Михаил Бару

Непечатные пряники

КАК ВСЯКИЙ НОРМАЛЬНЫЙ ЧЕЛОВЕК

У этой книги есть история. Наверное, у каждого журнала есть авторы, которые как будто всегда были: годы проходят (всегда в  нашей стране суровые), десятилетия даже, меняется состав редакции, журнал может даже кануть в небытие на несколько долгих лет (как было с «Волгой» в 2000–2008 гг.), затем воскреснуть вместе с прежними авторами. «Постоянный автор журнала» – так принято говорить, и так оно и есть, при том что сам по себе каждый автор – величина отнюдь не постоянная, но меняющаяся.

Михаил Бару, кажется, никогда не был начинающим автором. Поначалу, в 1990‐е, он явился читателю как поэт, публиковался как в «Арионе», так и у нас, в «Волге», некоторые их его стихотворений сразу становились редакционными хитами, например вот это:

Рыбалка в разгаре!

Уже и наживку

С трудом отличу от закуски.

Впрочем, не только редакционными. Вышеупомянутый текст просто ушел в народ и где только не бытует, включая рыбацкие форумы. И, кстати сказать, в нынешних соцсетях М. Б. очень популярен. И в той же публикации 1999 года появился уже лейтмотив будущей прозы:

Край, до боли родной!

Что ни делай и как ни старайся —

Ты упорно не хочешь цвести.

Проза началась позднее. Но изначально Бару заявил о себе как абсолютно самостоятельный автор, и то, что он и по сей день делает в литературе, не вписывается ни в мейнстрим, ни в андеграунд, ни разу он не позиционировался как представитель какого-либо направления или тусовки. Сам по себе.

Вот этой «неформатностью» и вызвано было то, что тексты Михаила Бару кочевали у нас по разным рубрикам, да и в других журналах тоже. В «Знамени», к примеру, в рубрике «Нестоличная Россия», мы же однажды в «Прозе» – очень логично! – напечатали «Не пишется проза, не пишется». В 2015 году что-то у нас начинает дифференцироваться – возникает рубрика «Путешествие», и по настоящее время ее постоянный ведущий – именно Бару. Вместе с тем его не-путешествия мы печатаем в разделе прозы и поэзии, а теперь вот, с конца 2019 года, – еще и в рубрике «В своем формате».

А дело не только в нас. Мне кажется, вот такая задача – писать о малых городах России – тоже не сразу сложилась для автора именно как задача, и постепенно выкристаллизовывался стиль. Как писать об этом? О забытых властями и, кажется, самим Богом местах, об их никому не нужных обитателях, о неистребимой в людях прекрасности, о трагизме их положения? При этом писать непафосно, ибо, как всякий нормальный человек, Бару пафоса избегает. И пишет иронично, печально, скептически, лукаво, просто вгрызаясь в детали, умея вызвать интерес к ним, создавая ненавязчивые аналогии с современностью: в мастерстве создать подтекст ему не откажешь никак.

Он – как бы это сказать? – писатель-практик, инженер-исследователь (но, условно говоря, не человеческих душ, а тех обстоятельств, в которых эти самые души оказались). Не романтик, могут сказать, бытописатель, краевед. Еще какой романтик! Мотаться на свои кровные (заработанные технической специальностью, как я понимаю), без расчета на дивиденды – куда уж романтичнее! И уж точно не краевед в кондовом смысле этого слова: не даты и не споры вокруг них ему важны, а причинно-следственная связь, которая у М. Б. трактуется не грубо прямолинейно – в его текстах всегда остается воздух. Нельзя не заметить его незашоренности – прошлое легко проникает в сегодняшнее. Перед нами не коллаж из документов и авторского текста, но органичное целое.

Книга, которую вы держите в руках, – это путешествие, о котором читатель не пожалеет.

Анна Сафронова

ВМЕСТО ПРЕДИСЛОВИЯ

Часто сетуют, что наш турист скорее поедет в Турцию или Египет, а не в Кострому или Вологду, не говоря о Кологриве или Кинешме. Я и сам сетую, что греха таить. Если же посмотреть со стороны туриста… К примеру, собрался я поехать в Тверскую губернию – в Кувшиново. В Кувшинове замечательный музей, там родина Ожегова, нашего Даля в третьем поколении, там Горький жил и писал свой роман «Жизнь Клима Самгина», в Кувшиновском районе родовое гнездо анархиста Бакунина. Места хоть и не у всех на слуху, но, без сомнения, интересные и, как говорят, удивительно красивые.

Туристу перед поездкой нужно иметь уверенность как минимум в двух вещах – в ночлеге и культурной программе. Я начал с культурной программы. Нашел в сети телефон кувшиновского музея, чтобы договориться об экскурсии заранее. Это ведь не Москва или Петербург, где все открыто в указанные часы и всегда можно взять экскурсовода. В провинции надо обо всем договориться заранее, иначе может так случиться, что как раз в день вашего приезда экскурсовод будет сажать картошку или полоть огурцы. Его тоже можно понять. На зарплату сотрудника провинциального музея только своими огурцами и питаться. День я звоню, другой звоню… не отвечает музей Кувшинова. Звоню в Тверь, в объединенный государственный музей. Вдруг телефоны, которые я нашел в интернете, неправильные. Телефона кувшиновского музея в Твери не знают. Он не областного подчинения, а принадлежит то ли Каменской бумажной фабрике, то ли городу. Звоню в городскую администрацию. Рассказываю им, что нашел в сети страничку этого музея и даже телефон, но он не отвечает… Не отвечает, разорви его звонок. В администрации мне говорят, что телефона музея они мне дать не могут, поскольку у них его нет, но они точно знают, что музей находится в здании местного центра досуга, и дают мне телефон вахты этого центра. Уж на вахте-то точно знают… Может, и знают. Может, и сказали бы, но… не берут трубку. И даже автоматическим голосом говорят, что невозможно установить соединение. Снова звоню в Тверь и умоляю их дать телефон если не музея, то хотя бы того, кто может знать сотрудника этого музея. Добрые люди в объединенном Тверском государственном музее дают мне телефон заведующей отделом культуры города Кувшиново. Все же это отдел культуры, а не отдел бухгалтерского учета. Наверняка она знает… Не знает, но обещает узнать и перезвонить или написать. Берет адрес моей электронной почты и номер телефона. Ну, это уже какая-то зацепка. На радостях думаю заказать гостиницу в Кувшинове. Там их всего две. В ту гостиницу, которая называется «Гостиница», я решил не звонить. Видал я не раз такие провинциальные гостиницы с такими названиями. Как правило, удобства в них одни на весь этаж. Или на два этажа. Стал звонить в другую, которая на картинке в интернете выглядела поприличнее. Раз звоню, другой, пятый… На шестой раз трубку подняла старушка и сказала, что нет по этому номеру никакой гостиницы и никогда не было и не будет. Но звонят многие, да. Хотят поселиться… Ничего им не светит, и не поселятся они никогда, пока она жива. Стал звонить в гостиницу «Гостиница». Там на удивление быстро подняли трубку и сообщили, что номера есть, но с удобствами, как я и предполагал, есть проблемы. У них гостиница экономическая. Типа три звезды, но такие маленькие, что их можно увидеть только в телескоп. Зато они мне рассказали, что та гостиница, в которую я звонил, давно закрылась и у них теперь есть новая гостиница с названием «Каменка». И гостиница «Гостиница» любезно поделилась со мной телефоном своих конкурентов. Действительно, в новой гостинице есть удобства в номере и интернет и даже завтраки за две сотни рублей с носа.

Заказав номер в гостинице, я стал с удвоенной силой звонить начальнице кувшиновской культуры, которая мне обещала прислать телефон музея. Телефон ее не отвечал. И не отвечал еще полторы недели, пока начальница не вернулась из Турции, отдохнувшей и загоревшей, чего я по телефону, конечно, не видел, но догадался по голосу. Она рассказала мне, что в центре досуга, в котором находится музей, отключили все телефоны за неуплату, но она мне даст аварийный телефон, по нему можно позвонить и узнать, как найти хранителя музея. Я тут же позвонил по этому номеру, и там ответили… что хранитель музея работает на полставки и сегодня его не будет, но если я позвоню завтра, с утра пораньше, то его попробуют разыскать и подвести к телефону. И назавтра его подвели, и… оказалось, что он в пятницу уходит в отпуск, а я приеду лишь в субботу. К счастью, сотрудники провинциальных музеев – очень отзывчивые люди. Им достаточно услышать в голосе собеседника интерес, и они придут рассказывать о музее хоть ночью. Через две минуты мы обо всем договорились.

Двух недель мне хватило, чтобы заказать гостиницу и договориться с музеем. Воля ваша, но я не знаю, как надо ненавидеть Турцию или Египет, не говоря об Италии, чтобы поехать не в Анталию или Рим, где все включено, а в Кувшиново или Солигалич, где все выключено, да еще и по разбитым на мелкие осколки дорогам. Язык не поворачивается на это сетовать.

Вот вы думаете, что предисловие я изрядно затянул. Правильно думаете. Но вы всего лишь прочли страничку текста, а я две недели каждый день звонил то в Тверь, то в Кувшиново. Могло у меня накипеть? Еще как могло…

ВАЗА С БУМАЖНЫМИ ЛИЛИЯМИ

Кувшиново

Ну ладно. Пора нам ехать в город Кувшиново, который и городом-то стал лишь в тридцать восьмом году прошлого века, а до этого без малого триста лет был селом Каменка Ржевского уезда. Начиная с середины XVII века и был. Про первые полтора века существования Каменки рассказывать нечего, а вот про вторые стоит рассказать подробно.

Помещик из Торжка

В конце XVIII века Каменку у князя Юсупова приобрел помещик из Торжка отставной майор и коллежский асессор Василий Петрович Мусин-Пушкин. Сначала Василий Петрович построил в Каменке две мукомольные мельницы и винокуренный завод, в 1799 году основал бумажную фабрику. Тут все получилось в рифму – и фамилия Пушкин, и год рождения Александра Сергеевича, и даже то, что фабрика стала производить бумагу. Ну, может быть, фабрикой это кустарное, полностью ручное производство, на котором два десятка крепостных крестьян отрабатывало барщину, было называть еще рано, но в свидетельстве о рождении у фабрики записан именно 1799 год. Производила эта фабрика из тряпок, льна, рогожи, соломы и древесины синюю бумагу, в которую заворачивали сахарные головы. Именно в такую бумагу была завернута жареная курица коллежского советника Павла Ивановича Чичикова при въезде его в губернский город NN.

Прошло еще тридцать лет, и на фабрике уже работало сорок пять человек. Все так же делали они из тех же тряпок, рогожи и соломы ту же самую синюю бумагу для сахарных голов, которая продавалась в близлежащих Торжке, Осташкове и Вышнем Волочке. Форма сахарных голов тоже не претерпела изменений, а вот Василий Петрович, которому к тому времени было уже за шестьдесят, так устал от хозяйственных хлопот и болезней, что взял… да и отдал Богу душу. Сначала фабрика досталась его наследнику, поручику Благову, а потом пошла по рукам и по ним добралась до генерал-майора корпуса жандармов Леонтия Васильевича Дубельта. Руки у Дубельта хотя и были, как и полагалось жандарму, длинными и загребущими, но до фабрики поначалу не доходили, а как дошли, то… Скорее всего, это были руки его жены, Анны Николаевны, женщины предприимчивой и хозяйственной. Так или иначе, а фабрика была переоборудована, оснащена паровым двигателем и заграничными машинами. Анна Николаевна подарила фабрику своему старшему сыну – Михаилу. Тот хоть и был генералом, но в карты любил играть больше, чем в солдатики, и в одночасье проиграл фабрику князю Трубецкому, который недрогнувшей рукой убил бубновым тузом пиковую даму Дубельта. Петр Никитич Трубецкой через несколько лет, в 1869 году, продал фабрику, на которой к началу семидесятых годов XIX века работало уже около полутора сотен человек, московскому купцу Михаилу Гавриловичу Кувшинову, крупному писчебумажному торговцу. Фабрике, впервые после Василия Петровича Мусина-Пушкина, наконец-то повезло – она попала в хорошие и надежные руки.

Еще дед Михаила Гавриловича Кувшинова, перебравшийся в Москву из Торжка, торговал бумагой. В семье Кувшиновых так любили и уважали бумагу, что за слова «бумага все стерпит» запросто могли отказать от дома. Кувшиновы были в самом хорошем смысле этих слов «бумажные души». Как только Михаил Гаврилович купил фабрику у князя Трубецкого, а купил он ее вместе с прилегающими тремя тысячами десятин земли, началось расширение производства и перевод его на современные рельсы. Была куплена первая в истории фабрики бумагоделательная машина, привезены из Англии и Германии шесть паровых машин, и в технологию производства бумаги пришла большая химия, к большому, надо сказать, огорчению небольших речек Осуга и Негочь, в месте слияния которых стояла и стоит до сей поры фабрика. Кроме оберточной стала вырабатываться печатная и писчая бумага. И как вырабатываться! Семьдесят тысяч пудов бумаги в год производила Каменская бумажная фабрика. Для продажи этой бумаги по всей России и даже за ее пределами в Москве был основан торговый дом и, чуть позже, акционерное общество «Писчебумажное фабрично-торговое товарищество» с миллионным капиталом.

Модернизация производства дала свои результаты. Высокое качество кувшиновской бумаги было отмечено серебряной медалью на Всероссийской выставке в 1882 году и через четыре года золотой на выставке в Нижнем Новгороде.

Все это скучные технические и бумажные подробности, скажет читатель. Со стороны, может, и скучные, но представьте себе бумагоделательную машину длиной в два футбольных поля и шириной шесть метров, представьте железный грохот и шипящие струи пара, кучевые облака под высоченным, не видимым с земли потолком цеха, вращающиеся без устали сверкающие стальные цилиндры, которые уплотняют, высушивают и разглаживают бесконечную белоснежную бумажную массу, представьте бесчисленное множество вентилей, рычагов, ручек, штурвальных колес, тяжелых маховиков, ременных передач и дрожащих стрелками манометров, представьте солидных, усатых мастеров в кепках и жилетках, вихрастых чумазых мальчишек, стремительно бегающих по цеху с огромными гаечными ключами и криками «Каландр заклинило! Мефодий Степаныч приказали, чтоб сей момент шли…», угрюмых рабочих в промасленных кожаных фартуках, отвечающих сквозь зубы «А не пошел бы он сам, если такой умный…». Вот после того как представили, и говорите, что скучно. Хотя бы каландр представьте…

Юлия Михайловна

После смерти Михаила Гавриловича дело в свои руки принял его сын, Сергей Михайлович. Тут случился пожар, уничтоживший часть производства и рабочего поселка. К счастью, фабрика была застрахована на очень большую сумму. На эти деньги Кувшинов-младший стал строить новые, кирпичные корпуса, и построил, и стал производить бумагу, но… случилось новое несчастье. В 1894 году Сергей Михайлович утонул в Черном море во время гибели парохода «Владимир», на котором он вез из Англии новое оборудование для фабрики. Остались владеть фабрикой его вдова Елизавета Максимовна, бывшая директором правления товарищества, и дети Юлия, Татьяна и Сергей. Нет, не вдова стала управлять фабрикой и не сын Сергей, а дочь Юлия Михайловна Кувшинова. Почти четверть века, до самой национализации восемнадцатого года, эта женщина стояла у руля фабрики. Семьи и детей у нее не было, и правильно будет сказать, что и фабрика, и все, кто на ней работал, и были ее семьей и ее детьми. В 1938 году поселок Каменное по просьбе рабочих и служащих Каменской бумажной фабрики был переименован в город Кувшиново в память о Кувшиновых, и прежде всего о Юлии Михайловне. Факт, конечно, малозначительный с точки зрения сегодняшнего дня, но это только на первый, можно сказать, близорукий и невнимательный взгляд. Представьте себе тридцать восьмой год. Ленинград вместо Санкт-Петербурга, Горький вместо Нижнего, Киров вместо Вятки, Сталинград вместо Волгограда и даже, прости господи, Кагановичабад где-то в Средней Азии. И на этом фоне маленькое Кувшиново, переименованное в честь классовых врагов пролетариата, капиталистов Кувшиновых, по многочисленным просьбам этого самого пролетариата. Вот вам и факт…

Вернемся, однако, во времена правления Юлии Михайловны. К началу XX века фабрика производила уже полмиллиона пудов бумаги в год, и все эти полмиллиона везли на подводах в Торжок, на промежуточные склады, а уж из Торжка по всей России и за границу. Обратно в Каменное на тех же подводах везли почту, пассажиров и разные грузы для фабрики. На время распутицы доставка бумаги в Торжок прекращалась на целых полтора месяца. Хочешь не хочешь, а надо было строить железную дорогу из Торжка в Каменное. Фабрика к тому времени стоила восемь миллионов рублей. На деньги от ссуды, полученной под ее залог, и стали строить дорогу. Пять лет, три моста, семь железнодорожных станций, вокзал в Каменном – все это и сейчас, через сто с лишним лет, работает, и не просто работает, а работает в том самом виде, в котором и было устроено. Мало где на российских железных дорогах, а может быть, и вовсе нигде, кроме как на участке Торжок – Каменное, сохранились семафоры, жезловая система, деревянные шпалы, засыпанные песком, деревянные переездные шлагбаумы, ручные стрелки, дежурные по станциям, передающие и принимающие жезлы у помощников машинистов поездов… Заповедник да и только. Двукрылый семафор с участка Кувшиново – Щербово даже хранится в музее вагонного депо «Москва». Сначала участок дороги не реконструировали потому, что денег не было, а потом Всероссийское общество любителей железных дорог упросило начальство Октябрьской железной дороги этого не делать, чтобы не нарушать такую старинную красоту. Поезда теперь здесь ходят редко. Чаще приезжают киношники снимать сцены каких-нибудь средневековых железнодорожных погонь или встреч Анны Карениной с Вронским на ночном перроне под шум частых, тяжелых и одышливых вздохов паровоза «Овечка».

Жизнь рабочих с приходом Юлии Кувшиновой на фабрику сильно изменилась. Для них было построено несколько двухэтажных кирпичных домов, в одном из которых кувшиновцы живут до сих пор. Стали выплачивать ежегодные премии рабочим и служащим, проработавшим на фабрике более пяти лет, давали ссуды на строительство собственных домов. Рабочих бесплатно лечили, бесплатно учили их детей, им бесплатно можно было мыться по пятницам и субботам в фабричной бане и стирать в фабричной прачечной.

Отдельно надо сказать о школе, которая была предметом особой заботы Юлии Михайловны. В девятьсот пятом году, в год издания царского Манифеста о гражданских свободах, она дала обещание построить в Каменном Народный дом. Кувшинова внесла на строительство дома сто тысяч рублей, и через восемь лет дом, построенный в стиле модерн по проекту московского архитектора Воскресенского, открылся. В нем были устроены шестилетняя школа для детей фабричных рабочих, библиотека и любительский театр. На фронтоне Народного дома было написано «Народный дом в память 17 октября 1905 года»[1]. На открытии гостям вручались бронзовые жетоны с гравюрой здания и надписью на обороте «Знание – воля, знание – свет, рабство без него». Эти же слова были написаны на транспаранте, который нес самый лучший ученик школы во время праздничного шествия в конце каждого учебного года. Рядом с колонной учеников шла сама Юлия Михайловна. Красивая, должно быть, была картина… Куда только вся эта красота подевалась, когда через несколько лет… Впрочем, и тогда уже все начиналось. В больнице, построенной для рабочих, работал врачом Алексей Бакунин, родной племянник известного анархиста, панслависта, идеолога народничества, идейного противника Карла Маркса Михаила Бакунина. Алексей Ильич был первым, кто начал в девятьсот четвертом году активную революционную агитацию среди кувшиновских рабочих. Читая им лекцию о холере, Бакунин вставил в нее слова о свободе слова, организации стачек и забастовок. Бакунину хлопали изо всех сил, кричали «ура!» и пели «Вставай, поднимайся, рабочий народ»[2]. И холера не заставила себя долго ждать. На квартире заводского химика инженера Лакомкина собрались рабочие. Тоже, наверное, пели хором что-то революционное, а потом приняли не менее революционную резолюцию. Узнав об этой резолюции, остальные рабочие фабрики настоятельно посоветовали Бакунину уехать куда-нибудь из села Каменное подальше и не мутить у них воду, а инженера Лакомкина и рабочих, подписавших резолюцию, без всякого спросу и вовсе побили. Надо сказать, что лет за восемь до Лакомкина работал на фабрике еще один революционно настроенный химик – лаборант Николай Васильев, между прочим, большой друг тоже революционно настроенного писателя Максима Горького. Прожил Горький с женой и сыном в гостях у Васильева целый год[3]. Васильев руководил на фабрике нелегальным марксистским кружком. В то время как рабочие, играя для виду в карты, обсуждали, что делать, кто виноват и как экспроприировать экспроприаторов, великий пролетарский писатель сидел в углу, пил чай, курил папиросы и все записывал в записную книжку своей, как говорят, феноменальной памяти. Все эти бесконечные мутные разговоры потом всплыли в его бесконечном и таком же мутном романе «Жизнь Клима Самгина». Может, Горький прожил бы у Васильева и еще год, кабы не новогодний карнавал в имении Бакуниных, в селе Прямухино, неподалеку от села Каменное. Алексей Максимович заявился туда в наряде странника и изображал Луку из своей еще не написанной пьесы «На дне». Что уж он там наговорил от имени Луки – неизвестно. Известно только, что после карнавала владельцы фабрики попросили его уехать от греха подальше. Он и уехал, а вслед за ним уехал и Васильев.

В том же доме, где гостевал у Васильева Горький, жил инженер-технолог Иван Иванович Ожегов. Иван Иванович не занимался революционной деятельностью, не руководил марксистскими кружками, а родил нам вместе со своей супругой сына Сергея Ивановича Ожегова, нашего известного лексикографа и составителя толкового словаря русского языка, выдержавшего в прошлом веке больше двадцати изданий в период с сорок девятого года по девяносто седьмой. В селе Каменном Ожегов прожил первые десять лет своей жизни. Говорят, что где-то в архиве ученого хранится первый, еще детский толковый словарик, размером с небольшую записную книжку и состоящий из нескольких серых и рыхлых, криво обрезанных листов самодельной бумаги, изготовленных Сережей Ожеговым под руководством отца.

Теперь в Кувшинове, на доме, где гостил Горький и родился Ожегов, висят две мемориальные доски, есть улицы Ожегова и Горького, а в Народном доме, который теперь называется Центром досуга, есть комната, заваленная старыми стульями, из‐за груды которых торчит выкрашенная бронзовой краской гипсовая скульптура великого пролетарского писателя с отбитым носом.

Как бы к Горькому ни относиться, а именно он помог Юлии Михайловне Кувшиновой уехать в восемнадцатом году, после национализации фабрики[4], невредимой в Москву, к племяннику, и получить в столице то ли квартиру, то ли комнату. Кажется, потом она смогла выбраться в Чехословакию и последние годы жизни провела там, а где «там» и где была похоронена – так никто и по сей день не знает.

«Бумажник»

После национализации настали трудные времена. Фабрика была на грани закрытия. Новорожденную социалистическую собственность стали расхищать новорожденные социалистические собственники. Ни с того ни с сего возникли пожары на бумажном и картонном заводах. Пришлось создать рабочую сторожевую охрану. Не было сырья, не было топлива. В добавление ко всем несчастьям кончились деньги, которые печатали в столице. Но это как раз и не вызвало беспокойства. Нет ничего проще, чем напечатать свои, местные. Хранятся теперь в музее маленькие бумажные прямоугольники достоинством в один и три рубля с печатью, на которой расплываются звезда и буквы ВСНХ, а поверх печати, подписи какого-то уполномоченного и надписи «Три рубля» напечатано красивым шрифтом «Каменская Писчебумажная Фабрика бывшего Товарищества М. Г. Кувшинова». Знал бы Михаил Гаврилович, какую печать станут ставить на его фамилию…

Производство в довоенном объеме восстановили уже к двадцать четвертому году. В тридцать шестом открыли тетрадный цех и стали выпускать восемнадцать тысяч тетрадей за смену в восемь часов семью рабочими или шесть миллионов школьных тетрадей в год. Тех самых, на которых в моем детстве на задней странице обложки печатали пионерскую клятву, гимн пионеров и таблицу умножения. Власти доверили каменским бумажникам самое дорогое – делать бумагу для собрания сочинений Ленина. Бумагу они сделали отличную. Такую, которая смогла вытерпеть даже то, что написал вождь мирового пролетариата.

В тридцать втором году отделение спортивного общества «Писчебумажник», организованное в двадцать пятом, в связи с обострением классовой борьбы решительно переименовали в «Бумажник». В тридцать пятом по просьбе рабочих фабрике присвоили имя Кирова. Еще и поставили ему памятник возле заводоуправления. А куда, спрашивается, было деваться… Зато через три года по просьбе тех же рабочих Каменное переименовали в Кувшиново.

В сороковом году по приказу Наркомата бумажной промышленности открыли техникум, чтобы готовить кадры для всей страны, а через год началась война и линия фронта придвинулась к границам района. Поначалу оборудование и специалистов эвакуировали на восток, но уже в декабре сорок второго, после разгрома немцев под Москвой, стали фабрику восстанавливать. На кувшиновской бумаге печатали газету Калининского фронта «Вперед на врага». В сорок четвертом достигли довоенного уровня производства. И это при том, что каждый второй из трех тысяч ушедших на фронт рабочих и специалистов фабрики не вернулся.

После войны освоили новую конвертную машину и стали выпускать по два миллиона конвертов в месяц. Между прочим, при царе складывали эти конверты вручную, пока руки не отвалятся, и все равно больше двухсот тысяч в месяц никак не получалось. В сорок седьмом установили новый сучколовитель Джонсона, против которого старый сучколовитель Хауга просто плюнуть и растереть. Потери волокна снизились с десяти до трех процентов. А новейшие флотационные ловушки волокна Свен-Педерсена, установленные в том же году? Промои волокна снизились почти в три раза… или увеличились… Короче говоря, стало очень хорошо, потому что достигли экономии волокна на сумму миллион рублей в год. И это при том, что до семнадцатого года таких ловушек вообще не существовало. Социалистическое соревнование разгорелось с такой силой, что фабрика трижды завоевывала переходящее Красное знамя Наркомата лесной промышленности, причем во второй раз с вытканными на знамени серебряными еловыми ветвями, а в третий – с серебряными ветвями и золотыми шишками. В семидесятом году за достигнутые производственные успехи фабрике, которая к тому времени стала называться целлюлозно-бумажным комбинатом, вручили на вечное хранение красное знамя райкома партии и исполкома райсовета, а через пятнадцать лет эта вечность кончилась и знамена перестали быть красными.

Читатель ждет уж рифмы «все пропало, разруха, разворовали, уехали в Москву на заработки охранниками»… Не дождется. Не разрушили, не разворовали и не уехали в Москву. Старое советское оборудование заменили новым – финским и итальянским, собрали новую бумагоделательную машину, стали выпускать переплетный и гофрированный картон отличного качества, и даже местная футбольная команда «Бумажник» разгромила, правда на своем поле и с перевесом всего в один мяч, команду из Вышнего Волочка.

Ваза с бумажными лилиями

В двенадцатом году на главной площади Кувшинова, напротив Народного дома, который построила Юлия Михайловна Кувшинова, поставили ей бронзовый памятник. На этой, почти сахарной ноте надо бы и закончить рассказ о Кувшинове[5]. Я бы и закончил, кабы не прошелся по коридорам Народного дома и не побывал в музее. Плохо Народному дому. Последний ремонт в нем делали, кажется, еще при Кувшиновой. В коридорах пахнет сыростью, плесенью и неисправной канализацией. Татьяна Васильевна Кузьмина, хранительница музея, рассказала мне, что крыша у дома течет. Могла бы и не рассказывать – это видно невооруженным глазом в каждой комнате и каждом зале дома. Однажды, ближе к ночи, проезжал мимо Кувшинова самый главный из справедливых россиян – Сергей Миронов. Пожелал он осмотреть музей. Вызвали из дому по боевой тревоге Татьяну Васильевну, и битый час рассказывала она Миронову об истории Каменской бумажной фабрики. В конце рассказа не удержалась и попросила высокое начальство помочь с ремонтом крыши. Начальство пообещало непременно помочь, кого надо приструнить и денег на ремонт выдать. Засим оно напустило сладких розовых слюней в книгу отзывов музея, витиевато расписалось и укатило то ли на Селигер к молодым нашистам, то ли в Москву, греть в Думе начинающее остывать кресло.

В музее есть еще один памятник Кувшиновой. Его к двухсотлетию фабрики изготовили рабочие. Его на площади не поставишь, поскольку сделан он из гофрированной бумаги и гофрированного картона. Надо сказать, очень искусно сделан. Точно из такого же картона изготовлены любимое кресло Кувшиновой и столик с гнутыми ножками, на котором стоит бумажная ваза с бумажными лилиями, старая фотография кувшиновской фабрики в резной картонной рамке и маленькая, в четверть метра ростом, бумажная фигурка женщины с пышной прической, в платье с буфами и бантиком, с веером в руках и крошечным, исписанным микроскопическими буквами письмом в руках. У ног картонной Юлии Михайловны стоят женские кожаные ботинки. Те самые, которые она носила. От времени, от сырости в музее голова Кувшиновой немного наклонилась к правому плечу, и от этого вид у скульптуры несколько задумчивый и печальный[6].

Июнь 2014

Библиография

Владимирова Л. А. История Каменской бумажно-картонной фабрики // Из истории тверского предпринимательства. Тверь, 2008. С. 54–57.

Село Каменное на старых открытках. Каталог. Издание юбилейное, к 2010-летию Каменской бумажно-картонной фабрики. / Составитель А. Н. Семенов. Тверь, 2009. 40 с.

СОЛЬ ГАЛИЧСКАЯ

Солигалич

В уездные города Костромской губернии всегда въезжаешь с облегчением и радостью. Чем дальше в глубь губернии заберется город – тем облегчение больше, поскольку пытка костромскими дорогами наконец-то заканчивается. В Солигалич, который расположен на самом севере области и дальше которого дороги нет, въезжаешь с облегчением таких размеров… что оно уже и по-другому называется. Директор местного краеведческого музея в ответ на мои жалобы касательно качества дорожного полотна, которое, кажется, состоит из одних перегородок между дырами в асфальте, посмеялась и сказала, что до восемьдесят четвертого года прошлого века никакого шоссе между Костромой и Солигаличем вовсе не было, а были бревна, которые укладывали в дорожную колею между этими городами. Езда по этим бревнам была сущим мучением – автобус мог пройти (именно пройти, а не проехать) девяностокилометровое расстояние от Солигалича до Галича только за полдня[7]. Впрочем, при советской власти тем солигаличанам, которые хотели быстро попасть, к примеру, в Кострому, достаточно было купить за три рубля билет и на рейсовом кукурузнике долететь до столицы области меньше чем за час. Теперь след этих кукурузников в небе над Солигаличем не только простыл, но даже и заледенел. Приходится ездить по дороге, которую как заасфальтировали почти тридцать лет назад, так и… гостиницу «Солигалич», построенную лет сто назад, не ремонтировали, кажется, лет триста.

За дверью, обитой еще советским дерматином, сквозь дыры в котором торчала коричневая от старости вата, находились, кроме нескольких гостиничных номеров, парикмахерская «Мечта», местное отделение «Ростехинвентаризации», нотариус и пункт выдачи полисов. Внутри, в холле, рядом с современным телефоном-автоматом висел на стене еще один – древний и угловатый, с диском и давно умершей трубкой на витом шнуре. На другой стене висела репродукция «Утра в сосновом лесу», на которой давно состарившиеся медведи лежали у поваленной сосны и не шевелились. Холл второго этажа украшали обои с лебедями и стоящая на подоконнике пятилитровая кухонная кастрюля с растением фикус. На боку кастрюли масляной белой краской было написано «Окурки в горшке не тушить!». Из кранов в гостинице текла ледяная и такая железная вода, что струйку можно было бы отклонить магнитом, если бы я его догадался взять с собой. Из удобств постояльцам предоставлялись электрические чайники, советские трюмо с одной зеркальной створкой, нескрипучие полы и тишина за окном. Тишина в Солигаличе такая, что обычные наручные часы, тиканье которых в столице не услышишь и со слуховым аппаратом, можно легко услышать невооруженным ухом. Впрочем, тишина предоставлялась лишь на время. Часам к девяти вечера в бар «Ручеек», расположенный напротив гостиницы, сошлись и съехались его завсегдатаи и не могли разойтись, разъехаться или хотя бы расползтись без помощи полиции и полицейской собаки до четырех утра.

Князь Федор Семенович

Оставим, однако, и гостиницу, и бар «Ручеек» с его шумными завсегдатаями и переместимся в те далекие времена, когда на их месте шумели вековые сосны и дубы. Дата основания Солигалича известна точно – 5 мая 1335 года. Эта дата написана в летописи солигаличского Воскресенского монастыря. Основан он был галицким князем Федором Семеновичем. Около трети капитального труда замечательного советского историка науки и солигаличанина Н. А. Фигуровского «Очерки истории Солигалича» посвящено вопросу, был ли на самом деле галицкий князь Федор Семенович. С одной стороны, был не только он, но даже и родной брат его Андрей, с которым Федор Семенович без устали враждовал, а с другой, по версии директора солигаличского музея… Федором Семеновичем звали боярина Морозова, одного из тех Морозовых, которые заведовали солеварением в Галицком княжестве. Просто его решили уважить монахи солигаличского Воскресенского монастыря и написали в своей летописи его имя и отчество. Их можно понять. На самом деле версий этих еще больше, чем списков с «Воскресенского летописца», которых на сегодняшний день существует не меньше восьми. Жаль, оригинал летописи так и не нашли. Одну из первых копий «Воскресенского летописца» сделали для Карамзина в те поры, когда он работал над «Историей государства Российского». Николай Михайлович летопись почитал, почитал… и сказал, что все это новая сказка. И князей таких не было, и в других летописях они-де не упоминаются. Правду говоря, все эти разборки между историками и архивистами могут завести наш рассказ в болото, а этих болот вокруг Солигалича…

Так или иначе, человек, похожий на галицкого князя и по имени Федор Семенович, приказал расчистить место в дремучем лесу в ста километрах севернее Галича и на этом месте заложить церковь Воскресения Христова, от которой пошел Воскресенский монастырь, от которого, в свою очередь, пошел поселок Соль, от которого пошел и до сей поры идет город Солигалич[8]. Легендарный Федор Семенович переселил из галичских вотчин и приписал к Воскресенскому монастырю самых обычных, нелегендарных крестьян, которые основали деревни и села, многие из которых существуют и по сей день. Тут надобно сказать, что в самом начале своего существования Солигалич назывался Солью Галичской[9].

Соль в этих краях добывали еще с незапамятных времен. Бурили глубокие колодцы, бадьями поднимали из них рассол, который наливали в большие железные сковороды, разводили под ними огонь и вываривали соль[10]. Потому-то и на гербе Солигалича нарисованы три кучки соли. Потому-то и к концу XVIII века в окрестностях Солигалича повырубили не только дремучие леса, но и те, которые только собирались стать дремучими, но не успели.

Пока Воскресенский монастырь был маленьким и деревянным, пока строились мельницы, пока копались соляные колодцы, пока строились варницы, пока рубились для них дрова, пока были пусты соляные, зерновые и мучные амбары, закрома, сусеки и кладовые – мало кто интересовался Солью Галичской. Но как только… Первыми, еще до татар, пришли вятские и ветлужские черемисы. Они же пришли и вторыми, и третьими. Этих охотников до чужого добра кое-как отогнали. Уже через двадцать лет после основания монастыря сын Федора Семеновича Андрей Федорович устроил вокруг него острог и поставил во главе острога боярина Золотарева. Еще через двадцать лет Андрей Федорович умер, и княжить стал его сын Иван Андреевич, которому было двадцать лет от роду к моменту вступления в должность. И тут в четвертый раз пришли битые, но упорные черемисы, прихватившие с собой для верности ногайцев и их воевод. Монастырь был разграблен и разрушен до основания, монахов поубивали, посад и окрестные деревни пожгли, разграбили и многих увели в полон. Не прошло, однако, и нескольких лет, как жизнь в эти места вернулась и новые мешки с новой солью заполнили новые амбары.

Котлы-кипелицы

На этом месте легендарные времена кончаются, галичские князья через малое время теряют свой удел, и Галич вместе с Солью Галичской входит в состав Московского княжества. На смену легендам приходит скучная и дотошная московская бухгалтерия. Дмитрий Донской хоть и отдает своему сыну Галич, но Соль Галичскую отписывает своей жене Евдокии, а соляные колодцы, варницы, дровяной двор, двор для приезжающих старцев, село Борисовское с деревнями достаются московскому Симонову монастырю в качестве вклада «по своей душе на поминок, в наследие вечных благ»[11]. Вслед за Симоновым монастырем поближе к источникам соляных доходов подтягивается и Троице-Сергиев монастырь, которому Василий Второй дал большие льготы по части солеварения. Вслед за Троице-Сергиевым монастырем на вкус соли в эти места пришло еще четыре монастыря. В это же самое время, в XIV и XV веках, к крестьянам, работавшим на соляных промыслах, рубившим дрова и пахавшим землю, несколько раз приходили неурожай, засуха, ранние заморозки, проливные дожди, голод, холера и легочная чума из Германии.

Татары из Казани приходили ко всем – и к бедным, и к богатым. В конце XV века пришли и, как писал игумен Воскресенского монастыря Парфений, «сожгли погост, да двор монастырский, да церковь», а в 1532 году «приде рать велика поганых варвар в Галичские пределы и доидоша варвары до града Соли Галицкой зело величахуся и хваляхуся град тот взять». Не получилось у них. И на штурм крепости ходили и пытались ее поджечь – не получилось. Три дня и две ночи жители посада и окрестных деревень кричали татарам неприличные слова, которым у них же и научились за столетия ига, стреляли в них стрелами, лили со стен крепости на головы атакующим кипящую смолу и кипяток. Между прочим, один из толстостенных двадцативедерных котлов-кипелиц, в котором солигаличане кипятили воду и смолу, по сей день хранится в запасниках местного краеведческого музея. Изготовили его местные мастера. Те, которые в мирное время клепали огромные сковородки для выпаривания соли. Даже и железо выплавили из местной болотной руды. Говорят, что этот котел за пятьсот без малого лет почти не заржавел, а все оттого, что изготовлен был из очень чистого железа без примесей серы, фосфора и углерода. В точности как знаменитая железная колонна из Дели, которая не ржавеет уже полторы тысячи с лишним лет. Про делийскую-то колонну доподлинно известно, что изготовили ее инопланетяне, а про котел из Солигалича… Ну кто, спрашивается, поедет смотреть на котел, изготовленный обычными мужиками…

Вернемся, однако, под стены крепости. Через три дня безуспешной осады татары начали понимать, что из-под стен Соли Галичской придется им уходить несолоно хлебавши. «Начаша полки своими мятися и зело страх велий нападе на ня и не ведаху: камо бежати…» Через три дня и час с небольшим они поняли это окончательно, оседлали своих низкорослых кривоногих лошадок, взмахнули нагайками, свистнули разбойничьим посвистом и ускакали домой в Казань рассказывать о том, что соль – это белая смерть. Особенно та, которую получают в Солигаличе.

На радостях богобоязненные солигаличане победу над врагами приписали не столько своему мужеству и упорству, сколько чудесному заступничеству преподобного Макария Унженского. Кто-то из жителей города видел или кто-то слышал от того, кто видел, как преподобный Макарий во время осады появлялся на валу на коне и багряным плащом своим прикрывал город. Татары, судя по всему, тоже видели преподобного Макария, но никому рассказать о виденном уже не смогли. В «Житии преподобного Макария Желтоводского и Унженского» сказано, что «погани ослепли и сами себя изрубили». По случаю чудесного избавления от страшной напасти солигаличане постановили каждый год праздновать это событие в день памяти преподобного Макария и при церкви Успения, которая находилась внутри земляного вала крепости, построить особый придел во имя Макария. И построили. Деревянная церковь стояла, стояла да и пришла в негодность. Ее заменили новой, которая сгорела дотла. Наконец, в конце XVIII века на этом месте построили каменный храм, который простоял до тридцать седьмого года прошлого века. Перед его входом можно было видеть стоящие на земле, надетые друг на друга два котла-кипелицы. И тут власти решили устроить в Успенском храме местную электростанцию…

Теперь на этом месте только развалины храма, развалины каменного дома да крепкий двухэтажный деревянный жилой дом, возле которого можно видеть на диво ухоженный огород с грядками по линейке, да чуть поодаль от дома одинокая сосна.

Что же касается подземного хода, который соединял крепость с другим берегом реки Костромы, то в его существование в Солигаличе верят не только люди, но даже и кошки с собаками. Сколько раз принимались копать в том самом месте, где он должен обязательно быть… В начале прошлого века московский археолог Дунаев вместе с местными жителями, от помощи которых он так и не смог отказаться, прокопал длинную глубокую траншею на юго-восточном углу вала и… ничего не нашел. И хорошо, что не нашел. Легенде о подземном ходе подземный ход не нужен. Может, археологам он и нужен, чтобы писать о нем ученые статьи в научных журналах, а вот солигаличанам нужна легенда, чтобы и через сто, и через двести лет ставшие взрослыми солигаличские мальчишки могли при встрече сказать друг другу: «А помнишь, Петька, как мы с тобой подземный ход искали из крепости? У меня тогда неделю от лопаты волдыри на ладонях не проходили».

Через двадцать лет после неудачной осады Соли Галичской была взята Казань и с набегами татар было покончено. Москва вздохнула спокойно… а до медвежьего угла, в котором находилась Соль Галичская, спокойствие медленно шло не год и не два. Мелкие шайки татар и черемисов через пять лет после взятия Казани внезапно подошли к Соли и сожгли посад вместе с Воскресенским монастырем[12]. Спаслись только те жители посада, которые успели затвориться в крепости.

В следующий и последний раз Соль Галичскую разорили во времена Смуты. Сначала солигаличане поддержали Галич, который поднял восстание против поляков, и призвали к тому же жителей Тотьмы и Вологды. Хитрые Тотьма[13] и Вологда обещать обещали, но собирались на войну так долго, что поляки под командой пана Лисовского успели разгромить и Кострому, и Галич и послать к Солигаличу отряд пана Пудковского, чтобы привести город к присяге Тушинскому вору и заодно потребовать от жителей контрибуцию в двести пятьдесят рублей. Солигаличане сначала ни присягать, ни, тем более, платить не хотели, но как пересчитали свои запасы пороха, ядер и пуль, как осмотрели свою обветшавшую крепость… и присягнули, и заплатили. Увы, Солигалич это не спасло. Город, посад и торговые ряды были сожжены, а жители разбежались по окрестным лесам. К счастью, тогда они еще были вполне дремучими, и в них было множество хитро устроенных засек на случай войны. В объяснительной записке по поводу своих действий царю Василию Шуйскому солигаличане писали: «И мы сироты твои государевы, слыша от воров и литовских людей и от бояр великое разорение, и жон своих и детей великий позор, да побегли от них на лес, в засеки, и животишка свои пометали… И после нас, как мы побежали в забеги, на посаде дети боярские животишка наша, и по деревням пограбили. А бегали государь в забеги для того, что у нас у Соли около посаду острогу нет, а город сгнил и развалялся и твоего государева наряду и зелья нет, крепиться нечем…»

Потом снова была война, потом галичане и солигаличане из лесу, из засек слали письма в Тотьму, Вологду, Великий Устюг и звали, просили, требовали подмогу, и опять была война, и Лисовский с поляками, литовцами, казаками и перешедшими на их сторону детьми боярскими ушли к Москве, и подошли наконец подкрепления из Тотьмы, Сольвычегодска, Великого Устюга, Перми и даже из невообразимо далеких, находящихся на другом конце света Кайгорода и Выми, о которых никто и не знал даже, что они существуют, потом солигаличане бились под командой Скопина-Шуйского, Прокопия Ляпунова, Минина и Пожарского до тех пор, пока поляков не прогнали насовсем.

Через год после того, как поляков прогнали насовсем, оказалось, что это насовсем касается Москвы, а Солигалича не касается вовсе. И снова повторилась история почти столетней давности с татарами и их друзьями черемисами. Только на этот раз были шайки поляков, литовцев и казаков, которые сожгли и разграбили Соль Галичскую в самый последний раз, а через два года они сделали то же самое в тот раз, который идет за самым последним.

Соловары и подварки

После того как все, что можно, и даже то, что нельзя, было сожжено, разграблено и разрушено, наступил долгожданный мир. Через три или четыре года были восстановлены посад и городская крепость, а вместе с ними ударными темпами были восстановлены и соляные промыслы. Уже в первом послевоенном десятилетии варницы Соли Галичской давали не менее двухсот тысяч пудов соли ежегодно. Только промыслы Симонова монастыря давали двадцать тысяч пудов в год из двух колодцев и пяти варниц. Доходов от продажи соли стало поступать столько, что кое-кто из монастырской братии понашил себе дополнительных потайных карманов на рясах.

В середине XVII века, в эпоху расцвета солеварения, промышленный Солигалич представлял собой довольно неопрятное зрелище. Штабеля дров, ручьи рассола, текущие по земле, насквозь прокопченные и просоленные соловары и подварки с их мужицкими солеными шутками, чад и дым, непрерывно валивший клубами из варниц… Правду говоря, особенной дружбы между соловарами не было. Конкуренту могли и варницу поджечь, и водоотводную трубу продырявить, а могли и бадью, которой поднимали рассол на поверхность, на голову надеть по пояс. Вместе с рассолом. В повести о том, как поссорились соловары Симонова и Троице-Сергиева монастырей, есть рассказ о том, как троицкий старец Тихон и его слуга Гаврила Опочинин шли мимо варниц Симонова монастыря с дровами, а симоновский соловар Богдан Григорьев «учал их лаять всякою неподобною лаею и крикнул из своих варниц многих незнаемых людей ярыжных и учали де того старца троецкого и слугу бить и грабить». Замирить монастыри удалось только патриарху.

Тем не менее весь XVII век город богател, богател… пока более дешевая соль из Соликамска, Соль-Илецка и других мест не сделала производство соли в Солигаличе убыточным. Поди потягайся с Соликамском, если в тамошних рассолах почти двадцать процентов соли, а в солигаличских всего три. Тут впору горько заплакать солеными слезами. Власти, однако, привыкли к большим налогам, которые поступали в казну от соляных промыслов, и вовсе не желали их терять. В царствование Алексея Михайловича надзор за соляным делом был передан в ведение Тайного приказа. Московские особисты считали, что соль можно добывать везде, где прикажет начальство, а потому было приказано возобновить солеварение даже там, где оно было давно заброшено. «Бурить надо глубже, а не кивать в сторону Соликамска», сказало руководство Тайного приказа. Солигаличане бурили, не кивали, а толку от этого… Тогда начальство приказало привезти в столицу необходимое для бурения колодцев оборудование вместе с обслугой и устроить сначала показательный, а вслед за ним наказательный мастер-класс по добыче рассола прямо в Москве. Почему-то они в Тайном приказе думали… Нет, тут, видимо, нужен другой глагол. В Солигаличе ослушаться приказа не посмели. Привезли и трубы, и бадьи, и сковородки для выпаривания соли. Пробурили три преглубокие скважины, но почему-то оказалось, что рассола в них…

Наказывать солигаличан не стали, хотя было и понятно, что некому быть виноватыми, кроме них. Ограничились тем, что отослали их восвояси со строгим наказом продолжать бурить дома. Не то чтобы они не бурили. Бурили. И государство их бурило то новым Соляным уставом, то штрафами по полкопейки за каждый недоданный пуд соли, то повышением соляного сбора, то обязательством создавать запасы соли, то ограничением продажи соли для домашних потребностей… К началу XIX века соль в Солигаличе добывали лишь домохозяйки в количествах, потребных для засолки огурцов, капусты и рыжиков, дети, когда играли в соловаров, да купец Василий Кокорев, которому в 1821 году решением Государственного совета все солигаличское Усолье было отдано в вечное и потомственное владение «для учреждения на оном солеваренного производства». Еще на десять лет вперед Кокорева освободили от соляного акциза – лишь бы взял. Расчистили старые колодцы и сразу поняли, что рассолы в них слабые и надо бурить глубже, как некогда завещал Тайный приказ. Кокорев надеялся добраться до таких пластов, где рассол не будет сильно разбавлен грунтовыми водами. Бурили девять лет и за эти годы смогли продвинуться по направлению к центру Земли на двести пятнадцать метров. За это время Кокорев понял, что процесс достижения цели интересен гораздо более ее самой. На Костромской губернской выставке он даже представил модель рассольной трубы с присовокуплением моделей всех употреблявшихся при бурении инструментов. На глубине около семидесяти метров из скважины забил на высоту трех метров источник минеральной воды – чистой, прозрачной и солено-горькой на вкус. Больше в этой скважине не было ничего.

«Бородино»

Стало понятно, что солигаличскую контору глубокого бурения надо закрывать, как убыточную по всем статьям. Ее и закрыли в 1840 году. Пятисотлетняя история солеварения в Соли Галичской закончилась… и началась история солигаличских минеральных вод. Еще Василий Кокорев утверждал, что он сам попробовал минеральную воду и выздоровел. Надо отдать должное его практической смекалке. Василию Александровичу на тот момент было двадцать два года от роду, и здоровьем его Бог не обидел[14]. Самое удивительное, что солигаличане тоже стали пить эту воду с лечебной целью и принимать из нее ванны. Через малое время к солигаличанам присоединились жители окрестных деревень, а через год после закрытия солеваренного завода медицинский департамент Министерства внутренних дел по представлению Кокорева официально разрешил пользование водами артезианского колодца для лечения. Для пущей убедительности к представлению были приложены свидетельство Костромской врачебной управы и «Книга о лечении водами» с собственноручными расписками семидесяти четырех особ, коим лечение помогло. В том же году Кокорев открыл в Солигаличе водолечебницу и через несколько лет пригласил для химического анализа воды не кого-нибудь, а самого Александра Порфирьевича Бородина. Тот как раз только что получил степень доктора медицины. Целое лето провел Бородин в Солигаличе, анализируя местную воду, наблюдая за лечебными процедурами и не забывая при этом сводить с ума игрой на рояле местных дам и девиц.

Водолечебница существует и по сей день. Называется она «Санаторий им. А. П. Бородина». Отдыхающие говорят: «Бородино». Им так проще. Рано утром и вечером, при отходе ко сну, из санаторных динамиков раздаются могучие звуки арии князя Игоря из одноименной оперы Александра Порфирьевича. Не всем отдыхающим, особенно тем, кто страдает расстройствами нервной системы, нравится эта мелодия. Уж они просили администрацию заменить Игоря на половецкие пляски или хотя бы на плач Ярославны и даже писали коллективную жалобу в Москву, в Минздрав, но тамошние чиновники никогда дальше Костромы и не ездили и про слово «Солигалич» думают, что это название танца вроде хали-гали, не говоря о санатории. Бородин, вишь, им не нравится… Между прочим, в начале прошлого века у входа в санаторий каждый вечер играл, приглашенный местным земством струнный оркестр слепых из Костромы. И никто не жаловался.

Более всего, однако, лечебница Кокорева помогала здоровью учеников духовного училища, окна которого находились напротив водолечебницы. По воспоминаниям профессора Московской духовной академии Е. Е. Голубинского, который учился в этом училище через несколько лет после открытия санатория, «учителя секли нас с осторожностью, так как крик лежащих под лозой слышен был в ванных, где сидели больные».

Вообще говоря, событий в захолустном Солигаличе в XIX веке было крайне мало. Вот разве что после Русско-турецкой войны прислали в город пленных турок, которые построили мост через Шашков ручей, несколько домов и понашили местным модницам кожаные туфли отменного качества. Если бы турки не занесли в Солигалич эпидемию возвратного тифа, которым переболела часть населения города и уезда, то о них бы и вовсе вспоминали с благодарностью. Как и о сосланных поляках, которые туфель шить не умели, зато давали уроки музыки, поскольку среди них были скрипачи и пианисты. Вообще Солигалич был музыкальным городом. При каждой церкви был свой хор, певший в выходные и праздничные дни, регулярно давались концерты в общественном клубе, пелись романсы[15] и даже арии из опер, а в летнее время офицер-делопроизводитель местного воинского присутствия устраивал прогулки на лодках с солдатами из местной воинской команды, умеющими играть на духовом инструменте. Сам он при этом играл на флейте…

Июльское солнце бесконечно долго садилось за громаду Рождественского собора[16], по набережной Костромы прогуливались мужчины в мягких шляпах и форменных фуражках, дамы с кружевными зонтиками, мужики в смазных сапогах и носились в разные стороны мальчишки с семечками. На крылечках домов, украшенных затейливой резьбой, сидели кошки и намывали гостей. По стеклянной воде плыла лодка, в ней сидел молодой краснощекий солдатик и старательно выдувал на теноровом тромбоне или валторне вальс «Осенний сон», или «Ожидание», или «Над волнами», а флейта ему так подпевала, так подпевала… что чувствительные дамы нет-нет да и подносили к уголкам глаз крошечные надушенные носовые платки с еще более крошечными вышитыми монограммами, а их кавалеры смущенно покашливали.

Приличное случаю пальто

Кстати, о мужиках в смазных сапогах. Они в Солигаличе и уезде летом бывали редко. После того как соляной промысел приказал долго жить, подались они в отходники. Можно было, конечно, сеять пшеницу, рожь или даже выращивать в теплицах помидоры с баклажанами, но земля и лето здесь не такие, как в Курске или Воронеже, а зимой случаются морозы до сорока и больше градусов. Тем более что еще при царе Петре ездили на строительство Петербурга чухломские и солигаличские каменщики и плотники. Не по своей, правда, воле. Начало развиваться отходничество еще при крепостном праве. Оброк был помещику куда как выгоднее барщины. Ехали крестьяне в Петербург не на авось, не в надежде на любую работу, хотя бы и дворником, а готовились к этой поездке загодя, еще с детства. Мальчиков в возрасте от двенадцати до четырнадцати лет отправляли обучаться ремеслам в столицу. Учились иконописному, водопроводному, малярному, бондарному, плотницкому, слесарному и токарному делу. Кого-то отдавали в учение мяснику, а кто-то шел по торговой части. Из Солигалича шли преимущественно кузнецы[17] и слесари. Отдавали в обучение петербургским родственникам, имеющим ремесленное хозяйство, или петербургским ремесленникам, которые набирали мальчишек в обучение прямо в Солигаличе и окрестных деревнях через своих поверенных из местных крестьян. Родственникам отдавали просто так, под честное слово, а с чужими людьми родители мальчика заключали письменные условия. Условия простые: мальчика дерут за уши, таскают за вихры, показывают, каким гаечным ключом открутить гайку или каким колером красить стену, кормят так, чтобы с голоду не помер, обувают, одевают, лечат не больше месяца, а он не моги от хозяина уйти гулять без его разрешения, и гайку откручивай быстрее, и ключи подноси, и краски, кисти, водку, закуску, и сапоги с него сними, ежели он пьян. Особо оговаривалось, что родителям хозяин единовременно уплатит сумму от двадцати пяти до пятидесяти рублей. Одну часть ее давали в виде задатка, а другую часть – мальчику по окончании учения. Кроме того, на выход мальчику хозяин должен был купить приличное случаю пальто и «пинжак», каковые были прописаны отдельным пунктом в условиях. Все вместе это называлось «окопировкой».

Года через три или четыре мальчик заканчивает ученье и приезжает домой на зиму к родителям настоящим «питерщиком», как их называли в Солигаличе. Весной он снова возвращается в Петербург, но уже для самостоятельной работы. Через пару-тройку лет он уже и мастер, и завидный жених. Зимой женят его дома, и станет он ездить из Солигалича в Петербург и обратно до самой старости. Особым был ритуал возвращения питерщиков домой. Не дай бог молодому, особенно холостому, парню прийти домой пешком, в дорожной одежде, забрызганной грязью, – не только засмеют, но еще и замуж за такого никто свою дочь не отдаст. Реальный солигаличский пацан подкатывал к дому на тройке с колокольчиками и бубенцами. Такой выходил из саней в шубе и костюме, увешанный, точно елка, свертками с подарками для родственников. На самом деле бывало по-всякому. Бывало, ничего не заработает отходник или заработает, но пропьет или проиграет в карты, и тогда родители, не желая ударить в грязь лицом перед соседями, сами покупали сыну костюм, для себя подарки и даже нанимали на соседней почтовой станции в Чухломе тройку. В таких случаях соседи, уже давно прознавшие обо всем от питерских знакомых и родственников, делали вид, что ничего не знали и не слышали. У самих тоже были взрослые сыновья…

Благодаря отходникам в Солигаличе даже простые бабы ходили летом с дождевыми зонтиками, привезенными мужьями из Петербурга. Мужчины щеголяли в жилетках, пиджаках, кожаных ботинках и галошах. Какие уж тут смазные сапоги. Нечего и говорить о сапогах. В домотканом и лаптях ходили только во время работ. В редком доме не было бумаги, чернил или карандашей.

В нынешнем Солигаличе отходничество снова расцвело. Вот только мальчиков не отдают в обучение в Петербург. Едут уже взрослыми мужиками работать охранниками и строителями. Теперь едут и девушки. Эти в основном по торговой части. По старой привычке едут в Питер, а не в Москву. Во время перестройки пробовали было в Москву, но… в Питер привычней. Там у многих солигаличан родственники. Да и весь XX век ездили, чтобы с голоду не помереть. А в сорок первом и сорок втором Петербург, который к тому времени стал Ленинградом, сам приехал в Солигалич. Приехали те, кто успел вырваться из осажденного города. В каждом доме проживало по четыре, а то и пять семей эвакуированных. Детский дом был переполнен. С продуктами в Солигаличе было немногим лучше, чем в блокадном Ленинграде. Уже через полгода после войны начался голод. На всю оставшуюся жизнь наелись картофельных очисток. В многодетных семьях, где продовольственного аттестата отца, ушедшего на фронт, никак не хватало на всех детей, девушки подходящего возраста бросали между собой жребий – кому идти воевать, чтобы не умереть с голоду. Холода в сорок первом стояли суровые даже для здешних мест. Температура опускалась до сорока шести градусов мороза. И в этот мороз надо было валить лес для фронта. Даже школьникам велено было стать сучкорубами. Они и стали. Сколько погибло их на лесоповале от голода и от того, что ходили в лютый мороз в обносках…

Многодушные Черевины

Если разобраться, то в Солигаличе и уезде последние несколько сот лет безвылазно жили только дворяне. Земли боярам и дворянам стали давать в этих местах еще при Михаиле Романове тем, кто отличился при освобождении Москвы от поляков. В царских жалованных грамотах писали «за московское осадное сидение королевичева приходу». Именно тогда возле соседней с Солигаличем Чухломы получил поместье шотландец Юрий Лермант, от которого и пошел род Лермонтовых. Перед отменой крепостного права в Солигаличском крае проживал восемьсот двадцать один дворянин. Правду говоря, некоторые из этих дворян были даже не мелко-, а микропоместными. Их называли голышами, и владели они зачастую двумя или тремя крестьянами, а то и вовсе одним. Голышей в уезде было около полутора сотен. Порой голыши занимали целые деревни. У такого, с позволения сказать, дворянина из недвижимости только и были изба, огород, несколько десятин пашни и сенокос, а из движимого – лошадь, кошка, собака, иногда куры. Образования они не имели, служить нигде не служили, руки вытирали о посконные штаны и сморкались в занавески, если они у них, конечно, были. Мелкопоместными считались те, у кого было от десятка до полусотни душ. Дворян, имевших более пятидесяти душ, называли многодушными. Многодушные за глаза презрительно называли мелкопоместных малодушными, а голышей и вовсе бездушными. Справедливости ради надо сказать, что в Солигаличе и уезде многодушных дворян было раз-два и обчелся. Самыми богатыми в уезде были семейства Черевиных и Шиповых. У Черевиных было семнадцать с половиной тысяч десятин земли. Они были, что называется, военной косточкой – лейтенанты флота при Елизавете Петровне, потом кригскомиссары, бригадиры, при Екатерине полковники лейб-гвардии и флигель-адъютанты при Павле. В музее портретами Черевиных кисти устюжанина Григория Островского увешаны стены целого зала. Заходишь в него и под взглядами Черевиных уже через минуту чувствуешь себя неловко от того, что ты не в напудренном парике, не в военном мундире и не при шпаге. Впрочем, там не только военные. Жены, матери, дети, бабушки и дедушки. И еще думаешь – черт бы побрал фотографию. Никто и никогда не скажет, глядя на твой портрет: посмотрите, как тщательно выписаны шнурки на его кроссовках или надкусанное яблоко на телефоне…

Но вернемся к портретам. В 1918 году из рук балерины Мариинского театра Анны Александровны Черевиной они перешли в руки антиквара по фамилии Апухтин, который немедля повез их в Солигалич и там, в водолечебнице, устроил выставку для всех желающих. Через шесть лет коллекция портретов попала в местный краеведческий музей и пролежала там в запасниках, понемногу осыпаясь и отсыревая, до того самого момента, пока директор костромского музея-заповедника Игнатьев в конце шестидесятых годов не увидел, не восхитился и не отвез несколько портретов в Кострому, чтобы определить их истинную ценность. В Костроме на них глянули… В следующую поездку в солигаличский музей Игнатьев поехал уже с самим Савелием Ямщиковым. Отобрали еще десять портретов для реставрации, а когда отреставрировали, то возвращать обратно в Солигалич эти портреты никто не захотел не только в Костроме, но даже и в Москве. Каких только порогов не обил директор солигаличского музея, пока коллекция портретов кисти Островского выставлялась в Москве, Ленинграде и Париже. Кострома стояла насмерть. Надо отдать должное Савелию Васильевичу – он понял свою ошибку и приложил все усилия для возращения работ Островского в Солигалич. И через долгих восемь лет они вернулись в краеведческий музей имени адмирала Невельского.

Кстати, об адмирале Г. И. Невельском, чьим именем назван музей, который мог бы носить имя издателя И. Д. Сытина. Оба они – и Невельской, и Сытин – уроженцы здешних мест. В шестьдесят третьем году, когда шла речь о том, чье имя присвоят музею, разгорелись нешуточные споры. Как ни крути – Невельской был из дворян, а Сытин из крестьян, хоть и стал потом миллионером, но… Вспомнили краеведы, у которых память долгая и даже еще длиннее, давнюю историю, связанную с Сытиным. В 1924 году послали солигаличские краеведы ему в подарок роскошно изданную чуть ли не в единственном экземпляре книгу «Обследование села Гнездникова». Село это – родина Ивана Дмитриевича. В ответ краеведы ожидали, что Сытин подарит селу библиотеку, а он в ответ им тоже прислал книгу. Какая разница какую… Ну и что, что прошло с тех пор сорок лет. Хоть сто сорок. Никто ничего не забыл Ивану Дмитриевичу. Невельской подарил России целый Дальний Восток с устьем Амура и проливом Невельского, а Сытин… В следующий раз будет знать.

Воля ваша, а рассказ о Солигаличе, как и ремонт, невозможно закончить – его можно только прекратить. Прекратить, несмотря на то что я не успел сказать еще ни слова о том, что в Солигаличе жил квартальный по фамилии Рыжов, который был прототипом главного героя повести Лескова «Однодум», что в нем жила Анемаиса Орестовна Чалеева, с которой Чехов списал Любовь Ивановну из «Дома с мезонином». Та самая, что рыдала мужским голосом.

Вот только еще одна цитата – и уж точно все. Это отрывок из письма солигаличанки Анны Ивановны Жижиковой своему мужу Василию Петровичу в город Петербург. Написано оно в начале прошлого века:

«Милому моему дорогому супругу Василию Петровичу от супруги твоей Анны Ивановны нижаючи кланиюсь и жалаю быть здоровым. Милый мой дорогой супруг Василий Петрович, получила я от вас гостинцы, не знаю, как я вас благодарить и как за вас бога молить: 10 аршин ситцу, 7 аршин ткани, 2 плотка ситцовых и бруслет, получила серешки, фартук, 2 фунта кофия, 2 четверки чаю, флогон експерту, банку гостинцев, 2 мыла, бумаги и конвертов. И все очень хорошо прислано…

Милому дорогому нашему тятики Василию Петровичу кланиются тебе детки твои Иван, Петр и Алексей и дочь Шура. И просим у тебя заочного родительского благословения, которое может существовать по гроб нашей жизни, и благодарим вас на гостинцах и дай бог здоровие, дорогой наш тятика…

В дому все благополучно. Детки очень шибко бегают и Шура за ними бегает, не отстается. Макару отдано часы и пальто в горошек. Покуда хорошо все исправляется… И затем прощай, дорогой мой Василий Петрович. Остаемся живы и здоровы и тебе желаем от бога доброго здоровие и всякого благополучия» [18].

P. S.

Если ехать из Костромы в Солигалич и сразу за Чухломой повернуть налево, проехать по проселку километра полтора или два до ворот Авраамиево-Городецкого монастыря, войти в них, подняться на самую вершину холма, на которой стоит собор, сесть на укрепленную гранитными валунами скамейку, которая устроена над высоким обрывом, и сидеть на ней полчаса или хотя бы четверть часа, и смотреть, не отрываясь, на Чухломское озеро, на плавающее в нем небо, на облака в этом небе, на сосны по берегам этого неба, то можно почувствовать себя и сосной, и озером, и облаком, и небом, и даже жаворонком, если вы, конечно, сможете углядеть его в небе, которое внутри вас.

Май 2014

Библиография

Белоруссов Л. М. Из истории Солигаличского края: Сб. краеведческих работ. Кострома: ОГБУК «Костромской государственный историко-архитектурный и художественный музей-заповедник», 2013. 256 с.

Фигуровский Н. А. Очерки средневековой истории г. Солигалича. Кострома: Авантитул, 2010. 268 с.

Губернский дом: историко-краеведческий культурно-просветительский научно-популярный журнал. Кострома, 1995, № 4. 80 с.

СОРОК СОРТОВ ЛОЖЕК

Семенов

Кабы не хохломская роспись да знаменитые на весь мир матрешки – быть бы Семенову обычным медвежьим углом, каких у нас такое множество, что, кажется, только из этих углов мы и состоим. Это теперь в Семенове на площади имени Бориса Корнилова[19] стоит гостиница «Париж»[20] и в городской бане, которая находится на той же площади, все шайки расписаны под хохлому, а лет четыреста назад здесь, кроме села Семенова, затерянного среди дремучих, глухих и немых керженских лесов, не было ничего. В первый раз Семенов упомянут в письменных источниках по довольно необычному и даже несколько обидному поводу – в самой середине XVII века в каком-то платежном документе кто-то написал, что житель села Семеновского Никифор Щетинин, бывший на оброке вместе со всем селом у боярина Бориса Ивановича Морозова, не уплатил за сенной покос. Ну не уплатил. Наверное, высекли Никифора или конфисковали в счет уплаты долга корову или то и другое вместе. Зато не было повода у летописца написать, что брали село штурмом татаро-монголы, что присягали семеновцы Лжедмитриям, что жгли посад интервенты, уводя в плен аборигенов. Может, еще долго в тех местах было бы малолюдно и тихо, если бы ровно через пять лет после первого упоминания села Семеновского патриарх Никон не начал свою церковную реформу. Стали в Заволжье от греха подальше стекаться те, которых от никонианской реформы, что называется, с души воротило в самом прямом смысле этого слова. Впрочем, не только староверы шли в заволжские леса – шли остатки разбитых разинских отрядов, беглые крестьяне, московские, смоленские, новгородские старообрядцы, соловецкие монахи-раскольники, монастырь которых после долгой осады взяли царские полки, иконописцы и просто лихие люди. В известном смысле Заволжье середины XVII века стало для русских тем, чем стала Америка для европейцев после открытия ее Колумбом.

Беглые иконописцы

Насчет того, кто придумал расписывать деревянную посуду хохломской росписью… Если даже исключить ее инопланетное происхождение, то и тогда останется множество или даже два множества версий. Самые правдоподобные и самые скучные из них принадлежат, понятное дело, историкам, археологам и искусствоведам. Пишут они, к примеру, что ложкари пришли в Заволжье из соседнего Приволжья, буквально с другого берега из староверческого села Пурех[21], близ Балахны, что техника хохломской «золотой» росписи была занесена на левый берег Волги беглыми иконописцами, что можно сравнить технику и приемы мастеров-иконописцев «строгановского письма», установить связь, найти истоки, что хохломской промысел и вовсе возник из нужд крестьянского быта… Нет, мы не будем устанавливать, анализировать и выводить из нужд, тем более бытовых. Лучше мы обратимся к легенде, по которой скрывался в дремучих керженских лесах беглый иконописец-раскольник, делавший деревянные чаши, братины и ендовы, удивительно похожие на золотые. Само собой, чаши эти поставлялись в Москву и пользовались там огромным успехом. Как только прознал царь, кто и где делает такую красоту, – тотчас же направил свои царские войска на поиски мастера. Каким образом проведал иконописец-раскольник про то, что идут за ним, – то не только нам, но даже и ученым-искусствоведам неведомо. Собрал он местных жителей, рассказал им в подробностях все свои производственные секреты, отдал краски, кисти и… исчез. Исчез, если верить одной из легенд, а если другой, то не исчез, а зашел в свой дом, затворился и сгорел заживо. Эта концовка, надо сказать, довольно правдоподобная. Не раз и не два раскольники затворялись в своих лесных скитах и сжигали себя заживо, чтобы не попасть в руки правительственных войск. До несгоревших скитов рано или поздно добирались войска, правительственные чиновники и раскатывали их по бревнышку, а насельников выгоняли на все четыре стороны. Кроме тех, конечно, которых сажали «за караул», как выражались во времена Петра Алексеевича, бывшего большим любителем поприжать староверов.

При Николае Первом за искоренение старообрядчества в Заволжье отвечал чиновник особых поручений Министерства внутренних дел Павел Иванович Мельников-Печерский, по совместительству известный писатель и большой знаток быта и обычаев староверов. Мельников все свое детство провел в Семенове и старообрядцев знал не понаслышке. Павел Иванович за свои заслуги в деле разорения скитов и обращения в единоверие получил от правительства орден Св. Анны (правда, в петлицу, а не на шею), а от староверов столько проклятий… «Мельниковым зорением» называли его деятельность староверы. Павел Иванович даже стал героем старообрядческого фольклора. Про него слагали песни и рассказывали, что сквозь стены он взором проницал и верхом на змии ехал, а все потому, что заключил союз с самим врагом рода человеческого. Дела эти прошлые – староверов теперь в Семенове раз-два и обчелся, а от Мельникова-Печерского остались нам два толстенных романа – «В лесах» и «На горах» – да улица его имени в Семенове. Не такая, конечно, широкая, как улица 50 лет Октября, в которую она впадает, но уютная и уставленная домиками с резными наличниками на окнах.

Вернемся, однако, к легендам, но прежде заметим, что село Хохлома, без упоминания которого не обходится ни один рассказ о хохломской росписи, к этой самой росписи имеет в некотором роде двоюродное отношение. В Хохломе преимущественно происходил оживленный торг так называемым «щепным» или «щепетильным» товаром, а расписывали все эти деревянные чашки и ложки в окрестных деревнях Семеновского уезда, которые назывались Большие и Малые Бездели, Мокушино, Шабаши, Глибино и Хрящи. Ну не Малые же Бездели с Хрящами и Шабашами брать в прилагательные и существительные такой красоте.

Так вот, по еще одной легенде, которой пользуются все семеновцы каждый день по многу раз, основал село Семеновское Семен-ложкарь. Он же первым стал бить баклуши – чурбачки-заготовки для изготовления ложек. В восьмидесятых годах XIX века в Семеновском уезде было зарегистрировано более трех тысяч дворов ложкарей с восемнадцатью тысячами работников, считая женщин и детей. Вся эта армия производила тридцать пять миллионов ложек в год. Это получается почти по две тысячи ложек на брата, на сестру, на бабку, на дедку, на Жучку и на кошку с мышкой. И ложки эти надо было не только вырезать из дерева, но еще и загрунтовать и расписать. К концу XIX века Семеновский уезд производил уже восемьдесят миллионов ложек. Если бы этими ложками одновременно зачерпнуть, то, наверное, Волгу можно было бы вычерпать. Уж если не Волгу, то Оку точно.

Сорок сортов ложек выделывали семеновские кустари – «рабочие», «бурлацкие», «детские», «монастырские», «уполовник» и множество других. На обычных ложках рисовали птичек, ягодки, домики, листочки, на «монастырках» – башенки и колокольни, на бурлацких могли бы рисовать канаты и кораблики, но не рисовали, а вместо этого просто делали их раза в два больше обычных. Большой популярностью пользовалась так называемая «отеческая» или «воспитательная» ложка, которой отец семейства бил по лбу детей, начавших есть раньше родителей или ведущих за столом неподобающие разговоры. На таких ложках не рисовали ни ягод, ни листьев, а писали различные нравоучительные пословицы и поговорки воспитательного характера, как правило, неприличного содержания[22].

Сумки с «бельем»

В историко-художественном музее и музее при фабрике «Хохломская роспись» собрано несколько сотен ложек красивых, ложек красивых во всех отношениях и ложек, от которых глаз не оторвать, а к ложкам тарелки, к тарелкам бокалы и рюмки, к рюмкам чашки, к чашкам чайники, к чайникам самовары, к самоварам расписные столы, а к столам расписные же стулья и стульчики. Между прочим, сервизы есть не только деревянные, но и фарфоровые, расписанные хохломской росписью. Однажды приехала в Семенов Людмила Зыкина, которая, если разобраться, тоже была в своем роде Хохлома, только песенная, посмотрела на сокровища, выставленные в музее, и посетовала, что нет в хохломской росписи ее любимых ландышей. Подумали семеновские мастера, попробовали, и… получилась у них «зеленая» хохлома, которую теперь так и называют «зыкинской». Художник, бывший у нас экскурсоводом на фабрике, рассказал, что сервиз в зыкинском стиле заказал у них не кто-нибудь, а сам Иосиф Кобзон, который, если разобраться, тоже в своем роде та еще… только политическая.

Говоря о сокровищах фабричного музея, нельзя обойти матрешек. Самая маленькая матрешка, изготовленная на семеновской фабрике, была величиной с рисовое зернышко, и это рисовое зернышко мастера расписали по всем правилам: с пышным букетом цветов на фартуке, с круглым румянцем на щеках и платочком в горошек. Самая большая была метрового роста, и в ней, как в Матренином ковчеге, хранилось семьдесят две матрешки. Семеновцы начали заниматься матрешками еще в конце двадцатых годов и в советское время делали матрешек даже к царскому столу. Лучший друг писателей и физкультурников любил дарить матрешек соратникам по строительству коммунизма в одной отдельно взятой и запуганной до смерти репрессиями стране. Как-то раз, к Первому съезду писателей СССР, Иосиф Виссарионович заказал набор матрешек-писателей для Алексея Максимовича. Понятное дело, что все они помещались внутри огромной и усатой горьковской матрешки. Рассказывают, что когда Горький открыл крупных матрешек Толстого, Фадеева, Эренбурга, Бабеля, а вслед за ними еще десяток мелких леоновых, парфеновых, безыменских и совсем мелких вишневских, то увидел, взяв в руки толстое увеличительное стекло, крошечную пятимиллиметровую матрешку чекиста Ягоды, – его чуть кондрашка не хватила.

Экскурсантам на фабрике показывают весь производственный цикл изготовления матрешек – от деревянных липовых чурок до готовых расписанных красавиц. Показывают и токарей-женщин, вытачивающих и ошкуривающих заготовки, показывают, как грунтуют и как расписывают. Тем, кто захочет, дадут в руки острую беличью кисточку и усадят раскрашивать матрешек. Понятное дело, что не тех, которые на продажу, а тех, которые специально для туристов. Особенно любят раскрашивать матрешек дети, когда их приводят на экскурсии. Впрочем, в детей превращаются и взрослые, как только им выдают матрешек, кисточки и разноцветную гуашь в баночках. Надо сказать, что заказов у фабрики много, особенно на матрешек, и она если и не процветает, то уж за свое будущее может не опасаться, чего не скажешь о тех, кто на ней работает. Средняя зарплата на фабрике – десять тысяч рублей. У токарей доходит до пятнадцати, но пока дойдешь до средней… Работа сдельная, и для того, чтобы заработать эти самые десять тысяч, к примеру, художнику, который расписывает матрешек, надо работать не только восьмичасовую смену, но и брать с собой на дом полные сумки «белья», как называют нераскрашенные заготовки, чтобы и дома до ночи их раскрашивать. Не возьмешь домой, отработаешь только восьмичасовой рабочий день – получишь три, в лучшем случае пять тысяч. Замужним хорошо – им помогают зарабатывающие в Нижнем или Москве мужья, а незамужним, разведенным и вдовам плохо. Особенно тем, у кого есть дети. Им приходится корпеть над матрешками и ранним утром, и поздним вечером, и в выходные дни[23]. Добро бы работа была нелюбимая и ради денег – плюнули и перешли бы на другую, а то и вовсе уехали на заработки в Нижний или в Москву. Так нет же – любимая работа. Случайных людей на фабрике нет – сюда не приходят в надежде хорошо заработать. Молодежь фабрику старается, увы, обходить. Все держится на тех немолодых уже женщинах, которые не уйдут с фабрики, даже если там начнут брать деньги за вход.

– Часто ли бывают на фабрике бунты из‐за низкой оплаты труда? – спросил я у художниц, помогавших мне расписывать матрешку. Опустили глаза художницы, вздохнули тяжело и отвечали:

– Не бывают.

«Любовь зла, и хозяева фабрики этим пользуются», – подумал я про себя, а после того, как посетил фирменный магазин при фабрике и вышел оттуда, больно искусанный ценами на хохломские сувениры, еще более утвердился в своем мнении.

Конечно, Семенов – это не только матрешки и золотая хохломская роспись. Кроме матрешек и росписи это на удивление ухоженный, уютный городок с чистыми улицами, площадями[24], мусорными урнами, расписанными хохломскими узорами, и такими красивыми, непохожими одна на другую, цветочными клумбами, какие и в столице редко встретишь. По количеству резных оконных наличников на душу населения Семенов далеко опережает не только Москву, Париж или Токио, но даже и Городец с Кимрами и Палехом. Наверное, все это потому, что по количеству людей с художественным вкусом на душу населения Семенов далеко опережает… да кого угодно и опережает.

Июль 2014

Библиография

Шамшурин В. А., Алексеев В. А. Под сенью керженских лесов. Нижний Новгород, 2009. 118 с.

ТРИСТА ПАР КОКЛЮШЕК

Балахна

Туристы Балахну своим посещением не балуют. Нижний балуют, Городец балуют, даже Чкаловск балуют, а Балахну проезжают мимо. Ну и зря. Все равно мимо нее не проезжаешь, а проползаешь в многокилометровой и многочасовой пробке по дороге из Нижнего в Городец. За это время можно было бы не только познакомиться, но даже и напроситься на чай поужинать и переночевать. Конечно, в Балахне нет красивых медовых пряников, как в Городце, или Кремля, как в Нижнем, и даже само название города напоминает о каком-то балахоне – мешковатом и распахнутом на волжском ветру. Даже и поговорка такая есть у аборигенов – «стоит Балахна полы распахня». Кстати говоря, жителей Балахны, которых теперь называют «балахнинцами», в наши Средние века так и называли – «балахонцы». Ходили, мол, они в специальных балахонах, чтобы защитить себя от разъедающего действия солевых растворов, поскольку в те далекие времена Балахна была одним из центров соледобычи на Руси. Часть краеведов даже выводит из этого балахона происхождение названия города, а другая часть эту версию считает несостоятельной и утверждает, что балахонцами жители Балахны стали из‐за новгородцев, сосланных Иваном Грозным на Волгу. Новгородцев называли «волохонцами» потому, что были они с берегов Волхова. Ну а от волохонцев до балахонцев, считай, рукой подать. Третья часть краеведов считает, что две первые части краеведов… а четвертая часть и вовсе считает, что название города произошло от персидского «Бала ханэ», что означает «Верхний город». И правда, Балахна находится в верхнем течении Волги. Есть еще и пятая часть, и шестая с восьмой, но о них даже упоминать не станем – иначе к самому городу мы так и не продеремся сквозь заросли этих версий.

Соль на Городце

Самое удивительное, что поначалу город и вовсе назывался Соль на Городце и городом никаким не являлся, поскольку не было у него ни крепости, ни пушек на башнях, ни рва, утыканного острыми кольями и наполненного водой, ни приказной и губной избы, ни толстого воеводы с золотой серьгой в ухе, который по утрам устраивал бы смотр стрельцам и распекал их за ржавчину на бердышах и отсыревший порох в пороховницах. Вместо крепости были соляные варницы, вместо башен рассолоподъемные трубы, а вместо одного воеводы были целых три совершенно штатских человека – купец Иван Ястребов и два брата Ляпиных – Федор и Нефедей. Именно они основали поселение на месте современной Балахны. Легенда говорит о том, что вся эта троица была в плену у татар в Сибирском ханстве и у них научилась добывать соль. Одна часть краеведов утверждает, что Ястребов и братья Ляпины основали Соль на Городце в самом конце XIV века, и даже называют год, от которого и предлагают вести историю Балахны, другая часть считает, что можно считать годом основания города упоминание Соли на Городце в духовной серпуховского князя Владимира Андреевича в первом или втором году XV века, третья указывает на то, что впервые Балахна упоминается под своим именем в грамоте Ивана Третьего от пятьсот второго года, которая до нас не дошла, но упоминается в более поздней грамоте Ивана Четвертого, а четвертая в лице известного писателя и краеведа Мельникова-Печерского непоколебимо стоит на том, что еще в XI веке на месте современной Балахны находился город волжских булгар и в нем каждый год были ярмарки… Мы и тут аккуратно обойдем стороной спорящих на эту тему краеведов и пойдем дальше – в те времена, когда Балахна стала одним из центров солеварения Московского государства.

Это была эпоха первого золотого века Балахны. Это были десятки пробуренных на глубину до сотни метров соляных колодцев и десятки изготовленных из огромных дубовых стволов рассолоподъемных труб[25], из которых сотнями и тысячами бадей поднимали на поверхность десятки тысяч литров рассола, выпаривали, затаривали десятки тысяч пудов соли в мешки и отправляли по Волге на стругах или подводах в города и веси нашей, уже тогда необъятной, страны. Первый золотой век продлился в Балахне почти два столетия – с XVI по XVII век включительно, пока другие, более богатые, месторождения соли не превратили его поначалу в серебряный, потом в бронзовый, а под конец и вовсе в железный. Еще и проржавевший насквозь. Надо сказать, что солеварение в Балахне не прекратилось в одночасье – оно медленно и мучительно умирало на протяжении всего XVIII и даже XIX веков. В шестидесятых годах XIX века из бывших когда-то восьмидесяти варниц осталось всего шесть, из которых пять взял у казны в аренду декабрист И. А. Анненков. Увы, вернуть их к полноценной жизни не получилось. И механизация не помогла. Еще в Гражданскую войну из нескольких труб качали солевой раствор и выпаривали из него соль. Впрочем, в Гражданскую никто и не заикался о рентабельности производства – хватило бы щи посолить. В шестидесятых годах прошлого века на берегу Волги еще оставалось около двух десятков заброшенных труб. Из одной из таких труб солевой раствор выбивало и в начале нашего века. Воля ваша, а я бы этот раствор разливал по красивым пузырькам и продавал туристам с инструкцией по солеварению в домашних условиях. Еще бы и приписал, что балахнинская соль, которую издревле поставляли к царскому столу и которую более всех других солей любил Иван Грозный, обладает несомненными целебными свойствами. В умеренных, конечно, дозах.

Теперь от многочисленных балахнинских рассолоподъемных труб остались лишь деревянные фрагменты, из одной части которых смонтирована посвященная солеварению экспозиция в местном краеведческом музее, а другая хранится в запасниках музея.

Как бы там ни было, а соль дала возможность стать Балахне на ноги и крепко на них стоять. Соль превратила Балахну из обычного поселка при солевых колодцах в город. Тот самый город, который с крепостью, с двадцатью пушками на восьми крепостных башнях, со рвом, утыканным острыми кольями и заполненным водой, с подвалом, где хранилось десять тысяч каменных и железных ядер, и с толстым воеводой с золотой серьгой в ухе, каждое утро устраивающим смотр стрельцам в крепости, которая была построена на Балахонском Усолье в 1537 году по указу матери Ивана Грозного Елены Глинской для защиты посадских людей и нажитого непосильным трудом добра от набегов казанских татар, лихих людей и их вместе взятых. Кое-кто из историков утверждает, что построили крепость лишь после того, как за год до постройки казанцы во главе с ханом Сафа-Гиреем сожгли и разграбили Балахну дочиста, как об этом записано в Никоновской летописи, но это, конечно, не так. Постройка крепости стояла в плане московских властей еще до татарского набега – просто басурман черти принесли вне всякого плана.

Между прочим, пушек в балахнинской крепости в конце третьей четверти XVI века было ровно столько же, сколько в Нижегородском кремле. И вообще в те времена Балахна была всего в два раза меньше Нижнего по числу дворов и входила в первую дюжину городов Московского княжества. Что-то пошло не так, и теперь Балахна в двадцать пять раз меньше Нижнего и даже в четвертой сотне наших современных российских городов, увы, не первая…

Но вернемся в те времена, когда Балахна росла и богатела[26], богатела, богатела… пока не пришла Смута. О роли и месте Балахны в Смуте рассказывать довольно сложно. С одной стороны, Балахна – это родной город не кого-нибудь, а самого Козьмы Минина. В нынешней Балахне на каждом придорожном электрическом столбе висит табличка, на которой написано, что Балахна – родина этого, без сомнения, выдающегося человека. И памятник Минину установлен на одной из площадей города[27]. Как раз перед музеем его имени. С другой… Балахна и уезд исправно присягали сначала Гришке Отрепьеву, а потом и Тушинскому вору. Мало того, балахнинский воевода Степан Голенищев вместе с тушинцами дерзнул пойти на штурм Нижнего Новгорода. Вышел боком воеводе, а вместе с ним и Балахне, этот штурм. Нижегородцы «воров побили же, и балахнинского воеводу Степана Голенищева и лутчих балахонцев посадских людей привели в Нижний». Привели, чтобы казнить, и немедленно казнили, а Балахну привели к присяге царю Василию Шуйскому. Только стали балахонцы восстанавливать свои соляные промыслы, как в 1610 году напали казаки и все дотла сожгли и разграбили. Через два года двинулось ополчение Минина и Пожарского на Москву через Кострому и Ярославль, а прежде всего через Балахну. Стояло ополчение в Балахне долго. Собирали деньги на войну с поляками. Кто утверждает, сообразуясь с историческими документами, что балахонцы сдавали деньги Минину, бывшему казначеем ополчения, добровольно и с охотой, а кто говорит, сообразуясь с этими же документами, что и совсем наоборот. Минин обложил всех недетским налогом – потребовал две трети имущества сдать в кассу ополчения. Сам-то он поступил именно таким образом. Что же до балахонцев, то они, по-видимому, не все были готовы принести такие жертвы на алтарь отечества. Тем, кто был не готов и принес не две трети, а половину или даже одну треть, а то и вовсе объявил себя неимущим, Минин предложил отрубать руки. Времена тогда были такие, и сам Козьма Минин был таков, что в серьезности и неотвратимости его предложения никто и не подумал усомниться. Понесли неимущие не только две трети, но три четверти.

Второй золотой век и половина третьего

После Смуты Балахна с помощью своих соляных промыслов восстановилась быстро, но в XVIII век она пришла уже не молодой и полной сил, а одряхлевшей и постоянно оглядывающейся назад, в свое славное светлое прошлое. Не так ли и мы теперь?.. (Подобные мысли, однако, лучше от себя гнать. Тем более что к истории Балахны они не имеют никакого отношения.) На самом деле не все было так плохо, как хотелось бы, – в недрах первого золотого века исподволь вызревал второй. Даже два вторых. Вокруг Балахны были довольно большие месторождения отличной глины, которая, как известно, при достаточном умении и сноровке превращается в кирпичи, плитку и печные изразцы. В кирпичном и особенно изразцовом деле балахонцы достигли большого искусства. Настолько большого, что балахнинские кирпичи поставлялись к царскому столу в том смысле, что балхнинских кирпичников приглашали на строительство собора Василия Блаженного, они принимали участие в строительстве Московского Кремля и Санкт-Петербурга, а печи с красочными балахнинскими изразцами стояли в лучших домах Нижнего Новгорода и Гороховца, Ярославля и Костромы. В самой Балахне такие изразцы сохранились на Спасской церкви, построенной во второй половине XVII века местными солепромышленниками в память о родственниках, погибших во время морового поветрия. Только надо помнить при ее осмотре, что те яркие, без единой трещинки, изразцы с узорами, райскими птицами и невиданными цветами, которые вы видите на стенах нижнего яруса шатровой колокольни, – это изготовленные недавно, хоть и с большим искусством, но копии. А вот те облупленные, в сетке мелких трещин, потемневшие от времени изразцы на втором ярусе колокольни – настоящие.

Кроме кирпичников славилась Балахна своими иконописцами. Такими, что состояли при Оружейной палате, хоть и проживали в Балахне. Эти иконописцы принимали участие в росписи кремлевских Успенского и Архангельского соборов. Впрочем, это уж и не второй золотой век, а половина третьего. Вторая половина третьего – знаменитые колокола и колокольчики, звеневшие не хуже валдайских. Их лили в Балахне на заводе Чарышниковых. От самых маленьких, поддужных, до тысячепудовых колоколов для храмов Ярославля, Мурома, Красноярска и Санкт-Петербурга. Огромные балахнинские колокола всегда имели голоса звучные и приятные для слуха. Мало кто теперь помнит, что отличались они, к примеру, от колоколов, которые лили в Москве, одной интересной деталью. Московские колокольные мастера всегда перед отливкой больших колоколов распускали по городу самые невероятные слухи и небылицы, а балахнинские – никогда. Даже тогда, когда отливали тысячепудовый колокол специально для Всероссийской промышленно-художественной выставки, которая проходила в 1896 году в Нижнем Новгороде. Уж как ни выспрашивали у них москвичи, как ни подсылали к ним нижегородцев, чтобы узнать, какую байку сочинили балахнинцы, чтобы их колокол так чисто звучал, – так ничего и не сказали им честные балахнинцы[28].

Более всего, после пришедшего в упадок солеварения помогло Балахне судостроение. Началось оно еще в первой половине XVII века, когда в Россию приезжало посольство от Шлезвиг-Голштинского герцога Фридриха. Секретарем этого посольства был не кто иной, как Адам Олеарий. Голштинцам очень хотелось прокатиться по Волге от верховьев до самой Персии. Был у них в этой Персии торговый интерес. И у нас он был тоже. Предполагалось построить для путешествия по Волге и Каспию, а также для торговли шелком с Персией десять кораблей. Строить решили в Балахне. И условие с нашей стороны было только одно – иностранцы своего умения перед нашими плотниками не утаивают. Они и не утаили. В 1636 году был спущен на воду трехмачтовый и двадцатичетырехвесельный «Фридерик» под голштинским флагом. Он доплыл до самого Дагестана, где его настигла страшная буря и разбила о прибрежные камни. Остальные девять кораблей строить не стали. Плотникам для обучения хватило и одного.

И стали строить балахонцы военные суда. Большая часть парусников для Азовского похода была построена в самом конце XVIII века в Балахне. Правда, Петр не был бы Петром, если бы не прислал на балахнинские верфи для наблюдения за качеством иностранных специалистов. После азовского заказа стали строить и морские шхуны для Каспия, речные суда, военные корабли для Балтийского флота. Построили и галеру, на которой Екатерина Великая путешествовала по Волге. Из гражданских судов более всего строили огромные, нередко стометровые в длину, баржи-беляны грузоподъемностью до десяти тысяч тонн. При этом умудрялись строить их без всяких стапелей. Иной раз заказов было столько, что строили по сотне барж в год. Достроились до того, что даже в герб Балахны попали детали корабельных конструкций – кокоры[29]. В середине XIX века стали делать пароходы и продолжали бы их делать до сих пор, кабы не хитроумный грек Бенардаки, построивший возле Нижнего, в Сормове, свой судостроительный завод. Балахнинские судостроительные магнаты не смогли с ним выдержать конкуренции, и понемногу третий золотой век Балахны стал клониться к своему закату. В конце XIX века Балахна, хоть и бывшая уездным городом, превратилась в заброшенный нищий заштатный городок, в котором немного торговали кирпичами, немного плели кружева, немного делали деревянную домашнюю утварь и… все.

Триста пар коклюшек

XX век нельзя назвать золотым веком Балахны. Скорее это были электрический, бумажный и картонный века вместе. Все потому, что построили в Балахне электростанцию и огромные целлюлозно-бумажный и картонный комбинаты. Понятное дело, что к царскому столу ни балахнинское электричество, ни балахнинская бумага, ни картон не доходят. Ну да это ничего. Зато на работу не надо уезжать в Москву или Нижний. Хотя… бегают по Москве – и не только по ней – микроавтобусы «Мерседес» и «Фольксваген», которые собирают в Балахне. С одной стороны, немецкие микроавтобусы – это не свои корабли, печные изразцы и кружево, а с другой… Первый корабль на балахнинской верфи тоже назывался «Фридерик» и ходил под голштинским флагом.

Почему в Балахну не едут туристы… Наверное, потому, что нет в Балахне пристани для туристических теплоходов. В Городце пристань есть, в Нижнем, понятное дело, есть, а в Балахне нет, хотя музеев целых три. Да и музеи какие… Один краеведческий, расположенный в усадьбе купца первой гильдии судостроителя Плотникова и недавно прекрасно отремонтированный, стоит того, чтобы в нем провести не час и не два.

В музее есть зал с балахнинскими кружевами, которые уже триста лет плетут местные мастерицы из белых, кремовых и черных шелковых нитей при помощи кленовых коклюшек. Все эти невесомые кружевные мантильи и шарфики, искусно сплетенные единственно для того, чтобы их владелица, сидя теплым летним вечером в саду у остывшего самовара и слушая пение соловьев, могла бы сказать, зябко поводя круглыми полными плечами: «Как, однако, посвежело. Принесите мне, Николя, мою черную кружевную мантилью из гостиной».

И принести, и укутать ее этой мантильей, и видеть, как она прямо на твоих влюбленных глазах из Настеньки превращается в Инезилью, как Балахна становится Севильей, и потом бесчисленное количество раз поправить этот переплетенный черным шелком воздух у нее на плечах, а на вопрос, кто это там так отвратительно горланит на берегу, отвечать, шепча в золотой завиток, прикрывающий веснушчатое и розовое от смущения ухо: «Это, Настенька, мужичье-с на верфи расчет за баржу получило. Вот и горланят, надравшись. Животные-с. Никакого понятия о культурном отдыхе».

Кстати, о коклюшках. Балахнинское кружевоплетение – одно из самых сложных и трудоемких. В нем используется до трехсот и более пар коклюшек одновременно. Не ко всякому, надо сказать, царскому столу такое кружево и поставляют.

Есть у краеведческого музея филиал, расположенный в усадьбе известного балахнинского купца первой гильдии, городского головы, владельца баржестроительной верфи и гласного городской думы Александра Александровича Худякова. Жил он в этой огромной усадьбе на набережной Волги втроем с женой и сыном. Сын отчего-то умер в пятилетнем возрасте, и Александр Александрович вместе с женой уехал в Нижний, а усадьбу подарил Нижегородской епархии. Жили там довольно долгое время престарелые священнослужители. При советской власти находился там детский дом, потом сидели чекисты и других сажали, с тридцатых годов устроили детский садик, а теперь филиал музея. Музейных экспонатов в этом доме мало – печи со знаменитыми балахнинскими изразцами, несколько старых самоваров, красивый кожаный диван конца позапрошлого века, видавший виды письменный стол, патефон, настенные часы с боем, комната с чучелами животных и птиц, населяющих эти края, несколько старых фотографий на стенах, уголок бывшего детского сада с пластмассовыми пупсами – вот, пожалуй, и все. Кроме этих экспонатов есть там такая тишина и такой покой… Достаточно сесть у окна, у колеблемой летним ветерком шторы, на стул и безотрывно час или два смотреть, как в сотне метров от тебя и твоего стула медленно плывет по Волге огромная черная баржа с нефтью или лесом, как кипит, разрезаемая форштевнем, вода, как пыхтит толкающий баржу буксир, как что-то кричит матрос другому матросу, как другой матрос показывает первому… Ей-богу, я бы не отказался и приплатить за час сидения одному у окна худяковского дома. Да, наверное, не только я. За небольшие, но отдельные деньги для более состоятельных туристов можно поставить рядом графин с водкой и патефон. Завести на нем «Дубинушку» или «Очи черные» в шаляпинском исполнении. Пусть слушают, тяжело вздыхают и даже смахивают украдкой слезу. И уж для тех, кто не ограничен в средствах, на словах «вы сгубили меня, очи черные» пусть входит в комнату человек, наклоняется к уху туриста и тихонько спрашивает: «Прикажете цыган?» И в сей момент, под окнами, на улице Карла Маркса грянул бы хор «К нам приехал, к нам приехал…». И под эти величальные слова и переливчатый звон цыганских монист выйти на пристань, у которой стоит белый катер с прекрасной царь-девицей, крикнуть старшему группы: «Не поминайте лихом!» – и уплыть в Нижний гулять до утра, а потом, через неделю или две, продав японские часы, подаренные женой ко дню рождения, или новый фотоаппарат, купленный перед отпуском, добраться на электричках и попутках к себе домой в какие-нибудь Сухиничи или Череповец, позвонить в дверь, почти увернуться от утюга, пущенного точно в голову, и потом, часа через два или три, тихонько сидеть в полутемной кухне, гладить по вихрастой голове сына, второклассника и второгодника, и шептать ему: «Не женись, Витька. Никогда не женись!» – осторожно трогая указательным пальцем багровый фингал под левым глазом.

Июль 2014

Библиография

Нижегородские исследования по краеведению и археологии. Сборник научных и методических статей. Нижний Новгород: Амиго Принт, 2013. Вып. 13. 282 с.

Балахнинский уезд в XVIII веке. Документы приказного делопроизводства: Сборник документов. Нижний Новгород, 2005. 104 с.

Народные ополчения и российские города в Смутное время начала XVII века. Материалы Всероссийской научной конференции. Нижний Новгород, 2012. 234 с.

Карташова М. В. Известные балахнинцы. Биографический справочник. Балахна. НЧИ «Вехи», 2012. 60 с.

ВТОРОЙ СОН ЛЮБОВИ АЛЕКСАНДРОВНЫ

Пестяки

Проезжающему мимо Пестяков без остановки можно успеть описать их в одном предложении: поселок городского типа, медвежий угол в Ивановской области, причем медвежий угол с настоящими медведями, из‐за которых в последние годы стало опасно собирать грибы и ягоды; грибы очень хороши, и местные жители умеют их сушить так, что они сохраняют свою форму; упоминается в летописях со второй половины XIV века как место ссылки литовцев, которых взял в плен Дмитрий Донской в одном из своих походов; в селе Нижний Ландех Пестяковского района родились и умерли крепостные крестьяне Василий, Герасим и Макар Дубинины, первыми в мире придумавшие, как перегонять нефть в промышленных количествах и получать из нее керосин, мазут и многое другое. Вот, собственно, и все. Можно, конечно, добавить, что работают сапоговаляльная фабрика и леспромхоз, но молокозавод закрыт, крахмалопаточный завод закрыт, льнозавод дышит на ладан, швейная, строчевышивальная и мебельная фабрики закрыты, хлебозавод и хлебопекарня закрыты и хлеб возят из Иванова и Чкаловска, газа нет, но… это будет уже второе предложение.

Братья Дубинины

Я мимо не проезжал – я ехал в краеведческий музей Пестяков, к его директору Любови Александровне Лакеевой. Меня интересовали братья Дубинины, уроженцы села Нижний Ландех Пестяковского района. Не может такого быть, думал я, чтобы крепостные крестьяне раньше всех в мире додумались до того, как устроить промышленную нефтеперегонную установку[30]. Без лабораторий, без колб, перегонных кубов, пробирок, весов, без белых халатов, наконец. В первой четверти XIX века были уже в России лаборатории, приват-доценты, профессора, реактивы в банках с этикетками, на которых был нарисован череп с костями, а тут какие-то чумазые смолокуры построили в Моздоке по собственным чертежам завод и стали получать из нефти чистый керосин, который они называли белой нефтью.

В пестяковском музее увидел я макет нефтеперегонной установки братьев Дубининых, изготовленный частью руками музейных сотрудников, частью в Доме народных ремесел соседней с Пестяками деревни Новинки по заказу музея. Нефтеперегонный куб был аккуратно оклеен обоями «под кирпич». Из печи под кубом торчали мелко наколотые дрова, которые, как рассказала Любовь Александровна, всегда хотят поджечь маленькие дети, приходящие в музей. Впрочем, и дети постарше тоже хотят.

Дубинины оказались на Кавказе в районе Моздока лишь потому, что графиня Софья Панина, крепостными которой они были, пожелала заселить пожалованные ей земли на Северном Кавказе своими крестьянами, отпустив их на оброк. С одной стороны, от смолокурения до нефтеперегонки рукой подать, а с другой… и даже с третьей и четвертой сторон – от кустарного смолокурения до промышленной нефтеперегонки, от закопанных в землю труб из осины, по которым течет смола и деготь, до охлаждаемых проточной водой медных, по которым течет керосин, от земляной ямы, выложенной древесной корой, до железного куба на сорок ведер – дистанция огромного размера.

Начиная с 1823 года четверть века действовал в Моздоке завод Дубининых. Полученный керосин был лучшего качества, чем тогдашний американский или английский. Из Моздока везли его на подводах до Астрахани, от Астрахани до Нижнего – по Волге, а от Нижнего снова на подводах – до Москвы и Петербурга. Такие транспортные расходы могли разорить кого угодно. Дубинины попросили ссуду в семь тысяч рублей серебром у кавказского наместника графа Воронцова. В ссуде было отказано, но совсем без серебра братьев не оставили – старший Василий, самый главный среди братьев изобретатель и заводила нефтеперегонного дела, по представлению Воронцова был удостоен серебряной медали «За полезное» на Владимирской ленте, но дело тем не менее пришлось свернуть. Дубинины вернулись домой, в село Нижний Ландех, и прожили там до самой смерти. Могил их не сохранилось.

Любовь Александровна писала о Дубининых в местную газету «Новый путь» и даже, кажется, в областную ивановскую газету, надеясь на то, что какой-нибудь нефтяной магнат обратит внимание на ее заметку и даст денег на памятник Дубининым. Пусть небольшой, пусть скромный, пусть даже и скромнее того, что поставили им в Моздоке, но… видимо, нефтяные магнаты не читают ни пестяковских, ни ивановских газет.

Раз уж зашла речь о Нижнем Ландехе, то нельзя не упомянуть о знаменитых сушеных белых грибах, которые местные жители не сушат как все мы, разрезая на куски, нанизывая на нитку и вешая над газовой плитой, а нанизывают целиком на тонкие лучинки, лучинки вставляют в горшок, который задвигают в теплую печь. При таком способе сушеные грибы получаются как живые. Раньше нижнеландеховские сушеные белые грибы поставляли к царскому столу. За сезон один человек мог набрать грибов до двух или даже трех сотен пудов. Грибов и сейчас здесь пропасть, но к царскому столу их не берут. Потому и сушат как все, нарезая на куски.

Второй сон Любови Александровны

После рассказа о братьях Дубининых, о способе сушки белых грибов, после беглого осмотра прялок, деревянных корыт, старых самоваров и утюгов, которыми заставлены все полки в наших маленьких провинциальных музеях, можно было уезжать. На прощание я спросил у Любови Александровны о том, как она попала в музей, памятуя о том, что в глухой нашей провинции специально образованные музейные сотрудники встречаются так же часто, как изобретатели нефтеперегонки.

Оказалось, что привел и даже притащил за руку Любовь Александровну в музей… сон. Все это похоже на явления верующим чудотвор… Нет, так не объяснишь. Лучше все рассказать как было, с самого начала. По образованию Любовь Александровна, конечно же, никакой не музейщик, а учитель начальных классов. Работала в школе и детском саду. Потом, когда из‐за нехватки детей стали сокращать учителей в школах и воспитателей в детских садах[31], пошла она работать в Госстрах и работала там вполне успешно лет десять, до того момента, как приснился ей сон, или, выражаясь языком, более подходящим к этому случаю, «было ей сновидение», и в этом сновидении водила она детишек по богато убранному музейному залу, что-то рассказывала им, а попутно отгоняла сорванцов указкой от экспонатов, которые они, сорванцы, норовили потрогать руками. «Ну приснилось и приснилось», – подумала наутро Любовь Александровна и пошла на работу в свой Госстрах. Через самое малое время, быть может, через день или два, сон повторился. Любовь Александровна даже смогла углядеть, что портьеры в этом музейном зале очень богатые. Проснулась она и вдруг ясно поняла, что заболеет и даже умрет, если срочно не поменяет свой Госстрах на музей. Поменяет, как же. Это и в большом городе не так просто сделать, а в Пестяках, где и музея-то никакого не было… Короче говоря, побежала она к своей однокласснице, которая заведовала в поселке отделом культуры, бухнулась ей, как говорится, в ноги и стала просить пристроить ее если не к музею, то хотя бы к той культуре, которая имеется в Пестяках. Одноклассница вошла в ее положение и устроила в поселковую библиотеку на должность библиографа и краеведа. Библиографии ее учили, а краеведению она училась сама и с удовольствием, поскольку с детства любила историю. Даже написала в газету заметку об истории Пестяковского сапоговаляльного завода.

Через какое-то время пригласила ее одноклассница в отдел культуры и предложила возглавить музей. Дело в том, что… умом Россию не понять – музей в Пестяках по документам давно был, но… его не было. Была какая-то, проведенная в прошлом, крошечная выставка строчевышитых изделий местных мастериц, которую для отчета назвали музеем и упрятали в подвальную комнатку под библиотекой. Любовь Александровна и подумать не могла, что это музей. И вот из этого десятка вышитых салфеток ей предлагали сделать настоящий музей. Сон оказался в руку. Даже в две руки, которые сами собой опускались при мысли о том, что нужно сделать в первую, во вторую и в тридцать третью очереди для создания музея. Две недели она ходила сама не своя и все думала, думала, думала и согласилась, конечно.

Первым экспонатом в новом музее было древнее деревянное корыто из заброшенного дома прабабушки Любови Александровны в соседней с Пестяками деревне Керегино. Жители деревни как узнали, что Любовь Александровна стала директором музея, – так и понесли к ней старую утварь – прялки, горшки, фотографии, лапти, посуду, лошадиные хомуты… По правде говоря, лошадиный хомут всего один. В деревне Курмыш умерла последняя лошадь, и от нее остался хомут, который принесли в музей[32]. Заброшенных деревень в округе много. Бывало, садятся Любовь Александровна и ее немногочисленные сотрудники на велосипеды и едут по заброшенным деревням собирать то, что осталось от прошлой и позапрошлой жизней. Как-то раз в одном из заброшенных домов нашли даже старинную квашню с остатками окаменевшего теста. Деревенский батюшка из села Беклемищи подарил музею бог весть как у него оказавшуюся большую чешскую супницу советских времен. Хороша супница – вся в цветочек, но лежит в запасниках – выставить ее пока негде. Не хватает места. Запасники – это так называется на музейном языке, а на самом деле это комната, где сидят все трое сотрудников музея, заваленные чуть ли не до потолка старыми и очень старыми вещами, фотографиями и документами. Вот, к примеру, стоит поближе к двери гончарный круг. Владела им одна старушка, у которой брат был гончаром. Одним из последних, если не самым последним в Пестяках. Уж как только не просила Любовь Александровна старушку отдать круг в музей – не отдавала. Берегла память о брате, а как стала помирать – так и велела дочери после ее смерти отнести круг в музей[33]. Мечтает директор музея устроить детям уголок по работе с глиной, но в двух музейных комнатках и без того не повернуться. Или вот в Нижнем Ландехе умер учитель физкультуры в сельской школе, всю жизнь собиравший экспонаты для своего крошечного школьного музея. Оттуда позвонили и попросили все забрать. Не нужны им ни экспонаты, ни музей.

Дети чаще всех приходят в музей. Начинают их водить еще с четырехлетнего возраста воспитатели детских садов, а заканчивают уже учителя школы. В провинциальном музее набор развлечений невелик. Запуск космической ракеты детям не покажешь – то жидкого кислорода с водородом не завезли, то ракеты на областном складе кончились, то планеты не в том положении, чтобы к Марсу стартовать. Объясняют школьникам пословицы с поговорками, учат их загадки разгадывать, в игры играть. В самые простые детские игры, в которые и мы, и наши дедушки с бабушками играли, которые нынешним детям заменил компьютер. Рассказывают сотрудники музея детям о старых обычаях. К примеру, о постной пище. Купит Любовь Александровна за свои деньги в магазине пару буханок черного хлеба, пучок зеленого лука, покрошит хлеб и мелко нарезанный лук в подсоленную воду, налитую в деревянную лохань, и ставит эту крестьянскую тюрю на стол. Как-то раз весь класс уж вышел из музея на улицу строиться, а двое мальчишек вернулись и попросили разрешения эту тюрю доесть. Уж больно вкусна. Вот скоро будет Медовый Спас – так будут в музее рассказывать детям про пчеловодство. Принесла в музей Любовь Александровна дымарь, доставшийся ей от отца, заядлого пчеловода, а без меда детей не оставят.

– Для малышей я играю роль бабушки Агаши, – улыбнулась Любовь Александровна. – Наряжаюсь в крестьянский сарафан, повязываю платок и играю. Дети меня любят. Верят в то, что я старинная крестьянка. Бывает, шепчут на ухо бабушке Агаше про свои детские обиды или про двойки в школе, которые от родителей утаили. Тех, которые постарше, нарядим в крестьянскую одежду, обуем в лапти, заведем им на патефоне пластинку Мордасовой, где она поет «Эх, лапти мои, лапотушечки! До чего же хороши, как игрушечки!», и давай они плясать! Заодно и расскажем им, как плетут лапти да почему вязовые лапти прочнее липовых. Раньше деревенская молодежь на гулянки старалась приходить в вязовых. В них хоть всю ночь пляши – не развалятся. Удивительное дело – нынешние даже на танцы перестали ходить. Ходят только в бар. У нас, в Пестяках, их теперь несколько. И даже там, в этих барах, когда играет музыка, все равно не танцуют – только пьют и молчат, а как напьются – так давай драться.

Она вздохнула, покачала головой и продолжала:

– Ну, это я все про детей, а вот вам про взрослых. Недавно устроили мы в музее заседание, посвященное Дню рыбака. У нас в Пестяках, почитай, каждый первый рыбак. Пришли они к нам – и старые, и молодые. Целых семь человек. Мы им тоже загадки загадывали про поведение рыб, про наживку, про то, как кого лучше ловить. После загадок стали они рыбацкие истории рассказывать. Про огромного сома, которого ловили на утку, насаженную на крюк, прикрепленный к стальному тросу. Это в наших-то речках, которые воробью по колено. Ушел, конечно, сом. Утку проглотил, трос перекусил и ушел. Видать, в землю по уши зарылся. Наших рыбаков больше всего кошки любят. Только они эту пойманную нашими мужьями мелочь и едят. Да и то не все. Мой кот не ест. Подавай ему из магазина.

– А где ваши мужья работают, когда не ходят на рыбалку? – спросил я.

– Кто устроился – тот лес валит и пилит, а кто нет – едет в Москву охранником. Даже женщины едут. Кто не пилит и не уехал охранником – тот водку пьет. Пропивает последнее. Ну что про них говорить. Я лучше про лес скажу. Лес, конечно, пилят, а чистить – не чистят. Раньше мы в него чуть ли не в тапочках ходили, а теперь сплошной бурелом да сучья. Оно и горит все летом ужас как… Неужто у них в Москве нет такого министра, который бы за чистоту леса отвечал?

Я слушал ее и думал, что у нас в Москве много разных министров – кто отвечает за воровство из казны, кто за то, чтобы повышать квартплату каждый год, кто за выплату нищенских пенсий, кто за футбол, кто за… а вот за чистоту леса никто не отвечает. Из Москвы и леса-то не видно. Один асфальт кругом.

Надо сказать, что и местные власти приведением леса в порядок мало интересуются. У местных властей тоже дел по горло. Они заняты выборами, перевыборами, протаскиванием своих на хлебные места, вытаскиванием чужих с этих мест. Пока чужих вытащишь и своих протащишь – глядишь, новые выборы на носу. Нет, это не межпартийная борьба. Партия в Пестяках у всех одна – партия власти. И между собой члены этой партии бьются не на жизнь, а на смерть. Тут уж не до леса и не до музея, которому нужно новое помещение.

– Какая им от культуры прибыль? – спрашивает меня Любовь Александровна. – Чем у культуры можно поживиться? Ну ладно. Бог с ней, с культурой, а вот была у нас строчевышивальная фабрика. Пятьсот женщин на ней работало. Не стало фабрики. Не стало потому, что ее директор устал бороться за нее. Он старый, пенсионер, и помощи от властей ждать ему не приходилось. Теперь кто-то арендует там один маленький цех и что-то шьет. Три с половиной человека занято. Зато сапоговаляльная фабрика работает. Может, потому и работает, что принадлежит она жене главы администрации. Вы приезжайте к нам зимой. Я вам экскурсию устрою на эту фабрику. Посмотрите своими глазами, как сапоги…

Признаться, осмотр пестяковской сапоговаляльной фабрики не входил в мои планы. Мы стали прощаться и обмениваться на всякий случай номерами телефонов, которыми никогда не воспользуемся.

И вот еще что. В той комнате, где мы беседовали о пестяковских рыбаках, все стены были увешаны забавными и смешными рисунками из рыбацкой жизни, нарисованными местным художником Юрием Кипариным. Наверное, это все лишние, ненужные сведения читателю, который никогда не поедет в Пестяки, не зайдет в тамошний музей и не увидит этих рисунков, но… они есть на белом свете – и рисунки, и Юрий Кипарин, и неутомимая Любовь Лакеева, которой приснился музей, и музей со старыми утюгами, корытами, квашнями, лаптями, макетом нефтеперегонной установки братьев Дубининых, которым на родине так и не поставили памятник, и сами Пестяки, с их деревянными и кирпичными домиками, рыбаками, кошками, резными наличниками и пахучими бархатцами в палисадниках. Их совсем не видно из Москвы, их даже из областного Иванова видно с трудом, но они есть и еще будут, пока сил у них хватит быть.

Август 2014

Библиография

Родниковый край – Пестяки: прошлое и настоящее п. Пестяки и р-на / Авт.-сост. И. Антонов. Иваново: Новая Ивановская газета, 2004 (ОАО «Иван. обл. тип.»). 247 с.

ГАЗ МАРАБУ ЛАНСЕ

Фряново

Саше Послыхалину и Кате Черновой

Серым зимним днем, который только и есть что промежуток между двумя ночами, я ехал в подмосковное Фряново по забитым машинами дорогам и думал, отчего у этого поселка такое обидное название. Сами посудите – корень у этого названия должен быть «фря». Тут же приходит на память достоевское из «Униженных и оскорбленных» (а если говорить правду, то из кинофильма «Осенний марафон»): «Да за кого ты себя почитаешь, фря ты эдакая, облизьяна зеленая?» В русском языке, как уверяют нас толковые словари, «фря» означает и жеманницу, и ломаку, и гордячку, и кривляку, и задавалу, и еще десяток похожих обидных слов. И все это богатство, как пишут все те же словари, произошло от исковерканного нами немецкого «фрау» и шведского «фру». Неужто во Фряново живут… Впрочем, не буду тебя, читатель, дальше разыгрывать, а признаюсь честно, что ничего этого не думал. Перед поездкой во Фряново я начитался в интернете до одури краеведческих статей по этому поводу и вообще не знал, что и думать по поводу топонима «Фряново».

«Итальянская слобода»

Если представить себе этот топоним в виде кочана капусты, то первым, внешним листиком будут прочно забытые нами сведения из школьного курса истории о том, что строителями Московского Кремля в конце XIV и в начале XV века были итальянцы: Антон Фрязин, Марк Фрязин, Алевиз Фрязин Старый, Алевиз Фрязин Новый, Бон Фрязин, Петр Малый Фрязин, Петр Френчужко Фрязин (строивший, кстати, не Московский, а Нижегородский Кремль). Короче говоря, потомков всех этих фрязинов хватило бы не только на поселок Фряново, но и на город Фрязино, что в тридцати километрах от поселка. Ну, пусть и не потомков, а тех, кто населял земли «Итальянской Слободы» (назовем ее так) на северо-востоке Подмосковья. Получается что-то вроде нынешних клубных поселков с красивыми названиями типа «Маленькая Италия» или «Английский квартал». Красивая легенда, но… Начнем с того, что итальянцев тогда не было. Как не было и самой Италии. Даже в проекте. Ломбардия была, Тоскана была, Генуя была, и Венеция была, а вот Италии… На этом месте оторвем один капустный листик и узнаем, что не только итальянцам (для простоты будем их называть так), но и любым другим иностранцам обоего полу было в тогдашней Московии строго-настрого запрещено владеть землей. У них была, выражаясь современным языком, только рабочая виза. Приехал – построил кремль, научил лить пушки, рисовать тушью на пергаменте чертежи подкопов под стены Казани, и все – чемодан, вокзал, Рим или Флоренция. Их, этих иноземцев, даже и называли, в отличие от русских служилых людей, «кормовыми», как свеклу. Они получали за свою службу «корм» – денежное довольствие, а наш служилый человек мог получить и землицу, и людишек на ней. В общих чертах такое деление сохранилось и до сегодняшнего дня. Только «кормовыми» теперь можно назвать всех нас, а, к примеру, министр, или депутат, или… Однако я увлекся. Лучше мы оторвем еще один листик и посмотрим, что осталось.

Оказывается, что ни в Москве, ни в Подмосковье не остается ничего, что могло бы нас навести на мысль о происхождении топонима «Фряново». Оказывается, что искать надо гораздо южнее – в Крыму. В те далекие средневековые времена Крым был не наш. Настолько не наш, что нынешнему патриоту даже и представить себе невозможно и обидно до хронического насморка. В Крыму, на территории, принадлежавшей туркам, еще с XIII века находились фактории генуэзских купцов. Первое упоминание о рабочем визите гостей из Крыма в Москву приходится на княжение Ивана Калиты в середине XIV века. Звали гостей… Нет, не фрязинами, а сурожанами, поскольку приехали они из места, которое тогда называлось Сурож, а теперь Судак. Одни историки считают, что это были генуэзцы, а другие – что это были русские, торговавшие с генуэзцами, которых русские называли «фрягами» или «фрязинами». Приезжали они в Москву не один и не два раза, поскольку торговля была довольно оживленной. И стали они, то есть фряги или фрязины, мало-помалу обрусевать, или русеть, или белобрысеть… Короче говоря, завелись у них русские жены с русыми волосами и такими голубыми глазами, что не только в службу к великому князю Московскому перейдешь, а и православие примешь. Они и перешли, и приняли, и вступили в привилегированное сословие «гостей», которым как раз и разрешалось покупать вотчины, владеть землей и людьми. Уф… Оторвем и еще листик, но кочерыжки в виде топонима «Фряново» не увидим.

Те историки, которые не одни, не другие, а вовсе третьи, считают, что гостями из Крыма тут дело не обошлось. К примеру, византийского посла, который привез Ивану Третьему портрет его будущей жены Софьи Палеолог, звали Иван Фрязин. Этот, напротив, ничем не торговал, а был монетный мастер, а вот уже его племянник Антон Фрязин строил Тайницкую башню в Кремле, и вообще… фрязинами могли звать совершенно русских купцов, торговавших с генуэзцами. Кстати сказать, точно таких же русских купцов, торговавших с греками, называли «гречниками» или «гречинами». Отчего бы, спрашивается, и фамилии Фрязин, а вслед за ним и топониму «Фряново» не образоваться таким же манером? Надо заметить, однако, что изначально, еще в конце XVI века, Фряново, как и близлежащий городок Фрязино, называлось Фрязиново.

Сорвем еще один листик и под ним увидим, что… недолго жили фрязины в Подмосковье – Иван Третий переселил их в Новгород, который как раз с его помощью перестал быть Великим, и в окрестности Вологды. Почему переселил? Неприязнь к ним испытывал. Подозревал в тайных умыслах. Он и вообще был страшно подозрителен и потому регулярно переселял то фрязинов в Новгород, то новгородцев во Владимир, а то и москвичей (разумеется, не всех, но богатых и тоже не всех) выселял из столицы куда подальше. Кстати говоря, фрязины переехали на Вологодчину вместе с названием своих подмосковных земель. До сих пор в Вологде существует район Фрязиново.

Золотая парча коронационного платья

Поскольку пустошь Фряново переехать никак не могла, то стала она переходить из рук в руки новых владельцев. То купит ее дьяк, то царский стольник, то московский стряпчий, то воевода… Из всего длинного списка владельцев Фрянова с конца XV до начала XVIII века упомянем лишь двух – дьяка Разбойного, Разрядного и Поместного приказов Андрея Вареева и Михаила Желябужского. Первый был знаменит не только тем, что получал тройное жалованье (он его и не получал вовсе, поскольку работал в этих приказах в разное время), но и тем, что был в составе посольства в Кострому для призвания Михаила Романова на царство. Подпись Вареева стоит под грамотой о единогласном избрании на российский престол царем и самодержцем Михаила Федоровича Романова. И еще тем, что на его руках скончался князь Пожарский, под началом которого он служил не один год. Что же до Михаила Васильевича Желябужского, то был он при Петре Первом обер-фискалом. Должность большая, генеральская – что-то вроде нынешнего начальника Главного управления по экономической безопасности и борьбе с коррупцией. С такой должности падать… Короче говоря, попался Михаил Васильевич на подделке завещания некоей вдовы, квартиру в Лондоне деревню которой он переписал на жену. Этого ему показалось мало, и спустя три года он еще одну деревню таким же манером переписал на своего заместителя. Поскольку при Петре Алексеевиче выйти в отставку, перейти на другую работу, уехать на ПМЖ в Женеву или на Лазурный берег было довольно сложно, то пришлось признавшему свою вину бывшему обер-фискалу ответить сполна – имущество у этого человека с хитрожопой головой и липкими руками конфисковали, били кнутом и сослали на пять лет в каторжные работы. Буквально за год до того, как Желябужского схватили за руку, успел он продать Фряново некоему Игнатию Францевичу Шериману.

Тут надобно несколько отступить во времени назад, чтобы объяснить читателю – откуда взялся во Фрянове уроженец персидского города Новая Джульфа армянин Игнатий Шериман. Пока Иван Третий из бывших крымчан делал бывших жителей Подмосковья, Персия делала жизнь проживающих там армян, мягко говоря, невыносимой. Помогали ей в этом некрасивом занятии турки. Так помогали, что бедные армяне, которые на самом деле были довольно состоятельными торговыми людьми, стали подумывать о том, что неплохо бы поискать счастья в России. Они рассуждали точно так же, как Лермонтов, который спустя полтораста лет писал: «Быть может, за стеной Кавказа сокроюсь от твоих пашей…» Армяне хотели скрыться от турецких и персидских пашей, и пересекали они Кавказский хребет начиная с середины XVII века, в обратном направлении – в сторону России, которая им не казалась такой немытой, как Михаилу Юрьевичу. Видимо, при Алексее Михайловиче и его сыне Петре Алексеевиче она еще не успела так изгваздаться, как при Николае Павловиче.

Игнатий Францевич Шериман[34] был тем, кого теперь называют деловым человеком. На одном месте сидеть не любил. Часто ездил из России в Персию и обратно, снабжая русские мануфактуры шелком-сырцом. Сложно сказать, каким образом, но через малое время после приезда в Россию оказался он одним из пяти соучредителей одного из самых крупных в России предприятий с неблагозвучным для современного уха названием «Штофных и прочих шелковых парчей мануфактура». В это, так сказать, закрытое акционерное общество, созданное по царскому указу в 1717 году и призванное за три года полностью удовлетворить спрос на российском рынке в дорогих тканях, поначалу входили вице-канцлер и президент Коммерц-коллегии Петр Павлович Шафиров, граф Толстой и генерал-адмирал Апраксин[35]. Вся эта компания корыстолюбивых государственных мужей, хоть и обещавшая Петру удвоить ВВП догнать и перегнать, в текстильных мануфактурах не понимала ничего (ткать-то они умели отлично, правда, не шелк, а паутину и совсем для других целей), но в ее руках оказалась монополия на ввоз дорогих тканей из‐за границы. Понятное дело, что ввозили их временно, только до того момента, как заработает свое собственное производство, понятное дело, что ввозили только образцы, чтобы на них учились наши мастера, понятное дело, что образцов этих ввозили столько, что прибыль от их продажи… Короче говоря, дело не шло, а стояло на месте. Где его Петр своим указом поставил – там и стояло. После того как вмешался, откуда ни возьмись, появившийся Александр Данилович Меншиков – дело уже и стоять не могло, а стало разваливаться на глазах. От расстройства главный иностранный специалист, привезенный из Франции для обучения русских шелкоткачеству, запил горькую. Понятное дело, что именно на него списали начальники все неудачи и отправили, от греха подальше, домой, чтобы не болтал здесь лишнего.

Окончательно разладилось все из‐за какой-то свары между Меншиковым и Толстым по поводу… Все равно по какому. Написали учредители Петру письмо о том, что трудно им без опыта в купеческом деле. Наживаться на ввозе импортных тканей они готовы были сколь угодно долго, а вот что касается производства, шелка-сырца, ткацких станов, всех этих сиволапых мужиков, которых надо обучать ткацкому мастерству… Хорошо бы включить в состав учредителей каких-нибудь купцов-промышленников. Пусть они завозят сырье, плетут, вяжут, ткут и что там еще делают в подобных случаях. Включили пять купцов, в числе которых и оказался Шериман. Он первым понял, что в таких, собранных по царскому указу, колхозах дела не сделаешь, и решил отделиться, забрав свой пай. Игнатий Францевич действительно хотел заниматься шелкоткачеством не на бумаге, а на собственной фабрике. И не где-нибудь, а во Фрянове, которое он приобрел незадолго перед тем, как расстаться со своими компаньонами.

Не с голыми руками приехал Шериман во Фряново, на берега маленькой речки Ширенки[36]. Он привез с собой двадцать шесть ручных ткацких станов и двадцать три мастера-ткача. С этих двух десятков с лишним ткацких станов и такого же количества ткачей и началась первая в Подмосковье текстильная мануфактура, а уж с Фряновской шелкоткацкой мануфактуры, в свою очередь, началось все то великое множество подмосковных текстильных производств, которое уже в первой половине XIX века назовут «Русским Лионом и Руаном».

Шериман подошел к делу серьезно – завез из Персии сырье, выстроил просторные каменные корпуса, дополнительно набрал рабочих и стал учить их шелкоткацкому мастерству… На самом деле не от хорошей жизни он выстроил каменные. Игнатий Францевич сначала построил деревянные, но их сожгли местные крестьяне, а они бы не жгли, кабы их по указу императрицы Анны Иоанновны от 1736 года не прикрепили к фабрике навечно, а их бы не прикрепили, если бы не было страшной нехватки ткачей (не только на фряновской фабрике), а откуда было взяться ткачам, если Шериман, как уже было говорено, привез с собой во Фряново всего два с небольшим десятка[37].

Шеримановские ткачи представляли собой довольно живописный срез тогдашнего российского общества. Безусловно, срез его нижней, даже подводной части. Это была в некотором роде Австралия времен первых поселенцев в миниатюре. Петр одним из тех указов, что «писаны были кнутом», отправлял на фабрики тех… Кого могли поймать на больших дорогах, в кабаках и даже на папертях – тех и отправляли без всякого суда рабочими на мануфактуры. Получалось что-то вроде трудовых колоний, в которых жили и работали «тати, мошенники, пропойцы, винные бабы и девки», профессиональные нищие, проститутки и беглые крестьяне. Во Фрянове кроме, так сказать, вышеуказанных категорий граждан был даже один пленный швед, которого угораздило попасть в плен во время Северной войны. Справедливости ради надо сказать, что было еще несколько мальчиков-сирот, но общей картины они изменить не могли, а лишь придавали ей еще больше экспрессии. Всю эту команду, как могли, обучали ткацкому ремеслу французские мастера.

При фабрике была постоянная вооруженная охрана, которая не столько охраняла рабочих, которые и сами могли обидеть кого угодно, а скорее охраняла местных жителей от этих рабочих.

Вернемся, однако, к сожженным производственным корпусам. Надо сказать, что поджигатели были не из числа тех, кто понаехал из Москвы, а местные монастырские крестьяне из близлежащей деревни. Поначалу они нанимались на фабрику сезонными рабочими, обычно с осени до весны, пока не нужно пахать, боронить, сеять, косить и делать все то, что делают крестьяне с весны по осень, как вдруг одним хмурым утром прискакал в их деревню взмыленный, как лошадь, вестовой из Москвы, всех согнали на площадь и приказчик Шеримана зачитал на общем сходе царский указ о том, что они теперь «вечноотданные» фабрике и ее владельцу, а после зачитывания еще и назидательно выпороли тех, кто громко кашлял в крепко сжатые пудовые кулаки. Воля ваша, а тут и сам не заметишь, как станешь жечь ненавистную фабрику.

Несмотря на все эти, мягко говоря, отягчающие обстоятельства, продукция фабрики Шеримана была очень высокого качества. Достаточно сказать, что золотая парча коронационного платья Елизаветы Петровны была не французской, не персидской, а именно фряновской работы. Тончайшие немецкие золотые нити искусно переплели с нитями персидского шелка. Парча так сверкала, что у статс-дамы Натальи Лопухиной, извечной соперницы императрицы в амурных делах, случился жестокий приступ куриной слепоты.

Понятное дело, что получить госзаказ на парчу для коронационного платья можно было не более одного или двух раз в жизни, а потому в годы, когда коронаций не случалось, фряновские мастера ткали шелковые штофные обои, шерсть, бархат, платки и серую шелковую ткань с цветочным орнаментом под названием гризет[38].

Уже на собственный счет Шериман купил несколько сот крестьян у окрестных помещиков для своих нужд, а прежде всего для нужд фабрики[39]. Заодно разбил регулярный парк, построил дом и, когда он в 1752 году скончался, то оставил после себя успешно работающую фабрику, которую его сын Захарий Шериман… через несколько лет продал вместе с приписанными к ней рабочими-крестьянами и всеми земельными угодьями двум своим землякам и соплеменникам из Новой Джульфы – двоюродным братьям Лазарю и Петру Лазаревым. Почему он так поступил – теперь уж не выяснить. Проигрался в карты – тут не подходит ни по буквам, ни по смыслу. Может, потому, что был армянином-католиком, а католиков в России не любили никогда. Может, потому, что в российском деловом и инвестиционном климате он часто простужался и кашлял. Так или иначе, Захарий Шериман уехал в Европу, осел где-то в Италии, написал там обширное полуфантастическое сочинение о некоей загадочной стране, напоминающее одновременно и Свифтовы «Путешествия Гулливера», и «Персидские письма» Монтескье, в котором эту загадочную страну подверг суровой критике. На этом его следы теряются.

Штофные шелковые обои

Мы же искать их не будем, а вернемся во Фряново. Новые его хозяева хоть и происходили из Новой Джульфы, но были православными армянами. Людьми они были, мягко говоря, небедными. Настолько не бедными, что, выписали «из Италии искуснейших красильных мастеров, не щадя при том немалых издержек как на содержание сих, так и на обучение собственных своих людей мастерствам красильному, рисовальному и иным, для которых также нанимались иностранные мастера», построили еще несколько каменных корпусов, и к началу семидесятых годов XVIII века шелкоткацкая фабрика производила на сотне станов ежегодно четыре сотни пудов персидских, турецких, итальянских и китайских шелковых тканей.

Между прочим, ткач в процессе работы видел лишь изнанку ткани, а потому должен был уметь безошибочно высчитать, сколько и через какое количество синих нитей нужно вплести красных, потом снова синих, потом две зеленых, потом… и не дай бог перепутать, а чтобы не перепутать и чтобы не выпороли или не отделали батогами, необходимо было постоянно сверяться с заранее нарисованным рисунком орнамента. Это как смотреть на рисунок самолета и делать его на глаз, не пользуясь ни штангенциркулями, ни микрометрами, ни даже простой линейкой, а высчитывая все размеры в уме.

Рисунки, по которым работали мастера-ткачи, рисовали художники, называвшиеся «десигнаторами». Первых десигнаторов привезли из Италии и Франции (вместе с рисунками), а вот первую в крае школу для крестьянских мальчиков, в которой обучали профессии десигнатора[40], открыл в 1782 году Иван Лазаревич Лазарев – старший сын Лазаря Лазарева и владелец Фряновской мануфактуры.

Сказать об Иване Лазаревиче «владелец Фряновской мануфактуры» – значит ничего не сказать. Он был настоящий «мистер Твистер» екатерининского царствования. В самом, однако, хорошем смысле. Миллионер, владелец пятнадцати тысяч крестьян, огромных земельных угодий в семи губерниях, Лазарев – не просто финансовый воротила, олигарх и человек, который был на дружеской ноге с братьями Орловыми, князем Потемкиным и государственным канцлером Безбородко. Иван Лазаревич строил чугуноплавильные железоделательные и медеплавильные заводы на Урале, осваивал новые рудники, экспортировал металл собственного производства, и не куда-нибудь, а в Англию[41], управлял соляными промыслами в Пермском крае, был советником Государственного банка России, автором проекта переселения армян на Северный Кавказ и в Крым, в результате которого десятки тысяч армян стали подданными Российской империи, строил за свой счет школы, детские приюты, наконец, он, вместе с другими промышленниками, хотел вложить огромные деньги в развитие Аляски. Если бы не Екатерина, которая не дала ходу этому предприятию… И хорошо, что не дала. Берингов пролив – это вам не Керченский. Восемьдесят шесть километров не четыре с половиной, и мост, который пришлось бы строить… Зато в Беринговом лед не в пример толще и по нему хоть на танке… Оставим, однако, эти опасные для здоровья параллели и вернемся к Ивану Лазаревичу. Правду говоря, все эти достойные удивления, уважения и самого пристального внимания ученых-историков стороны деятельности Лазарева для нас, обывателей, затмеваются одним-единственным фактом его биографии – продажей бриллианта весом почти в две сотни каратов графу Орлову, который преподнес его Екатерине Великой в день ее рождения. Екатерина Алексеевна повелела вставить камень в императорский скипетр, и почти все европейские монархи, исключая только самых бедных, не имевших скипетров, узнав об этом, почернели от зависти.

Трудно после упоминания, даже беглого, о таком огромном бриллианте продолжить рассказывать о маленьком Фрянове… И все же я попробую.

При Иване Лазареве качество бархата, парчи и штофов нисколько не уступало французскому, но даже и превосходило его[42]. Отрезы фряновских тканей (всего их выпускалось до тридцати видов) даже дарили иностранным послам, и те просили отрезать еще. Штофные шелковые обои были так хороши, что ими украшали стены елизаветинских, екатерининских и павловских дворцов. Растительные орнаменты, лебеди, павлины, пастушки, нифмы, фавны… Мало кто знает, что разнообразие самых фантастических птиц на фряновских штофах было так велико, что по специальному заказу Ивана Лазаревича гоф-медик и аптекарь Екатерины Великой Леопольд Карлович Гебензимирбитте составил их (птиц) специальный определитель, где подробно описал не только экстерьер, но даже реконструировал возможные голоса этих удивительных пернатых, размножавшихся при помощи изнаночных узелков.

Еще и теперь образец фряновских шелковых шпалер украшает стены одной из комнат Большого Царскосельского дворца, и на нем кроме клейма владельца фабрики стоит фамилия крепостного мастера.

Иван Лазаревич часто бывал во Фрянове. Для своих нужд он выстроил там деревянную усадьбу[43], в которую я и приехал. В те времена никто не рассчитывал, сколько должен простоять дом, прежде чем его снесут и на этом месте устроят торговый центр с подземной парковкой, а потому строили навсегда. К примеру, доски пола второго этажа положили дубовые, шириной от шестидесяти до восьмидесяти трех сантиметров. Они выдержали все – и революционную поселковую администрацию, и драмкружки, и общеобразовательную школу, и квартиры учителей, и до сих пор никто от них не услышал ни единого жалобного скрипа. Теперь в усадьбе живет Фряновский краеведческий музей. Его организовали десять лет тому назад местные энтузиасты. Самым активным энтузиастом был настоятель местной церкви Иоанна Предтечи, построенной еще Иваном Лазаревым, отец Михаил Герасимов. Батюшка имел большое влияние на тогдашнего главу местной администрации – женщину богобоязненную и воцерковленную до такой степени, что без его благословения она не предпринимала… Впрочем, нет. Без благословения отца Михаила глава администрации ополчилась на языческую Бабу-ягу и требовала от устроителей детских спектаклей на новогодних елках вычеркнуть ее из списка действующих лиц[44]. Как бы там ни было, отец Михаил при активном содействии фряновских краеведов-энтузиастов В. Н. Морошкина, А. Ф. Круподерова и Г. Н. Донченко смог убедить главу администрации организовать в усадьбе Лазаревых краеведческий музей. В первое время существования музея не обошлось, конечно, без перегибов на местах. Фряновцы несли в музей все подряд – от старых угольных утюгов до старых пустых бутылок. Мало того, какой-то не очень остроумный человек шепнул первому директору музея, что большое количество экспонатов автоматически переводит музей в более высокую категорию, а более высокая категория – это, понятное дело, более высокая зарплата. Директор, не мудрствуя лукаво, просто установил план каждому сотруднику по сбору экспонатов. Сотрудники с директором спорить не стали и несли, тащили и волокли в музей экспонаты в промышленных количествах. Очищать экспонаты от грязи директор строго запрещал – почему-то ему казалось, что чем они грязнее, тем древнее. Сам ли он до этого додумался или кто-то ему подсказал – теперь уж не имеет значения. Так или иначе, музей ожил и заработал. Неутомимый В. Н. Морошкин написал письмо в армянское посольство, и в усадьбу стали приезжать армяне. Три раза общество «Арарат» проводило во Фрянове Лазаревские чтения по истории армян в России. Около ста человек приехало. К первому разу администрация поселка сделала и установила памятную доску «Усадьба И. Л. Лазарева» и устроила банкет для участников чтений. Во второй раз сотрудники музея устроили для армянских гостей экспозицию, посвященную Лазаревым, прочли доклад, и снова был банкет за счет администрации поселка. В третий и в четвертый приезды все было так хорошо, что после банкета армяне даже запели. Правду говоря, каждый раз после банкетов сотрудники музея заглядывали в ящик для пожертвований на развитие музея, который стоит в вестибюле, и каждый раз надеялись там увидеть… но не увидели. Потом приезжала какая-то армянская школа, армянский писатель, написавший книгу о детище Лазаревых – Институте восточных языков, армянская певица, пытавшаяся продать во Фрянове диски со своими песнями… Кто-то из приезжих подарил музею небольшую керамическую вазу, в которую не только заглянули, но даже и потрясли, перевернув вверх дном. Что ни говори, а среди работников музеев еще встречаются у нас наивные люди. Хотя… Нынешний директор музея Екатерина Чернова рассказала мне, что ждут они в гости Лазаревых. Этим Лазаревым кажется, что они потомки тех Лазаревых. Поскольку род тех Лазаревых по прямой линии пресекся еще в XIX веке, то эти Лазаревы, скорее всего, им даже не однофамильцы, но эти Лазаревы, как доносит разведка, очень богатые люди. Когда Екатерина Евгеньевна об этом рассказывала, то глаза у нее так блестели… Константин Сергеевич в таких случаях не верил. И я не поверил. Снова примут, проведут экскурсию, накормят, напоят, помашут вслед и потом с недоумением будут смотреть в ссохшийся от постоянного незаполнения ящик для пожертвований[45].

Кстати, о прямой линии. К несчастью, единственный сын Ивана Лазаревича Артемий, офицер Русской армии, бывший адъютантом у князя Потемкина, погиб в одном из сражений Русско-турецкой войны в 1791 году за десять лет до смерти своего отца. Когда Иван Лазаревич скончался в самом начале XIX века, то по завещанию все имущество Ивана Лазаревича перешло к его родному брату Екиму, который… Вы будете смеяться, но Еким Лазаревич, как когда-то Захарий Шериман, тоже стал продавать шелкоткацкую фабрику[46] вместе с Фряновым и усадьбой в придачу. Причины тому были, однако, другие.

Газ марабу лансе

На дворе стоял XIX век. Мануфактуры с прикрепленными к ним навечно посессионными крестьянами к тому времени превратились в анахронизм. С одной стороны их теснили новые фабрики тех помещиков, на которых работали их собственные крепостные крестьяне, а с другой – вольнонаемные рабочие, содержание которых обходилось куда как дешевле, не говоря о более высокой производительности вольнонаемного труда. Посессионные крестьяне, считавшие себя казенными, всеми силами сопротивлялись своему закабалению. Ткачи бунтовали почти каждый год, отправляли бесчисленных ходоков с жалобами на свое бесправное положение и маленькую зарплату в столицу, как могли вредили производству, запрещая, к примеру, своим женам брать из фряновской конторы коконы тутового шелкопряда на размотку или брать, но у конкурентов, или все же на своей фабрике, но держать месяцами дома, из‐за чего останавливалось производство. Управляющий фряновской фабрикой доносил Екиму Лазаревичу, что рабочие требуют «не взыскивать за испорченные к отделке материи, не требовать в установленное время являться на работу, а когда они хотят, говоря притом, что у них имеются домашние надобности, субботние дни и накануне праздников не заставлять или не требовать их работы, а предоставить в их волю когда кто и сколько пожелает, то и работает; а по сигналам де на каторге работают, а мы де казенные и свободные люди». Как у них в головах мирно уживались эти два диаметрально противоположных прилагательных, «казенные и свободные», – ума не приложу…

Надо признаться, что причины бунтовать были. Достаточно одного четырнадцатичасового рабочего дня, чтобы начать от злости делать узелки на шелковых нитках. Дело дошло до того, что на фабрику был послан с инспекцией представитель министра внутренних дел, «который не замедлил усмотреть, что фабрика очень терпит от господствующего между фабричными духа своеволия и безначалия». И вообще, у Екима Лазаревича было и без того полно забот, связанных с металлургическими заводами на Урале, доход от которых был не в пример больше, чем от фряновской фабрики.

И стал он ее продавать. Двадцать лет продавал. Три раза он хотел продать фабрику казне, и три раза казна отказывалась ее покупать. Делить фабрику по закону нельзя, продавать без бунтующих крестьян нельзя… Уже и нашел Лазарев покупателя на фабрику – московских купцов второй гильдии старообрядцев братьев Рогожиных, уже и заключил с ними договор, но начались бюрократические проволочки, и окончательно все оформить удалось лишь спустя пять дней после смерти Екима Лазаревича в январе 1826 года. Рогожины купили фабрику с обязательством возродить пришедшее в упадок шелкоткачество.

То ли кнут у Рогожиных был длиннее, то ли пряник слаще, но, по всей видимости, пользоваться они умели и тем и другим. Рогожины первыми в России установили на своей фабрике машины француза Жаккара, изобретение которого состояло в том, что рисунок на ткани можно было запрограммировать при помощи специальных металлических перфокарт. Фактически жаккардов стан был до некоторой степени прообразом аналоговой вычислительной машины. История его появления в России была сложной. Сначала правительство, стремясь оправдать слова Пушкина о том, что оно единственный европеец в России, купило в 1822 году за границей жаккардов стан, привезло его вместе с описанием и чертежами в Москву, где и выставило на обозрение текстильным фабрикантам. Еще через год в Россию приехал иностранец Каненгиссер[47] с усовершенствованной моделью стана, и в этом же году жаккардовы машины заработали во Фрянове. В действительности же все было совсем не так просто. Машины Жаккара были довольно несовершенны и представляли собой скорее опытные, нежели серийные образцы. Работать на них было сложно, но до какой степени сложно – представить себе было нельзя, поскольку в работе этих машин никто не видел. В 1826 году Рогожины установили первый стан на своей фабрике и выписали за немалые деньги людей, которые могли обучить фряновских рабочих тонкостям новой технологии. Уже через два года местный умелец скопировал и улучшил машину Жаккара так, что можно было приступать к ее серийному производству[48].

Новая технология позволила на порядок увеличить объемы производства и улучшить качество получаемого узорного шелка[49]. Через три года после приобретения фабрики Рогожиными в Петербурге проходила Первая публичная выставка российских мануфактурных изделий. Это был звездный час рогожинского предприятия. Очевидец писал: «Ни одна мануфактура не сделала столь быстрых успехов. Три залы наполнены были шелковыми всякого рода изделиями, которые, будучи развешаны по стенам и разложены на столах, представили зрелище сколь великолепное, столько же отрадное для сердца всякого патриота». Список образцов тканей, представленных Рогожиными, на выставке можно хоть со сцены декламировать – столько в нем неизъяснимой прелести. «Ленты гроденаплевые, разных цветов и узоров; ленты кушачные; платки, газ фасоне омбре, а ла Наварин, гренадиновые фасоне; вуали газ фасоне; эшарф газ фасоне омбре; платки лансе Александрин, Александрин омбре, тож де суа Перс; пальмерин с атласными каймами; эшарф пальмерин тож; газ марабу лансе; материи узорчатые, гроденапль а ла Грек, бархат разных цветов[50], полубархат, муслин Ориенталь, пальмерин…» Читаешь и просто кожей ощущаешь, как из-под вуали газ фасоне тебя прожигает насквозь заинтересованный взгляд таких черных глаз… или воображаешь, как гибкую точеную шею обвивает тончайший, золотистый и узорчатый шелковый шарф из ткани сорта газ марабу лансе, или руки у тебя чешутся от непреодолимого желания расправить все оборки и воланы на блестящем пышном платье из гроденапля а ла Грек, или ты медленно, как только возможно, и еще медленнее укутываешь опарные, купеческие плечи платком из Александрин омбре де суа Перс…[51] и какая-нибудь монументальная Домна Евстигнеевна, зябко поводя под этим платком огнедышащими своими плечами, зевнет и скажет…

Впрочем, мы отвлеклись от выставки. Успех был таким полным, что братьям Рогожиным не только вручили специальные именные медали «За трудолюбие и искусство», но и по представлению Мануфактурного совета Николай Первый удостоил Павла и Николая званиями мануфактур-советников.

В 1835 году в Москве была устроена Вторая выставка мануфактурных произведений. И снова «из произведений известных наших фабрикантов Мануфактур Советников Рогожиных искусная отделка полосатых гроденаплей заслужила наиболее внимание знатоков. Выставка их была очень разнообразна; их муселин-де-суа, крепы, газы, фуляры… были одобрены всеми». Сама фабрика была самым тщательным образом описана как образцовая, а ее владельцы, братья Рогожины, были награждены орденами Святой Анны третьей степени. И тут… Да, вы не ошиблись – ровно через тринадцать лет после приобретения братья Рогожины решают избавиться от своей фабрики. Оказалось, что под ворохом гроденаплей, муселинов-де-суа и вуалей газ фасоне постоянно тлел бунт посессионных рабочих. Дошло до того, что в 1837 году суд Богородска признал фряновских ткачей «закостеневшими в буйствах» и «безнадежных к повиновению».

Перед тем как принять решение о продаже, отказались Рогожины от идеи построить при фабрике школу и устроить музей, в котором хранились бы десятки и, вероятно, сотни досок с рисунками набивных цветочных и геометрических орнаментов.

Теплое сукно

В 1839 году фабрика начала управляться московскими купцами третьей гильдии братьями Павлом и Гаврилой Ефимовыми. О «ефимовском» периоде, который продлился без малого почти два десятка лет, сказать особенно нечего, кроме того, что фабрика стала именоваться «шелковой и суконной», а посессионные рабочие наконец получили свободу. Первое было связано с тем, что узорное шелкоткачество уже к началу второй половины XIX века стало приходить в упадок из‐за недостатка сырья. Да и требовались все эти газ фасоне омбре куда как в меньших количествах, чем добротное теплое сукно, поскольку у нас на дворе, как известно, не май месяц почти весь год. К недостатку сырья прибавилась, как на грех, еще и первая Крымская кампания, о которой никто тогда и знать не знал, что она первая, а для кампании потребовалось большое количество шинельного сукна. Что же до посессионных фряновских рабочих, то они после указа 1840 года, определявшего порядок увольнения их в свободное состояние, отказались перейти в разряд государственных крестьян. Трудно себе представить, но они вообще были против освобождения. После всех просьб, после всех беспорядков, после десятков лет борьбы за свободу отказаться от нее?! Оказалось, что ларчик открывался просто. Рабочие боялись, что их лишат земли и домов. В 1846 году, когда Ефимовы объявили рабочим, что намерены их освободить, а землю оставить себе, те отказались дать подписку о своем согласии на увольнение. В конце концов их причислили к мещанам уездного города Богородска. К 1852 году количество рабочих на фабрике сократилось вдвое, а те, кто остался, стали вольнонаемными.

Шерстяная пряжа

В 1857 году купившие у братьев Рогожиных фабрику и усадьбу братья Ефимовы продают и то и другое третьим братьям – Залогиным (их, кстати, было трое – Михаил, Константин и Василий). Надо сказать, что фабрика им досталась в плачевном состоянии – жаккардовы станы требовали уже не ремонта, но замены, фабричные корпуса обветшали, а паровая машина могла запарить кого угодно своими бесконечными поломками. Пришлось модернизировать фабрику, возводить новые кирпичные корпуса, покупать мощную паровую машину, проводить электричество… И всего этого счастья могло бы не быть, кабы не несчастье, которым стал пожар 1892 года. Фабрика была застрахована, и полученные страховые суммы пошли на техническое переоснащение. Кроме всего прочего, Залогины окончательно перевели фабрику на шерстопрядение. Шелковый путь, который с течением времени превратился сначала в проселок, потом в тропинку, в конечном итоге закончился тупиком.

Правду говоря, и с сырьем для шерстяной пряжи были подчас не меньшие проблемы, чем с сырьем для производства шелка. Самое лучшее сырье приходилось везти из Австралии и Египта, которые уже тогда сели на шерстяную иглу и до сих пор с нее не слезают. Отечественное сырье годилось только для производства очень грубой пряжи[52]. Его привозили из Средней Азии и с юга России.

Как бы там ни было, а при Залогиных фабрика в очередной раз пришла в «цветущее состояние» и стала одним из крупнейших предприятий России по выработке шерстяной пряжи. К тринадцатому году ее вырабатывалось более чем на полмиллиона рублей в год. Через год, уже на краю пропасти, чистая прибыль составила почти миллион. Хозяева фабрики не жалели средств на обустройство быта рабочих – больница с электричеством и канализацией, школа с библиотекой, земское училище, духовой оркестр и драматический кружок[53]. Короче говоря, к национализации все было подготовлено в лучшем виде.

Рабочие теперь были во Фрянове только вольнонаемные, очень часто и вовсе не местные. Вот этих-то приезжих местные потомки посессионных крестьян терпеть не могли, называли их «вольными» и били. Били нещадно, с остервенением. Били за то, что Петр Первый отдал их в кабалу мануфактурам, за то, что Анна Иоанновна эту кабалу сделала вечной, за то, что прожили они в этой беспросветной кабале без малого полтора века… Посессионное право давно умерло, а они еще были живы. В конце концов кто-то же должен был им ответить за все эти бесконечные мучения. Самое удивительное, что это деление на коренных и вольных (которыми автоматически объявлялись все иногородние) и эта ненависть сохранились и при советской власти.

Вольнонаемный труд быстро укоротил «закостеневших в буйствах» и «безнадежных к повиновению» – ежемесячно до четверти рабочих, при общей численности около четырех сотен человек, увольнялось администрацией за нарушения трудовой дисциплины, при изменениях загруженности фабрики, и принималось вновь, при том что около трех четвертей работало на предприятии постоянно.

Вернемся, однако, к Залогиным. В усадьбе есть зал, посвященный их семейству. Помимо различных фотографий, где запечатлены семейные чаепития на усадебной веранде, выходящей в сад, посаженный еще при Лазаревых, крестильной рубашки одного из Залогиных, швейной машинки «Кайзер», садовой скамейки и других мелочей быта того времени есть там столетняя дубовая кровать с резными спинками удивительной красоты. Привезли ее сюда из московской квартиры хозяев усадьбы. На ней умирала… Арина Петровна Головлева. Само собой, не всамделишная из романа, а киношная. Года три или четыре назад снимали в усадьбе очередную экранизацию «Господ Головлевых». На этой самой кровати, как рассказывала мне директор музея, «умирала изо всех сил артистка, игравшая Арину Петровну». Екатерина Евгеньевна переживала страшно. Не за Арину Петровну, конечно, а за сохранность кровати. За каждый ее старческий скрип. К счастью, «Господа Головлевы» – это все же не «Гусарская баллада».

Фряновская смесь

В восемнадцатом году в терновом венце революций пришла национализация. Теперь уже бывшего члена правления и акционера товарищества Фряновской мануфактуры Георгия Васильевича Залогина приняли на фабрику ответственным кассиром, а бывшего управляющего фабрикой, Сергея Ивановича Ставровского, взяли рядовым специалистом. Тут же завелись во Фрянове комсомольские ячейки, молодые коммунисты устроили свой клуб в здании старого фабричного корпуса, но не прошло и трех лет, как кто-то его поджег, и те, кто радовался в семнадцатом приходу новой власти, обрадовались еще больше тому, что «сгорел чертов угол». В начале двадцатых годов Залогины и Ставровский окончательно покинули Фряново, и фабрика, которая стала к тому времени называться Фряновской интернациональной шерстопрядильной фабрикой Камвольного треста, стала жить советской жизнью. В усадьбе поселилась администрация поселка, погорельцы из клуба молодых коммунистов и различные кружки вроде драматического[54].

Между тем от австралийской и египетской качественной шерсти оставались одни воспоминания, и пришлось фряновцам осваивать грубую и полугрубую отечественную шерсть. «Фряновский способ приготовления смеси» даже описан в учебниках по шерстяной промышленности. Ничего, конечно, хорошего в этом способе не было, просто голь, как известно, хитра на выдумки. В сырье для прядения добавляли пух грубошерстных овец и короткие штапельные волокна. Дешево и сердито. Из полученной пряжи, понятное дело, шевиотовое сукно для выходного костюма не сделаешь, но шинельное получится.

К концу шестидесятых годов прошлого века во Фрянове были построены еще корпуса, и то, что начиналось когда-то как мануфактура с двумя десятками рабочих, набранных на больших дорогах и в кабаках, стало одной из крупнейших советских камвольно-прядильных фабрик с четырьмя тысячами рабочих… Вот я сейчас написал это и подумал: кого теперь, после того как все утонуло и уже наполовину или даже на две третьих объедено рыбами или заржавело, все эти тысячи рабочих, все эти переходящие красные знамена, все эти тонны пряжи могут интересовать… Но вы только представьте себе цех по выработке трикотажной пряжи на пятьдесят тысяч веретен. Только представьте себе на мгновение, как оглушающе они жужжали, точно Большое Магелланово Облако пчел, как носились рабочие с третьей космической скоростью между ткацкими станками, чтобы, не дай бог, не допустить обрыва нити, как посреди этого всепроникающего жужжания, от которого не загородиться никакими затычками в ушах, мастер энергическими жестами показывал ремонтнику, что он с ним сделает, если немедленно не будет заменен подшипник на шпуле, как в окошке счетчика длины пряжи появлялись и исчезали цифры, означающие расстояние от Фрянова до Москвы, потом от Москвы до Нью-Йорка и, наконец, от Нью-Йорка до Луны…

Увы, все это был расцвет, напоминавший румянец на щеках у чахоточного. Четверть тысячелетия истории текстильного производства во Фрянове неумолимо подходила к концу.

В лазаревской усадьбе есть зал, посвященный советскому периоду. Стоит в нем на старом буфете раскрашенная копилка в виде кошки с красным бантиком на шее, сифон для получения газированной воды, пылесос «Чайка», подаренный музею местным батюшкой, несколько ржавых и продырявленных касок времен войны, первый телевизор КВН, большая картина, писанная маслом и изображающая танкистов на привале, огромный гипсовый бюст вождя мирового пролетариата, принесенный сюда с фабрики… Она не полуживая, не полумертвая даже, а мертвая совсем. В ее цехах ютятся какие-то мелкие, почти насекомые предприятия, штампующие пластмассовые тазики и делающие керамическую плитку, поговаривают, что какие-то китайцы или вьетнамцы много лет уже шьют какую-то одежду в подвалах, но никогда не выходят на свет, и только в рабочей казарме из красного кирпича, построенной еще при Залогиных, до сих пор живут люди. У стены казармы стоят две деревянные скамейки, между которыми сделан круглый столик из положенной набок большой кабельной катушки, а на самой стене белой краской написано два слова – «Фряново» и «Победа». Хотел было я написать «пиррова», да не стану – уж больно красивая и театральная концовка получится.

Когда экскурсия по усадьбе подошла к концу, мы пошли пить чай с директором музея Катей и с ее мужем Сашей, главным редактором журнала «Подмосковный краевед», который знает про музей, про Фряново, про Лазаревых, Рогожиных и Залогиных столько, что, кажется, может рассказать биографию каждого гвоздя в стене усадьбы и по памяти воспроизвести любой рисунок на лазаревских штофных обоях[55].

Мы пили чай с пышными фряновскими пирогами и ватрушками, разговаривали о краеведении, о черных копателях, которые, как оказалось, совершенно бескорыстно приносят в музей множество интересных экспонатов, о том, что, по уверениям доподлинно знающих аборигенов, все местные храмы соединены еще в глубокой древности подземными ходами на случай атомной войны, и о том, что в двух флигелях усадьбы еще живут люди. Катя рассказала, что в одном из флигелей еще с двадцатых годов прошлого века живет семья Морошкиных. Тех самых Морошкиных, один из которых был инициатором создания музея в усадьбе. Владимир Николаевич, которому уже девяносто три года, – уже и сам в некотором смысле часть музейной экспозиции. Во втором флигеле живет семья погорельцев, которую рано или поздно выселят, и еще одна семья, которая правдами и неправдами сумела приватизировать свою квартиру. Вот их вряд ли выселят, а хотелось бы. Разместить бы в этом флигеле часть музейных экспонатов из запасников… Я слушал Катю и думал о том, что, будь я на ее директорском месте, костьми бы лег, но этих приватизаторов выселил бы к чертовой матери и… вселился бы сам. Какая красивая и мечтательная жизнь могла бы у меня быть… Утром встал, велел жене подать чай в кабинет. Она тотчас все приготовила и зовет тебя, зовет… а ты уже в запасниках и, забыв обо всем на свете, вытачиваешь на миниатюрном токарном станке новую бронзовую ручку к старинному комоду взамен утерянной, а не то сканируешь старинные фотографии, чтобы вставить их в свой доклад «К вопросу о тонких различиях между шелковыми тканями российского производства второй четверти девятнадцатого века газ марабу лансе и газ иллюзион лансе», который будет прочитан в Париже на ежегодном конгрессе историков моды. Ну а обедать уже можно на балконе второго этажа. Смотреть на сад, пить армянский коньяк двухсотлетней выдержки из подвалов графа Ивана Лазаревича Лазарева… но если честно, то без коньяка можно вполне обойтись. В нынешнем штате музея есть сотрудник, дядя Костя, бодрый еще старик восьмидесяти четырех лет. У него имеется самогонный аппарат собственной конструкции, на котором он производит что-то удивительное, благородного коньячного цвета, пахнущее апельсиновой и лимонной свежестью, забирающее после трех рюмок так…

Декабрь 2014

Библиография

Халпахчьян О. Х. Постройки Лазаревых во Фрянове // Архитектурное наследство. М., 1992. Вып. 39. С. 46–55.

Послыхалин А. Ю. Фряново: страницы истории. // Альманах интернет-журнала «Подмосковный краевед» (1). М., 2015. 200 с.

Послыхалин А. Ю., Чернова Е. Е. Подмосковная усадьба Фряново // Русская усадьба. Сборник Общества изучения русской усадьбы. Вып. 15 [31]. М., 2009. С. 331–385.

ТРИ СЕРЕБРЯНЫЕ РЫБЫ

Осташков

Сначала на месте Осташкова ничего не было, кроме лесов, болот и озера Селигер с многочисленными островами и каменными валунами на них. Потом по этим местам прошла… Не знаю, как и сказать… Короче говоря – возле входа в Осташковский краеведческий музей лежит большой гранитный валун, а на валуне самый настоящий отпечаток женской ноги. Или отпечаток, очень похожий на отпечаток женской ноги. Глубокий. В такой можно влить бокал шампанского. Даже два. Местное предание, однако, утверждает, что это след Богородицы. Так что с шампанским лучше не стоит.

Малые и Большие Татары

После Богороди… После того, кто оставил этот след, в эти края в середине первого тысячелетия нашей эры пришли кривичи, промышлявшие охотой и рыболовством, а за кривичами словене с сохами, коровами, бабами, ребятишками, козами, жучками, внучками, кошками, мышками, репками и со всем тем, что называется оседлым образом жизни. После того как все, кому нужно было прийти, пришли и стали жить-поживать да добра наживать, стали приходить те, кому не нужно. За чужим, понятное дело, добром. В конце первой половины XIII века к озеру Селигер, после взятия и разорения Торжка, подошли татаро-монголы. Осташкова тогда не было даже в планах, и самих планов тоже не было, и потому они не брали его приступом, не поджигали деревянных стен, не выпускали тучи стрел в защитников города, поскольку их тоже не было, а резво поскакали на своих маленьких мохноногих лошадках на север по направлению к Великому Новгороду. Не долго они резво скакали… Дело было весной, направление на Новгород, и без того еле идущее по дремучим лесам, страшно раскисло, петляло и норовило спрятаться в болотах. Не доехав до Новгорода около двухсот километров, в урочище под названием Игнач Крест татары, посовещавшись с монголами, решили, что Новгород от них не уйдет, и повернули на юг.

Все это описано подробно в летописях и к не существующему в XIII веке Осташкову не имело бы совершенно никакого отношения, кабы не древний каменный крест с выбитой на нем надписью, хранящийся в городском краеведческом музее. И называется этот крест… Игнач Крест. В музее этот крест называется Березовецким, поскольку найден неподалеку от Осташкова на Березовецком городище, но на этикетке под названием «Березовецкий крест» в скобочках большими буквами приписано, что предположительно это тот самый летописный Игнач Крест. Да и как ему не быть тем самым, если Березовецкое городище расположено на древнем торговом Селигерском пути к Новгороду, по которому и шел Батый со своими полчищами. О том, что он шел, неоспоримо свидетельствуют названия близлежащих к городищу сел Малые Татары и Большие Татары[56]. Именно в Березовскую волость некогда входила деревня Игнашово (теперешняя Игнашовка), а уж ее название от названия Игнач Крест находится буквально в двух словах. Даже в нескольких буквах. Конечно, было бы замечательно, если бы на этом кресте рядом с новгородской надписью о том, что 6661 (1133) месяца июля 14 день новгородский посадник Иванко Павлович поставил этот крест по случаю начала земляных работ по углублению реки, было бы нацарапано «Батый, Субэдей, Мунке, Бурундай, Кадан, Берке, Бучек, Байдар, Орда-Эджен, Шибан, Гуюк и Атямаст были здесь и повернули назад несолоно хлебавши», но… еще не нацарапано. Короче говоря, осташковские краеведы не сомневаются в том, что Березовецкий крест стоял в урочище Игнач Крест. Если честно, то в Тверской области таких крестов найдено несколько, и сотрудники тех музеев, в которых они хранятся, ни минуты не сомневаются в том, что их кресты… а в Осташкове не сомневаются ни секунды. Что же касается новгородцев, которые и вовсе установили бетонный памятный крест в 2003 году на территории Валдайского национального заповедника неподалеку от деревни Кувизино в двухстах километрах от Новгорода, то мы о них даже и говорить не станем. И новгородскую писцовую книгу XV века, в которой написано, что имение московского служилого человека Андрея Руднева находится «…у игнатцева кръста» в Новгородской области у деревень Полометь и Великий Двор, читать не советуем. Чего только в писцовых книгах не понапишут. Особенно в новгородских.

Два рыбака

Вернемся, однако, к Осташкову, которому на роду было написано родиться несколько раз. В самый первый раз он родился через сто с лишним лет после нашествия Батыя под именем Кличен, на острове чуть севернее современного города. В 1371 году в письме великого князя Литовского Ольгерда константинопольскому патриарху Филофею сказано: «Против своего крестного целования взяли у меня города: Ржеву… Кличень… Березуйск, Калугу, Мценск. А то все города и все их взяли и крестного целования не сложили, ни клятвенных грамот не отослали». Жаловался Ольгерд Филофею на руку Москвы, которая к тому времени укрепилась и выросла так, что оставляла не только ссадины и синяки на теле Великого княжества Литовского, но и серьезные незаживающие раны. Сказать, однако, что Кличен попал между московским молотом и литовской наковальней, было бы неправильно. Кличену пришлось хуже, гораздо хуже, поскольку кроме молота и наковальни были еще и раскаленные щипцы, которые назывались Великим Новгородом. В конце XIV века новгородцы, вечно бывшие не в ладах с Москвой, разорили и сожгли Кличен, а его жителей перебили почти всех. Среди нескольких оставшихся в живых были два рыбака – Евстафий (в просторечии Осташко) и Тимофей. Перебрались они чуть южнее, на материк, и на полуострове основали две слободы, промышлявшие рыболовством[57]. Слободы эти волоцкий князь Борис Васильевич отказал своей жене Ульяне, о чем и была в 1477 году сделана соответствующая запись. Вот вам и второе рождение. Прошло еще сто с лишним лет, и в 1587 году разбогатевшие слободы для защиты от приграничной Литвы построили деревянную крепость – Осташковский городок. Чем не третье?

В третьем рождении Осташкову пришлось пережить Смуту. Стены городу не помогли – пришлось осташам вместе со своим воеводой целовать крест Второму Самозванцу. Через недолгое время, под влиянием писем молодого и энергичного Скопина-Шуйского и с помощью отряда французов, которых привели временно дружественные шведы под командой Эдварда Горна, Осташков поляков прогнал и вновь присягнул царю Василию Шуйскому. (Как в этой круговерти можно было разобраться, кто за белых, а кто за красных, – ума не приложу.) «Государю добили челом», как писал в вышестоящие инстанции Скопин-Шуйский. И то сказать – на осташах уж и чела не было – так их замучили постоянные разорения, пожары и грабежи. Поляки грабили, казаки грабили, шведы, которых Россия позвала прогнать поляков, грабили, литовцы в компании с поляками и казаками грабили, убивали и выжигали целые деревни. От тех времен в Осташковском районе остались не только лежащие под землей ржавые сабли, каменные ядра, пули и остатки кремневых ружей, но и выражение «литовское разорение», которым осташи до сих пор пользуются точно так же, как мы пользуемся выражением «Мамай прошел».

Между прочим, в 1613 году, когда избирали на Земском соборе нового царя, осташковец Михаил Сивков тоже поставил свою подпись. Может, для москвича или жителя Нижнего Новгорода, которые что ни день, то подписывали самые разные важные бумаги, это было самое обычное дело, а для жителя осташковского посада, который только и делал, что изо дня в день ловил неводом рыбу… Кстати, о ловле рыбы. Промысел этот в Осташкове стал процветать после того, как наступил мир. Осташи были большие искусники плести сети, ковать якоря и рыболовные крючки от самых маленьких до самих больших, шить огромные сапоги для рыболовов, которые так и назывались «осташи». На них был всего один шов, и пропитаны они были таким водоотталкивающим составом, который целые сутки не пропускал воду. Секреты этих составов берегли в семьях потомственных осташковских сапожников пуще сокровищ. Кому нужны теперь эти драгоценные секреты, когда можно задешево купить любые резиновые сапоги…

Точно так же как и сапожные секреты, берегли в семьях осташей рассказы рыбаков о пойманных щуках, сомах и знаменитых селигерских угрях. Их передавали от отца к сыну и даже, когда не было сыновей, женам и дочерям. В Осташкове в запасниках краеведческого музея собрана единственная в России коллекция записей подобных рассказов, самый первый из которых датируется еще серединой XVI века. Собственно, это даже не рассказ, а нарисованный углем на бересте пятисантиметровый зуб щуки. Среди рассказов о сорвавшихся с крючка рыбах выделяется записанная первыми пионерами еще в конце двадцатых годов прошлого века леденящая душу история о том, как осташа-рыболова и двоих его сыновей на ночной рыбалке опутали усы огромного тридцатипудового сома. И были эти усы толщиной с руку взрослого ребенка. После долгой упорной борьбы рыбак и его сыновья смогли отрубить усы топорами и принести их домой в качестве трофеев. Спустя сутки полутораметровый отрубленный ус, брошенный без присмотра во дворе, задушил насмерть собаку, четырех кур и домашнего хомяка Пафнутия, случайно выглянувшего на шум из зернового амбара[58]. Рассказ иллюстрирует карандашный рисунок, на котором отец и сыновья, опутанные сомовьими усами, поразительно напоминают Лаокоона, борющегося со змеями, что говорит… Сами придумаете, о чем это говорит, а мы пойдем дальше[59].

Учитель математики

Говоря о знаменитых осташковцах, никак нельзя обойти Леонтия Филипповича Магницкого – первого всероссийского учителя математики. Правда, Магницким он стал в Санкт-Петербурге, а родился он в Осташкове, в конце XVII века, жил там до пятнадцати лет под самой обычной фамилией Теляшин и был просто способным юношей, любившим читать, интересовавшимся математикой, иностранными языками и богословием. В пятнадцать лет он, как и его тогда еще не родившийся ученик по фамилии Ломоносов, отправился с рыбным обозом в Москву с той лишь разницей, что у Михаила Васильевича была за пазухой зачитанная до дыр «Арифметика» Магницкого, а у пятнадцатилетнего Леонтия Теляшина ее еще не было. Можно, конечно, долго и подробно рассказывать, как юноша переходил из Иосифо-Волоколамского монастыря в Симонов, как готовили его монахи к карьере священнослужителя, как попал он вместо этого в Славяно-греко-латинскую академию, как перебивался после ее окончания частными уроками математики[60], не имея ни пристанища, ни целых штанов, а порой и куска хлеба, но мы делать этого не станем, а сразу начнем со встречи, которую устроили молодому репетитору с Петром Алексеевичем. Царь, не один и не два раза поговорив с Леонтием и поразившись его обширным знаниям в области математики, физики и астрономии… Вы не поверите – велел построить ему дом на Лубянке, пожаловал дворянство, одарил деревнями в Тамбовской и Владимирской губерниях, саксонским кафтаном и фамилией Магницкий, «в сравнении того, как магнит привлекает к себе железо, так он природными и самообразованными способностями своими обратил внимание на себя»[61]. Впрочем, с деревнями и другими милостями я, кажется, забежал вперед, поскольку сначала была только новая фамилия, назначение преподавателем в Навигацкую школу и возможность написать учебник математики. Первый учебник. И Магницкий его написал[62]. И напечатал его огромным по тем временам тиражом в две с половиной тысячи экземпляров Василий Анофриевич Киприанов, основатель первой в России гражданской типографии, отец которого был родом… из Осташкова. И пользовались этим учебником арифметики, астрономии, физики и навигации полвека, пока один из учеников Леонтия Филипповича не написал новый.

Теперь в Осташкове есть и улица Магницкого, и памятный знак в сквере возле Вознесенского собора, и даже примета у молодых осташковских преподавателей математики – первого сентября на первый урок приходить с магнитом в кармане. Хоть с холодильника магнитик оторви, но в карман положи, а иначе удачи не будет. Лучшему учителю математики или физики и вовсе вручают раз в год, в виде почетного значка, крошечную красно-синюю подкову, чтобы он носил ее каждый день. Филологи, историки и биологи с химиками обижаются, конечно…

Три серебряные рыбы

Но не будем забегать из XVIII века в XXI, тем более что в XVIII веке Осташков по указу Екатерины Великой родился в четвертый и последний раз. Новгородский губернатор Яков Ефимович Сиверс[63], очарованный красотой Осташкова и представивший его императрице как селигерскую Венецию, убедил Екатерину даровать городу герб, на котором в виде особой царской милости был изображен «в пересеченном золотом и лазоревом поле вверху – возникающий черный двуглавый орел с золотыми клювами и червлеными языками, увенчанный двумя малыми и одной большой российской императорской короной». Внизу, под орлом, текла лазоревая река, в которой плыли три серебряные рыбы. Увы, это были не осетры, не стерляди и даже не щуки, а самые обыкновенные ерши, которыми всегда изобиловал Селигер. Осташей иногда так и называли «ершеедами»[64].

При Екатерине Осташков получил новую, регулярную планировку, да такую удачную, что ее взяли за образец при планировке уездных городов всей империи. Каменные дома, построенные в те годы, еще стоят в Осташкове, и еще живут в них люди. На улице Печатникова, напротив Троицкого собора, в котором теперь располагается музей, я видел такой дом с мезонином. В его окнах на широченных подоконниках стояли горшки с фиалками, глоксиниями и растением «декабрист», во дворе на бельевых веревках сушились джинсы и разноцветные футболки точно так же, как двести лет назад сушились тиковые или канифасовые панталоны, а может быть, и яркие, в диковинных цветах, сарафаны со множеством больших, позолоченных пуговиц.

Конец XVIII и XIX век – время расцвета Осташкова. В расцветающем Осташкове проездом побывал Александр Первый. Царь въехал в иллюминированный город в два часа ночи под звон всех осташковских колоколов. Жаль только, что всего на день. Одарил городского голову Кондратия Савина и его старшего сына Ивана бриллиантовыми перстнями, дал по пятьсот рублей гребцам на судне, что возило его по Селигеру от Осташкова до Нило-Столобенского монастыря, и укатил в Торжок под неумолкающие крики «Ура!» так быстро, что народ, по словам летописца, «бежал за экипажем Императора до самой заставы и тут, припав на колена, неоднократно восклицал: „Прости, батюшка Государь! не насмотрелись мы на тебя!“»

У Осташкова к тому времени появился даже свой гимн, который написал известный писатель Иван Иванович Лажечников. Со слезами на глазах пели осташковцы: «От конца в конец России ты отмечен уж молвой: Из уездных городов России ты слывешь передовой. Славься, город наш Осташков, славься, город наш родной!» В нем появляются духовное и городское училища, музей, богадельня, воспитательный дом, больница, аптека, публичная библиотека, благотворительное общество, общественный банк, общественная добровольная пожарная команда, о которой писали не где-нибудь, а в «Московских ведомостях», Общество любителей сценического искусства и даже оркестр при городском театре. Общественная жизнь била в Осташкове ключом. Осташков ставили в пример и вологодской Устюжне, и тверскому Весьегонску, и даже далекому костромскому Кологриву. Вся Тверская губерния, в которую тогда входил город, завидовала черной завистью осташковскому благоустройству. Да что губерния! Из самого Петербурга приезжал известный журналист и писатель Слепцов, чтобы описать удивительный феномен Осташкова. Описал Василий Алексеевич богоугодные заведения, театр, актеров, общественный банк Савина, ухоженный бульвар, перед входом на который был устроен хитроумный лабиринт для того, чтобы не проникали коровы и многое другое. Так описал, что майскую книжку журнала «Современник» за 1862 год с письмами Слепцова из Осташкова городская публичная библиотека и брать не захотела, хотя подписка на журнал у нее имелась. Журнал был в городе запрещен. Мало того, в городе было проведено расследование с целью выявить тайных информаторов Слепцова и наказать их за слишком длинные языки. Особенно негодовал городской голова Федор Кондратьевич Савин, по совместительству купец первой гильдии, миллионер, владелец кожевенного завода, главный акционер общественного банка и вообще осташковский маркиз Карабас, поскольку ему принадлежало в городе… да, кроме Селигера и облаков в небе над Осташковом, почитай, все и принадлежало. Папенька Федора Кондратьевича Кондратий Алексеевич, тоже купец первой гильдии, миллионер и, конечно же, городской голова еще при Александре Первом, учредил в Осташкове один из первых в России частных банков. И стал банк давать кредиты осташковским промышленникам, купцам и просто мещанам. Кто брал на зарплату рабочим, кто на заведение собственного дела, а кто и на покупку совершенно необходимого нового платья, лисьей шубы или устройство свадьбы единственной дочери. Тех, которые брали на платье, шубу или свадьбу, было, понятное дело, гораздо больше тех, которые на зарплату рабочим. Небольшие кредиты банк давал охотно. Кабы существовали тогда мобильные телефоны, то не миновать получать осташковцам что ни день сообщения, что им одобрена кредитная линия на десять или даже на двадцать рублей под невообразимо низкий процент. Была, однако, небольшая, но очень существенная разница между теми кредитами и нынешними. Полтора века назад должников банка без разговоров отдавали на осташковские фабрики и заводы, которые большей частью принадлежали… Федору Кондратьевичу Карабасу и его родственникам. Часто бывало так, что должники эти работали, работали, работали, а долг их все не уменьшался, не уменьшался и не уменьшался. Ну, что тут долго рассказывать. Сами все знаете. Или, не дай бог, еще узнаете. Лучше я вам про осташковскую пожарную команду расскажу, которая была создана еще в 1843 году.

Как и многое в Осташкове, она была первой. Первой добровольной непрофессиональной пожарной дружиной в России, главным спонсором и начальником которой был… сюрприз, сюрприз! – Федор Кондратьевич Савин. Сначала как городской голова, а потом как попечитель с полномочиями, переданными ему от города. Это при нем ее личный состав вырос от полусотни до полутора сотен пожарных, это при нем приобрели новые заливные пожарные трубы и насосы, построили каланчу, которая стоит до сих пор, это при нем каждому пожарному перед выездом на пожар или во время дежурства на каланче вместе со сверкающей медной каской стали выдавать преогромные, закрученные вверх и черные как смоль усы, а для хождения по улицам – форменные фуражки с галуном. Пожарным с десятилетним стажем выдавалась на фуражку кокарда, на которой был изображен серебряный ерш в языках пламени. Федор Кондратьевич всегда лично присутствовал на пожарах и руководил их тушением. Он и умер от сердечного приступа при тушении ночного пожара в 1890 году, а через три года после этого Осташков праздновал полувековой юбилей пожарной команды и даже отчеканил серебряную медаль в честь этого события. В одном из залов краеведческого музея висит на стене дозволенный цензурой текст праздничной песни Осташковской общественной пожарной команды, датированный первым января 1877 года. Куплетов в праздничной песне бесчисленное количество, и после каждого припев: «Пейте дружнее – больше вина! Залпом смелее – чарку до дна!» По части «залпом смелее» с осташковскими пожарными мало кто мог сравниться. Памятная книжка Тверской губернии за 1860 год описывает пожар, случившийся на каком-то из небольших осташковских кустарных заводиков. Бравые пожарные так быстро его потушили, что члены городской думы, тоже присутствовавшие на пожаре, решили с материальным вознаграждением не тянуть, а выдать его тут же, немедленно. И выдали. Не отстал от думцев и хозяин спасенного заводика. Денег он не дал, но щедро угостил героев хлебным вином. В тот момент, когда уже начали пить из касок за здоровье новорожденных… или новобрачных и у некоторых членов команды стали отклеиваться черные, закрученные вверх усы, прибежал человек, сообщивший, что на соседнем с городом острове загорелась изба. Мгновенно личный состав вскочил в первые попавшиеся на берегу озера лодки и без весел (sic!) доплыл до острова, а там голыми пьяными руками раскидал по бревнышку горящую избу и прекратил распространение пожара.

Если осташковской пожарной команде сто семьдесят один год, то народному театру и вовсе больше двухсот. Сначала театр помещался в здании бывшего кожевенного завода, который принадлежал кому-то из купцов Савиных, а уж в бытность Федора Кондратьевича Савина городским головой здание было перестроено специально для театра, был организован театральный оркестр, и супруга Савина – известная русская актриса Прасковья Ивановна Орлова-Савина, блиставшая на сценах Малого и Большого театров… Нет, Савин не женился на ней ради того, чтобы она занималась общественным театром. Он просто влюбился в нее без памяти, предложил руку и сердце, и ради Федора Кондратьевича Прасковья Ивановна оставила большую сцену, перебралась в Осташков и стала ведущей актрисой местного театра. Благодаря ей в Осташкове, еще раньше, чем в самом Петербурге, была поставлена без всяких цензурных сокращений пьеса «Горе от ума», и это при том, что для провинциальных театров она была запрещена до 1863 года. Ее и сейчас по праздничным и торжественным датам дают на осташковской сцене. Пока цензура смотрит на это сквозь пальцы…

Вообще можно подумать, что Савин только и делал, что был городским головой, руководил тушением пожаров и обустраивал общественный городской театр. На самом деле Федор Савин, как и его братья Иван и Степан (тоже, кстати, городские головы), никогда не оставлял без присмотра своих кожевенно-юфтевых заводов, выделывавших кожу такого высокого качества, что золотых, серебряных и бронзовых медалей, полученных ею на выставках в Европе и Америке, хватило бы не на одну грудь, хоть бы и очень широкую. И поставлялась эта кожа, кроме России, в Европу, Америку и даже в Африку. Между прочим, только из осташковских кож шились фирменные сапоги для матросов Британского королевского флота. Для транспортировки кож Иван Кондратьевич Савин даже создал собственный флот. Для нужд кожевенного производства были организованы чугунолитейный и газовый заводы, а также банк, в должниках у которого…[65]

Династия Савиных настолько эффективно управляла своими предприятиями и обладала таким авторитетом в городе и среди рабочих-кожевенников, что и после национализации семнадцатого года последний из Савиных (владельцев завода) управлял заводом (хоть и под строгим присмотром новых властей) еще одиннадцать лет!

Глобус Осташкова

Осташковский кожевенный завод и теперь, когда ему уже без малого триста лет, работает. Выпускает какие-то несусветные миллионы квадратных метров гладкой, тисненой, матовой и блестящей кожи высочайшего качества для обуви, для обивки автомобильных салонов и для всего того, что можно из этой кожи сделать. Почти вся эта кожа уезжает и уплывает туда, куда уплывала и уезжала при Савиных, – за границу. Только теперь к Европе и Америке добавилась Юго-Восточная Азия. Осташкову остаются налоги и зарплата рабочих, а Селигеру – химические отходы производства, которые, понятное дело, изо всех сил очищаются, но… Отделений банков в городе теперь много и разных, только Осташкову от этого… Обветшал Осташков, спала с его лица старая штукатурка и обнажила где кирпич, а где и трухлявое дерево. «Уделали город в хлам», – сказал мне один из местных жителей. Обветшал и Троицкий собор[66] XVII века, в котором находится краеведческий музей. Приезжал как-то в музей на экскурсию тверской губернатор. Директор музея рассказал, что перед экскурсией всех предупредил лично, чтобы вопросов ему не задавали. Мол, и так он все знает. Ему и не задавали. Я тоже не стал спрашивать у директора[67], какой из губернаторов приезжал – нынешний или тот, что был перед ним. Таких губернаторов, которые любят, чтобы им задавали вопросы, у нас отродясь не было. Да и когда еще будут…

Не будем, однако, о грустном. Будем об интересном. К примеру, о знаменитом осташковце Владимире Николаевиче Адрианове, который еще в 1907 году сконструировал первый российский армейский компас с фосфоресцирующей подсветкой. Не было такого мальчика в моем детстве, который не мечтал бы выйти во двор с таким компасом на руке. Не было такого мальчика, который, надев этот компас, не становился бы сразу капитаном корабля или отважным путешественником, пробирающимся сквозь джунгли Амазонки. Кроме компаса Владимир Николаевич изобрел артиллерийский прицел, был выдающимся военным топографом, одним из авторов первого атласа СССР и, наконец, автором советского герба. Земной шар в центре герба – это его изобретение. Мало кто знает, что поначалу это был глобус Осташкова и контуры морей и океанов удивительным образом напоминали контуры озера… Ну ладно. Насчет глобуса Осташкова и контуров озера я, конечно, присочинил, но все остальное – чистая правда. Адрианов прожил в Осташкове последние три года своей жизни. Не любил он ни Петербург, ни Москву, из которых долгие годы не выпускала его служба, а вот в Осташков влюбился с первого взгляда. Как когда-то Федор Кондратьевич Савин в прекрасную Прасковью Ивановну Орлову. Влюбился, купил себе половину дома и стал там жить, неторопливо и тщательно оформляя первый том Большого советского атласа мира, в котором столица нашей родины Осташков…

Или вот другая правдивая история об острове Городомля, расположенном на озере в нескольких километрах от Осташкова. Сразу после войны привезли на него полторы сотни пленных немцев-ракетчиков с семьями – баллистиков, термодинамиков, гироскопистов и аэродинамиков. Привезли даже главного специалиста Третьего рейха по радиоуправлению ракетами и электронике, заместителя Вернера фон Брауна, Гельмута Греттрупа. Стал коллектив Филиала № 1 НИИ-88 (так незатейливо называлась эта секретная контора) разрабатывать гироскопы для ориентации ракет, ракетные двигатели, электронику и множество других винтиков, гаечек и трубочек, из которых состоят ракеты. Немцы по собственной инициативе разработали даже проект баллистической ракеты с огромной боеголовкой весом в тонну, которая могла пролететь две с половиной тысячи километров… Вот только строить и испытывать ее на острове Городомля было не с руки. Не было экспериментальной базы. Да и Королеву, который в это же время строил нашу баллистическую ракету, немецкая, хоть и была нашей, тоже была не с руки. Ни с правой, ни с левой. Ходу немецкому проекту не дали. Военные сказали, что ракету на спирту запустить будет невозможно. Замучаешься охранять топливо перед стартом. Кто-то и вовсе пустил слух, что немцы на этой ракете собираются улететь на Марс и там… У жены одного из специалистов по рулевым машинам нашли карту-схему марсианских каналов еще с грифом Главного управления имперской безопасности… Короче говоря, карту конфисковали, немцев в пятьдесят третьем году собрали и отправили в ГДР, а производство гироскопов осталось и успешно работает по сей день. По сей день и остров Городомля огорожен колючей проволокой и пройти на него можно лишь через специальный КПП. Гироскопы, между прочим, отличного качества, и если кое у кого ракеты через раз падают или вовсе летят не в ту сторону, то гироскопы предприятия «Звезда» здесь ни при чем. Просто кое у кого руки растут… Короче говоря, их надо тщательно выпрямлять и мыть перед тем, как производить сборку, поминутно сверяясь с чертежом, а не с картой-схемой марсианских каналов.

В Осташкове есть и еще один военный завод под названием «Луч». Выпускает он не лучи боевого применения, как можно было бы подумать, а отличные танковые шлемофоны. Между прочим, единственный завод такого рода в России и странах ближнего зарубежья. Кроме кожевенного, гироскопического и шлемофонного заводов в городе есть еще швейная фабрика, маслозавод, рыбный завод «Селигер» и… все. Все, что не обувные кожи, гироскопы, шлемофоны, не швейная фабрика, не маслозавод, не сам Осташков, есть озеро Селигер с бесчисленными островами и еще более бесчисленными туристами под каждым кустом на суше и под каждой кувшинкой в воде. В городе такое количество приезжих рыбаков, что лавки по продаже мотыля, опарыша и живца работают круглосуточно. На вопрос «Клюет?» вам ответит не только любой осташ или осташиха, но даже и грудной ребенок губами, на которых не обсохло молоко, прочмокает: «Клевало, пока ты не пришел». Даже галки и вороны, сидящие на набережной, нет-нет да и каркнут московскому пижону с навороченным спиннингом из углепластика, что судака или щуку надо ловить на живца, а не на манку. На манку можно поймать только пенсионера или, если повезет, подлещика.

Но не только рыбалкой знаменит Селигер. Если сесть на кораблик, отходящий от пристани речного вокзала, или нанять недорого моторную лодку[68], то через каких-нибудь пятнадцать или двадцать минут путешествия по воде и облакам можно увидеть, как из озера вырастают золотые купола церквей и колоколен Ниловой пустыни, расположенной на острове Столобный. Можно, конечно, причалить к мосту, который соединяет остров с материком, и броситься, как и все, покупать копченого угря, судака, сувенирные пивные кружки с надписью «Нилова пустынь», потом лезть на высоченную колокольню Богоявленского собора и оттуда смотреть на прекрасный Селигер, на острова, заросшие соснами, на рыбные садки, на букашечных паломников, вползающих в монастырь… а можно найти пилота пришвартованного к берегу гидромотодельтаплана, заплатить ему две тысячи рублей, надеть спасательный жилет, шлем, взять в руки фотоаппарат и взлететь. На высоте птичьего полета, собравшись с духом, оторвать сначала правую руку от какой-то трубки, в которую она вцепилась, потом левую от другой трубки, нажать на кнопку, потом еще нажать, быстро схватиться за спасительные трубки руками и вдруг заметить, что крышечку с объектива не снял. После этого еще раз оторвать обе руки от трубок, снять крышечку, посмотреть в видоискатель и понять, что эту красоту сфотографировать невозможно, да и незачем. И захочешь забыть, а не получится.

Июнь 2014

Библиография

Иванов В. Ф. Между кривичами и словенами. Селигерский край в Средневековье. Осташков в Смутное время. Осташков, 2011. 60 с.

Селигер – родина Л. Ф. Магницкого, первого выдающегося русского учителя. Старица, 2011. 80 с.

Иванов В. Ф. Названия улиц Осташкова. Старица, 2009. 80 с.

«ЦВЕТОК ЗАСОХШИЙ, БЕЗУХАННЫЙ…»

Берново

В Берново, в усадьбу друзей Пушкина Вульфов, в которой несколько раз гостил Александр Сергеевич, я ехал из Старицы. По пути остановился в селе Красном, чтобы посмотреть на точную копию петербургской Чесменской Спасо-Преображенской церкви. Копия эта, построенная в 1790 году на средства помещицы Агафоклеи Александровны Полторацкой, к Пушкину не имеет никакого отношения, а просто очень хороша собой, хотя… У Агафоклеи Александровны был сын, Александр Маркович, который тоже никакого отношения к Пушкину не имел, а вот его сын, Александр Александрович, подпоручик лейб-гвардии Семеновского полка, уже дослужился до звания двоюродного брата Анны Петровны Керн, от которой до Александра Сергеевича всего двадцать четыре короткие известные каждому строчки[69].

Копия оказалась выкрашенной свежей красной краской и побеленной. В ней шла воскресная служба. Перед дверьми храма стояли две пары детских санок. Полная старушка в вязаном берете старинного советского фасона разрешила подняться на колокольню всего за полсотни рублей, но строго предупредила, чтобы в колокола звонить я даже и не думал. Я и не думал. Поднялся по узкой винтовой лестнице, загаженной голубями, обтер плечами и рюкзаком за спиной побелку со стен, сфотографировал из небольшого стрельчатого окна без стекол белые поля, черные крыши, черные деревья и черных ворон на черных ветках, спустился вниз, долго вытирал о снег ботинки, испачканные голубиным пометом, сел в машину и поехал в Берново.

Берново – село старинное. Правда, имением Вульфов оно стало лишь в XVIII веке, а до того, еще со времен Ивана Грозного, принадлежало боярам Берновым и даже успело побывать в опричнине. К началу XVIII века Берново и еще целый ряд сел Старицкого уезда оказались в собственности стольника Алексея Ивановича Калитина. Сей Алексей в 1726 году подрядился засадить липами всю дорогу от Петербурга до Москвы, но… По бумагам, конечно, он засадил, но бумаги оказались липовыми, а кроме того, обнаружилась пропажа двух с лишним тысяч рублей казенных денег, каковые нашлись в кармане Калитина. И хотя Алексей Иванович целовал крест и туфли следователя на том, что денег он не касался и в карман их ему подбросили… последовала конфискация его имущества в казну. В числе прочего, нажитого непосильным трудом предприимчивого стольника, оказались земли в Старицком уезде, среди которых было и Берново. Из казны и выкупил эти земли за каких-нибудь пять сотен рублей бригадир Петр Гаврилович Вульф. От него и пошли все старицкие Вульфы, коих в уезде было преогромное количество[70]. От Петра Гавриловича родился Иван Петрович, предводитель старицкого уездного дворянства, камер-юнкер и капитан-поручик, а от него внук Иван Иванович, в усадьбе которого несколько раз был гостем Пушкин.

Правду говоря, как раз в Бернове Пушкин бывать не любил, хотя и встречали его там всегда радушно и поселяли в самой лучшей комнате с балконом и видом на усадебный парк. Хозяин берновской усадьбы был личностью малоприятной – сущий Скотинин и Фамусов в одном довольно толстом лице. И шестидневной барщиной он крестьян своих замучил, и бунтовали они, и жалобу царю писали, и приезжал их усмирять старицкий исправник, по совместительству шурин Ивана Ивановича, и гарем из крепостных девок Иван Иванович завел… Одно хорошо в его усадьбе – она сохранилась до наших дней, а от усадьбы в Малинниках, в которой так любил бывать в гостях у Прасковьи Александровны Вульф-Осиповой и ее дочерей Пушкин, от барского дома в селе Павловском, которым владел добродушный Павел Иванович Вульф и которого поэт любил, быть может, больше всех старицких Вульфов, от дома в Курово-Покровском… не осталось ничего. Вот потому-то в семидесятых годах прошлого века в усадьбе Ивана Ивановича Вульфа и устроили музей.

Музей встретил меня масленичными гуляньями. На большой поляне, неподалеку от усадебного дома, люди, наряженные цыганами, пели песни, плясали с приехавшими на автобусах экскурсантами, торговали блинами с вареньем, вязаными пинетками кислотных расцветок, петушками на палочке, сушками, жареными пончиками и магнитиками на холодильник.

На одной из дорожек парка ко мне подошел мужчина средних лет, восточного вида, смуглый, с большими черными глазами и, старательно дыша в сторону, сказал:

– Я сейчас отворачиваюсь, потому что пива выпил и не хочу, чтобы на вас. Здесь, между прочим, Пушкин написал Керн я вас… любил и все такое… ну а потом он ее… но не здесь, нет – в Москве или где. Я сам тоже… москвич, но у меня здесь дача. Вы извините, просто вот нах… нахлынуло.

Говоря, он делал большие театральные паузы для выпуска изо рта пивного углекислого газа и от «я вас» до «любил» получилась дистанция огромного размера, в продолжение которой он выразительно таращил глаза.

Сам музей представляет собой обычный провинциальный музей дворянского быта с ломберными столиками, веерами, канделябрами, шкатулками из карельской березы с инкрустациями и без, серебряными ложечками, ситечками и даже одной старинной XVIII века ореходавкой, которой, по преданию, Пушкин прищемил себе палец, когда колол грецкие орехи симпатичной дочке Ивана Ивановича Вульфа – Аннете.

Экскурсовод, симпатичная и приветливая женщина лет пятидесяти, читала, как это принято у экскурсоводов пушкинских музеев, километрами стихи Пушкина. При этом она не переставала ходить по залам и показывать руками на различные экспонаты и на черновики стихотворений, которые читала[71]. Честно говоря, это были не настоящие черновики, а их копии, но они были специально освящены директором Пушкинского Дома. Оригиналы, понятное дело, хранятся в столице. В советское время к оригиналам, кроме пушкинистов восьмидесятого уровня вроде Жирмунского, Томашевского или самого Лотмана, мало кого подпускали. Правда, ходили слухи о том, что особо приближенным, правильным писателям, колеблющимся вместе с линией партии, а также членам секретариата Союза писателей давали их не изучать, но просто потрогать. Дескать, помогают они при тяжелом слоге, плохих или даже глагольных рифмах и других писательских расстройствах. Говорили, что одному маститому поэту, Герою Социалистического Труда и депутату Верховного Совета, даже разрешили носить в течение суток за пазухой черновик письма Татьяны к Онегину, и он… как был Егором Исаевым или Сергеем Наровчатовым – так им и остался.

В одном из залов, посвященных пребыванию Пушкина в Малинниках, усадьбе Прасковьи Александровны Вульф, увидел я написанное красивыми буквами на большой доске, оклеенной белой бумагой, стихотворение «Цветок засохший, безуханный…».

В Малинники Пушкин приезжал много раз. В Малинниках ждала его Анна Николаевна Вульф, старшая дочь Прасковьи Александровны. Уж так ждала… Она ему писала: «Знаете ли вы, что я плачу над письмом к вам? Это компрометирует меня, я чувствую; но это сильнее меня; я не могу с собою справиться…», а он… подшучивал над ней, давал дурацкие советы. Носите, мол, Аня, платья покороче, чтобы показать ваши стройные ноги. Еще и написал мадригал про то, что и прекрасна она некстати, и умна невпопад. Еще и отослал его Вяземскому. Ему вообще нравилась ее сестра, Зизи. Та, которая предмет стихов его невинных и любви приманчивый фиал.

Почему-то Анна Николаевна[72] запомнила тот холодный и дождливый осенний день, когда Пушкин нашел в каком-то французском романе засушенный цветок. Они сидели у теплой печки, слушали, как монотонно дождь стучит по крыше, как взвизгивает в людской дворовый мальчик, которого таскает за вихор кухарка, обнаружившая, что сорванец откусил у сахарной головы оба уха, и разговаривали ни о чем. Брали какое-нибудь предложение о погоде или о столичных сплетнях, выдергивали из них слова и перебрасывались ими, как дети, когда они перебрасываются за обеденным столом шариками из хлебного мякиша.

– С’est qui?[73] – спросил он, показывая своим длинным холеным ногтем на цветок.

У него был забавный обычай, указывая на незнакомое растение или букашку, даже самую мелкую, спрашивать, кто это, а не что. Она находила это чудачество милым. Впрочем, она находила милым каждое слово, им произнесенное. И непроизнесенное тоже.

– Незабудка, – отвечала она.

– Пусть это будут анютины глазки, – засмеялся Пушкин.

И она согласилась, как соглашалась с ним всегда и даже тогда, когда…

Если честно, то я хотел сочинить романтическую историю о том, как Анна после известия о гибели Пушкина на дуэли[74] решила поставить памятник стихотворению «Цветок засохший, безуханный…»; как заказала на выпрошенные у брата Алексея деньги в старицких каменоломнях небольшой пирамидальный обелиск, на четырех сторонах которого безграмотный каменотес из местной похоронной конторы выбил четыре строфы стихотворения с ошибкой в слове… или даже в двух словах; как не вышла она замуж, как ходила к этому обелиску почти каждый день почти два десятка лет, что прожила после его смерти; как сестры ругали ее за то, что она заживо себя похоронила в Малинниках; как она умерла в пятьдесят седьмом году, а через шестьдесят лет, в семнадцатом, барский дом в Малинниках и все, что не успели вывезти в Москву его бывшие хозяева, растащили потомки их бывших крестьян; как обелиск какой-то рачительный хозяин приволок к себе на двор, стесал с одной из сторон стихи и выбил с ошибкой в слове или даже в двух имя и фамилию своей умершей от тифа жены, Лукерьи или Пелагеи; как этот памятник искали, искали, да не нашли местные краеведы; как уже в наши дни продают в музее-усадьбе круглые магнитики на холодильник с изображением анютиных глазок и надписью по краю «цветок засохший, безуханный…»; как собирают старицкие энтузиасты деньги на новый памятник пушкинскому стихотворению… потом перечитал и решил, что слишком переложил сахару в эту историю. Даже предложения слипаются между собой. Не говоря о словах. Подумал, подумал… и все зачеркнул. Вот только магнитики, наверное, зачеркнул зря. Их действительно продают в кассах музея. Круглые, с анютиными глазками и надписью по краю. Экскурсанты их покупают вместе с оберегами из трав, собранных в усадебном парке. Я не удержался и тоже купил.

Февраль 2015

Библиография

Музей А. С. Пушкина (с. Берново, Калининская обл.). Калинин: Калинин. обл. упр. культуры. Калинин. обл. краевед. музей. Музей А. С. Пушкина в с. Бернове, 1971. 69 с.

ИДУЩАЯ С КОСТЫЛЕМ СТАРУХА

Старица

Как только я увидел в интернете фотографию С. М. Прокудина-Горского с видом на Старицу и старицкий Свято-Успенский монастырь, сделанную в начале прошлого века, то сразу решил туда поехать. Мне пришла в голову оригинальная мысль, приходившая в голову тысячам людей, когда-либо посещавшим Старицу после знаменитого фотографа, – сфотографировать город самому и сравнить обе фотографии. Кроме того, я надеялся увидеть хранящееся в местном музее чучело птички, вылетевшей из аппарата Прокудина-Горского, и бумажку, на которой записаны каким-то старицким обывателем слова, сказанные в сердцах Сергеем Михайловичем местному сорванцу, поймавшему в силки эту самую птичку.

Во времена Прокудина-Горского Старица была обычным захолустным уездным городком. Она и сейчас такая же. И за сто лет до приезда Прокудина-Горского была. Если уж совсем начистоту, то и за двести лет тоже, а вот лет четыреста тому назад и даже пятьсот…

Старицкий краеведческий музей находится в старинном, хорошо сохранившемся купеческом особняке. В таких купеческих особняках находится добрая половина всех наших провинциальных музеев, а вторая, недобрая половина находится в плохо сохранившихся купеческих особняках. Когда я зашел внутрь музея и увидел в нем лифт для инвалидов, то подумал… даже и не знал, что подумать. Это был первый на моей памяти провинциальный музей с лифтом. И это при том, что перед Старицким краеведческим музеем я успел побывать в доброй сотне наших провинциальных музеев. И это при том, что на память я не жалуюсь.

В ответ на мои вопросы о том, как умудрились строители втиснуть довольно большой по размерам лифт в старинный особняк с его толстенными перекрытиями и крепостными стенами, и не найдено ли было каких-либо кладов при разборке части перекрытий между этажами, экскурсовод поведал мне удивительную историю здания музея. Дело в том, что раньше, при советской власти, музей находился на территории Свято-Успенского монастыря, занимая один из его храмов. Когда пришло время передавать этот храм церковным властям… Нет, музей не выкинули на улицу. Музейным сотрудникам было предложено приискать в Старице подходящее здание. Музейные сотрудники поискали, поискали… и не нашли. Тогда музей… снова не выкинули на улицу. Вместо этого по приказу тверского губернатора выстроили буквально за год новое здание, стилизованное под купеческий особняк. Понимаю, что в это поверить трудно. Я и сам поверил только после того, как мне сказали, что в этой бочке меда все же есть ложка дегтя – лифт так и не смогли запустить. Если бы еще и лифт работал, то шаблон, который за многие годы путешествий по русской провинции у меня образовался, отвердел и покрылся корой внутри моей головы, был бы разорван на мелкие кусочки.

Трифон и Никандр

Впервые Старица упоминается в Тверской летописи под 1297 годом. Основал ее племянник Александра Невского – Михаил Ярославович Тверской. Легенда гласит, что еще до упоминания ее в летописи здесь было поселение, разграбленное и сожженное татаро-монголами. Уцелела после татаро-монгольского налета лишь одна старушка. Потому-то и назвали город Старицей. Есть еще версия, связанная с тем, что городок у впадении реки Старицы в Волгу назвали по имени реки Старицы (что означает просто-напросто старое русло), впадающей на этом месте в Волгу, но это очень скучная версия – ее придерживаются только скучные ученые-историки и такие же скучные краеведы, привыкшие во всем соглашаться с историками. Еще раньше, в 1110 году, два монаха из Киево-Печерского монастыря – Трифон и Никандр пришли в эти места и поселились в урочище Сосновый бор как раз на том месте, где в XVI веке был основан монастырь. Строго говоря, и монахи, и легенда о старице, и татаро-монгольское разграбление документального подтверждения не имеют, а вот то, что в 1375 году московский князь Дмитрий Донской после победы над тверским князем Михаилом Александровичем разграбил и сжег дотла Старицу, – факт несомненный и задокументированный. По всей видимости, он и с монастырем сделал то же самое, поскольку еще двести лет после московского нашествия о Свято-Успенском монастыре было ни слуху ни духу. Кстати сказать, тогда Старица и не думала называться Старицей – Старицей была только река, а сам крошечный деревянный городок назывался и Новым городком, и Городком-на-Старице, и Высоким городком, и, наконец, просто Городком. Впрочем, быть просто городком на границе Тверского и Московского княжеств было ох как непросто. После смерти тверского князя Михаила Ярославича, основавшего город, Старица досталась в удел одному из его четырех сыновей, а тот в свою очередь завещал ее своему сыну Семену, а бездетному Семену ничего не оставалось делать, как завещать городок тверскому князю Михаилу Александровичу. Круг замкнулся. Старица снова была под рукой тверского князя, который в 1366 году ее перестроил и укрепил для того, чтобы уже через год отдать московскому князю. Дмитрий Иванович сажает в Старице своего наместника и… через восемь лет снова берет приступом город, но задержаться там надолго не сможет – тверской князь делает ход конем и несколькими полками пешек и вместе с литовским князем приходит под стены Москвы… Дмитрию Донскому пришлось сильно обгорелую и разграбленную Старицу вернуть. Пока продолжалась вся эта чехарда с переходом Городка-на-Старице из тверских рук в московские и обратно (у монголов с татарами, которые смотрели на это все со стороны, просто глаза округлялись от удивления), крепость укрепили дополнительным валом, обнесли деревянной стеной с тринадцатью башнями и двумя воротами, выкопали ров, утыкали его дно острыми кольями и устроили потайной подземный ход длиной в пятьдесят три метра, остатки которого нашел в 1914 году старицкий археолог-любитель Федор Зубарев. В промежутках между военными пожарами Старица успевала гореть от совершенно мирных молний, свечей и просто лучин.

Мало-помалу тверское княжество слабело, и городу пришлось обороняться еще и от Литвы, которая все чаще приходила на тверские земли для того, чтобы поживиться тем, что плохо лежит. Окончательно Старица вместе со всеми тверскими землями вошла в состав московских земель лишь к концу XV века. Последний тверской князь Михаил Борисович по договору признавал себя «младшим братом» и «подручником» Ивана Третьего. Из столицы (теперь уже из столицы Московского государства) прислали писцов для описи Тверского княжества. Старицу описывал писец Борис Кутузов. Именно по его описи город и был передан по духовной грамоте в удел младшему сыну Ивана Третьего – Андрею.

Князь Андрей

И стал Андрей княжить в Старице… Не сразу, конечно, стал. Первые сорок четыре года своей жизни он прожил в Москве. Сначала пришлось ему ждать разрешения на то, чтобы жениться. Пока его старший брат Василий Третий не поднялся на трон, пока не произвел на свет сына Ивана от Елены Глинской, жениться младшим братьям и заводить своих детей было нельзя. Наконец Василий, после того как женился на Елене Глинской, родил сына, и стало можно. Через какое-то время Василий умер, и ровно через сорок дней после его смерти Андрей попросил у Глинской расширить свои владения, и как только получил от нее решительный отказ, так мгновенно собрал вещички и ускакал в Старицу, обиженный до невозможности. Знал бы он, кого родила Елена Глинская, – еще семь раз подумал бы, прежде чем обижаться и тем более садиться на лошадь и ехать в Старицу, но он и представить себе этого не мог. Тогда таких страшных снов еще никому не показывали. Даже князьям.

С другой стороны, брату Андрея Юрию повезло еще меньше. Его по приказу Глинской и вовсе посадили в тюрьму, поскольку он обладал гораздо большими правами на московский трон, чем малолетний Иван Васильевич. Андрей узнал о смерти брата уже в Старице. И стал Андрей Старицкий собирать вокруг себя недовольных политикой Глинских…

Злоключения старицких князей и их родственников – это совершенно отдельная драма, точнее трагедия, действия, сцены и акты которой разворачивались в декорациях Москвы, Казани, Костромы, Александровской слободы, но не Старицы. Кончилось все, как и обычно кончается в таких династических междоусобицах, – все умерли, но не своею смертью. Кого отравили, кому отрубили голову, кого уморили голодом в тюрьме, а те, кому повезло, замаливали свои, а больше чужие грехи в каких-нибудь дальних и очень дальних монастырях, но и их, как княгиню Евфросинию Старицкую, ставшую монахиней Горицкого монастыря, в свой час все равно убили[75]. В 1566 году Иван Грозный выменивает[76] у последнего старицкого князя Владимира Андреевича Старицу, Алексин и Верею на Дмитров, Боровск и Стародуб Ряполовский. После этого обмена царь Старицу и вовсе забирает в опричнину.

От старицких князей остался городу на память заново построенный Свято-Успенский монастырь на его нынешнем месте на берегу Волги и удивительной красоты образцы лицевого шитья, созданные в мастерской, которую организовала в Старице княгиня Евфросинья Старицкая – жена князя Андрея. Правда, хранятся эти плащаницы, пелены и покровы все больше в других городах – в Сергиевом Посаде, Великом Новгороде, Смоленске[77] и Санкт-Петербурге.

Осталась и еще одна история, которая хоть и не имеет прямого отношения к Евфросинье Старицкой, но… Как и всякий старинный русский город, Старица имеет свой герб, который был сочинен еще в начале XVIII века герольдмейстером графом Санти и высочайше утвержден в 1780 году Екатериной Великой. Представляет он собой старуху, идущую с костылем в серебряном поле. Строго говоря, изображения человека на гербе города встречаются крайне редко в российской геральдике. Их всего три, и одно из них на гербе Старицы. В 1997 году, когда Старице исполнилось ровно семьсот лет, власти решили поставить на главной площади города памятник. Предполагалось, что памятник будет олицетворять собой старицкий герб – старушку с посохом, идущую… идущую, и все. На серебряное поле в смете денег не было. Когда при большом стечении старичан, старичанок и старичат сдернули покрывало с памятника, то все рты пораскрывали от изумления. На старушку в рубище молодая девушка в богатой одежде, хоть и с прикрепленным к правой руке посохом, не походила никак. Уже потом выяснилось, что в смете не было денег не только на серебряное поле, но помог случай. Некоторые, правда, утверждали, что несчастный. Оказалось, что некий тверской скульптор задолго до старицкого юбилея сделал по заказу одной из братских прибалтийских республик девушку в прибалтийском же национальном костюме. В девяносто седьмом году эти республики уже были нам, мягко говоря, не только не братские, но и не сестринские. Понятное дело, что ни забирать заказанное себе, ни, тем более, платить за него никто не собирался. Скульптор загрустил, но тут как раз подвернулся юбилей, и вместе с юбилеем ему подвернулась заместитель главы старицкой администрации Нина Павловна Смирнова, которая очень хотела украсить Старицу памятником. И украсила. Вот уж скоро без малого двадцать лет старичане зовут этот памятник Ниной Павловной, а туристы и просто приезжие, не знающие всех этих, с позволения сказать, интимных подробностей, называют его памятником княгине Старицкой – основательнице города. Экскурсоводы с ними и не спорят. Кому охота спорить с туристами? Им все равно ничего не докажешь, а сувениров они могут и не купить.

Библиотека Ивана Грозного

Вернемся, однако, в Старицу времен Грозного царя. Ивану Васильевичу нравилось бывать в ней. Во время Ливонской кампании он бывал здесь неоднократно. Принимал послов Речи Посполитой, беседовал с папским посланником иезуитом Поссевино, выстроил на территории кремля величественный Борисоглебский собор, простоявший до начала XIX века, обнес крепость каменной стеной… Вот тут надо признаться, что не обнес, а скорее оштукатурил. Была такая технология у средневековых строителей крепостей – обмазывали деревянные срубы глиной, белили и… снизу, с Волги, тем, кто проплывал мимо крепости, казалось, что стены каменные. Тот самый случай, когда дешево и очень сердито. С подзорными трубами тогда дело обстояло плохо. Их во времена Ивана Грозного еще не успели изобрести.

Именно в Старице Грозный, в свободное от работы время, писал свои знаменитые письма князю Андрею Курбскому. Между прочим, в своих письмах царь неоднократно цитирует античных авторов. Что из этого следует? То и следует, утверждают старицкие краеведы-энтузиасты, что Иван Васильевич, если, конечно, не пользовался поисковыми системами, откуда-то эти цитаты брал. Значит, продолжают энтузиасты, были у царя книги, из которых он делал выписки. Ну были, скажете вы. Ну делал он выписки. Что это значит? То и значит, никак не уймутся краеведы, что античных авторов в те времена в старицкой городской библиотеке не было. Библиотеки тоже не было. Зато была библиотека у Ивана Грозного. Та самая, которую все ищут уже почти пятьсот лет. В которой были уникальные издания вроде прижизненного издания «Илиады» с автографом Гомера или самой полной версии «Жизни двенадцати цезарей» Гая Светония Транквилла. И спрятал он ее… Наконец-то до вас дошло. В старицких каменоломнях. В Старице об этом вам расскажет любая собака и даже кошка. Эта же собака, одна или вместе с кошкой, за умеренную плату и покажет ныне заброшенные каменоломни, где можно поискать библиотеку и найти летучих мышей, сталактиты, сталагмиты, многочисленные надписи на стенах самого различного содержания, пустые бутылки, но… вам непременно понравится[78].

В старицких каменоломнях добывали известняк с незапамятных времен. Здесь его даже называют «старицким мрамором». Может, он, конечно, и родственник каррарского мрамора, но только дальний и, если честно, не очень богатый. Как бы там ни было, а именно известняк стал для Старицы тем продуктом, который поставляли старичане, что называется, «к царскому столу». Из старицкого известняка построена колокольня Ивана Великого в Кремле, и этого обстоятельства вполне достаточно, чтобы о старицком камне помнить всегда. Увы, забыли и забросили разработку всех старицких месторождений. Дошло до того, что известняк для реставрации белокаменных сооружений Успенского монастыря в Старице привозили из Крыма! И это при том, что крымские известняки хуже старицких и начинают разрушаться уже через четыре наши, совсем не крымские, зимы, в то время как старицкие от мороза только крепчают. Кроме известняка в старицких каменоломнях добывали еще и опоку – мелкопористую осадочную кремнистую породу, которая использовалась при изготовлении фарфора. Опоку из Старицы везли на знаменитые фарфоровые фабрики Кузнецова, но это уже было в XIX веке, а мы все никак не выберемся из XVI, потому что без рассказа об уроженце этих мест, старце Иове, ставшем первым патриархом Московским, этого не сделать никак.

Иов

Иов был монахом в Свято-Успенском монастыре, когда Иван Грозный устроил в Старице «перебор людишек» по случаю опричнины. Иову к тому времени было уже сорок лет. По тем временам он был уже человеком пожилым, но, как утверждают современники, обладал феноменальной памятью и был «прекрасен в пении и во чтении, яко труба дивна всех веселя и услаждая». Знал наизусть и Евангелие, и Псалтирь, и Апостол. Грозному он приглянулся, и тот его сделал архимандритом и игуменом Свято-Успенского монастыря. Через пять лет Иов – уже архимандрит московского Симонова монастыря, потом царского Новоспасского монастыря, потом архиепископ Коломенский, Ростовский, потом, после смерти Ивана Грозного, мы видим Иова в ближайшем окружении царя Бориса Годунова, потом его возводят в митрополиты Московские, потом в первые патриархи Московские, потом… Иов отказывается признать первого Лжедмитрия царем и уезжает под конвоем в родную Старицу в одежде простого монаха. Да и как ему было признать Гришку Отрепьева царем, если тот какое-то время служил у него секретарем? Видимо, и Самозванец этого не забыл, а потому, еще до своего вступления в Москву, велел взять Иова «в приставы» и содержать «во озлоблении скорбнем». Два года прожил Иов в монастыре и умер. По нашим, никому, кроме нас, непонятным понятиям, ему повезло – он умер своей смертью, и перед ней, а не после нее, его реабилитировал царь Василий Шуйский. Иов даже посетил Москву, но на патриарший престол отказался возвратиться. К тому времени он совсем ослеп. Над его могилой выстроили четырехъярусную колокольню с часовней, а через сорок пять лет его мощи по приказу Алексея Михайловича были перенесены в Москву и захоронены в Успенском соборе Московского Кремля.

Но до этого еще долго, а пока, в начале XVII века, «…приидоша ко граду тому супостатнии Литовствии вои и Русские воры, град Старицу обступиша и пожжгоша, и люди в нем мечю подклониша, и пожжгоша соборную церковь… святых мучеников Бориса и Глеба, разориша, и в них множества людей посекоша и пожжгоша…». Старица, как и патриарх, отказалась присягать Самозванцу, и потому ее брали штурмом.

Чучело птички

Отстраивался город после окончания Смутного времени долго. Военное значение старицкая крепость потеряла и стала мало-помалу разрушаться. В 1637 году, в довершение ко всем бедам послевоенного лихолетья, город сильно пострадал от пожара, которые случались в деревянных русских городках с незавидным постоянством. Через двадцать лет после пожара – новая напасть. Патриарх Никон запрещает постройку шатровых храмов. Борисоглебский собор, которому и так досталось от поляков и казаков, было приказано разрушить. Разрушили. Никона потом сослали за волюнтаризм, за перегибы на местах, а руины собора простояли до начала XIX века, пока не построили на его месте нынешний Борисоглебский собор, который хоть и не разрушили, но забросили и запустили.

Остатки крепости продержались еще дольше – последние камни и бревна горожане растаскивали на свои нужды еще в конце XIX и в начале XX века. Теперь на том месте, где стояла крепость и когда-то была резиденция старицких князей, а потом и Ивана Грозного, никто не живет. К заброшенному Борисоглебскому собору экскурсоводы иногда водят туристов. Стоит рядом с собором одинокий двух- или трехэтажный жилой дом советских времен, окруженный палисадниками и огородами. Огороды, правда, заброшенные. Удивительное дело – в последние годы развелось на этом месте огромное количество гадюк. Весной, летом и ранней осенью без высоких сапог лучше и не ходить.

От Борисоглебского собора, выстроенного в классическом стиле, открывается удивительной красоты вид на другой берег и на Свято-Успенский монастырь. Именно с этой точки и фотографировал его Прокудин-Горский. Приезжего, хотя бы он и был без фотоаппарата, непременно ведут сюда. В Старице даже образовалось добровольное общество имени знаменитого фотографа, которое раз в год, летом, в тот самый день, когда Прокудин-Горский фотографировал Старицу, устраивает выездное заседание с вином, закусками и фотокамерами… Впрочем, фотокамеры не берут, чтобы, не дай бог, не разбить дорогостоящие объективы, и из автобуса не выходят, чтобы не быть покусанными гадюками. Приезжают на эти заседания фотографы-любители с докладами не только из Москвы, но даже из Санкт-Петербурга.

Чучело птички, которая вылетела из аппарата Прокудина-Горского, мне увидеть так и не удалось, поскольку его утеряли во время переезда музея из монастыря в новое собственное здание, но это не беда, поскольку в одном из номеров то ли «Старицкого краеведа», то ли московского журнала «Длиннофокусник» была статья, в которой подробно описывался род, вид и отряд, к которому эта птичка принадлежала.

Вернемся, однако, к монастырю. Теперь он полностью восстановлен, и вид на него так же хорош, как и во времена Прокудина-Горского. Начали его реставрировать в 2000 году и через десять лет практически закончили. Народная молва в лице экскурсовода Старицкого краеведческого музея повествовала мне об этом так:

– Еще до начала реставрации, в девяносто седьмом году, приезжал в Старицу министр энергетики и разных промышленностей Христенко. Путин велел министрам проехаться по России и взять в опеку монастыри, храмы и привести их в порядок. Сначала Христенко хотел взять себе Нилову пустынь на Селигере, но что-то там не сложилось, а к нам он очень удачно приехал – в свой день рождения. В этот день как раз было Успение. Он и взял себе наш Успенский монастырь. Между прочим, деньги на восстановление давал не только Христенко – многие пожертвовали. Путин намекнул им всем пожертвовать. Тут есть стена с двумя памятными досками, где перечислены фамилии меценатов. Мы ее называем стенкой Чубайса.

И правда – среди полусотни фамилий, среди которых и Потанин, и сам Христенко, есть фамилия Чубайса. Вот как удивительно устроено народное сознание – специальный благотворительный фонд для возрождения монастыря создал Христенко, десять лет был его бессменным председателем, а стенку назовут именем Чубайса. Ну да что об этом говорить. Вспомним хотя бы Тургенева, написавшего «Муму». Кому поставили памятник? То-то и оно…

В тот весенний день, что я был в монастыре, на верхнем ярусе колокольни, сооруженной над могилой Иова, проходили занятия школы юных звонарей. Через полчаса… нет, гораздо раньше – уже через пять минут этих занятий я понял, что монахи, проживающие на территории монастыря, имеют ангельское… нет, адское терпение и стальную выдержку. Спокойнее всего к этому трезвону, напоминавшему гомон гигантской птичьей стаи, которой не дают приземлиться, относился невозмутимый бронзовый Иов, сидевший на белой каменной скамье метрах в двадцати от колокольни. Он сидел и смотрел на то, как с новой медной крыши арочной галереи, пристроенной к надвратной церкви святого Иоанна Богослова, стекала голубая зеленая талая вода и в темном пористом льду у подножия стены образовывалась голубая зеленая лужица, похожая на пригоршню растаявшего неба или на южное, только очень холодное, море в масштабе один к миллиону.

Весь XVIII век Старица прожила тихо, занимаясь хлебопашеством, выращивая на своих огородах капусту, морковку и горох, добывая белый камень, отправляя по Волге баржи с хлебом, салом, медом и кожами. Рожь, капусту, морковку и горох, кстати, выращивали стрельцы, которым при Алексее Михайловиче вместо хлебного и денежного жалованья были дадены земли под городом. Они же несли и гарнизонную службу в крепости, от которой, впрочем, осталось одно название.

Два Александра

Наверное, и XIX век в Старице прошел бы точно таким же образом, кабы не два Александра – Романов и Пушкин. Император проезжал через Старицу два раза – первый раз живым и здоровым по пути в Таганрог, а второй – мертвым по пути в Петербург. Первый раз встречали его у стен монастыря, под колокольный звон, депутацией в составе архимандрита Антония, купца первой гильдии Филиппова, городского головы Пирожникова и городничего Невицкого. Народу было видимо-невидимо. Еще бы – со времен Ивана Грозного, подробности визита которого боялись вспомнить даже давно умершие старожилы, в Старицу государи не приезжали. Городничий при таком торжественном случае обязан был быть верхом на лошади, но, как писал старицкий краевед И. П. Крылов, «так как он ездить верхом не умел, то был привязан к седлу веревками». Государь принял подарки от местного духовенства, отстоял краткий молебен в Успенском соборе и на пароме, обтянутом красным кумачом, переправился на другой берег Волги, чтобы заночевать в доме купца Филиппова. Наутро он проснулся, подарил хозяйке дома и ее дочери по бриллиантовому перстню, осмотрел городские достопримечательности и укатил в Тверь. Дом купца Филиппова и теперь стоит на улице Набережной, правда, заброшенный, с заколоченными окнами и облупившейся штукатуркой, сквозь которую проглядывают мощные, почти крепостные кирпичные стены. Говорят, что уже приобрела этот дом какая-то фирма, чтобы устроить в нем гостиницу ничуть не хуже столичных. Бьюсь об заклад, что назовут ее «Царской» и будет в ней сдаваться за несусветные деньги императорский люкс с преогромной кроватью, на которой ночевал сам Александр Павлович. Молодоженам, само собой, предоставят большие скидки.

Что же до Александра Сергеевича, то он, проезжая через Старицу, тоже бывал в доме купца Филиппова. Правда, в другом. В том, что на улице Ленина. Ямщик чуть с ума не сошел, пока ее отыскал. Кого ни спрашивал… Разминулся Александр Сергеевич с Александром Павловичем на пять лет. Было это в 1829 году, на Крещение. Прасковья Александровна Вульф, стародавняя знакомая Пушкина, сняла этот дом на время праздников и устроила там бал. Прелестных старицких барышень слетелось на этот бал столько, что у одного корнета Ямбургского уланского полка, расквартированного в Старице, потемнело в глазах от одного вида открытых точеных, округлых, наливных, атласных, хрупких, роскошных, алебастровых и беломраморных плеч. Или на одну из барышень напала куриная слепота от блеска эполет… Между прочим, одна из барышень, Катенька Смирнова, писала, что «Пушкин был очень красив, рот у него был очень прелестный, с тонко и красиво очерченными губами, и чудные голубые глаза…». Пушкин, впрочем, на эту Катеньку внимания не обратил, но другой Катеньке, Вельяшевой, посвятил стихотворение «Подъезжая под Ижоры…», а про Машеньку Борисову и вовсе писал своему старицкому знакомому Алексею Вульфу: «…Марья Васильевна Борисова есть цветок в пустыне, соловей в дичи лесной, перла в море и что я намерен на днях в нее влюбиться…», написал ей в альбом четверостишие про «минуты сладостных свиданий и прелесть девственных ланит» и даже сделал ее прототипом Маши Мироновой в «Капитанской дочке».

Иной город войдет в историю какой-нибудь беспримерной осадой или величественными зданиями, построенными выдающимися архитекторами, или картинными галереями, или полководцами, родившимися в нем, или государственными деятелями, а вот маленькой Старице достаточно было произвести на свет десяток-другой красивых девушек да оказаться с ними в нужное время в нужном месте на пути Александра Сергеевича…

По отзывам современников, Пушкин как-то особенно легко танцевал – буквально летал над паркетом. Быть может, поэтому краеведы до сих пор никак не сыскали его следов на паркете филипповского дома, хотя и много раз рассматривали каждую дощечку под лупой. Есть даже и такие среди них, которые утверждают, что дом купца Филиппова был построен позже описываемых событий, но это уж совершенные кощунники, которым оскорбить чувства верующих ничего не стоит. Взять, к примеру, здание в виде полуротонды на пересечении Аптекарского переулка и улицы Ленина. Теперь здесь пиццерия и пахнет какой-то прогорклой пластмассой, а до семнадцатого года здесь торговали прохладительными напитками, а еще раньше горячительными, и сам Пушкин покупал здесь шампанское перед тем, как поехать в село Берново к Вульфам в гости. Так, по крайней мере, гласит легенда. В действительности все могло быть, конечно, не так, и в эту полуротонду в тот день могли не завезти шампанского или завезли только игристое «Цимлянское», а Пушкин, кроме «Вдовы Клико», ничего в рот не брал, или завезли французское, но очередь была отсюда и до монастыря, или какой-то ротмистр взял две бутылки, а был договор, что в одни руки по бутылке и не больше, и Пушкин его тотчас вызвал на дуэль, а Вульф вступился – и такое началось… Нам теперь это все без разницы. Все, что нам нужно, – это памятная доска, на которой будет гравирован Пушкин с бокалом шампанского в руке и та строчка из «Онегина», где «Вдовы Клико или Моэта благословенное вино…».

Пусть бросит в меня камнем тот турист, который откажется сфотографироваться рядом с этой доской, держа в руках бутылку шампанского или, на худой конец, водки.

«Тверское жало»

Впрочем, я увлекся. После того как оба Александра уехали из Старицы навсегда, в ней ничего особенного и не происходило почти до самого XX века. Из неособенного расцвело кузнечное дело, да так, что старицкие серпы славились на всю Россию. Ковало эти серпы семейство Чернятиных. Может, слово они какое знали потаенное, может, умели по-особенному зазубривать серпы, может, состав стали у них был специальный – теперь уж не узнать, но чернятинские серпы не тупились годами. Вот как японские или немецкие ножи, которые мы теперь покупаем задорого. И ведь что удивительно – железо у них было местное, кричное, из болотной руды, и у японцев с немцами они не обучались, и руки… Скорее всего, руки. В те времена у мужчин довольно часто руки росли не из… а откуда надо им расти. В середине XIX века в Старице было полторы сотни кузнецов, не считая подмастерьев. Некоторые из них еще с середины XVIII века размещали свои кузницы у подножия холма, на котором стояла когда-то крепость. Кузницы эти были сложены из белого местного камня. Впрочем, почему были? Они и сейчас есть. Их показывают туристам. Вот только они давно заброшены, обветшали, с ржавыми воротами и в них уже никто ничего не кует, а как ковали… Ежегодно в Старице делалось двадцать пять тысяч одних серпов! Кроме серпов делали затейливые решетки на окна, скамейки с кружевными спинками, козырьки для крылечек, ажурные спинки кроватей и князьки на крыши. И не было сносу старицким крылечкам, кроватям и скамейкам. Это было очень красиво – белые кузницы, в них черные, как антрацит, кузнецы с черными бородами, большими черными руками и белый огонь, неистово гудящий в горнах.

Железная дорога из Ржева в Лихославль, которую построили в 1874 году, прошла мимо Старицы. Не то чтобы очень мимо, но от станции Старица до города Старица целых десять километров. Потом, конечно, на средства одного из старицких купцов проложили и замостили дорогу от станции, и даже в 1913 году открыли автомобильное пассажирское сообщение по ней, но десять километров как были десятью – так ими и остались. И стала Старица жить обычной жизнью уездного города. Не спать, нет, но дремать часок-другой после обеда. Открывались в ней гимназии, врачебные и фельдшерские пункты, училища и даже метеостанция. Вот о ней-то, вернее, о старицком мещанине и потомственном почетном гражданине Иване Петровиче Крылове, устроившем ее в собственном доме, стоит рассказать подробнее.

Иван Петрович был очень деятельным человеком. Кажется, не было на свете той отрасли знаний, которой бы он не интересовался. В списке медалей, которыми он был награжден, есть бронзовая медаль за хмелеводство от Императорского экономического общества, бронзовая и серебряная медали за огородничество от Императорского российского общества садоводов, серебряная за «отличные метеорологические наблюдения», еще одна серебряная медаль «За научные труды по метеорологии», золотая медаль с надписью «За усердие» для ношения на Анненской ленте. Ее Крылов получил за активное участие в археологических раскопках по представлению председателя Тверской ученой архивной комиссии. Иван Петрович и сам был ее членом, несмотря на то что не имел, в сущности, никакого образования. Он завел у себя в доме типографию (первую в городе), в которой печатал бюллетени наблюдений своей же метеорологической станции, написал несколько книг и брошюр по истории Старицы, ее археологических памятников и издал их за свой счет. Крылов был, по утверждению современного старицкого краеведа Александра Шиткова, написавшего о нем книгу, пионером старицкой археологии. Он раскопал и описал восемь курганов в Старицком уезде и был одним из тех, кто не просто участвовал, но и финансировал раскопки на Старицком городище. Довольно сложные были раскопки. Как писал сам Крылов, «на первой стадии работы велись любителями, вначале очень интересовавшимися раскопками, но вскоре же охладевшими к этому делу, так что дальнейшую работу пришлось производить исключительно наемными рабочими, а потом, с наступлением полевых работ, арестантами Старицкой тюрьмы». Энергии Крылова хватило и на то, чтобы в 1911 году начать издавать вместе с молодым старицким историком Вершинским первый в Старице краеведческий журнал «Тверская старина». Когда в апреле девятнадцатого года заведующий музейным подотделом при Старицкой уездной исполнительной комиссии барон Евгений Клодт (внук знаменитого скульптора) создавал старицкий городской краеведческий музей, то основой его стала частная коллекция, принадлежащая Ивану Петровичу Крылову, к тому времени уже год как умершему от сыпного тифа. Крылов собирался издавать в Старице и научно-технический журнал.

Вот вы сейчас дочитали до этого места, зевнули и подумали, что не стоило мне, наверное, так подробно перечислять заслуги Крылова. К чему все эти скучные подробности со списком медалей за хмелеводство, огородничество и метеорологию… Наверное, и не стоило бы, кабы не было у этих медалей, а вернее, у самого Ивана Петровича обратной стороны. До сих пор речь шла, если так можно выразиться, о докторе Джекиле, а теперь пойдет о мистере Хайде.

Дело в том, что потомственный почетный гражданин города Старица Иван Петрович Крылов был активным черносотенцем, инициатором открытия городского отдела Союза русского народа, его бессменным казначеем, издателем черносотенной газеты «Тверское жало», националистом и махровым антисемитом. Вот что он писал о задачах «Тверского жала»: «…жалить правых, левых, средних и, главным образом, жидов, их прихвостней, кадюков, трехличных октябрей, социалистов, анархистов, бомбистов и т. п.». На страницах «Тверского жала» клеймили позором Бальмонта, Брюсова, Горького и Толстого. Особенно Толстого не любил Крылов и называл его… да как только не называл. Обвинял его в том, что он «своими мелкими книжонками развратил семью, пустил корни великого зла всех переживаемых нами ужасов». Больше Толстого Иван Петрович ненавидел только евреев. В 1907 году его поймали за разбрасыванием листовок со стихами, по-видимому, собственного сочинения: «…Когда царством своим, кровью сплошь залитым, овладеет злодей тайный враг – иудей!» Надо сказать, что за все эти художества, за ряд публикаций в «Тверском жале» и в другой его газете «Тверское Поволжье» царские власти неоднократно штрафовали Крылова. За статью о Столыпине Крылова приговорили к штрафу в сто рублей, и в двенадцатом году за «успехи» в его издательской деятельности он был «награжден» двухнедельным тюремным заключением. Старичане, опасаясь погромов, просили запретить власти шествие общества хоругвеносцев, которое создал в Старице неугомонный Крылов. В своем прошении, поданном на имя городского головы, они писали: «Принимая во внимание, что все подобного рода манифестации, устраиваемые всюду „истинно-русскими людьми“, оканчиваются погромом или скандалом, мы, нижеподписавшиеся граждане и обыватели города Старицы, в видах общественного спокойствия решились обратиться с просьбой к Вам, милостивейший государь, чтобы Вы вошли с ходатайством к административной власти о не разрешении „союзникам“ намеченной манифестации в какой бы то ни было форме, а тем более в день святой Пасхи…»[79] Вся бурная и кипучая деятельность Ивана Петровича оборвалась мгновенно в восемнадцатом году. Большевикам было недосуг увещевать Ивана Петровича и брать с него штрафы – они взяли и посадили его в тюрьму в качестве заложника и, скорее всего, расстреляли бы как монархиста и черносотенца, если бы Крылов не заразился в тюрьме сыпняком. Умирать его отпустили домой. Через какое-то время конфисковали и типографию, и оборудование для метеорологических наблюдений. Жена Крылова и его дети (тоже, кстати, черносотенцы) уехали из города, и с тех пор в Старице о них не слышал никто.

Нельзя сказать, чтобы Крылова в Старице позабыли напрочь. В 1997 году на доме Крылова, где до сих пор находится городская типография, стараниями ее тогдашнего директора появилась мемориальная табличка со следующей надписью: «С 1899 года типографией заведовал почетный гражданин города Старицы Иван Петрович Крылов». Недолго она провисела. Кто-то ее сорвал. Говорят, что теперь снова повесили. Да и в музее экскурсовод, показывая мне фотографию с домом Крылова, сказал несколько слов о его метеостанции. Буквально два или три. И все. И больше ничего[80].

Наверное, из обстоятельств жизни Ивана Петровича получился бы увлекательный роман или театральная трагедия, но нам надо двигаться дальше – в те времена, когда вместо «Тверского жала» в Старице стал печататься «Вестник Исполнительного Комитета Старицкого Совета Солдатских, Рабочих и Крестьянских Депутатов». На том же оборудовании и из тех же букв, только сложенных в другом порядке.

«Старица Ренессанс Корпорейшн»

В первые годы новая власть была занята подавлением крестьянских волнений в уезде. В те времена Старицкий уезд был одним из самых густонаселенных в Тверской губернии – в нем проживало сто сорок тысяч человек против нынешних двадцати девяти, из которых девять приходится на саму Старицу. Отличились старицкие власти в восемнадцатом году, когда местный исполком в ответ на подписание Москвой Брестского мира в полном соответствии с бессмысленной и беспощадной революционной пролетарской логикой потребовал от ВЦИКа… разрешить провести в уезде «Варфоломеевскую ночь против местной буржуазии». Телеграмму с этим требованием старицкие якобинцы направили в столицу, а копии (от большого ума) распространили по уезду. Поднялась паника, и не только она. Жители нескольких волостей числом до пятнадцати тысяч потребовали от старицкого исполкома объяснений. Жители нескольких волостей числом до пятнадцати тысяч пообещали Старицкому исполкому Варфоломеевскую ночь, и старицкий исполком понял, что они не шутят. Пришлось старицкому исполкому отозвать и свою телеграмму ВЦИКу, и ее копии.

Кроме подавления крестьянских выступлений закрывали монастырь, разрушали храмы, ликвидировали безграмотность, добывали камень, построили мост через Волгу, швейную фабрику, льнообрабатывающий, механический и овощесушильный заводы. Впрочем, мост, фабрику и заводы построили много позже – ближе к концу советской власти. На швейной фабрике шили на всю страну школьную форму. Была и у меня такая форма. Мне она не нравилась. Все время рвалась и пачкалась. Особенно чернилами, которые невозможно было отмыть. Особенно фиолетовыми.

Овощесушильный завод, как рассказывал мне экскурсовод, выпускал такую вкусную гречневую кашу с мясом… Он умер, кажется, еще раньше швейной фабрики.

В конце прошлого века, когда старое уже умерло или дышало на ладан, а новое все никак не рождалось, в американском Стэнфорде была зарегистрирована ассоциация под названием «Старица Ренессанс Корпорейшн». Некто Джим Гаршман, глава этой ассоциации, планировал превратить Старицу в продуктовую столицу… Ну почему сразу Нью-Васюки? Вы не смейтесь – вы дослушайте до конца и заплачете. План был отличный – завести в район семьдесят пять тысяч американских коров и получать от каждой по восемь тысяч литров настоящего американского молока. Тверь и Москва должны были захлебнуться в этом молоке, увязнуть в старицкой сметане и кататься как сыр в старицком масле. И это не все. Планировали построить четыре сотни птицеферм и получать от них по двести тысяч яиц ежедневно, и этими яйцами… Старицкие власти уже умножали тысячи литров молока на сотни тысяч яиц, полученные миллионы долларов прибыли возводили в степень и плыли с этими деньгами по молочной реке с яичными берегами в Москву, которая уже собирала вещички и готовилась к переезду в Ста… Ну, это я, конечно, приврал. Переезд не планировался. Хотели только переименовать Старицу в Нью-Старицу, а Москву… Шутки шутками, а в 1992 году в «Российской газете» корреспондент писал: «Уже поднимаются стены кирпичного и черепичного заводов, завезенных в эту глубинку из‐за океана, закладываются фундаменты под жилые дома, производственные помещения и фермы…», а в это же самое время на месте поднимающихся стен кирпичного и черепичного заводов рос бурьян и бродили самые обычные старицкие куры, бегали блохастые бездомные собаки и мычали коровы.

Что-то там не срослось в коридорах власти. То есть все уже было на мази и американские коровы с курами уже получили визы, но…

Не успел еще развеяться сладкий и приятный дым от «Старица Ренессанс Корпорейшн», как в город пожаловали свои собственные советчики из Московской академии городской среды. У этих денег, понятное дело, не было, но они могли дать бесплатные советы, среди которых был совет возобновить добычу известняка, возродить кузнечное дело и вместо уроков труда обучать детей резьбе по дереву. Таким образом можно восстановить деревянные узоры на старицких домах, а узоры, в свою очередь… Честно говоря, теперь уже никто и не помнит, каким образом уроки резьбы по дереву должны были привести к процветанию Старицы. Может быть, потому, что никто и не слушал этих рекомендаций…

Пришлось выживать самим. Восстанавливать монастырь, развивать туризм, делать насосы «Ручеек» на механическом заводе, «плести какие-то электрические провода», как сказал мне экскурсовод, которого я долго расспрашивал, чем же живет нынешняя Старица. Механический завод на самом деле авиационный. На нем делают устройства, управляющие выпуском и убиранием шасси, гидрав… Ну не буду уточнять, а то еще вдруг выяснится, что местные жители мне ненароком рассказали военную тайну. Зарплаты хорошие – обычный слесарь, а не токарь-виртуоз и не расточник получает в месяц тридцать тысяч. Для Старицы это не так уж и мало. Преподавателю в местном педучилище больше десятки заработать трудно. Но есть еще и огород, и рыбалка. В Москву за счастьем ехать нужды нет. В Старице оно свое, пахнущее свежим волжским ветром, только что пойманными лещами и ершами, яблоками из своего сада, звенящее колокольным звоном Свято-Успенского монастыря… Нет, так слишком красиво и даже сусально получается. Наверное, надо написать по-другому – что-то вроде они не собираются сдаваться, они решили, как говорил Карнеги, которого они вряд ли читали, перестать беспокоиться и начать жить. Впрочем, они, скорее всего, всегда так и жили.

Март 2015

Библиография

Кутейников С. Е. Неизвестные знаменитости. Старица, 2008. 104 с.

Шитков А. В. Заложник эпохи. Материалы к жизнеописанию почетного гражданина города Старицы Тверской области Ивана Петровича Крылова – издателя, мецената и патриота. Старица, 2010. 148 с.

КОКОШНИК С ЖЕМЧУЖНЫМИ ШИШКАМИ

Торопец

Как ни старайся угадать правильное ударение в названии русских городов – все равно ошибешься и скажешь вместо Чýхлома – Чухломá, вместо У́стюжна – Устю́жна, Тотьма́ вместо То́тьма, а вместо Торо́пец – Торопе́ц. По неправильному ударению торо́пецкие жители и отличают своих от приезжих. Ссылки на то, что есть, к примеру, Городе́ц, Еле́ц и даже Горохове́ц, не принимаются во внимание. Торо́пец, и только Торо́пец, потому что река Торо́па и потому что торопится. И Торопцом-то он стал далеко не сразу, а был сначала Кривитеском. Сначала – это так давно, что Москва… Нечего и говорить о Москве, когда она моложе Торопца лет на сто, а то и больше. Торопец ей в прадедушки годится. И вообще Торопец вошел в тридцать древнерусских городов, первыми упомянутых в летописях, и Кривитеском его называли потому, что жили здесь кривичи. Здесь уже в IX веке было поселение викингов, здесь гуляли на свадьбе Александра Невского и на второй день пели такие частушки про Золотую Орду… Какая после этого Москва…

Кривитеск

Начнем, однако, с самого начала. Кривичи, пришедшие в эти места в VII или в VIII веках, были мирными и не любили выяснять отношения с соседями, а потому предусмотрительно забрались в самую глубь непроходимых лесов и болот, на западный край нынешней Тверской губернии – подальше от Москвы, Твери, Новгорода и Пскова, которых тогда еще и в помине не было. Они облюбовали себе то место, где через озеро Соломено протекает река Торопа. Кривичи были заядлые рыболовы и поселились в самом рыбном месте – кроме Торопы в тех местах еще несколько озер и десяток речек мал мала меньше.

И стали они на его берегах жить-поживать, ловить рыбу, собирать грибы, ягоды, добывать зверя и растить редьку с горохом на своих огородах. С местом они не прогадали – пройдет еще сотня-другая лет, и выяснится, что место это не только рыбное, но и денежное, поскольку лежит как раз на пути «из варяг в греки». Ну а пока варяги еще не пришли и звать их никто и не думал, кривичи обнесли свои дома и амбары с сушеной рыбой, ягодами, грибами и добытыми медвежьими шкурами частоколом из заостренных бревен и назвали все это… Никто не знает, как они назвали свое поселение, но в средневековых писцовых книгах, летописях и в других, более поздних, документах оно называлось Кривитеском, или Кривическом, или Кривитепском, или Кривичехом, или Кривитом, или Кривигом, или как писец, почесав пером за ухом, записывал – так и называлось.

От тех почти баснословных времен до нас дошло немного: глиняные черепки с простенькими узорами, рыболовные крючки, превратившиеся в железную труху ножи, разноцветные керамические бусины и название одной из лучших торопецких гостиниц «Кривитеск»[81].

К концу первого тысячелетия нашей эры жители Кривитеска стали принимать активное участие в проплывающей мимо них торговле. На берегу озера Соломено появились мастерские по ремонту торговых ладей, пристани, постоялые дворы, харчевня «Щучьи дети», где подавали мелких копченых щурят с темным ячменным пивом, хмельным квасом и забродившим березовым соком. В лавках местных менял можно было попробовать на зуб золотой византийский солид или серебряный арабский дирхем, спросить, сколько это будет в беличьих шкурках или вяленых судаках, и тихонько выйти, бормоча себе под нос… Впрочем, тогда уходили молча, потому как о словах, употребляемых в подобных случаях, никто не знал и не подозревал даже – до нашествия татар с монголами было еще как до Китая… то есть до Монголии.

Семя от семени дуба

Как, когда и почему Кривитеск превратился в Торопец, мы не знаем и теперь уж вряд ли узнаем. Лаврентьевская летопись упоминает торопецкого купца Исаакия по прозвищу Чернь, раздавшего свое имущество нищим, ушедшего в Киев и принявшего там постриг. Исаакий умер в Киеве в 1074 году и был канонизирован под именем преподобного Исаакия Печерского. 1074 год считается годом основания Торопца. Версий о происхождении его названия столько… и еще полстолько. Остановимся на той, которая от названия реки Торопы, которое от глагола «торопиться». На самом деле Торопа никуда не торопится – тихая и спокойная река, правда, вода в ней гниловатая, как и в озере Соломено. Есть в ней и в озере места, не замерзающие даже зимой. Это, по всей видимости, и привлекло кривичей – круглый год можно было находиться под защитой незамерзающей воды.

Так или иначе, а в XI веке Торопец уже был торговым, купеческим городом. Торговали лесом, мехами, рыбой, кожами собственной выделки, медом и воском. Торговали и богатели. Кривичам для защиты своих избушек и рыбных запасов хватило и частокола из заостренных бревен, а торопчанам для защиты своих купеческих хором и сундуков с деньгами пришлось насыпать вокруг города высокий земляной вал и увенчать его крепостной стеной с башнями. Деревянная стена, понятное дело, не сохранилась, а валы, образующие что-то вроде небольшого, поросшего изнутри травой и изрытого кротами кратера вулкана районного масштаба, и сейчас возвышаются на острове, где Торопа впадает в озеро. Экскурсовод мне рассказывал, что сюда приходят молодожены, просто влюбленные и каждый год школьники-выпускники, приносящие в этой чаше, укрытой от ветров и посторонних взоров, жертвы Бахусу, а как стемнеет, то и Венере.

В 1168 году Торопец, жители которого к тому времени уже успели принять христианство, упоминается в летописи как центр Торопецкого удельного княжества. Скорее всего, валы городища были насыпаны в XI веке при первом торопецком князе Мстиславе Ростиславиче Храбром, сыне смоленского князя Ростислава Мстиславовича. Тогда все воевали против всех. Смоляне и торопчане в 1169 году ходили воевать в Киев, а новгородцы в это время сожгли и разграбили Торопец, уведя в плен часть местных жителей. Ровно через год торопецкая дружина во главе со своим князем вместе с суздальцами и их союзниками огнем и мечом прошлись по новгородским землям.

Мстислав Храбрый воевал всю свою жизнь и умер, собираясь в поход на Полоцк. Практически не слезавший с коня, не снимавший кольчуги и не выпускавший из рук меча, он каким-то образом все же успел родить троих сыновей от двух жен. Одному из этих сыновей – Мстиславу Удалому – он и отписал по завещанию Торопецкий удел.

При Мстиславе Удалом все было как и при его покойном папаше – все воевали против всех. Торопецкая дружина под его началом ходила в походы против половцев, против чуди, против Всеволода Большое Гнездо, против венгров, потом вместе с половцами против монголов, потом против поляков… потом Мстислав Удалой умер. Торопчане любили его за бесстрашие и даже сложили про него песню «Мстислав Удалой»[82]. Мстислав Мстиславович остался в русской истории не только как торопецкий князь[83], но и как дедушка Александра Невского.

Когда Мстислав Удалой занял новгородский стол по просьбе новгородцев, Торопецким княжеством стал владеть его брат Давид, при котором все было как и при Мстиславе – все воевали против всех, только к обычным проблемам с новгородцами, суздальцами, смолянами и всеми остальными соседями прибавились проблемы с усилившейся Литвой. Князь Давид и погиб в битве с литовцами. Пришлось срочно подружиться и даже породниться с владимиро-суздальскими князьями и новгородцами – новгородский князь Ярослав, отец Александра Невского, взял в жены дочь Мстислава Удалого – Феодосию. Не помогло – за короткое время Торопец пять раз сжигали и разоряли литовцы. Князья ссорились, мирились, снова ссорились, плели интриги, скакали на белых и вороных конях впереди своих дружин, а торопчане в перерывах между боями, пожарами и осадами денно и нощно молились о даровании им другого глобуса. Впрочем, о глобусах тогда и не подозревали и потому молились о другой плоской земле и о черепахах со слонами, на которых она держится.

В 1239 году Александр Невский, которому Торопецкий удел достался по наследству от матери Феодосии, венчался в Торопце с Александрой, дочерью полоцкого князя Брячеслава. Именно здесь, в Торопце, сварили, по тогдашнему свадебному обычаю, свою первую кашу молодые, а вторую сварили по месту работы Александра, в Новгороде, где он тогда княжил.

Теперь в Торопце на Малом Городище стоит мраморный памятный знак, на котором написано, что на этом месте будет установлен памятник. Знак, видно, давно установлен, и надпись на нем читается с трудом. Зато надпись на памятной табличке у растущего неподалеку на этой же улице дуба читается отлично: «Сей дуб есть семя от семени дуба, посаженного святым князем Александром Невским в год своего венчания в Торопце в лето 1239 года». Бытует среди торопчан легенда[84] о том, что молодые по пути в Новгород из Торопца остановились у озера Наговье, и князь на радостях посадил там дуб. И этот дуб рос до той самой поры, пока его не подожгли фашисты[85]. Дуб долго болел, но выжил. Через пять лет в него ударила молния и расколола пополам. Врач сельской больницы, расположенной неподалеку, стянул железным обручем ствол дуба, и тот снова выжил. Прошло еще двадцать восемь лет, и под дубом, которому к тому времени пошла восьмая сотня лет, развели костер рыбаки. Они не хотели его поджигать. Не фашисты же они, в конце концов, но… уголек от костра попал в дупло, и дуб сгорел дотла. Нашелся местный житель, который взял да и рассадил несколько уцелевших отростков княжеского дуба. Один из этих отростков был посажен в Пскове, другой там, где стоял сгоревший дуб, а третий в Торопце. Здесь о нем поначалу никто и не знал, и только теперь, спустя много лет, благодаря энтузиастам и сотрудникам местного краеведческого музея дуб обнесли чугунной оградой, и учитель одной из школ посвятил ему стихи[86].

Порубежный город

Вернемся, однако, в средневековый Торопец. После смерти Александра Невского литовские князья мало-помалу стали прибирать к своим рукам Торопецкое княжество. Спастись от жестоких литовцев в непроходимых лесах было невозможно – они были пострашнее степняков, поскольку и сами были лесными жителями. Немецкий летописец того времени писал: «…и русские бегали от литовцев, хотя бы и малочисленных, по лесам и поселкам, подобно тому как бегают зайцы пред охотниками».

Известия о тех временах отрывочны и темны, но как бы там ни было, а в 1362 году литовский князь Ольгерд присоединил Торопец к Великому княжеству Литовскому. И стал Торопец литовским на полтораста лет. С одной стороны, это избавило его от татар, а с другой – пришлось переселиться на низменные берега Торопы и Соломено, чтобы новым властям было удобнее в случае нужды усмирять торопчан. Потом и вовсе пришлось торопчанам переселяться на остров. Там они были как на ладони. Надо сказать, что литовцы, завоевав торопчан, большей частью сохранили порядки, бывшие до них. Торопец за полтора века под властью Литвы так с ней сжился, что в конце XV века, когда усилилось Московское государство, когда Иван Третий взял Новгород и начались набеги новгородцев на северные торопецкие волости, торопчане и не подумали бросаться в объятия Москвы. Воевали долго и упорно. Набегом отвечали на набег. Жгли, грабили, убивали и уводили в плен новгородцев, бывших уже под властью Москвы до начала XVI века, пока в 1500 году Торопец не был взят соединенными московскими, новгородскими и псковскими войсками под командой новгородского наместника Андрея Челяднина. Через три года по шестилетнему перемирию Торопец со всеми своими волостями отошел Москве. Между прочим, торопецкие бояре по условиям перемирия должны были покинуть торопецкие земли, а все их вотчины Иван Третий раздал своим людям. Они и покинули их, и уехали ко двору великого князя Литовского Казимира, и жили там, и терпели нужду, надеясь на то, что все у них еще будет, в то время как у них уже все было.

После вхождения в состав Московского государства для Торопца изменилось многое, но только не статус порубежного и прифронтового города. Теперь уже литовские, а потом и польско-литовские войска пытались если и не отобрать Торопец у Москвы, то хотя бы сжечь и разграбить. Пришлось подсыпать валы, рубить новые стены и башни.

В 1580 году город осадил Стефан Баторий, но взять не смог. Потом началась Смута, и Торопец присягнул второму Самозванцу, потом отряд русских и шведов разбил поляков, и торопчане присягнули Василию Шуйскому, потом город и уезд грабили поляки, литовцы и сторонники Самозванца. Потом, когда уже прогнали поляков, пришли в 1617‐м украинские, запорожские казаки и просто уголовный сброд, устроив такое, что торопчане стали вспоминать поляков и литовцев с ностальгической теплотой. Приходили в себя долго, не один десяток лет. Приграничная полоса на пятнадцать верст была опустошена. В уезде образовалось полторы тысячи пустошей. Когда в 1662 году торопчане в своей челобитной царю писали: «…твой государев порубежный город Торопец искони стоит на крови», – то против истины не грешили. Ни капли.

Кроме регулярных боевых действий и осад заглянула в город еще и эпидемия чумы. О пожарах и говорить не приходится. Эти приходили как по расписанию. Пожары были по недосмотру и намеренные, когда торопчане, перед тем как затвориться в крепости от неприятеля, на всякий случай сжигали посад, чтобы врагу нечем было поживиться. Если сосчитать все дома, которые торопчане за всю историю города сожгли на всякий случай и вновь построили, то этими домами, наверное, можно было бы застроить Москву. Если к ним прибавить сгоревшие по недосмотру, то две Москвы. И при всех этих пожарах, эпидемиях, осадах и наводнениях город успевал торговать и богатеть.

«В воровском торгу древние преступники»

О торопецкой торговле и торговцах надо сказать особо. В немецкую Ригу возили дрова и строевой лес, в Новгород везли мясо и рыбу, воск – в Ярославль и другие русские города, в Литву везли кожи самой разной выделки, бараньи тулупы и барашковые шубы, рукавицы, сапоги, сермяжное сукно, сермяги и епанчи. С мехами все обстояло сложнее. Уже при Иване Грозном лесов вокруг Торопца сильно поубавилось. Зайцев и белок добыть еще можно было, а вот соболей уже нет, и поэтому за дорогими мехами приходилось ездить в Москву, а уж после покупки везти их на продажу за границу. Дело это было трудным и часто опасным. Конечно, между Москвой и Польско-Литовским государством существовали торговые договоры, по которым обеспечивался беспрепятственный приезд и отъезд торговых людей в обе стороны, но таможня в польских, литовских и немецких городах не только давала добро, но часто его же и отнимала. В преддверии Смутного времени и во время его купец даже не всегда мог понять – где и какую границу он переходит. Иногда литовские и немецкие купцы сами приезжали и приплывали в Торопец, чтобы продать свои товары, а взамен увезти коровьи шкуры, нагайки, рыболовные снасти, невареный мед и медвежье сало. Так в Торопце появились и прижились литовские евреи, хотя им и было запрещено торговать в Московском государстве. Запрещение, конечно, никуда не делось, но, как писали торопецкие лучшие торговые люди в 1653 году, «если б не пускать в Торопец для торгового промысла литовских евреев и Литвы разных вер, то государевой таможенной казны и трети не собрать».

Вообще запретительных указов Москва выпускала тогда множество. Время от времени часть товаров объявлялись заповедными. К примеру, в 1634 году было не велено продавать литовцам крестов, вина, меда, воска и золотых ефимков. Торопчане были, однако, большие мастера обходить правительственные указы и распоряжения. Правду говоря, они были закоренелые контрабандисты. Редкий торопчанин не был замечен в неуплате таможенных пошлин. Основную часть товара, привезенного из‐за границы, старались привезти ночью и тут же спрятать. На таможне показывали лишь одну подводу с вершками, а обоз с корешками стоял где-нибудь в лесу или в глухой деревне под присмотром своего человека. Торопецкий историк Иван Побойнин в своей книге «Торопецкая старина», вышедшей в 1902 году, пишет: «И в настоящее время существует в Торопце каменный двухэтажный дом постройки начала восемнадцатого века, в нижнем этаже которого – между стенами одной большой находящейся в нем комнаты и между наружными стенами дома – находится особое помещение, очевидно, предназначавшееся для скрытия в нем контрабандных товаров». Торопчан власти ловили за снятием уже наложенных на их возы с товаром таможенных печатей и подкладыванием в эти возы новых товаров. Больше всего торопецкие купцы любили взять денег в долг на покупку товара и не вернуть их. Брали в Москве, Литве и Риге и вообще где угодно за границей, поскольку дома такие фокусы удавались редко. Бегали от своих кредиторов целыми семьями. Их ловили, наказывали, но исправить не могли. Не гнушались они и прямым обманом покупателей. В 1629 году торопецкий торговый человек продавал сало в бочках. Продавал «сало за чисто, и хитрости в том сале, сказал, никакой нет». Как бы не так! При проверке оказалось, что в «сале в бочках в середке налито воды». Немудрено, что частыми гостями в Торопце были следственные комиссии из Москвы. Размер таможенных недоимок и остальных безобразий был таков, что накрыть поляну, напоить, накормить, одарить и отправить обратно в столицу уже не получалось. В 1734 году «за неправильный торг» торопеческое купечество уплатило астрономической величины штраф в размере десяти тысяч рублей и дало подписку в том, «чтоб впредь им, торопецким купцам, торги свои производить правильно». Торопецкие негоцианты обязались пошлины уплачивать сполна, товаров не утаивать, по ночам контрабанду не ввозить и не вывозить, российских серебряных денег и червонцев за границу не вывозить (был за ними и такой грех), «а ежели в вышеписанном или в другом чем против указов и таможенных прав и состоявшегося тарифа учинять хотя малое преступление, и за то им учинена была смертная казнь с отнятием всех их пожитков; и во исполнение вышеписанного всего непременно под тем подписались». Ну да. Подписались. Буквально через несколько лет какие-то предприимчивые, если не сказать жуликоватые, торопчане исхитрились в Германии занять денег под товар, который они обещали… но не привезли. Ни к обещанному сроку, ни через год после него. Немцы обиделись, и дело дошло до императрицы. В Торопец приехала очередная комиссия и стала строго требовать возврата денег. Тут-то и выяснилось, что кредит брала семья купцов-покойников. Умерли они все задолго до описываемых событий, но фамилии свои землякам оставили для оформления бумаг. То есть они, конечно, не оставляли, но не пропадать же такому добру. Хорошая купеческая фамилия на дороге, как известно, не валяется. Вот и на кладбище ей нечего лежать без дела.

В 1737 году один из торопецких купцов написал донос на своих товарищей по цеху. Прямо императрице, которой тогда была Анна Иоанновна, и написал. В письме среди прочего было и такое: «…торопецкое купечество, которые торги имеют за границей, как Ея Императорскому Величеству Всемилостивейшей Государыне Императрице известно, что в воровском торгу древние преступники и в утайке пошлин похитители».

Тем не менее торопецкая торговля шла успешно и ко времени царствования Елизаветы Петровны достигла своего расцвета. Торговали с Англией, Германией, Голландией, Данией, Персией и даже в далекой сибирской Кяхте держали своих приказчиков для торговли с Китаем. Бытует среди торопчан легенда о том, что обратились к Елизавете Петровне англичане с просьбой торговать через Россию с Китаем. Недолго думая собрала императрица совет из самых своих именитых купцов. Из тридцати двух присутствовавших на совете купцов девятнадцать было из Торопца. Англичанам, конечно, отказали. И вообще нечего их баловать, и торопецким купцам такая торговля была поперек собственных интересов. Историю эту рассказали мне в Торопце два раза два совершенно разных экскурсовода. Попробовал я было заикнуться, что, мол, легенда, конечно, красивая, но… Посмотрели на меня при этом как на англичанина, который собрался торговать с Китаем через Россию.

«Торопецкое барокко»

В те времена часть торговых прибылей и сверхприбылей торопецких купцов оседала в Торопце в виде красивых домов и храмов, выстроенных в стиле «торопецкого барокко». В одном из таких старинных купеческих домов живет теперь Торопецкий музей истории фотографии. В нем кроме фотографий есть уголок русского быта. Среди непременных в таких уголках прялок, маслобоек, чугунных утюгов, глиняных свистулек и вышитых полотенец есть фотография начала прошлого века, на которой изображены торопецкие красавицы в своих драгоценных нарядах. В прямом смысле этого слова драгоценных. На голове у каждой… нет, это язык не повернется назвать головным убором. Это архитектурное сооружение – тоже в своем роде произведение «торопецкого барокко», представляет собой род кокошника с шишками. Шишки эти, похожие на обычные сосновые и еловые, сделаны из сотен и тысяч речных и озерных жемчужин, которые исстари добывали в реке Торопе, озерах Соломено и Заликовье. Шишек могло быть на кокошнике до нескольких десятков. Да еще жемчужная сетка, прикрывавшая волосы и лоб, да три ряда жемчужных бус, да шитый золотом платок… Вся эта вавилонская башня стоила в ценах конца позапрошлого века от двух до семи тысяч рублей. За эти деньги можно было купить целую усадьбу. Торопчане не были бы самими собой, если бы не извлекали из таких сокровищ выгоду. Их давали напрокат, на свадьбы, не забывая при этом зорко за ними присматривать. После революции… Бог знает, куда они подевались после революции. В местном краеведческом музее этого тоже не знают. С другой стороны – если бы у них такой убор в коллекции был, то его, понятное дело, тотчас же отобрала бы Тверь, а у Твери Москва.

Кстати, о музее. Он находится в барочном здании церкви Богоявления, красивее которой в Торопце не найти. По документам церкви всего две с половиной сотни лет, а на вид все пятьсот – так она запущена. Я посмотрел на нее и подумал, что люди, которые красили и штукатурили эту церковь в последний раз, наверное, давно уже умерли. На колокольню уже не пускают, часть стекол выбита… Торопец к концу XVIII века, конечно, выглядел лучше, но бедность уже стучала в его окна. Торопецкая торговля стала понемногу приходить в упадок. Причиной тому – далеко отодвинувшаяся западная граница империи, новые торговые пути, Петербург с его торговым портом и большие парусные корабли с трюмами, полными товаров. Торопецким торговцам, которые, в сущности, были средневековыми челноками, пришлось со своими возами подвинуться так далеко, что они и сами не заметили, как оказались задвинутыми в дальний угол, по улицам которого бродили сонные куры. Когда в 1778 году торопецкий священник и первый торопецкий историк Петр Иродионов писал в предисловии своего очерка «словом сказать, что он был некогда совсем в ином состоянии, нежели в каком теперь находится», то он имел на это все основания. И все же по новому, утвержденному Екатериной Второй, городскому плану улица Миллионная в Торопце была. Не такая, конечно, как в столице, но ведь и с миллионами в Торопце все обстояло не так хорошо, как в Петербурге. Торговля уходила, а ее место занимало ремесло – кузнечное, ювелирное, кожевенное, сапожное, портновское. Писали иконы, научились делать печные изразцы отменного качества. Прочтет читатель два последних предложения, зевнет и скажет: «Экая, однако, тоска в этой провинции. Сапоги, подковы, поддевки, армяки… Кабы какой герой, или полководец, или мореплаватель…» Были и мореплаватели. Двух адмиралов, двух георгиевских кавалеров, Российскому флоту в XVIII веке подарил маленький городок на реке Торопе. Одному из них, Петру Ивановичу Рикорду, земляки поставили памятник в виде огромного валуна и прикованного к нему якоря на берегу озера Соломено рядом со входом в краеведческий музей. Второму – Макару Ивановичу Ратманову – памятника в Торопце еще не поставили, зато в его честь назвали самый восточный российский остров в Беринговом проливе. Петр Иванович был губернатором Камчатки, освобождал русских моряков из японского плена, организовывал морскую блокаду Дарданелл в турецкую кампанию 1828 года, был членом-корреспондентом Академии наук и первым употребил в печати слово «пароход». Макар Иванович вместе с Крузенштерном и Лисянским обошел вокруг света, воевал со шведами и начальствовал над портом Кронштадта. Все это происходило в невообразимой дали от Торопца, в котором… тачали сапоги, ковали подковы, шили армяки, писали иконы и ходили по улицам сонные куры.

Удав по кличке Крошка

Война двенадцатого года до Торопца не дошла. Было, однако, в городе устроено запасное рекрутское депо, в котором обучали новобранцев, прежде чем отправить в действующие части. Все же в Торопецком уезде было создано народное ополчение, которое выдвинулось к западным границам уезда, чтобы пиками, топорами, вилами и косами встретить неприятеля, в случае если он… но у неприятеля было такое количество проблем, что до границ уезда он так и не добрался. Да еще в августе двенадцатого года привезли в Торопец пленного губернатора парижского, маршала Жюно. Недолго он там пробыл и был отправлен в свой Париж. Говорили, что торопецкий городничий купец второй гильдии Поджаров обращался к Жюно запросто – «коллега», чем доводил маршала и герцога до белого каления.

XIX век прошел в Торопце еще тише, чем восемнадцатый. Наверное, он был самым тихим и мирным в истории города и уезда и становился все тише, потому что торопчане понемногу уезжали из города в поисках работы и лучшей жизни. Уехали из Торопецкого уезда и родившиеся в нем композитор Модест Мусоргский, будущий военный министр и член Государственного cовета генерал Алексей Куропаткин, и мальчик Вася Беллавин, ставший впоследствии патриархом Тихоном. Вернулся на родину только Куропаткин. На дворе был уже XX век и новая власть. Старик до самой своей смерти преподавал в сельскохозяйственной школе села Шешурино, которую сам же и основал, и заведовал волостной библиотекой, которая теперь носит его имя. Возле сельскохозяйственной школы местные жители и поставили ему за свой счет памятник. За год до его смерти, в двадцать пятом году, в Торопце был основан краеведческий музей. Генерал Куропаткин представлен в нем картиной неизвестного художника «Лунная ночь на Украине», реквизированной из его имения, доспехами японского самурая XVII века, привезенными генералом из поездки в Японию в те времена, когда он еще был военным министром, и фотографией, где он на рыбалке с крестьянскими детьми. Да еще, сказали мне в музее, бамбук, посаженный генералом, растет в парке его бывшего шешуринского имения[87].

Вообще говоря, экспозиция торопецкого краеведческого музея очень скромна. Отчасти потому, что выставочных площадей в Богоявленской церкви мало. Да и не приспособлена она для музея. Нового здания музею строить никто не собирается, а потому власти присмотрели купеческий особняк, но особняку хорошо бы сделать ремонт, а уж потом и переезжать. Ремонт обещают сделать обязательно, а поскольку обещанного ждут три года… Пока прошло только два с половиной. Понятное дело, что в старом здании ремонт делать уже не будут. Смысла нет. Знать бы, в чем он есть, этот смысл. Вряд ли в том, чтобы тысячи экспонатов музея держать в запасниках и ждать наплыва туристов[88].

В одном из залов музея увидел я выставку, посвященную первому русскому укротителю Николаю Павловичу Гладильщикову. На самом деле он, конечно, не первый, и не столько русский, сколько советский, но… уроженец Торопца, а уж в Торопце до него точно никто медведей и львов не дрессировал. Первый он был в том смысле, что вывел на арену вместе со львами, волками и медведями ослов, петухов и даже галок с воронами. И все эти львы и медведи, вместо того чтобы немедля сожрать ослов, петухов и галок с воронами, показывали почтенной публике различные трюки. Выступал Николай Павлович и с дрессированным удавом по кличке Крошка, правда, только до тех пор, пока тот однажды чуть не проглотил его собственную жену. Гладильщиков был необыкновенным силачом и, как и все силачи, рвал цепи и ломал толстенные гвозди голыми руками. Обрывки тех самых цепей и обломки тех самых гвоздей теперь лежат в музее, на столе, на подушечке красного бархата. Каждый может подойти и убедиться, что теперь таких гвоздей не делают. Не говоря о цепях.

В XX веке в Торопце и уезде больше не рождалось ни адмиралов, ни генералов, ни великих композиторов, а все же родился в 1902 году человек, имя которого теперь заслуженно забыто. Это автор ряда работ по марксистской идеологии науки, академик ВАСХНИЛ, правая рука академика Лысенко и, наконец, просто сукин сын – Исаак Израилевич Презент. В торопецком краеведческом музее нет ни его фотографии, ни личных вещей, ни потрепанного экземпляра журнала «Яровизация», в котором он был вместе с Лысенко соредактором, ни пишущей машинки, на которой он настучал статью, а по существу донос в «Правду» под названием «Лжеученым не место в Академии наук». И хорошо, что нет.

На втором этаже музея расположен зал, посвященный войне. Немцы заняли Торопец уже в конце августа сорок первого. В Николаевском мужском монастыре устроили концлагерь для военнопленных[89]. Расстреляли двести человек. Торопецких евреев обязали носить белые повязки. В ноябре их расстреляли. Семьдесят пять евреев похоронено в братской могиле на торопецком кладбище возле Трехсвятской церкви. Может, и не семьдесят пять. Может, и больше…

В январе сорок второго немцев из Торопца погнали. Мороз был сильный – тридцать и даже тридцать пять. Еще и полутораметровой глубины снег. Мерзли ноги у немцев, и они делали себе эрзац-валенки. Добротные, надо сказать, валенки. На толстой деревянной подошве, с войлочным верхом и кожаными застежками. Стоять в них удобно, а отступать нет. Есть в музее такой валенок. Правда, всего один. То ли его обронили при отступлении, то ли сняли с того, кто уже никуда не шел.

И еще про войну. Неподалеку от музея, на той же Комсомольской улице, но на другом берегу Торопы, стоит на постаменте самолет – памятник военным летчикам. Памятник ставили через сорок лет после Победы. К тому времени найти целые По-2 и Пе-2, которые с окрестных аэродромов летали бомбить фашистов, было практически невозможно, а потому взяли то, что смогли достать, – реактивный МиГ-21. Ну да это ничего. Памятная табличка на постаменте все объясняет.

Мелкая рыбка селявка

После грохота войны тишина в Торопце стала еще оглушительней. Жили, работали. Построили мебельный комбинат, швейную и обувную фабрики, литейно-механический завод, мясокомбинат, маслосыродельный завод, ликероводочный завод. Когда все построили – началась перестройка. Стали перестраивать. Сначала перестал работать мебельный комбинат, потом литейно-механический завод, потом мясокомбинат, маслосыродельный завод, ликероводочный завод… В общем – все как у всех. Из того, что не как у всех, – в семьдесят четвертом году поставили памятник школьному учителю. Ученики предвоенных выпусков поставили за свой, а не за казенный счет. Торопчане говорят, что это единственный памятник учителю в России. Теперь, может, и не единственный, но навсегда первый.

И еще из того, что не как у всех. В восемьдесят пятом году в Торопецком районе известным специалистом по бурому медведю Валентином Сергеевичем Пажетновым была основана биологическая станция «Чистый лес», на которой стали выращивать медвежат-сирот. Выращивать и выпускать в те места, откуда их привезли. За тридцать лет существования станции вырастили около двухсот медвежат и выпустили их в лес. Самое сложное в процессе выращивания, как сказал Валентин Сергеевич, – не приручить медвежонка. Даже когда держишь его на руках и поишь молоком из бутылочки. С ним нельзя разговаривать, чтобы не приучить его к звуку человеческого голоса, с ним нельзя играть, с ним нельзя… всего не перечислишь.

Я спросил его – были ли какие-то смешные ситуации с медвежатами за три десятка лет работы. Валентин Сергеевич посерьезнел и сказал, что смешные случаи бывают обычно с людьми, а с медведями… Потом все же вспомнил про своих первых двух медвежат. Он был им, по его собственным словам, суррогатной матерью. Когда пришла осень, Пажетнов повел медвежат в лес, чтобы те смогли залечь на зиму в берлогу. Надо было приучать уже подросших медвежат к самостоятельной жизни в лесу. Это было очень непросто, потому что больше всего медвежата хотели залечь в спячку в его палатке – там была теплая печка и он сам.

Мы говорили о медвежатах, о том, как непросто их растить, и мне думалось о том, что будь я медвежонком – тоже от него не ушел бы в лес. Валентин Сергеевич напомнил мне медвежьего деда Мазая и старичка-лесовичка одновременно. Еще я подумал, что он наверняка знает, где зарыты лесные клады, но расскажет об этом только медвежатам. И еще я подумал о том, что на этом месте рассказ о Торопце хорошо бы закончить. Взглянуть еще раз на тихую и спокойную Торопу, на древние валы городища, на барочную церковь Богоявления, на рыбаков по берегам озера Соломено, удящих мелкую рыбку селявку, пахнущую, как утверждают аборигены, огурцом и даже помидором в сто раз сильнее питерской корюшки, на дуб, который семя от семени дуба, посаженного князем Александром Невским, сесть в машину и укатить в Москву, чтобы там, среди бензинового угара, переполненных маршруток, газонов, усеянных окурками, лицемерно вздыхать и лгать самому себе про то, как было бы хорошо всю жизнь прожить на свежем воздухе, на берегу озера, в таком тихом, чистом и уютном провинциальном городке, как Торопец, если бы не обстоятельства…

Май 2015

Библиография

Побойнин И. И. Торопецкая старина. Исторические очерки города Торопца с древнейших времен до конца XVII века. Репринтное воспроизведение издания. М.: Университетская тип. 1902 г. Издание 5‐е; Тверь, 2013. 348 с.

Свящ. Петр Иродионов. Исторические, географические и политические известия, до города Торопца и его округа касающиеся. Репринтное воспроизведение издания 1778 г. СПб.; Тверь, 2013. 32 с.

ТАРАКАН НА КАНАТЕ

Зубцов

Когда пишешь о наших провинциальных городках… Когда начинаешь рассказывать о каком-нибудь маленьком городке, у которого все было… Когда приезжаешь в город, у которого ничего не было… или было… или будет… Короче говоря, когда не знаешь, с чего начать, – хорошо найти какой-нибудь эпиграф, встать на него, как встает ребенок на табуретку, когда ему родители велят рассказать гостям стихотворение, набрать в грудь побольше воздуха и… Поискал я, поискал и нашел о Зубцове эпиграф из драматурга Островского, который проезжал через город в середине позапрошлого века: «Походил по этому печальному городу. Пыльно и грязь. Волга здесь под прямым углом поворачивает налево, на Вазузе запущенные пристани»… Нет, так еще хуже. Это получается не табуретка, а яма. В ней можно задохнуться. Хорошо Москве, или Петербургу, или Твери – их из космоса видно, а Зубцов… Если подлетать к Москве с запада на самолете, то минут за десять или пятнадцать до посадки в Шереметьево промелькнет огонек… И то, если будете сидеть в левом ряду, а если справа…

Как ни крути, а в Зубцов лучше въезжать на машине по Новорижскому шоссе[90] или даже, чтобы соответствовать масштабу города с населением шесть с половиной тысяч жителей, входить пешком, как это делали в те времена, когда маленький городок в месте слияния Волги и Вазузы был столицей. Тогда городов было мало, и почти каждый был чьей-нибудь столицей. Вот и Зубцову пришлось быть столицей маленького, но гордого удельного княжества. К тому времени, как стал он в начале XV века столицей, было ему от роду уже две сотни лет.

Племянник Иван Юрьевич

Кто основал Зубцов, до сих пор точно не установлено. Одни утверждают, что это сделал Всеволод Большое Гнездо, а другие говорят, что Гнездо было не таким уж и большим. Третьи же считают, что поселились в этих местах три брата-новгородца – Зубец, Обряк и Ветран. Так вот Якун-Зубец и основал город. Есть еще и четвертые. У них совсем простая версия – треугольный мыс при слиянии Волги и Вазузы напоминает зубец. Скорее всего, так оно и было, но кому такая скучная правда нужна…

Пока Зубцов был молодым и нестоличным городом с тыном из заостренных бревен, он входил в состав Тверского княжества и его поочередно воевали то новгородцы, то Литва, то татары, то снова новгородцы, то опять Литва, то молодая, с длинными и загребущими руками, Москва. Собственно говоря, и в летописях Зубцов появился, как появлялось большинство русских городов, – по случаю разорения его дружиной торопецкого и новгородского князя Мстислава Удалого в 1216 году. У новгородцев имелся большой зуб на владимиро-суздальского князя Ярослава Всеволодовича, который хотел поприжать новгородцев, которые, видя такое хотение Ярослава, пригласили княжить к себе Мстислава Удалого, который взял да и разорил Зубцов, чтобы Ярослав понял, что с новгородцами лучше не связываться. Потом город по мирному соглашению вернули Ярославу. После Удалого, уже без всяких соглашений, в 1237 году, пришли татары, и все, включая и новгородцев, и владимиро-суздальского князя Ярослава, и всех других князей, не говоря о несчастных жителях Зубцова, дома которых снова разграбили и сожгли, поняли, что с татарами лучше не связываться. Через восемь лет после татар пришли литовцы. Их дружину разбил тверской князь Ярослав, но уже после того, как они взяли и разграбили многострадальный Зубцов, который к тому времени был уже довольно сильно укреплен. Был насыпан земляной вал, который обнесли деревянным срубом со сторожевыми башнями и бойницами. Эту крепость никто взять не успел – ее смыло волжским паводком.

В XIV веке рука Москвы стала дотягиваться до Твери и окрестностей. В 1370 году москвичи под водительством князя Дмитрия Донского осадили Зубцов. Шесть дней зубчане лили кипящую смолу и воду на головы москвичей. Шесть дней кричали им со стен «Чемодан, вокзал, Москва!», но город был взят штурмом и сожжен дотла. Те, кто остался в живых, попросту разбежались, как разбежались мышка, лягушка, зайчик и лисичка после того, как на их теремок сел медведь. Потом война кончилась, и Дмитрий Иванович вернул Твери то, что осталось от Зубцова. Тут и зубчане вернулись и стали строить новый теремок.

Все это время Зубцов был городом, как мы бы теперь сказали, федерального подчинения, если понимать под федеральным центром Тверь. Тверские князья не очень-то и хотели отдавать его в удел своим наследникам. Уж очень важное и выгодное место занимал Зубцов. В Зубцове была пристань и таможня, через которую шли товары, привозимые по Вазузе и верховьям Волги из Польши, Литвы, Новгорода и Смоленска. Количество наследников, однако, росло, и жить с родителями в Твери они не хотели. В 1425 году тверской князь Борис Александрович отдал Зубцов племяннику Ивану Юрьевичу. Последний, в бытность свою князем, ничем себя не проявил. Даже потомства не оставил, но именно при нем, с двадцать пятого по пятьдесят третий год XV века, Зубцов и был столицей княжества. Со смертью Ивана Юрьевича Зубцов снова перешел в непосредственное подчинение Твери.

Надо сказать, справедливости ради, что были княжества и поменьше Зубцовского. На территории Зубцовского района квартировали, а точнее, снимали углы Фоминское и Холмское княжества, которые, конечно, были больше дачных участков, но ненамного. Продержись Тверь независимой еще лет сто, и удельные тверские княжества стали бы умещаться на шести сотках, но Москва этого сделать Твери не позволила и в 1486 году присоединила Тверь со всеми ее землями к себе. Оно и к лучшему, иначе все эти мелкие и очень мелкие тверские князьки перегрызлись бы окончательно. На сто с лишним лет, до самого Смутного времени, Зубцов был избавлен от войн. Не то чтобы он бурно расцвел, но все же смог накопить столько добра, чтобы восставшим крестьянам Ивана Болотникова[91], а за ними подельникам Тушинского вора, а за тушинцами полякам под началом пана Лисовского было чем поживиться. И так они поживились, что город и уезд вымерли. Посад Новое Городище, расположенный в двух десятках верст от Зубцова, разоряли и сжигали столько раз, что стал он с тех самых пор называться Погорелым Городищем[92]. Если до прихода поляков в посаде Зубцова насчитывалось несколько сотен дворов, то после их вынужденного ухода всего шестнадцать. И это при том, что зубчане целовали крест Болотникову, который по документам проходил как царевич Дмитрий Иванович, целовали крест второму Самозванцу, который по другим документам был видом сбоку такого же Дмитрия Ивановича. За присягу первому Дмитрию Ивановичу царь Василий Шуйский велел «всяких людей воевать и в полон имать и живот их грабить, за их измену, за воровство, что они воровали против Московского государства и царя Василия людей побивали». За присягу второму Дмитрию Ивановичу зубчан грабили и тушинцы, которым они присягали, и поляки, и литовцы, и все, кто занимался разбоем на большой дороге.

Настойка «Самозванец»

Кстати, о большой дороге. Как раз на ней, по пути из Москвы к тогдашней литовской границе, которая в те времена проходила близко от Зубцова, стояла, да и сейчас стоит, деревня Корчмитово. От нее до Зубцова рукой подать. Зубцовский краевед С. Е. Кутейников выяснил, что это та самая деревня, в которой стояла та самая корчма, которая описана в «Борисе Годунове» под видом корчмы на литовской границе. То есть там, конечно, бабушка надвое или даже натрое сказала, но попробуем пойти вслед за С. Е. Кутейниковым… В 1826 году в этих местах был проездом Пушкин[93], и если сравнить приметы местности, указанные Александром Сергеевичем в пьесе, с приметами местности вокруг Корчмитова, то окажется, что чернец Григорий бежал по дороге к Луевым горам на литовской границе аккурат из этой самой деревни. Есть и ручей, и болото найдется, и часовня когда-то была. Нет только Луевых гор. Вообще гор нет никаких. Есть холмики наперсточной высоты под названием Кошкины горки, есть Игуменная гора, есть речка Горянка, а Луевых гор нет. Краевед С. Е. Кутейников выдвинул гипотезу, в которой… Впрочем, тут будет лучше смотреться цитата из его книги «Неизвестные знаменитости»: «Название „Луевые“ среди этих „гор“ не встречается. Этого слова нет ни в словаре Даля, ни в словаре Ожегова. Загадочное получается слово. Оно понимается, если первую букву Л заменить на другую. Тогда „Луевые“ не просто название гор, а, скорее, их характеристика, в которой сказывается отношение поэта к тому, что в данной местности называется горами». Вот какие большие огурцы продаются теперь в магазинах какие гипотезы случается выдвигать краеведам.

Логично было бы предположить, что местные власти устроили в деревне Корчмитово самую настоящую корчму для привлечения туристов, развешали по стенам текст пушкинской трагедии, портреты действующих лиц в деревянных рамках и продают там распивочно и навынос горькую настойку «Самозванец», или сладкую наливку «Марина Мнишек», или… Впрочем, это только предположить логично, а построить и продавать…

Зубцов – семь купцов

Надо сказать, что Пушкин приезжал в эти места не столько с целью проработать маршрут бегства Гришки Отрепьева, сколько ознакомиться с хранящейся в Богоявленском храме Погорелого Городища жалованной грамотой царя Михаила Федоровича, в которой упоминается его предок Гаврила Пушкин. В 1617 году послал его царь в Погорелое Городище разломать и сжечь тамошний острог, чтобы он не достался подходящим к нему полякам. Малочисленный гарнизон вряд ли смог бы выдержать осаду. Гаврила Григорьевич приехал, острог разломал и сжег. Заодно сжег и посад. То есть он посад жечь не хотел, но так получилось. Крестьяне, конечно, разбежались, но теплые вещи, соль, спички, соленые огурцы в кадках и столовое дерево вынести не успели, поскольку Пушкин им на сборы не дал и часа. Об этом они написали в челобитной царю, и тот разрешил им по бедности не платить податей пять лет.

Зубцову таких льгот не давали, хотя он и был после многолетней войны не в лучшем положении. Мало-помалу Зубцов приходил в себя, а в него приходили разбежавшиеся когда-то посадские жители, бобыли из сожженных окрестных деревень и крестьяне, отпущенные своими владельцами на отхожие промыслы. К началу XVII века город полностью потерял свое военное значение, а других значений приобрести не сумел. То есть торговое значение у Зубцова, конечно, было, но после Смуты сильно поросло быльем. Если бы не Петр Первый, который прорубил окно в Европу, построил Вышневолоцкий канал и повелел: «…по рекам Гжати и Вазузе сделать судовой ход, чтобы судам с пенькою и хлебом и с иными товарами ходить» до самого окна, то захиреть бы Зубцову совсем[94].

Зубцов свой шанс не упустил. Через городскую пристань безостановочно шли в Санкт-Петербург барки с кожами, хлебом, мясом, холстом и льном, который выращивали здешние крестьяне. По объему торговли Зубцов был третьим в Тверской губернии, уступая только Твери и Кашину. Во второй половине XVIII века в городе проживало больше тысячи человек[95]. Из этой тысячи пятая часть была купцами. Кто не был купцом, тот был купеческой женой, купеческим сыном или купеческой дочерью. Торговали все. Даже малые дети, отправляя по весне в плавание по ручьям и лужам кораблики из дощечек, никогда не пускали их порожними – то укладывали на них хвостик пеньковой веревки, то несколько хлебных крошек, а то холстинку, оторванную от старых порток. Надо сказать, что город приободрился – завелись в нем пожарная каланча с колоколом и цветными сигнальными шарами, шестигласная дума, городовой магистрат, городничий, уездный, сиротский и словесный суды, уездный казначей с казной, кабацкая контора и богадельня. В 1786 году Екатерина Вторая утвердила новую, регулярную планировку города и герб – в красном поле золотая стена с зубцами. И все вроде стало хорошо, но… мешал соседний Ржев. Не то чтобы Зубцов был в тени Ржева, но… был. Там торговля шла бойчее, там барок с разными товарами отправляли в столицу вдесятеро больше, фабрик и заводов было куда как больше, чем в Зубцове, в котором их почти и не было. Еще и купцы ржевские были богаче зубцовских. Еще и заносчивее. И вообще позволяли себе говорить о зубчанах обидные вещи. Они, к примеру, любили повторять при всяком удобном и неудобном случае поговорку «Зубцов – семь купцов», в то время как всякий знал, что их там больше двух сотен. Они утверждали, что зубчане таракана на канате водили поить на Волгу. Правда, зубчане в долгу тоже не оставались. Распускали слухи про то, что ржевитяне кормили пряником козу через забор[96]. И даже подробно рассказывали, как в Ржеве найти этот забор с козой.

Чтобы уж закончить со Ржевом в жизни Зубцова, надо рассказать одну местную легенду, которой меня угостил экскурсовод в зубцовском краеведческом музее. Говорят, что еще во времена Ивана Грозного Зубцов, Ржев и Старица были связаны подземными ходами и в одном из этих подземных ходов была царем спрятана… да, библиотека. Та самая Либерея, которую все ищут и которая у нас, в России, заменяет собой чашу Святого Грааля. По всему выходит, что спрятана была Либерея возле Зубцова. Это как раз понятно и логично. Грозный очень любил Старицу, часто в нее приезжал и даже жил некоторое время, а в Зубцове то ли был проездом, то ли вовсе не был. Где же ему прятать библиотеку, как не в том месте, где никому не придет в голову ее искать? Ржев отпадает потому, что прятать библиотеку в городе, где издревле кормили пряниками коз через забор… Вот и остается Зубцов.

На самом деле в Зубцове довольно много вместительных купеческих погребов и при ремонте разного рода канализационных трасс обнаруживаются ходы в эти самые подземные хранилища, где, по словам зубчан, были огромные винные склады. Один из таких ходов есть в доме одного из самых богатых зубцовских купцов позапрошлого века – Крымова. Теперь в этом доме школа, и ее директор приказал наглухо заколотить все даже самые маленькие щели в подвале, чтобы предотвратить утекание любопытных детей в подземелье, которое, без сомнения, соединено подземными ходами со всеми погребами города. Жаль, что такого хода в подземелье нет под краеведческим музеем, хотя он и расположен рядом со школой, в маленьком одноэтажном здании, которое во времена Крымова было конюшней.

Пиявки из Погорелого Городища

Мы уже забежали в XIX век, хотя еще не все сказали о XVIII. Тут, пожалуй, хватит и одного предложения о драматурге Владиславе Озерове, который родился в 1769 году в пятнадцати верстах от Зубцова, в имении Борки Зубцовского уезда, и там же умер в 1816 году, а в промежутке между этими датами написал несколько трагедий в духе классицизма, имевших бешеный успех на столичной сцене, был одарен бриллиантовым перстнем Александром Первым, упомянут Пушкиным в «Евгении Онегине», обруган критиками, уязвлен пародистами, рассорился с друзьями, обиделся, ожесточился, оставил Петербург, где служил начальником Лесного департамента, уехал сначала в свое имение под Казанью, написал еще одну трагедию, провалившуюся в Петербурге, сжег рукописи, был забран отцом в Борки, лишился рассудка при известии о взятии французами Москвы, пил горькую, играл в домино со своим камердинером, перестал разговаривать и отдал Богу душу сорока шести лет от роду. «Чувствительность его сразила…» – писал Жуковский в своей эпитафии… Впрочем, это уже второе предложение.

Теперь о французах, раз уж мы о них вспомнили. До Зубцова они, к счастью, не дошли, но все же след от лягушатников в Зубцове и уезде остался. Даже два следа. Во-первых, овраг у села Никифоровского, где местные крестьяне закопали перебитых французских мародеров, с той поры называется Французским, а во-вторых, одна из улиц в Зубцове стала Парижской после того, как зубцовские ополченцы прошлись по Елисейским Полям в пешем и конном строю. Правда, большевики Парижскую переименовали в улицу Парижской Коммуны, но это название прижилось только в штампах о прописке – для своих она как была, так и осталась Парижской.

И еще. В Зубцове проездом к действующей армии останавливался переночевать не кто-нибудь, а сам Кутузов. К сожалению, на том месте, где стояла изба, в которой ночевал великий полководец и национальный герой, теперь нет пятизвездочного отеля «Фельдмаршал» и на местном рынке не торгуют комплектами постельного белья, на наволочках которого вышито гладью «Спи глазок, спи левый». Да уж какие там наволочки… Даже черных повязок на правый глаз с красным кантом и золотым фельдмаршальским шитьем в Зубцове днем с огнем не найти.

Пойдем, однако, дальше. До отмены крепостного права город жил обычной пыльной и сонной жизнью уездного города. Вот разве только за три года до объявления воли поразила уезд загадочная болезнь – трезвенничество. Крестьяне разбивали винные лавки, прилюдно давали обязательства не покупать спиртные напитки и… года не прошло, как успокоились.

Прогресс подкрался к Зубцову незаметно. Вернее, он просто обошел его стороной. Железная дорога прошла мимо города. Все то, что раньше грузили на барки и тащили водным путем в столицу, теперь ехало мимо Зубцова в вагонах и не останавливалось. Пристани, через которые раньше… Нечего и говорить о пристанях. В этот самый момент, когда все было плохо и мало-помалу становилось еще хуже, в город приехал Александр Николаевич Островский и записал в своем дневнике то, что и повторять не хочется. Сколько-нибудь серьезной промышленности в Зубцове так и не образовалось. Работали в городе и уезде разные мелкокустарные маслобойки, шерстечесалки, крупорушки, винокурни, бондарни, кузницы и мельницы. Была, правда, у помещика Головина крупная суконная фабрика по выработке шинельного солдатского сукна… Короче говоря, если сукно, которое производили на фабрике за год, сложить с шерстью из шерстечесалок, маслом из маслобоек, крупой из крупорушек и прибавить к этой куче гвозди и подковы из кузниц, муку из мельниц, то продать все это богатство можно было никак не дороже полутора сотен тысяч рублей[97].

При всех этих унылых шерстедавилках и маслочесалках был в Зубцовском уезде промысел, заслуживающий того, чтобы о нем рассказали отдельно. В середине позапрошлого века в Зубцовском уезде в посаде Погорелое Городище расцвела торговля медицинскими пиявками. Так расцвела, что в одном только 1863 году их было вывезено и продано в Тверь, Ржев, Петербург и даже за границу более миллиона двухсот тысяч. Погорелогородищенские пиявки так понижали давление, так помогали при лечении геморроя и варикозе, что на Международной медицинской выставке в Париже их наградили большой золотой медалью. Мало кто знает, что А. Н. Толстой именно жителей Погорелого Городища, купца второй гильдии Егора Дурасова и мещанина-аптекаря Захара Мартьянова, сделал прототипами своего Дуремара, соединив их фамилии в одну[98].

Вторая половина XIX века в Зубцове напоминала первую. Торговля хоть и не в прежних масштабах, но все же шла, и в городе ежегодно устраивалось семнадцать ярмарок. Зубчане, тем не менее, понемногу расходились и разъезжались в другие города на заработки. Богатый лесоторговец Крымов устроил в Зубцове спичечную фабрику. Несколько небольших спичечных фабрик было в Погорелом Городище, но это уж были такие мелкие фабрики, что на них каждой спичке присваивали порядковый номер и заносили ее в книгу учета. Думали, поможет открытая в 1902 году Московско-Виндавская железная дорога, по которой можно было везти местный лен прямо к балтийским портам, но тут опять вылез вперед Ржев со своим льном и со своими перекупщиками. Зубцов вздрогнул от паровозных свистков, перевернулся на другой бок и под стук колес снова уснул. Земли у освобожденных крестьян было мало, и родила она плохо. Недостающий хлеб завозили почти каждый год десятками тысяч пудов. Рождаемость, правда, в противовес урожайности была высокой. К началу века в уезде проживало более ста тысяч человек. Свободных рабочих рук было много, но местная промышленность занять их была не в состоянии… Другими словами, к появлению первых большевистских агитаторов все было готово. И они не замедлили появиться.

Как грибы после дождя

Уже осенью девятьсот пятого года крестьяне начали самовольно рубить лес на участках купца Крымова. Потом стали громить усадьбы и устраивать поджоги помещичьих хозяйств. Железнодорожные рабочие в Погорелом Городище устроили забастовку, требуя повышения заработной платы и сокращения рабочего дня. На какое-то время все успокоилось, но тут подлила масла в огонь столыпинская реформа. Крестьяне стали нападать на землемеров, выделяющих наделы односельчанам из общинных земель. Время уже не шло, но бежало, подгоняемое крестьянскими вилами и солдатскими штыками.

В феврале семнадцатого года старую администрацию разогнали при участии солдат буквально за несколько дней. Комиссаром уезда стал председатель земской управы, а комитет самоуправления, созданный на основе бывшей городской думы, возглавил непотопляемый Крымов. Как грибы после дождя стали появляться советы рабочих и солдатских депутатов. Весной и летом семнадцатого года крестьяне грабили усадьбы, захватывали помещичьи земли и рубили лес. Большевики при этом без устали нашептывали крестьянам, что они грабят награбленное, экспроприируют экспроприаторов, что светлое будущее – это совсем не то, что темное прошлое. О том, что начались перебои с продовольствием, что фабрики не работают, что на них нет сырья и рабочим не на что купить хлеба, которого неоткуда и некому завезти, пока разговору не было, поскольку крестьян сложности рабочих интересовали мало.

Осенью грабежи продолжились, а весной уже начался передел земли и имущества бывших экспроприаторов. Новые экспроприаторы начали выяснять отношения между собой так энергично, что не обошлось без применения оружия.

Пока крестьяне грабили и делили награбленное, большевики успели провести два съезда местного совета. Избрали исполком, потом отменили исполком ввиду его многочисленности и бестолковости, потом избрали совет народных комиссаров, потом этот совет отменили из Петрограда приказом Совета народных комиссаров республики за подписью самого Ленина. В мае восемнадцатого года провели третий съезд совета, на котором… творилось черт знает что. Большевики схлестнулись с меньшевиками под предводительством директора местной гимназии Поповой и с левыми эсерами, для поддержки которых приехал кто-то из московской партийной верхушки. Дебаты были нешуточные – два раза кто-то из депутатов, израсходовав все слова, стрелял из револьвера. Вряд ли это была директор гимназии Попова. Большевиков поддержали беспартийные депутаты-крестьяне, получившие помещичью землю. Им тогда казалось, что эта земля будет нашей и они не увязнут в борьбе… И вместо того чтобы креститься когда кажется, они поддержали большевиков.

Уже летом восемнадцатого года новая власть образовала комбеды и вдруг выяснилось, что для воюющей Красной армии нужны лошади, телеги, для рабочих нужен хлеб и этот хлеб будут забирать… Вот этого голосовавшие за большевиков крестьяне никак не ожидали и начали громить волостные исполкомы, а заодно и расправляться с большевиками. Осенью в Гжатском уезде Смоленской губернии начался мятеж и толпы вооруженных крестьян двинулись в сторону Зубцова. Руководили походом белые офицеры и княгиня Голицына. Впереди восставших крестьян шли два священника с крестами в руках. Ситуация стала напоминать фильм «Бумбараш», с той лишь разницей, что стреляли и убивали по-настоящему. Мятеж подавили, княгиню Голицыну вместе с другими организаторами захватили в плен и по приговору Военно-революционного совета расстреляли. К концу года комбеды упразднили и восстановили советы. Занавес опустился, и началась советская власть с раскулачиванием, колхозами, совхозами, американскими тракторами «Фордзон», первыми лампочками и репрессиями в двадцатых, кинотеатром, клубом, машинно-тракторными станциями, льнозаводом, драмкружками, струнным оркестром и репрессиями в тридцатых.

Война пришла в Зубцов быстро. В сентябре начались первые бомбежки, а в начале октября немцы уже вошли в город и оставались там почти год, до августа сорок второго. Трупы погибших солдат стали убирать весной сорок третьего, когда взяли Ржев. Запах трупного разложения был такой, что в проезжающих поездах закрывали наглухо все окна.

Возле Зубцовского краеведческого музея стоит небольшое желтое здание. Теперь в нем детская школа искусств, а раньше был райком партии, а еще раньше, во время оккупации, кладбище, на котором немцы хоронили своих. Пять лет назад, к шестидесятипятилетию Победы, делали ремонт в музее и, когда проводили водопровод и канализацию, нашли немецкие черепа и кости. Отличить немецкие черепа от наших легко – у немецких зубы хорошие, пломбированные. Отвозят эти немецкие кости во Ржев – там есть общая могила немецких солдат с одним крестом на всех. Пять лет назад приезжали в Зубцов те, кого не удалось похоронить под райкомом партии. По этому поводу местная газета «Зубцовская жизнь» вышла под заголовком «Немцы в городе». Привели их в музей. Посмотрели они на помятую немецкую фляжку, на немецкую кружку, на немецкую пряжку от немецкого ремня, на проржавевший насквозь штык-нож от немецкого карабина, послушали с каменными лицами рассказ экскурсовода и… уехали. Пять лет назад живых ветеранов-зубчан было двести человек, а теперь – двадцать. Пять лет назад в Зубцове проживало почти семь тысяч человек, а теперь на полтысячи меньше. У них там, конечно, работают и ремонтно-механический, и лимонадный заводы, есть телевышка, кинотеатр, микрорайон пятиэтажных домов и даже один или два девятиэтажных дома, там по-прежнему течет Волга и впадает в нее Вазуза, там молодежь… собирается и едет… нет, уезжает на заработки в Москву и Петербург.

Сувенирные ключи из нержавейки

Пять лет назад Зубцову было семьсот девяносто четыре года, а в следующем году будет восемьсот. По этому случаю приедет губернатор из Твери и какой-нибудь московский чиновник из Министерства обещаний, приедут мэры городов Тверской области и привезут в подарок неподъемные сувенирные ключи из полированной латуни или нержавейки, на которых будет выгравировано «Зубцову в год его 800-летия от Весьегонска, или от Старицы, или от Торопца» и кожаные папки с приветственными адресами. Москва, скорее всего, подарит конверт с деньгами, но там окажется совсем не та сумма, на которую рассчитывал юбиляр. Устроят митинг, на котором московский гость расскажет зубчанам про блестящие перспективы, инвестиции, новые дома, высокие зарплаты и космические корабли, бороздящие просторы района. Потом народу устроят концерт из московских артистов, а начальство и делегации соседей, перед тем как посадить за праздничный стол, повезут осматривать свежевыкрашенные дома, заборы, дороги с еще дымящимся после вчерашней укладки асфальтом и все, что осматривают в подобных случаях. Среди прочего завезут и в краеведческий музей, чтобы упокоить там, на заранее приготовленных подушках красного бархата, сувенирные ключи и папки с адресами. Экскурсовод кратко расскажет гостям о славном военном и торговом прошлом Зубцова, о его воинах, купцах, и… тут вылезет невесть откуда взявшийся мужичок и брякнет:

– Слышал я, что зубчане водили поить на канате таракана на Волгу. У вас, случаем, его чучела не сохранилось? Или хотя бы обрывка того каната…

Все, понятное дело, онемеют от такого вопроса, и только мэр Ржева незаметно для всех усмехнется себе в усы.

Май 2015

Библиография

Кутейников С. Е. Неизвестные знаменитости. Старица, 2008. 104 с.

Антропов П. И. Город Зубцов с древнейших времен и до наших дней. Ржев, 2012. 112 с.

ПИРОЖКИ СО ШПРОТАМИ

Ветлуга

Я ехал в Ветлугу и повторял про себя слова Писемского, которые привел Лесков в своих «Святочных рассказах»: «Теперь человек проезжает много, но скоро и безобидно, – говорил Писемский, – и оттого у него никаких сильных впечатлений не набирается, и наблюдать ему нечего и некогда – все скользит. Оттого и бедно. А бывало, как едешь из Москвы в Кострому „на долгих“, в общем тарантасе или „на сдаточных“, – да и ямщик-то тебе попадет подлец, да и соседи нахалы, да и постоялый дворник шельма, а „куфарка“ у него неопрятище, – так ведь сколько разнообразия насмотришься. А еще как сердце не вытерпит, – изловишь какую-нибудь гадость во щах да эту „куфарку“ обругаешь, а она тебя на ответ – вдесятеро иссрамит, так от впечатлений-то просто и не отделаешься. И стоят они в тебе густо, точно суточная каша преет, – ну, разумеется, густо и в сочинении выходило; а нынче все это по-железнодорожному – бери тарелку, не спрашивай; ешь – пожевать некогда; динь-динь-динь и готово: опять едешь, и только всех у тебя впечатлений, что лакей сдачей тебя обсчитал, а обругаться с ним в свое удовольствие уже и некогда».

Эх, не ездил Писемский в автомобиле, думалось мне. Мчишься по шоссе со скоростью сто километров в час или больше, а обругаться в свое удовольствие… Ну не с женой же в самом деле, которая сидит за рулем и везет тебя в Ветлугу. Так она тебя вдесятеро иссрамит. Разве обругаешь какую-нибудь медлительную фуру с костромскими или ивановскими номерами, которая никак не желает подвинуться вправо, чтобы уступить дорогу, и дальше едешь молча. Только подумаешь: «Вот „кострома“ – и ездить-то толком не умеет, а туда же…»

И только ты закончишь думать эту мысль, как встречные «Жигули» с кировскими или нижегородскими номерами мигнут вам фарами, предупреждая, что за поворотом в кустах притаились ребята в форме и с радаром. Тут уж начинаешь думать о том, какие душевные в провинции водители – всегда предупредят о засаде. И это при том, что видят твои московские номера.

Ну да бог с ними, с водителями. К Ветлуге они не имеют никакого отношения. Правду говоря, я и Писемского вспомнил лишь потому, что свои детские годы писатель провел в Ветлуге, куда его отец был прислан городничим. Впрочем, кто теперь помнит Писемского, который в середине позапрошлого века был едва ли не популярнее Толстого и Достоевского. Теперь его помнят разве что студенты-филологи, да и те вечно путают с Писаревым, о котором и вовсе ничего не знают.

Деревня Шулепниково

Оставим, однако, Писемского и поговорим о самой Ветлуге. История города начинается со второй четверти XVII века, с того самого момента, когда в первый раз в документах была упомянута деревня Шулепниково[99]. Рассуждая в понятиях энтомологии, можно сказать что деревня Шулепниково была личинкой Ветлуги. Куколкой она стала, превратившись в начале восемнадцатого века в село Верхнее Воскресенское (из‐за постройки в нем церкви Воскресения Христова), а уж в бабочку уездного города Ветлуга село превратил указ Екатерины Великой от 5 сентября 1778 года.

Надо сказать, что была у Ветлуги, кроме новой истории, и своя предыстория, и корни этой предыстории или даже протоистории уходят в XIII век, когда на месте современной Ветлуги находился марийский город Юр. Археологи пока не докопались до Юра и даже не договорились между собой о том, где он находился (по одной из версий, Юр находился не на месте современной Ветлуги, а рядом, на берегу притока Ветлуги – Юрьевки), и потому можно, не опасаясь никаких возражений, воображать себе Юр белокаменным, богатым и процветающим. Тем более что через Юр проходил торговый сухопутно-водный путь из Северной Двины на Волгу и сухопутный – Галицкий тракт, который шел из костромских земель в марийские. С галицкими князьями и стали воевать ветлужские марийские князья за место под солнцем, а точнее, у дороги. Так успешно воевали, что умудрились в XIV веке, правда, не без помощи татар, разбить галицкого князя Андрея Федоровича. Через сто лет, в середине XV века, маятник качнулся в другую сторону, и галицкие князья, действуя уже не сами по себе, а по наущению Ивана Третьего, разбили войско марийцев. Город Юр был галичанами сожжен дотла и разрушен.

Несколько десятилетий на месте Юра не было ничего, а потом, мало-помалу, сюда стали приходить и оседать русские переселенцы.

Новорожденная Ветлуга была очень мала – всего восемьдесят две души мужеского пола. Если бы не настойчивость костромского генерал-губернатора Мельгунова, купившего еще село Верхнее Воскресенское за восемь тысяч шестьсот рублей серебром вместе с домами, мужиками, бабами, бабками, дедками, внучками, жучками, кошками и мышками в подполах, а потом подарившего его императрице, то, может статься, никакой Ветлуги бы и не было.

В народе, понятное дело, бытует своя версия происхождения города. В этой версии никакого Мельгунова нет, а есть жители села Верхнее Воскресенское, которым очень хотелось стать горожанами. Собрали они делегацию и поехали в город Санкт-Петербург бить челом государыне. До нее они не дошли, а дошли до князя Потемкина. Их сиятельства посмотрели на будущих ветлужан, на их бороды, в которых торчали соломинки, на их домотканые армяки, зипуны, кушаки, портянки и лапти и сказали, что просьбе помочь могут, но только в том случае, если мужики в том виде, в котором они приехали, спляшут перед царицей. Мужики недолго думая согласились, тем более что другого вида у них все равно не было. Императрица, глядя на танцующих ветлужан, смеялась до слез. Как она слезы-то отерла – так сразу и подписала указ об основании города Ветлуги, а Потемкину вечером за ужином сказала – пусть и еще приезжают. Может, им еще какой город… Ветлужане, однако, более в столицу не приезжали. Одного города им хватило. С тех самых пор и пошло гулять в народе присловье, что ветлужские лапотники выплясали Ветлугу. Легенда, конечно, несуразная, но уж какая есть. Вот только… Предложи сейчас кто ветлужанам поехать в Москву, чтобы выплясать, к примеру, проведение газа в Ветлугу, – они бы ни секунды не думали. И лапти бы сплели. Да только перед нынешними властями хоть в каком виде пляши…

Соймы и беляны

Как бы там ни было, а Ветлуга стала жить простой и немудреной жизнью захолустного уездного города в бог знает какой глуши. Бог знает какая глушь в те времена была вся в дремучих лесах, а потому все ветлужские промыслы были так или иначе с ними связаны. Охотники добывали пушнину, углежоги – древесный уголь, бабы и детишки, остерегаясь медведей[100], собирали грибы и ягоды, смолокуры курили деготь, бондари делали бочки, а самые храбрые отнимали у лесных пчел мед. Более всего, однако, было тех, кто рубил лес и сплавлял его по Ветлуге до места ее впадения в Волгу. Рубить лес начинали еще зимой, а по весне его вязали ветками деревьев в тяжелые многослойные плоты – соймы или строили циклопических размеров корабли – беляны, длина которых доходила до ста метров. Сплавлять все эти многочисленные плоты и беляны надо было во время половодья – по высокой воде. По извилистой, местами стремительной весенней Ветлуге делать это было ох как непросто. Плоты в узких местах сталкивались, связки бревен распадались, плотоводы и бурлаки, выясняя, кто первым должен пройти, дрались и ругались такими словами, что краснели под корягами даже глухие, как пень, сомы и проплывавшие мимо щуки с карасями, а уж они-то от рыбаков и бакенщиков чего только не слыхали. Потеря одной беляны могла вконец разорить местного лесопромышленника средней руки, и потому так ценились на Ветлуге лоцманы-плотоводы. Если обычный бурлак в середине XIX века за работу на плоту или беляне получал от семи до двенадцати рублей, то лоцман – от двухсот до трехсот. С течением времени вместо огромных рулевых весел придумали систему специальных многопудовых чугунных грузов – лотов, которыми обвешивали со всех сторон беляны и соймы. Во время сплава при помощи воротов одни лоты поднимали, а другие опускали, чтобы не дать беляне отклониться от фарватера. Сказать, что это была тяжелая работа, – значит не сказать ничего. Вес лота мог достигать двух-трех сотен пудов. Поднимать и опускать их надо было как в фортепьянных пьесах Шумана – быстро, как только возможно, и еще быстрее. Веревки на воротах перетирались, и внезапно раскрутившийся ворот мог переломать руки и ноги бурлаку, а то и зашибить насмерть. Приближающуюся беляну или сойму можно было услышать за версту, и даже не за одну – так шумели, кричали и ругались между собой бурлаки во время работы.

Сплав леса по Ветлуге давал работу не только сплавщикам. Все прибрежные села и деревни принимали в нем участие. Бабы готовили и продавали еду бурлакам, мужики в случае необходимости подряжались стаскивать плоты и беляны с мелей. Для изготовления лотов даже был построен небольшой чугунолитейный заводик возле города Ветлуги. Кстати сказать, его лоты считались одними из лучших не только на реке Ветлуге, но и на Волге.

Лес по реке сплавляли долго – до середины XX века. В краеведческом музее хранится удостоверение лоцмана-плотовода первого разряда, выданное Павлу Веселову в пятьдесят втором году. Павла Веселова из‐за его умения водить плоты не брали в армию ни до войны, ни во время ее, ни после. Как он ни просился.

Правду говоря, никаких особенных событий в истории Ветлуги не было. Как начали валить и сплавлять лес, жечь уголь, делать бочки, собирать грибы с ягодами – так и продолжали этим заниматься до самого XX века. Не приезжал в этот лесной край даже вездесущий Петр Первый, который, кажется, приезжал во все места, где росла хотя бы одна корабельная сосна. Не ссылали сюда пленных французов, декабристов и народовольцев. Разве только во время разинского бунта один из мятежных атаманов, Илья Иванов, он же Илья Долгополов, он же Илья Пономарев, он же Пров Игольников, забрел в верховья Ветлуги и вместе с приставшими к его отряду крестьянами со всей революционной беспощадностью жег и грабил усадьбы местных бояр и помещиков.

Фламинго и метеорит

Впрочем, в XIX веке Ветлуге все же повезло. В ней родился и прожил первые пять лет своей жизни Василий Васильевич Розанов, а за четверть века до Розанова приехал пробегать, пропрыгать и проплавать в реке Ветлуге свое детство Алексей Феофилактович Писемский. Ни экспозиции, посвященной Розанову, ни экспозиции, посвященной Писемскому, в музее я не увидел, но был уверен сотрудником музея, что они есть и находятся в запасниках, поскольку места для них сейчас нет.

Вместо розановской показали мне большую и хорошо оформленную экспозицию, посвященную Первой мировой войне. Надо сказать, что Первая мировая война довольно плохо представлена в наших провинциальных музеях – обычно ее место занимают оставшиеся еще с советских времен стенды с фотографиями маевок, уездных агитаторов и большевистских листовок с призывами грабить награбленное. Среди фотографий отличившихся на Первой мировой ветлужан были два портрета полных георгиевских кавалеров – Тимофея Кулькова и Степана Орлова. Оба они в середине тридцатых годов попали в лагеря. Первый был в тридцать пятом арестован в Ветлуге, где работал агентом Райпотребсоюза, за антисоветскую агитацию и получил три года, а второй, будучи рабочим мурманского леспромхоза… тоже три года по приговору «тройки». Вышли они из лагерей или нет – неизвестно. Рядом с фотографиями Кулькова и Орлова висела еще одна фотография, на которой стояли улыбающиеся, в новенькой форме, унтер-офицеры. Один из них был ветлужанин Иван Иванович Разумов. Иван Иванович, прежде чем стать в восемнадцатом году основателем и первым директором Ветлужского краеведческого музея, собирателем его многочисленных коллекций, таксидермистом, автором многочисленных работ по краеведению, секретарем уездного краеведческого общества, преподавателем естествознания в одной из ветлужских школ, окончил Санкт-Петербургский университет, повоевал на фронте и три года пробыл в немецком плену на острове Рюген. Он не пропал в лагерях, как георгиевские кавалеры Кульков и Орлов, – его расстреляли в тридцать восьмом за создание «повстанческой группы», которой он не создавал. Вместе с ним расстреляли еще шесть человек, не входивших в эту несуществующую группу. Все они обвинялись в проведении антисоветской агитации и подготовке восстания в случае войны Советского Союза с капиталистическими странами. Тогда же арестовали и три четверти краеведческого общества Ветлуги…[101]

Впрочем, мы несколько забежали вперед. Советский Союз, против которого хотели поднять восстание краеведы, в Ветлуге прописался не сразу. В восемнадцатом году против большевиков выступили эсеры и захватили власть в Ветлуге и близлежащем Урене. Возле дымовой трубы уездного исполкома Ветлуги восставшие расстреляли пять большевистских руководителей. Труба и сейчас стоит на том же месте. Принадлежит она местному ликеро-водочному заводу. Завод, правда, уже умер, и труба поэтому не дымит. Именами же расстрелянных большевиков назвали все центральные улицы города. После подавления восстания на городскую буржуазию была наложена контрибуция в размере двух миллионов рублей… Ну их, эти два миллиона, которые в восемнадцатом году не стоили и той бумаги, на которой они были напечатаны. Лучше я вам расскажу про другие экспонаты музея.

В том же зале, где находится выставка, посвященная Первой мировой войне, стоит резной шкаф. Удивителен он не тем, что на его фасаде вырезаны фигурки Пушкина, Тургенева и Крылова, а тем, что Тургенев расположен в центре дверцы и больше Пушкина и Крылова вместе взятых. Сделан шкаф, судя по всему, на заказ. Кто был в Ветлуге и уезде таким почитателем Тургенева – толстый купец-лесопромышленник, или отставной ротмистр, или земский врач, или инспектор женской гимназии, или старая дева, когда-то бывшая тургеневской девушкой…

Почти половину залов музея занимают экспонаты, рассказывающие о природе северного Поветлужья. Там есть чучела животных и птиц, сделанные еще основателем музея – Иваном Разумовым. Более всего, однако, мне запомнились не старые чучела лосей, медведей и беркутов, не прекрасные диорамы, представляющие природу края, не двухголовые телята и ягнята, отчего-то рождавшиеся чаще, чем обычно, в семидесятых годах прошлого столетия, а розовый фламинго с отрубленной головой и метеорит.

Фламинго, как гласит надпись на табличке, был убит охотником Малышевым под городом Ветлугой в конце лета пятьдесят первого года. Как он оказался в местах столь отдаленных от мест собственного обитания, не знает никто и даже не догадывается. Самое удивительное, что это был второй фламинго, залетевший в район Ветлуги. Первый был убит ровно за тридцать лет до этого – осенью двадцать первого года. В восемьдесят первом году третий фламинго, хотя его и ждали, так и не прилетел.

Зато в перерыве между прилетами фламинго, в сорок девятом, прилетел метеорит весом восемьсот граммов, да не простой, а очень редкий – каменный ахондрит. Ахондрит потому, что в нем нет хондр, а хондры – это… Ну, про них долго рассказывать, да и незачем, поскольку их нет. Метеорит упал буквально за спиной у лесника, шедшего по лесу на лыжах. Упал и зашипел в снегу. Еще теплым принес его лесник домой и поначалу ни в какой музей отдавать не собирался. Тем более что к нему валом повалил окрестный народ поглазеть на небесный гостинец. Деревенские старухи силой отобрали у лесника камень и отнесли его в Ветлугу, в церковь. Батюшка, к которому старухи отнесли метеорит, оказался образованным и рассказал им о том, что камень этот хоть и упал с неба, но проходит по другому небесному департаменту и лучше будет отнести его в музей. Лесник, однако, так не думал. Сотруднику музея, пришедшему к нему за находкой, пришлось его долго уговаривать. Потом-то, конечно, лесник говорил, что хотел отослать метеорит в Москву, но передумал и отдал в местный краеведческий музей. В музее он пролежал на витрине двадцать семь лет, пока сведения о нем не дошли до Академии наук, и она попросила отдать метеорит в Москву, в комитет по метеоритам. Музей, однако, так не думал, и сотруднику комитета пришлось музейное руководство еще и уговаривать. Теперь метеорит в Москве, а в музее под стеклом лежит муляж, но если бы не надпись на этикетке, то посетители об этом и не догадались бы.

Казалось бы, одного редчайшего метеорита и двух фламинго вполне достаточно для такого маленького городка, как Ветлуга. Ан нет. В двадцатых годах палеонтологом Рябининым на берегах притока Ветлуги были найдены фрагменты скелета древнего земноводного, жившего в этих местах четверть миллиарда лет назад. Назвали существо ветлугазавром. Поскольку Рябинин был не лесником, а ученым, то дома он хранить эти останки не стал, а сразу отвез в Москву, в палеонтологический музей. Через несколько лет еще одна экспедиция под началом Ивана Ефремова нашла кости ветлугазавров и в других местах. По виду ветлугазавр напоминал собой крокодила с головой лягушки и в длину достигал шести метров. Во внутреннем дворике музея на берегу крошечного бассейна, устроенного в железобетонном колодезном кольце, врытом наполовину в землю, лежит на бревне его муляж метровой длины – зеленый, облупленный и приветливо улыбающийся.

Пирожки со шпротами

Если честно, то и сам Ветлужский краеведческий музей хоть и очень хорош, но облуплен сильно. Что ни говори, а ему уже без малого сто лет. Денег на ремонт здания, построенного еще в позапрошлом веке для городской управы, администрация не дает. Говорит, как и все наши администрации, что не может, хотя и очень хотела бы. Зато выделила в прошлом году целых две тысячи рублей на развитие музея. Я не поверил и переспросил у сотрудника музея – точно ли две тысячи? Оказалось, что точнее не бывает[102]. Правду говоря, и весь исторический центр Ветлуги выглядит не лучше музея. В конце XIX века город в результате сильнейшего пожара выгорел практически дотла. То, что построили сразу после пожара, и есть современная Ветлуга, за исключением одного микрорайона с советскими трех- и четырехэтажными домами. Если в двух словах, то бедно, но чисто. Все же что-то в порядок приводят. К примеру, восстановили разрушенную при большевиках колокольню Троицкого собора в центре города. Жаль только, что механизм часов, которые были на колокольне лет десять тому назад, куда-то пропал. Я спрашивал в музее – они не знают куда. Ну да это ничего. Заложили эти круглые дыры с четырех сторон кирпичом, заштукатурили, забелили и нарисовали циферблат со стрелками. Теперь в Ветлуге, если верить соборным часам, всегда три минуты десятого. Так и живут в остановившемся нарисованном времени. Молодежь, правда, не очень хочет жить в остановившемся времени и потому, как школы окончит, так и уезжает искать счастья в Нижний, Киров, Москву и Петербург. Остаются в Ветлуге папы, мамы, бабушки и дедушки, и с каждым годом дедушек и бабушек становится все больше. К ним и присылают родители на лето внуков. Здесь можно детям играть во дворах и на улицах так, как играли в детстве их родители. Здесь в городском парке растут сыроежки и подосиновики. Здесь есть народный театр, который называется «Балаганчик». Здесь в самом центре города добывают из скважины ветлужскую минеральную воду, которая, судя по ее отвратительному соленому и железистому привкусу, целебнее «Боржоми» и «Ессентуков» в сто раз. Здесь пекут самые большие и самые вкусные в Нижегородской губернии ватрушки и пирожки со шпротами[103]. Здесь на площади возле автостанции, в пустом кафе «Виктория», сидит за столиком, на котором стоят три пустые бутылки пива, девушка и усталым голосом говорит в телефон: «Ты меня вообще хочешь видеть или нет?» Здесь кабины грузовиков украшают золотой бахромой с бубенчиками. Здесь на перилах моста через Ветлугу висят замки, которые теперь полюбили вешать новобрачные. Среди этих замков и замочков есть такой большой и такой амбарный, что я чуть не заплакал, представив, как дородная невеста закрывает его с громким щелчком и не выбрасывает ключ в реку, а прячет в вырез бездонного декольте, а маленький щуплый жених смотрит на ключ, который он видит в последний раз, с такой тоской…

Здесь над Ветлугой неба раза в два больше, чем над всей Москвой, и в три, чем над Петербургом.

Июль 2015

Библиография

Оглоблин Н. Н. Речные проселки / Сост. Н. В. Морохин, Д. Г. Павлов. Нижний Новгород, 2010. 312 с.

Ветлуга – сиреневый город / [В. Горшенин и др.]. Нижний Новгород: Книги, 2008. 214, [1] с.

САМОВАР ЛОЦМАНА ВОРОНИНА

Красные Баки

Поселок городского типа Красные Баки, расположенный на полпути из Нижнего в Ветлугу или из Ветлуги в Нижний, на самом деле не Красные и не Баки. Сначала он был марийским городищем, как и все поселения в Поветлужье, и жили в нем на рубеже первого и второго тысячелетий луговые марийцы[104]. Понемногу, начиная с XIII века, стали сюда приходить немногочисленные русские. Земли было много, рыбы в реках еще больше, зверя в лесах было столько, что на каждого местного жителя, включая стариков и грудных детей, приходилось по двадцать куниц, десять лосей, пять кабанов и три медведицы с медвежатами. Весь этот зоопарк при помощи рогатины, ножа, лука, стрел и сети поймать, освежевать, зажарить на вертеле и засолить – жизни не хватит. Еще и рыбу надо ловить и вялить, чтобы она от переизбытка не вышла из берегов. Еще варить пиво к пойманной рыбе… Короче говоря, русские и марийцы первое время, которое продолжалось около ста лет, жили так обособленно, что и не пересекались вовсе. И так они мирно жили, пока в 1374 году не пришли в эти края новгородские ушкуйники и не разграбили селения и тех и других без разбору. Ну а потом все, как обычно – то галицкие князья придут, то казанские татары, то москвичи. Эти, последние, приходили, уходили и наконец пришли, чтобы остаться навсегда.

Бочки Большие и Малые

Когда в середине XVI века Москва присоединила Казань, на месте современных Красных Баков появились два русских поселка для охраны переправы через Ветлугу. Один из них назывался Бочки Большие, а второй – Бочки Малые. Бочки, но не баки. И бочки не потому, что деревянные, а потому, что так называлась речка Боковка, впадающая в этих местах в Ветлугу. Со временем деревня подросла, Бочки Большие слились с Бочками Малыми и стали называться просто Боками, но все равно не Баками.

Поначалу тем, кто пришел в эти, почти дикие, места, правительством давались налоговые льготы на десять лет, но… как давались, так и отбирались. Василию Шуйскому нужны были деньги, чтобы бездарно все… и уже в 1606 году в Поветлужье приехали из Москвы первые дозорщики. Через десять лет другие, а в 1635 году и третьи. Дозорщики – это совсем не те, которые приставляют ладонь ко лбу и ходят дозором, высматривая врага, а те, которые переписывают пахотные земли, людей, дворы, коров, лошадей, кур, кадки с солеными огурцами, чтобы потом обложить четырехэтажным налогом и людей, и скотину, и каждый огурец. Московские дозорщики записали деревню Боки Баками, поскольку москвичи, в отличие от местных «окающих» жителей, «акали» и все названия переиначивали на свой московский «акающий» лад. Речке Боковке тоже не удалось спрятаться – ее переиначили в Баковку.

Вот так появились Баки[105]. По меркам тех лет село было крупным – целых семь крестьянских дворов. Ровно через двести восемьдесят лет, в 1923 году, Баки стали Красными. Новая власть хотела сделать Бакам подарок. Дешевле прилагательного «красный» не было ничего, а уж сердитее… Впрочем, до Красных Баков еще почти триста лет, а пока они, после постройки князем Львовым, владельцем этих мест, церкви во имя Николая Чудотворца, стали селом Никольское-Баки и под таким названием прожили до семнадцатого года.

«Бунташный» XVII век мимо Баков не прошел. Тогда они сильно покраснели в самом прямом смысле этого слова. В селе устроил свою ставку разинский атаман Иван Долгополов, он же Илья Иванович Пономарев. Во времена разинских беспорядков село Баки с прилегающими к нему деревнями принадлежало стольнику князю Дмитрию Петровичу Львову. Сам Дмитрий Петрович в такой глуши, понятное дело, не жил, а управлял его вотчиной приказчик.

Соседними вотчинами, принадлежавшими двум братьям князя Львова, князю Одоевскому и Даниилу Колычеву, тоже управляли приказчики. Их-то и казнили в первую очередь разинские казаки, прибывшие в Баки из захваченного повстанцами Козьмодемьянска. К казакам присоединились еще две сотни местных, из которых сто человек были черносошными крестьянами. Только из поместий князя Львова записалось в казаки полторы сотни человек. Надо сказать, что жизнь крестьян в вотчинах Львова и Одоевского была не то чтобы несладкой, а просто хуже горькой редьки из‐за непомерных податей и оброка[106]. Уже в шестидесятых годах XVII века в тех местах числилось около трех с половиной сотен душ мужского пола в бегах. Куда они бежали из этой глуши…

Баковские казаки в составе разинских отрядов догуляли до Галича и Чухломы, где были пойманы и повешены. Тех же крестьян, что после первых поражений от царских воевод тихонько вернулись домой, власти наказывали в Баках. 17 декабря 1670 года было повешено пять человек. На следующий день на козле кнутом били более полусотни человек и у многих отсекли большие пальцы правой руки и правое ухо. Самого разинского атамана Ивана Долгополова привезли в Ветлужскую волость через месяц в село Лапшангу, рядом с Баками, уже покойником. Поймали и повесили его на Вологодчине, в Тотьме, а в Лапшанге выставили на всеобщее обозрение.

Строго говоря, всю последующую, после усмирения Разинского бунта, историю Баков можно описать в двух словах – торговали лесом. Конечно, выращивали здесь и хлеб, но на этой скудной земле медведи росли лучше ржи. Лес и был хлебом Поветлужья.

Торговали и тем, что мы теперь назвали бы продуктами первичной переработки, – мочальными рогожами, древесным углем, смолой, березовым дегтем, бочками, ушатами, долблеными ковшами и другой деревянной посудой. Одно время умельцы даже наладили выпуск деревянных рублей такого отменного качества, что власти, как только известились об этом, тотчас же прислали в Баки воинскую команду, которая всех причастных к изготовлению денежных знаков препроводила в губернский острог.

При Петре окрестные леса в количестве трехсот пятидесяти тысяч десятин записали в корабельные. Лучше всех умели вязать плоты и строить беляны крестьяне князей Трубецких[107], владевших этими землями с первой половины XIX века. Трубецким принадлежали в окрестностях Баков двадцать четыре тысячи десятин леса, пашни и двадцать пять деревень. Трубецкие только за одну навигацию сплавляли по Ветлуге до Козьмодемьянска не одну и не две беляны. И это при том, что стоимость одной беляны доходила до ста тысяч рублей.

В Баках у Трубецких был дом, в котором часто жил Александр Петрович Трубецкой и в котором была контора его приказчиков. Это был первый каменный дом в селе. Построили его в 1879 году. Баковский краевед советского времени Николай Тумаков по-советски писал: «Дом князя встал на самом красивом месте села Баков. Из его окон была видна вся заречная часть с красивыми лесами, уходящими до самого горизонта. Леса здесь сохранялись до самой кромки берега Ветлуги, а чтобы лучше представлялась панорама бесконечности леса, от берега Ветлуги до озера Черного была прорублена широкая просека. И хозяин дома, распахнув окно, холеной ручкой мог показать гостям лесные богатства своего имения: „Все, что видите, – это мои владения“[108]. В 1909 году князь Трубецкой своей холеной ручкой подписал распоряжение своему управляющему подготовить необходимые документы для передачи дома под земскую больницу. Дом, однако, передать не удалось – родная сестра Александра Петровича, как говорили (и до сих пор говорят), из корысти, объявила его сумасшедшим и упекла в желтый дом. Впрочем, и ей недолго удалось пользоваться домом и имением брата – не прошло и девяти лет, как в семнадцатом году дом был национализирован и в нем была устроена школа, потом его занял уездный исполком, потом райисполком, и наконец в нем прописался местный краеведческий музей.

В музее, которым уже восемнадцать лет заведует Ирина Сергеевна Корина, есть мемориальный кабинет князя Трубецкого. Там собрано все то, что можно было собрать после того, как все то, что можно было выбросить, выбросили на улицу новые власти, когда переводили в это здание школу, после того, как все то, что можно было растащить, растащили власти и местные жители. Кое-что вернули совершенно безвозмездно жители, кое-что власти, а кое-что потомки Василисы Шихматовой – гражданской жены князя. Само собой, что не сразу, а после просьб и уговоров Ирины Сергеевны[109].

Настольная модель «Севрюги»

Вернемся, однако, к баковским судостроителям. Такими они были искусными, что в тридцать седьмом году прошлого века краснобаковская кооперативная судостроительная артель[110] по заказу из Москвы построила два судна для съемок фильма «Волга-Волга». Это было непросто, поскольку колесных пароходов в тридцать седьмом уже давно никто не проектировал и не строил. Бригадиром у баковских плотников был А. Ф. Рычев – бывший судовладелец, недавно вернувшийся из мест не столь отдаленных. В этом смысле он был похож на сценариста фильма Николая Эрдмана, вернувшегося из ссылки в тридцать шестом. К Эрдману Александров ездил работать над сценарием в Калинин, а к Рыкову и его бригаде – в Красные Баки. Вот если бы тогда писали, как сейчас, в титрах всех, кто причастен к созданию фильма… Впрочем, в титрах этого фильма имеются и куда более серьезные пропуски.

Теперь в Краснобаковском краеведческом музее, в том зале, что посвящен советскому периоду, стоит настольная модель «Севрюги», вся увешанная спасательными кругами размером с маленькую чайную сушку. Модели «Лесоруба», на котором плыла Стрелка, почему-то нет, зато вместо нее стоит модель детской кроватки с деревянными прутьями. В пятьдесят шестом году местная судоверфь стала умирать и ее преобразовали в лесокомбинат, выпускавший детские кроватки на колесиках, разъезжавшиеся по всей стране, стулья, лыжи и пиломатериалы для мебельной промышленности Горького. Лесокомбинат рос, рос и… тоже стал умирать. Преобразовывать его было уже не во что, а потому ему разрешили умереть своей смертью. Еще раньше умерло формалиновое производство Ветлужского лесохимкомбината – первое на территории России, а потом и Советского Союза. Завод стали строить еще в пятнадцатом году, и в семнадцатом он уже дал первые тонны формалина, который делали из местного древесного спирта. Руководил строительством завода, был его первым директором и главным инженером Отто Иванович Гуммель, во время Первой мировой служивший в московском представительстве какой-то мирной австро-венгерской компании. На всякий случай его интернировали вглубь страны, в нынешнюю Кировскую область. После того как кончились и мировая, и гражданская, Гуммель по предложению советского правительства завершил начатое и брошенное американцами строительство химического завода в Челябинской области, за что был награжден орденом Трудового Красного Знамени. В Красных Баках ему тоже пришлось завершать начатое другими. Неподалеку от Красных Баков в поселке Ветлужская под его руководством был построен еще один завод по химической переработке древесины. Оба завода объединили в Ветлужский лесохимкомбинат. Выпускали скипидар, уксусную кислоту, канифоль и специальные присадки для авиационного топлива.

Гуммель руководил заводом многие годы. В тридцать восьмом, когда его расстреляли как врага народа, ему был семьдесят один год. Обошлись даже и без доносов. Следователь арестовал Гуммеля и еще одного бывшего военнопленного Карла Карловича Рудольфа, механика Ветлужской нефтебазы. Отто Иванович и Карл Карлович не были знакомы, но это не помешало следователю составить из них фашистско-диверсионную группу, злоумышлявшую против руководителей Советского государства. В деле Гуммеля было всего четыре странички. Только протокол допроса и приписка рукой Отто Ивановича о том, что вину свою он признает. Этой приписки для вынесения приговора и расстрела было по тем временам и тем законам более чем достаточно. Впрочем, доносы потом, задним числом, сочинили и к делу приобщили. Тех, кто сочинял, тоже репрессировали. Тех, кто репрессировал… Еще и пенсию персональную получали. Продуктовые заказы по революционным праздникам. Ходили в школы на уроки мира звенеть медалями и рассказывать пионерам о холодных головах, горячих сердцах и чистых руках.

Через две или три стены от зала, где стоит модель «Севрюги» и со стены смотрит фотография рабочих лесохимкомбината, на которой Отто Иванович Гуммель второй справа, висит на стене портрет Сталина. Принесла его в музей старушка, каждый день молившаяся лучшему другу выживших из ума пенсионеров и каждый день рассказывавшая ему новости из своей жизни, жизни Красных Баков и жизни страны. Она бы и не приносила портрет, кабы не подошло ей время отчитываться о своей жизни совсем в другом месте, где… Ну да бог с ней, со старушкой. В этом зале есть и поинтереснее экспонаты. Висят там фотографии, рассказывающие о жизни двух детских интернатов, когда-то бывших в Краснобаковском районе. Первый появился в сорок первом, и устроили его для детей работников исполкома Коминтерна. Место это называлось (да и сейчас называется) «Лесной курорт». Все там было устроено на самом высоком уровне – лучшие врачи, воспитатели, агрономы, занимавшиеся с детьми выращиванием овощей и фруктов. Поначалу привозили в него испанских детей, а потом и детей коминтерновских сотрудников, работавших в Москве. Во время войны стали привозить детей борцов антифашистского Сопротивления. В общей сложности жило там семьсот ребятишек и сто взрослых. В сорок четвертом интернат расформировали и детей отправили к родителям. Второй интернат, а вернее, детский дом был организован позднее – в сорок втором[111]. Привозили в него детей из блокадного Ленинграда. Как правило, это были дети-сироты. Совсем малыши. Только одиннадцать детей были школьного возраста. Почти всех выходили. Было трудно. Всего труднее было запрещать маленьким детям воспитательниц называть мамами. Считалось, что они должны привыкнуть, что мам у них нет. Дети не знали, что так считалось и что они должны, а потому все равно называли, хотя и шепотом.

В этом году, в ночь музеев, собрала Ирина Сергеевна детей, раздала им воспоминания воспитанников этого детского дома, и стали они их читать перед взрослыми. Нелегкое это дело – читать такие воспоминания детям. Слушать их взрослым – еще тяжелее.

Баковская основа

В одном из залов музея, где собрано все, что можно было собрать на территории Красных Баков и окрестностей, начиная от окаменевшей головы двоякодышащей рыбы, белемнитов, аммонитов, бивней мамонта, кремневых наконечников стрел и кончая замками работы местных кузнецов, ключей и ключиков к этим замкам, вышитых полотенец, старых утюгов, большого кирпича… Вот здесь мы остановимся и скажем несколько слов о кирпиче. Его принес в музей бывший комсомолец. Давным-давно, когда было точно известно, что религия – это опиум для народа, комсомольцы разобрали Никольскую церковь на кирпичи. То есть разобрать ее было невозможно – пришлось сначала взрывать, а потом разбирать. Комсомольцам, ударно разбиравшим руины, власти разрешили часть кирпичей взять себе, для использования в домашнем хозяйстве. Один из кирпичей оказался больше других и в домашнем хозяйстве не пригодился. Валялся, валялся и превратился в музейный экспонат. Тут его постаревший комсомолец и принес в музей. Наверняка еще и с рассказом о том, как не хотелось ему разбирать церковь.

В этом же зале расставлена на полу и на полках дюжина старых самоваров, без которых теперь, как без бивней мамонта и без старых угольных утюгов, не обходится почти ни один из наших провинциальных музеев. Довольно обычные, надо сказать, тульские самовары. Зато у каждого самовара своя история. Вот одна из них, которую рассказала мне Ирина Сергеевна.

Жил в прошлом веке в Красных Баках лоцман – Василий Васильевич Воронин. Жил он в Баках еще с тех времен, когда они красными не были. Ветлужские лоцманы зарабатывали когда хорошо, а когда очень хорошо. Жил Воронин в достатке, в собственном доме, и был у него самовар – большой, как и семья, которая вокруг него собиралась. В тридцатых годах стали жителей Красных Баков загонять в артели и колхозы. Василий Васильевич был единоличником, в колхоз вступать не хотел и трудно заработанные деньги отдавать в общий котел не собирался. Даже и планов на этот счет не имел никаких. У советской власти, однако, насчет лоцмана Воронина и других единоличников были совсем другие планы. Обложила она единоличников такими налогами, которые выплатить было не под силу даже лоцману с его высокими заработками. Даже очень хорошему. Советская власть тем, кто не мог расплатиться, шла навстречу. Нет, она не делала отсрочек платежей и не уменьшала сумму налогов – она разрешала платить налоги имуществом. Другими словами, описывала и забирала вещи единоличников в счет уплаты. Ходили по домам уполномоченные и описывали имущество, которое потом изымали, и оно поступало в распоряжение… Ну кого надо – того и поступало. У кого посуду опишут, у кого стулья или шкаф. И стали Воронины прятать свой самовар от описчиков, которые раз зашли, другой зашли и обещали зайти и в третий. Была у лоцмана бабушка лет девяноста – такая немощная, что уж никуда не ходила, а только сидела себе целый день на стуле перед окошком да смотрела на улицу – кто идет, с кем идет и куда. Как только видела уполномоченных – так сразу и подавала сигнал тревоги. Домашние прятали самовар бабушке под сарафан, и она продолжала сидеть как ни в чем не бывало. Несколько раз приходили уполномоченные и несколько раз уходили ни с чем. Однажды собрались Воронины чай пить, и тут, некстати, несет нелегкая описчиков. Делать нечего – спрятали под бабушкин сарафан горячий самовар. Сидела старая красная, как вареный рак, пот с нее градом лил, но самовар не выдала.

Много позже, когда Василий Воронин уже умер, историю эту рассказала директору музея дочь лоцмана. Стала Ирина Сергеевна просить ее отдать самовар в музей. Просила, просила… Допросилась до того, что лоцманская дочь, с которой на самом деле Ирина Сергеевна дружила, перед ее приходом самовар прятала, чтобы не отказывать просительнице. Увидит ее в окошко – спрячет самовар, а потом уж и дверь откроет. Теперь уж ее нет в живых, а сестра передала самовар в музей.

Ирина Сергеевна рассказала мне не одну историю про самовары, а две, и третью про резной деревянный иконостас с двуглавым орлом и коронами Российской империи в доме бывшего баковского старосты[112], и еще одну про карнизы для штор в кабинете князя Трубецкого, и еще про одну старую фотографию, на которой стоят рядами на сельской улице нарядные мужики, бабы и детишки[113]. С первого взгляда, особенно если не понимать, о чем речь, кажется, что это какой-то неправильный хоровод, но это не хоровод, а праздничное шествие жителей села на Троицу. Шествие было сложно организовано и называлось «Баковской основой». Шли односельчане по улице, держались за руки и пели. Не просто так шли, а ходили ткацкой основой. Изображали процесс переплетения нитей. Шли медленно, держась друг за дружку через платки. Первыми шли самые опытные, за ними замужние женщины и женатые мужчины, за женатыми шла молодежь, а за молодежью просто так, без всякого порядка, носились во все стороны как угорелые мальчишки и девчонки. Говорят, что это было очень красивое зрелище. На Троицу по Бакам ходили и пели целые три такие основы.

Сначала не стало опытных и ходить основой перестали, но песни еще пели, знали, за кого держаться, и в сундуках хранили платки. Потом стали умирать те, кто знал слова песен. Теперь остались одни платки, да и то не у всех, а за кого держаться, как ходить и куда… Только мальчишки и девчонки продолжают носиться во все стороны как угорелые. С другой стороны, сказать, что только в Красных Баках не знают, за кого держаться и как ходить основой… Не говоря о том, куда[114].

Июль 2015

Библиография

Тумаков Н. Г. Рабочий поселок Красные Баки: Записки краеведа. Красные Баки, 2007. 90 с.

Балдин М. А. Баковская старина. Исторические очерки. 2‐е изд. Красные Баки, 2008. 88 с.

История края в фотографиях. Краснобаковский район / Сост. И. С. Корина. Нижний Новгород: ННГУ, 2012. 81 с.

ВЫШИТЫЕ КРЕСТИКОМ БУТОНЫ

Грязовец

Грязовец хоть и провинция, но никакая не глубинка, если мерить по нашим российским меркам. От Москвы до него по трассе «Холмогоры» всего-то четыреста двадцать километров на северо-восток, да еще то ли четыре, то ли пять вправо, и все – приехали. Зимой, в январе, по свету добраться можно. Даже если пообедать по пути в придорожном кафе «Сытый ежик», купить пластмассовое ведерко обледенелой клюквы или брусники у таких же обледенелых торговок, поглазеть на огромных розовых и белых плюшевых медведей ростом с настоящих, которыми торгуют с незапамятных времен у деревни Новинцы, и каменных от мороза судаков со щуками возле Ростова Великого.

Починок Грязовитский

Впрочем, все это теперь. При Иване Грозном не было ни федеральной трассы «Холмогоры», ни розовых плюшевых медведей, а был лишь большак, пыльный летом и раскисающий весной и осенью, прорубленный в дремучих лесах, идущий от Москвы к тому месту, где еще только-только появился крошечный зародыш Архангельска в виде монастыря, окруженного факториями английских и голландских купцов. В те далекие времена Грязовец уже существовал, правда, не был он тогда ни городом, ни даже селом, а был починком Грязовитским. Упомянут этот починок среди других деревень в жалованной грамоте Ивана Грозного, выданной Корнилиево-Комельскому монастырю. Как и полагается всякому старинному русскому населенному пункту, упомянут он впервые в связи с тем, что разорили его казанские татары.

И пока не стал Грязовец городом по указу Екатерины Великой, был он и Грязивицами, и Грязовицами, и Грязлевицами, и Грязницами, и Грязцами. Корень «грязь» так въелся в его название, что вытравить его оттуда не было никакой возможности. И навоз, добавлю я от себя. Во времена расцвета заморской торговли через Архангельский порт по селу Грязлевицы, оно же Грязивицы, оно же Грязницы, в день проезжало до восьмисот подвод. Только одних воробьев на этот пир на весь мир слеталось видимо-невидимо. Тысячи несмазанных тележных колес скрипели так отвратительно, что у людей с тонкой нервной организацией случались припадки. Между подводами во множестве сновали мальчишки, подбирая не только упавшее с возов, но даже и то, что было крепко к возам привязано. Трактирные половые зазывали проезжающих отведать горячих щей, заливных заячьих потрохов и щучьих голов с чесноком. Кабаки… Про кабаки надобно сказать отдельно. Их было столько, что редкая лошадь, не говоря о возницах, уходила из Грязовца трезвой. Грязовчане и вовсе не уходили, а сидели, лежали и валялись, напившись до зеленых, красных и синих чертей. Те же, кто еще мог ходить и мычать нечленораздельное, – дрались между собой и все вместе с проезжающими купцами. И такая дурная слава пошла про грязовецкие попойки и драки, что сам Петр Первый, проезжая как-то раз мимо села Грязлевицы, оно же Грязцы, захотел посмотреть на это безобразие, а если получится, то и самому принять в нем участие. Понятное дело, что местные власти, заблаговременно узнав о таком желании Петра Алексеевича, приказали все грязовецкие кабаки закрыть на большие амбарные замки до тех пор, пока государь не изволит проехать мимо. И кабаки закрылись. Едет, стало быть, царь по притихшему враз селу и видит несколько мужиков, сидящих на ступеньках закрытого кабака и охвативших руками больные свои головы… Если рассказывать все по порядку – выйдет длинно для такого короткого рассказа, как мой, а если коротко – кабаки Петр велел открыть, всех страждущих опохмелил бочкой пива за свой государственный счет и сам первый выпил.

На самом деле неизвестно – сколько бочек царь выставил мужикам, было ли это пиво или водка, сколько больных сидело на ступеньках закрытого кабака, все ли кабаки были закрыты или все же где-нибудь из-под полы наливали, поскольку вся эта история лишь легенда.

Вторая легенда связана с проездом через село Грязивицы Екатерины Великой. Императрица по питейным заведениям не ходила, а только и успела выставить ножку из кареты, как тотчас с нее упала в непролазную грязь атласная туфелька. Как ни искали ее придворные, как ни ползали по грязи… Только изгваздались все по самые парики да потеряли нырнувшего с размаху в грязь какого-то то ли камер-юнкера, то ли камер-казака, одну фрейлину и одну дворовую девку, которая и вовсе шла мимо, да заманил ее пряником в карету граф… Ну да это уж отношения к легенде никакого не имеет. По легенде, царица, осерчав на потерю, велела подать ей немедля гербовую бумагу вместе с писцом и этим писцом написала указ о том, чтобы отныне и навсегда называться месту этому городом Грязовцом.

«Довольно нарядный город»

Третья легенда о проезде Высочайшей особы через Грязовец… и не легенда вовсе, а быль. Александр Первый, путешествуя по России, остановился в Грязовце, отстоял торжественную службу по случаю собственного приезда в городском соборе и изволил пить чай в доме городского головы – купца Гудкова. В благодарность за радушный прием царь подарил купчихе Гудковой бриллиантовый перстень и укатил в Вологду. Уже в Вологде, на торжественном обеде, между ботвиньей и жарким из куропаток с трюфелями, Александр Павлович спросил у предводителя губернского дворянства Брянчанинова об уездном городке Кадников, через который государь не проезжал, поскольку тот лежал в стороне от царского пути.

Предводитель пожевал губами и ответил:

– Еще хуже Грязовца.

– Отчего же, – с улыбкой заметил император, – Грязовец – довольно нарядный город.

Вот, собственно, и все истории, связанные с посещением Грязовца императорскими особами. После Александра Первого первых лиц государства в Грязовце не видали.

Вернемся, однако, к конскому навозу, которым город был обильно снабжаем на протяжении многих лет и даже столетий. Если им удобрять местные подзолы и суглинки… все равно ничего хорошего не получится. Плохо растут в тех местах овощи. И пшеница плохо растет. Рожь растет лучше, но ненамного. Лучше всего растет лен. Вот его издавна и выращивали в тех местах. Особенно после того, как Петр Алексеевич повелел всю заморскую торговлю вести через окно, которое он прорубил в Европу, и Грязовец стал мало-помалу снова походить на обычное село, а там, глядишь, и до починка докатился бы, но… Стали жители Грязовецкого уезда сеять лен, ткать из него холсты, красить их и продавать. При том что Грязовецкий уезд занимает менее двух процентов от всей площади губернии, давал он в позапрошлом веке почти половину вологодского льна, а Вологодская губерния, в свою очередь, давала больше половины всего российского льна. По городу и уезду было устроено почти три десятка красилен.

В одном из залов Грязовецкого музея истории и народной культуры висит женская льняная рубаха, называемая сенокосницей. Это такая специальная праздничная рубаха, сшитая из нескольких полотен разного цвета, которую женщина надевает в первый, праздничный день сенокоса. Первые полчаса директор музея Елена Смирнова рассказывала мне о технологии изготовления набивных льняных тканей, а вторые полчаса о том, что означает тот или иной узор на этой рубахе. И это не все. Перед рассказом о рубахе было вступление о том, как лен выращивают, убирают, жнут, вымачивают, сушат в сушилках, мнут мялками, треплют трепалками и чешут чесалками, о типах прялок, о том, кто их делает, кто расписывает, об отличии местных прялок от других и о том, что одна из грязовецких прялок есть не где-нибудь, а в Русском музее.

Что же до технологии окраски льняных тканей… Черт ногу сломит в этих петельках, за которые привязывается полотно, опускаемое в куб с краской, во множестве гвоздиков для набивки рисунка, в специальных защитных составах на основе пчелиного воска, которыми пропитывают участки ткани, которые не должны прокраситься, которые потом еще надо протравливать раствором алюмокалиевых квасцов, чтобы удалить этот восковой состав… Короче говоря, получалось красиво и весело – темно-синий или голубой фон, а по нему глазки и лапки, глазки и лапки… Словом, бесподобно! Еще и цветочки. И вот еще что. Нельзя было во время нанесения защитного слоя, прокрашивания фона, протравливания сотен микроскопических глазок, лапок и горошин закричать: «Не получается! Да провались оно все пропадом!» – и разорвать холст на лоскуты. Замучаешься рвать – уж очень прочная ткань.

Окрашивали ткани в Грязовце так искусно, что красильный чан даже попал на городской герб.

Про узоры на грязовецкой рубахе и говорить нечего – они так подробно рассказывают о ее владелице, что никакому паспорту, даже и биометрическому, и не снилось. Красный верх означает, что девушка или женщина находится в детородном возрасте. Вышитые петушки по краю подола – это уже имеющиеся сыновья, а курочки – дочери. Если по краю ни курочек, ни петушков, а лишь точечки на белом поле – хозяйка рубахи в тягости. Точечки означают семя. Вышитые крестиком бутоны – девушка на выданье. Бутоны раскрыты – она уже просватана или замужем. И еще множество затейливых узоров, изображающих обереги от порчи, дурного глаза и нечистой силы.

Смотрел я на эти грязовецкие узоры и думал о том, что мужская одежда не была так информативна, как женская, а могла бы… Представился мне ворот рубахи с вышитым оберегом типа «отойди, шалава, я женат», или торчащий из нагрудного кармана пиджака кончик красного платка, или вышитый на подкладке этого пиджака женский каблук, означающий… Впрочем, к рассказу о Грязовце все это не имеет никакого отношения.

Как бы там ни было, а к середине XIX века и этот промысел стал умирать. Его убили ткацкие фабрики с их грохочущими машинами. Оставалось еще кружевоплетение. В начале прошлого века в городе и уезде им занималось более трех тысяч кружевниц. Кружевоплетение не убивал никто – оно само тихо умерло. Просто изменилась жизнь, и на смену кружевам пришли короткие отрезки резких прямых линий.

Как сыр в масле

Был у города и еще один кит, или черепаха, или слон, на котором он держался, да и сейчас держится, – сливочное масло. В Вологодской губернии по производству масла крошечный Грязовецкий уезд был вторым. В девятьсот десятом году[115] только из Грязовца было вывезено более семидесяти четырех тысяч пудов сливочного масла. Это для нас масло просто вологодское, а на самом деле было оно разным – и сладким, которое называли нормандским, и соленым – голландским. Сладкое масло делали осенью и зимой – с сентября до Масленицы, а уж с Масленицы до сентября – соленое[116]. Везли его в Вологду, а из Вологды в Москву, Петербург, Ревель, Ярославль и даже в Париж, где его обидно называли «Петербургским». Везли, между прочим, не в брикетах, не в разноцветной фольге, а в небольших ольховых бочонках. Если поделить количество пудов масла на количество жителей уезда в девятьсот десятом году и даже прибавить для ровного счета к жителям уезда жителей самого Грязовца, за вычетом кошек, собак и городовых как не производящих ничего, и результат пересчитать в килограммы, то получится… почти дюжина килограммов масла на душу населения. Из полученной цифры путем несложных арифметических вычислений можно вывести, что в начале XX века в городе Грязовце и уезде проживало почти сто тысяч человек. Спустя сто лет здесь проживает едва половина. Сколько теперь масла приходится на душу населения – я не знаю, а тогда, когда масла было много, делали еще и сыр, чтобы он в этом масле катался. Уже в семидесятых годах позапрошлого века в Грязовецком уезде было более двух десятков сыроваренных заводов. Молоко в Грязовец не возили, а сыр – честер, швейцарский и голландский – делали на месте. Какими они были на вкус, эти сыры… Наверное, прекрасными, с тонким вкусом и неповторимым ароматом – как и все, что исчезло навсегда.

Если рассказывать все по порядку, то непременно надо упомянуть три ежегодные ярмарки, купцов первой гильдии, Корнилиево-Комельский монастырь, которому в самом начале своей истории принадлежало село Грязлевицы, постройку огромного городского Христорождественского собора, городское освещение, библиотеку, женскую гимназию, пожарную команду, театральный кружок, семнадцатый год, войну, кинопередвижку «Дом крестьянина», клуб железнодорожников, драматический театр[117], тридцать восьмой год, детский дом, еще одну войну, разрушение Христорождественского собора в шестидесятых, проспект Ленина, который проходит по тому месту, где стоял собор, Музей истории и народной культуры, занимающий половину огромного купеческого особняка[118], вторую половину этого особняка, стоящую с заколоченными окнами, газету «Сельская правда»[119], огромный валун на центральной площади с мраморной табличкой о «первом упоминании будущего города Грязовец 17 июня 1538 года» (исхитрились-таки сформулировать), лечебные грязи, греческий сыр фета, который в количестве трехсот тонн в сутки производят местные сыроделы, но… я не стану. Вместо этого лучше процитирую одного журналиста, побывавшего в конце XIX века в Грязовце: «Недоимок нет, грабежей и убийств тоже, мертвых тел не объявляется, процессов почти не ведут, живут по-божьему, не жалуются, не кляузничают, а сажают себе картофель, сеют лен…»

Наверное, теперь в Грязовце живут по-другому, но мне показалось… Нет, не так. Мне бы хотелось думать…

Январь 2016

Библиография

Городок на Московской дороге. Историко-краеведческий сборник. Вологда: Ардвисура, 1994. 272 с.

МЕДВЕДЬ, ВЫХОДЯЩИЙ ИЗ ШАХМАТНОЙ ДОСКИ

Данилов

Издалека, особенно из Москвы или из другого большого города, Данилов виден не во всякую подзорную трубу. Маленький уездный городок в Ярославской губернии с невыразительным названием Данилов… Собирался я туда, и почему-то в голове у меня все время вертелась цитата из «Мертвых душ»: «Есть лица, которые существуют на свете не как предмет, а как посторонние крапинки или пятнышки на предмете. Сидят они на том же месте, одинаково держат голову, их почти готов принять за мебель и думаешь, что отроду еще не выходило слово из таких уст; а где-нибудь в девичьей или в кладовой окажется просто: ого-го!» Это ведь сказано о множестве наших провинциальных городков, существующих теперь лишь как посторонние крапинки или пятнышки на предмете, но если разобраться… Вот я и ехал в девичью Данилов разбираться. Не то чтобы я был твердо уверен, что Данилов – это «ого-го!», но очень на это надеялся.

На берегу реки Пеленги

Если начинать рассказ о Данилове с самого начала, то… никогда не кончишь, поскольку самое его начало археологи копают уже много лет и никак не могут выкопать все эти проржавевшие насквозь железные топоры, рыболовные крючки, глиняные горшки, орнаментированные ямками, полосками и ромбиками, пряслица, гребни, височные кольца, привески… Кстати, о привесках. В даниловском музее есть крошечные бронзовые привески в виде искусно сделанных птички и лошадки размером с половину или даже треть мизинца. Пряслица, гребни и височные кольца там тоже есть. Все эти сокровища нашли на территории современного Данилова, на берегу реки Пеленги[120], протекающей в черте города. Было там с начала X и до XIII века поселение меря, и ходили по нему русые и голубоглазые женщины меря, шумя привесками в виде птичек и лошадок, звеня височными кольцами, и пели… Короче говоря, корни, истоки, волхвы, Масленица, солнцеворот, колядование, ночь на Ивана Купала, Русальная неделя, прыганье через костер, купание в чем мать родила свальный грех и все то, по чему теперь сходят с ума родноверы. Впрочем, это уже не столько меря, сколько славяне, которые пришли в эти места позже меря и с ними вполне мирно ужились и перемешались до гомогенного состояния.

Существование славянского поселения на берегах Пеленги можно считать вполне доказанным, а вот основание Даниловской слободы в конце XIII века московским князем Даниилом Александровичем, младшим сыном Александра Невского, скорее всего легенда. Зато красивая. По преданию, князь поехал в северные монастыри, остановился на отдых на берегу Пеленги, покормил там лошадей, а заодно велел построить деревянную церковь, княжеские палаты и конюшни. Дорога от палат князя до конюшен с тех пор называлась Царевой улицей, а потом Пошехонской. Теперь-то она, понятное дело, улица Володарского.

Как бы там ни было, а в первом зале даниловского музея висит большой портрет князя Даниила кисти одного из местных живописцев. Под портретом, на тумбочке, лежат два меча, похожих на кухонные ножи-переростки. На портрет, на мечи и кольчугу, надетую на манекен, стоящий в углу, на шлем и на какие-то две круглые металлические пластинки с отверстиями экскурсовод смотреть не советовала. То есть смотреть-то, конечно, можно, но при этом не забывать, что все это легенда, что мечи, кольчугу, шлем и круглые пластинки с отверстиями изготовили для музея местные умельцы, что князь Даниил, может, и проезжал, но мимо, и не выиграл, а проиграл, и не в лотерею, а в карты… Вот на крошечную мортиру с ядрами величиной с яблоко или даже мандарин, на изъеденный ржавчиной наконечник рогатины, называемый рожном, экскурсовод смотреть советовала. Это все настоящее и было найдено на месте сражения даниловцев с поляками. Ох, как настойчиво поляки, под водительством пана Лисовского, тогда на этот рожон лезли… Впрочем, сражение было уже через полторы сотни лет после того, как село Даниловское в середине XV века было впервые упомянуто в жалованной грамоте Василия Второго митрополиту Ионе под именем Даниловских пустошей. Поляки пришли грабить уже богатое торговое и ремесленное село. Даниловцы, надо отдать им должное, никогда ни одному из Самозванцев не присягали. Пана Лисовского в шестьсот седьмом году, в самый разгар Смуты, даниловское ополчение под командой Федора Шереметьева разбило наголову. Сражение было кровопролитным. Место, где оно происходило, с тех пор называется Повалишкой, но… ядра и рогатина не оттуда.

Спустя год после сокрушительного поражения поляков отряд вологодских ополченцев по пути в Ярославль занял Пошехонье и село Даниловское. В Даниловском они насыпали земляной вал, на нем поставили острог и укрепились. Откуда ни возьмись появились поляки во главе с Лисовским, разбитым год назад наголову. То ли разбитая голова у него зажила, то ли у него их было несколько, то ли он и вовсе отрастил новую, но на этот раз удача от даниловцев не просто отвернулась, а, отвернувшись, еще и горько заплакала. Острог взяли штурмом и сровняли его с землей. Село сожгли, а большую часть жителей, включая стариков, женщин и детей, истребили. Теперь на этом месте, где был острог, поставили памятный камень, а улица, на которой он стоит… Нет, не Володарского и не Урицкого, как можно было бы подумать, а Земляной вал. Синяя жестяная табличка с огромными буквами «Земляной валъ» висит на стене музейного зала аккурат над ядрами и маленькой мортирой.

Медведь, выходящий из шахматной доски

В конце концов поляков, хоть и через семь лет, но прогнали, а Даниловская слобода зажила мирной жизнью. Была она, кроме всего прочего, ямской станцией на пути из Архангельска в столицу. Голландский купец Кунраад Фан-Кленк, ехавший в Москву, записал: «1 января 1676 года посольство проезжало красивым селением – Даниловской слободой, по величине похожей на город, с рынками и тюрьмами». Сколько в слободе было жителей в то время, когда через нее проезжал Фан-Кленк, мне разыскать не удалось, но через сто лет в Данилове, уже почти городе, жило пятьсот с небольшим хвостиком человек. Видать, народ в слободе был бедовый, раз тюрем было несколько[121]. Кстати, о тюрьмах. Уже в середине XIX века в Данилове был построен каменный тюремный острог. Он и сейчас стоит, только заброшенный и никому не нужный. За сто пятьдесят лет из этой тюрьмы удалось убежать только одному заключенному, который летом девятьсот двенадцатого года спустился из окна третьего этажа по жгуту, скрученному из арестантских роб, и был таков. До шестидесятых годов прошлого века острог использовался по прямому назначению. Потом в нем устроили склады гражданской обороны, потом склады ликвидировали, потом… течение времени в остроге остановилось. Поначалу хотели как лучше – устроить в нем музей, поскольку таких уездных острогов, сохранившихся практически в первозданном виде, у нас почти нет, но получилось как всегда. Выломали почти все кованые решетки времен постройки острога, украли дубовые двери, разобрали почти все печи, разломали на кирпич ограду… Напоминает теперь острог скелет кита, выброшенного на берег и обглоданного до костей собаками.

Оставим, однако, острог и вернемся в Даниловскую слободу петровских времен, когда в ней был конный завод, поставлявший лошадей для армии. Завод принадлежал царю, и содержалось в нем почти две тысячи лошадей. Однажды, в самом начале XVIII века, проезжал через село царь Петр. Остановился, осмотрел свой конный завод, посмотрел – нет ли кариеса у лошадей, обкромсал ножницами бороду местному старосте и, довольный собой, уже собирался уехать, как… Случилось ему зайти в небольшую деревянную церковь Одигитрии, стоявшую у дороги на Вологду. Пробыл он там недолго и вышел злой как черт. Петр, который терпеть не мог попов, Петр, который велел переплавить церковные колокола на пушки… пришел в ярость, увидев грязь и запустение в храме. Священника император брить все же не решился, хотя руки, конечно, у него чесались, но разнос устроил такой, что в Даниловской слободе его запомнили. Долго даниловские светские и религиозные власти не думали – быстро заложили новый каменный собор с колокольней на средства прихожан и еще быстрее послали в Петербург гонца к Петру Алексеевичу с докладом об этом радостном событии. Кроме доклада привез гонец царю подарочек – маленький серебряный ларчик с дорожными шахматами, сработанными местными умельцами. Когда в царствование Екатерины Великой городу Данилову был пожалован герб, то половину этого герба заняла шахматная доска, из которой в другую, серебряную часть выходит медведь с секирой на плече. Правда, часть клеток на этой доске – зеленые. Намекает этот цвет на прекрасные луга, окружающие Данилов. В Даниловском краеведческом музее есть картина неизвестного местного художника (известные от нее открестились), изображающая Петра Великого, устраивающего разнос местному священству, стоящему пред ним на коленях. На картине у царя такие вытаращенные глаза, а в правой руке такая увесистая трость… Ей-богу, на месте даниловских властей я бы в набор шахматных фигур положил бы штоф с анисовой или хинной водкой и фунта два самолучшего немецкого кнастера. Не говоря о подзорной трубе и дюжине голландских тельняшек, которые царь так любил носить, что надевал, случалось, и под мантию.

Вычитал я, что серебряные шахматы еще до шестидесятых годов прошлого века занимали место в эрмитажной экспозиции, посвященной Петру Великому. Может, и теперь лежат, но в музее мне об этом ничего рассказать не смогли, несмотря на мои расспросы.

Что же до собора, который был построен в спешном порядке после того, как Петр уехал, то он простоял до пятидесятых годов прошлого века, а потом был разобран на кирпич.

Уездный город

Третьего августа 1777 года стало дворцовое село Даниловское городом. Проживала в городе к тому времени пятьсот двадцать одна душа мужеского полу, из которых семьдесят две души, имеющие достаточный капитал, записались в купцы, а остальные, не имеющие таковых капиталов, были записаны в мещане. Председатель Ярославского губернского магистрата докладывал ярославскому наместнику о том, что все новоявленные купцы и мещане о своих новых правах и обязанностях под подписку ознакомлены и к присяге приведены. Правду говоря, я и представить себе не могу – какие слова были в присяге мещанина. С купечеством все просто – торгуй честно, не обвешивай, не добавляй толченого мела в муку и воды в пиво, давши слово, держись и все такое, а вот мещанская… Держать не меньше семи слоников на комоде, не меньше двух горшков с геранью на каждом окне и распускать не более одного слуха в месяц, исключая постные дни?

Уездным городом Данилов стал самым обычным – торговля сукном, шелковыми, бумажными и шерстяными материями, мясом, холстами, коровьим маслом, вином и овчинами. Выделывали кожу, огородничали, занимались серебряным, кузнечным, шапочным и плотничьим ремеслами, красили домотканые полотна, топили сало и делали свечи. Городскими головами избирали преимущественно купцов. Купцы головами становиться не очень-то и хотели – это отвлекало их от собственных дел, да и жалованья за эту работу не полагалось. Бывало, выберут городского голову, поблагодарит он общество за доверие да и откажется, сославшись на запущенность в делах или семейные обстоятельства. Делать нечего – назначают новые выборы… По нынешним временам мы себе такого и представить не можем, чтобы купец да отказался… По нынешним временам не то что в городские головы, а в городские… лезут без всякого мыла. Теперь попробуйте представить себе, что человек, выбранный на такую хлебную должность, разорился. Да не оттого, что проигрался в карты, ездил к цыганам в Куршавель или истратил казенные деньги на строительство собственного дома в три этажа, а оттого, что занимался благотворительностью на свои кровные. Не получится представить… Однако же в истории Данилова такой городской голова был, и звали его Иван Иванов Зженов. Занимал он этот пост несколько трехлетних сроков – с восемьсот девятого по восемьсот семнадцатый год. Ярославский гражданский губернатор в восемьсот десятом году доносил генерал-губернатору нижегородскому, тверскому и ярославскому принцу Ольденбургскому о том, что даниловский городской голова, «движимый состраданием к не имеющим способов пропитать себя бедным престарелым мещанам, вдовам, девкам и малолетним детям после отданных в рекруты граждан, сделал им, более нежели сорока человекам, все нужное пособие, согласив к тому примером своим и других благонамеренных обитателей города Данилова… Каковой благотворительный подвиг даниловского градского главы Зженова осмелюсь довести до сведения Вашего высочества». По инициативе Зженова было открыто в Данилове и первое народное училище, на которое он пожертвовал сто рублей своих денег. Он же и был первым смотрителем этого училища без всякой платы. Иван Иванович за свои труды был награжден по представлению принца Ольденбургского императором Александром Первым золотой медалью «За полезное» и стал именитым гражданином, которому дозволялось по закону иметь сады, загородные дворы, ездить в карете парою и четверней, заводить фабрики, быть свободным от рекрутской повинности и от телесных наказаний. Ни каретами, ни садами, ни загородными дворами Зженов так и не обзавелся. Разорился он вконец и выписался на старости лет из купцов в мещане с сохранением звания именитого гражданина[122].

Между тем кроме обычных промыслов были в Данилове и свои, особенные. Даниловские самовары если и не составляли в полной мере конкуренцию тульским, то уж точно были не хуже их качеством. Вагонами везли эти самовары в обе столицы[123]. Были в уезде деревни, которые делали только самоварные краны или только шишечки. Потом все эти детали привозили в Данилов и собирали на одной из трех самоварных фабрик. Сам процесс изготовления, к примеру корпуса самовара, был сложным и состоял, говоря нынешним языком, из множества технологических операций. Сначала кроили заготовку, потом заклепывали ее, потом зачищали, потом токарь что-то вытачивал, потом слесарь рихтовал вмятины, которые черт знает откуда появились, потом снова зачищали, лудили и вытачивали. И в промежутках между всеми этими операциями еще надо было успевать драть за ухо мальчика, который бегал как заведенный между всеми этими клепальщиками, токарями и кузнецами, нося заготовку от одного мастера к другому. Мальчиков никто специально не учил, но рано или поздно они, глядя, как работают мастера, научались сами. Если, конечно, уши у них были достаточно крепкими, чтобы перетерпеть первые два или три года беготни.

От даниловских самоваров не отставали даниловские пряники. Эти, конечно, с тульскими не тягались и приходились им скорее бедными двоюродными племянниками, чем братьями. Но все же они не умерли, как вяземские, а дожили до наших дней и продаются в даниловских магазинах. Что же до их вкуса… Нет, не тульские, но хороши по-своему и хранятся долго, умудряясь при этом не каменеть. Одна беда – теперь они не печатные. В том смысле не печатные, что буквы на них расплываются, как чернила на промокашке. Про герб на большом круглом прянике и говорить нечего. Медведя на этом гербе не узнала бы и мать родная.

Вообще жители города Данилова и уезда были мастерами на все руки и делали все, что делается. Кроме самоваров делали амбарные замки, глиняные игрушки, посуду, тачали сапоги, шили шубы, делали бочки, щетки из конского волоса, плели из соломки и бересты все, что плетется, в селе Середа делали тарантасы и резные сани, а уж кузнецы даниловские были в своем деле ювелирами. В девятьсот седьмом году в городе открылась кузница Александра Третьякова, который перед этим окончил годичные курсы по теории изготовления подков и ковке лошадей при офицерской кавалерийской школе в Санкт-Петербурге. Топоры, которые делались отцом и сыновьями Красиловыми в деревне Починки Даниловского уезда, были известны не меньше даниловских самоваров. Их закаливали в овсяной закваске – брали молотый овес, запаривали, разбавляли водой и опускали в бадью с этой закваской раскаленный топор. Со стороны все это выглядит натуральным шаманством, но качество топоров при этом было отменным. На топоре ставили клеймо – медведь. Это в том случае, если топор ковал сам старик Красилов. Если его сын, то медведь и точка рядом. Если внук – то точек было две. Трех точек на клейме не случилось – раскулачили Красиловых. Третьякову в этом смысле повезло больше – он и при новой власти занимался любимым делом. Правда, не столько работал в кузнице сам, сколько преподавал кузнечное дело в школе ФЗУ, готовившей железнодорожников для станции Данилов[124].

Стыковая станция

Железная дорога пришла в Данилов еще в 1872 году. Даниловские купцы отвели для нее участок земли под названием Козье болото. Строилась дорога тяжело: грунт плыл, шпалы вместе с рельсами тонули в болоте, рабочие болели и помирали, подрядчики, как водится, наживались. Тем не менее через год после утверждения проекта из Ярославля пришел в Данилов первый паровоз «Овечка» с товарными вагонами, а еще через год было открыто пассажирское движение от Данилова до Ярославля и вслед за ним от Данилова до Вологды. Построили деревянный пассажирский вокзал с часовней и буфетом, выдали паровозным бригадам карманные часы на цепочках[125], кондукторам и дежурным по станции толстые, закрученные вверх усы и пронзительные свистки, могущие просверлить голову насквозь от уха до уха, повесили на стену вокзала колокол, завезли на привокзальную площадь торговок с калеными орехами, семечками и пряниками, научили провожающих кричать сквозь паровозное уханье «Пиши каждый день!», а отъезжающих быстро писать пальцем на стекле вагонных окон справа налево «Люблю, мой ангел, не забудь выслать пять рублей», велели провожающим наконец выйти из вагонов, и… уездный город зажил новой железнодорожной жизнью. Задышал, закашлял клубами пара, засвистел паровозами, застучал молотками обходчиков, вагонными колесами и телеграфным аппаратом, зазвенел станционным колоколом и зашумел пассажирами на деревянном скрипучем перроне. Каждый день по железной дороге проезжало три сотни человек. Данилов стал, говоря железнодорожным языком, стыковой станцией. Из него поезда уходили на север и на восток.

Машинисты в Данилове чувствовали себя как капитаны в порту или как космонавты в Звездном городке. Правда, до машиниста нужно было еще дослужиться: покидать уголек в топку, потаскать ведрами паровозную тягу, сдать экзамен на помощника машиниста, научиться свистеть паровозным свистком не меньше пяти простых мелодий и одну сложную, уметь вовремя поднести спичку к папиросе машиниста, сдать экзамен на машиниста и только потом ходить как капитан или космонавт. Машинисты были в Данилове на вес золота. Даже советская власть их так ценила, что выдавала каждому бумагу о том, что ни личное имущество, ни продуктовые запасы машиниста не подлежат реквизиции.

Тут, однако, рассказ мой несколько забежал вперед – перед советской властью еще были война и беспорядки. В войне Данилов участвовал по мере своих небольших уездных сил: принимал эвакуированные из западных губерний школы, на городские и частные пожертвования организовал лазарет на двадцать пять легкораненых солдат, на средства Красного Креста устроил убежище для литовских беженцев, открыл подписку по сбору средств для поляков и по призыву ярославского губернатора пожертвовал сто рублей на изготовление знамени Ярославской пешей дружины.

Средств у города катастрофически не хватало. Прибегли к крупным займам на покупку топлива и продовольствия под залог городской недвижимости. Образовали Комитет по закупке продовольствия, а городская дума обратилась к расквартированной в городе военной бригаде с просьбой выделить солдат для охраны мирного населения от воров и грабителей. Управа наняла дополнительно несколько ночных сторожей и купила лошадей для конной милиции, но погромы магазинов и продуктовых лавок, грабежи, спекуляцию и беспорядки ни солдаты, ни конная милиция, ни даже ночные сторожа остановить уже не могли…

В двадцать первом году, когда городских голов, управ, дум, гласных, негласных, а тем более несогласных и след простыл, к исполнению своих обязанностей приступил первый выбранный на сессии горсовета председатель. Звали его Иван Константинович Каменский. Наверное, он что-то успел сделать на своем посту за пять с небольшим месяцев, после которых был заменен новым председателем. Наверное… Честно говоря, упомянул я его только ради примечания против его фамилии в списке депутатов горсовета на двадцать первый год: «Возраст – 27 лет, профессия – студент. Беспартийный. До Октябрьской революции – ученик. Семейное положение – холост. Выдвинут от просвещения и социалистической культуры. Занимаемая должность в настоящее время – секретарь наробраз. Образование – среднее».

Если коротко, то после Каменского, с двадцать второго по сорок первый год, было еще десятка полтора председателей. Все они удерживались на своих местах в среднем года по полтора или даже меньше. Дымили папиросами, устраивали бесконечные совещания, на которых кричали до хрипоты, накладывали резолюции, писали на бумагах красным карандашом «Срочно!» и «Об исполнении доложить мне лично!», выступали на митингах… Самовары, пряники, подковы, сделанные по всем правилам, и топоры с клеймом «медведь» остались в прошлом. Оглядываться на это прошлое теперь можно было только украдкой. Зато в тридцатом году снесли старое деревянное здание вокзала с часовней и на его месте возвели новое, каменное, да еще в сороковом построили завод по изготовлению деревообрабатывающих станков – единственный такого рода завод во всей стране[126]. Железнодорожникам построили стадион, клуб, детские сады, завели театральный кружок…

Немцы бомбили новый вокзал и эшелоны, шедшие на фронт, по пять-шесть раз в сутки. Надо было отбиваться от налетов, водить эшелоны с техникой к линии фронта, ремонтировать паровозы в пути, а не в депо, расцеплять горящие составы с топливом, принимать в Данилове поезда с блокадниками, вытаскивать и хоронить тех, кто умер по дороге, кормить еле живых четыре раза в сутки из собственных средств и запасов, устраивать детские сады и дома для осиротевших детей, снова отбиваться от налетов и снова водить эшелоны к линии фронта.

Четыре сорта сыра

Послевоенная жизнь Данилова, да и теперешняя его жизнь, проходит точно так же, как и в те времена, когда он был еще Даниловской слободой, – при дороге. Только раньше он был ямской станцией, а теперь железнодорожной. Все, что в Данилове не железная дорога, то молоко, масло, творог, сметана и сыр. Молоко привозят из района и перерабатывают на Даниловском сыродельно-маслодельном заводе. Сыр производят в Данилове четырех сортов: «Костромской», «Голландский», «Пошехонский» и, собственно, «Даниловский».

Пробовал я этот сыр. Все четыре сорта. Если их есть с закрытыми глазами, то ничего, кроме вкуса мыла… Если даниловский «Голландский» сыр сравнивать с «Голландским» сыром, который производят во Франции или в самой Голландии… то лучше этого не делать. Довелось мне как-то попробовать французский «Голландский» сыр, и я с удивлением обнаружил, что французские сыроделы, в отличие от наших, совершенно не добавляют в сыр мыла. Не только дешевого, но и самого дорогого. Может, секрет в этом… Зато послевкусие у даниловских сыров куда как дольше, чем у французских. Пришлось даже пообедать, чтобы его перебить[127].

Январь 2016

Библиография

Даниловские хроники Выпуск II. Редактор и составитель Татьяна Белова. Данилов, 2008. 64 с.

Даниловские хроники. Выпуск IV. Редактор и составитель Татьяна Белова. Данилов, 2011. 134 с.

Даниловские хроники. Выпуск V. Редактор и составитель Татьяна Белова. Данилов, 2012. 98 с.

Неперевернутые страницы. Литературно-художественный и документальный сборник М.; Ярославль: «ТФИ-Пресс», 2010. 208 с.

ИСКУССТВО ПОЛИВАТЬ КОСТЕР

Лукоянов

Сейчас еду в Нижний, то есть в Лукоянов, в село Болдино…

А. С. Пушкин

В Нижний я не ехал и в Болдино тоже не собирался. Я ехал в Лукоянов. Выражаясь языком пушкинской эпохи, ехал «на долгих», то есть на своей машине. Пушкин ехал на перекладных и до Болдина. Через Владимир, Муром и Арзамас. До Лукоянова, который был последней остановкой перед его имением, Александр Сергеевич домчался за три дня. Мне хватило и одного. Дороги от Москвы до Мурома хорошие, а вот дальше, в Нижегородской области, местами напоминают… Ну да где они не напоминают. К примеру, в Костромской области они не то чтобы напоминают, но вообще ничего не помнят.

Ивашка Лукоянов

Я ехал в конце апреля, а потому на полях, которые расстилались по обеим сторонам дороги, еще ничего не колосилось. Деревенские жители копошились в своих огородах, готовя их под посадку картошки, шустрые козы выщипывали молодую траву из-под носов медлительных, отощавших за зиму коров, и скворцы, уже обжившиеся в своих скворечниках, галдели так, что даже дети, которые могут перегалдеть кого угодно… Одним словом, была весна – такая же, как и тысячу лет назад, когда в этих местах были дремучие леса, в которых уже несколько сот лет жили племена эрзян, мокшан и терюхан, известные нам под общим названием мордвы[128]. Они в основном жили охотой и собирательством. Места были тихие и малонаселенные. В эти края приходили уже не столько славянские племена, сколько русские крестьяне, которых их хозяева переселяли на вновь присоединенные к Московскому государству земли. Это, однако, сказать просто – «присоединенные». На деле начиная с XII века целых четыреста лет на землях Нижегородского Поволжья русские князья беспрестанно воевали то с волжскими булгарами, то с Казанским ханством, то с Золотой Ордой, то с татарами вообще, то с ногайцами… Бедные эрзяне, мокшане и терюхане все эти четыреста лет были между молотом и наковальней. Тех, кто принимал сторону русских, утесняли татары, а тех, кто поддерживал татар, – били русские. Тем не менее к началу XVI века, к тому самому моменту, когда первый раз русским по белому был упомянут Лукоянов, местное население на две трети состояло из мордвы. Версий о происхождении Лукоянова всего две – мордовская говорит о том, что Лукоянов основали терюхане еще за двести лет до того, как он был упомянут в писцовой книге Арзамасского уезда. Русская версия, которая, по мордовской версии, есть совершенная сказка и выдумка, утверждает, что первое поселение на месте современного города было названо в честь Ивашки Лукоянова, поставившего в верховьях речки Теши мельницу. Поначалу это поселение принадлежало Бутурлиным, а во второй половине XVI века было пожаловано Иваном Грозным Федору Кирееву и Афимье Карповой. Сам Киреев в этой глуши не жил, а управлял его вотчиной приказчик. Село Лукояново принадлежало Кирееву ровно до Смутного времени, когда бес попутал Федора связаться с поляками. За рытье тоннеля от Лукоянова до Варшавы за связь с поляками отрубил ему царь голову, а село отдал тоже Федору, но уже Левашову. Левашов был деятельным нижегородским ополченцем – настолько деятельным, что успел получить еще одно пожалование в другом, видимо более выгодном, месте. Так или иначе, а Лукояново перешло во владение некоего Панова[129].

В царствование Алексея Михайловича[130] боярину Морозову были пожалованы несколько тысяч десятин в окрестностях Лукоянова. Переселили в эти места «литву», или, выражаясь современным языком, белорусов. Местное русское население называло их «будаками». Местные леса были настолько густыми, что южная часть Лукояновского уезда была заселена лишь во второй половине XIX века.

Искусство поливать костер

Тогда же, во времена Алексея Михайловича, стали развиваться в здешних местах связанные друг с другом поташный и дегтярный промыслы. Поташ, используемый в стеклодувном деле, при производстве дорогих сортов стекла и хрусталя, при варке мыла, отбеливании холстов, изготовлении красок и пороха, ценился очень высоко и был экспортным товаром. Везли его в Англию и Голландию. Продажа его была огорожена со всех сторон высоким забором государственной монополии. Добывали его просто. Варварски просто. Вырубали в лесу площадку, называемую местными жителями будным станом или майданом[131]. На площадке этой жгли дрова, нарубленные в окрестных лесах. Получившуюся золу смешивали с водой до получения тестообразной массы, которой обмазывали новую партию дров и снова жгли. Эту, с позволения сказать, технологическую операцию повторяли несколько раз. Иногда из золы теста не делали, а делали суспензию и осторожно поливали ею горящие дрова, да так, чтобы костер не потух. На дне кирпичного очага, в котором жгли дрова, собирался выпаренный поташ, куски которого выламывали ломом и затаривали в бочки. Это было большое искусство – поливать костер. Рабочих, которые это делали, назвали «поливачами», и в обучение к ним шли с малолетства. В конце всего процесса получившуюся золу просеивали, помещали в деревянные корыта и заливали чистой горячей водой для экстракции поташа. Раствор, или «щелок», выпаривали до получения серого порошка, и уж этот порошок прокаливали до тех пор, пока он не превращался в белый. Вот, собственно, и вся технология. Из кубометра дубовых дров можно было получить до трех килограммов поташа. Кубометр сосновых дров давал полтора, а березовых – всего килограмм или даже меньше. Мудрено было при такой эффективности производства не вырубить начисто огромное количество лесов. И это мы еще не берем в учет контрабандное производство поташа, без которого тоже не обошлось.

Поташ был так ценен, что в 1660 году, когда появилась угроза вторжения татар, Морозов, крупнейший землевладелец и, понятное дело, производитель поташа, писал в свои вотчины приказчикам, чтобы они закапывали поташ в ямы «где б вода не была, на высоких местах».

Производством, а точнее, добычей поташа занимались довольно долго – почти весь XVIII век. В начале XX века, когда поташ уже получали совсем не из древесной золы, в двадцати километрах от Лукоянова купец, а точнее сказать, промышленник Черемшанцев построил стеклозавод. Разведали в тех местах залежи формовочного и стекольного песков. Делали винные бутылки и банки для варенья. В двадцать четвертом году заводу было присвоено имя Степана Разина, который в здешних местах погулял с размахом. Во время Второй мировой войны делали на заводе стеклянные солдатские фляги и бутылки для коктейля Молотова. В начале нынешнего века завод стал умирать. В 2009 году его выставили на продажу за десять миллионов долларов[132], но не прошло и года, как он был признан банкротом.

Раз уж зашла речь о Степане Разине, то никак нельзя обойти молчанием многочисленные разинские клады, которые, по словам местных жителей, зарыты во множестве потаенных мест. Одних разинских становищ по берегам реки Алатырь знающие люди насчитывают около дюжины. Лежат клады в глубоких подземельях пятнадцатисаженной глубины. Лет сто, а то и больше тому назад спускались в одно из таких подземелий два человека. Один умер сразу после того, как его вытащили на поверхность. Очевидцы утверждали, что от изумления. Второй же был псаломщик и полез туда с молитвой, а потому не умер, но сознание потерял и, перед тем как потерять, успел внимательно рассмотреть огромные дубовые, окованные железом двери, закрытые на три огромных навесных замка и запечатанные большой разинской печатью с изображенными на ней перекрещенными казацкими пиками. Была там и надпись, но человек был темный, неграмотный и букв не разбирал даже при дневном свете, а уж в полутьме, при неверном свете сальной свечи… Тогда же один из помещиков Лукояновского уезда нашел чугунок с золотыми николаевскими пятерками и десятками, принадлежавшими повстанцам. Есть в этих местах и несколько каменных валунов, которые аборигены называют «разинскими камнями». Под ними, как гласит молва… Впрочем, на эту тему в Лукояновском краеведческом музее со мной даже и разговаривать не захотели.

Надо сказать, что лукояновцы и Пугачевское восстание охотно поддержали. Часть из них была повешена посреди села «за преклонность крестьян к злодейской шайке и за намерение злодеев встретить хлебом и солью».

В царствование Екатерины Великой село Лукояново превратилось в уездный город Лукоянов. Нельзя сказать, что это было началом лукояновского процветания. Как был он похож на большую деревню… так и до сегодняшнего дня. Часть лукояновцев записалась в мещане, часть в купечество. В купцы записывались все больше, по недостаточности капиталов, в третью гильдию. Была бы четвертая – записались бы и в нее, но…

Каменный мятный пряник

Первые несколько десятилетий городской лукояновской истории протекли незаметно. Не происходило ничего. Хоть иди штурмом брать Арзамас или объявляй себя республикой. Даже куры по улицам бродили так же медленно, как и тогда, когда были сельскими, а не городскими. Вили веревки, плели лапти, рогожи, делали деревянные бадьи, тележные колеса, жгли уголь, шили армяки и поддевки. К царскому столу не поставляли, кроме поташа, ничего… Впрочем, веревки у лукояновцев выходили отменные и славились на всю губернию и даже за ее пределами, но посылать их к царскому столу все же не решились. Мало ли как могут понять в Петербурге…

В мае восемьсот шестнадцатого года, ровно через тридцать семь лет после того, как по екатерининскому указу Лукоянов стал уездным городом, он сгорел. Не весь, но на две трети. Из почти трехсот обывательских домов сгорело двести. Кроме домов сгорели деревянная церковь с колокольней, все хлебные магазины с семенным зерном, соляные магазины, в которых хранилось сорок шесть тысяч пудов соли, и цейхгауз с оружием. Пожар был в мае. Как лукояновцы пережили зиму семнадцатого года… Набились ли как сельди в бочки в оставшиеся дома или разъехались по окрестным деревням или рыли землянки… Ровно через год после страшного пожара, в мае семнадцатого года, сгорели оставшиеся дома и здания всех присутственных мест с документами. Хорошо еще, что пожарным удалось вытащить живыми из горящей тюрьмы арестантов. Как говорил по другому, но тоже печальному поводу персонаж одной из пьес Уайльда, «потерю одного из родителей еще можно рассматривать как несчастье, но потерять обоих похоже на небрежность».

Нижегородский губернатор, узнав о том, что Лукоянова больше не существует в самом прямом смысле этого слова, повелел перенести столицу уезда в село Мадаево в двадцати пяти верстах от пепелища. Лукоянов был разжалован в село, а Мадаево стало городом. Всем лукояновским чиновникам было предписано немедля переехать в Мадаево и там приступить к исполнению своих служебных обязанностей. Чиновники, не посмев ослушаться, переехали, но через восемь месяцев так запросились из этой лесной глуши обратно на родное пепелище, что написали прошение императору Александру Первому о том, что условий для их работы никаких, жить приходится в курных избах и козы, оставленные бабами без присмотра, жуют гербовую бумагу. Прошение было составлено так умело, что уже через четыре месяца пришел высочайший указ о возвращении столицы в Лукоянов, возвращении ему статуса уездного города и переезде из Мадаева всех чиновников. Мадаевских баб обязали внимательнее присматривать за козами, а вот нижегородского губернатора отставили. Вдруг выяснилось, что при нем в губернии расцвело мздоимство, и даже он сам был уличен в том, что во время войны с французом брал взятки за откуп от воинской повинности и присваивал казенные деньги от сиротского довольствия. То есть взятки-то он брал давно и расхищать начал тоже не вчера, но лукояновские пожары осветили всю эту его противозаконную деятельность таким ярким светом, что… будь ты хоть трижды губернатор, а связываться с чиновниками не стоит. Себе дороже выйдет.

Лукоянов отстроили быстро – года за три. Потом еще десять лет прошло в полудреме. Впрочем, за это время был построен каменный Покровский собор, колокольный звон которого был слышен на двадцать верст в округе, а в двадцать седьмом году было открыто двухклассное уездное училище. Первое в городе. Достоин упоминания и тот факт, что в городе с двадцатого по двадцать четвертый год с двух до шести лет прожил будущий писатель Мельников-Печерский. Увы, отец его увез в двадцать шестом году вместе со всей остальной семьей в Балахну, а проживи он здесь еще шесть лет, мог бы встретиться с Пушкиным, который проезжал через Лукоянов по пути в Болдино. Он мог бы погладить смышленого мальчонку по голове и подарить ему каменный мятный пряник, который Наталья Николаевна сунула своему жениху в дорожную сумку с едой еще в Москве. Теперь этот пряник занимал бы почетное место в экспозиции Лукояновского краеведческого музея и директор музея Мельникова-Печерского в Нижнем изводил бы директора Лукояновского музея просьбами предоставить пряник для выставки, посвященной юбилею писателя, а директор Лукояновского музея писал бы письма в областное Министерство культуры с просьбой оградить пряник и на витрине держал бы муляж, а настоящий пряник прятал бы в сейфе, где его погрызли бы мыши, и приехала бы комиссия…

Пушкин останавливался в номерах при трактире местного булочника купца Агеева, что на улице Пушкина. Помылся в большой деревянной кадушке, поспал, поел в трактире горячих агеевских калачей с маслом, напился чаю с густыми сливками, послушал музыкальную машину, посмотрел с тоской на соседний стол, где пехотный поручик обыгрывал в штосс какого-то елистратишку, вздохнул, приказал подать себе на посошок рюмку лукояновской горькой и укатил в Болдино.

Двухэтажное, прямоугольное в плане здание агеевского трактира и до сих пор стоит на том же месте. Рядом стоит еще одно, похожее, но гораздо длиннее и угловое. В угловом выбиты стекла, и только на первом этаже в правом углу дома теплится жизнь в маленькой конторе под названием «Эфест», оказывающей финансовые услуги населению. В прямоугольном здании, в том, в котором действительно останавливался Пушкин, стекла целы и даже кто-то, судя по занавескам на окнах второго этажа, живет. На всякий случай я зашел в незапертую дверь организации, торгующей пластиковыми окнами, и спросил у скучающей девицы: в каком из этих двух домов останавливался Пушкин? Скучающая девица скучным голосом ответила, что не знает, и продолжила скучать. Правду говоря, ни одна девица не в курсе того, где был трактир Агеева. Когда областные специалисты из департамента по охране культурно-исторических объектов заносили в специальный реестр номер агеевского дома, то перепутали дома, и в реестр попал угловой дом купцов Валовых, в котором в пушкинские времена находились военное присутствие и казармы. Отчего не спросили местных краеведов и музейщиков – бог весть. Теперь музей пишет и пишет письма в Нижний, чтобы изменить в реестре номер дома, но проще, видимо, поменять дома местами, чем изменить цифру в документе. И черт бы с ним, с этим реестром, но в доме Агеева еще живут две семьи, и сам дом по документам проходит как ветхое жилье. Вот расселят эти две семьи в другие дома, а ветхое жилье… Конечно, до такого дойти не должно, поскольку это уж совсем ни в какие ворота не лезет, но как представишь себе наши ворота, в которые и не такое влезало, то поневоле и задумаешься.

В Лукоянове есть и еще один дом, связанный с Пушкиным, – дом, принадлежавший бывшей его крепостной, Ольге Михайловне Калашниковой. Пушкин ее отпустил на волю и даже выдал замуж за мелкопоместного дворянина Ключарева. Этот дом и был приданым Ольги Михайловны. Пушкин дал ей денег, чтобы она его купила. У Ольги Михайловны от Александра Сергеевича был не только дом, но и сын. Муж Калашниковой был человек хороший, тихий. Вот только пил сильно.

Ольгу Калашникову Пушкин сделал прототипом русалки в одноименном произведении, а Лукоянов хоть и краешком, но все же протиснулся в «Историю села Горюхина». Примечательно, что всегда по этому случаю цитируют место из повести, в котором написано: «…был переименован в город в 17… году, и единственным замечательным происшествием, сохранившимся в его летописи, есть ужасный пожар, случившийся десять лет тому назад и истребивший базар и присутственные места». И точно – это о Лукоянове и о страшном пожаре, который был в нем в шестнадцатом году. Со всем тем и предыдущее предложение тоже о нем: «История уездного нашего города была бы для меня удобнее, но она не была занимательна ни для философа, ни для прагматика, и представляла мало пищи красноречию».

Лукояновцы, несмотря на бюрократические чудеса с домом купца Агеева, Пушкина любят. К двухсотлетию со дня его рождения поставили бюст и разбили скверик на том самом месте, где находилась ямская изба, в которой Пушкину меняли лошадей. Ну и чтобы уж закончить с пушкинской темой в истории Лукоянова, скажу, что возле железнодорожного вокзала видел я крошечный продуктовый ларек под вывеской «Болдинская осень»[133].

«Сегодня за деньги – завтра бесплатно»

Вернемся, однако, в музей. В одном из его коридоров стоит прислоненная к стене бронзовая табличка довольно внушительных размеров. На ней написано «В память освобождения крестьян от крепостной зависимости 19 февраля 1861 г.». Такие таблички сразу после реформы правительство рассылало по деревням. В одну из деревень Лукояновского уезда тоже прислали. На каком доме висела она первые полторы сотни лет – неизвестно. Да и висела ли. Совсем недавно один учитель истории пошел гулять со своими учениками и, перебираясь через ручей по мостику, заметил, что на плите, на которую он наступил, есть буквы. Плита тяжелая. Буквы рельефные…

Вот я написал про буквы и остановился. До самого открытия в семьдесят четвертом году в Лукоянове первой почтово-телеграфной конторы на линии Лукоянов – Арзамас – Нижний Новгород не происходило ровным счетом ничего. Купцы торговали рогожами, деревянными ложками, говядиной, чаем, кадушками, пряжей, тележными колесами и воском, обыватели выращивали на огородах капусту с горохом, а на подоконниках герань. И все, включая мышей[134] в погребах и амбарах, спали после обеда. Зато уж после открытия телеграфа можно было молнировать в Арзамас «Встречайте партию рогож», и… снова тишина. Шутки шутками, а Лукоянов все же развивался и даже богател. Если в 1784 году в городе числилось всего два купца третьей гильдии, то в 1864 году – уже одиннадцать. Правда, все той же, третьей гильдии. В списке тринадцати городов Нижегородской губернии по объявленным купеческим капиталам Лукоянов занимал лишь девятое место. Как бы там ни было, а к столетию Лукоянова именно на деньги местных купцов построили двухэтажное здание городского начального училища для мальчиков.

В девяносто первом году Поволжье поразили засуха, неурожай и голод. За голодом пришли сыпной тиф и холера. В Лукоянов в составе губернской продовольственной комиссии по борьбе с голодом приехал В. Г. Короленко, написавший об этих печальных событиях книгу очерков «В голодный год». Если вспомнить «Историю села Горюхина» и то, по какому поводу в ней оказался Лукоянов, да прибавить к «Истории» книжку Короленко… Воля ваша, а лучше бы таких поводов и вовсе не было[135].

В девятьсот третьем году через железнодорожную станцию Лукоянов прошел первый пассажирский поезд. В Лукоянове устроили паровозоремонтное депо. Железная дорога… не превратила Лукоянов в Нью-Васюки. По-прежнему торговали на городских базарах кадушками, рогожами, деревянными ложками, мукой и яблоками. Среди местных сортов славились сладкие: «Черное дерево», «Бабушкино» и «Бель духовская». Прогресс медленно вползал в Лукоянов. В городе появилась первая частная аптека Канцевича. От других уездных аптек отличалась она не тем, что в ней имелся большой выбор сельтерских вод с самыми различными сладкими сиропами, а тем, что ее хозяин был большим оригиналом и держал на привязи вместо собаки волчицу. Мало того, он еще на Масленицу запрягал в санки огромного черного козла и катался по городу.

Прогресс коснулся и лукояновской торговли. Если в магазин к купцам Чивкуновым за покупками приходили дети, то им выдавали бесплатный леденец на палочке. Купец Бычков над дверью повесил колокольчики, звеневшие при каждом открытии двери, а в магазине Королевых не было ни леденцов, ни колокольчиков, но над входом было написано большими буквами «Сегодня за деньги – завтра бесплатно». Эта вывеска имела в Лукоянове огромный успех. В те простодушные времена о том, что завтра не наступит никогда, кроме старика Королева, в городе не догадывался, кажется, никто.

Булочник Сипин был любим лукояновской детворой за то, что в удачные базарные дни, распродав все свои пресные калачи, имел обычай выпивать стакан водки и с песнями идти домой, но не посуху, а по реке Теше, на берегах которой и стоит Лукоянов. Дети бежали за Сипиным по берегу и бились об заклад или на щелбаны – дойдет ли до дому булочник по воде или все же выберется на берег.

Уездным исправником в Лукоянове был Философ Геннадьевич Велтистов. Бог весть отчего его назвали так родители. Кажется, ни в каких святцах, включая древнегреческие, такого имени нет[136]. Может, был его батюшка вольнодумцем и любил после обеда вздремнуть с томиком Канта или Лейбница на коленях, может, даже и сам пописывал статейки о лейбницевых монадах в лукояновский «Вестник садовода и огородника», а может, просто изводил жену вопросами о феноменологии духа и, не дождавшись от нее ответа, злился, стучал кулаком по столу и спрашивал: «Прасковья, ты вообще Гегеля читала?!»

В селе Атингеево местные крестьяне научились делать прекрасные свиные окорока, которые, как утверждают местные краеведы, даже поставлялись к царскому столу. После поташа это был второй лукояновский продукт, который поставлялся к царскому столу.

Тому, кто в этом месте зевнет и… еще раз зевнет, скажу, что другой истории Лукоянову дадено не было. Кабы лукояновцы покоряли Северный полюс или строили Вавилонскую башню – я бы и писал о полюсе и башне, а не об уездном исправнике. Хотя… можно и о полюсе.

Жила в Лукоянове купеческая семья Урванцевых. Был у них на Базарной площади магазин, где торговали тканями, но не о тканях речь. В 1893 году у Николая Урванцева родился сын Николай. В восемнадцать лет он поступает в Томский технологический институт на механический факультет, но под влиянием профессора Обручева и его книг «Плутония» и «Земля Санникова» переводится на горное отделение. В восемнадцатом году Урванцев институт заканчивает и в этом же году, работая в Сибирском геологическом институте, убеждает адмирала Колчака в необходимости финансирования экспедиции в труднодоступные районы Заполярья. Адмирала Колчака. В восемнадцатом году. На пароходе экспедиция добирается от Красноярска до Дудинки, а от нее на оленях и пешком до Норильских гор. Именно Урванцев обнаружил в районе будущего Норильска наряду с углем медно-никелевые руды. Именно Урванцев был одним из основателей Норильска. Потом были экспедиции на Таймыр, Северную Землю и в Северную Сибирь на поиски нефти. Советская власть наградила Урванцева за его выдающиеся успехи в деле изучения полярных районов двумя орденами Ленина, орденом Трудового Красного Знамени, Большой золотой медалью Географического общества, серебряной медалью имени Пржевальского и семью годами лагерей. В тридцать восьмом его арестовали как бывшего колчаковца и члена контрреволюционной вредительской организации. В основанный им Норильск он попал в сорок первом году заключенным. К счастью, Урванцев выжил и вышел на свободу в сорок пятом. Через год после смерти Сталина его реабилитировали. Похоронили его, как он и просил, в Норильске вместе с женой. Теперь в Лукоянове есть улица Урванцева. Такие же улицы есть и в Красноярске и в Норильске. Есть еще и бухта и мыс Урванцева на острове Олений в Карском море, минерал урванцевит… Таких посмертных почестей удостоился, пожалуй, еще только один знаменитый лукояновец – ботаник Валерий Иванович Талиев. По решению Географического общества его имя увековечено в названии четырнадцати растений, среди которых колокольчик Талиева, василек Талиева, сирения Талиева, тюльпан Талиева и даже загадочная наголоватка Талиева. Талиев, кроме своих научных заслуг, был одним из тех, кто подготовил в двадцать первом году знаменитый декрет об охране памятников природы, садов и парков.

Вообще, если начать рассказывать о знаменитых лукояновцах, то никогда не закончить. Среди них и основоположник науки о вечной мерзлоте М. И. Сумгин, и выдающийся хирург-онколог Н. Н. Блохин, и многие другие. Видимо, судьба, отказав Лукоянову во внешних событиях его истории, решила возместить их яркостью биографий самих лукояновцев.

«Лукояновская мысль»

Кстати, о лукояновской истории. Пока мы говорили о знаменитых лукояновцах, в городе в девятьсот пятом году успела образоваться социал-демократическая организация, прошла в том же году забастовка лукояновских железнодорожников, в четырнадцатом году открылась эвакуированная из Ревеля женская гимназия, и, наконец, в январе семнадцатого в Лукоянове завелись первые большевики. Дальше все покатилось как снежный ком с горы – образование Совета солдатских депутатов, объединение его с Советом рабочих депутатов, митинги, лозунги, съезды, резолюции и прокламации, провозглашение Советской власти и присоединение к Совету солдатских и рабочих Совета крестьянских депутатов. Когда концентрация Советов в Лукоянове достигла предельно допустимых значений и даже превысила их, в городе прошел первый уездный съезд Советов.

Уже в девятнадцатом году в городе вышел первый номер большевистской газеты, который назывался «Лукояновская мысль». Не правда, не знамя, не труд и не серп с молотом, а мысль![137] И это в то время, когда в столицах были одни «правды», «известия» и «труды» со «знаменами». Много ли в России газет, в названии которых и теперь есть это слово? И не газет, кстати, тоже.

Первым редактором «Лукояновской мысли» был Александр Зерчанинов – будущий литературовед, профессор и создатель школьного учебника по литературе для восьмых и девятых классов, по которому детей мучили литературой с начала тридцатых и до конца шестидесятых годов. Это в его учебнике цитат из Ленина, Маркса и Энгельса было едва ли не больше, чем цитат из Гончарова, Толстого и Чехова. Это в его учебнике написано про «оторванную от жизни поэзию Фета», про то, что в «Обломове» Гончаров «углубляет показ разложения феодально-крепостнического строя и выносит ему суровый приговор, хотя и с некоторой затаенной грустью».

Зерчанинову было мало «Лукояновской мысли», и он придумал издавать еще и школьный литературно-художественный альманах «Апофеоз». Определенно этот человек не привык отказывать себе в названиях. Кабы не уехал неугомонный Зерчанинов в двадцать первом году в Нижний Новгород, а потом и в Москву, кто знает, как сложилась бы судьба «Лукояновской мысли» и «Апофеоза». В тридцатых можно было только за одни названия этих изданий получить срок.

Оставим, однако, литературу и повернемся к лукояновской каждодневной жизни. Из уездной она превратилась в районную. В тридцатом открыли МТС, в тридцать втором все сорок четыре районных сельсовета получили телефонную связь, и теперь начальству, вместо того чтобы трястись по ухабам в какую-нибудь глухую деревню, собирать колхозников на собрание и в синем махорочном дыму перекрикивать мужиков и баб, можно было просто позвонить по телефону и, не повышая голоса, спросить председателя – где надои, почему до сих пор не посеян овес и не завелись ли у него часом в сельсовете троцкисты с зиновьевцами.

В тридцать четвертом заложили парк имени Ленина, а в тридцать восьмом вступила в строй первая очередь городского водопровода. Забегая вперед, скажу, что ответную к водопроводу часть – городскую канализацию – в Лукоянове стали строить почти через полвека, в восемьдесят шестом. В тридцать восьмом же открыли школу медицинских сестер и через год приняли участие во Всесоюзной сельскохозяйственной выставке. Еще через два года была война. Одна лукояновская промартель шила летнее и зимнее обмундирование, другая – маскировочные сетки, а третья – вязала стальные заградительные сетки против подводных лодок. Между прочим, именно лукояновским швейникам было поручено изготовление первых армейских погон. Погибло лукояновцев много. Так много, что почтальоны, которые, конечно же, были женщинами, гнали самогон, поили им местных забулдыг для того, чтобы те относили похоронки в семьи погибших.

После войны, в конце пятидесятых, наконец-то закончили электрификацию всего района. В шестидесятых построили завод по производству сухого обезжиренного молока, новый цех мясокомбината и ремонтно-подшипниковый завод. В семидесятых – заводы крупнопанельного домостроения и кирпичный. Если все эти заводы и цеха перечислить еще раз, то получится список умерших в последние годы предприятий[138].

Аппарат для изготовления гвоздей

В музее создан уголок послевоенных лет. В нем, к счастью, нет таблиц и графиков с кубометрами, центнерами с гектара, литрами и киловаттами, зато есть коврик с оленями, витиеватая этажерка и висящие на стене портреты серьезных, принаряженных для фотографирования лукояновцев. Все эти коврики, этажерки и портреты принесла из дому директор музея – Елена Валентиновна Кузнецова.

Она директорствует в музее уже восемь лет. Самому музею уже пятьдесят семь. Поначалу он был музеем на общественных началах. Тогда-то его и ограбили в первый раз, еще в восьмидесятых. Прямо в День города и ограбили. Вынесли старинное оружие, попавшее в музей еще из дореволюционных купеческих коллекций. Теперь в нем целых три сторожа женского полу. Нижегородское начальство требует от директора сторожей сократить, а вместо них завести современную сигнализацию и решетки на окнах. Оно, конечно, правильно, но только одно оформление бумаг на эту сигнализацию стоит двести тысяч, а еще установка, а еще ежемесячный платеж. Нижегородское начальство говорит, что деньги на это все надо брать где хочешь. Елена Валентиновна не хочет сокращать сторожей, потому как они живые и потеряют работу, где им платят целых семь тысяч рублей в месяц… Ну да про эти подробности начальству слушать неинтересно. Директор и сама получает немногим больше сторожа, а потому еще и подрабатывает учителем истории. Зато ей грамоту дали за хорошую работу. Правда, на листке обычной бумаги, а не на красивом бланке. Она не обижается, но губы поджимает, когда об этом рассказывает. И то сказать – почему бы ей не дать грамоту, если она со своим музеем что ни год, то издает книжки по истории Лукоянова. Получила несколько грантов от «Единой России» на издание книг о знаменитых лукояновцах. Сразу эти деньги в типографию и отдала. Ну, это сказать просто – получила и отдала, а по условиям гранта надо привлечь еще полстолька и эти полстолька надо выбить у местной администрации. Поди выбей из них… На ремонт проваливающихся полов в музее она брала доски из дому. На ремонт повалившегося забора… все же денег дали. Со скандалом, но выбила. Если не шуметь, то и не дадут. Вон Дом культуры на центральной площади ничего не требовал – теперь из него всех выселили, потому как он вот-вот завалится.

В программе развития внутреннего туризма они участвуют. Как все – так и они. Вот только участие их бумажное. Для настоящего участия туристам хорошо бы что-то показывать, кроме музея. К примеру, трактир Агеева, в котором останавливался Пушкин. Хорошо бы этот трактир к моменту показа отремонтировать и привести в божеский вид, а как это сделать, когда в реестре памятников значится совершенно другой дом…

Походив по центральной части Лукоянова, я увидел, что и правда показывать особенно нечего. Купеческих домов осталось мало, а на дома советской постройки глаза бы не глядели. Все же глаза мои углядели памятную табличку на одном из старых домов. На ней был портрет улыбающегося старика в очках. Рядом с ним написано «Выдающийся Лукояновский краевед, внештатный сотрудник газеты „Лукояновская правда“ Алексей Иванович Пох. 1909–1993. „Чего не знает Пох – знает лишь Бог“, говорили о нем лукояновцы». Смотрел я на эту табличку и думал о том, что хорошо жить в провинции, в маленьком уездном городке – там есть хоть и небольшой, но все же шанс оставить после себя памятную табличку с прилагательным «выдающийся». Впрочем, об этом надо было раньше думать. Теперь уж поздно.

Перед уходом из музея показала мне Елена Валентиновна странный аппарат, напоминающий выкованный из железа скелет огромного кузнечика юрского периода размером с велосипед. Оказалось, что это аппарат для изготовления гвоздей. Ему без малого сто лет. В Первую мировую войну увидел его один из лукояновцев в Германии. И так ему это устройство понравилось, что каким-то образом умудрился он изготовить его чертежи. По возвращении с фронта пошел он в кузницу и, поскольку сам был кузнец, да еще и хороший, этот аппарат выковал. Так и кормилась его семья до второй войны изготовлением гвоздей. И всю войну кормилась, и после нее. Сам-то кузнец ушел на фронт и не вернулся. Принесли это чудо техники в музей его потомки. Елена Валентиновна принесла из дому проволоки и… наделала гвоздей. Пока была проволока – приходящих в музей детей от этого аппарата было не оттащить. Если бы на экскурсию не пришли полицейские из Нижнего, проволока и сейчас бы еще оставалась.

Май 2016

Библиография

Кашина Г. И. История улиц старого Лукоянова. Саранск, 2014. 112 с.

Край наш Лукояновский / Сост. Ф. И. Кедяркина. Нижний Новгород: Нижегородский гуманитарный центр, 2000. 245 с.

ШЕСТАЯ ЧАСТЬ КОНФЕТЫ

Ардатов

Скорые и курьерские поезда проходили станцию Арбатов без остановки, с ходу принимая жезлы и сбрасывая спешную почту.

И. Ильф и Е. Петров

Обычный человек, если ему сказать, что есть на свете такой городок, а вернее, поселок городского типа с названием Ардатов, скорее всего, покивает и скажет: «Как же, как же, знаем». И улыбнется, вспомнив роман Ильфа и Петрова. На самом деле он вспомнит Арбатов, а не Ардатов. Про Ардатов, если как следует поискать, в нашей русской классической литературе тоже можно найти несколько слов, и я их даже нашел у Мельникова-Печерского, который проезжал через город в середине позапрошлого века. «Три церкви, семь каменных домов, тротуарные столбики да две-три будки с заржавевшими алебардами у дверей напоминали, что это не простая деревня. Грязь, дома, крытые соломой, заросшие травой улицы и площадки, огромные лужи, в которых стаями полоскались утки, как грозные оппоненты силились доказать всю негодность этого города, и, признаюсь, доказательства этих господ имели свои причины и были сильны. Словом сказать, Ардатов – город, каких на матушке святой Руси довольное количество…» Ну какой, спрашивается, из этого может быть эпиграф к рассказу об Ардатове? Такое даже на эпитафию не станешь брать. Подумал я и взял эпиграф из «Золотого теленка». Пусть не содержит он дифирамбов, но и ругательным его не назовешь. Кабы я, читатель, тебе не рассказал, что одна буква в названии города изменена, – ты бы и не заметил. А уж про то, что в Ардатове нет никакой железнодорожной станции и никогда не проходили через нее ни скорые, ни курьерские, ни обычные поезда… На этом месте я, пожалуй, предисловие закончу.

Когда рассказывают о таких городках, как Ардатов, то обычно начинают с фразы: «Его прошлое уходит своими корнями…» Еще как уходит. Глубоко-глубоко. Ардатов, если на него смотреть как на растение, напоминает одуванчик – с виду маленький и беззащитный, а как начнешь выкапывать, то и окажется, что корень у него о-го-го! Вообще это сходство маленьких российских провинциальных городков с сорняками, которые все время норовят выполоть, полить какими-нибудь ядохимикатами, срезать листья, а они при этом все равно живут и не умирают…

Ордатова деревня

Коротко говоря, начало истории Ардатова не разглядеть в самый сильный телескоп – так далеко отстоит оно от нашего времени. Кто только не жил в этих дремучих лесах между Муромом и Арзамасом. Сначала были кочевники без всякого названия. Потом пришли кочевники под названием поволжские финны. Эти последние мало-помалу превратились в угро-финнов, которые, в свою очередь, стали разделяться на племена муромы, мещеры, марийцев, чуди, меря и мордвы. Мордва, неисчерпаемая как атом, стала делиться на племена эрзи, мокши, буртасов и терюхан. Этим уже некуда было делиться, кроме как на отдельных людей, и они стали размножаться, попутно занимаясь при этом охотой и собирательством. Охотились на медведей, которых в те времена здесь было больше, чем людей, били куницу, белку и бобра. Русских здесь не было до IX века. Потом они стали понемногу приходить. Вернее сказать, прибегать, поскольку были они беглыми крестьянами. Жили мирно. Русские научили мордву сеять хлеб, выращивать скот и разводить пчел в дуплах деревьев. Разведение пчел в дуплах называлось бортничеством (от слова «борть», которое, собственно, и означает дупло), и было это занятие так распространено среди русских, что в писцовых книгах XVII и XVIII веков их отождествляли с бортниками. Когда во второй половине семнадцатого века стали жечь леса, чтобы из золы добывать поташ, первыми пострадали пчелы, и цена меда… он просто пропал. Впрочем, до проблем с медом, как и до основания Ардатова, было еще далеко.

Понемногу русских становилось все больше, и пробирались они на восток все дальше. Завелись в здешних местах русские помещики, которым русский царь жаловал земли за службу. Правда, заниматься земледелием в этих местах было непросто, да и некогда – татары пошаливали. Так пошаливали, что большая часть времени уходила на то, чтобы от них обороняться. Те, кто получал порубежные земли и крестьян, назывались жильцами. Жильцы устраивали наблюдательные пункты, засеки, беспрестанно ходили дозорами и спали стоя в кольчугах или сидя в стременах. О чем бы их ни спрашивали – всегда отвечали «Стой, кто идет» или, если переспросить, «Стой, стрелять буду».

Три раза проходил Иван Грозный своим войском мимо того места, где должен был возникнуть Ардатов, в сторону Казани. На третий раз, как гласит легенда об основании Ардатова, он, чтобы не сбиться с пути, решил взять себе провожатых. Вызвались показать ему дорогу через дремучие леса три мордвина, три брата – Ардатка, Кужендей и Торша. Проводили и вернулись, осыпанные царскими милостями, на берега речки Леметь. Ардатка поселился на том месте, где возник Ардатов, а братья его на месте будущего села Кужендеево, что находится в нескольких километрах от Ардатова. Вообще, если собрать все легенды, связанные с проходом войск русского царя по тем местам, то получится, что провожал его каждый третий, если не второй. Уж очень Иван Грозный плохо знал дорогу на Казань, хоть и шел туда в третий раз. Был еще крестьянин Калейка, проведший войско Грозного через Выксунский лес и получивший за это несколько сот десятин земли и в придачу лес, по которому он так удачно всех провел. Об этом Калейке даже сложили народную песню.

Увы, факты легенду об Ардатке не подтверждают. Факты в виде археологических находок говорят о том, что основали Ардатов волжские булгары за триста лет до третьего Казанского похода Грозного. Они оказались на берегах Лемети в середине XIII века после разгрома монголо-татарами Волжской Булгарии. В те времена проходил по территории будущего Ардатовского района Великий шелковый путь. Татары оттеснили от него булгар, и пришлось им селиться вдоль других, менее оживленных дорог. К началу XV века начались сложности и у татар. В связи с распрями в Золотой Орде татарский мурза Бахмет Усейн выделился из Большой Орды и основал таборный татарский поселок и таможенный пункт на месте поселения булгар. Несчастным булгарам пришлось еще раз подвинуться. Местное население называло этот татарский форпост Ордатовом. Местное мордовское, угро-финское и булгарское население не любило население поселка. Так не любило, что татарам все время приходилось держать навостренными уши, сабли и лыжи (хотя лыж у них, наверное, и не было).

Скорее всего, как считают краеведы, и название Ардатов не имеет никакого отношения к имени Ардатка, а произошло от слова «орда», которое с XIII века никак не изменилось. Как бы там ни было, а в ардатовском краеведческом музее на стене между первым и вторым этажами висит огромное панно, на котором нарисован и всадник на белом коне, долженствующий изображать Ивана Грозного, и бородатые русские воины, и даже священник. Кстати, о священниках. Какими бы заслугами перед русским царем мордвин ни обладал, какую бы опасную службу ни нес, а земельный надел он мог получить только после того, как крестился.

На этом панно большими красными цифрами записан год похода Ивана Грозного на Казань, который местные краеведы и предлагают считать годом основания Ардатова, – притом что в первый раз «Ордатова деревня» упоминается в Арзамасских поместных актах лишь в 1578 году. В конце концов, дата Казанского похода ничем не хуже любой другой даты. 1552 год старше 1578‐го на двадцать шесть лет, и это совсем не тот случай, когда возраст надо убавлять.

Взятие Казани расширило границы Московского государства. Засеки с их вышками, потайными проходами и дозорами отодвинулись на юг и восток. Грозный раздал мордовские земли боярам, стольникам, татарским мурзам и служивым людям из Свияжска. Русских поселенцев в Ардатовском крае становилось все больше и больше. К концу первой четверти XVII века русское население уже преобладало над мордовским. Занимались русские, как и прежде, бортничеством. Меда добывали так много, что дети в семьях русских поселенцев представляли собой, как правило, большой слипшийся ком, который только в банные дни и можно было разделить на отдельных мальчиков и девочек. Даже казенные подати вносили медом. И все было хорошо до тех пор, пока не стали добывать в здешних краях поташ…

Поташ

Впрочем, до поташа еще была Смута. Поначалу ардатовцы вместе с арзамасцами (Ардатовский край входил тогда в состав Арзамасского уезда) «были в измене, от царя Василья отложилися…» и вместе с отрядами других отложившихся уездов осадили Нижний в 1606 году. Дорого им измена и осада обошлись – царские воеводы Пушкин и Одадуров в тылу повстанцев пожгли и разграбили большое количество сел – и русских, и мордовских. Осаду с Нижнего пришлось снять, а после разгромов, которые учинили им царские войска под селами Ворсма и Павлово, еще и в срочном порядке разбегаться по домам. Зато уже через два года ардатовские дворяне добровольно и с охотой вошли в арзамасское ополчение, сражавшееся вместе с рязанцами против Тушинского вора под Зарайском.

Поташ настал после Смуты. Самым крупным помещиком в Ардатовском крае в царствование Алексея Михайловича был боярин Б. И. Морозов. На двадцати специальных площадках (майданах) жгли лес, добывая поташ. В результате вырубили под корень все дубравы в округе.

К помещикам, которым пожаловал земли Иван Грозный, прибавились помещики, которым пожаловали земли первые Романовы. За две сотни лет после Казанского похода осели здесь Волконские, Гагарины, Оболенские, Шаховские, Голицыны, Одоевские, Толстые, Карамзины… Ардатов же при этом как был деревней… Нет, уже не деревней. В 1610 году построили в нем деревянную церковь Знамения Пресвятой Богородицы, и деревня превратилась в село. В 1779 году село по указу Екатерины Великой превратилось в уездный город. В нем завелись мещанство и купечество. Вернее, их завели. Треть ардатовских крестьян записали в купечество, оставшиеся две трети были записаны в мещане. По этому случаю ардатовских мещан освободили от крепостной зависимости, предусмотрительно оставив им земельные наделы для землепашества и выгона личного скота. Учредили в городе две ярмарки. Предполагалось, что на них будут съезжаться окрестные и не очень окрестные торговцы. Не то чтобы власти надеялись на немедленный расцвет Ардатова, на строительный бум, на дома с колоннами, на нескончаемые обозы с товарами, которые будут приезжать на обе ярмарки, на купцов-миллионеров, в пьяном угаре швыряющих под ноги привезенным по такому случаю из Нижнего цыганкам четвертные билеты, на промышленность… на науки… на изящную словесность, наконец… Нет, таких надежд не было. И хорошо, что не было. За полвека, прошедших со дня основания Ардатова, все вернулось в первобытное, сельское состояние. Купцы разорились до мещан, а мещане вернулись к землепашеству.

«Мелочная торговля своих произведений»

В статистическом описании Нижегородской губернии за 1827 год Ардатову было уделено лишь несколько строк: «В нем находится жителей мужского пола высших и средних сословий 157 и мещан 668. Он имеет 3 церкви, одно публичное училище, 4 казенных здания и 306 обывательских домов. Жители сего города занимаются мелочною торговлею своих произведений. Кроме каждонедельного, здесь бывает также один и годовой торг». И все. И больше ничего. В соседнем Лукоянове, таком же захолустном, хотя бы случился страшный пожар, упомянутый в «Истории села Горюхина» Пушкиным, а здесь и пожара не было. Одна мелочная торговля своих произведений. Если исключить детей, то останутся глиняные горшки, лапти, лошадиные хомуты, деревянные ложки, печные ухваты, подковы, топоры…

В довершение ко всему тому прекрасному, которое не случилось в городе за эти годы, императрица Екатерина Вторая, следуя из Арзамаса в Муром, проехала мимо Ардатова и переменяла лошадей не в городе, а в деревне Быковке, в имении отставного подполковника Быкова, который «устроил на месте остановки триумфальные ворота с аллегорическими картинами, а наверху ворот поставил музыкантов». Между прочим, когда Николай Второй в 1903 году ехал в Саров на открытие мощей преподобного Серафима Саровского, он тоже проехал мимо Ардатова, но уже по железной дороге. Впрочем, это было уже после того, как железная дорога прошла мимо Ардатова.

Стоит ли удивляться тому, что Мельников-Печерский, проехавший через Ардатов, написал о нем то, что написал.

Однажды, в самом конце XIX века, приехал с инспекцией в город нижегородский генерал-губернатор Павел Федорович Унтербергер. Заглянул даже в тюрьму, где осмотрел камеры, поговорил с заключенными и попробовал то, чем их кормили. Вместо того чтобы после обеда, данного городскими властями, сесть в сани и спать под воздействием винных паров до самого Арзамаса, Унтербергер с немецкой дотошностью осмотрел земскую больницу, все помещения, начиная от палат и кончая чердаком, обратил внимание больничной администрации на то, что на белье для больных недостаточно клейм, отличающих их белье от белья заразных больных[139], велел над каждой кроватью надписать по-латыни или на другом языке всякую болезнь, когда кто заболел, какого дня и числа, собственноручно придавил каблуком трех тараканов на кухне и замучил пациентов вопросами – отчего от них так сильно пахнет луком.

Может быть, больные были бы и рады долго и душисто отрыгиваться шашлыком, но бедный больничный рацион не позволял им этого сделать. Надо сказать, что не только больным, но и здоровым прокормиться в Ардатове и уезде было сложно. Земля здесь не очень плодородная. Можно, конечно, точить ложки и деревянную посуду на токарных станках, тем более что станки можно было купить недорого в соседней Выксе, можно гнать деготь, ткать грубые посконные холсты, плести рогожи или лапти. Лаптей, кстати, плели здесь столько, что обеспечивали ими не только себя, но крестьян Витебской, Тульской и Воронежской губерний. Все равно жили очень бедно и приходилось искать работу на стороне. Во второй половине XIX века отходников было около половины от трудоспособного крестьянского населения. В поисках работы ардатовцы забирались даже на строительство Транссиба и Ленские прииски. Рубили уголь на шахтах Донбасса, работали сельскохозяйственными рабочими на Кубани, нанимались в коробейники и бурлаки.

Тут еще и Московско-Казанская железная дорога обошла город стороной, пройдя на тридцать километров севернее через село Мухтолово[140]. Словарь Брокгауза и Ефрона был к Ардатову еще более беспощаден, чем Мельников-Печерский: в 1890 году в нем написали, что город не имеет ни промышленного, ни торгового значения, жители занимаются земледелием. Был бы Ардатов человеком – давно бы уже спился или даже удавился, но он не был, а потому продолжал медленно расти и развиваться, хотя и попивал, конечно, при этом. Его рост можно было заметить только в микроскоп, но он был.

Появилась в городе аптека. Первые несколько лет ее работы отпуск лекарств по рецептам в ней производился бесплатно за счет земства, но из‐за ограниченных финансовых возможностей последнего пришлось ввести плату для состоятельных лиц. Составили списки местных финансовых и промышленных воротил. Оказалось, что часть ардатовских богачей каким-то образом исхитрилась избежать включения в эти списки, а часть попросту вписала в них своих давно умерших родственников. Тогда доведенное до крайних мер земство нанесло ардатовским богатеям ответный удар и ввело пятикопеечную плату за каждый рецепт. Правду говоря, с лекарствами в ардатовской аптеке дело обстояло худо. Чтобы долго не рассказывать о том, каких лекарств в ней не было, приведу список закупленных аптекой товаров в 1879 году: «Вино очищенное красное – 26 бутылок; хересу 3 бутылки; пива одна бутылка; сельтерской воды 24 бутылки: льняного масла 1/4 фунта; коровьего 1/4 фунта». Кроме того, было приобретено свиное сало, мед, сладкий миндаль, чернослив, и в самом конце списка упоминаются пиявки и шпанские мухи. Представляю себе завсегдатая ардатовской аптеки, берущего пару бутылок красного, бутылку хересу, кулек сладкого миндаля, черносливу и на весь оставшийся гривенник шпанских мух.

Вместе с аптекой на средства уездного земства и города открылась и народная библиотека-читальня. Земство на его организацию выделило сто рублей, и шестьдесят пять рублей было собрано за счет двух благотворительных спектаклей. Книги для чтения брали в основном зимой и осенью. Читали чаще всего Писемского, Тургенева и Пушкина. Писемский был в два раза популярнее Пушкина. Из иностранной литературы читали Майн Рида, который был популярнее Писемского, Тургенева и Пушкина вместе взятых. Из почти тысячи читателей библиотеки четыреста крестьян, столько же мещан, три десятка учителей, по три с половиной десятка лиц духовного звания и дворян.

Глухая сторона

Все же не аптека с библиотекой, как бы ни были они популярны среди ардатовцев, определяли повседневную жизнь города. Газета «Волгарь» за шестое февраля 1897 года писала: «Г. Ардатов, Нижег. губ. Местным охотником г. Комаровым на днях убиты три медведя, из которых один весит более пятнадцати пудов. В последнее время здесь замечается небывалое количество волков; нередки случаи, когда волки стаями разгуливают близ поселений». И эта же газета в этом же году под заголовком «Из путевых заметок скромного зрителя»… Нет, это иначе как приговором и не назовешь: «Ардатов, едва ли не самый захудалый в губернии, маленький, захолустный, где нет ни общественной жизни, ни общества, в более или менее широком значении слова, где все серо, тускло, бесцветно, где из груди нового приезжего человека, едва лишь он попадет в эти палестины, невольно вырвется тяжелый стон:

– Вот где глухая сторона!

Этот город ничего не ждет, да и ждать ему нечего. Он стоит как будто не у дел, в стороне, и сами обитатели глухой стороны нередко задаются вопросом – зачем и для кого построен сей знаменитый град? Говорили, впрочем, что и в Ардатов откуда-то приведут „ветку“ железной дороги – вероятно, когда ее будут строить на луну, но эта „ветка“ является для ардатовцев веткой палестины, о которой неизвестно, каких холмов, какой долины украшением она была».

После этакой цитаты должно следовать многокилометровое многоточие, прерываемое частыми междометиями самого унылого свойства, но такой короткий текст, как этот, оно может просто удушить, если случайно вдруг намотается на какой-нибудь абзац, а потому мы, вместо того чтобы ставить многоточия, зададимся вопросом: если на одну чашу весов положить всех этих пятнадцатипудовых медведей, стаи волков и шпанских мух, отсутствие промышленного и торгового значения, а на другую историю Ивана Петровича Южилина, родившегося в середине позапрошлого века в крестьянской семье в одном из сел Ардатовского уезда, окончившего трехклассное училище в Ардатове, принятого на должность бухгалтера в ардатовскую земскую управу, ставшего со временем ее секретарем и дослужившегося до заместителя председателя, добившегося открытия в Ардатове женской прогимназии и нескольких народных училищ в уезде, основавшего земскую библиотеку, устроившего обучение многих гимназисток за счет земства, – что перевесит?

Был в Ардатове и свой поэт Серебряного века. И не уездного, между прочим, масштаба. Андрей Владимирович Звенигородский его звали. Это тем более удивительно, поскольку в Ардатове не то что Серебряного, но даже и бронзового века не было. Звенигородский родился в Ардатове и довольно долго в нем жил, работая земским начальником. Первая книга его стихов «Белая горячка» вышла в Москве, и сам Блок вместе с Брюсовым разругали ее в пух и прах. Вторую книгу стихов «Чуть на крылах», которую Звенигородский издал уже при новой власти, похвалил Мандельштам. Правда, она была рукописной. Новая власть не ответила поэту взаимностью и в двадцать третьем году уволила его из школы, где он преподавал детям историю по Соловьеву, Ключевскому и Карамзину, что было в те времена, мягко говоря, легкомысленно. Звенигородский очень расстроился и даже подумывал о том, чтобы уйти в монастырь, но не ушел, а уехал в тридцатых годах в Москву. Там он с помощью друзей устроился в Пушкинскую комиссию и принимал участие в издании собрания сочинений Льва Толстого. Публиковал свои стихи в разных сборниках. Был у Пастернака на даче в Переделкине. Анна Ахматова написала ему свои стихи в альбом. Дожил до шестьдесят первого года и был похоронен на Ваганьковском кладбище. Собственно, и… Вот еще что. «Чуть на крылах» теперь у букинистов стоит довольно больших денег.

Кроме поэта Серебряного века, был в Ардатове свой крахмальный завод и пять винокуренных. Водки производили на сто тысяч рублей в год. Была даже «Ардатовская». Пили много. Только в уезде было сто тридцать пять питейных домов, не считая разного рода харчевен, кабаков и трактиров. На весь уезд славились ардатовские пряники и мыло. Мыло, выражаясь языком биологов, было эндемиком – его на протяжении почти ста лет, вплоть до сороковых годов прошлого века, варила в Ардатове всего одна семья Солодовниковых. Куски мыла делали похожими на сырные головки и продавали их на развес, разрезая на куски проволокой. Из-за внешнего сходства ардатовское мыло путали с местным сыром. Да и по вкусу они мало чем отличались. О пряниках можно сказать… Не будем, однако, говорить плохо о пряниках. Их давно уже не существует.

Шестая часть конфеты

О том, что в столице поменялась власть, ардатовцы узнали от пассажиров поезда Москва – Казань. Вернее, сначала узнали об этом на станции Мухтолово, через которую проходил поезд, а уж потом эту новость привезли на гужевом транспорте в Ардатов. Советская власть пришла и принесла в город все то, что она приносила и в другие города: беспорядки, экспроприацию экспроприаторов, голод, агитаторов, еще беспорядки, грабежи, сыпной тиф, продразверстку, создание коммун, развал коммун, голод, колхозы, раскулачивание, репрессии и снова голод. Мыло кончилось – вместо него употребляли глину. Жалеть было тоже нельзя.

В двадцать первом году Выкса вместе со своим металлургическим производством и близлежащими территориями добилась самостоятельности и выделилась в самостоятельный уезд. Еще через два года Ардатовский уезд и вовсе расформировали. Все, что от него осталось, расписали по Арзамасскому и Лукояновскому уездам. Сам Ардатов в 1925 году был разжалован из города в село – центр Ардатовской волости Арзамасского уезда. Если бы тогда, в двадцать пятом, войско какого-нибудь царя по пути на Москву заплутало, проходя мимо Ардатова, в лесу, проводников бы нашлось…

Со всем тем нельзя сказать, что советская власть ничего не делала для ардатовцев. Конечно, оперного театра в Ардатове не построили, но баню отремонтировали. В двадцать первом году впервые в ардатовской истории стали издавать газету «Красный пахарь». Самым решительным образом боролись с самогоноварением. В двадцать пятом волостная милиция поймала почти три сотни самогонщиков. У них отобрали больше сотни самогонных аппаратов и сорок ведер самогона. В двадцать седьмом открыли книжный магазин. В тридцатом году в Ардатове организовали колхоз «Наш ответ кулаку». Через какое-то время его переименовали в колхоз имени Ю. М. Кагановича. К тридцать третьему году в колхозах состояло уже две трети хозяйств Ардатовской волости, а через шесть лет, к тридцать девятому, колхозный скот так отощал, что его не принимали на мясозаготовительных пунктах.

Газета «Колхозная правда», пришедшая на смену «Красному пахарю», писала, что в тридцать третьем в Ардатове показали фильм «Чапаев», и в этом же году город подключили к всесоюзной радиосети. В августе тридцать четвертого приняли решение о постройке самолета «Ардатовский колхозник». В клубе крахмалотерочного завода проходили партийную чистку секретарь РК ВКП(б) Лучинин, зам. секретаря Овчинников и секретарь РК ВЛКСМ Суслов[141]. В августе тридцать пятого в городе организован сбор летучих мышей для опытов. Живых и мертвых мышей принимали по пять рублей за штуку и сдавали лаборанту И. И. Косолапову[142]. В тридцать седьмом ардатовским пекарям пришла в голову удивительная мысль запекать в буханку кусок бечевки «для упрощения переноса хлеба и его транспортировки». В мае этого же года в маленьком ардатовском мире, в городской парикмахерской, научились делать шестимесячную химическую завивку. И это было куда лучше, чем то, что делалось в мире большом, несмотря на все его дизель-моторы, перелет вокруг света и Днепровскую гидростанцию.

В тридцать девятом году построили небольшой паточный завод, рассчитанный на семьдесят пять тонн патоки в квартал, и кондитерскую мастерскую, которая производила тридцать пять тонн пряников и восемь тонн конфет. Если поделить это количество конфет и пряников на количество тогдашних жителей Ардатовской волости, то получится, что в день на одного гражданина, включая беззубых младенцев и таких же беззубых стариков и старух, приходилось по одиннадцать грамм пряников и два с половиной грамма конфет. Если это количество в граммах разделить на средний вес одного пряника и средний вес одной конфеты, то получится, что каждый гражданин мог в день съесть пятую часть пряника и шестую часть конфеты. Не так уж и много пряников было у советской власти для своих граждан. Кнутов было куда как больше.

В войну маленький, полуголодный Ардатов выходил и выкормил детский дом, эвакуированный сюда из Ленинграда в сорок втором. Больше ста человек. И это при том, что не было никакого водопровода, отопления, машин и лошадей. Был бык, на котором возили воду из речки и дрова из лесу. Женщины и дети возили. Почти все мужчины были на фронте. Из ушедших на фронт семи с лишним тысяч жителей Ардатова и района вернулось меньше половины. После войны ленинградские дети уехали домой, а детский дом проработал до шестьдесят девятого года. И до самого конца своего существования назывался Ленинградским.

После войны, в сорок девятом, крахмальный завод перевыполнил план почти на сорок процентов, артель «Красный Октябрь» всего на восемь, но зато и снизила себестоимость продукции на столько же процентов, а вот артель «Красный кустарь» снизила себестоимость всего на один процент. Маслозавод… Нечего и говорить про маслозавод. Он вместе с промкомбинатом упорно продолжал выпуск некачественной продукции. В ответ на эти происки маслозавода и промкомбината силами актива учреждений культпросвета прочитано почти четыреста лекций, выпущено около семисот стенгазет, тысяча триста боевых листков и восемьсот «молний». Актив не сдался даже тогда, когда выяснилось, что из полутора сотен километров районных дорог всего четырнадцать с твердым покрытием. Была проведена тысяча бесед, около двух тысяч громких читок, сделано несколько сотен докладов к тому моменту, когда выяснилось, что из четырехсот с лишним погонных метров районных мостов пригодна к проезду лишь четверть. В следующем году и вовсе пришлось разобрать за ветхостью мост через реку Леметь и прекратить сообщение с соседним райцентром Кулебаки. Даже агитпоход лыжников и сто шестьдесят концертов и постановок дела не спасли – пришлось строить новый мост.

«Все мне здесь хорошо»

В пятьдесят третьем отпраздновали четыреста лет со дня рождения Ардатова. Заасфальтировали улицу Ленина и на Октябрьской площади установили памятник мордвину Ардатке ему же. Привели в порядок тротуары, о приведении в порядок которых писал еще Мельников-Печерский, убрали заржавевшие алебарды у будок и постановили решить вопрос об открытии музея.

И решили, но в восемьдесят втором году. Инициатором создания музея был второй секретарь Ардатовского райкома Иван Васильевич Трутов. Не в том смысле, что наложил резолюцию на бумаге о его создании, а в том, что сам создал, сам собирал экспонаты, сам писал рукописную историю Ардатова и сам был первым директором музея.

Музей находится в старом купеческом особняке, которому две сотни лет. В нем прохладно, много света от огромных окон и пахнет помидорной рассадой, которая растет в ящиках, стоящих на широченных подоконниках. Молодой экскурсовод Саша показал мне чучело волка с оскаленной пастью, рядом с которым любят фотографироваться школьники, приходящие на экскурсии. Рядом с волком торчит из стены деревянный муляж головы лося с настоящими, правда, рогами. На отдельной витрине кольца и браслеты времен волжских булгар. Есть лапти, есть небольшая модель стана для плетения рогож, есть кусок старой рогожи…

Саша приехал в Ардатов по программе привлечения молодых специалистов в богом забытые места, каких, как сказал Мельников-Печерский, на матушке святой Руси довольное количество. Государство дало ему денег на дом и машину, на которой он вечерами уезжает в Арзамас, к друзьям. Не выть же ему волком от одиночества здесь, в Ардатове. Жениться, конечно, хорошо бы, но при зарплате в двенадцать тысяч… Он бы и рад подработать в школе, но школы укрупняют, сокращая при этом учителей. В книжном магазине, куда меня привел Саша за краеведческой литературой, я спросил у продавца: за что он любит Ардатов? За что его можно не любить, пытаться уехать в Нижний, в Москву, в Арзамас, к черту на рога, я уже понял, а вот наоборот?

Продавец книжного магазина в своем похвальном слове Ардатову отметил, что, во-первых, он свой Ардатов не променяет ни на какие города на свете, во-вторых, никогда, в-третьих, в последние десять лет стали наконец-то асфальтировать улицы, в-четвертых, незаасфальтированные улицы, как он выразился, «защебенили», привели в порядок парк, в-пятых, работа в городе есть. Достаточно заглянуть на страницу объявлений местной газеты «Наша жизнь»[143]. В-шестых… тут он замялся и сказал, что сын у него безработный учитель биологии, которого сократили в результате слияния и укрупнения ардатовских школ, но идти грузчиком в продуктовый магазин по объявлению он не хочет, а упорно хочет преподавать биологию детям. Вот если бы сын имел профессию токаря, каким он сам когда-то был, то мог бы устроиться на местный завод «Сапфир»[144]. Правда, там надо всю жизнь пропахать, чтобы к пенсии иметь тысяч тридцать, что для Ардатова прекрасная, конечно, зарплата, но молодой токарь, особенно если ученик, получает тысяч пять или шесть и потому только и думает о том, как оттуда уехать в Нижний или еще куда подальше. В-седьмых, у него есть семья знакомых фотографов в Москве. Они хоть и члены Московского или даже Всемирного фотографического союза, а все равно ждут не дождутся пенсии, чтобы вернуться к себе в Ардатов, потому что в Москве, как известно, жизни нет. Одно плохо – раньше был в Ардатове народный театр, а теперь кончился, потому как режиссера сманили в Москву и он теперь там выступает в сериалах. Впрочем, не он, а она. И то сказать – отчего не выступить, если все, что нужно для выступления, при ней… Но это уже в-восьмых и даже в половине девятых.

Пожилая уборщица в музее, к которой я приступил с таким же вопросом, задумалась на мгновение, поправила платок на голове, улыбнулась и сказала:

– Все мне здесь хорошо.

Я ее потом замучил вопросами – спрашивал про работу, про детей, про будущее, но она твердо стояла на своем[145].

Май 2016

Библиография

Базаев А. В. История Ардатова в событиях и лицах. Арзамас: ООО «Арзамасская типография», 2014. 571 с.

Ардатовский край: прошлое и настоящее / Сост. Л. В. Гладкова, А. В. Седов. Нижний Новгород: Нижполиграф, 2000. 368 с.

Знаменитые люди Ардатовского края XVI–XVII вв.: Биографический словарь-справочник. Арзамас: Изд-во АГПИ, 2002. 250 с.

ЕДОКИ ТРАВЫ

Лысково

Признаться, я ехал в Лысково, что в Нижегородской губернии, с некоторой опаской. За две недели до этой поездки я вернулся из Рима, где восемь дней без устали осматривал его достопримечательности. Осматривал, осматривал и, сидя на развалинах античной Остии, вдруг засомневался – а стоило ли много лет тратить все свои отпуска на поездки по российской провинции? Нет ни в Солигаличе, ни в Ардатове, не говоря о Лукоянове или Данилове, ни картин Рафаэля, ни скульптур Бернини, ни античных развалин. И никогда не было. Там не строил соборов Браманте, там не расписывал их Микеланджело. Может, нужно было все эти отпуска и все деньги потратить, как все нормальные люди, на… В конце концов, как Гоголь… Короче говоря, я ехал в Лысково и думал о том, что хорошо бы мироздание подало мне знак. Какой угодно знак, что не зря… а оно не подавало. В многокилометровой пробке возле Нижнего не подавало. В самом Лыскове, где полтора года никак не могут починить очистные сооружения и иногда, когда подует ветер… подавало, но не тот, которого я от него ждал.

Пятиэтажное здание райкома партии

В местный краеведческий музей я пришел практически в состоянии не надеюсь, не зову, не плачу. По привычке включил диктофон и стал слушать директора музея. Директор Елена Глебовна Пирогова рассказывала прекрасно. По ней было видно, что знает она раз в десять больше, чем рассказывает, но… Я уже с закрытыми глазами могу по любому провинциальному краеведческому музею водить экскурсии – вот бивень мамонта, вот наконечники стрел, вот каменные топоры, вот шумящие подвески, вот бесшумные, вот меря, вот мордва, вот славяне, вот татары, вот снова татары, вот поляки, вот план города, утвержденный Екатериной Второй, вот позеленевший от времени кусок мыла местного мыловаренного завода, вот под потолком висит большая, вытянутая в длину, картина маслом – панорама села Лыскова в XVIII веке. Картина как картина – красивое село, девять храмов, стоящих довольно далеко от берега реки Сундовик и, в нарушение всяких законов перспективы отражающихся в воде, вот двухэтажные здания присутственных мест, вот многочисленные домики обывателей, вот купеческие дома побогаче… и тут Елена Глебовна говорит:

– Посмотрите в левый верхний угол картины. Видите там пятиэтажное красно-коричневое здание?

Я присмотрелся и увидел. Действительно – пятиэтажное. Откуда в Лыскове в XVIII веке пятиэтажное здание? Тогда выше двух этажей и не строил никто. Тем более в селах. Оказалось, что картину в семидесятых годах прошлого века писал местный художник Виктор Константинович Фадеев. Собственно, даже и не писал заново, а снимал копию с оригинала начала прошлого века, который висел в одном из местных храмов. Куда делся оригинал, долго рассказывать, а вот это пятиэтажное здание – не больше и не меньше как райком партии. Фадеев был активным то ли комсомольцем, то ли молодым коммунистом, то ли просто любил рисовать красно-коричневые пятиэтажные здания[146] – райком партии он вписал в панораму исключительно по собственной инициативе. Никто ему никаких руководящих указаний не давал. Когда же его спросили, какого… он это сделал, то Фадеев ответил, что хотел навечно… Впрочем, может, его и не спрашивал никто. Только покивали сочувственно головой и покрутили пальцем… или не покрутили, поскольку знали его с детства.

Тут я понял, что мироздание знак мне подало и пора слушать не только диктофоном, но и обоими ушами.

Вернемся, однако, в самое начало истории Лыскова, когда еще никакого города и в помине не было, а были лишь кабаны, лоси, туры, медведи, волки и пчелы в больших количествах. Населяла эти места мордва, которая конкурировала с медведями по части отбора меда у диких пчел.

Медвежонок Люся

В самом первом зале местного краеведческого музея, по традиции посвященного природе здешних мест, стоят целых три медвежьих чучела – Михайло Иванович, Настасья Петровна и Мишутка. Чучелам этим сто лет. Каждому. Может, и больше, поскольку были они уже в первом Лысковском музее, созданном в девятьсот шестнадцатом году, а привезли их из имения князя Грузинского, о котором речь еще впереди. Жизнь чучела сильно потрепала. Медвежонку где-то так испортили нос и все, что вокруг носа, что стоит он теперь уткнувшись в колени медведицы, которая в лапах держит стеклянный ящик для сбора пожертвований. Когтей на передних лапах нет ни у одного из трех – неугомонные детские посетители музея, которым хоть кол на голове теши, повытаскивали все. Зубы у медвежьего отца семейства вставные – от другого медведя. У чучел волков все зубы свои, и вид они имеют такой свирепый, что даже дети, которые не боятся ничего и норовят потрогать все, что трогается, не посмели их тронуть.

На одной из стен зала висит огромная голова зубра. Их к сегодняшнему дню истребили всех, но теперь стали понемногу привозить из заповедников и расселять. В Лысковском районе семь зубров, но все они в частных владениях в заволжской части района. Немаленькие, должно быть, там частные владения, если в них расселяют зубров. Что же до медведей, то их истребить, к счастью, не смогли – они водятся во всех частях района и расселяются, где считают нужным. В десятом году, когда горели леса, через реку из Заволжья в сторону Лыскова переплыли девять медведиц с медвежатами. Так они в окрестных лесах и остались жить-поживать да грибников пугать. Впрочем, местных охотников не испугаешь. Они на медведя ходить привыкли. Несколько лет назад принесли охотники в город трех медвежат, которых нашли возле убитой не ими медведицы. Медвежат разобрали по семьям. Само собой, никто и предположить не мог, что забавные медвежата вырастают и превращаются во взрослых медведей. Медвежонок Люся жил в доме рядом с музеем. Сначала его водили на веревочке по городу, а потом сделали клетку. Родители приводили к Люсе детей. Посмотреть. Сами. Никто их не принуждал. Когда подросший медвежонок ревел, бабки, сидевшие на скамеечке у соседнего дома, делали знающие лица и сообщали прохожим, что «Люся жрать хочет». Прохожие в одно мгновение становились пробегающими. С превеликим трудом удалось пристроить всех медвежат в более или менее надежные руки. В лес-то его обратно не выпустишь. Кого отдали в цирк, кого в зоопарк. Понятное дело, что в хороший цирк или зоопарк медвежонка без настоящих документов не возьмут, а какие у сироты документы…

Оставим наконец медвежат в покое и отправимся в те времена, когда в этих местах появились славяне и стали жить-поживать вместе с мордвой. Жили и поживали они до тех самых пор, пока в этих краях не стали безобразничать золотоордынские татары, которые жили неподалеку и поживали всех, до кого могли дотянуться. Пробовали прятаться от них по лесам, но передвижные амбары с хлебом тогда еще строить не умели, да и домашняя скотина прятаться не умела и не хотела этому учиться.

Пришлось строить укрепленное селение. Подобрали гору покруче у берега реки Сундовик – там, где она впадает в Волгу. Гора называлась Оленьей, и высота скатов ее была около сорока метров. Она и сейчас такая же высокая и так же называется. Теперь, правда, на ней никто не живет[147], но когда жили, то беспрестанно от кого-нибудь оборонялись.

Крепость Сундовит

Первое упоминание Лыскова, однако, связано не с ордынским набегом. В тысяча четыреста одиннадцатом году у Оленьей горы русские войска сошлись с русскими войсками и постарались друг друга истребить. Одни русские войска были москвичами, а другие нижегородцами. Москвичи затворились в Лыскове и оборонялись, а нижегородцы с помощью булгар начинали и выигрывали. Немногим москвичам удалось прорваться сквозь боевые порядки нижегородцев и бежать. Нижегородцы на радостях Лысково сожгли и разграбили. Время тогда было такое – все воевали против всех. Даже медведи остерегались вмешиваться в эти бесконечные разборки.

Как бы там ни было, а 1411 год считается годом основания Лыскова. Правда, некоторые краеведы утверждают, что можно этим годом считать и 1367 год, когда селение на Оленьей горе сгорело, поскольку его сжег ордынский хан Булат-Темир. В летописи нет указаний, что он сжег именно Лысково, у которого, скорее всего, тогда и названия не было, а только записано «пограби уезд весь даже и до Волги и до Сундовити и села княжи Борисовы», но так как Оленья гора находится аккурат у реки Сундовик, а… теперь сюрприз. Археологи утверждают, что на Оленьей горе еще в XII веке существовала крепость волжских булгар, которая называлась Сундовит. Булгары пришли сюда еще в VI веке. С археологами попробуй поспорь. У них радиоуглеродный анализ, а по его данным и вовсе выходит, что городище было здесь уже в IV веке нашей эры.

Москва, понятное дело, не успокоилась. Построили настоящую крепость с насыпными валами, деревянными стенами и десятком двухъярусных башен. Проезжие башни были высотой до тринадцати метров, а непроезжие до десяти. Был и ров с водой, на дне которого был частокол заостренных бревен, был и подъемный мост, и тайный ход к колодцу под стенами крепости. Общий периметр крепости был равен периметру Нижегородского кремля. В крепости был постоянный военный гарнизон.

XVI век прошел в непрестанной борьбе с казанцами. Зимой 1536 года к Лысковской крепости, в которой укрылись местные жители, подступили татары, преследуемые полками нижегородцев и муромцев. Подступили, но взять не решились и ушли.

Это был, можно сказать, звездный час крепости. После взятия Казани она свое военное значение утратила. В ней останавливался Иван Грозный на обратном пути из покоренной Казани в Москву и приказал все пришедшее в негодность отремонтировать и привести в порядок. Через сто лет после его приказа мы находим крепость в полном упадке. Гарнизона уже не было, колодец был занесен песком, и воды в нем нельзя было найти. Вал и частокол местами обвалились. В крепости на Оленьей горе никто не жил. Жили все неподалеку – у подножия Лысой горы. Потому и селение называлось Лысково, а не Оленье. Так утверждают одни краеведы, а другие говорят, что в незапамятные времена прошелся тут татарский хан Лыско, который селение захватил, и в память об этом хане… Хорошо еще, что нет третьих. Между прочим, с вершины Лысой горы открывается прекрасный вид на Макарьевский монастырь, основанный преподобным Макарием Желтоводским на другом берегу Волги в первой половине XV века.

В XVII веке жители Лыскова все же пытались восстановить крепость на Оленьей горе. По приказу боярина Бориса Ивановича Морозова, тогдашнего их владельца, они осмотрели развалины и увидели, что бревна в основании крепостных стен во многих местах сгнили, что сами стены повалились, что источник воды засыпан песком, что восстанавливать все это сложно, и будет ли от этого толк, еще неизвестно. Письмо с описанием осмотра морозовские приказчики отправили в Москву, а лысковчане стали таскать бревна для ремонта. Если бы не письмо Морозова, в котором он не велел восстанавливать крепость, то… восстановили бы.

Боярин Морозов

Тут надобно сказать несколько слов о Морозове, который был не столько маркизом Карабасом, сколько Карабасом-Барабасом здешних мест. Как и Карабас-Барабас, который был ближайшим другом тарабарского короля, Борис Иванович был ближайшим другом царя Алексея Михайловича. Царь пожаловал ему земли в районе Арзамаса. Земель было столько… и еще полстолька. Достались Морозову Лысково, Большое Мурашкино и еще три сотни приселков и деревень возле них. Морозов прислал в Лысково своего управляющего – окольничего Петра Траханиотова, который мгновенно увеличил крестьянские подати ровно в два раза, приказал строить на реках плотины, рубить мельницы, ставить житницы и везти к боярскому столу в Москву съестные припасы. Жили в те времена в селе Лыскове большей частью оброчные бобыли. Бобыли не бобры, и строить плотины им не хотелось. Да и новые подати их разоряли. Стали они жаловаться по команде. Сначала писали Морозову о притеснениях Траханиотова. «Бедные и беспомощные сироты твои государевы, многих из нас твой приказчик изувечил, глаза подбил, инова руку переломил, посылает на работу до света за два часа, а с работы спущает час ночи». Крестьяне написали свою отдельную жалобу: «На боярской пашне мы повсядни, в неделю по шесть ден, и мы по наши грехам оскудели, не поспели посеять во благовремени, и поэтому по попущениям Божиим на наших крестьянских нивках кругом недород, рожь погибла травою, пить есть нечего и едим траву». Обе эти челобитные не возымели действия. (Да и какое действие можно ожидать от бумаги, которая заранее называется челобитной.) Стали все вместе бить челом доброму царю на злого боярина. Так до сих пор и бьют. «И дети наши малые мрут как мухи, а прежде того были мы, государь, черносошными, и оброки тебе, великому государю, платили исправно, а ныне боярскою хитростью боярина твоего, да корыстью приказных ябед попали мы, государь, в его боярина вотчину, а твоего, государь, указа не давал, а ныне мы в барщине извелись, пропадаем. Смилуйся, государь, пожалей сиротин, от хитрости сильных спаси…» Так и вижу, как эти оброчные бобыли и крестьяне, оторвав от себя последнюю деньгу и заплатив грамотею, пишут письмо царю. Картина-антоним к репинским запорожцам, пишущим письмо турецкому султану. Те, кстати, тоже писали свое письмо в ту же самую эпоху. Потом посылают верного человека с этой челобитной в Москву. Верный человек зашивает его в полу сермяги, берет с собой запас лаптей, краюху ржаного хлеба, несколько луковиц и идет, идет, остерегаясь лихих людей, медведей, волков и властей. А в Москве-то еще исхитрись найти нужного человека, через которого государю бумагу передать можно, да позолоти ему ручку размером с лопату, да… толку все равно никакого не будет.

Со всем тем нельзя сказать, чтобы Лысково при Морозове хирело и зарастало бурьяном. Страсть Бориса Ивановича к наживе подтолкнула его к организации производства поташа, к заведению железоделательных заводов и устройству кузниц. Из Польши были выписаны для этих целей мастера, которые с помощью местных мастеров разворачивают производство изделий из железа. Поташа добывают столько, что экспортируют его даже в Англию.

По писцовой книге 1624 года, в Лыскове, в котором тогда было 444 двора, проживали чуть более ста ремесленников тридцати двух специальностей, среди которых были плотники, судоплоты, токари, гончары, кожевенники, овчинники, дюжина калашников, один пирожник, один крупенник, один пивовар, шесть сапожников и десять портных. Был еще и скоморох Васька Степанов.

В 1646 году при Морозове количество ремесленных людей в Лыскове уже равнялось двум с половиной сотням, и владели они шестью десятками различных специальностей. Появились мясники, количество сапожников увеличилось втрое, портных в полтора раза, и завелось даже восемь шапошников. Было что оброчным бобылям ломать при встрече с господскими приказчиками. Дела шли хорошо. В Лыскове к тому времени уже была винокурня, таможня и таможенный голова, к таможенным рукам которого вечно прилипали какие-нибудь деньги. Один из сирот государевых, крестьянин Онтроп Леонтьев, по обету на свои средства построил каменную церковь, купил для нее золотые и бархатные ризы, книги в дорогих окладах, а на многоярусную колокольню повесил набор колоколов общим весом сто пудов. Между нами говоря, Онтроп Леонтьев имел у себя двух «купленных» татар и пятерых «дворовых» русских людей. Иначе говоря, холопов. Так что не все так просто было с этими «едоками травы».

Макарьевская ярмарка

Бурному развитию Лыскова способствовала и ярмарка, ежегодно устраивавшаяся под стенами Макарьевского монастыря. Почти все участники ярмарки приезжали в Макарьево через Лысково. Местные жители тут же понастроили у перевоза кабаков, шалашей, харчевен, квасниц, а в них блудниц, завели лодки, паромы и стали перевозить на ту сторону купцов и их товары. Не тут-то было. По государеву указу исключительные права на перевоз, кормление и спаивание купцов имел монастырь. Монахи умели жаловаться царю, а лысковчане… умели быстро строить новые кабаки взамен снесенных по царскому приказу. Борьба между ними продолжалась и при сыне Алексея Михайловича – Федоре Алексеевиче. К тому времени не стало и боярина Морозова. Борис Иванович был бездетным, и все, что он копил и наживал непосильным трудом своих крестьян, коих было у него до пятидесяти пяти тысяч, отошло после смерти его жены в казну.

И десяти лет не прошло со смерти Морозова, как пришел на Волгу Разин. В сентябре 1670 года лысковчане встречали отряд разинцев под водительством атамана Максима Осипова хлебом-солью, крестным ходом и колокольным звоном. По некоторым данным, в Лыскове собралось до пятнадцати тысяч разинцев. В самом селе больших беспорядков не было. Экспроприировали только тех экспроприаторов, у которых было две-три лошади, пять-шесть коров и много земли. Все это, однако, была лишь разминка. Руки чесались у сельчан пограбить Макарьев-Желтоводский монастырь, который был бельмом на глазу лысковской торговли. В начале октября соединенное войско разинцев и лысковчан переправилось через Волгу и предприняло штурм монастыря. Штурм не удался, но монахов он напугал. Через неделю они сами разбежались по окрестным лесам, которые в те времена были раз в пять или даже семь глуше и дремучее.

Разинская вольница продолжалась в здешних местах недолго. Дворянское ополчение из Арзамаса перебило в сражении у Лыскова уже малочисленные разрозненные отряды восставших. Тех, кого не перебили, а взяли в плен живыми, сажали на кол, прибивали к крестам и вешали на крюки за ребра.

К концу XVII века население Лыскова составляет восемь тысяч человек. Это всего лишь в два раза меньше, чем в Нижнем. Профессий у лысковчан прибавилось. Появились медники, пуговичники, замочники, ножевники, оловянишники, муравщики и хомутинники. И все эти профессии освоили в основном оброчные бобыли, количество которых по сравнению с началом века возросло более чем в два раза. Краеведы так и не пришли к единому мнению – почему в Лыскове было так много бобылей. Каким образом они увеличивали свое поголовье… Клонирования тогда еще и в помине не было, а почкованием только начинали заниматься всерьез, да и то в Европе, а у нас оно делалось как бог на душу положит и зачастую приводило к самым неожиданным результатам. Впрочем, тот факт, что бобыли, вместо того чтобы искать себе жен, осваивали новые профессии, сомнению не подлежит.

Все эти пуговицы, ножики, хомуты, замки и глазурованную глиняную посуду делали в основном не для себя, а для продажи на Макарьевской ярмарке, которая со временем стала всероссийской. Кстати, о замках. В Лыскове начиная с XVIII века производили балагуровские замки, названные так по фамилии мастера Балагурова, который первым стал их мастерить. Судя по всему, эти замки были вариацией тогдашних шведских замков, только еще хитрее. Директор музея рассказывала мне, что в музее ядерного оружия в Сарове, куда, как известно, нет хода никому, макет нашей первой водородной бомбы закрыт на старинный балагуровский замок. Уж в каком месте он привешен и что закрывает – не знаю, но то, что закрывает, сомневаться не приходится. Дело в том, что Елене Глебовне об этом рассказал сотрудник музея города Павлово на Оке, а там такие мастера замочных дел, которые считают, что лучше павловских замков… Он и рассказывал-то чуть ли не со слезами на глазах. В самом Лыскове такие замки еще остались в семьях местных жителей. Закрывают они этими замками гаражи.

Мастера на все руки, лысковчане освоили и так называемый игольный промысел – стали делать булавки, наперстки, запонки, кольца. Медники делали медные бляхи для конских шлей, отливали колокольчики и бубенцы.

Немецкие туристы, время от времени приезжающие в Лысково, говорили Елене Глебовне, что с удовольствием покупали бы балагуровские замки… Кабы они были, то их не только немецкие туристы покупали бы, – отвечала им директор музея. Мечтательные туристы говорили, что покупали бы вместе с этими замками и замечательные лысковские шкатулки, называемые «персидскими». Так их называли потому, что в незапамятные времена делали их на заказ персидскому шаху. Четыре такие шкатулки хранятся в коллекции Эрмитажа. Хранили в них деньги и драгоценности. Шкатулки, покрытые со всех сторон затейливыми узорами, делали с двойным дном, с потайными отделениями, с несколькими замками, которые открыть мог только ее владелец. И это не все – каждый замок открывался со своим звуком и даже с мелодией. Посторонний человек только тронет такую шкатулку в не положенном для трогания месте, а она тотчас же музыкально сигнализирует хозяину о том, что кто-то покушается на его сокровища. Деньги в таких шкатулках не боялись никаких пожаров. Купцы, продававшие персидские шкатулки, красиво бросали их в костер, а когда он догорал, вытаскивали шкатулку, в которой лежали нисколечко не изменившие цвета купюры. Короче говоря, шкатулок, как и замков, теперь тоже нет. Искусство их изготовления утрачено.

Князь Арчил и его сын Александр

В 1686 году Лысково снова подарили. На этот раз грузинскому князю Арчилу, сыну картлийского царя Вахтанга Пятого. Арчил с сыновьями приехал в Россию спасаться от иранских и турецких козней. Грузинский царь и его сыновья пришлись ко двору русского царя, и через четырнадцать лет после их приезда Петр Первый подписал жалованную грамоту, которой «…пожаловали подданного нашего царя Арчила Вахтангиевича и сына его Александра Арчиловича Имеретенских… даны им в 1700 году из наших Нижегородского уезда дворцовых волостей: Терюшевская да Белогородская и Лысковская волости с прилежащими к ним селы и деревнями». Всего им было пожаловано шесть сел и одиннадцать деревень. В крошечной русской короне грузинских князей, которую им дал поносить русский царь, село Лысково было самым драгоценным камнем.

Грузинские князья большей частью жили в Москве, а Лысковом управляли через приказчиков. Через тринадцать лет князь Арчил умер, потом умерла его жена Екатерина, потом дочь Дарья, и, поскольку у нее не было прямых наследников, в 1722 году Лысково вновь отошло в казну. Все это время его жители продолжали богатеть возле Макарьевской ярмарки. В селе развернулось каменное строительство. Храмы, лавки и амбары стали строить из кирпича, производимого на местных кирпичных заводах.

Царь Бакар и его сын Александр

Всего два года Лысково побыло дворцовым селом, и вновь Петр Первый его подарил очередному грузинскому князю. На этот раз внуку брата князя Арчила Вахтангиевича. Бакар Вахтангиевич был грузинским царем, но до самой своей смерти в 1750 году жил в своей подмосковной деревне. Правда, он часто наезжал и в Лысково. Здесь он даже завел церковь, в которой службу вели грузинские священники, и здесь же принимал многочисленных друзей, приезжавших к нему из Закавказья. Пока он их принимал, жители Лыскова занимались все тем же – богатели, занимаясь торговлей при Макарьевской ярмарке. У Бакара было двое сыновей – Александр и Леван. Оба военные, офицеры русской армии. Леван умер в тридцать пять лет, а Александр после смерти отца унаследовал Лысково. И тут его попутал бес. Приехали к нему как-то в Подмосковье грузинские товарищи и предложили при поддержке Персии стать грузинским царем. Только и надо было отложиться от России и пойти под руку персидского шаха. Подумал Александр, посмотрел на сугробы за окном, на вязанку дров перед голландской печью, на тарелку с остывающими щами, которые он терпеть не мог, и согласился. Быстро собрался и тайно выехал на Кавказ. Не успел, однако, он далеко отъехать, как схватили его ищейки русской императрицы и отправили в Шлиссельбургскую крепость[148]. Наследником Александра стал его старший сын – Георгий Александрович Грузинский, владевший Лысковым до самой смерти в 1852 году.

С его именем связана целая эпоха в истории села. У Александра Бакаровича было от брака с Дарьей Меншиковой, внучкой Александра Даниловича, пятеро детей. После того как он очутился в крепости, Лысково было передано под надзор опекуну генералу Камынину, но братья Георгий и Александр решили управлять своей вотчиной сами. Недолго думая сбежали они из армии и тайно отправились в Лысково[149].

Князь Георгий и его брат Александр

Георгий Грузинский имел два дома в Нижнем, несколько имений по всей губернии, но поселиться решил в Лыскове, где выстроил себе дворец по проекту самого Растрелли[150]. В Лыскове к тому времени проживало шесть тысяч человек, пристани, к которым причаливали торговые суда, тянулись на пять километров, работали винокуренный, пивоваренный и кирпичные заводы, вокруг села по холмам стояло более сотни мельниц. По многолюдству село не уступало иным губернским городам. И вишенкой на торте – ярмарка[151]. Понятное дело, что ярмарка была на другом берегу, но в Лыскове купцы хранили на складах нераспроданный товар и привозили туда новый, поскольку монастырский берег был низким и его в половодье сильно подтапливало. На лысковском берегу шла торговля железом, кожей, солью, воском, хлебом[152] и другими товарами, которые из‐за их тяжести или по какой-либо другой причине было невыгодно переправлять на другой берег. Часть доходов от этой торговли шла князю Грузинскому[153].

Братья Грузинские сразу показали свой крутой нрав. В 1789 году, когда только вступили они во владение Лысковом, приехали к ним из макарьевской уездной управы судебные исполнители – исправник, сотник и канцелярист суда. Приехали описывать за долги часть села. Братья (тогда еще был жив Александр) описывать никого не пустили, а Георгий каждого еще и собственноручно избил. Несчастного канцеляриста бил, ругал последними словами и спрашивал, как смел он сюда приехать. Исправника князь и вовсе потащил на конюшню. Тот упирался, поскольку понимал, что дело пахнет вожжами, а то и розгами. Князь позвал дворовых на помощь… Уж как там было на конюшне, исправник никому не рассказывал, а только той же ночью ползком, задами огородов ушли судебные исполнители. По другой версии, люди князей Грузинских гнали исправника четыре версты от усадьбы до пристани плетками. Так или иначе, больше охотников описывать имущество князей Грузинских не находилось.

Кабы в то время существовало кино, то его можно было бы снимать в имении князя Грузинского без всяких репетиций. Однажды он подарил тому самому исправнику, который насилу от него ноги унес, дорогого коня и тут же исправника высек, потому что тот осмелился в его присутствии дареному коню заглянуть в зубы. Тут уж нижегородский губернатор костьми лег и довел дело до суда и обвинительного приговора. Правда, приговор привести в исполнение не смогли, поскольку князь так подмазал уездных макарьевских чиновников, что те оформили его как покойника. Георгий Александрович устроил себе пышные похороны и три года жил, с позволения сказать, на том свете. Было все это в последние годы царствования Павла Петровича. Как только его сын взошел на престол, князь сам себя воскресил. Александр Первый воскрешенного князя амнистировал.

Георгий Александрович был, как сказал бы Митя Карамазов, широк. Слишком даже широк. И никакие власти не могли его сузить. Князь любил жить на широкую ногу. Во время ярмарки он держал в своем имении открытый стол для всех. Для тех, кто был ему знаком лично, столы были накрыты во дворце, а для всех остальных в парке. А еще хор, а еще театр, а еще псарни, а еще конюшни… Широкая нога требовала денег. Надо сказать, что князь по части добывания денег был довольно изобретателен. При этом рамки закона он легко раздвигал руками, а если и это не помогало, ломал их, а обломки отбрасывал в сторону.

Привечал он у себя людей беглых и беспаспортных. Часть из них он записывал именами своих умерших крестьян, которые еще значились живыми по последней ревизской сказке. Из этих-то лихих ребят собирал он шайки, снабжал их оружием и отправлял грабить волжские караваны. Украденное добро оставлял грабителям, а себе брал украденные бурлацкие паспорта. Павел Иванович Чичиков по сравнению с ним был сущий ребенок. Однажды губернатор, до которого слухи обо всех этих безобразиях доходили, решил накрыть князя в его имении со всеми его беглыми. Кто-то князя об этом предупредил. Собрал Георгий Александрович несколько десятков человек, что укрывались у него тогда от властей, на мельничной плотине и велел рубить балки. Так и утопил их всех. В 1828 году против князя завели уголовное дело «о проживающих в его имении беспаспортных бродягах» и даже передали это дело в сенат. Не явился князь в сенат. Сам граф Бенкендорф писал: «Князь Грузинский позволяет себе самовольные и противозаконные поступки. Он не только во множестве содержит беглых, но и записывает их в ревизские ведомости умерших крестьян. В порывах своего буйства он избил своими руками множество крестьян, купцов и даже дворян…» И это уголовное дело ничем не кончилось.

Крестьян у князя было много, но все равно мало. Завел он у себя в имении ящик, в который окрестные крепостные девушки подбрасывали своих незаконных, прижитых от помещиков детей. Потом он всех этих детишек разом записывал к себе в крепостные в макарьевском уездном суде. Со всем тем князь двадцать один год был предводителем губернского дворянства. Семь раз его выбирали на эту должность. Во время войны двенадцатого года организовал сбор средств на нижегородское ополчение, был его главой и сам пожертвовал большую сумму денег на вооружение ополченцев. В Лыскове построил школу, больницу и библиотеку. Вложил большие средства в строительство церквей. В центре села в честь победы в Отечественной войне был возведен целый архитектурный ансамбль по проекту Монферрана[154]. В него вошли Георгиевский храм, Вознесенская церковь, колокольный корпус, духовное училище и торговые ряды. Князь жертвовал большие суммы на благотворительность. Ежегодно выплачивал пособия малоимущим и… выпорол исправника. Точно медведь, которого прислали всех к одному знаменателю приводить, а он чижика съел.

С именем Георгия Грузинского связан и перевод Макарьевской ярмарки в Нижний. Нехорошо связан. Дело в том, что купцы уже давно просили власти перенести ее. В Нижний и товар подвозить удобнее, и хранить его там, и никакой князь не станет своевольничать, указывая, как и кому торговать[155]. Понятное дело, что князь Грузинский об этих просьбах знал и они его обрадовать не могли. Была б его воля – он бы этих купцов в бараний рог свернул, но купцов было слишком много. Слишком велик мог бы получиться бараний рог. Для принятия окончательного решения приехал в Нижний канцлер граф Румянцев. Князь немедля пригласил его в Лысково. Тот приехал и привез с собой двух своих собак-водолазов. Князю эти собаки так приглянулись, что он стал упрашивать Румянцева продать их. Их сиятельство отказали. Тогда другое их сиятельство приказали своим слугам собак выкрасть. Между их сиятельствами произошла крупная ссора. Нет, канцлера Румянцева, упаси господь, никто и пальцем не тронул, но лошадей для проезда на ярмарку ему во всей округе не дал никто. Князь приказал – и не дали. Из-за двух собак. Государственному канцлеру.

Восемнадцатого августа 1816 года около пяти часов вечера Макарьевская ярмарка неожиданно загорелась с четырех концов и вся в одну ночь сгорела. Может, она, конечно, и сама загорелась сразу с четырех концов. Всякое бывает, но все тридцать девять корпусов, а в них тысячи лавок, восемь трактиров и биржа сгорели дотла. Горело так сильно, что в Нижнем, почти за сто верст от Макарьева, можно было всю ночь до рассвета читать книги на улицах. В многовековой борьбе Лыскова с Макарьевским монастырем лысковчане, сами того не желая, одержали пиррову победу.

Через год ярмарка уехала в Нижний, а Лысково осталось. Надо было продолжать жить и торговать, но беда одна не приходит. Совершенно некстати для Лыскова и его хлебной торговли появились железные дороги, и хлеб, минуя село, повезли к Нижнему и Рыбинску. Мимо поплыли еще и пароходы с зерном. Печальное, должно быть, было зрелище – пароход плывет по Волге, гудит на всю округу, вымпелы на нем развеваются, черный дым из трубы валит… С правого берега на него смотрят печальные и отощавшие монахи из монастыря, а с левого безработные жители села Лысково. Уездный город Макарьев и раньше-то был не бог весть каким городом, а теперь и вовсе захирел. Несмотря на все эти обстоятельства, никто из местных жителей пахать землю, разводить огороды и выращивать лук с капустой не стал. Как занимались ремеслом – так и продолжали им заниматься. Тут можно с цифрами в руках долго рассказывать о том, как выросло количество кузниц, слесарных, горшечных, башмачных, прядильных и рядильных мастерских, вычислять количество холстин, горшков, башмаков и подков, приходившихся на каждого жителя села, но это все скучные материи[156]. На дворе уже была вторая половина XIX века[157], и в Лыскове появились крупные промышленные предприятия.

Графиня Анна Георгиевна

Самыми крупными исстари были винокуренные. Еще в 1661 году лысковские винокурни поставили в Казань шесть тысяч ведер вина. Через двести лет в Лыскове работали и солодовенные, и пивоваренные заводы. Более всех был известен пивоваренный завод купца первой гильдии Федора Яковлевича Ермолаева. Основали завод еще в 1860 году. Поначалу это было объединение мелких производителей и называлось акцизным комиссионерством, которое через два года прибрал к рукам каширский купец Зазыкин. Еще через год завод перешел в собственность к дочери князя Грузинского – графине Анне Георгиевне Толстой. У нее, спустя небольшое время, завод арендовал и выкупил Федор Ермолаев, а уж после его смерти заводом стали управлять три его сына. Так умело они управляли заводом, таких пивоваров выписали из Европы, что лысковское пиво на выставке девятьсот третьего года в Лондоне было удостоено Гран-при. Кстати сказать, на выставке в Нижнем лысковскому пиву дали лишь серебряную медаль. В 1882 году начали строить каменные корпуса и к началу XX века их построили. В Гражданскую войну завод разграбили, но уже в двадцать втором году стали восстанавливать. В войну на заводе варили варенье, мололи желуди, квасили капусту, сушили сухари, грибы, картошку и лук для нужд фронта. После войны снова стали варить пиво. В девяностых… Тут, как водится, надо вздохнуть и признаться читателю, что корпуса те в развалинах, а того пива… Того, конечно, нет, но есть новое. Корпусам ничего не сделалось – так и стоят. То есть корпуса стоят, а жизнь в них не стоит на месте. При заводе магазин под названием «Макарий», а в нем и пиво нескольких сортов, и три сорта кваса, и газированные напитки. Пиво, надо сказать, отменное. Особенно темное бархатное. К такому хорошо раков или стерлядок копченых. Раков вам продадут там же, в магазине, а вот за стерлядками придется пойти на местный рынок, найти рыбный павильон, неосторожно наступить на хвост коту, который там дежурит сутки через двое, и после того, как он перестанет орать, посмотреть с тоской на лежащего на прилавке одинокого копченого леща и спросить… Впрочем, ничего и спрашивать не надо. Вас поймут без слов и в тот же момент предложат копченых стерлядок, которые возникнут в руках продавца, точно кролики из шляпы фокусника. Рассказывать о вкусе копченых стерлядей занятие, доложу я вам, совершенно глупое. Пусть этим занимаются те, кто пишет статьи в кулинарные журналы, а мы вернемся в позапрошлый век.

Работал в Лыскове и водочный завод графини Толстой. Увы, от него остались одни воспоминания да витрина в музее с потемневшими, рассыпающимися этикетками черемуховой и смородиновой наливок. Водочному заводу графини составлял конкуренцию винокуренный завод купца Степанова. Двухэтажный каменный дом, в котором он жил, и сейчас стоит в одном из переулков. Во дворе дома были большие кирпичные склады готовой продукции. В самом доме после семнадцатого года довольно долго помещалась милиция. Милиционеров никто даже и не спрашивал – почему от них все время пахнет водкой.

Одним из самых заметных лысковских предприятий был механический завод купца И. И. Тараканова. Делал он балагуровские замки, персидские шкатулки, медогонки, трубы, ведра и несгораемые сейфы. В рекламных целях Иван Иванович в престольные праздники на Оленьей горе устраивал представления. Гвоздем программы таких представлений был большой костер, в который… персидских шкатулок не бросали, а ставили большой несгораемый сейф с таракановскими деньгами. Костер догорал, и купец вытаскивал деньги целыми и невредимыми. В музее есть такой сейф. Он маленький, немногим более полуметра в высоту, имеет вид детской игрушки, но весит как большой. Пытался я его оторвать от пола… В музей этот сейф попал закрытым. Пошла Елена Глебовна к мастерам, чтобы те ей его открыли. Мастера, понятное дело, сразу предупредили: все, что в нем найдем, делим пополам. Сейф мастера, как ни пытались, открыть не смогли. Через милицию обратились к самым лучшим медвежатникам. Самые лучшие медвежатники полгода бились, но сейф открыли. Лежал там запасной комплект ключей и больше ничего. Тараканов был не единственным среди лысковских купцов, кто понимал важность рекламных акций. К примеру, владелец пароходов купец Сергеев каждому, купившему билет на его пароход «Братья», выдавал бесплатно булку со стаканом чая и этим обставлял пароходное товарищество «Березники», которое за покупку билета выдавало лишь булку. Правда, французскую. К концу XIX века возле Лыскова, в деревне Исады, которая исполняла роль речного вокзала Лыскова[158], было семь пароходных пристаней, принадлежавших разным хозяевам. Перевозили они до миллиона пассажиров за навигацию[159].

Расцвели пышным цветом в Лыскове частные страховые агентства. Они и раньше там были – первое страховое агентство было организовано еще в 1827 году. К концу века в селе их была уже дюжина. Страховали дома, магазины, склады и пароходы. Судовладелец Сергеев так удачно утопил во время ледохода свой старый, но застрахованный в трех обществах пароход «Филипп», что на страховые деньги построил новый. Еще и лоцману, который все это помог ему осуществить, заплатил за этот рейс как за всю навигацию. И устроил работать кладовщиком, а лоцман, перед тем как помирать, рассказал об этом внуку, а внук местному краеведу, а краевед написал книжку[160].

Что касается культурной жизни Лыскова, то она кипела. В селе работало четырнадцать учебных заведений, тринадцать библиотек, был открыт общедоступный клуб, без устали заседал дамский комитет, комитет попечительства о народной трезвости открывал чайные, в которых можно было послушать лекцию о вреде пьянства, выпить чаю вприкуску с брошюрой о вреде пьянства, выйти, плюнуть в сердцах и пойти в трактир. Силами учебных заведений и дворянских усадеб ставились спектакли. Завелись народные театры, ставившие пьесы Островского, Чехова и Аверченко. Лысковские частные типографии, которых было уже три, печатали к этим спектаклям красивые афиши. Самый лучший лысковский парикмахер Василий Перицкий гримировал актеров и делал такие умопомрачительные прически актрисам, что…[161]

По решению земской управы и с помощью купечества был построен зал Общественного собрания, в котором была сцена, зрительный зал и такое удобное и просторное фойе, что хоть в зрительный зал не ходи – только прогуливайся, держа даму под руку, угощай ее пирожными, шампанским и сам не забывай выпить рюмку-другую коньяку.

В шестнадцатом году в Лысково открылся народный музей…[162]

Фруктово-ягодные начинки

Вот тут надо бы, конечно, прервать рассказ об истории музея и рассказать об истории Лыскова в XX веке. О том, что в двадцать втором году село наконец стало городом, о войне, об электромеханическом заводе, который начал работать в сорок втором, был градообразующим предприятием, выпускал для военной и автомобильной промышленности электрооборудование, а для нас паяльники и утюги, которыми паяла и гладила вся страна, о том, как он начал понемногу хиреть и теперь дышит на ладан, а утюгам и паяльникам сносу нет, как и сапогам, которые когда-то тачали лысковские сапожники, о консервном заводе, который жив, здоров, невредим и выпускает джемы, варенья, биологически активные добавки, множество фруктово-ягодных начинок, которыми наполняют плюшки, булочки и мороженое, о металлофурнитурном заводе, который за время своей работы успел выпустить такое количество ручек к мебели, что к ним никак не могут выпустить нужное количество ножек, о том, что…

После обеда, часа в три, от пристани на окраине Лыскова отходит паром на другую сторону реки – в Макарьево, к монастырю. Одно название эта пристань – даже будка с билетной кассой и та находится на пароме, а не на ней. Местные жители едут к макарьевским родственникам, а туристы в монастырь. Сначала паром идет по узкому извилистому затону, вдоль берегов которого расставлены в случайном порядке лодки, рыбаки и отдыхающие. По правому борту видны торчащие из воды ржавые остовы двух барж, затопленных еще в незапамятные советские времена. Минут через десять паром выбирается из затона в основное русло Волги и все туристы начинают метаться от борта к борту со своими фотоаппаратами, чтобы выбрать получше ракурс для фотографирования монастыря. Вместе с туристами мечутся по палубе и дети. Впрочем, они это делают безостановочно все полчаса, пока идет паром.

В Макарьеве все выходят на берег и идут в монастырь, минут за десять или пятнадцать его осматривают, а потом уходят на Волгу купаться и ждать обратного парома. В монастыре тихо, ухоженный сад, яблони, усыпанные зреющим белым наливом, и войлочные вишни. Трава под вишневыми деревьями усыпана уже подвяленными от долгой жары черными ягодами. Можно прогуляться по саду, посмотреть на спящего в цветнике кота, у которого одного уха нет совсем, а от второго кто-то отгрыз больше половины, и заглянуть на крошечное монастырское кладбище. Там, рядом с могилами монахинь, есть скамеечка под деревьями, на которую можно сесть, задуматься и просидеть… секунд тридцать, не больше – монастырские комары, злые, точно казни египетские, прогонят и со скамейки, и из сада, и из монастыря на берег. На берегу придется сидеть еще часа два в ожидании обратного парома. Тем временем в монастыре начнется вечерняя служба, и с монастырской колокольни раздастся колокольный звон. Часть туристов вернется в монастырь, чтобы посмотреть на службу, а часть пойдет в макарьевский магазин за пивом и мороженым. Наконец придет паром. Все погрузятся и поплывут обратно, кроме двух легковых автомашин, которые столкнулись при заезде на палубу и теперь остаются в Макарьеве ожидать гаишников, которые неизвестно когда приедут. Под их крики и ругань паром отходит от берега.

В Лысково паром возвращается уже в сумерках. Идешь по городу и чувствуешь, как он медленно погружается в сон, как допивают чай, как убирают со стола, как закрывают дверцы старых дубовых буфетов, как задергивают шторы, как взбивают подушки, как укрываются одеялами, как забираются сначала в один сон, потом в другой, потом в третий…[163]

Июль 2016

Библиография

Мясникова А. Н. Это знаменитое село Лысково. Нижний Новгород: Книги, 2010. 479 с.

Ярымов Ю. С. Лысково: история, география, культура, экономика. Перспективы развития. Нижний Новгород: НГЦ, 1997. 264 с.

Примечания

1

Теперь на фронтоне остались только следы надписи «…им. В. И. Ленина». Впрочем, и они через какое-то время выцветут и станут незаметными. Если, конечно, их не закрасят еще раньше.

2

Помнил ли Алексей Ильич об успехе этой лекции потом, когда в семнадцатом году была национализирована его московская лечебница, после того как в ней скончался патриарх Тихон, и совсем потом, когда он жил в эмиграции под Парижем?..

3

Именно Юлия Кувшинова, прочитав один из рассказов Горького, посоветовала Васильеву отправить его, пусть и без ведома писателя, в редакцию газеты «Московские ведомости». Рассказ напечатали, и это была первая публикация Горького в центральной печати.

4

К семнадцатому году на фабрике и связанных с ней торфоразработках и железной дороге работало около четырех тысяч человек. На шести бумагоделательных машинах выпускалось тринадцать тысяч тонн печатной, писчей, тетрадной, почтовой, чертежной, с водяными знаками и оберточной бумаги в год.

5

Понятное дело, что не все так хорошо, как хотелось бы. И Осугу в мае этого года отравили так, что от воды за версту несло сероводородом и рыба мертвая всплыла вместе с бобрами, и понятно, что отравить ее некому, кроме как… известно кому, и переход на современное импортное оборудование на фабрике вместе с автоматизацией привел не только к увеличению выпуска продукции, но и к сокращениям. Уезжают из Кувшинова не только рабочие, но и специалисты. И местные депутаты с местными властями… такие же, как и везде. Впрочем, гладко бывает только на бумаге. Особенно на кувшиновской.

6

Над последней, завершающей фразой рассказа о Кувшинове я долго ломал голову, но она у меня так и не получилась. Сначала я написал, что на гранитный постамент стоящего на площади памятника Юлии Кувшиновой постоянно залезают маленькие дети, которых у нее не было в прошлой жизни, и, цепляясь за складки ее бронзового платья, чтобы не упасть, ходят и ходят кругом памятника, как неученые котята по цепи… Я хотел, чтобы фраза была красивой, но не слишком, а получалось слишком. Пусть уж будет без нее. Захотите — сами придумаете.

7

Улицы самого Солигалича были заасфальтированы только в девяносто пятом году. Если быть точным, то заасфальтировали чуть больше половины — тридцать восемь улиц из шестидесяти четырех.

8

Понятное дело, что в летописях все просто не бывает. Сначала Федор Семенович в Пасхальную ночь увидел на севере огненный столп и услышал гром, но не сразу понял, откуда он, и еще неделю блуждал со свитой по лесам, пока монах-отшельник не показал ему точное место, из которого этот самый огненный столп зародился. На этом месте и была заложена церковь. Кое-кто из современных историков утверждает, что в том месте еще до закладки церкви был соляной колодец и Федор Семенович и не думал блуждать, а сразу направился… Ну и пусть утверждают. С огненным столпом и громом все куда как красивее.

9

Достоин удивления тот факт, что впервые Солигалич упомянут в летописи не по случаю его разорения татарами или поляками, не по случаю междоусобной вражды между многочисленными князьями, их детьми и родственниками, не по случаю упоминания в духовной грамоте Ивана Калиты, а по случаю собственного основания. Редкий, надо признаться, в нашей истории случай.

10

Колодцы и варницы, в которых выпаривали рассолы в Солигаличе, имели свои имена, порой довольно затейливые. В дозорной книге Солигалича 1614 года упомянуты колодцы «Бочкин пуст», «Швак», «Чертолом», «Неволя», «Детинец Большой», «Детинец Малый» и варницы «Сутяга», «Погорелиха», «Позориха» и «Засериха».

11

Не все, конечно, могли себе позволить такой богатый вклад «на помин души». В книге «Очерки средневековой истории Солигалича» Н. А. Фигуровского описан случай, когда некая черница Анна за внесение в поминальный синодик ее мужа и ее самой передала в качестве вклада Троице-Сергиевому монастырю принадлежавшую ей половину соляного колодца и четверть варницы. Там же написано о том, что вдова некоего Зиновия Кононова по прозвищу Сирена Толстоухова передала монастырю дровяное кладище и еще дворище, а Иоиль Подосен Тимофеев Касаткин передал монастырю дворовое место и дровяное кладище, а Плохой Григорьев сын Успенский… Нет, вы только представьте себе женщину по прозвищу Сирена Толстоухова… Ох, не зря она была вдова. Так и вижу ее покойного мужа Зиновия, тщедушного, плешивого и гундосого, похожего на лесковского Зиновия Борисыча из «Леди Макбет Мценского уезда». Уж она и орала на него благим и самым обычным матом (за что и была прозвана соседями Сиреной Толстоуховой), и кулачищем своим пудовым прикладывала, и «Зиной» дразнила, и даже сыпала соль на раны, подмигивая из окошка проходящим мимо солидным плечистым соловарам и молоденьким подваркам, а как помер муж — так сразу монастырю на помин его души и отписала дровяное кладище вместе с дворищем. И то сказать — кто его знает, как он помер? Может, спьяну упал по весне в полынью на реке Костроме, может, зимой в дремучем лесу задрали волки и его самого, и лошадь по дороге в Чухлому, а может, просто на ночь поел грибков с кашей, а наутро глядь — он уж весь синий и не дышит.

12

Как если бы сейчас мелкие шайки коммунистов нападали на райкомы единороссов, грабили их, отнимали у них бизнес и привилегии, уводили в плен мелких партийных функционеров и продавали в рабство их самих и их голоса другим партиям.

13

Самое удивительное то, что тотьмичей в Солигаличе не жалуют и по сей день. Говорят, что в одном солигаличанине совести столько, что хватит на десяток тотьмичей. И землю тотьмичи никогда не обрабатывали, и ремеслом никаким не известны, а все больше торговали да были приказчиками. И вот еще что. Никто их тотьмичами и не зовет. Только толшмяками [Толшма — река, протекающая в тамошних краях.]. Солигаличские старики так и говорили: «Там, где толшмяк прошел, там…»

14

О солигаличанине Василии Александровиче Кокореве надо сказать отдельно. Всю эту затею с водолечебницей он придумал, будучи совсем еще молодым человеком. И это было лишь начало его блистательной карьеры. Мещанский сын, самоучка, начинавший сидельцем в одном из питейных домов в Солигаличе, он стал первым в России нефтепромышленником и миллионером к тридцати трем годам. В 1857 году Кокорев построил возле Баку первый в мире нефтеперегонный завод, пригласил для улучшения работы завода не кого-нибудь, а Менделеева, тогда еще просто приват-доцента в Петербургском университете. Благодаря Кокореву Россия к концу XIX века давала половину мировой нефтедобычи. Это Кокорев был определен под негласный надзор полиции за публичные призывы к отмене крепостного права. Это его звали «экономическим славянофилом». За двадцать лет до братьев Третьяковых он основал в России первую частную картинную галерею и устроил для русских художников приют возле Вышнего Волочка. Это Кокорева Российская академия художеств удостоила звания почетного члена. Со всем тем, Василий Александрович имел, мягко говоря, «купеческий вкус». На столе у него стоял золотой лапоть, а шампанское он пил с квасом, рассолом и солеными огурцами. Ну да золотой лапоть — не золотой батон. Тем более что Кокорев его купил на заработанные, а не украденные деньги.

15

Раз уж зашла речь о романсах, то никак нельзя пройти мимо Николая Петровича Макарова, который хоть и родился в Чухломе, зато воспитывался у своих солигаличских теток М. П. Волконской и А. А. Шиповой. Макарова мы будем помнить и любить всегда не за то, что он был одним из первых русских лексикографов и составителем самого полного русско-французского словаря, и не за то, что он был виртуозом игры на гитаре и организовал на свои средства в Брюсселе первый международный конкурс гитаристов, а единственно потому, что Николай Петрович написал слова романса «Однозвучно гремит колокольчик».

16

Главный колокол на колокольне Рождественского собора весил 347 пудов, а на колокольне Воскресенского собора «всего» 215. Рождественский колокол был отлит в России, а на Воскресенском была латинская надпись «Хвала Богу построил Ассверус Костер в Амстердаме 1631 года для Солей». Когда эти два колокола между собой разговаривали, то в Солигаличе даже воробьи переставали чирикать.

17

Кузнецы в Солигаличе еще со времен солеварения были мастерами высокого класса. В Солигаличе вам любая собака расскажет, что на лезвии топорика, который был с собой у Ильича, когда он прятался в Разливе, стояло клеймо «Солигалич». Рассказы собак, между прочим, подтверждают воспоминания Зиновьева, жившего с Лениным в Разливе. Григорий Евсеич увидел это клеймо буквально перед носом, когда спорил с вождем мирового пролетариата об «Апрельских тезисах».

18

Кто после прочтения этого письма не поднес незаметно к уголку глаза носовой платок или хотя бы не кашлянул смущенно — тот самое настоящее бесчувственное бревно.

19

На площади имени Бориса Корнилова, уроженца села Покровского Семеновского уезда, стоит первый в России памятник репрессированному поэту, написавшему в тридцать втором году «Песню о встречном» и расстрелянному на тридцать первом году жизни в тридцать восьмом году как «активный участник антисоветской троцкистской организации, ставившей своей задачей террористические методы борьбы против руководителей партии и правительства». Руководители партии и правительства приказали считать слова «Песни о встречном» народными, и они стали народными и были ими почти тридцать лет до самой посмертной реабилитации Корнилова «за отсутствием состава преступления». После реабилитации они так народными и остались до самого конца этого народа, который тоже, как оказалось, был активным участником антисоветской организации.

20

«Париж» он потому, что план Парижа как две капли воды похож на план Семенова. Так, по крайней мере, считают все семеновцы и вместе с ними хозяин гостиницы. В холле семеновского «Парижа» стоит настольный макет Эйфелевой башни с прикрепленной к ее основанию табличкой, на которой написано «г. Семенов». Номера хорошие, уютные, вот только стены между ними так тонки и так звукопроницаемы, что слышно, как за стеной твоего номера кто-то громко думает, то ли выпить водки сейчас и потом пойти в гости к соседке, приехавшей вместе с ним в командировку на местный арматурный завод, то ли пригласить ее в лучший местный ресторан «Керженец» и там выпить вместе с ней, то ли пойти в гости… но выпить непременно. Кстати сказать, Семеновский арматурный завод переживает нынче не лучшие времена. Проще говоря, загибается арматурный завод. Остался литейный цех, но и он дышит на ладан. В позапрошлом веке этот завод, основанный местным механиком-самоучкой Гавриилом Семеновичем Рекшинским и его дядей, очень даже процветал. Основной продукцией были весовые гири — от самых больших до самых маленьких. Гири были такого качества, что владельцам завода было разрешено ставить на них собственное клеймо. Кроме гирь выпускали клещи, слесарные ножницы, колеса и даже печные заслонки с античными сюжетами. Две из них стоят за стеклом в местном краеведческом музее. На одной из них изображена та самая колесница того самого Аполлона, которая изображена на том самом Большом театре и на тех самых ста рублях, которые так оскорбили нравственность наших депутатов. Я присматривался — Аполлон на дверце вне подозрений, а вот кони…

Впрочем, это все мелкие детали и к нашему рассказу не имеющие никакого касательства. Про Гавриила Семеновича Рекшинского все же не лишним будет добавить, что прожил он долгую жизнь и семь раз избирался семеновским городским головой. Тридцать один год управлял он Семеновом, замостил камнем городские мостовые, начал строить больницу и успел умереть перед самым семнадцатым годом. Очень немного было в тогдашней провинциальной России таких городских голов. Сына Гавриила Семеновича новые власти в восемнадцатом году с завода выгнали, но… тут же попросили вернуться, поскольку оказалось, что каждая кухарка не может управлять не только государством, но и чугунолитейным заводом. Еще пять лет он руководил заводом и готовил себе смену, а потом уехал в Нижний, подальше от своих учеников.

21

Проезжал я как-то мимо Пуреха — нет нынче там никаких ложкарей и староверов нет. Зато в придорожном вагончике с надписью «Вяленая и копченая рыба» можно купить небольших копченых стерлядок недорого. Свежий пурехский ситный хлеб ничуть не уступает стерлядкам по вкусу. Если есть их вместе, пить крепкий горячий чай из большого походного термоса и при этом смотреть вдаль, на залив, который образует река Юг при впадении в Волгу, на семью цапель, медленно и чинно летящих сквозь туманную дымку из левого угла неба в правый, то можно получить если не море, то реку удовольствия. С заливом в придачу.

22

Жаль, конечно, что ложки теперь все одинаковые в том смысле, что нет ни бурлацких, ни монастырских. Представьте себе, к примеру, ложку гаишника, расписанную «кирпичами» и двойными сплошными линиями, или ложку олигарха всю в газопроводах и нефтяных вышках, или ложку сотрудника НИИ, изрисованную дырками от бубликов, или Царь-ложку президента, на дне которой в мельчайших подробностях выписан Кры… то есть Кремль.

23

Есть еще те, которые и расписывают на дому, и сами возят в Москву на продажу, но их немного. Художник умеет хорошо придумывать узоры и расписывать, а продавать, искать клиентов и вообще заниматься бизнесом умеет плохо.

24

Есть в Семенове площадь Октябрьской Революции, на которой еще при советской власти поставили памятник трем коммунистам. Боролись эти коммунисты в девятнадцатом году за установление советской власти в Заволжье. Так боролись, что их убили до смерти те, кому советская власть была поперек горла. Между собой семеновцы называют памятник «Тремя мужиками», а площадь вокруг памятника «площадью Трех мужиков». Про площадь Трех мужиков вычитал я в интернете, и черт меня дернул блеснуть своей эрудицией как раз в тот самый момент, когда наш экскурсовод рассказывал проникновенным голосом об истории подвига трех коммунистов… и тут вдруг оказалось, что один из этих коммунистов приходится ей то ли двоюродным, то ли троюродным прадедушкой. Возмущению экскурсовода не было предела. Конец экскурсии прошел в менее теплой и менее дружественной обстановке.

25

Строго говоря, средневековая технология добычи соли в разных местах была примерно одинаковой. Уж если и отличалась она, то названиями рассолоподъемных труб, которые давались сообразно местной топонимике, фамилиям владельцев и чувству юмора балахонцев. Попадья Большая, Киселиха Меньшая, Золотуха, Толстуха Большая и Толстуха Малая, Близнецы, Каменка в узкой улочке и Каменка Малая, Кошелиха а Кухтина тож… Поди теперь разбери, отчего трубу назвали Золотухой — чесалась она у них или шелушилась…

26

Так богатела, что даже Иван Грозный включил ее в состав своих опричных земель. Грозный, кстати, был в Балахне проездом после взятия Казани. На радостях отведал вынесенную ему балахонцами хлеб-соль, которая в тамошнем исполнении была более похожа на соль-хлеб, сказал, что вкуснее этой соли ничего не едал и ускакал в Москву, а в Балахне приказал построить Никольскую церковь, которая стоит и до сей поры на проспекте Революции.

27

На самом деле бетонный покрашенный «под бронзу» памятник в 1943 году установили в Нижнем. Почти сорок лет он там простоял. Почему он перестал нравиться местному начальству — теперь не установить, а только сослали они его в Балахну, на родину героя. Себе же нижегородцы сделали другой, побогаче, из настоящей бронзы. Не то чтобы они помнили ту атаку «лутчих балахонцев посадских людей» и тушинцев на Нижний, а все же…

28

Не умели они врать, а потому каждый раз, как возникала нужда в отливке колокола, выписывали они себе из Москвы человечка, который и сочинял им такое… Даже денег не брал. Работал, можно сказать, из одной любви к искусству и вину. Бывало, придумает он такую историю, от которой все только рты в изумлении разевают, а к ней приплетет еще самых невероятных деталей. И это при том, что колокол-то собирались лить всего один. Так рачительные хозяева завода, чтобы эти умопомрачительные детали не пропали зря, — отольют за компанию еще десяток мелких колокольчиков.

29

Кокоры — это стволы деревьев вместе с корнями, но не со всеми корнями подряд, а только с теми, которые перпендикулярны стволам. Остальные растущие под разными неполезными углами корни обрубали. Проще говоря, кокоры — это шпангоуты, если вы, конечно, понимаете, о чем речь. Признаться, я и сам не очень разбираюсь в шпангоутах и часто путаю их с бимсами… Короче говоря, пусть в кокорах балахнинцы разбираются. Я даже не уверен, что все они, если разбудить их ночью и спросить, что такое кокоры, без запинки ответят на этот вопрос.

30

Если быть до конца честным, то на сто лет раньше Дубининых, в 1745 году, занимался нефтеперегонкой архангелогородский купец Федор Саввич Прядунов, но он получил из ухтинской нефти лишь некий «керосинообразный продукт». Да и перегонял он нефть в небольших количествах, как мы бы сегодня сказали, в лабораторных масштабах на установке Берг-коллегии в Москве и планировал получающиеся продукты использовать в аптекарском деле. Прядунова скорее можно назвать первым в мире добытчиком нефти в промышленных масштабах. Конечно, мне возразят земляки Прядунова архангелогородцы, будут спорить до хрипоты ухтинцы, доказывая, что Прядунов был первым… Я бы на их месте делал то же самое. Кабы не был москвичом.

31

В этом году в Пестяках выпускников в единственной школе было девять человек. На четыре с половиной тысячи жителей.

32

Кстати, о вымирающих домашних животных. На все Пестяки теперь то ли две, то ли три коровы, а раньше было три стада и в каждом стаде до сотни коров. Еще раньше, перед самой революцией, в пестяковской округе было около шести тысяч лошадей и десяти тысяч коров. Впрочем, коров при желании еще развести можно, а вот такой умерший промысел, как вязание шерстяных чулок и варежек, — это вряд ли. До революции в Пестяках и окрестных деревнях не вязали только коровы и кошки с собаками. Вязали даже слепые на ощупь. Местные однопалые варежки, или «вареги», как их здесь называли, продавались не только в губерниях Центральной России, но даже и во Владивостоке, Порт-Артуре и Финляндии. Во время Русско-турецкой войны в 1877 году у наших солдат, бравших Шипку, были на руках теплые пестяковские варежки.

33

Большая часть экспонатов подарена музею местными жителями. Куплены только два самовара за пятьсот рублей, но не потому, что больше купить нечего, а потому, что не на что. Денег музею не дают, кроме как на зарплату сотрудникам.

34

Правду говоря, Игнатий Шериман ехал в Московию совсем не по целине, а по довольно проторенной дороге. Еще при отце Петра Первого, Алексее Михайловиче, отец Игнатия Шеримана Захарий Саградов (Шериманян) приезжал в Москву по делам Армянской торговой компании из Новой Джульфы. Чтобы дела этой компании шли в России не просто хорошо, а очень хорошо, подарил он русскому царю трон. Покрытый золотом и слоновой костью трон был инкрустирован жемчугом, яхонтами и восемьюстами алмазами. После этого дела Армянской торговой компании пошли так хорошо, что английские купцы, торговавшие в Московии в то время, довольно долгое время испытывали такую неприязнь к армянам… Не только на свою любимую жареную треску с картошкой смотреть не могли, но даже и от черной икры отворачивались. В скобках все же должен заметить, что некоторые историки сомневаются в том, что Захарий Саградов был отцом Игнатия Шеримана. Ну может, и не отец. Может, дядя. Может, даже двоюродный. Может, и не дядя вовсе. Согласитесь, однако, что с отцом вся эта история выходит гораздо занимательнее.

35

Шафиров и Толстой получили от правительства жалованную грамоту на «исключительное заведение в России фабрик серебряных, шелковых и шерстяных парчей и штофов, також бархатов, атласов, камок и тафт, и иных всяких парчей… лент… и чулков». Еще и торговать беспошлинно всем произведенным добром разрешили на всех ярмарках пятьдесят лет. Еще и дали беспроцентную ссуду. Наверняка Петр наградил бы их рубанком или стамеской с царского плеча, если бы они произвели хоть что-нибудь сравнимое по качеству и цене с заграничными шелками.

36

Будете ехать из Москвы во Фряново — у моста через реку Ширенку посмотрите направо — увидите синюю табличку, на которой так и написано «р. Ширенка». Станете этой же дорогой возвращаться в Москву (а другой там и нет, поскольку во Фрянове дорога кончается), то на табличке с противоположной стороны моста тоже увидите синюю табличку, на которой будет написано… «р. Ширинка». То ли «топограф был, наверное, в азарте иль с дочкою судьи накоротке», то ли еще что…

37

Была и еще одна причина, по которой текстильные фабриканты (в том числе и Шериман) обратились с прошением к Анне Иоанновне о закреплении рабочих на фабриках, — воровство. Одна мануфактура у другой мануфактуры тащила все, что не только плохо, но даже и хорошо лежало. Воровали технологии крашения, рисунки по тканям и образцы самих тканей. И ведь что удивительно — одной рукой подписывали прошение к императрице, а другой (всеми остальными руками), даже и не подозревавшей о том, что делает первая, продолжали воровать.

38

Вот на этом месте вы, поди, ждали какой-нибудь фривольной шутки о гризете и гризетках? Ее не будет. Гризетки — тема совершенно другого рассказа. Да и какие, спрашивается, гризетки в России во времена Анны Иоанновны и Елизаветы Петровны? О них тогда и знать не знали. То есть знали, конечно, но называли по-другому.

39

Нельзя сказать, что государство ему не помогало. Помогало, как могло и умело, а умело оно прислать во Фряново несколько десятков рабочих с разорившихся фабрик, лихих людей, промышлявших на большой дороге, и пьяниц (куда же без них), которых у государства всегда было в достатке. К примеру, в 1748 году на фабрику была отдана за «пьянство и позднехождение» крестьянка Анна Васильева из деревни Мневники, которую, как следует из материалов ее дела, в деревню Фряново «за непотребством староста со крестьянами не принимают».

40

Первая школа просуществовала около десяти лет. Родители не хотели отдавать детей учиться. Дети, как и взрослые, зарабатывали деньги, трудясь от зари до зари на фабрике. Хоть и платили им не в пример меньше взрослых, а лишними эти копейки в семьях не были. Да и крепостного права никто не отменял. Сегодня ты десигнатор, а завтра конюх, если барин захочет, и на конюшне тебе спину изрисуют плетьми так, что никакому десигнатору такие узоры не снились.

41

Спроси у любого из тех, кто прочел хотя бы школьный учебник истории, знает ли он Демидовых? Конечно знает. И про уральский чугун и пушки знает. А вот про Лазаревых вспомнят только специалисты да те энтузиасты, что до сих пор каждые четыре года устраивают Лазаревские чтения. И это при том, что семейство Лазаревых, в отличие от Демидовых, управляло своими уральскими заводами полтораста лет до самого начала военного коммунизма, а не уехало в XIX веке на ПМЖ в солнечную Италию.

42

Между прочим, в жалованной грамоте Екатерины Второй, подтверждающей дворянское достоинство рода Лазаревых, сказано: «…выехал он Лазарь с детьми с имением в нашу Империю, здесь же здесь завел знатную Мануфактуру и всегда оказывал с детьми своими нам многие услуги, за что Мы 1774 года 20 мая его Лазаря Лазарева, его детей и их потомков пожаловали в российские дворяне».

43

Выстроил, но пожить в ней не успел. Иван Лазаревич скончался в том же самом году, в котором усадьбу достроили. Тем не менее с его жизнью во фряновской усадьбе связан целый ряд легенд, которые с большим удовольствием и каждый раз с новыми подробностями вам расскажут… нет, не в музее. В музее теперь все поставлено на научную основу, а вот от краеведов-любителей можно узнать, к примеру, легенду о Красном Алмазе.

Мало кто знает, что отец Ивана Лазаревича Лазарева, Лазарь Назарович Лазарев, вывез из Персии вместе с бриллиантом «Орлов» еще и Красный Алмаз. Дело в том, что Лазарь Назарович был казначеем персидского шаха и понравившиеся ему казенные алмазы откладывал на черный день. Красный Алмаз был отложен на черный день одним из первых. К тому времени, когда усадьба была построена, Лазарь Назарович уже давно умер, и в стену усадьбы Красный Алмаз пришлось замуровывать его сыну Ивану. Обо всем этом, начиная со службы Лазаря Назаровича у шаха, откладывания алмазов на черный день и до самого места, куда Красный Алмаз замуровали, подробно написано в старых бумагах [в этих же бумагах было написано, что за продажу бриллианта «Орлов» русской короне императрица положила Ивану Лазареву ежегодную пенсию в четыреста тысяч золотых екатерининских рублей, а не в ассигнациях, как думают незнающие люди], которые были найдены под обоями при ремонте усадьбы. К несчастью, бумаги вместе с обоями куда-то потом запропастились, но еще первый директор музея в знак особого доверия показывал то место в усадьбе, куда был замурован драгоценный камень. Ну не то чтобы указывал конкретно то самое место, где Иван Лазаревич крестиком отметил схрон с алмазом, а поднимал указующий перст к потолку второго этажа, возводил очи горе и таинственно молчал. То место, в котором первый директор музея многозначительно молчал, закатывал глаза и поднимал вверх палец, мне показали. Крестика, который оставил Иван Лазаревич, я там не увидел — должно быть, случайно забелили при очередном ремонте. Тем не менее молва о Красном Алмазе дошла до столицы и телевизионный Третий Мистический Канал оборвал все телефоны нынешнему директору музея, умоляя пустить их в дом с бриллиантоискателем, чтобы если и не отыскать сокровище, то хотя бы сделать о нем мистическую передачу. Уже и ведущий натренировался поднимать палец вверх, уже и перемерил он на плане усадьбы все комнаты, все коридоры и чуланы, не оставив невымеренной ни пяди. Оказалось, что высота всего дома десять саженей три аршина и шесть пядей, а если взять отдельно высоту комнат, расположенных одна над другой, и сложить, и еще прибавить толщину перекрытий, то окажется, что общая высота равна не более десяти саженей одного аршина и трех пядей. Значит, куда-то исчезли целых два аршина и три пяди… или две. Короче говоря, совершенно ясно, что Красный Алмаз надо искать наверху. Конечно, правильно, что директор их не пустила в усадьбу, но если бы пустила — какие сокровища Агры могли бы получиться…

Еще одна легенда связана с виноделием. Могли ли Лазаревы, при‑ родные армяне, не заниматься виноделием? Нет, бутылок с коньяком в усадьбе или усадебном парке не находили. То есть находили, но пустые и к Лазаревым отношения не имеющие никакого. И все же… Однажды в парке, в беседке, которая не сохранилась, какой-то мальчик, в тот самый момент, когда то ли в карты играл с товарищами, то ли просто курил в рукав тайком от родителей, провалился под землю и вылез пьяный там обнаружил огромный подвал глубиной с четырехэтажный дом [по другой легенде, которая является ответвлением от этой, в таких же четырехэтажных подвалах, но под самой усадьбой, выращивали тутового шелкопряда, чтобы не возить его из Персии. Выращивали, понятное дело, в самом строгом секрете], в котором стояли не менее огромные бочки с коньяком, полусладким армянским шампанским и даже армянским портвейном, против которого португальский просто карлик… Вино, как и беседка, не сохранилось. И бочки тоже. Вы хотите спросить — а был ли мальчик? Может, и был, но он тоже не сохранился.

Совсем в отрывках до нас дошло еще одно предание о посещении усадьбы князем Потемкиным-Таврическим и канцлером империи князем Безбородко. Собственно говоря, кроме этого факта ничего более и не известно. Читателю предлагается самому додумать, что из армянских вин и коньяков было подано к столу, подарил ли Иван Лазаревич своим гостям шелковые халаты, расшитые павлинами и куропатками, родились ли у нескольких крестьянских девок через положенное время младенцы и не живут ли до сих пор во Фрянове в полной безвестности и нищете внебрачные дети Григория Александровича и Александра Андреевича, скрывающие свои знаменитые фамилии под самыми обычными.

44

Да понимаю я прекрасно, что этот факт к созданию музея не имеет никакого отношения. Просто мне жалко выбрасывать такую затейливую деталь. Пусть она и от другого рассказа. Из точно таких же деталей отмечу бюст Сталина и аптеку на площади рядом с усадьбой. Сначала о бюсте. В начале пятидесятых решили строить во Фрянове Дом культуры, выкопали котлован под фундамент, и… в это самое время лучший друг физкультурников и велосипедистов отдал Повелителю мух то, что было у него вместо души. Фряновцы, как только пришел приказ из столицы о том, что физкультурники, не говоря о велосипедистах, показали на следствии, что никакого друга у них нет и не было, не медля ни дня снесли бюст к чертовой матери, а для того, чтобы впредь избежать ненужного поклонения каменному идолу и, не дай бог, жертвоприношений, его бросили в котлован и сделали частью фундамента. На тему сталинских основ фряновской культуры вы пошутите сами у себя в голове, а я расскажу вам об аптеке. На самом деле ничего особенного в этой аптеке нет. Еще в советские времена она была построена по типовому проекту во Фрянове. В лихие девяностые кто-то из тех, у кого в тот момент были руки по локоть во власти, смог приватизировать это здание. Аптечный бизнес — дело тонкое, и его так просто, как здание, украсть невозможно. Бизнес заупрямился и не пошел, а здание аптеки осталось. Не пропадать же добру, подумал удачливый приватизатор и поселился вместе с семьей в крепком бетонном здании аптеки, огородил его железным забором и протянул во дворе веревки для сушки белья. Говорят, что дня не проходит, чтобы фряновские мальчишки не позвонили в звонок у ворот и, перед тем как стремглав убежать, не спросили — нет ли в продаже презервативов анальгина или зеленки.

45

Мне бы не хотелось делать из этих фактов никаких и тем более далеко идущих выводов. Представим себе, к примеру, ящик для пожертвований в Доме-музее Пушкина в Кишиневе или такой же, но Гоголя в Полтаве. Представили? То-то и оно. Особенно в Полтаве.

46

И это при том, что Иван Лазаревич хотел сохранить фабрику «яко памятник трудов своих собывшийся благотворными одобрениями Монархов российских, трудолюбию подданных своих покровительствовавших, и для того никогда не соглашаясь оною продать в чужие руки и за самые знатные суммы, — хотя удобные к тому случаи и встречались».

47

Написал бы я сейчас, что иностранец по фамилии Каненгиссер остался жить в России и понемногу превратился в Каннегисера. Царская паспортистка ошиблась и при выписывании вида на жительство потеряла одну букву «с», а вторую «н» случайно задела пером и передвинула на другое место. Обычное дело. С поручиком Киже еще и не такое приключилось. Внук Каненгиссера, поэт Леонид Каннегисер пристрелил в восемнадцатом году из нагана ядовитую жабу — чекиста Урицкого. Это о Каннегисере писал Бальмонт «Пусть вечно светит свет венца бойцам Каплан и Каннегисер». И никто бы проверять не стал. Так ведь не напишу же, потому как совесть без зубов, а загрызет. Жалеть, однако, буду обязательно.

48

Местные жители называли машины Жаккара «жигарками».

49

Довольно быстро жаккардовое ткачество распространилось по всей округе, а потом и по России, и только богородский купец первой гильдии Лев Дмитриевич Лезерсон, имевший свою шелкоткацкую фабрику, отказался устанавливать у себя французские станы, а взял да и усовершенствовал обычный стан. Тут бы надо написать, что дальше опытного образца дело не пошло и правительство, к которому Лезерсон обращался с просьбой, показало ему… Не обращался он. Даже и не думал. Сам запатентовал свое изобретение, наладил производство своих станов и стал их продавать не куда-нибудь, а в Европу, и даже французские текстильные фабриканты лезерсоновские мистрали охотно покупали. Вообще Лезерсон был человеком удивительной судьбы. Родом он был из Любавичей, из очень религиозной и очень бедной еврейской семьи и, конечно, должен был стать раввином, тем более что его папа был очень дружен с самим Шнеерсоном, часть книг из библиотеки которого у нас через много лет так коварно умыкнули и вывезли за океан. Лезерсоны часто ходили в гости к Шнеерсонам, в доме которых было, как известно, ужасно шумно из‐за постоянных религиозных диспутов. Обычно маленький Лева забивался куда-нибудь в угол и немножко шил. Никакими силами его невозможно было оторвать от иголки и нитки. В конце концов родители поняли, что раввина из него не получится, дали ему денег для покупки небольшой швейной фабрики, купили удостоверение купца первой гильдии и посадили на поезд до Москвы.

50

Кстати, о бархате. «Папа всячески поддерживал промышленников, как, например, некоего Рогожина, который изготовлял тафту и бархат. Ему мы обязаны своими первыми бархатными платьями, которые мы надевали по воскресеньям в церковь. Это праздничное одеяние состояло из муслиновой юбки и бархатного корсажа фиолетового цвета. К нему мы надевали нитку жемчуга с кистью, подарок шаха Персидского». «Папа» здесь император Николай Первый, а «мы» — его дочери, великие княгини Ольга и Мария. Написано о рогожинском бархате Ольгой Николаевной, королевой Вюртембергской, в воспоминаниях в 1883 году. Хорошего качества, значит, был бархат, раз о его производителе не забыли и через пятьдесят с лишним лет.

51

Тут понятно почти все. Александрин — это полосатая ткань из смеси льна и хлопка. Омбре — узор на тканях набитый или вытканный полосками и переливами оттенков, а вот что такое «де суа Перс». «Шишков, прости, не знаю, как перевести».

52

Правду говоря, оно и сейчас годится только для него. В Товариществе Фряновской шерстопрядильной мануфактуры, которое создали Залогины, одним из акционеров был фабрикант Сергей Иванович Четвериков, тоже имевший свою фабрику. Так вот он как раз и поставил перед собой задачу вывести именно таких овец, шерсть которых будет годна для производства тонкой пряжи. И почти вывел, но тут случилась революция и все его овцы просто передохли от бескормицы.

53

Со всем тем работа на фабрике медом не показалась бы никому. Работали круглосуточно, но не в три, а в две смены. Первая смена начинала по гудку паровой машины в пять утра и работала до восьми вечера (вторая с девяти вечера до пяти утра). В десять утра перерыв на сорок пять минут на завтрак. В три часа дня — часовой обед. Под праздники рабочий день был на два часа короче. Неделя ночной смены, затем неделя дневной и снова дневной. Дети работали с двенадцати лет. Драмкружки и библиотеки, конечно, были нужны, но, как говорил герой чеховского рассказа, «сделайте же для них ненужным грубый животный труд, дайте им почувствовать себя на свободе и тогда увидите, какая, в сущности, насмешка эти книжки и аптечки».

54

Среди местных краеведов, любителей рассказывать о том, как было на самом деле, бытует легенда о том, что в процессе национализации усадьбы новые хозяева выставили за порог дома ненужные им буржуазные пальмы в кадках. Это увидел старый и седой как лунь садовник бывших хозяев. Ночью он отнес пальмы в дальний угол усадебного парка и, поскольку дело было зимой, каждый день ходил поливать их кипятком. Так и вижу эту душераздирающую картину — луна, трескучий мороз, узкая тропинка, протоптанная между сугробами, и по ней осторожно пробирается сгорбленный старик в нагольном тулупе с большим медным чайником в руке, от которого валит пар. Пальм с тех пор, понятное дело, не сохранилось, а вот прекрасный парк остался. Растут в нем яблони, сливы, малина и смородина. Летом работники музея устраивают небольшие грядки и сажают на них овощи. Приезжающих детей с экскурсиями отправляют в парк есть яблоки, а сами пьют чай с малиной на веранде второго этажа.

55

Мало того что при написании этого рассказа о Фрянове я вовсю пользовался краеведческими работами Александра Послыхалина и Екатерины Черновой, так я еще и умучил их бесчисленными вопросами.

56

Есть в тех краях и еще одно село под названием Кравотынь. Предание говорит, что татаро-монголы в этом селе уничтожили всех и их отрубленные головы насадили на частокол. Получился кровавый тын или Кравотынь.

57

В 1922 году медленно запрягавшие потомки Евстафия и Тимофея наконец-то назвали две улицы в их память — Евстафьевская и Тимофеевская.

58

Теперь селигерских сомов днем с огнем не найти, но местные торговцы копченой рыбой их продают на каждом углу. Продают даже терпуга, который и вовсе океанская рыба. Впрочем, отдыхающие берут и терпуга. Они и копченые сети с копчеными удочками съедят. Особенно когда мешают пиво с водкой.

59

Добавим только, что в Осташкове есть еще и Музей рыбы, в котором собраны разнообразные сети, верши, мережи, кораблики и удочки. Рыболовных рассказов там и в помине нет, но вам покажут заспиртованный щучий глаз размером с кулак взрослого ребенка и расскажут, что второй глаз не уберегли от чаек, а сама щука имела такие огромные зубы… Если приглядеться, то на задней стороне этого фарфорового, искусно расписанного глаза по-немецки мелко-мелко написано «Этим щучьим глазом мастер Крамбс начинает коллекцию глаз хищных речных рыб по заказу кафедры зоологии университета г. Санкт-Петербурга. 1865 г.» При этом вам, само собой, дадут понюхать для пущей убедительности спирт из банки с глазом.

60

Все могло быть еще хуже, если бы по указу царя Федора Алексеевича в конце XVII века не запретили обучаться дома у иностранных учителей. Власти, как это обычно с ними у нас бывает, боялись тлетворного влияния на мальчишек и девчонок западных ересей. Их родители тоже боялись. И ересей и властей. Вот тут-то Леонтию Теляшину фортуна и улыбнулась.

61

Представляете себе государя, президента, премьер-министра, спикера парламента, способного оценить энциклопедическую полноту математических, астрономических и физических знаний собеседника? Я тоже не представляю.

62

Не хотел я об этом говорить, но… из песни слов не выкинешь. Магницкий написал не только учебник. Он еще написал памятную записку по делу Дмитрия Тверитинова. Жил такой сторонник протестантизма в Москве одновременно с Магницким. Неоднократно спорил с ним Леонтий Филиппович. Однажды одиннадцать часов кряду длился их богословский диспут. И даже победил Магницкий Тверитинова, а после победы… взял да и написал записку члену канцелярии Сената графу Мусину-Пушкину о еретике Тверитинове и его единомышленниках. С одной стороны, это, конечно, записка, а с другой, как считают некоторые историки… получился натуральный донос. Мусин-Пушкин поначалу хотел дело замять, считая его несерьезным, но Магницкий настаивал и даже принес собственноручно составленный список тетрадей Тверитинова. Правда, царь благоволил лютеранам и все ограничилось церковным покаянием для обвиняемых. Приняли их обратно в ряды православных и отправили замаливать грехи в московские монастыри. Даже не сослали в подмосковные, не говоря о Соловках. Только одного, Фому Иванова, который, как доносил Магницкий, «улучив своей злобе час удобный, взял с собой в церковь, под одеждой утаив, нож железный великий, которым лучину щепают, просто именуемый косарь, и уединяся еретическому злобному духу, ему помогающему, начал рубить образ святого Алексея митрополита, стоящий при его раке», за такое, с позволения сказать, иконоборчество, прилюдно сожгли заживо в деревянном срубе на Красной площади. Сожгли бы заодно и все документы по этому делу. Ни к чему нам знать эти подробности о Магницком. Хватило бы и учебника арифметики.

63

Осташков входил тогда в Новгородскую губернию.

64

Когда в 1878 году вновь открытая земская почта Осташкова выпустила почтовые марки с городским гербом, то оказалось, что один из ершей на гербе плывет в противоположную двум другим сторону. За такую марку настоящий, сошедший с ума на почве собирания марок филателист отдаст все, что можно. И что нельзя тоже отдаст.

65

Справедливости ради надо сказать, что банк пожертвовал только за первые полвека своего существования около ста шестидесяти тысяч рублей на городское благоустройство. Сумма для XIX века и такого небольшого городка, как Осташков, более чем значительная.

66

На одном из ярусов колокольни Троицкого собора устроено что-то вроде небольшой выставки фотокопий документов, рассказывающих об осташковских колоколах. Уж как и почему туда затесалась фотография первой страницы герценовского «Колокола» — я не знаю, а привлек мое внимание рисунок пятисотпудового колокола Троицкого собора. Провисел он на колокольне тридцать лет и в 1838 году треснул «от безрассудно производимого звона в Пасхальную неделю». Как говорится, пошли дурака Богу молиться — он не только лоб, но и колокол расшибет… К чести осташковцев, они перелили этот колокол с прибавкой к нему двухсот восьмидесяти пудов.

67

От директора музея услышал я и о знаменитом осташковском рецепте постных щей со снетками. Снеток, как известно, есть озерная форма корюшки и точно так же пахнет свежими огурцами. В этом смысле именно жители Осташкова, а не Твери, как можно было бы подумать, чувствуют себя культурной столицей Тверской губернии. Селигерский же снеток, вылавливаемый в районе Осташкова, хоть и меньше петербургской корюшки, но, в отличие от последней, обладает гораздо бóльшими и очень выразительными глазами. Точно так же, как и грибы в Рязани. Побывать в Осташкове и не поесть щей, не заглянуть в глаза снетку…

Но вернемся к рецепту. Для щей необходимы сушеный снеток и квашеная капуста. Капусту несколько часов томят, а снеток предварительно замачивают в воде… Квашеной капусты у меня не было. Ну какая, спрашивается, квашеная капуста в середине июня. К середине июня вся молочная кислота, которая придает ей приятную кислинку, превращается в серную. Снетка мне тоже не удалось купить. Отчего-то в тот день, что я был в Осташкове, им не торговали. Зато была в изобилии свежая вобла. Пахучая и мягкая, в собственном рыбьем жиру. И я решил свернуть в сторону от проторенной осташковцами кулинарной дороги.

Самое сложное в моем рецепте — очистить от чешуи, костей, внутренностей несколько рыбин и не съесть их. Особенно если они с икрой. Непосредственно перед очисткой и потрошением воблы необходимо, от греха подальше, вынести из дома все пиво. Все остальное просто. Очищенные спинки воблы бросаем в кастрюлю с холодной водой на полчаса. Свежую капусту и картошку нарезаем, как для обычных щей. Отдельно пассеруем репчатый лук, морковь и помидоры. К ним же, слегка обжаренным, добавляем ложку муки и немного подрумяниваем. В кипящую воду бросаем капусту, картошку и спинки воблы, вытащенные из соленой воды. Чуть позже туда же отправляются пассерованные лук, морковь, помидоры и свежий сладкий, нарезанный соломкой болгарский перец. Для полноты картины прибавляем душистый перец горошком, немного черного жгучего и только что сорванный с грядки, мелко нарезанный укроп, за которым посылаем на огород поднятую по тревоге жену. После этого варим щи еще одну или полторы минуты, газ выключаем, кастрюлю накрываем крышкой и нетерпеливо ходим вокруг нее где-то около часа, а лучше двух, мешая щам настаиваться. Через полчаса, не выдержав, открываем крышку, зачерпываем половником красную дымящуюся гущу с кусочками воблы, подставляем под половник глубокую тарелку, наливаем, добавляем столовую ложку деревенской сметаны…

Другой на голубом глазу рассказал бы вам, что язык можно проглотить, что ароматный пар щекочет ноздри до изнеможения, а я вам скажу чистую правду. Не горькую, но совершенно невкусную. Щи получились именно те, о которых у нас говорят: ни рыба ни мясо. Их только в пост и есть, чтобы без всякого удовольствия. По правде говоря, я это понял еще тогда, когда добавил к щам болгарский перец. Просто не хотел заранее расстраиваться. Потому и велел жене срочно принести из огорода побольше укропа, чтобы убить запах воблы и рыбьего жира в щах. Нет, конечно, щи почти не пахнут воблой, но рыба превратилась в какой-то разваренный слабосоленый хек или даже минтай… Одно меня утешало — воблу я извел не всю, а несколько бутылок темного английского эля предусмотрительно убрал в подвал. Хотя… если бы жена принесла из огорода побольше укропа и сделала это быстрее и при этом не показывала всем своим видом, что ничего у меня не получится…

68

Шкипер моторной лодки «Крым», атлетического сложения мужчина по имени Славик, рассказал, что с работой в Осташкове не очень. За восемь тысяч в месяц на кожевенном заводе ему горбатиться неохота, и потому промышляет он катанием туристов по Селигеру и рыбалкой. Выгоднее получается. Ловят они… не на удочку. Прошлым летом поймал Славик полтора центнера угря. Пойманную рыбу местные жители морозят и по мере надобности размораживают и коптят. Так что и в январе вам предложат и копченого угря, и судака, и жереха с лещом. Правда, в этом году с угрем плохо. То ли кожевенный завод что-то слил, то ли еще что, но уловы плохие. За два месяца едва-едва десять килограмм набралось. Зато он заработал денег на строительстве очередного цеха на острове Городомля, где делают военное известно что для известно чего. Оно бы, конечно, можно и в Москву поехать на заработки и заработать несусветных деньжищ, но там нет ни Селигера, ни сосен, ни озер, ни островов, ни угря, ни…

69

Ну, насчет всех двадцати четырех я, конечно, погорячился, но уж за первые четыре можно ручаться.

70

Даже собака, облаявшая великого поэта, когда он вышел из коляски размяться, и чуть не оторвавшая штрипки его панталон, лаяла не гав-гав, а вульф-вульф. Она потом описала этот случай в своих утерянных ныне мемуарах.

71

Во время чтения она несколько раз спотыкалась об ограждения старинных диванов и кресел, говорила в сердцах «е-мое» и снова продолжала читать про чудное мгновенье или мороз и солнце день чудесный.

72

Читая о том, как безответно любила Анна Вульф Александра Пушкина, мне хотелось, как давным-давно в детстве, когда мы в кино смотрели про Чапаева и кричали ему: «Обернись! В тебя стреляют!», крикнуть Пушкину: «Обернись! Тебя любят!» Если бы он обернулся…

Женился бы на Анне Николаевне вместо Натальи Николаевны и жил бы с ней припеваючи в Малинниках. Она никогда бы не позволила себе сказать ему даже в сердцах: «Александр, как ты мне надоел со своими стихами!». И в Петербург он ездил бы редко и только по издательским делам. И прожил бы долго, лет восемьдесят, не меньше, вместе с женой, кучей детей, внуков и Ариной Родионовной, которой было бы… столько не живут, сколько ей было бы.

Пушкин отечески пожурил бы Гоголя за «Выбранные места из переписки с друзьями», и Николай Васильевич на него ни за что бы не обиделся, как на неистового Виссариона. Подсказал бы ему, как переписать второй том «Мертвых душ», чтобы не хотелось его сжечь. Чичиков, по версии Пушкина, решительно увез бы губернаторскую дочку, потом тайно обвенчался бы с ней в сельской церкви, потом помирился бы с губернатором, купил бы имение на его деньги возле имения Манилова, построил бы между имениями мост с лавками, завел бы в них такую торговлю, такие ремесла, такую народность и такое самодержавие с православием, что сам государь император уже подготовил бы указ о пожаловании Чичикова с Маниловым генералами… как вдруг открылись бы страшные злоупотребления в этих заведениях по части подпольного винокурения и беспошлинной игры в вист, фараон и стуколку на очень крупные суммы казенных денег. Нарядили бы следствие, пришлось бы откупаться от станового пристава, исправника, следователя и даже привратника в губернском Следственном комитете и прокуратуре. Только прокурору ничего не досталось бы, поскольку он умер еще в конце первого тома. Чичиков наделал бы тысячных долгов, продал бы за бесценок женины бриллианты, серебряные ложки и серебряное, с позолотой, ситечко и в один прекрасный день сбежал бы в бричке на голое тело с Селифаном и Петрушкой, оставив на попечение своей супруги кучу маленьких чичонков.

Что же касается Достоевского, то его Пушкин разбранил бы в «Отечественных записках» или «Современнике» за отвратительный слог и за то, что редкий читатель сможет дочитать до середины речь прокурора в «Братьях Карамазовых». Да и сам он сколько ни усиливался читать эту речь, а все равно засыпал, не дойдя даже до половины. И приводил бы ему в пример Гоголя, у которого прокурор помер тихо, незаметно, не произнося никаких речей вовсе. Хотя и признался бы потом, что всплакнул над историей Илюши Снегирева и над слезинкой ребенка, о которой говорил Иван Карамазов, но в целом, заключил бы Александр Сергеевич, — это нудно, нравоучительно сверх меры и так длинно, что можно удавиться. Он еще приписал бы, что у автора ПГМ в самой последней стадии, но эти строчки вычеркнула бы цензура.

Вообще Пушкин не любил пишущих длинно и еще раньше, в тех же «Отечественных записках», опубликовал бы разгромную рецензию на «Войну и мир», заявив, что сам бы написал этот роман в три раза короче в четыре раза более короткими предложениями. Толстой этого «старику Белкину», как он его за глаза называл, простить бы не смог, но на дуэль бы не вызвал, а вместо этого фирменный поезд Кишинев — Москва, под который бросилась Анна Каренина, назвал бы «Алеко». Впрочем, Пушкин на него бы и не обиделся. Он очень любил бы железную дорогу и все с ней связанное, особенно вагоны-рестораны, и всегда требовал у официантов шампанское марки «Анна Каренина». Ездил бы каждый год с женой и внуками в Одессу, к морю, по Курской железной дороге и каждый раз, подъезжая к тому месту, куда Толстой выходил пахать, высовывался бы в окно, и… тут Анна Николаевна хватала бы его за фалды сюртука, втаскивала обратно и тихонько говорила бы в его пахнущее паровозным дымом оглохшее ухо: «Не надо, Сашенька, ей-богу, не надо. Перед людьми неловко. На вот, закуси лучше». И протягивала бы ему наколотый на вилку соленый рыжик или кусочек жареного битка с луком.

И наконец, самое главное. Проживи Пушкин дольше, от него нам остались бы фотографии, а не только портрет Кипренского.

73

Кто это? (фр.).

74

В какой-то книжке я вычитал, что в тот год правительство запретило использовать колокольчики на своих или вольных лошадях. Колокольчики полагались только тем, кто ехал на государственных, почтовых лошадях. К рассказу о Бернове, Пушкине и Анне Вульф это, конечно, не относится, но почему-то запомнилось. Пушкина убили, и колокольчики отменили…

75

Мужа Евфросиньи Старицкой, Андрея, еще Елена Глинская уморила голодом в тюрьме, а сына, Владимира Андреевича, вместе с женой и двумя детьми отравили по приказу сына Глинской, Ивана Васильевича. И это несмотря на то, что Владимир Андреевич был видным военачальником того времени и отличился при взятии Казани и вообще был лоялен своему сюзерену даже наедине с самим собой.

76

Была такая страсть у московских великих князей меняться со своими младшими братьями и другими родственниками землями, селами и городами. Тем, понятное дело, деваться было некуда. Попробуй откажись. Хорошо еще, если после обмена получишь такой же городок и с такой же крепостью, но без зубцов на стенах, или без сполошного колокола на башне, или без воды во рву, а с болотом и квакающими лягушками. Бывало, что и вместо реки окажется ручей, в лесу вместо лосей и вепрей одни зайцы с мышами и в деревнях все мужики бражники, а бабы старые, страшные и нарожали одних девчонок.

77

Судьба плащаницы «Оплакивание Христа», подаренной Евфросиньей Старицкой и ее сыном князем Владимиром Андреевичем Старицким московскому Успенскому собору в 1651 году, была непростой. В 1812 году ее увезли с собой в обозе французы, но успели довезти только до Смоленской губернии, где обоз был у неприятеля отбит, а плащаницу передали в смоленский Успенский собор.

78

В каменоломни или пещеры, конечно, самому, на свой страх и риск, лучше не ходить. Говорят, что тянутся они на многие десятки километров в разные стороны от Старицы и заблудиться в них ничего не стоит. Не заблудиться с проводником стоит полторы тысячи рублей. Еще и выдадут вам фонарик и одежду, в которой не жалко ползать по узким лазам между каменными мешками. Многие пещеры имеют свои собственные названия, например, Дохлобарсучья или Капкан. Не сказать чтобы красиво, но… если в пещере сдох барсук, то как прикажете ее называть? Наша группа полезла в пещеру без названия, вход в которую был узок, и даже очень — пришлось ползти по нему ползком. Впрочем, недолго — всего метра два или три, которые показались мне стометровкой. Зато, как объяснил нам проводник, чем уже вход в пещеру — тем она чище. Он знал, что говорил.

Проводником у нас был бывший десантник и бывший милиционер, а ныне преподаватель физкультуры местного педагогического колледжа Андрей Морозов. Его в Старице (и за ее пределами) знают все, кто хоть раз бывал в местных каменоломнях. Андрей водит туристов по пещерам около двух десятков лет и знает в них каждый камень и каждую летучую мышь по имени. Он показал мне большого слизняка, сидевшего на потолке прохода, по которому мы пробирались на четвереньках, и сказал: «У него еще есть брат, но он сегодня не пришел», — и тут я подумал… Ну, неважно, что я подумал. В самом дальнем углу пещеры мы обнаружили надпись, которая гласила о том, что некий «доктор Вадсон ночевал в пещере в полном одиночестве», а рядом другую, из которой было ясно, что всего лишь ночью позже здесь ночевали «Роман и две Ани». Кто их знает, почему они разминулись, — то ли Роман обидел Вадсона, то ли Аням он не понравился еще в электричке Москва — Тверь, когда выпил почти целую бутылку чилийского красного сухого вина, предназначенного для глинтвейна, что ли… Короче говоря, они ночевали раздельно. Не в тесноте, но в обиде, и одна из Ань думала, что, может быть, зря она так…

Андрей рассказал нам еще множество историй из жизни любителей приключений на свою… и на чужую тоже, из которых я запомнил только две. Первая о юноше и девушке, заблудившихся в одной из пещер, где они устроили романтический вечер при свече, которая сгорела раньше времени. Их искали почти двое суток, и они не отзывались на крик «Люди, ау!», а отозвались только на «Москвичи!». Вторая история о том, как местные милиционеры в пещере обмывали майорские звезды одного капитана. Был стол, который с трудом протащили через узкий вход, было шампанское, и был белый танец при фонариках. Чем хороша пещера для подобных мероприятий — в нее не надо приносить интим, поскольку он здесь уже разлит повсюду.

Вообще с каменоломнями связано множество местных легенд, начиная с легенды о том, что призрак той самой старушки, что изображена на гербе Старицы, до сих пор бродит по пещерам и помогает заблудившимся найти выход. Судя по тому что в старицких каменоломнях пропал не один десяток людей, помогает она далеко не каждому. Утверждают также, что по просьбе гербовой старушки, страдавшей от жажды, Господь открыл в пещере ключ и бил этот ключ с потолка, но не все время, а лишь во времена тяжких испытаний. Последний раз ключ забил весной сорок первого года. Ключа я не видел и следов от него тоже, зато видел корни деревьев, пробивающиеся сквозь многометровую толщу известняка к подземным источникам воды. Только ради того, чтобы увидеть корни деревьев над собой, стоит забраться в старицкие каменоломни.

79

Правду говоря, это примечание напрямую к тексту не относится и представляет собой что-то вроде бокового ответвления к нему, но… я просто не смог пройти мимо старой афиши, которую увидел в краеведческом музее. Кстати, отпечатана она в типографии И. П. Крылова. Итак, место действия — Старица, летний городской театр. Построен по проекту одного из офицеров 5‐го Запасного саперного батальона, расквартированного в городе. Время действия — 1917 год, вторник, 1 мая. Программа народного гулянья. В первом действии оркестр 5‐го Запасного саперного батальона исполнит гимн Свободной России и другие произведения. Вслед за оркестром на сцену выходят Золотниченко, Дмитриев и Петров и представляют драматический этюд в одном действии под названием «Германский шпион». Соч. Трофимова. Финальная сцена — тщедушный, небольшого роста Петров с наклеенными «германскими» усиками и моноклем уходит, арестованный дюжим Золотниченко и бравым Дмитриевым. Мальчишки, сидящие на деревьях, бешено свистят и улюлюкают, все рукоплещут. Далее антракт, и офицеры ведут дам в буфет выпить шампанского или сельтерской воды с малиновым сиропом. Публика попроще лузгает семечки прямо на местах. Кое-кто уже успел выпить водки и теперь громко ругает правительство. Антракт заканчивается, и начинается второе действие. Хор певчих под управлением Широгорова исполняет гимн Свободной России на музыку Гречанинова, потом «Марсельезу» и «Смело, товарищи». После «Смело, товарищи» на эстраду выходит скрипка в сопровождении гитары. Как только они уходят, исполнив что-то испанское, появляются два гармониста. Снова антракт. Дамы уже не идут в буфет, но сидят и отмахиваются веерами и офицерами от комаров. Свежеет. Офицеры укутывают их шалями. В задних рядах шум и небольшая потасовка. Кое-кого уводят с подбитым глазом. Третье отделение снова открывает хор певчих под управлением Широгорова. Публика начинает зевать, и тут появляется Дмитриев из первого отделения со свежими анекдотами о Милюкове и германском кайзере Вильгельме. Хохот стоит невообразимый. Дмитриева не хотят отпускать, но он все же уходит, непрерывно кланяясь и прижимая руки к груди. Выходит Артемов с куплетами, пародиями и рассказами на злобу дня. Не успел уйти Артемов, как на сцену выбегают два танцора — Назаров и Иванов. Уставшая публика их освистывает. Всем не терпится увидеть обещанный фейерверк. Раздаются его первые разноцветные залпы, и все вскакивают со своих мест.

80

Подробности удивительной жизни Ивана Петровича Крылова я нашел в книге «Заложник эпохи» Александра Владимировича Шиткова, изданной в 2010 году. Автор книги — и сам известный всей Старице краевед, автор целого ряда трудов по истории Старицы, член Союза писателей РФ, почетный гражданин и лауреат множества местночтимых премий. Может быть, я и прошел бы мимо этой книги, но в авторском предисловии прочел о том, что «В сознании нескольких поколений людей коммунистическая идеология сложила о партии „Союза русского народа“ и ее членах стереотип черносотенца — законченного невежды, пропитого субъекта с дубиной. Даже ярлык красивый к ним придумали — „еврейский погром“», и понял, что чтение скучным не будет. Так оно и оказалось. Иной раз трудно и понять, чему посвящена книга — то ли краеведческой деятельности Крылова, то ли апологии его черносотенных взглядов. Что прикажете думать после прочтения такого пассажа: «„Россия для русских!“ — эту истину из сердца Крылова не могли уже выбить никакие штрафы…»? Вот и я подумал… Тяжело, поди, жилось Александру Владимировичу с такими-то взглядами при коммунистах. Небось, и доставалось ему от них по первое число. Оказалось, что нет, не доставалось. В молодости Шитков успешно продвигался по комсомольской линии. Был инструктором старицкого РК ВЛКСМ. Кабы не перестройка… К чему я это все… Без малого сто лет прошло со дня смерти первого старицкого издателя, метеоролога и краеведа Ивана Петровича Крылова… или не прошло?

81

Не знаю — пекли ли кривичи блины, но в «Кривитеске» на завтрак подают отменные блины с маслом и сметаной.

82

Правда, они почти никогда ее не пели, поскольку имя Мстислав плохо подходит для песен. В XIX веке ее переписал один русский офицер, служивший на Кавказе в Люблинском егерском полку. Вместо Мстислава получился Хас-Булат, а вместо молодого и полного сил князя — старик, которому изменила молодая жена. Как бы там ни было, а народной песня все же стала.

83

За полвека своей бурной жизни Мстислав Удалой успел побывать еще и новгородским и галицким князем.

84

Это, конечно, для иногородних легенда, а для торопчан — самая настоящая правда.

85

Да, фашисты. Это легенда, я предупреждал. Дуб могли бы поджечь и французы в двенадцатом году, но они сюда, к счастью, не дошли. Дошли только поляки во время Смуты, но Торопец присягнул Лжедмитрию, и дуб не тронули.

86

Со свадьбой Александра Невского связана еще одна история, которая начиналась как красивая легенда, а закончилась… все никак не закончится. Тесть Александра Невского, полоцкий князь Брячеслав, благословил молодых иконой Божией Матери. Икону невеста привезла в Торопец и оставила на память о своем венчании в церкви. По преданию, икона эта попала в Полоцк из Византии через Корсунь. Не одну сотню лет прожила она в Торопце. Одно время торопчане боялись, что заберет икону к себе в Москву Иван Грозный, и даже сделали с нее список, украсили его венцами, нарядными ризами, а оригинал спрятали в той же церкви, за алтарем. С Грозным обошлось — он не приехал и даже не прислал вместо себя Малюту Скуратова. Веком позже царь Алексей Михайлович, прослышав об иконе Торопецкой Божией Матери, о ее почтенном возрасте и византийском происхождении, дал торопчанам денег на постройку каменного Корсунско-Богородицкого собора. Собор этот простоял сто лет и в очередном торопецком пожаре обгорел так сильно, что пришлось строить новый. К счастью, икону удалось спасти. Торопчане решили построить новый собор. С деньгами у них тогда было туго — Торопец к концу XVIII века был уже бедным захолустным городом. Обратились к императору Павлу. Тот был не так набожен, как Алексей Михайлович, и дал лишь половину требуемой суммы. Торопчане поскребли по сусекам и с трудом, но все же собрали вторую половину. Построили новый собор, в котором икона благополучно хранилась до семнадцатого года известно какого века. Новая власть отдала икону, которая к тому времени находилась в аварийном состоянии, в местный музей на реставрацию, а в тридцатом году ее из Торопца перевезли в Русский музей и продолжили реставрировать. Уже отреставрированная, правда не очень удачно, висела она себе тихонько в одном из залов или даже коридоров Русского музея, и мало кто из проходящих мимо догадывался о ее удивительной судьбе. Торопчане что-то там говорили о том, что хорошо бы икону вернуть, но, видимо, так тихо, что их никто не слышал. Или уши у тех, кому они говорили, были заняты другим. Так и висела бы она там до сих пор, если бы в начале нынешнего века один небедный человек в небедном подмосковном поселке Княжье Озеро не построил на свои деньги храм во имя Александра Невского. Человек этот захотел иметь в своем храме икону Торопецкой Божией Матери. Нужные люди поговорили с нужными людьми в руководстве РПЦ, которое поговорило с Министерством культуры. Нужные люди поговорили со всеми, с кем надо было поговорить, и патриарх, не откладывая дела в долгий ящик, написал письмо министру культуры с просьбой разрешить временное хранение иконы во вновь построенном храме. Министр культуры как увидел письмо патриарха — так свой долгий ящик и открывать не стал, а в тот же день директору Русского музея направил бумагу, в которой предписывалось… Директор Русского музея, понятное дело, не собирался быть против и рвать на груди рубаху. Даже и не думал. Думала часть сотрудников музея, которая написала письмо президенту. Тогда у нас был президент, который по части быть против и разорвать рубаху на груди мало чем отличался от директора Русского музея. В одну из длинных декабрьских ночей 2009 года икону тайно, чтобы не беспокоить и не волновать сотрудников, написавших письмо президенту, перевезли в поселок Княжье Озеро. С тех пор она там, в поселковой церкви, на временном хранении. Как долго продлится это временное хранение, кроме небедного человека из небедного подмосковного поселка, не знает, видимо, никто. Министерство культуры клятвенно обещает вернуть икону в Русский музей, а музей обещает ее вернуть в Торопец. Вот только временное хранение никак не закончится. Торопчане тоже просят ее вернуть, но, видимо, так тихо, что их никто и не слышит. Или уши у тех… Внимательные читатели могут попенять автору на то, что не привел он ни фамилии небедного человека из небедного поселка, ни имени патриарха, ни министра культуры, ни президента. Поначалу-то я хотел привести, а потом подумал — что толку от этого знания? Ну зовут, к примеру, небедного человека Андреем Шмаковым, патриарха — Кириллом, а президента — Дмитрием Медведевым. Что из того? Могли бы звать и по-другому. И время могло быть совершенно другим. И вместо Торопца могла быть Тотьма или Балахна. И вместо иконы могла быть другая реликвия. Думаете, от перемены мест и названий слагаемых сумма изменилась бы?

87

Сельскохозяйственную школу для крестьянских детей, которую устроил Куропаткин, советская власть одобряла. Самого устроителя не очень одобряла и даже забирала в ВЧК, а к школе относилась хорошо. В один из голодных годов чуть ли не по приказу самого человечного человека в школу направили вагон с пшеницей. И это не все. Из загребущих рук чекистов Куропаткина освободила та же всемогущая подпись.

После смерти Алексея Николаевича усадьбу его национализировали. Новые власти устроили в ней детский дом. После войны с немцами был в ней дом детей-сирот, а после дома для сирот проживал дом инвалидов. Принадлежал дом совхозу «Борьба». Надо сказать, что в инвалидные времена усадьба инвалидом не была. Все в ней и вокруг нее было ухожено — и цветники, и клумбы, и ведущая к озеру аллея, обсаженная дубами и липами, и кусты сирени, и баня, и столовая, и даже кинотеатр. Было даже подсобное хозяйство. Его разворовали в первую очередь — сразу после указа о закрытии дома в начале девяностых. Инвалидов из числа тех, кто не успел, не смог или не захотел до указа умереть или выздороветь, распределили по другим домам, а кровати, матрасы, стулья, доски пола, железо с крыш, кирпич, водосточные трубы, тумбочки, старые кровати и все, что можно было отодрать, отбить, отпилить и отрезать, — растащили местные жители.

Ходили упорные слухи, что в усадебном парке зарыты генеральские сокровища. На всякий случай перекопали все, что могли, но сокровищ не нашли. Копателям и в голову не могло прийти, что все свои сбережения Куропаткин вложил в постройку школы, больницы, библиотеки и почты, а то, что не успел вложить, еще в двадцатых, когда он сидел в застенке у чекистов, прилипло к чистым рукам людей с холодными головами и горячими сердцами. И еще ходили слухи, что генерал со своей неудачной войны с Японией привез большое количество морфия и спрятал в усадьбе. Морфий не искали, потому как из тех же слухов доподлинно было известно, что после смерти Куропаткина наркотик нашел фельдшер с лошадиной фамилией Жеребцов и превратился в заядлого морфиниста. Морфия, говорили, было спрятано такое количество, что его хватило и на то, чтобы и после Отечественной войны какой-то врач из дома для сирот превратился в фельдшера Жеребцова. Упорнее слухов о морфии были только слухи о мужской силе покойного генерала. Шешуринские старухи рассказывали, что генерал был до женского полу уж такой охотник, такой охотник… Сядет, бывало, перед растворенным окном на втором этаже своей усадьбы, приставит к глазу самую сильную подзорную трубу и давай высматривать молодых девок. Какую высмотрит… а какую не высмотрит сегодня — ту беспременно завтра высмотрит или на следующей неделе. Правду говоря, молодые девки на него не очень-то и обижались. Он им всегда приданое давал, выдавал замуж и дом строил. Каждой. Бывало, генеральский денщик барину еще только подзорную трубу тащит, а они уж давай ходить туда-сюда перед домом. Ну, может, и не ходили туда-сюда, а так просто подтыкали юбки и мыли полы перед своими крестьянскими избами, думая о том, как хорошо было бы выйти замуж с приданым и жить в собственных домах.

Вернемся, однако, в девяностые годы прошлого века. После того как из бывшего дома инвалидов растащили все, включая даже слухи о подзорной трубе, совхоз «Борьба» стал то, что осталось от усадьбы, сдавать вместе с землей в аренду разным обществам с очень ограниченной ответственностью. Общества эти хотели устроить здесь (или говорили, что хотели устроить, или говорили, но не думали устраивать, или вообще не думали ни о чем, а просто брали в аренду все, что можно брать) дом отдыха. Сдали в аренду первый раз — разорилось общество и исчезло без следа. Продали во второй раз — такая же история со вторым обществом. И с третьим тоже. На четвертый раз разорился и исчез без следа совхоз «Борьба». Власти продали то, что осталось от усадьбы, какому-то человеку, купившему ее для того, чтобы иметь прописку. Теперь этот человек, которого никто из шешуринских и в глаза не видывал, прописан в развалинах усадьбы точно привидение в развалинах готического замка. Что же до усадебного парка, то в нем, кроме трех огромных старых лиственниц, которые, кажется, охраняются государством, из куропаткинских времен дошли до нас только заросли дальневосточной гречихи. Про гречиху эту в Торопецком краеведческом музее думают, что она — бамбук. Заросло ею все вокруг, потому как сорняк — он и есть сорняк.

Больнице, в отличие от усадьбы, повезло больше. Никто ее не продавал и не разрушал. Она и сейчас, спустя сто с лишним лет после постройки, стоит в Шешурине. Кроме нее Куропаткин построил дом врача, дом фельдшера, столовую и амбулаторию. При советской власти в больнице работало около трех десятков человек. И хирургия там была, и терапия, и даже родильное отделение было, а на трудные роды из Твери прилетал вертолет. Теперь-то хоть вся деревня, включая мужиков, рожай — из Твери даже комар не прилетит. Теперь и врача там нет — осталось два фельдшера. Вернее, фельдшерицы, одна из которых на правах заведующей больницей, а вторая и фельдшер и заодно завхоз, и даже держит двух коров — Ягодку и Зорьку, молоком которых отпаивает своих пациентов из Шешурина и окрестных деревень. Сено для этих коров косят и родственники больных, и добровольцы, и просто соседи, а соседи там все. В самом Шешурине живет всего девять человек, а в Шешуринском сельском округе — сотни две с небольшим и малая толика дачников.

Лежит в больнице полтора десятка старых стариков и старух. В основном сердечники. В тех краях почему-то часты инсульты. Ежели по правилам, то больного с инсультом надо везти в город Нелидово за полторы сотни километров, а из Нелидово их уже развезут по больницам, в которых станут лечить. По правилам надо сначала позвонить в Нелидово, потом дождаться, пока оттуда приедет карета скорой помощи, а потом везти больного туда по известно какого качества дороге, которая из здорового душу вытрясет, а из больного и подавно. Короче говоря, по правилам лучше сразу отдать Богу душу и не гонять зазря нелидовскую машину. Да и тех упрямых, кто вздумает дожить до нелидовской больницы, ждет, прямо скажем, не самый лучший уход вдали от дома. Платить за этот уход будет государство, а оно у нас… Вот и выхаживают их здесь, в Шешурине, поперек всяких инструкций [не то чтобы это имело прямое отношение к моему рассказу, но… В больничной столовой, как раз в том месте, которое раньше называлось красным уголком, стоит телевизор, а над ним висит вырезанный из журнала «Огонек» портрет Владимира Владимировича. С изнанки к нему приклеен другой портрет — Дмитрия Анатольевича. Раньше эту склейку раз в четыре года переворачивали. Теперь уж, наверное, портрет Дмитрия Анатольевича заткан паутиной. Зато не засижен мухами]. Здравоохранительное торопецкое начальство смотрело на это все сквозь пальцы — в райцентре и своих проблем со здравоохранением хватает. Да и вообще из города все эти микроскопические сельские больницы, фельдшерские пункты и их пациенты представляются какими-то молекулами, а уж из Москвы, из министерства — и вовсе атомами, даже электронами. Тут и реформа здравоохранения подоспела — объявили районные медицинские начальники шешуринской больнице, что будут ее сокращать. Понятное дело, что никто не говорил шешуринским, что все их проблемы никого не волнуют. Даже и не думал так никто. Стариков, что лежат в больнице, развезут кого в Нелидово, а кого… ну, куда-нибудь развезут. Кому надо к терапевту — милости просим съездить в другую деревню за тридцать километров. Там можно валидола купить, зеленки, йода, бинтов, настойку боярышника и вообще ни в чем себе не отказывать. Ну а если валидола да настойки боярышника мало, то за другими лекарствами можно и в Торопец поехать. Туда раз в день автобус ходит, а если срочно, то и на такси можно за две тысячи рублей в один конец.

Надо сказать, что в Торопце сказали шешуринским (на ухо, конечно), что за больницу они могут бороться, но сами. Пишите, говорят, стучитесь во все двери и бейте во все колокола, но если спросит кто — откуда, мол, звон, то мы тут… То есть вообще. Они там, в Торопце, не злыдни какие-нибудь. Закрывать больницу будут без всякого удовольствия. Шешуринские, конечно, стали писать [Правду говоря, никаких писем никакому президенту шешуринские жители не пишут, а пишет за них Дарья Гребенщикова, которая как приехала сюда на лето из Москвы четверть века назад — так с тех пор и живет между Москвой и Шешуриным. Вернее, разрывается. Поначалу-то она не разрывалась совсем, а окончила в столице Школу-студию МХТ по специальности «заведующий художественно-постановочной частью» и стала работать ассистентом художника в Ленкоме. Работала себе и работала. Даже на сцену выходила в каких-то микроскопических эпизодах. Проживи… нет, выживи она в театре лет сто — наверняка стала бы и художником по костюмам, и даже главным художникам театра. Она и собиралась выживать… если бы в один прекрасный день муж не предложил ей купить дачу, чтобы отдыхать в ней летом. Подальше от Москвы. Каким образом это «подальше от Москвы» оказалось деревней Шешурино Торопецкого района, теперь уж она и сама не упомнит. Помнит только, что день был морозный, солнечный, высоченные сугробы были ослепительной белизны и тени на них и на искрящемся льду озера Наговье чернели, точно на японских гравюрах. Хозяин пятистенка, который они присмотрели, ничего о японских гравюрах не знал, а то бы запросил за свою избу с прогнившими полами еще больше. Кстати, о живописи. Изба продавалась вместе с огромным портретом Михаила Андреевича Суслова. Портрет был писан маслом и был обрамлен прекрасной дубовой рамой. Упустить из рук такую прекрасную раму и подрамник…], в Москву. Дело это тоже непростое — писать из деревни в столицу. Письма с надписью «в приемную президента Российской Федерации» дальше уездного почтового отделения не пойдут. Там еще с гоголевских времен засели такие шпекины, что мимо них не только слово, но и буква недозволенная не пролетит, не говоря о вопросительных и восклицательных знаках. Ну да эти письма пока дойдут, да пока царь прочтет, да призовет министра здравоохранения, да топнет на него царской ногой, да прикажет ему, да приказ этот спустят в министерство, да министерские крючки начнут его с разных сторон рассматривать, да пробовать сначала запятые переставлять, а потом и слова, да… в Шешурине к тому времени все давным-давно… В Тверь жаловаться — тоже резону нет. В Твери теперь губернатор думает о том, как бы его самого на новых выборах, как шешуринскую больницу, не умножили на ноль. По слухам, у него на задней части брюк уже проступил отпечаток царского каблука и он этот след скрывает под пиджаком, который не снимает даже на ночь. Не до ерунды ему. Вы там вымираете? И вымирайте себе на здоровье. Не мешайте работать. И то сказать — вымирают последние из шешуринских могикан тихо, начальству не жалуясь, не беспокоя его различными просьбами, а все больше «повторяя: „Суди его бог!“, разводя безнадежно руками». Надеются на приезд журналистов из Москвы, на предстоящие губернаторские выборы, на черта в ступе, на чудо… Если закроют больницу, то потеряют работу все ее сотрудники — все пятнадцать человек персонала. Каждый из них сейчас получает зарплату — от шести до десяти тысяч рублей в месяц. На эти деньги, да на том, что вырастят они на своем огороде, и живут их семьи. Конечно, если бы жители села Шешурина и нескольких окрестных деревенек разом каким-нибудь волшебным образом испарились бы, то начальство век бы Бога за них молило как минимум неделю, а то и две, но… они не исчезают. Они хотят сохранить больницу, которая, так уж случилось, получается градообразующим предприятием села Шешурина. Они хотят, чтобы у них, у их детей (а в Шешуринском сельском округе полсотни детей, из которых трое грудных) была возможность в случае необходимости… Скорее всего, ничего у них не получится. Совсем ничего. Пока приказ о закрытии больницы еще только нагнаивается, точно вулканический прыщ в недрах райздрава или облздрава, но скоро вскроется, и тогда, скорее всего, больницу закроют, а перед тем как закрыть, пообещают не закрывать, чтобы не омрачать радостного настроения, которое должно сопровождать перевыборы тверского губернатора. Ну а после закрытия пообещают открыть, как только представится возможность. Или закроют сразу после перевыборов, или закроют немедленно и скажут, многозначительно вздымая указательный перст к небу, что, мол, приказ из самой Москвы, потому как реформа, оптимизация, сокращение расходов, международная обстановка, цены на нефть, черную икру, пляжи на Мальдивах, дома на Лазурном берегу… и будут тяжело вздыхать, и говорить, говорить, не замечая, что все уже разбрелись по своим домам.

К чему я это все рассказал… И сам не знаю. Помочь жителям Шешурина отстоять больницу я не смогу. Да они и сами, судя по всему, смирились со своей участью. «Отстаивать», «бороться», «права», «до суда дойдем» — это все слова не из их лексикона. Придут они домой, выпьют водки [никакую водку сельские жители, конечно, не пьют. Водка стоит дорого. Самогон тоже не гонят. Пьют они дешевый и плохо очищенный от сивушных масел технический спирт, который пригоняют в цистернах в те края из Северной Осетии или Дагестана. Называется он «Максимка» и стоит семь десятков рублей за литр. Пьют они его и мрут, как мухи] да и станут говорить про себя: «А мы что ж, когда все решено давно и где решено, а мы где, мы разве куда, да и зачем…» Старики останутся помирать дома, а те, кто помоложе, продадут свои дома или просто заколотят их и уедут на заработки в какой-нибудь город. Останутся здесь немногочисленные дачники, озеро Наговье, аллея дубов и лип, три старые лиственницы, охраняемые государством, и развалины усадьбы генерала Куропаткина, заросшие дальневосточной гречихой, потому как сорняк — он и есть сорняк. И слова здесь останутся из тех слов, которые уже некому говорить. К примеру, бабочку местные жители называют «мяклыш», а мокрый снег «шалипа», а когда бабе плохо, то это называется мягким, нежным и пахнущим парным молоком словом «нянять». Нянять — когда плохо одной бабе, а когда всем и так, что просто… Ну да что это слово повторять. И без него во рту горше некуда.

Главный режиссер Ленкома решения Дарьи уехать в деревню Шешурино не понял и не одобрил. Он долго спрашивал у нее о том, как она представляет себе современную деревню. Особенно глухую, особенно нищую, по улицам которой бродят пьяные мужики, бабы, коровы и запах навоза так вездесущ, что проникает даже в душу. В Москве, конечно, коров не было. Тогда, в начале девяностых, в Москве не было не только коров, но и всего того, что дают эти самые коровы.

Собирались долго и тщательно. Составляли длинные списки, в которые вписывали венские стулья, чашки, ложки, вилки, собаку, еще собаку, охотничье ружье, бочку из-под кваса, из которой хотели сделать цистерну для воды, и еще тысячу разных вещей. Через несколько месяцев все это, включая Дарью и ее мужа, грузовик повез в деревню Шешурино. Пока ехали, думали о новой жизни, которая открывается перед ними и о которой можно будет потом, после возвращения, рассказывать в московских компаниях. Дарья мечтала о будущей деревенской усадьбе… даже имении… Ну хорошо, пусть не об имении, а доме, даже домике с огородом и яблоневым садом, с глубоким погребом, а в погребе сколоченные из толстых досок полки, на полках банки большие, банки поменьше и банки совсем маленькие с соленьями, вареньями, компотами и наливками. И на каждой банке этикетка с указанием года. И на чердаке сушатся связки белых грибов и пучки душистых трав…

Поначалу было не плохо, а очень плохо. Не было горячей воды. Не было даже крана, из которого она могла бы течь. То есть они думали, что горячей не будет, но никак не ожидали, что еще и холодную надо приносить из колодца и самим делать горячей. И стирать белье надо в озере. Зимой, понятное дело, в проруби. Она и стирала. Потом болела и лежала в сельской больнице. Тогда больницу никто и не думал закрывать.

Местные жители смотрели на них как на пришлых. Потом выяснилось, что пришлые для шешуринских все, кто не живет в их селе. Фельдшер, который работает в больнице не один десяток лет, — пришлый. Не имеет значения, что он из соседней деревни, которая находится в двух километрах от Шешурина. Корова Зорька, которую соседи купили в этой же деревне, — пришлая. Понятно почему, она дает меньше молока, чем Ягодка, которая родилась и все детство и юность провела в Шешурине. И вообще, для того, чтобы стать местными, им придется там умереть и снова родиться.

Через какое-то время, когда уже появились первые овощи со своего огорода, захотелось своего мяса. Завели кур и уток. Утки бегали везде и почему-то все время были грязные. Дарье это не нравилось. Она мыла уток шампунем и сушила феном. Нет, этому ее не учили на сценическом факультете Школы-студии МХТ. Там вообще ничего не говорили о домашней живности. Тем более о поросятах. Поросенка они завели позже, когда поняли, что уток лучше оставить в покое. Как на грех, поросенок оказался мальчиком, и его пришлось холостить. Он болел, и Дарья его лечила киселем из ольховых шишек, водкой и солью. Кроме поросенка она лечила только свою соседку от алкоголизма настойкой малиновых клопов на водке. Малиновых не в смысле цвета, а в смысле того, что они (совершенно зеленые, кстати) водятся на малине. В народе говорили, что такая настойка может отвратить от водки навсегда. Соседка, которую ломало и корежило жесточайшее похмелье, выпила и отвратилась. Правда, не сразу, а через семь лет. Ну да речь сейчас не о соседке, а о поросенке, которого вырастили до веса почти полтора центнера и зарезали. Взяла Дарья соленого сала, деревенских яиц и повезла гостинцы в Москву, в любимый Ленком, где ее заботливо спросили — не передумала ли она, а услышав в ответ, что поросенок… что урожай картошки… что гусь, который охраняет дом не хуже собаки… окончательно уволили и сократили ее ставку.

Так она и осталась в Шешурине. Научилась делать нехитрую мебель, выращивать преогромные помидоры и ловить рыбу. Односельчане, проходя мимо Дарьиного дома и видя ее в огороде, говорили: «Труд на пользу!» Так они произносят «Бог в помощь», которого не говорят никогда. Народ здесь, кроме самых старых бабушек и дедушек, по большей части неверующий. Не потому, что убежденные атеисты, а вообще. Кому и во что, спрашивается, теперь можно верить?.. Зато суеверий здесь много. Верят в то, что много грибов — много гробов, что домовые выдувают мужикам папиросы, а бабам путают вязанье, верят знахаркам, которым в оплату их услуг несут вместо денег сладкое — мед, пряники и варенье.

Дарья долго думала: почему так получилось, что Москву она променяла на Шешурино? Особенно долго думала, после того как ее муж, киноактер, не выдержав деревенского существования, уехал обратно в город. Получалось, что она приросла к этому медвежьему углу, в котором и правда водились медведи. Получалось, что она вышла замуж за село Шешурино. За дом, который уже и не дом вовсе, а часть ее, такая же неотъемлемая, как рука или нога, за сельскую больницу, закрытию которой она изо всех сил старается помешать, за больничных коров Ягодку и Зорьку, для которых она вместе с односельчанами заготавливает сено, за лес, за луну над озером и за само озеро Наговье, полное лещей, подлещиков, плотвы и щук. Однажды Дарья поймала в нем налима. Большого. Голыми руками вытащила из-под коряги у самого берега. У него оказались голубые глаза. Ну может, и не голубые, но ей показалось, что голубые, и она его отпустила. Не есть же, в самом деле, рыбу с голубыми глазами.

88

«Мезговники мы», — с печальным вздохом сказала мне директор музея. Слова этого я не знал, и мне пояснили, что бедные крестьяне Торопецкого уезда в пищу добавляли перетертую исподнюю часть молодой березовой коры. Конечно, это не березовый сок с мякотью, как в известном анекдоте, но около того. Директор, конечно, молодец. За два года работы смогла повысить ежемесячную выручку от продажи билетов с двух до семи тысяч рублей. В музей стали часто приходить дети. Выручку эту каждый месяц надо сдавать в Тверь. Почтовым переводом нельзя. Передавать с представителями городской администрации, которые часто по своим делам бывают в Твери, тоже нельзя. Можно купить билет на автобус (хорошо еще, что за государственные деньги) за восемьсот рублей в один конец, приехать в пять утра в Тверь и ждать там, на автобусной станции, до девяти, пока не откроется контора Тверского музейного объединения. Жалеть о впустую потраченном времени и жаловаться тоже нельзя. Они и не жалуются. Им бы крышу починить, чтобы не текла, и стекла кое-где вставить. Последний косметический ремонт делали в музее лет десять назад. С выпавшими стеклами протопить здание трудно. Тем более церковь. Зимой бывает холодно внутри. Иногда десять градусов тепла. Иногда шесть. Но это только в сильные морозы, а летом хорошо — прохладно. Вот они и не жалуются. Смысла нет. Директор, если честно, не велела мне про все эти сложности писать. Потому и пишу в примечаниях. Мелкими буквами.

89

Теперь Николаевский мужской монастырь упразднен и на его месте открыт новый — женский, Свято-Тихоновский. Идет в нем реставрация. Трудно идет, но идет. Стоит крест в память о тех, кого здесь расстреляли. Монахинь там нет — только игуменья, мать Иоанна. На ней вся реставрация и держится. На ней вообще вся жизнь монастыря держится. На ней и на помогающей ей девушке, которую зовут Галина. Приехала она однажды из Москвы в Торопец, приехала дважды, трижды… да так и осталась. Кроме них еще маленькая лохматая собака по кличке Клякса. Если Кляксу попросить, то она покажет, как приезжает архиерей, — упадет на спину и завиляет хвостом. Впрочем, она и без того им виляет. Просто так, от полноты дружеских ко всем чувств.

90

Я въехал на автомобиле и остановился в придорожном отеле под названием Boverli Hill. Тот, кто подумает, что хозяева гостиницы допустили в названии ошибку, сам же и ошибется. Первое слово названия представляет собой смесь из фамилий владельцев этого заведения, а буква «о» и вовсе означает «Оксана». Так вот, при гостинице есть ресторан, а в ресторане подают трехмиллиметровой толщины говядину такой жесткости, что если бы к этой подошве, называемой в меню «Мясом „Гурман“», пришить союзку, обсоюзку, носок, задник и все, что пришивают обувные мастера к подошвам, то получились бы ботинки, которым сносу не было бы.

91

Местные краеведы утверждают, что Иван Исаевич Болотников был родом из Зубцовского уезда, из деревни Болотниково или Болотово. Документов на этот счет никаких не сохранилось. Скорее всего, их и не было. Деревня тоже не сохранилась. Впрочем, этими обстоятельствами краеведов не смутить. Они утверждают, что все это могло быть, поскольку с Зубцовским уездом граничили владения князя Телятевского, у которого Болотников был в долговой кабале. Утверждать, что этого быть не могло, мы тоже не будем. Как бы там ни было, а на всякий случай улица Болотникова в Зубцове имеется. В 1958 году Калининский облсовет депутатов трудящихся даже принял решение изготовить и установить бюст Болотникову в Зубцове стоимостью три тысячи рублей. Что-то потом пошло не так. Куда-то эти три тысячи рублей… Но улица есть.

92

Справедливости ради надо все же сказать, что в первый раз Новое Городище назвали Погорелым после того, как его сожгли свои же в 1572 году. Если, конечно, опричников Ивана Грозного можно назвать своими. Зато во времена Смуты Погорелое городище столько раз горело, что название закрепилось окончательно.

93

В этом небольшом рассказе мы не станем пересказывать краткое содержание трех томов исследований пушкинистов и краеведов о том, какой дорогой ехал Александр Сергеевич, сколько раз выходил из коляски размяться, что ел на постоялом дворе в Погорелом Городище и какие слова сказал ему вслед мужик, которому поэт не дал гривенник на водку.

94

Нельзя сказать, чтобы Зубцов сейчас изо всех сил процветал, но, по крайней мере, у него все было. Это для таких маленьких городков, как Зубцов, значит очень много. Прошлое, которое уже никому не отнять, можно вспоминать долгими зимними вечерами. В нем, в конце концов, можно жить, когда настоящее совсем допечет. Сажать на огороде картошку, разводить кроликов и вспоминать…

95

При Екатерине Второй на тысячу горожан приходилось тридцать тысяч жителей уезда. Теперь, в начале XXI века, на шесть с половиной тысяч зубчан приходится семнадцать с половиной тысяч жителей района. До этого прошлого не так-то просто докатиться. К нему еще идти и идти.

96

Все эти поговорки про таракана, козу и пряник были записаны Владимиром Далем и внесены в том «Пословиц русского народа». Это не я их по ходу написания рассказа из головы выдумал.

97

Сам я этих расчетов не проводил, конечно, а выписал из книги Петра Ивановича Антропова «Город Зубцов с древнейших времен и до наших дней», который сам тоже этих расчетов не проводил, а выписал из книги «Описание Тверской губернии в сельскохозяйственном отношении», изданной в 1854 году.

98

Сейчас мне, конечно, укажут на то, что Толстой никогда не бывал в Погорелом Городище и даже не проезжал мимо него. Да, не проезжал, но у него была кухарка родом как раз из деревни Вахново, что рядом с Погорелым Городищем. И опять мне скажут, что Толстой писал свою сказку в Париже и кухаркой у него была француженка из… Да что вы пристали ко мне со своей француженкой?! Можно подумать, она вам родственница. Не хотите верить — не верьте. Верьте тем, кто говорит, что прототипом Дуремара был помощник Мейерхольда режиссер Соловьев. Представляйте себе, если сможете, как он приходит на репетиции в зеленом пальто, пахнущем тиной, с жестяной банкой для пиявок, сачком и лицом, похожим на вареный сморчок. Представили? То-то и оно…

99

На самом деле не Шулепниково, как часто пишут, а, как сказали мне в местном краеведческом музее, Щулепниково или Щупликово. Названо оно было так по имени московского сотника Щулепникова, который был щупликом построил на берегу Ветлуги деревянную двухэтажную сторожевую башню, вокруг которой и выросла деревня. Впрочем, по другим сведениям, никакого сотника Щулепникова не было, а были два русских дозорных Михаил Тюхин и Иван Сытин, основавшие на месте современной Ветлуги Воскресенский погост, вокруг которого и образовалась… деревня Щулепниково. То ли сотник подчинил себе дозорных, то ли сами жители решили, что называть деревню разом и Тюхино, и Сытино не очень складно…

100

Признаться, они и сейчас их остерегаются. Восемьдесят процентов Ветлужского района занято лесами, и медведей в этих лесах, может, уже и не так много, как раньше, но много ли бабам и детишкам, а также и здоровым мужикам нужно, чтобы испугаться?

101

Краеведческого общества в Ветлуге нет до сих пор. Взрослого нет, а детское собирается в музее регулярно. Ветлужские школьники со своими краеведческими работами занимают призовые места не только на областных, но и на всероссийских смотрах. Если бы мне поручили придумать, как это теперь модно, бренд Ветлуги, то я бы сказал, что Ветлуга — это рай для детей-краеведов.

102

Две тысячи рублей стоят сутки проживания в местной гостинице «Луга». За эти деньги вам полагается номер люкс. Свет в этой комнатке, девять десятых которой занимала кровать, почему-то включался и выключался в общем коридоре. Жена попросила у дежурной по единственному этажу хотя бы настольную лампу, чтобы не выходить перед сном в коридор и не выключать свет.

— Настольной лампы у нас не предусмотрено, — отвечала дежурная, — а как ляжете спать — скажите мне. Я вам выключу.

103

На самом деле не только со шпротами, но и с другой консервированной рыбой. Такие пирожки называются в провинции пирожками «с консервой». Так и написано на ценниках.

104

Русские их называли «черемисами». Теперь это название стараются не употреблять, поскольку марийцы его не любят и считают оскорбительным, точно так же как украинцы считают оскорбительным слово… Одним словом — марийцы.

105

Между прочим, жители Баков до сих пор не договорились, где в слове Баки ставить ударение. Одна половина сельчан ставит ударение на первом слоге, а вторая — на втором. И никаких даже и намеков на единогласие в этом вопросе не предвидится.

106

К примеру, у отца Александра Васильевича Суворова в тех местах была вотчина, а в ней семьсот ревизских душ. За 1791 год приказал генерал-аншеф Суворов собрать две тысячи рублей денежного оброка, а к нему добавить еще сто рублей за причитающееся с вотчины мясо, восемьсот аршин холста, две сотни рябчиков, двадцать пять тетеревов и столько же зайцев, сорок куниц, четыре пуда сухой рыбы, два ведра груздей, десять фунтов сушеной малины и грибов «сколько можно больше». На сто рублей за причитающееся с вотчины мясо можно было тогда купить этого самого мяса немногим более тонны. С одной стороны, так и хочется спросить у Василия Ивановича — не треснет ли… а с другой — поблагодарить крестьян за сытое детство Александра Васильевича. Вот только отчего он груздей приказал всего два ведра… Непонятно.

107

Рубкой леса и сплавом занимались почти всегда крестьяне князя Одоевского. Их полупрезрительно звали «адуями». Из одоевских они превратились в «адоевских» по той же причине, что и Боки превратились в Баки, а уж «адоевских» быстро сократили до «адуев». Малорослые адуи заметно окали, вместо «ч» говорили «ц» и были вечным объектом для шуток, иногда очень злых. В XIX веке всех сплавщиков (какому бы помещику они ни принадлежали) называли адуями.

108

Цитату эту выписал я из книжки Н. Г. Тумакова «Рабочий поселок Красные Баки», изданной в серии «Библиотека Краснобаковского исторического музея». Таких книжек баковских краеведов несколько, и все они вышли, как сказали бы раньше, попечением Ирины Сергеевны Кориной. Ничего удивительного, скажете вы. Есть музей, есть краеведческая литература. Должна быть. Да, есть музей. В России… В принципе, этого уже достаточно, чтобы понять, кто кому и что должен, но я продолжу. Есть музей в маленьком заволжском поселке, в котором живет несколько тысяч человек. Есть бюджет поселка, увидеть который, если смотреть на него невооруженным глазом, можно только сильно прищурившись. Есть бюджет музея, который невооруженным глазом и вовсе не увидеть. Есть книги по истории Красных Баков, которые не только доводит до печати, но и сама пишет маленькая женщина с тихим голосом.

Надо сказать, что постоянно помогает ей в этом нелегком деле глава краснобаковской администрации Николай Васильевич Смирнов — и сам большой любитель истории, инициатор передачи дома Трубецкого музею. До переезда в это здание музей десять лет не работал из‐за аварийного состояния дома, в котором он находился предыдущие тридцать лет. Администрация даже финансирует археологические раскопки нижегородских археологов в Краснобаковском районе. Конечно, в меру своих финансовых возможностей. Кормит, дает транспорт, бензин и, кажется, даже платит какие-то смешные по столичным меркам деньги. Ничего удивительного, если не учитывать время, в которое все это происходит, и место, в котором… мы все, а не только Красные Баки.

109

После долгих. К примеру, супницу Трубецких у Шихматовых, как сказала Корина, пришлось брать измором. Правду говоря, из всех, без сомнения, интересных экспонатов этого мемориального кабинета мне более всего запомнился один, не имеющий никакого отношения к вещам Трубецкого, — антикварная посудная горка. Одна из зим в Красных Баках была теплой, и директору удалось сэкономить на отоплении целых тридцать тысяч. Вот на эти деньги и была куплена горка в одном из антикварных магазинов Нижнего Новгорода. Когда через пятьдесят или сто лет краеведы напишут полную историю Красных Баков в трех толстых файлах с интерактивными картами и многочисленными голограммами, про покупку горки на сэкономленные на отоплении деньги никто и не вспомнит, а жаль.

110

Плотники, объединившиеся в артель, просто устали быть единоличниками. Государство обложило их такими налогами, что артель была единственным выходом из создавшейся ситуации.

111

Детский дом устроили в бывшей усадьбе помещиков Захарьиных. Это была одна из ветвей старинного рода тех самых бояр Захарьиных, которые еще при Иване Грозном были в думе председателями комитетов и вице-спикерами. Когда в музее появился интернет, директор музея стала искать их по всему свету и разыскала. Оказалось, что потомки древнего рода живут в Москве и Петербурге. Собрались Захарьины, по приглашению Ирины Сергеевны, приехать в Красные Баки, на родину своих предков. Попросила их Корина привезти, если можно, каких-нибудь старых фотографий того времени, когда усадьба еще была захарьинской. Захарьины отвечали, что с удовольствием, но привезти им нечего, поскольку фотографий того времени в семье не сохранилось. Да и кто бы стал их хранить, когда вокруг такое творилось. Однако же достали Захарьины свои семейные альбомы и нашли несколько. Когда же их стали вытаскивать, обнаружилось, что под фотографиями советского времени спрятаны те, которых, как они думали, уж и нет вовсе.

112

Да, иконостас. Вот какими верноподданными бывают у нас начальники. Особенно мелкие.

113

И еще рассказала мне Ирина Сергеевна о коллекции старинных пуговиц, которую она собрала. В этой коллекции более трех сотен пуговиц из перламутра, янтаря, фарфора, стекла, медной проволоки, и про каждую она может рассказать историю. Вам нужно только сказать, что вы интересуетесь пуговицами. Мне вообще показалось, что она может рассказать про каждый гвоздь в музее. Рассказать, показать фотографии, письма и свидетельства очевидцев о том, как его забивали.

114

Хотел я приписать в конце: мол, будете в Красных Баках — зайдите в музей. Он хороший. Они оба хорошие — и музей, и директор. Расскажут вам столько интересных историй. Еще и чаем напоят с мятой, душицей и смородиновым листом. Да я знаю, что не будете и не зайдете. В тех местах и проездом-то редко кто бывает. Ну и ладно. Не проезжайте, но хотя бы знайте, что есть на белом свете поселок городского типа Красные Баки, а в нем есть интересный музей, и директор, и чай со смородиновым листом. Маленьким провинциальным городкам и поселкам (и музеям) очень важно чувствовать, что о них кто-то знает. Помните, Добчинский просил Хлестакова: «Я прошу вас покорнейше, как поедете в Петербург, скажите всем там вельможам разным: сенаторам и адмиралам, что вот, ваше сиятельство, живет в таком-то городе Петр Иванович Бобчинский. Так и скажите: живет Петр Иванович Бобчинский». Мы в школе над этими словами смеялись. Зря смеялись. А вот когда Бобчинский говорит: «Да если этак и государю придется, то скажите и государю, что вот, мол, ваше императорское величество, в таком-то городе живет Петр Иванович Бобчинский», то уж это он зря. Уж кому-кому, а нашему государю… Короче говоря, хотел я все это приписать, да как-то… Ну вот в примечаниях будет.

115

Девятьсот десятый год был и вообще очень удачным для Грязовца. Общий оборот местных торговых домов достиг трех миллионов рублей. В городе к тому времени в купеческое сословие была записана одна десятая часть населения — триста человек. В пересчете на купеческую душу выходило по десять тысяч рублей. И это при том, что хорошая дойная корова стоила шестьдесят рублей, килограмм сливочного масла — рубль двадцать, килограмм черной паюсной икры стоил дешевле килограмма красной, а за килограмм квашеной капусты и вовсе просили двугривенный. Да что капуста! Золоченые офицерские эполеты стоили тринадцать рублей, гармонь — семь с полтиной, а рояль — всего две сотни. На каких-нибудь пятьсот рублей можно было так замаслиться, перемазаться в черной икре и пройтись с гармонью по Грязовцу, сверкая золочеными эполетами… Вот только рояль за собой волочить неудобно.

116

Вологодским масло стало только в тридцать девятом году, после приказа Народного комиссариата мясной и молочной промышленности СССР. До этого оно называлось «нормандским» или «парижским».

117

В одном из коридоров музея на стене висит афиша Колхозно-совхозного Грязовецкого драматического театра Вологодской области. Лето тридцать восьмого года. Понятное дело, что тут и «Мещане» Горького, и гоголевская «Женитьба», но еще понятнее присутствие в списке призывающей к бдительности пьесы братьев Тур «Очная ставка» и мелодрамы некоего Карасева «Путь шпиона».

118

У Грязовецкого музея истории и народной культуры трудная судьба. Поначалу он был просто народным. Существовал при школе. Собирали его энтузиасты — краеведы, учителя истории, и денег на придание ему какого-то официального статуса не было. Обратились в Вологду с просьбой сделать Грязовецкий музей филиалом Вологодского. Вологда, увидев коллекцию русского фарфора XVIII века, серебра и старинной зимней женской одежды, долго не раздумывала и согласилась, немедля наставив при этом своих инвентарных номеров на грязовецкие сокровища. Когда через десять лет Грязовецкий музей захотел и смог стать самостоятельным муниципальным музеем, то большая часть фарфора, серебра и одежды… И сделать ничего нельзя. Вот разве что заплакать, как заплакала нынешний директор музея, когда увидела грязовецкие экспонаты в Вологодском государственном историко-архитектурном музее-заповеднике. Только одним названием Вологодского музея, если его обмотать вокруг шеи, можно удавиться. Можно, конечно, дружить сквозь слезы. Они и дружат. Иногда приезжают к ним выставки из Вологды. Директор, надо сказать, из тех, которые унывать не любят. Если сосчитать все экспонаты, которые она собрала вместе с сотрудниками музея в ходе своих экспедиций по району, то как раз и получится нынешний музей. Ну может, и не весь, но уж никак не меньше половины.

119

В предыдущем своем рождении газета «Сельская правда» называлась «Деревенский коммунар», и писала эта газета в августе двадцать третьего года о том, что «прибывший из России американский сенатор Фолль заявил, что денежное хозяйство России значительно улучшилось. По его мнению, не позже чем через два года Литва, Латвия и Эстония будут просить у Советской России включить их в Союз Советских Республик». В августе двадцать третьего года писала, а не в июне сорокового.

120

Название реки Пеленги (так она обозначена на карте), или Пеленды, как ее называют даниловские краеведы, в переводе с языка меря означает «вкусная вода». Поселение, бывшее на ее берегах, археологи называют Пелендово. Правду говоря, документов на этот счет не сохранилось — ни каких-нибудь берестяных грамот, вывесок или накладных. А вода и сейчас вкусная. Даже из-под обычного водопроводного крана.

121

В одном из залов музея увидел я четырехствольный револьвер «Мариэтта» бельгийского производства, полтораста лет назад оброненный кем-то из проезжающих через Данилов. Наверное, постояльцев даниловских гостиниц в те времена по ночам мучили не только бесчисленные клопы в тюфяках. А может быть, этот револьвер проезжающий и не потерял, а у него отобрали его же товарищи, когда он, напившись в одном из бесчисленных даниловских кабаков, божился, что попадет в шкалик с водкой с двадцати шагов, не целясь. Как раз в то самое время в Данилове на три тысячи жителей приходилось полсотни питейных заведений. То есть одно на каждые шестьдесят человек, включая баб и детишек. Получается, что все даниловские дороги вели в кабаки. В это же самое время в городе было всего двадцать керосиновых фонарей. По одному на каждые полторы сотни жителей, включая тех же баб и тех же детишек. Конечно, были еще фонари, которые даниловцы регулярно ставили друг другу под глазами, но вопрос с освещением они не решали. Нет, я не хочу сказать, что все эти люди сидели в потемках и пили горькую, но получается, что… В теперешнем Данилове питейных заведений, конечно, не так много, но одно из них мне запомнилось. Не столько ассортиментом, сколько названием «Данилка».

122

Несмотря на все усилия городских властей по благоустройству, оставался он городом захолустным. Чиновник по особым поручениям, приехавший в Данилов в 1845 году для ревизии городского хозяйства, в своем отчете писал, что «по наружному благоустройству замечено отступление от конфирмованного плана: некоторые улицы загорожены домохозяевами и употребляются как частная собственность. Тротуары загорожены палисадниками, в черте города находятся две салотопни, загрязняющие воздух и угрожающие опасностью от огня, гостиницы не имеют нумерованных покоев для проезжающих, ресторации посещаются черным народом, не имеют общего стола и не содержат прислугу в рубашках». К концу XIX века ситуация с благоустройством лучше не стала. В книге историка и краеведа К. Д. Головщикова «Город Данилов Ярославской губернии и его уезд», изданной в 1890 году, написано: «Наружность города непредставительна, и хотя расположен он на возвышенном месте, по склону горы, но, несмотря на это, весной и осенью город буквально утопает в грязи».

123

Этими же вагонами везли даниловские чайники, самовары-кофейники, просто кофейники и другую медную посуду вроде тазов для варки варенья, которые теперь продаются в антикварных магазинах и стоят как серебряные.

124

В тот самый момент, когда экскурсовод с гордостью и даже восторгом рассказывала мне о том, какие мастера своего дела работали в Данилове и уезде, о том, как процветала торговля, о том, какие были меценаты, и о том, как сейчас их днем с огнем не найти, я спросил:

— Когда же, по вашему мнению, был золотой век Данилова? Тогда или…

Она подумала, подумала… и ответила:

— С одной стороны… наверное, тогда и даже конечно тогда, в конце XIX и начале XX века, а с другой… — Тут она снова сделала паузу: — Очень уж труден был этот золотой век. Приходилось тяжело работать и пробиваться самим. А вот в семидесятых годах прошлого века государство о нас заботилось, не бросало.

Она еще немного поразмыслила и сказала, застенчиво улыбнувшись:

— Нет, вы не думайте, ностальгии по советскому прошлому я совсем не испытываю, но… государство о нас заботилось.

125

Между прочим, часы машинистам давали только те, что делала фирма Павла Буре. Только они ходили с той точностью, какая требовалась на железной дороге.

126

Проработал завод ровно шестьдесят девять лет и обанкротился. А когда был жив, то пилорамы делал отменного качества, и продавали их по всему миру. В Болгарию продавали, в Польшу, в Йемен, в Иран, в африканские страны и в Латинскую Америку.

127

С одной стороны, конечно, нехорошо заканчивать рассказ о Данилове на такой минорной ноте, а с другой… местные жители говорят, что сыры эти делают из порошкового молока, а хорошее молоко продают в Ярославль. Вот как станут делать хороший сыр в Данилове — так я в тот же день и перепишу этот абзац.

128

Здесь мы ни в коем случае не входим в рассуждения на тему о том, правильно ли называть эрзян, мокшан и терюхан [от терюхан, которые когда-то жили еще в селе Лукоянове в XVI веке, оставалась в городе улица Терюшаны. Терюхане были «засечными сторожами» и охраняли проходы в засечных полосах от проникновения казанских татар и ногайцев. За это им полагались привилегии — бесплатные земельные наделы и освобождение от уплаты налогов. После взятия Казани граница отодвинулась и терюхане свои привилегии потеряли, а в 1639 году им и вовсе пришлось уезжать из Лукоянова в места компактного проживания своих соплеменников. Улица, однако, по старой памяти так и называлась Терюшанами, пока не переименовали ее в улицу Ленина, который в Лукоянове никогда не жил, засечным сторожем не служил и от одного вида татарской или ногайской конницы, мчащейся с гиканьем и свистом в атаку, наверняка упал бы в обморок] мордвой. Вопрос этот болезненный и до того запутанный… В Лукояновском краеведческом музее, в зале, где проходит выставка местного эрзянского скульптора и резчика по дереву Николая Абрамова, экскурсовод Николай Иванович (эрзянин, как мне потом рассказали) чуть не съел меня вместе со всеми, довольно внушительными, деревянными скульптурами, когда я неосторожно объединил эрзя и мокшу одним этнонимом «мордва». Короче говоря, не входим. Даже и не пытаемся.

129

Куда при этом делась Афимья Карпова — ума не приложу. Может, так и жила в Лукоянове старой одинокой старухой, помнившей еще Ивана Грозного. Висел у нее в красном углу под иконами портрет Ивана Васильевича, с которым она каждый день разговаривала, а мужикам, забывавшим ломать шапку при встрече, грозила скрюченным узловатым пальцем и шипела: «Грозного на вас нет! Вот бы он вам башки-то поотрубал бы вместе с шапками».

130

В одном из залов Лукояновского краеведческого музея висят за стеклом два красивых женских костюма, богато украшенных вышивкой. Один из костюмов — костюм мокшанки, а другой — эрзянки. Сами костюмы сравнительно новые, им лет по сто пятьдесят, не больше, а вот мониста на них удивительные. На костюме мокшанки оно сделано из медных денег времен Алексея Михайловича, а на костюме эрзянки — из латунных счетных монетовидных жетонов времен Людовика Шестнадцатого. После Французской революции, когда в самой Франции нужда в королевских жетонах отпала, их завозили в Россию буквально в промышленных количествах. В поволжских деревнях продавали их местным красавицам татары-коробейники.

131

И доныне в некоторых мордовских селах есть в названиях существительное «майдан», а уж прилагательные могут быть разными — и Казенный, и Тольский, и Сиалеевский.

132

В объявлении о продаже, в графе «срок существования бизнеса», я прочел: «сто лет». Не знаю, как владелец, но я бы себя чувствовал при этом так, точно продаю бабушкины фамильные драгоценности.

133

На привокзальной площади на специальном постаменте стоит огромный паровоз серии «Л», выкрашенный черной и красной красками. Приезжали бы в Лукоянов туристы — они бы с этого паровоза не слезали бы. Увы, они не приезжают, и потому Лукояновский вокзал безлюден и тих. Сами же лукояновцы приходят на вокзал только по нужде. К примеру, когда уезжают в Москву на заработки.

134

Должен сказать, что отдел природы Лукояновского краеведческого музея поразил меня большой коллекцией чучел мышей. Здесь есть и чучело лесной мыши, и домовой, и желтой, и полевой, и даже какой-то огромной мыши в желтых пятнышках, оказавшейся при ближайшем рассмотрении детенышем крапчатого суслика. Есть в отделе природы удивительный экспонат. Это чучело пеликана, про которого на этикетке, лежащей рядом, написано: «Пойман у села Поя в 1964 году гражданином Ермолаевым». Как его занесло в Лукояновский район… Жаль, что гражданин Ермолаев не спас его, а отнес в музей. Мог бы спасти, выкормить рыбой. Перезимовал бы пеликан у него в теплом хлеву. К весне выпустил бы. Одного пеликаньего гуано сколько осталось бы. Удобряй — не хочу. А может, и не улетел бы он. Ермолаев звал бы его, к примеру, Михалычем. Ходил бы с ним на рыбалку, как вьетнамский крестьянин. Защищал бы от назойливых ребятишек. Эх, Ермолаев, Ермолаев… Зачем ты оказался пеликану гражданином, а не товарищем…

135

Во время голода лукояновский купец Валов пытался нажиться на народном несчастье. Каким образом он пытался это сделать — теперь уж неизвестно. Может, продавал хлеб по высокой цене, а может, присваивал часть государственного зерна, выделяемого для голодающих крестьян. Зато доподлинно известно, что настоятель Поковского собора о. Василий Цедринский наложил на него за это епитимью. Кроме строгого поста должен был купец Валов приходить в церковь по праздничным дням в специально отлитых для этого случая чугунных колодках. О приближении Валова к церкви прихожане слышали задолго до его появления. Кабы теперь… то от грохота колодок всех тех, кто наживается… Ну да что об этом мечтать.

136

На самом деле в святцах есть такое имя. Если ты родился тринадцатого июня, то быть тебе Философом. Впрочем, на тринадцатое июня есть еще два имени — Борис и Николай. Нет, как хотите, но его папаша был вольнодумцем.

137

Увы, теперь газета называется «Лукояновская правда».

138

Когда развалился ремонтно-подшипниковый завод, тысячи и тысячи сверкающих металлических шариков выкатились на улицу Пушкина. Счастливые дети набивали ими полные карманы, бросали крупные с моста в речку, а мелкими стреляли из рогаток друг в друга и по окнам. Множество проходивших мимо людей не смогло пройти и упало, поскользнувшись на шариках. Пришлось даже вызывать полицию, чтобы навести порядок.

139

Главного врача генерал-губернатор этими клеймами довел чуть не до истерики. После отъезда Унтербергера он в два дня заклеймил всю больницу, включая сторожа Михеича.

140

Надо сказать, что руководители Общества Московско-Казанской железной дороги в 1892 году предложили Ардатовскому уездному земскому собранию проложить железную дорогу Ардатов — Кулебаки. При этом земство должно было гарантировать капитал на постройку этого участка в сумме триста шестьдесят тысяч рублей с выплатой пяти процентов в год. Земство отказалось. С тех самых пор и до сегодняшнего дня предложений не поступало.

141

И подумать страшно о том, как их там накрахмалили.

142

Лаборант Косолапов, начитавшись в районной библиотеке последних номеров «Ардатовского вестника эволюционной биологии и физиологии», решил выделять из несчастных мышей орган, который заведует у них эхолокацией. Набрав этих микроскопических желез достаточное количество, безжалостный вивисектор предполагал их высушить, истолочь в порошок, приготовить спиртовую настойку и принимать ее несколько недель или даже месяцев, по истечении которых он надеялся стать первым в мире человеком-эхолокатором. В дальнейшем он планировал использовать свое изобретение в авиации — при подготовке полярных летчиков, работающих в условиях полярной ночи, а также военных летчиков, летающих по ночам. Он даже написал письмо начальнику Главсевморпути О. Ю. Шмидту с просьбой выделить ему для экспериментов несколько бочек медицинского спирта, но тот помогать ему не захотел, поскольку как раз готовился к очередной экспедиции на ледокольном пароходе «Седов» и у него каждая капля была на счету.

143

Я не поленился и заглянул в газету «Наша жизнь». Так теперь называется ардатовская «Колхозная правда». Требовались грузчики в магазин «Теремок», рабочий на пилораму, сварщик, заведующий в ресторан «Юбилейный» и продавцы в Нижний Новгород. Скучная, надо сказать, газета. Среди статей о месячнике по благоустройству, об актуальности патриотизма и объявлений о продаже квартир мне запомнилось стихотворное поздравление зятю, подписанное «тесть, теща и своячница» (орфография подлинника), и небольшая заметка под названием «Творчество против коррупции». В ней рассказывается об участии работ ардатовских школьников в одноименном конкурсе, объявленном Нижегородским законодательным собранием. Долго я думал над тем, что могут собой представлять такие работы… Ничего не придумал.

144

Завод «Сапфир», филиал одного из военных московских заводов, был построен в Ардатове хлопотами уроженца Ардатовского уезда Сергея Степановича Маряхина, генерала армии, заместителя министра обороны и начальника тыла ВС СССР в конце шестидесятых годов. Поначалу завод делал авиационные тепловизоры и какие-то фоторезисторы для ракетного комплекса «Игла», а с начала девяностых полностью перешел на инструменты для стоматологии. Знайте, если вам сверлят зуб бормашиной — скорее всего, это бормашина ардатовского завода «Сапфир». В Ардатове есть еще небольшой фанерный завод, но вряд ли вам придется воспользоваться его продукцией — вся ардатовская фанера расходится между местными жителями. Конечно, пролететь над Парижем на ней не удастся, но над маленьким Ардатовым, над тихой речкой Леметь, над Знаменским собором, над старыми купеческими домами, над огородами, над фонтаном [фонтан этот имеет долгую и непростую историю. Сначала это был памятник Сталину. Потом его снесли и поставили памятник Ленину. Лучший друг детей простоял на площади до четырнадцатого года. Вы не поверите, но городские власти распорядились убрать Ленина и на его месте устроить фонтан. Правда, Ленина поменьше на всякий случай оставили перед зданием администрации. Конечно, он уже никогда и ни за что, но мало ли…] в сквере на центральной площади… Только попробуйте, и вам непременно захочется повторить.

145

Очерк мой, конечно, не имеет никакого научного значения, а потому и ссылочного аппарата ему не полагается, но не могу все же не сказать, что при его написании пользовался я разными материалами ардатовских краеведов, а более всего книгой А. В. Базаева «История Ардатова в событиях и лицах». Пользовался и биографическим словарем, справочником «Знаменитые люди Ардатовского края XVI–XXI веков», которым остался недоволен, поскольку авторы записали в него и графа Дмитрия Блудова, и министра внутренних дел при Николае Втором графа А. А. Закревского, хотя они и бывали в Ардатовском уезде наездами, поскольку имели там поместья. Мало того, они и Марью Игнатьевну Будберг включили в этот список лишь потому, что она была внучкой ардатовского помещика графа Закревского.

146

Честно говоря, поначалу я написал «то ли просто в детстве выпал из кроватки и ударился головой об пол». Когда Елена Глебовна читала мой очерк на предмет устранения возможных неточностей, то за художника Фадеева она решительно вступилась. Написала, что он был человек уважаемый и многие годы был секретарем райкома комсомола, написал историю комсомольской организации района, большое внимание уделял воспитанию подрастающего поколения, а вы тут написали такое, что можно подумать о Фадееве как о невменяемом… Да разве я против. Пусть будет вменяемый. Наверное, просто день был такой солнечный, настроение хорошее или премию дали всему райкому комсомола за перевыполнение плана по надоям комсомольских взносов. Вот и подумал Виктор Константинович, что хорошо бы совершить что-нибудь такое… или этакое. И совершил. Уже и память о райкомах сотрется, уже и комсомольцев станут путать с богомольцами, но вот этот пятиэтажный дом на картине все лысковские экскурсоводы будут показывать беспременно.

147

Раскопок на ней сейчас не ведется, но время от времени туда наведываются черные копатели.

148

Жизнь Александра Бакаровича — сюжет отдельного романа. Даже двух. После смерти Елизаветы Петровны [Князь А. А. Васильчиков в своих мемуарах пишет, а князь П. И. Долгоруков в своих мемуарах подтверждает, что Александр Бакарович состоял в близких отношениях с Елизаветой Петровной, хоть и был моложе ее лет на пятнадцать. Ходили слухи, что от этой связи родилась у императрицы дочь, Варвара Мироновна Назарьева, проживавшая в Пучеже.] он стал поддерживать Петра Третьего. За что и попал в опалу сразу после восшествия Екатерины на престол. За два года до своей неудачной попытки бегства из России ему было предписано жить не ближе ста верст от Москвы. В крепости его продержали недолго. Отобрав воинское звание и мундир офицера лейб-гвардии Измайловского полка, вручили ему тысячу рублей на дорогу и отправили… в Грузию. Там-то и оказалось, что мечтать надо было осторожно. Поддержки в Грузии он не нашел. С превеликим трудом в 1782 году ему удалось поднять восстание, которое тут же было подавлено грузинским царем Ираклием Вторым. Александр бежал в Имерети и… был выдан России местным князьком за пятьсот червонцев и золотую табакерку. Ни о каком Подмосковье и тем более Лыскове теперь не было и речи. Поселили его в Смоленске без права переписки, под надзором караульного офицера, который жил в его доме. В Смоленске Александр и умер в 1791 году. Если собрать все невеселые мысли, которые он передумал за те несколько лет, что прожил затворником, да слепить из них большой ком, да этим комом запустить в тех грузинских товарищей, которые подбили его бежать из России…

149

Видимо, способность недолго думать была унаследована ими от папаши. Тот недолго думая обменял жену и пятерых детей даже не на грузинскую корону, а лишь на ее призрак.

150

Может, не Растрелли, но по легенде Растрелли. И вообще, князь мог и не поселиться в Лыскове никогда. Рос он в подмосковном селе Всехсвятском, и дворец, и парк, и оранжереи там были такие, что не надо никаких других, но… прошло через село шоссе Москва — Санкт-Петербург. Как представились Георгию Александровичу все эти лошадиные заправки с сеном и овсом, бабы у обочин, торгующие хот-догами, нарумяненные девки, пристающие к ямщикам-дальнобойщикам… Так и решил он ехать в Лысково.

151

Воскресни хоть на миг и посмотри на Лысково его бывший рачительный хозяин Морозов — его обратно лечь в гроб никто и уговорить-то не смог бы.

152

А уж как они умели торговать хлебом… По объему хлебной торговли в России Лысково уступало только Рыбинску. До двух миллионов пудов хлеба за один сезон завозилось в село. Хлеботорговцы строили амбары на высоких сваях, загружали их зерном, а весной, по высокой воде, к амбарам подходили баржи, хлеб перегружали на них и везли дальше вверх и вниз по Волге. Хлебная торговля породила в Лыскове «праховый» промысел. «Прахами» называли посредников между продавцами и покупателями хлеба. Посредники пускали к себе в дом продавцов и приводили к ним покупателей. С каждой проданной четверти посредник получал гривенник. Делал деньги из ничего, из «праха». Была в Лыскове улица Стоялая. Почти в каждом доме на ней был постоялый двор. Лысковчане так и говорили: что ни дом — то прах. Теперь зерном в Лыскове не торгуют, но хлеб на местном хлебозаводе выпекают. Если выбирать между ржаным багетом с тмином и буханкой ситного, то я бы выбрал темное бархатное пиво «Макарий» и булочки с яблочной начинкой. Уж больно хороши. «Праховой» торговли хлебом теперь в Лыскове нет, но сдается мне, что о торговых посредниках так думать не перестали. Ей-богу не перестали.

153

У Мельникова-Печерского князь Георгий Грузинский выведен в рассказе «Старые годы» под именем князя Заборовского. Не весь, конечно, он списан, а только некоторые его черты. Правда, некоторых черт так много, что мудрено его не узнать. Рассказ этот во время своего путешествия по России прочитал Александр Дюма-отец и так им впечатлился, что переписал его по-французски (не мог же он просто его перевести дословно) и назвал «Яков Безухий». Понятное дело, что в предисловии он написал, что лишь публикует рукопись, которая случайно к нему попала. «Якова Безухого» прочитал известный французский издатель и большой любитель всего русского Пьер-Кристиан Броше и тоже впечатлился. Мало того, он этот рассказ дал почитать кинорежиссеру Питеру Гринуэю, и тот впечатлился до такой степени, что решил снять по повести фильм. Оба этих впечатлительных господина даже приехали в Лысково к директору краеведческого музея, чтобы тот им показал места, описанные в повести Дюма, описанные в рассказе Мельникова-Печерского. Осмотрели, что смогли, и уехали, обещав вернуться и снять фильм. Кто их, иностранцев, знает. Может, и вернутся, и снимут.

154

В том, что Лысково не стало городом при жизни Георгия Грузинского, была прежде всего его заслуга. Изо всех сил князь сопротивлялся этому. Не хотел упускать выгод — доходы от села шли ему, а доходы от города — уже в казну.

155

Без князя местное духовенство и власти не смели начинать даже церковную службу в день открытия ярмарки. Их сиятельства приезжали в карете, запряженной дюжиной лошадей цугом. Архимандрит с монахами и губернатор с чиновниками ждали все это время князя Грузинского. Терпеливо ждали, безропотно. Однажды кто-то князю пожаловался, что его обманули в лавке. Обмерили при продаже какой-то ткани. Князь на следующий день сам пришел в эту лавку, встал за прилавок и продал за бесценок весь товар, в ней бывший. Именно этот случай описан в рассказе Мельникова-Печерского «Старые годы».

156

И все же хоть и в примечаниях, но надо рассказать о лысковских сапожниках и башмачниках. Сапоги они тачали такого качества, что износить их было за одну жизнь совершенно невозможно. Говорят, что именно поэтому их так охотно передавали от отца к сыну, а от сына к внуку. Бывало, дитю эти сапоги чуть ли не до ушей доходят, а папашу ослушаться и думать не моги — ходи, бегай в них с друзьями или по хозяйству помогай. Только тем и спасались, что с маленькой детской ножки они соскакивали на бегу и часто терялись, а если не терялись, то бросали их мальчишки, когда никто из взрослых не видит, с прибрежной кручи в Волгу — иначе никак не могли избавиться. Шутки шутками, а в Первую мировую многих местных сапожников вернули домой прямо с фронта и приказали сапоги шить солдатам.

157

Князь Грузинский в 1852 году приказал долго жить и был похоронен в Лыскове, в Спасо-Преображенском соборе. Село по наследству перешло к его дочери Анне, которая вышла замуж за графа Александра Петровича Толстого, который был обер-прокурором Синода, дружил с Гоголем, который сжег второй том «Мертвых душ» в графском доме в Москве на Никитском бульваре и там же умер. У Толстых детей не было, и по завещанию все перешло к внебрачному сыну князя Георгия Александровича — Евграфу Стогову, который был управляющим лысковским имением. Князь дал ему такую фамилию из‐за того, что нашел его под стогом. По крайней мере, так он объяснил это своей жене. Та, конечно, могла такому объяснению не поверить, но не поверить было себе дороже. Есть и другая версия, объясняющая появление мальчика Евграфа грехом молодости Анны Георгиевны. Наверное, есть и третья, но это уж к истории Лыскова имеет мало отношения. Как бы там ни было, а Стоговы жили в Лыскове до самого семнадцатого года и потом уехали в Москву. Правда, они владели уже не всем селом — после реформы 1861 года освобожденные крестьяне, мещане и купцы мало-помалу выкупили у Толстых большую часть их лысковских земельных угодий.

158

За несколько веков Волга изменила свое русло и отодвинулась от Лыскова на пять километров. В восьмидесятых годах решили это положение исправить с помощью Чебоксарского водохранилища. Произвели сложные математические и экономические расчеты, прорыли четырехкилометровый подходной канал от Волги до Лыскова и построили речной вокзал. Все было рассчитано так, чтобы при подъеме воды на шестьдесят восемь метров над уровнем моря вода подошла к вокзалу. Черт его знает почему она поднялась на шестьдесят три метра. То ли в расчетах был синус перепутан с косинусом, то ли поделили все на два, а надо было на три, то ли рассчитывали от уровня не того моря… Короче говоря, теперь в Лыскове есть сухопутный порт. Аналог этого порта я видел в городе Кологриве — там есть железнодорожный вокзал, но нет железной дороги. Не прошла она там. В Кологривском вокзале теперь краеведческий музей, а в Лысковском речном порту — гостиница «Парус». В ресторане этой гостиницы есть только пиво и водка, а вина не держат никакого. В Лыскове это единственный ресторан, а когда‐то этих ресторанов здесь было… Заказать икры паюсной, осетрину с хреном и солеными огурчиками, рыбную солянку, шустовского коньяку, наливок и на десерт цыганских романсов там нельзя, но можно американский салат «Цезарь» и итальянский салат «Капрезе», в который вместо оливкового масла добавляют уксус.

159

Летом нынешнего года я два вечера подряд просидел на Волге, глядя, как мимо меня взад и вперед проплывают пароходы. Взад и вперед они проплывали с частотой раз в час по одной ржавой барже, которую толкал буксир. Если сосчитать экипажи всех буксиров и даже возвести это однозначное число в степень…

160

Книжкой «Это знаменитое село Лысково», которую написала Альбина Николаевна Мясникова, я пользовался при написании этого рассказа. Хотел было даже написать, что зачитал ее до дыр, но это было бы неправдой. Краеведческую литературу у нас в провинции, за редким исключением, издают мало. Тиражи у нее копеечные. Спросишь такую книжку в музее, а там только руками разведут. Была, но вся продана. Лет пять или десять назад издавали, да и тираж был несколько сот экземпляров. Давно уж раскупили все. Теперь в музее хранится всего один экземпляр с дарственной надписью автора. Кто ж вам его продаст. Государство, видимо, полагает, что такие книжки переиздавать не надо. Короче говоря, взял я фотоаппарат и за каких-нибудь двадцать минут сфотографировал ее всю прямо в музее и засматривал до дыр многочисленные файлы.

161

Не знаю что. Так иногда бывает — тащит писатель за собой предложение в гору на веревочке. Разбежится и… веревочка оборвется. Или предложение, обросшее разными причастными и деепричастными оборотами, придаточными, зацепится за какую-нибудь запятую и развалится на составные части. Что тут сделаешь? Вздохнешь, поставишь многоточие и начнешь новое предложение. Да, вот еще. У Василия Леонидовича Перицкого было четыре сына и дочь. И все парикмахеры! Держали в Лыскове две самые лучшие парикмахерские. Такие были виртуозы своего дела, что… Ну вот, опять.

162

История краеведческого музея очень сложная, запутанная и напоминает детектив. Многое в ней до сих пор неясно. При советской власти музей дважды закрывали. Экспонаты частью увозили в Нижний Новгород, частью сваливали в кладовку и запирали, частью продавали, а частью, и немалой, разворовывали. После первого закрытия, которое было в начале шестидесятых, приехали в Лысково грузинские товарищи и оперативно вывезли большую часть бумаг, принадлежавших князьям Грузинским. Вывезли и писцовые книги. Нижегородский историко-архитектурный музей-заповедник и вовсе увозил экспонаты грузовиками. Два раза энтузиасты музей открывали вновь. Два раза собирали по крупицам то, что осталось, и открывали. Лет двадцать назад приезжал в Лысково нижегородский тогда еще губернатор Борис Немцов и обещал музею, что нижегородские музейщики все вернут, но где там…

163

Сны здесь крепкие. За одну жизнь их до дыр не засмотреть. Их передают от отца к сыну, а от сына к внуку. Дети не любят стариковских снов — они черно-белые и тусклые. Дети норовят их запамятовать. Про внуков и говорить нечего.

Content

Михаил Бару
Непечатные пряники

КАК ВСЯКИЙ НОРМАЛЬНЫЙ ЧЕЛОВЕК

ВМЕСТО ПРЕДИСЛОВИЯ

ВАЗА С БУМАЖНЫМИ ЛИЛИЯМИ Кувшиново

СОЛЬ ГАЛИЧСКАЯ Солигалич

СОРОК СОРТОВ ЛОЖЕК Семенов

ТРИСТА ПАР КОКЛЮШЕК Балахна

ВТОРОЙ СОН ЛЮБОВИ АЛЕКСАНДРОВНЫ Пестяки

ГАЗ МАРАБУ ЛАНСЕ Фряново

ТРИ СЕРЕБРЯНЫЕ РЫБЫ Осташков

«ЦВЕТОК ЗАСОХШИЙ, БЕЗУХАННЫЙ…» Берново

ИДУЩАЯ С КОСТЫЛЕМ СТАРУХА Старица

КОКОШНИК С ЖЕМЧУЖНЫМИ ШИШКАМИ Торопец

ТАРАКАН НА КАНАТЕ Зубцов

ПИРОЖКИ СО ШПРОТАМИ Ветлуга

САМОВАР ЛОЦМАНА ВОРОНИНА Красные Баки

ВЫШИТЫЕ КРЕСТИКОМ БУТОНЫ Грязовец

МЕДВЕДЬ, ВЫХОДЯЩИЙ ИЗ ШАХМАТНОЙ ДОСКИ Данилов

ИСКУССТВО ПОЛИВАТЬ КОСТЕР Лукоянов

ШЕСТАЯ ЧАСТЬ КОНФЕТЫ Ардатов

ЕДОКИ ТРАВЫ Лысково

Примечания