейчас и вовсе наплевать было. Какая нынче разница – женская одежда, мужская? На свободе б быть, а не тут, в темнице…

Холодно здесь. Сыро, промозгло. Санька только сейчас это заметила… почему-то. То ли жить захотела, то ли наконец от побоев отошла. Или просто снаружи, на воле, тучи дождевые развеяло, и солнечный лучик, маленький такой, робкий, в узилище с высоты заглянул.

А следом за лучиком и еще гости пожаловали – снаружи ключи загремели, заскрипел, открываясь, засов.

– Подымайся, дщерь! Выходь.

Снова допрос. Ну, а что же? Поднялась Санька по узенькой каменной лестнице, вышла за дверь – зажмурилась. Ударило солнышко по глазам. И сверху, в звоннице, колокола заблаговестили – верно, к обедне, или еще зачем.

– Ну, что встала-то? Иди, иди, дщерь.

Плечистый послушник привел девчонку в келью. Опять все к тому же монаху, моложавому, улыбчивому. Брат Филарет его звали, вспомнила рыжая. Правда, нынче окромя Филарета в келье и еще кое-кто был… Присмотрелась Санька, ахнула, едва не сомлела. Упала бы. Хорошо, знакомец добрый, учтивый господин с выдуманным именем успел на руки подхватить.

* * *

Какая она оказалась легкая! Вот уж точно – как пушинка. Легкая, тоненькая, горячая… Жар, что ли? И руки такие хрупкие… и зачем-то кандалы, цепи…

– Ну, это-то еще зачем? – пряча гнев, изумился Магнус. – Думаете, из темницы сбежит, что ли?

– Не думаем, а порядок такой, – монах ответствовал благостным скучным голосом. – Так положено.

«Положено, блин», – неприязненно подумал Арцыбашев. Развели бюрократию! Девчонка в синяках вся, вон, уже и на ладан дышит, а они – кандалы. «Положено». Где ж милосердие христианское?

– Батюшка-настоятель, преподобный отче Сильвестр, позволил этому человеку говорить с тобою, – указав на Леонида, пояснил девчонке монах. – Отвечай ему правдиво, как мне. Поняла ли, дщерь?

– Поняла, брат Филарет, – кивнув, девчонка грустно вздохнула и, звякнув цепями, уселась на предложенный табурет.

Монах повернулся к гостю:

– Спрашивай, господине.

Первым делом Магнус спросил об оятском тоннике. Хвастал ли он скорым богатством? Когда именно, где, перед кем, при каких обстоятельствах? С кем вообще говорил о деньгах?

Поначалу девушка отвечал односложно, словно бы любое упоминание имени Агриппина вызвало у нее тошноту и зубную боль. Да, мол, говорил. Хвастал. И не один раз. И в харчевне, и на постоялом дворе, и на усадьбе у Прохора Горностаева.

– А какие-то имена? Имена при том упоминал?

– Про каких-то парней с Капши-реки говорил, – вспомнила Санька. – Мол, им тоже кусок свой дать надо, еще не один раз сгодятся.

– Парни с Капши-реки… – Леонид задумчиво скривился и улыбнулся монаху: – Ну, что, брат Филарет. Пойду-ка теперь к отцу-настоятелю. Авось над неразумною дщерью смилуется.

Отец Сильвестр, большого Богородично-Успенского монастыря игумен, принял посетителя милостиво, даже соизволил отложить на край стола очки и какое-то душеспасительное чтение – то ли «Домострой», то ли «Псалтырь»… Ан нет! «Деяния славного царя Александра Македонского», – с удивлением прочел король.

Настоятель перехватил его взгляд и улыбнулся:

– Вот, почитываю иногда интереса ради. Пользительное, скажу вам, чтение. Впрочем, не об этом сейчас. Вы, значит, за ведьму просить явились?

– Не за ведьму, святой отче, – поклонился Магнус. – А за юную глупую девицу. Да – дура. В мужское платье переоделась – да. Народ в кости обманывала – и это верно. Заодно и того обманула, кто сам монастырскую казну обмануть смог.

Игумен махнул рукой:

– Агриппин-тонник? Да, знаю я уже, доложили. Вылавливать татей будем, искать. А вот что касаемо девы…

– Ну ведь вы, святый отче, и сами не верите в то, что она – ведьма? Да еще и еретичка в придачу. Дурочка она. Маленькая хитрая дурочка. Которая за свои дурацкие хитрости уже поплатилась сполна. Что же о еретиках-нестяжателях и Ниле Сорском… так она и имени-то такого не знает.

– Одначе говорила.

– Говорила, потому что так положено. Неужто за дурость девичью – на костер?

– О костре и раньше речи не шло! – жестко отозвался отец Сильвестр. – Чай, у нас не Гишпания и не какой-нибудь там Аугсбург, где, зависти ради, всех красивых девок пожгли.

Так сказал отче, что Леонид-Магнус вдруг устыдился всех своих тревожных мыслей. Зря, выходит, беспокоился! Игумен Тихвинского Большого Богородично-Успенского монастыря отец Сильвестр оказался человеком очень даже не глупым и вовсе не таким жестоким, как про него говорили. В Санькино колдовство он ничуть не поверил, однако гулящую наказал – наложил епитимью.

– Пущай дщерь сия ежедневно молитвы Господу шлет да по сто поклонов делает. – Игумен неожиданно улыбнулся: – То ей и для души… и для умерщвления плоти. Чтоб мысли дурацкие в голове не прыгали.

Арцыбашев искренне восхитился столь мудрыми решением, подумав, что и современным бы дурехам-девкам такая епитимья только б на пользу пошла… впрочем, не только девкам.

* * *

Всю ночь перед отъездом Аграфена не могла прийти в себя. То сидела, уставившись прямо перед собой угасающе-недвижным взором, то вдруг принималась рыдать, уткнувшись носом в подушку, а потом и вовсе, скинув с себя одежку, припала нагой к спящему Леониду, принялась целовать в губы да лепетать что-то несуразное… типа «возьми мня, не отвергай…» От поцелуев этих молодой человек и проснулся, да поскорей отпрянул от сумасшедшей девы. Отпрянул, а та – в плачь! Причитала: мол, никому я не нужна, никто меня не любит, и вообще – тварь, мол, я греховодная, а не человек. Окромя всего еще и руки на себя наложить восхотела. Вскочила на ноги да схватила со стола нож… Леонид насилу удержал, успокоил.

Усадил на лавку, приобнял да, по голове гладя, утешать принялся:

– Ну, что ты ревешь, дурочка? Не нужна, говоришь, никому? Так сама свою жизнь строй. Скажешь – трудно самой? Так ведь да, нелегко, куда удобней по чужой указке жить – что боярин, князь, царь, начальник укажет. На работу вовремя приходить, прогулов-опозданий боясь, чего-то там делать… Самому – плохо, неудобно. Человек уж так устроен, что хочет всю ответственность на кого другого свалить. Обычно у него начальники виноваты, депутаты, чиновники разные, государство, «менты-козлы»… Кто угодно, только не он сам. Да ты на себя-то посмотри, уродец! Что ты людям, тебя окружающим, сделал хорошего, доброго? За что они тебя уважать-то должны? За то, что, кредитов набрав, машинку купил блестящую? Яхту огромную завел? Особнячок на какой-нибудь пошлой Рублевке? Жене крокодиловое манто справил? Не-е, за это не уважают, и даже не завидуют – насмехаются, обидными словами обзывают да вслед плюют! Никому ты не нужна, дева? Ну, почему ж… Что, нет таких, кому ты добро сделала? Нет, нет, я не про продажную любовь, отнюдь. Про настоящее, истинное добро. Что, нет таких? А ну-ка, припомни. Отвечай, когда с тобой говорят! Да не реви только… Я тебе подскажу – парни твои, отроки, коих подкармливала… да и мне… нам с Михутрею, тоже немало ведь помогла. И мы тебя не бросим, не думай об этом и не реви. Оденься, в баньку сбегай – умойся, причешись… А ну, пошла, живо!

Вздрогнула девчонка, очнулась. Всхлипнула последний раз, рубаху накинула да, едва не лбом дверь распахнув, убежала. Михутря в углу как храпел, так и храпел – никакие вопли его не разбудили.

Утром, тепло простясь с хозяевами, пошли к тверским купцам. Те как раз у лабазов лошадей в возы запрягали да проверяли перед дальней дорогою – ладно ли все? Шестнадцать возов насчитал Леонид, все заботливо покрытые рогожками, веревками обвязанные, в каждом – пара, а то и четверка лошадей. Много чего наторговали купцы, много чего закупили, как местного товару – тихвинских знаменитых замков да сапог да меду – так и привозного, а по нынешним непростым временам – контрабандного, шведского. Лоцман Гриня Толмачев, кстати, по зиме опять в Стокгольм собрался с парой посадских купцов. Оно, конечно, тайно – война ведь. Ну, так война войной, а жить-то надо.

Вот и тверские закупились доброй шведской медью да оловом – Арцыбашев сразу же углядел, как приказчики да слуги проворно таскали «уклад» – перекованные несколько раз слитки-крицы. Специально пораньше таскали. Чтоб никто не углядел. Впрочем, подорожные грамотцы наверняка все в порядке были: мол, честно приобрели пять возов меди да три воза олова у некоего торгового гостя, в чем он крест и целовал. А уж откуда взял – то неведомо. Может, с Мезени привез, аль из-за Уральских гор – из-за «Камня».

Насчет меди Магнус-Леонид обзавидовался, наскоро прикинув в уме, сколько выгоды можно было бы получить, ежели не воевать со Швецией, а вести с ней транзитную торговлю – хотя бы той же медью.

– Вы, говорят, дело воинское нехудо ведаете? – один из купцов, осанистый, в просторной, подбитой куньим мехом, однорядке и высоких шведских сапогах – ботфортах, подойдя к попутчикам, пригладил окладистую светло-русую бороду. Карие, глубоко посаженные глаза торговца смотрели на кондотьеров весьма пристально, с прищуром.

Арцыбашев хмыкнул – ну, конечно, слухи по посаду распространялись быстро.

– Ведаем, – самодовольно отозвался Михутря. – А ты, мил человек, почто спросил? Любопытства ради или за интерес?

– Есть, есть интерес, – купчина расхохотался, показав крепкие желтоватые зубы. – Хочу вас попросить охраной в пути заняться. А за путь с вас оплату не возьму. Службой своей отработаете. Ну, как?

– Согласны, – быстро ответил Магнус. – Организуем службу, не переживай. У нас как раз и отрядец свой – вон.

Король кивнул на околачивавшихся неподалеку парней – Санькину команду. Купец глянул на них и презрительно сплюнул:

– Эта мелочь-то? Говны собачьи?

«Говны собачьи» – так в деревнях издавна звали детей лет до тринадцати-четырнадцати, когда они уже становились «робятами» – могли работать в поле и пить бражку.

– Говны не говны, а глаза у них весьма остры, и ноги – быстрее ветра, – как ни в чем не бывало, заметил Магнус. – Что еще в карауле нужно-то?

– Добро, – подумав, согласился купец. – Только кормить со своего кошта будете.

На том и порешили. Собравшись, отстояли в Успенском соборе заутреню, приложились к образу Святой Богоматери Тихвинской, испрашивая удачи в пути. Помолясь, и отправились. Заскрипели колеса, потянулись возы, да, оставив позади посад, выехали на Московский тракт, тянувшийся от Ладоги через Тихвин в Москву. Пятьсот верст очень непростого пути – через леса, через болота, через реки. Кое-где имелись мосты, большинство речушек приходилось пересекать вброд. Все бы хорошо, да вдруг проливные дожди зарядят? Осень ведь. Припозднились купцы, припозднились, и Леонид хорошо понимал – почему. Наверняка медь шведскую ждали да олово! За тем и приезжали. А зимовать в Тихвине – доходы терять. Вот и отправились в путь, вот и понадеялись на то, что не раскиснет дорожка. Пятьсот верст, день – верст по десять – пятнадцать, как дорога. Всего месяца полтора получается. В начале ноября – в Москве. Как раз и Маша туда незадолго прибудет. Привезут. Эх, было бы войско конное да люди верные – нагнали бы московский караван, напали бы, отбили… Если б повезло. Оно, конечно, столь знатную узницу без доброй охраны не повезут. Наверняка – стрельцы, да дворянская конница, да приказные.

Старшим в обозе был тверской торговый гость Устин Еремеев, тот самый, с русой бородой, что договаривался с кондотьерами. Девять возов из шестнадцати (с медью) – его. Потому и в Москву ехал – в Твери только так, переночевать – торопился медь с выгодой сбыть.

Компаньон его, Ефим Востриков, выглядел куда как моложе и чем-то напоминал Леониду гламурный московский планктон. Худенький, хитроглазый – этакий живчик с прилизанными, смазанными лампадным маслом волосами, с аккуратной черной бородкою и белыми холеными руками. Такие, заработав первые (не очень-то и большие) деньги, опрометью бросаются покупать «модный прикид» и «крутую тачку». Крутую, конечно, по их возможностям, какой-нибудь «Хэндай-Солярис» или «Ниссан-Жук».

Место «Ниссана» у Вострикова занимал возок, не такой большой и просторный, как у Устина Еремеева, но все же – возок, не скрипучая телега! Снаружи обтянут бычьей кожей, внутри – алтабасом-бархатом, гламурнее некуда. Возница под стать хозяину – такой же весь из себя сибарит в ярко-зеленом узком кафтанце – чуге.

Такое же кафтан, только со сборками, называемый «азям», носил и Востриков. Шитый из ярко-голубого сукна, щедро украшенный шелковыми вставками, витой серебряной проволочкою, какими-то узорами, кистями. Ярко-алые сапожки купца по голенищу были украшены мелким жемчугом… или скорее, стеклом – для выпендрежа. Под азямом, как и положено, носился зипун лунно-желтой парчи, а на голове – беличья шапка с пришитым золотым английским совереном, якобы пожалованным самим государем Иваном Васильевичем за какие-то там важные дела. Востриков не пояснял, за какие именно, и скорее всего врал.

Перед своим старшим компаньоном Ефим откровенно лебезил, всячески выказывая благорасположение, за глаза же – кривился и даже ругался, правда весьма осторожно – чтоб не передал кто купцу. В общем – не человек, а типичная гламурная сволочь. Только не московская, как все привыкли, а тверская.

Еще было с десяток приказчиков, в большинстве своем – молодых парней, а также прочие обозные: конюхи, возницы, служки. Всего, таким образом, набиралось человек с полсотни, для мелкой лесной шайки – сила непреодолимая. Тем более, в обозе имелось восемь пищалей, копья и даже луки со стрелами, это уже не говоря о саблях, палашах да шестоперах. Времена стояли лихие, в дальний путь вооружались все. Кто чем мог.

Задачу юному «караульному взводу» поставил лично король, Михутря ж инструктировал и вообще учил, как да что. Впереди, рядом с еремеевским возком, восседал на добром купеческом коне разбойный капитан, позади, в арьергарде – неторопливо погонял предоставленного ему скакуна Магнус. Между ними обоими, вдоль всего обоза беспрестанно сновали караульные. По двое. Сначала – мелкие – Егорка с Левкой, потом их сменяли Санька с Федором, вернее первое время – один Федор, Аграфена ехала на любой обозной телеге рядом с возницей. И так вот, через каждый час – полтора менялись. Сновали не просто так, все высматривали – что по обе стороны от дороги творится, обо всем подозрительном тотчас же докладывали обоим – Михутре и Магнусу.

Уже к концу первого дня пути рыжая почти совсем оправились и тоже начала потихоньку исполнять службу, не забывая и о наложенной на нее епитимье. Каждый день молилась, поутру и вечером клала поклоны, заслужив тем самым нешуточное уважение всех обозных. Даже Еремеев, и тот похвалил и в пример другим ставил: вот, мол, прямо душа радуется – ну до чего ж набожный отрок!

Девчонке подобное отношение, конечно же, нравилось. Санька расцвела вся, похорошела… и если б не отроческая одежка, многие б на нее засмотрелись бы! Кабы знали, что девка – да. Ну, а так отрок и отрок. Смазливенький, смешливый, ушлый.

Со многими Санька перезнакомилась, со всеми по утрам здоровалась, кивала:

– Утречко доброе, Устин Еремеевич! Господь в помощь во всех делах.

– Спаси тя Бог, отроче.

– Рад вас видеть, господин Ефимий. Вы, как всегда, в красоте и благополучии. Верно, что в Москве, что тут, в лесах, выглядите одинаково, не оторвать глаз!

– На том стоим, Саша!

– Здоровым быти, мужички! Как спалося?

– Твоими молитвами, видать.

Так вот и ехали. Не торопясь, но и поспешая. То ли и впрямь молитвами Санькиными, то ли еще по каким причинам – однако спокойно все было. Как оказалось, до поры до времени.

Дня через три должен был показаться Торжок, а до того момента дорога все время шла лесом, смешанным, темным. Уже стояла середина октября, уже мало кто ездил – кругом грязища, застрянешь – не вылезешь, да и темнело быстро. Дабы ускорить путь, выезжали еще затемно, посылая вперед видоков с факелами – освещать путь, высматривать ухабы, лужи да ямищи. Где уж было совсем не проехать, мостили путь ветками да деревцами, да, если нужно было, навалясь, выталкивали из грязи возы.

И вот как-то темным морозным утречком обоих факельщиков поразили стрелами в грудь. Парни как ехали, так и упали, и красные звездочки факелов, шипя, угасли в глубокой коричневой луже, тронутой первым ледком.

– Убили! Убили! Господи-и-и-и… – подбежав ближе, заголосил кто-то из возниц.

– Стой! – по договоренности с королем, Михутря, как человек более чем опытный во всякого рода лесных делах, немедленно взял командование на себя. – Всем спешиться. Зарядить пищали. Разбиться по секторам.

– Что, батюшко?

– Каждый у своей телеги – заляг!

– Так ить, батюшко, грязно.

– Тогда жди в брюхо стрелу! Пожалуйста.

Укрывшись за телегами, приказчики принялись заряжать пищали, и Леонид с удовлетворением отметил, что это дело им не впервой. С пороховым припасом и пулями торговые людишки управлялись проворно, сноровисто. И так же бойко доложили:

– Хищев Лука готов!

– Лудята Добров готов!

– …готов! Готов! Готов!

Все готовы. Залп из восьми пищалей – это не мало. Однако же Магнус заранее разбил стрелков на пары – чтоб палили по очереди, вот и сейчас напомнил:

– На первый-второй рассчитайсь!

– Первый!

– Второй!

– Первый…

Ну, прям как детишки на уроке физкультуры.

Тут уж дальше Михутря скомандовал:

– Первые номера, приготовиться к залпу. Целься…

Сказал и задумался. Целиться-то, собственно говоря, куда? На обоз никто пока не нападал, из лесу с лихим посвистом не выскакивал. Просто убили двоих да затаились, падлы!

Между тем уже начинало светлеть. Над лесом, над дальней рекой, медленно поднималось холодное осеннее солнце. Где-то рядом вдруг гулко закуковала кукушка, с ближнего дерева перепорхнула с ветки на ветку какая-то лесная птица. Весь этот лес, дорога, видневшаяся за деревьями река с поднимающимся туманом – все казалось спокойным, безмятежным, мирным.

Немного выждав, Михутря дал команду обыскать лес, конечно, имея в виду лишь придорожные заросли, в которые тут же бросились отроки… и Санька тоже.

Девчонка вернулась первой, отдышалась, доложила:

– До самое реки – ни единой души нету.

– У нас тоже никого, – выбрались из кустов Егорка с Левкой.

Только Федька явился куда позже других, повел цыганским глазом:

– Пусто. Однако следы есть. А вдоль реки – тропка.

– Тропка? Следы? – Магнус и Михутря возбужденно переглянулись. – А ну-ка, пошли, глянем!

Глянули. И впрямь – следы. Кто-то в сапогах шел, бежал даже. И вдоль реки – тропка. А река – небольшая такая речка, петляла вдоль тракта.

– Пастись, опасаться надобно, – вернувшись, собрал всех обозных король. – Думаю, хотят нас всех стрелами взять из засад, а потом на тех, кто останется, напасть да завладети обозом. Потому к моим караульным еще людей в помощь надобно. Впереди, лесом, по обе стороны от дороги идти да поглядывать.

– Тако и сладим, – Еремеев задумчиво покивал и пригладил бороду. – Нам бы до Торжка токмо добраться. Оттуда до Москвы попутчики будут. А тати эти лесные, мыслю, токмо здесь, до Торжка шалят. Дале – не их землицы.

– Так оно и есть, – согласно протянул разбойный капитан. – От Торжка до Москвы недалече, там воеводы местные дорожку держат. А здесь – руки не доходят, ага.

– И далеко до Торжка? – Магнус вопросительно глянул на торговца.

– Верст двадцать, – не задумываясь, отозвался тот. – По такой грязище, дня два добираться будем.

– Да-а, – окинув взглядом обоз, король покачал головой. – За два дня нас почти всех перебить могут. И никакое прочесывание, никакой караул не поможет. Места здесь – их, разбойничков местных. Им хорошо знакомые. Каждая лощинка, каждая балочка, болотце… Затаятся – и стрелами. Поди их сыщи.

– Так что предлагаете? – нервно осведомился Востриков. Красивый атласный кафтан его был испачкан в грязи, на перевязи висели два пистолета. Оружие дорогое, редкое, тем более как у Ефима – с колесцовыми замками. Крутится себе пружинкой зубчатое колесико, искру высекает – от того и выстрел. Никаких фитилей, удобно. Правда, ненадежно, капризно, недешево… Каждый пистолет, кстати, ровно в два раза дороже хорошего мушкета стоил. И продавали пистолеты – парой. Типа многозарядность такая. Пара выстрелов всегда под рукой.

– Большой ватаги здесь быть не может, – вслух рассуждал король. – Была бы, так воевода местный давно б войско послал, да и сами бы тати по лесам да оврагам не прятались – напали б сразу. Значит, немного их. Думаю, дюжина, много – полторы. В таком разе я лично вижу один выход – заманить лиходеев в ловушку да уничтожить.

– Самим, значит, засаду устроить, – хмыкнул Михутря.

Магнус кивнул:

– Ну да, самим. Что, скажешь, не выйдет?

– Почему не выйдет? Просто тут думать надо.

– Так давай думать.

Двинулись дальше с опаскою. Впереди на этот раз шныряли отроки во главе с Санькой, искали подходящую лужу. Такую, чтоб издали казалось, будто грязь кругом непролазная, по самые уши, а на самом же деле можно было б легко выскочить, проехать.

Такую лужу нашли. А немного погодя следующий ближе к концу каравана воз безнадежно застрял в этой самой грязюке. Застрял так, что не вытащить, несмотря не все причитания возчиков и их громкую, на весь лес, ругань.

– А ну, давай, навались! А ну-ка, разом… И-и-и… ух!!! Эх, не идет, зараза!

– Сушину, сушину тащите! Вон, рядом, завалите-ка.

– Ветки, ветки тоже пойдут…

– Ну, вы давайте тут, выкарабкивайтесь, а мы вас у постоялого двора подождем.

Передние возы – десять штук – укатили вперед и вскоре скрылись из виду. За застрявшей телегой оставалось еще пяток, столь же тяжело груженных и заботливо укрытых рогожками. Там же, под рогожками, были спрятаны шесть заряженных пищалей…

Только вот стрелять оказалось некуда! Со всей неожиданностью стрелы вдруг полетели отовсюду. И слева, и справа, и сверху, с деревьев… В засаде же осталось лишь десяток обозных, король с Михутрей, да еще Санькина малолетняя шайка.

По ним и стреляли, да так метко, что вскоре никого из обозных почти не осталось – если не мертв, так ранен. Смуглолицего Федьку тоже зацепило стрелой в предплечье.

Видя такое дело, Михутря поспешно достал рог, затрубил… и, переместившись в кустах, довольно улыбнулся:

– Ну, вот, сейчас мы их тут и прихватим.

Оставшиеся в живых обозники попрятались кто где. Кто – под телегами, а кто и схоронился в кустах. И все ждали, когда неведомые лиходеи наконец выскочат из лесу, навалятся, навяжут бой… а обозникам тут же прибудет подмога, и вот уже – победа, и вот уже – враг разбит!

Лиходеи выскочили. Навалились. Сразу со всех сторон, и оказалась их не дюжина, а десятка два. Вовсе не похожие на лесных татей-шишей. В шеломах татарских – мисюрках, в кольчугах, в байданах, в бахтерцах. У каждого – сабля, лук, шестопер.

– Так вот, значит, что, – прошептал про себя Михутря. – Отрядец татарский тут промышляет, вот как. Видать, из Ливонии возвращались, да еще серебра захотелось, вот и… – Кондотьер приподнялся: – Первые номера… Залп!

Разом ударили выстрелы. Раскатились по лесу первым весенним громом, подняв с веток птиц. Двое разбойных упало… Всего-то – двое.

– Первые – заря-жай! Вторые номера-а-а… залп!

Еще раз грохнуло. Еще двое упало… или даже трое. Один покатился с воем, держась за окровавленный живот. Остальные же со всем своим остервенением уже подскочили к обозникам, не давая зарядить пищали. Звякнули палаши да сабли. Завязалась жестокая рукопашная сватка, и Михутря с Магнусом тут были в числе первых удальцов.

Леонид сразу вспомнил все, чему так долго и настойчиво учил его фехтовальщик Анри Труайя, французский гугенот, на поверку оказавшийся русским… впрочем, это была тайна самого Анри, и король его об этом не расспрашивал. Захочет – расскажет сам.

Но фехтовальщиком Анри был отменным, истинным мастером клинка, и часть своего мастерства все же сумел передать Арцыбашеву.

Ловко отбив первые удары врага, Магнус перешел в контратаку, не забывая, что саблей можно не только рубить, но и колоть. Блеск показавшегося из-за облака солнца быстро сориентировал короля, и тот, все время держа противника в напряжении, ловко сменил позицию так, чтоб солнце слепило глаза врагу… или, лучше сказать – врагам, ибо, наплевав на благородство и честь, перед Леней теснилось сразу двое – и каждый хотел нанести разящий удар, мешая другому.

Удар… Отбив… Выпад! Снова удар…

А кто там за спиной? Черт… Санька со своими «пионерами». Возятся с пищалями… Эх, не дадут им…

– Прячьтесь, черти! Прячьтесь!

Куда там, разве ж услышат? Да и некогда уже кричать.

Снова удар, удар, удар!!! Один за другим, градом. Тот вражина, что слева – в мисюрке – здоровый, гад. Правда, в технике фехтования не волокет… да и его сотоварищ тоже не очень. И никакие это не татары – не похожи ничуть. Морды явно русские, веснушчатые, белобрысые… или – немцы, голландцы…

Удар! Отбив! Косая – справа налево – атака…

Уклонился, сволочь, ушел… Ладно…

Нет, откуда здесь голландцы? Ясно – русские или немцы. Опричники бывшие. Таятся теперь по лесам, гнева царского убоявшись. Государь-то войско опричное с год как распустил, обиделся, что они Москву крымским татарам сдали.

Удар… Ну, давайте, давайте, разом… Ага… Навались… Притворно – назад… Теперь – развернуться… Левому – укол в шею – р-раз!!! Ага, хрипишь, вражья морда? А правому косым ударом по оголенному запястью… так, чтоб кровушка брызнула… Ага!

Однако и много же лиходеев кругом! Казалось, вместо одного убитого сразу двое вставали. Как в сказке недоброй. И откуда взялись-то? Ладно, скоро подмога придет… Чего-то не идет… А должны бы…

Покончив со своими непосредственными противниками, Магнус быстро осмотрелся вокруг – кто еще живой из своих? Из обозных – почти никого уже не осталось, но еще бьется Михутря… оп!!! Набросились на него сразу пятеро, выбили саблю, скрутили арканами… Ах ты ж…

– Господине…

Леонид резко обернулся:

– Санька! Ты что, одна тут?

– Я отроцам спрятаться велела… Все одно – толку от них в такой сече нет.

– Это уж точно, – Арцыбашев глянул на бегущих к ним лиходеев в количестве примерно дюжины рыл и невесело хмыкнул: – Чую, придется и нам с тобой прятаться. А ну-ка, бежим!

Они рванули так, что замелькало пред глазами. Правда, почти сразу же пришлось перейти на быстрый шаг. В чаще особо не побегаешь – кругом ветки, коряги, корни. Буреломы с оврагами… Кстати, а вот этот заросший папоротниками овражек…

– Санька, давай сюда!

Спрыгнули. Спрятались. Затаились. Прижались тесно друг к другу и едва дышали – вражины-то уже были рядом, можно сказать – здесь! Над самой головой слышались гулкие грубые голоса.

– А ну-тко, робяты, в овражке гляньте-ко!

– Ага, щас…

Первого же спрыгнувшего в овраг лиходея Арцыбашев проткнул саблей на раз. Второй разбойник оказался куда как проворнее – тотчас выскочил, заголосил:

– Там они, там! Двое. Мортку зарубили… Надо вместе, со всех сторон, навалиться, да…

– Погодь! – перебил лиходея кто-то, по всей видимости имеющий в шайке немалую власть, атаман или десятник. – Огонь давайте… ага…

Послышался стук кресала, и вот уже сверху потянуло дымком.

– Теперь сами выпрыгнут, – довольно захохотали разбойные рожи. – Только лови.

Покрывавший края оврага сухостой полыхнул быстро, словно бензином облили. Сразу же стало жарко, потянулся по дну оврага густой беловато-сизый дым. Санька закашлялась, да и у Леонида сразу же заслезились глаза.

– Выходим, – крикнул молодой человек. – Я их отвлеку, а ты беги. Найди наших, обоз…

Девчонка вздрогнула:

– Но как же…

– Никаких «но»! – резко перебил Арцыбашев. – Я – приказал, ты – исполнять метнулась. А ну, живо! На раз-два-три!

При счете «три» оба выскочили из оврага… прямо в кольцо ухмыляющихся врагов! Человек восемь, многовато на двоих-то. Впрочем, подсчитывать и рассуждать было некогда.

– Санька, беги!

Взмахнув саблею, Магнус ворвался в гущу врагов, ударил одного, другого. Клинки скрестились, звякнули… Но Санька… Санька прорвалась, побежала к темно-зеленым зарослям можжевельника, лишь на миг замерла, оглянулась… И какая-то падла накинула на девчонку аркан. Ловко и метко.

– С-суки! – отбив вражеский выпад, выругался король.

– Живьем брать, – лениво приказал атаман – или кто он там был, этот кряжистый кривоногий мужик в колонтаре и сверкающей на солнце мисюрке.

Живьем, говоришь? Ну-ну… К нему-то, к атаману, Леонид и рванулся, оттолкнув бросившихся наперерез парней. Рванулся и тотчас застыл, едва не напоровшись на рогатины.

– Ну-ну, – тряхнув черной косматой бородой, ухмыльнулся кривоногий. – Бросай сабельку-то. Не то мы посейчас паренька твово на ремни порежем… Эгей, Ахмет, а ну-ка…

Арцыбашев скрипнул зубами и сплюнул. Выражаясь шахматным языком, ситуация сложилась патовая. Или даже скорей матовая. Да уж, матюгаться хотелось всласть! Во весь голос.

Набрав в грудь побольше воздуха, король уже собирался обложить всех, как вдруг…

Резко, один за другим, прозвучали два выстрела. Покачнувшись, атаман схватился за грудь, повалясь наземь, словно подкошенный сноп. Рядом, воя от боли, покатился в овраг еще один разбойник. Остальные лиходеи насторожились, опасливо озираясь вокруг.

Опасались не зря! Не давая врагу опомниться, из-за деревьев выскочили обозные – несколько крепких мужиков во главе… с Ефимом Востриковым. Вот уж от кого-кого, а от этого «гламурзика» Леонид ничего подобного не ожидал! Не ожидал, да… А вон оно как вышло!

– Окружить, – выбросив дымящиеся после выстрелов пистолеты в траву, деловито скомандовал торговец. – В рогатины взять, разом. Коли!

Вооруженные рогатинами приказчики, в большинстве своем весьма дюжие парни, разом бросились на лиходеев. И те не стали ждать! Одно дело, когда ты и твоя банда побеждаете, когда враг бежит, или когда совершенно ясно, что победа будет «за нами», и совсем другое, когда противник огрызается, сам переходит в атаку, начинает безжалостно убивать, и ряды «своих» редеют на глазах, тают, словно последний припозднившийся снег солнечной жаркой весною. А ежели еще и старший убит…

Не говоря ни слова, разбойник бросились врассыпную. Кто куда.

– Спасибо, – вытерев окровавленную саблю полой кафтана убитого лиходея, поблагодарил король. – Вовремя вы.

Востриков повел плечом и неожиданно улыбнулся:

– Мы б и быстрей явились, как договаривались, да вражины дорогу деревьями завалили. Ловко так, а главное – в самый последний момент, и потом сразу напали.

– Как там с обозом? – достав нож, Леонид быстро разрезал спутывавшие Саньку ремни.

– Цел обоз, – покивал торговец. – Некоторых, правда, убили. Но не так чтобы много.

* * *

Переночевав в Торжке, путники тронулись дальше и до Москвы добрались без приключений, в полном довольствии. Столица встретила их сверкающими маковками церквей и колокольным звоном – караван как раз поспел к обедне. А может быть, благовестили в честь какого-нибудь святого, Леонид толком не знал.

Стоял хороший светлый денек, в меру морозный и солнечный. Уже выпал первый снежок, припорошил стылую землю, тоненьким сверкающе-белым покрывалом лег на крыши боярских хором и курных посадских изб. Пахло парным молоком, навозом и – почему-то – сладостями. То ли заварными пирогами, то ли пряниками.

Вальяжно покачиваясь, возы переваливали через замерзшие ухабы. Весело хрустел под колесами первый ледок. Окружавший тракт лес постепенно сменился избами, потянулись заборы, показались маковки церквей, и вот уже не заметили, как проехали Дмитровские ворота.

– Ну, вот она, Москва, – выглянув из возка, купец Еремей Устиныч довольно пригладил бороду.

Ефим Востриков уже давно ехал верхом, оставив свою повозку сзади. С любопытством глазел по сторонам да болтал с Магнусом и Михутрей. Разбойный капитан был ранен в предплечье, и правая рука его бессильно висела, перевязанная чистой тряпицею еще в Торжке местной бабкой-кудесницей. Впрочем, левой рукой кондотьер, как и вообще многие ландскнехты, действовал ничуть не хуже.

– Ну, мы на постоялый двор, – перекрестясь на красивую бревенчатую церковь, выстроенную, видно, совсем недавно, уже после устроенного татарами пожара, Востриков поглядел на своих спутников. – Вы с нами?

Михутря отрицательно качнул головой и хмыкнул:

– Да пожалуй, нет. Что-нибудь подешевле поищем.

– Знаете, где искать?

– Да уж знаем.

Проехав очередные ворота, Арцыбашев и его люди тепло простились с купцами уже за стенами Белого города и, резко свернув вправо, зашагали в сторону Чертольских ворот, за которыми начинался самый злачный район российской столицы – Чертолье. Многочисленные овраги, густые кусты, даже целые перелески предоставляли надежное убежище всякого рода лихим людишкам, разбойникам-татям. Жители Чертольского посада – уж и впрямь сам черт ногу сломит! – отличались какой-то лютой первобытной злобой, ненавистью буквально ко всем, невероятной завистью и столь же невероятной страстью к пустой похвальбе. Главным развлечением сего довольно-таки гнусного народца являлись кулачные бои да самое серное беспросветное пьянство – царевы кабаки располагались буквально на каждом углу. Именно кабаки, а не харчевни, покушать там обычно было нечего, зато выпить… Водка да дешевый медовый перевар лились рекою, редкий вечер обходился без поножовщин и драк, а гулящие женщины бесстыдно приставали к любому прохожему. Окромя женщин, еще и в достатке имелись и «гулящие парни». Напомаженные, манерные, они открыто хвастались своими богатыми покровителями и всякого рода цацками, типа золотых колец и сережек. Содомский грех на Чертолье особым грехом не считался.

Проходя мимо очередного кабака с прибитой над распахнутой настежь дверью еловою веткой, Леонид едва не столкнулся с выскочившим оттуда мужиком в армяке, накинутом прямо на голое тело, желтое, тощее и немытое. Ничуть не стесняясь редких прохожих, мужичонка повернулся к забору и, рассупонив штаны, принялся шумно мочиться, после чего, обернувшись, улыбнулся беззубым ртом и, тряхнув лысеющей башкою, побежал следом за Магнусом, в коем безошибочным нюхом угадал старшего.

– Эй, господине! Отроцев своих не продашь ли?

– Нет.

– А я б вон энтого взял, – гнусно ухмыляясь, мужик схватил за руку Левку и тут же повернулся к Саньке. – Або вон энтого, глазастенького. Продай, а? Ну, хучь на едину ночь токмо? Вона что дам!

Выпростав из армяка руку, мерзкий содомит показал надетый на запястье браслет. Изысканный, золотой, явно женский.

– Нет, ты, господине, глянь, глянь! Что скажешь?

– А то и скажу – отстань!

– А ты погляди все-таки! Редкостной красоты вещь.

– Ну, утомил! – замедлив шаг, Леонид грозно округлил глаза и громко, с придыханьем, сказал, цитируя знаменитый старинный фильм:

– Вещицу эту, дорогую, старинную, третьего дня с убитой женщины сняли!

Содомит скривил тонкие губы:

– Це-во?

– Иди, говорю, отсюда, не то в Разбойный приказ сдам.

На сей раз угроза подействовала, приставучий мужичонка резко отстал, но еще долго бормотал проклятия в спины «поганым чужакам».

Протиснувшись меж заборами, путники вышли к неширокому ручью с ласковым названием Черторый, и, пройдя вдоль него, остановились перед высоким забором с крепкими двухстворчатыми воротами. Почуяв чужих, за теми воротами тотчас же залаяли псы.

Однако хозяин – или, скорей, слуга – откликнулся довольно быстро, без особого страха выглянув из небольшой калиточки, прорубленной прямо в створке ворот. Мужик как мужик – лет тридцати, темнобородый, одетый по-домашнему – в зипуне. Глянул на незнакомцев, не сказать чтоб неприветливо, но и без вежливо выказанной радости, да вопросительно мотнул головой – чего, мол, надо?

– Тут, на Черторые, невдалеке, ране Зосимы Первака постоялый двор был, – со знанием дела осведомился король, знавший эти места отнюдь не понаслышке. Приходилось бывать когда-то.

– У-у-у, ну ты и спросил, братец, – мужик вытянул губы в трубочку. – Повесили прошлолетось Зосиму за воровство и татьбу.

– О, как! Повесили, – вздохнул Леонид. – Жаль, хороший был человек, жаль… А ты нам постоялый двор или корчму не подскажешь?

– А вона, вдоль ручья с полверсты, а там увидите. Галимчи-татарина двор. Найдете, скажите – Авраам Косорук присоветовал.

Поблагодарив, король двинулся дальше вместе со своей свитою. И впрямь, примерно через полверсты, средь разросшихся до полного безобразия кустов краснотала и вербы, на месте горелой проплешины забелел свежими стенами новострой – новенький частокол из тонких осиновых бревен, распахнутые настежь ворота, за которыми виднелся шумный, полный телег и людей, двор.

Две высокие, связанные бревенчатыми сенями избы, рубленные в обло, рядом – конюшня и прочие хозяйственные постройки. Прямо напротив изб артель плотников весело крыла абмар свеженькой звонкою дранкой.

– Бог в помощь, мужички! – помахал рукой Михутря. – Хозяин где?

– А вона, – один из плотников, оторвавшись на миг от своего дела, указал рукой.

Галимча-татарин оказался красивым мужчиной с белым, обрамленным светлой бородкой лицом и породистым, с легкой горбинкою, носом. Серо-голубые, слегка навыкате, глаза смотрели на незнакомцев приветливо, но без лишней услужливости.

– Да, я – Галимча. В крещении – Николай, в честь Николая угодника мирликийского. Что-что? От Авраама Косорука, говорите? Что ж, проходите, всегда гостям рады. О цене – сговоримся, ага.

Оставшихся купеческих денег вполне хватило на местный «олл инклюзив». На три дня – с ночевкой и «столованием». Правда, ночевать пришлось в общей «людской зале», а «столование» включало в себя лишь простой, но обильный, ужин, но это уже были мелочи. В целом – устроились неплохо. Хозяин постоялого двора, как и все на Чертолье, ни о чем гостей не расспрашивал: по местной традиции за излишнее любопытство вполне можно было очутиться в том же ручье Черторые с перерезанным горлом. Памятовали про то и слуги – персонал. В меру услужливые, молчаливые, эти ловкие парни не просили чаевых, ни о чем постояльцев – упаси боже! – не расспрашивали, но все примечали и знали обо всех – почти все. Как-то вот так это у них выходило – то там что-то услышат, то сям…

Теперь нужно было узнать, где держат Машу, и сделать это как можно быстрей, пока княжну еще не казнили. Хотя, может… Да нет, если б уже казнили, вся Москва бы о том говорила, и уж тем более – Чертолье.

Неожиданными помощниками в этом деле стали ребята – Санька и ее команда. Юркие, неприметные, внимательные, они казались сейчас Леониду неоценимыми помощниками в деле собирания сплетен. Буквально на следующее утро король послал их пройтись по всем северным воротам, через которые могли ввезти княжну. К Никитским, к Тверским, к Дмитровским, к Петровским, к Сретенским… Может, высокопоставленная узница даже выглядывала из возка, может, ее кто-нибудь да видел – и вряд ли забыл такую красулю.

Отправив ребят, сам Арцыбашев вместе с верным другом Михутрею отправились на торговую – Красную – площадь, пошататься по «рядкам», выпить доброго пива в какой-нибудь корчме и – слушать, слушать, слушать…

При этом следовало быть осторожными, наверняка ко всем приезжим приглядывались посланные приказными дьяками соглядатаи. Ясное дело, высокопоставленного беглеца искали, пусть пока тайно, но все же, кому положено, тот все приметы имел. Не схватив опального короля сразу, конечно же, по приказу грозного царя выставили пикеты на всех путях, ведущих к ливонским городам, шерстили все караваны и отряды воинских людей, отправлявшихся воевать к Балтике.

В Москве, однако, должны были б искать хуже всего. Для чего? Что, беглец настолько потерял чувство опасности, что сломя голову ринулся поближе к царю и всем органам государственной власти?

Именно так рассуждал сейчас Леонид, именно поэтому чувствовал себя в Москве довольно спокойно… в отличие от своего сотоварища Михаила, коему везде мерещились подозрительные взгляды. В рыночной корчме, кстати, тоже:

– Вон, глянь, как смотрит, – бесцеремонно ткнув Леню локтем, разбойный капитан кивнул на нищего старика в лохмотьях, что, скромненько встав у дверей, не сводил с приятелей глаз. – Скоро дырку на нас протрет. Ах, друг мой, уходить, уходить надо!

– Да брось ты, Миша. Обычный нищий, каких на Москве тьма. Ну, смотрит – подумаешь! Наверное, подаяния ждет.

Старик словно почувствовал, что речь зашла о нем. Сделав пару шагов к столу, за которым беглецы смачно потягивали пиво, нищий заискивающе улыбнулся и с низким поклоном протянул руку:

– Пода-айте, ради Господа нашего Христа, хоть бы медное пуло.

– Иди, иди, Бог подаст, – вставая, Михутря грубо оттолкнул старика, едва не сбив с ног. Делиться с кем-либо хотя б и медяхой в планы приятелей отнюдь не входило, денег и так было маловато.

Шатаясь по площади, рассматривая товары, прицениваясь, король с капитаном держали ушки на макушке, внимательно прислушиваясь ко всем разговорам. А говорили на торгу о многом. О том, что скоро следует вновь ждать нашествия безбожных татар, о Ливонской войне, о зверствах недавно отмененных «кромешников», о посадских ведьмах, уничтоживших злыми наговорами почти весь урожай в Торжке, и даже об английской королеве Елизавете, к коей, как утверждали, посылал сватов сам государь!

О казнях, конечно, тоже шептались. Мол, разгневался за что-то батюшка-царь на верных своих слуг – приказных дьяков. В Новгороде велел многих на кол посадить, а иных – и повесить, имущество все в казну царскую изъяв. Не иначе как новую смуту в тех местах замышляли. Вот уж эти новгородцы, все неймется им.

– А заговорщица главная – княжна Машка Старицкая, того самого князя Владимира Старицкого, казненного, родная дочка! – разводя руками, азартно пояснял какой-то рыжий веснушчатый молодец, дожидаясь, пока придет его очередь подстричься. Вооруженный большими ножницами и гребнем стригаль расположился прямо здесь же, за рядом лошадиных барышников, под небольшим навесом.

– Она, Машка-то, говорят, давно государя затеяла извести колдовством черным. Отомстить за всех своих родичей.

– Да ну, быть такого не может! – нарочито громко ахнул Михутря. – Так что же государь ведьму-то эту не изловит, не казнит?

– Так изловил уже, – выкрикнул кто-то из окруживших красноречивого цирюльника приказчиков. – В Новгороде, говорят, княжну Старицкую поймали и недавно привезли в Москву. Теперь судить будут.

– Вона как! Судить. Интересно, чего с девкой будет?

– Известно, чего. Лютой смертию казняти.

– Хорошо б – здесь, на площади. Чтоб посмотреть.

– Да, Машка-то – девка красная. Хорошо б, раздели сперва да постегали кнутом, а уж опосля и на кол посадить можно.

– Ха, удумал, лохматая голова. На кол! Не посадит ее государь на кол и плетьми постегать не велит. Машка-то, хоть и ведьма, а все ж не из простых, не из бояр даже. Куда выше бери – из Рюриковичей, самого государя племянница. Хоть и двоюродная, а все ж – родная кровь.

– Может, ишо, и не казнит ее государь. Простит.

– Ага, простит, как же! Потому и казнит, что Машка-то права на престол имеет.

– Эй-эй, – клацнув ножницами, недовольно обернулся стригаль. – Языки-то прикусите, не то, неровен час, вас самих плетьми стегати начнут.

Более ничего интересного приятели не разузнали и после полудня отправились обратно на Чертолье, срезав путь мимо Алексеевского монастыря, серые каменные стены которого казались опаленными пламенем недавнего пожара.

– Вон, и на угловой башне – копоть, а ворота – новые, верно, взамен сгоревших, – любуясь обителью, прокомментировал вслух Михаил.

– Обитель сия основана святителем Алексием еще лет двести назад, – Арцыбашев не упустил случая показать свою осведомленность. – Сперва – на Остоженке, а после пожара, что случился в год провозглашения Великого князя Ивана Васильевич царем и государем всея Руси, монастырь перенесли сюда, в Чертолье, вон, прямо к устью ручья. Потом здесь храм Христа Спасителя будет.

– Чего-чего будет? – удивленно переспросил кондотьер.

Леонид отмахнулся:

– Ничего не будет. Это я так, заговорился… Смотри-ко, монашки к ручью идут. С корзинами… стирать, что ли?

– Белье полоскать, – прищурившись, хмыкнул Михутря. – А монашки, потому как монастырь-то женский. Хотя… и вовсе не монашки это – послушницы или обетницы.

– Какие еще обедницы? – Арцыбашев непонимающе моргнул, глядя, как, приподняв подолы и бесстыдно заголив ноги до колен, послушницы вошли в воду.

– Обетницы, – тихонько присвистнув, разбойный капитан облизал губы. – Обет дали – работать в обители или поклоны там бить. Вот, теперь и исполняют. Но это не послушницы, нет – мирские.

– Ага, ага, – покивав, Магнус чуть было не споткнулся о какой-то камень и выругался. – Ну, пошли уже. Хватит на девок пялиться.

Ближе к вечеру на постоялый двор вернулись и ребята. Этим повезло куда больше мужчин: кроме слухов о гнусном колдовстве доставленной из Новгорода княжны, они еще узнали и новое место заточения узницы.

– Говорят, совсем рядом она, княжна-то, – склонив голову набок, хитро улыбнулась рыжая. – В Алексеевской обители. Здесь, на Черторые.

Магнус с Михутрею, вскочив с лавки, округлили глаза:

– Что-о?!

– Ну, так говорят, – пожала плечами Санька. – У Никитских ворот ярыжки болтали… Эх, господине – мне б обратно в девки, а? Куда бы больше вызнала.

– Ишь, в девки ей, – взглянув на гулящую, разбойный капитан строго погрозил пальцем. – Ты епитимью-то исполняешь, дщерь?

– А то ты не видишь! Целыми днями поклоны бью.

– Кто бьет? Ты, что ли?

– Тихо! – король стукнул ладонью по лавке и пристально посмотрел на девчонку. – Говоришь, в девки обратно хочешь? Добро. Платье только девичье раздобудь.

– Да зачем? – возбужденно закричал Михутря. – И так-то с нами обуза, а если еще и девка… Тем более – ищут ее.

Санька выгнулась, зашипела, словно кошка – вот-вот когти выпустит, вопьется в лицо:

– Это мы-то обуза? Да мы…

– Цыц! – снова прикрикнул король. – Быть тебе, Аграфена, снова девчонкой. Только не повождляй: тем, чем привыкла, заниматься не будешь.

– А как же я тогда…

– В монастырь пойдешь, дева! Вот прямо сегодня. Сейчас.

Глава 5

Ноябрь – декабрь 1573 г. Москва – Ливония

Королева

Аграфена раньше думала, что послушницы да монашенки целыми днями только и делают, что молятся. Оказалось – нет. Оно, конечно, молятся, да и много, но и работают ничуть не меньше, чем иной крестьянин на своем участке пашет. Алексеевская обитель – мужская, да при ней, рядом, от Черторыя-ручья чуть подальше – женская. Игуменья в ней – матушка Фекла, женщина волевая, твердая, иногда и жестокая. Многие монашенки ее опасались, а послушницы с обетницами – так пуще огня боялись. Проверяла матушка-игуменья работу не хуже самого вредного боярского управителя – тиуна. А работы в монастыре хватало: и самих себя обслужить – дров наколоть, натаскать воды на кухню, а если банный день – то и в баню, в птичнике прибрать, навоз выскресть да в саду-огороде работать – яблони к близкой зиме подвязать, укрыть кусты соломой, а потом – опять же на заготовку дров. Ладно бы, колоть – то работа привычная, женская, но деревья по всему Чертолью валить да таскать на себе огромные бревна – поди-ка, попробуй-ка.

Ничего. Не пробовали послушницы – делали. Повалив дерево, обрубали топорами сучки, цепляли веревками, впрягались и…

– Йэх, милая, сама пойдет! А ну, поднажмите, сестры…

Первый день умаялась Аграфена, нет слов! Как еще на вечерней молитве умудрилась не заснуть – то неведомо. Заснула бы, схлопотала бы епитимью, а то и выгнали бы, матушка-настоятельница с мирскими не особо считалась. А обетницы – они мирские и есть. Дал обет Господу да Богородице – обители трудом своим помогают, молятся усердно. Однако как выполнят обет – свободны. Могут, конечно, и в послушницы, а потом – в монашки. Но могут и обратно в мир – путь не заказан.

Когда деревину вместе тащили, Графена с товарками своими познакомилась, потом – вечером – молились вместе, трапезничали, а утром ту самую деревину, вчера на двор притащенную, пилить да колоть принялись. Матушка Фекла две пары дев выбрала, на каждую пару пилу лучковую выдала, остальным – топоры. Не много обетниц и было-то – всего с полдюжины.

– Ты, дщерь моя, пилить-то умеешь ли? – глянув на Саньку, почему-то засомневалась игуменья. Что-то в этой рыжей девке смущало ее сильно – то ли слишком острый язык, то ли взгляд дерзкий.

– Да как же не умею-то, матушка? Коли у меня батюшка покойный плотником был.

Вот ведь сказала! Нет чтоб глаза потупить, кивнуть скромненько. Куда там! Подбородок вскинула предерзко, очами сверкнула. На таких дев мужики падки… Тьфу ты, тьфу ты, грех, грех, грех!

Махнула рукой игуменья:

– Инда ладно, пили. Поглядим. Тебя звать-то как, запамятовала?

– Агра… Александра, матушка.

– Смотри, Александра, пилу сломаешь – епитимью наложу строгую.

– Надо мне ее ломать…

Последние слова Санька произнесла игуменье в спину. Потом, к дереву подойдя, пилу перевернула, подергала полотно пальцами, закруткой веревочку подтянула. Товарки удивились:

– А ты и впрямь плотница, Саша!

Так ее и прозвали – Сашка-плотница.

Удивительное дело, всякая работа в руках рыжей обетницы спорилась, за что ни возьмется. И пилила славно, и дрова рубила – любо-дорого посмотреть. Уставала, правда, ну, да отдохнет, помолится – и снова за работу. Никто ведь не неволил, сколько могли – столько и делали. Вот и Сашка… Поленницу стожком сложит, сразу веником двор пометет, подберет все до щепочки. Даже матушка Фекла то заприметила, кивнула довольно:

– Старательная ты, Александра. А я уж было подумала… Ну, да что уж – работай, живи. И молись, конечно.

Санька так и делала. Работала. Молилась. Жила. А еще – всех обо всем выспрашивала, любопытной оказалась – страсть! То к одной подружке с вопросами пристанет, то к другой.

– А почему послушницы с нами дрова не колят? А монашенки, что же, каждая в отдельной келье живет?

Про дрова товарки не ведали, бог его знает, почему послушницы их не заготовляют. Верно, потому что обетницы есть. Про монашек же оказались куда осведомленней.

– Ой, что ты, Сашка! Монашенки ведь тоже промеж собой разные, как все люди, ага.

– Это как – разные? Одни светленькие, другие – рыженькие?

– Господи… да в этом ли дело? Ты же не глупая, понимать должна. Как и в миру – богатые есть и бедные, бояре и смерды, тако и здесь. У кого-то и тут – отдельная келья, и яства – не из общей трапезы.

– Но ведь так не должно быть! Это ж – обитель. Пред Господом все равны.

– Тсс! Молчи, молчи, дура. Как еретики говоришь, нестяжатели. Со словесами такими вмиг из обители вылетишь… и как бы до дыбы не долететь.

– И все равно интересно – кто там в отдельных кельях живет?

Увы, к кельям монашеским обетниц не подпускали. Сашка и подружки ее новые в мирской избе жили, у самых ворот. С монашенками только на молитвах в храме Успения Пресвятой Богородицы и встречались, да еще в трапезной. Опять же – не со всеми. Были среди насельниц и такие, кто в общую трапезную не ходил.

Как-то улучив момент, Санька подсмотрела у кухни, чего готовили да куда носили. Пироги с визигой учуяла – аж слюнки потекли. А между прочим, на трапезу всем – пшенная каша. Никакой рыбы, никаких пирогов.

Прикинула Сашка, присмотрелась, подумала. Проводила отъезжавший со двора матушкин возок долгим внимательным взглядом да, схватив метлу, стремглав бросилась к кельям.

– Стой, стой, ты куда? – возникшая на крыльце монашенка смерила непутевую пронзительным взглядом.

– В кельи, куда же еще-то? Епитимья у меня – подметать буду, потом с песком все отскребу, вымою. За песком я уже на ручей сбегала. Ну, что встала, сестра? Пропусти же!

Отодвинулась монашка, пропустила. Ну, раз епитимья… Сама не поленилась, поднялась по крыльцу в залу, глянула… Старалась обетница. Так метлой махала, что зависть брала – вот ведь, бывают же люди, у которых любое дело спорится.

Тут еще одна монашка пришла, на Сашку взглянув, улыбнулась:

– Это Александра, сестра Пелагея. Обетница новенькая. Старательная, трудолюбивая. Матушка Фекла ей благоволит.

– А-а-а, ну раз сама матушка… Пусть трудится, чего ж.

Шаркала метлой Санька, поднимала пылищу, а сама глазом косила – ушли ли уже монашки или нет? Ага, похоже, ушли. А вот и кельи.

Прихватив метлу, прошлась рыжая по длинному полутемному коридору. Как ни старалась неслышно ступать, а все одно улетали шаги к потолку, отдавались под сводами гулким эхом. Это и глухой услышит, ага.

Одна келья, вторая, третья… Все открыты, пусты – никаких тайн у монашенок нет, и имущества тоже нет – если что надо, так заходи, бери. Все кельи – открытые без засовов. Кроме двух. Те навесными замками заперты. Один замок – тяжелый, ржавый, другой поизящнее, тихвинской или новгородской работы. Видно, что часто пользуются. Да что для Сашки эти замки?! Любой отпереть – вопрос времени и некоторой сноровки. Другое дело, что людно здесь, и шаги хорошо слышно… Ага! Вот голоса на крыльце раздались. Рыжая метлу под мышку – и в залу: шварк-шварк…

– Молодец, дева, старательная. Ты не в послушницы ли, не в сестры метишь?

– А может, и так, – не покладая метлы, Санька опустила очи долу. Этакая рыжая скромница, отличница из физматшколы, еще только не хватает коричневого фартука да роговых очков.

– Вот и славно, – довольно улыбнулась монашенка. – Старайся, дщерь, и все у тебя сладится.

Конечно, сладится. Кто б сомневался-то!

Ушла монашенка. Сашка сразу к запертой дверце – шасть! К той, что ржавым замком заперта. Подошла, стукнула пару раз, тихонечко так, едва слышно.

– Кто здесь? – за дверью отозвались почти сразу же, словно бы все время прислушивались к тому, что делается в зале. Так оно, верно, и было. Голос – девичий, женский, но строгий – вовсе не забитый и не просительный. Оно и ясно – княжна!

– Из Ливонии тебе поклон, – быстро, как и договаривались с Магнусом, промолвила рыжая. – И от коня железного красного – мо-то-цик-ла.

На последнем слове ливонский господин настаивал особо. Сашка не поленилась, наизусть выучила и теперь вот по слогам произнесла.

– Говори! – приказали (именно так, приказали!) за дверью. Голос, правда, звучал глухо – так ясно же: келья, она и есть келья. Да и дверь – не из березовой коры.

– Что говорить-то?

– Что мне делать? И что вы все делать намерены?

Девчонка искренне изумилась, на этот счет у нее покуда никаких инструкций не имелось… да и снова на крыльце послышались голоса монашек.

– Покуда, госпожа, жди, – выпалила рыжая и, схватив метлу, снова оказалось в зале – шварк-шварк.

– А где мне ведро взять или кадку какую? – едва только монахини вошли, гулящая бросилась к ним, едва на колени не пала. – Я б пол помыла, а то пылища здесь…

Одна из сестер – та самая Пелагея – осенив обетницу крестным знамением, закивала с доброй улыбкою:

– Так, так. Работай, дщерь, во славу Божию. А кадку у ключницы возьми, у сестры Марфы, там, у ворот.

– Я знаю где… И за песком на ручей сбегаю, все тут почищу.

– Вот ведь старательная дева, – проводив убежавшую девчонку глазами, монашки переглянулись… и неожиданно хмыкнули. – Небось, немало нагрешила уже, хоть и юна.

– Да уж, сестра Пелагея. С такими-то глазищами – успела уже!

– Ну, то не наше дело. Пускай старается. С песком так с песком.

Испросив у ключницы небольшую кадку и половую тряпицу, новенькая обетница побежала на Черторый – за песком да заодно и тряпицу прополоскать в ручьевой водице, а самое главное, передать важную весть своим.

С высоких стен монастыря просматривалось все устье ручья, и мостки, и узенький песчаный пляжик, уйти с глаз надолго было нельзя – подозрительно, сразу ж доложат игуменье, мол, обетница Александра, за песком испросясь, куда-то с глаз долой делась. Матушка Фекла на расправу крута, живо выгонит. Поэтому времени у Аграфены имелось очень и очень немного, до двора Галимчи-татарина не добежать – далековато.

Неторопливо набирая в кадку холодного – студеного даже! – песка, девчонка внимательно присматривалась и прислушивалась ко всему, что делалось вокруг, и услыхала-таки громкие ребячьи крики. На излучине, возле чьего-то забора, забавлялись совсем уж мелкие детищи – лет по восемь, по десять. Несмотря на ноябрь месяц, ручей еще не покрылся льдом, а выглянувшее к обеду солнышко растопило подзамерзший уж было берег до грязи. Там вот, на крутом бережку, ребятишки играли в «царя горы», ежесекундно рискуя скатиться по скользкой грязи прямо в студеную воду, да потом, как водится, пасть под горячую руку справедливо возмущенным родителям.

– Эй, робяты, – заглянув за забор, поманила Санька. – Пряника медового не хотите ль?

Сразу же бросив игру, мелюзга заинтересованно закивала:

– Хотим! А ты нам просто так его дашь?

– Не я. И непросто так. Постоялый двор Галимчи-татарина знаете?

– Угу.

– Спросите там двух Михайлов, передайте от Аграфены-девы поклон. Сразу и пряник получите.

– Всего-то поклон передать? – изумленно переглянулись детишки.

– Всего-то, вот вам крест! А пряник-то вкусен, ага.

* * *

– Пряники просят? Что – вот так просто, ни за что? – Михутря и Магнус, поставив кружки на стол, удивленно взглянули на служку.

Тот пожал плечами:

– Не знаю, господа мои. А вот что есть – говорю. Они у ворот стоят, отроци малые, на двор заходити боятся. Да и не пустит никто.

– Ладно, глянем…

В Алексеевский храм пошел самолично Магнус. Отстоял вечерню, а заодно и встретился с Графеной. Внимательно выслушав девушку, король многозначительно кивнул и велел ждать дальнейших инструкций.

– Чего, господине, ждать? – не поняла рыжая.

– Указаний моих жди, Александра, – спокойно пояснил молодой человек. – Встретимся завтра же… где тебе удобней?

– На ручье, знамо дело. Днем, пред обеднею. А ежели не смогу, так сразу после обедни.

Таким образом, для создания и претворения в жизнь плана освобождения своей высокородной супруги у Леонида осталась ночь… и еще полдня. Впрочем, сегодняшний вечер тоже не оказался потраченным зря! Ни сам Магнус, ни его друг Михаил Утрехтский, бывший разбойник, капитан шайки ландскнехтов и бывший гез, особенно долго не думали, посчитав, что в данном случае лучше всего сыграть на скорость, провернув все как можно быстрее. Самое же главное, не договариваться больше ни с кем, используя только имеющиеся в распоряжении силы: самих себя и Саньку с компанией малолеток.

Выбраться из монастыря – и податься на запад, не обязательно сразу в Ливонию, для начала можно и в Польшу, или Речь Посполитую, как с 1569 года именовались объединенная Польша и Литва. Понятие «государственная граница» в те времена отличалось некоей неопределенной расплывчатостью, никаких контрольно-следовых полос и грозных пограничников с собаками или каких-либо застав еще и в помине не было. Просто на главных трактах иногда стояли стрельцы или иные воинские люди, скажем, какой-нибудь захудалый дворянин со своими боевыми холопами. Иногда стояли, иногда – нет. И это – толок на торговых путях, что же касаемо лесов, полей, рощиц и всего такого прочего – там хоть целыми ватагами можно было через границу подаваться, никто не препятствовал – не мог, да никого и не было-то.

Неплохо было бы достать лошадей, теплую одежду, оружие и хоть какие-нибудь, на первое время, припасы – путь-то предстоял не близкий и очень опасный, ввиду необычайно расплодившихся во время опричнины разбойничьих шаек, в которых кого только не было! Беглые крестьяне, посадские, коим надоело тягло, разорившиеся дети боярские, дворяне, казаки… Даже вот такие, как Михаил Утрехтский – кондотьеры, искатели приключений на свои задницы. Так что освободить узницу из монастыря – это еще полдела. Главное – добраться в Ливонию да прочно утвердиться на троне. Шутка ли, уже второй месяц королевство без короля! Хорошо хоть, там на всех должностях верные люди, коим вполне можно доверять. По крайней мере, Арцыбашеву так казалось.

Целую ночь приятели думали, прикидывали, как бы половчей провернуть дело. Санька, кстати, предупредила, что Алексеевскую обитель охраняет целый отряд стрельцов, выставленный недавно, как раз по приезде узницы-княжны. Девок да монашенок стрельцы на монастырский двор пропускают, а вот мужиков допрашивают по всей строгости. Потому и выходило, что кондотьерам в обитель не сунуться никак. Рискованное дело, опасное. Вдруг да и у стрельцов приметы опального короля имеются? Правда, по таким приметам каждого второго-третьего хватать можно…

– И все равно, как-то в келью проникнуть нужно, – упрямо набычился Леонид. – Думаем, друже, мыслим.

Они сидели вдвоем в опустевшей трапезной, разговаривали, потягивая кисловатый квас. Кругом никого – ни служек, ни хозяина, все давно спали. Хотя…

Где-то в третьем часу ночи хозяин все же заглянул, зевая:

– Все полуночничаете?

– Да заговорились вот. А тебе-то что не спится, друже Галимча?

Хозяин постоялого двора снова зевнул и тряхнув головой, растянул губы в самой широкой улыбке:

– Так ведь праздник завтра, православные! Святых Козьмы и Дамиана день, «кузьминки»! Забыли, что ль?

– Забудешь тут… – махнул рукой король.

Михутря же заулыбался в ответ, точно так же – широко и радостно:

– Кузьминки – об осени поминки! Пиво, небось, варить зачали?

– Посейчас и зачнем, помолясь, – перекрестившись на висевшую в дальнем углу залы икону, благостно кивнул татарин. – Вчера уже и солод, и хмель приготовили. И ячмень – отборнейший, такой даже царские лошади не каждый день едят! Утром сладим пивко, попробуете – не оторветесь. Я, кстати, в крещенье-то как раз – Козьма.

– То-то мы и глядим – ходишь весь такой радостный!

Еще на Козьму и Демьяна – на кузьминки – варили да жарили кур, коих в обычные дни почти не ели, в основном держали на яйца да ради петушиных боев. Молодежь называла этот праздник – «кочеты», устраивая веселые гулянья. Парни рядились в цветные шапки с подобием петушиного гребня, девки снимали какую-нибудь корчму иль, на худой конец, баньку – устраивали там посиделки, приглашали парней…

Все это, вспоминая свою юность, бегло рассказал Михутря, и Арцыбашев, выслушав его, едва не крикнул «йес!». Кузьминки – это как раз было то, что надо.

– Слышь, друже Галимча! А где тут можно косметику купить недорого? Ну, в смысле белила-румяна-сурьму?

Гуляние началось уже с утра: со всего города, с пригородных деревень, с посадов, народ стягивался за Москву-реку, к церкви Козьмы и Демьяна. Во всех храмах рвали небо колокольным звоном, гулкий благовест плыл над столицей, растекаясь по ближним лесам и торговым трактам. Везде варили пиво, ели курей да судачили о том, какая будет зима. По приметам, ежели на Козьмодемьяна листья еще остались на дереве, не облетели до конца, то зима будет морозною. Если же на кузьминки шел снег – жди весной разлива.

Нынче с погодою повезло. Снега не было, стоял небольшой морозец, и ласковое солнышко весело сверкало в глаза, отражаясь в церковных маковках и золоченых крестах. Ходили, скапливались группками молодые девчонки и парни, сговаривались на «скупщину». Люди постарше заходили на постоялые дворы и в корчмы, да и в царев кабак не зазорно было заглянуть, выпить за-ради праздника водки.

На Черторые, в Алексеевском храме, тоже толпился народ. В массе своей все местные – с Чертолья. Встречая знакомых, степенно раскланивались, заходили в церковь, а потом пили прямо на улице пиво, разливаемое из больших дубовых бочек. Охранявшие узницу стрельцы в этом смысле не отставали от остальных – тоже опрокидывали кружку за кружкой, даже караульным – и тем подносили. Да и что говорить – служба-то нынче не бей лежачего! Ну, кому надо Алексеевскую обитель штурмом брать, освобождать узницу? Чай, сумасшедших нет. И стены крепки, и опальная царева племянница, честно сказать, никому не нужна особо. За родителей ее, Старицких, кто заступался? Никто. Вот и за княжну – так же.

И все же пост у ворот женской обители не снимали. Хоть и пили стрельцы пиво, а за всеми приглядывали, и сабли держали вострыми, а порох – сухим. Появись какой супостат, тут же его и повязали бы!

Не зря стояли стрельцы! Ближе к обеду супостаты как раз и появились. Мелкие ребятишки, отроки. На церковь Алексеевскую перекрестились да бесстыдные песни запели, забегали, толкаясь:

– Кузьминки – по осени поминки!

– Закует Кузьма-Демьян – до весны не расковать!

– Кузьма-Демьян кует лед, кует дед!

Один из стрельцов притворно схватился за саблю:

– Цыть, огольцы! Чай, обитель здеся, а вы, как черти, скачете.

– Дак праздник! – сверкнул черным глазом один из парней – цыганенок. – На Черторые пиво даром разливают. Дяденьки, может, вам принесть?

Стрельцы переглянулись и крякнули:

– Ну, неси, коли даром.

– Там еще петушиный бой!

– Хорошо вам!

И дармового пива попили караульщики, и даже взглянули на петушиный бой, правда – одним глазком, по очереди, да и то – за счастье. Все отроки эти… молодцы!

– А че ж вы, парни, без девок-то? Али малы?

– Мы-то малы? Да щас! А девкам нашим полно чужое пиво варити, пора свое затевати… Да вон они как раз идут!

Откуда объявились девки, стрельцы не видели. Просто возникли вдруг, скорей всего – из Алексеевского храма и вышли. Нарядные, в узорных платках, а уж красивые – не оторвать и глаз: лица белилами набелены, щеки румянами нарумянены, сурьмой насурьмены брови. С парнями за руки взялись да ну хороводы водить, смеяться… Пиво тоже выпили, пригубили… Хорошие девки. Заводные, веселые!

Король с Михутрею ждали их здесь же, на Черторые. Увидев Машу, Магнус еле-еле узнал ее – под толстым слоем белил, под румянами, а узнав, обнял, прижал к себе, крепко поцеловал в губы.

– Эх, Маша, Маша… Марьюшка.

– Я знала, что ты за мной придешь, – улыбнулась княжна… законная королева Ливонии, имеющая все права и на российский престол. И на литовский, кстати, тоже. Кровь литовских великих князей – Гедеминовичей – в роду Рюриковичей тоже имелась в достатке. Роднились, чего уж.

– Рад, госпожа! – галантно поклонившись княжне, Михутря торопливо оглянулся. – Нам бы поскорей надо.

– Надо так надо, – согласно кивнула Марья и, на ходу скосив глаза, спросила у мужа: – Это кто с тобой?

– А-а-а-а! – Арцыбашев не выдержал, рассмеялся. – Это мой лучший друг, русский и голландский дворянин Михаил из Утрехта, сокращенно – Михутря. Оказал мне неоценимую помощь и вообще… Я, кстати, обещал ему землицы.

– Обещал – дадим. Я так понимаю, баронов-предателей у нас с тобой в избытке. Их угодья и отберем. Конфискуем. Как когда-то Лютер – у церкви.

– Да-да, – углядев в королеве весьма неглупую собеседницу, обрадованно поддакнул разбойный капитан. – По-немецки – «конфискация», а по-латыни… по-латыни…

– Секуляризация, – улыбнулась Маша, обходя широкую лужу, покрытую тонким, уже побитым лошадиными копытами льдом. – Нам куда сейчас?

– Покуда все вдоль Москвы-реки. А там видно будет, – Арцыбашев задумался. – К тебе, Машенька, в какое время обычно заглядывали?

– С утра один раз. И один раз – аккурат перед вечерней.

– Ага, – Магнус радостно потер руки. – Значит, полдня у нас еще есть. До начала погони. Эх, скорей бы, скорей бы… В леса! Там затеряемся, спрячемся. Главное, вовремя свернуть с тракта.

Тянувшиеся со всех сторон высокие глухие заборы постепенно становились все ниже, неприступные частоколы сменялись обычными изгородями, хоромы – курными избенками. Пахло дымом, свежим навозом и гнусным аммиачным запахом свежих дубленых кож. Убогие избенки попадались все реже, все чаще встречались пустоши, какие-то непроходимые заросли, рощи. А потом среди чащи вдруг – оп! – снова заборы, снова хоромы – снова город, нескончаемая Москва. Разрослась после пожара, растянулась и продолжала растягиваться, словно голодный ненасытный удав.

– После пожара избы в верхних землях рубили, – со знанием дела пояснил Михутря. – Сплавляли по рекам целыми срубами, тут же и продавали недорого. Вот и отстроились быстро, и пожара – как и не было. Так Галимча-татарин рассказывал.

Княжна вскинула очи:

– Галимча?

– Тоже наш друг, – пояснил Магнус. – Как и все отроци… и дева.

– Этой деве я сильно обязана, – повернув голову, Маша покровительственно улыбнулась Графене. – Ты ей тоже что-то обещал?

– Этой? Да как-то еще толком не думал, – честно признался король.

– Подумаем, – недавняя узница решала все будущие проблемы на ходу, как и положено истинной королеве. – Она дворянка?

– Насколько я знаю, нет.

– Дворянство дадим. И мужа. Отроци тоже беглые?

– Угу…

– Тогда и их тоже – с собой. Останутся здесь – сгинут. А так, как говорят немцы, хоть какой-то шанс, надежда на удачу.

Беглецы прошагали уже версты три, притомились и шарили глазами по сторонам – где бы передохнуть? Меж заборами вдруг показался широкий проезд, длинная приземистая изба, какие-то амбары и стоявшие у коновязи лошади, запряженные в сани.

– Постоялый двор, – Михутря замедлил шаг и внимательно осмотрел округу. – Сани. И лошадки добрые. Может…

– Может! – взглянув на уставшую женушку, дал добро король.

Пару лошадок и сани увели со двора походя, как так и надо. Просто Михутря с Федькой заглянули в трапезную, прикупили с собой пирогов, да сразу же вышли, отвязали лошадей и уселись по-хозяйски в сани.

– Н-но, милаи!!! Н-но!

Копошившиеся во дворе служки лишь пожелали доброго пути.

– Скоро в погоню кинутся, – приняв на борт всех, бравый капитан хлестнул лошадок, и те спокойно побежали по тракту. – Дело времени.

Король тут же предложил на первом же повороте свернуть в лес, а там проехать, сколько возможно, да бросить сани.

Так и сделали. Свернули на зимник да проехали по лесной дорожке еще верст пять или даже все восемь, а там зимник сузился до такой степени, что только всаднику об един конь и проехать, а лучше – пешком.

– Ну, стало быть – приехали, господа. Вылезай.

Коней не распрягали. Кое-как развернули сани да хлестнули лошадок – поезжайте уж и в обратный путь. Коли знаете дорогу, так, может, и углядит вас хозяин, то-то обрадуется! Ну, а не углядит, знать, судьба у него такая – несчастливая.

Дальше пошли по тропе, углубляясь все дальше-дальше в лес, в самую чащу. Солнце еще не село, еще цеплялось за вершины деревьев, протягивая длинные черные тени и заливая полянки радостным золотым светом. Тем не менее, опытный в дорожных делах Михутря с соизволения королевских особ приказал готовиться к ночлегу.

Вырубив топором лопатки, живенько выкопали в снегу яму. Копать пришлось неглубоко: еще не было сугробов, еще не слежался недавно выпавший снег. Натаскав хворосту, разложили костер да принялись устраивать шалаш. Воткнули в землю жердины, покрыли лапником, такой же лапник наложили и внутри – для тепла и мягкости. Из срубленной сухостоины, окромя дров, получились отличные лавки, на них и уселись, устало вытянув ноги. Поели купленных на постоялом дворе пирогов, заварили в котелке сушеной малины, благоразумно прихваченной цыганистым Федькой у Галимчи-татарина, в крещении – Козьмы. Спали все вместе, у тлевшего – шаявшего – костерка, под навесом, завернувшись в армяки да овчины, задешево приобретенные в Москве перед освобождением Маши.

Утром пошел снег, и сделалось гораздо теплее, так что Магнус уже был не очень-то рад преподнесенному Михутрей овчинному тулупу – слишком уж длинный да тяжелый. Зато спать удобно – не холодно, как раз вдвоем с супругой и поместились.

Так, лесами, и шли, так и пробирались, сверяясь с курсом по солнышку да время от времени выходя на торговые тракты и зимники. По пути охотились, а потом продавали дичину на постоялых дворах да покупали хлеб. Все вокруг казалось заброшенным, безлюдным. Зарастали кустами да молоденьким елочками поля и бывшие пастбища, вместо когда-то людных деревень зияли пустоши, и обугленные избы отрешенно смотрели на путников черными провалами окон. Словно Мамай прошел… Впрочем, не Мамай, свои – опричники, мать их за ногу!

Несколько раз беглецы ночевали в брошенных починках-выселках. Добротные избы были выметены подчистую, ни ухвата, ни сковородки, ни одного целого горшка. Хорошо еще, не сожгли – то ли некогда было, то ли это вовсе не опричники бесчинствовали, а сами жители все увезли, сбежали в Литву.

И хорошо еще, если сбежать успели. Не столь уж редко белели на заброшенных пепелищах человеческие кости, да катались по углам отрубленные когда-то головы – черепа.

Случавшиеся на пути города (из крупных – Можайск да Вязьма) беглецы благоразумно обходили стороною, сказавшись паломниками, заглядывали лишь в небольшие селения, да время от времени, забредая совсем уж в непроходимую глушь, выходили на тракт, шли по наезженным санным следам, и так, в пути, встретили календарную зиму. Декабрь оказался мягок и почти бесснежен, так что путники продвигались ходко, делая по десять – пятнадцать верст в день. Иногда устраивали дневки: с обустроенного места не сходили никуда целые сутки. Особенно если везло и на брошенном починке случалась банька. Топили, мылись, охотились.

Маша посвежела, на глазах наливаясь здоровьем, да и все беглецы в общем-то на здоровье не жаловались, даже у Аграфены побои прошли. Рыжая уже не водилась запросто с отроками, почти все время проводила с княжной, наверное, примеряла к себе роль будущей статс-дамы. Две девчонки, примерно одного возраста (Маша, правда, чуть старше) – им было, о чем поболтать, даже учитывая огромную разницу в социальном статусе. Вечерами девы пересказывали для всех старинные сказания и песни, Маша же – еще и прочитанные книги. Частенько выспрашивали Михутрю – и тот вспоминал про лихие подвиги морских и лесных повстанцев – гезов, поднявших бунт против владевших Нидерландами испанцев.

Девы и отроки слушали сии россказни, широко открыв рты, шепотом повторяя чудные названия городов – Лейден, Гент, Роттердам, Утрехт, Антверпен, Брюгге…

– Ничего, у нас, в Ливонии, не хуже, чем в Нидерландах или какой-нибудь там Швеции, – не преминул похвастать король. – Даже лучше. Вот кончится война, тогда совсем хорошо заживем, торговать будем!

– Нам бы, господине, к какому-нибудь доброму хозяину в холопи, – поправив на голове шапку, вдруг попросил Левка. – Уж мы б, коли хозяин добрый, не убежали б.

– А нет у меня хлопов, отроци, – король засмеялся да, протянув руку, шутливо натянул парнишке шапку на лоб. – Всяк своим умом живет.

– Да разве ж так можно – своим умом? – похлопал глазами Егорка. – А как же боярин-батюшка? А если голод вдруг? Если враги нападут? Кто тогда защитит, накормит?

– Много нас свои бояре защитили, – грустно хмыкнула Санька. – И накормили – до сих пор не съесть.

– Так наши-то были злые, а есть – добрые. Вот бы к таким попасть!

– Ни к кому вы не попадете, ребята, – расстроил парней король. – Ни к добрым, ни к злым. Сами по себе жить будете, по законам местного муниципалитета…

– Му-ни…

– Местной городской сходки… управы… ну, типа веча новгородского что-то, только покультурнее малость. В общем, это когда горожане сами собой управляют.

– Нешто так можно? Простые подлые люди – и сами собой? А тиуны тогда зачем, волостели, воеводы? Кто же за всех решит?

– Сами и решат, – глухо отозвался Магнус. – И вы решите. Если вас в управу выберут. Или вы выберете… того, кого вам надо.

– Плохо так, – Егорка грустно покачал головой. – Сам за себя решати, сам за себя ответ держать… а что случись?

– Сам и отвечай! Сам и думай.

– Тяжело.

– Да уж, нелегко, некомфортно. Зато прибыльно! Когда каждый за себя решает и вместе общие дела держат, знаешь, как все богатеют!

– Так и все?

– Ну, не все. Но многие. И перед законом все равны. И богатый купец, и дворянин, и ты, Егорка, тоже.

Егора выпучил глаза и взволнованно чихнул:

– Но так ведь не бывает!

– Бывает, – уверил король. – Просто не так часто, как хотелось бы.

Потрескивая, горел костер, и сполохи желтого пламени отражались в белых стволах, окружавших стоянку берез.

– И царь… ой, король? – не отставал любопытный отрок. – Король тоже закон нарушить не может?

– Может, – Арцыбашев повел плечом и, чуть помолчав, добавил: – Но не должен.

Сказал и отправил всех спать. Завтра трудный денек предстоял – нужно было выбраться на дорогу.

Как представлял себе Леонид: чем дальше на запад, тем многолюдней. В центральной России за годы правления Иван Грозного население уменьшилось на четверть, если не на треть, многие бежали, раньше – от опричного террора, сейчас – от произвола царских воевод. Изданный лет двадцать назад царский указ об отмене кормлений действовал плохо, да и избранные на местное управление – губные старосты – редко осмеливались перечить всесильному наместнику-воеводе. Бежали… Крестьяне искали воли, того же и затюканные неумеренными поборами посадские, люди же побогаче – купцы и бояре, пытались уберечь имущество и жизнь.

Беглецы были в пути вот уже около месяца, пробираясь по лесам и не встретив ни единого человека. Правда, пару раз едва ль не нарвались на разбойничьи шайки, хорошо, вовремя заметив подозрительные следы, сделали большой крюк.

Сердце Леонида трепетало от радости: ну, как же – Маша, любимая Марьюшка, наконец была с ним, целая, невредимая и веселая. Рано ли, поздно ли, а тяжелый путь все же закончится, и верные подданные будут рады лицезреть свою венценосную пару! Если не поверили слухам – а их уж наверняка распустил коварный царь Иван – и не стали выбирать себе нового короля… не отдались под власть… нет, не Швеции и уж тем более не Речи Посполитой, но – Дании. Со Швецией воевали, в Речи – Польше и Литве – католики, что тоже не ах, ну, а недавно закончивший войну с той же Швецией датский король Фредерик вряд ли горел желаниям ввязываться в прибалтийскую бучу. Кстати, сам Магнус приходился Фредерику младшим братцем, и Арцыбашев все время переживал, как бы не раскрылось невзначай его самозванство. Впрочем, сейчас было не до этих мыслей, совсем не до них.

Где-то с начала декабря шли в основном лесами. Нет, сквозь чащу да непроходимые буераки не пробирались – невозможно, шли по зимникам, смычкам, по охотничьим тропам. На главные торговые пути не выходили, справедливо опасаясь выставленной там стражи, на ямские станции и постоялые дворы тоже заглядывали редко – там могли спросить подорожную или просто сдать проходившим мимо стрельцам.

Пообносились все, изгрязнились изрядно, хорошо, еще не завшивели. Сам Леонид каждое утро обтирался снегом до пояса и, дабы не смущать своих спутников, старался делать это как можно раньше. Но тем не менее все ж таки как-то попался – не Маше, это еще куда ни шло, а несущему третью – предутреннюю – сторожу Егорке.

– Боже мой! Господине… Ты это почто – снегом-то? Неужто хворь какая?

Светлые глаза парнишки округлились от ужаса, голос дрожал, словно бы отрок узрел вдруг нечто ужасное – колдовской обряд или поедание трупа.

– В здоровом теле здоровый дух! – натянув рубаху и зипун, Арцыбашев подмигнул мальчишке и, схватив топор, принялся сноровисто колоть дрова.

Светлело уже, бегали по небу алые сполохи рассвета, и первые лучи невидимого еще солнышка золотили мягкие подбрюшья облаков.

Первой проснулась Санька. Выглянула из шалаша, ахнула:

– Ой, господине! Я ж поколю, ништо… Посейчас вот только воды принесу.

Воду вчера брали из родника, на который наткнулись случайно, идя по узкому зимнику с хорошо наезженной санной колеей, и сегодня тоже снег на похлебку топить не хотелось, ключевая-то водица куда вкусней, слаще.

Схватив котелок, рыжая быстро пошла к зимнику, все в той же отроческой одежке – узких, заправленных в онучи, портах, в армячке. По лесам так удобней таскаться, нежели в женском. Греховно, правда, ну да ведь кругом все свои, чужаков нет.

Поглядев вслед девчонке, Леонид поплевал на руки и снова взялся за топор, прихваченный в путь хозяйственным Михутрей в первую голову. Вообще-то король мог быть постесняться, колоть дрова считалось легкой женской работой, как и полоскание белья в пруду, и таскание воды в больших неподъемных кадках. Мужское дело – охота, корчевание пней, заготовка бревен, пахота – все то, где требовалась недюжинная физическая сила и выносливость. Впрочем, здесь, в шестнадцатом веке, женщины тоже отличались выносливостью, даже боярышни, хотя те, казалось – куда? Взять хоть девчонок, Машу и Агр… Александру, рыжая просила ее теперь только так называть, старое имя ей не очень-то нравилось. Ну, и правильно, Аграфена – имечко простонародное, крестьянское, иное дело Александра! Тут за версту аристократизмом несет.

Хэкнув, молодой человек ловко расколол пополам обломок притащенной еще вчера сушины. Сегодня, по подсчетам княжны, выпало воскресенье, и путники решили устроить себе дневку. Отдохнуть, половить в замерзшем ручье рыбу, а если повезет, то и подстрелить из самодельного лука какую-нибудь мелкую дичь – рябчика, глухаря, зайца. Луки со стрелами еще в начале пути сделали себе все отроки, а глядя на них, и бравый разбойный капитан. Арцыбашев же в прежней своей, культурной, жизни охоту недолюбливал, искренне недоумевая, что хорошего может быть в сем кровавом деле. Водку, в конце концов, можно просто в походе или на пикнике пить, к чему еще и убивать беззащитных зверушек? Однако же здесь, да еще будучи коронованной особой, Магнус вынужден был не только принимать активное участие во всех, без исключения, охотах, но еще их и организовывать. Охота в ту эпоху была рыцарским, истинно королевским делом, праздником, пикником и военным смотром в одном лице.

Солнечные лучи уже позолотили верхушки елей, из шалаша выбирались один за другим все путники, потягивались, переговаривались, усаживались поближе к костру да раздували угли.

Арцыбашев все же сконфузился, поспешно бросил топор и, присев к костру, подмигнул Маше. Еще хотел было что-то сказать, про охоту или про хороший денек, да не успел: где-то в лесу вдруг затрубил рог!

Все тотчас же вскочили, схватившись за ножи да сабли. Вот уж чего не хватало – так это встретить в лесу чужаков. Раз рог, значит, воинские люди. Неважно, кто – московская дворянская конница, стрельцы, литовские ополченцы, ландскнехты или польские латные гусары – встреча с ними могла окончиться для беглецов весьма плачевно. Понятия «мирное население» тогда просто не существовало, воинские отряды на марше питались за счет грабежа и контрибуций. Не отказывали себе и в маленьких радостях – ворваться в зажиточный дом, взять любую понравившуюся вещь, ну, а если хотелось девочек – то и девочек.

Встревоженно прислушиваясь, Магнус запоздало подумал о том, что надо было переодеть в мужскую одежду и Машу. Ну, да чего уж теперь. Из мужского на ней только теплые узкие порты из шерсти, сверху же – юбка, рубаха, телогрея да подвязанный под беличью шапку платок.

Чу! Услышав чьи-то шаги, отроки моментально спрятались за деревьями и схватились за луки. Кто-то бежал по лесу… Сашка!

– Эй, эй, стрелой токмо не продырявьте, – бросив пустой котелок, девчонка едва отдышалась. – Там, там… Там люди воинские! Целый отряд. По зимнику проскакали – едва схорониться успела.

– Что за люди? – немедленно переспросил король. – Сколько их, как выглядели?

– С пару дюжин всадников будет точно, – рыжая задумалась, наматывая на палец уже успевший отрасти локон. – Все – на сытых конях. Одеты богато. Кафтаны короткие. С тесьмой, из аксамита да бархата. Алые да белые плащи, на шапках – разноцветные перья.

– Вооружены, вооружены как?

– Копья короткие у всех. Луки со стрелами.

– Хм, копья, говоришь? – негромко протянул Михутря. – Луки. А пищали, пистоли, палицы?

– Еще сабли видела, – вспоминая, Санька покусала губу. – А пищали да пистоли… пожалуй, что – нет.

– Так «пожалуй», или все ж таки нет? – продолжал допытываться капитан.

– Сказала же, не видала ни пищалей, ни пистолей, ни всяких там шестоперов, палиц. Одни короткие копья.

– А брони?

– И броней не было. Ни панцирей, ни кольчуг. Шлемов тоже не видела, одни богатые шапки.

– А куда…

Невдалеке снова запел рог. Послышались отдаленные собачий лай и крики.

– Охотники это, вот кто!

Разбойный капитан хмуро потер виски:

– Охотники… Хрен редьки не слаще! А собаки – это совсем плохо.

– Может, сойдем за местных крестьян?

– Может…

Все понимали, что следовало уходить. Срочно. Пусть даже и встретят на зимнике «крестьян». И что с того? Тем более, охота. Вряд ли кто-то из празднично наряженных господ будет заниматься какие-то нищими, крестьяне они там или просто бродяги, паломники…

– Ежели что, то не хрестьянами – паломниками скажемся, – быстро собираясь, предложил Михаил Утрехтский. – Дескать, идем поклониться святым мощам.

Магнус скривился:

– Еще б знать, есть ли в ближайшей округе святые мощи?

– Святые мощи везде есть, – усмехнулась Маша. – Тут ведь городов много. Велиж где-то недалеко. Витебск, Орша…

– Думаешь, милая, мы уже так далеко забрались?

Княжна потупилась:

– Ну, может, рядом где. Идем-то давно уж. Господи-и-и… уж скорей бы прийти хоть куда-нибудь.

Последние слова юной королевы выражали затаенные мысли всех беглецов. Надоело уже по лесам скитаться, чего уж. Хоть и мягкая зима, можно сказать теплая, а все же не лето. Хорошо еще, что боровой дичи в лесах полно, всяких там тетеревов, рябчиков… Таких птичек частенько ели – вкусно! Правда, сильно приходилось экономить соль.

Загасив костер, путники быстро зашагали к зимнику. Следы бивуака уничтожать не стали, даже шалаш не разобрали – к чему? Все равно любой догадается, что здесь кто-то ночевал, и совсем недавно. Выйдя на зимник, Арцыбашев с капитаном, подумав, выбросили в ручей свои сабли, оставшиеся еще с тихвинских времен. Сабля – оружие воина, зачем она мирному паломнику или крестьянину? Отбиться от мелкой шайки вполне можно и с помощью массивных и длинных засапожных ножей да кистеней – это добро у беглецов имелось. В конце концов, сгодились бы и самодельные луки, кои решили оставить. Все равно сразу видать – не воинское оружие, не боевое, а так, тетеревов с куропатками бить.

Снег на дороге оказался прибит копытами камней, так что идти было куда легче, чем прежде. Плохо только, что как раз в сторону охотников. Ну, так, судя по выглянувшему солнышку, именно туда путникам и надобно было, не в обрат же идти. Да и черт-то с ними, с охотниками – у них забава своя, праздничная.

Еще несколько раз трубил рог, все левее и дальше в лес. Там же то затихал, то вновь раздавался собачий лай, на зимнике же все оставалось спокойно, тихо. Разве что…

Где-то совсем рядом, за ельником, вдруг послышался крик, причем – девичий или женский. Кричали не поймешь как – по-русски или по-польски… как молдаване в электричках эпохи Ельцина: «Поможите!»

Пройти мимо не позволила честь. Тем более, крик повторился, перешел в визг, а Магнус с Михутрей все ж таки не были простолюдинами.

– Вы идите, – обернулся король к своим спутникам. – А мы с Мишей быстро… Сейчас… Только глянем – и все.

Маша – единственная, кто могла возразить – не успела и слова вымолвить, как приятели, проваливаясь в снег, побежали к елкам. Леонид впереди, за ним, натужно дыша, поспевал Михутря.

Как только друзья нырнули в ельник, прямо на них, едва не сбив с ног, хрипя, выскочила обезумевшая лошадь. Белая, с затейливо расшитой попоной и роскошным седлом.

– Ну, дела!

И снова – уже совсем рядом, за можжевельником:

– Поможите-е-е!!!

Жалобно так. Обреченно.

Друзья переглянулись и, ускорив шаг, выбрались на небольшую, залитую солнцем поляну, на краю которой у большой ели лежала на снегу красавица-дева лет двадцати. В коротком приталенном кафтанчике приятного ярко-синего цвета, в узких охотничьих штанах, в ботфортах…

Видимо, ее сбросила лошадь. Незнакомка силилась встать, выставив перед собою широкий охотничий нож и округлив от ужаса глаза. И ведь было от чего прийти в ужас! Прямо на незадачливую охотницу, угрожающе наклонив горбатую башку, увенчанную ветвистыми рогами, шел громадный лось с безумными, налитыми кровью глазами. В хребте зверя торчала обломок стрелы.

Самое худшее, что может случиться. Подранок! Причем не волк, не рысь, а лось, по сути бык, корова. Весом в полтонны, тупой, упертый и разозленный донельзя. Вот сейчас – секунды! – рогатое чудище подойдет к девчонке и… Нет, на рога не подымет, просто махнет копытами – и все. Башка снесена, грудная клетка раздавлена… Вариантов нет! И не убежишь – эта скотина догонит.

Леонид долго не думал, заорал, отвлекая зверюгу криком, и тут же метнул нож. То же самое проделал и бравый капитан.

Засапожный нож не дамский кинжал, штука убойная. Носили его за голенищем правого сапога, и на улицах русских городов отлично заменял шпаги и сабли. Большой, с массивным кривым клинком и тяжелой костяной рукоятью. Метать такой, конечно, не очень удобно, но тут деваться некуда – не успели бы, счет буквально на мгновения шел.

Оба клинка, брошенные один за другим, попали чудовищу в шею. Сразу же брызнула, потекла, закапала на белый снег алая дымящаяся кровь. Лось захрипел, мотнул уродливой башкою, сделал еще пару шагов и, покачнувшись, тяжело упал в снег.

Арцыбашев подскочил к девушке, помог подняться, Михутря же спокойно вытащил из шеи ножи…

С этими-то ножами и застали незадачливого капитана выскочившие из лесу всадники. Один из них, с бритым подбородком и длинными вислыми усами, нехорошо прищурился, поправив на голове роскошную лисью шапку:

– Господи ты Боже! Какая-то голытьба осмелилась охотиться в моем лесу! А ну-ка…

Заметно прихрамывая на левую ногу, спасенная красавица бросилась к всадникам:

– Не спешите, дядюшка Гресь. Клянусь Святой Маргаритой, эти люди только что спасли меня!

– Спасли? – Гресь недоверчиво скривился. – Да что же такое с вами приключилось, Янина, девочка моя?

– Это лось… – сбивчиво пояснила дивчина. – Он был ранен, а я… Он на меня и выскочил, хотел копытами или рогами… Если б не эти славные люди, то… Они достойны награды, дядюшка!

– Достойны – наградим, – ухмыльнулся Гресь. – Пока же, пани Янина, садитесь на коня… Вижу, вы хромаете. Вас доставят в замок. Собственно, как и этих бродяг. Впрочем, и не только этих. Эй, слуги, геть!

На зимнике, куда привели слишком уж рьяных спасателей, их уже дожидались Маша, Санька и все остальные. Под бдительным присмотром охотников… или уж скорей воинов.

– Ведите всех замок, – вновь закричал вислоусый. – Вечером разберемся, кто там да что.

Они говорили по-русски, но как-то странно: заметно смягчали согласные, частенько вставляли немецкие и польские слова.

– Литовцы! – улучив момент, шепнул Михутря. – Вот влипли-то.

Можно, конечно, было попытаться броситься врассыпную обратно в лес, а потом уж как-нибудь найтись, встретиться, да только вот выйдет ли? Чай, лес-то – этого самого пана Греся! И его людей там нынче – полным-полно, все же охота.

Единственное, что удалось сделать Леониду, это по-быстрому предупредить всех, чтоб говорили одно и то же. Как и договаривались – паломники, мол, из славного Новгорода, мощам поклониться идем, а куда – то старшие ведают. Должно было сработать, мало ли паломников в самом-то деле, единственная загвоздка – самим бы «старшим» знать бы в точности, куда именно они шли, каким таким мощам поклоняться?

Угадать было сложно, однако же выход неожиданно подсказала Маша. Нагнав супруга, взяла под руку, игриво чмокнула в щеку. Один из всадников покосился на парочку неодобрительно, однако вслух ничего не сказал.

– Не к мощам мы идем, а на гору Афон, в Грецию. За-ради благодати тамошней от первых святых, коих и поляки с литовцами не меньше нашего чтят да уважают.

– Эвон, завела! – услыхав слова княжны, удивился разбойный капитан. – Там же турки.

– И что с того? Турки паломников пропускают, об том у султана турецкого с Константинопольским патриархом договоренность есть. Так что – на Афон идем, в обители тамошние. О том посейчас всем и скажу.

Версты через три зимник вывел процессию на широкий тракт, называемый, как удалось услышать Арцыбашеву, Витебской дорогой.

Витебск! Значит, точно – в Литве. В землях Великого княжества Литовского, с недавних пор составной части польско-литовского государства – Речи Посполитой.

Кругом становилось людно – то и дело попадались крестьянские возы, груженные соломой и мороженой рыбой, проносились всадники, а вот потянулся большой купеческий караван с какими-то кадками, ящиками, горшками.

Подвернувшая ногу панночка Янина ехала впереди, на гнедом коне, рядом с молодым человеком в коротком кафтане с обильной тесьмой – кунтуше и саблей. В Речи засапожные ножи не котировались, там сабли носили, а в западной и южной Польше – шпаги. Иному мелкому феодалу – шляхтичу – ни сабли, ни шпаги купить было не на что, и тогда он просто вырезал подобие клинка из тонкой жести и гордо привешивал к поясу, чтоб все видели – ясновельможный пан идет! Правда, и кушать-то такому пану частенько бывало нечего, и прозывались подобные, с позволенья сказать, дворяне – загоновой шляхтой, что в переводе на современный российский новояз означало – нищеброды отстойные.

Крестьяне панночке кланялись, ломали шапки, а едущего рядом с ней шляхтича уважительно именовали пан Гнат. Это был молодой человек лет двадцати пяти, среднего роста шатен с красивым и злым лицом, обрамленным небольшими усиками и бородкой. Что придавало взгляду панича злость, сказать было трудно: может быть, суженные глаза, или, скорее, тонкий, с хищной горбинкою, нос. Аристократически маленькие руки Гната обтягивали замшевые перчатки весьма искусной выделки. Точно такие же имелись и у Янины. Панночка если и приходилась родственницей сему молодому пану, то весьма дальней, о чем можно было судить по многозначительным пылким взглядам, которыми Гнат одаривал свою юную спутницу, изящную блондинку с пронзительно голубыми очами. Красивая, да… Впрочем, ничуть не красивее Марьюшки… или даже Сашки.

Подумав так, Леонид даже хмыкнул: это ж надо, сколько красавиц вокруг собралось! Прямо как три солнышка на небосклон выкатило.

Примерно через полчаса пути показалось обширное село со старинной каменной церковью, а за ним, на невысоком холме – замок, отличающийся от замков ливонских рыцарей разве что покатыми крышами да замысловатыми бревенчатыми хоромами, выстроенными за мощными стенами в истинно русском духе.

– Комашев, – скосив глаза на Магнуса, пояснил-похвастал едущий рядом страж. – Пана нашего, Греся Комашевского. И все села да деревни в округе – его.

– Вижу, богат ваш пан, – якобы с восхищением покивал Леонид.

Парень приосанился:

– Да уж, не беден.

С таким видом сказал, будто этот замок, и село это, и вообще все вокруг принадлежало именно ему, а не ясновельможному пану.

Кстати, голубоглазая панночка Янина на своих спасителей даже не оборачивалась, полностью поглощенная переглядками-пересмешками с Гнатом. Арцыбашев на нее надеялся, раз уж от верной смерти спасли, так должна же быть в спасенной хоть какая-то благодарность. Не может такого быть, чтобы не было.

Въехав в замок через широкие ворота, процессия остановилась. Просторный двор казался пустым, лишь в отдалении дворовые девки кололи дрова, да слуги сгребали снег большими деревянными лопатами. Впрочем, к приехавшим тут же подскочил какой-то воин в кирасе и круглом солдатском шлеме.

– Этих пока в башню, – кивнул на беглецов Гнат. – Пан Гресь приедет, там и решит.

– Эй, эй, как это – в башню? – сплюнув, Михутря возмущенно замахал руками. – А покормить? Девушка, мы ж вас спасли!

– Да, покормите их, – наконец оглянулась Янина. – А там уж что дядюшка скажет.

Захлопнулась за беглецами массивная, окованная железными полосами дверь. Стало как-то темновато и тесно, хотя задержанных вовсе не поместили в подвал. Судя по окнам, их узилище располагалось на первом этаже и представляло собой самую обычную караулку, вроде той, что изображена на картине «Ночной дозор» Рембрандта. Единственное окно выходило во двор и было забрано частым свинцовым переплетом со вставленными кусочками слюды.

Вдоль стен располагались неширокие, отполированные до тусклого блеска лавки, посередине же стоял широченный квадратный стол, явно предназначенный для чистки мушкетов и аркебуз. В углу виднелась деревянная пирамида для алебард, у двери – подставка для чистки обуви и щетка.

Скучать узникам долго не пришлось, обед принесли довольно-таки быстро – ржаной каравай и большую дымящуюся миску с кашей. Проголодавшиеся беглецы, усевшись вокруг, сноровисто заработали ложками… у кого таковые имелись. У мелких отроков – Егорки и Левки – не имелось, и парни терпеливо ждали, пока кто-нибудь, наевшись, не пожертвует им свою.

То же самое касалось и Магнуса, у которого ложка вообще-то была, но король благородно отдал ее супруге. Отдал и не успел даже попробовать пищу – в дверь заглянул давешний солдатик в каске и, уткнув палец Арцыбашеву в грудь, грозно произнес:

– Ты!

– Что значит – ты? – Магнус недовольно повел плечом.

– Ты первый, – сквозь зубы пояснил служивый. – На допрос иди, понял? Ну, живо давай.

На допрос так на допрос. Хорошо, долго не мариновали, наверное, местный ясновельможный пан уже вернулся с охоты. В сопровождении двух воинов с саблями Арцыбашев наискось пересек двор и, поднявшись по невысокому каменному крыльцу, пристроенному к двухэтажным палатам, оказался в довольно-таки просторном помещении, чем-то напоминавшем монастырскую трапезную. Тусклый дневной свет, падавший сквозь узкие запыленные окна, освещал длинный стол с такими же длинными скамейками и высоким резным креслом в торце. В кресле, хищно прищурившись, сидел пан Гресь в зеленом охотничьем кафтане, рядом с ним поигрывали плетками двое дюжих молодцев-слуг, еще такая же парочка маячила у двери. В глубине залы, вытянув ноги, сидел на скамеечке какой-то тип в сутане или рясе с наброшенным на голову капюшоном и, казалось, спал. Да, наверное, так и было – дремал себе и в беседу не вмешивался.

– Ты говоришь, что вы все – паломники из Новгорода? – скривив губы, негромко спросил пан.

Магнус с достоинством поклонился:

– То так. Идем в Афон, местам святым поклониться.

– Однако далече собрались, – хмыкнув, хозяин замка подергал левый ус. – Кстати, Новгород – город Московского царства, с коим мой сюзерен находится в состоянии войны. Впрочем, я понимаю, война войной, а вера – верой. Если вы действительно мирные паломники, я вас отпущу, и даже более того, дам с собой провожатых – они доведут вас до Орши. А там уж – торговый тракт в Гомель и Киев.

– Вы очень добры, ясновельможный пан, – приложив руку к сердцу, снова поклонился Арцыбашев.

Пан Гресь Комашевский церемонно развел руками:

– Ну, так вы ж все же спасли мою племянницу. Правда, напрасно ждете от нее добра за добро. Янина – натура ветреная.

– Но вы же сами сказали, что поможете нам…

– Если вы паломники, а не шпионы! – повысил голос ясновельможный пан. – Я сам православный и хорошо понимаю единоверцев, более того – готов помочь. Но если вас послал царь Иван… Докажите, что вы паломники, а не шпионы!

– Как же мы это докажем? – глядя на своего собеседника, Магнус изумленно приподнял левую бровь. – Предоставим грамоту от митрополита? Так ее у нас нет.

Хозяин замка поднялся с кресла и, подойдя к пленнику, пристально заглянул ему в глаза:

– Вас слишком мало для паломников, понимаешь? Обычно они идут большой толпой, с хоругвями, со своим старшим…

– Были, были хоругви, – не моргнув глазом, соврал Леонид. – И большая толпа была, не буду врать. Просто мы по пути отстали, задержались, и вот… вынуждены догонять.

– Я слышал о большом паломничьем братстве, о благочестивых странниках, – обернувшись, пан Гресь быстро перекрестился на висевшую в дальнем углу икону Михаила Архангела. – По слухам, эти странники уже три дня как отправились в Оршу.

– Вот бы нам их догнать!

– Догоните, – снова усаживаясь в кресло, ясновельможный махнул рукой. – Не вы одни отстали… Кстати, вы, может, даже знакомы. Или, уж по крайней мере, имеете общих знакомых… Эй, стража! Приведите того послушника.

Арцыбашев похолодел. Судя по всему, хитроумный пан задумал что-то типа очной ставки. И тут нужно было держать ухо востро!

Получив хозяйский приказ, слуги ввели в залу добродушного с виду толстяка в темной длиннополой рясе и накинутом на широкие плечи армяке. Поглаживая окладистую сивую бороду, толстяк непонимающе моргнул.

– Вот тоже, как и ты, отстал, – ехидно улыбнулся пан Гресь. – Может, знаете друг друга, встречались раньше?

«Дети лейтенанта Шмидта», – сразу же осенило Леонида. Ну да, ситуация складывалась очень даже похожая. Так, может, так же и нужно было действовать – чем проще да глупей, тем надежнее!

– Х-хо!!! – закрыв рукою глаза, Арцыбашев отпрянул, словно бы не верил в столь неожиданно радостную встречу. – Кого я вижу! Помнишь отца Филофея, мил человек? Как он варил похлебку, а потом всем раздавал, а тем двум недоумкам, Федохе и Грине, не осталось. Я вот тебя запомнил, ты, друже, еще хоругвь со Святым Николаем нес… Ну, не молчи, говори же хоть что-нибудь, – заключив толстяка в объятия, зашептал молодой человек.

Надо отдать должное, бородач сообразил сразу. Ухмыльнулся да со всей дури хлопнул Арцыбашева по спине… едва дух не выбил!

– Нес! Святого Николая нес! И этих двух недоумков – помню. Как им варева не досталось, хы… А у тебя, друже, плащ зеленый был… что-то не вижу.

– Так старцу одному отдал. Старику Крупскому, помнишь его?

– Кто ж не знает старика Крупского! А помнишь, как кулачный бой устроили?

– А, те трое молодцов? Под Вязьмой еще… И девы юные, помнится, были…

– Дева со мной. Одна, уж по крайней мере… А парней помнишь? Отроцев? С дерева-то еще один упал.

– Да-да, было, было. Вижу, как сейчас – падал. Темненький такой отрок. Ногу еще сломал, верещал потом зело.

– Не сломал, нет. Подвернул только.

– А отец Филофей, ох… ну, это… истинно святой человек!

– Истину глаголешь, друже. Таких бы побольше.

Как ни странно, сии, напоминающие бородатый анекдот, диалоги несколько успокоили ясновельможного пана. Он даже не дослушал, махнул рукой да поднялся на ноги:

– В людскую оба идите. Ну, где все ваши. Стеречь вас боле не будут, будут приглядывать. Хоть вы и паломники, а все ж… Ночь переночуете, а завтра, как обещал, сопровождающих дам.

Выпроводив новоявленных «знакомцев», пан Гресь подошел к человеку в рясе и произнес лишь одно слово:

– Ну?

– Врут оба, – откинув капюшон, с усмешкой заявил худощавый мужчина лет сорока со смуглым, с резко очерченными скулами, лицом, тонким породистым носом и темными, глубоко запавшими глазами. По виду, это было лицо мыслителя или монаха… Монахом сей славный муж и был.

– Что-что, падре Валентино? Говорите, врут?

– Без зазрения совести, синьор Грецо!

– Знаете, падре, я тоже так и подумал. Слушком уж наигранно все, грубо… как в плохой пьесе.

– Правда, не думаю, что они все – шпионы, – между тем продолжал монах. – Скорее, беглые. Хотя проверить следует, и жестко. Раз уж они сразу же начали лгать.

Пан Гресь неожиданно улыбнулся:

– А с чего вы вообще решили, что они лгут, брат Валентино?

– Хм… – падре задумался, погладив рукой тщательно выбритую тонзуру. – Видите ли, второй – толстяк – явно из беглых холопов, я видел у него на запястье следы от цепей. В такие в Московии обычно заковывают провинившихся рабов. Как в Риме, при императорах. Дикость! Мерзкая отсталая дикость!

– Ваша наблюдательность делает вам честь, брат Валентино. А что скажете о втором… вернее, о первом? Он показался мне, как бы это сказать… человеком из общества.

– И первый явно не тот, за кого себя выдает, – хмыкнул падре. – Он пару раз говорил так, как говорят в Германии мерзкие еретики лютеране. Поверьте мне, эти люди готовы на многое. Как человек православной конфессии, вы, мой дорогой синьор Грецо, конечно, не доверяете ордену братства Иисуса. А зря! Дела-то у нас сейчас – общие. Если московиты заберут себе часть Ливонии, это еще полбеды, но вот если еретики-лютеране распространят свою власть и влияние далеко к югу – всем нам мало не покажется. Ни вам, православным, ни нам, смиренным детям папы. Поганые шведы терзают берега Балтики, аки псы!

Беседа шла по-русски, вернее, на том его варианте, который с давних пор использовался в Великом княжестве Литовском в качестве официального государственного языка. Брат Валентино говорил очень хорошо, практически без акцента… и точно так же он говорил по-польски, по-немецки, по-гречески… И один только Бог ведал, каков его родной язык.

Вернувшись, Леонид радостно сообщил всем благую весть: их больше не будут терзать подозрениями и даже дадут сопровождающего до Орши.

– А вот это нам бы совсем не надобно, – оглядываясь на дверь, понизил голос король. – Ну, да ничего, что-нибудь придумаем. Главное, убраться поскорей из этого чертова замка, что-то мне здесь совсем не нравится.

– Мне тоже не нравится, – пригладив волосы, согласно кивнула Маша. – Может, прямо сейчас уйдем?

Все такой же хмурый, как и с утра, Михутря скептически хмыкнул:

– На ночь-то глядя? Ага, уехали… Это уж сильно подозрительно будет. Скажут – бежали без задних ног.

– Если уж «без задних ног», то не бежали, а дрыхли, – занудливо поправила княжна. – А бежали – «со всех ног».

Бравый капитан скривился:

– Дрыхли? Что за новое словцо, моя госпожа?

– Ну, в смысле спали.

– Миша прав, вечером уходить нельзя, – поддержал приятеля Арцыбашев. – И впрямь, слишком уж подозрительно…

Договорить им не дали, в распахнувшуюся дверь заглянул стражник в кирасе и, узрев Леонида, поманил его пальцем, обращаясь, впрочем, вполне вежливо:

– Милостивый господин, с вами хочет встретиться молодой пан Борис.

– Пан Борис? – удивленно переспросил Магнус. – А это еще кто?

– Племянник пана Греся.

– Ах вот как… племянник. И что же он хочет?

– Там все узнаете.

Игнорировать настойчивое приглашение близкого родственника всемогущего хозяина замка было бы верхом неучтивости, глупости и разгильдяйства. Арцыбашев поднялся с лавки, глянул на стража и, взяв Машу за руку, спросил:

– А могу я вот ее с собой взять? Чтоб веселей было. Чай, пытать-то нас там не будут?

– Да уж не будут, – усмехнулся стражник. – Черт с тобой, бери. А если уж панич с ней беседовать не захочет – так обратно придет. Всего и делов-то!

Действительно, всего и дел…

На этот раз страж привел короля и его юную супругу к самой дальней угловой башне замка, весьма массивной и высокой. Скрипнув, отворилась маленькая, обитая железом дверь, узкая винтовая лестница уходила куда-то ввысь, в темноту.

– Прошу, за мной, – встретивший гостей слуга с горящим факелом в руке перехватил эстафету у стражника.

– Ничего, что нас двое? – поднимаясь, на всякий случай напомнил король.

– Двое – не четверо, и не семеро, – тотчас же отозвался слуга. – Пан Борис любит тишину и терпеть не может шумных компаний… Здесь пригнитесь… ага… Прошу!

Толкнув приоткрытую дверь, слуга галантно пропустил беглецов в гулкую залу, сам же остался снаружи. Круглое, несколько простоватое лицо его носило отпечаток важности и приобщенности к какой-то тайне.

Магнус взял жену за руку, пригнулся и перешагнул порог, оказавшись в круглой полутемной зале, освещенной лишь неярко горящей свечкою, торчавшей в серебряном канделябре. Обстановка вокруг могла бы служить неплохой декорацией к какому-нибудь готическому роману или даже к фильму ужасов. Меж висевшими на стенах геральдическими щитами и деталями рыцарских лат тут и там корявились какие-то сушеные змеи, чучела летучих мышей с распростертыми крыльями парили под потолком, словно высматривая добычу. На круглом столе, уставленном какими-то колбами и ретортами, как раз возле свечки, недобро скалился белый человеческий череп.

Хозяин всего этого великолепия стоял спиной к гостям и, сгорбившись, всматривался… в окуляр самого настоящего телескопа!

– Здравствуйте, – подойдя к столу, негромко приветствовал Леонид.

Стоящий обернулся… и гости одновременно отпрянули, словно увидели перед собой бородавчатую болотную жабу или ядовитую змею. Нет, сей астроном вовсе не горбился – он таким и был. Горбун! Со впалой грудной клеткою и кривой, высохшей левой ногою, и руками длинными, как у гориллы… или просто они такими казались? Да нет, не казались… Горбатый длиннорукий урод! Зачем он позвал гостя? Гостей… Зачем Магнус взял с собой Машу? Чтоб она увидел весь этот кошмар. Наслаждаться вечерней беседою с монстром – неплохое занятие для юной особы царских кровей!

– Добрый вечер. Спасибо, что откликнулись, зашли. Я, правда, звал лишь вас… но буду очень рад и столь обворожительной даме. Ну, что же вы встали? Прошу, проходите. Прошу!

Опираясь на посох, горбун проковылял к столу, и дрожащее пламя горевшей свечки выхватило из темноты его лицо… оказавшееся весьма привлекательным, даже красивым. Вьющиеся белокурые волосы, большие светлые глаза, по-девичьи пышные ресницы, тонкий аристократический нос… На чувственных полных губах играла грустная улыбка, голос оказался приятен и тих.

Молодой, очень молодой, можно сказать – юный. И уже… по всей видимости, полиомиелит, зараза, что еще могло так изуродовать? Хорошо еще, жив остался… только вот – хорошо ли? Надо иметь большое мужество, чтобы жить с таким телом и не озлобиться на весь мир.

– Это у вас телескоп… пан Борис? – поклонившись, осведомился Магнус.

Надо было видеть, какой радостью сверкнули глаза несчастного юноши, как он встрепенулся, вздрогнул:

– Вижу, вы понимаете… Вот не ждал. Право же, не ждал. Хотел просто поболтать с заезжим человеком. Да, я смотрю на луну и звезды… А хотите тоже глянуть? Девушка – по глазам вижу – хочет. Прошу вас, пани, прошу… Как, кстати, ваши имена?

– Ма… Михаил.

– А я – Мария.

– Михаил и Мария, ага. Ну, мое имя вы уже знаете… Вот, пани, сюда, в окуляр, смотрите…

– Ой!!! – припав к телескопу глазом, княжна не смогла сдержать восхищения. – Как… как славно-то, Господи-и-и… И звезды такие… большие… и луна – прямо огромная… ой, на ней горы! Нет, правда, горы!

– Луна такая же планета, как и наша Земля, – с улыбкой пояснил панич. – Так что ничего удивительного… Вон там, слева – Весы, Скорпион, Рак – созвездия. Прямо – Водолей… Большая Медведица… Вот, в виде ковшика…

– Ой-ой-ой! Как лепо-то, батюшки, лепо! Красота-а-а… Ну, просто не оторвать глаз… – восхищенная Маша, наконец, оторвалась от окуляра. – На, милый, посмотри. Вы разрешите, пан Борис?

– Да-да, конечно, прошу пана…

Арцыбашев тоже с удовольствием поглазел в телескоп на великолепное звездное небо, не преминув заметить о Копернике и Тихо Браге. О Тихо Браге пан Борис не знал, зато Коперника уважал безмерно, в чем сразу же и признался.

– Ах, господа, как все ж таки славно, что вы ко мне заглянули… Садитесь, садитесь же! Сейчас я все это уберу… ищу, знаете ли, философский камень… Что вы так смотрите? Шучу! Сейчас, я велю принести вина, закуски… Не люблю пиров, знаете ли, вообще не терплю суеты. А вот так вот, посидеть вечерком с верными друзьями, да просто с интересными людьми, да покричать «ин вино веритас»! В Кракове мы частенько собираемся с друзьями, с теми… – Борис сглотнул слюну. – С теми, кто ко мне привык, кто не обращает внимания на… на мое уродливое тело. Ну, садитесь, садитесь же. Сейчас, я распоряжусь.

Панич хлопнул в ладоши, и подбежавшие слуги принесли на серебряном подносе кувшинчик красного вина, три густо-синих бокала венецианского стекла и жареную рыбу с караваем заварного хлеба и всякими прочими заедками.

– Прошу, угощайтесь, господа! Понимаю, что есть здесь нечего, но думаю, что слишком уж обильная трапеза скорей вредит ясности ума и доброй беседе. Что ж, выпьем же… За спасителей моей сестры! Я слышал всю эту историю с лосем. Иные и не вмешались бы! Да, Янина весьма избалована, но в душе добрая… где-то в глубине души.

Янина! Панночка. Так вот на кого был так похож Борис. Ну да, ну да, одно лицо.

Беседа затянулась далеко за полночь. Говорили почти обо всем: о Данте и прочей итальянской поэзии, о греческой философии, римских императорах, о забавной книжке француза Рабле, об Эразме, философе из Роттердама, и даже о возможности разумной жизни на иных планетах.

Попрощавшись, венценосные супруги уходили вполне очарованные хозяином, и вовсе не замечая больше его телесного уродства.

– Жаль, что вы столь недолго у нас, жаль, – провожая гостей, посетовал панич. – Славно было поговорить.

– И нам.

Едва за ушедшими затворилась дверь, как откуда-то сверху, по винтовой лестнице, неслышно ступая, спустилась фигура в длинной сутане:

– Что скажете, синьор Борис?

– А, брат Валентино, – сидевший в кресле молодой человек вскинул голову. – Они и в самом деле не те, за кого себя выдают. Да, да, думаю, что шпионы. Только вот для московитов они слишком начитанны и умны, слишком хорошо разбираются в европейских делах. Нет, не московиты…

Присаживаясь на скамью, монах сверкнул глазами:

– Вы полагаете, дело еще хуже?

– Да, падре, – Борис сурово сжал губы. – Они шпионы, так… только не московитские, а шведские!

– Еретики-протестанты! – вскочил с лавки падре. – Что ж, и я это тоже подозревал. Но вы оказались куда проницательнее, синьор. Ладно, займемся ими… Завтра мои люди отведут их на постоялый двор.

– К пану Кремецкому?

– Ну да, ну да, – иезуит почмокал губами. – Честно скажу, сия парочка произвела и на меня весьма благоприятное впечатление. Не хотелось бы прибегать к пыткам…

– Вот и я о том же! – резко, пожалуй, куда резче, чем следовало бы, поддакнул панич. Краковский студент, давно завербованный братьями Ордена Иисуса.

* * *

Вернувшись в свою башню, Магнус и Маша осторожно пробрались меж спящими в свой угол, где и улеглись на длинной широкой лавке, голова к голове.

– Как тебе этот Борис? – шепотом поинтересовался король.

– Я очарована, – княжна откликнулась столь же тихо, чтоб не разбудить спящих. – Правда…

– Что? – Арцыбашев резко приподнял голову. – Есть какие-то сомнения, милая? Говори.

– Не то чтобы сомнения, – чуть помолчав, протянула девушка. – Просто странно как-то… Никто из здешних господ не знает, кто мы на самом деле. Для них мы просто бродяги, я бы даже сказала – подозрительные бродяги. И вот с нами разговаривают, принимают как друзей – с чего бы? А ведь в литовской русской шляхте спеси не меньше, чем у наших бояр. Даже тот панич, Борис… Он нас разговорил и конечно же догадался, что мы – люди его круга. Нет, в самом деле! Сначала местный князь имел беседу с тобой… и сразу понял, что ты не простолюдин. И сразу же…. сразу же!.. за дело взялся умненький панич. Обрати внимание, как ловко он действовал – ни разу не спросил, кто мы, откуда, зачем идем, разговаривал только о книгах, о древних людях, о мудрости… О всем том, про что обычные люди знать не могут! Мы с тобой под большим подозрением, муж мой.

– Ты думаешь? Серьезно?

– Серьезнее некуда. Я знаю толк в интригах, уж ты мне поверь.

Вот уж это точно – знала, знала Машенька Старицкая много чего! И батюшку ее, князя Владимира, ликвидировали вовсе не зря – были заговоры, были. И князь Владимир принимал участие почти во всех – с большой охотой и пылом. А когда вдруг начинало пахнуть жареным, быстренько сдавал своих подельников грозному царю.

Маша, конечно, ненавидела Ивана. За смерть родителей, за все. Однако про батюшку все понимала прекрасно, не дура. Знает она толк в интригах, ага… При удачном раскладе могла б стать царицей! А что? Князь Владимир захватил бы престол и… Хотя нет, не стала бы. Тогда б ее, как и сейчас, за какого-нибудь короля замуж бы выдали. Только не за ливонского захудалого, нашли бы кого получше.

На странности юная княжна-королева обратила внимание сразу же! В отличие от Леонида. Ну, еще бы, она от этого времени – плоть и кровь, царственных кровей особа! Понятие боярской «чести» чувствует нутром, прямо на генном уровне, прекрасно понимая, что с непонятными незнакомцами владельцы земель да замков так вот, запросто, себя не ведут. Ай, Маша, ай, молодец! Однако что ж теперь делать-то? Выходило – бежать, больше нечего!

Проведя в мыслях весь остаток ночи, Леонид поднял всех незадолго до рассвета:

– Вот что, други. А слушайте-ка все сюда…

Утром, позавтракав кашею, лжепаломники, помолясь, отправились в долгий путь. Совсем не туда, куда им было надо, на юг вместо севера. Их сопровождали четверо хмурых всадников в латных кирасах и шлемах, с саблями и привешенными к седлам пистолями. Двое ехали впереди и двое сзади.

Один – светлоусый – даже соизволил улыбнуться:

– Доведем вас до Орши, а там – доброго пути.

Леонид задумчиво посмотрел вдаль, на тянувшуюся меж заснеженных полей дорогу, уходившую в дальний лес. Может, они с Машей зря волновались? Эти славные парни действительно посланы их сопровождать добрым самаритянином паном Гресем? Исключительно ради заботы о ближнем, без всякого двойного дна…

Ага, как же! Арцыбашев уже достаточно хорошо разбирался в воинском деле, чтоб оценить профессионализм латников. Что и говорить, позиции выбрали грамотно: ни вперед, ни назад не ринешься, не проскочишь – живо получишь пулю в лоб, а по дурной башке – саблей. В стороны, врассыпную, тоже не бросишься, по крайней мере сейчас – поля кругом, снег, спрятаться негде. Далеко не убежишь, нагонят. Здесь – не убежишь. Пока…

Едва путники вошли в лес, как ушлая Санька, случайно споткнувшись, покатилась по плотно утрамбованному санями снегу, громко крича и стеная.

– А-а-а-а! У-у-у-у!

– Что с отроком? – резко обернулся светлоусый.

Остальные ратники напряглись, положив руки на эфесы сабель. Профессионалы, блин. Наглые, уверенные в себе, морды! Ничего-о-о… Оружие у «паломников» отобрали еще в замке, даже отроков не поленились обыскать, отняли запрятанные под онучи ножи, хоть и не ножи это были, а так, одно название. Разве что рыбину покромсать да мяса кусок отрезать.

У беглецов оружия не было. Зато оно имелось у четырех сопровождающих молодцов! И имелось в избытке. Именно на это Леонид и рассчитывал. Каждый из его команды взял на себя одного конкретного ратника – присматривал во все глаза: где у того нож, да как привешены пистолеты, сабля, да тонка ли подпруга… или, может, татарская, толстая, которую попробуй перережь. Нормальные оказались подпруги, тонкие.

Сам Магнус выбрал вислоусого, Михутря – того, кто ехал рядом, ну а остальных двоих поделили промеж собой отроки и прибившийся к беглецам толстяк – давешний «сын лейтенанта Шмидта», звали его, кстати, Силантием.

– У-у-у, ногу сломал, у-у-у… – корчась, орала на весь лес рыжая. – Да помогите ж хоть кто-нибудь, не видите, мочи нет!

Первым подбежал Леонид. Склонился, ощупал Санькину ногу да, подняв глаза, глянул на светлоусого:

– Однако опухло все. Мне бы нож – онучу разрезать. Или сам разрежь.

Переодетая парнем девчонка орала. Всадники бестолково кружили рядом. Светлоусый нагнулся в седле…

Увидев спокойный кивок Михутри, Арцыбашев резко схватил за шею слишком уж любопытного старшого и, дернув на себя, выбросил из седла. Чей-то конь тотчас взвился на дыбы, и незадачливый хозяин скакуна с грохотом полетел в сугроб: подпругу-то уже перерезали незаметно вытащенным кинжалом!

Третьего воина выбил из седла приблуда Силантий. Просто махнул кулачищем в грудь. Четвертый… Четвертый схватился было за саблю, да только, углядев наставленные на себя пистолеты, счел за лучшее бросить клинок в снег.

– Сдаюсь, парни. Наших не троньте.

– Не тронем, – веско отозвался король. – Если глупить не будете. Эй, отроче! Вяжите всем руки.

Все произошло быстро, буквально в секунды. Бросив связанных ратников на лесной опушке (кто-нибудь да найдет, не замерзнут), беглецы воспользовались трофейными лошадьми и дали деру, не уставая погонять скакунов! Летящий из-под копыт снег золотом сверкал в лучах показавшегося среди облаков солнца, пахло конским потом и порохом, а впереди лежала пустая, свободная от возов и путников, дорога. Вот только вела она не туда, куда б надо. Но не возвращаться же к замку?

Глава 6

Январь – март 1574 г. Оберпален – Везенберг

След огненной кометы

Выехав на Мариенбургский тракт, дядюшка Ганс оглянулся и, добродушно подмигнув спутникам, натянул вожжи:

– Тпр-ру-у-у! Да стойте вы, чумные!

Неказистые лошаденки, запряженные в маркитантский возок, послушно застыли. Возница спрыгнул в снег и, поправляя подпруги, глянул на оставшийся позади лесочек. Оттуда как раз подтягивались отстающие – еще с полдюжины таких же кибиток, поставленных для-ради зимы на санные полозья. В те времена зимы были суровые, морозные, даже в Испании выпадал снег, а уж о Прибалтике и говорить нечего.

Выпрыгнув из кибитки, Арцыбашев помог выбраться супруге и с удовольствием потянулся. Хмурое серое небо висело над редколесьем, снег то начинал идти, то прекращался, правда, солнце так и не появлялось.

– Спасибо, дядюшка Ганс, – поправив зимнюю накидку, по-немецки поблагодарила княжна. – Заезжайте к нам, в Оберпален – в обиде не будете.

Маркитант поклонился:

– Благодарю вас, фрау Мария. Благодарю. А то, может, с нами, до Везенберга? Там и Ревель недалеко, ага.

– Нет, спасибо. В Ревель нам рановато пока.

К маркитантам беглецы прибились еще в Литве, к этому вот небольшому каравану, во главе со славным дядюшкой Гансом из Вольмара. Торговцы спешили в Везенберг – завоеванный русскими городок на севере ливонских земель. Русские называли его Раковор, а местные крестьяне – Раквере. Как помнил Магнус, в Раковорский уезд вот уже лет десять как были переселены помещики из новгородской Бежецкой пятины, ими в основном и заселялась русская Ливония.

Нынче же ходили упорные слухи, что глава шведского гарнизона Ревеля гере Клаус Акезен повел свои войска на штурм раковорской крепости и что кроме шведов в войске Акезена еще много немецких и шотландских наемников – гофлейтов. Услыхав такую весть, со всех ливонских земель потянулись на север псы войны – маркитанты. Купить-продать-развлечь! Осада – милое дело, особенно, если затянется. Ежели возьмут шведы Везенберг – удача, все награбленное добро сразу у торговцев очутится, ну, а не возьмут – маркитанты и тут не в накладе. После неудачного штурма что уцелевшему солдату надо? Правильно, расслабиться! Выпить, девочку снять… Иди к маркитантам, герой! Тут тебе и вино, и шнапс, и девочки, а если хочешь в картишки или там в кости перекинуться – так пожалуйста! Только одно правило: в долг – ни-ни! Не ровен час убьют – кто тогда долги отдавать будет? Ну, если денег нет, можно и трофеями… трофеев нет? Снаряжение, одежка… Маркитанты – народец неприхотливый, все возьмут, ничем не побрезгуют.

– Спасибо, дядюшка Ганс, – подойдя, поблагодарил Михутря. Идущий следом за ним осанистый оглоедушка Силантий, тряхнув бородищею, тоже буркнул что-то такое, что, при большом желании, наверное, можно было счесть за благодарность. Что ж – было за что. Ехали-то задаром, правда, пару раз отбивались от мелких шаек – и тут трое ушлых в воинском деле мужиков маркитантам за счастье! Да еще отроки – юркие, быстроногие, глазастые… К тому ж по пути дичь промышляли, правда, мало осталось дичи-то: кругом война, разорение, местный крестьянский народец весь по лесам прятался, частенько выбираясь «за зипуном».

Санька так и оставалась в мужском платье – порты, овчинка, треух рваненький. Впрочем, выглядела рыжая, как и вся ее команда, вполне довольной жизнью. А что? Тут ее не били, к работе тяжкой не принуждали – кормили да везли. Сиди себе в кибитке, точи лясы – чем не жизнь-то?

Так правда и есть! Чем не жизнь? Однако же все имеет свойство заканчиваться. На север, где рыскали многочисленные отряды главных врагов Магнуса – шведов, беглецам было совсем-совсем не надобно. Тем более, они уже почти добрались до цели, осталась какая-то пара десятков верст. Всего пара десятков – и вот он, Оберпален, или, если по-русски – Полчев, а по-местному, по-крестьянски – Пылтсамаа.

Любопытная Сашка (Аграфену рыжая уже забыла давно, всех просила Александрой ее называть, ну, или сокращенно – Сашкой) все выспрашивала, каков, мол, Полчев-град? Большой ли? Больше Новгорода, меньше? Ага, сравнила… Все ливонские города – это по сути не города, а крепости, замки, от былой орденской славы оставшиеся. Строили рыцари замок, рядом народец селился – вот вам и город. Вроде городок, а вроде и крепость. Вся Ливония такая – крепость на крепости, одни леса да замки. Шагу не ступить, чтоб в чей-нибудь замок не упереться! Потому воевали здесь по-особому – в чистом поле ратники промеж собой не сходились, крепости друг у друга отбирали: штурм – осада, осада – штурм. Веселуха!

Простившись с торговцами, беглецы свернули с Мариенбургского тракта и зашагали по узкой лесной дорожке, едва тронутой санною колеею. Елки, клены, осины, молодые березки на пустошах – не столь уж и густой лес, не Литва, чай. Часто попадались обширные пустые пространства, из-за снега было не понять, то ли это луга, то ли поля, то ли пастбища. Попадались и хутора, правда, уже кем-то разоренные, часто – до головешек. Воевали-то в здешних местах давно, чего уж! То русские с татарами придут – грабят, то шведы с немцами, то поляки. И куда бедному крестьянину податься? Правильно – в чащу. Главное, вилы с собой прихватить, да потом с этими вилами – на лесную дорожку.

– Эй, вы там! Поглядывайте! – крикнул король убежавшей вперед Саньке с Федором. – Не ровен час…

– Да мы поглядываем, господине, – повернувшись, покивал смуглолицый Федька. Рыжая же не отозвалась, словно б и не слышала: нагло себя вела, дерзко. Впрочем, она и раньше-то была не подарок, а уж сейчас, волю-то почуяв, тем более! Забыв про скромность да про стыд девичий, всю дорогу с гулящими девками в возке языки чесала: те-то, дуры, учить ее пытались, как мужчин ублажить получше. А то Санька без них не знает, ага! В Новгороде-то чем промышляла?

Правда, хоть и гулящая Графена-Санька, но все ж не глупа, очень даже не глупа. Девки маркитантские, Клара Цветочек да Марта Три Хряща, родную душу почуяв, ее с собой, в Раковор-Везенберг, звали, заработком быстрым прельщали да весельем. Не поддалась рыженькая, не на ту напали! Сначала уж с важными господами… а уж там, ежели не повезет… Ежели не повезет, то можно к Раковору податься, дорожку ей подружки новые подробненько обсказали, а Сашка запомнила.

– Хэй, гей!

Тьфу ты, бестолочи! Задумали снежками кидаться. Сашка с Федькой, да к ним еще двое малых прибежали, ага.

Покидались, покричали… оп!

Впереди вдруг лесина поваленная показалась! Осанистая такая лесина, и повалили ее, видно, недавно.

– Все за мной, живо!

Схватив Машу за руку, Магнус бросился прочь с дороги, даже не думая: на открытом-то месте взять на стрелу – милое дело! Или из мушкета долбануть – во-он из тех кусточков, милое дело. Думать и потом можно, главное, уйти с линии возможного огня как можно быстрее.

Так же не думая и не рассуждая, остальные беглецы подчинились сразу же, проворно свалили с дороги – как и не было!

Из кустов – из тех самых! – резко ахнул выстрел. Мушкет. А судя по выстрелу, даже и не мушкет, а что-то куда как серьезнее – привезенная на телеге тяжеленная крепостная аркебуза-гаковница! Жахнули картечью, так что только ветки с деревьев полетели. И не задели никого – провозились, поздновато опомнились.

Вот когда пригодилось захваченное у незадачливых стражей пана Греся оружие – четыре пистолета, палаши, сабли.

– К выстрелу… Готовсь! – натрусив порох на затравочную пистолетную полку, скомандовал Леонид. Второй пистоль он передал Маше: – Заряжай!

– Я и стрелять могу!

– Добро… Только по моей команде.

Укрывшись за елкою, Арцыбашев внимательно вглядывался в лес. Пусть выстрел прозвучал с той стороны дороги, да все равно как бы не окружили! Слышно было, как, падая, заскрипела сосна и ухнула, подняв тучи снежной пыли. Однако поздновато ухнула, да. Если б раньше, так, может, и пришибла б кого-нибудь… Впрочем, вряд ли – таких нерасторопных пентюхов в отряде Магнуса не имелось. Ну, разве что бугаинушка Силантий.

Между тем на дороге никто не показывался, да и весь лес казался спокойным и тихим. Просто еще раз ахнул выстрел – столь же грозный, громкий… и с тем же результатом. Михутря презрительно скривился: палили, видимо, для острастки… или чтоб себя подбодрить.

– Я – господин Оберпалена и ливонский король! – улучив момент, громко крикнул Леня. – Предлагаю сдаться!

В ответ полетели стрелы… не очень-то действенные в лесу. Вот если б стреляли по дороге, по тем, кто там был, да не успел укрыться – тогда другое дело.

– Вон тот кустик видите? – придерживая пистоль, Арцыбашев хмыкнул. – Маша, Михутря… Огонь!

Жахнули залпом из двух стволов, гулко, на весь лес. За кустами кто-то вскрикнул – попали!

– Заряжай, – держа на прицеле дорогу, приказал король. – Сейчас они разозлятся, попрут…

– Тсс! Слышите? – стоявшая за толстой осиной Санька обернулась. Треух она давно уже потеряла, рыжие локоны волнами растеклись по плечам. Все ж красивая девка, не отнять… – Кто-то скачет, ага!

И впрямь – где-то впереди, если считать по дороге, послышались приглушенный снегом стук копыт и конское ржание. Всадник – или всадники – быстро приближались и вот-вот должны были показаться из-за поворота, выскочить из зарослей рябины, тронутых жухлыми красными точечками еще не доеденных снегирями и синицами ягод.

Магнус поднял пистоль:

– Приготовились… Как только хоть кто-нибудь покажется – стреляем! Силантий, как там тыл?

– Да, господине, спокойно все.

– Странно…

Действительно странно. Те, кто устроил засаду, почему-то не предпринимали никаких активных действий, затаились да сидели себе в кусточках вместе со своей гаковницей, или что там у них было. Спрашивается – зачем? К чему все это? Или… у этих лесных лиходеев просто изменились планы? Снова заржали лошади. Потом послышались голоса – словно бы кто-то подгонял коней. Кусты затрещали, и на дорогу наконец выбрались… двое всадников и запряженные парой гнедых сани с каким-то бревном.

– Ну, вот она – гаковница.

Страшной силы оружие! Крепостная аркебуза с «гаком» – крюком, или, если по-современному, турелью. По мощи – скорей, небольшая пушка. Ее-то и увозили сейчас со всей возможной поспешностью. И сами убирались следом. Все те, кто сидел в засаде… Да, похоже, что все.

– Мыслю, там нет никого, – тихо молвил Михутря.

Санька тут же рванулась:

– Мы проверим с отроци?

– Проверяй, – махнул рукой король. – Только смотрите там, осторожней.

Леонид вдруг поймал себя на мысли, что часто использовал прибившихся к нему подростков, по сути детей, в самых опасных делах, порой угрожающих жизни… Ну, использовал? И что? Время было такое, дети взрослели рано. А кто не взрослел – тот погибал. Шестнадцатый век – грубые простые нравы. Это не в двадцать первом – на родительской на шее до тридцати лет сидеть.

Сашка с парнями вернулась быстро, доложила, как заправский фельдфебель: мол, все обшарили – нет никого.

– Одне следы от полозьев, – подумав, добавила рыжая. – Верно, тюфяк – пушку свою, повезли.

– Ну, пушку мы и сами видели, – поглядывая на дорогу, Арцыбашев в задумчивости почесал бородку. Похоже, можно было продолжить путь… но ведь дорожка-то вела именно в ту сторону, куда только что сорвались лиходеи! И что же – снова там с ними встречаться?

– Лесом пойдем, – предложил Михутря. – Но сперва по дороге. А как кого увидим – так в лес.

Что ж, иного выхода у путников не оставалось, коли уж они вознамерились идти в Оберпален. Магнус махнул рукою – пошли. Вперед, как обычно, выслали отроков: разведку вести, да и нарвутся на шальную стрелу, так не жалко. Чай, не воины, чего их жалеть-то? Все одно толку-то… ну, разве что вот, в авангарде.

Как бы то ни было, а к порученному делу парни отнеслись со всей ответственностью, тем более что за старшую-то у них оставалась все та же Санька – куда ж без нее-то? Ну, точно, не девка – фельдфебель, или лучше сказать – сержант. Среднее командное звено, без которого любой армии – швах.

Именно парни – кто-то из мелочи, Егорка или Левка – как раз заметили вражеского лазутчика. Тот появился резко, вылетел из рощицы верхом на белом коне. Почему-то без седла, расхристанный, едва ль не босой! В поршнях кожаных, да ремни не заплетены толком – видать, не успел, торопился. Белобрысый, молоденький совсем, чуть постарше рыжей.

Скакал, скакал – прямо на беглецов, словно б не видел. Так вот и промчался мимо Егорки, даже не поглядел. А Санька и окликнуть не успела – не удержался белобрысый в седле, на полном скаку вылетел да в сугробец – шмяк! И смешно, и больно.

Больно, конечно, незадачливому всаднику, а смешно – беглецам. Слишком уж быстро случилось все: вот только что скакал, несся, и вдруг – раз, да кувырком в снег! А лошадь дальше поскакала себе, словно б так и надобно.

– Вот ведь дура кобыла! – выругавшись совершенно по-русски, парнишка погрозил во след ускакавшей лошадке кулаком и вдруг скривился от боли, зажав сочившееся кровью предплечье.

– Да он ранен! – ахнула Маша. – А ну, Санюшка, помоги…

Белобрысый тоже удивился:

– Вы что же – русские? Откель здесь? Должны б много северней быти… Ой-ой, не так больно же!

– Терпи! – оторвав запекшийся от крови рукав, Сашка, не думая, рванула подол собственной рубахи и принялась сноровисто обматывать рану. – Еще травкой сушеной присыпать… А его мечом, похоже.

– Не мечом – кинжалом, – отрывисто качнул головой раненый. – Господи, ежели вы русские, царя Иоанна люди – так помогите ж скорей! Наших скотские немцы жгут, режут. Я на соседний хутор хотел, да… Вон, сами смотрите.

Парень обреченно махнул рукой куда-то на запад, где из-за леса – видно было – столбом поднимался густой черный дым.

– До вашего хутора далеко? – быстро справился Михутря.

– Верст семь… Не, не по дороге. Если пешком, так тут тропа есть, я покажу.

– Покажет он, – погладив Машу по руке, Арцыбашев хмыкнул. – Сам-то идти сможешь?

– Смогу! Ого, – светлые глаза парня уважительно блеснули. – Смотрю, пистоли у вас… Славно! Их там с десяток всего, вражин-то. Справимся!

– Ну, веди, Аника-воин, – негромко рассмеялся король. – Тропину свою показывай. Ты вообще кто сам-то?

– Мигошка Лыков я, Лыки Семенова сын, своеземца бежецкого, – потирая ушибленный после падения бок, наконец представился белобрысый. – Царской волею переселены мы лет с десяток назад, испомещены.

– Поместьице, значит, от царя-батюшки получили, – Магнус рассеянно покивал, пока еще не представляя, что делать дальше. Да помочь нужно было, тем более – своему же вассалу! Десять лет назад Иоанн Грозный всех тут испомещал, давал землицы… Так то десять лет назад было, а ныне Ливония-то чья? Его, Божией милостью Магнуса Первого! Ну, не вся, конечно, Ливония, лишь малая часть… покуда.

– Так вы помещики местные!

– Ну да, так и есть – своеземцы.

Арцыбашев грозно сдвинул брови:

– А я – господин ваш, Магнус Ливонский. И какая же сволочь осмелилась на моей земле хутора жечь, грабить? Из крепостных аркебуз в лесах по мирным путника бить?! Скоты, говоришь, немецкие?

– Ага! Они себя и сами называют – скоты, мол, мы. Гаденыши те еще! А ходят многие, как бабы – в юбках. Даже зимой!

– Наемники-шотландцы, понятно, – покивал Михутря. – Шведские гофлейты, из Риги. Ну, которые под Везенбергом быти должны.

– Должны, да не обязаны! – король покусал усы. – Где Везенберг, а где Оберпален? Не так-то и быстро дойдешь. Ах, сволота поганая… Ладно! Эй, парень… как там тебя… Мигоньша?

– Мигоньша, так, – остановившись, парнишка на всякий случай поклонился – уж больно грозно вел себя этот вот… непонятно кто. Даже господином местным назвался! А по виду не русский, нет, да и говорит как-то странно. Но помочь обещался, да…

– Говоришь, десять человек?

– Да, господин, десять. Все наемники, ландскнехты. Два двуручных меча, три алебарды, палаши у всех. Еще два арбалета, ни мушкетов, ни аркебуз я не заметил.

Слова «арбалет», «аркебуза», «мушкет» Мигоньша произнес по-немецки. Да он вообще так и разговаривал, безбожно мешая русскую и немецкую речь, и даже пару раз вставлял совсем уж заковыристые местные словечки, например – «курад». Как помнил Арцыбашев, это было популярное эстонское ругательство.

Это все было как раз очень даже по-ливонски. Здесь, в Прибалтике, путалось все, и каждый город, каждая крепость, имели по три названия: одно немецкое, второе местное, и третье – русское. И все три использовались повсеместно. К примеру: Мариенбург – Алуксне – Олыст. Или Дерпт – Тарпату – Юрьев. Да хоть тот же Везенберг – Раковор – Раквере.

– Скоро придем, – спустившись в небольшой овраг, Лыков обернулся. – Вот он, наш хутор, за дубравою. Жгут, сволочи!

Отдав заряженные пистолеты Маше и Саньке (по пистолю каждой), Магнус вытащил саблю и, скосив глаза, подмигнул Михутре:

– Ну, пойдем, что ли. Глянем…

На это раз никого на разведку не посылали, хутор-то уже был – вот он, прямо за высоким дубом, на котором две полупьяные сволочи в зеленых клетчатых юбках-килтах сноровисто вешали какого-то белобородого старика. Дуб, кстати, с ролью виселицы справлялся неплохо: на одной его ветке уже висела окровавленная полуголая женщина с выбитым глазом, на другой – тощий босой подросток, такой же белобрысый, как и Мигоньша.

– Брате… – глотая слезы, ненавидяще прошептал Лыков. – Повесили, сволочи-и-и… Дайте что-нибудь, а?

Михутря молча протянул ему тяжелый засапожный нож.

Выскочив из кустов, белобрысый с яростным воем бросился на опешивших ландскнехтов и первого проткнул сразу же, ударив ножом в пах. Второй оказался проворнее: бросив веревку, вмиг вытащил из ножен палаш, и парнишке пришлось бы совсем худо, коли б сам король вовремя не подоспел на помощь.

Р-раз! Подставив клинок, Леонид яростно отбил натиск и тут же перешел в контратаку, не дожидаясь, когда шотландец протрезвеет. Впрочем, тот и пьяный дрался как зверь, действуя палашом с виртуозностью классного музыканта.

Отбив выпад, вражина обрушил на Магнуса целый ряд ударов – и слева, и справа, сверкающей смертоносной мельницей! Что и говорить, рубака он оказался лихой. Прыгал, нападал, уклонялся, умело навязывая сопернику свой стиль боя… Вот едва не выбил саблю из королевских рук. Вот отскочил, торжествуя…

За спиной Арцыбашева громыхнул выстрел. Получив между глаз тяжелую крепкую пулю, наемник сразу же потерял весь свой воинственный пыл и неуклюже, словно мешок, повалился в снег, орошая его собственной кровью.

– Спасибо, – оглянувшись, Леонид галантно поблагодарил супругу. – Ловко ты его.

Маша скривилась, проворно насыпая порох:

– Не стоит. Он-то, видно, думал, что лучше его бойца не бывает. Ан нет!

– Умница ты у меня, – искренне восхитился Магнус.

В хуторском дворе, за частоколом, громыхнуло несколько выстрелов, судя по звуку – пистолетных.

– Раз, два… три, – сосчитав, король удовлетворенно улыбнулся. – Наши палят.

Из распахнутых ворот неожиданно выскочил здоровущий рыжебородый мужик в армяке и килте. В огромных, длинных, словно у гориллы, лапах он держал двуручный меч фламберг, коим устрашающе крутил над головою и что-то кричал. Наверное, по-шотландски ругался.

Выскочившие за ним отроки деловито обстреливали орясину из самодельных луков, пока появившаяся со двора Санька не положила достойный конец всей этой затянувшейся забаве. Просто одним выстрелом. В грудь.

Орясину словно смело ураганом. Отбросило, шваркнуло о ствол дуба… так он по нему, бедолага, и сполз. Прямо в ад! Туда и дорога.

– Ага! – погладив дымящийся ствол, злорадно заорала рыжая. – Вот вам! Это не силушкой своей дурацкой кичиться, девок да дитев малых забижать. А получи-ко пулю, козел голоногий!

Король, впрочем, долго в убитых не всматривался – надо было проверить, прочесать весь хутор, чем все и занялись. К этому времени Михутря уже расправился с двумя наемниками, остальных достал бугаинушка Силантий… куда-то, впрочем, пропавший.

– Искать! – приказал король. – Искать всем, живо.

С заднедворья, из-за крыши большой бревенчатой избы, вдруг поднялись искры, а за ними – и густой серый дым. Словно бы жгли сырую солому или сено.

Заподозрив неладное, Магнус повелительно взмахнул саблей, все бросились следом за королем, включая и вооруженных пистолетами девчонок, уже успевших перезарядить свое оружие, столь эффективное в ближнем бою.

Первое, что они увидели на заднем дворе, был выскочивший из дыма Мигоньша. Парень появился вдруг, словно черт – грязный, чумазый, со слезящимися глазами. Видать, нахватался дымка и даже угарного газа, говорить уже не мог, лишь упал в грязный снег да показал рукой:

– Там, в амбаре… там…

– Девчонки, останьтесь!

Наемники жгли амбар. Деловито, абсолютно никого не опасаясь. Будто делали трудную, но насквозь привычную работу. Один подбрасывал сено, второй раздувал рогожкою уже было погасшее пламя. Из сарая доносились крики. Кричали женщины, дети. Их там, вместе с сараем, жгли!

– Эй, вы, отморозки! – вне себя от гнева, Магнус взмахнул саблей…

Правда, вот в бой вступить не пришлось: позади разом громыхнуло два выстрела. Одному гофлейту пуля угодила в живот, второму – в голову. Упавший в снег факел рассерженно зашипел.

– Пламя! Сбивайте пламя! – немедленно приказал король.

Беглецы скинули армяки да кафтаны – что у кого было, и принялись остервенело бороться с огнем. Сделать это оказалось весьма не просто: едва пламя сбивали в одном месте, как в другом тотчас же вздымался к серому небу огненно-оранжевый язык.

– Снегом, снегом давайте!

– Ага, поможет тут снег.

Разгоравшийся огонь неистовствовал, выл, словно тысячи демонов, вовсе не намереваясь сдаваться. Закашлявшись, Леонид утомленно сел на снег, помотал головой, прогоняя бежавшие пред глазами круги, и, схватив прожженный кафтан, вновь вступил в схватку.

– Давайте, давайте, парни! Навались! Девки! В огонь не лезть – караульте. Буде появятся враги – стреляйте без раздумий.

– Есть, мой король! – княжна шутливо вытянулась и щелкнула каблуками. – Ни один враг не пройдет, будь уверен!

– Эх, колодец бы, – запоздало посетовал Михутря. – Ведра…

Мигоньша откуда-то привел еще людей – угрюмых бородачей в лохмотьях. Дело сразу пошло быстрее, да и раненый в руку оглоедушко Силантий, вытащив из ограды жердину, принялся отбрасывать горящую солому в сторону, в снег…

– Ворота! Ворота! Давайте, братцы… живо! А ну-ка, Силантий… Давай! Эй, вы там, внутри… Поберегись!

Толстяк изо всех сил ухнул жердиной по заклинившему засову. Потом еще, и еще…

– Поддается! – радостно закричал Мигоньша. – А ну, подсобим!

Наконец засов вылетел из пазов, и из распахнувшихся ворот, пошатываясь, выбрались люди, где-то с полторы дюжины человек, в большинстве своем – старики, женщины, дети. Кто-то кашлял, кто-то, наглотавшись угарного газа, совсем не мог идти – таких вели под руки.

Мигоньша и мужики бросились навстречу спасенным, что-то обрадованно вопя. Вовсе не по-русски, по-своему. Подхватили, повели в избы, а кого и оставили здесь, во дворе, аккуратно положив на рогожки. Пущай отдышатся, бедолаги!

– Нюшка! Сестрица! – Лыков кинулся на шею какой-то девчонке с сумрачным закопченным лицом и грязными волосами. – За что, за что они так, суки?

– Говорят, еретики мы все. Огненное крещение.

– Кальвинские собаки! Смерть им. Смерть! Курад!

Раненых шотландцев местные, конечно, добили без всякой жалости, а пленных тут же вздернули все на том же дубе. Своих повешенных сняли – похоронить, а вражины так и остались болтаться на ветру – два шотландских чучела в юбках. Сволочи гнусные! Уроды!

Магнус и его люди заняли горницу в разоренной избе: немного прийти в себя после боя, а пуще того – после схватки с огнем. Все расселись, разлеглись на лавках, бинтуя раны. Слава богу, никто серьезно не пострадал, так, по мелочи все.

Заглянувший в горницу Мигоньша с порога бросился на колени – благодарил за спасение близких.

– Без вас бы… без вас бы не знаю и как… А за брата я отомщу, не сомневайтесь!

Подхватив с лавки трофейный двуручный меч, он махнул им с такой силой, что сидевший невдалеке Михутря поспешно наклонил голову:

– Ладно, ладно, мститель. Сейчас-то уймись.

Юноша послушно бросил меч на пол и, сев на лавку, горько зарыдал, ткнувшись лицом в ладони.

– Брате… брате…

– Это по всей Ливонии так? – присев рядом, Арцыбашев успокаивающе похлопал парня по плечу.

– По всей, – тот поднял голову и зашмыгал носом. – Недаром старик говорят – лет пятнадцать назад комету хвостатую видели. Низенько так, прямо над лесом – ярко. А к чему комета – известно. Вот и нет с тех пор у Ливонии доброй судьбы, одни войны да смерть.

– Ничего, парень, – враз приосанился Леонид. – Судьба несчастной Ливонии очень скоро изменится к лучшему. В этом тебе мое короле…

– Господин, – угрюмые мужики-эсты встали у порога с докладом. – Там отряд. На дороге видны – скачут.

– Что за отряд? – так же, по-немецки, осведомился король.

– А кто ж его знает? Видно только, что люди воинские – рейтары. Верно, немцы.

– Скачут сюда?

– Да, господин.

– Немедленно готовиться к бою! Живо, всем…

Поправив висевшую на боку саблю, Магнус выскочил во двор и принялся распоряжаться дальше:

– Ворота на засов! Лучники – вы, вы, мелочь! – на башню. Девчонки, к частоколу… Пушки, мушкеты есть? – обернулся на бегу король.

– На воротной башне, – быстро доложил Лыков. – Два мушкета и одна гаковница. Было две… одна вон, у мужиков, на телеге.

– Мужики! Телегу – к воротам… Ага!

Угу… Леонид ухмыльнулся, понимая теперь, кто именно промышлял в лесу «зипунов». Что ж, были враги, стали – друзья и соратники, причем в один миг. В те времена сие частенько бывало, особенно здесь, в Ливонии, где сам черт ногу сломит – кто за кого и кто против кого. Некоторые по два-три раза на дню флаг меняли!

Забравшись на воротную башню, Леонид всмотрелся вдаль, где, примерно в версте от хутора, двигались всадники, судя по блестящим доспехам – рейтары. Немцы или шведы – хрен редьки не слаще. Человек сорок, а то и больше. Многовато будет! Впрочем, деваться-то все равно некуда, придется принимать бой.

Магнус оглянулся – никто не выказывал ни беспокойства, ни страха. Одна холодная решимость. У всех. Девчонки с отроками. Михутря с Силантием. Местные… человек где-то с дюжину набралось. Вооружены, правда, не очень. Рогатины, дубины… Мушкетов нет совсем, а вот палаши да мечи имеются. Ладно…

– Что с гаковницами?

– Зарядили картечью!

– Отлично… Эй, вы там! – Магнус склонился с воротной башни во двор, к эстам, и перешел на немецкий: – Вы, двое – к воротам… А вы держите запал наготове. Как только ворота распахнут – жахнете. Но только по моей команде, ясно?

– Ясно, герр комендант! Яволь.

Ах, герр комендант? Хорошо хоть, не штандартенфюрер… Ладно, это неплохо, что они все поняли.

– Ну, храни нас Бог!

– И Святая Дева! – немедленно прокричали эсты. Кто-то из них наскоро молился по-латыни… Католики, да. Лютеранство только до городов и замков добрались, в деревнях своя вера. Где католицизм, а где и язычество, а чаще – и то и другое вместе, этаким симбиозом.

– Черт! Пушки!

Стоявший рядом с Леней Михутря указал рукой на быстро приближающийся отряд, за которым из-за леса показались пушки на колесных лафетах. Всего три, каждая – влекомая четверкой лошадей. Мощные! Шесть фунтов уж всяко, а то и восемь! Эх, разнесут хуторишко… Никакой частокол не спасет!

То, что хутор обречен, рейтары прекрасно понимали. Ехали картинно, не таясь, с перьями на шлемах и с развевающимися знаменами. Еще б в барабаны забили, пижоны дешевые! Однако ж что же делать-то? Сдаться? Они ведь именно на это надеются.

Только Арцыбашев так подумал, как тут же грянул барабанный бой! А потом тонко запела труба, и вперед, к воротам укрепленной усадьбы, вылетел парламентер верхом на белом коне, с желто-зеленым ливонским флагом.

Ливонский! Флаг!

Черт побери… Свои, что ли?

Между тем парламентер уже добрался до самых стен да, взвив коня на дыбы, громко закричал:

– Разбойникам предлагается немедленно сдаться господину ливонскому наместнику! Без всяких условий. Времени на раздумье нет.

– И что будем делать? – сжимая мушкет, тревожно прошептал Михаил Утрехтский. – А может, прорвемся? Завяжем бой и…

– Не будет боя, – Магнус усмехнулся и, пригладив бородку, направился к лестнице. – Пойду-ка я с ним поговорю. Эй, отворяйте ворота! Закроете сразу за мной… мало ли.

Арцыбашев принял решение довольно быстро и столь же быстро исполнил, выскочив за ворота. Так что сидевшие в засаде девчонки не успели ничего понять. Маша, правда, дернулась следом, да, верно, поздно…

В распахнутом дешевом кафтане, с непокрытою головой и самой широкой улыбкой, Леонид подошел к парламентеру:

– Ты кто таков?

– Эрих фон Буссов, барон и…

– Веди, барон, к главному.

– Но…

Мальчишка-барон опешил от столь неожиданной наглости. Что вообще происходит-то? Какого черта этот оборванец не смиренно просит, а требует куда-то его вести! Причем требует вызывающе нагло. Еще и смеется… не над ним ли, фон Буссовым?

– Нет! Если вы сдаетесь, я сообщу и так…

– Нечего сообщать. Веди! Кто командует отрядом?

– Я сказал…

– Я спросил – кто командует? – грозно прикрикнул король.

Мальчишка спасовал, так и не поняв, что происходит. Так вот с ним обращаться, наверное, мог только тот, кто имел на то право. Но этот бродяга… А вдруг он имеет? А вдруг… Ладно, пусть разбираются старшие.

– Хорошо, сделаю для тебя исключение, – юный барон развернул коня. – Иди впереди да не вздумай бежать!

На этот раз Леонид ничего не ответил. Он просто шел. Все так же улыбчиво-весело, фальшиво насвистывая «чижик-пыжик». Задиристый бароненок, правда, так и не назвал командира. Так уже и не нужно было. Магнус и так все прекрасно видел. И ливонские – его! – знамена, и закованных в железные латы рыцарей, и рейтаров с аркебузами, и пушки. А впереди, в блестящей кирасе и легком открытом шлеме морион – очень даже знакомая личность! Длинные русые волосы, борода, круглое улыбчивое лицо… Анри Труайя! Штатгалтер и рыцарь Ливонии. Наместник! Рядом с ним – белобрысый амбал в полном доспехе, с поднятым забралом и привешенным к седлу длинным мечом-бастардом. Альфонс ван дер Гроот, бывший королевский оруженосец, а ныне… Арцыбашев попытался припомнить – что за должность он дал этому здоровущему парню? Так и не вспомнил, да и недосуг было уже вспоминать.

– Этот разбойник намеревается сдаться и… – начал было барон.

Король не дал ему продолжать. Сделав еще пару шагов, распахнул объятия:

– Ну, здравствуй, Анри! И тебя рад видеть в добром здравии, мой верный Альфонс. Ну, как вы тут без меня-то?

– Ва… ва… ва… ваше величество! – Штатгалтер проворно спешился и, подойдя к королю, встал на правое колено. – Господи… Вы!!!

– Да, ладно тебе кланяться, давай обнимемся лучше… А ты, Альфонс, чего ждешь?

– Король… – еще несмело, а потом все громче и громче закричал ван дер Гроот. – Его величество… Король… Наш добрый государь вернулся!!!

– Что это за девушка бежит сюда? – отвлекся от объятий Анри. – Похоже, она чем-то встревожена.

Леонид обернулся:

– А, это Маша… принцесса Мария Старицкая… Ваша королева!

* * *

Нежнейший шелк полога струился по сторонам и сверху, и двое пылких возлюбленных предавались влечению любви на атласной постели, украшенной цветами, выращенными в теплице розами. В жаровне пылали угли, и тем не менее обстановку в королевской опочивальне нельзя было б назвать теплой. У стен, у входа, напротив высоких стрельчатых окон, украшенных желто-зелеными витражами а-ля Матисс, явственно тянуло холодом, в постели же неистовствовал самый настоящий жар. Жар двух сердец и зарево пылкой любви согревали супругов лучше всякой жаровни. Они словно сходили с ума, погрузившись в терпкие ароматы любовных ласк.

Леонид покрыл поцелуями все тело своей юной супруги, такое прекрасное, с нежной шелковистой кожей. Язык его, поласкав твердеющие соски, спустился к загадочной ямочке пупка, а от него – к лону. Маша напряглась, вздрогнула и застонала, и в этом сладостном стоне слышалась неземная симфония незабвенной королевской любви. Магнус ласкал жену нежно и страстно, влекомый неистовой тягой, все той же, какой был обуян столько лет. Столько лет, почти с того самого дня, как увидел Машу, еще совсем юную, девственную…

Накрыв губы супруги своими, Магнус прижался к жаркому телу, чувствуя спиной скользящие касания ладоней, утопая в синих очах, глубиной со все океаны. Томные толчки и касания, вздохи и стоны, все сливалось в великую негу и страсть, и молодые супруги уже не помнили ничего, ни то, что было, ни то, что, может быть, будет… или все же нет. Осталось лишь настоящее – эта жаркая ночь, эти полные страсти глаза, эти томно приоткрытые губы…

Как изгибалась, как стонала Маша… Магнус даже и не знал, что она так может… вернее, конечно, знал… просто сейчас отбросил в сторону мысли, и тонул, тонул, тонул… пока в голове его не вспыхнуло вдруг ядерным взрывом… еще несколько движений… и настала тишь, наступил покой, и все та же нега… нет, нега – уже не та…

Усталые от любовных ласк, венценосные супруги ничего не говорили друг другу, даже шепотом, даже полслова. Все было ясно без слов. Оба просто лежали, наслаждаясь легкими прикосновениями рук…

Поцеловав Машу в губы, Леонид ласково перевернул ее на живот, сам же уселся сверху и принялся нежно массировать спину, скорее, даже просто поглаживать, захватывая ладонями и плечи, и живот, и грудь. До тех пор, пока не почувствовал прерывистое дыхание супруги, и тогда… И тогда снова окунулся в негу! Нырнул с головой в океан страстей, чувствуя, как млеет под ними милая любимая женщина, та самая, единственная, ради которой отдал бы все…

Они проснулись лишь поздно утром, когда проникшее сквозь оконные витражи солнце выложило на полу желто-зеленые коврики. Знать, хороший зачинался денек! Не то что вчерашняя слякоть.

Накинув китайский халат, его величество покинул спальню жены. Пора было одеваться да приступать к исполнению важных государственных дел, тех самых, о которых без него здесь никто не смел и подумать. Конечно же, дела касались политики, как внутренней, так и внешней. Если во внутренней все шло, как и было задано Леонидом еще раньше, в прежние времена – веротерпимо и правосудно, то во внешней вовсю резвились выпущенные в Ливонию демоны. Вот и не верь после этого в предсказания… Всего лишь одна комета. И вот вам, пожалуйста: истерзанная земля, смерть, кровь и разруха. И нескончаемая война всех против всех. Шведы против поляков и русских, русские против шведов и поляков, литовцы против шведов, немцы – то за шведов, то за литовцев, то сами по себе, плюс еще кому-то пришло в голову нанять упертую кальвинистскую мразь – шотландцев. Гофлейтеры, мать их! Магнус еще не забыл, как эти парни в юбках вешали и жгли. Не-ет, что и говорить, без сильного Ливонского королевства здесь порядка не будет!

Узнав о том, что добрый король Магнус наконец-то вернулся из Московии, народ возликовал, ибо не было на здешней многострадальной земле ни одного слоя населения, который бы не связывал именно с Магнусом Ливонским своих самых сокровенных надежд. Многие местные бароны ненавидели как шведов, так и поляков, и жаждали своего легитимного государя. Так вот вам, пожалуйста – Магнус! Подавляющее большинство бюргеров хотело видеть развитие мануфактур и торговли под властной рукой нетерпимого к любому беззаконию монарха – и здесь снова был Магнус. Крестьяне хотели свободно трудиться на своей земле, и ливонский властелин законодательно запретил всякий гнет, резко ограничив размеры барщины и оброка, мало того, дал свободу веры, что привлекло в Ливонию многочисленных выходцев из русских земель, ввергнутых опричниной царя Ивана в великое разоренье и горе. Между тем все крестьянство Ливонии – латгалы, эсты, русские – получили личную свободу, на которую не мог покуситься никто. А вот в Речи Посполитой дело обстояло совсем наоборот, и тамошние крестьяне, «быдло», поджигали мызы и толпами бежали в Ливонию, и чем дальше, тем больше. Осталось только формировать войско, что король и делал, по своей привычке обстоятельно, не торопясь. Хотя следовало бы поторопиться, ибо шведы и их гнусные наемники, немцы и шотландцы, уже заполонили вся и все. Кстати, и воины Ивана Грозного воду мутили не меньше, и не меньше творили всякого рода зверств. Нужно было собираться с силами и действовать, и как можно быстрей!

Одевшись, его величество спустился в главную залу оберпаленского замка, где для него и его венценосной супруги был накрыт стол. Завтракала (впрочем, наверное, это все же был поздний обед) королевская пара не в одиночестве, к столу были приглашены сановники, самые именитые вельможи из числа тех, кому Леонид доверял. Тот же Анри Труайя, Альфонс, бывший слуга Петер, ныне получивший высокий придворный чин гофмейстера, а также ученый секретарь, доктор богословия и права герр Леонард Франц, высокий сухопарый немец из Вестфалии, чем-то напоминавший Арцыбашеву знаменитого жюльверновского Паганеля.

Поначалу разговор, как всегда, зашел о войне, причем начался он с королевской личности.

– Знаете ли, сир, относительно вас и царя Ивана по всей Ливонии ходили самые разные слухи, один ужаснее другого, – округлив глаза, поведал герр Франц. – Говорили, что вы с царем Иваном рассорились и что, дескать, царь вам ныне не благоволит… также рассказывали о том, что в Московии вы куда-то пропали, сгинули. Об этом болтали торговки вот буквально на днях!

– Верите торговкам и паломникам? – скептически усмехнулся король. – Ай-ай-ай, мой дорогой доктор, а еще ученый человек! Тоже еще, нашли источники информации. Нет чтоб хотя бы какое-нибудь официальное письмо от царя Иоанна. Мол, лично проклинаю Магнуса Ливонского – запятая – лишаю вассальных грамот и всех привилегий – точка. Вот это, я понимаю, информация, а то какие-то слухи! Стыдно. Стыдно, мои господа.

– Стыдно, – устремив взгляд в бульонницу, со вздохом согласился доктор. – Так, а что делать-то? Царь Иоанн, насколько мне известно, никаких таких грамот не присылал.

Отложив в сторону вилку, в разговор вступил и Анри Труайя, курировавший в ближнем королевском кругу (практически – в ливонском правительстве) нечто вроде департамента разведки и контрразведки. Кстати, он явно был русским, скорее всего, опальный новгородский боярин, много скитавшийся и много чего в этом мире понявший. До сих пор он так и не назвал свое настоящее имя, не признался даже королю. Последний, впрочем, и не настаивал: захочет – когда-нибудь и скажет, а нет, так и нечего любопытничать, был бы человек верный. А уж в этом Анри не откажешь, положиться на этого ровного и приветливого в общении человека, отличного фехтовальщика и доброго друга, можно было всегда.

– Мои люди докладывали недавно, что и у шведов, и у русских слухи о вас, ваше королевское величество, тоже ходят разные, и часто – весьма противоречивые. Но только слухи.

Это было вполне понятно, что только слухи. Шестнадцатый век – ни телеграфа, ни телефона, ни радио, одни гонцы. Пока доскачут – триста лет пройдет! Да и царь Иван, со свойственным ему умом и коварством, не торопился раскрывать карты и, как всегда, темнил. То ли все хорошо с королем Магнусом, то ли нет… Поди пойми, догадайся. Лично Ивана расспросить или кого-нибудь из посольского приказа дьяков? Ага, рискни здоровьем! С другой стороны, вся эта неопределенность – не так уж и плохо, можно было половить в мутной воде рыбку, используя сложившуюся ситуацию к вящей пользе страны. Надо было использовать, обязательно надо!

– Вот вы все о разных простолюдинах говорите, мой господин, – накатив третий бокал рейнвейна, осмелел и Альфонс. – О бюргерах, о крестьянах, мастеровых и прочих разных студентах. Но ведь и соль земли, дворянство, никак не следует забывать. Сколько среди них храбрецов, сколько отважных воинов, верных сердцем своему сюзерену! Вот бы их к нам на службу привлечь, да побольше.

– У нас на них денег нет, – меланхолично заметил доктор Франц. – Больно уж аппетиты у молодых дворян непомерны. За талер в год они служить не будут, не-ет… за два даже не будут. А три платить… Этак и талеров не напасешься. Не слушайте, ваше величество, господина Альфонса.

– Дворяне, конечно, нужны, – всерьез озаботился Арцыбашев. – Это и сила, и слава, и престиж. Завлечь вот их как… кроме денег. Может, не дожидаясь конца войны, университет поскорее открыть, как когда-то задумывали? Вот молодые дворянские сынки, коим наследство не светит, к нам со всей Европы поедут – учиться!

– Не, не, не, не, – замахала руками Маша. В серовато-голубом, с буфами и гофрированным воротником, платье она была сейчас чудо как хороша, просто прелестна! Истинная красавица, синеглазая юная нимфа!

– Думаю, в университет недоросли дворянские не поедут, – безапелляционно заявила краса. – Они не любят учиться, а любят пить, гулять и веселиться.

– Оп-па! – заценил рифму король. – Ну, Марьюшка, ты у меня прям как Анна Ахматова!

– Ахмат? – Маша дернула бровью, не понимая. – Древний татарский царь причем тут? С прадедом моим воевал, великим князем Иваном. Не, я его крови не имею. Рюриковичи – да, Гедиминовичи – возможно, но Чингизиды… это вряд ли.

– Пить, гулять да веселиться, – задумчиво повторил Леонид. – В принципе, можно и этим завлечь… чем-то вроде. Ну, вот, чтоб у нас, в Оберпалене или – дай-то бог! – в Нарве была б самая модная и крутая во всей Европе светская тусовка! Чтоб хоть раз в жизни у нас побывать – да это счастье для недоросля дворянского полное, а уж если на службу… Тут все обзавидуются, точно!

– А вот я так скажу, господа…

Бывший слуга, а ныне мажордом-гофмейстер, семнадцатилетний Петер, сероглазый, лохматый и важный, тоже решил принять участие в общей беседе. Этот – после четвертого бокала.

– Про недорослей и не надо никому завидовать. Это пусть они сами думают, что им завидуют. Вроде как. А мысли эти им внушить можно.

Арцыбашев аж крякнул от такого ума:

– Молодец, парень! Так и поступим, внушим. А для начала распространим слухи – раз уж тут никакого другого СМИ нет.

– Чего, ваше величество, у нас нету?

– А? А, не вникай, Альфонс, держи хвост пистолетом! Значит, о слухах…

Тут молодой ливонский монарх задумался. Эх, сюда б сейчас телевидение, хотя б один захудалый канальчик, хоть бы на пару часиков в день – всем бы мозги промыли, намертво! Ни одна б тварь не рыпнулась. Месяц бы врали на голубом глазу, будто в Ливонии «самое лучшее образование»… впрочем, какое, к черту, образование? Самый лучший гламур. Молодняк точно б подтянулся. Эти самые дворянские недоросли, обученные воинскому делу безземельные сынки. Послужат, потом можно и дать им землю… немного… какую-нибудь ненужную пустошь выделить – пущай в аренду сдают.

– Так! Маша! – подумав, король хлопнул ладонью по столу столь резко, что все сидящие вздрогнули, а Петер даже чуть было не подавился студнем и потом долго прокашливался.

– Маша, будешь заниматься СМИ!

– Прости, милый – чем?

– Слухами! Какие слухи понравятся дворянским недорослям? Ты ж лучше меня знаешь, не так?

– А пожалуй, так, – чуть помолчав, озаботилась королева. – Целый список составлю, все запишу…

– Главное, не упусти – через кого информацию гнать будем? Всяких там паломников, купцов… Может, даже формировать специальные информационные группы. А что? А ля герр ком а ля герр!

– Уи, месье, – Анри Труайя с удовольствием подхватил идею и даже высказал желание привлечь к этому делу недавно явившихся с королем людей – отроков. – Видите ли, какое дело, эта мелкота, бродяги – они никому особенно не нужны, однако везде ходят, болтают, разглагольствуют. Чем не отряд?

– Согласен. Используем, – цинично кивнул Магнус. – Михутре вооружение выдали?

– Не успели еще, мой король.

– Побыстрее давайте, воин он опытный. Весь первый молодежный отряд, как наберем – его. Та-ак… Силантий где? Ну, тот здоровенный мужик…

– Он говорит, что не мужик, а кожемяка, – пояснил Петер. – Мануфактуру хочет устроить, только не кожаную, а сукновальную.

– Иди ты! – Анри Труайя ахнул и покачал головой. – Губа не дура. Только где он шерсть возьмет? Из Англии привозить будет?

– Ой, вру, вру, – замахал руками юный мажордом. – Не сукновальную мануфактуру, а бумажную мельницу. Бумага делать… и это… книгопечатню завести.

– Вот и я о том! – Арцыбашев просиял ликом. – Вот именно – книгопечатню. Вот уж развернемся… Это сколько можно всего напечатать! И листовки, и призывы, и газету с правдивыми, полезными нам, новостями. Для распространения на территории противника, разумеется. Я даже знаю, кто будет распространять… Впрочем, говорил уже. Да! Петер! Где отроки и девчонка?

– С утра в баню отъехали, на ближнюю мызу, – с достоинством пояснил мажордом. – Как вы, ваше величество, и приказывали. Заодно отдохнут.

– Да-да, отдохнут, а потом пускай поработают… пусть при дворе пока будут. Оп! Аграфену, Саньку-то я замуж выдать обещал! Причем – выгодно. Вот что, Петер, озаботься-ка женихами. Кто у нас из мужичков-холостячков на примете есть?

– Холостых, пожалуй, немного, да и в войске все, – гофмейстер почесал затылок. – А вот вдовцы, осмелюсь доложить, имеются в достатке. Все высшего сорта женихи – рыцари да бароны.

– Вот-вот-вот-вот-вот, – закивал Леонид. – Именно такого нашей Сашке и надобно. Именно такого она и просила. Чтоб знатен был да богат.

Петер довольно улыбнулся, он любил быть хоть в чем-то полезен своему господину:

– Тогда барон фон дер Гольц – чем не пара? Овдовел двадцать два года назад, с тех пор так и не женился…

– Двадцать! Два! Года! – ахнула Маша. – Вот это жених, нечего сказать. Ему ж лет сорок пять уже! Да это ж старикан мерзкий!

– Зато Буртнекский замок и замок Гольц – его, – Анри Труайя потянулся к бокалу. – И земли, и людей – немеряно. Фон дер Гольц – могущественный вассал, триста мечей на раз выставит. Отборнейших, смею заверить, головорезов! С таким ухо востро.

– Что ж, – король покусал ус. – Тут нам Сашка и пригодится. Что вы смотрите, Марья Владимировна? Девчонка что хотела, то и получит. Да не переживай, на произвол судьбы не бросим, а то!

Вечером был дан бал. Блистали жемчугом и брильянтами приглашенные дамы, кавалеры шуршали шелком модных плащей. Небольшой оркестр – лютня, мандолина, тромбон – играл что-то веселое и даже чем-то похожее на знаменитый канкан. Представленная ливонскому обществу королева была великолепна и прямо так и сияла изысканной красотой! Правда, вот танцевать – не танцевала, не успела еще обучиться всему здешнему «политесу», но учитель танцев уже имелся, не далеко и искать – тот же Анри Труайя, штатгалтер и особа, приближенная к королю.

По поводу танцев, кстати, Маша не особенно переживала, все смеялась да, собрав дам в кружок, рассказывала всякие байки о Московии. Острая на язык, юная правительница Ливонии не давала спуску никому из русской знати. Досталось на орехи и Шуйским, и Бельским, и даже худородному Годунову, не говоря уже о братьях Щелкаловых, дьяках, чтоб их так!

– Ну и вот, уважаемые фрау и фройляйн, что же касаемо отношения мужей к своим женам, то могу рассказать вам об одной ужасной вещи… Только – тсс! Мужьям и любовникам – ни-ни!

Княжна говорила по-немецки довольно бойко, хотя и с ошибками, впрочем, все понимали ее прекрасно и, услыхав об обещанных московитских «ужасах», тотчас же навострили уши.

– Так вот, – округлив глаза, Маша понизила голос. – О том, как обращаться с женами и детьми, написана целая книга, называется – «Домострой»… Ну, «хаузе» – понимаете?

Дамы дружно закивали:

– Я, я!

– Гнусная книжица сия, – оглянувшись по сторонам, продолжала ее величество, – написана неким дворянином Адашевым… или отцом Сильвестром, уж точно не помню, лет этак двадцать назад, когда царь Иван еще был молодым. И сказано там прямо: и жен, и детей – бить! Жен, так даже беременных – стегать плеткою, иногда и за дело, и чаще – без дела, просто так, как на Москве говорят – для порядка. Чтоб уважали мужа!

Дворянки ахнули:

– Как так – плетьми?! Ах, это, верно, касается только простолюдинов, рабов.

– Плохо вы знаете Московию, – презрительно хмыкнула королева. Красивое лицо ее раскраснелось от гнева, синие глаза пылали нешуточной ненавистью и злобой. Ах, если б вдруг увидел ее сейчас царь Иоанн Васильевич – даже он испугался бы! Маша сейчас выплескивала все. Все, что давно накипело на душе, что было когда-то реальностью, а ныне являлось лишь в мерзких ночных кошмарах, все, о чем хотелось поскорее забыть.

Дамы притихли, глядя на ее величество с уважением и плохо скрытым страхом, вполне понимая – такая внешне обворожительная юная девочка, если надобно, не моргнув глазом пошлет на плаху, да еще и сама, при нужде, возьмется за топор!

– Говорите, рабов? А для Ивана все рабы! Что дворянин, что боярин, что холоп. Ни один никаких прав перед царем не имеет, что захочет тиран, то с любым и сделает. Как с моей семьей, с батюшкой… хоть, верно, и за дело… Ладно! Хватит зря языком болтать, да еще о столь гнусном. Пока мужчины о делах толкуют, давайте-ка с вами выпьем, да потом расскажете мне обо всех… А ведь никого еще не знаю! Вот этот вот красивый мальчик – это кто? Ах, вспомнила, это ж наш Петер, мажордом.

– Да-да-да, ваше величество! Я, я!

Выпив, дамы дружно принялись сплетничать, поощряемые самой дружелюбной королевской улыбкою. Рассказывали все обо всех, при этом, верно, и врали, ну да то не страшно – какой же рассказчик да не приврет? Тем более – рассказчица! С истинно царской грацией Мария Владимировна милостиво кивала всем, краем глаза поглядывая на мужа. Венценосный супруг стоял в углу, в тесном кружке придворных, и кого-то внимательно слушал.

– Он вообще, говорят, из Риги, наш Петер…

– О найн, найн, ваше величество! Не из Риги, а из Ревеля…

– И он не Петер, а Пеэтер – так говорят простолюдины…

– Говорят и Петер тоже…

– Его величество лишь в прошлом году пожаловал ему дворянство, и теперь вот надумал женить.

– Женить – это правильно, – одобрительно кивнула княжна. – А вон тот бравый лейтенант, Альфонс?

– Оруженосец его величества, госпожа! – хором откликнулись дамы. – Откуда-то из Нидерландов или из Брабанта, где кружева. Ой, как-то, помнится, такие привозили гентские купцы. Ах, это не кружева, это нечто! Вы, ваше величество, такие обязательно закажите, они так пойдут к вашим глазам…

– И к вашей белой коже!

– Кстати, ваше величество, Альфонс не так давно женился. Избранница его сердца дама, конечно, красивая, и вот-вот готовится родить, но… Нет, не буду рассказывать – это ж все слухи.

– Говорите, говорите, – Мария поощрительно улыбнулась. – Ваше дело – доложить. А я уж сама разберусь, чему верить, а чему – нет. Об Анри что скажете?

– О герцоге? Ой, он такой загадочный и, верно, скрывает о себе какую-то страшную тайну…

– Пусть не страшную, но все же скрывает, да!

– Говорят, одно время у него был роман с баронессой фон дер Гольц, дочерью старого барона. Скажу я вам, ведьма еще та!

– Все время фыркает да шипит, как рассерженная кошка.

– Она уже была замужем, овдовела…

– Говорят, за шведом была!

– Нет, нет – за каким-то литовцем. То ли он князь, то ли граф… Умер. Вернее, убили на войне.

Рассказывая, женщины вполне справились с первым испугом и теперь трещали без умолку, словно брачующиеся сороки. А одна – жеманная красотка Элиза фон Бексенгаузен – даже набралось наглости поинтересоваться у королевы насчет некоего новенького дворянина:

– Михаэль из Утрехта… Он правда граф?

– Откуда вы знаете?

– Он так сказал.

Княжна поспешно спрятала улыбку:

– Ну, раз сказал, значит, так оно и сеть. Благородный муж без особой нужды лгать не будет.

– Ваше величество, а вы знали герцога Курбского?

– Князя Андрея? – скривила губы Маша. – Наверное, знавала когда-то… Еще до предательства. Правда, помню плохо – мала была. Не знаю, правильно ли он сделал, что предал, полагаю, что нет. Не царя предал – Отечество. Если бы против Ивана выступил, мятеж какой поднял бы… а то просто сбежал, жену и детей бросил. Нет уж, нет во мне к князю Курбскому никакого уваженья. Тиран, трус и та еще сволочь! Впрочем, и в Москве не все такие, есть и приличные люди. Князь Серебряный, воевода Воротынский, царевич Шигалей, Саин-хан Бекбулатович… да мало ли!

– А правду говорят, будто бы царь Иоанн…

– Что вы, что вы! И знать такого не знаю, и ведать не ведаю.

Царя Ивана, самого страшного своего гонителя и врага, умная девушка благоразумно не трогала, придерживала язычок, понимала, что на столь запутанном военно-политическом поле, каким сейчас являлась Ливония, и «гнусный московский тиран» мог еще вполне пригодиться.

Об этом же, кстати, зашла речь и в мужском кругу. Терзаемое внешними и внутренними врагами Ливонское королевство отчаянно нуждалось в поддержке. Раньше ее предоставлял царь Иван Васильевич, но сейчас… в связи с некими событиями… С другой стороны – а чего делать-то? Не к полякам же с литовцами обращаться? Те, конечно, помогут, но свои, ливонские граждане, не поймут. К тому, что их добрый король Магнус – вассал московского царя, они давно привыкли – так изначально было. Но чтоб еще и католики воду мутили… Когда-то пустили поляков в Ригу, попросили помочь – теперь поганой метлой не выгнать! Ах, Речь Посполитая, ну уж нет… Лучше уж свои, русские – шведы на перемирие идти не намерены. Наоборот, спят и видят, как бы задавить Магнуса, захватить королевство. Наняли немцев, шотландцев, давят и прут, никакого сладу!

– У нас слишком мало сил, ваше величество, – честно посетовал Труайя. – Слишком мало, чтоб справиться со шведами в одиночку. Вот если бы царь Иван оказал помощь, просто прислал бы еще войска, с пушками бы! Тех, что есть – мало.

– Русским в Везенберге и самим бы помощь не помешала, – покачал головой верный оруженосец Альфонс. – Шведы их грозятся повесить всех до единого, а шотландцы – вообще на кострах сжечь! Как еретиков.

Труайя согласно кивнул:

– Да уж, осажденным сейчас не сладко. Хоть и пушки у них есть, и ратники, а все ж – осада идет, припасы кончаются. А помощи ждать неоткуда. Совсем! Пока еще дойдет посланное царем войско… если он вообще его пошлет. Только на Бога надежда. Одна.

– Слушайте, – вскинул глаза король. – Тогда, может, мы им поможем?

Высказанная монархом идея, на первый взгляд дикая, неожиданно пришлась по вкусу всем. Да, сил мало, но если их использовать грамотно, да еще разведку выслать, да диверсантов… Так почему бы и нет? Землякам-единоверцам своим помочь, да потом, под шумок, кой-кого переманить на службу… Да и для царя Ивана Васильевича разгром шведов под Раковором стал бы большим подспорьем! И Магнус на этот раз действовал бы в своем праве – как верный вассал царя.

– Только надо сперва Ивану письмо написать, – уже ночью подсказала Маша. – О том, что царь нас с тобой извести хотел, здесь, в Ливонии, никто толком не знает. Так, слухи все… Иван Васильевич не дурак, нет. И коли ему будет выгодно, быстренько сменит гнев на милость.

– Думаешь? – с сомнением переспросил король.

– Уверена! Он государь, а не простолюдин все же. Как надо, так и поступит.

Маша потянулась и, вдруг прижавшись к мужу, принялась целовать его в губы со всем пылом юности и резко вспыхнувшей страстью… Полетела на пол ночная рубашка… Юная королева отпрянула, вскочила на ноги, и, покачивая бедрами, встала перед ложем нагою, обворожительная и желанная… милая, родная, своя…

Письмо написали утром. Вместе. Леонид выдавал мысль, Маша облекала ее в слова. В те слова, что были приняты и уместны.

«Иоанну Васильевичу, царю и великому князю, верный вассал и зять Арцымагнус Хрестьянович и жена его Мария челом бьют!»

* * *

Разбить осаждающие Раковор-Везенберг войска с наскока нечего было и думать, силы шведского наместника Клауса Акензена значительно превышали войско ливонского короля. К тому же к шведам еще нужно было добавить пять тысяч шотландцев во главе с неким «воеводой Архибальдом», как его называли русские. Плюс еще один шведский отряд во главе с известным кондотьером Понтусом де ла Гарди. Все это воинство с начала января месяца обреталось возле Раковора, безуспешно осаждая крепость и подчистую грабя все ближайшие – и не очень – окрестности. Особенно тут выделялись шотландцы, в чем Магнус уже имел сомнительное удовольствие убедиться лично. Что ж, эти парни в юбках именно затем сюда, за тридевять земель, и явились – пограбить, вообще пожить со вкусом. А подставлять лбы под русские пули и ядра – ну уж нет, дураков нет. Пусть этим займутся шведы да немцы.

– Еще когда они стояли лагерем под Ревелем, там грабили и ревельцев, – обстоятельно докладывал Анри Труайя. – Попутно изнасиловав там двадцать восемь добропорядочных бюргерских девиц… Думаю, и больше, просто не все остались живы. На шотландских гофлейтов ревельцы постоянно жаловались Акезену, и тот их наконец увел. Впрочем, под Везенбергом от них мало толку.

– А в чем дело? – король побарабанил пальцами по столу. – Русские защищаются словно львы?

– И это тоже, – кивнул Труайя. – Да и пушек у шведов маловато. Хотя тяжелые орудия вот-вот должны подвезти, и тогда русским придется несладко. Боеприпасов у Акезена хватает, времени – тоже. А царь Иван, похоже, вовсе не намерен выручать своих. Остатки его войск в Ливонии стоят себе преспокойно под Пайде и никаких попыток повернуть к Везенбергу не делают.

– Шведы, немцы, шотландцы… – Арцыбашев поднялся с кресла и в задумчивости заходил по залу, время от времени останавливаясь и высказывая очередную мысль. – Шведы и немцы – лютеране, шотландцы – пуритане-кальвинисты… А точно кальвинисты?

– Точно, – почесал бородку Анри. – В деревнях два костела разграбили да сожгли, священников повесили на березе. Кальвинская ересь в их головах! А уж откуда она в Шотландии взялась, не знаю. Кстати, не такая плохая вера – много голландских дворян и купцов ее исповедуют, и все из них, кого я знал – весьма приличные люди. Не то что эти, в юбках. И веру свою позорят, и нацию! Хотя сказать по правде, все наемники грабят, убивают, насилуют. Шотландцы тут вовсе не исключение.

Подойдя к окну, Магнус задумчиво посмотрел на серое, исходившее мелким мокрым снегом небо:

– А скажи-ка, друг мой, как лютеране относятся к кальвинистам? Вроде бы и те, и другие – протестанты…

– Не скажите, ваше величество, – сразу же парировал Труайя. – Гугеноты же куда как строже. Любое веселье для них – грех, любой праздник. Лютеране же, сами знаете, хоть и скромны, да повеселиться не прочь. Любой, даже самый добропорядочный бюргер от кружки доброго пива не откажется. Не любит кальвинистов никто, слишком уж они… как бы сказать… святоши, что ли. При этом творят всякие гнусности… ну, вы, ваше величество, сами видели.

– Да уж, видел… – король потер руки и с неожиданной веселостью подмигнул собеседнику. – Вот что я думаю, Анри. Шотландцев здесь мало кто любит, да и шведы с немцами тоже живут не очень-то дружно. Вот бы нам их всех промежду собой перессорить, а? Да так, чтоб до кровопролитья дошло!

– Неплохая идея, мой король, – одобрительно улыбнулся штатгалтер. – Но тут надо хорошенько все обдумать. Кого послать, на какой почве стравить, какие и как именно распустить слухи…

– Придумаем! – Магнус пригладил волосы. – Помнишь, мы как-то говорили о создании министерства слухов? Сама королева Мария вроде как изъявила желание. Вот пусть нам и помогает! Пусть думает. За обедом я ей все обскажу.

От идеи мужа Марья Владимировна пришла в полный восторг. Как видно, любовь ко всякого рода интригам, сгубившая несчастных родителей девушки, сидела в юной княжне с самого раннего детства. Позвали Анри, Альфонса, Михутрю и даже доктора «Паганеля». Все продумали грамотно, с учетом местных реалий, более того, даже решили совместить распространение слухов с диверсией – буде удастся.

– Ну, дай бог, чтоб все сладилось, – уже ближе к вечеру подвел итоги король. – Да! А кого на такое дело пошлем?

– Нескольких надо, и чтоб друг о друге не знали, – юная королева деловито придвинула к себе лист писчей бумаги и гусиное перо. – И парами, и тройками, и по одной. Я вот тут сейчас распишу, что кому делать.

– По одной? – удивленно переспросил монарх. – Ты женщин послать хочешь?

– Одну, – не отрывая пера от бумаги, Маша показала указательный палец. – Которая десятерых стоит.

– Сашку, что ли? – догадался Магнус. – Так она ж немецкого не ведает!

Княжна хмыкнула:

– Это Сашка-то не ведает? А ты давно с ней говорил-то?

– Ну, допустим, давно, – признался король. – Так она ведь и сама не заходит.

– А что ей заходить-то? Ты – король, а она кто?

Все было логично и верно. Погрязнув в беспокойных государственных делах и заботах, Арцыбашев и думать забыл о своей юной спасительнице. С другой стороны, он и так собирался много для нее сделать – выгодно выдать замуж, и даже присмотрел подходящего жениха – старого барона фон дер Гольца. Мелких же отроков – смуглолицего Федьку и Егорку с Левкою, пока приставили к делу – помогать бывшему кожемяке Силантию налаживать бумажную мельницу, а в проекте – еще и типографию. Начальный капитал в количестве пятидесяти талеров Силантий занял под королевское слово у местного представителя банковского дома Фуггеров, еще столько же дал король. На мельницу вполне должно было хватить, да и на все остальное.

Так что все были при деле. Только лишь Аграфена-Сашка откровенно скучала, в ожидании обещанного жениха жила себе на ближнем хуторе да иногда развлекалась стрельбой из арбалета по сорокам да белкам. Честно говоря, Леонид и вовсе не собирался ее никуда посылать, хоть Маша и предлагала… Однако о диверсантах ей проговорился Анри, когда приезжал за отроками, и рыжая закусила удила: как это в таком интересном деле – да без нее-то?

– Черт с ней, пускай собирается, – махнул рукой король. – Раз уж немецкий смогла выучить…

– Кстати, Александра уже знает, под каким видом она явится в шотландский лагерь, – Анри улыбнулся в усы. – Говорит, у нее есть там какие-то знакомые маркитантки. И вроде бы они ее даже к себе звали.

* * *

– Так к кому, говоришь, пробираетесь? – старший караула – сухопарый, с бритым морщинистым лицом, тип в длинной суконной юбке и кирасе – окинул суровым взглядом только что задержанную шайку. В принципе, особых подозрений не вызывавшую, слишком уж были юны эти трое парней и явная их заводила – рыжая разбитная девка.

– Я ж вам и говорю, господин капрал, у меня есть подружки, Марта и Клара, – заканючила рыжая, – так они меня звали с собой еще давно, а я тогда не пошла, а вот сейчас пошла и…

По-немецки девка тараторила так бойко, что старший караульщик ни черта не понимал, хотя пока стояли под Ревелем, все ж немного наловчился трепаться по-местному. Но не так, как сейчас… Это ж не язык – это метла какая-то!

– А ну-ка, замолкни, черт тебя дери! – прикрикнув, в сердцах выругался шотландец. И тут же принялся молиться – все ж произнес имя нечистого. Все из-за этой рыжей! – Ты, допустим, к этим своим подругам. А они?

Сухопарый кивнул на ребят, и Сашку вдруг разобрал смех – слишком уж похож был сей бравый шотландский гофлейт на старую сварливую бабку с какого-нибудь Федоровского вымола.

– Они ж тоже кушать хотят, господин королевский лейтенант! Мы ж бедные сироты, у-у-у… Ну-у-у-у, пропустите, пожалуйста, пустите… я за вас всех святых молить буду… и не только святых… я еще кое-что умею… О, вам непременно понравится, господин императорский капитан!

Сашка с таким видом облизала губы и так томно вздохнула, что сухопарый наконец сдался и, что-то повелительно бросив толпившимся рядом, у костра, подчиненным, наклонил голову:

– Идите. Так и быть. Завтра вечером придешь в мой шатер. Красный с белым единорогом. Если заблудишься, спросишь королевского сержанта Дункана Рутберка. Это я и есть! Посмотрим, хе-хе, что ты там умеешь. Да не вздумай меня обмануть – обязательно найду и повешу! Так и знай.

– Ой, славный господин сержант! Да как можно? Да я никогда никого… Я – девушка честная, и нечего тут!

Взяв ноги в руки, отроки во главе с рыжей Сашкою миновали пост и, пройдя с полсотни шагов по наезженной санной дороге, очутились на просторной лесной опушке, за которой виднелись тянувшиеся почти до самого горизонта поля, а в паре верст, на пологом холме, торчала неприступная с виду крепость. Это и был пресловутый Раковор-Везенберг.

Почти все пространство у леса занимал воинский лагерь, четко делившийся на три большие группы. Посередине торчали четкие ряды палаток и большой шатер с трепыхавшимся на нем синим с золотым крестом шведским флагом. Чуть правее располагались палатки видом поскромнее – немецких наемников и городского ополчения Ревеля, а слева – шалаши и шатры шотландцев, путь к которым указывал прибитый на старой березе щит с серебряным косым крестом на лазоревом поле. У березы, на поваленном стволе, сидел какой-то малый, закутанный в грязный шерстяной плащ, и уныло играл на волынке. При виде Сашки он, впрочем, встрепенулся и подмигнул.

– Нас послал сержант Дункан Рутберк! – подойдя ближе, важно заявила рыжая. – Где тут маркитанты? Ну, торговцы, спрашиваю, где?

Услыхав имя сержанта, волынщик грустно повел плечом и сплюнул, однако дорогу все же показал – просто махнул рукой. Да Сашка и без него уже увидела многочисленные кибитки, возле которых у костров деловито суетились мужчины и женщины самого различного вида и возраста.

– Дай Бог вам всего, – подойдя к первому же костру, девушка вежливо поздоровалась. – Как бы мне Марту Три Хряща увидеть? Или Клару Цветочек?

– Хо? Три Хряща спрашиваешь? – обернулся от костра сивобородый мужик в накинутой поверх узкого кафтана овчине. – Та давно к немцам ушла. А Цветочек тут… и та скоро сбежит. И ты бы, девка, шла себе к немцам. Вашей сестры тут не любят…

Услыхав такие слова, Сашка скептически усмехнулась: ага, не любят, как же! То-то похожий на бабу сержант на нее та-ак смотрел и в палатку прийти приказал. Вера верой, но и естество свое требует.

– Особенно пресвитера ихнего берегись, отца Грегора. Не человек – зверь.

– Спасибо, мил человек. Так где, говоришь, Клара-то?

– А вон, красную палатку видишь? Так сразу за ней, где можжевельник, повозки. Там и спроси.

Рыжая улыбнулась: красная палатка, само собой, была ей нужна. Но не сейчас, а завтра вечером… может быть… посмотрим…

– А вон еще красный шатер! – повернув голову, указал Федор.

Егорка с Левкой тоже распахнули глаза и рты:

– И вон там, за елками – красный. И вон…

– Однако многовато будет, – заценила Сашка. – Ладно, разберемся… Ага-ага, похоже, пришли.

За можжевельником возилась с костром девица лет двадцати, белокурая, грудастая, с широкой статью. Круглое, с легким румянцем, лицо, голубые очи – вся из себя этакая невинность, особенно в сочетании с темным сиротским плащиком, накинутом поверх ярко-синего шерстяного платья, ныне потерявшего все свои прежние украшения – ни тебе шелковых ленточек, ни кружев, ни витой канители. Даже на башмаках – и то лент не было!

– Ну, здорово, подруга! – радостно крикнула рыжая.

Клара Цветочек тотчас же оглянулась:

– Ой! Александра! Ты как здесь?

– Так сами ж звали… Сейчас поможем тебе костер развести. Эй, отроцы… А ну-ка, давайте дров…

Не прошло и получаса, как возле кибитки взметнулось веселое желтое пламя. Быстро закипела в котелке талая водица, а пока варилась похлебка, рядом с костром возник основательный уютный шалашик.

– Я все с Ксенофонтом, – между тем рассказывала «за жизнь» Клара. – Марта к немцам ушла – мы с тобой потом к ней сходим, а я пока тут: всякого добра у шотландцев много. Платят щедро, не забижают зря… вот только их окаянные пресвитеры!

– Пре-сви…

– Ну, если по-нашему – ксендзы. Особенно отец Грегор – сам не живет и другим не дает, плешивая гадина. Кого из воинов с нами застанет – пощады не жди! Они его пасутся все, хоть и храбрецы. Но храбрые-то они – в битве, вот те крест, никого не боятся! А здесь запросто так на костер – никому не охота.

Сашка ахнула:

– Что, неужели уже кого-то сожгли?

– Нет еще. Но отец Грегор все время грозится. Ой, гад, гад премерзкий!

Из кибитки, откинув полог, выбрался чернобородый дядечка с вислыми щеками и заметным брюшком, одетый в основательный меховой кожушок и вязаную матросскую фуфайку.

– Сколько раз тебе говорить, Клара? Не ругай господина пресвитера. Для шотландцев это святой человек. Если у всей этой орды и есть честь и совесть, так это он, отец Грегор Мак-Киллой! Кто делится с ближним последним? Отец Грегор. Кто честен, как никто? Опять же – пресвитер. Кто не позволяет себе никаких шашней, кто истинный светоч добродетели и морали? Он же. Кто безоглядно пресекает воровство? Кто поддерживает дисциплину? Кто – первая рука господина Арчибальда?

– Ой, дядюшка Ксенофонт, – поспешно заулыбалась рыжая. – Здрасьте. А я тут…

– Вижу – зачем, – дядюшка Ксенофонт добродушно рассмеялся, впрочем, брыластое лицо его вдруг на миг сделалось озабоченно-деловым и злым, а голос – твердым: – Треть всех доходов – мне. За покровительство и жилье.

– Но…

– Вас ведь четверо! И скажи спасибо, что я не беру половину.

– Спасибо, – скривившись, передразнила Сашка. – Кстати, мои мальчишки могут заготавливать хворост и вообще… много чего по хозяйству.

– Это само собой, дева. Само собой, – Ксенофонт вновь стал сама доброта, только что елей из глаз не лился. – Да, забыл сказать. Первый свой доход отдашь мне полностью. Я ж за вас всех поручуся!

Как бы там ни смотреть со стороны чистой коммерции, а с точки зрения порученного тайного дела все пока складывалось как нельзя лучше. За шпионов никто ни отроков, ни Сашку не держал – ну, сироты и сироты, пристали к маркитантам подхарчиться – эка невидаль! Тем более, рыжая-то девка – симпатичная, тощевата, правда, ну, да ничего, откормится, с такой-то мордочкой на еду заработает легко, да еще и на приданое останется… или на кибитку с парой лошадей. Многие поначалу нищие девки после больших войн кибитки свои заводили, а иные – и дома. Что воину в походе надо? Нет, не тогда, когда бой, а перед ним или сразу после? Правильно – расслабиться. Вина попить и к теплому женскому телу прижаться. А тощее оно или пышное – в полевых-то условиях любому будешь рад.

Бросая на высокие сосны танцующие желтые отблески, уютно потрескивал костерок. Рядом, в шалашике, давно уже спали малые отроки – Егорка и Левка. Сидевший у огня Федор ворошил угли да с любопытством прислушивался к доносящимся из кибитки разговорам и приглушенному девичьему смеху. Подружки болтали по-немецки, но и Федька ведь был не лыком шит, кое-что давно уже понимал, и «в неметчине» во многом уже навострился.

– Ах, Александра, ты даже не представляешь, как у этих парней много добычи! Сколько много всего! Ты говоришь – немцы, шведы? Да они жадные все, скупые, а эти – щедрые. Хорошо б осада затянулась, уж тогда… На повозку себе б скопила – точно.

– А если все же они возьмут Везенберг к весне?

– Коли возьмут, это, Саша, плохо. И коли не возьмут – тоже плохо. Коли победят их – тогда на нас отыграются, а коли возьмут… Так в крепости-то богатств особых нету! Русские там давно сидят… Да и какое добро у русских? Эх, лучше бы затянулось все! Хорошо бы – до лета.

– Ну, ты уж скажешь – до лета. Надоест же всем! Да и… окрестности все разграбят – и что? Чем потом платить-то будут?

– Окрестности разграбят – дальше грабить пойдут! Эх, не знаешь ты ландскнехтов, солдат удачи. За добычей дойдут хоть до самой Риги.

– Ну, уж ты скажешь!

– Дойдут, дойдут. Клянусь Святой Магдаленой.

Потрескивая, догорал костер. Мерцали красным угли. Смуглолицый Федька, задремав, едва не свалился в огонь, да вовремя проснулся. Встрепенулся, прислушался… да завалился в шалашик. В синем ливонском небе тускло светились звезды.

Глава 7

Весна 1574 г. Везенберг

Сашка

Раковорская крепость, покинутая ливонским гарнизоном после взятия русскими войсками Нарвы, еще в августе 1558 года была занята отрядом боярина Колычева и значительно укреплена, став уездным центром. В течение последующих четырех лет в Раковорский уезд переселили помещиков из Бежецкой новгородской пятины, кои нынче и составляли значительную часть оборонявшихся в крепости войск.

«Бежецкие» укрылись в Раковоре с началом активных военных действий, как принято выражаться в летописях – «со чады и домочадцы». Местных крестьян-эстов новые помещики сильно не примучивали, по сравнению с немецкими баронами – так и вообще творили одно только добро. Если кто бежецких дворян и ненавидел, так как раз – бароны, или, лучше сказать, бароны-разбойники, справедливо видевшие в русских своих конкурентов. Еще бы, крестьяне-то их бросали и массово перебегали к бежецким, где получали изрядный кусок земли за вполне посильную арендную плату. Что же касается бюргеров из близлежащих городков, то для них русские стали постоянными клиентами в деле купли-продажи сельхозпродуктов и изделий городского ремесла.

Так бы переселенцы и жили, спокойно и добродушно, кабы не постоянные военные действия, кабы не шведы, не наемники, не литовцы и с поляками… кабы не собственный царь. Переселить-то он их переселил, да вот теперь, похоже, на произвол судьбы бросил. Когда шведы усилили натиск, многие едва успели уйти.

Мощные светло-серые стены, тянувшиеся по склонам вытянутого холма, окружал глубокий, наполненный водою ров, ныне замерзший. Внутри крепости кроме самого гарнизона и бежецких несли службу и добровольцы из местных горожан, прекрасно понимавшие, что в случае взятия Везенберга шведами ничего хорошего им не светит. Понимали, потому и службу несли не за страх, а за совесть, и уже воспринимали за своих русских переселенцев, а не ревельских бюргеров. И никакие религиозные разногласия обороняющимся не мешали, хоть русские были православными, а местные – в большинстве своем лютеранами. В одном котле варились, чего уж!

Опершись на зубец крепостной башни, новоявленный прибалтийский помещик Феодосий Рванов внимательно осматривал лагерь осаждавших, прикидывая, какие должны бы быть пушки, чтоб супостатов достать. По всему выходило, что – мощные, с длинными стволами, единороги, кои в крепости имелись, однако вот ядра да пороховое зелье приходилось экономить, потому по вражескому лагерю так вот, на дурняк, не били, отстреливались только во время вражеских вылазок. Но ведь помечтать-то можно было!

Вот и Феодосий мечтал, прямо видел воочию, как дернулась, подпрыгнула пушка, как вырвалось из ствола пламя, как вылетело ядро, окутанное густым пороховым дымом… вылетело и ухнуло прямо во-он в тот шатер из золотой парчи под синим шведским флагом!

– Нет, Федос, не долетит, – скептически усмехнулся напарник Антип, такой же молодой, как и сам Рванов, только – чернобородый, и росточка невеликого, в отличие от высокого светлобородого Федоса.

– Чего ж не долетит-то, Антипе?

– Дак тут, почитай, больше версты. У нас зелья столько нету.

– А было бы? Долетело б? Как мыслишь.

– Все одно нет.

Парни помолчали, оба в одинаковых немецких кирасах и рейтарских шлемах с гребнями, у Федоса на поясе палаш, у Антипа – сабля. Прибарахлились оружием уже живя в Ливонии, и были теперь по виду – типичные ландскнехты-наемники, ничуть на русских ратников не похожие, ни на стрельцов в цветных кафтанах, ни на детей боярских в стеганых тегиляях. Стрельцы, кстати, в крепости тоже имелись, только караулы несли на восточных башнях, а вот бежецкие – на западных.

Низкое ливонское небо заволокли нежно-палевые облака, сквозь которые иногда проблескивало солнце, и тогда все вокруг – лежащий на полях снег, лед во рву, видневшаяся невдалеке дорога – вспыхивало ярким золотистым сиянием, словно бы озарялась нимбом.

– А хорошо тут, в Ливонии, – поправив шлем, неожиданно улыбнулся Федос. – А батюшка-то поначалу не хотел ехать… заставили.

– Нас тоже насилу, – понизив голос, Антип зачем-то оглянулся по сторонам. – Мы, как узнали о том, что переселять будут – так сразу в леса подались, даже и землицей дармовой не прельстились… Нашли! Всех мужиков выпороли… Это нас – своеземцев, по-здешнему, дворян!

– Да, дворяне здесь в фаворе, – по-немецки произнес Рванов. – А городские получше нашего живут – с прибытком все и без страха. Знают, что никто у них нажитое не отберет, из дома не выкинет.

– Так и у нас вроде теперь так, – Антип неуверенно почесал бороду. – Вот только, как царь-батюшка скажет…

– То-то и оно – как царь-батюшка… – Федос шмыгнул носом и сплюнул со стены в ров. – А знаешь, друже, я тут, в Ливонии, привык уже своим умом жить. Без всякой оглядки на приказных да на воевод… Губным старостой вот выбрали недавно. Это по-немецки магист-рат, во как!

– Так губные старосты – это ж наше, русское! Царевым повелением!

– И что с того, что – царевым? – невесело усмехнулся Рванов. – Много на Новгородчине воеводы губных слушали? Не припомнишь такого? Вот то-то. А здесь, у нас – другое дело.

– Может, потому что – война? Временно.

– Может…

– А может… Может нас царь-батюшка после победы в Ливонии отдаст зятю своему, Арцымагнусу? – в приглушенном голосе Антипа просквозила надежда.

Федос лишь вздохнул, снова посмотрев вдаль:

– Хорошо бы. Арцымагнус Крестьянович – государь добрый. Всех привечает, и немцев, и русских, и даже худых мужиков. Сказывали, подлому сословию воля дана полная…

– Да нешто так может быть, чтоб подлые мужики боярина своего до смерти не боялись? Они ж так работать не будут совсем.

– Тогда с голоду помрут, – засмеялся Рванов. – У Магнуса-короля так: сам не подсуетился – никто тебя кормить не будет. Хозяевов ни над кем нет. Сам, своей башкой думай. Даже если и подлый мужик – все одно сам. Не боярин!

Антип покачал головой и, ежась от вдруг налетевшего с недалекого моря ветра, спросил:

– Как думаешь, долго еще продержимся? Говорят, муки в закромах на пять ден осталось. И это – ежели впроголодь. А царь-батюшка что-то войско не шлет, не до нас, видно.

– Да уж, это чудо будет, если пришлет, – грустно согласился Федос. – Никто уж и не надеется. И сдаваться нельзя – обозлены свеи с немцами, не помилуют. Нас с тобой – повесят, жен да детей… и говорить неохота.

– Потому и биться будем до последнего, – Антип зло скрипнул зубами. – До самой смерти… Жен да матерей только жалко, да детушек малых. Хорошо, я хоть ожениться не успел…

Рванов нервно покусал губы. Он-то как раз жениться успел, батюшка, Рван Тимофеев, еще два года назад сговорился с местным хуторянином, весьма зажиточным немцем Гансом Фельдзее, и тот выдал за Федоса свою младшую дочку Матильду, оказавшуюся девицей практичной и весьма недурственной с виду. Федосу молодая жена сразу же по сердцу пришлась, хоть и немка. И вот теперь… Теперь было, что терять. Да – у всех…

С каждым днем в стане осажденных жить становилось все хуже и хуже. Начинался голод, пока еще, слава богу, не такой лютый, когда люди теряют человеческое обличьи, охотятся друг на друга.

* * *

Уже начинало темнеть, и огни многочисленных костров сверкали в туманном сиреневом мареве тусклыми оранжевыми звездами. Вечерний туман окутывал воинский лагерь промозглым мерцающим покрывалом, сквозь которое доносились различные звуки. Вот заражали лошади, залаял чей-то пес… кто-то что-то крикнул, а где-то вдалеке, за ельником, громыхнул смех.

Красный шатер с белым единорогом, напомнила себе Сашка. Сегодня она честно собиралась навестить караульного сержанта. Все как и договаривались. Не следовало вызывать ненужную подозрительность и плодить врагов.

– Красная палатка? – переспросил девчонку какой-то полупьяный солдат в яркой, с разрезами и бантами, куртке. – Их тут много… Да вон, хоть за той телегой.

– Благодарю.

– Эй, дева! Благодарят не так… Эй! Да, постой же! Говорю тебе, стой! Ах ты ж, черт… – спотыкнувшись, вдруг возжелавший любви пьяница кубарем покатился в овраг.

Рыжая даже не оглянулась. Кутаясь в серый плащ с накинутым на голову капюшоном, она искоса рассматривала ряды палаток и маркитантских возов, старательно запоминала, где расположены пушки и припасы к ним. Вот в тех телегах – видно издалека – ядра, а вон там, под рогожкою – бочонки с порохом. Если умудриться их поджечь… Кстати, как тут дела с охраной?

– Ой-ла-ла-ла! – внезапно затянув какую-то песню, девчонка нагло свернула к телегам. – Ой-ла-ла-ла…

– Стой, кто идет?! – тут же последовал строгий окрик, и прямо в Сашкин живот уперлось тупое дуло аркебузы.

– А я… я это… – Сашка широко улыбнулась воину – молодому и вполне симпатичному парню с бритым лицом и длинными, точащими из-под шлема, локонами. – А как вас зовут, доблестный гофлейтер?

– Куда идешь, спрашиваю? – не поддаваясь девичьим чарам, наемник вел себя весьма недружелюбно. – Хочешь пулю в живот?

Немецкий его оставлял желать лучшего, так ведь и Сашка тоже еще только осваивала язык… но все прекрасно поняла с первого раза. Трудно было бы не догадаться.

– Я ищу красный шатер, меня туда звали, Богом клянусь, звали, и я…

– Проваливай, – солдат шевельнул мушкетом. – Живо у меня. А красная палатка, кстати, вон там.

– Да возблагодарит вас Господь, доблестный воин!

Свернув в указанную грозным стражем сторону, девушка прошла мимо сидевшей у костра теплой компании, включавшей в себя как мужчин, так и женщин, и, свернув в небольшой перелесок, едва не наступила на чье-то тело. Впрочем, тело тут же вскочило… Сверкнул нож!

– Федька! – отпрянув, узнала отрока рыжая. – Ты чего здесь?

– Высматриваю, – тотчас убрав нож, парнишка приосанился. – Уже вызнал, где они порох и ядра хранят…

– Сто шагов на восток от ельника – три телеги с ядрами и еще пять – с порохом. Укрыты рогожками. Рядом – две пушки. Тяжелые мортиры.

– Ого! – изумился Федька. – Ну, у тебя и глаз!

– Надо бы вызнать, где в шведском лагере пушки, – вглядываясь в туман, тихо промолвила девушка. – Завтра пойду.

– Я с тобой! Если что… – подросток красноречиво показал нож.

– Это можно, – одобрительно кивнула Сашка. – Только осторожно, без шума. Да с такой защитой мне сам черт не брат! Скажу королю – будешь представлен к награде.

Отрок неожиданно смутился:

– Да я ж не корысти ради! Аграфена, ты ж мне – как сестра родная. Да всем нам. Без тебя б пропали давно, сгибнули…

– Ла-адно, пошли уж. Где наша ни пропадала, – махнув рукой, девушка осмотрелась и решительно зашагала в сторону горящего невдалеке костра.

Странно, но у огня никого видно не было, и никакой котелок над пламенем не висел, никакая похлебка не булькала. Зачем тогда костер? Шатер этот? Кстати, свирепый часовой не обманул – действительно красный. И над пологом – герб. Какой-то зверь белый.

– Федь, это единорог? – оглянулась Сашка.

Мальчишка поднял глаза и прищурился:

– Он, он! Единорог и есть. Что я, единорогов не видал?

– Тогда все, ступай уже к нашим. Я ближе к утру приду.

– Ах, Графа…

Федька хотел было что-то сказать, но лишь махнул рукою. А что тут скажешь? Прекрасно все понимал парень – и зачем Сашка явилась в шатер, и что сие для всего общего дела важно. Малейший промах, просчет – вмиг вздернут. Деревьев в лесу много!

– Эй, есть кто дома? – подойдя к шатру, покричала рыжая.

Никакого ответа не последовало, хотя тот угрюмый, с желтым бабьим лицом сержант явно приглашал как раз вечером. И где ж это чучело в юбке черти носят? Л-ладно…

Судя по тлеющим в жаровне углям, распространявшим приятственное тепло, и по горящему светильнику, заправленному каким-то ароматным маслом, хозяин удалился вовсе ненадолго, и, верно, куда лучше было бы подождать его прямо здесь, а не на улице, привлекая жадные взгляды пьяных солдат.

Решительно скинув плащ, Сашка уселась рядом с жаровнею на походное ложе и принялась внимательно осматривать внутреннее убранство палатки. К большому удивлению девушки, временное обиталище сержанта гвардии шотландских гофлейтов Дункана Рутберга оказалось обставлено весьма скромно. Раскладной деревянный стол, стулья, два дорожных сундука – вот, пожалуй, и все, если не считать лежавшей на столе толстенной книги в черном, безо всяких украшений, переплете.

– «Библия», – привстав, прочитала девчонка. – Однако какой он набожный. Хотя кальвинские еретики, говорят, все такие.

Чуть выждав, рыжая с любопытством пошарила в сундуках, бесстыдно прикарманив кое-что по мелочи. Пару серебряных пуговиц, табакерку и небольшой мешочек с солью – больше брать было нечего, но не взять совсем ничего означало бы вызвать подозрения: что это за курвища, которая ничего не крадет? Странно.

Спрятав уворованное за подкладку плаща, Сашка потянулась и сладко-сладко зевнула. Сильно захотелось спать. Ну, еще бы – набегалась за целый-то день, а тут – уютно, тепло. Светильник зеленоватым пламенем мерцает загадочно.

В конце концов, а почему бы и не вздремнуть-то? Сержант явится – небось, разбудит. Сняв короткий кафтан, рыжая осталась в одном тоненьком платье из темно-серого, с красными вставками, сукна. Платье это подарила Сашке сама королева, причем обещала подарить еще – уже куда побогаче, праздничное.

Аккуратно поставив башмаки у входа, рыжая как ни в чем не бывало улеглась на чужом ложе и как-то незаметно уснула.

Лучше бы не спала!

Все прежние страхи навалились вдруг на нее, словно бы вырвались из Преисподней! Нагая Аграфена лежала в курной избе с разведенными в стороны ногами, привязаная крепкими сыромятными ремнями – так, что не вырвешься, не дернешься даже. Прямо над девушкой, над естеством ее, склонилась страшная старая ведьма, известная среди иных жителей Славенского конца как Пистелея-волхвица. Склонилась, копаясь в утробе юной грешницы железными, закаленными в крови трех младенцев, крюками… Аграфене-Сашке было страшно и больно! Так страшно и так больно, как не пожелаешь и лютому врагу. Пытаясь вырваться, несчастная напрягала жилы, чувствуя, как из нее мало-помалу вытекает жизнь. Не ее, Аграфены, жизнь, а жизнь еще неродившегося ребенка, коего по кускам резала, доставала, выскребывала из чрева грешницы старая крючконосая ведьма.

Рыжая кричала бы от боли, да не могла – во рту торчал кляп… а из нутра ее все тянули, тянули, тянули… словно жилы вытягивали: больно, страшно и мерзко!

– Оп, Ящер, оп, Симаргл, оп, Мокошь сыра-земля… – приговаривала древними словесами волхвица. – Уходи сила-Род, уходи… Мокошь-мать, прими жертву мою… Мокошь-мать, прими жертву мою… Мокошь-мать…

Летели окровавленные клочки в кадку. Клочки детского тела – плода. Нерожденного Аграфеной ребенка, коего зачала от боярского сына… не своей волею зачала, да не смогла вовремя вытравити… и не захотел боярин ублюдка. Вот и выскребли. Да в кадку…

– Мокошь-мать, прими жертву мою…

Снова крючок – в утробу… снова кровь… и муки… адские муки…

– Не помрет она, славная Пистилея? – шепотом спросила сидевшая в изголовье бабка Гурья. Из тех бабок, что девок в утешенье мужикам гулящим держат целыми избами. На Неревском конце все бабку Гурью знали. И не только на Неревском.

Вскинула ведьма глаза:

– А помрет, так что? Кому она нужна-то?

– Да я б ее к себе… Мне такие надобны…

– Тогда не помрет. Раз нужна хоть кому-то… Мокошь-мать, прими же-ертву мою-у-у-у…

Крючок кровавый тянул все жилы…

Ошметки нерожденного, выскребленного младенца продали колдунам, Аграфена же ничего, оклемалась, вылезла с того света. Только родить уже больше не могла. Никогда.

И снова крючок… И вопли…

– А ну-ка, вставай! Ты… ты кто? Ты как здесь? Да я, да я… Ах ты, блудница… Я вот тебе, вот, вот…

Сашка окончательно проснулась от того, что ее били плетью. Охаживали, словно скаковую лошадь, без оглядки – по голове, по груди, по бокам… Больно! Какой-то совсем незнакомый мужик. Сутулый, худой, с длинными корявистыми руками и сияющей лысой башкой. Весь в черном.

– Эй, эй, хватит! Я вовсе не к тебе пришла!

Вскочив на ноги, девчонка схватила туфлю и с силой запустила его в незнакомца:

– Вот тебе, гад!

Башмак угодил лысому прямо в постную харю, как раз под левый глаз. Мужчина явно не ожидал подобного отпора и несколько опешил. Сашке этого вполне хватило. С силой толкнув плешивого, она выскочила на улицу как была – в одном платьице, в одном башмаке… искать другой уж некогда было.

– Хватайте ее! Держите! – выскочив из шатра, заорал лысый.

Прямо к нему, пряча за спиной нож, выскользнул из темноты Федька. Улыбнулся:

– И вовсе незачем так кричать.

– А я и не кричу, – лысый неожиданно успокоился, причем очень быстро. Широкий, какой-то жабий, рот его растянулся в улыбке. – Как вас зовут, славный юноша? Вы немец или швед?

Явно немецкий язык давался ему с трудом.

– Я Федор…

– Теодор? Тэдди… как славно… Вот уж поистине Господь послал в утешение… Что же мы стоим, молодой человек? У вас ведь ко мне, верно, какое-то дело? Прошу в мой шатер, прошу… Ну, не стесняйтесь же!

Оглянувшись по сторонам и заметив сворачивавших как раз в их сторону ратников, отрок спрятал нож за пояс и с готовностью закивал:

– Да-да, конечно, важное дело. Очень важное.

– Так входите же!

Еще с порога Федор заметил разбросанные по всему шатру вещи своей боевой подруги: башмачок, плащик и кафтан. Заметил и обрадовался – все это обязательно нужно было бы забрать, так что сие приглашение как нельзя более кстати.

Гостеприимный хозяин между тем хлопотал у жаровни:

– Ах, милый мой Теодор, Тэдди… можно я так буду вас называть? Мы бы с вами выпили вина… но сегодня постная седмица… впрочем, мы еще выпьем, обязательно выпьем… Пока же, прошу вас, садитесь вот сюда, рядом со мною. Какие у вас необычные волосы… и разрез глаз… А какие тонкие руки!

Федька и опомниться не успел, как лысый погладил его по руке… затем – по коленке…

– Ах, ах… ты сводишь меня с ума, милый Тэдди!

От сего расклада обескураженный юноша совсем позабыл про нож и, вырвавшись из цепких объятий, треснул коварного обольстителя по башке тем, что попалось под руку – валявшейся у жаровни увесистой кочергой.

Хороший вышел удар, содомит как стоял, так и громыхнулся, прямо на расстеленную кошму. Недолго думая, Федька подхватил Санькины вещи да, выскочив из шатра, со всех ног дал деру.

Конечно, надо было б зарезать этого лысого черта, да уж теперь что же – не возвращаться же! Авось пронесет как-нибудь. Да поди, поганый содомит и не разобрал-то ничего в полутьме… да и не смотрел-то почти, только руками по всему телу шарил… Тьфу! Противно, словно навоза объелся.

Вернувшись к своим, Федька первым делом спросил про Саньку и, получив указующий жест, проворно заглянул в кибитку:

– Графа, я тебе тут вещички принес.

– Вот славно! Да ты заходи, заходи, Феденька… Или нет, погоди. Мы посейчас сами к костру выйдем. Там похлебка-то варится?

– Вроде варится…

– Вроде?! Ах, отроци, отроци… Ничего-то серьезного вам доверить нельзя.

Впрочем, уже очень скоро все дружно сидели у костра и прихлебывали аппетитное варево. Левка с Егоркой тоже времени зря не теряли и, пошарившись по дальнему лесу, все же запромыслили двух тетерок. Одну, как водится, отдали на обратном пути караульным, а вторую, вот, сварили с разными травами и теперь, довольные, ели.

Ходивший по торговым делам в шведский лагерь дядюшка Ксенофонт вернулся как раз к ужину. Ну, совсем-совсем немножечко опоздал, и тем, что про него не забыли, а оставили изрядный кусок, был весьма тронут.

– Ай, молодцы, молодцы… Вкусно! Соль откуда взяли?

Рыжая тут же сделала загадочные глаза:

– Да так…

– Смотрите, осторожнее! По лагерю, говорят, вражеские лазутчики бродят – на самого отца Грегора напали!

– На кого?

– На пресвитера! Забрались нагло в шатер, ударили по голове, ограбили, хорошо – не убили.

Сашка с Федькой переглянулись.

– Единорог, говоришь? – усмехнулась девушка. – Ну-ну.

– Так верно единорог был!

Гулящая потянула маркитанта за рукав:

– Дядюшка Ксенофонт, а не знаете, часом, что у отца Грегора за герб на шатре намалеван? Не единорог?

– Какой единорог, Господь с вами! Сколь помнится – ставший на задние лапы заяц. Их родовой герб. Да! – торговец вдруг хлопнул себя по лбу. – Чуть не забыл. Приметы одного из нападавших известны: длинный, с темными локонами, востроглазый парень.

– Какой-какой? – вскинула глаза Клара Цветочек.

– Востроглазый. Это уж как сам отец Грегор сказал.

– Ага, востроглазый, – Сашка незаметно двинула Федьку локтем в бок и понизила голос до шепота: – Единорога от зайца отличить не смог!

* * *

Замок барона чернел на высоком холме, словно гнездо хищной птицы. На главной башне, на виселице, разлагался повешенный с месяц назад труп одного из разбойников, что осмелился грабить мирных жителей в баронском лесу. На перекладине виселицы галдели вороны, давно уже исклевавшие незадачливого мертвеца и не без основания надеявшиеся на скорую смену пищи: виселицы в замке барона Фридриха фон дер Гольца пустовали редко.

Старый Фридрих считался одним из самых влиятельных и своевольных вассалов короля Магнуса Ливонского, клятву верности он принес своему сеньору не так и давно, вместе с другими рыцарями, недовольными земельными захватами шведов. Подчиняться каким-то там наместникам? Еще чего! Король Магнус – другое дело. Тем более что ливонский властелин и сам – вассал могущественного московского царя Ивана, и в последнее время больше занят непростыми отношениями со своим сюзереном, нежели делами собственных рыцарей. Хотя говорили о молодом монархе всякое, и даже сам фон дер Гольц лично знал многих баронов, сильно пожалевших о том, что пошли против своего короля. Говорили, что будто бы Магнус тайно поддержал восстание черного люда против своих хозяев и за это окрестные крестьяне благодарны ему до сих пор. Еще Магнус Ливонский законодательно отменил личную зависимость крестьян, что тоже вызывало у многих скрежет зубовный. У многих, только не у старого Фридриха! Несмотря на всю свою властность и жестокость, фон дер Гольц давно уже раздал все свои земли в аренду и спокойно драл с крестьян по семь шкур. А не нравится – уходи, ты ж нынче свободен! Правда, у кого еще землицу найдешь? Кто тебя защищать будет? У старого барона – словно у Христа за пазухой, все его боятся, никто не нападает, посевы да хутора не жжет. Вот только поляки как-то… Но то давно было.

– Ну, читай далее, – вытянув сухопарые ноги к камину, барон милостиво махнул рукой.

Одетый в черный испанский камзол с небольшими буфами и ослепительно белым гофрированным воротником, старый Фридрих выглядел щеголем. Хотя какой старый? Барону совсем недавно исполнилось сорок девять лет, и если не считать седых – но вполне густых, без проплешин – волос, выглядел он вполне моложаво. Правда, звал брадобрея почти каждый день – отраставшая серебристая щетина сильно его старила и делала похожим на подгулявшего простолюдина. Светлые глаза, обычное, слегка вытянутое лицо, породистый нос с едва заметной горбинкой, большой, с тонкими губами, рот, постоянно кривившийся в презрительно усмешке, мускулистые, привыкшие к мечу, руки и никакого намека на живот – барон еще был в силе.

– Еще тут пишут, что его величество недавно опять дал бал в честь именин какой-то своей фрейлины…

– И кое-кого забыл пригласить, – язвительно буркнул барон. – Ну, конечно – королю куда интереснее с фрейлинами, нежели со своими вассалами. Еще чего пишут?

– Еще пишут, будто бы его величество собирается открыть университет. Только пока не ясно, где – в Оберпалене, Феллине, Вике?

– Хо! Нашел города для университета! – фон дер Гольц расхохотался со всей своей обычной желчностью и спесью. – Оберпален, Вик… Тьфу! Никакие это не города – деревни поганые, и народишко там такой же. Мужики-лапотники! Он еще бы на Эзеле открыл, вот бы студенты коровам хвосты крутили.

Барон снова захохотал, и ему несмело вторили приближенные: управляющий замком фогт Леонард Цорн, двое бугаистых парней-оруженосцев и одетый в дешевое, но модное платье паж Эрих фон Ландзее – юноша лет шестнадцати, единственный из всех – грамотей. Он и читал некие красиво отпечатанные листки, шитые вместе суровой нитью и еще снабженные забавными рисунками. Именовались листки не шибко благозвучно, зато с претензиями: «Ливониа Вахрхейт» – «Ливонская правда», и раздавали их, по словам пажа, на всех рынках – задарма, бесплатно.

В замке Гольц, как и во многих других пережитках феодализма в Ливонии, в свободное от войн и грабежей время обычно царила страшная скука, едва ль не сводившая с ума, а потому подобные листочки пришлись там весьма кстати. Хоть какое-то развлечение, причем – весьма забавное. И это уже был второй выпуск. Первого в замке не видели, упустили, а вот второй пришелся по душе, по крайней мере, и сам барон, и его столь же неграмотные приближенные слушали с интересом. А что еще длинным скучным вечером делать? За окнами снег пополам с дождем, враги где-то под Везенбергом застряли, подлых мужиков трогать – разбойничать – король строго-настрого запретил и уже пару ослушавшихся баронов повесил, не постеснялся ничуть.

– Ого! – округлив глаза, неожиданно ахнул Эрих. – Интре-е-есно…

– Чего тебе там интересно? – хозяин замка, сидя в черном резном кресле с высокой спинкою, подогнал пажа: – Читай, давай.

– Так я и читаю… – юноша задумался, наклонив голову, белокурые локоны его упали на грудь. – Только… Тут слово непонятное.

– Экий ты грамотей! – желчно хмыкнул барон. – Непонятно ему, ишь… Кто в Гетенберге учился, я или ты?

– Так ведь не доучился же… – паж жалостливо скривил губы. – Вот, читаю вслух – рей-тинг. И что это такое, спрашивается? Какой-то рейтинг.

– Ты читай дальше, – повелительно кивнул фон дер Гольц. – Там разберемся как-нибудь.

– Рей-тинг. Самый элегантный монарх… Первая десятка… Филипп Испанский, Елизавета Английская, французский Карл… потом Фредерик датский… Ага – на втором месте – наш король Магнус.

– Хм, интересно – места у них, – не выдержал фогт. – Как у борцов на рынке!

– На втором месте Магнус, значит, – старый Фридрих почмокал губами. – А на первом кто?

– Царь Московский Иоанн!

– Кто-о?! – следом за господином изумленно ахнули все. – Московитский царь – самый элегантный? Да он танцевать-то умеет ли?

– Тут написано – царь Иоанн «в свободное от управления государством время» стихи для духовных песнопений пишет, – заглянув в «Правду», пояснил паж. – Вот еще – самый щедрый государь… Ну, тут наш Магнус на первом месте, Иоанн – на втором… Ха-ха! А про шведского Юхана написано – «не вошел в десятку».

Фон дер Гольц радостно хлопнул в ладоши:

– Так и верно, что не вошел! Юхан скупец, каких поискать. Вы Стокгольм видали? Деревуха рыбацкая, а не столица. Грязно, свиньи везде валяются, рыба дохлая гниет… Ну, еще, еще что там пишут?

– Еще пишут: на балу блистала красавица королева Мария…

– Ну да, знаю, знаю – племянница царя Иоанна. Слышал, что очень красивая женщина… Хотелось бы взглянуть. Что там еще?

– Рейтинг придворных дам за прошлую неделю… Ха! – Эрих вдруг подскочил на скамье и с восторгом хлопнул себя по коленкам. – Понял! Понял, что такое рейтинг. Рейтинг значит – сравнение.

– И как же придворных дам промеж собой сравнивать? – озаботился фогт. – У кого титьки больше?

– А вот тут и написано – «по многим важным параметрам». Не уточняется, по каким… О-о! тут еще есть – рейтинг читателей!

Глаза барона азартно блеснули:

– Это что же, и мы можем написать?

– Да, тут и адрес написан, куда гонцов отправлять – Оберпален, королевский замок.

– Ага-а-а… И что там за прошлую неделю рейтинг? Кто на каком месте?

– На первом – придворная дама Элиза фон Веккельберг…

– Знаю я Лизку! Шлюха еще та.

– На втором – Агнета фон Марка, – продолжал чтение паж. – На третьем – Матильда фон дер… О! Пишут – еще одной красавицы нету, приболела, мол.

– Королева?

– Не, королева вне конкурса. Какая-то Александра фон Нейштадт, новая королевская фрейлина. Вот про нее написано: изящная, как цветок, стройная, как серна… еще отличается умом, скромностью и добродетельностью. Между прочим, хочет выйти замуж… то есть это его величество намеревается ее выдать. А вот жениха еще нет… Просят выбрать самых достойных! Уже и список предложен… Ого!!! – Эрих снова подпрыгнул. – Господин барон – и вы там есть!

– Где?!

Поспешно вскочив со скамьи, паж подбежал к своему сюзерену и показал листок:

– Вот тут, видите… Между Герлахом фон Нейе и Оффой фон Риппертропом!

– Что-то? Между этими двумя дураками?! Кто еще в списке? Читай!

– Еще барон Людвиг фон Ратт…

– Тупица!

Паж замялся и покраснел.

– Мой господин, я бы не…

– Не ты тупица, а Эрих фон Ратт! Болван набитый и сноб. Читай далее!

– Герман фон дер Шлак…

– Урод, каких мало!

– Йозеф фон Майер…

– Известный всем негодяй и бабник! Причем нищий, как церковная мышь.

Всех кандидатов в женихи старый Фридрих раскритиковал нещадно, а затем велел Эриху написать под диктовку письмо, в котором, как мог убедительно, доказал, что единственный достойный кандидат в женихи – это он, славный барон фон дер Гольц! В тот же день письмо было отослано с нарочным.

* * *

Писали в «Ливонскую правду» много, и Леонид веселился всласть. Выходит, не зря придумал все эти рейтинги! Веселясь, король вызвал Петера, бывшего слугу, а ныне – мажордома, коему было поручено отвечать за раздел «Новости из дворца».

Похвалив парня за все уже исполненное, Магнус попросил его сочинить статью о молодых дворянах. Об их веселой, богатой и чрезвычайно интересной жизни, полной рыцарских схваток, захватывающих путешествий и изысканных любовных интриг.

– Надо так написать, Петер, чтоб любой искатель приключений из хорошей семьи – третий сын или четвертый – обязательно поехал бы к нам и нанялся в войско. О богатстве не скажу, о любви – тоже, но слава у него будет – точно. Потому как слава нынче полностью в наших руках!

Король с гордостью потряс свежим выпуском «Правды» и, повернувшись к окну, задумчиво посмотрел в розовато-палевое небо.

– Какое сейчас число, Петер?

– Кажется, шестнадцатое. День Святого Яниса.

– Кого-кого?

– Ну, это такой местный святой, мало кто про него и знает, – пригладив волосы, пояснил юный мажордом.

– Ладно, какой бы ни был святой… Вот что, зови-ка сюда нашего господина издателя…

– Кого?

– Господина Силантия зови, вот что!..

По всем подсчетам Леонида, посланные лазутчики-диверсанты уже должны были легализоваться, влившись в воинский лагерь под Везенбергом-Раковором, и теперь настала пора выпускать подметные листки да писать в них всякие гадости. От лица немцев – про шведов, от лица шведов – про немцев, ну а уж про шотландских наемников – со всех сторон.

Тут, как раз вовремя, заглянул в королевские покои Анри Труайя, доложил о дошедших из-под Везенберга весточках. Всем диверсантам было велено в подробностях докладывать связным о каждой, даже вроде бы совсем незначительной мелочи. Вот они и докладывали – обо всем.

– Шотландцы с немцами из-за маркитантских девок грызутся, – Труайя деловито просвещал своего монарха. – Едва ль не до драк…

– Это плохо, что едва ль, – помрачнел Магнус. – Обязательно надобно, чтоб была драка.

– Сделаем, – глава ливонской разведки кивнул и продолжил: – Еще докладывают о новых мортирах, и о том, что некий шотландский пресвитер – тайный содомит.

– Так-так, – встрепенувшись, король радостно потер руки. – Содомит, значит… ага…

– Но это еще не точно, – почесав бородку, предостерег Анри. – Из одного источника сведения. Другие по этому поводу молчат.

– А вот это как раз и не важно! – Арцыбашев покусал губу и, поднявшись с кресла, заходил по залу. – Важно, что мы об это напишем. Значит, говоришь, шотландский пресвитер – содомит? Отлично. И Акезен, граф шведский – тоже содомитом окажется. А что? Не может же быть, чтоб извращенец – и один был. Пусть хотя бы два, пара. Силантий! Запомнил, что в листовках печатать?

– В чем, государь?

– В подметных грамотах. Ничего, Петер тебе поможет. Так что, вперед, други мои, вперед! А ты, Анри… – чуть помолчав, его величество понизил голос: – Передай там нашим… Пусть ускоряются! Драку заказываем и скандал. Пора уже! Давным-давно пора.

* * *

Рослый белобрысый готландец Бьорн Скебе и рядовой Карл Эйриксон – темноволосый коротышка из Мальме – не то чтоб с детства считались закадычными приятелями, но друг к другу относись вполне дружелюбно, по-свойски. Бьорн в караул – Карл тоже просится, Карл в наряд, и Бьорн с ним же. Бьорн к падшим девкам… ну, как же без Карла? Вдвоем-то веселей, тем более на корабле, пока в Ревель плыли, еще сдружились, и теперь уж чем дальше, тем больше – не разлей вода. Хозяйство оба вели в складчину, получали все на двоих, и был у них один на двоих котел. А иногда – частенько даже – и одну на двоих девку, по очереди, пользовали. Слишком уж мало в лагере было веселых разбитных девиц. По мысли Бьорна и Карла мало, правда, их отец командир совсем по-другому мыслил. А уж о шотландских пресвитерах нечего и говорить. Их бы злая воля – отправили бы всех девиц на костер, запросто.

– Злыдни какие эти скотты, – судачили промеж собой друзья. – Чем им девки-то не угодили, а?

– А говорят и вообще, их главный пресвитер – содомит!

– Содомит?! Ну, так я думал. Иначе б с чего он к девкам так?

Приятели несли караул у порохового склада – у нескольких возов, закрытых рогожками и наскоро обнесенных забором из притащенных с какой-то разграбленной мызы досок, оказавшихся весьма кстати. Роль караульного помещения играла тесная полуземлянка со сложенным для обогрева очагом, дым от которого выходил в специальные волоковые щели. В тесноте, да не в обиде – обычно ближе к ночи, вопреки всяким уставам и распоряжениям, народу в караулку набивалось множество – играли в кости да карты, выпивали, травили байки – в общем, общались, тем более что в землянке было куда теплей, чем в промозглом шатре.

Вот и сейчас, еще с утра, друзья растопили очаг и теперь сидели рядом, на поваленном бурей сосновом стволе, в ожидании, когда выветрится дым. Тогда – опять же по очереди – можно будет и вздремнуть, а уж к ночи заявится веселая компания.

– Эх, хорошо бы девочку, – потянувшись, мечтательно протянул Бьорн.

Карл тут же поддакнул:

– Да, девочку бы неплохо.

Оба посмотрели на забор и вздохнули: снять девочку на ночь им сегодня, увы, не светило. И ладно бы в карауле, так ведь ночью больно уж людно! Разве что – сейчас… так с поста просто так не уйдешь, вдруг да заметит кто в лагере, донесет? Уж тогда плеть полкового палача-профоса вдосталь нагуляется по спинам обоих приятелей – и это еще самое маленькое, вообще-то за оставление поста во время военной кампании полагается смерть. Расстреляют. Или, скорей, повесят. Во-он на той березе. Или на осине, как древнего языческого бога Одина.

– Ах, Карл, заходил я на днях тут к одной… зовут Мартой… Это, скажу я тебе…

– Да говорил уже, – Карл отмахнулся. – Вчера в подробностях все рассказывал – забыл?

– Разве?

– Меньше надо было пуншу пить. А то все – наливай, наливай – согреться. Неужто замерз?

– Конечно, замерз! – возмущенно вскинулся Бьорн. – Это сейчас, вон, тепло, а вчера-то вечером уж такой ветряга дул – прямо насквозь!

– Да, сейчас ничего, тепленько… А тебе какие девки больше нравятся?

– Хм… какие-какие… Мягкие!

– А мне – добрые.

– Ну, уж ясно, что не злые!

Оба довольно расхохотались, глядя, как по синему небу медленно проплывают белые вальяжные облака, подсвеченные клонящимся к закату солнцем. Денек ныне выдался и впрямь – весенний. Солнечный, теплый, что и говорить. Снег уже начинал таять, на открытых местах и весь сошел, лишь в лесу еще оставались сугробы.

– Хорошо… – вытянув ноги, Бьорн прикрыл глаза… и едва не свалился с бревна, завидев идущую прямо к ним фигуру.

– Эй, Карл, не спи!

Вскочив на ноги, парни дружно схватили мушкеты:

– Стой, кто идет? Ой…

– Здравствуйте! Ого, куда это я забрела? Заплутала…

Перед часовыми стояла девушка. Красивая, молодая, стройненькая. С распущенными по плечам медно-рыжими волосами, горевшими бронзовым закатным солнцем. Симпатичный вздернутый носик, серые сияющие глазищи. Красотка! И – ясно – маркитантка, гулящая! Иных тут попросту не могло и быть.

Овчинный полушубок, воинские узкие штаны, короткие юфтевые сапожки… Так себе одежонка, ничего женственного… зато тепло, удобно.

– Руки подними, обыскивать тебя будем, – положив мушкет на бревно, распорядился Карл, понимавший по-немецки куда больше дружка своего, Бьорна. – Так уж положено, не обижайся. Приказ самого господина графа!

– А я и не обижаюсь, – юная красавица томно сложила губки бантиком. – Знаю ведь все – служба такая. Что ж, обыскивайте, коли надо.

Девушка подняла вверх руки, и Карл, развязав дешевый веревочный поясок, распахнул овчину…

– Ого!

Под овчиной у рыжей красотки ничего не было! То есть была грудь, пусть и маленькая, но с восхитительно торчащими сосками, был плоский животик, был очаровательный пупок… Не было ни кафтана, ни камзола, ни рубахи! Одни узкие штаны.

– Ой, – откровенно красуясь, ничуть не смутилась рыжая. – Кажется, рубаху забыла… Верно, у этого вашего красавчика… забыла, как зовут… желтый такой шатер.

Караульщики переглянулись.

– А ты с нами… пошла бы? – тихо спросил Карл. – Мы заплатим, не сомневайся…

Он торопливо развязал рукав, где, по примеру многих ландскнехтов, хранил денежки.

– Вот! Полновесный рейнский пфенниг. Хватит?

– Много даже, – девка оказалась на удивление честной. – Но раз уж предложил – давай, не обманывай бедную девушку.

Маленький серебряный кругляшок, сверкнув на солнце, перекочевал в узенькую ладонь.

– Ну, куда пойдем-то? – деловито осведомилась рыжая.

Парни одновременно кивнули на караулку:

– А вон!

Предложение девушке не понравилось:

– Там же холод, верно, лютый!

– А вот уж нет! Как бы и не вспотеть…

– Ну, ладно, – согласилась дева. – Только времени у меня мало, боюсь, тот капрал или сержант искать будет… из ваших… здоровый такой… Сказал, чтоб до заката вернулась!

– Наверное, Олафсен, – посмотрев на оранжево-золотистый закат, караульные со вздохом переглянулись. Ссориться с сержантом не хотелось… но и упускать такую красотку – тоже.

– Ну, не тяните, – хохотнула та. – Вместе пошли. Я одна, вас – двое. Иль друг друга стесняетесь?

– Да нет, но… Ты как Марта Три Хряща, что ли? Так она, говорят, даже с троими…

– Ха – говорят! Марта, кстати, подружка моя… Я ее потом пришлю, если хотите… Ну, что встали-то, как не родные, а?

Повесив поясок на забор, гулящая вошла в землянку первой. Скинула овчину, повернулась, лаская ладонями грудь…

– Ну, раздевайтесь живее, ага…

Минут пять из караулки раздавалось довольное уханье и визг, потом все смолкло, и выскочившая наружу рыжая Сашка бросилась к забору с перекошенным от невыносимой боли лицом. Она что-то сжимала в ладони, что-то такое… горячее, тлеющее… Ох, донести бы, донести бы… И – побыстрей. Пока эти увальни оденутся… а она нарочно их одежку запутала, изловчилась, пока они ей позвонки-хрящики считали, как Марта научила – один, второй, третий… А потом…

Оно, конечно, потом и приятно было б… да только времени уже у Сашки не оставалось совсем.

Вот и выскочила она, набросив на овчинку на голые плечи, лишь бросила – я, мол, сейчас…

Выскочила, побежала к забору… а в ладони тлел уголек! А на заборе поясок веревочный висел-дожидался… пищальная веревка-фитиль…

Уголек – к фитильку… затлел, затлел! Теперь – живенько через забор, к пороховым бочонкам… Фитилек присобачить. Ага… И обратно – так же вот, живо.

Успела Сашка. А сердце так билось, что казалось – вот-вот из груди выскочит.

Тут и шведы из землянки выскочили, караульщики хреновы… Сашка – к ним. На шеи бросилась, поцеловала – сначала одного, потом другого. Улыбнулась игриво:

– А я к вам еще зайду!

– Заходи, милая.

Помахала рукой рыжая, да в шведский лагерь прямиком… Шла-шла, и вдруг к-а-ак громыхнуло! У первогодков-солдатиков, что дровишки у графского шатра кололи, шапки сдуло, сам шатер чуть не повалило напрочь, и уж палаток сорвало – не счесть! Огненный вал поднялся, вздыбился, засиял над всем лесом, словно дыхнул лютым пламенем огромный огнедышащий дракон!

– Что? Что такое? – воины выскакивали из шатров, выбегали на улицу.

– Что там такое? Что?

– Еретики кальвинские пороховые бочки подожгли, – плача, кричала Сашка. – В отместку! Ой, люди, горе, горе, спасайтеся!

Слух быстро распространился:

– Гофлейты скотские подожгли!

– В отместку за недавнюю драку!

– Да там все по-честному было.

– И все одно – подожгли!

– Бей их, бей, парни!

Разогнав хилые патрули, немцы и шведы напали на шотландский лагерь с палками, однако разгоревшаяся драка тут же переросла в самое настоящее побоище: зазвенели клинки, загромыхали выстрелы, пролилась первая кровь…

Надо отдать должное воеводам – Клаусу Акезену, Понтусу де ла Гарди, Арчибальду Дунпробину Шотландскому, разгореться огню взаимного уничтожения они не дали, выставили верные роты да дали залп, остужая разгоряченные головы… Остудили. Под свои же пули лбы подставлять дураков не нашлось. Правда, шотландцы на следующий день ушли – разобиделись. Ну, ушли и ушли – их дело. Войск под Везенбергом и без них хватало.

* * *

– Ну, что – домой? – подойдя к сидевшей у костра Сашке, негромко спросил Федор. – Вроде все здесь… Смелая ты, Графа, до ужаса! Ой… а что с рукой-то?

Парнишка кивнул на обожженную Сашкину ладонь. Рыжая скривилась:

– Ерунда. Перевяжу тряпицей. Да и не болит уже почти.

– А почто слезы-то на глазах?

– Парней жалко свейских, – честно призналась гулящая. – Хорошие парни, добрые.

– Тю-у-у… Нашла, кого жалеть, – Федька подбросил в костер угли. – Для того мы с тобой и тут, чтоб им плохо было.

– Да, для того, – грустно кивнув, девушка взглянула на усыпанное сверкающими звездами небо. – И все ж таки как надоело уже воевать. Кто бы знал бы… Замуж хочу! Вот!

* * *

– Послание от фон дер Гольца? – Его величество округлил глаза и протянул руку. – Ну, давай, давай, посмотрим, что он там пишет. Вообще – удивительно…

Петер с поклоном протянул свиток с привешенной к нему красной восковой печатью с изображением вепря – родовой герб барона.

Сорвав печать, Магнус развернул свиток… и разочарованно зевнул, прикрыв рот рукою:

– Ах, вон оно что. Это всего лишь письмо в газету… Ну, в «Ливонскую правду». Маша, почитай…

Сейчас, утром, после молитвы, король и королева завтракали у себя в покоях по малому церемониальному статусу – без придворных и парадных костюмов. Арцыбашев – в камзоле без рукавов, Маша – в простом домашнем платьице стоимостью около сорока талеров (жалованье двадцати ландскнехтов за год беспорочной службы). Да и блюда особым разнообразием не отличались – гусиные крылышки, паштет из дичи, жаренный на вертеле заяц, куриный бульон с чесноком и тмином, и прочее, по мелочи. Еще ко всему – кувшинчик любимого Машиного рейнвейна да всякого рода заедки – коржи, булочки, баранки. Так вот скромненько завтракали, по-домашнему. Ливония ведь не такая богатая страна, чтоб по утрам пиры закатывать!

– Петер, баранку хочешь?

– С удовольствием, ваше величество!

Парнишка начинал со слуг еще в те времена, когда его молодого господина, сира Магнуса Ливонского, никто не воспринимал как истинного и уважаемого всеми монарха, а потому сейчас, когда король вошел в силу, пользовался некими привилегиями. Мог явиться к завтраку вот так, почти что без всякого дела. Подумаешь, письмишко принес.

– Может, и вина выпьешь? – юная королева растянула губы в истинно царственной улыбке. – Садись, вон…

– Ой, ваше величество, сказать по правде, мне как-то невместно…

– Садись, говорю, и не разглагольствуй! – Маша повысила голос. – Сам себе наливай и накладывай, не стесняйся.

Еще раз поклонившись, Петер тут же уселся за стол – спорить с королевой было бессмысленно, об этом уже все при дворе знали.

– Думаю, он не только письмо принес, – подняв бокал, княжна подмигнула мужу. – Наверняка что-то сказать хочет. Ведь так, Петер?

– Ой, ваше величество, вот уж поистине от вас ничего не скроешь.

– Так, говори же! – сверкнув синими, как весеннее небо, глазами, красавица повелительно махнула рукой.

Таким жестам Леонид тоже учился (жена и учила), правда, получалось пока плоховато, через раз, и этак – с натяжкою, словно бы через силу. А вот у Маши все выходило само собой – вальяжно, царственно и без малейшего налета пошлости. Ну, еще бы, чай, не крестьянка, а княжна, принцесса крови.

– Угу, угу…

Хлебнув вина за здоровье королевской четы, юноша перешел к делу, ради которого и явился. Рассказать, пока не забыл – поведать о фон дер Гольце.

– Ну-ну-ну! – подогнал Магнус. – Говори, говори… Очень даже интересно послушать.

Еще из прежней своей – ревельской – жизни Петер знал многое, а уж о столь своевольном бароне – тем более. Вот и сейчас говорил о том, что старый барон жесток без меры, своенравен и себе на уме, что верить ему нельзя ни в коем случае, и лучше всего держать под постоянным контролем, приставив верного человека.

– Только человек этот должен быть очень близко, государи мои, – закончил юный мажордом. – И в любой момент – быть готовым к самой лютой смерти.

– Вот! – глянув на мужа, Мария Владимировна со значением пристукнула ладонью по столу. – А я тебе что говорила? Нельзя Александру к нему… страшно. Лучше ей какого другого жениха подобрать, хоть из тех же баронов.

Арцыбашев хмыкнул:

– Думаешь, они лучше, что ль?

– Ничуть не лучше, – тут же подтвердил Петер. – Точно такие же. Но фон дер Гольц – самый из них сильный. И дружина у него многочисленна, и вассалы – рыцари. Да и замок Гольц – неприступен, что уж тут говорить.

– Ну, положим, супротив пушек никакой замок долго не выстоит, – вскользь заметил король. – Однако ты прав, с таким могущественным вассалом нужно держать ухо востро. Кстати, сегодня же отправим к нему вестника. Пусть собирает войско. Пора выступать к Раковору! Еще что-то?

– Еще не все о старом бароне, – мажордом скромно опустил глаза. – Если позволите…

– Давай уж!

Вот тут Петер опирался больше на слухи, так и сказал – «все знают», значит, конкретно никто ничего утверждать не смог бы. Говорили, что старый барон свел в могилу всех своих трех жен, одну за другою. Нет, нет, не задушил и, боже упаси, не повесил! Просто они все как-то чахли и умирали, бедняжки… Значит – отравил, тут и думать нечего. Еще что касаемо семьи фон дер Гольца – два сына барона погибли в сражениях, говорят, славные были рыцари, земля им пухом. Еще имелась дочь, и вполне здравствовала, замужем за рижским купцом.

– За купцом! – ахнула Маша. – Это что же – могущественный и надменный барон свою дочку за купчишку отдал? С подлым сословием породнился!

Юноша поднял глаза потолку:

– О, ваше величество! Если б вы знали, сколько у того купца денег! Что же до рыцарской чести, так она лет триста назад, наверное, и была. А нынче честь не в чести, в чести – деньги, такие уж поганые времена, что даже доблестный рыцарь за презренный металл мать родную продаст, потом купит обратно, и снова продаст. Не рыцари, а евреи краковские! Такие же и у старого барона вассалы – бесчестные, алчные… Да других-то нынче и нету.

* * *

Утром, усердно помолив Господа об удаче, начальник шведской артиллерии под Везенбергом, тучный усач в сверкающей кирасе и шлеме с петушиным пером, велел перетащить орудия поближе к осажденной крепости. Этим важным и трудоемким делом пушкари и приданные им на помощь рейтары занимались почти до полудня, и хорошо, что снег еще не растаял, иначе провозились бы и до вечера.

Огромные «единороги» и мортиры встали на самых передовых земляных укреплениях – шанцах, примерно в полверсте от ворот Везенберга. Главный артиллерист лично рассчитал траектории полетов ядер, пушкари тщательно навели стволы и, зарядив орудия, вытянулись, в полной готовности поглядывая на своего командира. Приказ не заставил себя ждать – усач в начищенной до блеска кирасе вытащил из ножен шпагу… поднял… Махнул:

– Огонь!!!

Страшной силы грохот потряс окрестности осажденного Раковора. Потом говорили, будто его было слышно даже в Ревеле и Дерпте. Но это – потом, сейчас же…

Сейчас же на шансах сотворилось нечто ужасное, словно бы сам Бог разгневался за что-то на шведов! Толстый ствол мортир вдруг подпрыгнул, разрываясь на тысячи смертоносных осколков, точно так же взорвались и все остальные пушки – такой уж неудачный вышел залп.

Адское пламя поднялось к самому небу, повалил густой черный дым, и охваченные огнем пушкари, вопя от ужаса и боли, бросились в тающие сугробы. Увы, в живых остались немногие. Погиб и главный артиллерист, его шлем с петушиным пером позднее нашли во рву перед самой крепостью.

Известие о происшествии с пушками вызвало в фургончике дядюшки Ксенофонта искреннюю и бурную радость. Особенно веселились отроки: все ж таки в этой диверсии имелась и немалая их заслуга. Кто лазал по всем позициям? Кто шастал, выпрашивая милостыню у пушкарей, а заодно и высматривая все, что было нужно? Нет, не зря рисковали ребята! Кто-то из посланных ливонским монархом людей все же сделал свое дело, и теперь у шведов не осталось самых лучших стволов, без чего затевать новый штурм было бы гиблым делом.

– А, как громыхнуло-то?! – раздувая костер, восторженно сверкнул глазами Егорка.

Его сотоварищ, мелкий Левка, важно поправил шапку:

– Я думал, они раньше взорвут… А тут – перед самым штурмом, ух ты! Говорят, свеи теперь не ведают, что и делать.

– Из Стекольны новые пушки привезут, – глубокомысленно заметил Федька. – Или еще откуда-нибудь притащат. Коли позволят им… Эх, теперь бы нашему королю – быстро! Конницу бы послать, да… О, смотрите-ка, Графа! Эй-эй, Аграфена! Ты ведь тоже слышала, да?

– Да уж, тут и глухой услышит, – отряхнув с армячка остатки снега, девушка уселась поближе к костру. – Рвануло знатно! Свеи от этого не скоро оправятся… а может, и вообще осаду снимут, уйдут.

– Слышь, Графа, – присев рядом с рыжей, понизил голос смуглоликий Федька. – А кто это, а? Ты ж кому-то про то, что мы высмотрели, сообщила?

– А ты как думал? – Сашка повела плечом и хмыкнула. – Конечно, сообщила… А кому – не скажу. Много здесь наших. Однако меньше знаешь – крепче спишь.

Посмотрев куда-то поверх голов сидевших у костра отроков, рыжая вдруг осеклась и насторожилась. Парни резко обернулись, увидев идущего прямо к кибитке ландскнехта в панцире и вальяжно накинутой на плечи дорогой шубе, порванной в нескольких местах так, словно ее хозяина драли медведи или уж по крайней мере волки.

Острый взгляд, вытянутое, не отличавшееся особенной добротою лицо, за спиной – полутораручный меч, «ублюдок»-бастард с волнистым лезвием, наносящий страшные раны. Обладателей таких мечей враги в плен не брали…

– Отпетый! – шепнул Левка Егорке. – А ну-ко, бежим, робяты!

– Сидеть, – негромко сказал ландскнехт. Сказал по-русски.

Сашка тут же вскочила на ноги:

– Так ты, мил человек…

– Уходите, – оглянувшись, продолжил незнакомец. – Здесь, чуть южнее, овраг – знаете?

– Угу!

– За ним перелесок, потом кленовая рощица – а там уже и наши. Всего-то верст пять.

Сказал и тотчас ушел, не реагируя ни на какие «подождите, дяденька».

– Сидеть! – глядя вслед наемнику, прикрикнула на мелких рыжая. – Не дергайтесь, отроци. Сказано же – вечером. Как стемнеет, уйдем. Недолго уж…

– Наверное, награду нам какую дадут? – мелкий Левка сдвинул на затылок треух и мечтательно прищурил глаза. – Талер! Или даже – два.

Пригладив темные, растрепанные ветром локоны рукой, смуглый Феденька расхохотался в голос:

– А зачем тебе талер, Лев?

– Ну… нашел бы зачем… – растерянно отозвался мальчишка. – Всяко на что-нибудь пригодился бы.

– Я – так на дом начну копить, – Егорка обстоятельно погладил себя по бокам. – Или на мельницу.

– Так на дом или на мельницу? – хохотнула Сашка.

– На дом!.. И на мельницу.

Парнишка сурово засопел носом и обвел приятелей тем самым оскорбленно-недовольным взглядом, который обычно бывает у тех, кто вот-вот готов броситься в драку. Верно, и бросился бы, да не успел – вернулся дядюшка Ксенофонт с полной толикой новостей и предостережением не высовывать из ельника и носа.

– У шведов в стане переполох. Ну, вы, верно, и без меня знаете, – усевшись к костру, Ксенофонт почмокал губами. – Хватают всех да каждого, пытают. В лагерь к ним лучше и не ходить.

– А сюда, дядюшка? – вскинула глаза рыженькая. – Сюда шведы не нагрянут?

– Сюда – нет. Здесь ревельские немцы искать будут… Но так, вполсилы. Не очень-то они шведов любят, особенно после недавней драки.

– Это когда из-за девок-то мордасы друг дружке колошматили? – скромненько опустив очи долу, Сашка проявила полное знание темы.

– Да, тогда, – уходя в кибитку «малость отдохнуть», дядюшка Ксенофонт с подозрением посмотрел на девчонку, однако ничего не сказал, лишь велел ставить на костер котел да начинать варить ужин.

Ужин – это было кстати, не голодными же всю ночь шастать? Оно, конечно, пять верст вроде и не велико расстоянье-то, однако – в темноте, да по лесам, по оврагам. Уж тут торопиться себе дороже! Ноги переломаешь – и дальше что?

– Графа, а ты тоже талеры копить будешь? – продолжая начатый разговор, спросил Феденька. – На дом?

Сашка откровенно – во весь голос – расхохоталась, так что, верно, и на раковорских стенах было слыхать.

– Я не копить буду, Федь. Я тратить буду!

– Тратить? А…

– Я ж замуж собралась, забыли? Его величество обещал достойного жениха подобрать. А раз уж он сказал – не обманет!

– Знамо дело – королевское слово крепкое… Значит, тебе, Графа, талеры не нужны? Так выходит?

– Ну, так… Э-эй! – тут же опомнилась девушка. – Как это не нужны?! Вам нужны, а мне не нужны, что ль? Талеры всем нужны… разве что окромя покойных. И вот что, отроци… Давно вас хотела просить – не называйте меня больше Аграфеной… Пусть буду – Александра, Сашка… лады? Новая жизнь у меня нынче будет… И имя – новое. Красивое, не то, что прежде. Алек-сан-дра! Ну, красиво же, а?

– Ага… – согласно кивнул Федька. – А на талеры ты можешь, к примеру, жениху своему будущему подарок какой купить. Чтоб ему приятно стало, чтоб видел – не голь-шмоль какую-нибудь замуж берет!

– Да по королевскому-то слову любую голь-шмоль замуж возьмут! – резонно возразил Егор. – Уж разве король Арцымагнус Хрестьянович за Агра… Александру нашу не даст приданое? Знамо дело, даст. Интересно, кто женихом будет?

– Ну, хватит уже женихов моих обсуждать, – рыжая обиженно поджала губы… и вдруг снова улыбнулась, словно бы вспомнила что-то необыкновенно хорошее, важное. – А подарок-то жениху у меня как раз есть! Обождите-ка…

Забравшись в кибитку, девчонка почти сразу же выскочила обратно и, подбежав к отрокам, протянула на ладони маленькую лаковую коробочку с красивым серебряным гербом в виде вставшего на задние лапы зайца – на крышке.

– Зело красно! – заценили парни. – Это что же, шкатулка такая?

– Сами вы шкатулки, – Сашка хмыкнула. – Табакерка это!

– Та-ба…

– Табак курить. Ну, или нюхать, – горделиво подбоченясь, пояснила рыжая. – Тут, в европах, так среди богатых и владетельных людей принято. Да я и сама, верно, курить начну… Или – нюхать.

– Ты – курить?! – ахнул Егорка. – Свят, свят, свят! То ж, сказано, диавольская забава.

– Сам ты…

Препирались недолго, принялись варить ужин – перловую крупу с оставшимся со вчерашнего ужина рябчиком, коего хозяйственный Егорка заботливо припрятал под телегою, на снежку.

Дабы не будить лишний раз дядюшку Ксенофонта, Сашка спрятала табакерку в ребячьем шалаше, под лапником, и принялась помогать отрокам, а лучше сказать, взяла на себя все основные заботы по приготовлению ужина. Гоняла ребят по всякой мелочи, помешивала, солила… соль-то был оттуда же, откуда и табакерочка, от шотландского содомита пресвитера.

Еще с утра сквозь нежно-палевые облака иногда пробивалось солнышко, однако же поднявшийся ближе к вечеру ветер нагнал свинцово-серые тучи, время от времени исходившие натужным дождем пополам с мокрым снегом. Так что стемнело рано, и Сашка со своей славной командою, с аппетитом поужинав, подались через ельник к овражку. Первой ушла Сашка – ни подружка Клара, ни дядюшка Ксенофонт ее ни о чем не спрашивали, ушла и ушла – профессия у нее такая, род занятий…

Не то было с ребятами, свой уход отроки всяко должны были бы объяснить, ответить на простой вопрос – куда это они, на ночь глядя, собрались? Так вот, чтобы не отвечать, парни притворились зело уставшими да, зевая, завалились нынче спать пораньше, ушли себе в шалаш… а уж оттуда, сняв лапник, и ретировались в ельник, где их уже поджидала рыжая.

Дальше пошли вместе, старясь не попадать на лесные дорожки и тропы, где мог бы встретиться какой-нибудь пост. Первым, мучительно вглядываясь во тьму, шагал Феденька, за ним – все остальные. Время от времени Феденька останавливался да сшибал засапожным ножом ветки, проделывая проход в зарослях, впрочем, не шибко-то и густых. Так, иногда попадались урочища да буреломы. Пробирались на ощупь, не спеша, шли молча… пока позади вдруг не вскрикнула Сашка.

– Ты чего? – встревоженно оглянулся Федор. – Ногу подвернула?

– Что я – дура, по-твоему? – девчонка презрительно огрызнулась и выругалась самыми грубыми солдатскими словами. – Просто забыла кое-что… Кое-что важное. Сейчас вот вернусь, заберу.

– Вернешься? С ума сошла.

– Да не бойтесь, я быстро. Что мы тут и прошли-то? Вряд ли и полверсты.

– Но…

Сашка не слушала никаких возражений, упрямой была, уж коли чего решила – делала. Просто поставила в известность своих юных спутников да повернула обратно, бросив на прощанье – мол, догоню, пробирайтесь себе потихоньку.

Идти назад оказалось куда как легче, по старым-то своим следам, коих, правда, не очень-то было и видно, да зато сверху, над головой, тучи рассеялись, выкатилась на небо любопытная золотая луна, засверкали звезды. Не таким уж и густым оказался лес, прямо сказать – реденьким.

Не прошло и двадцати минут, как Сашка уже подходила к знакомому фургону. Все так же рядом паслись стреноженные лошади, все так же шаяли в догорающем костре фиолетово-красные угли. Ничего необычного.

Девчонку, правда, заметили – так она и не пряталась, а, увидев выглянувшего из кибитки дядюшку Ксенофонта, махнула рукою.

– Что-то ты рановато сегодня, – хмыкнул маркитант. – Заберись-ка, есть для тебя кое-что.

– Угу…

Откинув полог, девушка резво забралась в кибитку… И тут же почувствовала, как чьи-то сильные руки схватили ее запястье, а в горло уперся острый холодный кинжал.

– Тихо, девочка, тихо. Боже тебя упаси закричать.

* * *

Фридрих фон дер Гольц знал цену рыцарской чести с самого раннего детства, с тех самых пор, как отец его, Конрад, впервые взял маленького сына на турнир, что давал сам великий магистр Ливонского ордена. Да, да, тогда еще был Орден! Одряхлевший, погрязший в разврате и похоти, но все-таки был и многим казался вечным.

Однако и он рухнул под кованым сапогом московитского царя Ивана, преданный своими властителями и народом. Скончался, как никому не нужный старик, на похороны которого, однако ж, тут же слетелись родственники – ведь старик-то кое-что имел! Вот и здесь стали дербанить землицу. Отдать все московиту – ну уж дудки! Зачем царю Ивану Рига и Ревель? Они как-то больше Польше по душе… Ах, нет, нет, не Польше – Швеции! А еще германские земли есть… и есть Дания. Да-да, Данию-то забыли, а между прочим, как Ревель в старину у эстов звался? Правильно – Та-ллинн, в смысле – Да-ллинн, то есть «датский город». Умри – лучше не скажешь! Правда, Дании до него добраться не дали, шведы поганые затеяли войну, да и поляки с литовцами налетели, и немцы – эти уж своего не упустят – да и московитское войско не делось никуда…

Нет Ордена – нет и слова рыцарского, нет и порухи чести. Коли так – за любого сражаться можно, а лучше – за самого себя. Так фон дер Гольц и делал – сначала сражался с московитами, потом – за них, потом перешел к шведам, да поссорился и подался в Ригу, к тому времени уже захваченную поляками. Не ужился и там, правда, сумел пристроить замуж младшую дочь. Женил на богатом рижском торговце-немце. Раз уж чести нет, так путь хоть богатство будет.

Расставшись с Ригою, рассорившись со всеми, собрался было барон обратно к московитам… да тут как раз вовремя ливонский король – датский принц – объявился. С Иваном Московским – одна сатана, но все ж поприличнее, принц все-таки.

Нельзя было сказать, что своему ливонскому сюзерену старый барон служил с охотой и честью. Так почти что и не служил, занятый собственными мелкими войнушками да увлекательным грабежом соседей-литовцев. Пока было, кого грабить. Ну, а раз не стало в относительной близости зажиточных людей, тогда уж черт с ним – можно и проявить рвение. Тем более что на всех углах говорят, будто ливонский государь – властелин сильный, щедрый и справедливый, и что своих верных вассалов всегда жалует и защищает. Ну, защитить-то фон дер Гольц и сам себя мог – воинов полно, поди сунься… а вот насчет того, чтобы получить какое-нибудь пожалование, в виде, скажем, какого-нибудь озера или рощицы, или любой какой другой – желательно пахотной – землицы – это бы барон с удовольствием. Да и ладно с землицей, и обычных серебряных талеров бы хватило. Немного и надо-то – два, или три… Правда, не в год, как платят наемникам-ландскнехтам, а в месяц, еще лучше – в неделю. Да, за три талера в неделю уж можно и послужить, оставаясь верным вассальной клятве. Три талера в неделю – это дюжина в месяц, а в год… Сколько ж это в год-то будет? Ммм…

Старый барон задумался, придержал поводья коня и даже хотел было подозвать взятого с собою пажа, считавшегося в замке изрядным грамотеем… да передумал. Что толку не свои деньги считать? Ведь не обещал король пока никаких талеров, зато обещал другое – треть всей добычи шведов. Так и заявил при встрече – вот, мол, славный рыцарь Фридрих, как поколотим шведов, так третья часть добычи – ваша. Третья! Часть! Фон дер Гольц хотел было уже и руки гордо сложить, да отказаться… хорошо, паж успел в спину толкнуть. Вовремя! Потом он же, Эрих, и посчитал шведские денежки. Что можно так, натурой, взять – всякие там мушкеты, мечи и прочее оружье, а что – продать маркитантам.

– А зачем им продавать-то? – возмутился тогда барон. – Этих подлых торговцев мы и сами пощиплем. Небось, много чего припрятали.

Паж скорбно покачал головой:

– Пощипать-то пощиплем, а потом? Уйдут маркитанты, кому добычу сбывать будем? В Ревель, шведам повезем?

Ох, чертовски умный этот Эрих фон Ландзее был парень! Не смотри, что едва шестнадцать, рассуждает – куда там иному взрослому. Вот, к примеру, как с торговцами…

А еще паж уговаривал не торопиться под Везенберг, подождать королевское войско, которое явится вот-вот. Но здесь Фридрих его не слушал, здесь – шалишь! Здесь старый барон спинным мозгом и всем своим нутром добычу чуял, как чуют ее бродящие вокруг деревни волки.

Зачем кого-то ждать? Разведка доносит – во вражеском стане полный раздрай! Все меж собой передрались, наемники-шотландцы вообще ушли, вот-вот уйдут и немцы. Да еще грохот ужаснейший совсем недавно был слышен на весь раковорский уезд! Не иначе – пороховое склады у шведов взорвались, самое время напасть. Никого не ждать, воспользоваться моментом, ударить. А чего ждать-то?

Да, наверное, в чем-то барон был прав. Шведы в те времена отнюдь не считались такими уж грозными вояками, какими стали лет через пятьдесят, во времена Густава-Адольфа. Обычная пехота, немного конницы, тяжело вооруженной – рыцарской – и вовсе нет.

Все верно рассчитал Фридрих, и если что-то пошло не так, то вовсе не по его вине. А начиналось хорошо, красиво!

Верная дружина барона пустила коней вскачь, едва только завидев шведские сине-золотые флаги, что развевались невдалеке, за кленовой рощицей. С хода, наметом, ринулись рыцари, сметая на своем пути дозор! Просто раздавили, шведские бедолаги ратники даже и выстрела сделать не успели, настолько неожиданно объявилась выскочившая из леса металлическая армада!

Фон дер Гольц и его вассалы признавали только полный рыцарский доспех, чтоб издалека было видать – не оборванцы какие-нибудь! Вот и сейчас атаковали в полной своей красе. Как французы где-нибудь под Орлеаном.

Сшибли дозор, почти не заметив. Впереди, за редколесьем, показались вражеские шатры. Запела боевая труба. Лязгнули, опускаясь, забрала. Упали на упоры копья. Стальная стена летела на шведов, точнее – несокрушимый железный клин во главе с самим бароном.

Ярким золотом пылал на лазоревом щите фон дер Гольца золотой вепрь, такие же вепри украшали богато расшитую попону, покрывавшую доспешное одеяние боевого коня. Стальная смерть неслась на шведов, и пощады не было никому…

Эти трусы даже не стали выставлять бойцов, даже не выстроились для боя! Испугались? Или, скорее всего, просто не успели… Или…

Или!!!

Ворвавшись в быстро покинутый шведами лагерь, закованные в латы рыцари фон дер Гольца нарвались на жестокий мушкетный залп. Эти трусы… эти подлые гады… гнусные, каких мало, уроды ударили исподтишка. Не сражались, как подобает благородным воинам, нет – выстрелили из засады, по-мужичьи подло…

Первый же залп лишил барона двенадцати рыцарей. Двенадцать! Дюжина. Подумать страшно… А еще был второй залп… и третий… Трех оказалось достаточно. Деморализованная конница повернула обратно. Кто успел. Увы, это не относилось к самому барону – тяжелая пуля выбила его из седла. Правда, не пробила крепкие латы, лишь оставила вмятину. С грохотом ухнувший в снег фон дер Гольц потерял сознание и был тут же пленен каким-то подлым шведским простолюдином. Увы!

Глава 8

Весна – лето 1574 г. Ливония

Нету лучше короля!

За смешанным лесом, за осинами, березами, елками, показались могучие башни Раковора. Круглые, сложенные из светло-серого камня, они чем-то напоминали древних витязей в остроконечных шлемах – крышах. Там, за стенами крепости, держал оборону немногочисленный русский гарнизон, надеясь лишь на милость Всевышнего… и – с недавних пор – на «доброго короля Магнуса»! Еще три недели назад осажденным удалось переслать послание: «Держитесь, мы скоро ударим». Только сколько еще могли продержаться изможденные голодом люди? Совсем немного – как полагали шведы.

Так же думал и сам ливонский король, а потому спешил, не дожидаясь, пока соберутся все верные ему вассалы. В принципе, хватило бы нескольких таких, как фон дер Гольц. Как раз с ним-то и должен был нынче встретиться Магнус, вот уже сейчас, здесь…

– Да где же этот чертов барон? – удивлялся Анри Труайя, внимательно осматривая округу. – Что-то не видать его воинов, не слышно ржания коней.

– Запаздывают? – высказал предположение Михутря.

Патент на чин королевского капитана уже был подписан, и бывший разбойник и бывший гез ныне возглавлял роту ополченцев, коих сам обучил военному делу, насколько успел. Бравые были ребята – эсты, латгалы, русские… даже немцы и те попадались, из числа мелких бюргеров и разорившихся рыцарей. Все же костяк рыцарства составил отряд самого Магнуса, плюс еще наемники… коих было маловато, и король, конечно, нанял бы кого-нибудь еще – если б было время. Еще одна рота добрых стрелков не помешала бы!

Деньги имелись – прежние подарки царя Ивана еще не все были растрачены, к тому же все налоги собирались вовремя, да еще особый морской отряд, куда ливонский монарх лично переманил людей царского адмирала Карстена Роде, снарядив пару корабликов, грабил шведские суда… впрочем, не брезгуя и ганзейскими и любыми другими.

– Запаздывают? – Магнус покусал губу. – Да нет, барон, скорее наоборот – поспешил.

– Так, может, и поспешил уже? – предположил Труайя. – Решил нас не ждать, и…

– Кто-то скачет, ваше величество! – подбежав, доложил молодой рыцарь из свиты.

Все сразу же замолчали, прислушались – и явственно услыхали быстро приближающийся стук копыт.

– Занять оборону, – быстро командовал король. – Скорее всего, это шведский разъезд.

– Вот и славненько, ваше величество! Возьмем пленных да обстоятельно расспросим! – потерев руки, Михутря повернул коня к своей роте, быстро выстраивая ее в каре. Дрожа, опустились пики, фитили мушкетов и аркебуз вспыхнули в туманной утренней полумгле красными звездочками. Рыцари тоже выстроились, выставили вперед копья. По флангам заняли оборону рейтары.

Магнус довольно улыбнулся: все было проделано умело, без лишней суеты и очень-очень быстро. Даже ополченцы – и те… Ну, не зря же Михутря с ними целых полтора месяца возился, отрабатывая капитанский чин.

– Велите заряжать пушки, государь? – последним подошел артиллерист, Ратмир Рдеев из ливонских помещиков – бывших бежецких. Рядом с ним нетерпеливо переминался с ноги на ноги адъютант, парнишка из местных.

– Пушки? – король отрицательно мотнул головой. – Нет, обойдемся пока. Даже не распрягайте.

Получив указание, пушкари побежали к своим. Все ливонское войско замерло, притихло – слышно было, как где-то совсем недалеко долбит кору дятел.

Стук копыт между тем приближался, и вот уже на опушку вылетел большой и грозный отряд закованных в железо всадников. При виде королевского войска они даже не замедлили ход, просто опустили забрала и выставили вперед копья. И понеслись! Ринулись с ходу в атаку! Вот это храбрецы, отчаянные рубаки!

Ну-ну…

– Приготовиться! – его величество передал приказ стрелкам.

И даже не стал добавлять, чтоб стреляли только по его команде – это и так само собой разумелось. Дисциплину в войске в последнее время подтянули сильно, без излишних жестокостей, но весьма строго: телесные наказание королевской волею были отменены, однако столичная гауптвахта пустовала редко. К тому же сильно помог Михутря, вымуштровавший своих ополченцев так, что те теперь управлялись с мушкетами раза в полтора быстрее, нежели даже ландскнехты. Муштровал, чего уж… То же самое, кстати, лет через полсотню будет делать и Густав-Адольф, за время Тридцатилетней войны превративший слабенькое шведское войско в непобедимую и грозную рать.

Всадники неслись несокрушимым стальным клином. Вот-вот ударят… Что ж, пожалуй, пора говорить мушкетам!

Государь поднял правую руку… И замер, разглядев развевающиеся на вражеских копьях флажки – лазоревый, с золотой вышивкой… Цвета фон дер Гольца! А вон, на щите, и вепрь. Герб!

– Отставить! – громко крикнул монарх и, пришпорив коня, поскакал навстречу стальной рати.

Страшновато было, чего уж. Когда летит прямо на тебя сотни полторы закованных в доспехи чертей, когда копья их целят, кажется, прямо в сердце.

Король снял шлем, и длинные волосы его тут же разметал ветер. Сзади подъехал верный оруженосец Альфонс с развевающимся ливонским стягом – приметным, желто-зеленым, как дубравы Ливонии, как наполненные осенним золотом поля и леса.

Стальная рать застыла в самый последний момент. Кто-то разглядел короля и флаг, скомандовал или, скорей, усмирил сотоварищей личным примером, подняв кверху копье и взвив коня на дыбы.

Замерла рать, застыла. Лишь некоторые по инерции пронеслись вперед, да, поворотив назад, закружили вокруг короля, подняв забрала.

Один из всадников спешился и, гремя латами, подошел к королю. Подняв забрало, опустился на левое колено… Забавное такое лицо, несколько обескураженное, юное. Совсем еще мальчик.

– Ваш величество, я – риттер Эрих фон Ландзее, паж и оруженосец славного барона Фридриха фон дер Гольца, вашего верного вассала!

– Я уже понял, кто вы, – не сдержал усмешки монарх. – Одно смущает – где же мой верный вассал?

– Барон погиб, – потупился паж. – Мы угодили в засаду….

– А-а-а! Так вы решили напасть, не дожидаясь нас, – Магнус глянул на юного рыцаря со всей строгостью и нарочито подчеркнутым гневом. – Что же это барон проявил такое нетерпение?

– Нам просто надоело ждать, мой король, – совершенно по-детски признался Ландзее. – И мы думали управиться сами. Да ведь и управились бы, кабы…

– Если бы да кабы, – Магнус погладил коня по гриве и нервно потеребил бородку. – Все с вами ясно. А теперь – слушай меня!

Подкрепленные остатками войск фон дер Гольца, ливонцы начали атаку с двух сторон – на немцев и одновременно на шведов. Первыми в лагерь осаждавших ворвались конница фон дер Гольца и королевские рыцари, за ними шла пехота. Вражеские караулы оказались смятыми сразу – те, кто не успел убежать. Впрочем, шведы и их наемники-гофлейты быстро пришли в себя, завязалась битва, и славный король Магнус лично повел в бой своих верных вассалов.

* * *

Пытать Сашку не успели. Успели только подвесить на дыбу да чуток подраздеть. Ну и палач пару раз огрел девчонку по голой спине – просто так, для разминки, пробуя кнут.

Больно, зараза! Словно огнем обожгло. Пленница вскрикнула, дернулась, из серых глазах ее хлынули слезы:

– Ой, не бейте, а? Все скажу. Про кого хотите и что хотите.

– Скажешь, – допрос вел небольшого росточка священник, шведский полковой капеллан – добродушный, кругленький, с маленькими сальными глазками. Палач же – профос – оказался изрядным детиной, какие обычно нанимаются молотобойцами или забойщиками скота. – Скажешь, я и не сомневаюсь, моя миленькая. Но для начала – помучишься.

Капеллан говорил по-немецки довольно бегло и, наверное, очень даже хорошо… правда, Сашка еще не все подряд слова понимала.

– Во-первых, кто тебе поручил взорвать пороховой склад? Его ведь ты взорвала, мы знаем…

– Я? А чем докажете?

– Твоим собственным признанием, моя миленькая… Профос!

Снова удар. И снова крик. И еще один кровавый рубец на спине…

– Сейчас профос немножко тебя постегает… А затем начнет сдирать кожу. С живой. То-то будет потеха, а!

Как раз в этот момент и послышались выстрелы. Не разрозненные и редкие, а – залпом, точнее говоря – залпами. Вдобавок еще и грянули пушки, и одно из ядер, просвистев над шатром, ухнуло совсем рядом.

Капеллан тут же выскочил наружу, за ним, чуть поколебавшись, подался и профос. Вовремя сбежали, гниды – кто-то прицельно палил из пушек по шведским тылам. Вот еще одно ядро ухнуло где-то рядом… а вот…

В глубине шатра, где в земляной, забранной деревянной решеткою, яме томились знатные пленники, вдруг раздались ругательства. Собственно, пленник, как успела заметить Сашка, пока ее тащили на дыбу, там имелся только один – судя по войлочному гамбизону, какие обычно надевали под латы – рыцарь. Он сейчас и ругался, да как – заслушаешься. Жаль, жаль, рыжая не все слова понимала.

Не все понимала, но спросила, крикнула:

– Эй, ты, там! Все сбежали. Давай выбирайся.

– Выбирайся?! – снова град ругательств. – Легко сказать! Эта чертова решетка, чтоб ее так… и так… и разэтак… Тут чертов засов. Ты чего ждешь? Помоги! Открой же!

– Чего я жду? – обиделась Сашка. – А я – на дыбе. Вишу, вот. Больно!

Она все же попыталась освободить руки, подергалась, да только еще больнее стало, так больно, что в глазах потемнело все и звездочки зеленые побежали. Девчонка едва в себя пришла, выдохнула в бессильной злобе:

– Мх-х-х!

Выдохнула и заплакала, не столько от боли, сколько от обиды. Ну, ведь правда – такой удобный момент сбежать, и – нате вам, никак не получается! А вдруг палач вернется?

Подумав так, Сашка словно сама себя сглазила! Откинулся полог, запустив в шатер волну утреннего промозглого холода, и вновь перед округлившимися от ужаса глазами пленницы возникла мускулистая фигура атлета. Профос! Вернулся!

Рыжая сжалась бы в комок, коли б не висела на дыбе с вывернутыми из суставов руками, когда и просто висеть-то было невмоготу, а любое движение причиняло невыносимую боль.

Словно древний кровавый демон, палач остановился у входа, щурясь со свету, затем, чуть наклонив уродливую, с длинными сальными патлами, голову, поводил носом, словно дикий зверь – мордою. Наклонился, поднял кнут… И пошел на пленницу!

– А-а-й! – дернувшись, закричала Сашка.

Палач прошел мимо нее. Лишь чуть задел плечом, когда брал стоявший рядом сундучок с инструментами для пыток. Задел и не удостоил несчастную девчонку и долей внимания, словно то не живой человек был, а какая-то вещь типа старого хомута, что ли. Обидно! И – непонятно.

– Э-эй! – когда палач, забрав все свои вещи, уже собрался уходить, несмело окликнула рыжая. – Ты меня, может, освободишь, а? А то висеть тут…

Палач даже не обернулся. Однако из глубины шатра тотчас донесся резкий мужской голос:

– Кто б ты ни был… Денег хочешь? Много.

Профос замер и повернул голову.

– Пятьдесят талеров за мое освобождение. Правда, не сразу. Но – слово рыцаря!

Пятьдесят талеров – это были гигантские деньги! Тем более – для полунищего палача.

Даже Сашка ахнула, позабыв о боли. Пятьдесят! Талеров! Пусть даже и не тут же… Но рыцарское слово – слово чести.

Те же мысли, похоже, шуршали и в голове профоса. Выпустить пленника? Почему бы нет? В конце концов, кто будет разбираться, в такой-то суматохе? Угодило в шатер ядро – запросто! Перебило решетку, вот и сбежал пленник. Чего уж проще-то?

Алчность перевесила долг. Кто б сомневался! Жаль, Сашка не догадалась деньжат предложить… Верно, славный король Магнус за нее и заплатил бы. Да только поверил бы грязной девчонке профос? Одно дело, благородный рыцарь, и совсем другое – какая-то непонятная рыжая девка. Которой и жить-то осталось – всего чуть-чуть. Фигура палача скрылась в глубине палатки. Скрипнул засов, кто-то довольно выругался. И вот уже мимо подвешенной Сашки, один за другим, прошагали двое – палач и тот самый рыцарь, седоватый, но вполне еще мускулистый и крепкий. Никто из них не удостоил девчонку и взглядом.

Рыжая снова дернулась:

– Эй! А ну-ка освободите меня, живо! Я вам, вам говорю, не ему. Вы благородный рыцарь, или кто? Обязаны дам спасать!

Профос вышел, не повернув головы, а вот только что освобожденный пленник замедлил шаг и неожиданно расхохотался:

– А ты, что ли, дама? Что-то не похоже.

– Дама! – резко заявила Сашка. – Ну, помогите же… Мне же больно вот так висеть.

Рыцарь наконец смилостивился и рванул веревку – всего-то и дел:

– Черт с тобой – живи!

Пленница упала наземь словно мешок. Сильно ударилась, но вовсе не боль от удара пронзила все ее тело – вывернутые из суставов руки никак не желали становиться на место.

Равнодушно перешагнув упавшую, это заметил и рыцарь. Ухмыльнулся, нагнулся… дернул за руку.

– А-а-а-а!!!! – издав истошный вопль, девчонка потеряла сознание.

Правда, быстро пришла в себя: благородный рыцарь снизошел до нее настолько, что растер снегом щеки! Не поленился и на улицу выглянуть… Хотя что тут выглядывать-то? Вон – полог.

– У-у-у-у, – распахнув глаза, пленница застонала. Суставы, конечно, горели – но уже не так сильно.

– Скоро пройдут, – поднимаясь на ноги, седой усмехнулся. – А ты, дева, красотка! Только грудь маловата, а так…

– Ничего не маловата! – обиженно поджав губы, Сашка поднялась на ноги и поспешно натянула рваное, брошенное рядом с дыбой, платье. – Это некоторым, может, вымя коровье нравится, изящества ни в чем не видят. Полно вокруг дураков!

– Вымя, говоришь? – рыцарь снова расхохотался. – Черт побери, неплохо сказано.

Он вообще оказался веселым, сей благороднейший господин – то смеялся, то ухмылялся, то во весь голос, словно лошадь, ржал! Отсмеявшись, осторожно выглянул из шатра и, не заметив никакой опасности, выбрался наружу. Сашка – за ним.

– Ну, прощай… дама, – оглянувшись, рыцарь помахал рукой… и тут же повалился на лежалый снег сразу же за палаткою, прячась от проскакавшего мимо отряда рейтар под синим, с желтым шведским крестом, флагом. Не будь дурой, рыжая растянулась рядом. Полежала, подняла голову:

– Вроде ушли… Ого! Вон еще скачут… И гофлейты еще… Надо через маркитантов пробираться, я знаю – где.

– Веди, – понимаясь на ноги, коротко приказал седой.

Беглецы еще пару раз прятались, пропуская идущие куда-то отряды наемников, но вскоре оказались у маркитантского лагеря. Правда, кибитки дядюшки Ксенофонта там не оказалось, а то бы Сашка уж не пожалела бы времени, припомнила бы торговцу всю его подлость! Ну, нет так нет. Зато шалаш был на месте – а куда он денется-то? Туда-то девчонка и юркнула, отыскала припрятанный для будущего жениха подарок – лаковую табакерку, оправленную в серебро.

– Дальше – туда, – Сашка показа рукой. – Верст пять через лес – а там уже наши. Должны бы быть.

– Должны, должны, – хмыкнул седой. – Там мой отряд и стоял. А сейчас уж вряд ли, скорее – где-то здесь. Слышишь, какая заварушка начинается? Ты как знаешь, а я туда.

Рыцарь махнул рукой в ту сторону, откуда слышались выстрелы и крики.

– Ну и проваливай, – на этот раз рыжая держаться за рыцарем не собиралась, и без того знала, куда идти. – Счастливого пути, говорю!

– И тебе да пошлет Бог удачи, – обернувшись, седой неожиданно подмигнул. – За мной не ходи, где я – там опасность. Может, когда и свидимся. Прощай.

Проскользнувшие в голосе рыцаря неожиданно теплые нотки Сашку немного тронули – надо же, снизошел до крестьянки, ага. Благороднейший человек, что уж тут скажешь.

Подхватив с проталины брошенный кем-то нож, седой скрылся в зарослях можжевельника, Сашка же решительно зашагала в противоположную сторону – к ельнику.

Путь оказался нелегким, в лесу еще лежал снег, местами – твердый, местами же – рыхлый, провалившийся под ногами, так что каждый шаг давался с трудом. Редколесье вскоре сменилось зарослями, затем деревья опять поредели. Зато в небе вдруг показалось солнышко, быстро разгоняя туман.

Пройдя с полверсты, беглянка вдруг увидела впереди засаду. Кто-то явно расположился в лещине, спугнув птиц. Недовольные синицы и грачи тут же подняли гомон, кружа над бывшим своим обиталищем, потревоженные неизвестно кем.

Девчонка насторожилась, прислушалась. И, подумав, решила обойти подозрительное место слева, овражком. Пробежала, нырнула в заросли, поскользнулась на дне оврага, на льду, а когда поднялась на ноги, вдруг услышала крик:

– Графена! Алек-сандра! А мы тут тебя с ночи дожидаемся, да!

* * *

На вражеских шанцах вновь громыхнул мушкетный залп. Тяжелые пули просвистели над головами, сбивая ветки с елок и лип. Леонид, как и все, непроизвольно пригнулся, хотя понимал, с такого расстояния прицельный выстрел никак не возможен… да из мушкета вообще не прицелишься, не СВД! Однако пуля – дура, могла и в лоб угодить. Обходить, обходить надо шанцы!

Обернувшись, король жестом подозвал вестового и велел передать приказ. Отряду Труайя – обойти шанцы слева, ополченцам Михутри – отвлечь ложной атакою. Даже не столько атакою, сколько ее имитацией: немножко пошуметь, пострелять. Вестовой скрылся в ельнике и скорее вернулся – приказ передал всем.

– Начинаем, – поглядев на вышедшее из-за облаков солнышко, распорядился Леня. Впрочем, нет, не Леня, не какой-нибудь там Леонид Арцыбашев, артист погорелого театра, несостоявшийся режиссер, антиквар и историк, нет… Король, законный властелин Ливонии! И пусть королевство еще пока захудалое, пусть не совсем легитимный король – это не важно. Куда важнее другое – все эти люди: верные вассалы-рыцари, ополченцы, наемники, готовые идти за своим королем на смерть! Это дорогого стоило, и Магнус делал для своих людей все, что мог, уже забывая свою прежнюю жизнь в начале двадцать первого века, а точнее сказать, вспоминая о ней все реже и реже. Некогда было вспоминать! Здесь сейчас было все. Его судьба сейчас решалась именно здесь, в Ливонии, на этом самом поле, в этом самом ельнике! Его судьба… и не только его, но и судьба его народа, граждан Ливонии, всех этих людей, для которых он был законным – без дураков! – властелином, а следовательно, отвечал за всех… и за свою семью, в частности – за красавицу супругу Машу!

Повинуясь королевскому приказу, запела труба. Громыхнули пушки, а через пару минут справа от шанцев раздался мушкетный залп. Громыхнули и королевские стрелки, да так, что весь ельник и половину поля заволокло густым пороховым дымом, под покровом которого Магнус отдал приказ:

– Вперед!

Сам король, взметнувшись в седле, повел на шведские шанцы свое воинство. Справа гремели выстрелы – вражеских ратников отвлекали на себя ополченцы, слева началась атака рейтар Анри Труайя и бывших рыцарей фон дер Гольца. Опытный шведский воевода, правда, вовремя заметил опасность, приказал развернуть пушки… Развернули! Пальнули… Несколько рыцарей все же погибло, большинство же, ориентируясь на рейтар, поскакали дальше рассыпанным строем.

На шанцах их уже поджидали, уже тлели шведские фитили, грозно щурились артиллеристы. Прямо на них выскочили из дыма всадники ливонского короля! Спешились, ринулись на штурм земляных укреплений, воодушевленные и непобедимые, ибо сам король нынче вел их в бой!

Не дожидаясь, пока атакующие ворвутся на шанцы, шведы ринулись в контратаку: поддержанные залпами мушкетеров, с насыпей спрыгнули пикинеры и гофлейты с палашами и алебардами. Завязался кровавый рукопашный бой, все смешалось, и с шанцев уже нельзя было вести огонь… Тем более, что там хватало и своих проблем – атакующие лезли уже со всех сторон, так что казалось, еще один удар, и…

Увы, его величество хорошо понимал, что это далеко не так. Что шведы сильны, что ратников у них больше и что для того, чтобы окончательно прогнать шведов из-под Везенберга, не хватает тысяч трех лихих воинов… ну, хотя бы двух! Так откуда и две тысячи взять-то? Все, кто есть – собраны. Так что остается лишь пытаться, уповая на собственное ратное умение да еще на волю Божью.

Кто-то бросился прямо на короля, выскочил из клубов дыма! Ландскнехт в разорванной на груди куртке и с двуручным мечом в руках. Связываться с этакой орясиной у Магнуса не было никакого желания. Однако же верный оруженосец Альфонс со своими людьми как раз отбивал натиск сзади, а этот сумасшедший выскочил, словно дьявол из-под земли. Кругом дым, копоть, крики, грохот и лязг. Действительно – самый натуральный ад. Этот еще идиот с мечом и седыми космами…

Его величество спокойно вытащил пистолеты. Ну, подходи, прощайся с жизнью…

Подскочив ближе, вражина вдруг опустил меч… и упал на колено!

– О, мой король! Располагайте мной, как сочтете нужным.

– Фон дер Гольц! – ахнул за спиною оруженосец. – Так вы живы, барон?

– Как видите, жив, – старый Фридрих поднялся на ноги. – Где мои рыцари?

– Там, вместе с рейтарами, – король показал рукой. – Можете вновь командовать ими, барон. Эх, нам бы еще хотя бы пару рот! Жаль, взять негде.

Барон неожиданно приосанился:

– Я знаю, где их взять, мой король!

– Что?

– Я был в плену и кое о чем слышал. Но вы сами должны поехать со мною, государь. И от своего имени – обещать…

– Едем, – Магнус принял решение мгновенно, терять время было никак нельзя. – Дайте барону коня, мой верный Альфонс. И – держитесь. Как можно дольше держитесь… не давайте врагам опомниться, ибо час победы близок, как никогда.

* * *

– Тот ландскнехт… ну, посланец, сказал, что это где-то здесь, – смуглолицый Феденька выбрался из оврага первым и теперь внимательно оглядывался по сторонам. Вокруг лежали заросшие малиною и смородиной пустоши да покрытые редколесьем рыжие холмы, недавно освободившиеся от снега. По раскисающим к обеду дорогам уже сейчас можно было пройти или проехать на лошади только лишь с утра или ближе к ночи, еще неделя, и даже лесом невозможно будет пройти. Растают снега, вскроются ручьи и болота – жди, пока подсохнет.

– Что-то не вижу я тут никого, – озадаченно промолвила Александра. – Ни шатров, ни костров, ни вообще – людишек.

– Наверное, они рядом где-нибудь, – протянув руку, Федор помог выбраться из оврага мелким – Егорке с Левкою. – Надо походить, посмотреть…

– Походим, посмотрим, – согласно кивнула рыжая. – Вы туда, а я вон туда. За теми ивами гляну… заодно пописаю. Да не бойтесь вы, небось, не пропаду без вас. Как бы вы без меня не пропали.

Отправив отроков, Сашка быстро зашагала к ивняку, на ходу восхищаясь внезапно открывшейся перед ней неброскою красотою. Девушка вот только сейчас поняла, рассмотрела, что ива-то – бредина, краснотал, чернотал, ветла – оказывается, каждая на свой лад красива, да все кусты ветками прямо-таки переливаются – желтым, густо-зеленым, вишневым, малиновым. На каждой веточке дрожат, серебрятся, пушистые почки, а вокруг – то ли дрозды поют, то ли жаворонки. И солнышко этак пригревает. Ну, до чего ж хорошо кругом, до чего ж лепо! Уже видать, что лето красное скоро.

Справив свои дела, рыженькая подоткнула подол да обошла заросли лугом, мокрым и мягким-премягким – едва ль не провалиться по пояс. По пояс, конечно, Сашка не провалилась, однако водицы в башмаки набрала изрядно, да, завидев плоский серый камень, уселась – переобуться да воду вылить… Тут ее и взяли! Выскочили из кустов да из арбалетов прицелились:

– А ну-ка, вставай! Кто такая? Куда?

Парни в юбках! Те самые шотландцы… у которых пресвитер…

Рыжая ринулась бы бежать, да понимала – безнадега полная. Стрелу меж лопатками словишь, всего и делов. Да еще мелкие в полон попадутся… а святоша-то скоттский, между прочим, та-ак на Федьку смотрел, как иные на девок красных не смотрят!

– Ой, парни, погода-то сегодня, а! – быстро соскочив с камня, Александра заулыбалась – шире губ не хватит! – да принялась что-то быстро говорить громко-громко, надеясь, что услышат мелкие, что все правильно поймут и во вражьи лапы не попадутся.

– С хутора я, понимаете – хутор, деревня… за вербой – корзинки плести.

– С нами пойдешь, – грозно сказал один из парней, повыше и постарше своего напарника. Кроме арбалетов, оба были вооружены палашами и кинжалами.

– Так, а некогда мне, – попыталась вырваться Сашка. – Строго-настрого наказано домой поскорее прийти… А я еще даже и веток не нарезала.

– Нарезать? Так у тебя должен быть нож! А ну-ка, подними руки…

Девчонка послушно подняла руки. Облапали, конечно, всю, почти до всех мест добрались! Никакого ножика не нашли, одну табакерку, но удовольствие, судя по раскрасневшимся мордам, получили… и захотели его продолжить. Тут же! Прямо сейчас.

Сашка тоже, наверное, была б не против – если хоть таким образом смогла бы разрешить проблему. Однако увы! Любовный пыл шотландцев охладил выскочивший из лесу всадник – рейтар в черных доспехах.

Завидев его, парни тотчас прикинулись верными служаками, истово преданными своему делу. Сашку схватили за руки, повели… как раз рейтару навстречу.

Подъехав ближе, тот резко бросил что-то по-шотландски, видать, приказал. Сам же заворотил коня, и парни послушно повели пленницу следом. Шли недолго, сразу за ивняком показались шатры, а дальше, сколько хватало глаз, целый военный лагерь! И ратников в нем было, как пишут в старинных книжках – «без числа».

– Мы тебя скоро отпустим, коль ты честная девушка, – остановив коня, обернулся рейтар. – Просто у нас приказ – задерживать до распоряжения командира всех, уж не обижайся.

– А я не из обидчивых. Понимаю, дело такое, воинское…

Повернувшись к парням, всадник согнал с лица улыбку и что-то произнес требовательным и строгим тоном. Спрашивал, что при задержанной нашлось – судя по тому, что высокий парень поспешно вытащил табакерку.

– Хм… вот какое дело, – покрутив табакерку в руках, рейтар посмотрел на Сашку уже куда более внимательно. Можно сказать, пробуравил взглядом насквозь, что очень не понравилось девушке.

Надо сказать, предчувствия ее не обманули.

– Откуда это у тебя, дева? И знаешь ли ты, чей герб на крышке?

– Про герб не знаю, а коробочку эту – нашла, – как могла, отбрехалась рыжая. – Прямо вот тут, у ивняка, и валялась. Я и подобрала, раз уж валяется. А чего? Что упало, то пропало – так ведь говорят.

– Если нашла – хорошо, – прищурился всадник. – Возможно, тебе даже дадут за эту вещь денег. Немного, но дадут… Ждите!

Ага, ждите – как же! Сашка уже давно догадалось, кому этот шотландский черт табакерку повез. Тому саму. Пресвитеру. Как бишь его?

– Отец Грегор, несомненно, наградит тебя, – заметил высокий. – Он хоть и суровый, но справедливый.

Наградит обязательно! Только вовсе не так, как вы думаете…

– Ой, тут у вас что-то еще валяется…

Шотландцы разом нагнулись следом за девушкой – посмотреть. Рыжая резко выпрямилась, ударив одного коленом в лицо. Второго же треснула изо всех сил по затылку. Ударила да, не дожидаясь реакции, ноги в руки – и бежать! Обратно к ивняку, по размокшему лугу…

Нагнали ее быстро. Повалили наземь, ударили… уже даже полезли под платье, однако задуманное сотворить не успели – не дали. Снова появился рейтар. На этот раз без лошади, шествовал степенно, в компании ханжи пресвитера и дюжих парней в клетчатых юбках.

При виде Сашки у священника округлились глаза.

– Ну да! Она самая и есть. Воровка! Послушай-ка… ты это… не видала ли в тот раз такого смуглого юношу…

– Не видала!

– Повесить, – пресвитер разочарованно махнул рукой. – Вон на той березе.

– Это осина, эй! – возмущенно закричала девчонка. – Грамотеи! Березу от осины не отличат. Эй, куда вы меня тащите?

Отец Грегор уже ушел, нисколько не интересуясь дальнейшим развитием событий. Рейтар же и парни принялись за дело весьма сноровисто, опыт имелся изрядный!

– Да хватит же! – упиралась, как могла, рыжая. – Вам же сказано – на березе повесить. А это – осина. Значит, не здесь!

Кто-то из парней уже перекинул через крепкий сук веревочную петлю.

– И впрямь осина, – задумчиво промолвил черный рейтар. – Отец Грегор про березу говорил, а он зря болтать не будет. И нам следует исполнять все его приказания в точности.

– Тогда надо туда, – высокий арбалетчик мстительно шмыгнул разбитым носом, кивая на рощицу, белевшую стволами за ивняком. – Не столь уж и далеко идти.

– И впрямь, красивое место, – обрадовался рейтар. – Послушай меня, девица – тебе ведь там приятно будет висеть. Не раз на том свете спасибо отцу пресвитеру скажешь.

Парни захохотали, заржали в голос, жеребцы. Кто-то запустил руку Сашке под платье, что-то сказал… Наверное, предложил… ясно, что. Рейтар какое-то время подумал, а потом махнул рукой – мол, ладно. Сначала потешимся, а уж потом – повесим. Так и нам веселей, и девке нескучно помирать будет.

* * *

Чавкали грязью копыта коней, королевские ратники и рыцари фон дер Гольца наметом неслись по стерне, вспугивая грачей и галок. Впереди скакал сам король в золоченой кирасе и узорчатом испанском шлеме. Зеленый, с золотым шитьем, плащ развевался за его спиной, словно крылья волшебной птицы. Наверное, такой птицей и был сам Леонид-Магнус, занесенный в Ливонию из далекого далека.

Честно сказать – обратно ему не хотелось. Не то чтоб привык, но – дел было много, некогда о той, прежней своей эпохе и думать. Бесконечная война, шведы, немцы, поляки, заговоры-интриги… непонятно, какие отношения с Иваном Грозным – все это напрягало, заставляло думать и принимать решения. Вот как сейчас… И еще – Маша. Просто подарок судьбы. Смогла бы она жить там, в далеком будущем? Вроде привыкала… Хотя… Кто знает?

– Во-он! – скачущий рядом фон дер Гольц, повернув голову, махнул рукой. Магнус прищурил глаза – на опушке березовой рощицы и впрямь суетились какие-то люди. То ли валили деревья, то ли…

– Похоже, они там кого-то вешают! – округлил глаза государь. – Нечего сказать – добрый знак! Интересно, это точно шотландцы?

– Так в юбках же, ваше величество! – на скаку расхохотался барон. – Кто еще здесь может в юбках ходить?

– Прибавим-ка ходу, – король пришпорил коня. – Может, спасем того бедолагу.

– А может, его за дело вешают? – резонно возразил фон дер Гольц. – Может, он разбойник, вор?

– Может, и так. Висельник, кстати, тоже в юбке…

Барон неожиданно предложил спрямить путь, объехав рощицу слева – как раз в той стороне уже показались за деревьями многочисленные шатры и палатки, ясно было – именно там и находится шотландский лагерь, туда и надо было, как можно скорей.

Согласно кивнув – и в самом деле, некогда разбираться с чужими преступниками – его величество поворотил коня… едва не сбив выскочившего из кустов мальчишку, что бросился прямо наперерез, под копыта.

– Господине!

– Федька! – узнав отрока, Магнус взвил коня на дыбы. – Слыхал, слыхал про ваши доблести…

Парнишка вдруг бросился на колени, показывая рукой на рощицу, тонкие губы его дрожали, из глаз катились крупные слезы:

– Там Аграфену… вешают… Государь, помоги-и-и…

Арцыбашев не колебался ни секунды. Натянув поводья, поворотил коня, махнул фон дер Гольцу и свите.

Помчались! Полетела из-под копыт грязь, загремели доспехи. Забытый Федька перекрестился и побежал следом за всадниками, на ходу читая молитву.

Его величество закусил губу: ах, Сашка, Сашка, Аграфена… Что ты еще натворила? Впрочем, наемники-гофлейты вполне могли вздернуть и просто так, без всякого повода, забавы ради.

– Быстрее! – подгонял король. – Быстрее…

Да и так неслись быстрее некуда! Не кони – ракеты. И все равно – не успевали. Видно было, как на шее несчастной уже затягивали петлю, еще пару секунд, и…

– Прекратить! Отставить! – Магнус заорал во весь голос да бросил своим: – Трубите!

Запела труба, громко и резко, в пару ей зазвенели литавры, разлились грозным рокотом привешенные к седлам барабаны.

Услышали! С большим удивлением оглянулись. Взялись за оружие. Кто-то побежал в лагерь…

– Я – король Магнус Ливонский, – Арцыбашев осадил коня возле наемника в черных рейтарский доспехах, коего безошибочно посчитал за главного. – Живо доложите обо мне сэру Арчибальду!

– А… – озадаченно раскрыв рот, черный рейтар не знал, что и сказать. Слишком уж все произошло внезапно. Король этот… Нет, похоже, что и в самом деле – король, вон какой весь из себя властный. И шелковый плащ, и дорогущий испанский камзол… И золоченый доспех – три дюжины талеров стоит. Нет, по всему – не врет. Точно – король Магнус. Враг! Хотя… сейчас непонятно, кто друг, а кто враг.

– Рад лицезреть вас, ваше величество, – сняв с головы берет, украшенный петушиным пером, рейтар вежливо поклонился и приветствовал короля на сносном немецком. – Большая честь для всех нас.

Остальные гофлейты, видя поведение старшего, убрали мечи и тоже поклонились.

– Позвольте, мы… – рейтар оглянулся на Сашку.

В порванном платье, босая и бледная, как смерть, девушка стояла с петлей на шее. И, улыбаясь, смотрела на своего короля. По исцарапанным щекам ее грязными бороздками стекали крупные, как брильянты, слезы.

– Господи… Да это же… – ахнул, узнавая девчонку, барон. – Эй, а ну, убрали от нее свои лапы!

– Тихо, дорогой Фридрих, не время сейчас шуметь, – успокоив барона, Магнус подмигнул рыженькой и повернулся к гофлейтам. – Эта девушка – моя подданная. Если у вас есть к ней какие-то претензии, выскажите их мне. Я сам разберусь!

– Как вам будет угодно, ваше величество, – вновь поклонился рейтар.

Встреча с командиром шотландских наемников сэром Арчибальдом произошла, как писали когда-то в советских газетах, «в теплой и дружеской обстановке». Стороны сперва договорились обо всем кулуарно, в шатре, а уж потом вышли к собравшимся на опушке гофлейтам.

– Солдаты! – в лучших ораторских традициях, Леонид поднял вверх правую руку. – Славные шотландские парни! Я – король Ливонии Магнус, призываю вас под свою руку…

Здесь Арцыбашев замолк, давая возможность сэру Арчибальду перевести, а уже потом продолжил, все так же делая паузы:

– Вы воевали, вы голодали, вам не платили жалованья… Вспомните, сколько вам обещали шведы? Жалкие два талера в год! Ну, еще добыча… это само собой. Я даю вам четыре! Четыре талера, и вы получите их уже через месяц, даю вам в этом свое королевское слово! Четыре талера – каждому, уже через месяц, почти что сейчас. Четыре талера! В два раза больше, чем вам обещали – только лишь обещали! – шведы. И это не считая вашей законной добычи!

Переводя, сэр Арчибальд улыбался в усы. Ему, как и всем наемникам, было абсолютно все равно, за кого воевать – лишь бы платили. Шведы кинули, еще и пытались бить морды – что ж, у ливонского властелина условия куда как лучше. Если не обманет. Да не должен – королевское слово дал, тем более при нескольких тысячах свидетелей.

– Слава королю Магнусу! – этими словами командир шотландцев завершил перевод. – Да здравствует свободная Ливония!

– Слава королю! – восторженно подхватили гофлейты.

– Да здравствует!

Под такие крики еще бы гимн спеть, как положено, с постным унылым лицом, приложив руку к сердцу. Спеть бы, да… Только вот не имелось у Ливонии гимна, не придумали, не сложили еще, и это упущение нужно было наверстать обязательно. Пока же… пока имелась одна песенка под названием «Наш славный король», сочиненная юным мажордомом Петером на мотив какой-то народной баллады в лучших традициях псевдороссийской попсы. Припев казался Магнусу весьма удачным, простым, и его частенько напевали ратники:

Ой-ля-ля, ой-ля-ля,

Нету лучше короля!

Ой-ля-ля, ой-ля-ла,

Оп-па!

Через пару часов легкие на подъем шотландцы уже подходили к осажденному Везенбергу. Замогильный вой волынок и барабанный бой несколько ошарашил шведов, но отнюдь не деморализовал – не такие это были парни. Солдаты графа Акезена держались стойко, хоть и явились сюда наступать, а вот приходилось обороняться, да еще – от недавних союзников и друзей. Впрочем, кто считал друзьями этих горных дикарей в дурацких юбках? Так, объект для насмешек… Вот сейчас они за это и мстили. За все унижения, за насмешки, за нелюбовь.

Войско сэра Арчибальда ударило по шведам с правого фланга, ударило неудержимо и мощно. Слева же в этот момент атаковала кавалерия фон дер Гольца, а с тыла – королевская гвардия и ополченцы. Мало того, в Раковорской крепости, видя такое дело, отворили ворота, откуда вырвался большой конный отряд, с большим пылом атаковавший шведские шанцы.

– Ай, молодцы, – глядя в подзорную трубу, радовался ливонский король. – Вовремя сообразили. Смори-ка, рейтары у них… Это, верно, бежецкие своеземцы… а вот те, в тегилеях и с луками – те от Иванова войска остались. Воеводские, из гарнизона. Альфонс!

– Да, ваше величество! – верный оруженосец громыхнул латами.

– Резервы – на левый фланг, живо. Что-то у них там тихо. Михутрю отправь, с ополченцами.

– Слушаюсь, мой король!

В свое время Леонид проштудировал немало томов военной энциклопедии, кое в чем поднаторел уже здесь, и теперь применял знания на практике, справедливо полагая, что кроме него здесь командовать некому. Поручить Анри Труайя? Так его не будут слушать рыцари. Фон дер Гольца вообще ненавидели все ополченцы. Плюс шотландцы еще, наемники. Все признавали за главного только одного короля. Он и командовал – и вроде получалось неплохо.

Стоявший на дворе шестнадцатый век во многом был переходным от понятий рыцарства к чисто прагматичному и деловому подходу Новой эпохи. С одной стороны, и сейчас еще иногда нужно было вести войско в бой, воодушевляя личным примером, но с другой – командовать, находясь на некотором отдалении от сражения, оказалось куда выгоднее. Главное, организовать получение информации, управление восками и связь. Связь, конечно, через вестовых плюс звуковые сигналы и разноцветные вымпелы. Все это дело Арцыбашеву неожиданно понравилось – сидишь, как паук, или, лучше сказать, режиссер – за все ниточки дергаешь. Главное, реагировать вовремя и правильно. А это зависело от своевременного поступления информации, что Леонид и наладил очень даже неплохо.

Стоя на вершине холма, Магнус вновь поднял зрительную трубу, любуясь разворачивающейся перед ним картиной боя. Хорошо видно было, как рыцарское воинство старого барона закружило под шанцами, словно наткнулось на какую-то преграду. Что могло задержать конных латников? Да что угодно – рвы, поваленные деревья, железные «противолошадные» колючки – «чеснок». Рыцари – народ гордый, помощи просить не будут, и король это учел, приставил своих людишек. Ага! Вот и вымпел… Кто-то размахивал красным флажком. Хм – кто-то? Кто надо, тот и размахивал. Значит, помощь нужна срочно, иначе тяжелая рыцарская конница, потеряв боевой строй, станет легкой добычей пехоты. Нападут со всех сторон, стащат из седел крючьями на алебардах. Или просто дадут мушкетный залп – не надо и крючьев. Вон, вон – уже лезут по насыпи, спускаются… А вот и залп!

Да где же Михутря, черт побери? Что-то он долго… Ага, вот! Ах, молодцы, вовремя. Четыре «коробки» – каре – ощетинились копьями. Идут четко, в ногу, держат строй. А вот и выстрелы! Один за другим – залпы. Любо-дорого посмотреть.

С холма хорошо видно было, как шведская контратака захлебнулась, наткнувшись на пехотинцев Михутри. После очередных залпов шведы дрогнули, отступая под защиту земляных укреплений, и рыцари фон дер Гольца преследовали их со всем своим пылом, со всей ненавистью дворян к простолюдинам. На левом фланге, таким образом, дело наладилось, а вот в центре… Ну-ка, ну-ка… Что там делает Труайя? Как и положено, атакует шанцы в лоб. А справа на него несется кавалерия! Немецкие наемники-рейтары. Быстро скачут, черти. Однако…

– Псковская батарея, к бою! – опустив трубу, его величество обернулся к артиллеристам. – Цель – тридцать градусов влево.

– Есть тридцать градусов!

– Расстояние – триста саженей… Поправка на ветер… Огонь!!!

Король поспешно закрыл ладонями уши. Рядом, на склоне холма, грохнули пушки, изрыгая из себя разрывные немецкие ядра и картечь.

Страшный грохот. Огонь. Дым. Вырвавшееся из пушечных жерл железо улетело вперед, сея смерть. Били прямой наводкой, держа стволы параллельно земле – расстояние вполне позволяло. Надежные сорокафунтовые пушки… Выпущенные из них ядра запросто могли улететь и на пять верст – практически за линию горизонта. Кстати… Разведка донесла о том, что рота шведских наемников ушла за холмы. Наверное, попытаются, пользуясь суматохой, штурмовать крепость с противоположной стороны. Там, правда, ров, и довольно широкий… Ничего, поможем!

– Эзельцы, готовсь!

– Яволь, ваше величество.

– Цель… Расстояние… Ветер… Огонь!

Вторая батарея – эзельские мортиры – изрыгнули разрывные ядра весом в два пуда – бомбы! Хорошие, немецкие бомбы – чугунные полушария, скрепленные между собой болтом и набитые порохом. Вставлявшаяся в них пороховая деревянная трубочка, прогорая, подрывала заряд на нужном расстоянии. Вот как сейчас! Просвистело, громыхнуло – сюда слышно. Жаль только, не видно – пороховой дым, а ветерок нынче слабый, дожидайся, пока разнесет. Впрочем, чего ждать-то?

– Третья батарея! Прицел тот же… Огонь!

Кулеврины ухнули зарядом картечи, особой, «вязаной». В деревянном поддоне укреплялся стержень, вокруг которого рядами укладывали мушкетные пули – по тридцать – сорок штук, все это обматывалось просмоленной веревкою, которая во время полета лопалась – и нате вам, пожалуйста, получите!

– Псковичи! Прицел на три версты!

– Есть – на три версты… Готовы, государь!

– Огонь!

С жутким воем ядра унеслись за крепостные стены, за город – так, на всякий случай, а вдруг там немцы?

– Картечью… заряжай… Прямой наводкой… Пли!

И снова грохот, и вырвавшийся из смертоносных жерл огонь, и сеющие смерть заряды…

Не дожидаясь, пока окончательно рассеется дым, Магнус откашлялся и в нетерпении взялся за подзорную трубу, высматривая хоть что-то сквозь разрывы в плотной дымовой завесе. Искал врагов – и не находил. Вражеской кавалерии не было! Просто не было как боевой единицы – отдельные фигурки еще копошились, еще скакали куда-то, в ужасе поднимая руки к небу. Славно поработали артиллеристы, чего ж.

Похоже, уже все было кончено, уже взвился на шанцах желто-зеленый ливонский флаг, уже шли к королевскому холму угрюмые толпы пленных, и лишь отдельные группки шведов еще оказывали сопротивление, прикрывая бесславный уход основных сил. Впрочем, даже не уход – просто позорное бегство! Правда, позорно бежали не все: наемники Понтуса де ла Гарди отошли вполне организованно, да и потерь больших не понесли – вот что значит умение, удача и точный расчет. Опытный полководец Понтус просто не повел свои войска под шанцы, под удар ливонских орудий не поставил, тем самым ничем не помог графу… да и мог бы? Только бы людей потерял.

Под звон литавр и гром барабанов Магнус со всей своей свитою торжественно въехал в Раковор. Главные ворота крепости уже успели украсить еловыми ветками и разноцветными ленточками, и ликующая толпа изможденных осадою горожан, немцев, эстов и русских встречала своих освободителей самой искренней радостью.

– Слова королю Магнусу! – кричали на немецком и русском.

Улыбались женщины, счастливо смеялись дети, лишь воины раковорского гарнизона задумчиво хмурили брови. Что-то будет? Чей теперь Раковор-то? Царь-то батюшка вдруг их за предателей посчитает? Ай, что и делать-то, что?

Раковорский воевода Онисим Прохоров – старый, много чего повидавший вояка, человек опытный – лично преподнес «славному королю Арцымагнусу» хлеб-соль. Испекли каравай из того, что еще оставалось. Не ливонцы бы – и с голоду бы все померли. Кланялись в пояс. И сам воевода, и дородная супруга его, Анфиса Васильевна, и востроглазые, на выданье, дочки – трое, одна красивее другой. Сам воевода с Анфисою Дормидонтовной – в русском платье: в красного сафьяна сапогах, в шапках собольих, в дорогущих, крытых парчою да камкою, шубах. А вот дочки уже – на немецкий манер, в платьицах с брабантскими кружевами.

– Слышал, горожане вами довольны, господин Прохоров, – символически откушав хлеб-соль, милостиво улыбнулся король. – Молодцы, оборонялись вы стойко… другие б давно сдались ко всем чертям собачьим.

– На том стоим, – воевода приосанился, погладил окладистую бороду и, хитро прищурившись, спросил о присяге: – Вы, государь, как видно, себе присягать потребуете?

– Вовсе нет, – успокоил Магнус. – Я верный вассал царя Иоанна Васильевича, вы не знаете разве? Мой город – его город, мое войско – его войско. Ему присягнули – так тому и быть, никому переприсягать не надо. Оставайтесь управлять Раковором и дальше, только проведите выборы в городской совет, выберите ратманов.

– Так есть ведь уже…

– Есть? Прекрасно, прекрасно. Жду вас вечером на честной пир. Лично вас, супруг, дуче и ратманов с семьями. Ну, и – особо отличившихся воинов. Думаю, таковые у вас имеются.

– А нало…

– Налоги мы с Иоанном Васильевичем обсудим при личной встрече. Пока тратьте на город. На башнях-то, я смотрю, живого места нет. Ремонт требуется.

– Слава королю! – снова возликовал народ. – Доброму королю Магнусу слава!

На ратушной площади смуглоликий Феденька с мелкими отроками Левкой и Егоркою деловито торговали свежим выпуском «Ливонской правды», на этот раз отпечатанной ушлым Силантием не только на немецком, но и на русском. «Король Магнус Ливонский – любимый зять батюшки-царя Иоанна Васильевича», – утверждалось большими красными буквицами. Дальше шли рекламные слоганы: «Ливония – лучшее государство Европы» и «Его величество Магнус – наш славный король!», а ниже – статьи, в которых весьма красочно описывалась великая дружба царя Иоанна и Магнуса, а также утверждалось, что царь вовсе не намерен вмешиваться во внутренние дела Ливонии и даже вот-вот подарит своему обожаемому зятю Юрьев и Нарву. Все статьи писала и редактировала юная королева Маша, хитро проводившая в жизнь политику, нужную именно ей и ее венценосному мужу. Ну, и – Ливонии, это уж одно и то же.

Успокоенный выпусками «Правды» и специально распространяемыми слухами русский гарнизон Раковора гулял три дня, правда, без особых загулов и эксцессов – по-доброму. Все уже точно знали, что грозный царь Иван Васильевич на них гневаться не будет, а даже и наоборот – вскорости наградит милостями. Это было хорошо, это было славно, и вполне можно было не отказывать себе в кружке-другой трофейного шнапса. Выпить да покричать:

– Слава государям!

– Царю Ивану Васильевичу….

– Магнусу Ливонскому…

– Слава-а-а-а-а!!!

Здесь же, на ратушной площади, почти весь вечер ошивался и отец Грегор, незадачливый шотландский пресвитер. Улыбался, посматривал умильными глазами на Феденьку да украдкой вздыхал, время от времени оборачиваясь и грозя кулаком в сторону ближайшей таверны, откуда доносились пьяные голоса, вой волынки да разухабистые шотландские песни. Ханжой был господин пресвитер, чего уж, ханжой и извращенцем-содомитом, потому как только ханжи обычно извращенцами и бывают. А с Феденькой ему ничего не посветило – увы…

Сашка на объявленном балу не была – устала сильно, да и прихворнула, простудилась, видать. Бросало девку то в жар, то в холод, бывшие при ней отроки испереживались все… А больше никому не было до девчонки дела. Правда, король все же вспомнил, спросил и, узнав о болезни, велел тотчас же прислать рыженькой самого лучшего лекаря. Каковым оказался некий Иоганн Миллер, бывший рижский коновал и большой прощелыга, отличавшийся веселым нравом и редкостным умением впаривать больным (как, впрочем, и здоровым) совершенно не нужные сомнительные «лекарства» типа тертой кожи саламандры или жира из печени повешенного. В начале двадцать первого века этот ловкий парень, несомненно, пристроился бы менеджером в какую-нибудь аптечную сеть, втюхивал бы простакам БАДы и прочую хрень «для профилактики вегетососудистой дистонии и поднятия жизненных сил» и считался бы вполне успешным и состоявшимся человеком. В принципе, он и здесь считался таким же, правда, иногда просто ловили и били – вот и из Риги когда-то пришлось срочно бежать.

– Ну-у, где тут у нас болезная? – войдя в обширные, с низким потолком, покои, предоставленные болящей воеводою по личной просьбе короля, достопочтенный лекарь Иоганн огорошил всех прямо с порога: – Вижу, бледненькая… А это означает упадок жизненных сил. Полный, самый полнейший! В другое время и в другом месте ты, милая, давно б померла бы, – лекарь уселся на проворно поставленную Федькой скамеечку в изголовье больной и продолжал все в том же весело-циничном духе: – Скажу сразу, милая, тебе повезло! Господь не отвернулся от тебя – я хорошо знаком с такого рода болезнями, и прекрасно знаю, как их лечить.

Говоря так, лекарь то и дело брал Сашку за руку, считал пульс, а потом, выгнав отроков, приступил к более тщательному осмотру.

– Снимаем сорочку… ага, ага… позволь, я помогу, милая…

Болящая покорно исполнила требуемое и, оставшись нагишом, скрестила на груди руки.

– Ой, какая ты худенькая, душа моя, – господин Миллер сокрушенно покачал головою и, достав из принесенного с собой сундучка какую-то склянку, велел девушке улечься на живот.

– Это чудодейственная мазь из рога единорога, – намазывая Сашкину спину каким-то дурно пахнущим снадобьем, похвастался лекарь. Руки его прямо порхали по спине болящей, не забывая опускаться и чуточку ниже…

– Ах. Какая у тебя спинка, милая… И кожа – прямо шелк! Я вижу, жизненные соки еще не все утекли из тебя… Не переживай, восстановим. Расслабься-ка, милая… вот так… ага…

Сашка давно уже расслаблялась, вытянулась и даже закрыла глаза – прикосновения юрких рук лекаря оказались такими нежными, что девушка млела. Горячая волна разлилась по всему ее телу, по спине, от плеч до копчика, побежали мурашки, и волна сладострастия вдруг накрыла рыжую с головой, так что даже не хотелось выныривать.

– Еще помазать?

– Да-да, еще… и можно без мази…

– Без мази так без мази. Как скажешь, милая. Главное – это восстановить жизненные силы, ага… А ну-ка теперь перевернись на спину. Для начала измерим глубину пупка… и не забыть бы осмотреть грудь – там может много болезней таиться.

Сашка уже устала противиться вдруг охватившему ее чувству. Едва ладонь лекаря скользнула к ее груди, как девушка приподнялась и, обхватив лекаря за шею, властно притянула его к себе, накрыв поцелуем губы.

Славный малый – и немного прощелыга – Иоганн Миллер больше не говорил о жизненных силах, стало не до того… Тут нужно было действовать по-другому, тем более что эта рыжая разбитная девчонка, похоже, совсем не против… скорее даже наоборот… Ого!

Заглянувший на стоны Феденька, узрев некое веселое действо, поспешно прикрыл дверь и шуганул мелких – чересчур уж любопытными стали, да!

Достойнейший лекарь Иоганн покинул исцеленную с чувством хорошо выполненного долга. Еще бы, оба – и врач, и его пациентка – расстались вполне довольные друг другом, что, увы, бывает нечасто, поскольку медицина все же наука не точная.

После ухода доктора Сашка расслабленно заснула и проснулась лишь утром, чувствуя себя полностью здоровой! Кашель и насморк ушли, головная боль тоже пропала, и в истощенный организм вернулись столь необходимые ему жизненные силы. Даже рубцы на спине – следы плети – зажили и больше уже не саднили. Верно, сделала свое дело мазь.

* * *

Когда король наконец вернулся в Оберпален с победой, Маша встретила его радостным известием о беременности. В начале следующего года следовало ожидать появления потомства, мальчика или девочки – Арцыбашеву было все равно. Лишь бы здоровый родился… выжил бы. И жена бы при родах не умерла.

Все эти тревоги вовсе не были напрасными, ибо о гигиене в те времена особого представления не имели. В Европе умывались редко, рук после туалета не мыли, да и вообще, уборные вместо ночных горшков, кои выплескивали прямо на улицу, тогда появились только в Ливонии – по личному указанию короля, возродившего древние римские обычаи: ходить в баню, раз в неделю мыть голову, и вот – иметь в домах и на хуторах особые туалетные комнаты. Иначе, не дай бог – эпидемия! Запросто.

Тема эта быстро стала модной, еще бы – ее из номера в номер упорно тиражировала «Ливонская правда», редактируемая лично королевой Марией Владимировной. В одном из майских номеров, кстати, было почти полностью опубликовано послание Ивана Грозного, доставленное лично князем Оболенским со свитою. В сем письме могущественный российский государь милостиво соизволил не опалиться на любимого зятя гневом, а наоборот, благодарил за снятие раковорской осады и подтверждал все свои прежние пожалования. Все же, что б там ни говорили, а Иван Васильевич вовсе не был глупцом и прекрасно понимал всю свою выгоду. Как и то, что – рано или поздно – ливонский король все же может полностью выйти из-под контроля, и тогда нужно будет что-то решать. Но это не сей момент, а много-много позже, что прекрасно осознавал и сам славный король «Арцымагнус Крестьянович». Он сейчас выгоден был Ивану, а Иван – ему. Без Ливонии Магнуса не будет пророссийской Прибалтики, без поддержки царя не будет Ливонского королевства. Пока не будет. Пока.

Потерпев неудачу под Раковором, шведский наместник Акезен вернулся в Ревель, строя планы реванша. С ним тоже вновь предстояло столкнуться, и уже очень и очень скоро. Как и с поляками, алчно точившими зубы не только на прилегающие к Речи Посполитой земли, но и почти на все побережье. За побережье зубы им пообломают шведы… а за Ливонию?

* * *

В замке барона Фридриха фон дер Гольца всю ночь напролет играла веселая музыка и кружили в танце изысканно одетые пары. Нынче старый барон праздновал собственную свадьбу и приказал устроить салют. Король и королева Ливонии оказали своему могущественному вассалу честь, посетив замок. Магнус не скрывал довольной улыбки, улыбалась и Маша, а уж что касается самой виновницы торжества, то она просто сияла! В подаренном королевой изумительном изумрудно-зеленом платье, расшитом крупным жемчугом, с янтарным ожерельем на шее и серебряной диадемой, стоимостью как два комплекта добротных рыцарских лат. Жемчужно-серые глаза юной баронессы сияли неподдельной радостью, точно так же был доволен и старый барон. Еще бы, получить в жены такую ослепительную красавицу!

Ах, Сашка, Сашка, сбылась твоя мечта! Впрочем, какая Сашка? Сиятельная госпожа Александра фон дер Гольц, баронесса и хозяйка угодий и хуторов. Особа, находящаяся под особым покровительством королевской четы.

Старый барон выглядел нынче так, словно бы обрел молодость. Поднимал бокал за бокалом, не отрывая взгляда от молодой жены. Правда, один разок чуть запоздал с тостом… Все ж таки спросил у супруги, не встречались ли они раньше? А то уж какое-то больно знакомое лицо…

– Ах, оставьте, мой милый, – юная баронесса томно, как научили придворные дамы, обмахнулась веером. – Сами подумайте – ну где мы могли с вами встречаться? Вы ведь все время на войне, а я… Ну, правда!

– Ну да, ну да, – барон задумчиво поднял бокал. – Нет, нет, не встречались. Да если б я хотя раз узрел подобную красоту, то был бы тут же сражен! Наповал! И уж конечно же не забыл бы.

Потом и кровью

Глава 1

Лето 1575 г.

Ливония

С моря дул ветер. Скидывал с редких прохожих шляпы, срывал плащи, швырял в лица холодные дождевые капли. Сизые волны, словно живые хищные существа, вгрызались в причалы, истекая грязно-белой пеной и жадно шипя. Жалобно скрипя мачтами, покачивались стоявшие у причалов пузатые торговые корабли – когги.

На башнях Нарвского замка трепетали выцветшие за лето стяги. Стражники в железных касках, ежась от промозглого ветра, отворачивались от моря да бросали завистливые взгляды на портовые кабаки. В такую мерзопакостную погоду закатиться в таверну – милое дело! Опрокинуть кружку-другую пива, а лучше пунша, да обнять-облапать какую-нибудь пышнотелую гулящую молодку… Впрочем, некоторых все же больше привлекала церковь: забавные проповеди лютеранского пастора отца Амброзиуса Вейнера давно веселили как горожан, так и приезжих. Пастор Амброзиус отнюдь не стеснялся критиковать мирские власти за бюрократизм и косность, делая это искренне и от всей души.

Вечерело, и многие, махнув рукой на ветер и дождь, поспешали в небольшую каменную церквушку, расположившуюся невдалеке от ратушной площади. Именно там и читал свои проповеди достойнейший и славный пастор, именно там уже начинал распеваться хор мальчиков, дирижировал коим лично отец Амброзиус, и горожане с большим удовольствием слушали не только проповеди, но и псалмы.

Если б поспешающий в церковь прохожий свернул бы чуть раньше, то, пройдя с полсотни шагов по узенькой улочке Медников, очутился бы как раз напротив аптеки, принадлежавшей почтенному нарвскому бюргеру – герру Николаусу Фельде. Этой аптекой владел и ныне покойный батюшка герра Фельде, и его дед, и прадед. Старое, но любовно подновляемое каждый год здание лучилось седой стариной, еще помнившей славную эпоху крестовых походов. Обычный трехэтажный дом с узким фасадом и затейливой каменной кладкой украшала висевшая прямо над дверью вывеска с латинской надписью «Аптека» и изображение трех каких-то святых – за давностью лет никто уж и не помнил, каких именно, и даже сам герр Николаус этого не знал.

Достойнейший аптекарь был уже далеко не молод, сед, как лунь, что, впрочем, вовсе не мешало ему проворно двигаться и лично толочь в ступке лекарства. Однако же годы брали свое, и господин Фельде взял в помощники дальнего родственника – троюродного племянника, юркого подростка по имени Гейнц. Худой, узколицый, с карими хитроватыми глазами и копной спутанных темно-русых волос, Гейнц оказался неплохим помощником, правда, несколько ленивым, за что сам хозяин – добрейшей души человек – частенько его бивал. Вот и сейчас…

– Эй, Гейнц! Да где же ты, ленивый мальчишка? – убрав с прилавка микстуры, аптекарь подошел к лестнице, ведущей на второй этаж. Именно там готовились все лекарства и хранились нужные для этого дела вещи: ступки, тигли, толстостенные стеклянные пузырьки и все такое прочее. Все шкафы были забиты сушеными травами, настойками, толчеными кореньями и разного рода лекарственными веществами типа высушенных жаб, топленого барсучьего жира и сулемы – ртутного препарата, предназначавшегося для лечения тех нехороших болезней, что иногда заводятся у склонных к продажной любви повес. В этом смысле аптека господина Фельде славилась далеко за пределами Нарвы. Многие покупали лекарства, многие вылечивались, ну, а тех, кто не вылечивался, прибирал к себе бог.

– Гейнц, чертов бродяга! Да ты отзовешься, наконец, или нет?

– Да, дядюшка Николаус? – лохматая голова ученика свесилась вниз, узкое личико быстренько приняло самый невинный и добропорядочный вид. – Я только что растолок в ступке сушеный корень аира, как вы велели.

– Я два дня назад велел его растолочь! – рассердился аптекарь. – А ты только что справился!

– Так не успел же, дядюшка, – мальчишка хлопнул глазами. – Вы ж сами меня посылали к господину шкиперу, а потом еще – и к стекольщику, и на рынок.

– Не успел он, – махнув рукой, герр Николаус уселся в старое протертое кресло и, поежившись, приказал Гейнцу затопить камин. Хворост, слава Господу, в аптеке имелся – ученик притащил вчера с рынка целую вязанку.

– Ох, и лето же нынче выдалось, прости, господи, – вытянув ноги, проворчал аптекарь. – Иная зима лучше, чем это лето. Все дожди, дожди, дожди…

– И не говорите, дядюшка… Так что, закрываемся?

Герр Фельде пригладил бородку ладонью и важно кивнул:

– А пожалуй, что и да. Все одно – никто в такую погоду не припрется.

– Но могут послать слуг, – растапливая камин, резонно возразил подросток.

– Пришлют – откроешь. – Аптекарь снова поежился и, заметив мелькнувшую за окном тень, приподнялся в кресле. – Похоже, ты оказался прав, бездельник. Кто-то действительно послал слугу.

– Может, еще и мимо…

Оба затихли, слушая, как стучат по крыльцу чьи-то шаги. Звякнул привязанный на дверном косяке колокольчик.

– Входите, входите! Не заперто.

По знаку хозяина Гейнц поспешно метнулся к дверям – встречать посетителя.

– Ах, милости просим, уважаемый господин! Очень, очень рады вас видеть. В нашей аптеке вы, несомненно, отыщете лекарства от любых болезней!

Посетитель принес с собой дождь. Крупные капли стекали с его длинного, вымокшего насквозь плаща и матросской кожаной шапки, надвинутой на самые глаза, падали на башмаки, застревали блестящими бусинками в темной кудлатой бороде. Собственно, одну эту бороду и было видно, да еще глаза – темные, глубоко посаженные, злые. Судя по одежде, это был не простой матрос, а тот, кто привык к беспрекословному подчинению – боцман, а то и шкипер. Даже, может быть, и сам капитан!

– Вы, верно, с того бременского судна…

– С того, – гулко перебил моряк. – Меня мучает лихорадка. Срочно нужно лекарство. Сказали, у вас можно найти.

– О, конечно же! – поднимаясь на ноги, герр Николаус радостно потер руки. – Какое угодно. Я бы посоветовал вам…

– Не надо советовать, – посетитель, похоже, был из тех, кто предпочитает не болтать, а действовать. – Несите, что есть. И не беспокойтесь – я заплачу щедро.

– Я лично подберу все для вас, уважаемый! – ступеньки узенькой лестницы заскрипели под ногами дядюшки Николауса Фельде. Гейнц же вновь занялся камином – так ведь еще и не разжег.

– Вы, что же, одни живете? – проводив глазами аптекаря, быстро поинтересовался моряк.

– Одни, – подросток обернулся… и не успел даже охнуть – кинжал моряка с силой вонзился ему в сердце. Паренек лишь округлил в изумлении глаза да тихо осел на пол, придерживаемый сильной рукой убийцы.

Управившись со слугой, злодей затаился у лестницы.

– Ну, вот и я! Ой…

Снова удар, столь же резкий, умелый, и еще один труп.

Вытерев кинжал об одежду только что убитого мальчишки, моряк – или кто он там был? – поспешно покинул аптеку, ничего с собою не взяв. Не прихватил ни лекарства, ни денег, даже не стал обыскивать дом. Просто пришел – и убил. Без всяких эмоций и лишних слов. Словно выполнил свою работу, честно и быстро. Выполнил – и ушел, растаял в дождливой дымке надвигавшейся ночи.

* * *

Золотисто-зеленый ливонский флаг, тяжелый и мокрый, уныло повис над башней королевского замка Оберпален, называемого местными эстами Пылтсамаа. Уже третий день, почти не переставая, молотил дождь, нагоняя в сердца обывателей унылую скуку и хмарь. Дождь… Такое уж выдалось лето. Горожане развлекали себя как могли: богатых бюргеров не брезговал привечать сам король, люди попроще проводили время в тавернах или ходили друг к другу в гости. Впрочем, все уже всем надоели – Оберпален, хоть и столица, а все же невелик город, всего-то три тысячи населения. Правда, есть еще и соседние городки да замки – час-два пути, а то и меньше. Да только вот – дождь, в такую мерзкую погодку трястись в повозке или в седле кому охота?

– Эй, эй, осторожней там! – круглолицый толстяк, хозяин зеркальной мастерской герр Анджей Вандзее, искоса глянув в узенькое оконце, прикрикнул на подмастерьев. – Боже вас упаси хоть одно стеклышко разбить. До конца дней своих не расплатитесь!

Подмастерья – Яан и недавно нанятый Йорм – угрюмо засопели. Что и говорить, и покричать герр хозяин любил, и тумаков отвесить. Ладно бы за дело, а то ведь просто так! Ну вот зачем под руку-то орать? Вернее, под ногу? Ведь только что взяли ящик со стеклом, подняли, понесли… так Йорм от крика споткнулся! Хорошо еще, не упал, выправился, а ведь мог бы… Кто б тогда за стекло разбитое отвечал? Подмастерья?

Угрюмо сопя, парни все же отволокли тяжелый ящик в угол, поближе к тиглям и чану, в котором плавилась амальгама. Муторное это дело – наносить на стекло зеркальный слой, да и для здоровья вредное. Однако ж оплачиваемое, чего уж говорить, одно плоское зеркало как добрый конь стоило, и это еще не самого большого размера! Для богатых людей такие зеркала делали, для самого его величества короля Магнуса, для королевских фрейлин, для купцов богатейших. Не всякий барон, не говоря уже о рыцарях, мог себе зеркало стеклянное позволить!

– Пошевеливайтесь давайте уже! – подгонял зеркальщик, спешил. Дома у него, что здесь же, с мастерской рядом, уже собирались гости. Сам помощник ратмана обещался прийти – все ж таки дальний родич. Интересно, и в самом деле придет? Придет, придет, никуда не денется, зря, что ли, ему зеркало в золоченой раме подарено? Придет – так это честь великая! Все соседи позеленеют от зависти, а Йогашка Кунст, ювелир, так и вообще – зачахнет. Еще бы: к нему-то такие люди не ходят!

Почесав выбритый подбородок, герр Анджей приосанился. Думать о предстоящем визите столь важного лица было приятно. И еще приятнее – представлять реакцию соседей. Как они в окна выглядывают, недоверчиво щурятся, как ругаются от зависти, плюются даже! Эх, скорей бы…

Можно было, конечно, в мастерской еще с часик пообретаться. Присмотреть за всем приметливым хозяйским глазом. Проследить, чтоб эти бездельники молодые, Яан с Йормом, как следует все котлы вычистили. Чтоб на завтра работу приготовили… хотя нет – завтра ж воскресенье, работать грех, да и цеховой устав запрещает. Правда, сам король Магнус цеховые уставы не жалует и «деловую инициативу» поощряет. «Деловая инициатива» – это королевские слова, означают они вящее к работе усердие. Усердие не к простой работе, а к заведению разных мастерских, мануфактур, к торговлишке. Это, по словам славного Магнуса, первейшее для всей Ливонии дело! Повезло Ливонии с королем, грех жаловаться. Хоть и считается он вассалом московитского царя Иоганна, а все по-своему делает, как для торговли, для хозяйства всего наилучше.

– Ой ля-ля, ой ля-ля, нету лучше короля… – уходя из мастерской, вполголоса затянул Анджей. Ну, да, ушел сегодня пораньше, потому как – ратман! Хоть и рядом дом – вот он, – а на сердце все ж неспокойно. Как там подмастерья, управятся ли без хозяйского пригляду, не натворят ли дурных дел? Молодые еще, дурь в головах сидит. Глаз да глаз!

Ой ля-ля, ой ля-ля…

– Ну, слава богу, ушел! – облегченно переведя дух, один из пареньков, Йорм, уселся на старый бочонок. – Может, перекусим вначале, а, Яан? А уж потом все чаны вычистим.

– Нет, – Яан угрюмо покачал головою. – Сначала работа, потом еда. Да чаны остынут – чистить хуже. Давай-ка возьмемся, ага…

– Как скажешь, – пожав плечами, Йорм снял с полки щетку и тяжко вздохнул. Работы на вечер осталось много – с избытком. Почтеннейший мастер Анждей Вандзее своих подмастерьев в праздности не держал.

Яан и недавно нанятый Йорм были чем-то похожи – оба худые, щуплые, узколицые, у обоих волосы длинные, копной. Только у Яана потемней, у Йорма же – посветлее. И глаза у Яана светлые, и карие – у Йорма. А так похожи, словно родные братья, ага.

– Ох, и чан, – орудуя щеткой, пожаловался Йорм. – Ох, и грязный же.

– Чисти, чисти, – Яан оглянулся и хмыкнул. – Думаешь, у меня лучше? Ага!

Тут оба подростка вздрогнули. Кто-то стукнул в дверь и, не дожидаясь ответа, вошел, вернее сказать – вошли. Трое мужчин, судя по всему – хозяин и слуги. Все трое в длинных мокрых плащах, в шапках матросских. На пол капли дождевые стекают – кап-кап…

– А где мастер ваш? – главный – осанистый, высокий, сильный – зыркнул вокруг темными цыганистыми глазами.

– Так он это… дома уже. Позвать?

– А вы, стало быть, вдвоем остались?

– Вдвоем, ага…

* * *

Старый барон метался во сне. Хотя это вряд ли можно было бы назвать полноценным сном, скорее так, забытье, кошмары. Доблестный рыцарь Фридрих фон дер Гольц всегда надеялся встретить смерть в седле – от вражеского меча, копья или пули. В седле! Когда ветер в лицо, когда вокруг – удалая битва, и звон оружия, гром пушек, утробные звуки боевой трубы! Тогда и смерть красна, особенно если она – внезапна.

Ангелы-покровители берегли барона: дожив почти до старости – до пятидесяти с лишним лет – Фридрих выглядел довольно сносно и ничем серьезными никогда не болел, даже злодейка чума – черная смерть, совсем недавно выкосившая почти треть Ливонии – обошла его стороною.

Нынче же дела были откровенно плохи. Простудившись на охоте, фон дер Гольц, скорее всего, подхватил и еще какую-то заразную хворь, и за три дня превратился из цветущего моложавого мужчины в развалину. Светлые глаза славного рыцаря пожелтели, породистый, с едва заметной горбинкой, нос заострился, словно клюв хищной птицы, тонкие губы кривились от боли и немощи, мускулистые, привыкшие к мечу, руки бессильно свисали с ложа, а грудь сотрясал кашель.

Вызванный из Оберпалена лекарь ничего не мог поделать, как и местные деревенские знахари. Не помогали ни настойки, ни растирания, ни молитвы – ничего, даже паровая баня. Больному становилось все хуже, старый Фридрих просто таял на глазах и приходил в сознание все реже и реже.

У ложа его остались лишь двое верных слуг, юную же свою супругу Александру барон в минуты просветления приказал не впускать в опочивальню, опасаясь, что и она может подхватить заразу. Правда, лекарь сказал, что терзавшая рыцаря болезнь вовсе не чума… но кто знает, может, и она распространяется точно так же?

– Пить… – в очередной раз глаза фон дер Гольца открылись. – Пить… пить… Скажите жене… там… там шкатулка… Теперь – духовника! Живо!

– Да, но, господин…

– Я сказал – живо! Жи…

Взметнувшая было длань барона бессильно повисла, из горла хлынула кровь.

Опочивальня тут же заполнилась слугами. Впрочем, юная баронесса быстро прогнала всех! Очаровательная даже в черном траурном платье со спрятанными под вуалью темно-рыжими прядями, Александра фон дер Гольц быстро навела порядок и, поплакав о безвременно ушедшем супруге, лично занялась похоронами. Жемчужно-серые глаза юной баронессы холодно смотрели на слуг, приказы отличались законченностью и лаконичностью:

– Отправьте весть дочери Фридриха, всем его вассалам, королю. Подготовьте место в семейном склепе. Разменяйте два талера на мелкое серебро – для раздачи крестьянам.

– Вы хотели сказать – нищим, госпожа?

– Нет, именно крестьянам. Никаких нищих чтоб и близко здесь не было. Сами знаете, Фридрих их терпеть не мог. Исполняйте.

– Да, госпожа. Барон упоминал о какой-то шкатулке…

– Я знаю. Там завещание. Огласим на похоронах.

Все же она уважала барона. Но не любила, нет. Юная красавица и пятидесятилетний старик – какая уж тут любовь! Однако же в те времена так и было принято, выйти замуж по любви редко кому удавалось. Почти никогда. Не избежала общей участи и Александра фон дер Гольц, баронесса и хозяйка угодий и хуторов. Особа, находящаяся под особым покровительством королевской четы и… и – бывшая гулящая девка из Новгорода, Аграфена-Сашка. Эх, знал бы старый барон о ее бурном прошлом! Впрочем, что там барон, не прознали б его чертовы родичи! Впрочем, не должны бы прознать – не от кого! Славный король Магнус им вряд ли расскажет, тем более Сашка была абсолютно уверена в своих давних друзьях, с которыми промышляла еще в Новгороде в одной шайке. До тех самых пор, пока не познакомилась с королем…

* * *

В Оберпаленском замке с утра топили камины. Помогало плохо – дожди шли давно, да и особого тепла этим летом так и не дождались, разве что в самом начале июня. Правда, еще оставалась надежда на конец августа и сентябрь – на золотую осень, на бабье лето, кому как нравится. Убрать урожай, посадить озимые, заготовить грибов и ягод. Ну, и охота – как же без этого?

Глянув через узкое – бойницей – окно на хмурое небо, король покачал головой. Неужто вот так вот дождить и будет? Что ж, для Ливонии сие не редкость: море-то рядом, да и вообще страна северная – не Италия, не Франция даже. Хотя по большому счету тепло, опять же из-за моря, но зимы – суровые, со снегом, с сугробами. Впрочем, и во Франции нынче зимы – с сугробами, и в Амстердаме замерзают каналы – народ на коньках катается. Потому как, по сравнению со средневековьем, похолодало. Малый ледниковый период.

Все это славный ливонский король прекрасно знал и в мировой истории разбирался неплохо, да и кое в чем еще. Ибо звали его вовсе не Магнус, а Леонид Федорович Арцыбашев. И родился он ни в каком не в шестнадцатом, а в конце двадцатого века. Бывший театральный режиссер, Леня перебрался из провинции в Москву и занялся антиквариатом. Очень даже удачно занялся, если не считать того, что, всерьез увлекшись подземельям Кремля, в один прекрасный день выбрался из подвала – в прошлое! Как раз в шестнадцатый век, в то самое время, когда гостил у государя Ивана Грозного датский принц Магнус… похожий на Леонида как две капли воды! Истинный Магнус тогда бросился в подвал и, верно, очутился в будущем. Увы, скорее всего – в психушке. У самого же Арцыбашева хватило ума выдать себя за принца. И получить благоволении Ивана Грозного. А кроме благоволения, еще и денег, и войско, и молодую жену – царевну Марию Старицкую, милую и дорогую Машу, с полгода назад подарившую Леониду-Магнусу сына Владимира, названного так в честь Машенькиного батюшки – князя Владимира Старицкого, казненного царем по злым наветам. Наветы, как сильно подозревал Леня, были не такими уж и напрасными – участвовал Владимир-князь в заговорах, участвовал, и не в одном, и не в двух даже. За что и поплатился, а с год назад едва не сгинули по злобной царской воле и сама Маша, и Магнус. Осерчал царь-батюшка, что уж поделать, тиран – он тиран и есть. Правда, нынче Иван Васильевич вновь выказывал королевской чете полное свое расположение – дела-то в Ливонии шли очень даже ничего, бил и поляков, и шведов, а Магнус, как ни крути, все же считался верным вассалом Ивана. Правда, не очень послушным и не таким уж и верным. Тем не менее для Ливонии поддержка Грозного царя значила пока очень многое, и Магнус старался сохранять статус-кво в общении с могущественным московским государем.

Ливонская война шла уже довольно вяло, Ревель по-прежнему находился под шведами, Рига же отдалась под власть польского короля, или лучше сказать – сейма, ибо нынче не стало в Речи Посполитой законно избранного монарха, такая вот вышла закавыка. Бывший ее государь, принц Генрих Анжуйский, сбежал, как только услыхал про освободившийся французский трон, и с тех пор вот уже год престол Речи Посполитой оставался вакантным, и кого только на него ни прочили, включая Ивана Грозного, шведского короля и австрийского кесаря Максимилиана! Кроме державных властителей имелись и кандидатуры рангом помельче – всякие там коронные гетманы или сандомирский воевода Ян Костка, прославившийся строительством польского флота и воинскими доблестями под испанским стягом.

Услыхав чьи-то легкие шаги, король обернулся. Задумчивое лицо его тотчас же озарилось самой сердечной улыбкой: еще бы, ведь в двери вошла королева Мария, любимая и родная Маша! Редкостная красавица, Мария сильно напоминала Леониду Алису из знаменитого фильма «Гостья из будущего». Арцыбашев так иногда и кликал супругу – «гостья из прошлого», Маша не обижалась, ибо кое-где уже побывала, сталкивалась с советской милицией и даже прокатилась на мотоцикле «Ява-250». Поневоле, так уж вышло. Синие лучистые глаза, темные волосы, тонкий стан, точеное личико и обаятельнейшая улыбка – все это делало юную королеву одной из первых красавиц Европы. Беременность, а затем и роды пошли ей на пользу: Мария зарумянилась, приобрела утонченную женскую томность, хотя до сих пор чем-то напоминала девочку-подростка. Так ведь ей не было еще и двадцати!

– Явились гонцы из замка, – усаживаясь на скамью у окна, тихо сообщила Маша. – Умер фон дер Гольц.

– Плохо, – ливонский властелин сумрачно покачал головой. – Впрочем, следовало ожидать. Пневмония без пенициллина – смерть верная. Однако же жаль, жаль… Что ж, пусть молодая вдова вступит в права наследства.

– Если вступит, – Мария нахмурилась и вытянула ноги. Темно-голубое фламандское платье с открытым декольте очень шло к ее глазам… да и вообще – ко всей фигурке.

– Красавица ты моя, – подойдя ближе, Магнус умильно посмотрел на жену и улыбнулся. – Вот, веришь, не наглядеться! А что до наследства… вряд ли родственники барона будут пытаться что-то оспорить. Они же знают, под чьим покровительством находится молодая вдова!

– Они-то, может, и знают, – с сожалением промолвила Маша. – Но мы-то с тобой совсем не знаем их. Тем более здесь, в Ливонии, так легко предать! Швеция, Польша, цесарские земли… Есть куда податься!

– И все же я уверен, Александра выиграет это дело в суде! – король упрямо сжал губы.

– Если дойдет до суда, – встав со скамьи, Мария подошла к окну и посмотрела во двор, на залитые дождем смородиновые кусты и клумбы. – Ах, вот бы назавтра – солнышко. Поехали б с тобой на прогулку. Володеньку б на двор вынесли, вот бы и порадовался солнышку-то!

– Как он сейчас?

– Спит у кормилицы. Во сне улыбается, хитро так… как ты.

– Да я-то вовсе не хитро!

– Хитро, хитро! – Маша засмеялась. Но смех ее, похожий на звон серебряных колокольчиков, вдруг резко оборвался. Подойдя к мужу, она прижалась к нему, погладила по плечу:

– Знаешь, милый, я все думаю об Иване. Темно как-то там все, странно и страшно. Кто что говорит, слухи разные ходят. И Вася, братец, что-то весточку не шлет.

«Об Иване» – это о сыне Ивана Васильевича, царевиче Иване Молодом, вести о кончине которого уже достигли Ливонии… опередив фактическое время смерти царевича года на три. Арцыбашев знал настоящую дату, но тут вот Иван как-то раньше погиб. Бывшие в Нарве проездом любекские купцы, возвращающиеся из Московии, говорили, будто бы царевича убил сам царь, ударив в голову посохом в припадке гнева. То ли обвинил в заговоре, то ли – из-за жены. Говорят, будто как-то утром Иоанн Васильевич увидел беременную жену царевича в неподобающем виде: пояс у нее не был завязан, а ходить нараспашку замужней женщине не пристало. Разгневанный царь ударил якобы невестку, от чего та упала, а ночью случился выкидыш. Тут уж царевич Иван ворвался в палаты и стал укорять отца, за это и получил в висок посохом. Сию версию, впрочем, королева Маша высмеяла сразу: мол, покои царевича – не проходной двор, а уж на женской половине даже царю не так-то просто очутиться.

Также еще говорили, будто царевич умер сам, то ли внезапно, то ли от какой-то давней болезни – бог весть. Как бы то ни было, сие важное известие в Ливонии уже успели обсудить, сделать предположения и выводы. Засим пока что и успокоились – до получения более подробных и правдивых вестей. Когда только они будут? Магнус задумался и вздохнул.

Кто-то осторожно постучал в двери. Верный мажордом Петер, кому ж еще!

– К вам господин Труайя, ваше величество.

За прошедшие пару лет парнишка сильно вытянулся и раздался в плечах, уже не мальчик – юноша, молодой человек, набивший руку в дворцовых делах.

– Пусть войдет, – милостиво разрешил повелитель.

Анри Труайя, липовый француз с круглым русским лицом и вьющейся шевелюрой, когда-то обучал Магнуса фехтованию, нынче же занимал пост начальника королевской полиции, разведки и всех тайных дел.

Войдя, сановник отвесил официальный поклон и тут же перешел к делу, как всегда – срочному.

– Про кончину барона Фридриха фон дер Гольца вы, конечно же, уже знаете.

– Знаем! – разом кивнули юная королева и король.

– Так я не о нем, есть еще сводка преступлений, нынче уж очень странных. Читать?

– Читай, – Магнус уселся в кресло и кивнул на стоящий напротив стул: – Садись, Анри. В ногах правды нет.

– Вчера, около четырех часов вечера, в мастерской зеркальщика Анджея Вандзее убиты два подмастерья, Яан и Йорм, – усевшись, буднично доложил Труайя. – Зарезаны кинжалами. Очень ловко – прямо под сердце. В мастерской ничего не взято.

– Убили… молодых парней, детей почти что, – Магнус с сожалением покачал головой. – Жалко! Только еще жить начали. Найти супостата! Судить и казнить.

– Там, похоже, трое было.

– Ну, так ищите! Кому поручили?

– Сам займусь, – угрюмо нахохлился вельможа. – Понимаете, ваше величество, есть в этом убийстве что-то не очень понятное. Ну зачем было этих парней убивать? Главное, ничего не взяли.

– Может быть, ревность? – Маша вскинула голову. – Вы, Анри, всех их подружек проверьте. Подмастерья – они такие, ни одну юбку не пропустят. Думаю, женщин, девушек надо искать, в них все и дело.

– Как говорят французы, шерше ля фам, – кисло улыбнулся Труайя. – Ничего, поищем. Про девушек тоже не забудем, уж будьте покойны. Так продолжать?

– Ну, я пойду пока, – юная королева не очень-то любила слушать полицейские сводки, и сейчас этого делать не собиралась, поднялась. – Может, Володенька проснулся уже. Посмотрю.

– Посмотри, посмотри, – чмокнув жену в щеку, Магнус проводил ее до самых дверей и тщательно затворил створки.

– Из Нарвы весть пришла: разгромили аптеку, есть убитые, – между тем продолжал Анри. – Нарва, правда, еще пока не совсем наша.

– Пока не наша, – спокойно согласился король. – Но за спокойствие и порядок в городе, с разрешения царя Ивана Василевича, отвечаем мы. Так что там в Нарве? Аптека, говоришь?

– Да, аптекаря убили. С учеником.

– В аптеках есть чем поживиться, – подняв глаза, ливонский властитель задумчиво уставился в потолок, после недавнего ремонта покрытый резным деревянным кружевом. – Правда, для этого надобно кое в чем понимать. В веществах разных разбираться – что дорого стоит, а что, мягко говоря, не очень.

– Хотите сказать, убийцы не простые люди?

– Может быть, может быть. Ищите, Анри! На то у вас и власть.

* * *

В левом углу что-то зашуршало, пискнуло. Крыса? Аграфена-Сашка проворно подобрала ноги и с тоской глянула в маленькое – только кошке пролезть – оконце, расположенное под самым потолком и забранное ржавой решеткой. Такие пертурбации произошли в жизни юной баронессы, что только держись! Впрочем, Сашке не привыкать было – судьбой битая.

Девушка горько усмехнулась – битая-то битая, а поди ж ты, угодила как кур в ощип. Или – во щи, без разницы. Расслабилась, к жизни привольной привыкла… глупая курица! Теперь сиди вот да размышляй, чего не так сделала? Все мы задним умом крепки, однако. Знать бы, где упасть, – соломки бы постелила, а так…

Явившиеся вчера алчные родственники покойного барона – нет, не дочка, какие-то дядья-племянники – с ходу обвинили Александру в колдовстве и отравлении собственного мужа! Ни много, ни мало. Нашлись и свидетели из дворни – вот ведь тоже, козлятушки… Никого из дворовых Сашка (сама роду крестьянского, или, как принято было говорить, «подлого») ничем не примучивала, не обижала. А верно, нужно было примучить! Чтоб боялись, чтоб страх был… тогда б и не предали бы, испугались да триста раз подумали – на чью сторону встать?

Ох, и напрасно же Александра знакомством своим с королем не хвастала, на всеобщее обозренье не выносила – а надо было! Тогда, может, не посмели б так нагло… Схватили, в подвал бросили… Это в собственном-то замке! И ни один воин за госпожу свою юную не вступился, вот так. Да Сашка и раньше чувствовала – не любили ее в замке, не жаловали. Да и фон дер Гольц так устроил, что стражники да дворня только его и слушались, только ему и подчинялись. Ну, вообще-то правильно, старый Фридрих не дурак был.

Правду сказать – тосковала Аграфена в замке, по жизни своей прежней тосковала, по друзьям – Федору да Левке с Егоркою. Все трое у Силантия работали, в типографии, и на жизнь не жаловались, правда, и к фон дер Гольцу в гости не ездили – не того полета птицы. Сама-то Сашка пару раз ребят навестила, так ведь подсмотрели, доложили барону, и тот не постеснялся собственной супружнице выговор сделать, мол, не дело знатной и благородной даме якшаться со всяким сбродом.

Конечно – да, покойный Фридрих свою молодую жену обожал, да и было за что! Красивая. И в постели способна на многое – так, что барон от восторга млел. Однако главного предназначенья Александра все же не выполнила – не родила, не подарила старому барону ребенка, наследника или наследницу. Просто не могла понести… и о том знала.

И это тоже ей сейчас припомнят! Ну, да – какие дети у ведьмы? Каждое лыко в строку. Интересно, отчего ж эти ушлые дядья-племянники королевского гнева не испугались? Ливонский властелин всегда благоволил Сашке, как и королева Мария. Вступятся! Обязательно вступятся… если узнают. Ведь, может быть, баронские родичи все провернут в тайне – просто убьют безо всяких обвинений. Ну, тогда шиш они с маслом получат, а не земли и замок! Славный король Магнус не даст. Пожалеют, что на свет родилися! Так и будет… только что же они, сами-то этого не понимают?

Послать весточку королю! Как можно быстрее… Только через кого? Как? Слугам верить нельзя… как же тогда быть, что делать? Пока только – ждать.

За дверью вдруг послышались гулкие шаги, скрипнул засов, и в темницу вошли трое. Нет, не племянники-дядья, а какой-то высокий сутулый монах с угрюмым лошадиным лицом и двое знакомых рыцарей при плащах и шпагах: управляющий замком фогт Леонард Цорн и юный паж Эрих фон Ландзее – этакий светловолосый грамотей-красавчик, он давно Сашке нравился.

Эрих держал в руках чернильницу и бумагу, фогт – горящую свечку. Вошедшие сразу за ними слуги внесли в узилище два табурета и небольшой столик, вернее письменное бюро, за которым и расположился паж с чернильницей, пером и бумагою. Небось, согласился записывать показания… тоже еще сволочуга! А фогт-то, фогт – ну чем таким его Сашка обидел, что он сейчас на нее словно на вошь смотрит? Ишь, выкатил глазенки, гад. И губу нижнюю этак оттопырил презрительно…

– Вы знаете, в чем вас обвиняют? – усевшись на табурет, вместо приветствия промолвил монах.

Александра светски улыбнулась:

– Понятия не имею. Нет, в самом деле, знаете ли. Как-то нехорошо все вышло: схватили в собственном замке, бросили в темницу… Это вам просто так не сойдет, не думайте!

– К вам имеется серьезное обвинение, госпожа вдова, – сутулый поиграл желваками. Некрасивое лицо его сделалось строгим и неприступным, в узеньких глазках вспыхнуло что-то похожее на презрение.

– Вы надеетесь на нашего славного короля, понимаю, – монах покивал и осклабился. – Только вряд ли он вступится за колдунью, отравительницу и… низкую и подлую девку!

– Думайте, что говорите! – вскочив, Сашка хотела было влепить нахалу звонкую пощечину, да тот перехватил ее руку, сжал.

– Пустите… больно…

– Как особу подлого звания, мы можем отстегать тебя кнутом! И пытать. Жутко пытать, понимаешь? – резко перейдя на «ты», сутулый еще сильнее сжал Сашкино запястье, так что девушка вскрикнула от боли.

– Сядь! – отпустив узницу, приказал монах. – И слушай. То, что ты отравила барона, подтверждают многие, очень многие, да…

– Их запугали… подкупили.

– Молчать! – вскочив на ноги, сутулый наотмашь ударил девушку по лицу. – Заткнись и слушай! Подлая тварь, укравшая баронский титул. Мы прекрасно знаем, чем ты промышляла в Новгороде! Твои юные друзья все о тебе рассказали…

Александра вздрогнула и закусила разбитую в кровь губу. Вот это уже был удар ниже пояса! Ее прежняя жизнь, жизнь новгородской гулящей девки, жрицы продажной любви, вдруг стала известна здесь, в Ливонии? Это плохо, очень плохо. Мало того – ужасно! Тут и сам король – прекрасно все знавший – не сможет ничего сделать. Пойдут слухи, и… Пожалуй, это даже похуже обвинения в колдовстве. Хотя тут не ясно, что хуже. Все плохо, все! Юные друзья… Кто же? Феденька? Левка? Егор? Эти парни, вообще-то, не из болтливых. Однако на них могли надавить – схватить, подвергнуть пыткам…

– Что я должна делать? – утерев кровь рукавом, тихо спросила узница.

– А вот это уже разговор! – сутулый одобрительно кивнул и ухмыльнулся. – Во-первых, признаться в отравлении и колдовстве…

– Ага! Чтоб меня отправили на костер, да?!

– Нет, дева, – сверкнув глазами, оборвал монах. – У тебя будет возможность бежать, куда ты захочешь.

– Почему я должна вам верить?

– А у тебя нет выбора. Итак, – сутулый повысил голос, – завтра все и сладим. Что именно тебе говорить, поведает наш славный Эрих.

Сказав так, монах поднялся и вышел, больше не говоря ни слова. Следом за ним убрался восвояси и фогт, а юный Эрих фон Ландзее остался, причем тотчас же покраснел.

– Ну, говорите же, Эрих, – баронесса улыбнулась сквозь слезы. – Учите меня… я все исполню.

– Вы… вы действительно – простолюдинка? – тихо поинтересовался паж.

О, Александра уже придумала, что отвечать. Сдаваться без борьбы она вовсе не собиралась. Тем более они оставили в узилище Эриха – совершили большую ошибку, ага. Хотя, может быть, его просто подставили. Впрочем, что гадать, когда давно пора действовать!

– Нет, – Сашка опустила глаза, дабы не выдать себя даже взглядом – слишком многое сейчас зависело от этой беседы. – Мой отец – новгородский дворянин, пусть и бедный… такой же, как вы, Эрих. Помните, что сделал царь Иоанн с Новгородом? Вся моя семья погибла, а я… Нет, они вам не врали. Вам дали денег, Эрих? Или просто пообещали? Деньги – это неплохо, и я искренне рада за вас.

Узница говорила быстро, не давая юноше вставить и слова. Словно хотела выговориться, словно бы все слова рвались из нее порывисто и спонтанно. Хотя это было совсем не так!

Мальчику, верно, неловко? Ну, как же, он же дворянин, а тут – какие-то деньги. Надобно его упокоить, уверить… и ни в коем случае не выказать ни капли презрения.

– Вы сделали правильный выбор, Эрих. Только учли ли влияние короля? А эти… дядья, племянники… я даже не видела их никогда! А знаете, мой милый друг, я очень рада, что именно вы явились допросить меня… вам, верно, сказали, что я и в самом деле ведьма и буду давить на вас? Так нет! Я отвечу так, как вам нужно, и подпишу все. Ну, не стесняйтесь же, действуйте и помните – здесь нет вашей вины. Всего лишь обстоятельства – судьба. Ну-ну, не стойте же столбом, Эрих!

– Знай, ведьма, тебе не обмануть меня! – резко возопив, паж показал глазами на дверь и, обмакнув в чернильницу перо, что-то яростно настрочил на листе желтой писчей бумаги. – Вот здесь прочти, ведьма!

«Я помогу вам бежать…» – подойдя, прочитала девушка. Прочла и с благодарностью погладила Эриха по руке. Тот вспыхнул, словно красна девица, дернулся… но снова оглянулся на дверь.

– Подпиши все листы, ведьма.

– Да-да…

«Сообщите обо всем королю, – быстро написала Сашка. – Если сможете. Если же нет – не надо».

– Я смогу, – одними губами прошептал паж. – Смогу…

* * *

– Вы полагаете, любезнейший пастор, мальчишка и в самом деле справится? – вальяжно осведомился фогт, сидевший в резном кресле. Круглое красное лицо его – лицо извозчика или трактирного служки – выражало явное недоверие и скепсис.

– Справится, – взяв со стола наполненный вином бокал, ухмыльнулся монах. – Он же ее любит. Не так?

– Так, – покивал фогт. – Вот в чем и проблема.

– Нет никаких проблем, – прикрыв глаза, пастор понюхал вино и, видимо, остался доволен. – Она подпишет все наши бумаги. А потом он поможет ей бежать. По-настоящему поможет. Как он думает.

– И мы уберем обоих! – потянувшись к вину, расхохотался управляющий. – Ту, кто нам мешает, и лишний рот.

– За это и выпьем, друг мой! Пусть сбудутся все наши планы. И да поможет нам Бог!

* * *

Маша, милая Маша лежала в постели нагою – такая восхитительная и желанная. Отойдя от окна, Магнус улегся рядом, ласково погладил жену по спине. Поцеловал в шейку, пощекотал под ребрышками и, нежно сжав руками грудь, почувствовал нарастающее желание… и ответное желание Маши. Любовный жар вновь охватил обоих, продлевая удовольствие и негу, король резко отпрянул… потом осторожно погладил жену по бедру… по животику, не забыв поласкать пупок, потом накрыл губами упругие твердеющие сосочки, поласкал языком, одновременно гладя рукою лоно. Юная королева напряглась, застонала, прикрыв глаза, выгнула спинку… Магнус с жаром поцеловал Машеньку в губы. И молодые тела слились, наконец, в любовном экстазе, сдобренном мощным томленьем сердец…

– Кто-то пришел, – накинув сорочку, тихо промолвила Маша. – Я слышу в приемной – кто-то сопит.

– Наверное, Петер. Кому еще там сопеть-то?

– Вот и я о том. Что-то рановато он нынче. Пусть ждет?

– Нет. Я схожу. Мало ли, важное что.

Утро, кажется, обещало быть неплохим. Светало, и хотя солнце еще не взошло, лучи его уже ласкали грозные вершины башен, освещая желто-зеленые ливонские стяги. Неужели солнышко? Неужели закончилась унылая полоса дождей?

– К вам посетитель, ваше величество, – с низким поклоном доложил мажордом. – Некто Эрих фон Ландзее, бывший паж покойного барона Фридриха фон дер Гольца.

– Да помню, помню, – Магнус махнул рукой. – Верно, явился позвать на похороны. Что ж, пусть войдет.

Петер снова поклонился. Бесшумно отворились двери.

Вестник из замка казался сильно взволнованным и явно куда-то спешил. Все время оглядывался, посматривал искоса в окна, словно кто-то гнался за ним или следил.

– Ну, ну, говорите же, Эрих! – подбодрил король. – И не зыркайте так по сторонам. Уверяю вас, здесь нет посторонних.

Выслушав вестника, Магнус пришел в ярость. Нет, ну подумать только! С помощью лжесвидетелей обвинить Сашку в колдовстве и убийстве мужа! Неслыханное дело – полностью наплевать на доброе отношение к обвиняемой самого монарха. Совсем, что ли, страх потеряли, вассалы долбаные? Нужно было срочно вытаскивать девчонку, да и вообще – примерно наказать всех, причастных к этому гнусному делу.

Проинструктировав Эриха, король немедленно вызвал к себе Анри Труайя, велел тому найти все, что только можно, о наследниках барона – тех самых «дядьях-племянниках», о которых когда-то вскользь упоминала Александра.

– И позовите ко мне Михаэля, Анри, – закончив беседу, приказал ливонский властелин. – Пусть берет отряд и скачет в замок – освобождать Сашку.

– А я бы не спешил с этим, ваше величество, – неожиданно возразил Анри. – Насколько я понял, в ближайшие дни жизни юной баронессы ничего не угрожает. Не надо раньше времени ворошить осиное гнездо. Все эти племянники и прочие родственники барона могут вести себя столь нагло только по одной причине. Они не считают вас своим королем. То есть считают, но только на словах, и вообще…

– Я понял тебя, друг мой, – встав с кресла, задумчиво протянул Магнус. – Они ждут вторжения шведов. Мало того – служат им! Шпионят.

– Вот именно, мой король. Именно поэтому с баронессой торопиться не следует.

– Хорошо. – Властелин Ливонии подошел к окну и прищурился от выглянувшего из-за башни солнца. – Так и поступим. А что там с убийством зеркальщиков? Нашли уже злодеев?

– Ищем, мой государь.

* * *

Герр Силантий – купец, монах, воин и бывший разбойник – пригладил сивую бороду и потянулся, глядя сквозь оплетенное свинцовым переплетом стекло на разгоравшееся в голубом небе солнышко. А ведь хороший нынче будет денек! Наконец-то.

Ныне Силантий выглядел истинным щеголем, как и положено владельцу типографии и издателю еженедельной газеты, первой в Ливонии, а может, и во всей Европе. Короткий кафтан доброго фламандского сукна, модные рукава с разрезами, накрахмаленные до невероятной белизны брыжи, а на груди – толстая золотая цепь.

Основанная больше года назад типография постепенно разрослась в большое и весьма прибыльное предприятие, пользующееся покровительством короля. Впрочем, здесь шла речь не просто о покровительстве. Их величества, король и королева Ливонии, занимались газетой лично, оставляя прочую коммерческую деятельность на усмотрение владельца. Истинный предприниматель, Силантий, или как его здесь прозвали – герр Печатник, не брезговал ничем: печатал «папистскую» Библию – на латыни, лютеранскую – на немецком и шведском, и на русском – псалтырь. Кроме того, как-то издал весьма фривольные итальянские книжки, имевшие немалый успех у всех ливонских дам. И не только у ливонских. Еще напечатал игральные карты, сочинение польского астронома Коперника и втихаря, без разрешения наследников, переиздал знаменитый труд австрийского посланника Герберштейна «Записки о Московии». В общем, работы хватало.

– Федор! Эй, Федор, – выглянув в печатный зал, где уже вовсю шла работа, громко позвал Силантий. – А ну, подойди-ка, ага.

Правая рука Печатника, шестнадцатилетний Федор, темноглазый смуглый и худой, войдя, тряхнул длинной темной шевелюрой:

– Звали, Силантий Андреевич?

– Да уж, звал, – Силантий с неудовольствием покривил губы. – Кто-то мне обещал чертеж землицы Ливонской закончить, а?

– Так закончим же, – непонимающе моргнул юноша. – К пятнице ведь обещались, а нынче только среда.

Поверх скромного, как и подобает работнику, темного кафтана Федора был накинут суконный фартук, который парнишка все время теребил за подол, как всегда и делал, когда волновался. Движения эти не ускользнули от внимательного взгляда Печатника:

– Среда, говоришь? А что тогда неспокоен так?

– Парни еще не вернулись, – признался молодой человек, – Егорка с Левкою. Послал их дороги к замкам перечертить. Вчера еще послал – так до сих пор нету. Вот и маюсь. Младые ведь совсем отроки, мало ли что?

– Да не пропадут, чай, – Силантий отмахнулся и снова погладил бороду. – Разбойных людишек нынче тут нету. Да и бароны не забалуют, королевских пушек боятся.

– Одначе парней-то нет, – резонно возразил Федор. – Я б, господине, с разрешенья твоего, съездил бы, поискал.

– Ну, поищи, коли сердце мается, – несмотря ни на что, герр Печатник все же был человеком добрым, чем многие нахально пользовались. Впрочем, Федор как раз таки не входил в число этих «многих».

– Лошадь мою возьми, отроче. На усадьбу загляни, у Лизхен спросишь.

Лизхен была законная супруга Силантия, светлорыжая немецкая вдовушка с круглым лицом и необъятной грудью. Мужа своего она слушалась и почитала беспрекословно, правда, нрав имела смешливый и смеялась буквально надо всем. Вот и, отдавая Федору лошадь, не удержалась:

– Ты, верно, к девкам собрался, а, Теодор?

– Да нет же! Друзей поискать.

– Про друзей обычно в корчмах спрашивают да на постоялых дворах. Там, небось, где-нибудь и спят, пьяненькие.

Послушав смешливицу, юноша именно с корчмы и начал. Завернув во двор, привязал у коновязи лошадь да сразу и зацепился языком с корчемными служками. Те, кстати, отроков мелких видели.

– Волосами светлые, важные? Один в смешной такой шапке?

– Да-да, это они и есть!

Парней видали и на постоялом дворе на самой окраине городка, и на той дороге, что вела мимо старого дуба к замку риттера Герлаха фон Нейе, и дальше – мимо орешника – к усадьбе Оффы фон Риппертропа, а уж от его земель, через кленовую рощицу – к замку барона фон дер Гольца. Везде парочку отроков видели! И пастухи, и торговцы мелкие и всякие прочие крестьяне.

Видеть-то видели, да не видали, куда ж эти парни делись! Впрочем, один дедок вспомнил. К Марте Кособокой они зашли. Видать, за любовным зельем. К Марте за этим зельем кто только не шляется! Из самой Нарвы да из Дерпта приезжают.

– А где эта Марта живет-то, уважаемый герр?

– А во-он за теми дубками ее хутор. По тропинке иди, не заплутаешь.

Кособокая Марта оказалась вовсе не злющей деревенской ведьмою, а вполне себе симпатичной женщиной, правда, уже далеко не молодой, лет тридцати с лишним. Пышная юбка, распахнутая вязаная кофта, и грудь, утесами вздымающая белую вышитую сорочку. Увидев незваного гостя, Марта бросила вилы и подошла к забору, не выказывая никакого удивления:

– Отроков ищешь? Парней? Ну, пошли тогда.

Шла она – да, прихрамывая. От того, верно, кособокой и прозвали. А так – женщина видная!

– Эти? – распахнув двери пилевни, хозяйка хутора кивнула на спящих на соломе парней – Егорку и Левку!

Федор обрадовался:

– Ну, слава Господу, живы. Эй, поднимайтеся, сони! На работу пора.

– Напрасно стараешься, – скосив глаза, хмыкнула Марта. – К вечеру только проснутся.

– Почему к вечеру?

– Так зельем опоены. Я и опоила, ага… Да ты глазищами-то не сверкай и за нож не хватайся! Не на смерть же опоила, а так… Попросили, вот и опоила. Чтоб поболтливей были, пооткровеннее.

– Кто попросил?

Хуторянка окинула юношу томным взглядом и вдруг улыбнулась:

– А парнишка ты ничего, глазастенький, справный. Идем-ка, поможешь мне копну на телегу закинуть. А потом… потом, может быть, я чего-то и вспомню, ага.

* * *

За всеми делами-заботами почтеннейший герр Печатник как-то и позабыл про то, что еще с утра разрешил отлучиться по важным делам своему помощнику Федору. Забыл, со всяким случается. Позвал – не откликнулся парень, Силантий было ругаться, да потом и хлопнул себя ладонью по лбу – отпустил ведь, ага!

– Эй, ну-ка, кто тут есть?

– Я есть, герр Силантий.

Этого паренька со смешным мекленбургским говором и хитрыми карими глазами Печатник нанял не так давно, всего-то пару недель назад. Худой, узколицый, с копной спутанных темно-русых волос, Франц – так звали парня – оказался вполне способным учеником, к тому же на первых порах был готов работать за миску похлебки и кров. Спал он вместе со всеми другими работниками, здесь же, при типографии, и пока особых нареканий не вызывал.

– Ну-ка, на карты глянь, – хозяин печатного дела любил иногда посоветоваться с работниками в мелких делах. И парням приятно, и от него не убудет.

– Тут вот дама пик, а тут вот – король бубен. Так вот, бубны-то чем раскрасить?

– Бубны – киноварью, – не раздумывая, отозвался Франц. – А пики – сурьмой. Для короны – чтоб блеск – сулему можно… правда, немного и очень так осторожненько – ядовитая!

Умный парень оказался этот Франц! Силантий довольно погладил бороду. Он вообще любил умных. Особенно когда те работали на него.

– В Москве, в Архангельском соборе, росписи… вот так бы и тут, – несколько забывшись, продолжил отрок. Молвил, и тут же с поспешностью прикусил язык, будто чуть не выболтал что-то важное.

Силантий между тем подивился:

– Ого, да ты и на Москве бывал?

– Что вы, что вы! Конечно же нет, – замахал руками Франц.

– А про собор Архангельский откуда знаешь?

– От гостей торговых слыхивал, ага.

* * *

– Да как эти люди выглядели? – вернувшись под вечер в пилевню, все никак не мог выпытать Федор. Отроки, слава богу, оклемались, проснулись, вполне себе здоровенькие и даже веселые, однако как здесь очутились, не помнили напрочь!

Не очень-то вспомнили и после того, как Марта позвала всех в дом да угостила молоком с лепешками.

– Ну… никого ж не видели, ни с кем, кроме пастушков да крестьян, не разговаривали, – положив на скамью суконную, с загнутыми полями шапку, Левко взъерошил волосы.

– А Марта про каких-то мужиков говорит.

– Марта? Ой… – мальчишка неожиданно сконфузился и, улучив момент, спросил: – А чего это она к нам такая ласковая, а?

– Да так, – покраснев, Феденька быстро перевел разговор на другую тему. Все о тех же мужиках, коих так и не вспомнили отроки… зато хорошо рассмотрела хозяйка хутора. Незнакомые. Двое. По виду – горожане или даже небогатые рыцари. А может, и бывшие шведские наемники – гофлейты. Лица обычные, у одного бородка, у второго – усы.

– Говорю ж, обычные мужики, лет к тридцати уже, – обернувшись от очага, Марта умильно посмотрела на Федора. – Никаких примет нет. Увидишь – не вспомнишь. Нет, ну, я, конечно, узнала бы. Но только если они в той же одежке будут.

Мужики – рыцари или гофлейты – заплатили хуторянке за зелье целый талер! Жалованье наемников за полгода – чего ж отказываться-то? Тем более жизни лишать никого не надобно.

– А вы-то чего сюда, на хутор, поперлись? – тихонько негодовал Феденька. – Медом тут намазано, что ль?

– Кому и намазано…

– Чего-чего?!

– Говорим, дорога-то мимо хутора как раз и проходит. А нам же ее на чертеж рисовать! Тут и хозяйка вышла… попить вынесла. Вот мы и…

– Понятно все с вами, да.

* * *

День уже клонился к вечеру, когда в узилище, где томилась Сашка, заглянул, наконец, Эрих, паж.

– Собирайся, уходим, – волнуясь, юноша протянул девчонке мужскую одежду: узкие панталоны с буфами, сорочку, колет. – Надень вот, неудобно в платье-то по стенам да по лесам. Ой… – парнишка неожиданно покраснел. – Извините, что на «ты», госпожа баронесса. Просто вырвалось.

– Нам с тобой и нужно на «ты», – усмехнулась узница. – Мы ж друзья, нет?

– Конечно, друзья! – Эрих истово сверкнул глазами. – Да я за тебя… за вас…

– Платье расстегнуть помоги, – девушка повернулась спиной. – Вон там, завязки…

Улыбнулась. Почувствовала, как холодные пальцы пробежали по шее… по спине…

– Ах, Эрих… Ты такой нежный!

Ничуть не стесняясь, Сашка сняла верхнюю половину платья, оголив спину и упругую юную грудь.

Паж чуть было не сомлел от такой вольности! Да и сомлел бы, но Сашка не дала, некогда. Усмехнулась, взглянула лукаво:

– Ну, что стоишь? Помоги с кринолином управиться… Вот здесь подержи… ага… Теперь потяни. Да не меня тяни – юбку… Вот так! Всему-то вашего брата учить надобно.

– Вы… ты… – потрясенный до глубины души парень не знал, что и сказать. – Ты – сама прелесть! Я за тебя…

– Говорил уже… Ну, что – пошли?

Никем не замеченные, беглецы выбрались во двор и затаились невдалеке от амбаров, сложенных из сумрачного серого камня. Солнце уже зашло, но небо оставалось светлым, белесым – все ж таки лето еще.

– Будем ждать темноты? – шепотом поинтересовалась Сашка.

Юноша улыбнулся:

– Ты еще предложи со стены по веревке спуститься! Нет. У меня иной план. Более действенный и безопасный. Видишь этих людей?

Эрих кивнул на толпившихся во дворе крестьян с повозками:

– Привезли нынче оброк, да, как всегда, припозднились. Сама знаешь, эконом – тот еще фрукт! Пока все пересчитает, запишет… Ага! Собрались вроде.

Показавшийся на крыльце главной башни фогт лениво махнул рукой. Крестьяне обрадованно зашумели, послышалось лошадиное ржание, и повозки покатили к воротам. Одна из телег тащилась впритык к амбарам. Возница, чернобородый плечистый мужик в войлочной шапке, выжидательно повернул голову.

– Бежим, – Эрих порывисто схватил девушку за руку. – Быстрее.

Покинув свое убежище, беглецы проворно нырнули в повозку, тут же зарываясь в солому. Чернобородый возница подогнал лошадей.

Сашка слышала, как скрипели колеса, как переговаривались у ворот стражники. А вдруг да решат проверить? Перешерстят все телеги – как бы сиволапые не украли чего! Тогда что? Выскочить – да бежать. А куда?

Захрипела, дернулась лошадь. Повозка тронулась, прокатилась несколько десятков шагов и снова замерла, остановилась. Неужто все ж таки задумали проверять? Девушка напряглась, вытянулась, в любую секунду готовая выпрыгнуть из телеги и драться, бороться, бежать! Эрих успокаивающе погладил ее по спине. Что-то загремело… Цепи! Стражники опускали подъемный мост.

– Н-но-о-о!

Повозка дернулась, покатила, заскрипели под колесами доски. А вот затрясло – съехали с моста на дорогу. Господи, неужели удалось?

– Пока не высовывайтесь, – гулко предупредил возница. – Полежите еще.

Дорога свернула в лес, стало заметно темнее, и крестьянин, наконец, разрешил беглецам выбраться из соломы. Возблагодарив Господа, Саша чмокнула Эриха в щеку и тихонько засмеялась. Сверху, средь черных ветвей, сверкали желтые звезды, и золотистый серп месяца мерцал, почти касаясь вершин высоченных елей. Где-то совсем рядом вдруг завыл волк. Лошадь испуганно фыркнула и заржала.

– Переночуем на хуторе, – обернулся чернобородый. – Там спокойно.

Александра согласно кивнула – не шляться же по лесу ночью! Неизвестно, куда зайдешь, да и опять же – волки.

Дорожка между тем сужалась, лохматые ветки лезли в лицо, царапали кожу. Сашка вновь улеглась на солому, Эрих же так и сидел, сжимая в руке кинжал – охранял, словно верный страж.

Один только Бог или черт ведали, каким образом сейчас ориентировался в ночном лесу возница. Однако же привез, куда надо, не заплутал, не заблудился. Спрыгнув с телеги, погладил лошадку по гриве да, обернувшись, сухо бросил беглецам:

– Слезайте. Приехали.

Насколько смогла разобрать беглая баронесса, хутор представлял собой бревенчатую мызу, выстроенную на фундаменте из больших округлых камней и окруженную хиленьким частоколом – не от людей, от дикого зверя.

Отворив ворота, крестьянин загнал телегу во двор и тут же принялся сноровисто распрягать лошадь, предложив беглецам не стесняться и зайти в дом.

– А я пока с хомутом управлюсь. Угли в печи еще тлеют, свечки слева от двери, на полке.

Выглянул из-за облака месяц.

Поднявшись по узенькому крыльцу, Эрих и Александра на миг замерли. Покусав губу, юноша толкнул дверь. Сразу пахнуло теплом и каким-то домашним уютом: недавно испеченным хлебом, вкусной похлебкой и жареной рыбой. В круглой печке, сложенной из камней и обмазанной глиной, потрескивали дровишки. Рядом за столом сидели какие-то мужики. Один из них, подняв голову, посмотрел на застывшую на пороге Сашку:

– Ну, входите, Александра. Заждались вас уже. Рыбу вот жарим – будете?

– Михаэль! – с радостным криком девушка бросилась на шею поднявшемуся из-за стола высокому и, видимо, очень сильному мужчине с красивым широким лицом, обрамленным вьющейся светлой бородкой.

– Дядя Миша! Я так рада… так…

– Ну-ну, не реви только, дева. Знаешь же – не люблю.

Они говорили по-русски, ибо для обоих это был родной язык. Михаил, Михаэль Утрехтский, или сокращенно Михутря, прежде чем получить от короля Ливонии капитанский патент и роту отборных головорезов, повидал на своем веку многое. Испытал и милость царя Ивана, и царский гнев, скитался много лет на чужбине, сражаясь в рядах нидерландских повстанцев – гезов – против испанского короля и его наместника, герцога Альбы. Обликом своим Михаил сильно напоминал Леониду-Магнусу какого-нибудь норвежского капитана или кого-нибудь из благородных героев Джека Лондона. Вот только глаза подвели – не голубые, не серые, не темные, а не поймешь, какие – смесь карих с зеленовато-черными. Такие глаза иногда случаются у цыган.

Сашка была знакома с Михутрей еще с Новгорода. Как, впрочем, и с его величеством.

У стены близ печки, вытянув ноги, сидели какие-то люди со связанными руками. Целая гора оружия, по-видимому у них и отобранная, валялась в углу. Кинжалы, палаши, шпаги. Даже пара пистолетов. Что и говорить, подготовились основательно! Только вот к чему? Вообще, кто они – обычные лесные разбойники-бродяги? Судя по пистолетам, нет. Больно уж дорогущее оружие для простых бродяг.

– Вас ждали, – перехватив удивленные взгляды беглецов, ухмыльнулся Михутря. – Что же ты, Эрих, думал – патер Петреус всерьез намеревался ее отпустить?

Погладив Сашку по плечу, Михаил чмокнул ее в лоб и неожиданно рассмеялся:

– Ох, влипла бы ты, дева! Коли б его величество нас на выручку не послал. Да и Йонс, возница, сразу на твоей стороне был. Крестьяне-то тебя, Сашка, любят! Куда больше, чем фогта. Ой, а что мы стоим-то? – спохватился бывший разбойный капитан. – А ну-ка, давайте к столу! Рыбку есть будем.

* * *

В нежно-голубом безоблачном небе яростно сверкало солнце. Дул сильный ветер, еще с утра разогнавший облака и тучки, раскачивал ветви деревьев, трепал реющие над замком флаги. Лазоревые, как небо, с изображением золотого вепря. Герб фон дер Гольца.

На похороны барона собрались все родственники и вассалы. Риттер Герлах фон Нейе, риттер Оффа фон Риппертроп, барон Людвиг фон Ратт и прочие. Явилась и дочь Фридриха, хоть и при жизни родного батюшку не особо жаловала. Но тут пахло наследством, а это совсем другое дело! Баронесса, красивая, лет тридцати с небольшим женщина, искоса поглядывала на стоявших невдалеке родичей – двух молодых рыцарей, приходившихся старому барону двоюродными племянниками, и плечистого пожилого усача – дядюшку Вольфрама. Эти тоже ненавидели покойного Фридриха, как, впрочем, и он их. Но все на что-то надеялись, иначе бы не пришли.

Темные глаза баронессы горели тревогой, дядья-племянники вполне могли бы устроить какую-нибудь каверзу, на которые были великие мастера. Баронесса об этом знала, потому и тревожилась, хотя и прихватила с собой известного на всю Ригу стряпчего.

Старый Фридрих фон дер Гольц не был особенно ревностным христианином, к тому же недавно сменил веру, перейдя из католичества в лютеранство. Тем не менее прощание с бароном проходило в замковой церкви, и проводил его лютеранский священник – пастор Арнольд Петреус, как поговаривали – добрый знакомый дядьев-племянников покойного. Длинный, сутулый, с лошадиным вытянутым лицом и горящими глазами фанатика, пастор чем-то напоминал древнего пророка, хоть и не имел ни длинной седой бороды, ни всклокоченной шевелюры.

Гроб старого барона, сколоченный лучшими краснодеревщиками Ливонии, покрывали лазоревые стяги с древним гербом фон дер Гольцев – бегущим золотым вепрем. Такие же гербы виднелись и на развешанных прямо в церкви щитах, на ливреях слуг и на плащах стражи. Все говорило о богатстве покойного, распорядитель замка – фогт Леонард Цорн не пожалел на церемонию денег, как видно, с разрешения родственников. Правда, самого фогта что-то видно не было, но действие шло по плану – все ждали короля, а тот что-то запаздывал.

Ожидание коротали в беседах, мусоля последние сплетни. Некоторые всерьез утверждали, будто бы старого барона отравила молодая жена, другие уточняли: не отравила, а извела колдовством, что куда как страшнее и пакостней. И в своем злом колдовстве юная баронесса уже призналась и даже попыталась бежать, да неудачно – попала в руки разбойников, те ее и убили.

– Не просто так убили, господа мои, – велеречиво объяснял какой-то барон. – А сперва с ней потешились, а она от них – бежать. Прямо по лесу, голой.

– Неужто и впрямь – голой?!

– Да-да, нагой! Разбойники пустили собак, вот они-то отравительницу и разорвали.

– Да прям разорвали! Разве станут собаки связываться с ведьмой? Не смешите людей, барон. Колдунью достали заговоренной стрелой, я это точно знаю!

– Не стрелой, а копьем! С древком из осины. Так насквозь и пронзили, словно оленя иль кабана.

– Кабана-то попробуй насквозь пронзи!

– А мне, господа, все ж таки жаль баронессу!

– Нашли, кого пожалеть! Отравительницу, ведьму.

– Зато какая красавица была!

– Ведь все красавицы.

– Нет, нет, далеко не все! А эта… Вспомните, какие балы устраивала баронесса! Не думаю, что нам когда-нибудь будет так же весело.

– Еще неизвестно, кому достанется замок.

– Ах, Александра… неужто и вправду ведьма?

– Ведьма не ведьма, а мужа-то извела.

– Так, может, врут про нее все?!

Тут мнения разделились, многим из собравшихся юная баронесса нравилась, очень многие испытывали к ней жалость. Пусть ведьма, пусть отравила… зато красивая, молодая, веселая! Есть что вспомнить.

– Его величество король! – войдя в церковь, звучно доложил паж Эрих фон Ландзее.

Все тут же перестали шептаться, искренне приветствуя молодого монарха и его обворожительную супругу, коей так шло черное траурное платье. Так шло…

– Испанский наряд, – сразу же зашептались дамы. – Закрытое, изящное…

– А кринолин, кринолин-то какой!

– И брабантские кружева… Ах! Интересно, будет ли сегодня бал?

– Какой бал, вы с ума, что ль, посходили? Похороны, чай, не что-нибудь.

– И все ж таки очень хотелось бы. Баронесса Александра, при всей ее неотесанности, все же… ах, что уж теперь говорить.

Вздохнув, жеманная красотка Элиза фон Бексенгаузен томно обмахнулась веером, открыто стреляя глазками в сторону молодого пажа.

Прощание прошло быстро, скончавшийся барон никому не был нужен. Быстренько простились, быстренько погребли усопшего в семейном склепе, задвинули тяжелую плиту и сразу же перешли в трапезную, где уже были накрыты столы. Помянув покойного, родичи барона, наконец, перешли к делу, ради которого, собственно, сюда и явились. Тем более – сам король был здесь, удобно!

Выслушав просьбу дочери покойного, его величество милостиво разрешил вести юридическую сторону дела известному на всю страну стряпчему Юханусу Лансу, седенькому, чуть картавящему старичку. Тот, правда, явился из вражеской Риги, зато славился далеко за ее пределами как опытный и честный юрист.

– С соизволения их величеств, милостью Божьею короля Магнуса Справедливого и королевы Марии, я сейчас оглашу завещание покойного барона, – встав со скамьи, поклонился стряпчий. – Оглашение состоится при всех, поскольку родственники и наследники покойного не имеют ничего против. Не имеете, господа?

Юханус Ланс обвел наследников внимательным взором. Те гордо кивнули, соглашаясь с предложенной процедурой.

Вытащив из принесенного слугою ларца пожелтевший свиток, стряпчий вскрыл баронскую печать и неожиданно звучным голосом зачитал завещание. Которое, в общем-то, не произвело никакого фурора. Все и так хорошо знали, что там написано, покойный Фридрих о том неоднократно говорил. Треть всех земель плюс пара выгонов, три мельницы и морской баркас барон великодушно оставлял дочери, все же остальное доставалось молодой жене. Включая и замок.

Дочь барона, похоже, была полностью удовлетворена сим раскладом, и даже более того! Ее красивое лицо озарилось самою радостною и откровенной улыбкой, что пристало больше девчонке, нежели достойной и солидной матроне.

Что же касаемо дядюшки и племянников, те пока молча ждали, то и дело поглядывая на пастора.

– Однако поскольку супруга покойного погибла и не в силах более претендовать на наследство…

– Я претендую! – высокий девичий голос прозвучал словно выстрел с пиратского корабля. Одна их королевских фрейлин откинула капюшон и взобралась на скамью.

– Баронесса!!! – среди собравшихся гостей тут же послышались выкрики. – Черт возьми – баронесса!

– Александра!

– Алекс, так ты не погибла?!

– Алекс, мы любим тебя!

– Да она же ведьма!

– Отравительница!

– Позор!

Побагровев, к стряпчему подбежали баронские племянники и дядюшка Вольфрам.

– Что-что? – Юханус приложил к уху ладонь. – Да-да, я понял вас, господа. Однако продолжим. Итак, могу ли я считать, что личность баронессы Александры фон дер Гольф установлена?

– Можете, – махнул рукой король. – Я сам поручусь в этом.

– Хорошо, – убрав завещание, стряпчий перевел взгляд на девушку. – Вас обвиняли в колдовстве и отравлении, баронесса. Признаете ли вы это?

– Нет! – с вызовом посмотрев на Вольфрама, Сашка сверкнула глазами. – Меня оговорили. Более того, я сама собираюсь судиться с клеветниками и уже направила исковое заявление в королевский суд.

– Да, – подтвердил Магнус, – направила. Так оно и есть.

С таким свидетелем никто не решился спорить. В дело неожиданно для многих вступил пастор Арнольд Петреус. С каменным лицом он подошел к стряпчему и вытащил из-за пояса свиток.

– Здесь доказательства обвинения! – пастор торжественно поднял свиток над головой. – Отравительница и ведьма сама подписала их и во всем призналась.

– Наглая ложь! – нахально улыбнулась Сашка. – Меня просто заставили все подписать. Силой!

– Но… – патер Арнольд несколько опешил, но быстро взял себя в руки. – Ты… вы можете поклясться в этом на Библии?

– Конечно, могу!

Лошадиное лицо пастора исказилось гневом. Впрочем, в глазах промелькнула некая растерянность, более того – озабоченность. Как-то уж слишком резко все пошло не так.

– Но как же свидетели? – вкрадчиво вопросил Петреус. – Почтеннейший фогт Арнольд Цорн…

– Фогта нет нигде в замке, – торопливо доложил каштелян. – Он куда-то уехал еще с утра. Ускакал на лошади. Со всей поспешностью, будто за ним черти гнались.

– Тогда – вот он! – пастор указал перстом на пажа. – Славный рыцарь фон Ландзее! Мы же вместе допрашивали эту ведьму…

– Баронесса не виновата ни в чем, – скромно ответствовал Эрих. – Ее оговорили. Заставили. Я – свидетель тому.

– Мы назначим по этому обвинению новое слушание, – вскользь добавил король. – И хорошенько разберемся с клеветниками… И с вами, мои господа!

Встав, Магнус строго взглянул на дядюшку Вольфрама и двух баронских племянников – риттера Эйрада и риттера Генриха.

– А что мы такого сделали? Мы в своем праве…

– Сдается мне, вы – шведские соглядатаи, мои господа! Взять их! – приказал король, и тотчас же в трапезной началась свалка.

Хотя дядья-племянники явились не одни, а с дюжими слугами, но всех их довольно быстро скрутили и, бросив связанными в телегу, увезли в Оберпален для дальнейшего следствия.

Освободившаяся от тяжких подозрений законная наследница покойного – Сашка – откровенно сияла и принимала поздравления, обещая в самое ближайшее время устроить бал. Вот только уляжется скорбь по смерти мужа.

– Да здравствуйте король! – закричал кто-то.

Все дружно подхватили:

– Да здравствует король и королева! Ура!

– Да здравствует баронесса Александра!

И в самом деле Сашку любили многие. Не только простолюдины, но, как выяснилось, и благородные рыцари, и бароны. Кто-то из них вспоминал благосклонную улыбку юной баронессы, кто-то – ее сияющие глаза, а кое-кто – и томный многозначительный взгляд. К тому же почти все рассчитывали на смягчение вассальных обязательств, крестьянам же давно было обещано уменьшить арендную плату. Что же касается крепостничества, то Магнус-Леонид отменил его еще раньше, особым указом. И тем привлек на свою сторону ливонских крестьян.

Как оно и бывает во все времена, поминки быстро перетекли в обычный пир. Доблести старого барона вспоминали лишь время от времени – как того требовали приличия, большей же частью говорили обо всем прочем, обсуждали дела. Никто так и не заметил, куда делся пастор Арнольд Петреус. То ли ушел, то ли сбежал. То ли все же арестовали его королевские люди. Бог с ним. Не в пасторе дело – в Сашке! Юная баронесса пыталась сдерживать радость – все ж таки год почти со старым Фридрихом прожила, в чем-то – не так уж и плохо. Барон, правда, был тиран, но вполне отходчивый, так, иногда оплеуху отвесит юной жене или заломит руку… Это ничего, нестрашно, почти все тогда так и жили. Почти все.

Глава 2

Август 1575 г.

Ливония

Письма принесли утром. Сразу два. Одно передали через виленских купцов, что заехали в Оберпален по пути в Нарву, другое доставил верный человек из Москвы, тоже с купцами, только не с виленскими, а со смоленскими.

Магнус поудобнее устроился в кресле и сорвал печать с первой попавшейся грамоты – из Вильны. Мелкий убористый почерк, немецкий язык, точнее тот его диалект, на котором говорили в Прибалтике, плюс кое-что по латыни.

«С уважением, которого вы заслуживаете, предлагаем вам, ваше величество, кроме Ливонии принять на себя и корону Речи Посполитой, в чем будет вам помощь от верных людей из Вильны и Кракова. Смеем вас уверить, ваше величество, вы будете иметь много голосов на элективном сейме, ибо многие выступают как против Иоанна Московского, так и против шведов. Император-кесарь Максимилиан также не имеет достаточной поддержки среди шляхты короны и княжества…»

«Корона» и «княжество», – король задумчиво покусал губы. Польша и Литва, все вместе, вот уже шесть лет объединенное государство Речь Посполитая, искаженное «республика» – «власть народа». Магнаты обещают поддержку, и еще – часть шляхты, и почти все горожане – зажиточные немецкие бюргеры, купцы. Так уж сложилось, что и в Литве, и особенно в Польше собственного купечества мало, в основном немцы.

Обещают поддержку, хм… Чего же не подписались? Побоялись, что письмо перехватят? И что с того? Впрочем, что ему-то, Магнусу Ливонскому, за дело до польско-литовских интриг? С другой стороны, может, и стоит побороться? Речь Посполитая – это вам не Ливония! Государство огромное, сильное. Правда, слишком уж слабая центральная власть, все права у магнатов да шляхты. Так это можно исправить! Не сразу, потихонечку, постепенно, опираясь на города и часть магнатов – тех, кто ненавидит шведов. Таким много, очень много, и в Польше и в Литве. Однако же почти все они ненавидят Ивана Грозного, а ливонский властелин, как ни крути, его прямой вассал. Правда, получив новую корону, вассалитет можно будет оспорить… что неизбежно вызовет войну. Хотя она и так идет вовсю.

– Из Вильны послание, милый? – красавица Маша, неслышно подойдя сзади, заглянула через плечо. – На трон зовут?

– Ну, а куда же еще-то?

Магнус расхохотался и, приобняв жену, чмокнул ее в губы:

– Думаю, с этим надо что-то решать.

– Я тоже – думаю, – Марья Владимировна посмотрела на мужа совершенно серьезно, без всяких там глупостей. – Думаю, дело того стоит. Рано или поздно Иоанн раздавит нас. Выберет удобный момент и…

– Но пока он нам помогает!

– Вот именно – пока! – синие очи юной королевы вспыхнули ненавистью и гневом. – Иоанн казнил моего отца и мать. И многих других родичей. Брат вот умер…

– Кстати, а вот из Москвы письмо, – король взял в руки второе послание. – От верного человека. Сейчас прочтем.

Развернув желтоватую бумагу, Магнус недовольно хмыкнул: письмо было написано скорописью – с пляшущими во всем стороны буквами, с сокращениями да еще так неразборчиво, российские медики отдыхают!

– Из Москвы! – обрадованно молвила Марьюшка. – Дай-ка сюда, прочитаю.

– Тогда уж давай вслух.

Как и всегда, послание от «верного человека» было составлено хитро, так что не понять – кому написано и от кого. Ни тебе поклона, ни привета, ни послания здравия – сразу быка за рога:

– «Верно, уже дошли и до вас горестные вести о безвременной кончине царевича Ивана, – Маша негромко зачитала первую строку. – По Москве ходят разные слухи, один другого нелепее. Говорят, дескать, сам царь Иоанн убил сына своего в припадке гнева. Не верьте. Сие есть ложь, неправда. Истина же в том, что царевич сильно занемог и скончался. Многие на Москве считают, будто его отравили…» Отравили! – королева многозначительно подняла указательный палец. – «Кто-то винит поляков, кто – шведов, а иные – царя Иоанна, хотя тому травить сына своего незачем. Сии слухи все – тайные, говорят, Щелкаловы дьяки вышли на след, опять же – ничего от них толком не дознаешься, интриганы старые и каждый свою выгоду блюдет».

Далее шло беглое описание состояния внутренних московских дел: кого казнили, кого отправили в ссылку, все имущество отобрав, – и в самом конце письма уведомлялось, что кто-то из польских магнатов вновь пригласил царя попытать удачи и занять трон Речи Посполитой.

– Правда, Иоанн, что такое элективный сейм, не понимает ни разу, – Марьюшка злорадно повысила голос. – Еще бы понимал! Он что – королева английская? Вот и тут пишут… Иоанн, де, считает, будто поляки с литвинами, задумав звать его на трон, кланяться станут, слезно просить и в ноги бросятся. Что такое выборы, ему невдомек! – синие глаза вновь вспыхнули. – Интер-е-е-сно, у кого хоть вообще умишка хватает тирана этого на трон польский звать? Что они, не понимают, что ли? Хотят, чтоб Иоанн кровью все коронные да княжеские земли залил? Он и зальет. Он может, кровопивец чертов!

Юная королева разволновалась, царя Ивана Васильевича она ненавидела искренне и всей душой – так ведь и было за что. Род Старицких пострадал от московского государя немало! Опять же, частенько не просто так, а за дело. Батюшка Машин, князь Владимир Старицкий, много в каких заговорах участвовал, почитай, ни одного не пропустил! И права на корону государя российского имел ничуть не меньше Ивана. Как и Машенька, к слову сказать! Как и сын королевской четы – Вольдемарус-Володенька. Тот мог уже и на датский трон претендовать, и, отчасти, на шведский.

Обняв присевшую рядом супругу за плечи, Магнус покачал головой:

– Скажу так, милая. Иоанн многим в Речи Посполитой люб вовсе не потому, что тиран. Кто в нем защиту от шведов видит, кто – от турок. А кое-кто – от произвола магнатов. Горожане же и крестьяне надеются, что Иван шляхту прижмет.

– От произвола, говоришь? – гневно дернулась Маша. – Так он сам, Иоанн, тиран поганый, произвол и есть! Защитит он их, как же! Кровавыми слезами умоются, вот посмотришь…. Тьфу! Что я говорю-то? Не бывать Ивану на польском престоле никогда! Тебя, кстати, туда еще не зовут?

– Зовут. Вон, письмо лежит. Хочешь – ознакомься.

Внимательно прочитав виленское послание, королева довольно кивнула:

– Вот так и давно бы!

– Думаешь, стоит попытаться? – Магнус скосил глаза, незаметно забираясь ладонью под Машино платье – фламандское, с вырезом и кружевным воротом. Поласкав нежное плечико, Магнус погладил супруге спинку, уж докуда достал – меж лопатками, потом поцеловал шейку, потрогал под платьем грудь…

– Ой, что ты делаешь!

– Тебе не нравится?

– Нравится… А вдруг войдет кто?

– А мы сейчас дверь на засовец закроем…

Вскочив со скамьи, молодой человек проворно задвинул засов и бросился обратно, помогая супруге раздеться. Не столь уж и простое дело, учитывая модный кринолин! Пока все завязки развяжешь – упаришься.

Наконец, справившись со всем этим, Магнус усадил голую женушку на стол и, обхватив бедра, накрыл губами нежные быстро твердеющие сосочки. Маша застонала, закусила губу, и король, чуть отпрянув, принялся покрывать поцелуями ее плоский животик, пупок, лоно… Страстное нарастающее желание охватило обоих, распаленные супруги, наконец, слились воедино – здесь же, прямо на столе, на письмах…

– Ну, ты и срамник, милый, – придя в себя, Машенька взъерошила мужу волосы. – Мы с тобой прямо как римские патриции.

– Вот именно, заинька моя – мы с тобой…

– Знаешь, я когда-то в девичестве еще прочла про патрициев книжку… по-латыни, конечно же, но таку-у-ую! Как ты иногда говоришь-то? Заниматься любовью? Вот там любовью и занимались, на каждой страничке да по-всякому. Ну… – юная женщина чуть замялась и тут же продолжала с самой томной улыбкою: – Примерно как мы с тобой. А еще: господа со слугой, и – со служанкой, с двумя слугами сразу… Был у нас при дворе один молодой рында, Иоанн потом его казнить велел. Красивый такой парень, молодой. Так я иногда представляла, как будто я – с ним… В животе внизу тягостно становилось, а в лоне – жарко…. Стыдно так, но приятно… греховно, ага.

В дверь неожиданно постучали. Было позднее утро, наверное, часов одиннадцать или чуть больше, вполне понятно, что государей уже хотели видеть.

– Подождите, – быстро одеваясь, король проводил взглядом убежавшую в опочивальню жену и улыбнулся. Все ж таки повезло ему с Машенькой! Красивая невероятно, да еще и сексуальная, не в пример прочим. Никакого ханжеского стыда, слава богу, нету – сама ведь призналась, какие интересные книжки в детстве читала.

– Заинька, тебе служанку прислать?

Разлохмаченная голова Маши показалась из-за двери, синие очи удивленно блеснули:

– Зачем служанка? Нам с тобой и вдвоем хорошо.

– Я в смысле – одеться помочь… Но ход твоих мыслей мне представляется весьма забавным.

Хмыкнув, юная королева захлопнула дверь.

– Войдите, кто там есть, – пригладив волосы, его величество гостеприимно распахнул дверь.

Вошел Анри Труайя, поклонился, придерживая шпагу. Настоящий боевой клинок, не какой-нибудь там придворный, плюс темный испанский костюм с минимумом украшений, но весьма элегантный, черт побери!

– Видно, хотите доложить о ходе расследования убийств, друг мой?

– Скорее о новом убийстве, мой король! На этот раз – в Руийяне.

– Это что хоть такое? – искренне удивился король.

Ответственный за тайные поручения невозмутимо повел плечом:

– Дыра, ваше величество. Замок и небольшой посад, пригород. Правда, недалеко – в семи верстах от Пайде. Впрочем, здесь, в Ливонии, все недалеко. Чай, не Русь!

Последнюю часть фразы Труайя произнес по-русски, с явным новгородским выговором, с цоканьем – не «чай», а «цай»! Магнус давно уже догадывался о происхождении «доблестного нормандского дворянина», однако же не расспрашивал старого своего приятеля ни о чем. А зачем? Захочет – расскажет.

– Так что там, в дыре? Снова аптекаря порешили? Или зеркальщика?

– Нет, ни зеркальной мастерской, ни аптеки там нет. На это раз не повезло ученику художника. Их там целая артель – подновляют православный храм. В лесу там, рядом, часовенка, с давних еще времен.

– Артель московская? Виленская? Или еще какая? – быстро уточнил король.

– Псковская, – Труайя потеребил кончик левого уса. – В часовню воры ночью забрались, а ученик там ночевал, вот и…

– Надеюсь, убийц вы все же найдете, – недовольно промолвил Магнус.

– Ищем, ваше величество. Поверьте, делаем все.

– Быстрее ищите, – король нахмурился и покачал головой. – Месяц уже почти колупаетесь, а?

– Ваше величество! Всего-то третья неделя пошла.

– Ну, так и что? Ладно, ладно, ищите…

Ливония, все же имела свою специфику, проявлявшуюся и в ходе войны, и во всем прочем. Небольшие расстояния, огромное количество укрепленных городков и замков, всякого рода каменных фортификационных сооружений, строящихся и совершенствующихся веками. Много дорог – и дорог хороших! – убийца (или убийцы) могли запросто затеряться, покинув место преступления как можно быстрей. Нужно было выставлять посты, перекрывать пути-дорожки. Впрочем, Анри свое дело знал, в чем его величество не раз уже убеждался, а потому и сейчас ворчал лишь для порядку.

– Та-ак… еще чего плохого в нашем королевстве случилось за последнюю ночь?

– Войска царя Ивана взяли Пернов.

– Взяли-таки? – Магнус покачал головой. – Ну, предлагали же тамошним ратманам к нам. Так нет, на шведов понадеялись. И что, сильно помогли им шведы? Иван Васильевич и Ригу бы взял… кабы не поляки, их ведь Рига теперь.

– Поляков в Риге не жалуют.

– И хорошо! – Арцыбашев всплеснул руками. – А надо еще людишек верных туда послать, и газетку распространить нашу… Чтоб рижане поляков еще больше не жаловали, да чтоб не к шведам хотели, а к нам!

– Сделаем, ваше величество, – Труайя браво выпятил грудь и, по привычке понизив голос, сообщил самое важное, ради которого, собственно, сюда и явился: – Один человек ищет с вами встречи, мой государь.

– Что за человек? – тут же оживился Магнус. – И почему именно со мной? Тебя ему уже недостаточно?

– Нет, мой король. Дело уж больно важное. И доверить его, кроме как вам, никому нельзя. Речь идет о троне…

Его величество разочарованно зевнул и отмахнулся:

– Я даже знаю, о каком! У меня тут писем уже…

– Письма письмами, а тут люди, – возразил Анри. – И люди, судя по всему, серьезные.

– Ну, так давай сюда своего серьезного человека! – Арцыбашев гулко рассмеялся. – Так и быть: примем, выслушаем… Надеюсь, ты его уже привел?

– Ждет на заднем дворе, – покивал француз-новгородец. – Надо бы тайным ходом…

– Хорошо. Проведи.

Представитель «серьезных людей» оказался невзрачным светлоусым мужичком в потертом телогрее-кожухе и дешевом шерстяном плаще. Несмотря на непрезентабельный внешний вид, держался мужичок с гонором – сразу видно, шляхтич. И не столь уж и прост, как кажется. Начал сразу же, без всяких предисловий, лишь только отвесил его величеству уважительный низкий поклон:

– Я знаю человека, который может помочь вам получить польскую корону.

– Речь идет о короне Польши и Литвы? – педантично уточнил Магнус.

– Хм, Литва… – визитер презрительно скривился. Ну, точно шляхтич, поляк!

– Что же он сам-то не явился, этот ваш человек? – хитро прищурился Арцыбашев. – Зачем было кого-то посылать? Или он мне заранее не доверяет?

– Доверяет, что вы! – шляхтич яростно сверкнул светлыми, чуть навыкате глазами. – Одному вам, пан круль, и доверяет. Он… очень большой человек и знаком со многими влиятельными людьми. Только сейчас, увы, схвачен и брошен в узилище в Вильне.

– Ах, вон оно что! – не выдержав, рассмеялся король. – Брошен в узилище в Вильне! Интересно, за что его так?

– Шляхта обвинила его в государственной измене, – пояснив, посетитель пригладил усы.

Он назвался пан Вилек Кварский, впрочем, вряд ли это было настоящее имя. Но вот имя того виленского сидельца вряд ли нужно было выдумывать.

– Его зовут Кшиштоф Граевский. Он шляхтич и ясновельможный пан, связанный с таким людьми, которых я затруднюсь и назвать от вящего ко многим почтения, – с удовольствием отпив вина из предложенного кубка, продолжал свой рассказ пан Кварский. – Сего достойного пана взяли в Вильне сразу же из Москвы…

– Ах, из Москвы! – Магнус тут же насторожился. – Вот с этого-то начинать и нужно! А ну-ка поподробнее, многоуважаемый пан!

Собрать сведения о таинственном шляхтиче оказалось не столь уж и сложным. Пана Кшиштофа Граевского в Речи Посполитой знали многие, особенно в Литве. Однажды старый знакомый Граевского по Вильне, некий Антоний с простой английской фамилией Смит, узнав о финансовых затруднениях пана Кшиштофа, предложил тому приобрести за тысячу злотых рубин у одного краковского еврея, а затем – продать рубин в Московии, вернее, обменять на товар – в десять раз дороже. В десять! Дело вроде бы выгодное, только вот Граевский весьма странно его исполнял, зачем-то мотаясь по всем польским и литовским землям, и даже кусок немецких земель захватил. Вильна, Краков, Данциг, Торунь, Мальборк, снова Данциг, потом – в обход Вильны – Полоцк, Москва… Странные вояжи для в общем-то простой финансовой спекуляции. Особенно если учесть, что в Мальборке находился сандомирский воевода Ян Костка – один из претендентов на польский престол!

– Встречались ли они, установить не представилось возможным, – примерно через неделю доложил Труайя. – Тамошние купцы ничего такого не слышали, а посланные в Мальборк люди еще не вернулись. Подождем?

– Нет, – король резко дернул шеей и усмехнулся. – Боюсь, наше долгое выжидание окажется для пана Граевского фатальным. Человек он, я вижу, серьезнее некуда. Что ж, надо вытаскивать бедолагу. У нас есть кто-нибудь в Вильне?

– Сыщем, мой король.

С польской короной следовало спешить. Уже очень скоро период «бескоролевья» в Речи Посполитой должен закончиться. Королем изберут семиградского князя трансильванца Стефана Батория. Того самого Батория, который своей хваткой и воинскими успехами принесет много вреда Московии. Именно его проталкивал на престол турецкий султан Мурад, внук знаменитого Сулеймана Кануни – Великолепного. Мурад еще раньше прислал польским панам грамоту с требованием, чтобы поляки не выбрали в короли императора Священной Римской империи Максимилиана II, а выбрали кого-либо из польских вельмож, например Яна Костку, или если короля из других держав, то Батория или шведского королевича Сигизмунда Вазу. Максимилиан Габсбург – явный враг султана, в 1571 году Габсбурги при поддержке Венеции наголову разгромили турецкий флот в битве при Лепанто. Флот, правда, быстро восстановили, но Мурад очень бы не хотел, чтобы Габсбурги пришли к власти еще в Польше!

Иван Грозный тоже не катил: Турция всегда поддерживала своего вассала – крымского хана, того самого, что на «Изюмском шляхе безобразничал». И не только на Изюмском… Три года назад крымский хан Девлет Гирей сжег Москву. Правда, вскоре его войско было разбито русскими воеводами в прах в битве при Молоди… В общем, для султана Иоанн тоже не кандидат. А Магнус – вассал Иоанна…

– С этим Граевским надо обязательно встретиться, мой милый супруг, – выслушав мужа, посоветовала Маша. – Помочь ему бежать и… Сейчас же отправь людей в Вильну!

Король так и сделал, наказав верным агентам в Литве действовать осторожно, но действенно: если не помогут деньги, то пустить в ход другие средства – запугать, шантажировать тюремщиков и судей, либо организовать побег.

Именно побег и организовали, подкупив тюремщиков, на что понадобилось не так уж и много золотых монет. Организовали, доставили, так что уже к концу августа пан Кшиштоф Граевский предстал перед королевской четою Ливонии.

Это был красивый, еще совсем не старый мужчина с аккуратно подстриженными усами и модной «испанской» бородкою, как носили по всей Европе, без различия вероисповеданий. На прием к королю Граевский потребовал от агентов денег на приличный костюм, и, получив таковые, явился на аудиенцию облаченный в шелковые штаны-чулки, парадные лаковые туфли и расшитый жемчугом камзол с большими разрезными буфами. Ну и, конечно же, накрахмаленный воротник – брыжи, – напоминающий небольшой мельничный жернов – куда же без этого?

– Ваше величество, позвольте выразить мою безмерную благодарность и заверить в самом добросердечном почтении к вам и вашей венценосной супруге! Кроме того…

– Давайте ближе к делу, достопочтенный пан, – светски улыбнулся Магнус. – Я буду задавать вопросы, вы – отвечать. Договорились?

Шляхтич поклонился:

– Как будет угодно вашим величествам.

Похоже, он не ожидал встретить на аудиенции еще и королеву и рассчитывал обаять лишь одного короля, и теперь быстренько, на ходу, исправлялся, даже пытался шутить.

– Вы встречались в Москве с важными сановниками царя Иоанна? – переглянувшись с Машей, спросил король.

– Я встречался с самим государем! – пан Кшиштоф горделиво задрал голову. – Иоанн доверил мне передать письмо членам сейма. Чего я, увы, не сделал. Не успел.

– А бояре вас посещали? – тут же уточнила Мария.

Граевский скривился:

– Афанасий Нагой и дьяк Петр Ерш Михайлов. Просили меня передать послание виленскому гетману Яну Ходкевичу…

– И он засадил вас в темницу! – усмехнулась Маша.

– Не он, – шляхтич тряхнул головою, силясь понять, что нужно от него этой красивой и, конечно же, глупенькой девочке-королеве. Бывшей московитке, дикой, как все русские. Правда, сейчас она дикой не выглядела, но… – Интриганы, знаете ли.

– Нагой и Михайлов тоже интриганы те еще, – холодно молвила королева. – Это хорошо, что вы не успели передать письмо Иоанна сейму. Хотя… думаю, оно не слишком бы обрадовало польских дворян.

– Да-да, – Магнус изобразил на лице улыбку и как бы между прочим спросил: – Так что там было, в этом письме?

– Я не вскрывал, но… Думаю, все то, что я советовал русскому государю.

– И что же вы советовали?

– Многое, – шляхтич тоже улыбнулся. – То же, что сейчас посоветую и вам, ваше величество. Буде и вы все же решитесь выставить свою кандидатуру на престол Речи Посполитой!

Советы и впрямь оказались весьма ценными, видно было, что пан Граевский представляет не самого себя, а некую группу знати, о которой он еще должен будет рассказать. Пан Кшиштоф особо обращал внимание на то, что выборность короля необходимо сохранить, но предлагал некое дополнение: «Среди потомков государевых вольно одного избрать, которого все полюбили». Кроме того, в предвыборной борьбе следовало ограничиться только двумя артикулами. В первом говорилось о том, чтобы «новых обычаев не вносить, а в старых не изменять без общего согласия всех сословий», а также «чтобы был один народ во всем между собой равный, одна Речь Посполитая, один совет, одна оборона, один государь, всеми вместе свободно избранный». Магнус сразу понял, что этим самым Граевский пытался сыграть на трепетном отношении шляхты к своим вольностям. Весьма полезным следовало признать совет выбрать место для переговоров там, где «Литвы немного было, а польских и русских панов было бы там больше», чтобы пока ни в коем случае не поднимать вопроса о принадлежности Ливонии и Киева. В вопросе о вере – не торопить событий, а устроить богословский диспут. Главная же идея была в том, что в первую очередь следовало предъявлять не все статьи будущего договора и по спорным вопросам пока соглашаться – только для того, чтобы обеспечить избрание.

– Кто же ваши могущественные покровители, любезный пан Кшиштоф? – наконец поинтересовался король.

Граевский отвечал с пафосом:

– Все те, кто не хотят видеть Польшу и Литву под шведами или турками! Те, кто сражается против татар и… хочет кое в чем обуздать магнатов, магнаты же – шляхту. Отменить в сейме право вето для загоновых!

– Для кого?

– Для совсем уж нищих дворян, – Маша повернулась к супругу. – Магнатов я многих знаю, почти все роды там по крови русские, много православных. Князья Вишневецкие, Острожские, Сапеги – все наши люди. Ненавидят Ивана, но и к папе римскому относятся настороженно.

– А лютеранство?

– Лютеранство в городах. Не во всяких – в приморских. Там, где полно немцев.

Сохраняя тайну, пан Кшиштоф не назвал ни одного своего покровителя вслух. Лишь написал несколько имен на бумаге золоченым королевским пером. Прочитав, Магнус округлил глаза, шляхтич же вдруг улыбнулся:

– Позволено ли мне будет преподнести некий подарок ее величеству?

– Позволено, позволено! – весело засмеялась Марьюшка. – Подарки – всегда хорошо. Просто интересно, что вы мне такое подарите?

– А вот! – сунув рук в висевший на поясе кошель, Граевский вытащил оттуда небольшое, но очень изящное зеркальце в золотой оправе с рисунком в виде маленьких золотых зернышек, искусно припаянных друг к другу.

– Зернь! – восхищенно воскликнул Магнус. – Вроде бы как во время монголо-татарского ига сия техника напрочь исчезла. Оказывается, нет…

– И при чем тут монголы? – Маша откровенно любовалась подарком, еще бы – этакий эксклюзив! – И где ж такие чудеса делают? В Вильне?

– Тамошний ювелир, – охотно покивал шляхтич. – И – зеркальщик. Представляете, недавно в Вильне целую зеркальную мастерскую ограбили! Убили двух подмастерьев, хорошо – мастера не тронули, видать побоялись.

– Что вы говорите! – Арцыбашев сразу вспомнил все странные «полицейские» дела с загадочными убийствами. – Подмастерьев, говорите, убили?

– Я лишь передаю слухи, – развел руками визитер. – Подробностями же не владею.

– Жаль.

– Пан Граевский, – отложив зеркало, юная королева посмотрела посетителю в глаза. – Вы были в Москве. Что-нибудь знаете о смерти царевича Ивана?

– Болтают разное…

– Нас не интересуют слухи! Что вы лично думаете?

– Думаю, царевич отравлен, – тихо промолвил гость. – Хотя мог и умереть. Мало ли таких внезапных болезней?

– Пневмония, бронхит, грипп, – Магнус цинично ухмыльнулся. – Даже обычное ОРЗ с осложнениями. Антибиотиков нет – ноги промочил, и пожалуйста – на погост!

Маша быстро пихнула мужа локтем в бок:

– Ну сколько раз говорила? Не рассуждай непонятными словами.

– Пневмония – это, конечно, латынь… – показал свою осведомленность пан Кшиштоф. – А брон-хит и гриб… наверное, греческий.

На следующий день Магнус вновь вызвал к себе Анри Труайя и снова имел с ним беседу по поводу убийства аптекарей и зеркальщиков.

– Подготовьте мне список жертв, Анри, – попросил король. – А также и тех, кто остался в живых, кого не тронули.

– Я и так могу это сказать, ваше величество, – Труайя задумался и перечислил все, что было известно: – Почти все убитые – молодые парни, подмастерья, возрастом лет от тринадцати до восемнадцати. Правда, убили и старика аптекаря…

– А он не мог оказаться в аптеке случайно? – быстро перебил король. – Пришли не за ним – за учеником, подмастерьем.

– Может, и так, – француз-новгородец покачал головою. – Только странно все это – кому эти подмастерья нужны?

– Надеюсь, вы уже установили, что связывает меж собой всех убитых?

– Да ничего не связывает! – Анри всплеснул руками. – Все в разных местах жили, знакомы между собой не были. Разве что – возраст…

– Вот-вот – возраст, – покусав губу, Арцыбашев подошел к окну и долго смотрел во двор, после чего обернулся и продолжал: – А может быть, еще и внешность? И что-нибудь другое? Ищите, Анри!

Труайя явился с докладом уже к вечеру. И в самом деле, внешне почти все убитые отроки оказались похожими, словно близнецы-братья. Худые, узколицые, густые темно-русые волосы, карие глаза.

– И еще – всех их наняли недавно, – подумав, дополнил Анри. – Все – не местные, чужаки из других краев. Да-да, чужаки. Немцы!

– Вот видишь?! – Магнус радостно потер руки. – Кажется, мы с тобой напали на след, дорогой Анри. Туше, как говорят у вас, фехтовальщиков! Я даже знаю теперь, как предотвратить очередное убийство… и поймать убийц.

– Трудновато будет, – признался вельможа. – Пока всех подмастерьев проверишь…

– Но ведь аптек и зеркальных мастерских не так уж и много, мой друг.

Вечером играли в карты. Приехала Сашка – вдовствующая баронесса Александра фон дер Гольц, еще заглянул Михутря и – чуть позже – Анри. Таким вот узким дружеским кружком и сидели. Играли по маленькой, болтали о том о сем, а когда пришел Труайя, Магнус тут же озадачил его вопросом. Все тем же!

– Нет никого похожего, – тихо отозвался Анри. – Ни в мастерских, ни в аптеках. В Оберпалене и окрестностях – нет.

– А кого ищете-то? – отложив карты, Александра вскинула чудные жемчужно-серые очи. – Может, я своих парней дам? Они помогут – ушлые.

– Так у них и своя работа есть – в печатне, – неожиданно расхохотался Михутря. – Силантий, вон, жаловался недавно, будто ты, Александра, подмастерье у него сманила. Сейчас еще и парней заберешь – и кто газеты выпускать будет, а? Один Силантий не справится.

Сашка сверкнула глазищами:

– Да никого я не сманивала! Просто сказала парням, что ищу проворного секретаря, грамотного, чтобы знал и немецкий, и польский, и русский. Вот Феденька мне и рассказал про Франца. Ну, парня из печатни. Федя сказал, что тот и сам уже уходить собирался… А ко мне перешел с удовольствием!

– Ну и как?

– Добрый работник, – баронесса довольно улыбнулась. – Грамотей, языки знает. И, знаете, немного чудной.

– Что значит чудной? – тут же уточнил Магнус.

– Ну, такой… странный, – Сашка несколько замялась и шмыгнула носом. – Третьего дня волосы хной покрасил – рыжий теперь. А сам в замке сидит сиднем, никуда не вылазит, хотя я его не неволю и взаперти не держу.

Труайя и король переглянулись.

– А про прошлую жизнь ты своего секретаря не расспрашивала? – быстро спросил Магнус. – Откуда он русский знает?

– Говорит, в Нарве от новгородских купцов научился, – баронесса неожиданно насторожилась. – Врет! Не цокает он по новгородскому, а по-московски акает. И такие словеса знает, что только в Москве и говорят. Жил он там – точно!

– Так-так, – тихо протянул Анри. – Так-так…

Франца допросили прямо в Сашкином – теперь уж и по бумагам Сашкином! – замке. Трясущийся от страха подросток, увидев пред собой короля, со слезами повалился в ноги.

– Не реви! – гулко прикрикнул Магнус, указывая на невысокую скамеечку у самой стены. – Садись, вон.

– Ваше величество-о-о…

– Анри, подними его!

– А ну, живо, парень!

Вздернув отрока за плечи, Труайя силой усадил его на скамью и похлопал ладонью по щекам:

– Сказано тебе – не реветь!

– П-прошу п-простить, – заикаясь от страха, подросток все же утер слезы и сопли. – Я… я ничего такого не делал…

– Ты боишься, – утвердительно молвил король. – И боишься не нас! Кого? Говори! Живо!

– Они нашли меня, – подняв голову, Франц сверкнул глазами. – Те страшные люди из Москвы… Я узнал их, узнал! Они крутились возле печатни, расспрашивали. Главный – Акинфий Белоус, приказчик московский. Не только приказчик, он на всё готов, на всё способен. Я узнал, узнал: борода черная, кудлатая, взгляд как у оборотня – злой! Посмотрит – словно огнем жжет. Я, как его чрез окно увидал, сразу бежать собрался… Но вот госпожа фон дер Гольц в замок взяла. Сюда-то они не доберутся!

– Понятно, – внимательно выслушав мальчишку, Магнус задумчиво скривился и спросил главное: – Теперь скажи, почему они тебя ищут? Почему хотят убить?

Заметив смятение, мелькнувшее в карих глазах отрока, его величество повысил голос:

– Рассказывай все без утайки! Только тогда мы сможем тебе помочь.

Заикаясь, Франц рассказал всё. Или почти всё. По крайней мере, Арцыбашеву стало более-менее понятно и с убийствами подмастерьев, и кое с чем еще.

Юный Франц родился и вырос в Нарве, в семье приказчика из Мекленбурга. Родители умерли от чумы – в те времена почти треть населения Прибалтики вымерла. Оставшись один, мальчишка мыкался по родственникам и знакомым, а затем встретил богатого купца – доброго знакомого отца, с ним и подался в Московию, где купец порекомендовал его немцу-аптекарю по имени Иоганн Гетфильд. Герр Иоганн держал в немецкой слободе аптеку, услугами которой пользовались весьма влиятельные люди: дьяки, подьячие, думные дворяне, даже некоторые бояре и московские служилые чины.

Московский приказчик Акинфий Белоус – так он представился – впервые заглянул в аптеку где-то в конце июня, а потом заходил еще несколько раз. Покупал сулему – ртутное вещество, посредством которого выводили веснушки и лечили разного рода интересные болезни, заводящиеся от плотской любви.

– Это яд вообще-то, – понемногу приходя в себя, пояснил Франц. – Соединение ртути. Еще сулему в амальгамах используют… ну, для зеркал. И в шляпных мастерских – для фетра.

– Так этот приказчик, стало быть, веснушки решил вывести? – король перешел на русский.

Мальчишка отозвался на том же языке, довольно правильно, лишь с забавным акцентом:

– Не, веснушек у него не было. Да и сулему, сказал, не для себя берет – для брата. Дескать, тот подцепил что-то от гулящих девок, а уж таких на Москве множество. А потом, июля месяца тридцатого числа, Акинфий убил моего хозяина, герра Иоганна! Просто где-то под вечер зашел в аптеку и убил. Зарезал ножом, словно курицу! Ловко так… умело.

– А ты откуда знаешь, что именно он? – удивился Магнус.

– Я ж видел все! – подросток дернулся. – С утра еще хозяин послал меня на рынок за лечебными травами, там один мужик из крестьян ими торгует. Ну, вот я и пошел – а торговли-то в этот день и не было! Зато народищу-у-у! И стрельцы кругом, и глашатаи. Царевич Иоанн умер, вот о горе таком народу и объявили – отчего я и число-то запомнил. На всех улицах – разъезды да стражи пешие, я припозднился. Чуть раньше вернулся бы – и сам с хозяином своим лег кинжалом пронзенный. А так… Только дверь открыл – хорошо, петли недавно барсучьим салом смазали, неслышно было, как и вошел… Заглянул, а там трое! И один – Акинфий, приказчик. И в руке его кинжал окровавленный, а герр Иоганн на пол упал, и в груди, под самым сердцем, рана. Оглянулись все трое ко мне – а глазищи-то стра-ашные! Я ноги в руки – и бежать. Акинфий со своими по пятам шли, да не догнали. А я – к купцам нарвским, с ними домой добрался… И там, в Нарве, вдруг случайно увидел Акинфия!

Отпустив Франца, Магнус и его доверенное лицо принялись строить догадки – что бы все это значило? С одной стороны, могло иметь место и обычное ограбление. Злодеи просто-напросто воспользовались суматохой, возникшей в городе после объявления о смерти царевича Иоанна, а к аптеке, верно, присматривались давно. С другой стороны, тогда возникает вопрос: зачем они столь упорно преследовали помощника аптекаря, случайно оставшегося в живых? Заметали следы? Хм… Ладно бы в Москве отыскали парнишку да, не говоря худого слова, убили, но чтоб тащиться за ним в Нарву и дальше – по всей Ливонии? Для этого нужно было иметь о-очень веские основания, а значит, тривиальным ограблением тут и не пахло. Тем более беглого отрока не просто искали – убивали всех, похожих на него. Так, походя, на всякий случай. Похоже, ставка была высока!

– Ну? – король посмотрел на своего верного помощника во всех тайных делах.

– Я думаю то же, что и ты, государь, – Труайя приложил руку к сердцу. – Этот приказчик как-то связан с загадочной смертью царевича! Думаю, он его и убил. Конечно, не сам по себе – по чьему-то приказу.

– Понятно, что по приказу, – покачал головой Леонид. – Интересно, кто б мог царевича заказать? Кому выгодно было?

– Да много кому, – сановник пожал плечами. – Шведскому королю, литовскому и польскому сейму… а может, и иным московским князьям. Думаю, они не только царевича отравили, но намеревались убить и самого государя. Да не вышло! Что-то пошло не так, вот и бросились следы заметать, аж до Ливонии добрались! А что делать? Крутой нрав Иоанна хорошо известен.

Ловить отравителей решили на живца. Прямо здесь, в замке. Логично рассуждая, Арцыбашев прекрасно понимал, как злодеи будут действовать дальше. Первым делом, конечно же, попытаются установить, куда делся Франц из печатни. Если уже не установили – это ведь никакая не тайна. Значит, именно в замке фон дер Гольцев и стоило их ждать.

– Чужаки в замке не появятся! – обломила друзей юная баронесса Сашка. – Просто не смогут. Подъемный мост у меня, ворота, стража верная – все как у людей. Ну как проникнуть-то?

– Очень просто – подкупить стражу, – Анри громко расхохотался. – Серебро и золото совершают чудеса. За добрую сумму отрока из замка вынесут наготове, в мешке. Запросто! А вот убивать парня в замке я б, на их месте, не стал – потому как труп куда девать прикажете? Разве что в ров – так ведь заметить могут.

– Мешок тоже заметят, – усмехнулась Александра. – А ночью ворота без моего приказа запрещено отворять. Не-ет, чужим в замок не проникнуть, а свои – побоятся. Тут ведь все друг за другом следят. Покойный барон так устроил. Раньше ему обо всем доносили, теперь – мне. Отравители… ишь ты! Я б, ваше величество, о кухне дворцовой побеспокоилась. Врагов у вас больно уж много.

О кухне Арцыбашев побеспокоился давно, точнее сказать, не он сам, а Маша. В королевском замке за слугами, стараниями того же Анри Труайя, следили весьма тщательно, а уж за кухней – особо. Уж такой век на дворе стоял – отравительский.

– На живца – идея хорошая, – уже на обратном пути, сидя в королевской повозке, одобрительно покивал Труайя. – Я вот думаю, не только убийц на него ловить, но и возможных отравителей. Это плохо, что у нас во дворце все так строго.

– Чем плохо-то? – Магнус усмехнулся, искоса посматривая в окно. – К тому же ты сам такую строгость и ввел.

– Думаю, государь, если кто тебя отравить попытается, все одно непременно кого-нибудь в помощники да найдет. Так лучше бы, чтоб злодеи на наших людей вышли. Кому-нибудь из поварских помощников надобно все разъяснить да жалованье тайно прибавить. Я бы подумал, кому. Могу ли?

– Делай, как знаешь.

Махнув рукой, король вновь посмотрел на мелькавшие за окном кареты поля, луга, перелески. От замка в Оберпален шла хорошая мощеная дорога, так что повозка почти не подпрыгивала на ухабах, и в пути можно было спокойно поговорить, не опасаясь прикусить язык или сломать зубы.

* * *

В начале сентября в замке юной баронессы собирали оброк и арендную плату за землю, в основном продуктами. На просторном дворе разгружали объемистые крестьянские возы, становилось необычайно людно, везде звучали голоса – кто-то ругался, кто-то шутил, шумно обменивались последними новостями.

Кибитка хуторянина Эйнара Копны выехала с хутора довольно рано, почти сразу с рассветом. Этим летом у Эйнара сильно увеличилось коровье стадо, своей собственной земли уже не хватало, пришлось арендовать у баронессы Александры заливной луг, за который пришла теперь пора расплачиваться, слава богу, не деньгами – договорились на сыр да на масло. Их теперь хуторян и вез, по дороге прикидывая, насколько дороже вышло бы деньгами. Пожалуй, раза в два! Ну, если и не два, то в полтора точно. Просто юной баронессе очень нравился сыр, именно тот, что делали на хуторе дядьки Копны. Что ж…

Проходящая меж высоких сосен дорога обогнула овраг и резко свернула к югу мимо дубравы, на опушке которой хуторянин заметил неизвестно откуда взявшегося мужика. Не высокого, но и не низкого, лет тридцати, с вислыми сивыми усами и одетого как обычно одеваются городские приказчики и зажиточные хуторяне: камзол, конечно, не как у господ, но что-то вроде – даже рукава с буфами, но накрахмаленного воротника, конечно, нет, зато пояс какой! Ах, какой пояс! Эйнар и сам не отказался бы от такого – из хорошо выделанной кожи, с серебряными нашлепками, щегольской. Пояс, не кушак – на него много чего повесить можно: и кошель, и ложку, и ножик, огниво даже. Интересно, где выделывают такие пояса? Не иначе как в Нарве или даже в Пярну, или в самом Ревеле!

– Эй, дядько, не подвезешь ли до города?

Незнакомец спросил по-немецки, хотя выглядел как обычный сосед и, верно, должен был знать и язык местных эстов. Но вот почему-то не знал. Впрочем, это не насторожило Копну – хотя должно было насторожить, хуторян отличался подозрительностью, только вот нынче пояс его отвлек.

– До города, говоришь? Так я в замок.

Дядько Эйнар Копна нарочно ответил на своем родном языке – языке южных эстов. Незнакомец должен был бы его понять, хоть и относился к тем самовлюбленным типам, что корчили из себя немцев и не уважали собственную родную речь.

Так понял или нет?

– Говорю, в замок еду…

Больше дядько Эйнар не успел ничего сказать: вылетевшая из придорожных кустов стрела пронзила ему грудь под самым сердцем! Кулем повалившись в телегу, хуторянин дернулся и застыл, уставив невидящие белесые глаза в столь же белесое, затянутое облаками небо.

– Ну, вот и славненько, – выйдя из кустов, здоровенный темноглазый мужик в морской кожаной шапке забросил за спину добрый тисовый лук и, толкнув мертвое тело рукою, довольно пригладил могучей дланью черную кудлатую бороду: – Отошла душенька, отлетела. Давай-ка его в кусты, Дементий.

Сивоусый Дементий, кивнув, ухватил убитого за ноги. Вдвоем злодеи легко спрятали труп в кустах и взгромоздились в телегу.

– Сыром пахнет, ага, – втянув ноздрями воздух, Дементий засунул руку под прикрывавшую телегу рогожку. – Точно – сыр! Поедим, Акинфий Иваныч?

– Не поедим, а поедем! – взяв в руки вожжи, чернобородый подогнал запряженную в телегу кобылку. – Н-но, милая, н-но!

– Быстро мы нынче управились, – подхалимским тоном промолвил примостившийся на краю кибитки Дементий. – Ловко ты, Акинфий Иваныч…

– Мы-то быстро, – Акинфий почмокал губами, словно раздумывал: может, и вправду попробовать сыр? От воза-то, чай, не убудет! – Мы-то быстро… Интересно, успел ли Ганс девчонку найти? Управился ли?

Последнюю часть фразы чернобородый произнес по-немецки, хотя до того беседа шла на русском языке, в той его версии, что использовалась в Великом княжестве Литовском.

– Управился, – ухмыльнулся усач. – Ганс да не управится с девками? Любую соблазнит, только волю дай. А гулящих нынче тут много – маркитантки, мать их дери.

– Да уж, кому война, кому мать родна – так ведь говорят в Московии. Ганс за дубравой должен ждать?

– Да, за дубравой.

Акинфий подогнал лошадь, и груженный плетеными корзинами с сыром и маслом воз тяжело покатил по узкой лесной дорожке. Вокруг густо росли папоротники, краснотал и бредина, тянулись к небу высоченные липы, пахло можжевельником, грибами и сладким клевером. Воздух стоял такой густой и тягучий, что казалось, его можно пить. Да что там пить – есть, хлебать ложками! Медвяной запах трав плыл над показавшимся за дубравою лугом, покачивался в орешнике меж ветвей и уже наливавшихся первым молочным соком плодов – орехов.

Как раз под кустом стояли двое, щелкали орехи да о чем-то, смеясь, болтали. Длинный молодой парень с рыжеватый шевелюрою и голубыми сияющими глазами был явно из тех, что так нравятся женщинам, особенно не сильно избалованным любовными ласками вдовушкам и всем таким прочим. К коим явно не относилась собеседница парня: судя по виду, оторва еще та! Невысокая, стройная, с упругой грудью и смазливым личиком, она так высоко задрала юбку, что стали видны коленки.

– Вот видишь, славный Ганс, какой у меня синяк? А всего-то через овраг перебралась. Ну, где твои друзья? Что-то они запаздывают.

– Да вон, похоже, они. Едут! – всмотревшись в показавшуюся из-за дубравы кибитку, Ганс, видно, узнал седоков и поспешно замахал рукою: – Эгей, эй! Мы здесь! Здесь мы…

Воз послушно свернул к орешнику, покатил, сминая колесами заросли пастушьей сумки и высокие стебли таволги.

– Вона вы где! – пригладив бороду, усмехнулся Акинфий. – А мы вас у дубравы высматривали.

– Так тут орехи!

– Орехи… Ладно, дружище Ганс. Давай, знакомь со своей дамой.

Дама оказалась понятливой. И довольно алчной. Не глядя, запросила за услуги талер!

– Талер? – изумился Дементий. – Столько добрый воин иногда и за месяц только получит! А тебе тут работы – с час.

– Дадим, дадим талер, – Акинфий успокаивающе покивал и вытащил из сумы серебряную монету. – На вот, дама, бери. Тебя как звать-то?

– Марго.

Попробовав талер на зуб, девушка проворно спрятала его куда-то под юбку и с готовностью облизнула губы:

– Ну, что, господа мои? Мне юбку сразу снимать?

– Постой, – хмыкнув, старшой улыбнулся в бороду. – Не так быстро, фройляйн. Видишь ли, мы сейчас поедем в замок. Так там, в замке, есть один нужный нам человек. Совсем еще молодой мальчик…

– И его я должна ублажить, – маркитантка оказалась очень даже понятливой. – Прямо там, в замке? Надеюсь, там найдуться укромные местечки.

– В кибитку его завлеки, там все и сладь, – хмуро пояснил Акинфий.

– Уж не извольте беспокоиться, завлеку, – Марго вдруг улыбнулась самой обворожительною улыбкою, которой никто сейчас от нее не ждал. Светло-голубые глаза ее искрились, пухлые розовые губки казались вырезанными из коралла… или сердолика самой высокой пробы. Красавица! Как есть красавица. Кто же откажется от такой? Уж точно не подросток.

– Мы знаем, ему именно такие, как ты, и нравятся, – ухмыльнулся Акинфий. – Стройненькие светлоглазые брюнетки. Так что уж не подведи.

– Сказала уже! – девчонка шмыгнула носом и с хитрецой взглянула на мужиков. – Вы-то сами не того? Не будете?

– Некогда, – сказал как отрезал старшой. – Все, залезай – поехали. Некогда тут лясы точить.

* * *

– Десять, одиннадцать… дюжина! – исполняющий обязанности фогта бывший паж Эрих фон Ландзее тщательно пересчитал аккуратно сложенные в корзину крупные, в серую крапинку, яйца и, обернувшись, бросил Францу: – Все, можно. Записывай.

Мальчишка аккуратно внес в оброчную грамоту дюжину гусиных яиц от Антса.

– Ну, что тут у вас? Теленок? Это кто – телочка или бычок?

Узнать ответ Эрих не успел: на опоясывающей главную башню террасе вдруг показалась Александра. В зеленом, с отливом, платье с кринолином и буфами, с модным накрахмаленным воротником, похожим на небольшой мельничный жернов, юная вдовушка казалось живым олицетворением всех мыслимых дворянских добродетелей. Серые глаза ее взирали на происходящее во дворе спокойно и строго, лишь легкая улыбка тронула лицо при виде Эриха. И паж, словно бы почувствовав, что на него смотрят, резко обернулся.

– Заходите в залу, Эрих, – помахав рукой, крикнула баронесса. – Ну, заходите же!

– Но я еще не все…

– Франц все примет по описи, – юная вдовушка засмеялась. – Он сможет, он умный. А я ему потом заплачу отдельно. А, Франц?

– Что вы сказали, госпожа? – парнишка тоже обернулся и, посмотрев вверх, улыбнулся. Ибо при виде красавицы баронессы обычно улыбались все, исключая разве что совсем уж откровенных женоненавистников и подлецов.

– Закончишь все сам, Франц? Мне Эрих нужен.

– Ну да, ну да. Закончу.

Охотно кивнув, Франц вернулся к возам:

– Та-ак… Значит, это у вас – бычок. Нетель.

Эрих фон Ландзее вбежал в башню на крыльях любви – ну как же еще можно было назвать то светлое и томительно радостное чувство, охватившее его еще при жизни старого барона! То, что испытывал юный паж к своей сеньоре, так и называлось – любовь. Юноша любил Александру фон дер Гольц тайно и был счастлив уже и этим. Однако все изменилось после смерти барона… и особенно после того, как Эрих помог своей возлюбленной бежать и, королевской волею, обрести доброе имя.

– Ах, милый Эрих… – едва юный рыцарь вошел, а точнее сказать, ворвался в залу, баронесса бросилась ему на шею и, одарив поцелуем, увлекла за собой в покои.

Его величество ведь просил отвлечь Эриха, так почему бы это не сделать? Так, чтобы приятно было и самой. Немножко поиграть в любовь, ведь Эрих фон Ландзее – такой милый мальчик!

– У меня что-то чешется под левой лопаткой, – Сашка вовсе не стала придумывать каких-то изысканных обольщений. Вполне хватило и обычных, деревенских. – Ты б посмотрел, а?

– Где?

– Ну, вот… Развяжи ленточки…

Честно сказать, стягивающие лиф платья шелковые шнурочки уже были давно ослаблены Сашкой, осталось только потянуть, и…

Эрих и потянул. И восхищенно замер, узрев пред собой оголившуюся спинку баронессы! Белую, с такой нежною шелковистою кожей и трогательными веснушками на плечах… Не удержавшись, юноша погладил плечико своей юной пассии, потом робко поцеловал ее в шею.

Александра фон дер Гольц резко обернулась, уже нагая до пояса – осталось сбросить лишь кринолин.

– О, госпожа моя…

Эрих не верил своему счастью.

– Иди сюда, мой рыцарь, – томно облизав губы, прошептала баронесса. – Иди…

Между тем внизу, во дворе замка, помощник фогта Франц заканчивал приемку оброка.

– Девять локтей полотна… Что так мало-то?

– Лен плоховато уродился, господин. А я еще бобровыми шкурками добавлю. Вот, вместо пяти – полдюжины!

– Ладно. Пусть будут шкурки.

Наконец остался уже один воз – кибитка. Хозяйка ее, молоденькая смазливая хуторянка, вдруг улыбнулась обворожительно и маняще и так стрельнула глазками, что у парня захолонуло сердце. Стройненькая брюнетка с голубыми глазами… такая, как в сладостных детских мечтах.

– Меня зовут Марго, молодой господин. Я с дальнего хутора.

– С какого именно?

– А вас как зовут?

– Франц. Так с какого же?

– Жарко сегодня, милый Франц… Ведь правда?

Жарко, вообще-то, не было. Наоборот, все небо с утра затянула какая-то белесая хмарь, а с реки явственно тянуло холодом.

Тем не менее ушлую хуторянку это, похоже, ничуточки не смущало. Распахнув черный бархатный жилет, она вытащила из-за пояса веер, томно обмахнулась… и, неловко уронив веер к ногам, наклонилась – так, что взгляд Франца невольно попал в разрез белой льняной сорочки. Весьма глубокий разрез, ничего по сути не скрывший.

Ах, какая у этой девчонки кожа! Золотисто-смуглявая и, верно, шелковистая наощупь… Франц даже покраснел. Видя такое дело, Марго еще подлила масла в огонь:

– Отец впервые отправил меня в замок одну. Я так волнуюсь, так волнуюсь… Послушайте, как бьется сердце!

Схватив потную ладонь юноши, Марго приложила ее к своей груди. Нащупав крепнущий сосок, Франц закусил губу.

– А хотите квасу? – томно, в самое ухо, прошептала девушка. – У меня есть… там, в повозке… Пошли.

Не дожидаясь ответа, гулящая схватила парня за руку, увлекая за собою в кибитку. Франц шел как будто во сне – шагал как тот теленок… или нетель.

– Вот сюда поднимайтесь, мой господин… Ага! Я сейчас опущу полог. Во-от…

– Зачем же полог-то… Ой…

Франц напряженно застыл, почувствовав у своего горла разящее острие кинжала!

– Поклон тебе, парень, от герра Иоганна Гетфильда. Аптекаря из Москвы, – с насмешкою произнес чей-то грубый голос.

– Так герр Иоганн жив? – искренне обрадовался мальчишка. – А я-то думал…

– Ну, вот мы с тобой и встретились, паренек.

Холодное лезвие уже готово было перерезать несчастному юноше горло, однако помешали снаружи:

– Эй, чья это повозка? А ну, живо убирайте ее со двора!

Луч света ворвался в кибитку – кто-то приподнял полог, заглянул… Человек короля Магнуса! Тот, кого называли Анри Труайя!

– Говорю, убирайтесь, живо! А-а-а, и ты здесь, Франц. Они что же, тебя до города подвезут?

– П-подвезут…

Убравшийся от горла кинжал уперся под лопаткой в спину.

– Ага… ну, пусть подвозят… Франц – беги!

Что было дальше, Франц толком не понял. Рванулся, прыгнул, закричал… Ткань кибитки с треском разорвалась, и воины Анри Труайя поразили злодеев копьями! Правда, не всех, самому главному – Акинфию – удалось уйти. Выпрыгнув из кибитки, он бросился не к воротам, как следовало бы ожидать, а к приставной лестнице, ведущей на крепостную галерею, как поступил бы опытный и хладнокровный воин.

Взобравшись на галерею, Акинфий отбросил лестницу носком сапога, бегом поднялся на стену, встал меж каменными зубцами и, не оглядываясь, бросился вниз, в ров.

– Смотрите, смотрите! – на башне закричали стражники. – Прыгает, ага… Ой!

Труайя, конечно же, послал ко рву воинов, однако было уже поздно – злодею удалось скрыться в густых лесах, начинавшихся невдалеке от замка и тянувшихся до самых псковских земель. Еще двое злодеев оказались ранены, Марго же лишь плакала да говорила, что не виновата ни в чем. Ее просто попросили… наняли… просто доставить удовольствие… вот она и хотела… а они…

* * *

Раненного в руку злодея – назвался он Дементием – перевязали и увезли в Оберпален, где поместили в подвальное узилище под угловой башней выстроенного еще крестоносцами замка, нынешней резиденции короля. Приближался праздник – день урожая и день святых Флора и Лавра, почитаемых как католиками, так и православными жителями Ливонии.

Флор и Лавр при жизни был каменотесами, однако же их праздник почитался как лошадиный день, особо отмечали его те, кто хоть как-нибудь был связан с лошадьми: кузнецы-подковщики, мастера по конской сбруе, конюхи… ну и всадники, само собой, а всадниками в то время были почти все – другого-то транспорта не имелось!

Уже с утра по городку и окрестностям ездили повозки, запряженные лошадьми, в гривы которых вплели разноцветные ленточки. Катали всех желающих: взрослых – за небольшую денежку, детей же бесплатно, за счет королевской четы. На ратушной площади развернулся рынок, бойко торгующий овощами, фруктами, всякого рода зеленью, дичью, копченой рыбой и всем прочим немудреным, но обильным товаром. Настолько обильным, что весь на узенькой площади не поместился, пришлось организовать еще одно торговое место – недалеко от городских ворот на лугу, заросшем ромашками, васильками и клевером.

Рядом с торговыми рядками, под развесистыми вербами расположились и бочки с пивом, сваренным как раз к празднику. Степенно прогуливающиеся горожане, отправив детишек к устроенным тут же, рядом, качелям, неспешно потягивали пиво из больших деревянных кружек да судачили о том о сем, не забывая выпить за своих достойных правителей – короля Магнуса и королеву Марию.

На лесной опушке неподалеку от торгового места играла музыка: лютня, испанская гитара, флейты. Уже танцевали первые пары, но большая часть горожан пока просто слушала да приглядывалась, все знали – самые танцы начнутся уже ближе к вечеру, когда все накушаются пива, выпьют вина.

Музыка была слышна издалека, и путники, идущие да едущие по лесным дорожкам на праздник, поспешно прибавляли ходу – не опоздать бы! Прибавил и дровосек: потянул нагруженного вязанками хвороста ослика, тот послушно засеменил, кивая большой ушастою головою. Однако же как ни поспешал дровосек, а все же кое-кто шел куда быстрее. Высокий плечистый монах в длинной черной рясе с накинутым на голову капюшоном, перебирая четки, нагнал ослика:

– Бог в помощь работному человеку!

– Благодарствую, святый брат! Не благословите ли? – дровосек, как и многие выходцы из здешних крестьян, оказался католиком. Что ничуть не удивило монаха.

– Благословляю тебя, сыне. На праздник?

– Туда, – дровосек мотнул круглой, как шар, головой, едва не потеряв суконную шапку. По-крестьянски плотный, низенький, он казался весьма энергичным и бойким. – Вот только сначала отвезу хворост, брате…

– Меня зовут… брат Бенедикт, – поспешно представился чернец, сверкнув из-под капюшона черными, глубоко посаженными глазами. Тяжелая, какая-то квадратная челюсть его, с небольшой ямочкой на подбородке, была тщательно, до синевы, выбрита.

– А я Эвальд-дровосек! Меня в Оберпалене каждая собака знает.

– Так и я про тебя слыхал, – усмехнулся брат Бенедикт. – Не ты ли в королевский замок хворост носишь?

– Ношу, – Эвальд с гордостью выпятил грудь. – И в замок, и на кухню… и много куда еще, да-а!

– Ты-то мне и нужен, – прошептал про себя монах, снимая с могучего плеча суконную крестьянскую котомку.

– Что-что? – не понял дровосек.

Чернец улыбнулся, нехорошо так, не по-доброму, натужно, словно бы через силу натянул улыбку:

– Говорю, музыка славная! Тарантелла!

– Тара… – Эвальд тоже прислушался.

– Нет, все ж таки – баркарола. Слышите, друг мой – та-та-та… та-та-та…

– Слы…

Отвлекая наивного дровосека вопросом, брат Бенедикт в одно мгновенье выхватил из котомки кинжал и с необычайной ловкостью и проворством воткнул его бедолаге под сердце. Несчастный медленно осел наземь, и монах быстренько отволок его в кусты, где и бросил. Сам же, сняв сутану, оказался обычным деревенским молодцом, правда, довольно угрюмым. Узкие серые штаны, стоптанные башмаки, темная суконная куртка с деревянными пуговицами… Подумав, убийца вернулся-таки к трупу и, сняв с его головы шапку, натянул себе на самый лоб.

– Вот теперь хорошо.

Удовлетворенно кивнув, лжемонах подхватил под уздцы ослика и чмокнул губами:

– Ну, что, труженик, пошли… Да ты не переживай, по пути подкормлю, в обиде не будешь. Куплю тебе овса, клянусь Флором и Лавром. Хоть ныне и не твой праздник, а лошадиный, а все же куплю.

Похоже, убийца любил животных куда больше, чем людей. И ослик это почувствовал – забыв про прежнего хозяина, поспешил за новым с чрезвычайной охотою. Даже не закричал свое обычное «и-а-а-а».

* * *

Праздника хотелось всем, и стражникам королевской темницы – ничуть не меньше других. Что же они, не люди, что ли? Всем Флор и Лавр, а им что же? Хоть и не лошади, а все же выпить охота, тем более что начальник всей дворцовой стражи, капитан Альфонс ван дер Гроот, нынче тоже празднует. Да и вообще, день-то сегодня какой? Воскресенье!

– В воскресенье сам Господь отдыхал, а уж мы-то, грешные… – вытянув ноги к камину, начальник караула бравый капрал, усач Людвиг Фирс накинул на плечи плащ и зябко поежился.

Караульное помещение располагалось тоже в подвале, там же, где и темница для разного рода злодеев, которых в те времена имелось с избытком. Не в таком, правда, количестве, как в начале двадцать первого века, но были, были. Впрочем, почти все лиходеи – в отличие от двадцать первого века – хоромы себе не строили, потому как быстро ловились, бились кнутом да вешались, оттого и убытков казне ливонской покуда что не было. Да и экономили, что и говорить, на всем. Вот и на караулке – тоже. Ну, скажите на милость, зачем летом печи да камины топить? Разве что ночью да в дождь… или вот здесь, в подвалах, где вечный холод да сырость стоит несусветная. Со стен капает, кругом мокрицы ползают. Даже крысы и те ушли, побрезговали. А и правильно – нечего мерзким злодеям условия райские создавать!

Оно, конечно, так, злодеям нечего, однако же в таких же точно условиях и караульная стража обреталась. Не часто, правда – через день на ремень, раз в сутки менялись. Но все же посиди-ка целый день в холоде да в сырости! Живенько ревматизм заработаешь или какой-нибудь, не дай бог, артроз, что в народе отложениями солей называется.

Вот и Людвиг Фирс, хоть и выглядел браво – усищи черные да грудь колесом! – а все же страдал уже: и в спину стреляло, и шея иногда не поворачивалась. Кстати, супруга капрала иначе считала, не от сырости, от вина это! Любил Людвиг выпить, чего уж. Все его соседи об этом знали, да Эвальд-дровосек пропускал иногда в караульне стаканчик-другой.

Из-за сырости да от холода, в мае еще написали караульные челобитную господину капитану. Мол, неплохо бы деньжат на дровишки и летом подбрасывать, совсем-совсем не худо. Снаружи-то, на улице, оно понятно – тепло, жарко даже, а здесь? Вот уж поистине – не вспотеешь!

Капитан к самому королю пошел. Выделили денежку, дали. Лично Людвиг Фирс самого дешевого дровосека нашел, круглоголового эста Эвальда, что жил на улице Очисток с женой и тремя малолетними детьми. С того времени каждый день привозил дровосек на своем ослике пару вязанок хвороста. А больше и не надо было! Каждый день привозил, а ныне вот что-то запаздывал. Хотя… нет!

Вскинув голову, капрал услыхал знакомое цоканье копыт и улыбнулся. Ну, наконец-то! Сейчас хоть согреться да выпить винца…

Вскочив со скамьи, начальник караула самолично отворил дровосеку обитую железом дверь… и озадаченно замер на пороге. Вместо знакомой физиономии Эвальда оказалась другая – вытянутая, с квадратной челюстью, чем-то похожая на лошадиную морду. Незнакомая какая-то морда, не та! Но ослик-то был – тот. И хворост.

Не зная, что и сказать, капрал Фирс просто открыл рот и протянул:

– А-а-а!

– Будьте здоровы, доблестный капрал господин Людвиг Фирс! – осклабился незнакомец. – Дружок мой старинный, Эвальд-дровосек, велел вам кланяться. Сам-то он с женою и детишками на праздник пошел, а хворост меня попросил отвезти. Так куда сгружать-то?

– Туда, в караулку, неси…

– Ага, ага, сейчас… – сгрузив вязанки к камину, дружок дровосека расправил плечи и снял с плеча котомочку. Улыбнулся, вытащил плетенную из лыка баклажку: – Эвальд вам лично доброго вина прислал. Из уважения, чтоб сильно не ругались. Дескать, сам не явился да бог знает кого прислал… Попросил вас сразу отпробовать, да ежели по вкусу придется, он еще баклажку пришлет.

– Отпробовать, говоришь? – подумав, капрал быстренько вытащил из стоявшего в углу сундука пару стаканов. – А чье вино-то? У кого Эвальд его брал?

– Говорит, у Гирша.

– У Гирша вино доброе, ягодное. Некоторые его, правда, брагой зовут, но по мне, так и брага – вино, верно ведь? Ну, за Флора и Лавра!

Разлив вино по стаканам, караульщик чокнулся и тут же, одним махом, выпил. Крякнув, вытер рукавом усы:

– Эх, хор-рошо! А ты чего не…

Верно, хотел спросить, чего ж это дружок дровосека не пьет, не торопится? Хотел, да не успел. Откинулся бравый капрал на скамеечку, захрапел, заулыбался, довольно пуская слюни. Наверное, уже и сны ему снились. Может быть, красивая и добрая женщина, а может – и лошадь. День уж такой сегодня, лошадиный – святых Флора и Лавра праздник.

Заботливо накрыв спящего плащом, «друг Эвальда» вытащил из котомки рясу и проворно натянул ее на себя, вмиг преобразившись из дровосека в монаха. Вышел, неслышно прикрыв дверь, и, четко печатая шаги, пошел по гулкому, освещенному единственным факелом коридору.

– Стой, кто идет? – немедленно последовал окрик. Выступивший из темноты часовой грозно выставил вперед алебарду.

– Я отец Бенедикт, – перекрестив стражника, улыбнулся монах. – С соизволения его величества явился исповедовать раненого. Того, что привезли из замка фон дер Гольца.

– Исповедовать? – изумленно переспросил караульный. – Так вроде рана у него… Ой! Неужто его… того…

– Да, завтра на площади и казнят по королевскому приказу.

– Вот те на-а… А мы тут и не знали! Вон туда проходи… Погодь, сейчас я засов отодвину.

Без разрешения начальника караула никто с улицы не мог бы сюда зайти никогда. Вот часовой и не парился: раз пришел священник, значит так надо. Тем более дело-то такое…

Лязгнув дверью, монах вошел в узилище, освещаемое дневным светом сквозь узенькое, забранное надежной решеткой оконце под самым потолком.

– Кто здесь брате Дементий? – наскоро прочтя по-латыни молитву, громко осведомился чернец.

В узилище находилось человек десять, кто-то спал, зарывшись с головою в солому, кто-то резался в кости, а какой-то доходяга в дальнем углу – молился.

– Я Дементий!

Монах быстро пошел на голос, уселся рядом:

– Явился утешить тебя, сын мой. Пойдем-ка в уголок…

Прогнав доходягу, священник и злодей расположились в дальнему углу.

– Акинфий, ты! – шепотом обрадовался Дементий. – Вот не узнал, без бороды-то. По голосу только…

– За тобой пришел, брат, – так же шепотом отозвался «монах». – Ночью побег готовлю. Сейчас скажу, как… Пока же я помолюсь, а ты откинься спиной к стене и делай вид, что слушаешь. Патер ностер… Отец наш небесный…

Дементий так и сделал: откинулся, слушая монотонный, какой-то убаюкивающий голос сотоварища, даже чуть было не уснул. Может, и уснул бы, кабы не узкое лезвие стилета, угодившее прямо в сердце. Опытный лиходей Акинфий, незаметно вытащив клинок, ударил снизу вверх, без замаха. Так бьют наемные убийцы в Венеции – брави.

Ударил, убил – никто и не заметил! Не вскрикнул Дементий, как сидел, так и остался сидеть. Лжесвященник же поднялся на ноги:

– Прощай, брат. Мужайся! И вы все, братие…

– Благодарствуем, святой отец.

Лиходей покинул тюрьму, не вызвав никаких подозрений, тем более что начальник караула, бравый капрал Людвиг Фирс, все так же крепко спал. И видел во сне женщин… а может быть, лошадей. Потому как – день Флора и Лавра.

* * *

– Как убит? – вернувшийся к обеду в замок ливонский властелин был вне себя от бешенства. – Как такое вообще могло случиться? Проникнуть в королевскую тюрьму, убить, и вполне свободно выйти обратно! Там что, проходной двор, что ли?

– Разбираемся, ваше величество, – белобрысый богатырь Альфонс ван дер Гроот стоял пред государем пунцовый от стыда и гнева. – Начальника караульной стражи повесим, остальных сошлем на Эзель!

– Начальника караула тоже сослать! – жестко приказал король. – Нечего ему тут, в столицах…

– Понятно, ваше величество. Так что его… там, на Эзеле, повесить?

– Никаких «повесить»! – король хватанул по столу кулаком. – Пусть отрабатывает!

Кто-то постучался в приемную, вошел.

– А, Анри! – Магнус обернулся с язвительною улыбкой. – Что у нас еще плохого? Бородатого убийцу нашли? Нет? Все еще ищете?

– Он вполне мог и сбрить бороду, мой король, – покусал усы рыцарь плаща и шпаги. – Я б на его месте так и сделал. Кстати, вы слышали уже о монахе-убийце? Или Альфонс не успел рассказать? Я полагаю, это один и тот же человек. По всем дорогам разосланы дозоры, мышь не проскользнет!

– Ага, не проскользнет. Даже в тюрьму проскользнула. Ну, блин, работнички…

– И еще я думаю, что мы вот-вот схватим убийцу! – неожиданно похвастал Труайя. – Его люди вышли на помощника повара. Ну, нашего человека, специально мною поставленного. Если хотите, ваше величество, то…

– Да, пусть войдет и доложит все лично, – успокаиваясь, Магнус согласно кивнул. – А вы, Альфонс, свободны пока. Наводите порядок со стражей!

– Слушаюсь, ваше величество! – щелкнув каблуками ботфортов, личный оруженосец короля и начальник дворцовой стражи, суровый голландский молодец Альфонс ван дер Гроот покинул приемную.

Сразу же за ним, по знаку Анри, вошел неприметный парнишка лет двадцати с противным серым лицом мелкого деревенского чиновнишки и не по-деревенски хитроватым взглядом.

– Это вот и есть наш человек, – зачем-то пояснил Труайя, хоть и без его слов это было ясно. – Зовут Якоб.

– Ну, рассказывай, Якоб, – король хмыкнул и указал на скамью. – Присаживайся, нечего тут маячить.

Агент робко присел на самый край скамеечки, однако доложил довольно толково и бойко. По приказу начальника по всем тайным делам господина Труайя, третьего дня он – якобы по рекомендациям весьма влиятельных людей – поступил истопником на дворцовую кухню. В обязанности его входила не только топка печей, но и их чистка, а также и рубка мяса. В свободное от работы время Якоб, как и приказал Труайя, шатался по рынку да по торговым лавками, приценивался, завистливо цокал языком да жаловался на отсутствие денег.

Те, кому надо, его, конечно, приметили. Спешили – уже на следующий день к парню подошел некий обаятельный господин лет тридцати с виду, яркий блондин с небольшою бородкой. Представился смоленским купцом Глебом Коростенем – хожу, мол, присматриваюсь, – угостил Якоба вином. Слов за слово – разговорились, и уже на следующий день стали закадычными друзьями. Тогда-то новый знакомец и открылся Якобу по-настоящему. Дескать, никакой он не смоленский купец, а швед Ларс Грюнберг, даже показал грамоту от шведского короля, и не простую, а с большой желтой печатью.

– А на печати той – «тре кронер» – три короны, шведский королевский герб, – с важностью поведал агент. – Уж я в гербах понимаю, мой покойный дядюшка некогда был герольдом у самих Радзивиллов.

Показав грамоту, Ларс недолго думая предложил Якобу не пыльную и не очень опасную работенку – пару недель кряду подсыпать в королевскую пищу некий белый порошок. Яд, действующий далеко не сразу.

Уговаривая, швед улыбался: «Я понимаю, дружище Якоб, страшно! Но ведь помрут-то все не сразу, ты уже к тому времени будешь жить в Швеции, в уважении и достатке! Дом себе купишь, женишься, прислугу заведешь. Тебе где больше нравится – в Стокгольме или, может быть, в Гетеборге?»

– Я сказал, что в Стокгольме, – застенчиво пояснил агент.

– Сказать по правде, и то и другое – дыра почище нашего Оберпалена, – Труайя хохотнул и тут же замолк, давая Якобу продолжить.

Впрочем, продолжать-то было нечего, самое важное истопник уже сообщил, и лишь поведал, что с ответом не поспешил, взял три денька на «подумать».

– И это правильно, – глубокомысленно заметил Труайя.

– Так, господин, как вы и учили.

Получив указание сперва алчно поторговаться, а уже потом согласиться, Якоб покинул королевские покои с сознанием добросовестно выполненного долга и сладостным предчувствием неоспоримо близкой награды.

* * *

– Отравить? Не только нас с тобою, но и весь двор, всех придворных? Бред сивой кобылы!

Юная королева Мария напрочь отказывалась верить в то, что поведал ей супруг.

– Король Юхан, конечно, наш враг, но еще больше он ненавидит царя Ивана! Во многом по личным мотивам, я бы сказала так. Но не только поэтому. При всем при этом Юхан не какой-нибудь там простолюдин, а человек чести! Он не будет подсылать убийц, а просто постарается выиграть войну, победить. Кстати, говорят, он ревностный католик, и сына своего, Сигизмунда, воспитывает в том же духе. А правит – лютеранами. Брат его Карл – лютеранин и воду мутит. Может, денег ему подкинем? Через третьих лиц.

– Кому денег – Юхану? – не услышал король.

– Да не Юхану – Карлу!

– И тем не менее нас пытаются отравить, хоть ты этому и не веришь, – вздохнув, Магнус вытянулся на турецкой софе-оттоманке. Недавний подарок султана Мурада – шикарная, на резных золоченых ножках, обитая светло-голубым бархатом. В начале лета приезжали турецкие послы, якобы передать почтенье султана, а на самом деле – прощупать почву для возможного союза против Ивана Московского. Знали откуда-то, сволочи, обо всех тонкостях отношений царя и его вольнолюбивого вассала. Откуда? Так ведь Магнус особенно-то это и не скрывал. Тем более всем было хорошо ведомо, кто такая королева Мария – урожденная княжна Старицкая, дочь опального князя, казненного по приказу царя. Ну, и какие чувства испытывала юная красавица к Иоанну? Одну только ненависть, и все. На этом и хотели сыграть турки. Впрочем, не только они – недавно прибыл и посланник из прусского герцогства.

С Пруссией вообще было интересно: в шестнадцатом веке существовало как бы два государства – герцогство и королевство. Королевство – в составе польских земель, а герцогство – вассал Польши, примерно такой же, как Магнус – Ивана Грозного.

Королевская Пруссия, часть земель государства Тевтонского ордена, вошедшая в состав Польши в 1466 году после войны между Орденом и Польшей, пользовалась значительной автономией и имела право на собственные законы и монету, при всем при этом оставаясь частью польской короны.

С Прусским же герцогством произошло еще интереснее: в 1525 году магистр Тевтонского ордена Альбрехт Бранденбургский перешел в протестантизм, и по совету самого Мартина Лютера приватизировал земли Тевтонского ордена в Пруссии, превратив их в светское – свое! – герцогство, находящееся в вассальной зависимости от Польши. После смерти Альбрехта в 1568 году ситуация в герцогстве осложнилась. Его больной сын, Альбрехт Фредерик, практически не принимал участия в управлении герцогством и находился под сильным влиянием немецкой династии Гогенцоллернов. У Альберта Фредерика не было сыновей, и курфюрст Бранденбурга Фридрих собирался женить своего сына Иоанна Сигизмунда на Анне Прусской, дочери Альбрехта, в надежде установить династическое родство и после его смерти присоединить земли Пруссии – как и случилось, вернее только еще случится в 1618 году.

– О чем задумался, милый? – присев рядом, Маша погладила мужа по голове.

Король отозвался честно:

– О Пруссии.

– Тю! – совсем по-деревенски хмыкнула юная королева. – Нашел о чем думать!

– Не о польской Пруссии, о герцогстве…

– И та блоха, и другая! – Маша весело рассмеялась. – Нечего о них и думать, тем более все знают, что герцог Альбрехт Фредерик не в себе. Но посланника его примем с честью. Мало ли и пригодится когда Пруссия? Блоха-то мала – да кусает больно.

* * *

Прусский посланец, барон Аксель фон Зеевельде, оказался веселым малым весьма приятной наружности, с открытым добродушным лицом и аристократическим, с горбинкою, носом. Темная шевелюра, небольшая бородка и усики, черный испанский камзол – последний писк моды! Общее впечатление несколько портила большая родинка на левой щеке около носа.

Барон оказался заядлым танцором, наперебой приглашал на менуэт всех придворных дам – и даже саму королеву, правда, сперва испросив разрешения у мужа. Маша не отказалась, потанцевала, под конец передав галантного кавалера юной вдовушке Сашке. Уж конечно, красавица баронесса произвела на прусского посланника неотразимое впечатление, хотя кроме нее Аксель перетанцевал со всеми.

– Ишь, как окручивает барона, – фыркнула жеманница Элиза фон Бексенгаузен.

– Точно – окручивает, – подружка ее, Агнета фон Марка, тут же закивала, едва не уронив шляпку. – Я смотрю, вдовушка наша не промах. И месяца со смерти старого барона не прошло, а она уже!

– Да уж, времени даром не теряет.

Пока придворные дамы судачили, а красавица королева вновь подарила кому-то из гостей очередной танец, появившийся в зале Анри Труайя что-то шепнул на ухо Магнусу. Король кивнул и тотчас вышел за своим верным вассалом и другом, бросив по пути Маше, чтоб заканчивали бал без него.

Королева рассеянно кивнула, не прекращая танец: верно, все поняла правильно, а если и не поняла, не расслышала, так и не обидится, понимает – дела.

– Мы взяли его на передаче яда! – спускаясь рядом с монархом по лестнице, хвастал Анри. – Теперь уж не отвертится, проклятый швед! Признается во всем, у меня и не такие плясали.

– Куда поместили?

– В темницу.

Король неожиданно хохотнул:

– В ту самую, где проходной двор? Ну-ну.

– Ваше величество! Да мы уже…

– Исправляетесь, исправляетесь, знаю.

– Стоять! – вдруг послышалось сверху. – Эй вы, оба.

Король и его спутник обескураженно обернулись и подняли головы.

По лестнице быстро спускалась Маша.

– Небось, поймали отравителей?

– Откуда ты…

– Да уж догадаться не трудно! – королева отнюдь не выглядела обиженной – мол, оставили одну, бросили – а вот заинтересованной – да!

– С вами пойду. Гляну.

– Ну, если хочешь, пошли, – король взял жену под руку. – Только смотри, милая, там очень сыро и холодно.

– Я велю слугам принести плащ… Эй, вы там! Кто-нибудь!

На улице начинался дождь, так что двор пересекли почти бегом. Собственно, оно и к лучшему – кроме стражников лишних глаз во дворе не было, да и стражники, узнав Труайя, особо не пялились.

В караулке их уже дожидался Альфонс, выгнав в коридор всех прочих стражей. Пойманный с поличным швед угрюмо сидел в углу со связанными за спиною руками. Напротив него на столе лежал развязанный мешочек с белым порошком.

– Сулема, – тихо пояснил Анри.

– Опять сулема! – усадив супругу поближе к растопленному камину, Магнус уселся рядом. – Не смогли отравить мальчишку-аптекаря, так решили взяться за королей? Гнусно, любезнейший господин, гнусно! Знаете, я даже расспрашивать вас ни о чем не стану. Просто прикажу отрубить голову. Вот прямо завтра же. С утра.

– Лучше повесить, – скромно заметила Маша. – Для подлого отравителя – самая подходящая казнь. Да, я велю дать вам на ночь Библию. Будете молиться, читать. Какую предпочитаете? На латыни или на шведском?

– На шведском, – с ненавистью сверкнул глазами пленник.

– Может быть, хотите отстоять мессу? – королева, казалось, искренне стремилась облегчить узнику путь в мир иной. Магнус не вмешивался, с интересом следя за беседою – выросшая в пучине самых грязных и кровавых интриг, Маша редко болтала просто так, особенно с незнакомцами.

– Да вы, верно, голодны. В камеру принесут жареного поросенка…

Светлые глаза отравителя снова вспыхнули яростью.

Юная королева вдруг улыбнулась, положив руку мужу на плечо:

– А он никакой не швед, милый. И не католик, и не лютеранин, нет.

– Что же – православный?

– Думаю, он турок, – усмехнулась Мария. – Чтобы проверить, можете просто стянуть с него штаны.

Глава 3

Осень 1575 г.

Ливония

– Пояснить, почему я так думаю? – Маша обвела взглядом присутствующих и обворожительно улыбнулась. – Вы, господин Ларс, прикидывались католиком, однако Библию выбрали лютеранскую, на шведском языке. Перестарались, выдавая себя за шведа! Католики ведь читают Библию на латыни, и никак иначе. Впрочем, для вас, магометан, все христиане на одно лицо – неверные. К тому же вы так скривились, когда речь зашла о повешенье… и о поросенке. Повешенье – позорная для магометанина казнь, а поросенок – нечистая еда. Так что, штаны снимать будем?

– Я родился в Восточной Румелии, турецком вилайете, – тихо признался Ларс. – В христианской семье, которой не помню. Турки взяли меня в пять лет – налог кровью. Поместили в приемную семью, верную исламу. Мой приемный отец, мирза Исмаил-бей, воспитал меня как собственного сына. Кто-то из таких же, как я, вырастая, попал в новое войско – ени чери…

– Янычары, – внимательно слушая, Магнус кивнул.

– Кто-то стал секретарем, а затем – и правителем, мирзой или беком…

– А вы, как самый умный, решили податься в шпионы, – перебив, закончил король.

Пленник покачал головой:

– Не я – за меня решили. Не спрашивает мяч согласия с броском…

– Омар Хайям, – тут же вспомнил Арцыбашев. – Читал когда-то…

– Вы знаете Хайяма? – удивился Ларс, или как там его по-настоящему звали. – Хотя почему бы вам и не знать? Не думайте, я больше не скажу вам ничего. Не назову тех, кто меня послал, не выдам сообщников. А вы – очень умная женщина, – мусульманин перевел взгляд на юную королеву и склонил голову. – Искренне восхищаюсь вашей красотой и умом.

– Я не женщина, а королева Ливонии, – Машка резко вздернула подбородок. – Именно меня вы намеревались отравить.

– Приказ, – пленник развел руками. – Вы делаете все для счастья своей страны, я – для своей. Я все сказал. Теперь – пытайте. Или казните сразу – как вам будет удобно.

– Посидите пока в тюрьме, – буркнул король. – Может быть, пригодитесь для обмена. Как нам вас называть? Все так же – Ларсом?

– Мое имя Ахмет Исмаил-бей-оглу, – мусульманин неожиданно улыбнулся. – В том нет никакой тайны.

– Поместите его в Эзельский замок, – повернувшись к Анри Труайя, распорядился ливонский властелин. – Уж туда-то трудненько будет пробраться всякого рода отравителям. Остров – народу мало, каждый чужак на виду.

Отдав приказ, его величество поднялся на ноги и, взяв жену под руку, покинул сырые своды подвала.

– Может, все же велеть его пытать? – нагнав королевскую чету, осведомился Анри. – Ведь он мог быть связан с тем монахом…

– Не скажет, – Маша повернула голову. – Не скажет ничего, кроме того, что сам захочет. Уж поверьте, подобных людей я повидала немало. Видала, как они ведут себя под пытками и на плахе… А вот в Эзельском замке приставьте к нему верных людей!

– Сделаем, ваше величество.

Дождь припустил с новой силой, и все трое, нагнув головы, побежали к дворцу. Из распахнутых окон главного зала, освещенного сотней свечей, все еще доносилась музыка. Бал продолжался.

* * *

Уже на следующее утро король и королева велели доставить пред их очи всех купцов, паломников и ученых – ибо хотели знать о Турции всё. Могущественная империя османов простиралась на три континента и казалась незыблемой и могучей. Однако король не верил, что у подобного исполина нет слабых мест. Да что там – верил, не верил – знал наверняка! Притеснение христиан, национальные проблемы, отношения с шиитами – с Ираном, плюс те же курды и, говоря языком Маркса, выступления угнетенных масс. Все это было, и в большом количестве… только вот хотелось конкретики. И король получил!

– Все бунты против султана и беев турки называют «джелали», – с удовольствием попивая заверенный по-турецки кофе, рассказывал Аристарх Беотий, купец из Орши, оказавшийся в Оберпалене по пути в Нарву. Русский и православный, он выглядел вполне по-европейски: узкие штаны, туфли, светло-серый камзол с буфами и небольшим воротником-гофрой. Густые волосы купца были аккуратно подстрижены, а вот окладистая борода падала прямо на грудь. Впрочем, король Швеции Юхан тоже обладал изрядною бородищей – куда там Ивану Грозному, с его козлиной реденькой бороденкою. Вот у Юхана борода так борода – длинная, широкая, лопатой!

– Джелаль – так звали одного проповедника, что возглавил мятеж еще при прежнем султане, – поставив опустевшую чашку на столик, продолжал купец. – Еще говорят, что джелалями называет себя воинственное племя курдов, их всегда поддерживает персидский шах, ибо турки почитают Сунну, персы же и все прочие – нет. Турки для них – еретики похуже лютеран!

– Надо же! – изумился Анри. – А я думал, магометане и магометане, все на одну масть.

Король улыбнулся:

– Так и мы, христиане, им одинаковыми кажемся. Однако враг моего врага – мой друг. Надо будет как-то помочь бунтовщикам… чтоб охотнее бунтовали!

– Деньгами?

– Не обязательно. Можно оружием, советниками, наемниками, наконец! Уважаемый Аристарх, верно, подскажет, как все это доставить?

– Через Валахию можно, – задумчиво покивал торговец. – А там дальше – морем. В Константинополь не заходя.

Следующий посетитель обликом напоминал черта. Смуглый, худой, суетливый, с черными кудрями и черными же блестящими, словно маслины, глазами. Звали его Генрих Эстерланд, и был он родом из Штирии. Третий сын местного барона, он не получил никакого наследства и подался в наемники. Вначале подвизался в Милане, у герцога Сфорца, потом служил в Дубровнике, в городской страже, затем перебрался в Любек, а уж оттуда – в Данию. Так и в Ливонию попал, в погоне за деньгами и славой. Кондотьер опытнейший, что и говорить, да и жизнь побросала на славу.

– Дубровник-град да, починяется туркам. Однако в городские дела они не лезут, церквей на закрывают, вообще никак не вмешиваются. Им только налоги плати да в случае войны кораблей да людей дай.

– И что, в Дубровнике все вот прямо так и довольны, что под турками ходят?

– Честно сказать, кто как, государь! Кто с Левантом торгует – те да, довольны, турки их торговлишку поддерживают. А кто с венецианцами либо с Испанией – убытки терпят большие. Да и вообще, у самих-то османов плоховато стало сейчас. Сильны-то они сильны, да однако богатство прежнее уходит, словно сквозь пальцы песок. Золото теперь что – пыль! Галеоны испанские из Америк золото исправно везут, как и серебро… вот цены-то и взлетели – добрались сие и до Турции.

– Значит, есть в Дубровнике люди, что не могли бы против турок пойти?

– Да есть. И в Румелии, и в Сербии, и в Болгарии такие найдутся – называют их там «гайдуки».

– Слышал, Анри? Их тоже поддержим.

Онисим Курдеев, беглый крестьянин из-под Курска, в Ливонии прижился давно, лет пятнадцать уже, с самого начала заварухи. Еще в родных местах попал в татарский полон, был угнан в Крым, а там повезло – бежал с тремя отчаянными бедолагами. Угнали фелюку, добрались до запорожских казаков…

– Вот! – поднял палец Магнус. – Казаки! Им обязательно поддержку оказать, обязательно.

Анри Труайя и вошедший недавно в приемную Михутря недоуменно переглянулись.

– Так это, государь, казаки-то днепровские ныне под Польшей ходят. Как мы им помощь окажем? И, самое главное, зачем? Поляки ведь нам не друзья…

– Ничего, – усмехнулся Магнус. – Еще посмотрим, как карта ляжет! А ты, Онисим, про крымских татар что ведаешь?

– Так, ваше величество, много чего ведаю, – Онисим почесал аккуратно выбритый подбородок и поправил парадную шпагу. Чтоб всем был виден украшенный золотой проволокой эфес, чтоб знали – не голодранец какой-нибудь!

– Они, татары крымские, не пашут, не сеют – разбоем да работорговлей живут. Потому как земля их не родит, кругом степи безводные. На Русь-матушку нападают, на Польшу, на Литву. Сколько людей в полон угнали! Особо ценят молодых белокожих девок.

Все присутствующие скорбно покивали. Кроме короля – Арцыбашева. В те времена у девок-то вообще никакой жизни не было, и не только в татарском полоне. Сколько было лет «старушке-матери» Джульетты? Двадцать восемь! По меркам двадцать первого века, еще совсем безмозглый подросток, а тут? Самой Джульетте – четырнадцать, тринадцать? Во сколько лет матушка ее родила? Во сколько замуж вышла? Лет в тринадцать. И рожала потом каждый год, света белого не видела. И никто вокруг руками не размахивал, не скакал: ах, она же ребенок, она же ребенок! Вступает девушка в детородный возраст, может понести – вперед, замуж! И – рожать, рожать, рожать.

– Думаю, чаще на татар нападать надобно, а не засеки строить, – между тем продолжал Онисим. – Они все разбоем живут, нет средь них никаких мирных. Значит, и разорить, уничтожить надобно всех – только тогда набегов не будет.

– А если сильный гарнизон, крепости?

– Будет гарнизон – побоятся разбойничать, не будет – снова разбои начнутся, – Онисим убежденно мотнул головой. И был абсолютно прав!

Сведения о турецком султане Мураде долго искать не пришлось – все прекрасно знала Маша. Опять же, от купцов, от посланников, от паломников. Султан Мурад – это не какой-нибудь там спятивший сибирский хан, а властелин одного из самых могущественных государств тогдашнего мира! Всем интересен, ага.

– Мурад занял трон в прошлом году, – вытянувшись на кушетке, юная королева заложила руки за голову. – Перед этим приказал убить пятерых своих братьев – дабы обезопасить престол. У турок такое в обычае.

Магнус улегся рядом и, поглаживая жену по животику, кивал, внимательно слушая и запоминая.

– Как говорят, делами государственными Мурад занимается мало, молод еще, – продолжала Маша. – Больше предпочитает гарем. Правит же за него мать, царица Нурбану. Наверняка и кто-то из жен на него влияние имеет. Это плохо – при дурачке султане умная жена… и даже не одна. Да и мать еще… Напрасно вы, мужчины, думаете, что все женщины – дуры. Они, может, такими и выглядят, но в своих, корыстных, целях.

– Ну… я-то так не считаю, – тихонько засмеялся король. – Ты уж у меня самая умная! Ах, милая моя, милая… Вот уж поистине повезло – угодил Господь с супругой.

– Ну, положим, не Господь, а Иван Василевич, – юная властительница рассмеялась и тут же сделалась серьезною: – Вот кого опасаться надо, муж мой! Иоанн в любой момент может войско на нас двинуть. Скажет, дескать, вассальную присягу нарушили… Слабы мы против него, слабы!

– Вот и я о том думаю, – вздохнул Магнус. – А чтоб сильными стать, может, и впрямь – за корону польскую побороться?

Раскрасневшись, Маша вскочила с кушетки:

– А я тебе говорила, давно пора! Ну, Иоанна-то они не выберут, не дураки, чай… Максимилиана-кесаря тоже вряд ли… А вот все остальные – Юхан или сын его, или тот же Стефан князь Семиградский, даже Ян Костка, сандомирский воевода – обязательно против нас войну начнут. Юхан, правда, и так с нами воюет… Надо! Надо бороться за трон, за корону! Там же русских земель полно – а я все же из Рюриковичей! Все права имею. Ну, и ты… заодно.

– Вот спасибо, порадела родному человечку!

Засмеявшись, король обнял жену за талию и повалил на кушетку. В опочивальне оба супруга предпочитали ходить налегке, излишком одежд себя не обременяя. Леонид-Магнус – в узких штанах да белой льняной сорочке, а жена его – в длинном мадьярском сарафане тонкого сукна, иногда надеваемом поверх рубашки, а чаще как сейчас – прямо на голове тело.

Расстегнув пару пуговиц, король погладил обнажившийся животик супруги, потрогал пальцем волнующую ямочку пупка и снова взялся за пуговицы, обнажив грудь, а затем – и бедра, и лоно…

* * *

Предвыборной кампанией ливонский властелин занялся без дураков, на полном серьезе, имея всемерную поддержку любимой жены, одобрение собственных дворян и части литовской и польской шляхты. Кроме турок и Ивана Грозного, самым главным врагом вполне можно было считать Стефана Батория из Семиградья – опять же вассала турецкого султана. Стефан был отличным воеводой и вполне успешным правителем, такого нужно было опасаться всерьез и постараться вывести из игры как можно быстрее, не дожидаясь подходящего случая.

Сообразуясь с этим, Магнус, по совету супруги, тайно отправил в Трансильванию отряд отборных головорезов – мутить воду и подбивать местных на бунт против турок, который Стефан, как верный вассал султана, обязан был подавить. Еще на Батория решили натравить императора Максимилиана Габсбурга, у которого золота было немерено.

Помочь запорожским казакам и балканским гайдукам пока смогли только оружием и – немного – людьми: ливонской, вовсе не бездонной, казны пока на столь масштабные мероприятия не хватало. Турецких джалялей тоже решили пока что не подзуживать – не на что. Вот когда будет на голове корона Речи Посполитой, уж тогда…

«Ливонская правда» – «Ливония вархрейт» – уже издавалась не только на немецком и русском, но еще и на польском, и на венгерском языках, и была полностью посвящена предвыборной агитации и пропаганде. Резко повысившая тираж газета распространялась через уличных торговцев и купцов, а также – с паломниками. Естественно, газета стала основным подспорьем, так сказать, рупором предвыборной агитации за польский трон.

– Это неправильно, что за польский, – внимательно прочитав только что доставленный из типографии номер, заметил Магнус. – Речь Посполитая ведь не из одной только Польши состоит. Хотя да, согласен, Польша там всему режиссер. Но тем не менее… Православные русско-литовские магнаты, к примеру, довольно богаты и сильны. А кроме Литвы еще и Рига с недавних пор под поляками, и есть Киев, Чернигов, те же казаки. Для каждого города надобно свой тираж печатать, где все, что люди хотят, обещать. Для Риги – защиту купцов, для Литвы, Киева, Полоцка – поднять права православной шляхты, гербы им разрешить. А то что же такое получается? Дворянин – и без герба!

– Полякам такое не по нраву придется, – усмехнулся Анри.

Король недобро прищурился:

– Погоди, дойдут и до них руки. Вот стану королем, тогда… Городам вольности пожалую, крестьянам – само собой. Посмотрим тогда, что запоют ясновельможные! Хлопы, говорите? Быдло? Ну-ну… Вот что, друг мой, надо уже сейчас людишек верных в Польшу засылать, пусть крестьян баламутят, бунты поднимают, имения, поместья жгут. А я приду – и восстановлю порядок!

– Сделаю, государь, – поклонился сановник.

– И еще вот что… Впрочем, – Магнус задумчиво посмотрел в окно, на аллею золотисто-багряных кленов и тронутых желтизной лип. – Впрочем, ступай пока, дружище. Я еще с Машей поговорю.

Взяв перо и бумагу, Арцыбашев придвинул к себе чернильницу и постарался вспомнить все грязные избирательные технологии, так называемый «черный пиар». Начал с простейших – с использования административного ресурса и подкупа избирателей. Какой у правителя Ливонии мог быть административный ресурс, скажем, в той же Польше, где никто пока ему не подчинялся? Разве что подкупить всяких там воевод, ратманов и прочих. Опять же – все упиралось в деньги. И подкуп, и, гораздо менее, пропаганда – «Ливонская правда» и специально организованные слухи.

Сплетни Магнус придумал с помощью Маши. Сели рядком да принялись за дело – как обычно пишут в газетах, «с неприкрытым цинизмом».

– Юхан – да, могут пригласить, могут и поддержать, те же рижане, – начав с северного соседа – короля вражеской Швеции, юная королева азартно сверкнула глазами. – Тут и придумывать-то ничего не надобно, только напомнить! Католик Юхан, да и скуп, про то все ведают. Стокгольм и на город-то не похож, послов иностранных принимать стыдно. Пусть болтают, дескать, и в Речи Посполитой так же скуповато будет – ни те праздников, ни строительства дорог и всяких там зданий.

– У Юхана еще и дети есть, Сигизмунд тот же. Правда, молод еще…

– Скажем: тоже скупой! Еще пуще батюшки. Кто у нас еще из венценосных особ остался? – холодная улыбка неожиданно тронула красивое лицо Маши, в синих очах вспыхнула ненависть. – Иоанна Московского не трогаю – он, даже если и примет участие в выборах, все равно трона не получит. Не понимает, что такое выборы, думает, магнаты к нему придут, в ноги бросятся – пожалуй, дескать, на царствие, умоляем и слезно просим… Что ты смеешься-то? Иван именно так и думает, я ж московские порядки знаю.

– Еще Федор Иоаннович, – напомнил Магнус. – Говорят, с головой не дружит, все в колокола звонит.

– А вот и неправда! – королева неожиданно рассмеялась, теперь уже скорее по-доброму. – Федор – юноша добрый, начитанный, умный. Поэтому и к трону не рвется, считает, что кровь там и смрад. Ну, на Ивана-то, отца своего, наглядевшись… Сожрут его в Польше! И он это понимает прекрасно и на трон Речи Посполитой не пойдет.

– А если отец заставит, Иван Васильевич?

– Плохо ты Ивана Васильевича знаешь! – уверенно возразила Мария. – Он сам на польский престол не прочь и сына своего туда на дух не подпустит! Уж поверь, я-то натуру царскую ведаю.

– Если мы на престол Речи сядем, Иван большую войну начнет, – его величество задумчиво покачал головою.

– Так он и так воюет! – скривилась юная королева. – В Ливонии сколь уже топчется? Ригу, Ревель до сих пор не взял, Дерпт только и Пернов – и то во многом благодаря тебе! А новую войну зачнет – и того не будет. В Ливонии-то все, чай, за нами пойдут, не за Иваном. Да и войско сильное взять откуда? Ослабишь границы южные – татары тут же нападут, не успеешь и плюнуть.

Маша попила кваску из стоявшего на широком подоконнике кувшина и уселась рядом с мужем.

– Нет, большую войну Иван вряд ли начнет. А вот по мелочи вредить может! Тех же убийц подослать.

– Ладно, разберемся с Иваном. Кто еще? Максимилиан-кесарь стар уже. Сын его, Рудольф?

– Немцев поляки не жалуют! Трудновато им будет голоса набрать.

– А всякая местная мелочь? Радзивиллы, Ходкевичи, Костка?

– Ты еще из конюхов предложи королей выбирать! – презрительно рассмеялась ее величество. – Этих, ясно, магнаты тянут, чтоб через них управлять. Да все ж всем понятно! Ни один шляхтич за них не пойдет, или, как ты говоришь, не впишется… Кто еще остался?

– Стефан Баторий, трансильванский князь.

– Валах этот? Х-ха! – Маша совсем по-девчоночьи хлопнула себя ладонями по коленкам. – Говорят, он, кроме мадьярского да латыни, никаких других языков не ведает. Деревенщина, куда таким в короли? Нет, думаю, он нам не соперник.

– Как раз таки соперник, Машенька, – твердо заметил король. – И самый для нас опасный.

Магнус, точнее Леонид Арцыбашев, прекрасно знал, что говорит. В той, нормальной, истории именно Стефан Баторий будет избран королем Речи Посполитой. Деятельный, умный… ярый враг Ивана Грозного. И его ливонского вассала.

– Из-за Стефана турецкие уши торчат, – тихо продолжил Магнус. – На этом-то и сыграем. Слухи раздуем, сплетни: мол, кто за Стефана – тот турок выбирает. Со Стефаном обязательно турки придут, по всем городам сядут, храмы христианские разрушат… Мариацкий костел в Кракове живенько в мечеть превратят. А уж о налогах и говорить нечего!

– А ты у меня умный… всегда знала, – опустив голову на плечо супруга, Маша потерлась щекой.

Магнус обнял жену и улыбнулся:

– Я тут как раз и слоган придумал. Пусть по площадям покричат. Вот, послушай: «Кто выбирает свободу, тот выбирает Магнуса!», «Кто хочет турок, тот хочет султана Батория на польский трон!». Магнус – свобода! Стефан – турки. Что еще?

– Юхан – скряга! – засмеялась Машенька. – А сын его, Сигизмунд… Мелкий скупердяй – вот как! И эти все… конюхи, Костки и прочие – мелочь крысиная! Позор, а не короли. Мы же – древнего рода, нас на трон не стыдно! Все права имеем.

* * *

Посланник свободного прусского герцогства барон Аксель фон Зеевельде задержался в Оберпалене еще на пару недель: открыто волочился за баронессой Александрой. Надо сказать, юная вдовушка и сама давала к тому немало поводов, оставив в замке новоиспеченного управляющего – молодого Эриха, давно влюбленного в свою владетельную хозяйку по самые уши. Сашка это прекрасно знала и пользовалась. Сказать по правде, Эрих ей и самой нравился, но… паж – это паж, тем более из бедных ливонских дворян, у которых все имущество – старая кляча да шпага. У Эриха, кстати, даже и клячи не было. А тут – нате вам, барон! Прусский посланник. Настоящий аристократ, причем отнюдь не зануда, а нрава самого что ни на есть веселого. Вдобавок приятной наружности, что тоже немаловажно. Облик барона несколько портила большая родинка на левой щеке, но на такие мелочи Сашка не обращала внимания.

Юная баронесса не то чтобы всерьез увлеклась посланником, однако ей льстило быть предметом самого искреннего обожания со стороны столь знатной и принятой во многих королевских дворах особы – ей, бывшей новгородской шлюхе, «гулящей», в иные времена продававшейся и за полкалача. Уличной девке, которую никто и за человека-то не считал! А тут…

На очередном балу, устроенном королевой Марией в честь какого-то семейного праздника, Аксель фон Зеевельде вновь танцевал с Александрой фон дер Гольц. Его горячая рука трепетно сжимала узкую ладонь юной вдовушки, губы без устали шептали слова восхищения.

– Вы столь обворожительны, моя баронесса, что я… что мне… у меня даже нет больше слов! Ах, как же я рад, что здесь, в дальнем и забытом Богом уголке, случайно отыскал столь дивный цветок. Ваши жемчужные очи сразили меня наповал, моя баронесса! Если б вы только знали, как мне хочется остаться с вами наедине, шептать слова любви, чувствовать запах ваших волос, гладить вашу нежную кожу…

– Могу пригласить вас в гости, любезный барон, – Сашка откровенно млела, за ней еще никто так не ухаживал. Было о-очень приятно!

– Нет, нет, не надо в гости, – тут же запротестовал фон Зеевельде. – Знаете, мне кажется, мой визит может скомпрометировать вас… Вот, если б мы встретились тайно, в какой-нибудь лесной заимке или на хуторе, чтоб никто не знал. Представляете: проливной дождь, промозглая осень… И горящий в очаге огонь! И мы… двое… подле друг друга… Милая баронесса! Если б я… если б я вдруг отыскал подобное место, вы согласились бы?.. Нет, нет, не сердитесь – всего лишь посидеть. Поболтаем, выпьем вина… всего лишь.

Сашка томно опустила веки. В конце концов, а почему бы и нет? Ведь барон такой милый, приятный… вот только глаза… Смотреть прямо в глаза считалось не очень приличным, но взгляд барона, украдкой перехваченный девушкой, ей немного не нравился. Так обычно смотрели торговцы лошадьми… на лошадей и смотрели. Вот именно так. Впрочем, что там взгляд, когда у барона такой голос! Обволакивающе-вкрадчивый, бархатный, томный…

– К вашим очаровательным глазкам пойдет жемчужное ожерелье… я подарю его вам. Чуть позже…

– Как вы милы, барон!

Прусский посланник, впрочем, нравился не одной только Александре. Жеманная красотка Элиза фон Бексенгаузен, нервно накручивая на палец свои белокурые локоны, не сводила с барона взгляда и даже пару раз попыталась отбить у соперницы менуэт. Один раз даже получилось – Аксель фон Зеевельде потанцевал с ней. Чуть-чуть… А потом опять ушел к вдовице!

Вот ведь почему так устроен мир? – покусывая губы, злилась Элиза. Столь несправедливо. Почему этой рыжей выскочке – все! И богатство, и замок, и титул… теперь вот еще и барон. И это при том, что у Александры связь с собственным юным пажом – об этом судачили многие. Ну, ладно – паж, ладно и барон. Но ты хоть поделись, имей совесть! Не забирай себе всего без остатка, дай и другим. Один танец с тобой, другой – с другими… Шлюха! Ах, как есть – шлюха. Недаром ее хотели наследства лишить. И что-то болтали про колдовство – явно недаром.

– Эй, парень, – улучив момент, Элиза подозвала слугу, разносившего напитки и яства. – Видишь ту парочку, во-он, в углу?

– Те, что на диванчике, госпожа?

– Принеси им вина… только не говори, что от меня.

– Слушаюсь! Всенепременно.

– А заодно послушай, о чем они там говорят. О чем сговариваются. Сможешь?

– Ну-у… – парнишка задумался.

– На вот тебе монетку, – обворожительно улыбнулась дама. – И помни: можешь заработать еще.

– Постараюсь, моя госпожа. Постараюсь!

Отвесив поклон, слуга довольно сверкнул глазенками и поспешил к дивану, к той самой парочке.

– Не изволите ли немного вина, господа?

– Вино? А пожалуй, пожалуй…

– И еще, я посоветовал бы вам пересесть поближе к камину, мои господа. Его хоть сейчас и не топят, однако вскорости откроют во-он то окно и будет сильно дуть.

– Ишь, заботливый… Верно, хочет монету, – отвернувшись и не обращая больше никакого внимания на слугу, мужчина что-то зашептал красивой рыжей девчонке – баронессе фон дер Гольц.

А ведь мог бы и бросить монету! Раз уж пообещал… почти. А если б дал две монетки, а лучше три, то слуга тут же бы и рассказал все о той вредной дамочке – Элизе фон Бексенгаузен. Рассказал бы да уж поведал бы о ее просьбе. Но раз не дали…

Сказав мажордому Петеру, что отправится в подвал за вином и капустой, хитрый служка примостился у каминной трубы, слушая все разговоры озабоченной парочки. Весьма пикантные разговоры, надо сказать.

«…осень… дождь… ваши чудесные очи… поцелуи… одни… Я знаю одно чудесное местечко… Здесь, неподалеку, на берегу лесного озера… там, говорят, изумительно красивые клены… хозяин – чудесный человек».

– Они встретятся завтра вечером в охотничьем домике старика Замерса, – получив монетку, шепотом доложил слуга.

– Том, что у Кленового озера?

– Да-да, там, моя госпожа.

– Ты когда заканчиваешь служить? – покусав губу, негромко поинтересовалась Элиза.

– Сегодня, верно, к утру закончим.

– Заглянешь утром на постоялый двор. Я напишу письмо – передашь. Получишь пфенниг.

– Сделаю все, госпожа.

* * *

– Какая здесь жесткая постель, – усевшись на ложе, Александра фон дер Гольц хмыкнула и вытянула ноги к огню, недавно разведенному в камине лично бароном. – Старик, видно, поскупился на перину.

– Зачем ему перина, он же старик! – обернулся барон. – А вот мы с вами – не такие уж и старые.

Сашка хмыкнула – да уж, не старые, еще б!

Ее все подмывало узнать, почему же этот приятный мужчина все ж таки выбрал ее, а не эту белобрысую пакостницу Элизу фон Бексенгаузен. Да, Элиза вроде как замужем, но муж ее стар, и все знают, что белобрысая не прочь наставить ему рога. Очень даже не прочь. Так почему Аксель фон Зеевельде отверг все притязания Элизы? Отверг, отверг, да еще грубо. Испугался старого барона фон Бексенгаузен? Очень может быть. Зачем посланнику портить отношения с одним из влиятельных ливонских вассалов?

Как-то странно вел себя барон… как-то слишком робко, что ли. Честно сказать, Александра ожидала иного! Хотя бы небольшой, но милой прелюдии – с красивыми словами, томными вздохами и осторожными – вначале – поцелуями. В конце концов, барон обещал подарить ожерелье! Жемчужное, чтоб подошло по цвету к глазам.

– Давайте с вами поиграем, милая Александра, – с самой обаятельною улыбкой вдруг предложил посланник. – Я вас привяжу к кровати вот этим лентами…

Нагнувшись к переметной суме, Аксель извлек оттуда целую кипу разноцветных шелковых ленточек.

– Знаете, так играли при дворе французского короля Карла. Я вас уверяю, замечательная и веселая игра! Для начала я завяжу вам глаза.

А вот это уже было кое-что! Сашка даже почувствовала некое возбуждение и облизала вдруг пересохшие губы – кажется, вот она, прелюдия, началась! Впрочем, сразу же соглашаться не следовало – игра есть игра. Да и правила приличия, черт побери!

– Ах, я даже не знаю…

– Нет-нет, вы только попробуйте! Ленточки такие невесомые, нежные… вам будет приятно.

– Но… зачем же – глаза?

– Чтоб был налет некой тайны. Это так волнующе! Вы увидите… Недаром даже сама королева Мария Медичи…

Уболтал. Обворожил бархатным голосом, обаял улыбкою. Да и, честно сказать, Сашке самой хотелось попробовать. Интересно! Никогда еще она ни с кем вот так вот… с завязанными глазами, с ленточками… Интере-есно.

Специально, чтоб не быть узнанной, баронесса явилась на встречу в костюме пажа. Узкие штаны с буфами, камзол, сорочка и длинный – с капюшоном – плащ, ныне повешенный у камина. У сего одеяния имелось еще и то преимущество, что оно быстро расстегивалось и снималось, что в данной ситуации представлялось Александре очень удобным. В отличие от модного испанского платья с накрахмаленным воротником и пышными – на кринолине – юбками, которые еще замучаешься снимать. Можно было, наверное, надеть и простую крестьянскую блузу с обычной юбкою – так, чтоб только юбку задрать – куда уж быстрее! Наверное, можно было… Однако Сашке, по понятным причинам, очень уж не хотелось вновь ощутить себя простолюдинкой, словно к кошмарном сне. Никогда, никогда, никогда не хотела она возвращение прошлого – ни в каком виде, даже в шутку! Вытравить бы из памяти. Навсегда! Правда, и король, и королева, и верные друзья знали, и с этим уж ничего нельзя было поделать. С другой стороны, знали, но не укоряли даже намеками, и всегда и во всем поддерживали!

Александра неожиданно улыбнулась: это так здорово – иметь настоящих друзей, тем более высокопоставленных, от которых всегда можно ждать защиты и покровительства.

– О, вот вы и согласны! – Аксель фон Зеевельде истолковал улыбку по-своему. – Давайте же, располагайтесь. Ох, постойте… я сниму с вас сапоги.

Сапог с Сашки еще никто не снимал, даже слуги фон дер Гольца, в замке. Она как-то привыкла раздеваться-одеваться сама, с небольшой помощью служанки.

– Ну, ежели вам не лень…

– О, пожалуйста, пожалуйста… Ложитесь!

Освобожденная от охотничьей обуви, девушка послушно легла, позволив завязать себе глаза черной повязкой. Лежала и чувствовала, как пальцы барона коснулись ее лодыжек… запястий… Шелковые ленточки привязали Сашку к спинкам ложа. И томный любовник медленно расстегнул на девчонке камзол… затем, сняв пояс, принялся медленно развязывать завязки на штанах.

Александра закусила губу, чувствуя, как внизу живота нарастает томный жар, некое подспудное желание, в чем-то даже животное, а не людское.

Барон не торопился, и это сильно возбуждало юную баронессу. Девушка чувствовала, как проворные пальцы выпростали из узких штанов сорочку и стали медленно тащить ее вверх… Вот уже показался пупок… пальцы пробежались рядом с ним, погладили… а вот уже обнажилась и грудь… Действительно – здорово!

Сашка улыбнулась. И тут же вскрикнула – барон схватил ее грудь неожиданно грубо! Просто принялся тискать, мять… а потом вдруг резко отпрянул, наконец стянув с девчонки штаны.

Любовный жар добрался до лона, заставив бывшую жрицу любви согнуть ноги в коленях и застонать – пока еще слабо, с надеждою и призывом. Ну, наверное, хватит уже больше тянуть, верно?

Чуть распахнув губы, Александра ожидала мужчину, и в самом деле, предложившего ей весьма занятную и возбуждающую игру… Ну, давай же, давай! Больше ни о чем не думалось и ничего не хотелось – кроме того, что должно было последовать вот тотчас же, прямо сейчас…

– Сейча-ас! – словно в ответ на Сашкины мысли, вдруг воскликнул барон. – Сейчас… Узнаешь! Н-на!!!

Что-то просвистело в воздухе… и резкий удар хлыста обжег девушке кожу на животе и груди.

Не понимая еще, в чем дело, Александра дернулась, закричала… И получила еще удар! И еще… И еще… И еще!

Ее просто били! Избивали изощренно, в кровь, до тех пор, пока в домик не вошел кто-то.

– Сюда скачут, господин барон!

Голос не был Сашке знаком, а разглядеть вошедшего не давала оставшаяся на глазах повязка.

– Я бы посоветовал вам поскорее убраться…

– Убраться? – в бархатном тоне Акселя фон Зеевельде слышались негодованье и злость. – Но я же еще…

– Вы еще успеете поговорить, я задержу всадников, – хладнокровно парировал незнакомец. – А для ваших любимых забав купите себе другую девку. Я сам вам куплю. Ну! Поторапливайтесь же!

Хлопнула дверь. Снаружи раздался пистолетный выстрел.

– Развяжешься сама… новгородская шлюха! – посланник, так и не сняв повязку с Сашкиных глаз, надрезал кинжалом ленточки. – Помни, я знаю про тебя все! И могу рассказать всем. Твое гнусное прошлое – повод для того, чтобы отсудить замок, земли и титул. Ты вновь станешь нищей! Никем! Но, – голос барона вновь обрел прежнюю вкрадчивость и шарм, – если будешь послушной…

– Я буду, – облизав губы, прошептала юная вдовушка. – Но… вы же хотели меня убить!

– Хотел бы – убил, – холодно ответствовал барон. – Просто постегал бы… и насладился. От тебя не убыло бы. Подумаешь, немножко потерпеть боль!

На улице снова громыхнул выстрел. Послышалось конское ржание и крики.

– Похоже, мой ангел-хранитель прав, пора поторапливаться.

Нагнувшись, посланник наконец сдернул повязку с Сашкиных глаз и как ни в чем не бывало спросил:

– Так мы с тобой дружим?

– Да…

– Не бойся, – прицепляя шпагу, негромко рассмеялся барон. – Так, как сейчас, может быть, больше и не будет. Ты нам для другого нужна! У тебя замок… если придут люди и передадут от меня поклон – укроешь их и будешь выполнять все, что они скажут. Поняла?

– Сказала же…

– А ты и впрямь умная девушка! – барон подошел к оконцу и, кого-то там высмотрев, обернулся с самой недоброй ухмылкой: – Там твой паж, или как его… Наивный мальчишка Эрих. Это ты ему разболтала?

– Я что, совсем без ума?

– Значит, Элиза. Вот уж сучка белобрысая… Ладно, пока – прощай. Надеюсь, не надо предупреждать о полном молчании?

– Не трогайте Эриха, – сглотнув слюну, попросила Сашка. – Я вас прошу.

– А тронем – и что?

– Увидите! – баронесса сплюнула на пол и нехорошо прищурилась. – Хотите посмотреть? Или мы все же договорились?

– Договорились… хм… Однако увидимся.

Распахнув дверь, барон выскочил на улицу и сразу же закричал:

– Эй, Вальтер, хватит! Кончай стрелять, говорю. Нет, никаких трупов. Уходим!

Быстро натянув штаны, Александра застегнула камзол, уселась, кривясь от боли – кровавые рубца на теле давали себя знать. Оправдываться сейчас она вовсе не собиралась, пусть Эрих оправдывается, ведь лучшая защита – нападение!

Юный дворянин ворвался в домик со шпагой в руке и бешеными глазами. Увидев возлюбленную, юноша гневно воткнул шпагу в пол, едва не сломав клинок:

– Что ты делала здесь?

– Здравствуй, милый Эрих, – холодно отозвалась баронесса. – Ты что же – следил за мной? Зачем? Кто тебя послал? Кому ты поверил?

– Что? – не ожидая такого напора, парнишка замялся.

– Я не спрашиваю, кто оклеветал меня, – с видом оскорбленной добродетели тихо промолвила вдова. – Я спрашиваю: почему ты им поверил?

– Я просто… просто получил письмо, – щеки юноши налились густой краской, словно споря с осенним багрянцем кленов. – Без подписи, на мое имя. Его принес в замок какой-то мальчишка.

– Что за мальчишка?

– Часовой его не запомнил. Сказал, отрок как отрок. Обычный, каких много. Да что я… вот это письмо!

Сунув руку за пазуху, Эрих вытащил бумажный листок и протянул его баронессе:

– Вот.

Быстро пробежав послание глазами, Александра рассерженно фыркнула и покривила губы:

– Ишь ты! «Уединятся в домике у Кленового озера». И что с того? Мало ли я с кем уединяюсь! Я ж не замужем. Да и вообще… Вообще, мне очень приятно, что ты явился за мной, мой верный рыцарь!

Неожиданно сменив гнев на милость, девушка вскочила с ложа и, подбежав к молодому человеку, обняла его за плечи, заглядывая в глаза:

– Да, да, милый Эрих, я очень-очень рада! Ты все правильно сделал – мало ли, кто и зачем меня сюда заманил!

– Я так и знал, что заманили! – глаза юноши вспыхнули смесью восторга и вновь обретенного счастья. – Что вы сами бы никогда…

– Мы же вроде б на ты, Эрих? Нет?

– Да, моя гос…

– Какая я тебе госпожа! Мы ведь, вообще-то, ровесники. Или я даже немного моложе… – жемчужно-серые очи баронессы вновь засияли. – Нет, нет, молчи и ничего больше не спрашивай! Я сама расскажу… потом… Знай только: ты, мой милый Эрих, спас меня от большой опасности! Кстати, ты не ранен?

– Не-ет…

Все с той же знакомой улыбкой, что сводила пажа и оруженосца с ума еще с первых минут появления Александры в замке, Сашка крепко поцеловала юношу в губы. Крепко, жарко и долго!

Жаль, кроме поцелуев, дело ни до чего больше не дошло. И вовсе не потому, что девушка не хотела – просто стеснялась кровавых шрамов, полученных только что от плети. Нынче ей надобно было о многом подумать и много чего решить. Быть может, даже стоило вновь поменять жизнь, вернее местожительство, где, как оказалось, ее тайна была вовсе не тайной, по крайней мере для некоторых зловещих особ. Кто разболтал? Феденька и ребята? Или сам король с королевою? Однако же если и разболтали, так не всем, иначе та же Элиза фон Бексенгаузхен давно бы знала. И не преминула бы этим знаньем воспользоваться, змея! Значит, не вся округа знала о подлом происхождении баронессы. Барон фон Зеевельде знал точно. Именно поэтому счел возможным прибегнуть к плети – избить, напугать. С Элизой бы, небось, такого не сделал, а с Сашкой – чего ж! Самозваная баронесса, простолюдинка, подлая чернь. Такую бить не только можно, но и нужно. Ладно, барон! Посчитаемся еще, придет время.

– О чем вы… ты…

– О чем думаю? Так… Слушай, поедем-ка скорее в замок да напьемся вина!

Прусский посланник покинул пределы Ливонии весьма поспешно, уже буквально на следующий дней после встречи с баронессой. Уехал, словно его черти гнали, хотя до того планировал задержаться в Оберпалене еще как минимум на неделю и, может быть, посетить Нарву.

Войска царя Ивана Васильевича, недавно захватившие Пернов, Дерпт и множество мелких крепостей, с наступлением осени приостановили свою активность, ссылаясь на бездорожье и непролазную грязь, сделавших невозможными любые маневры. На самом же деле многих воевод регулярно приглашал к себе в замок верный вассал царя, король Ливонии Магнус, о гостеприимстве и добродушии которого средь русских ходили легенды. Да и сам Иоанн не настаивал на продолжении активных военных действий – Ригу и Ревель пока было не взять. Хотя с Ревелем, верно, и стоило попробовать снова.

Но пока отдыхали, наслаждаясь невольно случившимся мирным покоем и яркими красками мягкой ливонской осени. Король затеял большую охоту, и на его предложение с большим удовольствием откликнулись все русские воеводы. В этот момент как раз и пришла весть о приезде датских посланников. Много чего наслышавшись, датский король Фредерик решил все ж таки узнать точно – как поживает его младший братец Магнус и чего он там сделал в Ливонии?

Датчане добрались в Нарву морем, не опасаясь шведов, с которыми несколько лет назад Фредерик заключил мир. От Нарвы до Обрепалена двигались посуху, дивясь неожиданно хорошим дорогам, вылизанным до блеска городкам и радушию жителей. Короля Магнуса в Ливонии славили и любили все, исключая разве что самых упертых баронов, лишившихся права распоряжаться свободой и жизнью крестьян. Кстати, средь бывших феодальнозависимых крестьян тоже хватало недовольных. Не все хотели и умели жить своим умом, многие вновь шли в кабалу к баронам – уже незаконную, тайную.

Как бы то ни было, а послов нужно было принять на высшем уровне – брат все-таки! К тому же союзник. Не только Магнусу, но и царю Иоанну.

Леонида, конечно же, терзала мысль – а вдруг да узнают, вернее не узнают, вдруг да вскроется его самозванство? Терзала, но уже далеко не так сильно, как прежде – на настоящего Магнуса он был внешне очень похож, а пускаться с послами в воспоминания детства король вовсе не собирался. К тому же, предвидя такой поворот событий, Арцыбашев еще в прошлом тайно просил некоторых нарвских купцов кое-что разузнать в Копенгагене и доложить лично. Те, как и было велено, разузнали, доложили… С тех пор и Магнус мог как бы невзначай вспомнить родных теток, племянниц и даже старика мажордома.

Послов оказалось двое. Высокий и сухопарый граф Хольст Веенроде и Клаус Кирски, недавно пожалованный баронством. Тощий, с бритым лицом и лошадиной улыбкою, Веенроде оказался занятным собеседником и большим охотником до женского пола; плотненький, похожий на зануду отличника Кирски же больше интересовался типографией, сукновальною мельницей и прочими техническими новинками.

Конечно, были проблемы с датским, хоть Леонид и выучил несколько фраз, но ведь акцент, акцент явно был, а потому общение с послами на «родном языке» нужно было ограничить до минимума. В этом деле на помощь Магнусу пришла любимая супруга, быстренько бросившая на прорыв всех придворных дам и баронессу Сашку. Окруженные дамами, посланцы казались весьма довольными, и на протяжении всего – специально данного в их честь – бала особенно его величеству не докучали. Только в самом конце, уже поздно вечером, к королю таки прорвался герр Кирски и, поклонившись, что-то произнес по-дастки… Наверное, благодарил за прием, после чего, уже по-немецки, попросил «его любезнейшее величество» дать назавтра возможность ознакомиться с устройством типографии и особенно с изданием регулярного новостного листка – газеты.

Король, конечно же, разрешил, но за ночь и забыл об этом. Явившись в типографию часов в десять утра – подробно проинструктировать Силантия – нос к носу столкнулся с посланником.

– О, ваше величество! – тотчас же поклонился тот. – Хочу вас поблагодарить за оказанный прием и особенно – за вот эту возможность. Клянусь честью, я много чего нового для себя узнал! Ваш листок… это что-то!

Улыбнувшись, Магнус отозвался по-датски, вскользь заметив, что уже долго не говорил на «родном» языке:

– Знаете ли, не с кем. Да и государственные языки у нас в Ливонии – немецкий и русский.

– Русский? – удивился посол. – Как так может быть?

– Русские составляют почти половину жителей королевства. – Его величество погладил рукою станину печатного станка. – Это вполне лояльные граждане: воины, купцы, владельцы мануфактур, помещики.

– Я слышал, западные области Московии – Новгород и Псков – совсем не против отойти под вашу руку, – понизив голос, произнес Кирски. – Да и многие другие земли. Это может вызвать гнев царя Иоанна и дать новые силы войне.

– Там будет видно, – уходя от скользкой темы, Магнус рассеянно обвел взглядом просторное помещение печатного двора.

Сквозь стекла высоких окон проникал внутрь солнечный свет, окрашенный в светло-желтые тона растущими рядом липами. Светлые пылинки кружили в золотистых лучах, словно пары на недавнем балу в Оберпаленском замке. Слева от входных дверей, над столом, заваленным разного рода бумагами, висела на вбитом в стену гвоздике пара пистолетов. Время было суровое, военное. Пистолеты принадлежали Силантию – богатый человек, мог себе позволить иметь дорогое оружие.

– Вот, кстати, – подойдя к столу, король снял со стены пистоль. – Сделаны на нашей ружейной мануфактуре господина Гротова. Очень хорошие, ничуть не хуже немецких.

– Я и не сомневаюсь, ваше величество, – взяв пистолет в руки, посол внимательно осмотрел оружие, щелкнул спусковым крючком и, похвалив колесцовый замок, вернул пистолет обратно.

– Жаль, пока так и не научились делать многозарядные ружья… Хотя я видел как-то одну небольшую пушку, так у нее заряды забиты во вращающийся барабан. Тут вся загвоздка в плотном прилегании зарядов и барабана к стволу.

– Так же и с пистолетом можно устроить, – несколько забылся Магнус. – Получится револьвер.

– Что-что получится?

– Говорю, вращающийся барабан. Ба-ра-бан! Как в вашей пушке.

– А… А я, ваше величество, еще кое-что видал. Небольшой такой пистолет, размером даже меньше локтя! Весь из железа, круглый ствол, и патроны не бумажные, не матерчатые, а тоже железные, вернее сказать стальные.

– Стальные патроны? – Арцыбашев искренне удивился и насторожился. В те времена «патроном» называли небольшие матерчатые мешочки с заранее засыпанной в них дозой потребного для выстрела пороха. Использовали их нечасто, пока только в крепостях. Тут же речь шла о самых настоящих гильзах!

– И где вы видели такое оружие?

– В Бранденбурге у одного гофлейта, я даже видел, как он его заряжал! И знаете, куда набиваются патроны с пулями?

– Куда же?

– В рукоятку! Там такая пружинка, она сжимается и подает пули в ствол. Остроумно придумано, правда, толку мало.

– Почему же мало? – обескураженно переспросил король.

– А, знаете, выстрел – никакой. Тихий, пуля маленькая. Никого эффекта!

– Вы видели, как стреляют?

– Видел. Гофлейт этот поспорил на меткость с лучником. Так вот – лучник победил!

– А на сколько стреляли?

– Всего-то на двести шагов.

Двести шагов. Примерно сотня метров. Из пистолета сложно куда-то попасть. Не для того он и предназначен.

– Так вы этого гофлейта не запомнили?

– Ах, ваше величество! Конечно же, нет. Помню только, борода – черная, кудлатая… И такой нехороший, недобрый взгляд.

– Поня-атно.

Собственно, из чего видно, что этот странный пистолет – из будущего? Иные мастера вполне могли подобную штуку сладить, запросто! Достаточно Леонардо да Винчи вспомнить, а ведь во все времена было полно непризнанных гениев. Вот кто-то из них и сработал. Тут и гением-то не надо быть, просто хорошим мастером.

Или все же – портал? Оружие пронесено кем-то… может быть, лет десять назад, или – пять. Или даже вчера?

Леонид вновь ощутил в душе смутное беспокойство, некое томление – то, чего давно уже не испытывал. Портал – двери из прошлого в будущее… из будущего в прошлое. Такие были в Кремле, в подвале Тайницкой башни. Были, но похоже, давно уже закрылись. Остались под Новгородом и еще в море у Эзеля-Сааремаа. Правда, вели они совсем не туда, куда бы надо. Не в ту эпоху, которую оставил Леня, а чуть более раннюю – в шестидесятые – начало семидесятых годов двадцатого века. Арцыбашев сильно подозревал, что век этот – не тот! Какое-то другое, параллельное, время, где перестройку начал не Горбачев, а Брежнев с Косыгиным, и не в восьмидесятые, а в шестидесятые. Интересно, если б у них все получилось, остался бы Советский Союз? Вполне мог остаться. Как, вот, Китай.

Портал в деревеньке под Новгородом Леонид держал в уме на самый крайний случай. Когда уж действительно край и деваться совсем-совсем некуда. Тогда и можно попытаться бежать, прихватив с собой жену и сына.

Впрочем, подобные упадочнические мысли не посещали Арцыбашева уже очень давно. Здесь, в Ливонии, было полно дел, и были люди, за которых Леонид – его величество Магнус Ливонский – теперь отвечал. Покинуть их означало предать. Ну уж нет, коль пошла такая песня… Тем более красавица королева – жена, сын, опять же…

Нет! Нате-ка, выкусите! Никуда Магнус не побежит, а еще и королем Речи Посполитой станет! Запросто.

* * *

Королевский охотничий домик, расположенный в лесной глуши километрах в семи от Оберпалена, был выстроен в стиле ренессанса и представлял собой самый настоящий дворец, только не очень большой. Скорей даже – маленький. Всего-то два этажа, на первом – небольшой зал и пять гостевых комнат, на втором – кабинеты их величеств, опочивальня и трапезная. Во дворе, за каменною оградою, домики слуг, конюшня, псарня и кухня. Когда на королевскую охоту набиралось слишком много гостей – разбивали шатры на лесной опушке у широкого ручья с чистой и студеной водою.

Вот и сейчас такие шатры уже были раскинуты с самого раннего утра. Во дворце, в зале и во дворе уже собралась толпа нарядно одетых людей, влиятельных господ и придворных дам. Кругом ржали кони, на псарне же, предчувствуя забаву, нетерпеливо лаяли псы. Широкие чугунные ворота с затейливым вензелем «М-М» – «Мария и Магнус» – были распахнуты настежь.

Где-то в лесу уже трубили рога загонщиков, уже почти все было готово, и все ждали – ну, когда же, когда?

Их величества долго ждать не заставили. Король и королева Ливонии спустились в залу, приветливо улыбаясь гостям. Оба были одеты в охотничьи костюмы. Магнус – в зеленом польском кунтуше с желтыми шелковыми шнурами, Мария – в костюме пажа: узкие зеленые штаны, разрезные буфы, зеленый камзол и плащ – тоже зеленый. И еще – зеленая шапочка с фазаньим пером. В качестве оружия король выбрал себе изящный охотничий арбалет, королева же предпочла лук и стрелы. Огнестрельное оружие имелось лишь у загонщиков, охраны и у кое-кого из гостей, большинство же предпочитало охотиться так, как это делали славные предки: копье, рогатина, нож, лук и стрелы. На худой конец – арбалет.

Королевский лес был давно очищен от браконьеров, в нем водились олени, кабаны, волки. Имелась и более мелкая дичь. Загонная охота – привилегия знати, и вовсе не добыча в ней главное. В конце концов, голодными никто из приглашенных гостей не был. Основное – азарт, погоня, удаль, а еще – быть ближе к королю, чтоб все это видели!

Вот и столпилось у королевской четы великое множество народа. Придворные, друзья – Анри Труайя и Михутря, дамы – в их числе, конечно же, и баронесса Александра фон дер Гольц. Ну, и Элиза фон Бексенгаузен – «белобрысая крыска», как ее прозвала Сашка – тоже была здесь. А как же без нее-то? Крыска не крыска, а все ж и Элиза – красавица, этакая белокурая бестия со вздернутым носиком и тонкою белою кожей. Предмет воздыхания многих, что уж там говорить! И конечно же в мужском костюме. Ну, надо же ножки стройные показать, бедра крутые, подчеркнуть изящным охотничьим пояском тонкий стан. Они все тут пажи – дамы! Первые красавицы королевства. Королева Мария в зеленом, Сашка в сиреневом, а Элиза – в светло-голубом и белом. Надо же, вырядилась – и уже успела где-то запачкаться. Локоть в земле, к плечу прилип желтый листочек…

Выйдя во двор, король и королева вскочили на лошадей под приветственные крики придворных.

– Слава нашему доброму королю!

– Слава королеве!

– Ура!

– Ой-ля-ля, ой-ля-ля, нету лучше короля, – запел юный мажордом Петер. Он не любил охоту, но обожал высшее общество. Вот и сейчас старался держаться поближе к Элизе, выказывая ей всяческое расположение – прекрасно зная о том, что у этой стройной дамочки имелся старый доходяга муж, весьма влиятельный господарь и сановник, и трое детей. Да и сама Элиза, наверное, все же была для Петера старовата, ведь подумать только – целых двадцать семь лет! Двадцать семь! Как сказала какая-то молоденькая фрейлина, «возраст почтенного увядания». Впрочем, дама фон Бексенгаузен за собой следила и выглядела значительно моложе своего истинного возраста.

Следом за королевской четой собравшиеся взметнулись в седла. По знаку его величества главный егерь затрубил в рог. Где-то в лесу послышался ответный звук рога. Все было готово. Загонщики ждали. Ловчие вывели из псарни ошалевших от радости и счастья собак.

– Удачи, друзья!

Погладив коня по гриве, король выехал со двора бок о бок с супругой, точнее сказать конь о конь.

Погода вполне способствовала празднику, после череды серых дождливых дней в Ливонии наступила наконец истинная золотая осень с красными и желтыми деревьями и шуршащей под ногами листвой, с пронзительно синим небом, взрезанным черными треугольниками птичьих стай, с теплыми, почти что летними днями. Бабье лето пришло!

Действительно – бабье лето…

Проскакав по лесной дороге, король и королева резко свернули к ручью и, привязав коней у родника, пошли пешком по узенькой тропке. Егеря и ловчие давно знали – правящая чета любит охоту именно за возможность немного побыть одним на лоне дикой природы. Если удастся подстрелить какую-нибудь крупную птицу, рябчика или тетерева, – хорошо, а нет – так и нет, ни Магнус, ни Маша охотничьими фанатами себя не считали.

Вообще-то, специально для королевских особ и их почетных гостей на дальней лесной полянке была устроена специальная бревенчатая башня. Чтобы вельможные охотники могли спокойно стрелять крупную дичь, время от времени балуя себя вином и легкой закускою. Именно сюда, к башне, загонщики и гнали кабанов да оленей, и в прошлый раз даже подняли на ноги медведя, коего сразу же пришлось пристрелить.

Конечно, можно было бы подняться на башню, посидеть за плетеным столиком на высоте, поболтать. В пасмурную погоду король с королевой так бы и сделали, однако сейчас солнце и летнее тепло пленили их души, повлекли за собою на лоно дикой природы, подальше в лес.

– А за нами никто не идет, кажется, – выбравшись на полянку, Мария уселась на старый пень и сбросила плащ.

– Еще бы шли, – присев рядом, ухмыльнулся Магнус. – Всем строго-настрого наказано охотиться и нам не мешать. Вот и не мешают. Ну, что, пойдем, посмотрим рябчиков?

– Сейчас… сейчас вот, отдохну чуть.

– Ты уже устала, что ли?

– Да нет, но… А ну-ка, достань фляжку!

Оба выпили. Посмотрели в глаза друг другу… Обняв красавицу жену, Магнус нежно поцеловал ее в губы, расстегнул камзол и, забравшись рукой под сорочку, погладил грудь.

А потом оба упали на расстеленный на поляне плащ, полетела в кусты одежда…

Как только монархи скрылись из виду, интерес графини Элизы фон Бексенгаузен к охоте сразу пропал, как и не было. Пару минут она еще стреляла глазами, выискивая в толпе всадников прусского посланника Акселя. Увы, красавца барона не было! Знать, и впрямь уехал, не врали. Жаль… Тогда что же, даром охота пройдет? Трястись в седле, вдыхать дым костров, потеть, как какая-нибудь мужланка – это все зря? Или все же попробовать… чтоб не зря. Кого бы выбрать? Михаэля? Он верный муж. Анри? Этот обязательно доложит обо всем королю. Юный красавчик Эрих? Так он от своей хозяйки вдовушки не отлипает.

И этот мальчик еще, Петер, мажордом, вокруг так и вьется. Толку-то от него! Хотя… Как говорят русские помещики, на безрыбье и рак за рыбу сойдет. Так, может, и Петер – за кавалера. Подумав так, графиня быстро согнала с губ насмешливую улыбку и обернулась, стрельнула глазками.

– Ты что-то сказал, юноша?

– О, да, моя госпожа! – с жаром закивал Петер. – Я предлагаю, вместо того чтоб носиться по лесам, подняться на королевскую башню.

– Там может быть его величество? – Элиза заинтересованно покусала губу.

– В такую погоду – вряд ли, – честно ответил мажордом. – А нет их величеств, так не будет и никого другого. Мы бы просто там посидели, выпили, поболтали. Чего ради носиться без толку по лесам?

– Не любишь ты охоту, Петер, – укорила графиня.

– Не люблю.

– И я, знаешь ли, тоже. Ну, поехали. Поглядим, кто там на башне?

Башня выглядела вполне обычно. Сколоченная из тонких бревен вышка высотой в три человеческих роста. Верхняя площадка под навесом, туда вела узкая деревянная лестница. Как и предсказал мажордом, ни на башне, ни внизу, на опушке, никого не было.

– А здесь что-то рыли, – подходя к лестнице, вскользь заметила Элиза. – Или закапывали.

– Да бросьте! – Петер шмыгнул носом и улыбнулся. – Я вот ничего такого не вижу.

– Это потому, что ты невнимательный. Вот сколько на лестнице перекладин?

– Не знаю. Вернее, никогда не считал.

– А я знаю! Ровно тридцать три, – графиня негромко рассмеялась. – Я как-то сосчитала от нечего делать. И запомнила. Столько лет было Иисусу Христу… Видишь, тут бродили какие-то крупные мужчины. Или мужчина. Ну, вон же след… и вон. А тут – трава примята. Наверное, егеря укрепляли башню… Ну, что, полезли наверх?

– Полезли.

– Нет, нет, я первая. А ты меня, если что, подтолкнешь.

– Ага…

Едва только Петер поднял глаза, как едва не сомлел и не свалился вниз! Стройные бедра и обтянутая буфами, гм… задняя часть графини оказались перед самым его носом. Только рук протяни и…

– Ну, что ты застыл? Подтолкни же… Только понежнее… вот так…

Оказавшись, наконец, на площадке, юноша дышал так тяжело, словно забрался сейчас не на невысокую охотничью вышку, а на крепостную башню. Или на колокольню церкви Святого Петра в Риге. Руки и ноги его дрожали, во рту пересохло, а щеки окрасились в устойчивый ярко-красный цвет. И это при всем при том, что Петер вообще был ушлый, из тех, кому палец в рот не клади!

– Ага, вот и столик, и скамеечка… Ну, садись же, что ты встал? Ах, вид… Вид-то какой! Красота!

Подойдя к парапету, графиня облокотилась на жердь и нагнулась, вновь выставив напоказ то, от чего Петер снова сомлел.

– Подойди. Ну, подойди же, – с лукавой улыбкой обернулась Элиза. – Правда, красиво?

– Ага…

– Сколько здесь соломы…

– Ага…

– Наверное, для лосей. Ой! – глянув вниз, дамочка всплеснула руками. – Ты что, плащик свой там и бросил?

– Так тепло же! И никто его там не возьмет.

– Не возьмет-то, не возьмет, только вот солома-то колется… – искоса поглядывая на юношу, задумчивым шепотом произнесла графиня.

– Что-что? – Петер не расслышал, переспросил.

– Ничего, – улыбнулась Элиза. – Ты просто спустись за плащиком, ага? Он у тебя плотненький, зеленый… как у короля.

Пожав плечами, юный мажордом проворно спустился с вышки и, подобрав плащ, забрался обратно.

Постелив плащик на солому, графиня неожиданно для парня сняла камзол и улеглась поверх плаща, подставив солнышку спину. Немного полежав, девушка обернулась:

– Ну, что же ты? Ложись рядом. Говоришь, у тебя есть вино?

– Целая фляжка! – осторожно усевшись рядом, похвастался юноша. – Немцы из Риги называют его «шнапс».

Смеясь, Элиза протянула руку:

– Дай!

Попробовала – глотнула, закашлялась:

– Однако крепкое. Сам выпей, ага.

Петер послушно сделал глоток. Горючая жидкость обожгла ему рот, но и придала силы, некую уверенность в себе.

– Погладь мне спинку, – тихо попросила дама.

– Ага…

Сглотнув слюну, юный мажордом осторожно провел ладонью по спине графини, чувствуя сквозь тонкое сукно сорочки волнующую теплоту тела.

– Ах, хорошо, – Элиза чуть повернула голову. – Только как-то неправильно. У тебя такие нежные руки… я хочу чувствовать их тепло, ощущать…

– Но сорочка…

– Так сними же ее скорей!

Растянувшись на соломе, женщина вытянула руки, и Петер, млея от восторга и неги, осторожно выпростал из узеньких охотничьих штанов графини край ослепительно белой сорочки. Обнажив поясницу, погладил… поцеловал… добрался уже до лопаток, погладил и, не в силах сдержаться, засунул руку дальше, потрогав грудь…

– Ах, мой милый проказник, – Элиза повернулась с самой томною улыбкой.

И тут внизу что-то ухнуло, громыхнуло, так что заложило в ушах! Казавшаяся такой незыблемой и прочной, вышка подломилась и медленно повалилась набок.

Графиня испуганно закричала, и Петер поскорее накрыл ее плащом… и своим телом. Так – вместе – и упали. А сверху летели обломки бревен.

Услыхав взрыв, король и королева вздрогнули и принялись быстро одеваться.

– Что это такое было, муж мой? – Маша проворно натянула штаны и камзол, а вот про сорочку забыла. А вспомнив, махнул рукой – ну ее.

– Похоже на артиллерийский залп, – глядя на появившиеся над ельником клубы серовато-зеленого дыма, Магнус покачал головой. – Или пороховая мина. Подобная той, что войска царя Иоанна применили при взятии Казани.

– Пороховая мина? Здесь? В лесу?

– Пошли-ка, милая, глянем. Думаю, народишко вряд ли сейчас туда бросится. Слишком уж увлечен охотой.

– И все ж, я б на их месте…

– Посмотрим.

От той укромной полянки, где предавались любви царственные супруги, до вышки было не так уж и много, наверное, километра полтора – два, не более. Забыв про лошадей, Магнус и Маша бросились напрямик, через ельник, и, выбравшись на опушку, увидали на месте охотничьей башни застывший, словно кисель, едкий пороховой дым. Денек выпал почти что безветренный, и дым висел клубами, скрывая под собой все. Лишь угадывались смутные очертания искореженной, вздыбленной от взрыва земли, присыпанной обломками бревен.

– Э-эй! – громко закричала Маша. – Там есть кто-нибудь?

– Есть… помогите! Скорей.

Услыхав крик, Магнус властно придержал супругу рукой и сам рванулся в дым, прикрывая лицо локтем. Ринулся на крик – и почти сразу наткнулся на чью-то спину. Кто-то кого-то тащил, вытаскивал.

– Помоги… Осторожно!

Знакомый голос. Какой-то мальчишка… паж?

– Давай вместе, на руки… ага…

– Сашка! – выбравшись из дыма, узнал «мальчишку» король.

Чумазая, в грязном камзоле, девушка напоминала сейчас не придворную даму, а забияку юнгу с пиратского корабля.

– А это кто у нас? Кого ты… Ого… Элиза! Она, кажется, мертва…

– Да нет, еще дышит. Ваше величество, осторожней – кровь!

Такая же грязная, как и баронесса, голая по пояс Элиза фон Бексенгаузен вдруг вздрогнула и, распахнув глаза, застонала, зажимая ладонью правый бок, густо сочащийся кровью.

– Тихо, тихо, сейчас мы тебя… Маша, давай-ка разрежем плащ – надо остановить кровь, покуда не поздно. Сашка, давай за подмогой!

– Я послала уже. Тут еще Петер был.

– Петер?

– Он ее из-под обломков и вытащил. Да вот… – Александра резко обернулась и прислушалась. – Скачет кто-то… Ага! Эй, там, давайте быстрее!

Наскоро перевязав, графиню отвезли на подводе на ближайший хутор и послали в город за лекарем. Врача привез лично Михутря. Низенький и кругленький доктор Фернбольд, достав все свои лекарства, принялся нещадно гонять хуторян. Срочно требовалась и просто горячая воды, и кипяток – приготовить отвары и мазь.

Петер, к слову сказать, пострадал меньше – лишь ушиб головы да небольшой вывих. Не обращая на свои раны никакого внимания, юноша кружился возле раненой, словно самый верный слуга, мгновенно исполняя все капризы доктора.

Сашка тоже была рядом. Откровенно сказать, она не очень-то жаловала жеманную интриганку графиню, но сейчас Элизу было жалко до слез. Одно дело не любить, даже ненавидеть надменную фифу, и совсем другое – видеть, как она мучается и страдает.

Король и королева тоже не покидали хутор, ожидая, что скажет врач. А тот, сделав все, что мог, лишь развел руками:

– Я промыл рану и наложил швы. Несчастная потеряла много крови.

– Так она выживет?

– Все в руках Божьих. Молитесь, господа мои.

Анри Труайя и самому Магнусу было предельно ясно – собирались убить вовсе не взбалмошную красотку и юного мажордома-секретаря. Элиза и Петер оказались на вышке случайно, их там могло и не быть. А вот король и королева рано или поздно там объявились бы! На то, верно, и был расчет.

– Их просто спутали, – уверенно пояснил Анри. – Обознались. Тем более у Петера был зеленый плащ. Почти такой, как и у вас, ваше величество. Издалека вполне могли перепутать. Тем более охота. Все как на маскараде.

– Интересно, какое количество пороха там было?

– Думаю, мешок или даже два. На плечах не притащишь, лошадь нужна, телега.

– Значит, кто-то мог видеть.

– Кто-то мог. Я уже послал людей опросить местных жителей.

Опрос местных ничего особенного не принес. Ну, видели хуторяне пару крестьян на подводах – и что? Обычные крестьяне, никаких особых примет. Да, чужие, так, может, из Нарвы, Руийяны, Риги или еще откуда-нибудь. Мало ли вокруг деревень, хуторов и замков? В Оберпален, небось, ехали на кого-нибудь жаловаться. А может быть, уже и из Оберпалена. Обычное дело.

Что же касается пороха, то уж пару мешков можно было взять, где угодно! У ливонцев, у русских, у шведов. Да в любом замке купить!

Егеря тоже клялись, будто ничего подозрительного у вышки не замечали. Врали, собаки! Скорее всего, они к ней и не подходили, разве что перед самой охотой подбросили наверх соломы да скамейки от грязи обтерли. Толком-то ведь ничего не проверяли, носами землю не рыли. Да и кто б мог подумать, что – вот так?!

Тем не менее случившееся на заметку взяли. На будущее!

* * *

Долгое время графиня Элиза фон Бексенгаузен лежала без сознания и таяла на глазах. А вот недели через две как-то воспрянула. Лежала-лежала, да вдруг открыла глазки, слабым голосом позвала слуг. Старый граф был, конечно, рад… но не очень – он уже заказал панихиду, заранее заплатив патеру, такие вот дела. Впрочем, проблемы мужа Элизу не волновали нисколько. Все ж не с улицы, все же графиня, графиней и до замужества была! Отец, граф Вольфрам фон Лебенвольде, был когда-то маршалом Ливонского ордена и в приданое за дочерью отдал немало земель. Вот и замок, в котором жила Элиза, ей же и принадлежал – наследство. А у старого графа имелся и свой замок – захудалый, маленький, с одной покосившейся башней и вечно разрушенным мостом. Правда, не всегда так было, далеко не всегда. Потому батюшка дочку Элизу за старого своего приятеля и отдал, и приданое дал – богатое! Злые языки болтали, правда, будто дело тут не столько в дружеских чувствах и чьем-то влиянии, сколько в нашумевшей истории о запретной любви юной графини к смазливому конюху. Такой любви, что дело дошло до греха. Вот и спровадил граф Лебенвольде дочку старому дружку, а тот и рад был – еще бы, такая красавица в жены досталась! Да еще и с титулом. И с приданым.

Узнав о выздоравливающей графине, замок ее стали навещать подруги, даже сам король с королевой пару раз пожаловали – на радость старого графа. Им-то Элиза как раз и рассказала про странные следы, замеченные ею у охотничьей вышки.

– Крупный, говорите, мужчина там топтался? – переспросил король.

– Судя по следам, да. Знаете, они вот такие! – графиня показала рукой.

Арцыбашев тут же прикинул: примерно сорок четвертый – сорок пятый размер. Для двадцать первого и для двадцатого века – обычное дело, но только не для средних веков! И не для шестнадцатого – он от средневековья недалеко ушел. В те времена люди были мельче, и нормальный размер обуви для европейца – тридцать девятый, а то и меньше. Крупный мужчина с сорок пятым размером обуви – это, знаете ли, примета. А уж для шестнадцатого века – особая! Обладателя такого размерчика вполне можно и поискать.

– Пожаловали баронесса Александра! – заглянув в апартаменты графини, почтительно доложил слуга. – Пусть обождет?

Болящая вопросительно взглянула на королеву.

– Пусть войдет, – разрешила та. – Если, правда, тебя, милая Элиза, не затруднит такое количество народу.

– Ах, отнюдь, – томно взмахнув рукой, графиня откинулась на подушки.

Войдя, Сашка поклонилась венценосным особам, поздоровалась с хозяйкою и скромненько уселась в уголке. Магнус с Машей еще немного посидели и ближе к вечеру ушли, а баронесса осталась. По просьбе Элизы осталась, не по собственному хотению.

– Давно хотела тебе сказать, – усевшись на постели, графиня покусала губы. – Это ведь я тогда написала письмо в замок. И послала мальчишку.

– Я знаю, – спокойно кивнула Александра. – Эрих явился вовремя. Не он бы – не знаю, осталась бы жива…

– А что такое случилось? – собеседница с любопытством прищурилась. – На тебя кто-то напал? Неужто разбойники?

– Сам барон Аксель – сущий разбойник, – злая усмешка тронула губы баронессы. – Ни с того ни с сего связал меня и принялся избивать плетью!

– Плетью?! Не может быть!

– Не может? Может, мне раздеться, показать? – порывисто вскочив со стула, Сашка закусила губу.

– Нет, нет, – болящая едва удержала гостью за руку. – Я тебе верю, да. Но в таком случае… он просто дьявол!

Баронесса неожиданно усмехнулась:

– А я бы сказала – черт!

– Дьявол, черт – в чем разница? – удивленно взмахнув руками, Элиза поморщилась, нечаянно задев рану. – Знаешь, лекарь вытащил из меня занозу размером с ладонь и большой ржавый гвоздь. Даже не знаю, смогу ли я теперь танцевать?

– Обязательно сможешь, если захочешь, – гостья улыбнулась. – А разница меж чертом и дьяволом все ж таки есть. Черт – он не такой страшный, не всемогущий. Недаром же говорят – мелкий бес.

Вернувшись в свой замок, Александра поднялась к себе и велела принести бокал подогретого вина. Уселась на лавки, покрытые мягкой медвежьей шкурой, и, глядя в узенькое оконце-бойницу на цветной красно-желтый лес, задумалась о жизни. О себе, об Эрихе… И об Элизе фон Бексенгаузен в том числе. Ну, надо же, как ей стало вдруг жалко эту вредную взбалмошную особу! И как эта вредина теперь относилась к ней… как к лучше подруге. Вот ведь, бывает же! Хотя тут особый случай. С другой стороны, может, дело вовсе не в случае, а во взгляде, в сложившемся мнении самой Александры? А что, если Элиза вовсе не была такой вредной «вся из себя фу-ты ну-ты» дурой, какой казалась? Или зачем-то хотела казаться. Пусть даже и так – хотела! Но ведь Сашка-то должна была рассмотреть сквозь панцирь гордыни хоть что-то хорошее и доброе. Не рассмотрела. Значит, не хотела увидеть? Не стала замечать.

– Госпожа…

Девушка вздрогнула: кто-то посмел нарушить ее одиночество! Ну, конечно, Франц, уже больше трех недель подвизавшийся в ее замке помощником управляющего.

– Чего тебе? Опять мыши знамена проели?

– Нет, госпожа. Все гораздо хуже.

– Хуже?

– Не для вас. Хуже для меня, моя госпожа.

Баронесса покачала головой и пристально всмотрелась в слугу, отмечая и поникшую голову, и безвольно опустившиеся плечи, и – самое главное – поселившийся в глазах страх.

– А ну-ка, рассказывай, что там с тобой приключилось?

– Все же да, расскажу! Вчера я видел его, госпожа.

– Кого – его? Говори яснее!

– Того, кто покупал у меня сулему в Москве. Того, кто убил аптекаря!

Глава 4

Зима 1575–1576 гг.

Краков

Все усилия Арцыбашева по дискредитации конкурентов увенчались успехом, «черный пиар» принес свои плоды. Впрочем, и честным образом все устраивалось как нельзя лучше – многие, очень многие вельможи Речи Посполитой сделали ставку на короля Ливонии как, пожалуй, единственную альтернативу влиянию турок, шведов или, не дай бог, царя Иоанна Грозного. Выборный – элекционный – сейм в Кракове большинством голосов проголосовал за кандидатуру Магнуса. Таким образом его величество и его супруга, королева Мария Владимировна, становились правителями огромного государства, земли которого протянулись широкою полосою от моря до моря – от Балтийского до Черного!

Правда, на Балтике погоду сильно портили шведы, на востоке глухо рычал царь Иван, а на юге… на юге дела обстояли совсем плохо: татарские набеги, турки… Первым делом король собирался послать оружие и деньги запорожским казакам. Но это решение еще должен был утвердить сейм, в котором любой загоновый нищеброд-шляхтич имел право вето. И активно этим своим правом пользовался! Вернее, пользовались-то магнаты, подкупая загоновых. С ними еще предстояло вступить в борьбу за укрепление королевской власти, ибо быть марионеткой, декоративной фигурой на троне Магнус Ливонский вовсе не собирался.

Никого из придворных, кроме опять же особо верных и преданных людей, Магнус в Польшу не звал, но многие изъявили желание поехать со своим монархом. В первую очередь – Сашка! Юная баронесса чувствовала себя чужой в фамильном замке рода фон дер Гольц, мрачные серые стены давили на нее, слуги и вассалы считали выскочкой, и все еще никак не утихали слухи о колдовстве Александры и ее причастности к смерти старого барона. Верный Эрих фон Ландзее, конечно же, последовал за своей любовью, хотя именно его баронесса планировала оставить в замке, ибо больше там никому не могла доверять. С другой стороны, иметь Эриха при себе тоже было не лишним. Во всех случаях.

Кроме юного риттера, влюбленного в свою обворожительную госпожу всей душой, с Сашкой напросился и Франц, которому было все равно, куда и зачем ехать – лишь бы подальше от Оберпалена, где, как он чувствовал, ему грозила неминуемая гибель. Там таинственные убийцы царевича Иоанна тщательно зачищали следы.

Обернувшись в седле, Магнус поискал глазами мальчишку. Ага, вот он – на телеге, при кухне. Сидит, кутаясь в плащ, укрываясь от мелкого снега, сопровождавшего королевский кортеж всю дорогу. С другой стороны, лучше уж небольшой снежок, нежели сильные морозы. Да, скорее всего, убийца рано или поздно добрался бы до этого парня, не уследили бы, так что, покинув Ливонию, Франц сделал верный выбор.

Однако всю жизнь не набегаешься, надо было искать убийц, да вот пока что-то не очень сие получалось, несмотря на все усилия Анри Труайя и лично Магнуса. Злодей оказался хитер и ловок. Злодей – или, скорее, злодеи: вряд ли душегуб действовал в одиночку. Хотя может быть, дело обстояло именно так, не зря же этот чертов упырь столь ловко избавился от своих помощников, проникнув в королевскую тюрьму под видом дровосека и монаха. Да уж, в сообразительности ему не откажешь, как и в некоем цинизме: даже собственные помощники для этого черта – никто, пыль под ногами, или лучше сказать презерватив – использовал да выбросил.

Еще один таинственный случай тревожил монарха. Тогда на охоте, когда взрывом едва не убило Элизу фон Бексенгаухен, ловчие обнаружили схрон – площадку для стрельбы из аркебуза или мушкета. Продумано там было все: пути отхода, маскировка стрелка, даже подставка для оружия в виде очищенного от веток сука. Площадка располагалась на холмике примерно в полукилометре от охотничьего королевского замка, с места стрелка открывался великолепный вид на ворота. Собственно, именно поэтому схрон и обнаружили: весьма подозрительный в силу должности и боевого опыта, герр Анри Труайя периодически осматривал окрестности с помощью подзорной трубы и как-то заметил на холме некий тусклый блеск, который сразу же распознал как ружейный. Видно, кто-то примостил оружие, присматриваясь к возможной цели. А может, уже и выцеливал, кто знает?

Все бы выглядело хорошо и ловко, коли б не расстояние. Пятьсот метров! Тысяча шагов. Тяжелая мушкетная пуля на таком расстоянии сохраняла вполне достаточную убойную силу, однако же вот беда – вести прицельный огонь из тогдашнего оружия было практически невозможно! Тем более на тысячу шагов. Исход боя решался исключительно залпами по массовой цели. Что же касается меткости, то еще года два назад Магнус проводил подобный турнир: из любопытства организовал соревнование между лучниками и стрелками. Соревновались на сотне метров, и результат оказался предсказуем: из двадцати выпущенных стрел в цель попало шестнадцать, мушкет же имел лишь двенадцать попаданий. И это на сто метров, никак не на пятьсот!

Труайя высказал предположение, что здесь могли использовать особый «винтовальный» аркебуз, с нарезами в стволе, резко повышавшими меткость – такие тоже появлялись в это время. Правда, крайне редко. Да и пятьсот метров все-таки расстояние.

«Винтовальное» ружье… Почему бы и нет? Цель-то не простая!

– Ковно, ваше величество! – доложил бравый латник из арьергарда.

Надо сказать, Магнус в воинском – и не только в воинском – деле предпочитал опираться не столько на своих вассалов – прибалтийских баронов, – сколько на постоянное войско рейтар и пехоты, в большинстве своем состоявшее из немцев и западных русских людей. Своим солдатам король платил по четыре талера в месяц, что по тем временам считалось вполне солидным жалованьем. И ровно в два раза превышало зарплату какого-нибудь слуги. Но ведь воины еще имели право на часть добычи! Правда, и рисковали погибнуть, чего ж. Не столько от пули, сабли или копья, сколько от разного рода болезней, эпидемий, таскавшихся вслед за войском неистребимым, смертельно опасным шлейфом.

Ковенский воевода Константин, человек осанисты и грузный, принял короля как положено, со всеми почестями, предоставив для отдыха целый замок неподалеку от города. Магнус именно так и попросил, чтоб не в самом Ковно-Каунасе, и на то имелись причины. Нет, с горожанами королевская чета встретилась – под звон многочисленных колоколов в церквях и костелах, более того, король и королева даже благосклонно посетили заседание городского совета, где приняли целый ряд высокопарных верноподданнических заявлений. И даже поужинали в компании воеводы и ратманов!

Замок нужен был Магнусу для другого – для тайной встречи с верным человеком из Москвы, другом покойного ныне князя Василия Старицкого. Собственно, это был человек Маши, она когда-то переписывалась по этому поводу с братом, находившимся под постоянным подозрением царя Ивана. После смерти Василия тайные сношения с Москвой продолжились и привели к результату – в столице вот-вот долен был вспыхнуть очередной заговор. Он вспыхнул бы и так, только, может быть, несколько позже, а это королевскую чету не устраивало.

Посланник заговорщиков оказался вовсе не кондовым боярином, до самых глаз заросшим густой бородищей. Московский дворянин Игнат Порфирьев сын Рдеев чем-то напоминал ушлого шляхтича Граевского, ныне ожидавшего короля и королеву в Варшаве. Та же остроконечная бородка, острый насмешливый взгляд европейски образованного человека – как потом поведала Маша, Рдеев когда-то учился в университете в Кракове и преуспел там во многих науках. Одетый в польский кунтуш и узкие, заправленные в сапоги штаны, с саблей на поясе, московский дворянин ничем не отличался от обычного шляхтича.

Анри Труайя, лично встретив гостя, провел его в замок под видом одного из ковенских купцов, кои, прослышав о приезде монархов, потянулись уже в замок с подарками и изъявлениями проснувшихся верноподданнических чувств.

Король и королева уединились с посланцем в отдельном кабинете и имели с ним долгую и весьма значимую беседу, в ходе которой передали гостю драгоценные камни и золото, пожертвовав частью ливонской казны на благое дело. Иван Васильевич уже, верно, пришел в неописуемую ярость, получив известие о новом польском короле… и королеве. Машу Старицкую он ненавидел всегда, как и все ее семейство. Честно сказать, семейство-то было за что… да и Машу – тоже.

– Благодарю вас, ваше величество, – аккуратно, без всякой спешки, сложив драгоценности и монеты в заплечную суму, Рдеев поклонился королю, а королеве галантно поцеловал ручку, не преминув заметить, что наповал сражен ее красотою. – Знаете, Мария Владимировна, я как-то видел вас в Кремле, еще ребенком. Вы и тогда были красивы, а уж сейчас…

– Поужинаете с нами? – улыбнулся король.

Гость с видимым сожалением развел руками:

– Увы, лучше уж я поспешу. Деньги – великое дело. Ближайшее окруженье Ивана насквозь продажно и ждет не дождется, когда тот помрет. Тиран и не может окружить себя иными людьми, ревнуя к каждому, кто хоть в чем-то его превосходит. Кровь кругом, страх по всей Москве, по всей Руси матушке. Там-то не Иван, там воеводы-наместники именем его свирепствуют. Губных старост подкупили, запугали… Что хотят, то и воротят. Велика Россия, и глаз тирана за нею не уследит, не сможет! Ничего, скоро устроим, как в Англии: чтоб закон един для всех был! А для того – корыстолюбцев уничтожить поможем! Тирану и поможем. Пока правит еще. Пока жив.

Выпив на прощанье вина, посланник откланялся, напутствуемый самыми благими пожеланиями.

– Побольше б таких людей, – опуская бокал, тихо промолвил Магнус. – Умных и порядочных русских. Может, и впрямь – законность на Руси установят?

Маша уселась мужу на колени и хмыкнула:

– Вот уж это вряд ли. Велика уж больно Русь-то! Где столько честных людей набрать?

– Так не набирать – воспитывать надо! – Арцыбашев ласково погладил жену по плечу и поцеловал в шейку. – С самого детства воспитывать, на живых примерах.

– Школ больше устраивать?

– Именно так – школ. И чтоб не только читатьписать учили, но еще б и воспитывали.

Взгляд короля неожиданно затуманился, словно бы Леонид вспомнил вдруг что-то из прежней своей, нынче такой далекой и нереальной, жизни… Так ведь и вспомнил, как раз, к разговору!

– Знаешь, милая, когда-то давно, лет, наверное, десять тому назад, вращался я в одной компании… и были в ней учителя, у нас это в основном женщины.

– Женщины девочек должны учить, – царственно улыбнулась королева. – Мальчиков же, как в отрочество войдут, только мужчины. Как же иначе-то? Иначе выйдут из школы не мужики и не бабы, а так, не пойми кто.

– Согласен с тобой полностью, – Магнус покивал, обняв жену за талию. – Но я не об этом сейчас. Кто-то, сейчас уж и не помню кто, из этих учительниц бросил в беседе: в России, мол, все воруют. Вот добираются до какой-то должности, где можно уже воровать более-менее безнаказанно – и начинают.

– Не так, – засмеялась Маша. – Не добираются, а стремятся. Чтоб воровать ловчей. И на возможное наказанье внимания не обращают никакого! Хоть каждый день вешай, а все ж…

– Вот и они так же говорили. Мол, честных людей вообще нету. Честный – пока бедный. Пока не при должности, а как эту самую должность ухватит – так и пошел воровать!

– Ну, верно…

– Так я к чему! – Арцыбашев разволновался, даже несколько повысил голос. – Взрослых мы уже не перевоспитаем – с детей надобно начинать, этих-то еще можно к добру приучить, этих получится. Школы, как ты говоришь, устроить, учить… Ах, Маша, что-то еще нас ждет в этой Польше?

– Я тоже переживаю, – тесно прижавшись к мужу, вздохнула юная королева. – За Володеньку переживаю тоже. Может, зря его кормилицам да бабкам оставили? Может, нужно было с собой взять? Понимаю, не перенес пути бы… Но скучаю – сильно.

– Я тоже скучаю. Милая моя… – прошептав, Арцыбашев страстно поцеловал супругу в губы. Погладил по спине, дрожащими пальцами развязывая стягивающие платье ленты.

Освободил сперва левое плечико – поцеловал, потом – правое. Снова погладил спинку, на этот раз уже не через ткань – голую, теплую… И, наконец, ткнулся губами в трепетно вздымающуюся грудь, нащупал языком твердеющий упругий сосочек…

Тяжело дыша, Маша вскочила, проворно освобождаясь от платья, – юная красавица с шелковистою кожей и синими, как небо, очами. Вне себя от нетерпения, Магнус схватил супругу в охапку и отнес на узкое ложе.

* * *

В Кракове Магнус, его царственная супруга и двор расположились в королевском дворце, на крутом Вавельском холме, окруженном крепостной стеною. Внизу раскинулся город: неспешно несла свои воды Висла, перезванивались колокола в разновеликих башнях Мариацкого костела, на ратушной площади шумел рынок. Правда, сейчас, зимою, торговали по большей части в крытых торговых рядах, так называемых Сукенницах – на редкость красивом и простором здании, располагавшемся вблизи костела и ратуши. Рядом на улице в любую погоду торговали пирожками, шумели многочисленные забегаловки, угощая торговцев, покупателей и студентов Ягеллонского университета, знаменитого на весь тогдашний мир.

Этот большой, красивый и шумный город сразу же пришелся по сердцу королевской чете. Унылый и скучный Оберпален по сравнению с древней польской столицей казался просто забытой богом деревней. Особенно радовалась Маша, искренне скучавшая по Москве. В Кракове было ничуть не хуже. Даже лучше – куда как веселее!

Законно избранный сеймом король и его королева въехали в город через барбакан – изящное и грозное воротное укрепление, гордость горожан. В церквях и костелах звонили колокола, горожане кидали вверх шапки, магнаты и шляхта сверкали дорогим оружием и украшениями. Что и сказать, даже чисто внешне король и королева понравились всем! Датский принц и правитель Ливонии, одетый в изысканный испанский костюм, сразу же произвел впечатление легкостью в общении и обаятельнейшей благосклонной улыбкой; юная красавица королева Мария просто очаровала горожан. Верхом на белой лошади, в синем, под цвет глаз, платье она казалась неземной девой, королевой ангелов, лишь по счастливой случайности спустившейся на грешную землю.

К королевской свите примкнул по пути и пан Кшиштоф Граевский, знакомый многим в Кракове и многими ненавидимый. Недавний татарский набег на восточные польские земли – Подолию, Волынь и Червонную Русь – вызвал сомнения у части шляхты. Сможет ли новый король договориться с султаном либо организовать достойный отпор? Или все же лучше было бы обратиться к кандидатуре Батория?

При прежних польских королях, Сигизмунде и Генрихе Анжуйском, королевская власть находилась в самом жалком положении. Финансы пришли в расстройство, буйные магнаты и шляхта диктовали королю свои условия. Точно так же они намеревались поступать и сейчас.

Время было очень непростое: подзуживаемые султаном Мурадом татары нападали на южные польские земли, на Балтике вновь оживились шведы, обиженный Стефан Баторий собирал в Трансильвании войска, намереваясь вот-вот начать военные действия, и царь Иван Грозный прислал ругательное письмо, угрожая войною.

И что оставалось делать? Ждать. Ждать, по возможности затягивая все процессы, ибо время сейчас работало на нового польского короля! Уже были отправлены люди, деньги и оружие запорожским казакам – чтоб громили Крым, уже получили поддержку мятежные венгерские крестьяне, и сотню новейших мушкетов тайно везли в Иран – вооружить армию шаха, давнего врага турок. В Москве же вот-вот должен был вспыхнуть заговор.

Оставалось ждать и как-то показать свою силу… и лояльность новоявленным подданным.

Вообще-то, право быть избранным на польский престол имел каждый шляхтич, при этом в большинстве случаев кандидатами на престол становились представители иностранных династий. Избираемый пожизненно монарх не имел права передачи трона по наследству, издания декретов (привилеев), противоречащих законам, а также ареста шляхтича без суда. Дополнительные ограничения на королевскую власть накладывали так называемые генриковы артикулы, принимаемые монархом перед вступлением на престол. Политические и финансовые обязанности монарха определялись ещё одним обязательным соглашением: король (он же великий князь литовский) отказывался от передачи трона по наследству, обязывался править в согласии с королевским советом из восемнадцати сенаторов, не реже раза в два года созывать сейм, без разрешения которого не объявлять войны и мира и не вводить новые налоги. На территории Великого княжества Литовского условия правления определялись особыми статутами, которые Магнус тоже подписал. Пока… Не сразу, постепенно, нужно было устраивать себе солидную поддержку, опираясь на людей, недовольных неограниченным произволом магнатов и шляхты: в первую очередь, на свободных и предприимчивых горожан, коим Магнус собирался всячески покровительствовать и защищать во всем. У горожан имелись немалые деньги и большие права в городе, но не в королевстве! Арцыбашев имел тайные намерения расширить сейм, включив в него представителей купечества, ремесленников и даже – крестьян! А уж потом, с помощью обновленного сейма, можно было бы резко усилить свою власть, ограничив слишком уж большие права магнатов и шляхты.

Собственно, большинство мелких польских дворянчиков уже давно не имело своего мнения, послушно выражая волю магнатов. И вот эти самые магнаты представляли собой нешуточную угрозу… которую нужно было вывести из игры любым способом. Чем и занялся его величество, опираясь на помощь Анри Труайя, Граевского и верных людей. Особую опасность представляли пятеро. Кардинал Родриго Касинский, князь Николай Радзивилл, гетман Ходкевич и еще двое магнатов, по своему могуществу и влиянию равных иным европейским монархам: киевский князь Николай Кострожский и сандомирский воевода Ян Костка, один из прежних кандидатов на польский трон.

Относительно кардинала Родриго… Вообще-то, на территории Речи Посполитой проживали граждане самого различного вероисповедования: католики (на западе и северо-западе), православные (на востоке и юго-востоке), лютеране и кальвинисты, (преимущественно среди высших сословий), иудеи (по большей части – в Кракове и Вильне) и даже мусульмане – среди татар. Один из видных вельмож и государственных деятелей того времени, Каспар Бекеш, считался атеистом.

В первые годы существования государства, в нём господствовала веротерпимость: равноправие католиков и православных гарантировалось Привилеем от седьмого июня 1563 года, а в 1573 году особым указом была подтверждена свобода веры. Чем и воспользовалась королевская чета! Воспитанная в православии Маша уж очень не хотела переходить в католичество… а вот Магнусу было все равно.

* * *

– О, пан Каспар! – завидев щегольски одетого вельможу, занявшего при новом короле ответственный пост министра иностранных дел, Магнус изобразил на лице самую широкую и искреннюю улыбку. Этот изящный, с ловкими движениями и красивым, чуть вытянутым лицом пан был весьма умен, начитан и смел, ибо те времена объявить себя атеистом значило почти то же самое, что в одиночку выбить турок из Константинополя.

– Ваше величество, – поклонившись, пан Бекеш вошел в королевский кабинет и, по знаку Магнуса, уселся на стул.

– Я хотел поговорить с вами о трансильванском князе, – с места в карьер начал король. – Что еще можно сделать? Как остановить войну?

– Крестьяне Семиградья восстали, – задумчиво кивнул министр. – Но этого мало. Думаю, нужно спровоцировать волнения во всех крупных городах.

– Но их непременно подавят! – король поерзал в кресле. – На помощь Баторию придут его друзья турки. Ведь непременно придут.

– Придут, – согласился Бекеш. – Но не сразу и далеко не во все города. Да, много народу погибнет, но Стефану наверняка станет не до войны… по крайней мере на какое-то время. А там что-нибудь еще придумаем.

– Мне нравится ход ваших мыслей, пан Каспар, – искренне рассмеялся его величество. – Надеюсь, это «что-нибудь еще» вы придумаете до того, как Баторий начнет собирать войска.

Шляхтич развел руками:

– Сделаем, государь! Прямо сейчас и начну думать.

– Вот и славно, – лично проводив пана Бекеша до дверей, король задержал его на пороге: – Да, вот еще, забыл спросить… Что скажете о кардинале Родриго?

– Хороший человек, – без раздумий высказался вельможа. – Нет, в самом деле, ваше величество. Да, монсеньор Родриго радеет за свою веру, но так… я бы сказал, без фанатизма. Сами посудите: инквизиции в Польше нет, на кострах никого не жгут, в университете почти все преподаватели – католики. О, он весьма умен, этот кардинал! Позиции католической церкви при нем очень сильно окрепли, очень. Кстати, сам-то он весьма, так сказать… фриволен! – пан Бекеш неожиданно улыбнулся.

– Фриволен? – удивился король.

– Честно сказать, ни одной юбки не пропустит, ваше величество, – министр рассмеялся в голос. – Не знаю, правда, недостаток это или достоинство. С точки зрения католической веры, впрочем…

– Я вас понял, уважаемый пан Бекеш. Можете идти.

Проводив, наконец, министра, Магнус принялся внимательно разбирать списки самых влиятельные в королевстве и княжестве людей. Таковых набралось не так уж и много – десятка два, но нужно было подобрать к каждому ключик, используя все слабости, все ошибки сих достойнейших во всех отношениях господ.

Один из самых богатых и влиятельных магнатов, литовский князь Николай Радзивилл, протестант по вероисповеданию и активный сторонник Габсбургов, на прием к новому королю еще не явился, но прислал письмо, в котором вежливо поздравлял Магнуса с избранием на престол Речи Посполитой и вскользь упоминал о своем пошатнувшемся здоровье. Как выяснил Арцыбашев, князь и впрямь был тяжело болен – обострилась подагра плюс, как поговаривали, еще и некая венерическая болезнь. Через своих людей король посоветовал Радзивиллу поехать лечиться в Италию, к чему князь – убежденный космополит – и склонялся, нужно было лишь его подтолкнуть.

Петр Скарга, ученый, академик, иезуит… Этому человеку король пожаловал разрешение открыть католические миссии во многих ливонских городах. Пусть! Там ведь везде протестанты, пусть будет немного католиков – в обмен на полную лояльность сего красноречивого и умного проповедника, удостоенного чести стать советником нового короля. В приватной беседе, состоявшейся дня три назад, Скарга всячески поддержал идею Магнуса об ограничении всевластия сейма и усилении королевской власти. Хитрый Арцыбашев еще раньше ознакомился с сочинениями патера Петра, обнаружив в них почти полное соответствие собственным мыслям.

Ян Ходкевич, ливонский гетман и бывший враг короля Магнуса. Перешедший в католичество лютеранин, ярый сторонник Габсбургов… да и его самого тоже предлагали на польский престол. Противник унии Литвы с Польшей. Дать ему войско! Пусть встанет на границе, преграждая путь возможному вторжению войск семиградского князя. Да! Еще и под Смоленск надо кого-то отправить… Воевода Ян Костка? Да, верно, он подойдет. Пускай послужит…

* * *

Наверное, это выглядело ребячеством, но король и королева обожали бродить по Кракову переодетыми в простое платье. Сидели в корчмах, заходили в лавки, приценивались, веселились на многочисленных цеховых шествиях. Переодевались всякий раз в разное, чтоб не примелькаться и не быть узнанными.

Заходили в лавки. Маша обожала ювелирные, особенно в еврейском квартале – Казимеже. Обычно ничего не покупали, но вот как-то раз в лавке старого Гринфельда королеве очень понравилось янтарное ожерелье. Тепло-желтые полупрозрачные бусы, нанизанные на красную шелковую нить, казалось, лучились терпким осенним солнышком. Купили, чего ж… А через пару недель какие-то злодеи убили старого ювелира, разграбив мастерскую и лавку – такие вот невеселые дела!

В очередной раз Магнус в облачился в серый, с витыми шнурами, кунтуш, Маша же – в синее с алыми вставками платье, сверху накинула теплый шерстяной плащ. Чудесный денек, совсем по-весеннему теплый и солнечный, весьма способствовал прогулке.

Прихватив с собой коньки, их величества покинули крепость смешавшись со свитой провинциальных вельмож, спустились с Вавельского холма, свернули к Висле, где на льду был расчищен каток.

– Ой, верно, я опять упаду! – щурясь от солнышка, совсем по-детски радовалась Маша.

– Ничего! Я ж тебя поддержу… в крайнем случае помогу выбраться из сугроба!

– Из какого еще сугроба? Да я лучше тебя катаюсь! Ах ты…

Убежав вперед, королева нагнулась, слепила снежок, запустила им в мужа. Да прямо в лоб и попала – меткая!

– Ну, вот, – стряхнув снег, Магнус обиженно развел руками. – Всегда так. Я вот тебя!

– А не догонишь, не догонишь!

Показав супругу язык, Мария с хохотом помчалась к реке да бухнулась прямо в сугроб, привязывая к ногам коньки. Тут подоспел и его величество.

– Ну, что? Помчали?

– Помчали!

Славно было. Весело. Здорово. Вечерело уже, солнышко светило низко, тянуло через весь лед длинные синеватые тени.

– А ну, наперегонки!

– Смотри людей не сбей!

– Не собью. Я шустрая!

Их величества развлекались вовсю, не зная, не ведая, что давно уже следят за ним две пары внимательных глаз. Обсуждают каждое движенье. Иногда и смеются даже!

– Может, откроемся? А, госпожа? Вместе кататься будем.

– Нет уж! – юная баронесса Александра фон дер Гольц строго посмотрела на Франца, исполнявшего ныне при ней роль слуги, наперсника и ответственного за все. – Обидятся? Ну, ты не видишь, что ли? Они ж хотят вдвоем, тайно… Сейчас, вон, смотри, поцелуются. А тут – мы! Не, не пойдем. Подождем. Уйдут – так и мы накатаемся вволю. Эх, жаль Эрих в отъезде!

– Да, с риттером бы повеселее было. Было бы с кем вам…

Мальчишка хотел сказать – целоваться, да вовремя прикусил язык. Новая его хозяйка вполне могла запросто отвесить затрещину, не постеснялась бы. Хотя вообще-то баронесса была хорошая, добрая. И в общении простая.

– Ишь, как ездят… Франц! Ты сбегал бы за блинами, я что-то проголодалась уже. Я тебе грош дам.

– Польский?!

– Хватит с тебя и литовского.

Парнишка притворно скривился:

– На литовский-то, госпожа, баклажку доброго вина не ку-у-упишь.

– А я тебя за блинами посылаю, а не за вином!

– Хм, да знаю я…

– Что-что ты там знаешь?

– Иду уже, иду.

Вообще, и на литовский грош – мелкую серебряную монетку – можно было много чего купить, хотя десять литовских грошей были равны восьми польским. Ныне за талер давали около сорока польских грошей, в зависимости от качества, так что грош – весьма приличная сумма.

Зажав монетку в ладони, Франц побежал в город. Знал, там недалеко, на углу, весьма приличная забегаловка – «Три каштана». И вино отличное, хмельное, и шнапс есть, и пироги, а уж блины – пальчики оближешь. Держал «Каштаны» старый еврей Якоб Лысая Башка и привечал всех, вне зависимости от того, кто ты – иудей, христианин, или вообще – магометанин. Не гнушались заходить к Якобу и вельможи, да и вообще народу там толпилось полным-полно, особенно по воскресеньем и вот сейчас, ближе к вечеру.

Уже заканчивали свои дела торговцы, уже из мастерских выходили подмастерья ученики. Довольно поглаживая привешенные к поясу кошели с дневной зарплатой, покидали суконную мануфактуру рабочие. Обгоняя их, бежали, орали песни студенты. Один из таких повес невзначай толкнул Франца, и мальчишка тут же обозвал его ослом и еще добавил одно нехорошее слово, означавшее человека совсем уж опустившегося. Вернее, опущенного. Еще хотел и запустить в обидчика снежком, но не успел. Так и застыл в замахе! Светлые глаза Франца округлились в ужасе, ибо в только что вышедшем из таверны «Три каштана» шляхтиче он узнал того… Того самого, что охотился за ним в Ливонии, что убил старика-аптекаря в Москве и – чего там! – отравил московского принца!

Только теперь злодей был без бороды, с одними усами. Подбородок тяжелый, квадратный, с небольшой ямочкой… и глаза, глаза! Темные, глубоко посаженные, злые. И такие, что прям – насквозь. Эти глаза, жестокий взгляд этот отрок до самой смерти бы не забыл и сейчас вот – вспомнил. А вспомнив, тотчас же надвинул на лоб суконную шапку и – бочком, бочком – прочь. Забыл и про вино с блинами!

Впрочем, госпожа Александра на него не ругалась, она и сама стояла растерянная.

– Я только что видела прусского посланника, барона Акселя, – сузив глаза, негромко промолвила баронесса. – Козлище, каких мало. Век бы гореть ему в аду!

– А я видел убийцу, – мальчишка взмахнул рукой. – Того самого! Ну, я рассказывал… Помните? Пообедали! Расскажем обо всем государям.

– Стой! Вернемся во дворец и будем их ждать. Там и скажем!

– Ага…

* * *

В Польше Акинфий звался Эрмольдом Штинским. В Австрии – герром Штольцем, в Дании – Эмилем Биндурфом, в Риге…. В Риге тоже Эмилем, а вот в Швеции… Родная же мать когда-то назвала его Вальтером. Хорошее имя. Жаль, не часто приходилось пользоваться. Работа такая. Всегда была, чего ж. Вот и сейчас – работа. Ничего личного. Вот они – одетые как горожане. Король и королева Ливонии, а с недавних пор – и Речи Посполитой. Здесь, в Кракове, они, видно, чувствуют себя в полной безопасности. Совсем расслабились. Не соображают, что все их баловство не так уж и сложно просчитать. Особенно если есть верный человек средь воротной стражи.

Народу на катке много. Как сядут отвязывать коньки, так подобраться поближе да воткнуть кинжал. Быстро – прикинуться, будто бы обознался. Сначала ему, потом ей. Дело мгновений, сноровка, слава богу, имеется. Всего-то! Воткнуть – и быстро убраться. А этих голубков – уже мертвых – привалить друг к другу, будто сидит себе парочка, обнявшись. Пока разберутся, поймут… Именно так – убить обоих. Хотя королеву и не заказывали, но иначе – никак. Оставить в живых – тут же поднимет шум, кричать начнет, плакать, а то и следом кинется. Нет уж. Лучше не рисковать.

Солнце скрылось уже, и белесое небо начало быстро синеть. Катающиеся побежали к лавкам, их величества – тоже.

– Вон, там есть свободное местечко, милый.

– Ага…

– Добжы джень, витам! – подвигаясь, улыбнулся усатый шляхтич в кунтуше. Сверкнул темными, глубоко посаженными глазами, сунул руку за пазуху…

Чей-то снежок нагло угодил ему в лоб! Кто-то засмеялся, подбежал.

– Барон!!! – разом вскрикнули Маша и Магнус. – Барон Аксель!

– Да, это я, – галантно поклонился прусский посланник. – Прошу извинить! Я собирался нанести визит завтра, но вот увидел, узнал… И не мог не поздороваться. Прошу извинить.

– Вы не перед нами извиняйтесь, барон, – улыбнулась Маша. – А перед тем шляхтичем…

– Я сейчас его догоню. И угощу вином в ближайшей харчевне! Прощайте, ваши величества…

– Удачи, барон. Удачи!

Подождав хозяина, убийца замедлил шаг, не выказывая ни капли удивления. Раз барон не дал ему исполнить приказ, значит, что-то пошло не так, либо условия задачи изменились. Сейчас и скажет, что делать.

– Всегда поражался вашей выдержке, Вальтер, – нагнав, усмехнулся посланник. – Как вы уже, верно, догадались, убивать короля Магнуса нынче не нужно.

– Да, я понял, – злодей отрывисто кивнул.

– Наоборот, с этих пор вы должны будете его тщательно охранять! Я только что получил письмо от маркграфа Георга. Он просил… просил за своего двоюродного брата. Впрочем, для вас это неважно.

– Маркграф Георг – очень умный правитель, – философски заметил Вальтер. – Впрочем, вы правы, барон. Для меня это не имеет ровно никакого значения. Я лишь исполняю приказы. По возможности точно и в срок.

– Это-то я в вас и ценю, мой дорогой друг! Кстати, за невыполненную сейчас работу вы все же получите половину обещанного. Ведь это не по вашей вине.

– Ваш покорный слуга, – поклонившись, убийца растворился в узких улочках Казимежа – еврейского квартала Кракова.

* * *

Темная шевелюра, небольшая бородка и усики, черный испанский камзол, родинка на левой щеке – барон Аксель фон Зеевельде явился в Вавельский замок уже на следующий день, как и обещал вечером.

Низко поклоняясь, барон произнес витиеватое приветствие от своего господина, прусского герцога Альбрехта Фредерика, или, говоря по-немецки – Альбрехта Фридриха. Прусское герцогство с первых дней его образования являлось вассалом Польши, и сейчас посол спешил поздравить нового сюзерена с восшествием на престол. Все знали, что молодой герцог отставал в развитии от сверстников, это могло быть результатом близкородственных браков, принятых в аристократических семействах. При всем при этом Альбрехт Фридрих был довольно образован, свободно владел польским языком и даже выдвигался польскими лютеранами кандидатом на трон. Кто только тогда в короли ни выдвигался!

После пышной поздравительной речи барон фон Зеевельде перешел к истинной части своего визита. Эту свою миссию посланник начал издалека, минут десять сокрушаясь о слабом психическом здоровье герцога, после чего заявил, что было бы очень неплохо, если бы досточтимый властелин Речи Посполитой в качестве полноправного сеньора назначил бы своему вассалу – Альбрехту Фридриху – опекуна.

– Маркграф Бранденбургский Георг Фридрих фон Гогенцоллерн – как раз то, что требуется, ваше величество! – прикрыв глаза, льстиво улыбнулся посол. – Все в герцогстве благоволят ему, все знают, что герр Георг – это сама доброта и милость, и он так относится к своему кузену Альбрехту, так… Поверьте, родная мать не относилась бы лучше! Да, кстати… вот письмо от Георга. Ваше королевское величество – вам.

С поклоном передав письмо, посланник благоговейно замер в углу, сверкая хитрыми глазами в ожидании, пока Магнус прочитает послание.

Ничего особенно гнусного Арцыбашев в письме не нашел: обычное дело, маркграф, желая призахапить себе еще и прусское герцогство, доказывал новому королю, что он, Георг Фридрих, при «наличии отсутствия» у герцога Альбрехта Фридриха потомков мужского пола, вполне может претендовать на наследное управление Пруссией, ввиду близкородственности к герцогу. Для вящей убедительности Георг Фридрих предлагал пятьсот прекрасно обученных солдат и значительную сумму в размере двухсот тысяч золотых дукатов. Что ж, как раз этого-то Магнусу и не хватало! Он и не пытался скрыть радости:

– Пятьсот солдат! Двести тысяч! Вот ведь, сразу видно, как заботит славного Георга судьба его несчастного кузена. Что ж, думаю, более достойную кандидатуру на пост регента мы вряд ли сможем найти. Однако необходимо пройти кое-какие процедуры, – Арцыбашев цинично улыбнулся. – Чистая формальность, но все-таки. Знаете, в сейме могут найтись и противники маркграфа. Я вот точно знаю, что князь Николай Кострожский будет против. И, возможно, кардинал Родриго… И еще парочка магнатов.

– Я запомнил ваше величество, – Аксель не менее цинично улыбнулся в ответ. – А имена тех двух магнатов вы мне назовете позже?

– Именно так, мой дорогой друг! – вскочив с кресла, Магнус-Леонид схватил посланца за руку и долго тряс ее, между делом уточняя классификацию предложенных ратников: кто они там – мушкетеры, пикинеры, рейтары?

– Мне бы, знаете ли, больше рейтары подошли. В Венгрию б их отправил… или под Смоленск.

– Хотите рейтар – будут вам рейтары! – осклабился барон. – А деньги, двести тысяч, у меня с собой. Векселем. Завтра же…

– От всей души поздравляю регента – маркграфа Бранденбургского Георга Фридриха Гогенцоллерна! От всей души!

И впрямь: полтысячи опытных солдат и деньги – это поистине царский подарок! И Пруссии было не жаль – а что чужие земли жалеть-то?

– Вот уж верно сказано – не знаешь, где найдешь, а где потеряешь, – с усмешкой заметила королева Мария.

Выпроводив посланца, Магнус первым делом бросился к ней – хвастаться.

– Про Сашку он ничего не спрашивал?

– Да нет…

– То и подозрительно! Как бы не пропасть девке.

Зловещий для многих дам барон фон Зеевельде, конечно, хотел спросить о баронессе Александре. Мало того, собирался поведать о ее подлом происхождении… и попросить отдать девку ему, предварительно лишив дворянства, полученного обманным путем.

Именно так Аксель бы и сделал и насладился бы унижением, страхом и болью Сашки сполна. Однако увы – приходилось сдерживаться. Все дело в том, что, как доложил верный Акинфий-Вальтер, ушлый король Магнус знал об этой зловредной девке всё! Знал и держал при себе для каких-то своих тайных целей. Что ж… Поквитаться с простолюдинкой надобно было обязательно – барон не привык спускать обиды никому. А потому сразу же после аудиенции вызвал убийцу.

– Эту лжебаронессу нужно выкрасть, Вальтер! Выкрасть и доставить… я скажу, куда. Может быть, в охотничий замок или на постоялый двор… Впрочем, нет! Пожалуй, там слишком людно.

– Если хотите, барон, я сниму небольшой уединенный домик.

– Да-да-да! Вы прекрасно меня понимаете, дорогой друг.

– А если с ней… если погибнут посторонние, скажем, слуги?

– Пусть погибают, – отмахнулся посол. – Меня они не интересуют вовсе. Делайте как вам будет удобно, дорогой Вальтер.

Упоминая посторонних, убийца имел в виду того мальчишку-аптекаря, что уцелел тогда в Москве, и которого он случайно увидел не далее как вчера. Увидел, но не сразу узнал, не придал значения, а вот теперь… Говорить о мальчишке барону Вальтер вовсе не собирался – зачем выставлять себя неумехой, не способным убрать лишних свидетелей? Просто подстеречь, свернуть шею – и все. Вот и доделано дело, вот и зачищены все. Так и будет, убийца нисколько не сомневался. Волновало его лишь одно – как бы не пропустить момент, когда зачищать будут его самого! А такой момент рано или поздно настанет, и это без вариантов. Слишком уж он много знал! Выходов имелось два: либо сбежать куда-нибудь в Америку, либо нанести удар первым. Как именно он будет действовать, Вальтер еще не знал – думал.

* * *

Зная зловещую репутацию барона, Магнус и Маша тоже начали действовать. Сашку нужно было срочненько где-то спрятать. Либо отправить обратно в Ливонию.

– Не, в Ливонию нельзя, – подумав, возразила королева. – Там он ее еще быстрее убьет.

– Ну, а прятать-то где будем? – Его величество в задумчивости мерил шагами опочивальню, то и дело натыкаясь на массивную деревянную кровать и сидящую на ней супругу. Такую красивенькую, синеглазенькую… желанную…

– Была бы мужиком – послом бы куда-нибудь отправили, а так… даже и не знаю, честно сказать.

– Может, ее замуж выдать? – неожиданно предложила Мария. – За кого-нибудь из местных воротил.

– Разве что за детей воротил… или внуков.

– Я про них и говорю. Сашка-то у нас не страшная. Да и приданое – замок, поля, леса… Только вот есть у нашей Александры дружок верный и, верно, любовник.

– О молодом Эрихе говоришь?

– О нем.

– Так за него и выдать! – король громко расхохотался и уселся на кровать рядом с супругой. – А что? Свадьбу живенько сыграть, а потом Эриха – послом, а жена пусть за ним едет.

– Боюсь, не получится живенько, – с сомнением покачала головой юная королева. – Она ж овдовела совсем недавно.

Сашку решили спрятать невдалеке от Кракова, на лесном хуторе близ соляных шахт. Хуторянина – звали его Анджей Пайда – рекомендовал Кшиштоф Граевский, уже получивший в королевском правительстве важный пост министра экономики, политики и финансов. Пан Кшиштоф охарактеризовал нелюдимого с виду Анджея как «человека огромной души и доброго большого сердца». Здоровущий, заросший черной щетиною хуторянин чем-то напоминал медведя. И детей его, и супругу несколько лет назад прибрала злодейка чума – как и многих. С тех пор Пайда жил один, этаким лесным отшельником-анахоретом, и ни с кем из соседей не общался.

Юную даму с пожилой служанкою и юным слугой – Францем – пан Анджей принял ласково, предоставив для жительства небольшой флигель, располагавшийся неподалеку от господского дома. Рядом с хутором протекала небольшая речушка, в лесу густо росли липы и клены. Никто из соседей на хутор не наведывался, особенно сейчас – зимой, разве что иногда забредали на огонек охотники, так и это случалось редко.

Король и королева лично простились с Александрой, отправляя ее обратно в Ливонию, «присмотреть за родовым замком и отдать все необходимые распоряжения» – так было сказано всем. Весь кортеж – три возка и семь человек охраны – так и проследовал по Варшавскому тракту на Белосток, Сашка же с Францем покинули его в самом начале пути: в заранее оговоренном месте, в лесу у старого дуба, их ждал пан Анджей с небольшими санями-дрожками, запряженными проворной гнедою лошадкою.

Весной, когда подсохнут дороги, Магнус намеревался нанести визит в Ригу, взяв с собой и баронессу, до того же времени Александре полагалось сидеть на хуторе тише воды ниже травы. Девчонка откровенно скучала, но что было поделать? Королевский приказ, никуда не денешься.

Уже прошло Рождество, тянулись серые зимние дни, промозглые и унылые. От нечего делать Сашка усердно учила польский, гуляла в лесу да время от времени от скуки дразнила Франца. Бывало, отправит его за водой, якобы помочь Марте, служанке, сама же в это время сбросит с себя все, вытянется на ложе, едва прикрывшись одеялом, а когда Франц войдет, сделает вид, что сильно смущена, вскрикнет… и расхохочется!

Отрок же, в свою очередь, смущенно покраснеет да поспешно ретируется. Так вот и тянулась у Сашки зима – не сказать чтоб очень весело. Хорошо хоть король и королева навещали ее, пусть изредка, во время охоты, устраиваемой для самых близких и для самых нужных друзей.

* * *

Наемный убийца Акинфий-Вальтер всерьез занялся порученным ему делом – тайно охранял нового короля Речи Посполитой. Во время редких выездов в город просто шатался невдалеке от королевской свиты, а вот какие-то нелегальные вылазки – тот же каток на Висле – сопровождал всерьез, тщательно осматривая все удобные для засады места. Единственное, что заставляло злодея всерьез опасаться за срыв поставленной перед ним задачи, были королевские вылазки на охоту. Ту самую, для своих. Ладно бы настоящая, большая, охота – средь суеты вполне можно затеряться, но здесь… В этом случае даже и лес не проверишь, тут же нарвешься на егерей. Оставалось надеяться, что и те, кто удумал недоброе, точно так же нарвутся.

И все же все, что мог, Вальтер делал, сожалея лишь о том, что не смог до конца подчистить «московский» след. Проклятый мальчишка как в воду канул, скорее всего – уехал вместе со своей хозяйкой обратно в Ливонию, в замок. Барон Аксель, к слову сказать, решил сам заняться, как он выразился, «этой противной девкой» – баронессой Александрой фон дер Гольц, недавно уехавшей обратно в Ливонию, куда барон решил обязательно завернуть по пути в Пруссию.

Ну-ну. Акинфий-Вальтер лишь улыбнулся, вспомнив русскую пословицу: «Бешеной собаке двести верст – не крюк». Нравится месить грязь на дорогах – пожалуйста, кто бы против!

Конечно, неплохо устранить мальчишку, однако приказ есть приказ, и Вальтер вовсе не собирался его нарушать, тем более барон платил неплохие деньги. На тайный присмотр за королем Магнусом выдавалось по три талера в неделю, раза в три-четыре больше обычного жалованья наемника-гофлейта.

Сняв себе часть дома на тихой улочке Каменотесов, невдалеке от Вавельского холма, Акинфий сказался ищущим удачу наемником, каких в Кракове было много – все жили предчувствием войны с турками или Стефаном Баторием. Да и затянувшаяся война за ливонские земли вполне могла получить новый импульс – опытные солдаты были нужны всем.

Какое-то время все было спокойно и даже скучновато – на людях король вел размеренную жизнь, пару раз в неделю позволяя себе небольшие вылазки в город. Переодевались вместе с королевой Марией в простое платье да шатались по всему Кракову, заходили в таверны, к студентам, опять же вот – на каток.

Ситуация изменилась лишь ближе к концу февраля, когда убийца получил весточку от барона. Самозваной баронессы Александры в собственном замке не оказалось! Мало того, она туда и не приезжала. Вальтеру поручалось ее разыскать – «буде подлая дева сия не покидала пределов Краковского воеводства» – выкрасть, поместить в укромное место и сообщить о том барону. Ну и – по-прежнему охранять его величество, этой задачи Аксель фон Зеевельде с убийцы не снял.

* * *

В начале марта в Краков приехал Эрих. Бывший паж и верный вассал покойного барона фон дер Гольца, юный риттер фон Ландзее ныне исполнял важные поручения самого короля! Почти всю зиму молодой человек провел в Риге, вращаясь в бюргерских кругах и еженедельно присылая сообщения о царивших там настроениях.

Настроения рижских ратманов и купцов были разными. После воцарения на троне Речи Посполитой ливонского правителя, многие уже не очень-то хотели уйти под шведов, ведь Магнус казался им своим. Датский принц, лютеранин – ничуть не хуже шведского Юхана! Тем более Юхан – католик, как и сын его, Сигизмунд. Правда, некоторых все же смущало то обстоятельство, что Магнус являлся вассалом московского царя Ивана. Впрочем, Прусское герцогство тоже считалось вассалом Польши – и что с того? Пустая формальность. Тем более все были наслышаны о правлении Магнуса в Ливонии: о свободе веры, об уважении прав горожан, в первую очередь – купечества, и даже о полном запрете крепостных отношений. Все это не могло не импонировать добропорядочным рижским бюргерам, все понимали: Магнус – меньшее зло. Абсолютно свободной Риге не быть никогда, сожрут и не подавятся!

Эриха встретили милостиво, устроили праздничный ужин, на котором юный риттер фон Ландзее откровенно грустил, не видя жемчужных очей своей давней пассии – баронессы Александры.

– Мы ее спрятали, – улучив момент, шепнул король. – На днях съездим, навестим.

– Спрятали?! Ей грозит опасность?

– Тсс! Не ори. Узнаешь – расскажем.

Десять польских грошей в неделю Вальтер платил королевскому конюху и еще столько же – ленивому стражнику Казимиру. И тот, и другой должны были доносить обо всех событиях, происходящих в королевском дворце. Что и делали, в меру своих сил и возможностей. Доложили и о приезде молодого Эриха фон Ландзее. Именно этот молодой человек когда-то помешал барону Акселю расправиться с лжебаронессой, наемник это вызнал, наведя справки сразу же после произошедших тогда событий. Теперь же риттер фон Ландзее явился. И он явно испытывал к Александре фон дер Гольц какие-то чувства, наверняка более, чем дружеские. Неужели не захочет встретиться, заглянуть девчонке в глаза? Если баронессу и впрямь спрятали. От кого? Зачем? Неужели барон Аксель как-то выдал свои намерения? Может, девчонка просто попала в опалу, такое ведь тоже случается. В таком случае юный воздыхатель доберется к предмету своей страсти самостоятельно. Еще и лучше – легче проследить.

Прихватив с собой дюжину слуг и егеря, их величества уже на следующий день после приезда риттера фон Ландзее отправились на небольшую охоту. Как это они обычно и делали, безо всякого шума и пыли. К черту помпезность, пышный кортеж, пир – просто скромненько пострелять мелкую боровую дичь, всяких там глухарей, рябчиков…

Выехали из Вавеля еще засветло и, миновав барбакан, выбрались на Варшавский тракт, наезженный многочисленными санями. Всем было весело, король и королева шутили и громко смеялись, вспоминая разные курьезные случаи. Скромно улыбался и Эрих, предчувствуя скорую встречу с возлюбленной.

На десятой версте всадники свернули с тракта и углубись в лес по узкой дорожке, припорошенной легким снежком. Солнце встало уже, позолотило вершины заснеженных елей, заиграло в серебряных ветвях могучих вязов и буков, засверкало прямо в глаза. Примерно через полчаса показался хутор – основательный бревенчатый дом с флигелем, амбары, сараи, невысокий частокол.

Егерь затрубил в рог. Спешившись, один из слуг забарабанил в ворота.

– Пан круль! – отворив тяжелые створки, низко поклонился осанистый хуторянин. – Рад, что не забываете.

– Ваше величество! – юная баронесса Сашка, радостно закричав, выбежала со двора, едва не бросившись на шею Эриху. Бросилась бы, но вот постеснялась, все же они не были еще даже помолвлены.

– В дом, в дом, – все кланялся хуторянин, пан Анджей. – Прошу вас, дорогие гости, в дом.

Про охотничий хутор Вальтер прекрасно знал, правда, туда не заглядывал, ведь искать-то никого было не нужно! Однако теперь… Оставив лошадь на ближайшем постоялом дворе, или лучше сказать – королевской почтовой станции, наемник попросил у смотрителя лыжи и уже на них отправился в лес, к хутору. Шел весьма хорошо, технично и быстро, так что уже через полчаса услыхал вдалеке собачий лай.

Связываться с собаками убивец вовсе не собирался, хотел лишь прикинуться обычным охотником из местных – ближайший ельник и овраг как раз и составляли границу королевского леса, так что ничего странного. К тому же именно в ельнике по большей части и водилась разного рода дичь.

Обогнув глубокий овраг, наемник пересек небольшую полянку с нитями заячьих следов и вдруг замер, наткнувшись на свежую лыжню. Кто-то здесь проходил и явно не так давно, буквально только что. Кто-то из местных охотников? Тогда почему он просто не пересек поляну по диагонали, зачем нужно было пробираться вдоль зарослей чернотала и дрока? Кстати, Вальтер и сам собирался поступить именно так – слишком уж открытое место, вдруг да заметит кто? А лишние глаза в тайных делах не нужны.

Может быть, это был браконьер, пробиравшийся в королевскую рощу? Вполне вероятно. В любом случае он мог помешать…

Как бы то ни было, убийца держался настороже, и только поэтому, услыхав какой-то странный механический звук, с быстротой молнии ухнул в ближайший сугроб. Затаился, глядя, как в тонком стволе молоденькой, росшей неподалеку липы задрожала тонкая стальная стрелка – выпущенный из арбалета «болт».

Сугроб оказался достаточно глубоким, как раз таким, чтоб стрелок, каким бы внимательным он ни был, ни за что не смог бы заметить, что случилось с тем человеком, в которого он целился. Убит ли он? Ранен ли? Или просто затаился и ждет?

Сам Вальтер в подобном случае никогда бы не пошел напрямик, рискуя нарваться на стрелу или пистолетный выстрел. Пробрался бы оврагом да подкрался сзади.

Рассудив именно так, наемник действовал решительно и быстро. Не поднимаясь на ноги, выбрался из сугроба, ловко, по-пластунски, подполз к оврагу и, вытащив нож, затаился в заснеженных кустах бузины. По всему чувствовалось, что убийца знает толк в подобных делах: имел подобающий опыт и явно был тренирован на совесть. Как в броске ножей…

Выглянувший из оврага стрелок захрипел, поймав горлом острый клинок, мгновенно брошенный Вальтером. Захрипел и без крика упал ничком, орошая снег красной дымящейся кровью.

– Интересно, кто ты такой, парень? – вытаскивая нож, по-немецки пробормотал убийца.

Тщательно вытерев лезвие о плащ убитого, он убрал кинжал в ножны и, оглядевшись вокруг, тщательно обыскал еще не остывшее тело, осмотрел, не упуская из внимания ни одной мелочи.

Незнакомец оказался молодым, среднего роста мужчиной, одетым в коричневый, с желтыми витыми шнурами кунтуш и меховой кожух. Теплые сапоги, штаны с начесом, подбитый волчьим мехом плащ и такая же волчья шапка. В таком наряде любой мороз не страшен! А ведь было не так уж и холодно, едва ль не оттепель. Зачем же так одеваться, тем более на охоту? В засаде сидеть? На тетерева или рябчика? Да, пожалуй, нет – тут на крупную дичь оружие!

Вальтер с интересом осмотрел арбалет. Это был небольшой – полтора локтя длиной – кавалерийский самострел, называемый еще кранекином. Стальной лук его натягивался помещенной под кожух шестернею и зубчатой планкой – кремальерой, что было очень удобно для всадников… и для наемных убийц. Именно звук шестерни и спровоцировал Вальтера броситься в сугроб.

Кранекин. Оружие, известное уже более ста лет, но до сих пор не потерявшее актуальность. Особенно когда кого-нибудь надобно незаметно пришить. Да-да, «пришить» – именно так говорили венецианские наемные убийцы – брави. Впрочем, так говорили и в Гамбурге… в определенных кругах.

Вспомнив один тамошний веселый дом с на все готовыми девочками, убийца неожиданно для себя улыбнулся, но тут же вновь стал серьезным, осмотрев ладони стрелка. Бугристые, весьма характерные мозоли с головой выдавали каторжника – военнопленного или преступника, сосланного на галеры. Коричневые руки – загар. И столь же загорелое тело. Значит, юг. Может быть, Турция. И за каким же чертом тебя понесло в польские леса, парень?

Ага! Ясно, за каким. За деньгами! Не поленившись снять с убитого пояс, Вальтер, взвешивая, подбросил его на руке и тут же распотрошил кинжалом. Слепя глаза, в снег со звоном посыпались золотые дукаты. Убийца насчитал полторы дюжины монет – вероятнее всего, это был аванс. Выплата за будущее убийство?

Тщательно исследовав пояс, наемник обнаружил там записку – черную арабскую вязь на белом куске шелка. Турки! Тут думать было нечего – турки. Подослали убийцу – и целью являлся король.

– Что ж, тебе нынче не повезло, брат, – цинично улыбаясь, Вальтер спрятал деньги в суму и, вдруг услыхав лошадиное ржание, поспешно покинул поляну.

Вскоре донеслись веселые голоса и смех… послышался топот копыт. По лесной дорожке кто-то ехал.

Король! Выглянув из-за старого дуба, наемник узнал и короля, и королеву, и юную баронессу Александру, которой так интересовался барон Аксель. И тот самый мальчишка, слуга, помощник аптекаря, тоже тут был!

Ухмыляясь, Вальтер мгновенно взвел арбалет, наложил стрелу, прицелился… Исправить ошибку одним выстрелом и исчезнуть в лесу. Не найдут, не поймают – собак при них нет, а следы подбитых мехом куницы лыж – таких здесь много.

Что ж…

Наемник закусил губу и вдруг опустил арбалет, передумал. В голову ему вдруг ударила одна простая мысль, зародившаяся еще у оврага, у трупа. Точнее сказать, у золота. Аванс в полторы дюжины дукатов – это солидно! А сколько обещал барон? Намного меньше. Так, может, ну его к черту, этого чудака Акселя? К черту Пруссию, к черту герцога Георга Гогенцоллерна, к черту всех, и – да здравствует султан Мурад?! Хотя нет, не так… Да здравствуют их величества дукаты! Они же флорины, они же гульдены, они же – английские кроны… Золото! Золото… золото…

Да, барон Аксель немало помог, но и много требовал. Вальтер же оправдывал все его надежды… и теперь слишком много знал. Как вот этот вот мальчик, слуга. Так пусть он будет! Так, на всякий случай. Кроме самого Вальтера никто о нем не знает, не ведает – пусть так и будет, вдруг да пригодится предать прежних своих хозяев. Хозяев… Менять герцога на султана? Нет, не так! Самому стать хозяином своей судьбы! Пруссия – не Германия, тем более не Германия – Священная Римская империя, хоть и называется – «германской нацией». Все это лишь фантомы, призраки. Германии нет – умерла.

* * *

О помолвке молодого риттера Эриха фон Ландзее и баронессы Александры было объявлено в лютеранской кирхе, и уже на следующий день будущие супруги отправились… обратно в родовой замок фон дер Гольц! Ну, а куда еще было девать Сашку, где прятать? Разве что оставить здесь, в Кракове, но уже очень скоро король собирался в Ригу, а там слишком близко до Прусского герцогства, до барона Акселя. Отправить послом во Францию – так тамошний монарх не очень-то жаловал протестантов, да и у многих еще оставалась в памяти кровавая Варфоломеевская ночь. К императору Максимилиану – волку в пасть, а уж об Иоанна Грозном и говорить нечего.

– Дай им пятьдесят рейтар, и пусть себе едут в замок, – посоветовала Мария. – Я Александре говорила уже – нечего было и уезжать. Словно сбежала! Недруги ее, чай, уж и победу празднуют. Пусть возвращается! Кого-то накажет, кого-то выгонит, а кого – и на виселицу. Там многих – давно пора. Пятьдесят солдат – сила! А против Батория их шляхтичами заменим, гусарами.

– Рейтары-то из Пруссии, – заметил Магнус, покачав головой. – Лучше уж пусть они с Баторием воюют. А гусар с Александрой пошлем. Капитан их, Красинский, Сашке благоволит, я видел.

– Как бы он…

– Да нет! Сама ж знаешь, у него супруга ревнивая – ужас. Наверняка кого-нибудь из слуг подговорит за паном своим последить.

В путь королевских наперсников проводили с помпою! Пели трубы, гарцевали на своих скакунах усачи гусары в латных кирасах и сверкающих на солнце шлемах. Реяли над отрядом знамена – зелено-желтый стяг Ливонии и польский «ожел бялый».

– Я вас навещу, – улыбаясь, обещалась Маша. – Скоро уже в Оберпалене буду, больно по Володеньке, сыну, соскучилась. Как-то он там, с кормилицами, с няньками?

* * *

Не поленясь, Вальтер заглянул на все постоялые дворы и почтовые станции, расположенные невдалеке от Кракова по Варшавскому шляху. Дело облегчало то, что все содержатели подобных местечек, являясь людьми весьма наблюдательными, на память не жаловались и от звонкой монеты отказываться не намеревались. Их ведь не родину просили продать! Подумаешь, кто-то кого-то ищет. Может, благое дело, а если и нет – какая разница?

– Пан в волчьей шапке? Гм-гм… А вашу монетку можно за зуб попробовать? Да, был такой третьего дня. Заезжал по пути из Кракова. Ладони еще такие… мозолистые, а одет как пан.

– Волчий плащ, говорите, ясновельможный пан? Да зимой тут таких много, всех и не упомнить никак! Десять грошей? Кому десять горшей? Ах, мне… А каких, не извольте гневаться, грошей – польских или литовских? Польских? А можно, не десять, а дюжину? Да, был такой шляхтич. Почему шляхтич? Так это, ясновельможный пан, завсегда по манерам видно. Быдло ведь сиволапое что? Вечно в грязи, неаккуратное. Придет – орет, промеж собой гнусными словами ругается, а многие – это я вам как уважаемому человеку скажу – этими самыми словами и не ругается вовсе, а на них разговаривает, потому как быдло оно быдло и есть – иначе не умеет. Так вот, ясновельможный, тот пан, про которого вы спрашиваете, вовсе не из таких! Видно, что есть воспитание, хоть и руки, как у хлопов, в мозолях.

– Да-да, был такой, с мозолями. Будто землекоп, но по обращению – шляхтич. Интересовался охотою, сам приехал из Кракова…

Дошла очередь и до Кракова. Все корчмы обошел Вальтер за три дня, на все постоялые дворы заглянул, во все таверны. Много чего выпил, еще больше потратил на развязывание языков. Некоторые трактирщики «пана с мозолями» видели, и совсем недавно: да, мол, захаживал, но жил не у них – точно!

Один мальчишка-слуга из таверны «У чаши», правда, припомнил еще, как «мозолисты пан», выпив пива, вдруг заговорил про евреев.

– К чему б про евреев? – удивился наемник. – Он их ругал или, наоборот, хвалил?

По-польски, кстати сказать, Вальтер говорил так же хорошо, как и по-русски. И по-литовски, и еще много на каких языках.

– Не то чтобы сильно ругал, пане, – ковыряя в носу, мальчишка задумался. – Но и не хвалил, а говорил как-то с досадою, мол, прижимистые эти краковские евреи.

– Тот вот, с мозолистыми ладонями, пан так и говорил? – уточнил Вальтер.

– Ну да, тот, – служка поморгал и кивнул с такой важностью, будто он был ну уж если не королем, то магнатом Речи Посполитой точно. – Наверное, скупой. А вы, пане, щедрый! Еще принести пива? С колбасками?

– Пива? С колбасками? А давай! – убивец неожиданно рассмеялся. Неожиданно – в первую очередь для самого себя, вообще-то Вальтер не был склонен к излишним эмоциям.

Евреев-то он как раз и не успел проверить! Вернее, даже и не планировал. А ведь они занимали в Кракове целый квартал – Казимеж, и вовсе не гнушались пускать иноверных постояльцев в свои корчмы.

Правда, Вальтер евреев не то чтобы не очень любил – ненавидел. Но уж приходилось терпеть ради дела. Впрочем, теперь уж не ради дела, а ради себя самого! Действительно, сколько на чужих дядь работать можно?

В Казимеже, у синагоги, наемник даже разговорился с раввином в длинном черном лапсердаке. Просто спросил дорогу, одну улицу.

– Видите ли, ребе, я нездешний, из Вильны…

– Ах, из Вильны? А не знаете ли вы там…

– Ну, конечно, знаю!

Раввин тряхнул пейсами и заулыбался:

– Рад, искренне рад, что не только иудеи таки по-доброму относятся с почтеннейшему ребе Мойше из Вильны. А Сара, Сара, его племянница, еще не вышла замуж?

– Сара, Сара… такая темненькая плотненькая хохотушка?

– Что вы, любезнейший! Плотненькая – это Роза. Сара – совсем наоборот.

– Ах да, да… Такая бледная меланхоличная особа, вечно погруженная в печаль.

– Да, да! Верно вы заметили – бледная. Таки вы знаете Сару!

– Выходит, да, знаю. Знаете, ребе, не подскажете ли подходящий для проживания постоялый двор здесь, на Казимеже? А то в той корчме, где я сейчас живу, слишком уж людно и шумно.

Раввин почесал подбородок:

– У нас мало кто пускает к себе иноверцев. Разве что… постойте, постойте! Да, обратитесь к старому Фельдману, я скажу, где живет. Еще есть такой Гершль Капустник…

Следы «каторжника» нашлись как раз у Капустника. Именно Гершль сдал некоему господину Мариушу Врейховскому второй этаж своего дома, весь второй этаж, ведь постоялец заплатил щедро, тем более за неделю вперед. Жаль вот, уже третий день не объявлялся, верно срочно уехал и не предупредил.

– Заходил ли к нему кто-нибудь? – У Капустника была не столь уж и редкая манера переспрашивать, а то и задавать вопросы самому себе, причем от имени собеседника. – Да, пару раз заходил. Такой, знаете ли, господин с вислыми усами. Совсем не похожий на шляхтича. Совсем-совсем не похожий. Как раз вчера приходил – и не застал пана Врейховского дома.

– Вчера заходил, говорите… А на кого похож?

– Не знаю. Может, на мелкой руки купца, такого, знаете ли, не цимес. Или, скорей, на приказчика. Плащик такой старенький, потертый. Да, а лицо суховатое, желтое.

– Угу…

– Сдать покои вам? – Гершль покашлял в кулак и оправил длинный темно-синий кафтан.

– По талеру в день.

– По талеру… Но если вдруг вернется пан Врейховский?

– Если вернется, я тут же съеду, – с улыбкой заверил Вальтер. – Вещи его можете не убирать. Полтора талера в день.

– О, вот сразу видно честнейшего и порядочного человека! Прошу, господин…

– Называйте меня – Ян. Просто Ян из Вильны. Да, вот вам еще талер!

Дом Гершля Капустника имел довольно узкий фасад, зато был вытянут вглубь двора, правда, на жилой площади «целого этажа» это отразилось мало: большую его часть составляла устроенная запасливым Гершлем кладовка, а то, что оставалось для проживания, можно было назвать простым и емким словом – каморка. Влезали туда только узенькая кровать, колченогий стул да у самого окна – столик. Единственный плюс – отдельный вход. С улицы на второй этаж вела особая лестница, темная и весьма крутая. Очень удобно для тайных встреч! Лестницу эту первым же делом Вальтер загородил сундучком, найденным в комнате под кроватью. Чтоб никто не смог неслышно подняться. Засов на двери, конечно, имелся, но ведь можно было зайти и со двора. А туда пробраться просто – перемахнув через ограду. Для ловкого и тренированного человека пределов нет!

Тщательный осмотр остававшихся в каморке вещей не дал ничего. Собственно, и осматривать-то было нечего, разве что сундук, в котором обнаружился тяжелый рейтарский пистолет. Почему-то один, а не – как это было принято – пара. Что ж, приходилось ждать желтолицего. Или вислоусого. Впрочем, вислые усы здесь носил каждый третий, не считай каждого второго, так что желтое лицо – примета куда как вернее. Раз он заходил вчера, то вполне мог заглянуть и сегодня. А зачем ему приходить, спрашивается? Если это турок – или агент турок? Ведь король-то жив. Забрать аванс обратно? Или, уж скорей, обсудить дальнейшие планы.

Чрезвычайно осторожный и подозрительный, Вальтер сделал из плаща и подушек чучело, накрыл одеялом да плотней притворил ставни, так чтоб с порога казалось, будто на кровати кто-то спит. Сам же покуда улегся на пол, но не спал, а думал, точнее говоря, вспоминал что-то приятное из своей прошлой жизни. Суровое, с массивною нижней челюстью лицо наемного убийцы озарила улыбка, он даже прикрыл глаза и принялся насвистывать какой-то мотив. Подслушивавший под дверью хозяин, Гершль Капустник, так и не смог угадать – какой. Никогда такой песни не слышал!

Между тем на лестнице, что вела на второй этаж, вдруг что-то упало. Было похоже, что кто-то споткнулся. Старый пройдоха Капустник насторожился.

Осторожно поддев дверной крючок лезвием узкого стилета, кто-то тихонько приоткрыл дверь. И что-то швырнул в спящего!

– Хороший бросок, – прокомментировал спрятавшийся в кладовке наемник. – Добро пожаловать – салам алейкум!

* * *

Проводив Сашку с Эрихом, король и королева Ливонии и Речи Посполитой продолжили активно заниматься государственными делами – теми самыми, что составляют внутреннюю политику государства. Натравив прусского посланника на некоторых не очень-то лояльных к новой королевской власти магнатов и кардинала Родриго, Магнус предпринял ряд очень серьезных встреч с высшим нобилитетом Кракова и Варшавы, где клятвенно заверил о нерушимости частной собственности и уголовном преследовании за незаконные конфискации.

Кроме того, король тайно обсудил саму возможность инкорпорации городских сословий в сейм, а также еще раз подтвердил привилей о свободе веры, ратифицированный еще Генрихом Анжуйским. На основании этого привилея краковские евреи попросили высочайшего разрешения построить новую синагогу и, получив таковое, резко пополнили несколько оскудевшую казну.

Первым шагом на пути к раскрепощению крестьянства – а затем и к его полной свободе! – стал полный запрет на физические наказания недоимщиков, а также освобождение феодалов от права суда в своих землях. Сия опасная затея должна была неминуемо вызвать самую отрицательную реакцию магнатов и шляхты, и возможно – рокошь, то есть аристократический бунт. О том, что такой бунт готовится, Магнус знал от Анри Труайя, уже успевшего наладить в Польше успешную разведку и контрразведку. Как себя в таком случае вести, его величество ни капельки не сомневался, задержав отправку в Венгрию полтысячи солдат. Тех самых прусских наемников рейтар, к которым присоединились и русские артиллеристы из числа псковских и смоленских дворян, испомещенных еще Иваном Грозным в самом начале Ливонской войны. В общем, сил хватало. И решимости было – хоть отбавляй! Оставалось лишь найти повод. И лопавшиеся от спеси и ощущения собственного всемогущества магнаты такой повод дали! Все началось в имении князя Константина Кмишека, не так уж и далеко, под Варшавой…

В поисках защиты в Вавельский замок прибежал один молодой крестьянин и показал исполосованную в клочья спину, слезно умолял «пана круля» чинить справедливый суд.

– Ваше ясновельможное величество, я был согласен на всё, – со слезами на глазах говорил Ясь – так звали парня. – Выплатил бы все недоимки, себя бы в рабство продал, но… Пан Константин забрал Ганну, мою невесту, и говорит теперь о древнем праве первой ночи.

– Какое еще право первой ночи? – изумился король. – Я его запретил еще в декабре! Кстати, новый закон утвердил сейм. Что же, князю Кмишеку закон не указ?

– Он говорит, в его имении свои законы! Похваляется, что он сам закон. Мол, стены его замка неприступны, а вассалы – верны и отважны.

– Так же вот говорили и в Англии, – Магнус неожиданно и рассмеялся. – Генриху Восьмому. Теперь некому говорить. Анри! – повернув голову, король подозвал своего верного вельможу. – Собирайте войско и велите трубить поход. Мы выступаем на защиту законности и права!

* * *

Как многие магнаты, бывший варшавский воевода ясновельможный пан Константин Кмишек не терпел ни малейшего к себе непочтения, чем считал и совершенно невинные действа – кто-то не так посмотрел, не то сказал. За каждое неправильно сказанное о князе слово в имении людей хватали и пытали, а случалось, что и вешали, и отнюдь не редко. Процветали доносительство и грубая лесть, именно таким вот доносчикам и льстецам пан Кмишек доверял многое, особенно если они к тому же имели и какую-нибудь страстишку, желательно гнусную. Чем омерзительнее – тем лучше. Вернее будут! Кто-то в кости играл – не оторвать, кто-то проигрывался в пух в карты, а кое-кто любил истязать людей, испытывая от этого невероятное наслаждение.

К таким вот и относился пан Крызь, прозванный за глаза паном Крысем. Худой и сутулый, с маленькой, наголо бритой головою, пан Крызь некогда был ксендзом, но лишился сана за «баловство» с прихожанкой, закончившееся смертью последней. Дело тогда замяли, но Крызь из священников вылетел с треском, найдя себя в верных холопях ясновельможного пана Кмишека. Не было такой гнуси, какую Крызь не сделал бы ради «родного батюшки-пана», не было такого преступления, на которое он бы не пошел. И пан Константин знал это. И потакал. Использовал.

Вот как сейчас…

Пан Крызь уже вздернул на дыбу молодую девицу и теперь лишь ожидал своего хозяина, до поры до времени не приступая к пыткам. От предвкушаемого удовольствия нижняя челюсть его отвисла, и по гладкому, как у евнуха, подбородку тоненькой нитью стекала желтая тягучая слюна.

Запустив руку под сорочку несчастной, палач сладострастно и сильно сжал пальцами сосок и, увидев, как искривилось лицо девушки, довольно гыкнул. В темных глазах его, вовсе не безумных, а вполне холодных и здравых, играла самая гнусная похоть, на бритой башке отражался прыгающий оранжевый свет зажженного факела.

– Ты не бойся, голубушка, – взяв кнут, Крысь покусал губу и неожиданно улыбнулся самой обаятельной и радостною улыбкой, какие обычно бывают у очень веселых и добрых людей. – Не бойся, нет. Только пану ни в чем не перечь… И мне.

Последнее слово он произнес с нажимом, чтоб девчонка точно поняла, кто здесь главный и от кого все зависит.

– Пан, он пан и есть, Ганна. Позабавится да забудет. А я вот не забуду, не-ет. Правда, и ты меня приласкай…

Пан Крызь снова запустил руку под рубашку несчастной девы, улыбнулся, на этот раз похотливо и даже в чем-то зловеще, ощерился, словно дикий зверь. Холодная, как у трупа, ладонь его скользнула по животу Ганны к лону… Девушка содрогнулась, словно бы прикоснулась к змее, к толстой ядовитейшей гадине, каких много ползает в районе Мазурских болот.

Палач осклабился:

– Что дрожишь-то, а? А давай, пока пана нет, поцелуемся! В губки… А ну-ка…

– Будь ты проклят, тварь! – сверкнув глазами, Ганна плюнула прямо в гнусную рожу насильника.

Тот отпрянул, не выдержал, с размаху ударил девчонку кнутом.

– Гляжу, ты уже начал, Крызь?

Пан Константин Кмишек, как всегда, появился неслышно. Да, собственно, и Крыс особенно не прислушивался, слишком увлекся.

– И что? – погладив усы, вислые и седые, Кмишек кинул на своего преданного слугу недовольный взгляд. – Мне ее прикажешь окровавленной пользовать?

– Так, можно, пане, и сзади зайти, – ухмыльнулся находчивый палач.

– Сзади, говоришь? – сморщенное, напоминающее печеное яблоко личико ясновельможного внезапно озарилось улыбкою. – А ведь и ладно. Ну, давай, давай… действуй…

– Слушаюсь, пан Константин!

Вытянувшись, словно заправский солдат, Крыс бросил кнут и вмиг сорвал с Ганны рубашку. Кмишек между тем рассупонил штаны. Несчастная девушка дернулась, закричала.

И тут что-то грохнуло. Да так, что с потолка посыпалась пыль.

– Это еще что? – вмиг забыв про девчонку, изумился пан Константин. – Кто посмел? Какого черта? А ну-ка, Крызь, идем…

Снова громыхнуло. На этот раз куда более сильно – заложило уши! Чихая и гнусно ругаясь, пан и его мерзкий слуга, покинув подвал, поспешно поднялись по узкой винтовой лестнице на вершину башни.

Кмишек приложил к глазам вырванную из рук подскочившего стражника подзорную трубу.

– Пушки, пся крев!

Сказал и тут же упал ничком, уклоняясь от просвистевшего над головою ядра.

– Это королевское войско, пан Константин! – отплевываясь, пояснил стражник.

– Почему сразу не доложили? – Ядра долбили по замку с редкостной методичностью, и Кмишек не спешил вставать, даже ругался – шепотом, как будто громкие слова могли притянуть ядро.

– Так вы ж сами строго-настрого запретили беспокоить!

– Король, говоришь? – Пан Константин осторожно выглянул из-за крепостного зубца. – Да какой он король? Ливонец! Сегодня его выбрали, завтра – другого. Первый раз, что ли? А я, я – ясновельможный пан, князь! Мой род… Войско! Крызь! Немедленно выслать отряд и разгромить всю эту падаль! Не так-то уж их там и много. Я видел рейтар – верно, наемники, немцы. Давние наши враги!

– Но там сам король, – расстрига с сомнением покачал лысой башкою.

– Откуда мы знаем, кто там? Они что, высылали посланцев? А, Хмарь?

– Нет, светлейший пан, не высылали, – отозвался стражник. – Сразу начали долбить… Ой!

Сразу два ядра, одно за другим, ударили в башню. Сооружение содрогнулось до основания, вниз посыпались камни и кирпичи.

– Матка бозка Ченстоховска! – хозяин замка в ужасе присел. – Что у них пушки такие?

– Думаю, это московские орудия, пан, – поправив на голове каску, невозмутимо доложил Хмарь. – У московитов огромные пушки, да-а.

И снова сразу несколько ударов подряд.

Каким-то чудом главная башня замка – донжон – все еще стояла. Другим же сооружениям повезло меньше: уже превратился в развалины воротный барбакан, и целый кусок стены, поднимая снежную пыль, рухнул в ров под восторженный рев штурмующих. Впрочем, нет, замок никто не штурмовал – никто не лез на стены, не тащил лестницы, не катил осадные башни. Просто стреляли. Залпами. Так, что всем было ясно: еще час-другой такой стрельбы – и замок превратится в пыль.

Глава 5

Весна 1576 г.

Польша – Рига

– Добре стреляют пушкари, добре! – глядя на разрушающийся замок, улыбался Михутря.

Его величество в сверкающей кирасе и шлеме с небольшим гребнем – морионе – стоял рядом, внимательно глядя в зрительную трубу. Вот откололся еще один кусок стены… Вот рухнула угловая башня! Еще немного и…

– Они выслали отряд, ваше ве…

– Вижу! – опустив трубу, Магнус спокойно обернулся и махнул рукой: – Готовьте картечь, парни.

– Заря-жай!

Русские ливонцы – артиллеристы сноровисто зарядили пушки. Ловко у них получались, быстро. Прочистить банником ствол, затолкать картуз с порохом, забить пыж, закатить тяжелое ядро…. Или в данном случае картечь – опять же, для удобства заряжания, в картузах.

– Ваше величество, первая батарея к залпу готова!

– Вторая – готова…

– Третья…

Прусские рейтары тоже не теряли времени зря – уже приготовили пистолеты и палаши, надеясь на добрую схватку. Меж артиллерийскими батареями, в снежных редутах, тлели фитили мушкетов. Все ждали приказа.

Высланный из замка отряд латников – около сотни воинов – выскочил из пороховой мглы прямо на первую батарею.

– Огонь! – быстро приказал король.

– Пли! – тут же скомандовал русский ливонец, помещик из бывших бежецких, капитан Ратмир Рдеев – тот самый, что когда-то геройствовал в Раковоре.

Русские пушки ахнули разом. Изрыгая грозное пламя, вздрогнули тяжелые литые стволы. Свистя, вырвалась из десятка жерл смерть, полетела, ударила, вырывая сердца, калеча, круша доспехи и ребра…

Треть вражеского отряда тут же превратилась в кровавое месиво! Тотчас грянули и мушкетеры – особо не целясь, прямо в пороховой дым.

Первый залп, свист пуль, предсмертные крики. Второй залп… Третий…

И снова – артиллерия! Картечь. Ужас…

Пан Кмишек не думал, что будет вот так. Без всякого глупого «рыцарства». Методично и страшно. Королевские пушки и мушкетеры действовали слаженно и как-то без эмоций. Ни тебе криков «ура», ни реющих знамен, ни красивых лихих атак кавалеристов. Просто – бух-бух-бух. Как молотилка. Бездушная машина смерти.

Именно на это и рассчитывал Арцыбашев. Нужно было наглядно показать всем, чем грозит неуважение к королю и неисполнение его указов. Невзирая на лица, на положение в обществе, на древность рода, на замки.

Замки? Воины? Гонор шляхетский? Ну-ну…

Что сейчас осталось от замка пана Константина Кмишека? Руины! Да, та девушка, верно, погибла… А что делать? Надо показать всем, и тут уж не до сантиментов, не до девушек.

Огромные «единороги», отлитые в Нарве русскими мастерами по русским технологиям, плевались ядрами словно семечной шелухой. Феодальный замок – прекрасная цель, прицел менять не надо. И что с того, что все вокруг заволокло клубами порохового дыма? Да, пушкарям глаза ел – стрелять неудобно. Но ведь ясно, куда. Знай пали!

Вот и палили…

– Ваше величество!

Магнус повернул голову:

– Что такое, Михаил?

– Там это парень, крестьянин… Ясь, кажется. Рвется к развалинам – спасать свою девчонку.

– Его ж там убьют! Да и девчонки уже, скорее всего… Хотя, – король ненадолго задумался. – Вот что! Бери сотню рейтар, прихватывай этого Яся, и мчитесь в замок. Посмотрите, что там да как.

– Слушаюсь, мой король!

Минут через пять после ухода Михутри король дал артиллеристам отбой. День выдался почти безветренный, правда, промозглый, холодный, с мокрым противным снегом, вообще-то, не характерным для мягкой польской весны. Белый пороховой дым, смешанный с кирпичной и каменной пылью, висел над разрушенным замком плотным непроницаемым покрывалом.

Что там делалось, даже в зрительную трубу было не разобрать. Вскоре вернулись разведчики – рейтары с Михутрей, жалованным уже майорским патентом.

– Крепость разрушена до основания! – браво доложил Михаил. – Любо-дорого посмотреть.

– Хм, – Магнус с сомнением покачал головой. – Интересно, там вообще хоть что-нибудь можно увидеть?

Майор рассмеялся:

– Так там уже ничего и нету! Развалины одни кругом – нечего и смотреть. Да, ваше величество, Ясь свою девчонку нашел. Живую!

– Славно! – искренне обрадовался Арцыбашев. – Это ж хорошо, когда у кого-то вдруг – счастье.

– И еще мы поймали владельца замка, – самую важную новость хитрый Михутря приберег напоследок. – Привели на веревке. Велите повесить прощелыгу?

– Стой, стой! Какое повесить? – замахал руками король. – Мы что – турки или татары какие? Под суд его, старого черта, под суд!

– Можно и под суд, ваше величество, – майор повел плечом, защищенным блестящим стальным оплечьем – немножко не в тему с черненым панцирем, однако надежно. Многие тогда комбинировали, не особенно-то глядя – сочетается ли все в латах, гарнитур или нет? Было бы удобно, надежно – что еще надо-то?

– Только судья здесь такие… оправдают черта, как пить дать!

Магнус недобро прищурился:

– Нет! Наши судья – честные. А кто будет нечестным и задумает оправдать… с теми придумаем, что…

– Ну, это другое дело. Пленника к вам привести?

– Зачем? В обоз его, а затем в темницу. Пусть судьи с ним разговаривают.

Клубился, понемногу тая, пороховой дым. На старой, с уже набухшими почками березе невозмутимо каркали вороны. Королевское войско – мушкетеры, пушкари, рейтары – с победой возвращалось в Краков.

* * *

Показательная «порка» непокорного вассала произвела большое впечатление на магнатов и шляхту. Все больше и больше нового короля Магнуса Ливонского начинали воспринимать не как опереточного героя, а как решительного и волевого монарха, ничуть не боящегося применить силу и, самое главное, эту силу имеющего.

Случившееся с паном Кмишеком ясно показало, что с королем шутки плохи, и даже подтолкнуло католических епископов подписать, наконец, знаменитый Акт Варшавской конфедерации, составленный еще в 1573 году и направленный на защиту свободы веры. Участники конфедерации обязались быть взаимно толерантными, хранить эту толерантность в последующих поколениях, быть солидарными в борьбе за свободу веры при любом правительстве, которое преследовало бы любую конфессию. Католические епископы не подписались под статьями Варшавской конфедерации, заявив, что Варшавская конфедерация «оскорбляет величие Бога, разрушает основы польской государственности, поскольку провозглашает свободу всем иноверцам, магометанам, иудеям, протестантам и другим схизматикам».

Стены католических монастырей вряд ли были крепче замка ясновельможного пана Константина, обвиненного в неуважении к законам и власти и ныне ожидавшего суда в королевской тюрьме. Именно на это прозрачно намекнул государь во время частной встречи с кардиналом Родриго. Кардинал малость скривился, но все прекрасно понял, и уже через пару недель Акт был подписан всеми прелатами короны и княжества.

Растаял снег, и веселый месяц апрель шумел птичьими стаями, в набухших на деревьях почках нежной зеленью проклевывались первые листики, входила в буйство трава, а по лугами да полянам рассыпались золотистые солнышки мать-и-мачехи. Дни стояли хорошие, теплые, с птичьими задорными трелями и пронзительной небесной синью, так похожей на очи ее величества королевы Марии. Хозяйки собирали по берегам Вислы молодую крапиву – на щи, выпускали на первотравье отощавший за зиму домашний скот. Многие в Кракове держали на своем подворье и коров, и коз, и овец. Да кого только ни держали! Целый день под окнами дворца, под склонами Вавельского холма гоготали гуси, крякали утки да истошно орали озаренные неодолимым любовным влечением кошки.

Уже подсыхали дороги, и скоро можно бы собираться в путь: Магнусу в Ригу, а Машеньке – в Оберпален, забрать, наконец, любимого сына Володеньку-Вольдемаруса. Как и все женщины в те суровые времена, Маша быстро забеременела во второй раз, но ребеночка родила мертвого, так что еще одного радостного события в королевской семье не случилось. Родители погоревали, конечно, но опять-таки в ту эпоху было не принято привязываться к младенцам. Тем более к тем, кто находился еще в материнской утробе: очень часто случались выкидыши или младенцы рождались мертвыми, а из тех, кто рождался, очень не многие доживали даже до трех лет. Это касалось всех – и крестьян, и королей тоже.

К слову сказать, Маша нынче была беременна в третий раз, но со стороны этого было не видно – слишком короткий срок. Однако в нужное время не пришли месячные, и стало ясно – беременна. Обычное дело, чего уж.

В один из таких ярких и солнечных апрельских деньков, после обеда, Марьюшка прилегла в опочивальне, по-домашнему набросив на себя один тоненький сарафан. Отдыхая от государственных дел, его величество уселся на ложе рядом, погладил жену по животику… еще ничуточки не округлившемуся, вполне обычному с виду, несмотря на то что внутри уже происходило чудо – зарождалась новая жизнь.

– Наверное, она уже кое-что чувствует? – улыбнулся Магнус. Именно так он и сказал – «она» – почему-то супруги решили, что следующим их ребенком обязательно станет девочка. Такая же синеглазая, бойкая, такая же красивая, как ее мама.

– Да вряд ли еще чувствует, – Маша покачала головой и, вытянув ноги, потянулась, как кошечка.

– Потягуши, потягуши! – расстегнув пуговицы сарафана, Арцыбашев нежно погладил жену по животику, пощекотал пупок. – Нет, все же она чувствует. Тебе самой-то приятно?

– Спрашиваешь!

– Значит, и ей приятно… а как же!

Магнус расстегнул все пуговички, обнажив лоно и грудь… и тут же, сбросив с себя рубашку, поцеловал твердеющие сосочки, поласкал языком, гладя ладонями бедра, а затем накрыл губами уста своей юной супруги. Та встрепенулась, прикрыв глаза, обняла мужа за плечи, погладила по спине, задышала все чаще и чаще… И вот послышался стон, негромкий, нежный и томный… скрипнуло ложе…

Кто-то вошел было в кабинет, но невзначай глянув в приоткрытую дверь опочивальни, остановился, замер. А услыхав стоны, вздохи и скрип, осторожно, на цыпочках, попятился прочь… А потом, как все стихло, громко постучал в дверь.

– Петер, ты? – король поспешно натянул одежду. – Случилось что?

– К вам княжна Мария Козинская-Курбская, ваше величество! – войдя, доложил мажордом. – Смею напомнить, не далее как вчера вы обещали ее принять именно в это время.

– Обещал – приму, – быстро прикрыв дверь опочивальни, Магнус уселся за стол. Солидный, с резными позолоченными ножками, обтянутый синим сукном, сей предмет мебели словно символизировал собой все могущество королевства.

Такой же синей, с золотым шитьем, тканью были обиты и стены, на окнах же висели плотные шторы традиционных польских цветов – красные, с вышитым белым орлом.

– Пусть войдет, – милостиво кивнув, его величество тут же поднялся, учтиво приветствуя даму.

Чуть выше среднего роста, склонная к полноте, но даже в возрасте не утратившая красоты Мария Юрьевна Козинская-Курбская уже при рождении являлась княжной, ибо появилась в знатном роду панов Гольшанских. Похоронив двух мужей, красавица вдова вышла замуж в третий раз – за знаменитого предателя и политэмигранта князя Андрея Курбского. Того самого, что еще в 1564 г. в разгар Ливонской войны получил известие о предстоящей опале и бежал, сдавшись на милость польского короля и великого литовского князя. Получив земли в Литве, Курбский оттуда слал царю Иоанну гневные письма, старательно обеляя собственное предательство и понося царя. Иван Васильевич, надо отдать ему должное, отвечал весьма обстоятельно, а временами и ехидно. Письма эти по праву считались выдающимся литературным памятником – и это было все, что Арцыбашев знал о жизни князя Курбского в Речи Посполитой. Теперь, судя по всему, предстояло узнать куда больше.

– Не знаю даже, как и начать, ваше величество, – чуть покраснев, княжна приложила к губам носовой платок брабантского кружева. Очень и очень недешевый платочек! Да что там говорить, в приданое своему новому мужу-предателю она принесла многочисленные имения на Волыни. Было с чего получать доход!

– Ничего, ничего, Мария Юрьевна. Говорите спокойно. Все, что хотите сказать. Излагайте свое дело и будьте уверены – оно будет разрешено быстро и самым наилучшим для вас образом.

– Спасибо, ваше величество, – поблагодарив, посетительница откашлялась и, наконец, перешла к делу: – Когда я выходила замуж за князя Андрея, я полагала, что этот опальный русский вельможа – образованный и воспитанный человек. Однако, увы, все оказалось вовсе не так! Отнюдь!

Из уважения к происхождению монарха, княжна говорила по-немецки – не всегда правильно, но довольно бегло, временами сбиваясь на польскую речь, которою король уже понимал, но говорил еще плоховато – мешали многочисленные шипящие.

– Он оказался тираном, мой муж. Тираном и подлецом. Скажу прямо: я хочу с ним развестись, ваше величество.

– Так кто ж вам мешает? – удивился король. – Хотите разводиться – пожалуйста. Я лично попрошу за вас кардинала Родриго.

– Тут дело вот еще в чем, – Мария Юрьевна покусала губу. – Выходя замуж за князя Андрея, я – по его настоянию – перешла в православие. Он сказал, что так будет лучше для нашей любви! О, если б я тогда знала!

– С православием сложней, – честно признался Магнус. – Хотя и тут договоримся. Надо только предоставить доказательства… гм… тиранства и… аморального поведения князя.

– Таковых много, – посетительница задумчиво посмотрела в стену. – Только свидетели-то по большей части – дворня. Кто ж им поверит? Да и вообще, я бы не хотела никакого судебного разбирательства. По-тихому бы все…

Княжна тяжко вздохнула, и ее можно было понять.

Идя навстречу Марии Юрьевне, Магнус вызвал князя Курбского к себе, точнее сказать пригласил, ибо именно так именитый перебежчик и воспринял королевский вызов. Князь выехал в Краков с самой помпезной свитою, с дворней, и каждый в его имении знал – сам король пригласил светлейшего Андрея Михайловича, дабы испросить у него совета в ливонских и московских делах!

Между тем уже и все суды волынского воеводства, и королевский суд были завалены жалобами на княжеский произвол. Андрей Михайлович и впрямь вел себя так, как привык в своем московском имении, и краев не видел вовсе! Ладно, с супругой – тут уж князь сдерживался, все ж таки та была знатного польского рода. Но что касается всех остальных, всяких там встречных-поперечных… Да и что говорить-то? Ну, приказал высечь заезжего купчишку – больно уж тот оказался нахален. И что? Ну, накатал купчишка жалобы – так за эту жалобу ему еще б плетей! На кого жаловаться посмел, подлая морда! Кто он, пес худой, и кто – Андрей Михайлович Курбский! Светлейший князь, а ныне – ясновельможный пан!

Да еще дело – пару холопей в имении своем до смерти зашиб да пошалил с девками, те потом и утопились, дуры! Ну, дуры же – дуры и есть. Это уж вообще его, князя, личное дело! И холопы, и девки дворовые – это и не люди вовсе, а так, имущество. Его, между прочим, имущество – Андрея Михайловича, князюшки!

Принимали гостя (или уж если точней – подозреваемого) в малом зале королевского вавельского дворца, куда князь Андрей, ничтоже сумняшеся, явился как в свою вотчину, даже кланяться особо не стал, так, кивнул слегка да процедил что-то сквозь зубы. Подчеркивал, гадина, что он, как ни крути, Рюрикович.

Все, что сказал ему Магнус по поводу прав человека, отмене личной зависимости крестьян и прочих привилеев, князь пропустил мимо ушей, будто не слышал.

Уже начинающий лысеть, с длинной редкой бородкою, предатель бил себя кулаком в грудь:

– Я ж князь! А ты, вашество, меня за моих же холопей попрекаешь?! А насчет супруги моей – так это и вовсе наше дело.

Утомил! Надменностью своей дурацкой, тупостью непробиваемой – утомил.

– Арестовать! – устало махнул рукой король. – И до судебного разбирательства – в одиночку. Кормить – с моего стола.

– Как арестовать?! – с князем, казалось, вот-вот случится удар. – Да как вы… как вы смеете к особе моей прикасаться! Я – Рюрика потомок и…

– Да ты заткнешься наконец, пес худой?! – королеву Машу Старицкую в гневе побаивался и сам король. А нынче Марьюшка разгневалась, ибо тупой черт Курбский мог достать любого. Тем более – слабую беременную женщину.

– Сказано – под арест, так ну, пшел, живо! – проворно спрыгнув с трона, Машенька с разбега хватанула ногой промеж ног Курбского, от чего князь непроизвольно вскрикнул, схватился за причинное место и, согнувшись, выпучил глаза.

– Ты тут что, один Рюрикович?! – сжав кулаки, не успокаивалась королева. – А меня забыл, псинище? Еще как посмотреть, кто тут из нас познатнее! Ишь, разорался, козлище! Я – Мария Старицкая, забыл?! В былые-то времена на одном поле б с тобой не присела, а тут… А ну – под арест, живо, а то как сейчас двину! Ног не унесешь!

Синие очи юной княжны метали молнии, а слова не расходились с делом. Сказала – двину, и двинула кулаком князю под дых. Присутствующие при сем придворные затаили дыхание и жестами откровенно поддерживали Машу. Предателей и вообще-то нигде особо не жаловали, а уж такого-то тупого и надменного черта, как Курбский, так и подавно! Ишь ты, Рюрикович выискался.

Магнус все же рискнул, оттащил Машеньку за руку – иначе б та избила старого дурня в кровь, и между прочим – поделом бы!

Едва Курбского увели (вернее, он сам ретировался вместе с конвоирами, испуганно оглядываясь на не на шутку разбушевавшуюся королеву), как придворные наградили Марию целым шквалом аплодисментов! В Польше и своих-то магнатов за их надменный гонор не жаловали, а тут еще и чужой, к тому же предатель.

– Нет, ну, вошел бы как человек, – испив бокал вина, потихоньку успокаивалась Марьюшка. – Поздоровался бы вежливо, поклонился… А то встал – пень пнем – губищу выпятил! Ой, козлище-то, ой, козлище.

– Между нами говоря – да, – со вздохом согласился Магнус.

Вечером устроили бал. Не в честь какого праздника, просто так, веселья ради. Арцыбашев все чаще ловил себя на мысли, что ему хочется послушать музыку. Ну, как раньше, в те еще времена. Что-нибудь из девяностых – «Нирвану» там, «Металлику», даже «Эйс оф Бэйс» сгодился б.

Как вот только все это играть, Магнус так и не сумел объяснить музыкантам – не хватало специфических знаний.

После бала царственная чета отправилась спать и поднялась на ноги лишь поздно утречком, часов в десять. Уже вовсю пели птицы, в бледно-голубом, чуть тронутом перистыми полупрозрачными облаками небе ласково сверкало солнышко, а внизу, у подножия Вавельского холма, у Вислы, зацвела сирень!

Туда король с королевою и отправились, по заведенной традиции – тайно, переодевшись в простое платье. Изображали собой горожан, и охрана про то прекрасно знала, только в глаза не лезла, благоразумно околачиваясь неподалеку – тоже под видом прогуливающихся обывателей. Магнус с Машей, кстати, про охрану знали. И охрана догадывалась, что они знают – однако всех все устраивало.

У самой реки, на лугу, резвились дети. Кто-то играл в салочки, кто-то – в прятки, подростки же постарше стреляли из самодельного лука в устроенную из воткнутой в землю доски мишень. С десяти шагов еще попадали, с пятнадцати – не всегда, а уж с более дальнего расстояния и говорить нечего.

Король и королева Речи Посполитой сидели невдалеке, под старой черемухой, на притащенном кем-то бревне и делали ставки – попадет кто-то из мальчишек в мишень или нет.

– Ставлю грош вон на этого, чернявенького. Попадет!

– Этот мазила? Ага, как же! Я – на того, вихрастого.

Подростки между тем не торопились слать в мишень стрелы. Мало того, вдруг заговорили о пистолете. Магнус тут же прислушался: интересно, откуда у пацанов пистоль? Сперли, что ль, у кого? Или нашли? Или – чем черт не шутит – сами сделали?

Задумался. Потом Маша на что-то отвлекла… А потом вдруг услышал выстрел! Негромкий такой хлопок, вовсе не похожий на грохот тех пистолей, что использовались в шестнадцатом веке!

– Ого! Попал! Яцек попал! Попал Яцек! – радостно загомонила отроки.

Вот тут-то Арцыбашев и увидел в руке одного из них пистолет. Пистолетик! Маленький дамский браунинг, века двадцатого – точно!

– Покажите-ка, парни, – подойдя ближе, вежливо попросил король. – Мы вот с супругой заспорили – из чего это вы тут стреляете? Она говорит – арбалет, потому что пистолетов маленьких таких не бывает!

– А вот и бывает! Вот! – вихрастый мальчишка с озорными глазами протянул браунинг на ладони.

Бельгийский карманный пистолет образца 1905 – по некоторым сведениям 1906 – года. Как человек, когда-то всерьез занимавшийся антиквариатом, Леонид определил его с ходу. Не слишком удобный и даже несколько неказистый с виду. Зато маленький – десять сантиметров длиной. Свободно помещается в кармане пиджака. Два предохранителя – флажок на рамке слева и еще один – автоматический, в виде клавиши – на задней стенке рукоятки, выключается при правильном охвате рукоятки ладонью. Прицельные приспособления простейшие: ни мушки, ни целика нет, лишь две параллельные канавки.

– Где нашли? – подкинув браунинг в руке, Арцыбашев пристально посмотрел на вихрастого.

– Так тут и нашли, пан! У реки в траве валялся. Видать, обронил кто-то.

Расстегнув висевший на поясе кошель, Магнус вытащил оттуда тускло блеснувший серебром талер.

– Позволите супруге моей стрельнуть?

– Конечно!

Жестом подозвав Машу, его величество показал ей браунинг:

– Это пистолет такой, милая. Заряды в рукоятке, в ствол подаются пружиной. Прежде чем стрелять, не забудь опустить пальцем вот эту вот штучку. Ага… Теперь целься… Огонь!

Сухо треснул выстрел. Словно хворостина под ногой хрустнула, сломалась. Никто из прогуливавшихся по берегу реки горожан даже не обернулся.

– А где дым? – удивилась юная королева. – Порох я чувствую, а дыма что-то не вижу.

– Тут специальные такие заряды, – Арцыбашев вытащил из рукоятки магазин. – Шесть патронов всего. Два, видно, парни выпустили, один – ты. Еще такая штука есть, отроцы?

Подняв вытащенный магазин вверх, Магнус вопросительно посмотрел на ребят:

– Даю еще талер!

– Вот! – все тот же вихрастый мальчишка тут же вытащил из-за пазухи еще один магазин, к большой радости Арцыбашева – полный.

– Тоже в траве нашли? Вот вам грош – показывайте, в каком месте!

– А идемте, пан! И вы, панночка…

Глаза отроков блестели от радости, еще бы – столько денег им отродясь не приваливало!

– Вот, – пройдя вдоль реки метров пятьсот вниз по течению, вихрастый показал на старый вяз с темной бугристой корою и могучими раскидистыми ветвями. – Просто в бабки играли, а я под корнями биту спрятать хотел. Глянь – а там вот это! В масленую тряпицу завернуто.

– Тряпицу, конечно, выкинули?

– Угу…

– Что ж, – усмехнувшись, его величество достал золотой дукат. – Покупаю ваш пистоль. Это вам на всех – поделите мирно.

– Поделим, любезнейший пан! – радостно загомонили мальчишки. – Ужо поделим!

Браунинг Магнус-Леонид отдал Маше – для того, собственно, и купил.

– В Обрепалене одна будешь – держи при себе. Так, на всякий случай.

Видно было, что королеве подарок понравился, она даже попросила еще разок пострелять. Постреляли, извели остатки первого магазина, так что теперь остался один – всего шесть патронов.

Поговорив с Анри, король приказал выставить у старого вяза тайный пост. Такого неприметненького человечка, чтоб прогуливался по бережку, либо сидел рядом, на набережной, в харчевне, да примечал бы – кто к старому вязу подойдет, к корням наклонится.

Браунинг такого типа явно попал в Краков из будущего – интересно, как? Что же, и здесь, в Кракове, имеются ворота – портал времени? Может быть… хотя скорее всего нет. Если б были, что-нибудь да выплыло бы, давно пошла б молва о всяких непонятно-подозрительных незнакомцах, о пропаже людей и о всем таком прочем. Однако же никаких подобных слухов в городе не было.

Слухов не было, а пистолет – в первой половине двадцатого века произведенный – был! И кто-то его туда, под вяз, положил, спрятал. Зачем? Просто другого выхода не имелось? Или – кому-то передать? Загадка.

Подумав, Арцыбашев снова вызвал Анри Труайя и приказал выяснить по всем каналам, не объявлялись ли в Кракове в последнее время какие-нибудь странные чужаки или непонятные вещи.

Анри выяснял дня три – да так ничего толком и не выяснил. Вроде бы никаких странных незнакомцев в городе и ближайших окрестностях не появлялось, что же касаемо непонятных вещей, так люди Труайя обошли всех старьевщиков, все лавки в Казимеже – ничего интересного там не обнаружили.

И все же браунинг кто-то спрятал! Кто? Такой же, как сам Леонид-Магнус – странник, пришелец из будущего, возможно, таящий в своем появлении серьезную угрозу? Или пистолет образца 1906 года попал в конец шестнадцатого века чисто случайно, через уже знакомые Арцыбашеву порталы – в московском Кремле или в море у острова Эзель? В любом случае приходилось ухо держать востро.

Сам Леонид в последнее время все меньше вспоминал свое прошлое, двадцать первый век. Не до того было: войны, интриги, новый королевский трон! А еще – юная красавица жена, сын Владимир… Не тянуло в будущее, ничуть! Но вот обезопасить королевство от влияния людей оттуда было бы неплохо. Мало ли что за чудики полезут?

Все хорошенько обдумав, его величество специальным указом создал секретную канцелярию, в ведомство которой в числе прочего входил и поиск информации обо всех непонятных, не укладывающихся в обычные рамки, явлениях, предметах и людях.

* * *

Наемный убийца Акинфий-Вальтер все ж таки добился своего – получил деньги от людей султана Мурада. Правда, убивать короля Магнуса Ливонского сразу же его не просили. Он просто должен был следить за его величеством везде, где бы тот ни появился, и быть готовым исполнить приказ. Висеть, словно карающий меч над шеей преступника!

* * *

Оставив беременную супругу в Оберпалене с сыном, Магнус отправился в Ригу, прихватив с собой верную гвардию Михутри, часть прусских рейтар и отряд польских гусар под командованием молодого полковника Яна Квирчи.

В честь прибытия короля в Домском соборе устроили пышный молебен, после чего все перешли в ратушу, а из нее, уже ближе к ночи – в соседний дом братства Черноголовых, где тоже был устроен весьма пышный прием. Черноголовыми в Риге называли молодых неженатых купцов, чьим покровителем считался темнокожий святой Маврикий. Его черная голова и красовалась на гербе братства, украшавшего и знаменитый дом, пожалуй, самый красивый в Риге.

Вот уже несколько лет Рига подчинялась полякам, Речи Посполитой, и новый монарх импонировал ратманам куда больше старого – все ж таки протестант, ливонец. Правда, формально славный король Магнус все же являлся вассалом московского царя Иоанна, и это многих отпугивало. С другой стороны, сил у Ливонца теперь достаточно, чтобы игнорировать любые поползновения коварного московита, чьи войска, захватив Пернов, находились на полпути между Ригой и Ревелем.

Сам Иван Васильевич вроде как попритих: не присылал послов, не слал гневных писем, вообще не реагировал на своего своевольного вассала никак! Это казалось Магнусу странным, более того – пугающим. Зная царя Ивана, можно было с уверенностью предполагать, что тот задумал какую-то гнусную пакость. Именно так, кстати, считала королева Мария Васильевна. Впрочем, куда более серьезную опасность для Риги нынче представляли шведы.

Шведские корабли появились в море уже утром, сразу же после бала. Прямо как специально подгадали! Вход в Даугаву-реку, на которой стояла Рига, прикрывали достаточно мощные артиллерийские батареи. Которые, сделав по одному выстрелу, вдруг озадаченно замолкли.

– Кто-то намочил порох, государь! – вернувшись с батареи, доложил посланец.

– Перекрыть реку! – немедленно распорядился король. – Послать все суда.

– У нас почти нет судов, ваше величество, – поклонился капитан рижского гарнизона Готфрид фон Борк.

– Как это нет? – стоя на могучей башне рижского замка, Магнус изумленно глянул вниз, на причалы. – А вон сколько мачт! Целый лес!

– Но это торговые корабли, ваше ве…

– Конфисковать! На время обороны. А кто откажется – вешать на мачтах. Миндальничать нынче некогда – шведы вот-вот ворвутся в город. Михаэль, исполнять!

– Слушаюсь, ваше величество!

Часть королевского полка выбралась из замка на пристань. За ним последовали рейтары.

Лениво разворачиваясь, тяжелые шведские каракки начали обстрел замка и города. В воздухе засвистели ядра. Высокие надстройки кораблей быстро окутались пороховым дымом. Дующий с моря ветер оказался не очень силен, и дым рассеивался медленно, не давая шведам увидеть, куда стрелять. Уже очень скоро вся река оказалось перекрыта судами рижских купцов, так что вражеский флот почти полностью лишился свободы маневра.

– Эх, пушек маловато! – проходя сумрачными переходами замка, возмущался король. – Знал бы – прихватил бы несколько орудий с собой.

– Мы писали, ваше величество, – усатый комендант в серой шведской кирасе запоздало оправдывался и разводил руками. – Раньше еще. При прежнем короле. А потом, когда короля не стало, некому было и пожаловаться.

– Понятно, – стиснув зубы, Магнус поглядел в бойницу.

Шведские корабли, оглашая округу залпами, уже подошли к самому берегу. Правда, два судна вздрогнули и осели, получив пробоины – артиллерия замка все ж не молчала. С тонущих кораблей поспешно спустили шлюпки, кто-то из моряков просто бросался в воду, хотя было еще прохладно – явно не для купания.

– Доплывут – не зима, чай, – король нахмурился и махнул рукой. – Стрелков на башни. Всех!

– Все наши стрелки и так на башнях, ваше величество!

– Тогда лучников.

– И лучники тоже.

Магнус усмехнулся, положил руку на эфес шпаги:

– Тогда остается молиться. И биться! Что ж…

Слух о том, что король лично появился на стенах, разнесся по замку мгновенно, резко воодушевив бойцов.

– Смотрите, смотрите – король!

– Сам король с нами!

– Его величество…

– Ну, теперь-то уж нам поможет сам Бог!

Монарх в те времена являлся фигурой сакральною. Зная о том, Арцыбашев и показался на башне, рискуя подставить лоб под шведскую пулю. Однако делать нечего – это был вполне оправданный риск!

Шведы, понимая, что прорваться в город им будет трудно, сосредоточили натиск на королевском замке. Густой дым клубами стелился над Даугавой, залпы артиллерийских оружий слились в один сплошной гул. Грохот стоял такой, что уже очень скоро Магнус почувствовал – глохнет. И слепнет: едкий пороховой дым ел глаза.

– Огонь! Огонь! Огонь! – командовали артиллеристы.

Внизу на реке загорелись сразу три шведских корабля – вспыхнули, как порох. Видно, раскаленные ядра защитников замка угодили в крюйт-камеры – корабельные пороховые погреба. Впрочем, враги тоже не тратили зря время и сражались отчаянно: сразу пять судов повернулись бортами к замку. Пять залпов накрыли все вокруг огнем и дымом, обрушив изрядный кусок стены!

Когда рассеялся дым, в образовавшуюся брешь тут же кинулись высадившиеся на берег шведы – отряд морской пехоты в черных кирасах и шлемах, со шпагами, абордажными саблями и палашами. Завязалась рукопашная битва, и сам король, прихватив знамя, возглавил бросившийся к бреши отряд.

– Король!

– Король с нами!

– Его величество!

С удесятеренною силою защитники замка бросились на врагов, и воинское счастье изменило последним. Кто-то был убит, кто-то ранен, а кто-то побежал обратно к реке, не выдержав натиска.

– Да здравствует король! – заорали защитники замка.

– Ур-р-а-а-а-а!!!

Магнус покровительственно улыбнулся, и вдруг что-то ударило его в шлем. То ли осколок ядра, то ли шальная пуля. Ударило, сбило с ног, лишило сознания, так что все вокруг исчезло, осталась одна чернота.

* * *

– Нет-нет, – показывала королева портнихе. – Этот кошель должен быть незаметен. Я собираюсь носить его под одеждой, понятно?

– Чего ж непонятного, ваше величество? – портниха, дебелая женщина с широким добрым лицом и необъятным бюстом, с сомнением покачала головою. – Только спрятать ваш кошель в лифе, думаю, вряд ли получится.

– Понимаю, – покусала губу Маша. – Не столь уж у меня большая грудь. А где-нибудь на талии?

– Разве что под юбкой. Да-да, ваше величество – под юбкой, так!

– Под юбкой? – королева раздраженно фыркнула. – А как же я буду его доставать? То есть не его, а их – деньги.

– Уединитесь где-нибудь, моя госпожа, и…

– Не-ет, мне быстро надобно. Мгновенно, чтоб раз – и все! Слушай-ка, Грета, а что если сделать пышный рукав? Ну, вот, манжеты… Хотя…

– Не хотите под юбку, ваше величество, так можно вам на плечики накидку – соболя, горностая, куницу… Туда и спрятать.

– А вот это верно, верно! Так, Грета, и сделаем.

Конечно, вовсе не деньги собиралась носить при себе юная королева. Не деньги, а тот маленький пистолетик, подарок мужа. После пышного и многолюдного Кракова, после веселого Вавельского дворца, Оберпален вдруг показался Маше серой и унылой деревней, почти безлюдной, недоброй и чужой. Синеглазая красавица чувствовала на себе чьи-то колючие взгляды, словно бы кто-то постоянно за ней следил. Впрочем, скорее всего дело было в беременности королевы.

После полудня, поближе к вечеру, терзавшие юную властительницу Ливонии и Речи Посполитой хандра и пустые подозрения сменились, наконец, радостью и весельем. В гости пожаловала юная баронесса Александра, а уж эта особа нравом отличалась не скучным! Сразу как пришла, как уселась с веления Маши на лавку – так и принялась болтать да рассказывать разные сплетни, за отсутствием чего иного вполне сходившие за светские новости.

– Элиза-то наша, ваше величество, совсем от болезни оправилась и нового любовника себе нашла! – взахлеб повествовала Сашка. – О чем мне вчера напропалую и хвасталась. А еще рассказывала, будто подружка ее и соперница, Агнета фон Марка, предается любовным играм с собственным конюхом.

– Надо же – с конюхом!

– А то!

Так вот, смеясь и заедая рейнское вино калеными орешками, девушки мило беседовали до тех самых пор, пока Мария не бросила взгляд в окно и увидела входившее во двор войско!

Всадники в кольчугах и стеганых тегилеях да в красных кафтанах стрельцы – русские. Свои, союзники – потому никто их и не задержал, прямо ко дворцу пропустили.

– Воевода князь Федор Мстиславский пожаловал! – отворив двери, с поклоном доложил слуга.

– И что с того, что пожаловал? – хмыкнула королева. – Я его не звала.

– Так прогнать?

– Постой, постой, – Маша покладисто махнула рукой. – Чего ему надо-то?

– Так, ваше величество, вас.

– Ну… пусть войдет, черт с ним.

Воевода вошел, в чем был – в колонтаре, кольчужном доспехе со стальными платинами на груди, в богатом плаще зеленого бархата, при сабле. Слава богу, хоть шлем с головы догадался снять!

– Здрава будь, царица, Богом помазанная, – войдя, князь поклонился по-русски – едва пол лбом не прошиб.

Поклониться-то поклонился, однако ж вел себя нагло: шарил вокруг глазами, будто высматривал, что плохо лежит.

– Государь наш великий, царь и великий князь всея Руси Иоанн Васильевич тебе, Марья Владимировна, и мужу твоему, Арцымагнусу Крестьяновичу, королю поклон свой и благословенье отеческое шлет!

– И от нас царю великому Иоанну Васильевичу – поклон!

– Поклон шлет – и видеть желает! – невежливо перебив королеву, Мстиславский ухмыльнулся. Здоровущий, косая сажень в плечах, с темной – во всю грудь – бородищею, князь чем-то походил на медведя.

– Выезжаем сейчас, царица Марья Владимировна, – воевода продолжил громовым голосом. – А супруг той, уж коли его тут нет, так пущай попозже приедет, ничо, государь Иоанн Васильевич разрешает. А тебя, царица, видеть желает немедля, о чем и грамота указующая есть, гонцом сегодня доставленная! Показать?

– Обойдусь, верю! Когда собираться-то?

– Да посейчас и собирайся, царица-душа! – рассмеялся воевода. – Я во дворе подожду, с войском.

Дождавшись, когда воевода уйдет, Маша бросилась к Сашке:

– Все запоминай, милая. Выбирайся тайным ходом из замка, поезжай в Ригу, мужу моему Магнусу все как есть передай. Явился мол, князь Федор Мстиславский, по приказу царя Ивана увез меня в Москву! Ох, чувствую – на погибель.

– Ваше величество! – баронесса соскочила с лавки. – Так давайте вместе бежим! Тайным ходом.

– Не убежим, – убежденно мотнула головой королева Мария. – Меня искать, ловить будут, все путидороженьки перекроют. Сама слышал – царский приказ! О тебе же и не вспомнит никто. Поняла, что сказать?

– Поняла, да, – Александра поспешно закивала.

– Ну, давай, беги, – благословила Маша. – Осторожней будь, воины Мстиславского да Токмакова князя повсюду – от Ревеля до Риги!

– А ты… вы как же?

– А я как-нибудь, – юная королева снова глянула во двор и усмехнулась. – Бог не выдаст – свинья не съест. Дорога неблизкая, пока еще до Москвы доберемся.

* * *

Магнус очнулся в каком-то сыром и темном помещении, похожем на подвал или погреб. Все вокруг было обито досками, пол под ногами качался. Или это в голове все качалось, кто знает? От полученного удара всякое может быть – в том числе и сотрясение мозга.

Понемногу приходя в себя, Арцыбашев начинал соображать, где находится. Кроме него в помещении находилось еще несколько человек, некоторые были прикованы цепями к стенам! Пол и вправду шатался, да все шаталось, а снаружи, за стенками, слышно было, как плескались волны.

Корабль! Ну, точно – корабль. А они все – в трюме.

– Эй, братцы… рижане есть? – негромко позвал король.

– Да тут, парень, все рижане.

«Парень»… Значит, не знают, не узнали…

– Скоро вздернут шведы на рее – разбираться не станут, рижанин ты или нет.

– А может, и не вздернут, братцы? Может, обменяют? Или отпустят за выкуп?

– Ага, отпустят. Сиди, дожидайся.

Кстати, все пленники были в одних сорочках и штанах, босые – камзолы, перевязи, обувь – все позаимствовали победители! Уж конечно, почему бы и нет?

Арцыбашев не мог бы сказать в точности, сколько прошло времени с момента его появления в трюме шведского суда: может быть, полдня, а может, и сутки. Никто из вражеской стражи или моряков в трюм не спускался, никто пленников не кормил, не давал воды, не таскал на допросы – вообще не предпринимал никаких действий.

Пленники по большей части дремали да гадали, что с ними сделают шведы – повесят или отправят на каторгу, на галеры?

Все сомнения разрешил долгожданный визит вражеских ратников. Судя по кирасам и шлемам, это были морские пехотинцы, уж никак не матросы. Эти бравые парни с ничего не выражающими физиономиями, по указанию своего старшего – капрала, сублейтенанта, или кто он там был – сноровисто связали пленным руки да тут же вывели на палубу.

Наконец-то! Хотя бы глоток свежего воздуха после спертой затхлости трюма. Неплохое начало, вернее сказать – продолжение. Если бы еще не связанные за спиною руки…

Надо сказать, вязали-то шведы сноровисто, да не очень умело. По крайней мере тот, кто связывал Арцыбашева… или это просто веревка оказалась гнилой? Как бы то ни было, пока шли, Магнусу удалось ослабить узел. Вот только зачем? Ведь бежать с корабля не представлялось никакой возможности – кругом море и все те же суда под синими флагами с желтыми коронами и крестами. Нет, не убежать, и думать нечего. Разве что только геройски погибнуть, бросившись на своих конвоиров. Или утонуть.

Часть парусов грозной четырехмачтовой каракки с высокими надстройками на носу и корме оказалась зарифленной, а одна рея – вообще свободна. Вместо паруса на ней болтались четыре петли! Ага… значит, сразу по четверо решили вешать. Под реей, у мачты, поигрывал плетью здоровущий малый в красной безрукавке – судя по угрюмой роже, не иначе как корабельный палач – профос.

На кормовой надстройке уже собрались офицеры в пышных камзолах. Переглядывались, весело шутили, смеялись. Что ж, чего б им не веселиться – какое-никакое, а развлечение!

Один из них, в красном плаще и высокой шляпе с перьями, неожиданно взял слово:

– Я – капитан «Золотого ветра» Свен Гуннарсон. «Золотой ветер» – это мой корабль, и это последнее, что вы, проклятые вражины, будете видеть в жизни! Профос, приступай.

Дюжие молодцы пехотинцы схватили Арцыбашева под руки и в числе прочих несчастных потащили к мачте.

– Эй, эй! – закричал Леонид. – Я – король Ливонии!

– А я – московитский царь! – ухмыльнулся в ответ профос. – А ну-ка, давай, подставляй шею!

Синее море билось внизу, совсем рядом, в бледноголубом небе медленно и величаво плыли белые облака, а не так уж и далеко, за другими шведскими кораблями, виднелась земля – пенные буруны прибоя, скалы.

– Эзель, – промолвил кто-то из пленников.

Эзель… Где-то здесь, у самого острова, в море, имелся провал – портал, ворота. Быть может, вот прямо здесь, в мерцающей зеленоватой дымке…

– А ну, пошевеливайся!

Резко оттолкнув профоса, Магнус перескочил через фальшборт и, на лету разрывая веревки, бросился в море!

И шведы, и пленники что-то кричали ему вслед – беглый король не слышал. Нырнул, проплыл под водой, сколько можно, вынырнул… Вода, как беглец и предполагал, оказалась студеной – май месяц не очень-то подходящее время для купания здесь, на Балтике. Холодно! Да еще и волны. Набежала одна – окатила с головою, окунула, потянула на дно – еле выбрался. Не успел отдышаться – за ней уже вторая, третья…

А еще вдруг свело ноги! Вот это уж было совсем хреново. Совсем-совсем.

– Помогите! – машинально заорал молодой человек. – Эгей, эй…

Покричал и перестал, успокаиваясь и работая одними руками. Берег-то неожиданно оказался не так уж и далеко – камни, скалы, песок… И – никаких шведских кораблей! А рядом, чуть позади – рыбацкая лодка.

– Эй, парень, – закричали с суденышка сначала по-эстонски, потом по-немецки. – Руку давай, чертов купальщик! Кятт туле! Суплейя верине… Шнель, шнель! Курат!

* * *

Минут через десять-пятнадцать лодка, ловко лавируя меж торчащими из воды камнями, причалила к берегу, к серому каменистом пляжу. Между прочим обогнули какую-то небольшую деревеньку в десяток домов и с причалом, да повернули к берегу за небольшим мыском, поросшим густым кустарником и соснами.

Лодочник – кряжистый, с небольшой бородкой мужик по имени Эйно – оказался рыбаком местной артели. По крайней мере именно так он сказал, усаживая несостоявшегося утопленника за весла и приговаривая по-немецки:

– Греби, греби, парень – согреешься!

Высокие сапоги, непромокаемая куртка с капюшоном, свитер. На поясе – нож в ножнах, на дне лодки – сети. Рыбак как рыбак. Только…

– Помоги, – соскочив в воду, попросил Эйно. – Сейчас лодку вытащим. И не бойся! Ты – немец. Я тебе помогу. Старые счеты с большевиками, знаешь ли.

Большевики?! Магнус вздрогнул, подумав сперва, что это слово ему послышалось. Однако кроме слов… И лодка выглядела не такой уж древней, и нож – явно серийного фабричного производства, и ремень… А на запястье блеснули вдруг большие наручные часы!

– Полшестого, – рыбак ухмыльнулся, перехватив взгляд беглеца. – В Сяяре не пойдем – вчера приехало двое русских из СМЕРШа. С ними взвод солдат. Ищут кого-то, всех таскают, расспрашивают.

СМЕРШ!

– Но ты не переживай, я тебя спрячу, – неожиданно рассмеялся Эйно. – Правда, извини, ненадолго. Ты где служил? Ладно, ладно, можешь не отвечать. Вот, пришли уже – мой хутор.

Невдалеке за деревьями показалась мыза – просторный деревянный дом, поставленный на серых камнях и выкрашенный медно-коричневой «шведской» краской, очень даже не дешевой. Просторный двор: гуси, куры, утки, пара сараев и амбар, рядом, за изгородью, паслись две коровы.

Если уж тут времена СМЕРШа, то старик – кулак, точно, усмехнулся про себя король. Впрочем, какой Эйно старик? Разве что борода только, а так – вполне уверенный в себе, сильный. С виду – лет шестьдесят, так как-то.

В доме вдруг распахнулась дверь, и на крыльцо выбежала светловолосая девушка в длинной серой юбке и такого же цвета блузке. На тонкой шее ее светились теплыми солнышками простенькие янтарные бусы. Личико – вполне симпатичное, доброе, большие светлоголубые глаза, курносый, с веснушками, нос. Вполне миленькое создание.

– Анита – дочь моя, – представив девушку, Эйно вдруг хмыкнул. – А вот твое имя спросить забыл.

– Магнус, – машинально отозвался беглец.

Хуторянин снова ухмыльнулся:

– Интересное имечко.

– В честь короля, – пояснил Арцыбашев. – Был такой в шестнадцатом веке король – Магнус Ливонский.

– А-а-а, – махнув рукой, Эйно похлопал «утопленника» по плечу. – Ну, заходи, гостем будешь. Сейчас поужинаем, да ложись-ка, парень, спать. Магнус – ишь ты…

Внутри мызы оказалось несколько комнат и столовая с большим овальным столом и колченогими стульями. На окнах висели чистенькие ситцевые занавески, а по стенам – картинки из немецких глянцевых журналов и календарь за 1945 год. Календарь был русским – из «Огонька».

– Портрет фюрера, извини, не оставил, – усаживаясь за стол, пошутил старик. – Не то время, увы.

Анита между тем ловко сервировала стол. Принесла фарфоровую супницу и тарелки, разложила ложки с вилками, поставила стаканы и, перехватив взгляд отца, притащила большую зеленоватую бутыль с чем-то мутным.

– Шнапс! – хохотнул Эйно. – Давай-ка хряпнем – тебе как раз надо! А потом… вон, в той комнате шкаф со старой одеждой. Возьми себе что-нибудь. Ну! За твое спасение… Магнус!

Выпив, спасенный кивком поблагодарил хозяина и отправился за одеждой. Комната оказалась узенькой, словно пенал, всю меблировку составляли громоздкий самодельный шкаф, кушетка да небольшой журнальный столик, застеленный старой газетой: «Правда» за 20 мая 1945 года.

Арцыбашев покусал губу. После победы уже. А тут еще – всякие немецкие недобитки. Полицаи да прочая сволочь… или вот как этот хуторянин – кулаки. Кстати, вроде бы пока все удачно сложилось. Да-да – удачно! Магнус поежился: можно себе представить, что было бы, если б он попал в руки смершевцев. Насквозь подозрительная личность, без документов, без всего… даже толковой биографии – и той нету! Нет, в СМЕРШ нельзя – расстреляют, и все дела. Или бросят в камеру, потом лагеря – знаем-знаем. Нельзя так! Домой возвращаться надо. Домой… Беглец неожиданно улыбнулся: вот уже и шестнадцатый век стал для него домом, причем родным, без всяких шуток. Здесь же… Здесь все было чужим, опасным!

Тысяча девятьсот сорок пятый год, конец мая. Великая Отечественная война только что закончилась. Эйно принял его за немца, скорее всего – за бежавшего пленного. Обещал приютить, правда, ненадолго. Что значит – ненадолго? А потом куда? И вообще, куда ему, Магнусу надобно? А никуда не надобно, лучше всего – здесь и остаться да попытаться уйти. Где-то совсем рядом, в море – портал, выход! Зеленое свечение, каменистая коса… Искать, искать! Постараться хотя бы, ибо здесь совсем чужое и страшное время! Все свое осталось там, в конце шестнадцатого века. Любимая жена, сын… королевство. Ригу, блин, шведский флот атакует! А он, король и главнокомандующий, торчит здесь, на какой-то эстонской мызе! Не-ет, так дело не пойдет. Домой! Домой, как можно скорее.

– Переоделся? – поинтересовался из-за стола хуторянин. – Я уж налил.

– Иду, иду…

Магнус натянул на себя первое, что попалось под руку. Брюки-галифе, свитер и, подумав, вязаные шерстяные носки. Так, в носках, и вышел.

– Присаживайся. Ну, прозит! Нынче у нас рыбный суп.

Стемнело уже, и Анита зажгла керосиновую лампу. Разговор за столом не клеился: Магнус осоловело клевал носом и что-то невпопад бормотал. Сказывались опьянение и усталость, веки смежились, все тело охватила приятно-ленивая истома, и со страшной силой клонило в сон.

– Иди, иди, поспи, – хохотнул Эйно. – Завтра поговорим, да.

Беглец проснулся от того, что сквозь неплотно задернутую занавеску прямо ему в глаза сверкало солнце. Щурясь, молодой человек повернул голову и прислушался: из столовой доносился какой-то звон. Наверное, Анита мыла посуду…

Натянув галифе и свитер, Магнус вышел из комнаты.

– Гутен морген! – повернулась девушка. – А я тут прибираюсь. А вы долго спите, герр Магнус… Ой, извините.

– Ничего. А где ваш отец?

– Так, как всегда – в море, – улыбка очень шла Аните, впрочем, как и всем юным девушкам. – Он же нынче в артели, не сам по себе. И на хорошем счету – не какой-нибудь лодырь.

– А вы хорошо говорите по-немецки, – сделал комплимент гость.

– А вы – не очень, – девчонка вытерла тарелку полотенцем и обернулась. – То есть это я вас не всегда понимаю, герр Магнус. У вас так много старинных слов!

Ну, еще бы…

Арцыбашев спрятал улыбку:

– Наверное, это потому, что до войны мы жили под Ригой, на хуторе.

– Вы – тоже хуторянин?! – Анита хлопнула в ладоши. – Здорово! Нет, правда. Я раньше ходила в школу, в Курессааре, там у нас тетушка. Так надо мной там посмеивались, дразнили деревенщиной. Вас тоже дразнили?

– Бывало, – рассмеялся король. – Но я всегда лез в драку.

– Я тоже лезла! А они выпендривались – мы, мол, горожане. В Курессааре тогда жило около десяти тысяч человек. Десять тысяч! Представить страшно.

– Да уж, нечего сказать – большой город. Суета сует.

– Ой, с вами так легко говорить, герр Магнус. Верно, потому что мы оба – деревенские. Вы ведь с Лымалы сбежали, из лагеря?

Магнус задумался, не зная, что отвечать.

– Не хотите, можете не отвечать… Помогите.

– Да-да…

Беглец поспешно взял со стола таз с грязной водой и следом за девушкой понес его во двор – выливать.

Утро выдалось солнечным и теплым, обещая такой же хороший день. В светло-синем небе ярко сверкало солнышко, пасущиеся на изумрудном лугу коровы лениво жевали клевер, а за лугом, у неширокого ручья, гоготали гуси.

– И как вы с этой живностью одна управляетесь?

– Так я не одна, у нас еще Яан, племянник. Только он сейчас ушел… ну, по делам, вы поняли? Сказал, что насчет школы вызвали. Мальчишке ведь легче пройти, правда?

– Думаю, сейчас всем опасно, – выливая воду, осторожно промолвил гость. – Такие уж времена. А вы ничего странного в море не замечали? Ну, там зеленое свечение или какие-то непонятные люди, старинные корабли.

– Непонятные люди, говорите? – девчонка прищурилась. – Ну да, герр Магнус, вы не первый у нас. С Лымалы до вас уже трое сбежало – и все через нашу мызу. Знают, куда бежать. Вы ведь тоже знали? Это хорошо, что сбежали – на Черном болоте решительные люди нужны. Думаете, зря вас отец привечает? Рискует так… У Аргуса маловато людей, так бы уж они давно пробились, прихватил б и нас. Просто уплыли бы в Швецию, все же не так далеко.

– А так не уплыть?

– Шутите! А пограничные катера? Так бы хоть кто-то отвлек, а уж остальные б… Скорей бы! – вздохнув, неожиданно призналась Анита. – Не могу уже больше здесь. Все о братьях напоминает, о маме…

В светло-голубых глазах девушки показались слезы:

– Никогда не прощу большевиков. Никогда!

– Ну-ну, – Магнус поставил таз в траву и, утешая, погладил юную хуторяночку по плечу. – Не плачьте, не надо.

– Простите, – шмыгнула носом Анита. – Я слишком болтливая, да? Ой, что ж мы… Пойдемте в дом, я пожарю яичницу. Идемте, идемте, герр Магнус.

– Можно просто – Магнус. Не обязательно – герр.

– Можно… – хуторянка обернулась с крыльца. – А вы, Магнус, офицер или солдат? Ой, наверное, опять что-то не то спросила. Я слишком любопытная? Да-да, сама знаю. Болтливая и любопытная. Как сорока. Ну, идемте же в дом.

Вскоре они за обе щеки уплетали яичницу, а потом стали пить кофе. Не настоящий кофе – немецкий эрзац, но хоть что-то.

– А как это вы меня вот так запросто приняли, спрятали, скрыли? – откровенно недоумевал беглец. – Вдруг я – агент?

– Так тебя ж на Черном болоте проверят! Говорят, Аргус раньше служил в СС! Страшный человек. Его многие боятся… но и надеются. Только такой человек и может все организовать! Как вы сказали – такие уж времена. Кстати, Аргус лично обещал подарить мне браунинг! Маленький такой, дамский. Чтоб незаметно носить. А то, знаете, вдруг придут… ночью… У нас, конечно, есть оружие, но оно спрятано. А браунинг – всегда при себе будет. Что вы так смотрите? Я не хочу, чтоб меня, как маму… Я знаю, видела, как арестовывают, уводят… И все так покорно идут. Как коровы на убой! Ну, нет, от меня уж покорности не дождутся. Всех положу! А потом – себя.

– Вы смелая.

– Нет, Магнус. Просто я очень боюсь пыток и лагерей. Всей той мерзости. Уж лучше смерть.

Анита посмотрела на беглеца совершенно серьезно, без всякого намека на шутку.

– Так вы не замечали ничего странного в море? – поставив чашку, напомнил тот.

– Зеленое свечение, говорите? – девушка призадумалась. – А знаете, бывает. Особенно сейчас, в конце мая. Его многие рыбаки видят, те, кто ловят у Сяяре. Типа северного сияния что-то, брр.

– Почему – брр?

– Недоброе это все. Опасное. Злое, – убежденно пояснила Анита. – Когда над морем зеленые свет, лодки переворачиваются, люди тонут. Потому и обходят рыбаки это место далеко стороной.

– Но знают точно, где оно?

– Да не знают, – огорошила собеседница. – И нет никакого точного места. То там, то сям сверкает лишь иногда. Кстати, отец говорил – совсем недавно сверкало. Буквально вчера.

– Слушайте, Анита, а вы мне… вы то место можете показать? Ну, хотя б приблизительно?

Девушка призадумалась, наморщила носик:

– Ну-у… покажу, если уж так хотите. Только надо, чтобы отец не знал. Он не любит, когда я в море. Знаете, что? А давайте завтра. Завтра отец встречается с Аргусом. Будет говорить о вас.

– Обо мне?

– Вас ведь будут проверять, я предупреждала. Аргус – очень недоверчивый тип.

– А вы ведь не очень-то жалуете этого Аргуса, Анита, – лукаво прищурился гость. – Ведь так?

– А чего его любить-то? Хоть мы с ним и… – не закончив фразу до конца, девчонка отозвалась с неожиданною брезгливостью, грубо: – Честно скажу, для меня что СС, что НКВД – один черт. Если он из СС, он пытал людей, этот Аргус. Убивал ни за что.

– И все же вы на него почему-то надеетесь.

– Вынуждены. Больше просто не на кого. И не только одни мы.

– А сами не пытались уйти? Просто – вдвоем с отцом. Ну, и с этим вашим племянником.

Анита покачала головой:

– Я ж вам говорю – пограничные катера! У Аргуса на заставе кто-то есть. Он знает про катера – когда они и где. Знает, но никому не скажет. Чтобы все было завязано на него!

– А ты его видела, этого Аргуса. Ой… извини, что на «ты».

– Так и давно пора бы! – неожиданно обрадовалась хуторянка. – Конечно, видела. Здесь вот, как с ва… как с тобой, сидели, разговаривали. Как раз тогда он мне браунинг обещал подарить.

С улицы вдруг донесся крик. Вскочив со стула, Анита бросилась к окну.

– Яан бежит, племянник, – девушка обернулась с напряженным лицом. – Кричит, руками машет. Боюсь, не случилось ли чего? Ты пока иди в комнату… я узнаю.

Усевшись на лавке, Магнус с любопытством уставился в окно. Выбежавшая во двор девчонка уже о чем-то разговаривала с лохматым подростком, мальчишкой лет двенадцати, узколицым, худым. Парень казался взволнованным, что-то объяснял, поминутно оглядываясь на лес, на дорогу. Потом заговорила Анита. Мальчишка слушал внимательно, потом кивнул и ушел, точнее говоря – побежал, скрылся в лесу за деревьями.

– Яан сказал, только что арестовали Эйно. Он сам видел в Сяяре.

– Надо поскорей уходить! – поднялся на ноги Арцыбашев. – Раз арестовали, явятся и сюда, с обыском.

Анита с сомнением покачала головой:

– Мы не уйдем, нет. На Сырве нет густых и непроходимых лесов, не спрячешься – слишком уж мало места.

– Сырве?

– Ну, это наш полуостров, – в задумчивости пояснила девушка. – В тридцати километрах – перешеек, дорога на Курессааре. Ее очень легко перекрыть. Думаю, смершевцы уже связались с постом в Сальме. Это деревня там, на перешейке.

– Так что ты предлагаешь?

– Ночью уйдем морем. Сейчас же – пересидим. Я знаю, где. Идем… Бедный отчим!

– Отчим? – удивился Магнус.

– Да, Эйно мне не родной. Ну, что ты стоишь, собирайся же!

– Вообще-то, я уже собран.

– Ты так и пойдешь – в носках? Вон, в углу, сапоги… Скорее!

Вслед за хозяйкой хутора Арцыбашев вышел из дома и, миновав двор, свернул по дороге в лес.

– Здесь небольшой схрон у нас, – останавливаясь у зарослей орешника и малины, Анита внимательно осмотрелась вокруг и прислушалась. – Раньше погреб был. Про него никто не знает. А ну-ка, помоги. Убери вот эти палки и выкини подальше, чтоб рядом не валялись.

Магнус так и сделал: забросил в кусты обломки веток и сучьев, обнажив дощатый люк, ведущий в схрон или погреб.

– Давай за мной, – откинув люк, Анита спустилась в лаз и махнула рукою. – Ну же!

Беглец поспешно спустился по узенькой деревянной лесенке. Хуторянка тут же полезла обратно и, захлопнув люк, задвинула железный засовец.

Сразу сделалось темно, как в склепе. Воздух в схроне однако же вовсе не казался спертым, где-то явно имелась вентиляция, поддерживаемая в рабочем состоянии. Интересный погреб!

– Сейчас, – на ощупь спустившись, прошептала девушка. – Я зажгу фонарик. Где-то он здесь должен быть… Ага!

Узкий луч света внезапно уткнулся в бревенчатый потолок, переполз по стенам, ударил в глаза Магнусу.

– Ой, извини! Хороший фонарик, немецкий. На три часа хватает, – похвасталась хуторянка. – Он нам еще пригодится. На-ко, держи. Свети, куда скажу. Сейчас – прямо.

Схрон неожиданно оказался просторен и даже велик для обычного погреба! Вдоль бетонных стен тянулись какие-то полки, а впереди, куда посветил Манус, тускло блеснула железом дверь. Настоящий блиндаж, а не погреб!

– На берегу когда-то артиллерийская батарея была, – с лязгом открывая дверь, Анита обернулась. – Давно, еще в ту войну… с кайзером. А здесь хранились снаряды. И сейчас еще остались. А к батарее – подземный ход. Прямо к морю выйдем! Только не сейчас, вечером. Сейчас отдохнем, да и подкрепиться бы не мешало. Дай сюда фонарик. Теперь закрывай дверь. Просто захлопни… и вот это колесико покрути… ага, хватит. Достаточно. Пошли.

Шаги беглецов отдавались под сводчатым потолком гулким затухающим эхом. Бетонный пол, бетонные стены. Бункер! Заброшенный артиллерийский склад. Впрочем, не такой уж заброшенный…

– Здесь уже можно и свечу зажечь.

Метров через двадцать – двадцать пять девчонка остановилась, зашарила на какой-то полке. Отдав фонарик Магнусу, достала свечу, чиркнула спичкой – зажгла. Желтый дрожащий свет вырвал из темноты приземистые ящики, выкрашенные темно-зеленой краской. Один из ящиков представлял собой стол, на два других были брошены матрасы и какое-то тряпье.

– А ничего у вас тут все оборудовано! – восхищенно пошутил Арцыбашев. Как говорится, «точка на трассе», ага.

– Мы ж готовились, – Анита достала с полки пару консервных банок и нож. – На-ко, открой. Хлеба, извини, нету. Зато надеется пара вилок и вода.

– Не боишься, что нас обнаружат? – сноровисто открывая банки, поинтересовался молодой человек. – Пустят собак…

Хуторянка неожиданно рассмеялась:

– Нет, мой дорогой Магнус, от собак здесь никакого толка не будет. Ты цветочки мелкие по дороге видал?

– Хм, да как-то не обратил внимания.

– Вот и плохо, что не обратил. Это душица! Мы с Эйно специально ее посадили – любую собаку со следа собьет.

– Хитрые вы.

– Говорю же – готовились. Аргус, кстати, сам в Швецию не пойдет. Здесь воевать останется. Как партизан. И этот схрон ему пригодится.

– Останется? – Магнус взялся за вилку. – А как же вы?

– Нас он переправит, раз обещал. Ему в Стокгольме нужны верные люди.

– Он вам верит?

– Вынужден. Просто больше некому… Господи, святая Мария! – девушка поставила банку и горько вздохнула. – Теперь уж нам никто не поможет, никакой Аргус. Теперь придется самим… Бедный отец… Эйно… И Яана жалко. Впрочем, Яан с нами и не собирался, думал остаться с Аргусом.

– Я тоже останусь, – негромко промолвил Магнус. – Но тебе помогу. Ты как планируешь уходить?

– На рыбачьей лодке, – Анита вскинула голову. – Под парусом.

– Ночью?

– Я ж дочь рыбака! Швеция рядом, лишь бы сильного тумана не было. Хотя в туман было бы легче уйти.

– Ты ж говорила про пограничные катера! – напомнил гость.

– Можем и не уйти, – покрутив вилку, девушка снова вздохнула. – Нынче все в руках Божьих… Верно, герр майор?

– С чего ты взяла, что я…

– Ну, не оправдывайся, ладно? Георг фон Штумпфель, майор абвера, впоследствии – офицер СД! Высокий хорошо сложенный шатен с небольшой бородкой. Аристократ, любит употреблять в речи разные старинные слова. Аргус все про тебя рассказал, Георг! И предупредил, что ты собрался в побег. Зря, что ли, Эйно караулил? Потому-то ты и не собираешься уходить – ты ж военный. Тем более в Швеции сейчас не жалуют бывших наци. Верно я говорю, герр майор? Георг…

– Ну, майор так майор, – Арцыбашев не стал спорить с девчонкой, тем более что эта версия многое ему объясняла. – Но, знаешь, Анита, называй меня лучше Магнус. Хочется поскорее привыкнуть к новому имени.

– Понимаю, – хуторянка кивнула и вдруг, сметя со стола опустевшие банки, откинула крышку ящика. – Смотри!

В ящике вместо снарядов поблескивали какие-то шкатулки и оружие – карабин, пара немецких «колотушек»-гранат и пистолет-пулемет МП-40, в народе ошибочно именуемый «шмайссером».

– Хорошая вещь! – Магнус потянулся к автомату.

– Хорошая… Но главное вовсе не оружие. Как думаешь, что здесь?

Анита усмехнулась и взяла в руки шкатулку.

– Золото-брильянты? – пошутил король.

– Почти. Это ценные бумаги: акции, векселя. Часть переписана на Аргуса – и он это знает.

– Потому и помогает?

– Да.

– Неплохо вы подготовились.

– Просто я не собиралась пойти в Швеции на панель! Кому мы там нужны без денег?

– Логично.

– Ну, все, давай будем спать – вечером нам понадобятся силы.

– Спать так спать…

Приподнявшись, Магнус задул свечу, и бункер погрузился во мрак. Спать в общем-то не хотелось, Арцыбашев никогда и не умел вот так, заранее, высыпаться. Скорее уж после.

– Дойчланд зольдатен… унд дер официрен… – неожиданно напела Анита. Напела и тихонько засмеялась: – Этот марш любит насвистывать Аргус. Вот и ко мне через него привязалось. Не очень-то и красивая мелодия, а вот поди ж ты, не отвязаться.

– Ты… ты часто встречалась с Аргусом? – не утерпев, шепотом поинтересовался король.

Девушка тут же перестала свистеть, и ее ответ показался Магнусу весьма неожиданным:

– Да, я спала с ним пару раз. Из интереса, от скуки… Знаешь, Георг… ох, извини – Магнус… У меня никогда не было любимого. Меня никто никогда не целовал… ну, не считая мамы и братьев, не провожал, не гладил по руке, в глаза не заглядывал. Никого никогда не интересовало – о чем я думаю, о чем мечтаю… вообще – есть ли у меня мечты? Никто не спросил, какие книги я читаю, какую музыку люблю, какие фильмы посмотрела бы!

– И какую ж ты музыку любишь?

– Разную… Танго люблю, вальс. И джаз – да-да, джаз – тоже. Обожаю Марику Рекк, Ольгу Чехову и, знаешь, никогда не считала Марлен Дитрих предательницей, как о том говорили в рейхе. Вот, милый Магнус… – чуть помолчав, тихо продолжила девушка. – Только ты и спросил. И то – после того, как я пожаловалась. Ты чуткий. Ты… вообще, – женат?

– Женат, – не стал отрицать Арцыбашев.

– А жена… жена у тебя красивая?

– Очень! – Его величество вновь не покривил душой. – И сын есть – Вольдемарус. В честь покойного дедушки назван.

– Повезло твоей жене… Она, вообще, жива? Ой, извини, что спрашиваю.

– Надеюсь, что жива…

– Ну, извини, я не со зла. Правда. Обо мне ведь так не спросит никто. Разве что Эйно и Яан. Так Эйно в плену, а Яан… Бедный мальчик! Вообще, я не знаю, что с ним будет. Этот Аргус… чтоб ему пусто было, совсем затуманил мальчишке мозги.

Король усмехнулся:

– Зато тебе обещал браунинг подарить.

– Обещал… – девушка снова затихла, слышно было, как скрипнуло под ней ложе – снарядный ящик. Потом снова зазвучал голос, на этот раз, явно с волнением, с придыханьем:

– Возможно, вечером нас с тобой ждет смерть… а я никогда… Никогда еще с тем… кто мне нравится… Аргус не в счет. Не отталкивая меня, пожалуйста!

Почувствовав вдруг, как Анита села с ним рядом, молодой человек протянул руку, дотронулся… до гладкой и теплой кожи. Девчонка уже скинула с себя всю одежду, прижалась к Магнусу волнующе желанной, нагой… Полезла ладонями под одежду, зашептала, целуя в уста:

– Не отталкивай меня, ладно? И не говори, что не прошло и дня… Я будто тебя сто лет знаю… ах…

И кто бы смог совладать с таким натиском? Да и девушку обижать не хочется. Рассудив именно так – пусть цинично, но верно, – Арцыбашев погладил хуторяночку по спине, по бедрам, пальцами поласкал грудь – упругую, теплую, с маленькими твердеющими сосками.

Скрипнули доски. Девушка дернулась, застонала…

Потом они все же уснули, задремали, пусть ненадолго. Анита проснулась первой, растолкала любовника:

– Вставай, Магнус, пора! Уж точно стемнело.

– Откуда ты знаешь, что пора? – услыхав чирканье спичек, король поспешно натянул одежду.

– Да уж знаю, – девушка наконец зажгла свечу. – Где фонарик? Ага, вот… Бусы…

– И бусы наденешь?

– Даже не знаю. Они мне, вообще-то, нравятся… красивые, сам посмотри.

И впрямь красивые. Солнечно-желтые, на красной шелковой нити. Где-то Магнус уже такие видел… и не так уж давно.

– Аргус сказал – старинные! – одеваясь, похвасталась хуторянка. – Ладно, возьму – авось не помешают.

Король хмыкнул:

– Лучше парабеллум возьми!

– Это само собою. А ты «шмайссер» захвати.

Включив фонарик, Анита задула свечку и направилась по гулкому коридору куда-то вглубь бункера. Магнус, конечно, за ней. Долго идти не пришлось, не прошло и пары минут, как девчонка остановилась:

– Пришли. Теперь наверх. Осторожно, ступеньки.

Наверх, на бетонированную площадку батареи, вела гулкая железная лесенка высотой метра два. Поднявшись, хуторянка протянула вверх руку. Что-то лязгнуло – и металлический люк старой батареи откинулся, открывая выход в майскую ночь, с золотистой луною и звездами.

– Вон там причал, – выбравшись, показала рукой девчонка. – Побежали!

Фонарик не включали, добежали по лугу к прибрежным кустам, и там уже пошли куда осторожнее – Анита вспомнила про сторожа.

– Безобидный старик, дядюшка Юри. Обычно он всегда пьян.

– Чего ж тогда держат?

– Председатель рыбацкой артели – его родственник.

– А-а…

– Черт! – выглянув из-за камней, девчонка неожиданно выругалась.

– Что такое? – поднял автомат Арцыбашев.

– Моторные боты на рейде, – Анита рассерженно покусала губу. – Не доплывем, слишком уж холодно. Мускулы сведет – и прощай.

– Кому говоришь! – зябко поежился Магнус.

Рыбацкие суденышки – вельботы – покачивались на небольшой волне в двухстах метрах от причала. Как пояснила юная спутница короля, рыбаки иногда специально оставляли суда на рейде – чтоб утром сразу же выйти в море.

– Ну, надо же так, – Анита чуть не плакала. – Близок локоть, да не укусишь!

– А если на лодке? – показал рукой беглец. – Вон они, у причала – любую выбирай. Кажется, есть и с моторами…

– До Швеции бензина не хватит. Да и шум…

– Зачем до Швеции? – удивленно переспросив, Арцыбашев хмыкнул. – До вельбота! Доберемся и на веслах… ага?

– Господи… Какая ж я дура! – вскрикнув, Анита радостно чмокнула напарника в щеку и, юркнув в густую траву, поползла к причалу.

За окном небольшой дощатой каморки – сторожки – тускло горела свеча, однако же самого сторожа было не видно. Видать и впрямь – спал.

Прихватив прислоненные прямо к стене сторожки весла, беглецы спустились к причалу и, никем не замеченные, отвязали первую попавшуюся лодку. Кстати – с мотором.

Уселись, вставили в уключины весла… выгребли – едва не опрокинувшись от внезапно набежавшей волны!

– Погодка-то портится, – глянув на появившиеся в небе тучи, Анита опасливо перекрестилась. – Ох, помоги нам, святой Петр.

– Да уж как-нибудь, – выправив лодку, Арцыбашев что есть мочи приналег на весла, и вот уже совсем скоро лодка ткнулась носом в белый борт вельбота.

– Давай помогу, – схватив девчонку за талию, Магнус помог ей перебраться на борт. Сам же не успел: из-за небольшого мыса вдруг, взревев мощным двигателем, вылетел катер, уперев луч прожектора прямо в вельбот!

– Старший пограничного наряда капитан Возняк! – разорвал тишину усиленный мегафоном голос. – Приказываю оставаться на месте. В противном случае открываю огонь на поражение.

Глава 6

Лето – осень 1576 г.

Рига – Москва

– А ты почто, дщерь, очи прячешь? Али бесстыдство свое скрыть хочешь? Али покаяться?

Царь Иоанн Васильевич, приподнявшись на троне, гневно пристукнул по полу посохом. Желтолицый, с дрожащими руками и морщинистым лбом, он выглядел дряхлым старцем, хотя было государю московскому чуть за сорок. Редкая узкая бороденка падала на впалую грудь, стянутую синим аксамитовым кафтаном, поверх которого сверкала парчою тяжелая, подбитая горностаевым мехом шуба. Неудобно, зато всем ясно – царь! Что поделать, приходилось и летом в шубе париться.

– Не в чем мне каяться, великий государь, – Мария Владимировна закусила губу и тряхнула головою. – Ничего я такого не сделала, за что бы ты меня стыдил да виноватил.

– Не ты, но муж твой! – гневно сверкнув глазами, Иоанн повысил голос. – Вассал мой неверный, ливонский Магнус. Ишь ты, польскую корону себя отхватил! Без мово на то повеления!

– Так то – муж…

– Муж и жена – одна сатана, – махнув рукою, царь недобро прищурился. – А одета ты, Маша, в платье басурманское… Не стыдно?

– Не стыдно! Я ж королева все же, – Мария дерзко вскинула очи и, поискав глазами скамью, неожиданно отошла от дверей, где стояла, словно виноватая школьница перед строгим завучем. Просто села на стоявшую у стены лавку да вытянула ноги.

– Устала я, великий государь – путь-то не близок.

Иван Васильевич хотел было бросить что-нибудь эдакое, гневливо-насмешливое, да вот как назло ничего подходящего на ум не шло, так что пришлось ограничиться сурово сдвинутыми бровями. Ну, не орать же, в самом деле, за то, что эта нахалка Машка без царского соизволенья уселась. К тому ж, если уж по честному-то – имела право. Все ж таки королева! Да ладно, королева – великая княжна, Рюриковна! Старицких мятежная кровь, мхх!

Вспомнив Машиного батюшку, старого интригана князя Владимира, Иоанн Васильевич снова разгневался и, почмокав тонкими злыми губам, нашел, наконец, нужные, как ему показалось, слова:

– По елику хотению, не льстеша тобе, Марьюшка, не затевая злое, хотел я подобру тебя с супругом твоим позвати, однако ж мыслю – не поехали б подобру. Пришлось вот так – по-злому. Ибо злое наперво умыслили вы, а я уж опосля приложился.

Маша прищурилась:

– Ты, великий государь, коли б хотел в гости позвать, так написал бы письмо. Не я, так муж бы приехал, как завсегда раньше делал. Чего ж нынче-то не позвал? Не позвал и злое противу меня умыслил.

– Так чего ж злого-то Марьюшка? – царь откровенно хмыкнул, глядя, как злится нахальная девка. Двоюродная племянница, чтоб ей пусто было. – Чего ж, говорю, злого? Аль обижали тебя по пути, есть-пить не давали? Так ты скажи кто, я ему…

– Не в питии да не в обидах дело, Иван Васильевич, – резко возразила урожденная Старицкая княжна. – Сын мой, Володенька, в Ливонии остался, с няньками. И ты то ведаешь. Зачем с сыном меня разлучил?

– То не зло, то добро ести, – ловко парировал Иоанн, вовсе не зря слывший острословцем да умником. – Покуда сама, коли б мы младенца твово, Володеньку, внучатого племянника нашего, в дальний путь взяли… так, может, и не доехал бы! Младенец ведь, далекого пути б не выдержал. А так… остался себе под приглядом, с мамками да няньками – чего ж в том злого-то? Наоборот – одно добро. Добро-о-о…

Тут государь зло сжал губы, и на этот раз гнев его был направлен отнюдь не на Машу, а на князя Мстиславского, который, дурная башка, не догадался прихватить еще и младенца. С младенцем бы интереснее с Машкой разговор вышел. Ах, Мстиславский, Мстиславский, Феденька… Говоришь, приказа насчет младенца не было? Так а своя голова на что? Чтоб есть да поклоны бить? Или… Или как раз и подумал князь Федор? Специально, сноровку, решил ребенка оставить – пожалел… или дурное замыслил? Не задумал ли к Магнусу перейти, как многие?

Ах, Магнус, черт, чертище! Вассал неверный, мхх… Кем был-то? Прынц датский – никому не надобный шпынь! Кто его королем ливонским сделал? Он, пес худой, на добро ответил презлейше! Польский трон занял, интриги ведет, перебежчиков принимает, вот-вот войско к Смоленску пошлет!

Насчет Смоленска – это государь московский сам себя распалял. Не было у него никаких сведений о том, что новый Речи Посполитой король на Смоленск идти хочет. Сведений-то не было, однако ж предчувствия дурные имелись. И к тому еще не далее как вчера видел Иван Васильевич нехороший сон: будто въезжает Магнус Ливонский на белом коне в какой-то город – и Машка, дщерище, с ним в одном седел сидит, щерится! Не к добру, не к добру такой сон. Гадалка сказала – вещий… Так что не зря, не зря он, царь и великий князь, сюда, на Москву – Машку… Ох, не зря! Княжна Старицкая, как ни крути, а на польскую да литовскую короны права имеет побольше, чем муженек ее, ненадобный шпынь! Коли приедет за ней – так и на тот свет спровадить, Машку же за верного человека выдать… Может, за сына Федора? Ирку Годунову, жену его – в монастырь, а Машку… Хотя нет. Не согласится Федор – хоть и кажется малахольным, а все ж себе на уме да упрям. Машке можно другого кого подобрать, подумать пока – кого, время на думы те будет. Княжну же до тех пор – под замок, в поруб! Да так, чтоб свет белый с копеечку показался! В таком черном теле держать нахалку, чтоб стала шелковой! Чтоб на все была согласна, лишь бы на волю выйти. А чтоб потом, на воле-то, мстить не начала, так – как на трон мужа взведет, так от нее и избавиться, отравить к черту проклятое Старицкое семя!

– Так, говоришь, устала, Машенька? – царь произнес эти слова ласково, участливо, скривил тонкие губы в улыбке. Однако ж в глазах его стоял лед, а в сердце – лютая злоба. – Ничего, милая, сейчас отдохнешь, сейчас… Эй, кто там есть? – повысив голос, Иоанн глянул на двери.

Тяжелые, покрытые сусальным золотом створки тотчас распахнулись, и в палату заглянул добрый молодец – рында – с бердышем-алебардою и в кафтане из серебристой парчи.

– Звали, великий государь?

– Василия крикни, пусть придет, – пряча хитрую ухмылку, приказал царь.

Боярин Василий Умной-Колычев, заменивший государю недавно погибшего на Ливонской войне Малюту Скуратова, вошел, словно уже давно дожидался царского зова под дверью. Скорее всего, так оно и было. Сняв шапку, Василий повалился на колени, глядя на царя умильно-подобострастным взглядом:

– Что приказать изволите, великий государь?

– Машеньку вот, племянницу мою ненаглядную, проводи отдохнуть… в Тайницкую башню.

Про башню Иоанн произнес почти шепотом, но королева все же услышала и, вздрогнув, закусила губу. Вот, значит, как… Такое вот царское гостеприимство? Тварь! Как есть – тварь.

Ругаться вслух Маша благоразумно не стала, хотя и очень хотелось. Ничего не сказав, она лишь надменно кивнула государю да пошла прочь, чувствуя позади торопливые шаги Василия Умного-Колычева и рынд.

Королеву поместили в подвал, сырой и темный – тот самый, где она когда-то в детстве пыталась извести царя Ивана самым черным колдовством. И где совсем случайно встретила суженого – Магнуса, тогда еще никому не известного принца.

Скрипя, затворилась за узницей кованая решетка, лязгнул засов. Дождавшись, когда рынды уйдут, Маша осмотрелась. Темные сырые своды, маленькое, забранное решеткой оконце под потолком, узкое ложе. Даже матраса не кинули! Хорошо хоть солома, кажется, свежая… ага…

За решеткой вдруг послышались чьи-то шаги. Вспыхнул факел. Снова лязгнул засов.

– Вот! Переоденься.

Принесший одежду человек казался каким-то квадратным. Весь из себя приземистый, с широченными плечами и бритой наголо головой, он напоминал татарина или турка. Скуластое лицо обрамляла свалявшаяся рыжая бородища, маленькие, глубоко посаженные глазки смотрели на узницу с некой смесью опасливой боязни и гаденького деревенского хамства. Тюремщик, кто бы он там ни был, прекрасно понимал, кто он и кто – Маша. Понимал, однако же получил надлежащие указания. В соответствии с ними и действовал.

– Переодевайся, ну! – повысив голос, скуластый нехорошо ухмыльнулся. – Приказано платье басурманское с тебя содрать… коли сама снять не похощешь.

– Приказано?! Ах, так… – королева собралась уже было разгневаться… но вовремя подавила в себе все чувства. Не та была сейчас ситуация, чтобы выказывать гнев – к радости этого лысого черта. Интересно, какие еще указания ему даны?

– Может, отвернешься?

– Зачем? Приказано глаз не сводить.

Понятно.

Пожав плечами, Маша повернулась к тюремщику спиной:

– Тогда помогай. Развяжи там… Ну, не так же сильно тяни, черт!

Скуластый исполнил просьбу торопливо и довольно грубо – даже не прикоснулся пальцами к голой Машиной спинке, якобы случайно, не погладил ласково плечико – хотя такую возможность имел. Странно…

Платье, шурша, упало на пол. Голая Марьюшка обернулась, пряча улыбку и прикрыв рукой грудь:

– Тебя как звать-то?

– Истома, – ни один мускул не дрогнул на угрюмом лице тюремщика, ничего не промелькнуло в глазах. Словно не стояла сейчас здесь перед ним юная нагая красавица, рядом, только руку протяни!

Странно.

Без всякого стеснения королева надела принесенную рубашку, а поверх нее – сарафан и шушун. Глянула Истоме в глаза, улыбнулась:

– Я есть хочу. И попить бы чего-нибудь не отказалась.

– Еду принесут, – буркнув, скуластый отворил решетку, вышел, позвал: – Никитушко, Горько, эй! Тащите трапезу.

Прогромыхав сапогами, в узилище вошли двое парней-отроков, оба светленькие и какие-то смазливые… слишком смазливые. У одного подкрашены глаза, у другого подсурьмены брови.

– Принесли, Истомушка.

– Вижу, что принесли.

Голос тюремщика на какой-то миг изменился, стал необычно ласковым, тонким… Содомит! – ахнув, догадалась, наконец, княжна. Содомит! И пареньки эти – тоже… Что ж, на Москве завсегда таких хватало. Ну, Иван Васильевич, ну, хитер, гнусная морда, хитер! Ишь ты, все как рассчитал – чтоб не был никто в узилище на красоту женскую падкий, чтоб не жалели узницу, чтоб глупостей не натворили.

Хитер Иван, хитер… Однако ж и она, Маша, не в соломе найдена. Чай, королева, не кто-нибудь.

– А вы… вы со мной не откушаете? – опустив глаза, тихо спросила Мария. – А то мне одной скучно.

Содомит удивленно вскинул брови: разделить трапезу никто его еще здесь не приглашал. Впрочем, отреагировал он холодно – вообще никак. Просто задвинул засов да ушел. А Маша осталась. Одна – в полутьме, в сырости. Еще и еда… капуста какая-то черная, гнилая… Не еда, а отрава!

* * *

Пулеметная очередь взорвала бурунами воду. Пограничный катер заложил вираж, слепя прожектором Аниту и Магнуса.

– Уходи, – махнул рукою король. – Бесшумно, под парусом. Сможешь?

– Я ж дочь рыбака! А как же ты, Георг?

– Я отвлеку… уйду, не беспокойся. Встретимся в Стокгольме, ага?

– Ага…

Девушка улыбнулась и вдруг, согнувшись через фальшборт вельбота, поцеловала его величество в губы:

– Да поможет нам Бог! Удачи. И… спасибо тебе за все!

Некогда было прощаться. Катер возвращался, сверкал прожектором, и пограничный капитан Возняк что-то кричал в мегафон. Вот снова громыхнул пулемет. Очередь вспенила волны перед самым носом вельбота.

Пробравшись на узкую корму лодки, Арцыбашев принялся запускать двигатель. Тот все никак не хотел заводится, чихал… А катер тем временем подходил ближе. Наконец, старый немецкий мотор взревел, завелся, задрожав всем своим корпусом, и Леонид быстро повел лодку прочь, подальше от вельбота.

Катер повернул за ним, пытаясь догнать как можно быстрее. Пронзительный луч прожектора шарил по ночному морю, иногда вырывая из темноты уходящую куда-то за мыс лодку. И тогда звучали очереди. Громыхающе-сочная – пулеметная, и трескучие, сухие – из ППШ.

– Приказываю остановиться!

Шальная пуля пробила корму, другая угодила в двигатель, щелкнула по железу. Леонид почувствовал запах горючего. Мотор снова зачихал и заглох, лодку тут же развернуло бортом к волне, и мощный удар стихии перевернул утлое суденышко столь быстро, что Арцыбашев даже не успел выругаться, очутившись в холодной воде.

Нырнул, сбрасывая под водой сапоги, проплыл какое-то время под водою, потом вынырнул, отдышался… Катер уж был здесь, рядом! Заглушив двигатель, шарил по волнам прожектором. Вот нащупал-таки беглеца, ослепил.

– Вон он, товарищ капитан! За камнями.

– Не стрелять! – распорядился суровый голос. – Живем брать гада. Эй, в машине! Вперед помалу.

Между тем беглец уже доплыл до мыса, оставалось лишь выбраться, однако скользкие камни сопротивлялись, не пускали, скользили, и намокшая одежда тянула ко дну.

– Эй, там! Хенде хох! Сдавайся!

Ага, сдавайся… как бы не так! Уходить надо… вон туда, в протоку меж скалами – катер туда не пройдет.

Набрав в легкие побольше воздуха, Леонид снова нырнул, на этот раз четко зная, в какую сторону плыть. Что-то шмякнуло рядом, в воде… Пули! Погранцы все же решились стрелять. Или просто предупреждали.

Вынырнув, беглец вдруг почувствовал, что несколько не рассчитал свои силы, неумолимо тающие с каждой секундой, с каждым метром, с каждым взмахом рук. Ноги сводило, что-то тащило на глубину… а путь к свободе был совсем-совсем рядом! Еще чуть-чуть!

Магнус собрался с силами.

– Уходит! Уходит, товарищ капитан!

– Никуда не денется. Я сказал – живьем!

Ну, вот оно – спасительное убежище! Катер сюда не пройдет, однако…

– Лево руля! – тут же послышалось с катера.

Однако же да – догадались, решили обойти левее, высадиться на берег, перехватить.

Скорее! Скорее! Черт…

Почувствовав дно, беглец встал на ноги и выбрался на каменисто-песчаный пляж. Вышедшая из-за облаков луна – почему-то зеленоватого цвета – выхватила из темноты спасительные заросли тростника. Недолго думая, Магнус бросился именно туда, резко взяв влево – прямо навстречу погоне. На то и был расчет! Обмануть, залечь, затаиться в тростнике, переждать, а там уж будет видно. Рассветет, тогда можно осмотреться, придумать что-нибудь. Наверное, лучше всего уходить через бункер. Однако там, скорее всего, и будут искать…

Леонид чувствовал, что замерзает. Вымокла в холодной воде одежда, еще и ветер поднялся, чтоб ему! Сейчас бы разложить костерок, обсушиться да принять для сугрева грамм сто, а лучше – двести. Эх…

Передернув плечами, беглец вдруг понял, что не слышит никаких голосов. Никто не орал, не переговаривался, не бежал… Ну, правильно – погоня ушла далеко правее, и сейчас, вероятно, прочесывала заросли. Флаг вам в руки, ребята, барабан через плечо!

Арцыбашев вдруг ощутил некий укол совести: ведь эти ребята, погранцы, были «свои». Русские, то есть советские недавние фронтовики. А он, Леонид, помогал сейчас их врагам. То есть врагу… врагине… Анита, ч-черт… Интересно, удалось ли ей уйти? Судя по тому, что катер торчал сейчас здесь, у мыса – так скорее всего!

Майская ночь закончилась быстро – беглец еще и замерзнуть толком не успел, как на востоке за лесом уже начало светлеть. Синее ночное небо быстро окрасилось алым, затем, поиграв золотисто-оранжевыми сполохами, стало ультрамариново-белесым, нежно-голубым…

Наступило утро – тихое, теплое, солнечное, с радостным щебетанием жаворонков и почти полным безветрием, такое, о каком можно было только мечтать. Еще прятавшееся за дальними холмами солнце золотило вершины сосен, подкрашивало сверкающе желтым неторопливо плывущие облака.

Полная безмятежность! А вот, казалось бы, еще совсем недавно…

Чу! Арцыбашев затаился, услышав, а вернее почувствовав чьи-то шаги. Кто-то пробирался прямо через камыши к пляжу.

Поспешно откатившись в сторону, молодой человек осторожно приподнял голову. Прямо на него шел какой-то старик с длинными нечесаными космами. Широкополая шляпа, темный долгополый кафтан, чулки до колен, башмаки, нож на широком поясе… Не-ет, даже в сорок пятом году тут так не ходили! Значит…

– Кто здесь? – выхватив нож, испуганно крикнул старик. Крикнул по-немецки. – Выходи! Иначе я позову людей. Тебе не поздоровится, клянусь святой Марией!

– Я всего лишь моряк, – облегченно вздохнув, беглец поднялся на ноги. – Едва не ставший утопленником. Не разбил еще шведов наш славный король Магнус?

– Слышал, его величество нынче в Риге, – натолкнувшись на самую доброжелательную улыбку, старик несколько успокоился. – И шведы, говорят, там. Так сказал наш капитан, в гарнизоне. Капитан Готфрид Байер – может, слыхал?

– Нет. Но по всему – он бравый вояка, не так?

– Именно так, господин… не знаю вашего имени.

– Клаус. Клаус Майер из… из Нарвы, – изящно поклонился король. Рассуждая здраво, вовсе не стоило представляться этому славному старичку настоящим именем. Все равно не поверил бы! Однозначно. Принял бы за сумасшедшего или, упаси боже, за шведского шпиона. Поэтому пускай будет Клаус. Герр Майер из Нарвы.

– У меня был небольшой баркас… его разбило о камни.

– Сочувствую. Ночью не худо штормило! У наших все сети сорвало – даже здесь, на берегу. Что ж, пойдем в дом, герр Майер. Согреешься, да выпьем по стакашку вина. Ну, ну, пошли же.

Славный старик, расслабленно подумал Магнус. И денек нынче – славный. И славно, что я вообще здесь! Вернулся-таки… Вернулся!

* * *

Переодеваясь, Маша незаметно сунула в солому браунинг, прихваченный ею из Оберпалена. Подарок любимого мужа вполне еще мог пригодиться. Тогда, в Ливонии, князь Федор Мстиславский забыл обыскать высокопоставленную пленницу, или лучше сказать – невольную гостью. Впрочем, нет, не забыл – постеснялся, это было бы уроном не только Машиной, но его собственной чести! Потому и привезла Марьюшка пистолет, пронесла с собою в узилище… И теперь соображала – что делать?

Зачем Иоанн велел ее привезти, по сути – похитить? Казнить, отравить, заточить в монастырь? От этого упыря всего ожидать можно. Значит, нужно не ждать, на одного Господа лишь уповая, а действовать! Выбираться как-то отсюда да дать знать мужу. Тот ведь приедет за ней, как только все узнает. Может, именно в том и состоит цель Ивана – Магнуса из королевства выманить? В любом случае поспешать, поспешать надо… Только вот чего делать-то? Ну, есть пистолетик с этими, как их… патронами. На три выстрела хватит – как раз тюремщиков перебить. Никто и не услышит, своды в подвале толстые, да и пукалка эта громыхает так себе, почти и не слышно, особливо ежели с пищалью сравнить. Так что, наверное, так: перебить стражу, ноги в руки да бежать. Ага… из Кремля? Не так-то и просто, ночью все ворота заперты. Значит – днем! Днем…

Снаружи вдруг донеслись шаги, голоса. Лязгнул засов. Маша вытянулась на соломе, притворилась спящей – а ну-ка, зачем пришли, как себя вести будут? Однако ж тюремщики что-то не торопились заходить. Вместо них в узилище вошла какая-то женщина в синем сарафане и желтого шуршащего шелка летнике с длинными, небрежно завязанными за спиной рукавами. Одежда знатной дамы, не какой-нибудь там простолюдинки!

Узница чуть приоткрыла глаза, стараясь рассмотреть незнакомку. Впрочем, не такую уж и незнакомку…

– Прочь пошли! – обернувшись, женщина властно махнула рукой.

– Но, матушка…

Тюремщики-содомиты опасливо попятились.

– Кому сказала!

Красивое белое лицо, румяные щеки, брови – ниточкою-сурьмой, да огромные – в разлет – ресницы. И золотисто-карие очи… Красавица, что и сказать.

– Маша! Долгорукая! – узнав, вскочила на ноги узница. – Ты как здесь? Зачем?

– На тебя посмотреть пришла. Ну, здравствуй, подруженька.

Не чинясь, княжна Долгорукая уселась рядом со своей тезкой на ложе и, вдруг засмеявшись, громко позвала стражей:

– Эй, кто там есть?

– Звала, матушка? – сгорбившись, в темницу заглянул квадратный Истома.

– Бабушка чертова тебе матушка! – княжна обиженно поджала губы. – Нашел матушку, черт. Мне семнадцать всего!

– Не вели казнить! – к большому удивлению узницы, тюремщик на полном серьезе бухнулся на колени.

Искоса глянув на королеву, княжна стрельнула глазищами:

– Там мой слуга. Пусть котомку несет.

– Нельзя никого сюды, госпожа. Самого батюшки-государя приказ строгий.

– Меня ж ты пропустил, чучело!

– Про тебя, госпожа, отдельное слово сказано.

– Ладно, – Мария махнул рукой. – Сам у него котомку возьми и тащи сюда… Живо!

– Исполняю! Исполняю, матушка.

Тюремщик вихрем метнулся прочь, и княжна довольно засмеялась:

– Видала? Ну и страхолюдень. Нет, это ж надо удумать – матушка!

– С каких это пор, Марьюшка, Долгорукие такую власть взяли? – покусав губу, поинтересовалась узница.

– С недавних, Маша, с недавних, – княжна горделиво приосанилась. – Ой, подруженька, по правде тебе скажу – я скоро царицей стану! Не веришь? Стану-стану, вот те крест!

Размашисто перекрестившись, Долгорукая проворно развязала принесенную Истомой котомку, достав оттуда плетеную баклажку, пару серебряных стаканчиков и каленые орешки:

– Давай, подруженька, за мое счастие выпьем! Никогда род Долгоруких так высоко не залетал, а сейчас вот… Видно, пришло время!

Ох, как светилась княжна! Красивые карие очи ее сияли счастьем, уверенностью и немного – самую малость – чванством. Ну, еще бы – царица, не хухры-мухры. Если, конечно, не врет.

Никогда раньше княжны особенно близкими подружками не были, так, игрывали иногда вместе в песочнице да в куклы, однако же Машка Долгорукая хвастлива была не в меру, да и языком не то чтоб востра, а… про таких говаривали – как помело, язык-то! Болтать, чваниться: я, мол, то, да я это – в этом вот и была вся Машкина суть. При всем при этом зла она никому не желала и, насколько знала узница, на плаху пока никого не отправила. Да и не могла, не царица, чай. Интре-есно… Что же, не врет, выходит? Не зря хвастает?

– Царь Иван Васильевич, как меня увидел, как увидел, так прям сам не свой сделался. Весь вечер на пиру глаз с меня не сводил! – разливая по бокалам вино, напропалую хвастала княжна. – А потом присел рядом да на ухо все шептал, шептал… ох, Иоанн Васильевич! Предложение мне сделал – руки у родителев попросил. Так что, подруженька, скоро и обвенчаемся! Ну…

Чокнувшись, девчонки выпили, орешками захрустели.

– Венчание, говоришь? – недоверчиво бросила королева. – Нешто можно жениться в четвертый раз? Никакой собор церковный на то благословленья не даст, и ты, Машуля, это прекрасно знаешь.

– Да знаю, конечно, чай, не совсем уж дура, – Долгорукая вздохнула, но тут же красивое, словно с картинки, лицо ее озарилось самой лукавой улыбкою. – Промежду прочим, государь посейчас поехал к протопопу Никите, Спасо-Преображенской обители настоятелю! Никита этот раньше у государя в опричниках служил. Вот и обвенчает нас – тайно!

– Тайно!

– Ну да! Ох, подруженька, какая жизнь зачинается! Стану царицей – платья красивые заведу, как у немцев. Так же и балы, и веселье, почитай, каждый день при дворе будут! И никаких казней, крови никакой лити не позволю.

– Ой ли? – поставив стакан, резонно усомнилась узница. – Послушает ли тебя государь-то?

– Послушает, – княжна кивнула с такой непоколебимой уверенностью, словно уже была царицею и царственный супруг ей во всем подчинялся. – Ты знаешь, Марийка, как он ко мне? Аж мурашки по коже – ай! Ну, и… не такой уж он и старый, как кажется. Сорок шесть лет всего – самый подходящий для жениха возраст! А седина да лысина – то от интриг, от врагов, от наговоров. Мнози, ой, мнози государя Ивана Васильевича не любят.

– Я тоже не люблю, – между прочим заметила Маша. – Много он мне и нашему роду зла сделал.

Долгорукая рассмеялась:

– Ой, Машка! Вам ли, Старицким, на зло жаловаться? Да как и нам, Долгоруким. Что, мало батюшки да дядюшки наши крови великому государю попортили?

– Да уж, немало, – со вздохом призналась узница.

– Нынче все по-другому будет, вот увидишь! – намахнув стакан, пообещала княжна. – Как я скажу. Да не сомневайся ты… И знай, я вскорости тебя отсюда вытащу! Недолго того дня ждать.

– Не знаешь ты Иоанна, Машуля.

– Ты, можно подумать, знаешь!

– Может, и не знаю, но ты… ты же… – королева закусила губу.

– Хочешь сказать – не девушка давно? – Долгорукая холодно улыбнулась. – И что? Зато какие ночи у меня были, ох, сладкие! Сколько любовников… Почему немцам можно, а нам нет? Мы-то чем хуже? А?

– Так царь что, знает, что ты…

– Не знает – узнает, – отрезала княжна. – Поймет и простит. Нет, нет, ничего не говори, подруженька. Ты ж не знаешь, как он на меня… как он ко мне… Ой, заболталась я тут с тобою, а ведь еще сколько дел! Надо платье подвенечное выбрать, подумать, кого на пир позвать… Ты, кстати, тоже там будешь! Будешь, будешь, не сомневайся ничуть. Ну, прощай пока, милая.

Чмокнув Машу в губы, Долгорукая выбежала прочь.

– Ой дура девка, ой дура, – посмотрев ей вослед, узница покачала головой. – Жаль, пропадет, жаль… Добрая она, – завидев вошедшего стражника, улыбнулась Маша. – Добрая да глупая. Не ведает, с кем связалась, да-а… Ну, что глаза вылупил? Садись вино допивать… и на, вот, орешки. Можешь отроков своих угостить.

С того самого дня опальная королева зажила со своими содомитами-тюремщиками душа в душу. И что с того, что содомиты? Зато людьми оказались хорошими, добронравными: Машу вкусными заедками угощали да и свежую соломку принесли и теплое лоскутное одеяло.

– Укройся, вот, госпожа наша, – просипел Истома. – Ночи-то, чай, еще холодные стоят.

Так и шло до какого-то времени, но все вдруг изменилось в одну ночь. С факелами в руках ворвались вдруг здоровенные мужичаги-стрельцы да, разбудив узницу, сорвали с нее все одежду. С хмыканьем да с гоготом глумливым принялись стегать Машеньку плетью да ожгли несколько раз, рассекли нежную кожу до крови, а потом так вот, избитую да нагую, и бросили. А тюремщики уже явились другие – не те. А про тех сказали, будто на кол их всех царь и великий князь посадить велел. За недоброе исполнение службы!

Знать, не получилось у Машки Долгорукой с Иваном. Знать, что-то пошло не так!

* * *

Славного старика звали Яан Кирк, и служил он при маяке, что располагался на самом мысу. Так себе был маячок – невысокенький такой деревянный сруб, на верхней площадке которого старый Яан по ночам да в плохую погоду разжигал костер. Ради того костра вся площадка была обита железным листом, такой же лист прикрывал пламя со стороны берега, заодно усиливая отблески. В задачу смотрителя входило заготовить на ночь дрова да время от времени чистить железные пластины от копоти.

Бревенчатая хижина смотрителя располагалась неподалеку от маяка, окруженная густыми зарослями можжевельника, орешника и рябины. Все как полагается: небольшой огородик, сарай, аккуратно подстриженные кустки смородины и малины.

– Малиновое! – разливая по кружкам вино, похвастал старик. – А ну, давай, глотни, Клаус.

Неслучившийся утопленник с удовольствием переоделся в предоставленную гостеприимным хозяином одежонку: куцые штаны и просторную сермяжную рубаху. Пусть так – зато сухо!

– Доброе вино, – выпив, Магнус довольно крякнул и уже собрался было поподробнее расспросить смотрителя обо всех здешних делах… однако не смог по причине внезапно навалившейся сонливости. Видать, сказались и накопившаяся усталость, и нервы. В сон потянуло с такой страшной силой, что молодой человек не добрался и до ложа – захрапел прямо здесь, за столом, положив под голову руку…

Он видел Аниту. В модном, стального цвета плаще, она сидела на скамейке в Королевском парке Стокгольма, невдалеке от памятника Карлу Двенадцатому – пожалуй, самому знаменитому и непутевому шведскому королю. Вокруг буйно цвели акации и сирень, девушка лениво листала какой-то журнал с многочисленными фотографиями и рисунками. И явно кого-то ждала.

Ну да, ну да – ждала, конечно! Вот совсем рядом тормознул на велосипеде некий молодой человек: высокий, спортивный, с зачесанной набок светлою челкой. Анита не шелохнулась, не оторвалась от журнала ни на мгновение, хотя давно уже заметила велосипедиста и даже, можно сказать, пристально за ним наблюдала. Правда, делала это незаметно для парня.

Прислонив велосипед к скамейке, красавчик блондин уселся рядом с девчонкой, что-то виновато бросил по-шведски. Потом низко склонил голову, словно просил прощения… и был вскоре прошен! Анита милостиво соизволила улыбнуться. Поначалу – одним лишь уголком рта. Молодой человек между тем что-то говорил, активно жестикулируя и размахивая руками, при этом совсем не походил на шведа, скорее уж на француза или испанца. Девушка усмехнулась, затем – рассмеялась, а потом и захохотала во весь голос, так что прогуливавшаяся неподалеку чопорная пожилая пара с негодованием обернулась, а затем резко прибавила шагу.

Встав на ноги, швед поцеловал Аните ручку, взял велосипед за руль, покатил по аллее. Девушка зашагала рядом, все так же улыбаясь.

Вот так они и гуляли, почти полдня – по набережным, по кривым и узеньким улочкам старого города – Гамла Стан… Не просто гуляли, но еще и целовались, вот так!

Потом, уже ближе к вечеру, вдруг хлынул дождь, и влюбленные куда-то бежали… и очутились в небольшом уютном домике, в Седермальме – там было много подобных домов.

Бутерброды с крепким кофе. Настоящий кофе, не эрзац – Арцыбашев почему-то чувствовал даже запах! Радиола с зеленым «глазком» – оркестр Глена Миллера играл что-то из «Серенады солнечной долины». Приглушенный свет…

И вот уже влюбленные сидят, тесно прижавшись друг к другу, рассматривают старинный альбом. Рука молодого шведа ползет по коленке Аниты… все выше… выше… Девушка делает вид, что ничего такого и не происходит. Действительно – а что такого-то? Ну, сидят, ну… Вот уже молодой человек поцеловал свою возлюбленную в щеку… в шейку… расстегнул блузку.

– А это кто? – прикрыв глаза, негромко спросила Анита.

Она спрашивала по-немецки, однако парень ответил по-русски, правда, с сильным акцентом, но все-таки:

– Это моя бабушка. Урожденная княжна Долгорукая.

– Долгорукая! Княжна? Что, в самом деле, Вольдемар?

– Зови меня Владимир, милая. Я ж тебе говорил, что я – русский князь!

– Я думала, ты шутил… как всегда.

– Я отнюдь не всегда шучу, милая Аня! Особенно когда говорю, что люблю тебя больше всего на свете. И прошу… вот прямо сейчас – прошу твоей руки! Кстати, моя бабашка, княжна Мария Федоровна, о тебе знает.

– Знает?!

– Я показывал ей твою фотографию. Ты ей очень понравилась, очень. Она даже сказал – «шарман» и «тре жоли», – Вольдемар улыбнулся и поцеловал девушку в губы.

– Ах, Владимир, вы так быстры… или – скоры, – дернулась Анита. – Не знаю, как правильно по-русски. И этот дом… Мы ведь здесь никогда не были! Это твой дом?

– Бабушка подарила. Вернее, подарит. На нашу будущую свадьбу. Увы, наш род давно обеднел, и бабашка Маша не в силах подарить нам особняк на Елисейских полях. Но вот этот домик – наш. И вообще она всегда, чем может, поможет. Только попроси! Все русские эмигранты знают – княжна Мария Долгорукая женщина широкой души и самого доброго сердца! Она всегда помогает. Всем.

И снова поцелуй. И блузка сползла с плеча Аниты… И вот уже обнажилась грудь…

Дальше Магнус не видел – проснулся. Точнее сказать, его разбудили. Довольно грубо – кто-то пнул его под ребра носком сапога и громко крикнул:

– Эй, свинья, подъем! Вставай, кому говорю, триста чертей тебе в глотку!

Открыв левый глаз, Арцыбашев с удивлением уставился на тучного мужичка в коротком камзоле и высоких сапогах – ботфортах. С черной бородою и лысиной, он чем-то напоминал турка, правда, ругался исключительно по-немецки, иногда вставляя шведские слова.

– Что? Что с-случилось? Т-ты… Ты кто такой?

Арцыбашев почему-то не мог толком говорить, а голова раскалывалась так, что становилось предельно ясно – старый пройдоха смотритель что-то подмешал в вино. Вот ведь падла, а!

– Я кто такой? – лысый бородач гнусаво расхохотался, и смех его подхватило еще человек пять – дюжих господ весьма специфического вида. Судя по синим татуировкам, то ли моряки, то ли пираты. Впрочем, в те времена одно другому не мешало.

– Для тебя я господин Брамс, – прекратив хохот, ухмыльнулся лысый. – И ты теперь – мой сервент. Иначе говоря, раб, слуга. Понимаешь?

– Вполне.

Только сейчас Магнус обратил, наконец, внимание, что руки-то его скованы довольно крепкой на вид цепью, и сам он находится вовсе не в гостеприимном домике коварного старика Яана, а в каком-то вертепе. Корчме, что ли… Хотя нет! Судя по едва уловимой качке – на корабле! В трюме! Или в каюте – судя по грубо сколоченному столу и лавкам.

– Мы… на Эзеле?

– Эзель уже далеко за кормой, друг мой! – снова расхохотался господин Брамс. Этому типу явно везло во всех делах в последнее время – иначе б так не ржал!

– Попрошу отставить смех, – Брамс поднял вверх руку. – Поясняю. Ты, Клаус из Мекленбурга, только что подписал контракт, изъявив полнейшее желание служить в качестве солдата в войске славного маркгарфа Бранденбургского. Или в войске его католического величества испанского короля Карла. Или станешь славным воином какого-нибудь лютеранского князя… или даже попадешь к кальвинистам! Кто больше за тебя даст. Парень ты сильный, думаю, выручу за тебя прилично, – откровенничал работорговец. – И не советую бежать. Очень не советую. Нет, с корабля-то ты, конечно, не спрыгнешь, но вот потом… К тому же, – бородач неожиданно улыбнулся, – совсем не обязательно тебя убьют в первом же бою. Ты ведь можешь и набрать добычи и выкупиться на свободу. Все можешь! Если только повезет. Что-нибудь умеешь?

– В смысле? – Арцыбашев моргнул.

– Ну, какое-нибудь воинское ремесло знаешь? Из аркебузы стрелять, или, может быть, ты хороший лучник?

– Ах, вон оно что! – хмыкнув, король приосанился и звякнул цепью. – Я много чего умею, парни! Стрелять из мушкета, из пушки, знаком и со шпагой, и с саблею.

– О, да ты просто кладезь!

– Могу и командовать, к примеру – ротой. А что вы смеетесь? Я был капитаном у воеводы князя Мстиславского!

Посмеялись работорговцы. Их главный, чернобородый Брамс, даже милостиво предложил Арцыбашеву выпить. Так сказать, от щедрот. Леонид не отказывался, намахнул кружку шнапса, а уже потом, очутившись в трюме в обществе таких же бедолаг, как и он сам, принялся рассуждать, думать.

Все как-то повторялось в его жизни. Опять корабль, опять трюм, только на этот раз никто не собирался повесить его на рее. Только лишь собирались продать и использовать дальше в качестве пушечного мяса. Собственно, там-то и можно было сбежать, уж всяко подходящий момент представится – война есть война.

Рассудив так, пленник несколько приободрился и даже задремал, ибо уже наступила самая настоящая ночь, и все остальные невольники давно уже спали. Правда вот, поспать до обеда, как планировал Леня, все же не удалось – выстрелы помешали.

Кто-то долбанул чем-то в борт, так что с потолка – с палубы! – посыпались щепки. Раздались визгливые голоса, наверху забегали, гнусаво засвистела боцманская дудка. Кто-то что-то скомандовал, и судно сильно тряхнуло – видать, капитан стремился повернуть как можно быстрей.

Снова ухнуло, подняло волну, качнуло. И снова, и снова… Наверху, на палубе, что-то треснуло и с грохотом завалилось. Вероятно, мачта – что же еще?

Узники уже давно беспокоились – как бы этот чертов корабль не пустили ко дну вместе с ними.

– Надо выбираться наружу! – истошно орал в дальнем углу кто-то из молодых. – Выбираться надобно, братцы. Передохнем все здесь, как крысы!

Выбраться из трюма, конечно, было б неплохо. Вот только – как? Каким образом?

Тут снова долбануло, с такой силой, что все на какое-то время оглохли, а следующее вражеское ядро проломило борт!

Сразу стало светло, пахнуло сыростью и свежим морским ветром. Впрочем, пробоину тут же захлестнула волна.

– Кажется, тонем, братцы! – визгливо заорал молодняк. – Тонем! Спасайся, кто может! Э-эй!

Поднявшись по узкой лесенке к люку, какой-то долговязый парень принялся биться головою о доски, тщетно взывая к пиратам… или кто они там были. Никто бедолагу не слышал, не до него было.

Между тем в трюм резко прибывала вода. Вот только что было по пояс, а вот уже и по грудь, и – совсем скоро – по шею!

Арцыбашев, впрочем, и не только он один, понимал, что дело хреново – руки-то скованы, нырнешь – не выплывешь. Тем более многие здесь были просто прикованы к вбитым в обшивку крючьям, кои теперь остервенело выдергивали из досок. Магнусу в этом смысле повезло – приковать не успели, но цепи, цепи мешали…

Его величество все же решился. Упрямо наклонив голову, набрал в грудь побольше воздуха… и нырнул, вернее, пошел под водою прямо к пробоине, чувствуя, как следом за ним, скинув оцепенение, двинулись и остальные. Куда шли? Сказать было сложно. Пока выходило – в море, на верную смерть. Так ведь здесь, в трюме, смерть казалась куда более верной! Как бы то ни было, шли, и Магнус – первым.

Выбравшись из пробоины, он, как мог, подался наверх, на поверхность. Цеплялся за обшивку, за свисавшие сверху снасти, чувствуя, как морская вода сдавила грудь и вот-вот ворвется в рот, в легкие, в тело… Скорее же, скорей, господи-и-и…

Выбрался! Вынырнул! Глотнул всей грудью воздуха. Утреннее солнце ударило прямо в глаза… и упавшее в воду ядро окатило соленым душем.

Тяжелые цепи снова потянули на дно, однако пленник успел ухватиться за обломок мачты. Как многие вынырнувшие. Впрочем, некоторых тут же смело очередным ядром.

Леонид оказался хитрее – услышав над головой вой, нырнул, держась за мачту.

Ухнуло! Оглушило. Однако голову не оторвало, и даже барабанные перепонки, кажется, остались целы. Хотя… Господин Брамс, проплывая мимо тонущего судна в поспешно уходящей шлюпке, как-то беззвучно открывал рот… Бегут, крысы! Х-ха! А вот и звук – хороший такой, сильный! Снова долбануло ядром – и шлюпку разнесло в щепки!

– Ну, что? Сбежали, суки? – мстительно щурясь, Магнус смачно сплюнул в воду и грязно выругался.

Вовсе не работорговцев ругал – всем на что-то жить надо – на злодейку-судьбу вызверился. Слишком уж она круто с ним в последнее время. И это Арцыбашев еще про Машу не знал, про любимую свою супругу.

Между тем к тонущему кораблю, дожидаясь, когда ветер разнесет пороховой дым, неспешно подходили три судна. Две мелкие шнявы и один кораблик побольше – трехмачтовая каравелла, быстрая, изящная, стремительная. Ее капитан явно знал свое дело: команда лихо управлялась с парусами, да и, судя по результату боя, канонир тоже был неплох.

– Шлюпку, мать вашу! – цепляясь за мачту, что есть силы заорал король. – Шлюпку! Э-эй! Э…

Закричал и осекся. Увидел сквозь рассеявшийся дым синие шведские флаги. С желтым крестом, с тремя золотыми коронами – «тре кронер».

– Однако ж хрен редьки не слаще. Вот ведь, блин, повезло…

– Что вы говорите, сэр? – дрейфующий рядом сотоварищ по несчастью неожиданно оказался англичанином. Рыжий веснушчатый парень, тощий, с вечно удивленным деревенским лицом.

– Ты кто такой? – Арцыбашев скосил глаза. – Откуда здесь взялся, спрашиваю.

– Из Плимута, сэр, – довольно поглядывая на шведов, охотно сообщил парнишка. – Лендлорд отнял у нас кусок земли – под пастбище, нас выгнал. Вот я и попал в работный дом, а там знаете как? Как в тюрьме, только еще хуже. Но я и оттуда сбежал. И завербовался в Плимуте к мистеру Брамсу. Он обещал с работой помочь.

– Уж не сомневайся, помог бы, – хмыкнув, Магнус смотрел, как небольшая шведская шнява подходит левым бортом прямо к ним. – Тебя как звать-то?

– Джон. Джон Смайлинг, сэр. Господи, нас ведь сейчас спасут!

– Напрасно радуешься, Джонни. Спасут, чтоб тут же повесить.

– Как это – повесить, сэр?

– А так это – за шею. Мы ведь для них враги.

– Но…

– Враги, враги. И ничего никому не докажешь. Вон, приплыли уже… Ну что, придется к ним в плен – не идти же, в самом деле, на дно морское.

Моряки шнявы сноровисто подняли с поверхности моря тонущих. Или спасшихся… или – и это будет куда точнее – пленных.

– О, да они уже скованы! – хохотнул добродушный с виду толстяк в кирасе, судя по самодовольному виду – боцман. – Шведы есть? А датчане?

Магнус хотел было сказать, что он – датчанин, но вовремя прикусил язык. А вдруг да кто-то захочет поговорить с ним по-датски? Маленькая ложь рождает большое недоверие, что в данном случае было бы весьма чревато.

– Шведов мы приветствуем, остальные – добро пожаловать в трюм, уж не взыщите, – распорядился высокий человек с усами и темной бородкой. Черный камзол, видавшая виды шпага – явно кондотьер, только шведский. – В Риге разберемся, что с вами делать.

– Ого, вы собираетесь дойти до Риги? – посмотрев вдаль, Арцыбашев вдруг издевательски засмеялся. – А вам не помешают… вон те?

– Какие еще «те»? – кондотьер повернул голову и осекся, увидев то, что Леонид разглядел еще раньше, – целую эскадру кораблей под зелеными флагами древнего «берегового братства».

Рыжий Джонни тоже подлил масла в огонь:

– Кажется, это пираты, сэр. И они нас окружают.

– Есть хорошая пословица: вор у вора дубинку украл, – хмыкнув, по-русски произнес Леонид. – Так что не вижу смысла, господа, запирать нас в трюм. Может, мы вам и в бою пригодимся?

– Чтоб сдаться разбойникам при первом удобном случае? Ну уж нет.

Капитан шнявы о чем-то раздумывал, покусывал усы, нервно поглядывая на быстро приближавшуюся эскадру. Два других шведских судна между тем, подняв все паруса, улепетывали к берегу, шнява же что-то замешкалась. И видно, не зря.

– Мы сдаемся! – приказав спустить паруса, огорошил пленников капитан. Впрочем, у экипажа суденышка эти его слова неожиданно вызвали самую откровенную радость.

Моряки явно воспрянули духом, заулыбались, залопотали промеж собой на каком-то непонятном языке.

– Вообще-то, мы датчане, а не шведы, – по-немецки пояснил командир судна. – Так, нанялись…

Между тем пиратские корабли взяли обреченную шняву в полукольцо. Казавшаяся огромной каракка с высоченной, украшенной вычурною резьбою кормой вальяжно подошла к датскому суденышку, закрывая парусами солнце.

– Кто такие? – перегнулся через фальшборт высокий человек с небольшой бородкой, одетый в обычный, безо всяких украшений, камзол. – Отвечайте, живо.

– Мы… мы давно решили перейти на сторону Братства, герр адмирал, – решительно заявил датчанин. – Ждали лишь удобного момента. И вот такой момент наступил! Мой корабль – ваш корабль отныне, мои пленники – ваши.

– У вас еще и пленники?

– Да, мы атаковали работорговцев.

Арцыбашев широко улыбался: он уже давно узнал адмирала… именно так – адмирала, без всяких дураков, ибо сей титул был пожалован датскому шкиперу Карстену Роде самим Иоанном Грозным! Магнус пару раз встречался с этим знаменитым корсаром и теперь очень надеялся, что тот его вспомнит.

– Пленных – к нам, – подумав, приказал Карстен. – Ну, и сами поднимайтесь, господин капитан. Посмотрим, что с вами делать.

С борта каракки упала узкая веревочная лестница, по-морскому именуемая трап.

– Вперед, – датчанин хмуро оглядел пленных. – Ну, полезайте же. Живо!

– Интересно, как это сделать? – прищурился король. – Со скованными-то руками? Вы только что подарили нас пира… сим достойнейшим людям, и теперь хотите утопить?

– Без нас вы бы точно утопли, – вполне резонно заметил капитан и, обернувшись, приказал позвать корабельного плотника, судя по всему, заодно исполнявшего еще и обязанности кузнеца – в силу малочисленности экипажа такое случалось часто.

Явившийся на зов плотник-кузнец – плечистый малый с красным обветренным лицом и меланхоличным взглядом – принес небольшую наковаленку и молоток. Расположился.

– А ну, клади цепи сюда. Ага…

Один ловкий удар – и оковы спали. Что и говорить – мастер!

Наверху тоже оценили:

– Добрый у вас там кузнец!

Краснолицый поднял глаза и польщенно поклонился.

– Мы все не в лесу найдены, – приосанился капитан.

– Ну, лезьте. Посмотрим.

Перевалив через фальшборт, пленники оказались на широкой палубе каракки, как раз у фок-мачты с длинными реями. Паруса были приподняты, смотаны – «взяты на рифы», и огромное судно спокойно покачивалось на серовато-бирюзовых, бьющих в корму волнах.

– Сюда! – морской пехотинец в плотной стеганой куртке указал абордажной саблей на высокую кормовую надстройку – капитанский мостик, куда по обе стороны – справа и слева – вели парадные лестницы, огражденные золоченою балюстрадой. – Сам адмирал желает допросить вас.

Хмыкнув, Магнус с остальными пленниками и датским капитаном поднялись наверх и встали, дожидаясь, пока пиратский главарь отдаст необходимые распоряжения шкиперу и рулевому.

– Меняем курс на норд-ост и уходим в море.

– Думаю, вам лучше взять зюйд-вест, Карстен! – вскинув голову, звучно промолвил король. – Пойдете к Риге и расколошматите хиленький шведский флот. Вашей эскадре это вполне по силам.

– Что? Что такое? – Карстен Роде резко обернулся, положив руку на эфес шпаги. – Мы что, знакомы? Господи… Неужели?

– Ну, здравствуй, Карстен.

– Ваше величество! Нет, не может быть…

– Очень даже может! – распахнув объятия, расхохотался король. – Ну, подойди же! Дай обнять тебя, дружище! Кстати, если ты понял – я только что нанял вас к себе на службу. И готов заплатить жалованье за все годы – то, что не выплатил царь Иоанн Васильевич!

– Всю команду на палубу! – обняв Магнуса, взволнованно приказал адмирал. – Послать шлюпки на другие суда. С нами король Ливонии, господа офицеры! Сам король! Прошу оказать честь…

Взлетели из ножен шпаги, поднялись кверху.

– Король, – побледнев, растерянно протянул датчанин.

– Да, вас я тоже беру, – Арцыбашев повернул голову. – Надеюсь, вы не против?

– Почту за честь… ваше величество! – радостно щелкнул каблуками капитан.

Совсем скоро Магнус сидел на мягкой софе в адмиральской каюте и ел жареную дичь, запивая красным французским вином.

– Хороший у тебя корабль, дружище.

– Да, это доброе английское судно, – довольно ухмыльнулся Карстен. – Правда, экипаж его, англичане, оказались людьми недобрыми. Пришлось выбросить в море… Недалеко от берега, так что, думаю, выплыли – иначе ж какие они моряки?

Его величество одобрительно хохотнул:

– Я так понимаю, ты эту каракку отжал… Ну, в смысле нагло увел из какой-то гавани?

– Из Копенгагена, мой король. А что было делать? Я, видите ли, явился туда за помощью, и вместо этого был брошен в тюрьму! Я и мои люди! Брат ваш Фредерик уже больше не воевал со шведами, так что и я оказался не у дел – все датские и немецкие порты для нас оказались закрыты. Что же касается Иоанна, так вы, ваше величество, правы – ему оказалось не до нас. Пришлось выкарабкиваться самим – подкупили тюремщиков, освободили свои суда… ну, и, вот, «Святого Георга» прихватили. Доброе судно, да! Правда, несколько неповоротливое, зато какие бомбарды!

Дюжина кораблей нового ливонского адмирала Карстена Роде подошла к Риге как раз вовремя. Шведские суда вовсю бомбардировали город, их десант штурмовал замок, как показалось Магнусу – с явным успехом.

Плотный пороховой дым затянул всю Даугаву, весь город, от замка до дома Черноголовых и церкви Святого Петра. Флагманский корабль шведов – приземистый четырехмачтовый когг, размерами ничуть не уступавший «Святом Георгу», видно, дожидался, когда рассеется дым, чтобы ухнуть по стенам замка со всей дури. Бортовой залп его вполне мог натворить бед – обрушить и стены, и башни. Да и десантный отряд… Такое судно могло иметь на борту с полтысячи прекрасно обученных солдат!

– Мы достанем его отсюда, Карстен? – опуская подзорную трубу, поинтересовался король.

– Не всеми, ваше величество, – адмирал поправил на голове украшенный серебряной насечкою шлем – морион. Такой же точно шлем красовался и на голове Магнуса, а еще – черненые латы: кираса, набедренники, наплечники и все такое прочее, стоившее весьма немалых денег – скромный подарок капера своему королю. – Не всеми, но носовыми бомбардами достанем.

– А когда сможем всеми?

– Думаю, через полчаса, – Карстен Роде бросил опытный взгляд на паруса, оставленные лишь на бушприте и передней мачте. – Да-да, ветер слабый – быстрее никак не успеть. Опасно, все ж таки не море – река.

– Тогда скорее на нос! – махнул рукою король. – Говоришь, бомбарды?

Опытные канониры уже приготовили бомбарды к выстрелам. Прочистили банником, заложили порох, забили пыжи, закатили тяжелые чугунные ядра. Корма вражеского флагмана маячила примерно в одной морской миле от «Святого Георга». Ядра долетят вполне, и убойную силу сохранят – жахнут, мало не покажется! Вот только попасть бы. С меткостью орудий, особенно корабельных, в те времена были проблемы. Бортовая и килевая качка, дым, ветер – все это сильно мешало, да и прицельных приспособлений по сути не было. Разве что можно было наводить орудия в вертикальной плоскости, по горизонтали же приходилось полностью полагаться на рулевого.

– Десять градусов лево руля, – внимательно глядя вперед, командовал Карстен. – Пять градусов – вправо… Так держать!

– Есть – так держать! – откликался с мостика шкипер, и его слова доносили быстроногие мальчишки – юнги. Они же передавали и адмиральские приказания.

– Пять градусов – лево. Так… Готовы, ваше величество?

Магнус усмехнулся:

– Всегда готов!

С запальным крюком он стоял возле первой бомбарды – огромного чугунного чудища с диаметром ствола сантиметров восемьдесят. Неплохое такое ядрышко четверо матросов закатывали по специальному помосту.

– Десять градусов!

Шведы уже, конечно, заметили пиратскую эскадру, но реагировали как-то вяло. Скорее всего, ожидали подмоги и приняли корабли Карстена за своих, лишь на всякий случай послав навстречу два юрких гребных суденышка – две скампавеи.

Они уже не подошли даже на расстояние мушкетного выстрела, когда громыхнули бомбарды. Почти разом, одна за другой.

Массивная каракка содрогнулась всем корпусом. Тяжеленные литые стволы подпрыгнули, изрыгая пламя. С воем пронеслись над волами Даугавы-реки огромные ядра и оба – оба! – угодили в цель. Резную корму шведского когга разнесло в щепки! Вместе с капитанским мостиком, с каютами, с рулем и штурвалом. Подломившись, упала в воду бизань, палубу охватило пламя… Все! Это уже был не боевой корабль, а просто груда деревянного хлама.

Окутанный плотными клубами порохового дыма, «Святой Георг» медленно, почти вслепую продвигался вперед. А вот скампавеи озадаченно застыли, опустив весла в воду. Что там, в дыму? Кто там? Теперь ясно – враги. Но что они сделают, что предпримут? Может, уже высаживают десант, спускают шлюпки?

Появление флота Карстена Роде вызвало настоящий подъем на полуразрушенных ударами шведских орудий стенах рижского замка, защитники которого уже надеялись лишь на одного Господа Бога.

– Черт побери, кто это? – бравый майор Михаил Утрехтский – Михутря, – положив дымящийся мушкет, приложил руку ко лбу, чтобы защититься от бьющего в глаза солнца, невзначай проглянувшего сквозь густой, клубившийся кругом дым. – И кто видел короля? Где его величество?

– Он там, у башни, лично повел в контратаку всех ополченцев! – доложил местный сублейтенант – мальчишка лет восемнадцати-двадцати, худенький и субтильный, но весьма самоуверенный и гордый порученным ему делом. Командовал целым десятком, еще бы!

– Говоришь, у башни? – покусав усы, Михутря махнул рукой. – А ну, давай тоже туда. Навалимся-ка всем миром!

Скомандовав, майор и сам бросился к пролому в стене, где давно уже шла самая ожесточенная схватка. Ел глаза пороховой дым, все смешалось, и было не разобрать, кто где: где свои, а где шведы.

Гремели пушки, грохотали пистолетные выстрелы, слышались звон клинков и яростные вопли сражающихся. Шведы отчаянно перли напролом и уже прорвались было во двор замка, как вдруг их флагманский корабль – огромный четырехмачтовый когг, окутался пламенем и дымом!

– Ливонские стяги на мачту! – вытирая чумазое от дыма лицо, Магнус глянул на адмирала. – Найдутся у тебя?

– У меня все найдется! – Карстен Роде ухмыльнулся и махнул рукой, подзывая юнгу.

– Флаги! – сжимая в руке шпагу, радостно заорал Михутря. – Тысяч дьяволов и сто одна дьяволица! Это ж наш флот… королевский! Смотри, смотри: подходят к берегу, спускают лодки… высаживают солдат!

Шведы дрогнули. Удара с тыла они явно не ожидали. Флагманский когг с разнесенной в щепки кормою медленно погружался на дно. Словно крысы, солдаты и моряки прыгали с палубы прямо в реку, пытаясь выбраться на берег. Не тут-то было – воспрянувшие духом защитники замка кололи их пиками и шпагами, били дубинками и палашами… а вот уже начали и брать в плен!

– Король! – завидев верного королевского адъютанта Альфонса, закричал Михаил. – Где его величество, где?

– Да вот же он! – ухнув кулаком по башке какого-то лезущего с реки шведского бедолагу, Альфонс показал рукой. – Вон, в лодке, в черненых латах.

Михутря озадаченно прищурился:

– В лодке? В черненых латах? Так он же… Однако ж точно – король. Когда ж он успел-то?

– Да здравствует его величество! – узрев своего монарха, с энтузиазмом заорали воины. – Ура его величеству! Ура-а-а-а!

* * *

Ах ты, козел старый! Черт, черт, козлище – не царь, а кат, палач, убивец! Разве настоящие государи так подло поступают? Умыкают чужих жен, бросают в узилище? Бьют! Чтоб тебе пропасть, гадина богомерзкая. Мало попил людской кровушки, вурдалак?

Королева Ливонии и Речи Посполитой, урожденная княжна Машенька Старицкая ругала Иоанна Грозного громко и от всей души. Это придавало ей сил… и ненависти.

– Ну, что явились? – увидев хмурые рожи новых своих тюремщиков, девушка гневно сверкнула глазами. – Мучить меня пришли? По цареву приказу? Ну-ну… От такого козлища мохнорылого станется!

– Язычок-то прикуси, отрежем, – хмуро бросил коренастый мужик в длинном, до самого пола, плаще – охабне, небрежно наброшенном поверх червленого, с шелковым узорочьем и золочеными пуговицами кафтана. По всему – и по одежде, и по манере держаться, и по отношению тюремщиков – чувствовалось, что мужичок этот непростой и здесь нынче главный.

– Васька! – узнав, Маша презрительно усмехнулась. – Умной-Колычев, худородный смерд! Пошто, щучина поганая, явился? На муки мои посмотреть? Или наготу узрети? Сам-то бы не посмел – тварюшка кровавая, Ивашко послал, так?

– Молчи! Молчи! Язык отрежем! – испуганно замахав руками, боярин растерянно остановился, не зная, что делать. Государь поручил ему всего лишь попугать «непотребну девку», унизить и даже пару раз ожечь кнутом. Однако ж так, чтоб здоровия раньше времени не лишити. Плохое было дело, нехорошее – и для исполнителей очень даже опасное! Чай, Старицкая-то княжна – Рюриковна, самого царя-батюшки двоюродная племянница. А вдруг что? Вдруг да царь-государь ее потом простит – так ведь бывало. Простит, а всех тех, кто ее бил-унижал – на кол. Да запросто!

Умному-Колычеву на кол как-то хотелось не очень, потому он сейчас и мешкал. Пока не сообразил, что лучше уж посейчас уйти! А то ведь на слова гнусные про царя как-то реагировать нужно. Уж лучше потом, в доносе подробнейшем, про те словеса указать.

Хорошо хоть тюремщики попались подходящие, настоящие упыри! Их хлебом не корми, дай над кем-нибудь поизгаляться. Тем более над девкой красивою, молодой. Васька Хвощ – бывший монах-расстрига, за дела срамные из обители Ипатьевской с позором изгнанный. Ишь, стоит, бородища, глазенками зыркает. Рядом Колька Косой, Упырь – не зря, ох не зря так прозвали! Силушки немеряно, кулачищи пудовые, любого до смерти забьет, только дай. Правда, умишка скромного, ну, да то и хорошо, и славненько. Ваську Хвоща за вожака признает – и то дело. Остальные двое – так себе, теребень, их бы на кол за толоки – насилия, что над девками мнозими учиняли. Однако же пущай и такие царю послужат! У Малюты-то, чай, еще и не такие служили…

– Ах, забыл же совсем! – хлопнув себя по лбу, Василий Умной-Колычев поспешно бросился прочь. Не забыв позвать за собой старшего – Ваську Хвоща. – Вот что, Василий. Я отойду ненадолго, а вы начинайте тут без меня.

– Да уж, господине, начнем, – поклонившись, гнусно улыбнулся расстрига.

Боярин тут же погрозил ему кулаком, поднес к самому носу:

– Только не вздумайте девку насмерть забить! Иначе все на кол пойдете. Полегоньку с ней, ласково – не бейте кнутом, гладьте.

– Не сумлевайся, воевода боярин-князь! Все как надо сладим, вот те крест!

Расстрига поспешно перекрестился на видневшиеся прямо напротив башни, за елками, золоченые купола Архангельского собора.

– Смотрите у меня… ужо!

Солнце садилось где-то далеко за Кремлем, за болотами и лесами, посылая последний привет оранжевому закатному небу. Смеркалось, и над всем Кремлем плыл сладковато-пряный запах цветущей сирени.

Дождавшись, когда подручный скроется в подвале приземистой Тайницкой башни, Василий Умной-Колычев вдохнул полной грудью медвяной воздух начинавшейся июньской ночи и, прислушавшись к пению соловья, поплотнее запахнул охабень. Хоть и теплый стоял июнь, а все ж вот сейчас – знобило. Год уже знобило, после того как в прошлом мае обвинили его, Умного-Колычева, в заговоре супротив самого батюшки-царя! Других заговорщиков во главе с князем Тулуповым в августе месяце и казнили, и для него, Василия, тоже уже был приготовлен кол. Вот здесь же, в Тайницкой башне, боярин Василий и сидел, дожидаясь неминуемой казни. В том самом подвале, где нынче томилась Старицкая Машка… от которой одни беды, как и от муженька ее, Арцымагнуса-короля!

Он, он, Арцымагнус проклятый, еще года два назад нажаловался самому царю, что, мол, воевода Василий Умной-Колычев, в Ливонии войском командуя, кровавые расправы чинит, тем самым местное население против государя настраивая! Схватили тогда, привезли в Москву, едва не казнили. Простил тогда государь, в Коломну воеводой отправил. В прошлом же лете опять едва не казнил!

Вспомнил вдруг боярин, как сидел прошлолетось в этой вот башне, в подвале, как уснул, канул в забытье – и собственную смерть, казнь свою увидел! Не на колу, слава Богу – на плахе. Но и то приятного мало.

Проснулся тогда боярин в холодном поту, вскочил со старой соломы… и тут узрел дьявола! Огроменный, в плаще длинном, черном, во лбу – звезда синим огнем горит! Бросился Василий крестовое знаменье класть да творить молитву – и сгинул дьявол, пропал, один лишь зеленоватый туман после себя оставил.

Узник же к тюремщикам своим кинулся, воззвал… Пришли тюремщики – не те, что поначалу были, другие. И так удивились, на боярина глядя, словно б он из мертвых восстал! Вывели Василия на улицу – а там снег уже, зима! С полгода как единый миг пролетело. Одно хорошо, к тому времени простил уже его государь. И вновь на пост важный назначил! При себе держал, знамение в непонятном сем случае усмотрев. Одна ж из северных колдуний, старуха-лопарка, что при царе была, сказала, мол, не свою жизнь ты, боярин Василий нынче ведешь. Нет тебя – мертвый.

Ох, страсти Господни! Перекрестившись на Архангельский собор, боярин Умной-Колычев подошел поближе к оконцу – низенькому, в траве, – прислушался. Чтой-то там, в подвале, аспиды Васькины творят?

Растянули красавицу Марьюшку прямо на грязном ложе. Двое за руки держали, третий – Колька Косой Упырь – на ноги уселся да смотрел, аки пес, преданно. Васька же Хвощ, расстрига чертов, княжну раздевать начал. Не торопясь, глумливо, с присказками-прибаутками мерзкими.

– А ну-ка, поглядим, что у нас там, под платьем да под рубашкою? Опа! Никак грудь! Ну-ко, ну-ко… Колька, хошь пошшупать? А чего ж не пошшупать? Запросто!

Сказал и хвать ручищей за голую девичью грудь. Так сдавил, что у Машеньки слезы из глаз потекли. Дернулась девчонка, заругалась самыми последними словами. Орясинами всех обозвала, а Кольку – так еще и дундуком.

Колька обиделся, кулачище сжал.

– А ну, охолонь! – помня боярское указанье, резко приказал Хвощ. – Охолонь, кому говорю! Или захотел на кол?

– Да я уж ее не ударю, гы, – здоровяк ухмыльнулся и одним махом сорвал с узницы остатки одежды. – Токмо пощекочу, гы…

И стал, черт такой, щекотать девку за все срамные места. А та вновь задергалась, выгнулась, глазищами заблистала… Ну, что сказать – парни-то кругом не железные, чай! Как тут устоишь, когда во власти твоей такой вот кусок аппетитный?

– А давай-ко ее, Васенька… – тут же и предложил Упырь. – Все одно уж не дева. Не убудет, чай.

Пожевал губищами Хвощ, погладил нагой живот узницы, распалился…

– А давай! Токмо чур по старшинству, и язм – первый.

– Да кто ж, Васенька, против-то? Кто? А ну-т-ко, парни, держите ее.

Никого не стесняясь, скинул расстрига порты.

– Не надо держать, больно мне, – подала голос Маша. Спокойно так сказала, без ругани, без вредности всякой. – Я ж и так вся ваша. Так хоть сладкость испытаю… Ну, не держите же, говорю!

Тюремщики переглянулись, Колька Упырь даже с восхищеньем присвистнул. Вот это девка, вот это княжна! Сама на все согласная. Хотя попробуй тут не согласись, и впрямь – себе дороже.

– Ох, дщерюшко-о-о…

– Не, не надо так. Ложе уж больно жесткое. Давай-ко я вот так вот встану да повернусь…

Встала княжна, повернулася… а как наклонилась, так слюною все изошли! А Колька Упырь, радостно засопев, едва не оттолкнул старшого.

Расстрига же, сладострастно закусив губу, подошел ближе.

А дальше и не понял – что было. Не успел. Только и заметил, как сунула узница руку под ложе. А потом щелкнуло что-то, ударило в лоб. Хорошо так ударило – насмерть!

Три пули оставалось в браунинге, тремя выстрелами княжна насмерть уложила троих, четвертого же хмыря ударила рукояткой в висок. Бедняга так и повалился – молча, без крика.

Заподозрив недоброе, воевода боярин Умной-Колычев опрометью бросился в подвал… да так у решетки и замер, увидев струящийся в глубине темницы знакомый зеленоватый свет! Тот самый, диавольский.

– Господи, спаси, сохрани…

В дьявольском зеленоватом сверкании в полу вдруг открылся подземный ход. Узкий, черный, манящий свободой.

Недолго думая, княжна схватила в охапку одежду и бросилась вниз. Исчезла, сгинула, а следом за ней пропало и мерцание. И подземный ход затянулся, исчез!

Воевода Умной-Колычев, видя такое дело, выскочил наружу и, еле дождавшись утра, со всех ног подался прочь из Кремля. Из Москвы. Куда-то на север, где, говорят, имелась у него вотчина.

* * *

Нарядная Рига шумела в победном праздничном ликовании! Братство Черноголовых выставило на ратушной площади большие дубовые бочки с бесплатным – для всех – пивом, налетай, не хочу. Не отставали и другие торговые гильдии – весь город был украшен венками из одуванчиков, ромашек и васильков. Бюргеры радовались. Может быть, даже не столько победе над шведами, сколько новому своему королю – Магнусу Ливонцу, недавнему врагу, за которым, впрочем, признавали множество славных и полезных для купечества дел.

Салютуя, палили пушки, пиво и брага лились бездонной рекой, а в шикарном особняке Черноголовых был устроен бал!

Единственное, о чем жалел сейчас Магнус, не было рядом с ним его милой супруги Маши, королевы Марии, урожденной княжны Старицкой…

– Что ж, за победу! – подняв золотой кубок, король насторожился – со двора вдруг донесся какой-то шум.

– Что там такое? – его величество скосил глаза на вбежавшую охрану.

– Там девчонка какая-то, мой король. Ругается, как сапожник, но по виду – не из простых. Называет себя баронессой Александрой.

– Сашка! – Магнус довольно улыбнулся. – Сашка. Ну, не держите же баронессу в дверях! Проводите, пусть войдет.

С расцарапанным лицом, юная баронесса наскоро поклонилась и, подойдя ближе к монарху, без особых церемоний взяла его под руку:

– Нам бы поговорить без лишних ушей…

– Что-то случилось? – насторожился король.

– Случилось, ваше величество. Беда!

Глава 7

Лето 1576 г.

Москва – Ливония

Юркнув в черный провал люка, Маша нащупала металлические ступеньки, спустилась по лестнице в подземелье. Струящийся сверху свет – зеленовато-зыбкий и тусклый – почти сразу померк, вокруг стало темно – хоть глаз выколи. Быстро натянув одежду, пленница сделала еще несколько шагов и, наткнувшись руками на холодную стену, застыла, настороженно прислушиваясь. Показалось, внизу, под ногами, кто-то пробежал, прошуршал… пискнул. Крысы? А даже и так – княжна Старицкая их нисколечко не боялась, тем более подвал-то был знакомый: именно здесь она когда-то колдовала, пытаясь извести чертова змеище Иоанна древним языческим заговором. Только входила не с этой стороны, с другой – за кусточками, левее.

Так, значит, оттуда же можно и выйти, выбраться! Взять левее, пройти чуток – а там и лаз. На улице светло сейчас – должно быть видно, куда идти. Приглядеться только…

Узница еще немного постояла, пока глаза привыкали к темноте, потом потихонечку пошла, забирая влево. Пару раз натыкалась на стены, даже чуть не упала, споткнувшись о какие-то доски, потом ударилась лбом… слава богу, не сильно. Вполголоса выругалась, сплюнула, словно и не королева совсем, а простая посадская девчонка, да, упрямо сжав губы, пошла дальше. Впрочем, «пошла» – это уж слишком самонадеянно, скорей пробиралась.

Через какое-то время впереди, сверху, и впрямь показался свет! Едва заметный, зеленоватый… а вот превратился в желтый… и – почти сразу – в красный! А потом опять зеленый. Чудеса!

Загадочный разноцветный свет струился сквозь маленькое оконце под самым потолком. Подойдя ближе, Маша подпрыгнула, дотянулась… и удивленно хмыкнула, дотронувшись пальцами до стекла. И впрямь – стекло, не слюда какая-нибудь! Это что ж за богатей подвал застеклил? Неужто наверху, над клетью каменной – палаты царские! Вот так, прости, господи, выбралась!

Наверху между тем что-то загудело, махнуло по глазам лучом яркого света, пропало. И свет изменился, из разноцветного стал просто мигающим, желтым. Словно кто-то сигналы подавал!

Оно, конечно, подозрительно, но выбираться все ж таки надо – таскаться по подвалам неведомо сколько беглянке вовсе не улыбалось. Рано или поздно ее побег вскроется, наладят погоню, так что не нужно зря время терять! Подумаешь, желтый свет. Зато, похоже, на улице-то смеркается, вон, фиолетово все кругом, темновато… Если б не мигание это, не заметила бы Маша оконце, как пить дать не заметила бы.

Пошарив глазами вокруг, девушка подтащила к окну всякий валявшийся в подвале хлам – старую рассохшуюся бочку, кирпичи… Кирпичом же, чуть постояв, и ахнула по стеклышку – то и разлетелось со звоном, узница же, выжидая, застыла.

Никто на стекольный звон не бросился, никакие стражи не появились – словно не было тут никому ни до чего ровно никакого дела! Деловито вытащив из деревянной рамы оставшиеся осколки, узница перекрестилась да полезла в оконце, похвалив себя за то, что не растолстела от сытой жизни, в дородство царское не вошла, так и оставалась стройненькой девушкой, какой и до замужества была.

Вот и хорошо, что стройненькая, и что грудь не ядрами пушечными! Иная б и не пролезла бы, не грудью, так задом бы зацепилась, застряла – а Маша вот хоть бы что!

Подтянулась, змейкою ловкою проскользнула – вот уже и на улице! Кругом цвела сирень, перебивая своим приятным, медвяно-пряным запахом гнусный дух, исходящий от мостовой, залитой каким-то гладким, темно-серым камнем. Неширокую улицу обступали каменные дома, почти такие же, как и в ливонских городах, только чуть повыше этажами. Явно не московские!

Маша задумчиво покусала губу – что же, она в Ливонию выбралась? Ну, уж вряд ли… Ах да, верно это Кукуй – так на Москве слободу немецкую называли! Интересно как тут… Особенно это вот – столб с желтым мигающим фонарем! Для чего он немцам? Непонятно.

Пройдя по улице шагов пятьдесят, беглянка неожиданно увидела выскочившую из-за угла желтоглазую повозку без лошадей. Такую же, какие она с мужем видала и раньше, и мало того, что видала – даже на них ездила! Эта была серебристой, с синими полосами и синим мигающим светом на крыше. Кто бы ни был, а уж точно не стрельцы!

Проезжая мимо беглой королевы, повозка замедлила ход, но почти сразу же умчалась. Зато появилась другая – сверкающая, с музыкой! Да-да с музыкой. Внутри повозки гулко били барабаны, звенели литавры, свистели флейты! И все это так ритмично – бум, бум, бум.

– Ой, какая красотка! – остановившись рядом, восхитился выглянувший в окно кареты кучер – сивый молодой парень с наглым лицом и срамной рубахе с отрезанными выше локтей рукавами. Внутри повозки сидело еще двое таких же – видно, музыканты, правда, ни бубна, ни флейты Машенька что-то не заметила. Так ведь, честно говоря, и не всматривалась особенно. Дела ей больше нет – в чужие кареты заглядывать!

– Ну, что, красивая, покатаемся? – окинув девушку взглядом, предложил кучер. – В ночной клуб хватим, туда-сюда, отдохнем. Ты как?

– Поехали, – узница согласилась, почти не раздумывая. Надо же было как-то выбираться подальше от темницы.

Троица парней ее нисколечко не смутила, королева такой тип людишек знала еще по прошлому своему визиту в подобный мир – вместе с мужем. Магнус тогда много чего объяснял, правда, Маша мало что поняла, одно только запомнила – люди там в большинстве своем трусливые, за имущество свое да за жизнь трясущиеся. Одно слово: не воины, не князья, не бояре, а так – торговая шелупонь.

– Прошу, прошу, моя королева! – выскочил из повозки другой парень, распахнул дверь, поклонился.

Маша насторожилась – ее только что назвали королевой! Откуда узнали? Следили?

– Откуда знаешь, что королева?

– Да ты царевна наша! Принцесса! Не знаю, как еще назвать? Смотрю, во всей Москве ты – красавица первая. Серьезно.

Парень засмеялся. Обычный такой сопливец лет двадцати. Ножки тоненькие, сам – кожа да кости, тощий. Да все они тут такие. Ишь, сидят, лыбятся. Понятно – шутят. Если б погоня, так схватили б давно уже без всякой болтовни.

Так… для начала – выбраться из Москвы, а там уж видно будет. Обратно в Ливонию пробираться… или в Литву, без разницы уж теперь.

Сделав решительный шаг, королева уселась на заднее сиденье между двумя молодым парнями и, вальяжно хлопнув кучера по плечу, приказала гнать из Москвы.

– Хм… кучер! – сивый присвистнул. – Оттуда и слово-то такое знаешь? Грамотная?

– Чай, не из крестьян. Гони, давай, не разглагольствуй.

– Слушаюсь, ваше величество! Изволите исполнять?

Снова вроде бы в шутку… А вдруг нет? Вдруг и вправду погоня это, переодетые царские стрельцы? Хорошо б хоть какое-нибудь оружие…

Повозка выкатила на широченную, словно река, улицу, залитую сверкающими огнями, и помчалась с такой страшной скоростью, что Маша старалась не смотреть в окно. Посмотрела бы – тут же и стошнило б! Нужно было срочно отвлечься.

– Ты что бледненькая такая? Яблочка хочешь?

– Хочу!

Один из парей нагло обнимал красавицу пассажирку за плечи, второй достал откуда-то красное яблоко, протер об одежку, протянул:

– На!

– Кожуру б очистить. Ножичка нет?

– Ох ты, кожуру ей… Ну, точно – принцесса!

Тот, что сидел справа от Маши, чернявенький, хлипкий, достал из кармана странный предмет, щелкнул. Из черной ручки тотчас же выскочило сверкающие лезвие. Нож!

– Интересно как раскладывается…

– Да легко!

Чернявый, хвастаясь, поиграл ножичком – то выкидывая клинок, то убирая. Маша хорошенько приметила – как.

Очистив яблоко, парень убрал нож в карман короткой жилетки, бледно-синей, облезлой и рваненькой, кою постеснялся бы носить и самый последний смерд. Странная компания – одеты черт-те как, а повозка шикарная. Украли они ее, что ли?

Слева за окном показались густые деревья, кусты. Резко сбавив ход, повозка туда и свернула, остановилась. Кучер обернулся и, поправив сивую челку, нахально подмигнул Маше:

– Ну, что, красивая, приехали. И за поездку надобно заплатить.

Двое других парней, мерзко расхохотавшись, вдруг навалились на девушку, полезли под подол. Затрещала ткань…

– Эй, эй! Одежку-то не рвите, скаженные. Я и сама рада буду…

– О! – радостно закричал сивый. – Я ж вам говорил, сладится все и так.

– Так она, может, плечевая? – засомневался чернявый. – Подхватим еще чего?

– Да непохожа она на плечевую, зуб даю. Эй… ты не плечевая?

– Сами вы…

– Ну, давай тогда, подруга – ножки раздвигай.

– Не, не все сразу, парни, – возразив, чернявый принялся рассупонивать ремень. – Пусть сначала кое-что другое сделает, а ноги раздвинет потом. Успеем еще, время есть. Тем более она и сама не против. Не против ведь, эй? Ох, симпатюлька какая… Ну, давай, что сидишь-то?

Зло хмыкнув, чернявый грубо хватил королеву за шею. Та притворно поддалась, ловко скользнув пальчиками в карман жилетки. Вытащила нож, тут же раскинула лезвие и очень быстро и точно, почти без замаха, всадила его парню под третье ребро – прямо в сердце.

Одни удар – оп! Бедолага даже и понять-то ничего не успел, так, с расстегнутыми штанами, и помер, окочурился враз!

Тут же вытащив нож, Маша проворно перекинула его в левую руку. И так же, без замаха, ударила второго в живот.

Юнец заорал от боли, дернулся, повалился набок, зажимая пронзенный живот.

Вытащив лезвие из брюшины, Маша мило улыбнулась кучеру. Тот, придя в себя, заорал и, пробкой вылетев из повозки, скрылся в кустах.

Лишь гнусавый голос вскоре разорвал тишину:

– Э-это полиция? Тут убийство! Срочно приезжайте… скорей… Адрес…

* * *

Наглость Ивана Грозного перешла все пределы! Это ж надо же – похитить королеву Речи Посполитой! И что теперь его величеству королю Магнусу в такой ситуации делать? Объявить Иоанну войну? А Маша? С ней как же? Нет, ну зачем-то она коварному царю понадобилась, значит, сразу не казнит, попытается надавить на Магнуса, пришлет послание или посланца. Чего-нибудь потребует, к примеру – отказаться от польской и литовской короны. То есть предать всех доверившихся Магнусу людей, за которых, он как король теперь в ответе!

Что-то нужно было делать, и срочно…

Посланцы царя Ивана Васильевича не заставили себя долго ждать, явились буквально через пару дней после разгрома шведов под Ригою. Король уже был в Оберпалене с маленьким сыном и ближайшими своими сподвижниками, включая юную баронессу Александру фон дер Гольц.

Иоанн нарочно прислал людей не особенно знатных, двух молодых парней – детей боярских – Никиту Скоблова-Панина да Ондрейку Зуева «со людищи». Как понял Арцыбашев, эти достойные молодые люди играли при новом дворе Ивана ту же роль, что не так давно опричники. Очень уж нравились Грозному эти забавы – поделить страну на две части, на своих и чужих. Да не просто поделить – стравить не на жизнь, а на смерть, чтоб друг на друга доносили, чтоб все всех ненавидели, чтоб в постоянном страхе жили! Вот тогда и управлять легче, и заговорщиков – буде сыщутся – тут же голов неразумных лишить. С той целью – стравить! – «опричнина» и «земщина», то же самое Иоанн еще раз, в прошлом году, попробовал, «отдав» часть земель под управление «царя Симеона Бекбулатовича». Почти на полном серьезе отдал, честь по чести, со скупой слезой… правда, ненадолго. Большого террора нынче не вышло, потому как обескровлена была Россия, обнищала, впадая в полное разоренье. Оказалось, что хозяйствовать по-умному при вечном страхе нельзя, ну, не выходит никак, хоть ты тресни! Когда сосед соседа боится, когда брат на брата доносит, когда разруха кругом, когда войско послано воевать черт-те куда, а главные-то враги – татары крымские – безнаказанно льют русскую кровушку, угоняют людей в полон да от царя-батюшки, вконец обнаглев, богатые «поминки» требуют… и получают, каждый год!

Да, за татарами – Турция, пожалуй, сильнейшее государство Европы и Азии на тот момент. Однако султан Мурад – не Сулейман, умом пожиже будет, и против Османской империи вполне можно могучую коалицию сколотить, почему бы и нет-то? Речь Посполитая, Россия, «цесарские немцы» – Священная Римская империя германской нации во главе с Максимилианом. Даже Стефана Батория, семиградского князя, можно на свою сторону перетащить, было бы желание.

Было бы… А его-то, желания-то – и нет! Одни амбиции глупые, властители все, будто дети малые, кулачками меряются, у кого песочница круче! Папа римский свою линию гнет, Иоанн – свою, плюс еще всякие там шведы. Ну-ка, отправь войско на юг, так сразу же и ударят! Значит, со шведским королем Юханом тоже что-то решать надо: либо договариваться, в союзники брать, либо стравить с кем-нибудь… с тем же Иоанном? Нет, одного Иоанна мало. Датчане больше в войну не втянутся… тогда кого? Англичан? Французов? Тут крепко подумать надо, рассуждать. Пока же об одном у Магнуса голова болела – о похищенной супруге, королеве Марии Владимировне!

«Всяко же и слухами ходящими пренебрегая, скажу лишь одно тебе, вассалу моему неверному Арцымагнусу. Напрасно ты думаешь, что мы из честолюбия токмо хотим противу тебя злое умыслити, то не так, клянусь Господом и всеми святыми. Хотим лишь одного – направить тебя на путь истинный, чтоб явился ты к нам, как ране являлся, за отеческим наставленьем. Так бы мы и про Польскую, и про Литовскую корону решили б промеж собой, поговорили бы, обсудили все не в сердцах. Жду тебя, Арцымагнус, приезжай в указанное мною время. До того же помни – племянница моя любимая, а твоя жена Машенька гостьей моей будет, ни в чем ущемления не испытывая».

Еще раз перечитав текст письма, Арцыбашев покусал губы. Злое было письмо, нехорошее, уничижительное. Титулы Магнуса, как положено было по тогдашнему этикету, царь нарочно не перечислил и более чем прозрачно намекнул, что королева полностью в его власти. Правда, поклялся, что и волос с головы ее не упадет… но только до поры до времени, так что Магнусу – «вассалу неверному» – следует о-очень поторопиться с визитом.

В первую голову, дабы пресечь все вредные для королевской власти слухи, его величество высочайше объявил о том, что «добрая королева Мария» отправилась навестить могилы родителей и поклониться святым местам на своей родине. Сам же правитель Речи Посполитой, Ливонии и Риги вскорости воспоследует за своею дражайшей супругой, а заодно и проведет важные переговоры с московским господарем Иоанном Васильевичем. Переговоры будут касаться приграничной торговли, льгот некоторым категориям купцов и – самое главное – будущему союзу против Крымского ханства и Турции. Честно сказать, ливонцам по большей части не было до Турции и татар никакого дела, однако этот вопрос сильно интересовал жителей Речи Посполитой, особенно ее южных украинских провинций.

В своем послании царь Иоанн указал конкретную дату, до которой ждал визита Магнуса – «со всем добросердечием и дружбою» – шестое августа, день Преображенья Господня. Таким образом в запасе у правителя Речи Посполитой еще было около месяца. Впрочем, Арцыбашев решил действовать куда как хитрее, нежели ожидал от него Иоанн.

Торжественно объявив о дне отъезда «великого посольства», Магнус дал тайный приказ Анри Труайя и Михутре, поручив им найти подходящего человека, двойника, хотя бы издалека похожего на короля. Вельможи исполнили приказ быстро и качественно, за три дня отыскав с полдюжины двойников, из которых потом и выбрали одного, коим и занялся Анри. Бравый майор Михаил же вызвался сопровождать своего монарха во время его тайного визита в Московию. Именно так и решил поступить Арцыбашев – явиться в Москву инкогнито, тайно, отыскать Машу – и освободить!

Несколько авантюрное, это решение, наверное, виделось сейчас Магнусу единственно возможным, ибо доверять коварному московскому государю нельзя было ни в чем. Иван Васильевич запросто мог постричь Машеньку в монастырь или даже казнить – и его б не остановило ничто.

* * *

Вальтер, он же… впрочем, у этого человека было много имен, перечислять которые нет совершенно никакой необходимости. Наемный убийца не то чтоб неотрывно следил за Магнусом Ливонским, но неотступно следовал за ним во время всех переездов, держал в поле зрения, и ненадолго отвлекся лишь в Риге – ибо в королевский замок просто не пропустили бы неизвестно кого, особенно во время штурма.

Все ж и тогда, во время обстрела шведами Риги, Вальтер находился в городе, примкнув к ополчению братства Черноголовых. Солдатом он оказался образцовым, великолепным стрелком и метателем ножей, и проявил себя до такой степени, что командир ополченцев, а в мирное время староста и казначей братства, предложил наемнику сержантский чин с соответствующим жалованьем, пусть не очень большим, но выплачиваемым регулярно. В обязанности Вальтера входило бы обучение ополченцев различным видам боя, а также их тренировка в пользовании разного вида оружия, от пики до мушкета.

Ежели б король Магнус жил в Риге, то наемник, пожалуй, и не отказался бы от столь заманчивого предложения, однако ж увы – это шло вразрез с его дальнейшими планами. Тем более приближался день очередной весточки от доверенного лица султана Мурада. Еще раньше договорились так: каждый месяц турок пересылает с оказией письма – через паломников, наемников или купцов – на имя некоего Аманда Курста, философа и вообще человека ученого, магистра семи свободных искусств. В письме, написанном по-немецки от лица бывшего студента, обычно описывались разного рода достопримечательности, и здесь главное было следить за цветом. Если три раз упоминался голубой, значит, нужно было усилить слежку, если три раза красный, значит, убить.

Краков, Варшава, Вильна и еще Рига с Ревелем – пять писем, почти совершенно одинаковых сообщений, нужно было прочесть лишь какое-то одно. Что убийца и сделал, заглянув в Риге на подворье польских купцов, недавно прибывших откуда-то с юга, то ли из Венгрии, то ли из Далмации, то ли – с Дуная.

– Доктор Аманд Курст? Магистр? Да, есть вам послание. Нет, нет, не надо денег – нам уже заплатили, и, поверьте, весьма щедро. Прошу вас! Приятно иметь таких студентов, господин магистр.

Кивком поблагодарив приказчика, Акинфий зашел в просторную корчму на улице Конвента Сета, уселся скромненько в уголок и, заказав кружку темного пива, углубился в послание. Собственно, углубляться-то было нечего:

«В граде Дубровнике, на улице, называемой Страдун, почти на всех домах – красные черепичные крыши… Ворота, ведущие в город со стороны моря, недавно выкрашены в красный цвет… Мантия председателя совета местных патрициев сшита из яркого красного шелка…»

Три раза – красный! Вот и все, что нужно было знать. Теперь следовало получить аванс, что стало бы лишним подтверждением серьезности намерений хозяев. Собственно, без предоплаты убийца и не взялся бы за столь трудное и опасное дело. Еще бы – убить самого короля!

Аванс опять-таки можно было получить в любом из пяти городов, где имелись отделения банка некоего Мефодия Триполитана, итальянца или, скорей, хорвата, что не имело никакого значения – за ним стояли турки.

Отпоров подкладку камзола, Вальтер вытащил пергаментный вексель на сотню золотых «угорских» дукатов. И в десять раз больше он должен был получить после исполнения своего гнусного дела.

– Возьмете в мешочках? – поинтересовался служитель отделения банка Триполитана в Риге. – Или, может быть, слуги отнесут за вами сундучок, куда скажете?

– Пусть будет сундучок, – подумав, решил наемник. Звенеть деньгами в мешках ему что-то не очень улыбалось. – Только без слуг, я понесу его сам.

– Это как вам будет угодно, сударь.

Не так уж и много весили сто дукатов! Всего-то около девяти фунтов – руку не оттягивали ничуть, да и обычный дорожный сундучок, обитый полосками меди, не привлекал к себе никакого внимания.

Пройдя пару кварталов по набережной, Вальтер свернул влево и, выйдя на ратушную площадь, постучался в запертые ворота дома Черноголовых.

– А! Господин… почти сержант! – стражники узнали Акинфия сразу же. – Все же решили вернуться?

– Нет, мне нужен лишь казначей. Хочу сделать вклад. Поместить деньги.

Таскаться по всей Ливонии с набитым золотыми монетами сундуком убийца, естественно, не собирался, а потому сдал деньги в банк братства, получил новый вексель, а часть монет разменял на мелкие литовские гроши для оплаты каждодневных дел. После чего, тепло простившись с черноголовыми, отбыл обычной почтовой каретою в Оберпален, где и приступил непосредственно к подготовке своего черного дела, и начал, конечно же, с разведки и рекогносцировки.

К удивлению убийцы, все оказалось не так просто, как, к примеру, могло бы выйти в Кракове. Пошел бы король гулять… или отправился б на охоту – ну, а дальше уж дело техники.

Здесь же, в ливонской столице, король не гулял и ни на какую охоту не ездил! Вообще нос из замка не высовывал, резко усилив охрану. Почему так, с чего, зачем? Опытный кондотьер Вальтер прекрасно понимал, что очень многое в его будущем плане зависит от ответа на эти вопросы. Причем ответ нужно было отыскать самому – и как можно быстрее.

Этим и занялся наемник, поселившись на постоялом дворе дядюшки Юриса под видом приказчика, что, по велению хозяина, должен был проверить, как идут дела в Дерпте.

– В Дерпте теперь русские, – приняв за постой целый дукат, хозяин постоялого двора с сомнением покачал седой головой. – Тамошние купцы частью уехали, частью выжидают – вдруг да Дерпт перейдет под скипетр короля Магнуса? Вот то-то было бы и неплохо! Пока же вы там с опаскою, господин…

– Валнис.

– Господин Валнис. Не торопитесь.

– Что вы, что вы, – замахал руками Акинфий. – Я вообще-то редко когда тороплюсь, а уж в этом-то деле и вовсе. Не знаете, будет ли наш король давать в ближайшее время бал или устраивать охоту? Не знаете? Жаль… Что-что? Как это – увезли? Кого? Русские?! Саму королеву? Вот дела! Так вот зачем наш славный король в Москву собирается. Н-да-а-а…

Король так и не вышел из замка до самого отъезда. Да и выехал-то по сути тайно, без всяких пышных проводов, раненько поутру, еще засветло. Так бы Вальтер отъезд этот и пропустил, ежели б еще загодя не нанял одного мальчишку пастушка, что пас коров невдалеке от ворот замка. Тот и сообщил, прибежал рано утречком, заколотил в ворота, вызвав бешеный лай собак и проклятья старика трактирщика.

– Да чтоб тебя черти взяли! Колотишь тут ни свет ни заря. А вот я тебя палкой, ага! Что, не по нраву? Вот тебе, вот!

– У-уй, дядюшка, больно! Я к постояльцу вашему… господину – у-уй! – Валнису… Ой! А вот как раз и он. Господин Валнис, скажите…

– Что такое, мой юный друг? Неужели…

– Да-да, уехали! Только что – целая шайка. Рыцари, повозки, флаги!

– Не шайка, друг мой, а королевский двор. Хотя разница небольшая. На вот тебе золотой. Отпустите его, милейший дядюшка Юрис, этот мальчишка просто выполнил порученное ему дело. Да, кстати! И я вот прямо сейчас съезжаю от вас. Мне бы лошадь… Помните, мы договаривались? Кажется, за два дуката…

– За два – не помню, – отпустив пастушка, трактирщик хитровато прищурился. – Помню – за три.

– За три так за три, – покладисто согласился «Валнис». – Ведите лошадь, любезнейший.

Лошадь оказалась так себе – каурая, не особенно-то и молодая, кобылка. Но все же надо отдать должное, не совсем уж кляча. Как бы то ни было, королевский караван Вальтер увидел уже через час. Сверкнули на солнце рейтарские кирасы и шлемы, заиграли хоругви, золотом сверкнула на повороте приземистая королевская карета – та еще колымага, не на всякой дороженьке развернется. Такая карета уж точно никуда с тракта не денется, в лес да на луга не свернет… что весьма облегчало дело.

Убийца не очень-то хотел отдаляться от Оберпалена, тем более углубляться в почти не проходимые болота и пущи псковских земель, или, как их называли в России, «немецкую украину-окраину». Сладить все здесь, в Ливонии – как можно быстрее. Однако и сломя голову не поспешать – тщательно все подготовить.

Обогнав процессию по лесной дорожке, Вальтер подогнал лошадь, присмотрев удобный распадок. По обе стороны дороги зеленела болотная трясина, да и сам тракт проходил там по гати, хоть и широкой, но не очень-то надежной с виду. Его величество наверняка выйдет здесь из кареты. Тут-то и нужно ждать!

Спешившись и присмотрев удобное местечко слева от трясины примерно в сотне шагов, наемник достал из заплечной сумы небольшой арбалет с зубчатой кремальерой и небольшим стальным луком. Умостив оружие на удобном суку, Вальтер принялся терпеливо ждать, уповая на удачу и вечное свое везение. Что и говорить – место он выбрал неплохое: кругом лес, липы, клены да ореховые заросли, уйти можно запросто, главное – попасть, ведь второй попытки уже не будет. Попасть, да…

Скрипя колесами, королевская карета спустилась с пригорка к болоту. Кучер придержал лошадей. Кто-то из охраны – весь такой расфуфыренный, важный – спешился и с подозреньем попробовал ногою гать. Из засады хорошо видно было, как вельможа задумчиво почесал щегольскую бородку, повернулся к карете, отвесив низкий поклон, и что-то сказал – наверное, все ж таки рекомендовал королевской особе пройтись по гати пешком.

Все всадники между тем спешились, взяв коней под уздцы. Из кареты с помощью слуг выбралась фигура в зеленом, шитом золотом плаще и при шпаге. Король!

Тщательно прицеливаясь, убийца выждал, когда высокородная жертва сделает несколько шагов по гати, и потянул спусковой крючок арбалета…

С железным звоном хлопнула тетива. Вылетевшая короткая стрела с огромной скоростью пронеслась в воздухе, ударив его величеству в грудь! Король зашатался, вроде бы поскользнувшись на гати, к нему тотчас же бросились придворные и слуги, подхватили под руки.

Сунув свое оружие в заплечный мешок, Акинфий-Вальтер проворно юркнул в заросли, и вскоре, подгоняя свою каурую лошадку, уже выбрался на тракт, обойдя гать по пологой дуге и опередив задержавшуюся королевскую процессию на пару верст.

Завидев на пути почтовую станцию – добротный каменный дом и корчму с просторным двором и конюшней – наемник, недолго думая, завернул в широко распахнутые ворота. Спешившись, привязал каурого к коновязи, нарочито не торопясь перекрестился на деревянный образ Мадонны на резном столбе, да, искоса поглядывая на сновавших по двору слуг, вошел в питейное заведение.

– Не сыщется ли у вас кружки пива и немного еды для усталого путника?

Трактирщик – здоровенный малый с лицом ловеласа и красным носом заядлого пьяницы – поклонился с самой радушной улыбкою:

– Чего изволите, мой господин? Видать, издалека прибыли?

– Изволю что уже сказал: пива и доброй пищи. А еду я из Плескау, и впрямь – не очень-то близкий путь.

– Пива нальем. Подадим и лепешки со сметаной и салом, – покивав, хозяин жестом подозвал служку и снова обернулся к гостю. – Только вот, господин, ешьте быстрее. Мы ожидаем визита самого короля, и всех посторонних на это время… сами понимаете.

– Короля?! – делано изумился наемник. – Неужели его величество посетит вашу корчму?

– Не только посетит, но и отобедает, – кабатчик горделиво приосанился и расправил плечи. – И может быть, еще и останется на ночь!

– Вот так штука! – Вальтер все еще разыгрывал удивление. – Это не шутка? Неужели и в правду так? Сам король…

– Незадолго до вас, господин, уже прискакал вестник. Велел, чтоб готовились к встрече! Так что примерно через час-другой…

– Вот бы на короля посмотреть! Хоть одним глазком…

Корчмарь шмыгнул носом и развел руками:

– Ну, тут уж ничем не смогу помочь. Сказано – чтоб никого.

– Ах, жаль, жаль. А ведь так бы хотелось… хоть одним глазком. Внукам бы своим рассказывал!

– Ну, оно понятно, – трактирщик неожиданно улыбнулся и заговорщически подмигнул гостю. – Кстати говоря, не один вы такой! Тут купцы виленские… тоже хотят посмотреть. Есть тут один холм, неподалеку. Там старый дуб, высо-окий, из тех, что язычники считали священными. Так с того холма… Особенно если забраться на дуб. Но, господин, надо знать тропы.

– Пару грошей хватит за тропу? – ухмыльнулся в усы Акинфий.

– Лучше три, господин. Один ведь надо дать проводнику…

В ладони убийцы сверкнули серебряные кружочки. Кабатчик просиял лицом:

– Пейте пока свое пиво, любезнейший господин. Ешьте лепешки. А я кликну мальчишку – он вас и проведет.

Узкая охотничья тропка, спускаясь с тракта, круто ныряла в ольховые заросли, петляла так, что сам черт не разберет, и через сотню шагов взбиралась на холм, поросший небольшою дубравою. Босоногий мальчишка-слуга шел весьма уверенно и быстро. Из высокой травы свечками взмывали спугнутые путниками птицы, кругом желтели лютики, сладко розовел клевер, колыхались бледно-серые венчики пастушьей сумки. Ольху вскоре сменил орешник, затем показалась дубрава. Послышались голоса нетерпеливо переминавшихся с ноги на ногу зевак – виленских купцов, приведенных все тем же проводником еще ранее.

– Неужели, господа, короля увидим?

– Вот счастье-то!

– Наш Магнус Ливонский – достойный государь.

– Здравствуйте, господа. Лабас ритас, – подойдя, Вальтер поздоровался по-литовски. – Неужели и впрямь удастся увидеть? Хоть одним…

– Увидим, увидим, – засмеялся плечистый торговец в дорогом кафтане синего немецкого сукна, щедро украшенном золочеными пуговицами, витыми шелковыми шнурами и прочей канителью. Голову купца покрывала столь же богатая суконная шапка с венчиком, тщательно расчесанная борода вальяжно падала на грудь, на поясе висели изрядных размеров кошель и большой кинжал в красных сафьяновых ножнах.

– У нас, ежели что, и зрительная труба найдется! – показав зажатую в широкой ладони подзорную трубку, похвастал бородач. – Уж не переживайте, разглядим все.

Торговцы и молодые приказчики толпились на вершине холма у старого дуба-патриарха с могучим узловатым стволом и раскидистой кроною. Подобные деревья и сами литовцы почитали с древних времен, и этому дубу тоже оказали почтение – украсили разноцветными ленточками, и, конечно же, чтя языческие традиции, взбираться на дерево не собирались. Да и без того и тракт, и корчма виднелись внизу как на ладони.

– Карета! Карета! – вытянув шею, вдруг радостно заорал мальчишка. – Ой, прям из золота! Клянусь святой Анной! Прямо блестит вся, ага.

– Это король, король! – заволновались и остальные. – А вон и стяги! И свита.

– Эти, вон, в черных латах – рейтары.

– А те, с синими перьями, рыцари.

– А плащи-то, плащи какие богатые! Разноцветные – красные, желтые, синие… Это надо было постараться – так вот выкрасить ткань! Не простое дела, я вам скажу, не простое.

– Да что они, сами, что ль, красили?

– Я и не говорю, что сами. Говорю, что…

– Смотрите, господа! Король! Вон-вон – в зеленом плаще. Из кареты выходит.

– Корона! Корона – золотом горит!

– Да не корона это. Просто шитая шапка.

– А я говорю – корона!

– Да нет. Похоже, что – рыцарский шлем.

– Что же, его величество, по-вашему, в шлеме в карете ездит?

– Шапка это, – опустив зрительную трубу, веско вымолвил бородач – по всему, он тут и был за старшего. – Золотом да самоцветами украшена. И павлиньими перьями.

– Неужто павлиньими? – ахнул Акинфий. – Не поверю глазам своим. Быть такого не может!

– Вот же Фома Неверующий! – хмыкнув, купец протянул подзорную трубу. – На вот, взгляни сам.

Приложив окуляр к левому глазу, наемник закусил губу: король Речи Посполитой, Ливонии и Риги Магнус Датский шел себе спокойненько к корчме в сопровождении толпы придворных. Знакомая рыжеватая бородка, спокойное лицо, самоуверенная походка… Не шатался, и под руки его не вели. Так что же, выходит, он, Вальтер – промахнулся. Мог? Вполне. Все ж для прицельной стрельбы далековато. Стрела просто-напросто пролетела мимо, и король пошатнулся вовсе не от попадания, не от раны, а, видимо, поскользнулся на бревне болотной гати, такое ведь бывает, и часто. Поскользнулся, замедлил шаг – и стрела пролетела мимо. Что ж… Как там говорят у русских? И на старуху бывает проруха.

Если убийца и расстроился, то не очень, так, самую малость. Досадно стало – не более. Не сделал дело сразу – так тоже случается. Значит, надо все тщательно продумать и повторить попытку снова. И тут многое зависело от того, заметили ли придворные саму попытку покушения. Арбалетная стрела – болт – короткая и быстрая штука, в глаза не бросается. Если б из лука стрелял, тогда, несомненно, да – заметили бы, а здесь…

И все же рисковать больше не стоит. Не нужно повторять то, что уже было – засаду, стрельбу… даже заменив арбалет на мушкет. Надо устроить что-то другое. Что? А посмотреть! Увидеть, что там, впереди, на тракте. И нечего тут стоять, глаза пялить…

– Ах, господа, счастье-то какое! Внукам своим будущим расскажу…

Не прошло и получаса, как Вальтер уже скакал по тракту в сторону Плескау-Пскова, обгоняя по пути купцов и мелкие пешие отряды русского войска. Дорога шла берегом широкого озера, время от времени пересекая протоки и небольшие речушки, частью – бродом, но иногда – по мостикам.

Один из таких мосточков как раз и пришелся наемнику по душе – деревянный, в меру высокий, однако же не очень большой, над быстрой стремниною. По низким берегам речушки густо разрослись ракиты и ивы, именно там убийца привязал коня, вытащил из переметных сум небольшие мешочки с порохом.

Не столь уж и людным был сейчас тракт. Пропустив пару крестьянских возов и ватагу потешников-скоморохов, Акинфий проворно и со знанием дела заложил под опоры моста порох, там же, под мостом, приспособил свечку и, углядев появившуюся из-за поворота карету, вытащил огниво и трут, зажег. По всем прикидкам – как раз тогда, когда и нужно бы, но с таким расчетом, чтоб взрыв прогремел либо в момент проезда процессии по мосту, либо незадолго до этого.

Поспешно укрывшись под ивою, убийца зарядил аркебузу – совсем небольшую, но здесь, по малости расстояния, весьма действенную. Может, правда, и не понадобится стрелять, но… Всякое ведь бывает, мало ли? Вдруг да расчет окажется неточным или слишком уж припозднится королевская кавалькада.

Шипела сальная свечечка. Потрескивая, горело пламя. Слава богу, денек нынче выпал безветренный, спокойный. Горела свеча, в окружении всадников катила по тракту карета. Все ближе и ближе.

Вот уже четверка коней въехала на мост, загромыхали по доскам колеса.

Свеча догорела до пороховой насыпки. С треском и белым дымом вспыхнуло новое пламя, стремительное и злое. Пробежало к зарядам… Рвануло! Ахнуло!

Взрыв был такой, что у прятавшегося под ивой наемника заложило уши. И мост, и карету в один миг разнесло в щепки! Затянуло все белым дымом, с грохотом повалились в реку балки и доски, улетели в кусты оторванные каретные двери, и одинокое колесо, попрыгивая, покатилось вниз, по ухабам…

– Король! Где король? Его величество…

Напрасно суетились придворные. Из густого дыма не выбрался никто.

– Обыскать здесь все! Давайте живо. Скорее!

Убийца, конечно же, не стал дожидаться облавы, поспешно покинул свое убежище. Выбрался, прихватил коня, прошмыгнул кусточками к лесу да был таков! Можно бы сказать – с чувством полного удовлетворения за добротно исполненное многотрудное дело.

* * *

Заведующий отделением первой психиатрической больницы имени Алексеева (бывшая имени Кащенко, также известная как Канатчикова дача) Игорь Иванович Гордевский – моложавый брюнет с, увы, заметной уже лысиной и небольшим брюшком – вытянул под столом ноги и, поправив видневшийся из-под отворотов белого врачебного халата галстук, бросил беглый взгляд в небольшое зеркальце, стоявшее здесь же, на столе, рядом с портретом семьи, вставленным в изящную рамку. Все как у всех. Стареющая мегера-жена и две уже взрослые дочери. Одна – банковский менеджер – замужем, вторая еще учится в медицинском. Денежки дочкам нужны, как без этого? И младшей – студентке, да и старшей – это одно название, что «менеджер», на самом деле обычный операционист и «сбегай, принеси, подай», как все молодые. Да и муж – «танкист», вот уж послал Господь зятя! Ленивый до ужаса, все бы резался в «Танчики», уж лень зад от стула оторвать да «побомбить» съездить. Машинка ведь есть – вот бы и подрабатывал, так ведь нет… А дочка его защищает, говорит, на работе упахивается. Ага, упахивается, как же! Это уж не старые времена, когда даже и студенты… Впрочем, что там про старые времена говорить!

Мысли Игоря Ивановича внезапно прервал заливистый телефонный звонок. Звонил не сотовый, а обычный – значит, домогался кто-то из официальных лиц, скорее всего, следователи экспертизами интересовались.

– Заведующий отделением слушает, – психиатр вальяжно снял трубку. – А-а-а, Иван Андреевич! Как же, как же, рад слышать. Вы по поводу той девушки? Помню, помню. Ну-у, как вам сказать… – врач задумчиво сдвинул брови. – Нет, судебной перспективы у этого дела не будет, говорю вам вполне определенно. Девушка явно наш клиент, безо всяких сомнений. Явное эндогенное психическое заболевание, сопровождающееся навязчивыми состояниями и нарушениями сознания. Онейроид, знаете ли… Нет, нет, я не ругаюсь. У нас, в психиатрии, онейроидом принято называть то состояние пациента, когда частично сохраняющиеся реальные воспоминания перемежаются с чисто фантастическими переживаниями. В данном случае явно доминирует средневековье. Какие-то цари-короли и прочее. Так что, уважаемый мой, закрывайте дело… или, как там у вас говорят, прекращайте. Потому как субъекта преступления нет. Да-да, полная невменяемость. Не осознавала и не могла осознавать. Она и себя-то не осознает, господи! Кстати, у меня как раз был подобный случай… Позвольте-ка… да, года три назад. К нам тогда попал один молодой человек, называющий себя принцем датским Магнусом. Нет, нет, не Гамлетом – Магнусом. Был когда-то в средневековье такой деятель. Кстати, малоизвестный в широких интеллигентских кругах. Говорил на старонемецком и датском. Так бывает, знаете ли – шизофреники обычно добиваются немалых успехов в изучении экзотических языков… Да, да, принц до сих пор у нас – не выпускать же? Да и родственники его не найдены. Я вот хочу его и эту вашу девочку… как бы это сказать… познакомить. Посмотреть, что будет, поставить, так сказать, эксперимент в чисто научных целях. Что же касается вас – заключение экспертизы будет готово к вечеру. Да-да, в диагнозе не сомневайтесь.

Положив трубку, Гордевский погладил лысину и улыбнулся. Что ж, и впрямь эксперимент обещал быть интересным. Тем более, девочка-то оказалось такая красавица, что… Что грех было не воспользоваться! Накачать уколами и… А что? Зачем такой красоте пропадать зря? Пусть мозги набекрень, зато тело… Тем более, не впервой, не впервой… Ладно! С этим чуть позже. Пока же…

Пододвинув телефонный аппарат поближе, Игорь Иванович, сняв трубку, набрал несколько цифр:

– Вениамин? Да-да, Гордевский. Пришли мне парочку санитаров. Нет, нет, можно не особо дюжих.

Открыв глаза, Маша настороженно осмотрелась вокруг и, закусив губу, вздохнула. С тех самых пор, как ее поместили сюда, ничего не изменилось. Все та же горница с высоким белым потолком и светло-зелеными стенками. Почти пустая, если не считать небольшого шкафчика и узкого жесткого ложа, к которому Машенька была примотана крепкими ремнями. Связана буквально по рукам и ногам – не встанешь, не выберешься. Правда, ее здесь кормили и давали еще какие-то маленькие разноцветные шарики. А еще – кололи острой иглой то в руку, а то, не к столу сказать, в попу. Не то чтобы больно, но… неприятно как-то, стыдно.

Еще – выводили в уборную. Вон она, рядом, за дверью. Тут же – и решетчатое окно. Огромное, но опять же не выберешься, не убежишь, решетка, наверное, крепкая. Стражники все в белых одеждах, здоровущие такие бугаи, неразговорчивые. Еще монашки есть – те тоже в белом. Еще молодой парень – Веней звать. И… какой-то лысоватый, важный – его тут все боялись. Наверное, боярин местный или князь. Хотя если она в немецкой слободе, то, может, и барон или герцог.

Здешняя еда, кстати сказать, показалась узнице какой-то безвкусной и малопитательной, шарики же разноцветные она не глотала – выплевывала незаметно, боялась, что отравят. Хотя если б хотели убить – так уже убили бы. Вчера же никаких шариков не давали и не кололи иголкою – от того, верно, сегодня и голова у Машеньки не кружилась, и вообще юная королева чувствовала себя сейчас более-менее сносно. Даже, вот, размышлять могла, хотя бы немного.

Схватили княжну почти сразу после того, как она выскочила из повозки. На желтой карете подъехали с синими мигающими факелами. Убежать девушка не смогла – догнали. Схватили под руки – да в карету. Потом – в казенный дом, а затем вот – сюда, в узилище белое. Верно, какой-нибудь монастырь. Ох, господи-и-и-и… Не Иоанн ли, кровопивец клятый, всех этих людишек послал? Его, его рук дело!

Бесшумно отворилась дверь, и на пороге возник тот самый лысоватый боярин в сопровождении двух стражников. Все трое – в белых рясах, как тут и было принято.

Боярин разулыбался прямо с порога, велел стражам отвязать Машу да все справлялся о здоровье: как, мол, спала, да не холодно ли было, не жарко ли?

Узница отвечал вежливо:

– Благодарствую, спала хорошо. И холода, и тепла в меру. Запамятовала вот только, как ваше имя, господине любезнейший?

– Ничего, ничего, я напомню: Игорь Иванович меня зовут. Игорь Иванович Гордевский, ваш лечащий врач.

– Врач? Лекарь, что ли?

Боярин поморщился:

– Пусть будет лекарь. Халатик, вот, на сорочку накиньте… ага… А вот вам тапочки.

– Мне б волосы расчесать…

– Пожалуйста, пожалуйста, мы подождем. Там, на раковине – массажная щетка.

– Да видала я гребень ваш… Служанку что, не пришлете?

– Кого-кого?

– Ла-адно, – потянувшись, девушка махнула рукой. – Придется уж самой, ага. Вижу, не дождешься от вас служанок. Куда идем-то?

– В саду погуляете, милая. Там встретитесь кое с кем, поболтаете. А то, поди, скучно вам?

– А то весело! – Машенька усмехнулась и, запахнув халат, покинула надоевшее узилище.

Монастырский дворик оказался небольшим, но неожиданно уютным и даже красивым. Посыпанные песком аллейки, лавочки, кусты сирени и акации, цветочные клумбы. На одной из таких лавочек, под липою, сидел худосочный молодой человек в куцых штанах и халате. Каштановая бородка, бледное лицо… такое знакомое…

– Магнус! – подбежав, ахнула королева.

Молодой человек вздрогнул и резко вскинул голову:

– О, Пресвятая дева! Хоть кто-то меня узнал.

* * *

Опередив официальное посольство с фальшивым королем, Арцыбашев оказался в Москве уже в середине июля одна тысяча пятьсот семьдесят шестого года. Столица уже отстроилась после татарского погрома, вновь засияв новенькими срубами. Хоромы и обычные избы рубили в ближних лесах, затем сплавляли бревнами по Москве-реке, да на берегу собирали и тут же продавали всем желающим. Не задорого продавали, почти любой мог купить: кто хоромины, а кто просто избенку – кому что по карману. Вообще, в пятнадцатом веке жилье особой проблемы не составляло, тем более здесь, в Москве – леса-то вокруг полным полно – захлебнешься!

Магнус, явившийся на Москву вместе с верным Михутрей и десятком добрых молодцев-слуг под видом небогатого тракайского купца Кристофора Литвина, поселился, соответственно выбранному образу, скромненько – на самой окраине, называемой Земляным городом, или еще – Скородомом. Наверное, от того, что уж очень скоро там новые дома строились – бригады артельщиков-плотников дни напролет стучали своими топорами. Затеянное королем дело весьма осложнялось тем, что опереться-то по сути было не на кого – врага Иоанна, московского дворянина Порфирьева сына Рдеева, увы, не так давно посадили на кол. Выдал ли он кого? Бог весть… Как бы то ни было, а нынче приходилось действовать на свой страх и риск.

Постоялый двор, как и все здесь, тоже оказался новым, недавно выстроенным, вкусно пахнущим смолой и сладковатым ароматом леса. Хозяин, Григорий Ершов – проворный молодой человек лет тридцати, обремененный многодетной семьей и неистребимым желанием обустройства – проявлял поистине чудеса оборотистости: ставил дополнительный сруб с просторной трапезной и опочивальней на двадцать гостей, разводил лошадей, спекулировал срубами и даже умудрился через знакомого дьяка взять выгодный подряд на строительство моста через какой-то овраг в весьма криминальном райончике, называемом москвичами Чертолье, где «сам черт ногу сломит».

Семь шкур за постой Григорий со своих гостей не драл, сговорились вполне разумно, правда, оплату трактирщик попросил вперед:

– Люди бывают разные, знаете ли. Так что дюжина московских денег с вас, уважаемые! Коль уж до сентября жить собираетесь. А ежели вдруг раньше съедете – я вам разницу верну, не сомневайтесь.

– Хорошо, – согласно кивнул король. – Только у нас денег никаких нет – ни московских, ни новгородских. Одни гроши литовские да еще талеры.

– Ничего, ничего, уважаемые. Я и литовскими грошами возьму. Чай, серебряные.

– Серебряные. На вот, пересчитай, мил человече.

Поджарая фигура, короткая бородка, польский кафтан – всем обликом своим Григорий Ершов больше напоминал человека западнорусского, а вовсе не московита. Впрочем, и на Москве таковых появлялось все больше и больше – много было работы, много было возможностей, и ничего не хотелось упускать! Таровитый человек мог запросто сделать состояние года за два – за три, без всякого царского благоволения, исключительно собственными стараниями. Чем и занимался Григорий, да так, что даже днем, после обеда, не спал – все ведь в делах, некогда и прикорнуть было!

Супруга его, Алевтина, тоже оказалась мужу под стать, и окромя рождения детей да ведения дома еще взяла на себя всю бухгалтерию, все подсчеты. Симпатичная худенькая блондинка с карими большими глазами, Алевтина была дочерью одного из крещеных татар, во множестве селившихся на московских землях еще со времен так называемого монголо-татарского ига.

Магнус и Михутря с этой молодежью подружились сразу же, и каждый вечер проводили в приятной беседе – ужинали, пили вино с медовухою да вели разные разговоры дотемна. Местным частным предпринимателям – посадским людям – Ершовым любопытно было прослушать про разные страны – про Ливонию, про Литву да Польшу.

В свою очередь, и сами Григорий с Алевтиной взахлеб пересказывали все московские сплетни… чему был очень рад Арцыбашев, старавшийся найти любой выход на Кремль и получить любую информацию о похищенной супруге.

– Говорят, Иоанн Васильевич, государь наш батюшка, опять задумал жениться… и выбрал невестой Марию Долгорукую, княжну из древнего рода, – уложив детей спать, Алевтина тоже присоединилась к вечерней беседе. – Княжна красотою лепа, тут уж ничего не скажешь – как есть красавица писаная. Одначе же люди говорят, на мужчин она больно уж падкая. И с тем ее видали… и с этим… А ведь царицей хочет стать!

– Да ведь какое нам дело, с кем она там была, – со смехом перебил супругу Григорий. – Главное, чтоб нраву была доброго, да чтоб мужа своего, государя нашего, добронравием полным смиряла.

– Да Ивана, пожалуй, смиришь! – усомнился Магнус.

– То так… – хозяин постоялого двора пригладил бороду. – Однако ж ежели при нашем государе какая-то злонравная ведьма будет – к добру ли? Лучше уж Маша Долгорукая, сказывают – она умна зело и нраву веселого, доброго.

– Да, да, – покивала Алевтина. – Никто про княжну Долгорукую плохого не говорит, даже холопы ее – и те свою хозяйку хвалят. А что же до мужиков… так мало ли кто что болтает? Может, из зависти.

Княжна Мария Долгорукая… Леонид опустил глаза, вспоминая недавний свой сон. Быть может – вещий? Там в послевоенном Стокгольме говорили, что княжна может помочь… Так поможет ли?

– Григорий Иваныч, если не секрет, ты через кого подряды на Чертолье брал? Только не говори, что сами собой свалились.

Ершов хмыкнул и покрутил усы:

– Да уж не сами собой, вестимо. У меня в приказе Большого дворца подьячий знакомый есть. Сыздества еще дружим.

– Нам был Кремль посмотреть, – хитровато прищурился Магнус. – Было б потом про что дома, на Литве, рассказать. Устроишь прогулку, а?

– Да что уж… устроим.

Подьячий из приказа Большого дворца оказался еще тот жук. Устроить прогулку по Кремлю он согласился, даже обещался лично показать все храмы и башни. Естественно, не за просто так, а за довольно приличную сумму, которую запросил вперед – на Москве на слово никому не верили.

– Токмо оденьтесь попроще, в посконину, в сермяги. Пилы с собой прихватите да топоры – Григорий даст.

– Топоры? Зачем это?

– Плотниками скажетесь – по всему Кремлю запросто ходить будем! Там стройки везде.

Так и сделали. Переоделись плотниками, заплатили подьячему талер, и уже на следующий день относительно свободно осмотрели весь Кремль – от соборов до ворот и башен. Правда, практической пользы от подобной экскурсии не оказалось почти никакой: все Кремлевские ворота и башни тщательно охранялись нарядами стрельцов и прочего служилого люда. Собственно, а чего ж еще было ждать-то? Что все нараспашку – кто хочешь, приходи, что хочешь, бери?

Особенно тщательно охранялась Тайницкая башня. Как пояснил подьячий, именно в этой башне ныне томились важные государственные преступники, лица, замышлявшие презлое противу самого государя. Потому и охрана – мышь не проскользнет!

Правда, о Тайницкой башне в последнее время ходили разного рода странные слухи – на чужой ведь роток не накинешь платок. Вот и болтали стражники всякое, правда – промеж собой, нарушая запреты. Но что знают двое – знает и свинья, так что заполучить информацию особого труда не составило, тот же подьячий и рассказал – за отдельную плату.

Что-то нехорошее произошло в подвалах. Будто бы какая-то высокопоставленная узница перебила всю стражу, а потом вдруг внезапно исчезла – словно сам дьявол ее забрал! Искали потом, не нашли – ни живую, ни мертвую, – а боярин Умной-Колычев, к особе сей приставленный, говорят, умом тронулся, все повторяя о какой-то «диавольской зелени», да в дальнюю вотчину свою убежал. Царь его покамест не трогал – что с болезного взять?

«Диавольская зелень», – Арцыбашев закусил губу. Пожалуй, только он один и знал, что это такое! Мерцающая зеленоватая дымка – открылись ворота в иной мир… Открылись и сразу захлопнулись. Или… может, не сразу? Может, еще можно пройти? Говорят, окошко подвальное зеленью до сих пор светилось.

Не желая подставлять своих спутников и друзей, Магнус-Леонид явился к башне один – в сермяге, с бадьей раствора и мастерком – инструментом каменщика.

– Эй, служивые, отворяй! Отворяй, говорю – спите там, что ли?

– Да кто ты такой, чтоб орать? – в распахнувшуюся дверь выглянула заспанная физиономия стрельца. – Или сам захотел в узилище? Так мы это быстро.

– В узилище-то мне и надо, – поставив бадью наземь, ухмыльнулся король. – Провал поганый заделать напрочь.

– Провал, говоришь?

– За тем и послан… По велению государеву самим князем Мстиславским!

– Ну, у князя мы, мил человек, спросим.

– Спросите утром, а посейчас до работы допустите – неча мне без дела стоять, хорошие деньги обещаны.

– Ну, коли обещаны… Заходи давай, – стрелец посторонился, грозно подкрутив ус. – Однако ж мы тебя на время работы закроем. А уж как подтвердит князь – выпустим.

– Делайте, как вам надо, – махнув рукой, Леонид подхватил бадейку и вслед за стрельцом спустился в темный подвал Тайницкой башни.

Снаружи смеркалось уже, и лжекаменщик выпросил стрельцов факел. Уселся поудобнее на пол да, для виду проскребывая мастерком по стене, принялся ждать, не совсем понимая, чего именно. То ли откроется провал, то ли стена растает в зыбкой зеленой дымке… хоть что-нибудь случилось бы, ради этого он сюда и явился.

Одна мыслишка все же тревожила, мешала сосредоточиться. А вдруг да не выйдет ничего, вдруг да завтра ответ держать придется? Тогда что же – на дыбу? Ага – фиг вам! Тогда сбросить покрывало инкогнито, открыться, добиться встречи с царем, а там видно будет, куда кривая выведет.

Кривая вывела куда надо. Арцыбашев уже начал подремывать, как вдруг ударила по глазам сверкнувшая изумрудами зелень, и часть стены растворилась, ушла, обнажив черный проход в подземелье, в иные миры.

* * *

– Я так понимаю, эта тварь, убийца моего сына, останется безнаказанной? – вальяжного вида мужчину лет пятидесяти можно было принять за вполне преуспевающего бизнесмена – дорогой английский костюм, лаковые туфли, золотой «Ролекс»… вот только манеры – манеры остались прежними, бандитскими, из кровавых девяностых.

– Она ж в психушке, Васильич, – несмело напомнил кто-то из челяди – бывших «братков» с бритыми затылками и квадратными плечами. Именно таких «авторитетный бизнесмен» Игнат Васильевич Кружкин сейчас и собрал, именно что из бывших. Впрочем, и в настоящем роль «братков» мало изменилась. Разве что чуть притихли – времена пока что стояли не те.

– Знаю, что в психушке, знаю, что дура, – Игнат Васильевич глянул на «братков» исподлобья таким жутковатым, поистине волчьим взглядом, что всем этим парням стало как-то нехорошо. – Но! Она должна умереть. Око за око, зуб за зуб. Не знаю уж, кто сказал, но верно!

Окружающие засопели, понуро уставились в покрытый дорогим ковром пол. Если уж так рассуждать – «зуб за зуб» – так сейчас и не жили бы они вовсе, давно бы лежали во сырой земле… как, кстати, многие.

– Я тебя услышал, дядя Гнат, – дюжий, чем-то похожий на медведя малый с круглым красным лицом приложил руку к сердцу. – Сделаем.

– Пусть эта тварь умирает мучительно и долго, – прикрыв глаза, распорядился Васильич. – Снимете все на видео. Ну, что встали? Пошли! Да, Матвей… я на тебя надеюсь.

– Я ж сказал – сделаем.

Чуть задержавшись, медведеобразный браток кивнул хозяину и, шмыгнув носом, вышел следом за остальными.

* * *

Это был не он! Не тот Магнус, не любимый муж, не король Ливонии и Речи Посполитой. Кто-то чужой, совершенно! Но похож, очень похож… если бы не прищуренный левый глаз… вероятно, какая-то болезнь.

Однако он назвал себя датским принцем Магнусом! Самозванец… но зачем?

– Ваше величество, вы, как я понимаю, еще и король Ливонии? – хитро прищурилась Маша.

– Король Ливонии? – самозванец похлопал ресницами. – Ну… вообще-то, пока я правлю лишь островом Эзель. Иоанн Московский заманил меня в Москву, дабы предложить ливонскую корону и собственную племянницу в жены. Однако же все как-то пошло не так. Вы кто?

– Княжна Старицкая… принцесса крови. Вы разрешите присесть?

– О, пожалуйста, пожалуйста, прошу…

Магнус торопливо подвинулся на скамье и, боязливо оглянувшись вокруг, понизил голос:

– За мной здесь постоянно следят. Не знаю, что это за место. Похоже на тюрьму, но…

– И давно вы тут?

– Три года уже, – принц покусал губу и неожиданно улыбнулся. – Знаете, здесь иногда и неплохо. Спокойно, сыто. Вот только скучновато – да! Правда, есть один волшебный предмет, называется – теле-ви-зор. Вы видели?

– Нет.

– Еще увидите. Вам понравится. Вам покажут. Если будете себя хорошо вести.

– Что значит – хорошо вести? – напряженно переспросила королева.

– Ну-у… никому не прекословить, не хамить, не драться.

– И самое главное – не пытаться бежать?

– Почему – бежать? – Магнус искренне удивился. – К примеру, меня здесь никто не держит. Здешний герцог сказал, что в любой момент могу уйти. Я даже уходил… пару раз… и всегда возвращался! – Узкое лицо принца вдруг сделалось белым, в глазах промелькнул самый настоящий страх, голос опустился до шепота. – Вы… вы знаете, что там, снаружи? Там совершенно другой мир! Колдовской, непонятный, страшный! А здесь… здесь хорошо – спокойно, уютно.

– Значит, ваше высочество, говорите – спокойно можно уйти?

– Не знаю, как вам. Но мне точно. Только здесь некуда идти, клянусь Святой Девой!

Мелькнула за спиной белая тень.

– Ну, как, поговорили? – местный герцог, облаченный в ослепительно белую рясу, подошел незаметно, растянул тонкие губы в самой радушной улыбке. – Что же, на первый раз все. Не раз еще встретитесь, пока же, Машенька, прошу вас на процедуры. Прошу, прошу.

Пожав плечами, девушка поднялась со скамьи и пошла рядом с герцогом. Тот все улыбался, шутил, однако глаза смотрели холодно, цепко и как-то отчужденно. Так смотрит змея на лягушку, прежде чем проглотить.

– Как вам Магнус?

– Он лжет! – холодно отозвалась Маша. – Никакой он не принц. Самозванец!

Герцог глянул на свою спутницу с неожиданным удивлением:

– Так-та-ак… А у вас, Машенька, кажется, бывают проблески сознания… так-та-ак… мы с вами поработаем, обещаю!

– Я могу выйти из вашего монастыря в город? – сбавив шаг, прямо в лоб спросила узница.

Герцог дернул шеей:

– Пока – нет. Но в будущем обязательно. Не торопитесь, Машенька, пусть все идет своим чередом.

Снова все та же келья. Тоскливо-зеленые стены, белый потолок. Зарешеченное окно, выходящее в сад. К ложу теперь не привязали, однако дверь заперли на замок – Мария слышала.

Оставшись одна, девушка уселась на колченогий стул у самого окошка. Сидела, смотрела на гуляющих по саду людей, думала. Вдруг вспомнился тот въедливый тип, приказной дьяк или подьячий, что расспрашивал ее про тех парней. Маша тогда так и ответила – мол, не простые парни это, а разбойники, воры, злое дело умыслившие. Не она б их, так они ее. Ну, ведь понятно все! Однако ж дьяк все свое талдычил и вот сюда – в монастырь – упек. Впрочем, настоятель, кажется, обещался отпустить, правда, не теперь, не сразу. А когда? Один Бог про то ведает, что же касаемо узницы, то ей тут сидеть не с руки. Домой возвращаться надо! Там и Володенька, сыночек, и трон – не один даже.

Ближе к вечеру принесли ужин, как всегда невкусный, скоромный. Наскоро перекусив, Маша снова уселась у окошка и, глядя на темнеющее небо, принялась размышлять о том, как выбраться из обители. Самое трудное, надо сказать, заключалось вовсе не в том, чтоб сбежать – это было просто. Иное дело – куда бежать-то? Юная королева принялась вспоминать похожую ситуацию, когда она с любимым супругом оказалась в подобном же мире – с самобеглыми повозками и всем таким прочим. Тогда ведь они выбрались! Через деревню где-то под Новгородом. И принадлежала та деревня боярину, боярину…

Узница закусила губу, вспоминая, и ни капельки не сомневалась, что вспомнит. Не сейчас, так потом. Не сегодня – так завтра.

Между тем внизу, во дворе, вдруг забегали, замельтешили чьи-то тени, замелькали отблески факелов, или, как их тут называли, фонарей. Что-то явно происходило… впрочем, довольно быстро успокоилось, а снаружи в коридоре послышались гулкие шаги.

– Эта палата?

– Эта, эта… Погодите. Я сам сперва!

Щелкнул замок. Дюжий мужичага в белой рясе – местный! – вошел в узилище, подошел прямиком к ложу и, сдернув одеяло, изумленно застыл. Никого под одеялом не оказалось! Лишь подушка да свернутый матрас.

Маша же тихонько выскользнула из-за двери в коридор… На том ее везенье и кончилось. Трое здоровяков схватили ее под руки да с ухмылками потащили по коридору вниз, зажав рот, чтоб не кричала. Девчонка попыталась вырваться, да поняла, что никак. Грубая злая сила безжалостно и неумолимо тащила ее, быть может – навстречу смерти.

* * *

Арцыбашев выбрался из подземелья в каком-то старом дворе, рядом с мусорными контейнерами. Стояла ночь или поздний вечер, на верхних этажах светилось два окна, все остальные жильцы, судя по всему, спали. Невдалеке, перед аркою, тускло сверкал желтый фонарь, больше сгущая тьму, нежели освещая. Впрочем, и в его призрачном свете можно было попытаться хоть что-нибудь разобрать.

Первым делом Леонид кинулся к припаркованным автомобилям. Ржавый «Запорожец»! Черт, неужели опять… Ага! А вот новенький «Рено Логан», рядом «Форд-Фокус» – тоже не старый.

Похоже, то, настоящее время! Его время, Леонида Арцыбашева! Однако кто сказал, что Маша именно здесь? Рассуждать умозрительно Арцыбашев никогда не любил и сейчас тоже не стал – принялся действовать.

В первую очередь нужно было определиться самому.

Нырнув под арку, Леонид оказался на ярко освещенной улице, довольно машинной и многолюдной. Не такая уж и поздняя оказалась ночь! Еще даже и толпы туристов гуляли, фотографировались… К Арцыбашеву тут же пристали:

– А можно с вами сфото…

– Да пожалуйста! Только позвонить дайте, а то я свой мобильник дома забыл.

Кожаные поршни, порты, вышитая рубаха, сермяжный, подпоясанный вервием зипун – выглядел Леня, надо сказать, весьма колоритно!

– А вы Ивана Грозного случайно не видели?

Король аж вздрогнул. Вот это вопрос!

– Он ведь где-то здесь ходил… Может, обратно на Красную площадь пошел? Мы и с ним хотели сфоткаться.

Ах, да… Никакой это не Иоанн! Ряженый. Такой же, как вот сейчас и сам Арцыбашев.

– Вы мобильник просили…

– Да-да! Спасибо большое.

Молодой человек быстро набрал знакомый номер. Не мобильный – того не помнил, – домашний. Лучшего дружка-приятеля принялся вызванивать. Ну, возьми ж ты трубку, возьми! Неужто дома нету? Тогда надо с туристов денег на метро взять, и… О! Откликнулись, кажется!

– Здоров, Тима! Ты? Да я, я… Что значит – среди ночи? Слушай, такое дело… выручай! Помощь твоя нужна. Ты не мог бы вот прямо сейчас за мной приехать… да недалеко совсем, в центре… Простава с меня. Что значит – две недели пропадал? Это я-то? Ну, приедешь – расскажу.

Назвав адрес, Леонид с благодарностью вернул телефон младенцу и покачал головой. Больше трех лет он где-то шлялся, женился, королем Речи Посполитой стал… а тут всего-то прошло две недели. Две недели! Всего…

– Эй, что стоишь-то? Чего столбом-то встал? Садись уже…

Тимоха, дружбан старый! Его «Лексус»! Подкатил уже, тормознул, кивнул на дверь – залезай, мол.

– Ну и прикид у тебя! А уж запах… Ты, Лень, бомжевал, что ли?

– В подземельях лазал.

– А-а-а… Нашел чего?

– Да так… не особо густо.

Тимоха, Тимофей Иванов, держал в Москве крутую антикварную лавку под броским названием «Персида», в коей Леня имел счастие трудиться старшим менеджером и ответственным за все.

– Тебя домой отвезти?

– Ну да. Слушай, я карточку банковскую потерял… Как бы побыстрее новую сделать?

– Договоримся, сделаем, – Тимофей ловко вырулил на Тверскую. – Дня три подождешь. А пока на вот тебе наличка… хе-хе… господин бомж!

Тимоха протянул «пятерку».

– Ты все там же, на «Молодежной»?

– Там… Ой! У меня ж и ключей нет. Придется двери ломать.

Двери не ломали: договорились, проплатили – перебрались через соседский балкон.

От души поблагодарив приятеля, Арцыбашев первым делом принял душ, после чего, усевшись в кресле, достал из заначки початую бутыль вискаря. Выпил, вытянул ноги. Господи, неужели дома? Впрочем, все здесь уже казалось чужим. Все какое-то маленькое, убогое… не королевское! И должность – старший менеджер – тьфу! Какой-то, прости, господи, лавочник. Иное дело – король Речи Посполитой! Звучит никак не хуже, чем «президент России»! Впрочем, это все лирика, главное же – сын там остался… и Маши рядом нет. А как ее искать? Если здесь, а не в шестидесятых-семидесятых? По полицейским новостям, конечно же! Можно еще объявление дать – мол, потерялась девушка… девушка-реконструктор, все время ходит в старинной одежде, называет себя королевой Речи Посполитой или княжной Марией Старицкой. В общем, не от мира сего. Кто что слышал-видел – просьба откликнуться за вознаграждение. За очень солидное вознаграждение, да.

Не откликнулся никто. Ни в «Вконтакте», ни в «Одноклассниках», ни на «Моем мире», ни даже в «Фейсбуке» – нигде. Леонид, впрочем, не отчаивался: подавал объявления в «желтых» газетах и даже на радио – денег не жалел. Чего их было жалеть-то? Король он или хрен с горы? На всякий пожарный Леонид приобрел пистолет – конечно, пневматику – и шокер. Приобрел и стал ждать. Просто жил, вернее сказать пытался. Получалось плохо.

К ужасу своему, Арцыбашев вдруг обнаружил, что вся эта вот современная жизнь его жутко раздражает! Нет, послушать «Арию» или, там, «Апокалиптику» – это хорошо, конечно, но все остальное… Эти вечно спешащие людишки, их дешевые смешные понты, все эти дурацки машинки, дачки, квартирки. Простолюдины – они простолюдины и есть, и вся власть – у простолюдинов. Потому и плохо все. Потому и воруют – простолюдин не может не воровать, не может не пускать в глаза пыль – просто по своему мозговому устройству не может. Он же не дворянин и не знает понятия чести. Лавочник – он везде лавочник. И в министерстве, и в государственной думе – где угодно, на любом посту. Всюду лавочники, людей же родовитых, истинной элиты, рыцарей – нет. Все извелись, и не только в России – везде. Нет элиты. А кто вместо нее? Те же разбогатевшие простолюдины да еще шуты – спортсмены, скоморохи всякие. Развлекатели. Неправильный такой мир. По-дурацки устроенный и именно поэтому обреченный на смерть. Рано или поздно – крякнет. Либо накроется ядерной войной, либо еще как… не важно. Потому что простолюдины у власти. Лавочники, для которых самое важное – собственный карман набить, а там и трава не расти.

Леонид вдруг понял, что жить в таком мире – без чести и совести – он не сможет никак. Тем более – без Маши… о которой пока что ни слуху ни духу.

Плеснув в стакан «Гленморанжи», Арцыбашев подошел к полке – выбрать какой-нибудь компакт-диск… «Металлику» или, вот, «Тиамат»…

В этом момент загудел, затренькал мобильник – второй, что имелся у Лени, именно этот номер он везде и разместил.

– Да… Да-да! Девушка? Королевой называет себя? А какой именно? Не помните… м-да… А где она? В психиатрической больнице? Ага… Это бывшая имени Кащенко? Да знаю я, как добраться, спасибо. Ждите, еду уже, ага!

* * *

Лиходеи привезли похищенную узницу на какую-то усадьбу, видно принадлежащую какому-то боярину или даже князю. Хотя нет, не князю. Хоромы маловаты, не княжеские – всего-то в три этажа, да и вообще какие-то приземистые. Ни тебе крыльца высокого, ни галереек, ни теремов! Бедновато как-то, убого. Заборчик тоже хиленький, про ворота нечего и говорить – чугунные, литые. Такие воротца даже и из небольшой пушчоночки вышибить – на раз. Даже воротная башня, и та отсутствует! Не крепость, а недоразумение. Такую с наскока взять – раз плюнуть, никакой осады не нужно.

Все примечала Маша, мотала на ус… или, уж лучше сказать, на локон. У самых ворот – будка с собаками. Псинища злые, зубастые, однако же две штуки всего. Слуг в доме мало, только один и вышел – привратник. На собак цыкнул, ворота отворил, повозку самобеглую пропуская. Теперь вот ворота сами по себе закрывались – забавно. Всего же лиходеев трое. Плюс привратник, итого – четверо. Не так-то и много, ага. Правда, все трое – парни здоровущие, кровь с молоком, и мускулы – каменные. Однако же без сабель. Верно, с ножами и мелкими – под одеждой не видно – пистолями наподобие того самого «браунинга». Хороший был пистолик, жаль, пришлось оставить… да и заряды закончились, стало быть – не о чем и жалеть.

Что псы, что разбойники эти – рылами почти одинаковы, одинаково и поглядывают – зверовато. Однако ж один из злыдней всю дорогу Машино бедро поглаживал. И это хорошо… Пока же кто она для них? Мелкая дрожащая от страха девчонка – пусть так и думают, ага.

А вон там, у забора – деревья. Яблони, вишни. Можно перескочить – если быстро бежать, псинищи не догонят. Впрочем, собак лучше порешить… чем только? И еще интересно – зачем они ее сюда привезли? Выкуп стребовать, или…

Один из парняг вдруг ощерился:

– Так мы ее сразу и…

– Нет! – другой, красномордый, мотнул головой.

– Да что, Матвей, тянуть-то?

– Васильич звонил только что. Велел обождать. Сказал – сам в глаза змеище посмотреть хочет. Так что обождем.

– Ну, ждать так ждать – наше дело маленькое. Может, Васильич и сам не прочь…

– Да он же без виагры не может!

– Так виагры-то тут целый воз.

– А ну, цыц! – бывший за старшего Матвей грязно выругался: мол, хватит болтать и над «папою» издеваться, не то языки быстро укоротят.

Грубо схватив под руки, узницу затолкнули в подвал, гулкий и темный, совсем без окон и с матерчатым, на металлических палках ложем. Главный разбойник – Матвей – назвал его смешно – «раскладушка».

– Там вон туалет, – уходя, Матвей указал на маленькую дверцу. – Попить тебе принесем. Сиди, дура, тихо, будешь орать – огребешь, ясно?

– Ясно, боярин-князь. Я тихо-тихо буду.

Разбойники хохотнули:

– Как она тебя, а? Боярин-князь!

– Так дура и есть дура.

– А с виду ничего, аппетитная. Я б с такой… А, Матвей? Пока Васильича ждем. Он ведь не сказал, чтоб не трогать…

– Посмотрим, – глухо бросил Матвей, закрывая дверь. – Там видно будет.

Руки узнице не связали, видно, не посчитали нужным – ну что там сможет против трех здоровенных мужиков этакая пигалица? Вообще, за серьезного врага здесь ее, кажется, не держали. Так, мышь серая, наступи – раздавишь.

Долго Машенька в одиночестве не сидела – дверь вскоре открылась, и на пороге возник один из лиходеев. Не Матвей, нет, куда как моложе, наглей.

– На вот, пей. Слушай, а ты правда – дура?

– Сам ты дурень, – Маша сверкнула глазами. – Чего обзываешься-то?

– Да просто, – парень повел плечом, но почему-то не уходил, искоса посматривая на узницу словно кот на сметану. Это славно, славно… Интересно, где у него нож? Неужто нету?

– А нельзя мне эту баклажку разрезать? Чтоб пить удобнее…

– Разрезать? Ну… – лиходей хохотнул. – Почему же нельзя? Но если только услуга за услугу. Я тебе разрежу, а ты мне… Так, по-быренькому… ну, ты поняла…

Маша, конечно, поняла, чай, не дура, как ее тут почему-то упорно именовали.

– Ты режь, режь… Договорились.

Взяв в руки прозрачную баклагу, парняга вылил половину воды прямо на пол и достал раскладной нож.

Узница тоже времени зря не теряла: вскочив с раскладушки, скинула с плеч халат… и быстро стянула рубашку – примечая, куда лиходей уберет нож. Ага – в левый карман кожаного куцего зипуна.

– А ты ничего, – подойдя к Маше, разбойник сглотнул слюну. – Красивая, как… как нимфа! Жаль, что… Хотя, может, Васильич тебя и помилует. Отработаешь ведь… Ох ты ж, киса!

Грубо схватив узницу за грудь, парняга быстренько спустил порты:

– Ну, давай, начнем, что ли? Что стоишь? Делай! Работай, говорю, с-сука…

– А ты глаза закрой. А то я стесняюсь.

– Чего-чего? Ах ты… – осерчав, лиходей сжал кулак, намереваясь ударить. Да, видно, передумал, ухмыльнулся. – Хотя, может, так и поинтересней будет…

Опустившись на колени, девушка провела правой рукой по бедру парня… правой же скользнула в карман его куртки, вытащила нож и, мгновенно разложив лезвие, ударила лиходея в сердце. Четко, быстро, сильно – как когда-то учили.

Он так и завалился, почти беззвучно и даже не охнув. Смешной такой – без штанов, полуголый…

Быстро проскользнув в дверь, Марьюшка поднялась по лестнице, оказавшись в обширной полутемной зале. Девушка на секунду застыла, напряженно прислушиваясь и, услыхав донесшиеся со двора голоса, проворно юркнула в приоткрытую слева дверь, да там и затихарилась, с любопытством осматриваясь вокруг.

Сквозь высокие стрельчатые окна в просторную горницу проникал льющийся со двора свет фонарей. Массивный стол, шкафы, мягкие лавки. В углу на малом сундучке этот… те-ле… Впрочем, сейчас не важно, как он там называется, куда важнее другое – на стене, на ковре, висели пара коротких метательных копий – сулиц, массивная алебарда и меч!

Вот это славно! Все лучше, чем какой-то там ножичек…

– Матвее-е-ей! – жуткий крик вдруг раздался из-за дверей, в зале. – Там, там…

– Да что там такое-то?

– Сам глянь, да.

Княжна присмотрела оружие по руке – копье. Алебарда слишком уж тяжела, а меч – тупой донельзя, таким только оглушить можно. Копья же в самый раз – острые…

Примерилась Марьюшка, прикинула на руке сулицу… да метнула в распахнувшуюся дверь, не говоря худого слова.

– А я говорю, здесь она, больше ей некуда…

Ловко брошенное копье угодило Матвею в грудь. Разбойник захрипел, схватил древко руками. Со рта его хлынула на грудь черная густая кровь, глаза закатились, и мертвое тело резко осело на пол.

Второй бросок вышел неточным – видя такое дело, оставшийся в живых лиходей моментально рванул обратно в залу.

– Ладно, – сняв со стены алебарду, Маша зловеще прищурилась. – Еще поглядим, кто кого! Еще поглядим…

Снаружи, во дворе, между тем послышались выстрелы. Истошно заскулил пес. Гулко заурчала повозка… выехала на скорости со двора, выбив ворота!

Все это Маша видела в окно, сжимая в руке алебарду. Затем, заслышав чьи-то шаги, спряталась в уголке, за дверью. Приготовила алебарду, замахнулась… Ну, голову с плеч снести не снесет, но шею порвет точно!

– Моя дорогая королева, – произнесли из-за дверей по-немецки. – Если вы вдруг захотите ударить меня чем-нибудь тяжелым, советую не торопиться.

Княжна нервно закусила губу. Голос казался знакомым… родным…

Глава 8

Осень 1576 г.

Москва

Леонид торопился, гнал машину, как мог – нужно было успеть до закрытия портала… если тот еще действует. Наверное, должен бы… а если, нет? На тот случай у Арцыбашева тоже имелся план действий: уж тогда пришлось бы остаться в нынешней Москве да жить привычной жизнью обычного российского обывателя. Раньше, еще года три назад, Леня весьма обрадовался бы такому повороту дела, но только не сейчас, когда там, в родном королевстве (не в одном даже!) дел просто невпроворот! Опять же – сын, Вольдемарус…

На Балтике – шведы, на юге – подзуживаемый турками Стефан Баторий вот-вот нападет, опять же с Иваном Грозным проблемы. Со всем надо разбираться, и по возможности срочно. Заслать оружие венгерским повстанцам, поддержать казаков, гайдуков – да хоть черта лысого, лишь бы отвлечь султана Мурада. Что же касаемо Швеции, так и там вполне можно организовать какую-нибудь внутреннюю заварушку, пусть поцапаются за престол. Иван же Васильевич… С ним надо что-то решать! Очередной заговор? Почему бы и нет? Там ведь имеется масса достойнейших людей, которые при благоприятных условиях способны на многое. Те же Шуйские, Бельские, Долгорукие – чего далеко ходить?

Сворачивая на Тверскую-Ямскую, Леонид снова вспомнил сон про Машу Долгорукую. Про то, что княжна могла бы помочь решить все с Иваном. Или не в этом смысле был сон? Может, и не вещий вовсе.

Иоанн… интересно, все у них с княжной слаживается? Или царь импотент уже? Леонид хмыкнул, вспомнив о пачке виагры, прихваченной в бандитском особняке. Может, подарить ее царю-батюшке? Авось опробует – простит?

Как бы там ни было, однако ближе юной красавицы Долгорукой к Иоанну Грозному сейчас никого нету. Через нее и действовать, подумать только – как?

– Маша, ты что про Долгорукую знаешь?

– Дева веселая, – Маша всю дорогу сидела на заднем сиденье, закрыв глаза – от высокой скорости ее тошнило, тем более сейчас – беременную. Хоть и незаметен еще живот, а все же… – Не сказать, чтоб кроткого нраву, но и не зла, – открыв глаза, королева задумчиво накрутила на палец локон. На дорогу и по сторонам девушка сейчас не смотрела – вспоминала, думала.

– А что она любит? Чего боится? Дружит с кем?

Арцыбашев совершенно не думал сейчас о новой, современной Москве – все мысли его были там, в далеком – и таком близком! – прошлом.

– Из подруг… даже не знаю, давно на Москве не была, – честно призналась Марьюшка. – В теремах княжеских, знаешь, не очень-то с кем и подружишь. Москва – не Ливония и не Литва, женщины свободы не имеют. Особливо молодые незамужние девы. Вот, как Машка, княжна. Хотя… – королева вдруг улыбнулась. – Она-то как раз делала, что хотела. Очень уж своевольной росла, да! Вот, Иоанна зацепила – неужто царицей станет? А что ж! Чего б не стать?

– Чего-то ты не очень уверенно говоришь, милая, – Леонид покачал головой.

– Да Машуля-то царицей не против, – все так же задумчиво пояснила Мария. – Однако еще ведь и сам Иоанн есть! А уж он гневлив больно. Машка-то – не дева давно… сама хвасталась, призналась. Не ведаю, знает ли об этом царь.

– Думаешь, не одобрит?

– Ха! Не одобрит? Лютою смертью казнить велит!

– Но он же княжну, кажется, любит?

– Плохо ты знаешь Ивана, мой дорогой.

Свернув во двор, беглецы бросили машину и быстро зашагали к мусорным контейнерам, к канализационному люку. Было почти безлюдно, если не считать прикорнувшего невдалеке на скамейке бомжа, коего Арцыбашев хотел было нейтрализовать шокером, да, тут же передумав, махнул рукой – черт-то с ним, с бедолагой этим.

– Ой, ну и запах! – едва Леонид откинул тяжелую крышку, Маша поморщилась, но, больше ничего не сказав, следом за мужем полезла в затхлое подземелье.

Включив специально прихваченный фонарик, его величество вполне уверенно зашагал куда-то во тьму. Дорогу он хорошо помнил, чай, не впервой, да и юная его супружница тоже стала ориентироваться:

– Ой, а я вот здесь тоже шла! И тут… И вон там, где кости да череп.

Белеющие человеческие кости – это был хороший ориентир, сразу от скелета Магнус резко повернул вправо, прошел еще шагов двадцать. Остановился и поднял голову, увидев наверху знакомое зеленоватое свечение.

Слава Богу! Нащупав лестницу, король обернулся:

– Ну, милая моя, вот и пришли. Выбираемся осторожно, без шума и пыли.

Очевидно, здесь, в прошлом, времени с момента исчезновения Арцыбашева прошло еще очень мало, быть может, всего-то час или два. На улице уже смеркалось, снаружи зажгли факелы, и отблески оранжево-желтого пламени, проникая сквозь узенькое окно, плясали на темных стенах узилища.

Выбравшись из подземелья, Машенька не удержалась, чихнула.

За дверью тотчас же раздались шаги:

– Ты что там, паря, простыл, что ль?

– Да закончил уже! – спрятав в ладони электрошокер, отозвался молодой человек. – Давай выпускай.

Страж вдруг засомневался:

– Выпустить-то не долго. Да поначалу надобно работу твою глянуть. И нарочного подождать, узнать насчет тебя посланного.

– Надо – подождем, – спокойно согласился король. – А работу… хошь, так прямо сейчас и глянь, зацени!

– А и гляну.

Немедленно распахнулась дверь. Сверкнул бело-голубым огоньком разряд… Подхватив на руки грузное тело стражника, Арцыбашев осторожно положил его на пол и махнул рукой супруге:

– Идем осторожненько. Не забыла, как шокером пользоваться?

Юная королева хмыкнула:

– У меня и нож есть.

– Экая ты у меня кровожадная, милая, – выходя в коридор, прошептал Магнус. – Ага! Слышишь? Голоса! Надо бы их по одному. Хотя… Один уже не скоро очнется, сколь там остальных? Всего-то двое… ну, трое. Управимся!

«Каменщик» не ошибся – в «караулке» у самого выхода сидели на лавке двое стражников и азартно резались в кости.

– Все, парни, работу исполнил! Выпускай!

– Хо, выпускай! А Федот где?

– Так идет…

Пожав плечами, Арцыбашев нагло уселся на лавку, отвлекая стражей «простым и естественным вопросом»:

– Кости дайте метнуть! У меня с полдюжины «новгородок» имеются.

– «Новгородки», говоришь? – забыв про Федота, стражники азартно переглянулись. – А покажь!

Магнус вытащил шокер.

– В кошеле от…

– Чудной какой-то кошель.

– Так ты наклонись ближе!

Снова разряд. Вернее, два – но один за другим, почти слитно. Два разряда – два тела.

– Однако нехудо, – заценила Маша. – Это ты насмерть их?

– Не, полежат да очнутся.

– Тогда надобно побыстрей уходить. Тем более, ты сам говорил – кого-то они куда-то по твою душу послали. Вдруг да явится, да не один?

Супруга глаголила истинную правду – нужно было поторапливаться. Выход из подвала Тайницкой башни, к большому сожалению беглецов, вел вовсе не из Кремля, а наоборот, в Кремль. Стражники как раз закрывали ворота – темнело, близилась ночь.

– А ну-ка, Маша, постой… эй, эй, робяты! – выскочив из-за угла, словно черт, Арцыбашев замахал руками. – А я? Я-то как же? Мне-то как домой?

– А ты кто?

– Да не видно, что ль? Каменщик я, артельщик.

– Эко ты припозднился. Спал, что ли? Ваши-то давно уж ушли, – добродушный с виду страж в сверкающем колонтаре и шлеме-мисюрке лениво погладил бороду. Остальные воины даже не среагировали – подумаешь, какой-то там припозднившийся мужик! Естественно, ворота ради него никто открывать не собирался, вот еще.

– Ночью по Кремлю шататься нельзя. В подвал бросят ужо, – все с той же ленцою предупредил стражник.

– И что ж мне теперь делать-то? Куда податься?

– К Никольским воротам подайся, паря. Их позжей всех закрывают, ага. Может, успеешь ишшо.

Поблагодарив стражника, Магнус бросился прямо через куст, схватил Машу за руку:

– Бежим, милая! Бежим.

– Что – гонится кто?

– Не, к воротам успеть бы.

Они неслись, как сумасшедшие, мимо соборной паперти и дворцов, по мощенной дубовыми плашками дорожке. Где-то горели факелы, где-то нет, и путь освещала выплывшая на небо луна, похожая на обкусанную банную бадью – шайку.

Слава Господу, кажется…

– Хто такие?

– Каменщик я, артельщик. А то – жонка моя, обед приносила.

– Припозднились вы с обедом.

– Так это… на молитву в Архангельский храм зашли. Ой, красота-то! У нас в Твери такой нет.

– Так вы тверские, что ль?

– Ну да, тверские… Дядечка, нам бы пройти.

– Дак идите – не держу, – дюжий стрелец в зеленом кафтане поправил на груди берендейку с пороховыми мешочками и, повернувшись, крикнул воротной страже: – Эй! Тут вон еще деревенщина… Артельщики тверские.

– Плотники, что ль?

– Не, каменщики.

– Каменщики нам без надобности. А плотники бы сгодились! Эй, паря, у тебя, чай, среди плотников знакомых нет?

– Да есть. А чего надо-то?

– Сговориться бы – крыльцо на дворе поправить.

– Так завтра и сговоритесь, ага. Кого спросить-то?

– Кольшу, Федосьева сына, стрельца. Это я и есть – Кольша.

– Ужо не забуду.

Перейдя Неглинную по куцему деревянному мосточку, беглецы озадаченно остановились на небольшой площади с недавно восстановленной деревянной церковкой.

– Ну… и куда теперь? – королева сверкнула глазами.

– Знаю одного человечка, на Скородоме… тут недалеко.

– Пусть и недалеко, да как пройдем-то? – резонно напомнила Маша. – Ночь на дворе, улицы все рогатками перегорожены, стрельцы везде. А где стрельцов нет – там лихие людишки. Шокеров наших на них не хватит.

– Однако ж ты права, милая…

Бросив рассеянный взгляд на отражавшуюся в реке луну, Магнус вдруг заметил…

– Эй, лодочник! Лодочни-и-ик! Мать твою… оглох, что ли?

Утлый челнок, повернув, пристал к берегу.

– Почто орешь-то? – хмуро осведомился лодочник – кособородый мужик в темном зипуне и круглой суконной шапке, всем своим обликом напоминавший подмосковного крестьянина или какого-нибудь посадского человека из мастеровых.

– Нам на Скородом бы… А то рогатки везде.

– На Скородом, говоришь? Так я-то, вишь, в другую сторону.

– Заплатим, сколько скажешь, только доставь!

Хитрые глаза перевозчика вспыхнули алчностью:

– А куда вам на Скородом?

– Григория Ершова постоялый двор знаешь?

– Гришку-то? Как не знать. А вы ему родня, что ль?

– Считай, что родня. Постояльцы.

– Дюжина «новгородок»! Посейчас. Сразу!

– Ну… у нас нет сейчас. На постоялом дворе бы и…

– Как знаете.

Разочарованно свистнув, кособородый оттолкнулся от берега веслом.

– Эй, эй! – замахал руками Магнус. – Я вот тебе… зипун свой отдам.

– Сдался он мне…

– Или… пока за деньгами хожу, сестрицу родную в залог оставлю.

– Сестрицу, говоришь?

Маша так и была, в чем сбежала: растрепанные волосы, накинутый поверх сорочки халат.

– Ладно, – заценил лодочник. – Сестрица твоя – баская девка, только уж больно тоща. Не кормишь ты ее, что ли? Ну, садитесь уже – чего встали-то?

Разворачивая челн, лодочник навалился на весла. Остались позади мрачновато-красные башни Кремля, освещенные ущербной луною, пропыли справа валы Китай-города, потянулся белый город, застроенный хоромами купцов и приказных дьяков. А вот и Скородом – Земляной город…

– Вон, вон, к пристани давай, к вымолу, – привстав, показал рукой Арцыбашев. – Тут до двора Ершова – рукой подать. Сестрица посидит, а я сбегаю.

– Давай, беги. Дюжина «новгородок» с вас – не забыл?

Выбравшись на мостки, Магнус обернулся к супруге:

– Ежели что – ты знаешь, что делать.

Маша молча кивнула и улыбнулась – иди, мол, нечего тут рассуждать.

Арцыбашев исчез, растворился в ночи. Лишь из-за заборов донесся злобный собачий лай. Цепные хозяйские псы, почуяв чужака, подали голос.

– Ишь, разлаялись, – бросив косой взгляд на Машу, лодочник покачал головой.

– Хозяйское добро стерегут, – усмехнулась дева. – Хороший пес немалых денег стоит.

Где-то далеко за рекой вдруг зазвонил колокол. Его подхватил второй, третий.

– Господи, – встрепенулась Мария. – Пожар, что ли? С чего так трезвонят-то?

– В Кремле колокола бьют, – кособородый прислушался, приложив ладонь к уху. – Не, не пожар – на набат не похоже. К вечерне – поздно уже, к заутрене рано. Верно, случилось что. Так, не особенно для Москвы важное. Кто-нить что-нить украл или сбег.

– Да как – не важное? – не выдержав, возмутилась княжна. – Это ж Кремль, не что-нибудь! Сам царь-государь здесь!

– А вот и нет, – лодочник важно усмехнулся с видом человека, знающего все и вся. – Царь-батюшка наш Иоанн Васильевич, да пошлет ему господь здоровья, давно уж не в Кремле живет, а в слободе Александровской. Там дворец у него, палаты царские! Тут, на Кремле, Симеон Бекбулатович, царь, проживаху…

– Ой, любит Иоанн Васильевич на части государство делить, – с недобрым прищуром королева сплюнула в воду. – То опричнина с земщиной, то вот – Симеон Бекбулатович, царь. Чтоб каждый в другом врага видел, чтоб стравить всех, чтоб…

– А ты ведь не из простых людей, дева! – неожиданно перебил лодочник.

Маша хмыкнула:

– Ясно, не из простых. А ты как узнал?

– Горда больно, строптива. О царе вон как говоришь – будто ровня тебе Иоанн Васильевич!

– Может, и ровня, – с деланым безразличием отозвалась девушка. – Твое какое дело о моих речах?

– Да боже упаси, мне и дела нету, – перевозчик замахал руками. – Плату токмо за провоз отдайте, ага. Да и ступайте себе с миром. А я уж – молчок! Неча мне в чужие дела лезти.

– Правильно, – одобрительно кивнула Машенька. – Как говорит мой муж, меньше знаешь, крепче спишь.

– О то и дело!

Кособородый немного помолчал, поглядывая то на девушку, то на луну, потом шмыгнул носом и, словно бы невзначай, спросил:

– Вот мне интересно, дева. Чтоб ты сделал, коли б я к тебе полез?

– А ты попробуй! – глаза королевы сверкнули грозной грозовой синью. – Ну?

– Что ты, что ты! – замахал руками лодочник. – Окстись! И в мыслях не было. Я ведь так просто спросил, для интересу.

– Ну, вот тебе – для интересу, – вытащив из кармана халата нож, Маша тут же выставила лезвие и принялась крутить клинок в руке с такой непостижимой ловкостью и проворством, что у бедолаги перевозчика от удивления отвисла челюсть. Могла бы, конечно, вытащить и электрошокер – да боялась, что «мелкая молния» на лодочника впечатление не произведет.

– Ну ты, дева, дай-о-ошь!

– Я еще и не так могу. Да не пугайся ты, не разбойница я, не лиходейка… Э-эй! А ну, положи весло! Положи, я кому сказала!

– Паря! На вот тебе деньгу, – закричал с берега Магнус.

Что и говорить, вернулся вовремя, да еще не один – с верным Михутрею.

– Ой… да тут много! – развязав брошенный мешочек, лодочник растерянно моргнул. – Мы ж на дюжину всего договаривались, а тут…

– Бери, бери, дядько, – покровительственно улыбнувшись, Маша ступила на скользкие доски вымола.

Арцыбашев тут же поддержал супругу под руку да шепотом спросил – зачем нож достала. Неужто лодочник, собака такая, осмелился…

– Не, не осмелился. Хотя, может быть, и хотел. А ножик я ему просто так показала – он сам просил.

А над Москвой все плыл звон кремлевских колоколов, подхваченный на многих городских колоколенках. Как верно заметил лодочник, это вовсе не был тревожный набат, да и особенной праздничности в сем звоне не слышалось. Дребезжали колокола не величественно, а так, строго по-деловому, будто что-то важное сообщить хотели.

– Верно, ловят кого-то, – сворачивая в темный проулок, предположил Михутря. – Сообщают, чтоб задерживали всех подозрительных. Случаем, не вас?

– Может, и нас, – Маша повела плечом и хитро прищурилась. – А ты что такой веселый-то?

– Вас, ваше величество, очень рад видеть!

Как бы то ни было, а из Москвы нужно было срочно бежать, выбираться! Частный московский предприниматель Григорий Ершов пока еще верил в легенду о литовском купце и его людях, однако это именно что – пока. Пока не пошли по дворам ушлые приказные людишки, пока не закричали по площадям глашатаи, не зачитали приметы беглецов, не огласили список их вин, а самое главное – обещанную за способствование поимке сумму.

Впрочем, в случае с Ершовыми дело было не в сумме, в конце концов, деньги они и сами зарабатывали прекрасно. Другое дело, что в случае чего приказные велением царя запросто могли отобрать бизнес. Под любым предлогом отжали бы постоялый двор, лишили бы выгодных подрядов. Так что ссориться с властью Григорию было не с руки – беглецы это хорошо понимали.

Выбраться из столицы оказалось не таким уж простым делом. Приказные сработали оперативно – были уже готовы и приметы, на всех дорогах стояли отряды стрельцов, проводили досмотры да обыски. Все ловили опальную княжну Марию Старицкую, за которую государь обещал целую сотню талеров, шубу с царского плеча, а холопам – свободное звание.

Маша, конечно, изменилась с московских времен: выросла, похорошела… И все же слишком уж многие ее на Москве знали, помнили. Особенно дворня, и этого следовало опасаться больше всего.

Окромя всего прочего, во всех сыскных грамотах указывалось, что со «Старицкой прелестницей ведьмою» может быть «муж лет тридцати или чуть более, высокий, телосложения крепкого, волос и борода – светлые, с рыжиной, говор – ученый, «с мнози непонятными словесы».

– На всех дорогах лютуют, – напившись кваса, докладывал вернувшийся из разведки Михутря. – Иных дев и заголяться заставляют, такоже и подозрительных отроков – а вдруг то дева переодетая?

– На всех дорогах, говоришь? – переспросил Магнус. – И на том тракте, что в Александровскую слободу ведет?

– Ну, на том не так, – Михаэль хмыкнул и подкрутил усы. – Беглецы ведь в пасть царю не полезут.

– А мы так и сделаем, – негромко промолвил король. – Прямо в пасть и сунемся. А там – поглядим.

На Торговой (будущей – Красной) площади беглецы купили воз соленых осетров и простой возок – не пешком же за осетрами тащиться? Там же невдалеке, близ приказной избы, Михутря уговорил писаря смастырить подорожную грамоту, чтоб было все честь по чести: мол, везут к царскому столу осетров, выловленных там-то сям-то, засоленных по такому-то рецепту ляпкиным-тяпкиным.

Так вот, с осетрами, с грамотою, и поехали. Машу, крепко подумав, решили отроком не наряжать, оставить, как есть – девкою. Девичьи-то округлости под одеждой мужской не особо скроешь, любой приметливый человечек заинтересуется, а приказные да стрельцы еще и разденут. Оно надо?

Вот и осталась королева в девках, только – в простолюдинках ныне, в дочках купеческих. Все, что надобно, там же, на торговой площади, и купили. Обрядилась Машенька в сарафан да в сапожки черевчатые, волосы луковым отваром выкрасила, косы заплела, на голову платом баской повязала, щеки нарумянила, набелила лоб, насурьмила брови. Как тогда и принято было – уж от души!

Арцыбашев как глянул, так и обомлел, не узнал супруги! Не девушка – кукла. Как есть – кукла фарфоровая, или, по-современному говоря, фотомодель.

Так заставы все и проехали, кроме одной – последней или самой крайней, перед самой Александровской слободою. Тут, недалече, и у Старицких были когда-то вотчины. Впрочем, много где были – род-то, чай, знатный, Рюриковичи, не хухры-мухры.

На последней заставе сильно заинтересовались. Нет, не Машей и не Магнусом, а… осетриной! Хорошо ли засолена, да не отравится ли батюшка-царь? Бывший при стрельцах подьячий даже затеял пробы – самолично выхватил кусочек, облизнулся… да протянул худородному служке:

– А ну-т-ко, отпробуй, Онфим.

– Ась?

– Осетра, говорю, спробуй, черт худой… Что на девку-то вылупился?

– Так я это… Осетра?

Поправив на голове шапку, парнишка откусил кусок. Прожевал. Губы его растянулись аж до ушей:

– Вку-у-усно!

– Вкусно ему, ишь…

– Не соблаговолите ли, уважаемый, взять за труды кусочек? – купец поступал как надо, как принято… Подьячий ухмыльнулся в бороду: чего ж и не взять, когда вот так вот, со всем уважением?

– Ладно уж. Давай корзинку да проезжайте… Что, корзинки нет? Ну, уж пес с вами – возьмем и в свою. Онфимко! Да ты спишь там, что ль? Корзину, говорю, тащи!

Молодой – лет шестнадцати – служка во все глаза таращился на «купецкую дочку»… За что после проезда воза словил от подьячего хорошую оплеуху.

– На вот тебе, паря! Чтоб порасторопнее был да на девок не засматривался. На вот тебе, н-на! Я вот тя посейчас ишшо и в розги велю.

– Ой, батюшко Федосий Ильментьевич, не надо в розги, Христом-Богом прошу! – размазывая по лицу пущенную только что юшку, возопил отрок. – Я ить узнал! Узнал!

– Да кого, пес, узнал-то? Боярина Осетра Батьковича?

– Боярышню! Княжну… ну, эту самую, ведьму. Про которую в грамоте…

– Что-что? – вот тут уже насторожились и подьячий, и стрелецкий десятник. – А ну, повтори.

– Так я и говорю, – утирая кровавые сопли, Онфимко ощерился, словно жеребец. – Там, в возке, никакая не купецкая дочь. Княжна это, Марья Владимировна Старицкая! Язм ее во-от с таких малых лет знаю, мы у Старицких в холопях, в челяди дворовой были. Она! Христом-Богом клянусь!

– Та-ак… – почмокав губами, подьячий поглядел на десятника. – А ну-ка, Иване Филатыч, стрельцов-от за возом отправь. Пусть деву притащат, а мы поглядим.

Узрев бегущих стрельцов, Михутря заподозрил неладное:

– Кажись, мой король, что-то пошло не так.

– Опознали меня, похоже, – честно призналась Маша. – Тот парень, служка… Онфим. У нас в холопях был. Сыздетства меня помнит.

* * *

Наемный убийца, последний из свободных ландскнехтов, Акинфий-Вальтер, конечно же, догадался, что король Ливонии и Речи Посполитой – подменный! Таких лже-Магнусов в посольском обозе, наверное, имелось несколько. Так, на всякий случай. Что ж, ничего в этом мире не ново – многие правители имели при себе двойников.

Здесь же, правда, другой случай. Король послал двойника (двойников) вместо себя и сам, собственною персоной, при посольстве не был. А где тогда был? Если его жену, королеву Марию, украли по приказу царя Иоанна – то есть принудили отъехать в Москву, – так, значит, и Ливонец уже давно там, в Московии, а посольство это – нарочное, для отвода глаз. Едут себе, не торопясь, под каждым кустом разбивают шатры, отдыхают. Магнус же тем временем действует. Тайно и, может быть, не без успеха. Молодец! Что и говорить – ловко придумал. Вот только как же его теперь достать? В Москву ехать? Придется, наверное… Хоть и опасно – могут узнать, не столь уж и много времени прошло со дня смерти Ивана Ивановича, царевича. Поди, следствие ведут, да. Опасно! Опасно… однако же надо. Надобно дукаты турецкие отрабатывать.

Плюнув на «королевский» обоз, Акинфий выбрался на проезжую дорогу и, погоняя лошадь, помчался до первой ямской станции, где и пристал к обозу псковских купцов, намеревавшихся как можно скорее прибыть в Москву на ярмарку.

* * *

Прячась за забором, Магнус осторожно выглянул. Стрельцы – и с ними молодой служка, отрок – остановились на небольшой площади, безуспешно пытаясь разглядеть следы в желтовато-серой дорожной пыли.

– Вроде туда поехали, – погремев портупеей-берендейкой, десятник задумчиво сдвинул шапку на затылок. – Вон колея-то!

– И вон колея, Федос, – указал пальцем другой ратник, с сивой реденькой бороденкой. – И вон там… Чай, перекресток – телег проезжало много.

– Ничего! – десятник покусал ус. – С осетрами воз не так-то легко спрятать. Так, Микола, Кряк, по усадьбам пройдитесь, поспрошайте, послушайте. Остальные – со мной, постоялые дворы осмотрим.

Распорядившись, десятник и подчиненные ему стрельцы свернули на широкую улицу и скрылись за липами и зарослями молоденьких веселых березок.

– Воз наш найдут, как пить дать, – негромко промолвил Михутря. – Приметы у них есть… По дворам пойдут, опросят. Выбираться надо, ваше величество!

– Ясно, что надо, – юная королева Мария досадливо покусала губу. – Однако как? Мыслю, сторожу они уже на всех дорогах выставили. Иоанн за меня немало злата пообещал – так что уж будут стараться не оплошать. Землю рыть станут!

– Может, в лесу, в урочище каком отсидеться? – неуверенно предположил бывший разбойник и гёз. – Помню, мы как-то под Брюгге узрели испанцев…

– Не отсидимся, – Маша упрямо сдвинула брови. – Коль уж узнали – искать будут везде! С собаками всю округу прочешут. Да и ведь по болотам, по оврагам да буреломам так вот, запросто, не пройдешь. По тропинкам придется – а там пастушки, рыбаки, охотнички… Да мужики с бабами в поле робят – сенокос. Кто-нибудь да увидит, не пройдешь незаметно.

– Что ж нам, нигде не укрыться, не спрятаться? Да не может такого быть! – азартно заспорил Михутря. – Нидерланды – на что уж земля тесная, а все ж и там…

– Тихо! – до того молчавший Магнус, перебил спорщиков и скривил губы в улыбке. – Нигде мы прятаться не будем. Прямо в царские хоромы пойдем!

– К Иоанну, царю? – королева удивленно округлила глаза.

– Пожалуй, не совсем к нему, милая. Скорей к подружке твоей, к Маше.

– К какой еще Маше… Ой! Не к Долгорукой ли, часом?

– К ней, к ней, – король погладил женушку по плечу.

– Так она ж нас…

– Смотря как подойти, милая. Смотря как явиться… Ну, что, готовы? – поцеловав Машу в щеку, Магнус обвел бодрым взглядом свою немногочисленную свиту.

– Всегда готовы, ваше величество! – браво вытянулся Михутря. – Куда скажешь – хоть в ад! И тогда самим чертям там придется тошно, клянусь мой шпагой и мощами святой Бригитты!

– Ты ж вроде православный, герр майор? – король негромко расхохотался. – Чего ж тогда католическими святыми клянешься?

– Так, ваше величество, что первым на ум пришло. Вот, помню, стояли мы невдалеке от Лейдена…

– Потом расскажешь, майор. Пора в путь, – король поднял голову и осмотрелся, закрываясь ладонью от бьющего в глаза солнышка. – Где тут палаты-то царские? Это не там, за березою? Вон, золоченая маковка…

– Это, милый мой, церковь, – хмыкнул Машенька. – А дворец чуть подале… Видишь, вон, за осинами – терема?

В царские палаты вся честная компания проникла с заднего двора, особенно ни перед кем не светясь. Нет, через частокол не лезли, не перепрыгивали – несолидно как-то для королевских особ. Просто раздербанили невдалеке, на лугу, стог, да так вот, с сеном-то, через хозяйственные ворота и прошли – никто и не остановил и не спросил ничего. Да и некому было, на заднедворье царских палат каждый занимался делом. Кто кормил уток, кто-то – отдельно – гусей, иные же – всю прочую птицу. Артель плотников – с полдюжины человек – деловито обшивала тесом крышу какой-то постройки, с дворцовой кухни доносился аромат свежевыпеченных пирогов.

– Калачи пекут, – шумно втянув ноздрями воздух, Михутря сглотнул слюну. – Вот бы сейчас калачика-то. Я б не отказался!

– Не калачи это – рыбники, – возразила Маша. – Чуешь, рыбой жареной пахнет?

Герр майор со вздохом кивнул:

– Пусть рыбник. Я б посейчас и рыбников бы покушал! Помню, зашло как-то в Антверпен одно рыбацкое судно…

– Тихо вы! – внимательно осматриваясь, цыкнул король. – Калачи у них, рыбники… Думайте лучше, как в хоромы пробраться!

Обширный царский дворец состоял примерно из дюжины соединенных между собою срубов. Горницы на высоких подклетях, просторные летние светлицы, сени, терема с затейливо изогнутыми крышами. Всюду узорочье, резьба, окна в хоромах не слюдяные – стеклянные.

– Н-да-а… и где же мы тут княжну-то найдем? – скривил губы Михутря. – Тут подумать надо.

– Не, думать тут нечего, – королева Мария неожиданно рассмеялась в голос, так что даже птичницы оглянулись, пусть ненадолго, от работы не отрываясь. – Во-он ту светелку видите? С распахнутым окном, с занавесками желтыми шелковыми. Маша Долгорукая, сколь помню, всегда желтый цвет жаловала… Там она! Еще спит, поди, после заутрени.

– Там, верно, и стражи полно.

– Не думаю, – Маша отрицательно покачала головой. – Чтоб княжна Долгорукая да еще каких-то там стражей у себя в сенях терпела? Чай, не узница – княжна, будущая царица! Небось, Иоанну то же самое молвила.

– Ну, царь-то ей, конечно, навстречу пошел… раз уж невестушка попросила, – прищурившись, Арцыбашев смотрел на хоромы, прикидывая, каким образом туда незаметно пробраться. – Однако же что ж выходит – кто хочешь к Машеньке Долгорукой заходи, что хочешь – бери?

– Да кто ж в царские хоромы войдет? – резонно возразила Мария. – Кому на кол-то охота?

– Нам тоже неохота, – Магнус, наконец, увидел то, что столь тщательно высматривал. – Вон крыльцо, двери распахнуты. Там и сени – как раз куда надо ведут. Пошли, братие! Только помните: всем разом в светлицу не врываться! Вы в сенях останетесь, а княжну мы с Машей вдвоем навестим.

* * *

Окна дворца подернулись морозною наледью, едва пропуская дневной свет, и без того неяркий, смурной. С вечера еще небо заволокло сизыми снеговыми тучами, всю ночь напролет шел снег, и нынче слышно было, как скрипела лопатами челядь – расчищали.

Впрочем, Машеньке Долгорукой было сейчас не до этого. Кусая до крови губы, юная красавица лежала связанною, нагою, и сам царь – согбенный и тощий крючконосый уродец – злобно пинал ее сапогами, ругаясь и приговаривая:

– Получи, тварь, н-на! Самого царя обманул, корвища! Тьфу на тебя, тьфу.

Густые волосы княжны золотом разлились по ворсистому ковру, привезенному для царя из далекой Персии, белое тело казалось выточенным из мрамора – не дева, а дивная греческая статуя неописуемой красоты!

– На вот тебе, корвища, на!

Царь схватил с лавки плеть, пару раз ударил, стеганул… Кровавые рубцы разорвали белую кожу.

– Корвища! Корвища! Тьфу…

Не очень-то и сильно бил Иоанн. Немощен уже стал, словно глубокий старик – откуда сила? Не так было и больно, как обидно. И это – тот самый человек, который всего неделю назад стоял перед юной княжной на коленях, восхищался, признавался в вечной любви, готов был носить на руках и послушно исполнить малейший каприз, любое желание! А теперь… ишь ты – «корвища»… Как будто она, Марья Долгорукая, должна была вечно невинность хранить. Да кабы знала, что спутается с самим царем – так и сохранила бы, ради трона-то можно и потерпеть. Однако кто же мог знать?

– Сволочь! Гадина! Тля! Раздавлю-у-у-у!!!

Иоанн заходился в крике – отвратительный плешивый плюгавец с редкой козлиной бородкою и безумным взглядом гнусного палача, возомнившего себя Богом.

– Раздавлю-у-у-у!

Ударил еще пару раз, напоследок пнул и затих, обессиленно рухнув на лавку. Бросил на пол плеть, позвал дребезжащим голосом:

– Э-эй… кто там есть?

– Все мы тут! Верные слуги твои, государь!

Только того и ждали, мерзли в сенях – зова! Спальники, стольники, кравчие… Вбежали, на колени бухнулись и этак глумливо, искоса, на княжну опозоренную посматривали. Девка красивая – чего бы не посмотреть? А потом и насладиться – как казнить будут.

Козлищи! Твари конченые. Неделю назад – пятки лизать были готовы.

– Повелеваю казнити корвищу лютой смертью! – вскочив, Иоанн схватил дрожащими руками посох, ударил об пол. – На кол ее, на кол! Чтоб все видели, чтоб все-е…

– Нельзя, государь, чтоб все…

Несмотря на полную свою обреченность, Марья скосила глаза – а кто это там такой умный? Кто царю перечить осмелился? А-а-а, Афанасий! Афонька Нагой, боярин Афанасий Федорович. Кстати, он к ней, к Маше-то, относился так себе, с прохладцей…

– Никак не можно, великий государь, чтоб люд московский жизнь твою языками своими поганил. Потому и с разбойницей этой надобно как можно быстрее управиться. И без лишних глаза. Да хоть вот – в прорубь.

– В прорубь? – Иван Васильевич живо обрадовался, даже потер руки. – А ведь и дело! Так что… повелеваю! Живо сани запрячь, и мой возок…

Руки… холодные липкие руки схватили лежащую на полу княжну, словно неживой кусок мяса. Общупали всю, обгладили гадостно, сволокли вниз, во двор, да, бросив в сани, накинули сверху шубу. Не участие проявили – расчет. Чтоб не померла раньше времени, по дороге к пруду, от мороза не окочурилась – зима, чай, не лето.

Долгорукая не плакала – слез уже не было, да и знала, уж ежели Иоанн что решил, слезами его не разжалобишь. Тогда что зря слезы лить? Эту вот свору – тварей придворных – тешить?

– Н-но, милая! Н-но…

Поехали. Заскрипел под полозьями снег. Слышно было, как поскакали рядом кони. Стрельцов малый отрядец… Вот остановились. Распахнулись ворота, выпустили сани. За ним покатил царский возок. Интересно, захочет ли Иоанн перед казнью взглянуть в глаза той, которую так любил? Любил ведь, на полном серьезе любил, не притворялся! Любил – и отправил на смерть.

Нет, не подошел. Даже из возка не вышел. Так, выглянул только… И вправду – козел! Ну, что же… Господи-и-и…

Маша принялась молиться, истово и совершенно искренне, как не молилась уже давно.

«Господи Иисус-предержитель… Да святится имя твое, да приидет царствие твое… Прости меня, прости дуру грешную. За то, что о простом люде московском не вспоминала, не молилась за землю русскую, все о себе, дура, думала, да об Иване… Думала! А вон оно вышло как… Господи, прости же за все… за грехи все… за грехи…»

– Начинайте!

Вокруг проруби уже собрались люди, кто увидел, заметил – из Александровской слободы. Пошептавшись с царем, подошел к саням боярин Афанасий Нагой, откашлялся:

– Православные! Ныне узрите, как государь наш карает. Изменщики превеликие, Долгорукие князья, воровским умышленьем своим да обманом повенчали государя с девкой, коя до венца еще слюбилась с неким злодеем да пришла во храм в скверне блудодеяния – и государь о том не ведал! И за то богомерзкое дело повелел великий государь подлую девку Марийку в пруду утопить!

Собравшиеся загалдели, но тут же притихли – по знаку царя Нагой манул рукой ратникам. Те мигом сорвали с юной злодейки шубу, поволокли нагую преступницу по снегу. Княжна распахнула глаза. Вот и прорубь! Черная, страшная…

Княжну схватили за ноги, сунули в тонкий, затянувший прорубь, ледок головой.

Не холодной показалась несчастной деве вода, а горячей! Как в бане, парной. Такой горячей, что и терпеть невозможно. Кожу словно кипятком ошпарило… Расцарапал голые плечи лед… А потом сдавило грудь и стало невозможно дышать, и что-то потянуло на дно, а наверху светилось в проруби дымчато-серое, затянутое низкими облаками небо. Светилось и быстро гасло. Вот потемнело в глаза, сдавило ребра… и легкие вдруг разорвала тупая боль.

Воздуха! Воздуха… Вздохнуть бы!

* * *

– Разрешите? Ой…

Завидев стоявшую перед овальным венецианским зеркалом абсолютно голую девушку, Арцыбашев поспешно отвернулся и даже попятился, отметив, впрочем, для себя, что княжна Мария Долгорукая была, конечно, не красивее его собственной супруги… но красавица штучная, этакая длинноногая фотомодель с упругой грудью и карими – с желтыми чертиками – лазами. А уж волосы… золотым водопадом – да по белым плечам!

Ткнув мужа локтем в бок – так, на всякий случай, чтоб не засматривался – юная королева быстро взяла дело в свои руки:

– Здравствуй, Машуля. Нам поговорить бы…

– Машка… Старицкая! Ты? – узнав, ахнула княжна. – Так тебя ж… ты сбежала, что ль? А это…

– А это муж мой, Магнус, король Ливонии и Речи Посполитой… государю московскому Иоанну Васильевичу верный союзник и друг!

– Ах, Арцымагнус Хрестьянович, помню-помню… – облизав губы, Долгорукая пристально посмотрела на короля, которой так и стоял с закрытыми глазами.

– Он, что ж, у тебя – слепой?

– Слепой? Ой… – Маша усмехнулась. – Вот, как ты, Марийка, оденешься, так я разрешу ему очи открыть. А до той поры – ни-ни!

– Экая ты, Машенька, ревнивая, – натянув рубашку, а поверх нее – длинное приталенное платье, царская невеста весело рассмеялась… и тут же осеклась, прикусив нижнюю губу почти до крови. – Ох, Маша, какой я худой сон сейчас видела! Очень-очень худой. Будто меня… в проруби… Господи! Даже и вспоминать страшно… Ой! Ты-то… вы… вы как здесь?

– К тебе, Марийка! К царю! Пожаловали для беседы доброй, – усмехнувшись, королева повернулась к мужу. – Ты глаза-то открой, ага. Царевна оделась уже.

– Ну, положим, пока что еще не царевна, – кокетливо улыбнулась княжна. – Но скоро буду.

– Потому-то, Машуля, мы к тебе и пришли. Уж извини, что, как тати, ворвались… Спешили очень.

– Да-да, извините, Мария, – наконец, молвил король. – Вы, кажется, сказали, что скоро венчание?

– Ну да, скоро. Завтра уже, – карие глазищи царской невесты неожиданно сузились. – Ой! А вас ведь обоих ищут везде. Ловят!

Арцыбашев гордо повел плечом:

– Знаете, Мария, никто не может ловить истинного короля! Даже Иван Васильевич. А то, что он так обошелся с моей супругой, с королевой… об этом мы с ним тоже поговорим. С вашей помощью.

– А с чего вы решили, что я буду вам помогать? – В карих очах царевны заплясали злые чертики: – Явились, как воры… Ворвались…

Гневалась княжна, оно и понятно – ведь и было, за что.

– Видно, натворили вы что-то презлое. Иван Василевич просто так не серчает! Сейчас вот стражников кликну!

– Погодите со стражниками, Марья, – без приглашенья усевшись на лавку, незлобиво улыбнулся король. – Вы ведь умная девушка, нет? И буквально только что очень верно заметили: Иван Васильевич просто так не серчает. То есть серчает – не просто так. Как вот и в вашем случае…

– Что-о? – Долгорукая гневно дернулась. – Да как вы…

– Помолчите, милая Мария, и выслушайте… Я расскажу вам, как вас казнит Иван. Да-да, именно в проруби!

Услышав такое, княжна прикусила язык и в страхе попятилась:

– Ты… вы… колдун?

– Скорей, ясновидящий, – пошутил Магнус. – Так, совсем чуть-чуть. В небольших пределах. Это у вас тут, в кувшине, квас?

– Что? Ах, да. Квас. Если хотите – пейте, вот кружка.

– Спасибо, Мария, вы добрая девушка, – не спеша плеснув в кружку кваса из стоявшего на подоконнике серебряного кувшина, Арцыбашев светски улыбнулся и, вновь став совершенно серьезным, предупредил: – Прошу отнестись к моему рассказу со всем вниманием. И, конечно же, прошу извинить, что причиню вам несколько неприятных минут.

– Говорите уже! – усевшись на ложе, Долгорукая нетерпеливо махнула рукой.

– Итак, все произойдет зимой, – Леонид уже давно припомнил все, что знал о личной жизни Ивана Грозного, уж что-что, а на эту тему было много чего понаписано, читал в свое время. – Сразу после венчания, в первую брачную ночь, Иван, конечно же, обнаружит, что вы, извините, не дева. Обнаружит и очень сильно разобидится. Прикажет вас связать, будет бить лично, а потом велит утопить. Здесь же, в Александровской слободе, в пруду, при небольшом стечении народа. Кто-то из сановников произнесет обвинительную речь, не помню уж кто…

– Нагой, – побледнев, тихо промолвила княжна. – Афанасий Федорович… Так это ж вранье все! Лжа! И венчаемся мы вовсе не зимой, а вот сейчас…

– И это очень хорошо, милая Мария! – король радостно закивал. – Значит, есть возможность все изменить. Вам надо скрыть то, что вы вовсе не невинны…

– А потом еще и укоротить длинные языки, – обняв княжну за плечи, добавила Маша. – Тех, кто может знать…

– С языками-то я, подруженька, справлюсь, – Долгорукая недобро прищурила очи. – Только вот не очень понимаю – как с невинностью-то моей быть? Ведь не заштопаешь… Извиняюсь за пошлость.

– Ничего, ничего, – Магнус вновь улыбнулся. – Вы сами-то что, об этом пока не думали?

– Да не думала, – с досадой дернула головою невеста. – Другое думала: если любит, поймет и простит.

Королева погладила княжну по волосам:

– Ой, дура ты, Машка, дура! Простит… Иоанн же не простой человек, надо понимать – царь! А у вас, Долгоруких, врагов – как на бродячей собаке блох.

– Так что ж мне делать-то?

– Завтра, говорите, свадьба? – Магнус решительно взял беседу в свои руки.

Княжна шмыгнула носом:

– Ну, не так, чтобы завтра… На днях.

– В брачную ночь надо устроить все так, чтобы царь подумал, будто бы он – и есть причина вашей потери девственности. Пусть пьет больше вина…

– Х-ха! Иоанн очень подозрителен, будто не знаете, – резонно возразила невеста. – Особенно после того, как отравили его сына, царевича Ивана Ивановича. Злодеев ведь до сих пор не нашли. Вот и Иоанн… Попробуй его опои. Да и… честно сказать, вялый он в постели… Нет, не поверит, что смог…

– А вот тут у нас для вас кое-что есть! – подмигнув девчонкам, Арцыбашев вытащил из висевшего на поясе кошеля… упаковку «Виагры», позаимствованную им в бандитском особняке. – Вот, Машенька! Достаточно одной таблетки… Царь будет от вас без ума… уже сегодня. Главное, чтоб он поверил! Да, и куриную кровь заготовьте… чтоб на простыню…

– Это уж я и без вас разберусь, – царская невеста неожиданно засмеялась и чмокнула королеву в щеку. – Ах, Маша, Маша… Вовремя вы явились-то, ага! Я как раз и сон видела…

– Да что за сон-то?

– Не скажу. Ладно, надеюсь, все выйдет, – карие глаза княжны вновь подернулись подозрительностью. – Слушайте, а вы не яд мне даете? Чтоб я царя извела?

– Так вы испробуйте, – хмыкнул король. – Лучше не на себе… на каком-нибудь мужчине, да. А потом его жену спросите – как.

* * *

Король и королева Речи Посполитой тоже присутствовали на свадьбе. Само собой разумеется – в качестве почетных гостей. Царь Иоанн все ж таки отличался не только хитростью, но и умом, прекрасно понимая, что почти весь экономический потенциал государства исчерпан, вести Ливонскую войну дальше в буквальном смысле слова не на что… да, в общем-то, теперь и не зачем: король Магнус уверил царственного сеньора в своей полнейшей лояльности и верности вассальной клятве.

Иван Васильевич, конечно, не верил никому, в том числе и своему бывшему протеже, а уж тем более – его ушлой женушке Старицкой Машке, которая змеища еще та! Не верил, однако же понимал, что главная проблема для объединенного государства Ливонии и Речи Посполитой вовсе не обескровленная войной и опричниками Россия, а сильная и агрессивная Швеция, и в еще большей степени – турки.

Вот против турок-то Магнус и предложил выступить вместе, прозрачно намекая на вступление в войну австрийского кесаря Максимилиана. Иван не на шутку задумался: уж больно хотелось раз и навсегда покончить с разорительными набегами крымцев. За тамошними татарами стояла могущественная Турция – пока еще слишком могущественная, чтобы…

Однако ежели натравить на турок их давнего врага иранского шаха, да еще подкинуть средств гайдукам плюс подтянуть Венецию… Неплохая войнушка могла получиться! Турок не только разбить, но еще и пограбить, да лишние землицы к рукам прибрать… Впрочем, можно и не прибирать: своей землицы на юге достаточно, землицы плодороднейшей, богатой – без татарских набегов хозяйство там вмиг расцветет. Да еще о Сибири забывать не надобно: «мягкое золото» – пушнина… Много всего на Руси – Бог даст, подкопить силы, а там и посмотреть, нужен ли вообще Магнус, и не пора ли Речь Посполитую нагнуть.

Ну, а пока – что ж…

– Не понял меня воевода князь Мстиславский, – притворного вздыхая, Иван Васильевич покачал головой. – Я ж ему указал – Машеньку, племянницу свою, в гости пригласить вежливо… как вот и тебя, Арцымагнус. Просто позвать – авось не откажется. Князь, дуролом, борода многогрешная, чуть не силком Машу в Москву привез! Да мне вовремя не доложил, змей, а сказал обо всем Умному-Колычеву, боярину – был у меня такой человечишко. Тот и велел Машеньку – пока суд да дело – под замок посадить. Язм об том ни сном ни духом не ведал, поскольку не на Москве был, а в слободе Александровской. А как про Машу узнал, так сразу указал строго-настрого – ослобонить… Ослобонил бы, да принял бы с честию! Токмо вот людишки мои не успели. Ничего, сыне мой Арцымагнус, всех виноватых накажу строго. Мстиславского – на кол, прямо сейчас, ну а Умного-Колычева – как поймаем. Он ведь, гадина, в бега подался.

Выслушав весь этот бред с самым безмятежным видом, король рассеянно покивал и попросил не сажать Мстиславского на кол, повременить.

– Война ведь у нас намечается, великий государь, а князь Мстиславский – воевода изрядный. Пригодится еще. Чего людишками зря разбрасываться?

– Э-э-э, Арцымагнус! – царь искренне расхохотался. – Ты людишек-то не считай, чай, бабы-то еще рожать не разучились! А Мстиславского, уж ладно, попридержу, коль ты за него просишь.

Иван Васильевич выглядел несколько усталым, но о-очень довольным, видать, брачная ночь удалась на славу – в чем Арцыбашев нисколько не сомневался. Виагра она и в Африке виагра! Ну, и Маше Долгорукой, похоже, с успехом удалось сыграть роль скромняшки-девственницы. Умная девочка, да уж не дура.

За спиной Иоанна, за троном, вдруг зашуршали портьеры.

– Можно ли войти, великий государь?

Исхудавшее, с ввалившимися желтыми щеками, лицо царя вдруг озарилось улыбкой столь искренней и счастливой, что высокий гость не поверил глазам своим.

– А вот и жена моя… Входи, входи, Марьюшка!

Ну, княжна-а-а-а… Околдовала деспота! Опутала сетями любви! Да до такой степени, что вот так вот, запросто, ворвалась во время приватной беседы, и государь ее не только не прогнал, но даже разрешил сесть рядом с собой на трон, едва ль не на колени! Дело поистине неслыханное.

– Здравствуйте, Мария, – поднявшись, Магнус вежливо поклонился. – Искренне рад видеть вас столь красивой и благоухающей.

– Ох, и блудливы же вы, немцы, на язык, – обняв юную супругу за талию, расхохотался Иван. – Ну, что – вроде обо всем договорились. Так что приходи с женою своей, Машей, на обед. Скоморохов позовем, посидим, песен веселых послушаем.

Долгорукая опустила очи долу:

– Ой, батюшка-государь, скоморохи – они ведь такие охальники. Льзя ли их во палаты царские приглашать?

– Ах ты, моя скромница, – умилился царь. – Ничего, авось похабных песен-то не споют – царя постесняются.

Негромко постучав, в приемную заглянул дюжий молодец в кафтане из серебристой парчи и со сверкающим бердышем на плече – рында:

– Осмелюсь доложить, ваша царская милость, думный дьяк Андрей Щелкалов к вам со срочным делом.

– Ондрюша? Ну, пусть войдет, раз с делом. Сиди, сиди, Магнус – у меня от тебя секретов нынче нет!

Иоанн так махнул рукой, так улыбнулся, показывая свою широкую душу, что Арцыбашеву даже стало как-то неловко – ну, хватит уже притворяться-то!

Долгорукая, кстати, тоже не покинула горницу, просто пересела на лавку… скромница, мать ити!

Вошедший – поджарый седой мужичок, канцлер, как его называл Магнус – низко поклонился царю, а затем – и царице, и высокому гостю.

– Ну, почто пришел, Ондрей Яковлевич? Молви.

– Боюсь, могу ли…

– Так ты о чем хотел-то? – Иван Васильевич приподнял левую бровь.

– Брат мой, Василий, разбойного приказу дьяк, доложил… – Щелкалов красноречиво посмотрел на Магнуса. – О разбойнике, что сына вашего…

– Говори! – Иоанн так сверкнул глазами, что дьяк попятился. – Говори, никого не стесняясь – свои здесь все.

– Приказные людишки опознали того самого вора, что аптекаря… О котором подозрение есть! Сказался купцом-литвином, остановился в Чертолье, на постоялом дворе. Того двора хозяин и доложил в приказ.

– Ну, так схватить да пытать! – сурово приказал царь. – Чего ждать-то? Не он так не он, а уж коли о-он…

Дьяк покусал губу:

– Сбег он, великий государь. Не успели приказные.

– Та-а-ак…

– Одначе один целовальник с Чертолья поведал, мол, выспрашивал немец о короле Арцымагнусе. И про Александровскую слободу выспрашивал – как добраться и с кем.

– Та-ак… – посмотрев на гостя, снова протянул Иван. – Та-ак…

– Это опытный и хладнокровный убийца, – Магнус вскинул глаза. – И явился он – за мной.

– Если он немец, – недоверчиво прищурился царь, – так не легче ль ему достать тебя в Ливонии?

– Он пытался уже. Не смог. Наверное, думает, что в Московии – легче. Или просто спешит.

– В Москве и впрямь легче, – неожиданно подала голос царица. – У вас ведь, ваше величество, и охраны-то почти никакой нет. И по улицам вы ходите запросто – как обычный человек.

– Охрану я дам, – Иван Васильевич перевел взгляд на дьяка. – Приказные, говоришь, опознали?

– По приметам, великий государь. Грамотцы-то при каждых воротах лежат.

– А кто бы точно смог опознать?

– С чьих слов грамоты и составляли. Соседи того аптекаря, немца.

– Так везите их сюда!

– Уже, государь.

Иоанн задумчиво покачал головой и скривился:

– Неужто душегуб этот осмелится во дворец мой проникнуть? Ты ж, Магнус, у меня живешь.

– А чего ж ему не осмелиться-то? – снова подала голос царица. – Чай, свадьба-то наша не один день идет. Гостей полным-полно – бояре, дети боярские, старосты губные, купцы, слуги… те ж скоморохи еще. В такой-то толпище чего б и не учудить злое дело? Незаметно все сладить да уйти, сгинуть.

– А царица-то правду молвит, – с уважением протянул король. – Так оно все и будет. Так я посейчас стрельцов… дворян с дружинами…

– Так и спугнем лиходея, великий государь, – Магнус невесело усмехнулся. – Мне потом езди, пасись да жди яда, стрелы или пули. Нет уж, не надо лишних стрельцов. А вот если охоту какую устроить… для немногих совсем. Прямо завтра же и устроить. Думаю, к завтрашнему-то дню лиходей как раз сюда доберется.

Иоанн покачал головой:

– Понимаю, клонишь к чему. Живцом будешь.

– Ну, а на кого еще-то ловить? Коль уж убивец по мою душу выспрашивал.

– Инда, пусть так и будет, – подумав, согласился царь. – Тайно все спроворим – я, ты да жена моя Машенька. Ну, еще – дьяк… Ондрей Яковлевич, на твоих приказных одна надежа и будет. Коль уж они ведают все.

– Еще Машу мою в дело взять надо, – быстро промолвил король. – Мы ж с ней на охоте будем.

Иоанн скривился, но махнул рукой:

– Бери, Арцымагнус, бери. Ну, вечерком и соберемся, подумаем.

Вечером продумали всё. Арцыбашев даже набросал «чертеж» – примерную карту. Прямо так и рисовал – углем на царском столе:

– Здесь вот – деревня Ратная, тут – Козодоево. Меж ними – овраг, урочище. Так, государь?

– Так, так. Охоты там знатные. Тут вот, от урочища недалече, речушка неглубокая, вон тут, за деревней, овсы, а здесь – топи болотные. За болотами – по гати – обитель Святого архистратига Михаила.

Иван Васильевич все окрестные места знал очень хорошо – в Александровской слободе царь жил подолгу, частенько устраивал охоты да крестные ходы по ближайшим монастырям. Обе Машеньки тоже имели невдалеке угодья и вотчины, так что и они вместе с государем принимали самое активное участие в разработке хитроумного плана, частенько даже и перечили самому царю – а что, девки-то оторвы еще те, одна другой стоила. Обе из княжон – в королевы, в царицы!

– Нет, государь, здесь лучше в засаду людишек поболе выставить – урочище рядом, выстрелит лиходей да уйдет, лови потом.

– Ну, и куда он уйдет? Куда ему уйти-то? – сердито возражал Иоанн. – Вот ведь, дуры девки, тут же болотина – топь.

– А вдруг он там тропки тайные ведает?

– Да откуда ему их ведать-то, а?

– Так тут же, у гати, открытое место! Очень удобно с обители Михайловской пальнуть. Прям с колокольни!

– Маша, ты что – белены объелась?! – царь неожиданно расхохотался, замахал руками, едва не сбив пламя горящих восковых свечей. Отсмеявшись, передразнил: – С колокольни… Да от колокольни той до опушки – с версту будет, чай! Пищальная пуля достать-то достанет, только вот попадет ли в цель, а? Мозгами, девки, думайте, да.

– Ну… вообще-то да, прав ты, великий государь. Выходит, опушка – самое безопасное место. Нечего туда стрельцов гнать зря.

– Вот и я говорю – нечего! Лучше к оврагу, к урочищу приглядимся…

Так и просидели до глубокой ночи, после чего дьяк Андрей Яковлевич Щелкалов и королевская чета отправились через двор в гостевые покои. Темное небо загадочно мерцало далекими звездами, из-за частокола слышался смех – гулянка по случаю очередной царской свадьбы продолжалась вовсю. Государь выкатил бочки с пивом и стоялым медом, на дармовое угощение слетелось почти пол-Москвы. Ну, не половина, конечно, однако с пару тысяч человек набралось запросто. Поди-ко, проверь всех!

Простившись на середине двора с дьяком, Магнус с Машею зашагали в отведенные им хоромины… да у самого крыльца юная королева взяла мужа за руку:

– Душно как! Я употела прям вся…

– Да и я… любит царь-государь Иоанн Васильевич жару поддать.

– Так пошли на пруд, выкупаемся. Там вон и весело как… народу полно. Думаю, никто нас в темноте не узнает. Хочешь, так еще и Мишу с собой возьмем, чтоб без опаски.

– Куда-куда вы меня взять собралися? – Михаил Утрехтский возник из темноты верным неусыпным стражем. – Ежели на пруд, так я там укромные места знаю.

– Ну, веди тогда, коли знаешь!

– Так ворота-то…

– Для нас – откроют, не переживай.

Во всей Александровской слободе было светло, почти как днем. Ярко горели факела, освещая длинные, наспех сколоченные столы и дубовые бочки с дармовой выпивкой. Под столами уже валялись упившиеся, а те, кто еще стоял на ногах – громко орали песни. Драться, правда, не дрались – за тем зорко следили стрельцы, без стеснения побивая задир батогами.

– Вона, меж тех кострищ, – указал Михутря. – Там мысок, ракитники, ивы…

Место и впрямь оказалось укромным, только, увы – занятым. Какие-то мужики отфыркивались, мылись… Один даже насвистывал что-то такое знакомое… но знакомое так, не очень. Прилипчивая такая мелодия, на военный марш похожа…

– А вон если туда пройти, ельником?

Так и не вспомнил Арцыбашев мелодию – Михутря с мысли сбил, да и Маша за руку потащила.

За ельником и вправду оказалось безлюдно, тихо. Красавица королева, сбросив одежку, вошла в воду первой, Магнус – следом за ней. Верный Михаил остался на берегу за сторожа.

– Ой, любый! Как хорошо-то! А ну, догоняй…

Ага, угонишься за ней, как же! Плавала Маша словно спортсменка-разрядница, а ныряла – не достанешь, не дева – дельфин!

– Ухайдакала, ухайдакала, – выходя из воды, король похлопал супружницу пониже спины.

Маша прильнула было, но ту же отпрянула – застеснялась Михутри. И правда – где уж здесь-то? Здесь, на бережку так просто посидели, поболтали, костерок пожгли да выкупались еще раз. А сексом занялись уж потом, в хоромах!

* * *

Царская охота сразу же была объявлена малой – только для своих, особо приближенных. Полтора десятка гостей, пара егерей да дюжины три загонщиков, по сути – переодетых стрельцов. Для засады.

– Вы далеко-то на безлюдье не забирайтесь, – напомнил королевской чете Иоанн. – Мало ли что.

Магнус повел плечом:

– Как и договаривались, ваше величество. Начнем от гати. Там, на опушке, чуток поотстанем – и к урочищу…

– Там дьяк вам еще кое-что расскажет…

Иван Василевич вальяжно махнул рукой – тут же затрубили рога, залаяли псы, взвились на дыбы кони! Охота началась. Пусть малая, но от того не менее красивая, завлекательная, азартная. Вслед за царем понеслись с гиканьем богато одетые всадники – бояре да князья. Понеслись на звук рогов ловчих и вскоре скрылись из глаз за деревьями…

– Да не спешите вы так! – думный дьяк Андрей Щелкалов на своем смирном коньке едва нагнал их величеств. Покрутил что-то меж пальцев, пожаловался:

– Ох, не для меня, старика, все эти охоты. Так вот что хочу сказать-то. Говорят, сеночь какой-то купчина-литвин про охоту выспрашивал. У лужки одного. Тот потом утром раненько к приказным заявился, обсказал.

– Понятно. Значит, не зря все… Красивые четки у вас, Андрей Яковлевич.

– Четки? Ах, это… Это бусины. Кстати, именно ими литвин со служкой и расплатился. Недешевые бусины. Видать, уж очень хотелось про царскую охоту узнать.

Бусины…

– А дай-ко, господине, взглянуть…

– Да пожалуйста!

Желтые янтарные бусины. Две. Связанные красной шелковой нитью. Не такие ли забрали в Кракове из лавки убитого и ограбленного ювелира? А еще подобные летом тысяча девятьсот сорок пятого года подарил девушке Аните некий Аргус. Штурмбанфюрер СС! Подобные… или такие же? Просто часть оставил себе.

Арцыбашев закусил губу, предчувствуя, что, как никогда, близок к разгадке. Думай, вспоминай, думай!

Итак, бусы… А еще – дамский браунинг, найденный все в том ж Кракове. Такой, какой Аргус обещался подарить Аните. Подарил ли? Кстати, и место для засады… Там, в Польше… или в Ливонии, король сейчас подзабыл, где именно. Однако ясно помнил – для точного выстрела засада была бы слишком далека. Для точного выстрела из аркебузы или мушкета, если из этих архаичных ружей вообще можно было прицельно стрелять… Из них – нет, но вот из винтовки с оптическим прицелом… И эта мелодия… марш… Ну, конечно! «Дойчланд золдатен унд дер официрен»!

Подумав так, Магнус оглянулся на стены Михайловского монастыря далеко за болотом. На колокольне что-то блеснуло…

– Уходим… быстро! В лес, я сказал.

Король резко дернул коня, краем глаза заметив, как отлетел от сосны кусок коры, выщербленный пулей…

* * *

– Вы окружены, предлагаю сдаться! – поднявшись по узенькой винтовой лестнице, громко произнес король.

В ответ лишь услышал:

– Дойчланд золдатен унд дер официрен…

Услышал, и тут же продолжил, подпел:

– Дойчланд зольдатен нихт капитулирен!

Его услышали. Укрывшийся на вершине колокольни злодей озадаченно заткнулся.

– Как вас называть, герр штурмбаннфюрер? Аргус, да? Или так вас звали только в Эстонии?

С минуту убийца молчал, а потом приоткрыл люк из прочных дубовых досок:

– Предлагаю сотрудничество. Вы ведь тоже из двадцатого века… или я чего-то не понимаю?

– Зачем вы убили Ивана Молодого? – Арцыбашев оглянулся на стоявшего чуть пониже царя. Да! Нынче сам государь решил поучаствовать в поимке столь гнусного и дерзкого злодея! Тем более, все равно ведь – охота, так, какая разница – на какого зверя? На такого вот – еще азартнее.

– Я всего лишь оружие, – усмехнулись наверху. – Имя заказчика, извольте, назову – все равно мне с ним уже больше не работать. Это герцог Георг Фридрих Бранденбургский! Опекун прусского герцога Альбрехта и фактически властелин Пруссии.

– Но… зачем ему-то? – удивленно переспросил король.

– Пруссии всегда были выгодны любые деяния, ослабляющие Россию и Польшу. Вы удовлетворены ответом? Простите, не знаю вашего имени…

– Магнус. Король Ливонии и Речи Посполитой.

– Ах, вон оно что… Черт возьми! Я должен, должен был догадаться! И тем не менее – вместе мы сможем многое, если не все. Я знаю, где открывается портал, мы перетащим оружие. Пулеметы, гранаты… даже танки, если понадобится. История пойдет по-другому, и делать ее будем мы. Так, как не удалось фюреру…

– Сумасшедший, – пробормотав, Арцыбашев оглянулся на царя. А того уже не было, простыл и след… Вероятно, Иван Васильевич что-то задумал.

– И все же – сдавайтесь. Поведаете все царю…

– Ага! Этому восточному деспоту? Чтоб он немедленно отправил меня на плаху? Или, как тут у вас водится – посадил на кол? Нет уж… Жаль, что вы не со мной. Прощайте.

– Уходи, Арцымагнус Крестьянович… Мы его посейчас – порохом! – доложил снизу Михутря. – Обложили уже, осталось только поджечь.

Что ж…

– Герр Аргус, вы – самоубийца! – спускаясь, напоследок бросил король. – Впрочем, туда тебе и дорога, морда фашистская.

Оказавшись внизу, на паперти, Арцыбашев зигзагами бросился к соседнему дому. Никто по нему не стрелял, вообще, похоже, выстрелов давно уже слышно не было. Кончились патроны? Или… или Аргус последнюю пулю приберег для себя. Скорее всего так. Именно.

Подняв голову, Магнус увидел встающую над колокольней дрожащую зеленоватую дымку. Увидел, и сразу все понял – вот чего ждал фашист! Убийца просто намеревался уйти. Вернуться обратно, в свое время. Или не в свое – какая ему сейчас разница? И ведь уйдет! Уйдет, злодейская рожа.

– Скорее, Миша! Поджигай…

– Уже…

Глухо звякнуло огниво. Яркая огненная искорка побежала по насыпанной пороховой дорожке…

– Ваше величество, пригни-и-и-сь!

Повисшая над папертью зловещая тишина вдруг взорвалась громом! Покачнулась земля, расколовшаяся на камни колокольня тяжело оседала наземь, а вверху, вырвавшись из-за облака и завывая, словно вырвавшийся из могилы оборотень, пикировал прямо на монастырь немецкий бомбардировщик Юнкерс– 87 «Штука».

Content

Андрей Посняков
Кондотьер: Ливонский принц. Король. Потом и кровью (сборник)

Ливонский принц

Король

Потом и кровью