Джонатан Франзен

Перекрестки

Посвящается Кэти

JONATHAN FRANZEN

CROSSROADS

Перевод с английского

Юлии Полещук

© Jonathan Franzen, 2021

© Rodrigo Corral, cover image

© Ю. Полещук, перевод на русский язык, 2022

© А. Бондаренко, художественное оформление, макет, 2022

© ООО “Издательство ACT”, 2022

Издательство CORPUS ®

Адвент

Небо, разбитое голыми ильмами и дубами Нью-Проспекта, полнилось обещанием сырости, два атмосферных фронта сумеречно сговаривались о снеге на Рождество, а Расс Хильдебрандт поутру, как всегда, объезжал на “плимуте фьюри” своих выживших из ума подопечных, прикованных к постели. Одна особа, миссис Фрэнсис Котрелл, прихожанка его церкви, вызвалась вместе с ним отвезти игрушки и консервы в Общину Бога, и хотя он понимал, что вправе радоваться этому жесту доброй воли потому лишь, что он ее пастор, лучшего рождественского подарка, чем четыре часа наедине с ней, он не мог и желать.

После унижения Расса, случившегося тремя годами ранее, старший священник, Дуайт Хефле, увеличил своему заместителю пастырскую нагрузку. Как именно Дуайт распоряжался временем, которое сэкономил ему Расс, неизвестно: правда, Дуайт теперь чаще ездил в отпуск и работал над сборником лирических стихотворений. Но Рассу нравилось, с каким кокетством встречала его миссис О’Дуайер, из-за сильных отеков после ампутации не встававшая с медицинской кровати, которую разместили в ее бывшей столовой. Ему нравилось изо дня в день быть полезным, особенно тем, кто в отличие от него уже не помнил, что случилось три года назад. В доме престарелых в Хинсдейле, где запахи праздничных хвойных венков мешались с вонью старческих испражнений (точь-в-точь как в уборных в горах Северной Аризоны), он протянул старому Джиму Деверо новый приходский фотоальбом, служивший им поводом к разговору, и спросил, помнит ли Джим семейство Паттисон. Для пастора, одержимого духом адвента, Джим был идеальным конфидентом, колодцем желаний, брошенная в который монета никогда не звякнет о дно и не вызовет отклика.

– Паттисон, – сказал Джим.

– У них была дочь, Фрэнсис. – Расс подался к креслу-каталке своего прихожанина, перелистал альбом до литеры “К”. – У нее теперь другая фамилия: она Котрелл, по мужу.

Дома Расс о ней не упоминал, даже если пришлось бы к слову, – опасался, что жена услышит в его голосе. Джим склонился над фотографией Фрэнсис и ее двух детей.

– Ах, Фрэнни? Как же, помню я Фрэнни Паттисон. Что с ней сталось?

– Вернулась в Нью-Проспект. Полтора года назад она овдовела, такое горе. Ее муж был летчиком-испытателем в “Дженерал дайнемикс”[1].

– И где она теперь?

– Вернулась в Нью-Проспект.

– Ах да. Фрэнни Паттисон. И где она теперь?

– Вернулась в родной город. Она теперь миссис Фрэнсис Котрелл. – Расс указал на снимок и повторил: – Фрэнсис Котрелл.

Они должны были встретиться в половину третьего на парковке Первой реформатской церкви. Но Расс приехал без четверти час, как мальчишка, которому хочется, чтобы поскорее пришло Рождество, и, сидя в машине, перекусил захваченными из дома сэндвичами. В неудачные дни, которых за последние три года случалось немало, он привык проникать в церковь извилистым окольным путем: через зал для собраний, вверх по лестнице, далее по коридору, сплошь уставленному стеллажами со списанными сборниками гимнов издательства “Пилгрим пресс”, через кладовку с покосившимися пюпитрами и вертепом (в последний раз его выставляли одиннадцать адвентов тому назад) – разномастные деревянные овцы и один-единственный жалкий вол, сереющий от пыли, с которым Расс ощущал печальное родство, – потом вниз по узкой лестничке, где лишь Господь способен его увидеть и осудить, в святая святых сквозь “потайную” дверь в панелях за алтарем (чтобы не проходить мимо кабинета Рика Эмброуза, директора молодежных программ). Толпившиеся в коридоре возле дверей Эмброуза подростки вряд ли присутствовали при унижении Расса, поскольку были тогда слишком малы, но наверняка слышали о случившемся, и Расс не мог смотреть на Эмброуза, не обнаруживая своей неспособности простить его по примеру Спасителя.

Сегодня, однако ж, день выдался на редкость удачный, и коридоры Первой реформатской церкви пока что пустовали. Расс прошел прямиком к себе, вкрутил лист бумаги в пишущую машинку и задумался над ненаписанной проповедью к воскресенью после Рождества, когда Дуайт Хефле снова укатит в отпуск. Он развалился в кресле, причесал ногтями брови, пощипал переносицу, провел ладонями по лицу, угловатые черты которого, с опозданием понял Расс, нравятся многим женщинам, не только его жене, и представил, как читает проповедь о рождественской поездке в Саут-Сайд. Он слишком часто проповедовал о Вьетнаме, слишком часто упоминал об индейцах навахо. Бестрепетно заявить с кафедры “нам с Фрэнсис Котрелл выпала честь”, произнести ее имя, когда она сидит в четвертом ряду и взгляды паствы, пожалуй, завистливо соединяют ее с ним, – этого удовольствия он, к сожалению, лишен, поскольку жена просматривает все его проповеди и тоже будет сидеть перед кафедрой, и жена не знает о том, что Фрэнсис сегодня поедет с ним.

На стенах кабинета висели плакаты (Чарли Паркер с саксофоном, Дилан Томас с сигаретой), в рамке – меньшая по размеру фотокарточка Поля Робсона и тут же афиша с выступления в церкви Джадсона в 1952-м, диплом Нью-Йоркской духовной семинарии, увеличенная фотография Расса с двумя друзьями-навахо в Аризоне в 1946-м. Десять лет назад, когда он стал помощником священника в Нью-Проспекте, эти искусно подобранные свидетельства его взглядов откликались в душах подростков, чье развитие во Христе входило в сферу его обязанностей. Но молодежь в банданах, клешах и комбинезонах, что ныне толклась в коридорах церкви, считала их пережитками прошлого. Рик Эмброуз, с его тонкими слипшимися волосами и блестящими черными усами на манер Фу Манчу[2], устроил в своем кабинете подобие детского сада: на стенах и полках грубо раскрашенные плоды самовыражения его подопечных, проникнутые особым смыслом ожерелья из побелевших костей, камешков и полевых цветов, подаренные детьми, нарисованные по трафаретам афиши благотворительных концертов, не имеющих отношения ни к одной из известных Рассу религий. После пережитого унижения он укрылся в своем кабинете и страдал в окружении блекнущих тотемов своей юности, не интересовавших более никого, кроме его жены. А Мэрион не в счет, поскольку именно Мэрион убедила его поехать в Нью-Йорк, Мэрион приохотила его к Паркеру, Томасу, Робсону, Мэрион восторгалась его рассказами о навахо, уговорила его последовать зову сердца и стать священником. Мэрион неотделима от ипостаси, принесшей ему унижение. Чтобы это исправить, ему нужна Фрэнсис Котрелл.

– Боже мой, это ты? – спросила она прошлым летом, когда впервые попала к нему в кабинет и рассматривала фотографию резервации навахо. – Похож на Чарлтона Хестона[3]в молодости.

Она пришла к Рассу за советом, как пережить утрату: беседы с теми, кто недавно похоронил близкого человека, – еще одна его обязанность, причем нелюбимая, поскольку самой тяжелой его потерей пока что была смерть Скиппера, собаки, которая была у него в детстве. К облегчению Расса оказалось, что через год после того, как муж принял огненную смерть в Техасе, сильнее всего Фрэнсис гнетет пустота. От предложения Расса вступить в один из приходских женских кружков Фрэнсис отмахнулась.

– Не хочу я пить кофе с дамами, – сказала она. – У меня, конечно, сын вот-вот перейдет в старшую школу, но мне-то всего тридцать шесть.

На ней и правда не было ни складочки, ни морщинки, ни жиринки, ни дряблинки – воплощенная энергичность в облегающем, с узором в огурцах платье без рукавов, светлые от природы волосы острижены коротко, как у мальчишки, ладошки маленькие, широкие, тоже как у мальчишки. Расс не сомневался, что она недолго пробудет одна, и пустота, которая ее мучит, скорее всего, лишь отсутствие мужа, но помнил он и то, как разозлился на мать, когда она, едва ли не на другой день после смерти Скиппера, спросила, не хочет ли сын завести собаку.

Он сказал Фрэнсис, что есть особый женский кружок, не такой, как все остальные, и ведет его лично Расс: этот кружок работает с прихожанами Общины Бога, братской церкви из бедного района.

– Наши дамы кофе не пьют, – пояснил он. – Мы красим дома, стрижем кусты, выносим мусор. Возим стариков к врачу, помогаем детям с уроками. Мы занимаемся этим раз в две недели, по вторникам, с утра и до вечера. И я с нетерпением жду этих вторников, уж поверь. Вот тебе один из парадоксов нашей веры: чем больше отдаешь бессчастным, тем ближе чувствуешь себя к Христу.

– Ты так запросто произносишь Его имя, – заметила Фрэнсис. – Я хожу на воскресную службу вот уже три месяца и до сих пор ничего не почувствовала.

– То есть даже мои проповеди тебя не трогают.

Она очаровательно покраснела.

– Я не это имела в виду. У тебя красивый голос. Но…

– Сказать по правде, ты скорее почувствуешь что-то в такой вот вторник, чем в воскресенье. Мне самому куда больше нравится бывать в Саут-Сайде, чем читать проповеди.

– Это негритянская церковь?

– Да, это церковь чернокожих. Верховодит у нас Китти Рейнолдс.

– Мне нравится Китти. В выпускном классе она вела у меня английский.

Рассу тоже нравилась Китти, но он чувствовал, что она его недолюбливает как представителя мужского пола; Мэрион заронила в его голову мысль, что Китти, никогда не бывавшая замужем, скорее всего, лесбиянка. Для поездок в Саут-Сайд она одевалась, как лесоруб, и мигом присвоила Фрэнсис – настояла, чтобы та туда и обратно ехала с ней, а не в “универсале” Расса. Помня ее неприязнь, он уступил ей победу и дожидался момента, когда Китти захворает и никуда не поедет.

Во вторник после Дня благодарения, когда вовсю ходили то ли грипп, то ли простуда, на парковку Первой реформатской церкви пришли только три дамы (все – вдовы). Фрэнсис, в шерстяной клетчатой кепке с ушами наподобие той, которую Расс носил в детстве, запрыгнула на переднее сиденье “фьюри”, но кепку не сняла – может быть, потому что печь в машине была не совсем исправна и, чтобы лобовое стекло не запотело, приходилось держать окно открытым. Или она догадалась, до чего андрогинно-прелестной казалась Рассу в этой кепке – настолько, что у него перехватило дыхание и вера его дрогнула перед соблазном? Сидящие сзади две старшие вдовы, вероятно, поняли это, потому что всю дорогу до города – мимо аэропорта Мидуэй, потом через Пятьдесят пятую улицу – донимали Расса демонстративно-язвительными расспросами о жене и четырех детях.

Община Бога ютилась в построенной немцами церквушке без шпиля из желтого кирпича; сбоку к церквушке лепился зал собраний с толевой крышей. Паству, состоявшую преимущественно из женщин, окормлял Тео Креншо, еще не старый пастор, который в виде одолжения без благодарностей принимал помощь их пригородного кружка. Раз в две недели по вторникам Тео вручал Рассу и Китти список первоочередных дел: они приезжали не проповедовать, а служить. Китти вместе с Рассом ходила на демонстрации за гражданские права, а вот остальным участницам кружка приходилось напоминать: если они с трудом разбирают речь “горожан”, это еще не значит, что им самим нужно говорить медленно и громко, чтобы их поняли. Тем из прихожанок, кто это усвоил и научился без страха ходить по кварталам в районе пересечения Саут-Морган и 67-й улицы, кружок дарил незабываемый опыт. Тех же, кто этого не усвоил (некоторые из дам присоединились к кружку затем лишь, чтоб доказать, что они не хуже других), Расс вынужден был подвергнуть такому же унижению, какое сам претерпел от Рика Эмброуза, и попросить их больше туда не ездить.

Фрэнсис еще не прошла проверку, поскольку Китти не отпускала ее от себя ни на шаг. Теперь же, когда они прибыли на Морган-стрит, Фрэнсис неохотно вылезла из машины и дожидалась, пока ее попросят помочь Рассу и двум вдовам отнести в зал собраний ящики с инструментами и коробки с ношеной зимней одеждой. Ее нерешительность породила в Рассе бурю дурных предчувствий (он опасался, что принял форму за содержание, кепку за рисковую натуру), но их развеял порыв сочувствия, когда Тео Креншо, не обращая внимания на Фрэнсис, отправил двух старших вдов составлять каталог привезенных подержанных книг для воскресной школы. Мужчинам предстояло смонтировать в подвале новый водонагреватель.

– А Фрэнсис? – спросил Расс.

Она стояла у входа. Тео смерил ее равнодушным взглядом.

– Там целая куча книг.

– Почему бы тебе не помочь нам с Тео? – предложил Расс.

Живость ее кивка подкрепила его инстинктивное сочувствие, рассеяв подозрение, будто бы на самом деле ему хотелось покрасоваться перед нею, показать, какой он сильный, как мастерски владеет инструментами. В подвале он разоблачился до футболки, по-медвежьи облапил дрянной старый водонагреватель и снял его с подставки. В свои сорок семь Расс уже не был тонким, как молодое деревце: плечистый, широкогрудый, крепкий, как старый дуб. Для Фрэнсис в подвале дела не нашлось, ей оставалось лишь наблюдать, и когда входная труба оторвалась от стены, так что пришлось пустить в ход винторез и долото, Расс не сразу заметил, что Фрэнсис ушла.

Больше всего Рассу в Тео нравилась его сдержанность, избавлявшая Расса от тщеславных мечтаний, будто бы между ними может завязаться межрасовая дружба. Тео знал о Рассе главное: он не чурается тяжелой работы, всю жизнь живет на грани нищеты, верит в божественную природу Иисуса Христа – а вопросы, подразумевающие пространный ответ, Тео не задавал и не одобрял. О том же отсталом парнишке по имени Ронни, который жил по соседству, в любое время года забредал в церковь, то, зажмурясь, качался в причудливом танце, то выпрашивал четвертаки у дам из Первой реформатской, Тео всегда говорил: “Оставьте его в покое”. Расс пытался заговорить с Ронни, спрашивал, где тот живет, кто его мама, Ронни неизменно отвечал: “Дай четвертак”, а Тео бросал, уже резче: “Оставьте его в покое”.

Фрэнсис об этом не предупредили. В обеденный перерыв они застали Ронни с коробкой карандашей на полу общей комнаты. Ронни в ношеной парке, явно прибывшей из Нью-Проспекта, стоял на коленях и, покачиваясь, наблюдал, как Фрэнсис рисует на газетном листе оранжевое солнце. Тео застыл, что-то пробормотал и покачал головой. Фрэнсис протянула Ронни свой карандаш и радостно взглянула на Расса. Она нашла свой способ служить и отдавать себя, и он радовался за нее.

А вот Тео нет.

– Поговорите с ней. Объясните ей, что Ронни лучше не трогать, – сказал Тео Рассу в алтаре.

– Я думаю, она его не обидит.

– Дело не в том, обидит или нет.

Тео отправился домой (жена ждала его с горячим обедом), а Расс, не желая душить благой порыв Фрэнсис, взял пакет с ланчем и отправился в класс воскресной школы, где старшие вдовы затеяли перестановку. Тот, кто страдает телесно, отдается в чужие руки; страдающий от нищеты отдает в чужие руки свое обиталище. Не спрашивая разрешения, вдовы рассортировали детские книжки, налепили на них симпатичные яркие ярлыки. Тот, кто беден, понимает, что требовалось сделать, лишь когда это сделали за него. Расс не сразу привык, что не нужно спрашивать разрешения, но была в этом и оборотная сторона: благодарности ожидать тоже не следовало. Принимаясь за задний двор, поросший ежевикой и амброзией, доходившей ему до плеч, он не спрашивал у старушки-хозяйки, от каких кустов и какой ржавеющей рухляди можно смело избавиться, а когда заканчивал, старушка его не благодарила. “Ну вот, так гораздо лучше”, – говорила она.

Он беседовал с двумя вдовами, как вдруг внизу хлопнула дверь и послышался гневный женский крик. Расс вскочил и бросился вниз, в общую комнату. Фрэнсис, сжимая в руках газетный лист, пятилась от молодой женщины, которую Расс прежде не видел. Худосочная, с немытой головой. Расс с порога почуял, что от женщины тянет спиртным.

– Это мой сын, поняла? Мой.

Ронни по-прежнему раскачивался, стоя на коленях с карандашами в руках.

– Эй, эй, – сказал Расс.

Молодая женщина стремительно обернулась.

– Ты ее муж?

– Нет, я пастор.

– А раз пастор, так скажи ей, чтоб отвалила от моего сына. – Она повернулась к Фрэнсис. – Слышь ты, сука, отвали от него! Что у тебя там?

Расс встал между женщинами.

– Мисс… Пожалуйста.

– Что у тебя там?

– Рисунок, – ответила Фрэнсис. – И очень красивый. Его Ронни нарисовал. Правда, Ронни?

На газетном листе алела каляка-маляка. Мать Ронни вырвала у Фрэнсис рисунок.

– Дай сюда, не твое.

– Да, – сказала Фрэнсис. – Думаю, он нарисовал это для вас.

– Я не ослышалась? Она еще смеет со мной разговаривать?

– Пожалуй, нам всем нужно успокоиться, – вклинился Расс.

– Это ей нужно убрать отсюда свою белую задницу и не лезть к моему ребенку.

– Прошу прощения, – произнесла Фрэнсис. – Он такой милый, и я всего лишь…

– Почему она все еще со мной разговаривает! – Мать порвала рисунок на четыре части и рывком подняла Ронни на ноги. – Я тебе говорила, чтобы ты к ним не совался. Разве я тебе не говорила?

– Не помню, – ответил Ронни.

Она влепила ему пощечину.

– Ах, не помнишь?

– Мисс, – вмешался Расс, – если вы еще раз ударите мальчика, у вас будут неприятности.

– Ага, как же. – Она направилась к выходу. – Пошли, Ронни. Нечего нам тут делать.

Едва они ушли, как Фрэнсис расплакалась, он обнял ее, чувствуя, как в каждом содрогании изживает себя ее страх, отметил про себя, как точно ее худые плечи поместились в его сомкнутые руки, какая изящная у нее головка, и сам едва не прослезился. Им следовало спросить разрешения. Ему следовало приглядывать за Фрэнсис. Ему следовало настоять, чтобы она помогла старшим вдовам разбирать книги.

– Наверное, это не по мне, – сказала она.

– Тебе просто не повезло. Я никогда ее здесь не видел.

– Я их боюсь. Она это почувствовала. А ты не боишься, вот она тебя и послушалась.

– Если будешь чаще сюда приезжать, постепенно привыкнешь.

Она недоверчиво покачала головой.

Когда Тео Креншо вернулся с обеда, Расс постыдился рассказать ему о случившемся. Он не думал, чем займутся они с Фрэнсис, ни о чем в особенности не мечтал: ему всего лишь хотелось быть с ней рядом, и вот теперь, по заблуждению и тщеславию, он упустил возможность дважды в месяц видеться с нею. Глупо желать женщину, которая тебе не жена, но он даже сглупил по-глупому. Что за вопиюще пассивное решение – привести ее в подвал. Раз он вообразил, будто, понаблюдав за его работой, она захочет его так же, как он хочет ее, наблюдая за тем, как она делает что угодно, значит, он точно относится к тому типу мужчин, кого такая женщина, как она, нипочем не захочет. Ей было скучно за ним наблюдать, и он сам виноват в том, что случилось дальше.

В машине, когда они медленно ехали обратно в Нью-Проспект, Фрэнсис молчала, пока одна из старших вдов не спросила, нравится ли ее сыну, десятикласснику Ларри, в “Перекрестках”. Расс понятия не имел, что сын Фрэнсис вступил в молодежную группу при церкви.

– Рик Эмброуз гений, не иначе, – ответила Фрэнсис. – Когда я училась в школе, в эту группу ходило от силы человек тридцать.

– Вы тоже в нее ходили? – уточнила старшая вдова.

– Не-а. Там было маловато симпатичных парней. Точнее, вообще ни одного.

“Гений”, сказала Фрэнсис, и Рассу точно кислотой на мозги плеснули. Ему следовало проявить выдержку, но в неудачные дни у него не получалось не делать того, о чем он впоследствии жалел. Он словно бы делал это именно потому, что впоследствии пожалеет. Терзаясь стыдом при мысли о случившемся, укоряя себя в одиночестве, он возвращал себе Божью милость.

– А знаете, почему группа называется “Перекрестки”? – спросил он. – Рик Эмброуз думал, что дети слышали эту песню.

Это была постыдная полуправда. Название группы предложил Расс.

– Я спросил его, не мог не спросить, слышал ли он оригинал Роберта Джонсона[4], и по глазам понял, что нет. Потому что для него, видите ли, история музыки начинается с “Битлз”. Уж поверьте, я слышал, как “Крим” поют “Перекрестки”. Я знаю, о чем говорю. Эти англичане сперли песню у нашего чернокожего маэстро блюза и сделали вид, будто сами ее написали.

Фрэнсис, в охотничьей кепке, не сводила глаз с едущего впереди грузовика. Старшие вдовы, затаив дыхание, слушали, как помощник священника поливает грязью директора молодежных программ.

– Кстати, у меня есть оригинальная версия джонсоновских “Перекрестков”, – отвратительно расхвастался Расс. – Когда я жил в Гринич-Виллидже (я ведь когда-то жил в Нью-Йорке), частенько находил на барахолках старые пластинки. Во время Депрессии фирмы грамзаписи пошли в народ и отыскали удивительных самобытных исполнителей – Ледбелли, Чарли Паттона, Томми Джонсона. Я тогда вел продленку в Гарлеме, по вечерам возвращался домой, ставил эти пластинки и словно переносился на юг в двадцатые. Сколько же было боли в этих старых голосах. Они помогли мне лучше понять ту боль, с которой я сталкивался в Гарлеме. Блюз-то, он ведь об этом. А когда белые группы начинают его копировать, это как раз исчезает. Я не слышу в этой новой музыке никакой боли.

Повисло неловкое молчание. Пастельные тона последнего ноябрьского дня тускнели под облаками на пригородном горизонте. Теперь у Расса было более чем достаточно поводов устыдиться, более чем достаточно, чтобы не сомневаться: он мучается по заслугам. Ощущение правоты в завершение худших дней, чувство, что он вернулся домой, – все это убеждало его: Бог есть. Вот и сейчас, направляясь к угасающему свету, он предвкушал воссоединение с Ним.

На стоянке Первой реформатской, когда прочие вдовы уже ушли, Фрэнсис спросила:

– Почему она разозлилась на меня?

– Мать Ронни?

– Со мной никто никогда так не разговаривал.

– Мне очень жаль, что так вышло, – сказал Расс. – Но я не случайно упомянул о боли. Представь, что ты очень бедна и единственное, что у тебя есть, это твои дети: никому, кроме них, ты не нужна, и никому, кроме них, нет до тебя дела. Что бы ты сказала, если бы какая-то чужая тетка была с ними ласковее, чем ты? Можешь себе представить, каково это?

– Я бы тогда сама постаралась быть с ними ласковее.

– Да, но это потому, что ты не бедна. Когда человек беден, он никак не может повлиять на то, что с ним происходит. Ему кажется, будто он вообще ничего не контролирует. Ему остается лишь уповать на милость Божью. Потому-то Иисус и учит нас, что блаженны нищие: когда у тебя ничего нет, ты становишься ближе к Богу.

– Не очень-то эта женщина близка к Богу.

– Почем тебе знать. Да, она озлобленная, неустроенная…

– И пьяная в хлам.

– И пьяная в хлам среди бела дня. Но даже если эти вторники ничему нас не учат, нам не стоит судить бедняков. Мы можем лишь постараться служить им.

– Ты хочешь сказать, я сама во всем виновата?

– Вовсе нет. Ты прислушалась к доброму голосу в своем сердце. В чем тут вина?

Расс слышал добрый голос и в своем сердце: он по-прежнему может быть ей хорошим пастырем.

– Я понимаю, когда ты расстроен, трудно что-то понять, – мягко продолжал он, – но с тем, с чем ты столкнулась сегодня, жители этого квартала сталкиваются ежедневно. Оскорбления, расовые предрассудки. И я понимаю, тебе тоже довелось пережить боль, я даже представить себе не могу, что тебе пришлось вынести. Если решишь, что с тебя хватит боли и ты пока не хочешь нам помогать, я тебя не осужу. Но у тебя есть возможность (если, конечно, ты готова) претворить боль в соболезнование. Когда Иисус говорит нам подставить другую щеку, что он на самом деле имеет в виду? Что тот, кто нас обижает, закоренелый негодяй и надо с этим смириться? Или же Он напоминает нам, что это человек, такой же, как и мы сами, и этот человек так же чувствует боль? Я понимаю, это трудно осмыслить, но всегда можно взглянуть на вещи с такой точки зрения, и я считаю, нам всем следует к этому стремиться.

Фрэнсис задумалась над его словами.

– Ты прав, – сказала она. – Но мне такую точку зрения принять непросто.

Тем все и кончилось. Назавтра он позвонил ей, как поступил бы всякий хороший пастырь, и она сказала, что ей сейчас не до разговоров: у дочери простуда. В следующие два воскресенья он не видел ее на службе, и через две недели она не поехала в Саут-Сайд. Он подумывал позвонить ей еще раз, пусть для того лишь, чтобы добавить себе новых поводов устыдиться, но острота утраты сливалась с сумеречными зимними днями и долгими ночами. В конце концов он все равно потерял бы ее – самое позднее, когда один из них умрет, но, скорее всего, гораздо раньше, – а в том, чтобы восстановить связь с Богом, он нуждался так неотложно, что ухватился за боль едва ли не с жадностью.

Но четыре дня назад она сама позвонила ему. Сказала, что сильно простудилась, но все время думала о сказанном им в машине. Вряд ли ей хватит сил сравниться с ним, но ей кажется, худшее позади, а Китти Рейнолдс обмолвилась, что они повезут в Саут-Сайд подарки на Рождество. Можно ли ей поехать с ними?

Расс возрадовался бы и как ее пастырь, ее советчик, но тут Фрэнсис спросила, не даст ли он ей послушать пластинки с блюзом.

– Наш проигрыватель берет семьдесят восемь оборотов, – добавила она. – Я подумала, если уж я собираюсь этим заниматься, неплохо бы попытаться понять их культуру.

Расс поморщился на словах “их культуру”, но даже он глупил не настолько глупо, чтобы не догадаться, что означает ее просьба. Он поднялся на неотапливаемый третий этаж своего громоздкого приходского дома и добрый час простоял на коленях, выбирая и откладывая в сторону пластинки, пытаясь угадать, какая десятка лучших вероятнее всего вызовет в ней те же чувства, что он питает к ней. Связь с Богом исчезла, но сейчас его это не беспокоило. А беспокоила его Китти Рейнолдс. Ему непременно нужно остаться с Фрэнсис наедине, но Китти проницательна, а он никудышный лжец. Все хитрости, которые он придумал (например, сообщить Китти, что встреча в три, а самому уехать с Фрэнсис в половине третьего), обязательно вызовут у Китти подозрение. Он не видел иного выхода, кроме как сказать ей всю (ну, почти всю) правду: Фрэнсис пережила небольшое потрясение, и ему необходимо остаться с нею наедине, когда она, собравшись с духом, вновь приедет туда, где это случилось.

– Похоже, – ответила Китти, когда он позвонил ей, – вы провалили дело.

– Ваша правда, провалил. И теперь мне нужно постараться восстановить ее доверие. Отрадно, что она хочет вернуться, но ситуация щекотливая.

– И еще она симпатичная, и еще Рождество. Будь на вашем месте кто-то другой, я усомнилась бы в чистоте его намерений.

Расс не понял, что она имеет в виду: то ли считает его безусловно хорошим и порядочным, то ли безусловно бесполым, безобидным и вообще не мужчиной. Как бы то ни было, от этого предстоящее свидание с Фрэнсис казалось восхитительно беззаконным. Предвкушая его, он тайком перенес из дома в церковь стопку отобранных блюзовых пластинок и старую замызганную дубленку из Аризоны, которая, надеялся Расс, придаст ему удали. В Аризоне он слыл удальцом – и считал, справедливо или нет, что именно брак лишил его этого качества. После его унижения Мэрион из солидарности возненавидела Рика Эмброуза, стала звать его “этот мошенник”, но Расс ее осадил, напустился на нее, заявил, что Рик, конечно, много кто, но никак не мошенник, просто он, Расс, утратил былую удаль, разучился находить общий язык с молодежью. Он занимался самобичеваньем и возмущался, что Мэрион мешает ему получать от этого удовольствие. Последующий ежедневный его позор, который он чувствовал и когда случалось пройти мимо кабинета Эмброуза, и когда он трусливо пускался в обход, приближал его к страстям Христовым. Эти страдания подпитывали его веру, тогда как чересчур нежное прикосновение руки Мэрион к его руке, когда она пыталась его утешить, заключало в себе страдание без душевной пользы.

Из своего кабинета – дело близилось к половине третьего, лист в его машинке по-прежнему был пуст – Расс слышал гомон подростков, слетавшихся после занятий к Эмброузу, точно пчелы на мед, слышал их топот, их брань, которую мистер Черт-Хрен-Дерьмо поощрял, поскольку сам беспрестанно ругался. Сейчас в “Перекрестки” ходили сто двадцать с лишним человек, в том числе и двое детей Расса, и можно догадаться, как сильно он увлекся Фрэнсис, как волновался, предвкушая встречу с нею, если только теперь, поднявшись из-за стола и накинув дубленку, сообразил, что они могут столкнуться с его сыном Перри.

Незадачливые преступники никогда не учитывают очевидного. Отношения с дочерью, Бекки, испортились после того, как в октябре она нежданно-негаданно вступила в “Перекрестки”, но Бекки, по крайней мере, знала, что этим глубоко оскорбила отца, и в церкви после уроков не попадалась ему на глаза. Перри же такт был неведом. Перри, чей коэффициент умственного развития равнялся ста шестидесяти, видел слишком многое и слишком много посмеивался над тем, что видел. Перри ничего не стоит заговорить с Фрэнсис – вроде как и искренно, и с уважением, на деле же ни так, ни эдак, – да и дубленку он наверняка заметит.

Расс мог бы дойти до стоянки окольным путем, но мужчина, каким он решил быть сегодня, нипочем не прибег бы к такому. Он расправил плечи, специально оставил пластинки в кабинете, чтобы у них с Фрэнсис появился повод вернуться сюда вечером в темноте, и вышел в пелену дыма от сигарет дюжины подростков, толпившихся в коридоре. Перри не было видно. Упитанная девица с розовыми, как яблочки, щечками весело развалилась на коленках у трех парней, сидевших на продавленной старой тахте, которую кто-то, невзирая на тихие возражения Расса Дуайту Хефле (коридор предназначался для эвакуации при пожаре), притащил для молодежи, дожидавшейся своей очереди получить от Эмброуза с глазу на глаз в его кабинете суровый, но искренне ласковый нагоняй.

Потупясь, Расс двинулся вперед, перешагивая через ноги в джинсах и кроссовках. Поравнявшись с кабинетом своего противника, он краем глаза заметил, что дверь приоткрыта, и услышал ее голос.

И невольно застыл как вкопанный.

– Это просто замечательно, – щебетала Фрэнсис. – Год назад мне приходилось загонять его в церковь практически под дулом пистолета.

В щель Эмброуза видно не было – только обтрепанные манжеты его джинсовой рубахи да стоптанные рабочие ботинки. Фрэнсис сидела на стуле лицом к коридору. Она заметила Расса, помахала ему и спросила:

– Увидимся на парковке?

Одному Богу ведомо, какую Расс в эту минуту скроил гримасу. Он двинулся дальше, не глядя проскочил мимо главного входа и очутился на улице возле зала для собраний. Сквозь широкие пробоины в корпус его корабля хлынул мрак вод[5]. Глупость – как можно было не догадаться, что она зайдет к Эмброузу? Провидческая уверенность в том, что Эмброуз отберет ее у него. Вина за то, что ожесточил сердце против жены, которую клялся лелеять. Тщеславие – он-то поверил, что в дубленке выглядит кем угодно, но только не самодовольным, старомодным, отвратительным клоуном. Ему хотелось содрать с себя дубленку, вернуть привычное шерстяное пальто, но смелости не хватило вновь шагнуть в коридор, и вдобавок Расс опасался, что если пойдет в обход и в теперешнем своем состоянии увидит пыльный вертеп, то ударится в слезы.

“Господи, – взмолился он из мерзости своей дубленки, – пожалуйста, помоги мне”.

Если Господь и ответил на его молитву, то лишь напоминанием: переносить скорби надо смиренно, думать о бедных, служить им. Расс сходил в кабинет церковного администратора и отнес на стоянку коробки с игрушками и консервами. С каждым мигом осененный запоздалым озарением день становился все отвратительней. Зачем ей эта встреча с Эмброузом? Что они так долго обсуждают? Все игрушки казались новыми или достаточно крепкими, чтобы сойти за новые, но следующие минуты Расс пережил лишь потому, что рылся в коробках с провизией, убирал ленивые или бездумные дары (коктейльный лук, водяные орехи) и находил утешение в тяжеленьких банках свинины и фасоли, “Шеф Боярди”[6], персиков в сиропе: подумать только, как обрадуется им тот, кого томит настоящий голод, а не духовный, как Расса.

Без восьми минут три из церкви вприпрыжку, точно мальчик, выбежала Фрэнсис. На ней была охотничья кепка и клетчатое шерстяное пальто.

– А где Китти? – весело спросила она.

– Она испугалась, что не влезет из-за всех этих коробок.

– Так она не поедет?

Расс не решился поднять на нее глаза, а потому и не понял, огорчилась она или, еще хуже, заподозрила что-то. Он покачал головой.

– Ну и зря, – сказала Фрэнсис. – Я села бы к ней на колени.

– Ты не возражаешь?

– Возражаю? Почту за честь! У меня сегодня особенное настроение. Я преодолела препятствие.

И она сделала грациозное балетное па, олицетворяющее преодоление препятствия. Интересно, подумал Расс, она с таким настроением пришла к Эмброузу или вышла от него.

– Вот и хорошо. – Он хлопнул задней дверью “фьюри”. – Пожалуй, нам пора.

Это был легчайший намек на ее опоздание, единственный, который он собирался себе позволить, но и этого она не уловила.

– Мне что-то нужно взять с собой?

– Нет. Только себя.

– Единственное, без чего я никогда не выхожу из дома! Только проверю, заперла ли я машину.

Она вприпрыжку побежала к своей машине (новее, чем у него). Казалось, Фрэнсис в эту минуту полна такой радости, какой он не чувствовал не то что теперь, а за всю жизнь. И Мэрион, конечно, тоже.

– Ха! – крикнула Фрэнсис с другого конца парковки. – Заперла!

Он показал ей два больших пальца. Он никогда никому не показывал два больших пальца. И от неловкости усомнился, правильно ли сделал этот жест. Расс огляделся по сторонам, чтобы убедиться, не видел ли его кто-нибудь (особенно Перри). Но никого не заметил, кроме пары подростков с гитарами в футлярах: мальчишки шагали к церкви, не глядя в его сторону (может, и специально). Одного из них Расс знал с тех пор, когда тот учился во втором классе воскресной школы.

Интересно, каково это – жить с человеком, который умеет радоваться?

Когда он садился в машину, одинокая рыхлая снежинка, первая из множества тех, которые весь день обещало небо, опустилась ему на руку и растаяла. Садящаяся с другой стороны Фрэнсис сказала:

– Классный тулупчик. Где ты его оторвал?

Установлено: душа неизменна и не зависит от тела. Первый оратор, доказывающий это утверждение: Перри Хильдебрандт, средняя школа Нью-Проспекта.

Кхм.

Как бы ни был велик соблазн, давайте все же не ошибемся и не истолкуем неправильно ощущение, знакомое каждому, кто достоин называться укурком – вот ты здесь, делаешь что-то (скажем, пытаешься открыть пакет зефира на кухне Анселя Родера) и в следующий миг обнаруживаешь, что твоя телесная сущность занята совершенно другим в совершенно другой обстановке. Подобные пространственно-временные элизии, или (как их принято именовать, пусть и некорректно) “отключки”, не обязательно свидетельствуют о разделении души и тела: их объяснит любая сколь-нибудь стоящая механистическая теория сознания. Вместо этого давайте начнем с вопроса, который на первый взгляд может показаться тривиальным, риторическим или вовсе лишенным смысла: Почему я – это я, а не кто-то другой? Давайте же всмотримся в головокружительные глубины этого вопроса…

Любопытно, как замедлялось время, практически останавливалось, когда ему было хорошо: замечательно (но и нет, из-за предвещенной этим бессонной ночи), сколько кругов описывал его мозг в те секунды, за которые он одолевал один-единственный лестничный марш. Пульсирующая сиюминутность происходящего, когда тело и душа – единое целое, когда его кожа отмечает каждый градус понижения температуры по мере того, как он приближается к третьему этажу Сраного Дома, его нос – затхлость холодного воздуха, текущего вниз, к двери у подножия лестницы, он оставил дверь открытой на случай, если мать внезапно вернется домой, уши его – уверения, что мать еще не вернулась, сетчатка – проясневший декабрьский сумрак в более близком к небу окне без прежней густой листвы, душа – знакомое почти до состояния дежавю ощущение, когда в одиночестве поднимаешься по ступенькам.

Один раз, один лишь раз он спросил высшие силы, нельзя ли ему занять одну из комнат третьего этажа, – точнее, не спросил, а резонно заметил, насколько третий этаж подходит третьему ребенку, кем он, собственно, был, а когда с материнских высот спустился ответ (нет, милый, зимой там чересчур холодно, а летом чересчур жарко, и Джадсону нравится жить в одной комнате с тобой), он принял его без возражений и новых просьб, поскольку, по собственному его рациональному суждению, единственный из всех детей в семье не имел никакого права на собственную комнату, так как не был ни старшим, ни младшим, ни самым красивым, а он привык оперировать на уровне рациональности, недоступном для прочих.

Несмотря на это, Перри считал третий этаж своим. Не одну струйку дыма он выдохнул в окно кладовой, не один столбик пепла стряхнул на засыпанный цветочной пыльцой наружный подоконник, и кабинет Преподобного Отца, куда он теперь предерзостно вторгся, не имел от него секретов. Перри прочел, отчасти из любопытства, отчасти чтобы проверить, каким презренным червем способен быть, всю добрачную переписку матери с отцом – кроме тех двух писем, которые отец так и не распечатал. Без особого оптимизма поискав “Плейбои”, Перри раскопал стопки отцовых журналов, “Свидетелей” и “Других сторон”, плоды умов столь деревянных, что из них не выжать ни капли сладости, и годовую подшивку “Психологии сегодня”, в одном из журналов наткнулся на слова “клитор” и “клиторальный оргазм”, увы, без иллюстраций. (Отец Анселя Родера хранил коллекцию “Плейбоев” в картонных коробках с откидными крышками и наклейками с годами выпуска – впечатляюще, но начисто отбивает охоту стащить журнал.) Пластинки Преподобного с джазом и блюзом – всего лишь немая пластмасса в гниющих конвертах, а старые пальто в чулане со скошенным потолком ничуть его не привлекали, поскольку были скроены на человека гораздо крупнее, чем Перри, который чувствовал, буквально нутром, что так и останется самым мелким из всего Хильдебрандтова помета, хотя годом ранее неожиданно пошел в рост: так сигнальная ракета взлетает под неверным углом и с глухим хлопком угасает. Чулан интересовал его лишь в декабре, когда пол его был уставлен подарками.

Стоит отметить тот факт, возможно, имеющий отношение к вопросу о неизменности души, что человек по имени Перри Хильдебрандт просуществовал на свете девять Рождеств, сознание же его прожило и профункционировало пять из них, прежде чем он наконец догадался: подарки, появляющиеся в сочельник под елкой, явно пробыли, еще без обертки, в доме несколько дней или даже недель до своего появления. Слепота его была никак не связана с Санта-Клаусом. О Санте Хильдебрандты всегда говорили: ну вот еще, ерунда. И все же, уже давно выйдя из возраста осознания, что подарки не покупают и не заворачивают себя сами, он воспринимал их ежегодное появление если не как чудо, то как процесс сродни наполнению мочевого пузыря: как часть естественного мироустройства. Как же он в девять лет не постиг истину, которая в десять стала ему очевидна? Налицо эпистемологическая дизъюнкция. Его девятилетняя личность казалась ему совершенно чужой, и не в хорошем смысле. Она таила смутную угрозу для повзрослевшего Перри, поневоле заподозрившего: несмотря на то что ангельское личико на снимках шестьдесят пятого года было, бесспорно, его, души у этих двух Перри разные. То есть произошла какая-то подмена. В таком случае, откуда взялась его теперешняя душа? И куда подевалась та, другая?

Он открыл дверь чулана и упал на колени. Нагота подарков на полу была печальным предвестьем их нагого будущего после недолгой фальшивой оберточной славы. Рубашка, велюровый пуловер, носки. Свитер в цветастых ромбах, еще носки. Перехваченная лентой коробочка из универмага “Маршалл филдс” – шикарная вещь! Легонько встряхнул: внутри, судя по весу, тонкое белье – явно для Бекки. Углубившись в чулан, он разгладил помятые бумажные пакеты с книгами и пластинками. Среди последних был и новый альбом Yes, о котором он обмолвился матери в разговоре из тех, что доставляли им обоим такое удовольствие. (Сообщить о том, какие подарки ты хотел бы получить на Рождество, не упоминая при этом Рождество, проще простого, однако же Преподобный не мог удержаться, чтобы не подмигнуть, а Бекки вообще портила всю игру: “Ты пытаешься сказать мне, что хочешь на Рождество?” Только мама и младший брат обладали должной смекалкой.) Перри уже жалел, что намекнул на пластинку Yes: теперь он придумал кое-что получше. Yes, как ничто другое, заходило под косячок, но он опасался, что, если слушать их музыку в неизмененном состоянии сознания, она утратит своеобразное очарование.

В глубине шкафа обнаружились предметы потяжелее: желтый самсонайтовский чемоданчик (наверняка для Бекки), кажется, подержанный микроскоп (явно для Клема), портативный кассетный магнитофон с функцией звукозаписи (на который он намекал, но никак не рассчитывал!) и, бог ты мой, настольный футбол. Бедный Джадсон. Он еще ребенок и ждет в подарок игрушку, но Перри уже опробовал этот футбол у Родера и чуть не вырубился от смеха – до того дерьмовая игра. Поле из металлического листа вибрировало, как под током, и жужжало, точно электробритва, под двумя командами пластмассовых футболистов с приклеенными к подошвам квадратиками пластмассового дерна, квортербеки навечно застыли в угрожающих позах, точно рвутся в атаку, хавбеки то и дело теребят “мяч”, больше похожий на шарик из ворсинок, завалявшихся в карманах, или так теряются в шуме схватки, что мчатся в собственную зачетную зону и устраивают сэйфти[7], принося сопернику очки. Когда ты укуренный идиот, нет ничего смешнее наблюдать за теми, кто ведет себя, как укуренный идиот, но Джадсон, разумеется, не будет играть под кайфом.

Из хорошего: ни следа фотоаппарата. Перри, в общем, и не сомневался, что никто, кроме него, не знает, о чем мечтает младший брат, поскольку Джадсон существо высшее, ему и в голову не придет подавать матери корыстные намеки, а отец настолько далек от всего земного, что даже не заговаривает о подарках на Рождество. Но могло и не повезти, кто-то мог догадаться, вот Перри и решил обшарить шкаф – мелкое прегрешение, и тем мельче, что совершается во имя всего хорошего.

Потому что таков его новый зарок: быть хорошим.

Ну или, если не выйдет, хотя бы не очень плохим.

Хотя мотивы, сподвигшие его дать такой зарок, подразумевали, что плох он по природе своей и с этим уже ничего не поделать.

Вот к примеру: взять хотя бы неохоту, с какой он поднялся с пола и направился обратно по продуваемой насквозь лестнице, чтобы ликвидировать запас. Ликвидация была приговором, вынесенным самому себе, штрафом, который Перри присудил себе на пике решимости, теперь же засомневался, так ли это необходимо. В бумажнике лежали двадцать долларов, тайком всученные матерью на покупку рождественских подарков, плюс те одиннадцать, которые он ухитрился не потратить на отравление своей центральной нервной системы. Фотоаппарат, который они с Джадсоном разглядывали в витрине фотомагазина Нью-Проспекта, стоил двадцать четыре доллара девяносто девять центов, не считая налога с продаж и катушек пленки. Даже если купить матери дешевую подержанную рамку и вставить туда ее потрет гуашью, а остальным книги в мягких обложках (при мысли о том, что придется покупать хоть какие-то подарки Бекки, Клему и Преподобному, его охватило раздражение – нарушение зарока, не сулившее ничего хорошего), все равно денег не хватает.

Можно было и сэкономить. Джадсон наверняка обрадуется, если Перри подарит ему “Риск”, эта настольная игра, даже новая, стоит вполовину дешевле фотоаппарата, и поиграет с ним, на что Перри охотно согласился бы в качестве еще одного подарка Джадсону, поскольку ему тоже нравится эта игра. Но в их доме “Риск”, как и любая другая игра, в которой воюют или убивают, равно как и игрушки, стреляющие снарядами (даже чисто теоретически), любые солдатики, военные самолеты, танки и проч. – в общем, любая штука, о которой мечтает обычный мальчишка вроде Джадсона – из-за оголтелого пацифизма Преподобного была под строжайшим запретом. В распоряжении Перри имелся целый арсенал аргументов: разве не все игры нацелены на победу, точь-в-точь как на войне? Почему же тогда под запрет не попало воображаемое кровопролитие в шахматах или шашках? Так ли обязательно считать симпатичные глянцевые ромбики “Риска” “армиями”, а не абстрактными знаками в игре, в которой нужно выстраивать стратегию и бросать игральные кубики? Если бы только он умел спорить с отцом, не заливаясь краской, не давясь злыми слезами и не досадуя на себя за то, что умнее, хотя и порочнее старика! Хорошим же подарком Джадсону станет ссора рождественским утром.

Неохотно смирившись с тем, что запас сохранить не удастся, Перри закрыл за собой лестничную дверь и нашел Джадсона там, где оставил, в комнате: брат читал книгу под самодельной лампой, которую Перри укрепил над его капитанской кроватью. Уголок Джадсона напоминал каюту шлюпа “Спрей”, на котором его герой, Джошуа Слокам[8], совершил кругосветное плавание: каждая вещь на своем месте, одежда сложена в ящики под кроватью, пятидесятицентовые книги в мягких обложках расставлены в алфавитном порядке, по названиям, игрушечные машинки на полочке расположены наискосок параллельно друг другу, будильник заведен до упора, – а снаружи бушует море Перри: тот считал, что сворачивать одежду – пустая трата времени, а раскладывать вещи по порядку излишне, поскольку он и так помнит, где что у него лежит. Запас хранился у него под кроватью, в запертом на висячий замок фанерном ящичке, который Перри смастерил в качестве экзаменационной работы на уроках труда в восьмом классе.

– Дружище, выйди ненадолго, – попросил он с порога.

Джадсон читал “Невероятное путешествие”. Он демонстративно насупился.

– То сиди здесь, то уходи.

– На минутку. Перед Рождеством необычные приказы следует выполнять беспрекословно.

Джадсон не шевельнулся.

– Чем сегодня думаешь заняться?

Уклончивый вопрос.

– Вот прямо сейчас, – ответил Перри, – я думаю заняться тем, ради чего тебе нужно выйти из комнаты.

– А потом?

– Мне надо в центр. Может, сходишь к Кевину? Или к Бретту.

– Они болеют. Когда ты вернешься?

– Не раньше ужина.

– Я придумал, как улучшить игру. Давай, пока тебя нет, я все приготовлю, а после ужина поиграем?

– Не знаю, Джей. Может быть.

Тень разочарования на лице Джадсона заставила Перри вспомнить зарок.

– То есть поиграем, конечно, – поправился он, – но до ужина игру не доставай, понял?

Джадсон кивнул и с книжкой соскочил с кровати.

– Обещаешь?

Перри пообещал и запер за ним дверь. С тех самых пор, как он довольно ловко смастерил из картонки “Стратего”, брату не терпится в нее поиграть. Поскольку формально в этой игре бомбили и убивали, существовала опасность, что ее конфискуют вышестоящие, так что Джадсону можно было не напоминать о необходимости хранить тайну. Были в Нью-Проспекте младшие братья и противнее. Джадсон не только служил Перри лучшим доказательством того, что любовь существует: он был таким обаятельным и собранным мальчишкой, почти таким же умным, как Перри, а спал по ночам не в пример лучше него, и Перри порой жалел: почему он не Джадсон?

Но что это вообще значит? Если душа – лишь психическое явление, порожденное телом, тавтологически-самоочевидно, почему душа Перри пребывает в Перри, а не в Джадсоне. Однако это не кажется самоочевидным. Независимость и неизменность души волновала Перри из-за неотступного ощущения: какая же все-таки странная случайность, что его душа очутилась там, где очутилась. Как ни силился Перри – и в трезвом уме, и в измененном состоянии сознания – раскрыть (или хотя бы внятно сформулировать) тайну того, что он – это он, у него ничего не получалось. Не понимал он и того, почему, к примеру, та же Бекки удостоилась стать Бекки и когда (в предыдущем воплощении?) она заслужила эту привилегию. Просто вдруг оказалось так, что она Бекки и вокруг нее вращаются небеса, и это его тоже озадачивало.

Он открыл ящичек и почуял приятный запах сканка. Запас состоял из трех унций травы в двойных пакетиках и двадцати одной таблетки метаквалона – все, что осталось от оптовой закупки, которая, как и предыдущие закупки, стоила ему практически нестерпимой тревоги и стыда. Он смотрел на запас, не веря, что вот-вот расстанется с ним, получив взамен лишь эфемерную радость оттого, что сделал брату подарок. Какой жестокий зарок. Он-то думал, что брат ему дороже кайфа, но, пожалуй, еще дороже две таблетки метаквалона, когда голова идет кругом и одна бессонная ночь кажется месяцем. О да, вот в чем вопрос: сунуть ли весь долбаный запас в карман куртки и разом с ним покончить, иль ночью сном забыться. За траву ему дадут тридцать долларов – больше, чем нужно. Так почему бы пока не оставить себе несколько таблеток? Или, если уж на то пошло, все таблетки?

Одиннадцать дней назад, в призрачной корреляции космической лотереи, в которой душа его вытащила имя “Перри”, он вытянул из кучки свернутых бумажек на линолеумном полу зала собраний Первой реформатской записку с именем “Бекки X.”. (Какова была вероятность? Примерно один к пятидесяти пяти – в сотни миллионов раз выше, чем шансы стать Перри, и все же невелика.) Увидев имя сестры, он бочком двинулся к кучке бумажек, надеясь поменять записку на другую, но возле кучки стоял наставник “Перекрестков”, чтобы не допустить такого мошенничества. Обычно, когда нужно было найти партнера для парного упражнения, Рик Эмброуз рекомендовал выбирать тех, кого они плохо знают или с кем мало общаются. Но в прошлое воскресенье Айк Изнер, один из двенадцатиклассников, вхожих в ближний круг, поднялся и поставил группе на вид, что слишком многие-де выбирают “безопасных” партнеров, а “рискованных” избегают. В лучших традициях сталинских показательных судов Изнер с чувством признался, что тоже в этом виновен. Группа тут же обдала его одобрением – за честность и смелость. И кто-то предложил лотерею, на что уже другой член ближнего круга возразил: мы должны нести ответственность за свой выбор, а не доверять его механической системе, однако за такое решение проголосовала большая часть группы. Перри, по своему обыкновению, ждал, куда подует ветер, прежде чем поднять руку за или против.

Бекки, одна из немногих, голосовала против. И вот теперь, прочитав на бумажке ее имя, Перри подумал, не предвидела ли она эту самую возможность, не оказалась ли в кои-то веки дальновиднее брата. Партнеры разбивались на пары в зале собраний. Бекки, как ни в чем не бывало, оглядывалась, гадая, кто же достался ей. Перри подошел к сестре и понял, что она все поняла. На лице ее было написано то же выражение, что у него: “Черт”.

– Значит, так, – произнес Рик Эмброуз. – Я хочу, чтобы в этом упражнении каждый из вас признался партнеру, что в нем вызывает у вас восхищение. По очереди. А потом каждый из вас должен сказать партнеру, какие его поступки мешают вам узнать его лучше. Вы должны обсуждать, что вам мешает, а не унижать партнера. Понятно? Всем ясно, с чего начать?

Группа была довольно большая, Перри и Бекки без труда избегали друг друга с того самого вечера, когда она полтора месяца назад к всеобщему потрясению вступила в “Перекрестки”. Перри был потрясен не меньше прочих, ведь ни для кого не секрет, что Бекки – любимица Преподобного Отца, ей ли не знать, как он ненавидит Рика Эмброуза; то, что Перри переметнулся к врагу (то есть вступил в “Перекрестки”), остудило их и без того прохладные отношения с Преподобным, но поступок Бекки стал жестоким предательством. Тем воскресным вечером ее появление в Первой реформатской потрясло всех. Перри там был. Он видел, как на нее оборачиваются, слышал, как удивленно перешептываются. Словно на одно из Иисусовых сборищ в Галилее явилась сама Клеопатра, увенчанная короной царица уселась среди бесноватых и прокаженных, стараясь сойти за свою, потому что Бекки тоже принадлежала к иному миру – к неформальной аристократии средней школы Нью-Проспекта.

В детстве Перри толком не задумывался о том, что за человек его сестра. Бекки с Клемом (они были дружны) составляли типичную пару “старших”, примечательную тем, что учились неизменно лучше Перри, лучше обращались с ножницами, лучше играли в классики, лучше (намного лучше) контролировали свои эмоции и настроение. Только в средней школе Перри осознал Бекки как отдельную личность, о которой у большого мира сложилось твердое мнение. Она была капитаном команды чирлидеров школы Лифтон и могла бы выиграть любое другое состязание в популярности, в котором удосужилась бы поучаствовать. Стоило ей занять место в школьной столовой, как за этот стол тут же слетались самые красивые девушки и самые уверенные парни. Как ни странно, Бекки считали красивой. Самому Перри эта долговязая девица, которая вечно умудрялась пролезть раньше него в ванную и кривилась, как старая ведьма, случись ему исправить ошибку в ее речи или познаниях, внушала смутное отвращение, но старшие парни из Лифтона, с которыми он быстро сошелся, в том числе и Ансель Родер, уверяли его, что он заблуждается. Он не находил в себе сил согласиться с ними, хотя в конце концов сдался и признал: что-то в его сестре есть – какая-то уникальность, сила одновременно притягательная и недоступная (никто ни разу не осмелился назвать себя ее парнем), то, что она знает себе цену, причем с их доходами это никак не связано (считалось, что она не задается, как прочие чирлидерши, точно и не замечает, что без труда привлекает к себе внимание), – потому что и на него, Перри, ее младшего брата, ее жалкого прихвостня, падал отблеск ее величия.

В Нью-Проспекте слова “Бекки Хильдебрандт” действовали в прямом смысле как волшебное заклинание: стоит их произнести, и народ валом валит на вечеринку, а парни на уроке труда признаются, что у них стояк (к сожалению, Перри слышал это собственными ушами). А поскольку фамилия у них с Бекки общая, он замечал, что в Лифтоне и на него тоже мигом обращают внимание, по крайней мере парни из восьмых и девятых классов – те парни, которых солидные доходы и просторные дома родителей возвышают над остальными. Сперва к нему относились как к потешному щенку, но вскоре он доказал, что ничем не хуже их, а то и лучше. Никто дольше него не способен удержать в легких затяжку, никто не может выпить столько же и сохранить четкую речь, никто не знает столько слов. Даже его льняные волосы, густые и волнистые от природы, выглядят лучше, чем у друзей, когда отрастают до плеч. Родеру так надоело убирать со лба жидкие тусклые патлы, что в конце концов он их обкорнал и превратился в форменного уродца: с такой стрижкой он походил на солдата.

Перри ничуть не смущало, что все друзья старше него. Быть может, они приняли его в компанию исключительно из-за Бекки и ни на минуту не забывали, чей он брат, но и Перри был по-своему уникален. Это стало особенно очевидно в девятом классе, когда последний из его друзей перешел в старшую школу. В окружении сверстников, уступавших ему по уровню интеллекта (теперь никто не предложит ему накуриться во время обеда), Перри чувствовал себя космонавтом, который загулялся по Луне и опоздал на обратную ракету. Тогда-то у него и начались проблемы со сном. С января по март в течение нескольких недель, к счастью, стершихся из памяти, он впервые пережил ночи, в которые не спал до рассвета, и другие рассветы, когда физически не мог открыть глаза, несколько утренних часов, когда, прокравшись обратно в Сраный Дом и поднявшись на третий этаж, он до ужина спал под старым половиком, не раз засыпал на однообразно-бесполезных уроках, выдержал мучительную беседу с директором школы и с родителями, во время которой тоже задремал, выдержал приступы ужаса, охватывавшие мать, и монотонные нотации отца. Не удивительно ли, что он все равно закончил ту четверть круглым отличником? За это надо поблагодарить бессонные ночи. Конечно, они с друзьями собирались после уроков и на выходных – хоть какая-то отдушина, – однако в темные месяцы эти встречи омрачал тот факт, что ему больше прочих хотелось – точнее, требовалось — курить или пить то, что они вместе курили и пили. Его друзья, все до единого, могли позволить себе купить еще наркотиков. И только у него (чья жажда забвения достигала пика лишь когда он оказывался дома, в одиночестве, а впереди маячила очередная пытка бессонницей) не отец, а церковная мышь.

И как раз когда он решил, что ему остается только торговать наркотиками, трое его друзей вступили в “Перекрестки”. Бобби Джетт – из-за девушки, за которой бегал, Кит Страттон – прельстившись девятью почти безнадзорными днями весенней поездки с “Перекрестками” в Аризону, Дэвид Гойя, чья мать была прихожанкой Первой реформатской, – чтобы его не карали такими страшными карами за то, что вечером он регулярно возвращается домой позже положенного. При Рике Эмброузе в “Перекрестки” начали стекаться ребята отовсюду. К нему сходились самые, казалось бы, неожиданные кандидаты на вступление в христианское общество, решив посмотреть, каково это. И среди тех, кто надумал остаться, оказались, к удивлению Перри, все три его друга. По выходным они по-прежнему устраивали тусовки, но в их разговорах сместился центр тяжести. Они тепло вспоминали поездку в Аризону, насмешливо – тренировки чувствительности, проходившие по воскресеньям, скабрезно – лучших девиц из числа участниц “Перекрестков”, и Перри чувствовал себя так, словно его не приняли в веселую игру.

Мучительная весна сменилась летом, Перри дышал выхлопами газонокосилки, накуривался, напивался, перечитывал Толкина и наконец предложил Анселю Родеру вместе вступить в “Перекрестки”. Тот отказался наотрез (“Не люблю я эти секты”), и Перри вечером первого же воскресенья в десятом классе в одиночку вошел в комнату со сводчатым потолком, которую “Перекрестки” заняли на третьем этаже в церкви его отца. Воздух был сизым от табачного дыма, стены и своды потолка пестрели рукописными цитатами из э. э. каммингса, Джона Леннона, Боба Дилана, даже Иисуса и более таинственными анонимными фразами типа “К чему гадать? Факт есть факт. СМЕРТЬ УБИВАЕТ”. Перри опомниться не успел, как его уже обнимал Дэвид Гойя, телесного контакта с которым ему до сих пор вполне непринужденно удавалось избегать. В следующие минуты к нему прикоснулись – обняли, прижали к волнующей груди – в двадцать раз больше женских тел, чем за всю предыдущую жизнь. Очень приятно! После приветствий и организационных формальностей группа – добрая сотня человек – спустилась в зал собраний, где телесный контакт разного рода с парнями и девушками продолжался еще два часа. Единственная неловкость случилась, когда Перри, представляясь группе, обмолвился, что его отец – помощник священника “здесь”. Перри оглянулся на Рика Эмброуза, и тот прожег его взглядом, чуть сощурив темные глаза, то ли с подозрением, то ли с удивлением, словно хотел спросить: “А отец знает, что ты тут?”

Преподобный этого не знал. Поскольку Перри не умел спорить с ним без слез, то и привык скрывать как можно больше как можно дольше. В следующее воскресенье, предупреждая вопросы, он сказал матери, что идет ужинать к Родеру и действительно заглянул к нему ненадолго, слопал разогретую замороженную пиццу и накачался джином с виноградной газировкой, сидя перед цветным телевизором в уютно обустроенном подвале Родеров. И хотя Перри, как известно, умел пить, не пьянея, когда он пришел в “Перекрестки”, все так закрутилось, что потом и не вспомнишь, как это началось. Он то ли споткнулся, то ли пошатнулся. К нему подошли два старших наставника из числа бывших воспитанников “Перекрестков” и сообщили, что он пьян. Рик Эмброуз пробрался сквозь толпу и вывел его в коридор.

– Хочешь пить – пей, мне все равно, – сказал Эмброуз, – но сюда в таком виде не приходи.

– Окей.

– Почему ты здесь? Зачем ты вообще пришел?

– Не знаю. Мои друзья…

– Тоже напились?

От страха наказания Перри почти протрезвел. Он покачал головой.

– Вот именно, черт побери, они не напились, – произнес Эмброуз. – Мне бы следовало отправить тебя домой.

– Простите меня.

– Правда? Ты хочешь об этом поговорить? Ты хочешь быть в нашей группе?

Перри еще не решил. Но он, бесспорно, радовался, что ему уделяет такое внимание усатый руководитель, о котором непочтительные друзья Перри отзываются с восхищением, радовался возможности в кои-то веки поговорить по душам со взрослым.

– Да, – ответил Перри, – хочу.

Эмброуз отвел его обратно в прокуренную комнату и прервал обычную программу ради одной из пленарных Конфронтаций, которые составляли основу практики “Перекрестков”. Темами были употребление алкоголя, уважение к сверстникам и к себе. Ребята, которых Перри едва знал, обращались к нему как к хорошему знакомому. Дэвид Гойя сказал, что Перри замечательный человек, но он, Дэвид, порой опасается, что он, Перри, прибегает к наркотикам и спиртному, дабы не замечать своих настоящих чувств. Кит Страттон и Бобби Джетт высказались в том же духе. И так далее, и тому подобное. И хотя в каком-то смысле ничего ужаснее с Перри сроду не приключалось, его приятно волновало количество и качество внимания, которое оказывают ему, сопляку и новичку, за то лишь, что он выпил немного джина. И когда он ударился в слезы, расплакался от искреннего стыда, группа отреагировала экстазом сочувствия, наставники похвалили его за смелость, девушки подползали к нему, обнимали, гладили по голове. Так Перри прошел ускоренный курс знакомства с фундаментальными принципами “Перекрестков”: публичное выражение чувств заслуживает всеобщее одобрение. Чрезвычайно приятно, когда тебя подбадривает и ласкает целая комната товарищей, причем большинство из них старше и многие симпатичные. Перри подсел на этот наркотик.

Когда группа направилась на занятия в зал собраний, Рик Эмброуз отвел Перри в сторонку и зажал его голову под мышкой – видимо, в знак расположения.

– Молодец! – Эмброуз выпустил его.

– Если честно, я думал, меня сурово накажут.

– По-твоему, с тобой обошлись недостаточно сурово? Тебе всыпали по первое число.

– Ну, в общем, да, накрутили мне хвост.

– И вот еще что… – Эмброуз понизил голос. – Не знаю, в курсе ты или нет, но уход твоего отца вызвал тяжелые чувства. Мне до сих пор неудобно, и я не знаю, что делать. Но если ты хочешь быть здесь, я должен знать, что твой отец не против. Я должен знать, что ты здесь, потому что тебе этого хочется, а не потому что у вас с отцом нелады.

– Он ничего не знает. Я о нем и не думал.

– Это надо исправить. Он должен знать. Усек?

Вечером у Перри состоялся разговор с Преподобным – к счастью, короткий. Отец сложил пальцы трясущимся домиком и грустно взглянул на сына.

– Я солгу, – произнес он, – если скажу, что мы с мамой не волнуемся за тебя. Мне кажется, тебе нужна хоть какая-то цель в жизни. Если ты хочешь именно этого, я не буду тебе мешать.

Отцу до него настолько нет дела, что даже переход сына на сторону врага не вызвал у него гнева, заключил Перри.

Когда Бекки вступила в “Перекрестки”, он уже поднаторел в этой игре. Цель: подобраться к центру группы, войти в ближний круг, следуя правилам, по примеру Эмброуза и прочих наставников. Правила требовали поступать вопреки здравому смыслу. Не утешать друга невинной ложью, а говорить ему неприятную правду. Не сторониться стеснительных мямлей и безнадежных изгоев, а подходить и общаться с ними (разумеется, так, чтобы это заметили). На занятиях выбирать в партнеры не друзей, а демонстративно знакомиться с новичками и во всеуслышание признавать их безоговорочную ценность. Не крепиться, а рыдать. И если в тот вечер, когда Перри напился джина, слезы его были следствием катарсиса, то дальше уже не стоили ему практически ничего и превратились в разменную монету, плату за то, чтобы пробраться в ближний круг. Это была игра, и он играл в нее мастерски, и хотя близкие отношения, которых ему удалось достичь в этой игре посредством теоретических умозаключений, увы, не радовали, он чувствовал, что остальные искренне ценят его мнение и искренне тронуты выражениями его чувств.

Перри опасался, что единственный, кого ему не удалось обмануть, – тот самый, чье одобрение его действительно волновало, Рик Эмброуз. В Эмброузе его, помимо прочего, восхищала и интеллектуально обоснованная вера в Бога. Сам Перри пока что не слышал глас Божий: то ли связь не работала, то ли на том конце и не было никого. Летом от скуки он пролистал один из отцовских религиозных журналов, смеха ради повычеркивал везде слово “Бог” и ручкой вписал “Стив”. (Кто такой Стив? Почему, на первый взгляд, здравомыслящие люди твердят о Стиве?) Эмброуз же высказал мысль столь изящную, что Перри подумал: в этом что-то есть. Мысль заключалась в том, что Бога следует искать в отношениях с людьми, а не в обрядах и богослужении, и поклоняться Ему, стараться приблизиться к Нему, подражая отношениям Христа с апостолами: упражняться в искренности, безусловной любви и умении бросить вызов. Эмброуз так об этом говорил, что все эти штуки не казались дикостью. Вдохновленный его словами, Перри придумал теорию возникновения религии: появляется лидер, свободный от предрассудков, придает привычным словам новый, сильный, неожиданный смысл, окружающие тоже осмеливаются прибегнуть к этой риторике и переживают ощущения, непохожие на те, что им доводилось переживать в обычной жизни: оказывается, они знают, кто такой Стив. Перри был совершенно очарован Эмброузом, считал, что его собственная уникальность дает ему право на место подле Эмброуза, и очень расстроился, когда после случая с джином тот стал его сторониться. Перри вынужден был заключить, что Эмброуз раскрыл его мошенничество в игре “Перекрестков” и перестал ему доверять. Вторую вероятную причину (что Эмброуз не желает посягать на семью Преподобного) опровергало пристальное внимание, которое Эмброуз очевидно оказывал Бекки с тех самых пор, как она вступила в группу.

И вот опасная лотерея, за которую Перри имел глупость проголосовать, свела его с Бекки. Будучи хитрым и любопытным червячком, он изучил все закоулки Первой реформатской. В зале собраний, за дверью, которая казалась запертой, на деле же нет, был просторный встроенный шкаф для верхней одежды; туда-то, когда прочие пары рассеялись по первому этажу церкви, Перри и привел сестру. Они сели по-турецки на линолеум под рядами пустых вешалок. Голая лампочка освещала пыльную чашу для пунша, упаковки картонных стаканчиков и два осиротевших зонтика.

– Ну, – потупясь, сказал Перри.

– Ну?

– Можем просто прибегнуть к некой системе оценок и указать друг другу на ошибки, чтобы этого избежать.

– Согласна.

Обрадовавшись, что она согласилась, Перри взглянул на сестру. Она еще не обзавелась гардеробом, подходящим для “Перекрестков” (ни комбинезонов, ни холщовых штанов, ни армейской куртки), но в ее старом свитере было больше одной дырки. Перри не верилось, что она вступила в “Перекрестки”, это перевернуло естественный порядок вещей.

– Я восхищаюсь твоим умом, – не глядя на Перри, заученно произнесла Бекки.

– Спасибо, сестра. А я восхищаюсь, правда восхищаюсь, твоей искренностью. У тебя куча друзей-притворщиков, но ты никогда не притворяешься. Просто удивительно. – Заметив, что Бекки поджала губы, Перри добавил: – Некрасиво получилось. Я не хотел осуждать твоих друзей. Я лишь пытался сказать о тебе что-то хорошее.

Бекки упрямо поджимала губы.

– Давай перейдем к помехам, – предложил Перри. – Подозреваю, это более плодородная почва.

Она кивнула.

– Что в моем поведении мешает тебе узнать меня лучше?

Перри подумал, что задача сформулирована некорректно. Хотя бы потому, что предполагается, будто они с Бекки стремятся лучше узнать друг друга.

– Пожалуй, – начал он, – мне мешает то, что я не нравлюсь тебе и ты всегда как будто злишься на меня, вот как сейчас, и за последние года три или четыре ни разу не попыталась поговорить со мной по душам, по крайней мере, я такого не помню, хотя мы живем в одном доме.

Бекки рассмеялась, но как-то судорожно, точно смех грозил перейти в рыдания.

– Признаю свою вину, – сказала она.

– Я не нравлюсь тебе.

– Нет, я о том, что мы не говорим по душам.

Ее лицо, которое Перри, пользуясь редкой возможностью, рассматривал вблизи, было безукоризненным. Как ни силился он отыскать хотя бы один изъян (у него самого было несколько очень заметных) или несовершенство в одной из главных черт (тонкость губ, квадратность подбородка, некрасивость носа), не находил ничего. Длинные, блестящие, прямые волосы Бекки были цвета более насыщенного, чем его немного фальшивое золото: прочие девушки завистливо сравнивали свои волосы с ее идеальными (в платоновском смысле) локонами. Перри понимал, почему Бекки считали красавицей – и почему это ошибка. Отсутствие недостатков не означает достоинство. Тут просто глазу не за что зацепиться, как если бы мы видели веревку от воздушного шарика, а сам шарик – нет. Раздражаясь от вида натянутой вертикальной веревки, уходящей в пустоту, люди, проследив ее взглядом, находят, что она, судя по виду, должна быть исключительно заманчива.

Бекки тоже ему не нравилась.

– То есть ты хочешь сказать, – спросила Бекки, – что помеха заключается в моих поступках?

– В этой части упражнения – да. Я перечисляю то, что мне мешает.

– А мне мешает твоя манера общаться. Ты хоть сам-то себя слышишь?

– Ну вот, началось унижение.

– Вот об этом я и говорю. То, как ты это произнес. Как английский аристократ.

– У меня среднезападный акцент.

По ее лицу пошли красные пятна.

– Как ты думаешь, каково нам общаться с человеком, который вечно смотрит на нас сверху вниз, точно посмеивается над нами? Который вечно ухмыляется, будто знает что-то, чего не знаем мы?

Перри нахмурился. Возразить, что на Джадсона он не смотрит сверху вниз (разве что в прямом, физическом смысле), значило признать ее правоту.

– Который относится ко мне как к слабоумной, потому что у меня четверка по химии.

– Химия не всем дается.

– Но у тебя-то пятерки с плюсом, так ведь? Причем тебе это ничего не стоит. Ни сил, ни нервов.

– Возможно. Ты бы тоже получила пять, если бы действительно хотела. Я не считаю тебя глупой, Бекки. Это неправда.

Он почувствовал, что растрогался, а здесь, в шкафу, наедине с сестрой, это не прибавит ему очков.

– Я говорю о том, что чувствую, – парировала Бекки. – Чувства не могут быть неправдой.

– Всё так. То есть ты хочешь сказать, тебе мешает то, что я хорошо учусь.

– Нет. Я хочу сказать, что ты как будто не здесь. Ты как будто за тысячи миль от нас. Я хочу сказать, что это не прибавляет мне желания узнать тебя лучше.

В школе Бекки пользовалась всеми мыслимыми социальными привилегиями, однако в “Перекрестки” пришла не ради развлечения и не из любопытства – тут надо отдать ей должное. Она выкладывалась по полной, не скрывала чувств, была искренней, не боялась конфронтаций, хотя, пожалуй, безусловная любовь ей пока не давалась. Она как раз вступила в стадию неофитского пыла. Сам Перри проскочил эту стадию так стремительно, что к октябрю, когда он впервые поехал с “Перекрестками” на выходные в Висконсин, в христианский молодежный центр у озера, Перри даже ностальгически пожалел Ларри Котрелла, тоже десятиклассника, который торжественно подошел к нему с половинкой камешка. Галька на берегу растрескалась от мороза, и один из членов ближнего круга придумал подарить другому половинку камешка, а вторую оставить себе – в знак того, что они две части единого целого; его пример оказался заразителен. Перри толком не знал Котрелла и был тронут и подарком, и последующими объятиями, но не по той причине, о какой можно было подумать. Его тронула наивность Котрелла. Перри понимал, что это игра, а Котрелл еще нет. Пожалуй, его тронул бы и пыл Бекки, сумей он разгадать, почему она, бесспорная королева класса, снизошла до “Перекрестков”.

Он едва не спросил ее почему, едва не вступил с ней в конфронтацию, но тут она неожиданно разразилась обличительной тирадой:

– Мне мешает, – заявила она, – то, что я не считаю тебя хорошим человеком. Когда я только-только пришла в “Перекрестки”, не поверила своим ушам. Знаешь, о чем все твердили мне в первый вечер? Какой у меня замечательный младший брат. Открытый, свойский, невероятно отзывчивый. Я подумала: мы точно имеем в виду одного и того же человека? Может, я плохая сестра? Не удосужилась узнать тебя получше? Была слишком занята собой, вот и не заметила, какой ты у нас открытый. Но знаешь что? Вряд ли. Я вела себя с тобой ровно так, как тебе нужно. Разве я сказала маме с папой хоть слово о том, что и так все знают? А ведь могла бы. Я могла бы сказать: мам, пап, вы вообще в курсе, что Перри – главный укурок в Лифтоне? Вы вообще знаете, что за последний год не было ни дня, чтобы он не удолбался? Что когда вы ложитесь спать, он поднимается на третий этаж и принимает наркотики? Что все его школьные дружки – алкоголики, и всей школе это известно? Я защищала тебя, Перри. А ты меня презираешь. Ты нас всех презираешь.

– Неправда, – возразил он. – Я считаю, что вы все лучше меня. Презираю? Скажешь тоже. Разве я презираю Джея?

– Джадсон бегает за тобой, как собачка. Ты именно так к нему и относишься. Ты пользуешься им, когда он тебе нужен, а когда не нужен, ты его не замечаешь. Ты пользуешься друзьями, ты пользуешься их наркотиками, пользуешься их домами. Ты и “Перекрестками” тоже пользуешься, вот правда. Тебе хватает ума этого не показывать, но я вижу тебя насквозь. В то первое воскресенье, когда мне рассказывали, какой ты замечательный, я думала, что сошла с ума. Но знаешь, кто еще со мной согласен? Рик Эмброуз.

Линолеум был холодный, но Перри вдруг показалось, что в шкафу жарко и душно, как в батисфере.

– Он считает, что от тебя одни неприятности, – безжалостно продолжала Бекки. – Он сам мне сказал.

Перри пустился было в размышления, при каких же обстоятельствах Эмброуз сказал ей такое, но остановился и дал задний ход. Казалось, сестра его обокрала. Едва он нашел игру, в которой преуспел, нашел место, где ценят его мастерство в этой игре, нашел взрослого человека, достойного восхищения, как явилась его сестра и в одночасье настроила Эмброуза против него, забрала его себе.

– Значит, дело не в том, что я не нравлюсь тебе, – дрожащим голосом произнес Перри. – Помеха не в этом. Помеха в том, что ты меня ненавидишь.

– Нет. Дело в том…

– Я вот тебя не ненавижу.

– Я тебя толком не знаю, о каких чувствах может идти речь? Тебя никто толком не знает. И те, кто думает, что знает, ошибаются. У тебя ловко получается ими пользоваться. Ты хоть раз в жизни сделал для кого-то что-то такое, что стоило бы тебе усилий? Я от тебя видела лишь эгоизм, эгоцентризм и эгоистичные развлечения.

Он рухнул ничком, дал волю слезам, надеясь смягчить Бекки, выманить искупительное объятие. Но тщетно. Он силился сообразить, чем таким мог ее обидеть (чем-то более осязаемым, нежели редкие недобрые мысли о ней), что объяснило бы ее ненависть. Так ничего и не вспомнив, он вынужден был заключить, что она ненавидит его из принципа, поскольку он дрянь, эгоистичный червь, и что она заявила сейчас об этом для того лишь, чтобы исправить абстрактную несправедливость чужих похвал.

– Извини, – сказала она. – Я понимаю, тебе неприятно это слышать. Ты мой брат. Но, может, и хорошо, что ты сегодня вытянул мое имя, ведь я тебя всю жизнь знаю. И понимаю тебя лучше, чем другие. Я… я правда хочу узнать тебя лучше. Ты мой брат. Но сперва я хочу убедиться, что там есть кого узнавать.

Она поднялась и оставила его, точно город, разрушенный водородной бомбой. Он мучительно восстанавливал из руин смысл того, что она сказала. Она знает о его внешкольных занятиях куда больше, чем он мог представить. (Слава богу, она хотя бы не знает, что он продает наркотики семиклассникам.) Эмброуз считает, что от него одни неприятности. (Единственное утешение – Эмброуз наверняка разозлился бы, узнай он, что она обманула его доверие.) Его демонстративное усердие в “Перекрестках" ничего не стоит. (Но она хотя бы сказала, что о нем думают хорошо.) Он плохой человек. Он использует Джадсона.

Под гнетом стыда и жалости к себе не в силах выйти из шкафа, Перри слышал, как члены группы возвращаются в зал, как радостно гомонят пары, успешно поработавшие над отношениями, как рявкает Эмброуз, как искусно бренчат на гитарах, как хором поют “Все добрые дары” и “У тебя есть друг”. Интересно, заметил ли кто-нибудь его отсутствие. В ближний круг он пока не вхож, однако же относится к тем десятиклассникам, которые, вероятнее всего, туда попадут, он яркая звезда в созвездии “Перекрестков”, и уж он-то, конечно, заметил бы, если, скажем, однажды погасла бы звезда в Поясе Ориона. Собрание завершилось, Перри ждал, что кто-нибудь постучит в дверь шкафа – раскаявшаяся Бекки, встревоженный наставник, сочувствующий Эмброуз, товарищ по группе, который ценит его, или тот, кто случайно заметил полоску света под дверью, когда в зале собраний выключили огни. Но никто, ни один человек, не пришел, и Перри счел это убийственным подтверждением слов Бекки. Он не тот человек, которого стоит узнавать лучше.

Отчасти чтобы доказать сестре, что она ошибается, отчасти чтобы стать человеком, которому Рик Эмброуз мог бы доверять (и, пожалуй, которого предпочел бы Бекки), в тот вечер Перри дал себе новый зарок. Не из самых чистосердечных побуждений, конечно, но надо же с чего-то начинать.

Он оставил в ящичке всего две таблетки метаквалона, в подарок себе на Рождество, впустил Джадсона в комнату, накинул куртку и под небом, грозившим просыпаться снегом, поспешил к дому Анселя Родера. Особенность Сраного Дома заключалась в том, что, хотя его проще было снести, нежели отремонтировать, находился он в более фешенебельной части города, чем дом старшего священника. Все старые дружки-наркоманы жили поблизости. Никак не решаясь ликвидировать запас, Перри дотянул почти до самого Рождества и теперь рисковал не застать никого из постоянных клиентов под баскетбольным кольцом Лифтона, но Родер всегда был мистером Ликвидность. Родер жил в просторном особняке с круглой башенкой и терракотовой черепичной крышей. В комнатах потолочные балки, а наименее изящные предметы мебели все же изящнее наиболее изящных в доме Перри. Топили у Родеров так жарко, что Ансель открыл Перри дверь босой и голый по пояс, как рядовой на пляже.

– Ты-то мне и нужен, – сказал Родер. – У меня колонки трещат.

Перри следом за другом поднялся по широкой лестнице.

– Обе?

– Ага, но только с вертушкой, не с магнитофоном.

– Ценная информация. Давай посмотрим.

У Перри не было ни времени, ни желания изображать мастера по ремонту аппаратуры, но ему частенько случалось использовать свои многочисленные навыки, чтобы отплатить друзьям: починить технику, прочистить засорившийся аквариумный шланг, вывести красивую надпись, написать записку родительским почерком, истолковать сон, выполнить любой мелкий ремонт, требовавший клея или пинцета. Наверху, в своей комнате, Родер включил на мощном проигрывателе “Поезд виски”[9], Перри сразу же догадался, в чем дело, и поправил разболтавшуюся иголку. После чего без церемоний достал из кармана куртки пакетик и бросил на кровать Родера.

Родер округлил глаза.

– Королевский подарок.

– Я думал, ты его купишь.

– Куплю?

В воздухе повис вопрос: почему Перри привычно пользовался щедростью Родера, если у него есть свои наркотики, и почему не делился ими.

– Мне нужны деньги, – пояснил Перри. – Хочу купить Джею подарок на Рождество.

– Да ну? И ты решил продать… как в том рассказе – “Дары волков”?

– Волхвов.

– Было бы смешно, если бы Джей тоже что-то продал, чтобы купить тебе, я не знаю, бонг? Или что-нибудь в этом роде.

– Да, “Дары волхвов” – история про иронию судьбы.

Родер пощупал пакетик – может, пересчитал таблетки.

– Сколько тебе нужно?

– Хорошо бы долларов сорок.

– Почему бы тебе не взять у меня взаймы?

– Потому что мы друзья и я не знаю, смогу ли отдать тебе долг.

– Но ты же будешь летом снова стричь газоны?

– Мне нужно копить на колледж. Родители следят за моими расходами.

Родер прикрыл глаза, соображая, что к чему.

– Тогда на какие шиши ты купил это? Украл?

У Перри вспотели ладони.

– Мимо.

– А тебе не кажется странным, что я куплю у тебя траву и мы вместе ее выкурим?

– Я не буду с тобой курить.

Родер скептически хмыкнул. Тут-то бы Перри и признаться, что он дал зарок вообще ничего ни с кем не курить. Но он не решился.

– Послушай, – сказал он, – я понимаю, что не могу быть таким же щедрым, как ты. Но если взглянуть на вещи трезво, какая разница, у кого ты купишь траву, если в итоге потратишь столько же.

– Большая разница, и меня удивляет, что ты этого не понимаешь.

– Я не дурак. Я трезво смотрю на вещи.

– Я-то думал, ты принес мне подарок.

Перри понял, что обидел друга, что они очутились на распутье. “Так и будешь пассивно мяться в сторонке? – прозвучал в его голове голос Рика Эмброуза. – Или все-таки рискнешь завести настоящую дружбу?" Он ведь пришел к Родеру не затем, чтобы положить конец их дружбе (пусть пассивной, бездеятельной, основанной на совместном употреблении наркотиков). Но правда и то, что вместе они только ловят кайф.

– Может, тридцать долларов? – Лицо у Перри тоже вспотело. – Тогда получится, что это частично подарок, частично, э-э-э…

Родер отвернулся, открыл ящик. Бросил на кровать две двадцатки.

– Ты мог бы просто попросить у меня сорок долларов. И я бы дал. – Он взял запас, сунул в ящик. – С каких это пор ты торгуешь наркотиками?

Вновь очутившись на Пирсиг-авеню, Перри силился сообразить, почему пятнадцать минут назад не догадался просто попросить у Родера денег – пусть даже “в долг” (хотя оба знали, что Перри не отдаст), а запас смыть в унитаз, добившись того же результата, не обижая друга; почему он не предусмотрел, что Родер отреагирует ровно так, как отреагировал, – теперь-то Перри понимал, что иначе быть не могло. Что говорить о девятилетием Перри, если даже тот Перри, который был пятнадцать минут назад, теперь для него загадка! Неужели его душа меняется всякий раз, как постигает что-то новое? Самая суть души – в неизменности. Может, его недоумение коренится в неспособности сопрячь душу с познанием. Может, душа – инструмент, созданный под одну конкретную задачу: знать, что я – это я, и меняется по отношению ко всем прочим формам познания?

Шагая к центральному торговому кварталу Нью-Проспекта, Перри почувствовал, как что-то давит на сердце, точно скользнула вниз какая-то шестеренка, набежала первая тень, знаменуя конец доброго расположения духа, – от ограниченности ли разума в том, что касается тайны души, от неумения ли примирить новый зарок с бездумной обидой, нанесенной старому другу. Обычно ему нравилось сияние витрин темными зимними вечерами. Почти в каждом магазине были желанные вещи, и в это время года каждый фонарный столб увивали сосновые лапы и венчал красный колпак, тоже означавший покупки, подарки, новые полезные вещи. Сейчас же, хотя это чувство еще не охватило его, Перри вспомнил, как это – когда тебя не трогают магазины, когда тебе ничего в них не надо: насколько тусклее тогда светят их огни, какими сухими кажутся сосновые лапы на столбах.

Он припустил к фотомагазину, словно надеялся убежать от этого чувства. Для Джадсона он присмотрел “Яшику” с двумя объективами – отличный фотоаппарат, почти как новый. Он стоял в витрине на маленьком белом пьедестале среди двадцати прочих новых и подержанных камер, и Джадсон согласился, что он прекрасен. Перри вошел в магазин, не взглянув на витрину. Но потом обернулся и заметил белизну пустого пьедестала.

“Яшики” не было.

Вот тебе и “Дары волхвов”.

Из фотолаборатории в дальнем конце зала пахло реактивами. Хозяин магазина, мужчина с блестящей лысиной, имел вид человека, раздраженного притеснениями – вполне объяснимо, учитывая, что аптеки и торговые центры губили его бизнес. Он поднял глаза от объектива, который чистил, увидел Перри, длинноволосого подростка, и явно подумал, что перед ним либо воришка, либо ротозей, на которого не стоит тратить время. Перри его успокоил – произнес с интонацией, которая так злила Бекки:

– Добрейшего вечера. Я хотел купить “Яшику” с двумя объективами, она стояла у вас в витрине.

– Увы, – ответил хозяин, – я ее продал сегодня утром.

– Очень и очень жаль.

Хозяин попробовал заинтересовать его дерьмовым “Инстаматиком”, потом какой-то жуткой фоторухлядью, Перри же старался не выдать, как оскорбляют его подобные предложения. Положение было безвыходное, как вдруг Перри заметил под стеклом на прилавке очаровательную вещицу. Компактную кинокамеру европейского производства. В корпусе из вороненой стали. С регулируемой диафрагмой. Он вспомнил, что дома в кладовке хранится старый кинопроектор, остаток более оптимистичной эпохи, когда еще верилось, что Хильдебрандты, быть может, станут такой семьей, члены которой, сгрудившись, смотрят домашнее видео, – это было еще до того, как Преподобного атаковали осы и он уронил кинокамеру за борт лодки.

– Сорок долларов, – сказал хозяин. – Новая была в два раза дороже, учитывая, сколько стоил доллар в сороковые. Пленка 8 мм. Заправлять вот сюда.

– Можно взглянуть?

– Она стоит сорок долларов.

– Можно взглянуть?

Перри взвел пружину, посмотрел через видоискатель в роскошный объектив и понял, что не прочь оставить камеру себе. Может, Джадсон даст ему поснимать?

В соответствии с зароком такие мысли следовало гнать прочь.

И он отогнал. Перри вышел из магазина беднее на сорок восемь долларов, но ощутимо богаче духовно. Он представлял, как удивится Джадсон, получив не тот фотоаппарат, на который они глазели, а более качественную и классную кинокамеру, и в кои-то веки искренне радовался за другого: в этом он не сомневался. С небес Иллинойса посыпался снег, белые кристаллики воды, такие же чистые, каким чувствовал себя Перри из-за того, что расстался с запасом. Мысли его счастливо замедлились, текли со средней скоростью, но пока что не медленнее. Он медлил на тротуаре, среди тающих снежинок, мечтая, чтобы мир остановился хоть на миг.

Послышался знакомый рокот мотора. Перри обернулся: у знака “стоп” на Мейпл-авеню остановился их семейный “фьюри”. На заднем сиденье громоздились коробки. За рулем сидел отец в старой дубленке, пропажу которой из шкафа на третьем этаже Перри не заметил. На месте пассажира, повернувшись лицом к его отцу и закинув руку за спинку его кресла, сидела смазливая мать Ларри Котрелла. Она весело помахала Перри, и тогда Преподобный тоже его увидел, но даже не улыбнулся. У Перри возникло отчетливое ощущение, что он застукал старика за постыдным занятием.

Бекки в то утро проснулась до света. Был первый день каникул, и раньше в такой день она поспала бы подольше, но в этом году все оказалось иначе. Она лежала в темноте, слушая, как свистит и щелкает в батарее, как тяжко гудят трубы внизу. Словно впервые она наслаждалась уютом дома в холодное утро. Она наслаждалась – да, именно так – холодом, который позволял ощутить уют: то и другое сливалось воедино, как губы в поцелуе.

До вчерашнего вечера Бекки относила поцелуи к категории необязательных занятий. Пять лет она наблюдала, как вокруг все целуются, и знала девушек, которые якобы пошли до конца, но не стыдилась своей неопытности. Стыд такого рода – ловушка для девушек. Даже настоящие красавицы боятся, что утратят популярность, если не пойдут на поводу у парней. Как говорила тетя Шерли: “Если сама себя не ценишь, никто тебя не оценит”. Бекки не ставила перед собой цели добиться популярности, но когда к ней пришла популярность, инстинктивно сообразила, как этим распорядиться и как ее увеличить. Стать подружкой спортсмена – явно путь в никуда. Она никогда не подумала бы, как сладко падать, как сильно ей захочется пасть еще ниже и что наутро, лежа в постели, она почувствует себя совершенно другой.

За окном понемногу светало, и висящий над ее столом плакат с Эйфелевой башней, акварель с изображением Елисейских полей, которую оставила ей Шерли, обои с пони, которые она выбрала в подарок на десятилетие, а отец поклеил (в этом возрасте она еще не понимала, что ей придется провести с ними не один год), казались черно-белыми. В сером утреннем свете смотреть на обои было не так тошно. Небо хмурилось, и Бекки радовалась, что наутро после того вечера, когда ее жизнь стала серьезнее, стоит именно такая погода. Солнца нет, оно не меняет угол, и непонятно, который час: ничто не выводит ее из состояния девушки, которую целовали.

Когда в соседней родительской спальне сработал будильник, его звон показался Бекки не обычным жестоким утренним звуком, но обещанием всего, что, быть может, готовит ей этот день. Когда она услышала глухое жужжание отцовской бритвы и шаги матери в коридоре, подивилась, что прежде не замечала ценность обычной жизни и того, как ей повезло, что она так живет. Как же хорошо. Какие люди хорошие. Какая она хорошая. Она любила все человечество.

И если Бекки медлила в кровати, дожидаясь, пока на подъездной дорожке заурчит семейный автомобиль и мать пойдет наверх одеваться, то потому лишь, что после случившегося ей хотелось еще немного побыть одной. Она укуталась в японский шелковый халат, который подарила ей Шерли, и босиком неслышно спустилась в ванную на первом этаже. На унитаз присела пописать женщина, которую целовал мужчина. Страшась обнаружить, что эта перемена столь же незаметна снаружи, сколь важной ощущается в душе, она избегала встречаться глазами с человеком в зеркале.

Запах яичницы и тостов заставил ее изменить маршрут: она пошла не на кухню, а обратно в комнату. Сердце ее словно трепетало оттого, что ей нужно одновременно приняться за тысячу дел, но единственное, что она собиралась сделать, – рассказать кому-нибудь, что ее поцеловали. Ей хотелось первому рассказать обо всем брату, но он еще не вернулся из колледжа. Она стояла у окна и наблюдала, как одна белка злобно гонится за другой вверх по стволу дуба. Может, та украла у нее желудь, а может, Бекки обратила на это внимание, потому что сама сделала кое-что украдкой. И сердце ее трепещет от прилива адреналина, как у вора. Сперва казалось, белка-агрессор готова оставить беглянку в покое, но потом конфликт обострился: погоня вверх по стволу, затем по горизонтали и летящий прыжок в кусты у подъездной дорожки.

Интересно, подумала Бекки, проснулся ли он, что он думает о ней, не жалеет ли.

Мимо ее двери прошел Джадсон, обсуждая с мамой сахарное печенье. Бекки не любила домоводство и радовалась, что есть брат, который это любит, особенно в декабре, когда на мать ложилось бремя совершения определенных обрядов, – например, печь сахарное печенье в форме елочек и карамельных тростей, которое она придумала для семьи. Бекки казалось, что праздники для матери – очередная хозяйственная повинность, и ей пришло в голову, что любовь ко всему человечеству в каком-то смысле абстракция, а вот спуститься на кухню, посидеть с мамой, возможно, помочь с печеньем – это было бы доброе дело, но ей не хотелось.

В качестве компромисса она надела лучшие линялые джинсы, взяла анкеты колледжей и спустилась в гостиную (единственный, кого она активно избегала, Перри, вряд ли появится раньше полудня) и обосновалась в кресле у елки, которую нарядила мать – для нее это была очередная хозяйственная обязанность. Запах напомнил Бекки, как в детстве они с Клемом доводили друг друга до неистовства, когда под елкой высилась горка подарков, но теперь она гораздо старше. За окном хмурилось утро, звуки готовки доносились точно издалека. Бекки будто сидела где-нибудь на дальнем севере, где пахнет хвоей. После поцелуя она словно смотрела на себя откуда-то сверху, так высоко, что виден был изгиб Земли, и во все стороны от кресла Бекки простирался новый трехмерный мир.

Она подавала документы в шесть колледжей, пять из них – платные и дорогие. Не далее как в октябре их рекламные каталоги казались ей романтичными, на разные лады сулили побег и от домашних, которых она переросла, и из школы, социальные возможности которой она исчерпала. Но потом Бекки попала в “Перекрестки”, это смягчило ее нетерпеливое стремление покинуть Нью-Проспект, и вот сейчас, открыв папку с каталогами, она обнаружила, что поцелуй еще радикальнее уменьшил будущее. Теперь неважным казалось все, что дальше завтрашнего дня.

Расскажите о человеке, которым вы восхищаетесь или у которого научились чему-то важному.

Она сняла искусанный колпачок с биковской ручки и принялась писать в блокноте на пружинке. Собственный почерк, такой прямой и округлый, сегодня утром вдруг показался ей детским. Бекки перечеркнула написанное и стала писать с наклоном, зауживая буквы, как писала бы женщина, которой она чувствовала себя вчера вечером на парковке за “Рощей”.

Человек, которым я восхищаюсь

До моих восьми лет наша семья жила в Южной Индиане. Мой отец служил пастором в двух маленьких сельских приходах. В тех краях много ферм, а еще ручьи и леса, где мы гуляли с моим братом Клемом. В отличие от большинства старших братьев, он никогда не злился, что я хожу за ним следом. Клем ничего не боялся. Он научил меня, что если на тебя напала пчела, нужно стоять смирно. Он любил всех живых существ. Он звал зверей “живыми существами”, и все они были ему интересны. Однажды он посадил к себе на руку большого паука, а потом спросил, можно ли посадить его ко мне на руку. Я узнала, что если пауков не обижать, то они не кусаются. Через один широкий ручей было перекинуто бревно, и Клем пробежал по нему, точно это пара пустяков. Он показывал мне, как перебраться на другой берег, сев на бревно и потихоньку продвигаясь вперед. Наверное, большинство братьев с радостью оставили бы младшую сестру дома, но только не Клем. У него была бейсбольная рукавица, которую он

Ее охватила усталость. Слова тоже казались ей детскими. Прежде она думала, что описание брата понравится колледжам и она легко объяснит, почему восхищается Клемом, но сегодня утром она этого не чувствовала. Во-первых, когда Клем приезжал домой на День благодарения, он признался ей под строжайшим секретом, что у него в Шампейне появилась девушка – первая в жизни. Бекки бы порадоваться за брата, она же расстроилась, словно ее обошли. До сих пор она, хотя и была младше, считала себя опытнее и мудрее в плане общения.

В старших классах Клем водился с какими-то старомодными, дурно пахнущими типами в усыпанных перхотью очках… Бекки жалела, что брат не сумел найти друзей получше, но он уверял, что ничуть не завидует ее популярности, а ее окружение занимает его лишь с “социологической” точки зрения. Возвращаясь домой в субботу поздно вечером, она всегда заставала полоску света под дверью Клема. Стучала, он откладывал книгу, которую читал, или задачу, над которой бился, и слушал, как умел только он из всей семьи, ее истории о жизни в Камелоте. Он высказывал проницательные суждения о ее друзьях, Бекки сперва отмахивалась (“У всех свои недостатки”), но в душе понимала его правоту. Особенно сурово он отзывался о некоторых парнях из ее компании – том же Кенте Кардуччи, который постоянно звал ее на свидания и который, по словам Клема, издевался над его другом Лестером в раздевалке. Как-то, еще в десятом классе, она в обед подошла к Кенту и при всех его дружках отчеканила, почему никогда не пойдет с ним на свидание: “Потому что ты козел и садист”. И хотя вряд ли Кент перестал стегать Лестера по заднице сырым полотенцем, Бекки, чувствовавшая общее настроение, как никто другой, заметила, что высший слой иерархии с тех пор сторонится Кента. Ее так и подмывало сообщить об этом достижении Клему, но она понимала, что больше всего брат презирает саму иерархию, а не отдельных ее членов. При этом он ни разу не попросил ее выйти из иерархии, словно понимал: в этой сфере Бекки как нигде показывает успехи. Как же она была ему благодарна! Это было одно из сотни доказательств, что Клем ее любит. Порой, если случалось задремать у него на кровати, проснувшись, Бекки обнаруживала, что Клем заботливо укрыл ее одеялом, а сам спит на коврике у кровати. Пожалуй, она сомневалась бы, нормальна ли такая вот дружба, ведь они душевно близки, скорее как муж с женой, а не как брат с сестрой, и нет ли чего нездорового в том, что его тонкое, точно стебель фасоли, тело и прыщавое лицо в шрамах не внушают ей отвращения, какое должны были бы внушать сестре, не будь она так уверена: все, что делает Клем, правильно и хорошо.

И даже после того как Клем уехал учиться в колледж, он остался для нее путеводной звездой. Порой Бекки считала необходимым посещать буйные вечеринки без родительского присмотра, потому что туда не приглашали десятиклассников и почти никого из одиннадцатиклассников. Теоретически Клем не одобрял такую исключительность еще больше, чем родители, но если отец читал ей кроткие наставления, как важно помнить о тех, кому повезло меньше твоего, а мать вслух сокрушалась, что дочь задирает нос, Клем понимал, как важно ей быть в центре внимания. “Просто будь осторожна, – напутствовал он сестру. – Помни, что ты лучше их всех вместе взятых”. На таких вечеринках ее до некоторой степени защищало то, что на выборах чирлидеров в школе она набрала больше всех голосов, следовательно, по умолчанию считалась вторым капитаном команды, хотя училась только в одиннадцатом классе, и стоило Бекки обмолвиться, что ей не нравится эта музыка, как – вуаля! – чья-то невидимая рука поднимала иглу и ставила пластинку Сантаны. При этом ее все равно подбивали пойти вразнос. Пожалуй, ей не удалось бы отмахнуться от протянутого косяка, не предупреди ее Клем, что воздействие марихуаны на мозг в долгосрочной перспективе пока что мало изучено. На злополучной новогодней вечеринке у Брэдфилдов, когда остальные блевали в снег на заднем дворе, а в подвале шла омерзительная игра – или честно отвечай на вопрос, или делай что скажут, – она вполне могла бы подняться в спальню с настырным двадцатилетним Трипом Брэдфилдом, если бы не смотрела на него глазами Клема.

После Нового года у Брэдфилдов она перестала бывать на таких вечеринках. Незадолго до этого умерла тетя Шерли, Бекки ушла из команды чирлидеров и налегла на учебу. Шерли научила ее, что, если остаться дома и почитать хорошую книгу (пусть другие гадают, где ты), можно добиться большего, чем таскаясь по всем вечеринкам. А поскольку занятия в команде, по принятым в семье правилам, уже не освобождали ее от работы, после уроков она подрабатывала в цветочном магазине на Пирсиг-авеню. Она так долго и так бесспорно пользовалась популярностью, что теперь ничуть не опасалась быть забытой.

Напротив. После ее ухода из команды блеск оставшихся девушек словно вдруг потускнел. Шерли подарила ей темно-синее пальто по щиколотку, и когда в сопровождении Джинни Кросс, которая с седьмого класса была ее лучшей подругой и верной наперсницей, Бекки после занятий шла по Пирсиг-авеню, она отдавала себе отчет, какими они кажутся сверстникам, проезжающим мимо на машинах. Шерли сказала бы, что они выглядят “таинственно”.

Она заставила себя вновь взять ручку. Ее планы на день зависели от того, успеет ли она к обеду закончить сочинение.

Однажды теплым жарким влажным летним днем мы с Клемом гуляли неподалеку от фермы, где на цепи сидела огромная злая собака. Ее побаивался даже Клем. Ну, и почему-то в тот день собака оказалась не на цепи, перепрыгнула через изгородь и погналась за мной. Она тяпнула меня за ногу, я упала. Собака меня загрызла бы, если бы Клем не бросился на нее и не стал с ней бороться. Когда нам на помощь наконец подоспела хозяйка фермы, собака уже сильно его покусала. Лицо, руки, ему наложили тридцать сорок пятьдесят сорок швов. Хорошо еще, что собака не покалечила ему руку и не прокусила артерию. Когда я вижу шрамы на его руках и щеке, я до сих пор вспоминаю, как он Всегда поступает правильно, не заботясь о том, что подумают другие

Заступается за тех, кого обижают не боится хулиганов (каксобаку)

Он помог мне понять, что в жизни есть вещи важнее, чем

Почему, когда она пишет, кажется полной дурой? Бекки вырвала из блокнота незадавшуюся страницу. С кухни запахло нагревающейся духовкой, ускользающим утром. Текст на странице несправедливо озадачил ее своей нескладностью, словно она не сама его написала.

В гостиную вошла мать с кувшином воды.

– А, ты уже проснулась, – сказала она.

– Да, – ответила Бекки.

– Я не слышала, как ты встала. Ты позавтракала?

Мать была в тренировочном костюме – бесформенной фуфайке и растянутых синтетических бриджах. Бекки подумала, что этот облик воплощает различие между матерью и теткой, настолько же стройной, насколько мать была грузной: тетка в жизни не надела бы такую фуфайку. Мать наклонилась полить елку, и Бекки отвернулась, чтобы не видеть обнажившиеся складки на ее боках. Еще одно, более прискорбное, различие между матерью и Шерли заключалось в том, что мать жива. Шерли не толстела, потому что в день курила по две пачки “Честерфилда”.

Мать спросила, чем она сегодня думает заняться.

– Заполню анкеты, – ответила Бекки. – Куплю подарки.

– Только вернись к шести, чтобы успеть собраться на вечеринку к Хефле. Как только папа приедет домой, мы сразу же и пойдем.

– Я пойду на вечеринку?

Мать выпрямилась с кувшином в руках.

– Дуайт пригласил всех с семьями. Перри останется дома с Джадсоном, а когда приедет Клем, я не знаю.

– Что это за вечеринка?

– Для всех, кто служит в церкви. В прошлом году Клем ходил с нами.

– Я разве обещала пойти?

– Нет. Вот я и сообщаю, что ты идешь с нами.

– Извини, но у меня другие планы. Я иду на концерт “Перекрестков”.

Бекки, не глядя на мать, догадывалась, какое у той сейчас выражение лица.

– Твой отец не обрадуется. Но если тебе так хочется, то к половине девятого мы уже вернемся от Хефле.

– Концерт в половине восьмого.

– Ничего страшного, опоздаешь, в этом есть свой шик. Пропустишь часок, чтобы сохранить хоть подобие мира на праздники – я ведь не прошу многого.

Бекки набычилась. У нее были причины сделать иначе, но объяснять их она не собиралась.

– Как продвигается сочинение? – спросила мать.

– Отлично.

– Если покажешь, что написала, я тебе помогу. Хочешь?

Это было высказано слащавым тоном, предположительно в знак примирения, но Бекки восприняла это как напоминание: мать лучше нее пишет сочинения, она же сама не умеет делать лучше ничего из того, что ценит мать.

– Пожалуй, я все-таки напишу о тете Шерли, – ударила Бекки в ответ.

Мать окаменела.

– Ты же хотела писать о Клеме.

– Это мое сочинение. О ком хочу, о том пишу.

– Тоже верно.

Мать вышла из комнаты. За окном чуть прояснело, и Бекки, к своему удовольствию, обнаружила, что пыл ее не угас. Нет, дело вовсе не в том, что мать плохой человек. Просто не понимает, что у Бекки есть планы поинтереснее вечеринки у Хефле.

После того нападения собаки в Индиане, когда раны на лице Клема зашили и обработали йодом, а руки забинтовали, вернувшийся из церкви отец наорал на сына. “Как ты мог допустить? Кой черт понес тебя на эту ферму? Я же велел тебе следить за сестрой! А если бы ее собака загрызла? Такое бывает сплошь и рядом, собаки убивают таких же маленьких детей, как Бекки! О чем ты только думал?" И все это десятилетнему мальчишке, которого покусала собака, потому что он защищал сестру. Затем последовал наказ: Клему запрещено ходить с Бекки за пределы двора – разве что по главной улице в школу и из школы. Стоило Бекки задуматься об их с Клемом необычной дружбе, как в голове всплывало слово “запрещено”. То, что запрещено, чаще всего оказывается самым желанным. Нечто манит именно потому, что кто-то суровый или непонимающий тебе это запретил. В отрочестве полоска света поздним субботним вечером из-под двери Клема влекла Бекки, точно отблеск запретного. Они с Клемом противостояли силам, желавшим их разлучить.

После того наказа Бекки на прогулках вместо Клема взялся сопровождать отец. Прогулка с Клемом превращалась в приключение: покачаться на ветках, огласить старый колодец плеском, бросив в него гальку, отыскать под камнями жутких многоножек, понюхать и разломать семенные коробочки, подманить яблоком лошадь. Для отца же природа была великолепным, но безликим творением Божьим. Он говорил с дочерью об Иисусе, отчего ей делалось неловко, и о трудной жизни местных фермеров, что было интереснее для Бекки, но не очень разумно со стороны Преподобного. Истории, которые можно пересказать на детской площадке – о том, что у Бойланов сын в сумасшедшем доме, миссис Бойлан питается через трубочку, мать Карла Джексона на самом деле ему бабушка, – с ранних лет позволили Бекки вкусить популярности. Скандальные истории о взрослых в начальной школе любили больше всего.

Когда семья перебралась в Чикаго, по воскресеньям отец “по традиции” водил Бекки гулять – обычно они просто описывали круг по Скофилд-парку. Отказ от приглашения, как правило, не стоил того, чтобы потом выслушивать, как мать ее стыдит. Бекки и так стыдилась, что мало интересуется делами церкви, а угнетенными людьми – и того меньше, она ценила, что отец относится к ней с уважением, как к взрослой, и рассказывает ей о том, о чем, может, и не следовало говорить. Она внимательно выслушивала разглагольствования о том, как он мечтает усерднее служить ближним, его недовольные рассуждения о положении помощника священника в зажиточном и преимущественно белом пригороде, и пересказывала услышанное Клему. (“Недоволен он тем, – говорил Клем, – что у него жена и четверо детей.” Или язвил: “Маме нравится, что ты ходишь с папой гулять, потому что с тобой он не сбежит”.) Сама же Бекки, как ни допытывался отец, никогда не рассказывала ему, чем недовольна и о чем мечтает.

Бекки зубами стащила колпачок с ручки. Поспевала первая партия сахарного печенья.

16 января будет год, как не стало моей тети Шерли.

Уже лучше. В этой фразе чувствовалась серьезность, она немедленно внушала сочувствие к понесшей утрату абитуриентке.

Она была одна в целом свете: ее единственный любимый мужчина погиб во Вторую мировую войну. Мне посчастливилось знать тетю Шерли и научиться у нее тому, как важны воспитание и элегантность, вера в себя, стойкость перед лицом одиночества и болезни. И тетя вовсе не купила меня подарками, что бы ни думала моя мать. Я любила Шерли по-настоящему. Каждое лето с моих десяти меня на неделю отправляли в ее небольшую, но элегантно со вкусом обставленную квартирку в Нью-Йорке на Манхэттене.

Шерли и правда ее задаривала. Правда, никому из братьев Бекки тетя не дарила ничего. Правда и то, что новую одежду, которую Бекки привозила домой из Нью-Йорка, приходилось стирать, чтобы отбить запах тетиного “Честерфилда”, и что в первый приезд, в шестьдесят четвертом, Бекки каждую ночь плакала на диване (Шерли звала его “канапе”, как бутерброды), потому что скучала по Клему, потому что в душной прокуренной квартирке дым ел глаза и потому что по иронии судьбы именно мать уговорила Бекки великодушно принять приглашение Шерли и следующим летом снова приехать к ней. (И лишь позже, когда Бекки уже с нетерпением ждала поездки в Нью-Йорк, мать стала называть сестру “тщеславной"" и “оторванной от жизни".)

Бекки с ранних лет восхищалась теткой. В первый и последний визит на ферму в Индиане Шерли взяла семилетнюю Бекки за плечи, серьезно посмотрела ей в глаза и сообщила, что Бекки вырастет настоящей красавицей. Это было удивительно. В отличие от матери, которая была просто женой пастора, Шерли добилась успеха на Бродвее, звездой, конечно, не стала, но какую-никакую карьеру сделала, и Бекки любовалась, как величаво тетка прорывалась сквозь толпу народа на Всемирной выставке шестьдесят четвертого года и как, случись официанту или продавцу назвать Бекки ее дочерью, подмигивала племяннице, которая прежде, по примеру Клема, презирала обман.

Разница между выдумкой и обманом, объяснила ей Шерли, заключается в творческом воображении. И хотя у Бекки такое воображение явно отсутствовало (мумий в нью-йоркском Метрополитен-музее она предпочитала европейским художникам, динозавров в парке – мумиям, а универмаг “Мейсиз” – динозаврам), Шерли заверила ее, что так даже лучше, потому что в мире искусства и театра всем заправляют жестокие мужчины, и многие из них, уж извините за выражение, в прямом смысле слова хуесосы, так что женщине лучше быть ценительницей и благодетельницей, чем неоцененной и облагодетельствованной. Так Бекки догадалась, что сама Шерли предпочла бы богатство таланту, пусть даже никогда в этом не признавалась.

Бекки долго не знала, сколько у тетки денег и откуда они взялись. Квартирка у Шерли была тесная, но при этом у нее были расчетные карты всех универмагов. Мебель с виду недорогая, а туфли и украшения – наоборот. В дорогой ресторан она отвела Бекки всего раз, но зато и дома не готовила. Они с Бекки листали папку, в которой было на удивление много меню с блюдами навынос, заказывали по телефону – вместе со всем прочим, что нужно Бекки (в детстве молоко и печенье, потом тампоны и газировка), – и оплачивали доставку наличными у двери, укрепленной от взлома. Шерли так содрогалась при воспоминании о единственной поездке в Индиану – в тот раз, когда предсказала судьбу племянницы, – что сразу становилось ясно, какой ужас внушила ей ферма, а уж стоявшая в коридоре стиральная машинка с растрескавшимися от старости резиновыми валиками, похоже, поразила ее до глубины души. Самой Шерли выстиранное белье доставляли в коричневых бумажных свертках, перевязанных белой бечевкой.

Кроме походов по магазинам больше всего в этих летних поездках Бекки нравилось, что не нужно притворяться, будто ее не волнует социальный статус и она не хочет его добиться. Шерли регулярно расспрашивала племянницу, чем занимаются отцы ее друзей, большие ли у них дома, и Бекки осознала, что Нью-Проспект – вовсе не утопия Среднего Запада, где все равны (как ей, возможно, казалось прежде), а место, в котором деньги имеют значение, и только приятная внешность или спортивные успехи способны компенсировать их отсутствие. В десятом классе на деньги, которые Шерли дала ей специально для этой цели, и несмотря на суровое осуждение матери, Бекки записалась на ежемесячный курс в городскую школу бальных танцев, “Месье и мадемуазели”; ее подружки закатывали глаза, но, тем не менее, ходили на занятия. В отличие от подруг Бекки не сторонилась неуклюжих или неопрятных партнеров – отчасти по примеру Клема, но еще и потому, что тетя говорила: только снобы всего боятся, настоящие аристократы полны благородства, – хотя и замечала (и радовалась, потому что это подтверждало ее положение в обществе), как неуклюжий мальчишка становился еще более неуклюжим от изумления, что она выбрала его в партнеры. Терпимость, в которой Бекки упражнялась на танцах, была не только благородна: для обретения популярности она оказалась не менее важна, нежели исключительность, что и доказали в следующем году результаты выборов чирлидеров. Вдвойне приятно, когда тебя одновременно боятся и обожают, вдобавок, по мнению Бекки, это выгодно уравновешивало двух очень разных людей, чей пример для нее важен.

В последний визит Бекки в Нью-Йорк тетя между сигаретами сосала какие-то вонючие лекарственные пастилки. Несмотря на июльскую влажность, она никак не могла избавиться от хрипоты. Впоследствии Бекки гадала, понимала ли Шерли, что это значит, поскольку тетя все время забывала, что Бекки осталось учиться не год, а два года. В следующем году, говорила Шерли, как только Бекки окончит школу, они отправятся летом в большое путешествие по Европе: будут ходить по театрам в Лондоне, по Лувру в Париже, поедут в Зальцбург слушать музыку, в Стокгольм на белые ночи, насладятся духом Венеции и полюбуются римскими древностями. Что Бекки на это скажет? “Я думаю, – отвечала Бекки, – ты имела в виду, не в следующем году, а через год”. Увы, она не разделяла нетерпение тети. Бекки была не прочь увидеть Париж, но родителям и так не нравилось, что она любимица Шерли, а путешествие по Европе обойдется тете в круглую сумму. Вдобавок, когда Бекки стала старше, семена скептицизма, посеянные ее матерью, выросли в уверенность, что Шерли какая-то ненормальная и у нее нет близких друзей. Бекки по-прежнему любила ее, ценила ее мнение. В отличие от матери она понимала, как Шерли одиноко и как сильно она завидует младшей сестре, потому что у той есть муж и дети. Но в идеальном мире для путешествия по Европе Бекки не выбрала бы в компаньонки Шерли с ее сигаретами.

Через четыре дня после возвращения из Нью-Йорка, еще до того, как Бекки успела отправить тете благодарственное письмо, им позвонила Шерли, и после разговора мама расплакалась. Слезы ее были уместны, хоть и удивительны – пример того, что сила сестринской любви преодолевает сестринскую неприязнь. Бекки не плакала, когда мать сообщила ей новость: рак казался обеим чем-то страшным и нереальным. Слезы пришли позже, когда Бекки написала благодарственное письмо и думала, как его завершить (“Поправляйся скорее"«? “Надеюсь, ты скоро поправишься»"?), а потом еще раз, когда Шерли прислала ей путеводитель по Европе с примечаниями и подчеркиваниями и еще письмо, в нем она подробно рассказывала о европейских железнодорожных проездных, о том, как борется с раком и как важно ей в предстоящие трудные месяцы иметь цель, ради которой стоит с нетерпением ждать “следующего лета”.

Той осенью Бекки лучше узнала мать – как отдельного человека с определенными способностями. Мать дважды надолго уезжала в Нью-Йорк: Шерли проходила курс лучевой терапии. Бекки спросила, можно ли поехать с нею, и мать не только не отказала, но и заметила, что это станет отличным подарком тете. Но Шерли не хотела, чтобы Бекки приезжала, не хотела, чтобы та видела, какой она стала, не хотела, чтобы племянница запомнила ее такой. Пусть Бекки приезжает весной, когда лечение завершится и Шерли немного придет в себя. И если все будет хорошо, они отправятся в незабываемое путешествие по историческим столицам Европы.

Шерли умерла в одиночестве в больнице Ленокс-Хилл. Похорон не было. Как у Эленор Ригби.

Когда я была младше, мне казалось, что элегантность не стоит тете никаких усилий, но, узнав ее лучше, я поняла, что это вовсе не так. Теперь же я думаю обо всех тех вещах, которые помогали ей каждый день притворяться, будто все в порядке. О запасах косметики в ванной комнате, о флакончике “Шанель № 19” о колготках, которые она выбрасывала, если на них появлялась хоть малейшая затяжка, о старых белых перчатках, которые она надевала, когда читала газету, чтобы типографская краска не испачкала пальцы, о чашке с золотой каймой, из которой она пила чай, отставив мизинчик, как леди. И все для чего? Для того лишь, чтобы сохранить достоинство в мире, в котором ей приходилось в одиночку ходить в театр или на концерт. Неудивительно, что ее маленькие привычки столько для нее значили. Она помогла мне многое понять о моей жизни, но еще и о жизни тех, кто каждое утро просыпается в одиночестве и находит в себе силы встать с кровати и выйти на люди. Мне повезло: у меня всегда было много друзей. Я была “популярна" и порой кичилась этим. Когда Шерли не стало, все изменилось. И теперь я благодаря ей восхищаюсь теми, кто один в целом свете.

В последний раз мать Бекки съездила в Нью-Йорк, чтобы кремировать тело Шерли и разобраться с ее имуществом. Вернулась со старым плетеным чемоданчиком Шерли, в котором лежал норковый палантин, акварель, серебряные сережки, золотой браслет и прочие подарки для Бекки, которая расплакалась, когда мать показала ей вещи.

– Понимаю, почему ты плачешь, – холодно сказала мать. – Но не следует идеализировать тетю. Она в жизни делала только ошибки. Пожалуй, “ошибки” – это еще мягко сказано.

– Я думала, тебе ее жаль, – ответила Бекки.

– Она моя сестра. Разумеется, мне ее жаль. – Мать смягчилась, но лишь на миг. – Мне следовало догадаться, что люди не меняются.

– Что ты имеешь в виду?

– Шерли была из тех женщин, которым нет дела до других женщин. Ее интересовали только мужчины. Их у нее было множество. Забавно, правда, что ни один из них не задержался. Хорошие быстро смекали, что она за человек, плохие разочаровывали ее, а гомосексуалов она терпеть не могла. Я была незнакома с мужчиной, за которого она в конце концов вышла замуж, но, насколько я понимаю, он происходил из богатой семьи. Он погиб на Тихом океане, оставил ей кое-какой доход, и хорошо, потому что актриса она была никакая. Так, смазливая девица, которая в состоянии запомнить текст. Когда мы с твоим отцом перебрались в Нью-Йорк, она была “между ролями”. И когда мы уехали, она так и оставалась между ролями. Жила в придуманном мире, где никто не ценит ее талант и все мужчины либо ее используют, либо разочаровывают, но, может, со следующим повезет. Она была одной из самых несчастных людей, кого я знала.

Холодность этих слов ошеломила Бекки.

– Но это же очень грустно, – заметила она.

– Да, грустно, – откликнулась мать. – Поэтому я и не возражала, чтобы ты ездила к ней на лето. У тебя хорошая голова, хорошая душа, а Шерли, видит Бог, была одинока.

– Если она не любила женщин, почему тогда любила меня?

– Я и сама удивлялась. Но такие люди, как она, не меняются.

Лишь через восемь месяцев Бекки узнала причину материной холодности. Так случилось, что восемнадцатый день рождения Бекки пришелся на субботу. Джинни Кросс устраивала шумную вечеринку, на которую собирались все, кто имел хоть какое-то значение. Всем хотелось посмотреть, как напьется Хильдебрандт: такова была явная цель Джинни и тайное желание Бекки, да поможет ей Бог. В отличие от беспутного младшего брата Бекки всегда трепетно относилась к положению отца как священнослужителя и понимала, что негоже дочери пастора напиваться в стельку, но раз уж теперь она стала достаточно взрослой, чтобы голосовать, стадный инстинкт подсказывал ей, что пора и покуролесить. После дневной смены в “Роще” (из цветочного магазина она ушла, нашла работу приятнее, официанткой) она поспешила домой, принять душ, переодеться и поужинать с семьей. В доме было на удивление пусто. Лучи октябрьского солнца в гостиной, тающий запах свежеиспеченного пирога. Бекки поднялась к себе и вздрогнула от неожиданности, увидев, что на кровати сидит мать.

– Идем наверх, – сказала мать.

– Мне нужно в душ, – ответила Бекки.

– Потом сходишь.

На третьем этаже их дожидался отец, сквозь распахнутые окна в душный, точно чердак, кабинет тянуло осенним холодом. Отец жестом велел Бекки сесть. Мать закрыла дверь и осталась стоять. Бекки переполошилась. Казалось, ее сейчас авансом накажут за то, что она решила напиться, хотя она еще не напилась.

– Мэрион? – произнес отец.

Мать откашлялась.

– Как тебе известно, – начала она, – моя сестра назначила меня душеприказчицей. И то, что я должна тебе сказать, я говорю как ее душеприказчица. Твоя тетя оставила тебе кучу денег. Теперь тебе восемнадцать, значит, деньги твои. В завещании не указано, что до твоего совершеннолетия ими должен распоряжаться опекун. Там указано лишь… Расс, прочти, пожалуйста.

Отец отпер ящик и достал документ.

– “Моей племяннице Ребекке Хильдебрандт я завещаю сумму в тринадцать тысяч долларов на большое путешествие по Европе в память обо мне”. Вот и все. Об опекунах ни слова.

Бекки, не удержавшись, расплылась в улыбке.

– Вчера я положила эти деньги на твой сберегательный счет, – добавила мать.

– Ух ты!

– По закону я обязана была это сделать, – пояснила мать. – Адвокат сказал, что мы можем подождать до твоего восемнадцатилетия, но не дольше. Шерли недвусмысленно выразила свое желание.

– Ух ты! Хорошо.

– Ничего хорошего, – возразил отец. – Желание идиотское, и нам нужно об этом поговорить.

– Тринадцать тысяч долларов, – вставила мать, – это почти все состояние твоей тетки. Несколько тысяч она оставила разным музеям, но главная наследница – ты. Если бы ты умерла раньше нее, деньги отошли бы музеям.

Бекки догадалась, в чем дело. А если бы и не догадалась, мать ей все объяснила: Шерли не просто обошла в завещании Клема, Перри и Джадсона, но и потребовала, чтобы Бекки потратила деньги на сущую ерунду. Шерли всю жизнь жила в выдуманном мире, в нем и скончалась.

– И ведь она отлично знала, как я на это отреагирую. Потому и оставила такое завещание.

Значит, все должно быть только по-твоему, подумала Бекки.

Вероятно, отец тоже так подумал, потому что попросил мать оставить их одних. А когда она ушла, произнес ласково, как обычно общался с дочерью:

– Даже не верится, что тебе уже восемнадцать. Кажется, только вчера мы привезли тебя из роддома.

Сколько раз Бекки слышала эту фразу – “кажется, это было только вчера”?

– Но тебе уже восемнадцать, и я хочу, чтобы ты хорошенько подумала о том, как распорядиться этими деньгами. По закону желание тети ни к чему тебя не обязывает, и, по-моему, тринадцать тысяч – слишком крупная сумма, чтобы вышвырнуть ее на путешествие по Европе. Столько и за два года не истратить, если, конечно, не останавливаться в “Ритце”.

Шерли наверняка выбрала бы “Ритц”, подумала Бекки.

– Я не имею права указывать тебе, что делать, но, на мой взгляд, ты могла бы уважить желание Шерли и потратить летом небольшую сумму на заграничное путешествие. Если хочешь сделать маме приятное, возьми ее с собой. Опять-таки, я не имею права тебе указывать…

Дану?

– Но нужно поступать по справедливости. Я знаю, ты очень любила Шерли, и она тебя, но мне все-таки кажется, что этим своим завещанием она хотела уязвить твою маму. Мы с мамой любим всех детей одинаково и считаем, что ко всем детям нужно относиться одинаково. Хорошо это или плохо, но наша семья небогата. Мы с мамой хотим, чтобы вы все поступили в колледж, и четвертая часть завещанной тебе суммы оказалась бы очень кстати каждому из вас. Я не вправе тебе указывать, как правильно поступить…

Да ну?

– … но я надеюсь, что ты хорошенько подумаешь, как быть. Ты сделаешь это ради меня?

– Ага, – ответила Бекки.

– Я знаю, это трудно. Тринадцать тысяч долларов – это куча…

– Я поняла, – перебила Бекки. – Больше не надо ничего говорить.

– Я лишь хочу, чтобы ты знала, что я очень…

– Я же сказала, что поняла. Окей?

Она вскочила, убежала к себе и рывком открыла верхний ящик комода, где держала сберегательную книжку. И правда, баланс увеличился. Теперь там тринадцать тысяч семьсот пятьдесят три доллара. Подарки на день рождения, подарки на крестины, плата за время, проведенное в дурацком зеленом фартуке цветочницы, чаевые и жалованье из “Рощи”: всего семьсот пятьдесят три доллара. Милая тетя Шерли! Она знала, чего хочет Бекки; подарок неожиданный, а оттого еще более приятный. Бекки никогда, ни единого разу не задумалась, а не оставила ли ей тетушка какие-то деньги, ей хватило и чемоданчика с сокровищами. И лишь сейчас, когда Бекки представила, что от цифр в ее сберегательной книжке останется жалкая мелочь, разум ее встрепенулся и принялся приводить алчные доводы. Может, по закону она и не обязана следовать букве завещания, но разве морально она не обязана уважить его дух? Не оскорбит ли она память Шерли, уступив уговорам отца? Да и с какой стати она должна что-то давать своему братцу-укурку, он ведь и так, скорее всего, бесплатно поступит в Гарвард? А когда у отца появится свой приход и в доме будет меньше ртов, не останется ли больше денег для Джадсона? Клем был единственным, с кем ей хотелось поделиться.

Вечером на тусовке она залпом выпила два джина с тоником, после чего можно было сбавить скорость, не опасаясь, что это заметят. Главный эффект алкоголя заключался в том, что он внушал сильное, хоть и смутное ощущение важности, как будто тебе вот-вот откроется нечто теплое и значительное. Опьянение рассеялось, а с ним и ощущение важности, оставив по себе холодное и мелкое осознание: ей скучно. Ей плевать, кто в кого влюблен и как перед матчем подшутили над футбольной командой из школы Лайонса. В мире полно мест лучше.

И только благодаря наследству, которое я получила после трагической смерти Шерли, я могу позволить себе задуматься о частном колледже. Сама Шерли в колледже не училась, в молодости была известной актрисой, делала карьеру, однако интересовалась возвышенными материями и разбиралась в театре, музыке, живописи и coteur[10] лучше многих знатоков всех, кого я знаю. У нее я научилась ставить перед собой большие цели и чего-то добиваться. В отличие от нее, у меня, к счастью, есть возможность получить образование и узнать больше о мире. И я намерена использовать эту возможность по полной.

Она перечитала написанное и наморщила нос. Видимо, мамины язвительные замечания навсегда омрачили те чистые чувства, какие Бекки прежде питала к Шерли. А может, утро после поцелуя не располагает к выражению восхищения. Учитывая ее состояние, хорошо, что она вообще что-то написала.

Бекки закрыла блокнот, пошла на кухню, где Джадсон разукрашивал печенья разноцветной глазурью. Из открытой двери подвала доносились звуки стирки.

– Классное печенье, – сказала Бекки.

– Мне бы еще инструмент получше. А то к ложке глазурь липнет.

– Какое тебе нравится меньше всего? Спорим, я сделаю так, что оно исчезнет.

– Вот это, – указал Джадсон.

Она съела печенье и тут же захотела еще.

– Что ты хочешь на Рождество? Такое, о чем ты пока никому не сказал?

– Никто и не спрашивал.

– Разве Перри не спрашивал?

Джадсон, помедлив, покачал головой.

– Ну вот, я спрашиваю, – сказала Бекки.

– Цветные карандаши, – не отрывая взгляда от печенья, ответил Джадсон. – Каких-нибудь интересных цветов.

– Поняла. Через пять секунд эта запись самоликвидируется.

– Если вас или кого-то из ваших спецагентов поймают или убьют, министр снимет с себя ответственность за мессию.

– Не мессию, а миссию.

– Я тоже так думал.

– Ты хороший парень. – Бекки переполняла любовь.

– Спасибо.

По лестнице из подвала тащилась мать, и Бекки поспешила к себе. При виде незаправленной кровати ей захотелось снова лечь, точно погрузиться в поцелуй. День едва начался, но ей уже казалось, что он тянется дольше обычного.

Все (и в особенности отец – из зависти) считали, что таким фурором “Перекрестки” обязаны исключительно Рику Эмброузу. Однако, по словам Клема, не только Эмброузу, но и Таннеру Эвансу. Родители Таннера были прихожанами Первой реформатской, он вместе с Клемом ходил в воскресную школу и весной ездил с отцом Бекки в Аризону, в новый молодежный трудовой лагерь. Таннер – хороший парень из хорошей семьи, а еще талантливый музыкант и самый клевый чувак в Нью-Проспекте, красавчик в клешах, одним из первых в городе отрастивший длинные волосы. Клем говорил, что “Перекрестки” произвели фурор, когда Таннер позвал на воскресные сборища своих приятелей-музыкантов, парней и девушек, белых и черных. “Перекрестки” стали клубом не только христианским, но и музыкальным, а невозмутимость Таннера уравновесила пылкость Эмброуза.

Таннер отложил поступление в колледж, чтобы развивать талант и писать песни. Вечером в пятницу он регулярно играл концерт в заднем зале “Рощи”, где подавали спиртное. Он и его девушка Лора Добрински, которая в “Перекрестках” занимала то же место, что и сам Таннер, играли в группе “Ноты блюза”. Лора была низенькая, толстенькая, но с копной кудрей, и розовые очки в проволочной оправе были ей к лицу, а когда она пела, от ее голоса закладывало уши и рвались души. Она была одной из первых хиппи Нью-Проспекта, ходячий ответ “да” на вопрос “А с тобой бывало такое?”. Трудно было представить Таннера с кем-то другим, так что, когда Бекки устроилась в “Рощу” и Таннер при каждой встрече спрашивал, как у Клема дела в колледже, и передавал привет родителям, она заключила, что для Таннера она – младшая сестра его приятеля, а поскольку парень он вежливый, то и общается с ней из вежливости.

Вечером накануне своего восемнадцатилетия, после окончания смены, Бекки стояла в дверях задней комнаты и слушала последнюю песню первой части концерта “Нот блюза”. Голосом и усами Таннер смахивал на Джеймса Тейлора[11], и на нем была замшевая куртка с бахромой. У него были тонкие сильные пальцы гитариста, и когда он пел, от его пухлых губ невозможно было оторвать взгляд. Песня закончилась, Бекки направилась было прочь, но услышала, как он окликнул ее. Таннер пробрался к ней мимо столиков возле барной стойки и жестом попросил ее присесть. Лора Добрински куда-то подевалась.

– Я давно хотел тебя спросить, – начал он, – почему ты не в “Перекрестках”?

Бекки нахмурилась.

– А почему я должна там быть?

– Э-э, потому что там клево? Потому что ты ходишь в церковь?

Вообще-то Бекки не ходила в церковь. Она была настолько далека от веры, что родители и не заставляли.

– Даже если бы я хотела вступить в “Перекрестки”, а я не хочу, – ответила она, – я бы никогда не поступила так с отцом.

– При чем тут твой отец?

– Вы его выгнали.

Таннер поморщился.

– Да. Нехорошо получилось. Но я спрашиваю не о нем, а о тебе. Почему бы тебе не вступить в “Перекрестки”?

Клем и правда вступил в молодежную группу, когда она еще не называлась “Перекрестки”, а ведь брат от веры более далек, чем она. Но Клему нравилось служить бедным, особенно во время поездок в Аризону, и товарищей он выбирал по велению своего доброго сердца (или извращенного вкуса). Бекки смущал внешний вид участников “Перекрестков” – холщовые штаны, фланелевая рубаха, – витавший над ними в школьной столовой дух превосходства, их показная сплоченность и безразличие к иерархии. Клем тоже презирал иерархию, но никогда этим не козырял. В отличие от ребят из “Перекрестков”.

– Не хочу, и все, – ответила она Таннеру. – Не мое это.

– Ты даже не пробовала, откуда ты знаешь, твое или не твое?

– А тебе какая разница?

Таннер пожал плечами, бахрома на куртке качнулась.

– Я слышал, Перри ходит на собрания. И подумал: “Здорово, а Бекки?” Меня удивило, что ты не в группе.

– Мы с Перри очень разные.

– Верно. Ты же Бекки Хильдебрандт. Королева тусовок. Что скажут твои друзья?

Мило, что он озаботился выяснить ее социальный статус. Но Бекки терпеть не могла, когда ее дразнят.

– Я не пойду в “Перекрестки”. И не обязана объяснять тебе почему.

– Разумеется, не потому что боишься узнать о себе что-то новое.

– Разумеется.

– Да ну? А мне вот кажется, боишься.

– Я такая, какая есть.

– Бог говорил то же самое.

– Ты веришь в Бога?

– Пожалуй, да. – Таннер откинулся на спинку стула. – Я считаю, что Он – в наших отношениях, если они честные. Именно в “Перекрестках” я завел честные отношения и почувствовал себя ближе к Богу.

– Тогда почему вы выгнали моего отца?

Похоже, ее вопрос задел Таннера за живое.

– У тебя классный отец, – ответил он. – Он мне очень нравится. Но ребятам было трудно найти с ним общий язык.

– Я вот нахожу. Значит, и я вам тоже не гожусь.

– Надо же, классический пример пассивной агрессии. В “Перекрестках” тебе такое не спустят с рук.

– Перри трепло, каких мало, однако вы приняли его на ура.

– Вот смотрю я на тебя – и вижу девушку, у которой есть всё, девушку, на месте которой хотел бы оказаться каждый. Но в душе ты еле дышишь от страха.

– Вот уеду из этого города, тогда и вздохну свободно.

– Ты создана для большего и лучшего.

Бекки не привыкла к насмешкам. Старшеклассники Нью-Проспекта боялись даже намека на ее презрение.

– К твоему сведению, – процедила она ледяным тоном, который ей редко приходилось использовать за пределами семьи, – я не люблю, когда надо мной смеются.

– Извини, – ответил Таннер, – я просто думал, что провести целый год, затаив дыхание, значит потерять время даром. Ты же должна жить. Так мы славим Бога – тем, что ценим каждую минуту.

Бекки силилась придумать язвительный ответ, и тут появилась Лора Добрински. От облака ее волос пахло травкой, выкуренной на холодной осенней улице, креповая блузка под расстегнутой косухой обтягивала отвердевшие от холода соски. Лора присела на колено к Таннеру, спиной к его груди.

– Я уговариваю Бекки вступить в “Перекрестки”, – сообщил Таннер.

Казалось, только теперь Лора заметила Бекки.

– Это не для всех, – сказала Лора.

– Тебе же нравится. – Красивые руки Таннера обхватили низ Лориного живота.

– Мне нравится, что там кипят страсти. Но это не всем подходит. Многие не выдерживают.

– Кто, например?

– Та же Бренда Мейзер. У нее был нервный срыв во время весенней поездки.

– Да она просто психанула, – возразил Таннер, – потому что за день до поездки Глен Кил ушел от нее к Марси Аккерман.

– Она ревела двадцать часов кряду, – сказала Лора, – представляешь? Сперва кричала, как на занятиях. Ну, знаешь, когда покричат, замолчат, потом снова кричат, вот только Бренда не замолкала. Обратно мы ехали вместе в машине Эмброуза. Она вообще ни на что не реагировала: обнимешь ее, отпустишь – все равно плачет. В конце концов мы просто слушали, как она ревет. Уже хотелось ее задушить, лишь бы она заткнулась. Подъехали к ее дому, Эмброуз проводил ее до двери, сдал родителям. Вот ваша дочь, с ней что-то не то, а больше мы ничего не знаем.

Бекки попыталась представить, как Клем рыдает во время поездки, но не смогла.

– Да какой там нервный срыв, – возразил Таннер. – Бренда на следующий день пришла в школу.

– Ну и ладно. – Лора расплылась в шутливой улыбке. – Подумаешь, рыдала почти сутки. Что тут такого?

Бекки в тете, помимо прочего, восхищало презрение. Шерли регулярно пускала его в ход, порой сопроводив соленым словцом. После того как Шерли умерла и мать вынесла ей приговор, Бекки осознала, что презрение служило тете средством выживания, поскольку больше от черствого мира защититься ей было нечем. Бекки же прибегала к презрению разве что в случае крайней нужды, только если ее намеренно донимали. Уходя в тот вечер из “Рощи” с непривычным ощущением собственной неполноценности, она призывала на помощь презрение, однако Лору Добрински презирать было не за что, разве что за маленький рост, но даже в случае крайней нужды это казалось Бекки нечестным. Лора – “Настоящая Женщина” (Бекки слышала, как Лора своим мощным голосом поет песню о том, каково это), а Таннера презирать не за что. Лежа в кровати, Бекки даже задумалась: что если Таннер прав и она действительно боится жить? И скука, которую она в следующий вечер чувствовала на вечеринке в честь своего дня рождения, лишь подтвердила: ей нужно начать жить.

Не оставь ей Шерли тринадцать тысяч долларов, вряд ли она решила бы начать с “Перекрестков”. Она смутно догадывалась, что, появившись в “Перекрестках”, приятно удивит тех, кто обращает внимание на такие вещи. Если ей там понравится, Таннер ее зауважает, если же в “Перекрестках” окажется скучно, что ж, значит, у нее появится повод для презрения. Но она знала, что отец терпеть не может Рика Эмброуза. Ей не то чтобы запретили вступать в “Перекрестки”, но все равно что запретили.

Лишь после того как отец прочел ей нотацию о деньгах тети Шерли, она дерзнула его ослушаться. И вовсе не потому, что он заблуждался. Она и сама понимала, что ее полоумная тетка выделила ее в ущерб братьям и она, Бекки, в силах это исправить, поделившись с ними наследством. И все же чувствовала себя обманутой, хотя и сознавала, что ведет себя как ребенок. Сколько раз мать твердила ей, что отец ее обожает? Сколько раз она ходила с ним на дурацкие прогулки, потому что думала, для него это очень важно? Да если бы она только знала, что он попытается отобрать у нее наследство, когда она еще и порадоваться-то не успела, ни за что не пошла бы с ним гулять. Какой в этом смысл, если она с этого получила лишь проповедь о справедливости? Он даже не стал дожидаться, чтобы она в порыве щедрости сама поделилась с братьями. Раз-два-три, деньги гони. А братья, если начистоту, ничего не сделали для Шерли, не написали ей ни строчки, не жертвовали ради нее драгоценными днями летних каникул, не лежали без сна на ее канапе, потому что табачный дым щиплет глаза и нос. Если отец так ее любит, что же он тогда умолчал об этом?

Бекки предложила Джинни Кросс вместе сходить в “Перекрестки”. Ради Бекки та готова была пойти хоть под пули (причем куда охотнее, чем на собрание христианской молодежной группы), но Бекки объяснила, что Таннер Эванс взял ее на слабо.

– Ты тусовалась с Таннером Эвансом? – изумилась Джинни.

– Да нет, просто поболтали.

– Он же вроде с этой, как ее…

– Да, с Лорой. Она классная.

– Но…

– Я же тебе сказала, мы просто поболтали.

– А если бы он позвал тебя на свидание, ты пошла бы?

– Но он не позовет.

– Я прям представляю вас вместе, – не унималась Джинни.

– Ты не представляешь, какой он с Лорой.

– Ты поняла, что я имею в виду. Рано или поздно у тебя появится парень. Ну надо же, Таннер Эванс! Я прям это представляю.

И Бекки тоже это представила. Она понимала, что в глазах таких, как Джинни, это будет высшим подтверждением статуса Бекки, уроком каждому менее значимому парню, воображавшему, будто достоин с ней встречаться, и мысль об этом прочно засела в ее голове. С чего бы Таннеру звать ее в “Перекрестки”? Не намек ли это на его интерес к ней? И даже то, что Таннер над ней смеялся, тоже намекало на его интерес.

Она достаточно знала о “Перекрестках” по рассказам Клема, чтобы одеться попроще, но Джинни она не сторож. Джинни заехала за ней на подаренном родителями серебристом “мустанге”, густо накрашенная, в классических брюках и дорогом парчовом жилете. Бекки ее пожалела, но была не против выделиться на фоне разряженной подруги. Зал “Перекрестков” был битком набит ребятами, которых Бекки знала только по имени, многим дружески улыбалась в классах и коридорах и даже не мечтала оказаться с ними в одной тусовке. В дальнем углу кишели чьи-то тела, точно играли в “Твистер” и вдруг упали, и в самом низу этой кучи ее брат Перри, раскрасневшись от удовольствия, отбивался от щекочущей его толстухи в комбинезоне – что ни говори, необычное зрелище. Бекки и Джинни сели возле двух своих прежних подружек из Лифтона. Одна из них, Ким Перкинс, бывшая чирлидерша, которая увлеклась наркотиками, беспорядочными половыми связями и отбилась от команды, сейчас обняла Бекки в знак приветствия и погладила по голове, точно это Бекки, а не Ким сбилась с пути. Ким хотела обнять и Джинни, но та выставила руку: не надо.

И началось. Внизу, в зале собраний, Бекки вместе со всеми участвовала в групповых занятиях, потому что Джинни этого делать не могла. Когда нужно было приклеить себе на спину лист газетной бумаги и фломастером написать что-то на спине у товарища, Бекки раз за разом карябала “Буду рада с тобой подружиться! ☺ Бекки”, останавливаясь лишь когда писали у нее на спине, а Джинни в нарядных брюках грустила в сторонке и хмуро поглядывала на ее фломастер, точно не понимала, как эта штука работает. Потом группа образовала кружок из пересекавшихся тел: все легли, положив голову на живот соседу. Особого смысла в этом упражнении не было, разве что посмеяться вместе, чувствуя, как подскакивает твоя голова на чужом смеющемся животе, а у тебя на животе подскакивает голова другого, но Бекки, лежащей меж двумя парнями, с которыми она прежде не обмолвилась словом, показалось странным, что вокруг нее всю жизнь были чьи-то животы, столь же знакомые тем, кому принадлежали, как ей знаком ее собственный, и все эти животы можно было потрогать, но никто почти никогда их не трогал. Странно, что возможность есть всегда, а пользуются ею редко. Когда упражнение закончилось, Бекки даже расстроилась.

– А теперь разобьемся на группы по шесть человек, – сказал Рик Эмброуз. – И я хочу, чтобы каждая группа поговорила о том, в чем мы допустили ошибку. О том, за что нам стыдно. А потом я хочу, чтобы каждый из вас рассказал о поступке, которым гордится. Смысл в том, чтобы слушать, понятно? Слушать внимательно. Встретимся здесь в девять.

Не желая оказаться в группе, где она никого не знала, Бекки, оставив Джинни одну, ринулась в ту, которую собирала Ким Перкинс. Друг Перри, Дэвид Гойя, хотел было присоединиться к группе Ким, но Рик Эмброуз преградил ему путь. Бекки не ожидала, что Рик Эмброуз тоже будет выполнять упражнение. Вместе с остальными она пошла наверх и села в коридоре у кабинета отца. При виде его имени на двери у нее сжалось сердце оттого, как она поступила с ним. Она имеет полное право прийти в “Перекрестки”, но предательство есть предательство.

Рик Эмброуз оказался не так ужасен, как рисовала его родительская демонология. Он скорее походил на черноусого сатира на копытцах-каблуках. Следуя собственным наставлениям, Рик внимательно слушал хулигана (Бекки знала его только в лицо), который рассказывал, как, схлопотав по физике пару с минусом, перебил из рогатки все окна в Лифтоне, слушал рассказ, как Ким Перкинс в летнем лагере занималась сексом с вожатым, чья девушка была вожатой у Ким.

– И ты считаешь это ошибкой, – резюмировал Эмброуз.

– Конечно, я поступила плохо, – согласилась Ким.

– Вот слушаю я тебя, – продолжал Эмброуз, – и то, что я слышу, больше похоже на похвальбу. Кто еще с этим согласен?

То, что слышала Бекки, было больше похоже на изнасилование несовершеннолетней. О Ким давно ходила дурная слава, но Бекки не верила сплетням. Бекки на три года старше, чем была Ким в том летнем лагере, а она еще даже ни с кем не целовалась. О чем же рассказывать, когда подойдет ее очередь? Она никогда не отличалась безрассудством.

– Мне понравилось, что я его соблазнила, – сказала Ким. – Что это было так просто. Наверное, я этим гордилась. Но когда я вернулась в отряд и увидела его девушку, мне стало ужасно стыдно. И стыдно до сих пор. Мне противно, что я оказалась способна так поступить просто потому, что подвернулась возможность.

– Ну вот, я опять это слышу, – вставил Эмброуз. – Бекки?

– Да, я тоже это слышу.

– Не хочешь рассказать нам о себе?

Она открыла рот, но не выдавила ни слова. Эмброуз и остальные ждали.

– Вообще-то, – сказала она наконец, – прямо сейчас мне стыдно из-за того, как я обошлась с моей подругой Джинни. Я уговорила ее пойти сегодня со мной, а она куда-то ушла.

Бекки опустила глаза. В церкви было очень тихо, другие группы разбрелись, издалека доносился шепот их покаянных признаний.

– Наверное, она пошла домой, – предположила Ким.

– Ладно, вот теперь мне стыдно по-настоящему, – сказала Бекки. – Она моя лучшая подруга, а я… Наверное, я плохая подруга. Куда бы я ни пришла, мне все время хочется нравиться, и сегодня я здесь впервые и хочу всем понравиться. Мне следовало бы уделить внимание Джинни.

Сидевшая рядом девушка, на чьей спине Бекки писала, не зная ее имени, нежно взяла ее за плечо. Бекки вздрогнула и даже, кажется, всхлипнула. Пожалуй, ситуация не предполагала таких сильных чувств, но в “Перекрестках” ей почему-то не хотелось скрывать чувства. “Я хочу всем нравиться” – самое честное признание в ее жизни. Бекки осознала, что сказала чистую правду, наклонилась вперед, дала волю чувствам и почувствовала на себе другие прикосновения – в знак одобрения и утешения.

Воздержался один Эмброуз.

– Чего же ты ждешь? – спросил он.

Бекки вытерла нос.

– В каком смысле?

– Почему не идешь искать подругу?

– Сейчас?

– Да, сейчас.

Серебристый “мустанг” по-прежнему был на стоянке. Бекки подошла к водительской двери, Джинни завела мотор, убавила звук (по радио WLS передавали “Спасите страну”[12]) и опустила стекло.

– Прости, – сказала Бекки. – Можешь меня не ждать.

– Ты остаешься!

– А ты точно не хочешь вернуться? Обещаю, что больше тебя не брошу.

“Так идите скорее к славной реке”, – пропело радио. Джинни покачала головой.

– Я думала, ты пришла сюда только потому, что Таннер тебя подбил.

– Он подбил меня попробовать. А не заглянуть на часок.

– Мне и часа хватило за глаза.

– Прости.

– Я не сержусь, – ответила Джинни, – но честное слово, Бекс, даже не пытайся увлечь меня разговорами о религии.

Бекки же, к собственному удивлению, увлеклась. Началось все со скуки и желания нравиться, но даже в тот первый вечер ей пришлось общаться с ребятами, кому в жизни повезло меньше, чем ей, пришлось выслушивать их, пришлось в ответ объяснять, что она за человек, не прикрываясь статусом, и таким образом ей, как и обещал Таннер, пришлось узнать о себе кое-что новое и не всегда лестное. Казалось, “Перекрестки” вообще не имеют отношения к религии – вокруг ни одной Библии, за весь вечер ни слова об Иисусе, – но и в этом Таннер оказался прав: Бекки обнаружила в себе первые проблески духовности, просто стараясь говорить правду, не скрывать чувств и поддерживать других людей, когда те стараются говорить правду и не скрывать чувств. Не зря Клем верил, что она глубокая личность.

В “Перекрестках” было сто двадцать ребят и всего один идейный вдохновитель. За два часа вечером в воскресенье каждый из участников мог рассчитывать разве что на минуту внимания Эмброуза. Бекки же в последующие недели внимания доставалось куда больше. Эмброуз дважды выбирал ее для парных упражнений, хвалил за то, что ей хватило смелости присоединиться к группе, всегда давал ей слово во время общих дискуссий и хвалил за честность. Пожалуй, она бы стеснялась, что он уделяет ей больше внимания, чем другим, не чувствуй Бекки, что они с Эмброузом похожи. Бекки тоже была из тех, с кем сравнивают и по кому меряют себя другие, и она понимала, что популярность – не только радость, но и бремя. А еще она, к сожалению, пришла в “Перекрестки” слишком поздно, и теперь ей предстояло наверстать с Эмброузом два потерянных года.

Отец почти не разговаривал с нею. Формально она жалела, что обидела его, но не скучала по их фальшивой близости. Надо ему показать, что ей уже восемнадцать и она имеет право распоряжаться своей жизнью. И заодно проучить его за то старое наказание.

По-настоящему храбрый поступок она совершила где-то через месяц в школьной столовой. Она уже перестала краситься по утрам, носила только джинсы, не юбки, но никогда не чувствовала себя настолько вызывающе заметной, как в тот день, когда плюхнула пакетик с ланчем между Ким Перкинс и Дэвидом Гойей. Они вели себя как ни в чем не бывало, но все, кто сидел за обычным столом Бекки, не сводили с нее глаз, особенно Джинни Кросс. И хотя Джинни, пожалуй, должна была бы сказать Бекки спасибо за то, что та освободила ступень лестницы, на которую Джинни теперь могла подняться, сама Джинни считала иначе. Она по-прежнему подвозила Бекки в школу, и Бекки по-прежнему с удовольствием слушала ее сплетни, но, усевшись за стол “Перекрестков”, она переступила черту. Джинни звала участников “Перекрестков” “сладкопевцами”, и Бекки не засмеялась даже когда Джинни впервые их так окрестила, вдобавок она догадывалась (хотя доказать не могла), что Джинни уже не выкладывает ей все услышанные секреты.

То, что этот поступок возвысил ее в глазах Таннера Эванса, компенсировало ей добровольное понижение статуса. Она не только не перестала представлять себя с ним: после того как она публично заявила о себе как об участнице “Перекрестков”, эта мысль буквально ее преследовала. Те, кто разочаровался в ней после того, как она вступила в религиозную группу, могли изменить мнение, увидев ее с Таннером Эвансом. Это был расчет, но вскоре подоспели и чувства. Она представляла, как держит Таннера за руку, перебирает кончики его длинных пальцев. Она представляла, как он обнимает ее сзади, как тогда Лору Добрински. Она представляла, как он посвящает ей песню.

В пятницу, после того как она впервые сходила на собрание “Перекрестков”, ее так и подмывало найти Таннера и рассказать ему о своем поступке. Ей понравилось в “Перекрестках”, она собиралась пойти и на следующее их собрание, но едва увидев, что в “Рощу” входит Таннер с гитарами, засомневалась, не слишком ли быстро сдалась. Будь она неуступчивее, быть может, он продолжал бы ее уговаривать и дразнить.

В тот вечер “Ноты блюза” выступали без Настоящей Женщины. К концу первой части Бекки ставила стулья на столы в пустом зале. Ей по-прежнему хотелось выложить все Таннеру, но она удерживалась. И была вознаграждена: он сам ее отыскал.

– Привет, – произнес он. – Я виделся с Риком Эмброузом. Знаешь, что он мне сказал?

– Нет.

– Ты и правда сходила! Даже не верится. Я-то думал, ты на меня разозлилась.

– Я на тебя разозлилась.

– И все равно подействовало.

– Да, один раз. Больше не пойду.

– Тебе не понравилось?

Она пожала плечами, решив пока что не уступать.

– Ты все еще злишься на меня, – сказал Таннер.

– Я все еще не понимаю, какое тебе дело, пойду я в “Перекрестки” или нет.

Она подняла стул на стол, чувствуя на себе взгляд Таннера. Она ожидала, что он спросит, понравилось ли ей в “Перекрестках”. Но он спросил, не хочет ли она остаться на вторую часть концерта.

– Мне нельзя в тот зал, – ответила Бекки, – разве что принять заказ на напитки.

– Ты здесь работаешь. Никто у тебя не попросит удостоверение личности.

– А где Лора?

– Уехала на выходные в Милуоки.

– Тогда мне тем более не стоит оставаться.

Таннер заморгал, отвел глаза. У него были чудесные ресницы.

– Ладно, – согласился он. – Как скажешь.

По дороге домой и до глубокой ночи Бекки прокручивала в голове этот вечер. Шанс ей выпал и исчез так внезапно, что она не успела толком подумать. Она отказалась, потому что некрасиво действовать за спиной у Лоры? Или ее оскорбило, что ей предложили роль временной заместительницы, дублерши? И зачем она только поспешила отказаться! Она привыкла отвечать отказом на заигрывания парней, потому что все прошлые заигрывания заслуживали отказа. Но что если она осталась бы на вторую часть? А после концерта потусовалась бы с Таннером и его группой, разрешила бы ему подвезти ее до дома, и завтра они снова увиделись бы, и послезавтра, пока Лора в Милуоки?

Второго шанса ей не выпало. В следующую пятницу Лора вернулась в “Рощу”, играла и пела – и с Таннером на два голоса, и соло на синтезаторе в песне “На крыше”, а Бекки сбежала на кухню, чтобы не слышать этого даже издали. В воскресенье она не хотела идти на собрание “Перекрестков”, решив, что этим уже ничего не выиграет в глазах Таннера. Но в восьмом часу ей вдруг стало мучительно одиноко: она к этому не привыкла. Бекки накинула единственное из имевшихся у нее мало-мальски замызганное пальто, вельветовый пиджак, из которого вырос Клем, едва не бегом припустила к Первой реформатской и успела: Рик Эмброуз выбрал ее в партнерши для упражнения.

Задание было такое: “Расскажи о ситуации, с которой ты никак не можешь справиться и в которой группа могла бы тебе помочь”. Эмброуз отвел ее к себе в кабинет, которым имел право пользоваться для парных упражнений, и предложил начать первым. Потом опустил глаза (а не сверлил Бекки взглядом, как обычно) и признался, что его пугает численность и рвение группы, созданной с его помощью, и то, что столько ребят дали ему власть над своей жизнью. Трудно оставаться смиренным, и он боялся, что это вредит его отношениям с Богом, ведь отношения между участниками группы так увлекают.

– Молиться проще, когда сознаешь свою слабость, – говорил он. – Силы у Бога просить проще, чем смирения, потому что для молитвы требуется именно смирение. Понимаешь, о чем я?

– Я еще никогда не пробовала молиться, – ответила Бекки.

– Это следующий шаг, – сказал Эмброуз. – И не только для тебя. Группа начиналась как христианское общество, но потом зажила своей жизнью. И меня немного смущает то, чему мы дали волю. Чему я дал волю. Меня смущает, что если все это не приведет нас обратно к Богу, то это, по сути, всего лишь интенсивный психологический эксперимент. Который с одинаковой легкостью может и раскрепостить человека, и причинить ему боль.

Признание Эмброуза показалось Бекки чересчур откровенным даже по меркам “Перекрестков”. Ей польстила его искренность: она сочла это лишним доказательством того, что они похожи. Но она всего лишь старшеклассница, а не его духовник.

– Я понимаю, что это больная тема, – неожиданно для себя ответила Бекки, – но если мой отец что и умеет, так это ставить веру на первое место. Мне от этого всегда было неловко. Наверное, в этом смысле он был полезен группе?

Эмброуз поморщился.

– Понял тебя.

– Я хочу сказать, то, что вы делаете, замечательно. Я не умею молиться. И мне нравится, что меня не заставляют это делать. Но…

Но что? Предложить вернуть отца в “Перекрестки”? Бекки представила, как на воскресном собрании тот разглагольствует о Христе, и мысленно содрогнулась. Если отец вернется, она тут же уйдет из группы.

– А ты? – спросил Эмброуз. – С чем тебе никак не удается справиться?

В ответ на его искренность Бекки призналась, что ей нравится Таннер Эванс. И что в “Перекрестки” она пришла из-за Таннера. И что, если она не ошибается, Таннер к ней тоже неравнодушен. И что она хотела бы завести с ним отношения, но считает некрасивым влезать между Таннером и Лорой. И что ей делать?

Если Эмброуз и удивился, то не показал этого.

– Мне нравится Таннер, – сказал он. – По-моему, никому, кроме него, не удалось добиться таких успехов в группе. Если бы все были такими, как он, я бы не беспокоился о том, куда мы движемся. Ему и правда удалось прийти к Богу – и даже не загордиться.

– А Лора? – спросила Бекки.

– Лора постоянно мне грубила. Что ж, надо отдать должное ее прямоте. Если Лоре что-то в тебе не нравится, она обязательно тебе об этом скажет.

– Ясно.

– Но Таннер человек мягкий, это и хорошо, и плохо. Я не скажу тебе, как правильно поступить. Но я скажу тебе, что думаю: в их отношениях инициативу всегда проявляла Лора. А Таннер скорее шел по пути наименьшего сопротивления.

Полезная информация.

– Может, мне не стоит с ним связываться? – спросила Бекки.

– Если хочешь жить спокойно, то да. Ты хочешь жить спокойно?

Она уже знала, что слова “спокойная жизнь", как и “пассивная агрессия", считаются в “Перекрестках” ругательством. Жить спокойно – значит, не рисковать, а без этого невозможен духовный рост.

– Не ты должна скрывать чувства, – добавил Эмброуз, – а Таннер решать, как ему с ними быть и что он сам чувствует к тебе.

Эмброуз, как и отец, заявил, что не станет учить ее, как быть, хотя именно это сейчас и сделал, но в случае с Эмброузом Бекки не обиделась. Самое трудное – придумать, как показать Таннеру свои чувства. Она так любила покой! Вся ее прежняя жизнь строилась вокруг него! Но раз уж она упустила шанс с Таннером, придется проявить инициативу; Бекки представила, как заигрывает с Таннером, и ей это не понравилось. Во-первых, это рискованно, не говоря о том, что трудновыполнимо, если поблизости окажется Лора, к тому же Бекки сомневалась, что у нее получится заигрывать. И в качестве компромисса она решила написать Таннеру письмо.

Дорогой Таннер!

Я солгала, когда сказала, что все еще сержусь на тебя. На самом деле я перед тобой в долгу: спасибо тебе огромное, что ты посоветовал мне пойти в “Перекрестки”. Я чувствую, что за эти три недели выросла как личность и не боюсь рисковать. Ты был прав, я действительно жила, затаив дыхание. Теперь я дышу полной грудью. Я стараюсь открыто говорить о том, что чувствую, а чувствую я вот что: мне хотелось бы узнать тебя получше. Если ты чувствуешь то же самое, может, как-нибудь сходим погулять или что-нибудь в этом роде? Мне бы очень этого хотелось.

Твой друг (я на это надеюсь),

Бекки

Письмо, которое она писала и переписывала трижды, внушало ей ужас. Она положила его в конверт, заклеила, потом разорвала конверт, перечитала письмо, положила в другой конверт и спрятала в комод. Оно дожидалось момента, когда при встрече, не таясь, она вручит его Таннеру, и тут на День благодарения из колледжа приехал Клем.

Бекки обрадовалась, что с вокзала Клема забирал отец: можно было пойти с Клемом на прогулку, а отца не звать. С лета Клем отпустил подобие бородки, отрастил длинные волосы и обзавелся черным бушлатом. Казалось, за эти три месяца он повзрослел на годы. Они гуляли в низком послеполуденном солнце, он в бушлате, она в его вельветовом пиджаке, и Бекки радовалась тому, что тоже скоро станет взрослой, тому, как внушительно смотрятся они с братом, старшие дети в семье. Они – молодое поколение. С ними придется считаться.

Из маминых писем Клем знал, что Бекки вступила в “Перекрестки”. Он одобрил ее поступок, но не понимал, почему она так решила.

– Я разозлилась на папу, – пояснила Бекки.

– Из-за чего?

– Мне куда интереснее, что ты там делал. В смысле, теперь я сама там и знаю, что это такое. И некоторые упражнения…

– До папиного ухода мы их делали редко. Я ходил туда ради музыки и работы. А все эти тренировки чувствительности – что ж, за все приходится платить. Там были ребята вроде меня, мы выбирали друг друга в партнеры и говорили о книгах или о политике.

– Тебе доводилось делать упражнение на крик?

– А что тут такого? Уж лучше, чем обниматься. Нужно было обойти комнату и всех обнять. Но загвоздка в том, что: а) всегда находились те, кто не хотел обниматься, и б) как узнать, хочет ли человек обниматься? Предполагалось, что нужно спросить разрешения и тебе ответят “да”. Помню, подхожу я к Лоре Добрински, спрашиваю ее, можно тебя обнять, а она такая: нет. Она, мол, всегда делает только то, что сама хочет. Ну, думаю, спасибо, Лора. Рад, что мы поговорили начистоту. А то я беспокоился, хочешь ли ты меня обнять.

– Что ты думаешь о Лоре?

– У нее настоящий дар унижать людей. Слышала бы ты, как она разговаривала с папой. Это ведь она затеяла ту бучу.

– Я этого не знала.

– Ну то есть в этом участвовала не только она, но она явно была заводилой.

Бекки лишь в общих чертах представляла, почему отец ушел из “Перекрестков”, хотя Клем тогда ей все объяснил. Бекки поняла так, что отец достал всех своими проповедями и Рик Эмброуз попросил его уйти. Бекки не считала, что отец всегда прав, но разозлилась, что Лора посмела его оскорбить.

– А что она сделала?

– Был кошмарный скандал. Я даже рассказывать не буду.

– В “Роще” я общаюсь с Таннером Эвансом. Они с Лорой выступают там по пятницам.

– Таннер хороший.

– Ага. Даже странно, что он с Лорой.

– Почему?

– Ну то есть они оба музыканты. Но он такой симпатичный, а она… коротышка. Понимаешь, о чем я?

– Лора не виновата, что не вышла ростом, – отрезал Клем.

– Да, разумеется.

– И не следует придавать такое значение внешности.

Бекки уязвило его замечание. Она ведь ничего такого не сказала – подумаешь, Таннер очень красивый, а Лора так себе. Ей лишь хотелось, чтобы Клем согласился: вместе они действительно смотрятся странно.

Вместо этого Клем разразился тирадой о том, что благодаря Таннеру и его друзьям-музыкантам в “Перекрестки” ходит в два раза больше народу. Бекки льстило подтверждение социального статуса Таннера, но Клем, похоже, изменился не только внешне. Дело не в бушлате, бородке, длинных волосах. Теперь ему, казалось, больше нравится говорить, чем слушать. Они сидели за столом для пикника в Скофилд-парке, смотрели, как удлиняются тени деревьев на пожелтевшей траве, и наконец Бекки узнала причину.

Причину звали Шэрон. Она училась на третьем курсе Иллинойского университета, они познакомились на занятиях по философии. Клем рассказывал Бекки, как отважился пригласить Шэрон на свидание, как на свидании они горячо заспорили о Вьетнаме и как удивительно встретить девушку, которая в споре умеет не только отстаивать свою правоту, и Бекки неожиданно поняла, что не хочет знать подробности. И что лично ей больше нравится говорить. К Шэрон она чувствовала неуместную неприязнь, ей неловко было слушать про то, как счастлив Клем. Казалось, это подтверждает: кое-что в дружбе Клема и Бекки было, если вдуматься, неуместным. И когда он принялся разливаться о том, каким откровением для него стало изведанное впервые животное влечение и мощное животное наслаждение (Клем, вероятно, имел в виду полноценный секс), и какое откровение ждет Бекки, когда та, в свою очередь, будет готова соприкоснуться с животным своим естеством, у Бекки зашумело в ушах, она вскочила и пошла прочь от стола.

Клем побежал за ней.

– Какой же я идиот, – сокрушался он. – Ты не хотела все это слушать.

– Ничего страшного. Я рада, что ты счастлив.

– Мне очень хотелось кому-нибудь рассказать, а ты же знаешь, как я люблю рассказывать тебе обо всем. И так будет всегда. Ты же это знаешь, правда?

Бекки кивнула.

– Можно тебя обнять?

Она не сразу поняла шутку. Но потом засмеялась, и все у них стало как прежде, Бекки рассказала Клему про наследство Шерли и о том, что сказал ей отец.

– Да пошел он, – ответил Клем. – Пошел он в жопу.

Все у них стало как прежде.

– Правда, Бекки, это какая-то фигня. Деньги твои. Ты их заслужила, Шерли тебя любила. И ты вправе делать с ними что хочешь.

– А если я хочу половину отдать тебе?

– Мне? Да не надо мне ничего давать. Съезди в Европу, поступи в классный колледж.

– А если я хочу поделиться с тобой? Тогда ты сможешь со следующего года перевестись в университет получше.

– Чем плох ИУ?

– Но ты ведь умнее меня.

– Неправда. Просто я никогда особо ни с кем не общался.

– Но если ИУ годится для тебя, почему тогда для меня он не годится?

– Потому что… меня не раздражают ребята с ферм. Мне все равно, в какой комнате жить. А тебе лучше выбрать Лоуренс или Белойт. Я представляю тебя в каком-то таком месте.

Она тоже представляла себя в каком-то таком месте.

– Имея шесть с половиной тысяч, – возразила Бекки, – я все равно смогу туда поступить. А ты отложишь свою долю на аспирантуру.

Клем только теперь понял, что она предлагает ему несколько тысяч долларов. И уже спокойнее объяснил ей, что у нее есть два варианта: либо не давать никому ничего, либо поделиться поровну со всеми братьями. Если она поделится только с ним, Перри с Джадсоном обидятся, да и вообще это некрасиво. От трех тысяч долларов никто из них богаче не станет, и лучше бы ей оставить все деньги себе, что бы там ни думал старик.

Клем так разумно все это изложил (он и правда умнее, чем Бекки, и не такой жадный, и учитывает чужие чувства), что она обрадовалась: значит, можно оставить все деньги себе. Но от благодарности еще больше захотела поделиться с ним.

– Я не возьму, – сказал Клем. – Неужели ты не понимаешь, как это некрасиво?

– Но если я все оставлю себе, папа меня убьет.

– Я с ним поговорю.

– Не надо.

– Нет, надо. Мне надоел этот ханжеский бред.

Домой они вернулись затемно. Клем сразу пошел на третий этаж, и этажом ниже Бекки, сидя на своей кровати, с неловкостью слушала, как они с отцом ругаются из-за нее. Она не знала Шэрон и не хотела знать, но едва ли та отдавала себе отчет, какой Клем хороший человек. Наконец он спустился, встал в дверях.

– Я вправил ему мозги, – сказал он. – Если будет тебя донимать, ты только скажи.

Сберегательная книжка в ящике комода, излучавшая тревогу, успокоилась, осознав, что пятизначной цифре ничего не грозит. Деньги принадлежали Бекки, она считала, что это правильно, поскольку хотела денег больше, чем братья, и точно знала, как ими распорядится, а вот теперь Клем, единственный, чье мнение она ценила, подтвердил, что это правильно. Отец и раньше держался с нею холодно, а когда мать высказала ей недовольство, Бекки ее огорошила: предложила следующим летом вместе поехать в Европу и пообещала потратить оставшиеся деньги на образование. И хотя придумала это не Бекки, идея была блестящая. Не то чтобы матери очень хотелось увидеть Европу, но семейная жизнь чем-то похожа на школьный микрокосм. Мать не пользовалась популярностью, и ей польстило милостивое приглашение Бекки.

Вечером после Дня благодарения Бекки взяла страшное письмо с собой в “Рощу” и спрятала в карман передника. Не помня себя от волнения, она принимала заказы, дважды принесла одному и тому же посетителю не тот салат и не получила чаевые от краснолицего отца семейства, которому пришлось искать ее по всему заведению, чтобы она выписала ему счет. Почему она до сих пор работает в “Роще”? У нее же есть целых тринадцать тысяч долларов. Вот отдам письмо, думала Бекки, и уволюсь. Но в заднем зале кишели друзья и поклонники Таннера, вернувшиеся домой из колледжей, и после первой части концерта она не сумела к нему пробраться: дорогу ей преградила восторженная толпа.

Бекки мялась поодаль, как вдруг откуда-то сбоку послышался голос Лоры Добрински:

– Говорят, ты пошла в “Перекрестки”.

Бекки опустила глаза и покраснела. Коротышка в розовых очках, у которой Бекки намеревалась отбить парня, поднесла спичку к сигарете.

– Я так понимаю, это Таннер тебя уговорил?

– Вообще-то это моя церковь.

Лора помотала спичкой, нахмурилась:

– Разве ты ходишь в церковь?

– В смысле по воскресеньям?

– Вот не знала, что ты у нас богомолка.

– Ты вообще меня плохо знаешь.

– Это значит “да”?

Какое твое дело, подумала Бекки.

– Говорю же, ты вообще меня плохо знаешь.

– Ну да, ну да, и “Перекрестки” я тоже плохо знаю. Даже рада, что оттуда свалила.

Бекки снова покраснела.

– Тебя что-то во мне не устраивает?

– Разве что в общих чертах. Надеюсь, тебе там хорошо.

Оставив дрожащую Бекки, Лора нырнула в окружающую Таннера толпу масляных хвостиков, вышитых джинсов и принялась раскрывать знакомым объятия, которых не удостоила Клема. “Разве что в общих чертах?” По крайней мере, пока что Бекки ничего страшного не сделала, только вступила в “Перекрестки”. Не иначе как Настоящая Женщина учуяла письмо, лежащее в кармане передника.

А поскольку поговорить с Таннером с глазу на глаз сегодня вряд ли получится, Бекки унесла письмо домой. Конверт оказался в масле, но она не сумела заставить себя снова его открыть. И держать письмо у себя еще неделю тоже не сумела себя заставить. Не послать ли его по почте, подумала Бекки, но она не знала наверняка, живет ли Таннер с родителями или уже нет; о его жизни за пределами “Рощи” она имела самое смутное представление. Она хотела было поискать его фамилию в телефонном справочнике, как вдруг вспомнила слово “богомолка”.

Утром Бекки спросила у матери, ходит ли Таннер Эванс на воскресные службы. Та не сразу ответила и так посмотрела на Бекки, что она поняла: мать догадывается, почему Бекки интересуется Таннером.

– Если и ходит, то не к девяти, – сказала мать. – Но вообще по воскресеньям я вроде бы видела его в церкви. Спроси у отца.

Отцу об этом знать не следовало. В воскресенье утром, когда Клем и Перри спали, а родители с Джадсоном уже ушли на раннюю литургию, Бекки надела скромное длинное платье, положила в сумочку письмо и отправилась в Первую реформатскую. Она не ходила в церковь с тех самых пор, как окончила воскресную школу, – не считая “полуночных” рождественских богослужений (которые, как всё на Среднем Западе, начинались на час раньше). И когда она прошла по устланному ковром притвору, лица взрослых прихожан озарились радостью и удивлением. Мать в церковном платье и отец в священническом облачении болтали с прихожанами, которые задержались после девятичасовой литургии. В углу Джадсон читал книгу, дожидаясь, когда его отведут домой. Завидев Бекки, мать лукаво улыбнулась, догадываясь, почему та пришла.

Бекки взяла у встречающих программку, села в последнем ряду и принялась ждать подтверждения, что она правильно разгадала необычный Лорин вопрос. Что если Лора тоже придет? Вряд ли, судя по тому, как она произнесла “богомолка". Заиграл органист (тетя наверняка определила бы, кто композитор), и пришедшие на позднюю литургию прихожане стали рассаживаться на скамьях. Бекки оборачивалась на каждого вошедшего – не Таннер ли? – и в конце концов ей стало неловко, что она так часто вертит головой. Она разгладила подол, сложила программку треугольничком и вперилась в висевшее за алтарем распятие из дерева и латуни. Чем дольше Бекки его рассматривала, тем сильнее удивлялась. Если вдуматься, странно, что его где-то смастерили, причем теми же инструментами, какими делают столы и шкафы. Изготовитель распятий: странная работенка. Интересно, как за нее платят? Наверное, теми деньгами, которые люди, ничего не получая взамен, без счета кладут на блюда для пожертвований, тоже из дерева и латуни (а может, их даже сделал тот же мастер).

Таннер, который в двенадцатом часу один вошел в храм, не был похож на того Таннера, которого она знала. Он был в дурацком клетчатом спортивном пиджаке и даже в галстуке, хотя расхлябанный узел неуклюже топорщился. Таннер сел напротив нее, по другую сторону прохода, и Бекки перевела взгляд на алтарь (из боковой двери как раз выходил отец с преподобным Хефле), но кожей почувствовала, что Таннер повернулся и заметил ее: к лицу прилила кровь. Музыка смолкла, Таннер привстал, пересек проход и уселся рядом с ней.

– Что ты здесь делаешь? – прошептал он.

Она качнула головой: тише.

– Отец наш небесный, – с молитвенными интонациями произнес с кафедры ее отец: больше Бекки не слышала ни слова, будто оглохла. Отец был высокий, красивый, но для Бекки его черное облачение и пылкая искренность сводили на нет его светскую ипостась. Она сидела неподвижно, корчась в душе, и считала секунды до того момента, когда он наконец заткнется. Лишь сейчас, вернувшись в храм после долгого отсутствия, она ясно осознала, как сильно ей претило быть дочкой священника. Отцы ее друзей строили дома, лечили больных, ловили преступников. Ее же отец все равно что мастер, который делает распятия, только хуже. Его набожность и горячая вера грозили въесться в нее, как запах, как вонь “Честерфилда”, только сильнее, потому что от них просто так не отмоешься.

Но потом, когда паства поднялась, чтобы пропеть “Слава Отцу”, и стоящий рядом с Бекки Таннер в нелепом своем пиджаке затянул чистым сильным голосом, так непохожим на ее стыдливое бормотанье, и когда она тоже повысила голос, “Как было изначала и ныне, и присно, и во веки веков”, в душе ее вдруг мелькнуло желание, прежде таившееся, быть частью чего-то и во что-то верить. Быть может, это желание было во мне всегда, подумала Бекки, и только отец, стыд за него, мешал мне это желание выполнить. Быть может, это медное распятие, тот факт, что его кто-то сделал, не так уж и абсурден. Быть может, стоит восхититься тем, что две тысячи лет после казни Христа люди по-прежнему наполняют монетами блюда для сбора пожертвований, чтобы создавать распятия в его честь.

И тут Бекки осенило: Лоре не нравится, что Таннер ходит в церковь, и скорее всего, это повод для будущего раздора, а если она, Бекки, откроется возможности веры, то получит нежданное преимущество, и, пожалуй, разумнее не совать Таннеру письмо прямо сейчас, чтобы он не подумал, что она только за тем и пришла, а вместо этого продолжить посещать воскресные службы.

Они запели “За добро земных красот” по одному сборнику гимнов, Бекки склонялась над книгой, касаясь волосами руки Таннера, а потом преподобный Хефле прочел проповедь. В тот единственный год, когда Бекки вынуждена была посещать богослужения, она сидела не шевелясь, пока отец читал проповедь, потому что боялась, что если заерзает, то заерзают и другие прихожане, и ей станет неловко, ведь она Хильдебрандт, но бесконечных лирических разглагольствований Дуайта Хефле не вынесла даже Бекки. Она слушала его, надеясь, что, раз теперь ей лет больше, то и поймет она больше, но после упоминания о Рейнгольде Нибуре[13] не выдержала и залюбовалась руками Таннера. Ее так и подмывало к ним прикоснуться. В пиджаке и галстуке он походил на мальчишку, которого в церковь наряжала мама. Хефле перешел к важности смирения, не самая любимая тема Бекки, хотя, пожалуй, ей не мешало бы поработать над этим, если она всерьез решила прийти к вере, и ее вдруг осенило: а ведь Таннер, оставив дома замшевый пиджак с бахромой и ковбойские сапоги, сделал именно то, о чем говорил Хефле. Всю неделю (за исключением одного часа) ни у кого не вызывало сомнения, что Таннер выглядит клево, но для церкви он уничижился, и Бекки это умилило.

Они встали прочесть “Отче наш”, и Бекки показалось, что она давным-давно его девушка, если не жена, а грех, за который она просит прощения у Отца небесного, в том, что она намерена увести Таннера у Лоры.

– Ты здесь, – сказал он, когда служба закончилась.

– Ага, все меняется. Я пробую новое.

Он смотрел на нее так, словно не мог разгадать. Уже хорошо.

– Я должна тебя поблагодарить, – продолжала Бекки. – За то, что уговорил меня заглянуть в “Перекрестки”. Я учусь открыто выражать чувства. И… – Она вспыхнула, осеклась. Он не сводил с нее глаз. – Ты будешь здесь в следующее воскресенье?

– Как обычно.

Она кивнула – чересчур оживленно – и встала.

– Ладно, тогда увидимся.

Проходя по притвору, Бекки замедлила шаг, чтобы ее увидел отец (она рассчитывала без труда заработать очки за посещение церкви), но он увлеченно беседовал с Китти Рейнолдс и какой-то миниатюрной блондинкой, которую Бекки не знала. Отец, не отрываясь, с улыбкой смотрел на блондинку. Едва он заметил Бекки, улыбка его испарилась. Но потом он снова посмотрел на ту женщину, и улыбка вернулась.

Сомневаться не приходилось: отец списал Бекки со счетов и живет себе дальше. Когда она выходила из церкви, в голове ее всплыли слова “пошел он в жопу”. Так говорил Клем, но Бекки произнесла эту фразу впервые, пусть и мысленно. Обнаружившийся интерес дочери к Первой реформатской, который должен был бы польстить отцу, явно значил для него меньше, чем злоба на Рика Эмброуза. Вот тебе и христианский священник.

– Да, Таннер был там, – с порога объявила она матери, не дожидаясь досадных расспросов.

– Вот и славно, – откликнулась мать. – Он портит Рику Эмброузу в остальном безупречную статистику молодых людей, которых ему удалось отвратить от богослужений.

На это Бекки не клюнула.

– Не сомневаюсь, Таннеру будет приятно услышать, что он заслужил твое одобрение.

– По-моему, твое ему куда важнее, – парировала мать. – И я так понимаю, он уже заслужил его.

– Я не собираюсь это обсуждать! – С этими словами Бекки вышла из комнаты.

Через несколько дней она свалилась с такой сильной простудой, что вынуждена была позвонить в “Рощу”, предупредить, что заболела, и пропустить воскресную литургию. Поправившись, Бекки сделала следующий шаг: после школы шла тусоваться в Первую реформатскую, сидела возле кабинета Эмброуза вместе с другими девицами, которые любезно объясняли ей подоплеку тех или иных слухов о “Перекрестках”, помогали понять, что смешно, а что гадко. Когда Бекки надоело играть роль новичка, она спустилась в зал собраний и нашла там команду из трех мальчишек, во главе с собственным братом, которые с помощью трафаретов рисовали афиши для рождественского концерта. По-хорошему ей следовало бы помочь им, потому что пора было копить часы для весенней поездки в Аризону (чтобы тебя взяли в Аризону, нужно было отработать минимум сорок часов – помогать группе бесплатно или за деньги), но если ей что и не нравилось в “Перекрестках”, так это присутствие Перри. Ее брат был талантлив во всем, включая живопись (вот и к этой афише он тоже приложил руку), но в последнее время от одного лишь его вида у Бекки волосы вставали дыбом, как шерсть у собаки, почуявшей призрака; можно подумать, она живет под одной крышей с психопатом, чей успех зиждется на разного рода грязных делишках. Кое о чем Бекки знала, но догадывалась, что не обо всем. Перри поднял глаза от трафарета, руки в красной рождественской краске, и ухмыльнулся ей. Бекки развернулась и ушла.

Когда ей наконец позволили войти в кабинет Эмброуза и он спросил ее, как дела дома, Бекки неожиданно для себя призналась, что беспокоится за мать. Еще две недели назад она сочла бы это предательством и не стала бы передавать отцовскому врагу сведения о домашних. Теперь же рассказывала с удовольствием.

– Мама держит лицо, – говорила Бекки. – Но я чувствую, что ей тяжело, а Клем считает, что отец собирается от нее уйти. Может, это выдумки Клема, но он постоянно об этом твердит.

– Клем парень умный, – вставил Эмброуз.

– Да. Я очень его люблю. Но я беспокоюсь за маму. Она так привязана к отцу, никогда ему ни в чем не перечит, разве что когда он ругает Перри. Мама верит, что Перри гений. Нет, он, конечно, в каком-то смысле и правда гений. Но она даже не догадывается, сколько он творит всякой фигни.

– Ты уверена?

– По крайней мере, от меня она об этом не слышала, в этом я твердо уверена.

– Ты его защищаешь.

– Защищаю, но не его. Мне жалко мать, ей и так нелегко. И я не хочу, чтобы она переживала еще и из-за Перри.

– Думаешь, мы можем ему помочь?

– “Перекрестки”? Я думаю, он пришел сюда только потому, что здесь его друзья, а потом уже проникся. Не знаю, может, это и хорошо?

Эмброуз молча смотрел на Бекки.

– Но не очень-то я в это верю, – добавила она.

– Я тоже, – согласился Эмброуз. – Когда он вошел, я сразу сказал себе: “От этого парня жди неприятностей”.

У Бекки перехватило дыхание. Даже не верилось, что Эмброуз настолько ей доверяет, чтобы сказать такое. На один сбивающий с толку миг ее сердце перепутало его с Таннером. Такая искренность крепче Таннеровой, как виски крепче пива. На поросшей черным волосом руке Эмброуза не было обручального кольца, но Бекки слышала, что в семинарии (где он, кстати, числился до сих пор) у него есть девушка. Все равно что узнать, что у Иисуса есть девушка.

Взрыв девичьего смеха за дверью напомнил Бекки, что она лишь одна из многих. И, словно чтобы предупредить отказ и сохранить достоинство, Бекки наскоро извинилась, выбежала из церкви, и сердце ее опомнилось.

В следующее воскресенье после службы они с Таннером устроились на задней скамье и проговорили час с лишним. Кто-то выключил в церкви свет, и они остались сидеть в более торжественном свете, лившемся из витражных окон. Бекки радовалась, что в конце концов ей не пришлось, как в “Перекрестках”, признаваться Таннеру в том, что она хочет узнать его лучше.

Обмен былыми впечатлениями выявил интересный факт: оказывается, Бекки даже в десятом классе казалась Таннеру невозможно неприступной. Да нет, это ты неприступный, возразила Бекки, и он рассмеялся, принялся отрицать, как подобало при его незаносчивой натуре, но она видела, что Таннер польщен. О “Перекрестках” и друзьях Таннера, которые теперь служили там наставниками, они не упоминали; Бекки лихорадочно размышляла. Логично, даже невозможно не предположить, что два таких уникальных и на первый взгляд неприступных человека просто обязаны быть вместе. Но что если “быть вместе” означает всего лишь дружбу?

Бекки поняла, что выхода нет: придется рискнуть. Деланно-непринужденным тоном она спросила Таннера, почему Лора не ходит с ним в церковь.

– Ее воспитывали в католичестве. – Таннер пожал плечами. – Она ненавидит любые организованные религии.

Бекки ждала.

– Лора гораздо решительнее меня. Когда мы окончили школу, она была готова рвануть в Сан-Франциско. Спать в фургоне, влиться в тамошнюю тусовку.

– И почему ты не поехал?

– Не знаю. Наверное, я не настолько сильно люблю тусоваться – так, чтобы закатиться к кому-нибудь и всю ночь не спать. Раз в неделю еще ладно, или под наркотой, но вообще я предпочитаю выспаться, встать пораньше и репетировать. Я хочу стать музыкантом, и мне еще многого предстоит добиться.

– Ты и так играешь замечательно.

Он бросил на нее благодарный взгляд.

– Ты ведь не из вежливости это сказала?

– Нет, что ты! Мне нравится тебя слушать.

Бекки смотрела, как Таннер отреагирует на ее слова. Похоже, он обрадовался. Расправил плечи и ответил:

– Я хочу записать демо-альбом. И сейчас посвящаю этому все силы. Написать двенадцать приличных песен до того, как мне исполнится двадцать один. Я боялся, что, если мы отправимся в путь, я заброшу это дело.

– Я тебя понимаю.

– Правда? По-моему, Лора этого не понимает. Она талантливая, но не стремится стать профессиональным музыкантом. Моя бы воля, мы играли бы три-четыре концерта в неделю. Блюз, джаз, шлягеры, что угодно. Вкладывали бы время и силы, привлекали слушателей. Хозяева баров думают только о деньгах, Лору это раздражает. Попроси ее спеть что-то из Пегги Ли[14], она рассмеется тебе в лицо. А я…

– Ты более целеустремленный, – вставила Бекки.

– Возможно. У Лоры куча самых разных занятий, она работает на телефоне доверия, состоит в женской группе. Мне же довольно и того, что я занимаюсь музыкой и стараюсь почувствовать себя ближе к Богу. Знаешь, мне правда нравится ходить в церковь. И нравится видеть тебя тут.

– Мне тоже нравится тебя видеть.

– Правда? А то я боялся, что не нравится.

Она взглянула ему в глаза, говоря без слов, что ему нечего опасаться. Бог знает, что случилось бы дальше, если бы в ризнице не послышались шаги, гулкий металлический лязг. Дуайт Хефле, уже без облачения, щелкнул дверной щеколдой.

– Можете остаться, – сказал он, – дверь открывается изнутри.

Но Таннер уже вскочил, поднялась и Бекки. Слишком хрупким было мгновение, чтобы пытаться его повторить. Они направились к выходу, и по пути к двери Таннер рассказал Бекки, как Тоби Айзнер и Топпер Морган накурились травы и напились виски в алтаре накануне третьей поездки в Аризону, а Эмброуз прямо на парковке, возле загруженных автобусов и мающихся от безделья участников “Перекрестков”, собрал группу, устроил безбожникам знатную выволочку и провел дискуссию по поводу того, стоит ли брать их в Аризону. Обсуждение длилось два часа. Топпер Морган так рыдал, что у него лопнул кровеносный сосуд в глазу. А в церкви с тех пор запирают двери в алтарь на замок.

Бекки отправилась домой, досадуя, что так и не удалось выяснить, как обстоят дела у Таннера и Лоры. Ей хотелось значить для него больше, чем случайное приключение. Конечно, у Бекки не было опыта в любви, но ее гордость, нравственность и общая порядочность предполагали, что, прежде чем она согласится стать вторым слагаемым, из суммы нужно недвусмысленно вычесть Лору. Узнать удалось лишь самую малость: Таннер по-прежнему жил с родителями. Раз он не живет с Лорой, значит, не может предпринять и решительных действий. Тем важнее казался Бекки официальный разрыв. Она считала это обязательным и, позволив Таннеру поцеловать себя прежде, чем он выполнил это требование, почувствовала, будто изменила себе, превратилась в человека, которого порицает и не понимает.

Через пять дней после их, на первый взгляд, судьбоносного разговора в церкви, Бекки увидела, как в “Роще” Лора Добрински, поднявшись на цыпочки, прижимается лицом к лицу Таннера, а он с довольной улыбкой позволяет ей тыкаться в него губами. Бекки словно ударили под дых. Она спряталась в туалетной кабинке и пролила первые слезы из-за мужчины. От этих переживаний она пропустила и воскресную литургию, и занятие в “Перекрестках”: ей казалось, будто они обманули ее доверие, не предупредив, что, отважившись пойти на риск, рискуешь потом мучиться, а в школе с трудом дотянула до каникул.

Прошлым вечером она подменяла коллегу. Обычно Бекки работала в “Роще” в другие дни. И когда в ресторан вошел Таннер, причем один, он явно не надеялся застать ее там. Бекки решила, что это неудачное совпадение, и попросила другую официантку, Марию, которая давно работала в “Роще”, принять у него заказ. Бекки чувствовала, что Таннер смотрит на нее, но даже ни разу не обернулась, пока не разошлись все посетители. Таннер – само спокойствие – сидел, развалившись на стуле, перед ним на столе стояла пустая десертная тарелка. Таннер махнул Бекки.

– Чего? – сказала она.

– У тебя все в порядке? Я высматривал тебя в церкви в воскресенье.

– Я не пошла. И вряд ли еще пойду.

В горле, как в детстве, стояла горечь досады на саму себя, и хотелось самой себя наказать.

– Бекки, – сказал Таннер, – я тебя чем-то обидел? Мне кажется, ты на меня злишься.

– Нет, я просто устала.

– Я позвонил тебе домой. Твоя мама сказала, ты тут.

Ничто не мешало ей развернуться и уйти. Она и ушла.

– Эй, ты куда? – Таннер вскочил и направился следом. – Я пришел тебя повидать. Думал, мы с тобой друзья. Если ты на меня злишься, хотя бы скажи за что.

Протиравшая столик Мария смотрела на них. Бекки ушла на кухню, но Таннер не растерялся и вошел следом за ней. Бекки резко развернулась.

– Сам догадайся, – съязвила она.

Она знает себе цену. Пусть сперва поклянется, что порвал с Настоящей Женщиной. На меньшее Бекки не согласна.

– Что бы это ни было, – ответил Таннер, – извини.

– Спасибо, что извинился.

– Бекки…

– Чего?

– Ты мне правда нравишься.

Этого мало. Она взяла тряпку, вернулась в обеденный зал и принялась протирать столы. Этого мало, но тут она услышала, как Таннер грохнул дверью. Бекки услышала, что его задело: он позвонил ей домой, приехал сюда, а она так плохо с ним обошлась, и вдруг та девушка, которой она была и которую не понимала, выбежала в ночь. Таннер понуро стоял, привалившись к борту своего фургона “фольксваген”. Услышав ее шаги, опережавшие ее здравый смысл, Таннер поднял глаза. Она бросилась к нему в объятия. Повеял южный ветерок – скорее весенний, чем осенний. Руки, о которых она мечтала, касались ее головы, волос. А потом как-то само собой, неожиданно и неразумно, случилось то, что случилось.

Ее разбудил телефонный звонок. Она заснула на спине, поперек кровати, открыла глаза и увидела в раме окна серое небо, разбитое черными ветками. Мать постучала в дверь.

– Бекки? Тебе звонит Джинни Кросс.

Она подошла к телефону в спальне родителей, дождалась, пока внизу мать повесит трубку. Джинни звонила насчет сегодняшней вечеринки у Кардуччи. Бекки было приятно, что Джинни по-прежнему зовет ее с собой, и даже, пожалуй, ради их дружбы приняла бы приглашение. Но она собиралась на концерт.

– А сегодня концерт?

– В “Перекрестках”, – сказала Бекки.

Молчание.

– Ясно, – ответила Джинни.

– Между прочим, я иду с Таннером.

– С Таннером Эвансом?

– Да, он выступает и пригласил меня.

– Так-так-так.

Бекки подмывало рассказать подруге еще кое-что, но она и без того, пожалуй, сказала слишком много. Вообще-то Таннер не знал, что они идут на концерт вместе. После их долгого поцелуя Бекки считала, что иначе и быть не могло, но слишком многое оставалось недосказанным, и она не успокоится, пока весь мир не увидит, как она входит в Первую реформатскую под руку с Таннером. Бекки предложила Джинни вместе отправиться по магазинам. Даже забавно, как охотно та согласилась, несмотря на то что они неделями толком не общались. Но до половины четвертого Джинни будет занята.

– Жаль, – сказала Бекки. – В четыре я встречаюсь с Таннером.

– Ого! Да вы с ним неразлучны.

– Самой не верится, – проворковала Бекки.

– Тогда давай завтра? Я весь день свободна.

Бекки долго стояла под душем, потом колдовала у зеркала в ванной: макияж должен быть красивым, но неброским. Перри сердито постучал в запертую дверь, отпустил замечание, которое Бекки оставила без ответа, и ушел. Потом она оделась, тоже стараясь соблюсти равновесие меж элегантностью и “Перекрестками”. В ближайшие десять часов, если не больше, ей нужно выглядеть хорошо, особенно начиная с четырех часов дня. Когда Бекки наконец спустилась на кухню, мать уже натягивала страшное старое пальто.

– Я опаздываю на тренировку, – сказала мать. – Так ты вернешься к шести?

Бекки сунула в рот сахарное печенье.

– Я не пойду к Хефле.

– Боюсь, это не обсуждается.

– А я и не обсуждаю.

– Тогда поговори с отцом.

– Не о чем тут говорить.

Мать вздохнула.

– Милая, ничего страшного не случится, если молодой человек тебя подождет. Я понимаю, ты сейчас так не думаешь, но завтра тоже будет день.

– Спасибо, что просветила.

– То есть он тебя вчера все-таки нашел?

– Ты вроде опаздываешь на занятие.

Мать вздохнула еще тяжелее и направилась прочь. Бекки стало неловко, что она нагрубила матери. Бекки любит весь мир, но мама неправа. Завтра будет поздно, ей нужно срочно действовать. Таннер сегодня выступает не один, а с Лорой Добрински. И до начала концерта Бекки намерена с ним встретиться.

Пора действовать. Пока он набирал на машинке последние предложения курсовой работы по истории Древнего Рима, на востоке под облаками, над маячившими вдали за окном Клемовой комнаты полями поломанных кукурузных стеблей, раскрылась и затянулась тускло-красная рана. Стол его в тревожном свете, усыпанный сизым пеплом, щетинился огрызками красных ластиков. Гас, чистюля-сосед, уже уехал на каникулы в Молин, и Клем, пользуясь его отсутствием, всю ночь дымил как паровоз, подстегивая себя никотином и злостью на свои основные противоречившие друг другу источники, Тита Ливия и Полибия, злостью на то, что заветные часы сна сократились с шести до трех, а там и до нуля, но сильнее всего – злостью на самого себя за то, что провел понедельник в погоне за наслаждением в постели подружки, тешась надеждой успеть за два дня по двенадцать часов написать работу на пятнадцать страниц. Изведанное в понедельник наслаждение теперь не значило ничего. Саднило глаза и горло, желудок вот-вот начнет переваривать сам себя. Сляпанная им курсовая о Сципионе Африканском представляла собой слабо аргументированную путаницу повторений, за которые ему в лучшем случае поставят четверку с минусом. Ее нескладность окончательно подтвердила то, что он знал уже давно.

Не оставив себе времени на раздумья, даже не поднявшись, чтобы потянуться, он вкрутил в машинку чистый лист тонкой бумаги.

23 декабря 1971 года

Комиссия по учету военнообязанных

Почта США

Бервин, Иллинойс

Уважаемые господа!

Сообщаю, что с сегодняшнего дня я не числюсь студентом Иллинойсского университета, а следовательно, не имею права на полагающуюся студентам отсрочку от призыва, которую мне предоставили 10 марта 1971 года. И если меня призовут, я готов служить в Вооруженных силах США. Я родился 12 декабря 1951 года. Мой призывной номер 29 4 13 88 403. Пожалуйста, сообщите, когда мне надлежит (и надлежит ли) явиться для прохождения службы.

С уважением,

Клемент Р. Хильдебрандт

Хайленд-стрит, 215

Нью-Проспект, штат Иллинойс

Это письмо отличалось от курсовой ясностью и продуманностью. Но можно ли счесть действием то, что он его написал? Слова на бумаге почти так же эфемерны, как и в его голове. И пока их не получат и не ответят на них, они не имеют над ним власти. Тогда в какой же именно момент можно сказать, что он предпринял действие?

Он смотрел на потолок из облаков над полями кукурузы вдали, на стелящийся по земле туман, который появляется зимой по вине индустриального сельского хозяйства, – смог от сырости и нитратов. Затем подписал письмо, написал на конверте адрес и наклеил марку – одну из тех, которые купил для писем родителям.

– Вот что делает ваш сын, – произнес он, – вот так и должно было быть.

От звуков голоса (пусть даже собственного) ему стало менее одиноко, и он направился в ванную. Ее негаснущий свет сейчас, когда все разъехались по домам, казался еще ярче. К краям раковины прилипла щетина кого-то из соседей по этажу; Клем ополоснул лицо. Хотел было принять душ, но центральная температура тела опустилась до минимума, и он подумал, что, если разденется, его станет бить дрожь.

Он вышел из ванной, и в коридоре зазвонил телефон. Клем вздрогнул от страха из-за его оглушительно-громкого звона – а еще потому, что знал: это звонит Шэрон, больше некому, она уже звонила в полночь, чтобы узнать, как идут дела, и подбодрить его. Если учесть Шэрон, написанное им письмо определенно считалось действием. Он стоял у дверей ванной, парализованный звонком, и ждал, пока тот стихнет. После бесцельно растраченного понедельника у него не осталось ни капли веры в собственную способность устоять перед наслаждением, которое он получал от Шэрон. Единственный безопасный выход сейчас – собрать вещи и первым же автобусом сорваться в Чикаго, а ее известить о принятом решении уже из Нью-Проспекта письмом.

К изумлению Клема, распахнулась дверь в конце коридора. Влетевший сосед в спортивных шортах ответил на звонок. Заметив Клема, махнул ему трубкой.

– Извини. – Клем поспешил к телефону. – Я не знал, что кто-то остался.

Сосед захлопнул за собой дверь.

– Ты закончил? – нетерпеливо спросила Шэрон.

– Ага. Десять минут назад.

– Ура! Наверняка тебе сейчас не помешает позавтракать.

– Мне сейчас не помешает поспать.

– Приходи ко мне завтракать. Я хочу за тобой поухаживать.

У Клема закружилась голова. От одного лишь голоса Шэрон кровь приливала к паху. Перемена планов.

– Хорошо, – согласился он, – но мне нужно кое-что тебе сказать.

– Что?

– Вот приду, тогда и скажу.

Его комната, когда он вернулся туда, походила на угли, тлеющие под крышкой. Он отворил окно, надел бушлат, который выбрала для него Шэрон. Прилив крови, от которого набухали ткани, был явно связан с сексом, но, может, еще и с тем, что он должен ей сказать. В написанном им письме таилась агрессия, а агрессия, как известно, стимулирует эрекцию. Возможно, после этого письма его пошлют во Вьетнам, и хотя перспектива погибнуть ни капли не возбуждала, там, скорее всего, ему придется защищаться с помощью оружия. Разумом он понимал, что убийство – грех с точки зрения морали и вдобавок тяжкое испытание для психики, но подозревал, что его звериная суть считает иначе.

С курсовой и письмом в руке он вышел из здания по черной лестнице, на которой стоял неистребимый запах сырого бетона. Влажный утренний воздух сквозь пальто пронизывал до костей, но было приятно вырваться из прокуренного туннеля, в который секс и бессонные ночи превратили его существование с тех пор, как закончились занятия. В тишину опустевшего кампуса глухо врывалась мощь Иллинойса, грохот товарняка, рев фуры, как с юга везут уголь, с севера – автозапчасти, из центра страны – откормленный скот и обильный урожай кукурузы, все дороги ведут в плечистый город у озера. От осознания, что большой мир по-прежнему существует, ему стало легче, спокойнее.

На аллее у корпуса факультета иностранных языков, уже сунув курсовую под дверь кафедры античной истории, Клем наткнулся на почтовый ящик. Следующая выемка писем в одиннадцать утра, и сегодня не праздник. Клем стоял перед ящиком, размышляя об экзистенциальной свободе действовать или не действовать. Опустить письмо в ящик – сильный поступок. Быть может, он еще не раз проклянет себя за это (как бы паршиво ни было сейчас, в армии наверняка хуже), но если действие морально оправданно, сильный человек немедля обязан его предпринять. Если сейчас не отправить письмо, он придет к Шэрон с одним лишь намерением его отправить, а Клему уже случалось выбирать дорогу, вымощенную намерениями.

Он смежил глаза и заснул в то же мгновение, но, почувствовав, что падает, проснулся и удержал равновесие. В руке его было письмо в призывную комиссию. Горло почтового ящика с ржавым скрипом заглотило письмо. Клем развернулся и рысью припустил прочь, точно хотел убежать от того, что сделал.

На лекциях по философии, которые он слушал прошлой весной, на одном ряду с ним сидела кудрявая мышка, часто в складчатом бархатном берете на французский манер, и то и дело поглядывала на него. Как-то раз, когда бородатый преподаватель в бисерных фенечках распинался о “Тошноте” Сартра, расхваливая его мысль о том, что наши представления о бытии не имеют ничего общего с обнаженной сутью бытия, Клем поднял руку и высказал возражение. Действительность, заявил он, подчиняется законам, которые можно вывести и доказать методами науки. Преподаватель счел, что это лишь подтверждает его правоту: мы-де навязываем законы науки упрямо непознаваемой действительности. “А как же математика? – спросил Клем. – Один плюс один всегда два. Истинность этого уравнения – не наша выдумка. Мы лишь обнаружили истину, которая существовала всегда”. Среди нас затесался платоник, пошутил преподаватель, все присутствующие на лекции хиппи повернулись и уставились на зануду, осмелившегося ему возразить, а мышка пересела к Клему. После лекции она сделала комплимент его независимому мышлению. Она обожала Камю, а Сартру не могла простить то, что он коммунист.

Шэрон была отличницей, первой из семьи, кто поступил в университет. Она выросла на ферме в южной части штата, неподалеку от городка под названием Элтонвилл, и коммунистов там не любили. До конца семестра Шэрон и Клем сидели на лекции рядом, и когда она попросила его домашний адрес, он охотно ей сообщил. У него еще не было подруг, кроме Бекки. На каникулы он уехал в Нью-Проспект, устроился работать в садовый питомник, Шэрон прислала ему письмо – о том, как жарко и одиноко летом на их ферме. Ее мать умерла, когда Шэрон было двенадцать, брат Майк служит во Вьетнаме, отец с младшим братом трудятся на ферме, готовит и убирает домработница-хорватка. Отец никогда не заставлял Шэрон заниматься домашним хозяйством, и она нашла убежище в чтении – в детстве от скуки, в отрочестве от тоски. Шэрон мечтала стать писателем или, если не получится, уехать в Европу преподавать английский. Она поклялась, что больше никогда не приедет на лето в Элтонвилл.

Клем ей ответил и получил второе письмо, такое длинное, что Шэрон налепила на конверт три марки. Оно начиналось с вопросов, переливалось в поток сознания, почти без знаков препинания, лишенный заглавных букв, и заканчивалось отрывком из Камю, который Шэрон переписала по-французски. Клем хотел выкроить вечерок и ответить на письмо, да так и не собрался. Он тусовался со своим другом Лестером, смотрел телевизор с Бекки, которая теперь почти ни с кем не общалась. И лишь вернувшись в университет и увидев Шэрон – та в одиночку шла по главному двору, – Клем осознал неправоту своего бездействия. Она бросила на него обиженный взгляд, Клема это задело, ведь он не из тех, кто обижает, и он подошел к ней. В ответ на его извинения Шэрон лишь пожала плечами. “Похоже, я в тебе ошиблась”, – сказала она. Вызов ли, таившийся в этих словах, или то, что люди зовут “виной” и что по сути лишь эгоистичное желание, чтобы о тебе не думали плохо, но Клем растрогался и решил пригласить ее в пиццерию.

Поводом к ссоре послужила куртка цвета хаки, в которой он пришел в кафе. Шэрон не понравился пацифик из изоленты, который Клем налепил на спину куртки еще прошлой весной, перед антивоенной демонстрацией. Шэрон терпеть не могла университетских пацифистов. Сказала, каждое утро просыпается в страхе, что брата убьют или ранят во Вьетнаме. Майк не любит читать, ему нравится охотиться и рыбачить, и стремится он только к одному – продолжить на ферме дело отца, но он самый добрый и благородный человек из всех, кого она знает, а пацики таких презирают. Да кто они такие, чтобы плевать на ее брата? У них у всех отсрочка от армии, и пока они трахаются и курят траву, парни вроде ее брата гибнут на войне, а эти пацики даже не испытывают к ним благодарности. И вообще считают себя выше в нравственном отношении. Счастливые белые детки из пригородов щеголяют пацификами, пока другие за них воюют; Шэрон тошнит от этого.

Клем снисходительно выслушал ее тираду. Все-таки Шэрон девушка, да еще сентиментальная, и, похоже, не понимает всю абсурдную аморальность войны, а также то, что ее брат вправе был отказаться служить. Вот он бы, Клем, на месте ее брата непременно отказался. Но Шэрон стояла на своем. Ее брат любит родину, он настоящий мужчина, и когда долг позвал его, он откликнулся. И как же все те парни, с которыми служит ее брат – ребята из черных трущоб и индейских резерваций? Они понятия не имели, что можно отказаться служить. А такие, как Клем, хотят быть и целенькими, и правыми.

– Какой у тебя номер в лотерее[15]? – спросила она.

– Ужасный. Девятнадцать.

– Значит, кто-то сейчас торчит в джунглях, потому что родители отправили тебя учиться.

– Да я бы все равно не пошел воевать.

– Это одно и то же. Кто-то сейчас там вместо тебя. Кто-то вроде Майка. А ты тут распинаешься об “абсурдной аморальности” войны. А отправлять бедных, необразованных и черных вместо себя на войну – это не абсурдная аморальность? Тебе не кажется, что это тоже абсурд? Так почему ты не протестуешь против него!

– Это же и так подразумевается, разве нет?

– Нет. Я никогда не слышала, чтобы кто-то говорил об этом. Я слышу лишь презрительные замечания о тех, кто служит.

Она была такая маленькая, вдобавок девушка, но мыслила оригинально. В весеннюю поездку с церковной группой в Аризону Клем работал у индейца навахо Кита Дьюроки, чей сын погиб во Вьетнаме. Клему было семнадцать, он не знал, как общаться с убитым горем отцом, и посочувствовал ему: до чего же несправедливо погибнуть на такой войне, – а Дьюроки неожиданно нахмурился и замолчал. Клем ляпнул что-то не то, но что именно, не понимал. И вот теперь, слушая Шэрон, он осознал, что тогда высказал Дьюроки не соболезнование, а принизил гибель его сына. Какой же он был идиот.

– Мне правда очень жаль, что я не ответил на твое письмо, – признался Клем.

Шэрон устремила на него взгляд темных глаз.

– Проводишь меня домой?

С того первого вечера он с сердечным трепетом чувствовал, что придется действовать, что он мельком увидел истину, развидеть которую уже не удастся. Может, все и обошлось бы, выпади Клему в лотерее номер повыше в списке, но шарик выкатился по непредсказуемой (“случайной”) траектории, номер совпадал с днем его рождения, и Клем всем сердцем жалел необразованного парнишку, который отправился во Вьетнам, хотя его место по справедливости должен был бы занять Клем. Он не хотел, подобно отцу, лишь на словах сочувствовать обездоленным. Отказ от студенческой отсрочки – чересчур щедрая плата за то, чтобы считаться последовательнее отца, но к тому времени, когда они с Шэрон подошли к ее дому в одном из захудалых переулков Эрбаны, нравственное чутье подсказывало Клему заплатить эту цену.

На крыльце она повернулась и поцеловала его. Он стоял на ступеньку ниже, дабы уравновесить довольно существенную разницу в росте. Поцелуй стал началом длительной отсрочки от исполнения приговора, который он вынес самому себе. Когда Клем наконец оторвался от нее – с обещанием назавтра позвонить, – сладость ее рта, уютный запах ее кожи, то, как она приоткрыла его губы своим дерзким язычком и большая неожиданность происходящего прогнали мысль о Вьетнаме.

В ее доме – развалюхе, обшитой досками – на первом этаже располагалась велосипедная лавка, которую держали хиппи, на втором – общие комнаты хиппи, на третьем – спальни хиппи, а Шэрон, на дух не переносившая хиппи, занимала единственную жилую комнату на четвертом этаже. Шэрон казалась миру крохотным безобидным существом, но всегда умела добиться своего. Годом ранее за нарушение правил ее вытурили из студенческого женского общества, и хиппи отдали ей лучшую комнату в доме. В этой комнате, помимо прочего, никто не мешал заниматься сексом. Клем лишь впоследствии осознал мудрость университетских запретов, которые, если не брать в расчет устаревшие нормы поведения, удерживали студентов от западни наслаждений, мешавших учебе, но во второй раз он поднялся к ней в комнату в полной невинности. Несколько часов они, не раздеваясь, целовались на кровати, потом Шэрон пошла в ванную и вернулась в халате на голое тело. Стало ясно, что обжиматься ей надоело, вдобавок саднили губы и нос. Шэрон толкнула Клема на спину и расстегнула его ремень. “Подожди, а как же… ” – начал Клем. Но Шэрон ответила: все в порядке, она пьет противозачаточные. Девственность она потеряла в семнадцать лет в Лионе, куда приехала учиться по обмену. В семье, где она жила, был старший сын-студент, он учился в университете, но жил дома и два с половиной месяца был ее любовником, пока не узнали родители. Разразился жуткий скандал, и Шэрон отправили домой, в Элтонвилл. Получилось ужасно неловко, сказала она, но оно того стоило. Они с тем парнем переписывались еще год, потом он нашел другую, у нее тоже были похождения, о которых она не стала распространяться. Клем, лежащий навзничь с расстегнутым ремнем, был не прочь сбавить скорость, продлить разговор, который считал обязательным, но Шэрон разделась и легла на него. “Это просто, – сказала она. – Я тебе покажу”. И тотчас же он обнаружил, что глазеет на абсолютно нагую девицу, которую, как он предполагал, придется раздевать постепенно, вещь за вещью, то и дело спрашивая разрешения, в течение недель, если не месяцев. Увидев ее целиком обнаженной, он испытал такую зрительную перегрузку, что поневоле зажмурился. Она двигалась вверх-вниз по его эрекции, пока ткань вселенной с треском не порвалась. Шэрон упала на него, поцеловала, губы у нее и правда растрескались. Клем спросил, понравилось ли ей то, что сейчас было. Да, очень, ответила она. Но он не унимался: ты ведь не…? Не всё сразу, ответила Шэрон, я тебе покажу.

Для двадцатилетней девушки с фермы в Южном Иллинойсе Шэрон знала о сексе многое. Чему-то научилась во Франции, остальное почерпнула из книг. Больше всего Клема потрясло, что Шэрон очень-очень нравилось, когда ей лижут вульву. Он об этом даже не мечтал, и латинское название этого самого, вычитанное в словаре, оставалось для него лишь словом. Если бы к нему приступили с расспросами, он предположил бы, что эта метода для искушенных любовников, нечто вроде тяжелого наркотика, и прежде чем к ней переходить, нужно освоить обычный коитус. Он, уж конечно, даже не думал заниматься этим с девушкой, которая до сих пор путает имена его братьев. И тем более не догадывался, что получит от этого удовольствие. Лучше, чем вид, запах и вкус ее вульвы, был только миг, когда он вставлял в нее пенис; в этом и заключалась проблема.

Теперь-то он понимал, что его мнимая самодисциплина и исключительная усидчивость, которую так хвалили родители и учителя, была вовсе не дисциплиной. Он был отличником, потому что ему нравилось учиться, а вовсе не благодаря выдающейся силе воли. И как только Шэрон познакомила его с наслаждениями поострее, обнаружилось, до какой степени неразвиты мускулы его воли. К своему удивлению, он без веской причины пропустил лабораторную по органической химии, чтобы прогуляться с Шэрон, даже не заняться с ней сексом, а просто побыть с ней рядом. Первая в его жизни фелляция случилась в то утро, когда ему следовало присутствовать на занятиях по истории Древнего Рима. Он не подготовился к промежуточному экзамену по клеточной биологии, поскольку засовывать пенис в вульву Шэрон было куда приятнее, чем учиться. Ничего хорошего о его самоконтроле это не говорило. Но хуже всего, что это сводило на нет самый веский моральный довод в пользу отсрочки – что он принесет больше пользы человечеству, если будет прилежно заниматься и станет выдающимся ученым, чем если пойдет служить морским пехотинцем во Вьетнам. Если средний балл его успеваемости окажется ниже трех с половиной, он не имеет права на отсрочку.

Шэрон, в свою очередь, была на диво безмятежна. Призыву она не подлежала, курсы выбирала только те, за которые человек с литературными способностями автоматически получит “отлично”. Чтобы в общих чертах набросать план сочинения, ей достаточно было обсудить его с Клемом, тогда как ему требовалось в одиночку зубрить органические радикалы. Она была настоящий лидер, привычный к одиночеству, и предпочитала не иметь друзей вовсе, чем дружить с теми, кто менее талантлив. У Клема в ИУ тоже не было близких друзей, но один из тех студентов, с кем они вместе ходили на химию, Гас, предложил Клему поселиться в одной комнате, явно рассчитывая, что это упрочит их дружбу, а теперь Гас почти не разговаривает с ним, обиделся, что Клем все время проводит с Шэрон. Она не менее Клема жаждала удовольствий, вот только ей они не портили жизнь так, как ему. Она никогда никуда не спешила, и он наслаждался тем, как невозмутимое безразличие Шэрон к тому, который сейчас час, влияет на его чувство времени не меньше, чем наслаждался ее телом. Пока он, свернувшись калачиком, лежал в ее упорядоченной жизни, точно в своей собственной, и не выходил из ее комнаты, его ничто не беспокоило. Но стоило ему выйти из ее комнаты, как его охватывала тревога, и унять ее можно было, только вернувшись.

Еще одна причина, по которой он предпочитал проводить время в ее комнате, заключалась в том, что на людях ему с ней было неловко, хотя, спроси его Шэрон об этом, он принялся бы пылко отпираться. Загвоздка как таковая была не в том, какой она человек. Он гордился ее умом, гордился ее красивым лицом и еще более красивой фигурой, гордился ее откровенно непринужденными манерами. Загвоздка была в том, какая она по сравнению с ним — а именно на четырнадцать дюймов ниже. Она никогда, ни разу не упомянула об их разнице в росте, и он злился на себя за то, что вообще об этом думает. Несправедливо, что мир судит о людях по внешности, которая от них не зависит и не имеет никакого отношения ни к уму, ни к душевным качествам. Чисто теоретически он даже рад, что настолько выше ростом, ведь это говорит о нем как о человеке, для которого главное – равенство и соединенье двух сердец[16], и никакая внешность этому не помеха. Да и практически, когда они лежали в постели, его только больше возбуждала почти беззаконная миниатюрность ее обнаженного тела. На людях же, как ни старался, Клем невольно чувствовал, что все на них смотрят и судят его.

Когда он приехал в Нью-Проспект на День благодарения и увидел Бекки, совсем взрослую женщину, смущение его лишь усилилось. Казалось, Бекки и ее красавицы-подруги, та же Джинни Кросс, принадлежат к другому биологическому виду, вдобавок Бекки отпустила неожиданно едкое замечание о разнице в росте меж Таннером Эвансом и Лорой Добрински. И хотя Клему давно хотелось рассказать сестре о том, что у него появилась девушка, он сразу понял, что Бекки дела нет до Шэрон, она не желает с ней знакомиться, не желает о ней слышать и вряд ли ее одобрит. Он принялся взахлеб расписывать красоту души Шэрон, ее невероятное очарование и всю глубину чувственных наслаждений, в которые погрузился, но собственные слова показались ему абстрактными и пустыми. И вообще разговор получился очень неловкий. После него Клем устыдился своей сексуальности, причем стыд этот распространялся на Шэрон, и он еще мучительнее осознал их несовпадение в размерах. Отношения, которым, как прежде казалось, не будет конца, теперь представлялись ему временными, словно Шэрон всего-навсего его “первая девушка”, с которой он лишился невинности, милая, но неподходящая по размеру. Намеренно или нет, но Бекки заставила его задуматься о чувствах к Шэрон, и он осознал, что они отсутствуют. Не настолько они окрепли, чтобы он заявил сестре: “Плевать мне на твои поверхностные суждения, я люблю ее”, и не настолько сильны (недостаточно убедительно предполагали совместное будущее), чтобы послужить аргументом против отказа от отсрочки. Скорее они передышка, уклонение от морального долга.

В университет он вернулся с четким планом действий. Отныне он будет проводить с Шэрон только два вечера в неделю и перестанет ночевать у нее, а заниматься будет каждый день по десять часов и постарается сдать все экзамены и курсовые работы на отлично. Если получит сплошь отличные отметки, тогда средний балл окажется выше трех с половиной – цифра, которая, хоть в целом и произвольная, служила ему последним благовидным предлогом не делать то, что в противном случае сделать придется.

План был разумен, но, как выяснилось, неосуществим. Дома Шэрон встретила его так, словно они не виделись пять месяцев, а не пять дней. Ему столько всего нужно было ей рассказать, но едва он стащил с нее вельветовые брюки, как все переживания из-за их разницы в росте показались ему глупыми и дрянными. И лишь на следующий день, вернувшись к себе в комнату, он расстроился из-за недостатка силы воли. Он пересмотрел план, назначил себе заниматься по одиннадцать часов в день и следовал этому графику до пятницы, когда побаловал себя очередным вечером с Шэрон. Он ушел от нее днем в воскресенье, и к этому времени ему требовалось заниматься уже по пятнадцать часов в день, чтобы добиться поставленной цели. Он убедил себя, что, подобно экзистенциалистам, наслаждается моментом и их близостью, пока она длится, однако чуял, что дело нечисто. Точно зреет какая-то каверза – словно, поддавшись свойственному Шэрон растяжимому чувству времени, из-за чего отметки неминуемо снизятся, следовательно, у него не останется иного выбора, кроме как бросить университет, он тайно готовится ее наказать. Она понятия не имеет, что значит для него цифра “три с половиной”, но быстро смекнет – и раскается, что не уговаривала его заниматься.

Грядущее наказание казалось тем более жестоко, что Шэрон выражала любовь к нему старомодно, романтично, во всем. Несмотря на образ девушки свободных взглядов, искательницы сексуальных приключений, читающей Колетт, несмотря на то что Шэрон была слишком опытна, чтобы сюсюкать, она, кажется, строила на него далеко идущие планы. Едва он рассказал ей о разговоре с сестрой в День благодарения и о завещании тети, как Шэрон загорелось поехать с ним в Европу. Она с уважением отнеслась к решению отказаться от денег, которые предложила ему Бекки, но почему бы не согласиться на бесплатные каникулы? Разве не замечательно вдвоем поехать во Францию? Они посетят те же места, что его мать и сестра, но при этом будут сами по себе! Всякий раз, как она возвращалась к этой идее, чтобы добавить или вычесть очередной пункт из несуществующего маршрута, Клем лишь улыбался и закрывал глаза. В глубине души он уже знал, что напишет в призывную комиссию. Основная причина заключалась в том, что так будет правильно с точки зрения морали. Были у него и другие важные причины, касавшиеся отца и Шэрон, которой он хотел доказать, что воспринимает ее взгляды всерьез, и которая, надеялся он, восхитится правильностью его поступка, так что он выиграет в сравнении с ее братом Майком. И все же, как ни смешно, уже понимая в оставшиеся дни семестра, что окажется неуспевающим, Клем ловил себя на том, что самая веская причина отказа от отсрочки – нежелание ехать во Францию со своей девушкой и с сестрой.

Когда он подошел к ее дому, утреннее небо не прояснело, а нахмурилось. У Клема был ключ, которым он никогда не пользовался, потому что заднюю дверь хиппи упорно не запирали, даже несмотря на то, что недавно у них украли велосипед. Он вошел в сумрачную кухню, поспешно миновал тарелки с засохшим расплавленным сыром, громоздившиеся в раковине и вокруг раковины, – эти тарелки существовали в чем-то вроде хипповского устойчивого равновесия, в котором новая грязная посуда прибавлялась теми же темпами, какими убавлялась старая, кем-то вымытая. Большинство хиппи были так безмятежно поглощены собой, что едва ли знали, как его зовут, однако, когда он проходил мимо, улыбались ему как знакомому, и сейчас он обрадовался, что по пути наверх не встретил никого. Он догадывался, что в этом доме сумма его личности равняется чуваку, который трахает ту цыпочку с четвертого этажа (что было неприятно близко к справедливой оценке).

Шэрон во фланельной пижаме что-то химичила за высоким фанерным столом в импровизированной кухоньке в коридоре. Клем наклонился, поцеловал ее в кудрявую макушку, обнял ее сзади. Мысли путались, и ему казалось, будто он уже почти солдат и пришел проделать с ней то, что солдаты делают с женщинами, но Шэрон шаловливо вывернулась из объятий.

– Я готовлю гренки с сахаром и корицей.

– Вряд ли в меня сейчас что-то влезет.

– Когда ты ел последний раз?

– Вчера, а когда точно, не помню. Я съел саб-сэндвич с салатом из тунца.

– Тебе не помешает подкрепиться. Но сначала… – Она наклонилась, чтобы открыть холодильничек. – Я купила шампанское.

– Шампанское?

– Чтобы отпраздновать. – Она протянула ему холодную бутылку. – Ты мне не верил, но я знала, что у тебя получится.

Пятнадцать машинописных страниц объективно средней работы за шестьдесят часов не казались Клему таким уж подвигом.

– Шампанское в Шампейне, – сказал он.

– Точно.

Пить спиртное в его состоянии в девять утра неразумно, но у Шэрон были четкие представления о том, как должно быть, и он не хотел ее расстраивать. Он снял с бутылки фольгу, хлопнул пробкой.

– За нас! – Шэрон наполнила стаканы. – За Сципиона Африканского!

– Даже не упоминай при мне это имя. Я всю ночь печатал “Спицион” и каждый раз вынужден был стирать.

– Тогда просто за нас.

Она привстала на цыпочки, он наклонился и поцеловал ее. Почувствовал волнующий, похожий на запах кошачьего корма, почти выветрившийся душок спермы, которую несколько раз впрыснул в нее в понедельник. Шэрон взяла бутылку, стакан, пошла в спальню, он следом, как собака. Она села на кровать, подложив под спину подушку, он щупал ее голые ступни, массировал их большими пальцами. После шампанского она казалась прелестной. Вино не облегчило ему задачу объявить ей о своем решении, но побуждало подсчитать, когда лучше уйти, чтобы перехватить почтальона у ящика и забрать письмо. Клем залпом осушил стакан – якобы потому, что клетки мозга нуждались в легко усваиваемой глюкозе, чтобы восстановить работоспособность.

Шэрон тут же наполнила его стакан.

– Ты вроде хотел мне что-то сказать.

Он упал на кровать, уставился в скошенный потолок, расплывавшийся перед глазами. Свет, пробивавшийся сквозь слуховое окно, словно бы не имел отношения к какому-то определенному часу, поскольку был тусклым и вдобавок у Клема сбоили биологические часы: казалось, сегодня – это вчера, и вслед за вечером без вмешательства ночи сразу настало утро.

– Я тоже хочу тебе кое-что сказать, – продолжала Шэрон.

Ему вдруг пришло в голову, что он ни разу не целовал ее стопы. Они были крошечные, с высоким подъемом, мягкими прохладными подошвами, бальзам для его горячечных щек. Она рассмеялась, убрала ноги.

– Извини, – сказала она, – щекотно.

Сравнивать ему было не с кем, но, возможно, стоило пожалеть, что не все девушки (наверное, лишь очень немногие) так же кротко и прямо, как Шэрон, говорят о том, что им нравится, а что нет. Возможно, стоило пожалеть, что немногие девушки были бы так же великодушны, так прощали бы его промахи, с таким терпением относились бы к его постоянной жажде соития, так сами хотели бы этого, так редко плакали бы и надували губы, так же не требовали бы от него постоянного внимания и выражения чувств, как Шэрон. Да, явно стоило пожалеть, что три последние месяца он провел как в Эдеме, земном раю, в котором ему, дураку, посчастливилось очутиться и который хватило ума уничтожить. Клем вспомнил, как ноябрьским утром увидел, что Шэрон ковыляет в ванную, точно старуха, и понял, какую боль причинил ей, преследуя последний ничтожный оргазм. Вспомнил, как она проковыляла обратно к кровати, как он нещадно ругал себя, как умолял о прощении, а она лишь рассмеялась: cest Гатоиг. Он жил в раю наоборот, где Ева съела яблоко и поделилась с ним восхитительным знанием. Зачем, ну зачем Клему понадобилось уничтожить этот рай?

Он подсчитал, что, даже если уйдет от нее без четверти одиннадцать, все равно окажется возле почтового ящика раньше, чем почтальон. А значит, можно провести с ней все утро и написать второе письмо о том, что передумал и намерен сохранить отсрочку.

– Спишь? – спросила она.

– Вовсе нет.

– Давай я сделаю тебе гренки.

– Не надо. Шампанское как глюкозная бомба.

Он положил ладонь меж ее ног, чувствуя под фланелью пружинки кудряшек. Снял с нее штаны, приблизился, чтобы лучше видеть. Каким же красивым было то, что открылось его взгляду! Каким бесконечно манким! Правда, решись он так же прямо заявить о своих желаниях, как она, то попросил бы ее не снимать пижамную куртку. Он ничего не имел против ее груди, но так рано получил доступ к ней, что не успел плениться ею как драгоценностью, которую мечтал бы обнажить, и с тех пор она представлялась ему несколько неуместной. Ему больше нравилось, когда на ней лифчик. Лучше всего было бы, если бы Шэрон осталась в куртке и без штанов, точно самка университетского фавна, выше пояса студентка-отличница, ниже – существо из самых влажных его снов. Но он так и не придумал, как высказать это желание, не обидев Шэрон, а она предпочитала абсолютную наготу.

Она сбросила пижамную куртку, потянула за плечи его рубашки. Ей нравилось, когда он тоже голый – ей казалось дурным тоном, даже если он оставался в одних носках, – но сегодня утром раздеваться ему не хотелось. Он почувствовал вкус агрессии и намерен был добиться своего, даже если не сумеет рассказать ей о своих желаниях. Он представлял себя солдатом, который трахается в сапогах, под защитой своей формы. Шэрон снова потянула его за рубашку, но он отодвинулся.

– Тебе холодно?

– Нет.

И он принялся за единственное занятие, к которому в последнее время испытывал склонность. Под горизонтом ее грудной клетки, сбегая в низину ее пупка, выше рощи тугих кудряшек, таких близких, что расплывались перед глазами, раскинулись подвижные белые равнины ее живота. Ее руки, вытянутые по бокам, сжимали кровать, когда Шэрон регулировала соприкосновение с его языком. Клем дивился обнаруженным в собственном теле запасам сил – лишнее доказательство, что репродуктивная функция первична для организма. Как ни подстегивал он сигаретами клетки мозга, на последних страницах работы о Сципионе Африканском они едва шевелились от усталости, однако ж неутомимые мышцы шеи и языка служили исправно за награду, обещанную даже не им, а пенису. Шея передумала болеть, виски – гудеть от шампанского, глаза – чесаться, до тех пор пока он, повинуясь глубинному животному позыву, не выпустит кипящее безумие.

Шэрон пронзительно вскрикнула. На миг показалось, будто ее тело, гальванизирующее само себя, расчленилось на части. Он засунул язык так глубоко в нее, как только мог, чтобы попробовать на вкус то, что не пробовал пенис, потом поднял голову, посмотрел ей в глаза. Они были темно-коричневые, как бусины, улыбка кривая, точно он сломал ее. Он подложил подушку под задницу Шэрон, ей так нравилось, и приспустил штаны. Не чудо ли, что ее крошечное тело вмешает его целиком? Он навалился на нее всей тяжестью и замер, стараясь запечатлеть в памяти всю глубину проникновения. Сколько же месяцев или лет пройдет, прежде чем он снова почувствует это?

– Все в порядке? – спросила она.

– Да. Маленькая передышка.

– Знаешь, что я представляла? Будто мы с тобой в Париже. Попали в грозу, вымокли до нитки и вернулись в отель. Я представляла, как кончаю с тобой, пока дождь без конца заливает бульвары.

От слова “кончаю” этот образ – они вдвоем в Париже – не стал менее отвратительным. Вот они вчетвером стоят в очереди в Лувр. Высокая, опрятная Бекки лучится добродушием, мать изучает путеводитель, отпуская язвительные замечания – противно даже представить на этой картине Шэрон. Противно даже представить себя самого, обреченного каждое утро лежать во французской кровати, на которой кто только не трахался, жаркой, красной, лишающей сна, постельное белье в засохшей сперме, представить себя, обреченного жалеть, что он сейчас не с Бекки, где бы она ни была, может, внизу, в столовой со свежими салфетками и багетами, сестра с матерью ведут оживленную беседу, в которой он тоже хотел бы участвовать. Он никогда не жалел о времени, проведенном с Бекки, потому что от сестры ему и не хотелось ничего другого, кроме общения. Он представил, как они с Шэрон входят в столовую парижского отеля, воняя сигаретами, выкуренными после секса, глаза красные, веки набрякли, и сияющий образ Бекки потускнел, исчез, точно ангельский лик. Он теряет ее даже в реальном мире – теряет с тех самых пор, как сентябрьским вечером Шэрон скинула купальный халат. Чем больше места на картине занимала Шэрон, тем меньше оставалось Бекки. Пенис его сжимался.

– Ты, наверное, очень устал, милый, – сказала Шэрон.

Он охотно кивнул: пусть думает именно так.

– Я вот что придумала, – продолжала она. – Давай вернемся сюда сразу после Рождества. Хочешь? Днем будем читать, готовиться к занятиям, а вечера проводить вместе. Я не хочу, чтобы ты считал, будто из-за меня отстаешь в учебе.

Он израсходовал всю глюкозу. Решимость его иссякла.

– Но я не об этом хотела тебе сказать. – Она подвинулась так, чтобы видеть его глаза. – Можно я скажу тебе что-то важное? Я давно хочу это сказать.

Он ждал, охваченный смутным страхом.

– Я в тебя влюблена, – произнесла Шэрон. – Можно ли мне признаться в этом?

Именно этого он и боялся.

– Ах, милый, я так сильно в тебя влюблена.

Именно этого он и боялся, однако же встретил ее признание иначе, чем ожидал. Его затопило мужское самоупоение. Осознание того, что эта девушка полностью в его власти, трепет этой победы и что-то более дикое, неожиданно усилившаяся способность причинить ей боль – все это пронзило его, точно стремительный выплеск тестостерона. Его вновь охватила решимость, и он, не раздумывая, откликнулся тычком. Удивительно, как меняются ощущения, когда входишь в женщину, которую влюбил в себя, как остро теперь чувствуют ее тело нервные окончания его гениталий. Словно до этого мига он ни разу не занимался сексом. Он вновь ткнулся в нее. Нестерпимое наслаждение.

– Что скажешь? – спросила она.

– Скажу, что ты чудо, – ответил он, не прекращая движений.

– Ладно. – Она легонько кивнула, точно самой себе.

Он остановился, наклонился к ней, поцеловал в губы, которые произнесли волшебные слова. Шэрон отвернулась.

– Почему ты не разделся?

– Не знаю. Мне показалось, так интереснее.

Снова неясный кивок.

– Шэрон! – взмолился он.

Клем понимал, что разговора не избежать и он будет нелегкий, но решительно предпочел бы отложить его на потом. Чтобы выразить это свое предпочтение, он закрыл глаза и качнул бедрами. Удовольствие не ослабло, но тут Шэрон вновь заговорила:

– Я хочу, чтобы ты тоже сказал, что влюблен в меня.

Он открыл глаза. А ведь еще в сентябре, когда игла его разума застряла на дорожке с мелодией Шэрон, его подмывало сказать, что он влюбился в нее. Но он удержался, поскольку во всем следовал ее примеру и понимал, что романтические признания – не комильфо. Правда, после кризиса, приключившегося с ним в День благодарения, он обрадовался, что промолчал. Теперь же собственными нервами прочувствовал, как изменятся ощущения Шэрон, если она услышит от него эти волшебные слова. Они настолько все меняют, что он мог бы произнести их вполне искренне.

– И неважно, если на самом деле ты так не чувствуешь, – настаивала Шэрон. – Мне просто любопытно, каково это, услышать их.

Он кивнул и произнес:

– Я не влюблен в тебя.

Он не сразу осознал, что сорвалось с его губ. Он собирался сказать совершенно другое. Он ужаснулся.

– Нет, ты скажи, что влюблен, – попросила Шэрон.

– Я пытался. Не получилось.

– Мягко говоря!

Он вытянул руки, опустил глаза, посмотрел на поросшие волосом их с Шэрон точки соприкосновения и покачал головой вопреки таившейся в душе горькой правде.

– Я… я сам не знаю, что чувствую. Я не могу этого сказать.

Шэрон поморщилась, точно правда ее обожгла.

– Прости, – произнес он.

– Ничего страшного. – Она криво улыбнулась. – Я хотя бы попыталась.

– Господи, Шэрон, прости меня.

– Ничего страшного. Заканчивай, что начал.

Она была великодушна до последнего, но даже в своем распаленном состоянии он понимал, что наслаждаться ею и дальше неправильно. Он вышел из нее.

– Давай, чего ты! – Она попыталась вправить его обратно. – Забудь, что я сказала.

– Не могу.

Она плакала.

– Ну пожалуйста, давай. Я так хочу.

Но он не мог. Вспомнил, как перед его отъездом в университет мать провела с ним беседу (или подобие беседы) о сексе. Что бы ни говорили в кампусе, сказала она, секс без обязательств – пустое и гибельное занятие. Это древняя мудрость. И он, как и в случае с университетскими правилами, слишком поздно осознал, что старики не так уж глупы. Доказательство – лежащая под ним девушка в слезах.

Он встал с кровати, и эрекция показалась ему непристойной. Шэрон лежала и плакала, он натянул джинсы, надел бушлат. Из комнаты хиппи этажом ниже донеслась знакомая басовая партия с того самого альбома Who, который они слушали неделями. Он тряхнул пачку сигарет, вставил одну в рот, чиркнул спичкой. В сентябре он попробовал “Парламент” Шэрон, и ему понравилось. А когда осознал, что сигареты, как и секс, еще не делают его взрослым мужчиной, уже насмерть пристрастился к курению.

– Давай я сделаю тебе гренки, – предложил он.

Шэрон ничего не ответила. Укрылась одеялом, отвернулась к стене, и лишь легкая дрожь кудрей выдавала ее слезы. Кроватью ей служил двойной матрас на пружинной сетке, письменным столом – полая дверь на козлах, книжными полками – сосновые доски на подпорках из шлакобетона. Он вспомнил, как впервые увидел ее библиотеку, огромное количество французских книг в мягких обложках, вспомнил строгую белизну и единообразие их корешков. Тогда, три месяца назад, ему казалось, что самое сексуальное в женщине – высокий интеллект. И даже теперь, если бы они с Шэрон состояли только из разума и гениталий, и больше ни из чего, он поверил бы, что у них есть будущее.

Не уйти ли прямо сейчас, подумал он: что это будет, милосердие или трусость? Прежде он планировал сообщить ей, что они расстаются, письмом, чтобы обратиться к ней как разум к разуму, рационально, вдали от манящей западни. Но вот он обидел ее, и она плачет. Может, ситуация говорит сама за себя? И любые объяснения лишь обидят ее еще больше? Он присел на край кровати, втянул дым изнуренными легкими и задумался, как быть дальше. Вот опять экзистенциальная свобода: поговорить или не поговорить. Этажом ниже по-прежнему грохотала Who.

– Я не вернусь на следующий семестр, – услышал он собственные слова. – Я решил бросить университет.

Шэрон тут же повернулась и уставилась на него, щеки у нее были мокрые.

– Я отказался от отсрочки, – продолжал он. – Поеду куда пошлют, может, и во Вьетнам.

– Это же глупо!

– Правда? Это ведь ты говорила, что так и надо.

– Нет-нет-нет. – Она села, прижала к груди одеяло. – Хватит с меня и того, что Майк там. Ты не имеешь права так со мной поступать.

– А я и не с тобой так поступаю. Я так поступаю, потому что это правильно. Мой номер девятнадцатый. Сама говорила, я давно должен быть там.

– Клем, боже, нет! Это глупо!

В детстве, когда его гениальный брат был достаточно большим, чтобы играть с ним в шахматы, но слишком маленьким, чтобы выиграть, Клем всегда, прежде чем поставить мат, спрашивал Перри, уверен ли он в своем последнем ходе. Он считал этот вопрос милосердием старшего, но однажды Перри в ответ залился слезами (ребенком Перри вечно рыдал, не из-за одного, так из-за другого) и сказал Клему: хватит напоминать мне об ошибке. Непонятно, с чего он взял, что Шэрон ответит как-то иначе.

– Меня не убьют, – сказал он, – мы уже не ведем во Вьетнаме наземных боев.

– Когда ты это задумал? Почему не сказал мне?

– Вот, говорю.

– Это потому что я сказала, что влюблена в тебя?

– Нет.

– Зря я тебе сказала. Я ведь даже не знаю, правда ли это. Просто есть такие слова, они существуют, и начинаешь думать: а что если я тоже их скажу? Слова обладают собственной силой – стоит их произнести, как они рождают чувство. Прости, что заставляла тебя их произнести. Мне нравится, что ты честен со мной. Мне нравится… ох, черт. – Она бросилась на кровать и снова расплакалась. – Я правда влюблена в тебя.

Он в последний раз затянулся сигаретой и аккуратно затушил ее в пепельнице.

– Твои слова тут ни при чем. Я уже отправил письмо.

Она недоуменно уставилась на него.

– Я бросил его в ящик по пути сюда.

– Нет! Нет!

Она заколотила по нему кулачками – небольно. Исходящий от нее запах секса и агрессия сказанных им слов вновь распалили желание. Он вспомнил, как слонялся по этой комнате, насадив на себя Шэрон: благодаря ее миниатюрности можно было практиковать подобные удовольствия. Испугавшись попасть в западню, из которой только-только выбрался, он схватил Шэрон за запястья и заставил посмотреть на него.

– Ты замечательный человек, – сказал он. – Ты изменила всю мою жизнь.

– Ты со мной прощаешься! – прорыдала она. – А я не хочу прощаться!

– Я тебе напишу. И все расскажу.

– Нет, нет, нет.

– Неужели ты не понимаешь, что это другое? Я уважаю тебя как личность, но я не влюблен в тебя.

– Лучше бы мы с тобой никогда не встречались!

Она упала в изножье кровати. Охватившая его жалость была бесконечно реальнее порыва уйти в солдаты. Он жалел Шэрон за то, что она такая маленькая и так его любит, и за то, что по его милости она очутилась в логическом тупике, и за то, что по иронии судьбы благодаря ей Клем стал человеком, который ее бросит, ведь именно она познакомила его с новыми экзистенциальными формами познания. Ему хотелось остаться и все объяснить, поговорить о Камю, напомнить ей о необходимости морального выбора, растолковать, сколь многим он ей обязан. Но он не доверял своей животной сути.

Он наклонился к Шэрон, зарылся лицом в ее волосы.

– Я правда тебя люблю, – сказал он.

– Любил бы, не уходил бы, – зло и звонко ответила Шэрон.

Он прикрыл глаза и моментально задремал. Клем разлепил веки.

– Ладно, пойду к себе, собираться.

– Ты разбиваешь мне сердце. Надеюсь, ты это понимаешь.

Единственный выход из западни – проявить силу воли, встать и уйти. Он открыл дверь, услышал, как Шэрон крикнула: “Подожди!” – и этот крик почти разбил ему сердце. Он закрыл за собой дверь, и грудь сдавил спазм, в котором он с удивлением опознал рыдания. Они вырвались совершенно независимо от него, неудержимые, точно рвота, но менее привычные – он не плакал с того самого дня, когда убили Мартина Лютера Кинга. В соленой пелене он сбежал по лестнице, покрытой отсыревшим ковром, мимо гулкого буханья Who, в котором сейчас отчетливо слышались высокие частоты, сквозь едкий запах утренней травы в общих комнатах, и очутился в холодном сером переулке Эрбаны.

Через пять часов на автобусной станции (уже повалил снег) он сдал сумку и гигантский чемодан, который волок по кампусу, представляя, что это тренировка перед лагерем новобранцев, и занял одно из последних мест в автобусе до Чикаго. Место было возле прохода, в глубине половины для курящих, на сиденье сразу за Клемом надрывался ребенок. Клем так сильно скучал по Шэрон, так неотвязно мучила его последняя утраченная надежда на новую встречу, так упорно подступали слезы, точно он и впрямь был в нее влюблен. И хотя в автобусе и так уже было накурено нестерпимо, он все же достал из кармана сигареты, щелкнул крышкой пепельницы в подлокотнике и попытался обуздать чувства с помощью никотина. Он разделался с чудовищной задачей разбить сердце Шэрон, но ему еще сегодня многое предстояло.

Камю достоин всяческого восхищения, и когда Шэрон с Клемом обсуждали его мышление, оно казалось логичным. Но наедине с собой Клем понимал, в чем заблуждался Камю. Потому ли, что он француз, Камю был тайным картезианцем – утверждал, что существует единое сознание, которое рационально объясняет моральный выбор, при том что подлинные мотивы человеческих поступков, по сути, сложны и не поддаются контролю. Клем позаимствовал у Шэрон веский моральный довод в пользу отказа от студенческой отсрочки. Но не будь у него иной причины, кроме этого морального довода, он не написал бы призывной комиссии. Были ведь и другие веские альтернативы. К примеру, он мог бы привлечь внимание общества к аморальности подобных отсрочек, мог бы порвать с Шэрон потому лишь, что эти отношения мешают ему учиться. Тот же выбор, который он сделал, метил прямиком в отца.

Шестнадцать с лишним лет – почти всю жизнь – Клема в отце восхищала именно сила. В самом начале, в Индиане, где дом священника разваливался быстрее, чем отец успевал ремонтировать, Клем с благоговением и даже страхом наблюдал, как бугрятся огромные папины мышцы и вздуваются жилы, когда тот взмахивает киркой или забивает гвоздь, как с него потоками льется пот, когда он жарким августовским днем косит бурьян. Пот имел своеобразный, неопределимый запах – не противный, скорее похожий на запах проклюнувшихся поганок или дождя, – но мощь его все же смущала Клема. (Гораздо позже, когда он работал в питомнике в Нью-Проспекте, Клем с изумлением обнаружил, что и от его пропотевшей футболки исходит тот же душок. Насколько он знал, в мире так пахнут всего два человека, он и его отец. Интересно, подумал Клем, различает ли еще кто-нибудь этот запах.) Одним толчком отец отправлял качели с Клемом в такую высь, что мальчик от испуга хватался за цепи. Одним легким движением запястья он с такой силой посылал сыну бейсбольный мяч, что тот впивался Клему в ладонь через рукавицу. А как он кричал! Стоило отцу в гневе повысить голос (всегда на Клема, никогда на Бекки), казалось, барабанные перепонки вот-вот лопнут – поневоле пожалеешь, что отец считает неправильным шлепать детей: лучше уж отшлепал бы.

В Чикаго Клему привелось оценить и силу отцовского духа. Прочитав в средней школе “Убить пересмешника”, он с гордостью узнал в Аттикусе Финче отца. Политические взгляды Клема были точной копией взглядов отца, а те уж наверное были искренними, раз выдержали материны похвалы. Он разделял отцово неприятие войны во Вьетнаме и веру в то, что главное сейчас – бороться за гражданские права. Когда отец затеял кампанию против сегрегации в общественном бассейне Нью-Проспекта, Клем ходил по домам, звонил в двери, раздавал брошюры, слово в слово повторял высказывания отца о расовых предрассудках. И хотя размах деятельности у Клема был не тот, что у отца, и кафедры, с которой можно было бы читать проповеди, у него не было, и на автобусе в Алабаму он тоже не ездил, однако в малом он следовал его примеру. Качки из Лифтона, издевавшиеся над педиками и слабаками, быстро смекнули, что от него лучше держаться подальше. Стоило Клему увидеть, как цепляются к слабым, и он распалялся гневом, не замечал боли, так что в драке вполне мог постоять за себя. Ребята, которых он защищал, даже не были ему друзьями: изгоями они сделались не случайно. Он вступался за них потому лишь, что отец научил его: так нужно.

Они вздорили только из-за религии и из-за Бекки. Клему любая метафизика казалась чушью – и Бог Отец, и уж тем более нелепый Святой Дух, – а из-за Бекки у них не заладилось с самого начала: отец то ли ревновал ее к Клему, то ли слишком над нею трясся. Оставаясь наедине с Бекки, Клем замечал в себе своеобразную двойственность. Он набросился бы с кулаками на любого, кто скажет хоть слово против его отца, но постоянно старался подорвать уважение сестры к отцовой вере. Самое странное, что взгляды его были, по сути, христианскими. Он восхищался Иисусом как духовным учителем, как защитником нищих и парий. Но в нем таился упрямый бесенок, язвительно противоречащее альтер эго, дававшее о себе знать, когда они оставались вдвоем с Бекки. Клем втолковывал ей, что не существует ни доказательств существования духовных сил, ни неопровержимых фактов, подтверждающих истинность библейских легенд, что бытие Божие в целом недоказуемо, а “чудеса” невозможно проверить научными экспериментами, – и преуспел. Он сделал из Бекки маленькую атеистку, и это тоже их объединяло, это тоже нравилось ему в сестре – как она кривила губки всякий раз, когда за обеденным столом заходила речь о Боге.

И если Клем из осторожности не заявлял о себе как об атеисте, то отчасти из уважения к Иисусу, а отчасти потому что им с отцом отлично работалось вместе. Отец терпеливо учил его пользоваться инструментами, и Клем, как бы ни уставал, никогда первым не прекращал работу, когда они копали землю, сгребали листву или красили стены. Ему хотелось заслужить одобрение отца – и за политические взгляды, и за отношение к труду, – и он ценил, что отец высказывает одобрение так часто и так горячо: в этом смысле лучшего отца нельзя было и желать. Когда Клем пошел в десятый класс, а отцу вздумалось поставить перед церковной молодежной общиной новую цель, поездку в трудовой лагерь в Аризону, Клем рассудил, что никакая метафизика не помешает ему присоединиться.

Примерно тогда же к ним пришел Рик Эмброуз. В первый год, пока Эмброуз учился в семинарии, а обязанности наставника исполнял лишь в свободное время, он стригся коротко, брился и не перечил помощнику священника. Но на следующее лето, после политических волнений (Клем агитировал за Юджина Маккарти[17], помогал отцу, которому рассекли губу, когда тот пытался разнять стычку между копами и протестующими в Грант-парке) Эмброуз вернулся в общину с усами, как у Фу Манчу, и длинными волосами. Некоторые ребята из церкви, а именно Таннер Эванс, переняли его стиль. На вечерних воскресных сборищах начались скандалы, появилась нетерпимость к авторитетам, длинноволосые парни из других церквей (или вовсе не из церквей) позволяли себе орать, но Клему и в голову не приходило беспокоиться за отца. Кому какое дело, что рукоположенный священник по-прежнему приносит с собой Библию и каждую встречу начинает с метафизической молитвы? Мартин Лютер Кинг верил в Бога, и его из-за этого меньше уважать не стали. Клем не знал никого, кто добивался бы социальной справедливости так же рьяно, как отец, да и если любишь кого-то, человека целиком, то принимаешь со всеми мелкими недостатками, которые, может, и хотел бы изменить. Клем видел, как ребята закатывали глаза, когда отец на собрании общины заводил речь о Боге, но точно так же закатывала глаза и Бекки. Это ведь не значило, что она не любит отца.

К весне 1969 года группа разрослась настолько, что в первый день пасхальных каникул на парковке у церкви ее дожидались два арендованных автобуса. Планировалось поехать в два разных трудовых лагеря в Аризоне, так что имело смысл разделить группу в зависимости от места назначения. Однако быстро выяснилось, что один автобус классный – стал таковым, когда Эмброуз бросил рядом с ним свой багаж, и его тут же обступила компания Таннера Эванса, – а второй нет, в нем оказались Клем с отцом и ребята попроще из Первой реформатской. Для Клема автобус был всего лишь средством передвижения к разреженному воздуху плоскогорья, запаху сосен и жареного хлеба, возможности потаскать камни и позабивать гвозди на благо людей, которых его страна некогда грабила и притесняла. А все эти разговоры – кто классный, кто нет – казались ему ребячеством. В Нью-Проспекте не было человека, который играл бы такую же роль в обществе, как Бекки, и по рассказам сестры Клем знал наверняка, что популярные ребята по-человечески ничем не лучше непопулярных. У него была Бекки, и он никогда не лез из кожи вон, стараясь завести друзей в школе, а те немногие хорошие друзья, которые у него были, не принадлежали к молодежной общине, но он поддерживал дружеские отношения со многими из ребят попроще. Даже угрюмая толстуха, даже заядлый шутник, даже инфантильный болтун скажет что-нибудь интересное, если дать ему успокоиться и удосужиться его выслушать. Так поступил бы Иисус, и Клем с удовольствием следовал его примеру.

Однако отца в простецком автобусе что-то явно тревожило, не давало ему покоя. Их водитель ехал чуть медленнее другого водителя, отец сидел сразу за ним, то и дело наклонял голову, поглядывал на дорогу, точно боялся опоздать. Клем рано заснул. Проснувшись ночью и обнаружив, что отец по-прежнему смотрит в лобовое стекло, списал это на волнение, нетерпение. Правда выяснилась лишь утром, когда их автобус догнал автобус Эмброуза на стоянке грузовиков в Панхандле и отец заставил Эмброуза поменяться местами.

Теоретически в этом не было ничего страшного. Отец – руководитель группы, так что, пожалуй, даже правильно, если он почтит пастырским присутствием второй автобус. Но когда Клем увидел, с каким пылом отец запрыгнул в тот автобус, даже не оглянувшись напоследок, что-то перевернулось в его душе. Он нутром почуял: отец пересел в другой автобус вовсе не потому, что так правильно. А потому что эгоистично хотел туда пересесть.

Вечером, когда они въехали в Раф-Рок, предчувствия Клема подтвердились самым ужасным образом. В темноте, в освещенном фарами облаке пыли поднялась суматоха из-за багажа, потому что группе предстояло разделиться на две части: одна оставалась в Раф-Роке с его отцом, вторая вместе с Эмброузом отправлялась в поселение в Китсилли на плоскогорье. Когда неделями ранее все записывались в ту или иную группу, Клем выбрал Китсилли, потому что его устраивали тамошние суровые условия, большинство же ребят, садившихся в автобус до Китсилли, выбрали его из-за Эмброуза. В том числе и Таннер Эванс с Лорой Добрински, их друзья-музыканты и самые красивые девушки из группы. Автобус был набит битком и готов тронуться в путь, ждали только Эмброуза, как вдруг в салон поднялся отец Клема с вещмешком.

Планы изменились, пояснил он. Будет лучше, если он возглавит группу в Китсилли, а Рик останется в Раф-Роке, где есть общежитие. Автобус ошеломленно затих, потом взорвался возмущенными криками Лоры Добрински и ее друзей, но поздно. Водитель закрыл дверь. Отец уселся рядом с Клемом, на месте возле прохода, и похлопал его по коленке. “Вот и славно, – сказал он. – Мы с тобой целую неделю будем вместе. Так лучше, правда?”

Клем ничего не ответил. Из глубины салона донесся настойчивый, раздраженный девичий шепот. Отец загнал Клема в ловушку, и ему казалось, что он умрет, если не выберется с этого места возле окна. Он впервые стыдился отца, и от этого нового чувства ему было мучительно больно. Дело вовсе не в том, что подумают о нем классные ребята. А в том, что отец показал себя слабаком, когда, злоупотребив своей мелочной властью, присвоил их автобус. И теперь использует сына, притворяясь заботливым отцом, словно ничего такого не сделал.

Притворство продолжилось и на плоскогорье. Старик словно не желал замечать, как презирает его китсилльская группа за то, что он занял место Эмброуза. Он словно и не догадывался, что ему почти пятьдесят, он в два раза старше Эмброуза и не может его заменить. Ну да, он полон сил – возвращение на плоскогорье, общение с индейцами навахо, земля, которую он любит, всегда его бодрила. Но каждое утро, когда он собирал трудовые группы, никто ни разу по доброй воле не присоединился к той, в которой был он. Стоило ему проявить инициативу, организовать группу, начать укладывать инструменты и продовольствие на день, как случалась забавная штука: все девушки, дружившие с Лорой Добрински, менялись местами с кем-нибудь из другой группы. Наверняка отец это замечал, но ни разу не сказал ни слова. Может, трусил раздувать скандал. Или же его не волновало, что о нем подумают девушки. Может, он всего лишь хотел помешать им провести неделю с их любимым Эмброузом.

Клем тоже возглавил группу – единственный из подростков, кому отец доверил такую ответственность. Год назад Клему польстило бы такое доверие, теперь же он радовался лишь, что не попадет в группу к отцу. Днем тяжелый физический труд притуплял страх вернуться в здание школы, где поселилась группа, но в столовой его неизменно ждал позор. Принципы обязывали его ужинать вместе с отцом (остальные его избегали) и покорно поддерживать обманчиво-задушевные беседы о канаве, которую отец копал для сточной трубы. Видя, как сверстники ужинают и смеются, Клем чувствовал себя непривычно отверженным. И мечтал, чтобы его отцом был кто-то другой – кто угодно.

После ужина группа по заведенной в общине традиции собиралась вокруг горящей свечи, делилась чувствами и мыслями о прошедшем дне. Каждый вечер в Китсилли популярные девушки отгораживались стеной молчания. К концу недели отец дошел до того, что спросил самую красивую из них, Салли Перкинс, не хочет ли она что-нибудь сказать группе. Салли уставилась на свечу и покачала головой. Отказ отвечать был настолько вызывающим, а напряжение вокруг свечи настолько велико, что назревала полноценная ссора, но Таннер Эванс безошибочно чувствовал, когда взять аккорд на двенадцатиструнке и запеть песню.

Если отец Клема и обрадовался, что ссоры удалось избежать, то зря. Она разразилась десять дней спустя, на первом воскресном собрании после поездки в Аризону, и оттого, что прежде ее подавили, оказалась ожесточеннее. Вечер выдался непривычно жаркий для апреля, в комнате, где собиралась община, было душно и пахло стропилами, точно на чердаке. Всем не терпелось спуститься в зал для занятий, так что, когда отец Клема вышел вперед, чтобы, как всегда, начать собрание с молитвы, почти все замолчали. Отец взглянул на Салли Перкинс и ее подружек, которые продолжали болтать, и возвысил голос:

– Отче наш, – произнес он.

– В этой комнате не мешало бы повесить кондиционер, – громко сказала Салли Лоре Добрински.

– Салли, – рявкнул из угла Эмброуз.

– Что?

– Тише!

Отец Клема, помолчав, начал снова:

– Отче наш…

– Нет! – перебила Салли. – Извините, но нет. Меня тошнит от его дурацких молитв. – Она вскочила, обвела глазами комнату. – Кого еще тошнит от них так же, как меня? Он испортил мне поездку. И если он сейчас же не замолчит, меня в прямом смысле вырвет.

В ее голосе сквозило такое презрение, что все онемели от ужаса. Что бы ни происходило в стране в целом, как бы дерзко ни ставили под сомнение авторитет властей, никто не отваживался так вести себя в церкви.

– Меня тоже от них тошнит. – Лора Добрински встала. – Значит, нас уже двое. Кто еще?

Разом поднялись все популярные девушки. Жара в комнате душила Клема. Лора Добрински обратилась к его отцу:

– И молодым навахо вы тоже не нравитесь, – сказала она. – Их тошнит от вашей помощи. Они не хотят, чтобы белый мужик снисходительно объяснял им, чего хочет от них его белый Бог. Вы вообще понимаете, как выглядите со стороны? К старикам вы, может, и находили подход, но это было раньше. А может, их и сейчас все устраивает. Но они старики. Теперь эта миссионерская фигня даром никому не нужна.

Рик Эмброуз, скрестив руки на груди, разглядывал собственные ботинки. Отец Клема побледнел.

– Можно я кое-что скажу? – спросил он.

– Может, в кои-то веки послушаете других? – парировала Лора.

– Пусть я больше ни на что не гожусь, но уж слушать-то я умею. Слушать – это мой долг.

– Тогда почему бы вам не послушать себя самого? Что-то незаметно, чтобы вы это делали.

– Лора… – произнес Эмброуз.

Лора напустилась на него.

– Вы его защищаете? Потому что он этот, как его… рукоположенный священник? Как по мне, это недостаток.

– Если у тебя претензии к Рассу, – заявил Эмброуз, – тебе следует прямо сказать ему об этом.

– Я и говорю.

– С глазу на глаз.

– Еще чего! Мне это неинтересно. – Лора вновь обратилась к отцу Клема: – Мне неинтересно с вами общаться.

– Мне очень жаль это слышать, Лора.

– Да ну? По-моему, я тут не одна такая.

– Мне тоже неинтересно, – вставила Салли Перкинс. – Я тоже не хочу с вами общаться. Я вообще не хочу оставаться в этой группе, если в ней будете вы.

Большая часть группы поднялась. Крик Эмброуза перекрыл общий гомон.

– СЯДЬТЕ! А НУ СЕЛИ И ЗАТКНУЛИСЬ НА ХРЕН!

Ребята послушались. Формально Эмброуз подчинялся отцу Клема, но вся группа знала, кто на самом деле тут главный, кто силен, а кто слаб.

– Мы сегодня пропустим молитву, – продолжал Эмброуз. – Расс, ты не против?

Старик смиренно кивнул. Слабак! Слабак!

– Вы нас не слушаете, – не унималась Лора Добрински. – И не понимаете. Мы же сказали: или он, или мы.

Послышались одобрительные крики, и Клем не выдержал. Пусть в Аризоне он стыдился отца, но все же не мог смотреть, как издеваются над слабым. Клем помахал рукой.

– Можно я тоже скажу?

В тот же миг все уставились на него. Эмброуз кивнул, и Клем неуверенно встал, лицо его пылало.

– Поверить не могу, что вы такие злые, – сказал он. – Значит, уйдете, потому что не хотите две минуты послушать молитву? Я тоже не хочу ее слушать, но я тут не ради молитв. Я здесь потому, что мы – община, посвятившая себя служению бедным и угнетенным. И знаете что? Мой отец служил им, когда некоторые из вас еще не родились. И предан своему делу, как никто в этой комнате. По-моему, это чего-то стоит.

Клем сел. Девушка рядом с ним сочувственно коснулась его руки.

– Клем прав, – заметил Эмброуз. – Мы должны уважать друг друга. И если нам не хватает смелости дружно разобраться в этом, мы не достойны называться общиной.

Салли Перкинс не сводила глаз с отца Клема. Похоже, она находила жестокое удовлетворение в том, что он не может на нее смотреть.

– Нет, – сказала она.

– Салли, – произнес Эмброуз.

– Давайте голосовать, – продолжала Салли. – Кто хочет остаться в группе, если в ней будет он!

– Никакого голосования, – отрезал Эмброуз.

– Тогда я ухожу.

Она снова встала. А следом за ней поднялось больше половины группы. Отец Клема страдальчески округлил глаза.

– Мне бы хотелось сказать кое-что, – проговорил он. – Выслушайте меня, хорошо? Уж не знаю, откуда это идет…

Лора Добрински рассмеялась и вышла из комнаты.

– Мне жаль, если я не такой, каким вы хотите меня видеть, – продолжал Клемов старик. – Уверен, мне есть чему у вас поучиться. Я очень дорожу этой группой. Мы делаем важное дело, и я бы хотел, чтобы так и продолжалось. Если вам угодно, чтобы Рик читал молитву или возглавил группу, я не против. Но если вам важно личностное развитие, я тоже хотел бы иметь возможность узнать, что это. И прошу вас дать мне такую возможность.

Клем окаменел в буквальном смысле: казалось, ударь его сейчас молотком, он разобьется на части. Его отец умолял. Причем напрасно. Салли Перкинс ушла, а за нею устремилась половина группы, толкаясь в дверях, словно всем не терпелось присоединиться к Салли. Клемов старик наблюдал это, онемев от животного изумления.

Эмброуз, оказавшийся в незавидном положении, предложил Рассу провести упражнение на дыхание, а он сам вразумит отступников. И старик снова покорно кивнул. Эмброуз вышел, и Клем с изумлением отметил, что среди оставшихся – Таннер Эванс.

– Я хочу, чтобы мы подышали, – произнес старик дрожащим голосом. – Я лягу – мы все ляжем и закроем глаза. Готовы?

Он должен был продолжать говорить, направлять группу во время упражнения, но в комнате слышалось лишь бормотанье отступников внизу. Клем лежал в жаркой комнате, старался дышать, но мысли его устремились к Бекки: отец всегда хотел стать ее лучшим другом и злился, что Клем тоже ее лучший друг, старик силился развести Бекки и Клема, стать лучшим другом каждому из них по отдельности, и не странно ль, что он выделяет именно их, ведь Бекки популярна, а Клем сам по себе. Ни он, ни она не нуждались в особом внимании, в отличие от их младшего брата. Перри был богат дарованиями, но беден духовно, и отец, на людях подчеркивавший необходимость заботиться о бедных, в Перри видел лишь недостатки. Теперь то же самое случилось в общине. Вместо того чтобы помогать тем, кто нуждается во внимании, отец попытался отбить популярных ребят у Эмброуза, забрать их себе. Он не просто слабак. Он омерзительный высоконравственный мошенник.

Услышав шаги, Клем сел и увидел, что отец вслед за Эмброузом вышел из комнаты. Никто даже не притворялся, будто продолжает делать дыхательное упражнение. Таннер Эванс посмотрел на Клема и покачал головой.

– Знаешь что, – сказал Клем, – я не хочу об этом говорить. Давайте не будем, ладно?

Ребята забормотали с облегчением. Сверстники его понимали.

– Группу я не брошу, – продолжал Клем. – Но сейчас, пожалуй, пойду домой.

Пошатываясь, он вышел из комнаты и спустился по лестнице, точно его по болезни отпустили с занятий. Дома направился прямиком к себе, запер дверь, взял роман Артура Кларка, который позаимствовал в библиотеке, и погрузился в чужой мир. Через два часа в дверь постучали.

– Клем! – позвал отец.

– Уходи.

– Можно войти?

– Нет. Я читаю.

– Я всего лишь хочу тебя поблагодарить. Я хочу поблагодарить тебя за то, что ты сегодня сказал. Может, откроешь дверь?

– Нет. Уходи.

Боль, которую причинила ему отцовская слабость, походила на недуг и долго не утихала. На собрании в следующее воскресенье Клем напоминал самому себе Тима Шеффера, парня из группы, которому вырезали опухоль мозга, он еще два месяца ходил на собрания, а потом умер. Во время упражнений на укрепление доверия все стремились быть в паре с Клемом, и если ему не хотелось изливать душу, никто его не упрекал. Рик Эмброуз сказал ему с глазу на глаз, что знавал немного поступков сильнее и смелее того, который совершил Клем, встав на защиту отца. Эмброуз по-прежнему доверял ему, просил его помощи в организационных вопросах, постоянно дружески подшучивал над его атеизмом. Эмброуз понимал: парню нужен взрослый, который заменит ему отца, хотя Клем с Эмброузом никогда это не обсуждали.

Клем уже не уважал старика. Подметив его глубинную слабость, он теперь видел ее во всем. Видел, как старик, злоупотребляя вежливостью Бекки, тащит ее на воскресные прогулки, видел, как он сторонится матери на церковных праздниках и болтает с чужими женами, слышал, как очерняет Рика Эмброуза, потому что тот нравится молодежи, слышал, как напоминает тем, кому не требуются напоминания, как участвовал в демонстрациях вместе со Стокли Кармайклом[18] и добился отмены сегрегации в плавательном бассейне, видел, как в ванной старик любуется на себя в зеркало, кончиками пальцев трогает кустистые брови. Человек, чьей силой Клем некогда восхищался, теперь казался ему живым пятном вопиющего позора. Клему невыносимо было находиться с ним в одной комнате. И от студенческой отсрочки он отказался, чтобы отец увидел, как поступают сильные.

Дым в чикагском автобусе и погода снаружи подчеркивали ранние сумерки. Падавший на кукурузные поля снег затуманивал и пятнал борозды, стерню, амбары вдали. Сидевшая за Клемом малышка придумала словечко “бу” и влюбилась в него. Через идеально выверенные паузы она повторяла “бу!” и взвизгивала от восторга, не давая Клему заснуть. Без всяких решительных действий Клема автобус нес его вперед, к необходимости сообщить родителям о письме в призывную комиссию, уносил его прочь от того, как жестоко он обошелся с Шэрон. Сейчас он еще яснее видел всю глубину своей жестокости, еще сильнее мучился. Единственное облегчение, о котором он мог помыслить, заключалось в благословении Бекки.

Сама себе отвратительная, страдающая ожирением особа, а именно Мэрион, выбежала из дома приходского священника. На завтрак она сжевала крутое яйцо и гренок, очень медленно, кусочек за кусочком, по совету журналистки “Редбука”, утверждавшей, будто за десять месяцев сбросила сорок фунтов; журнал опубликовал ее фотографию в похожем на наряд Барбареллы спортивном костюме, подчеркивавшем ее фантастическую осиную талию; эта же авторша советовала вместо ланча выпивать стакан рекламируемого на всю Америку напитка для похудения, посвящать три часа в неделю энергичным физическим упражнениям, повторять мантры вроде “Во рту мелькнет, а с бедер не сойдет”, покупать и заворачивать для себя подарочки, открывать, когда удастся сбросить определенное количество фунтов. Из всех подарков, которыми можно было бы себя вознаградить, Мэрион хотела разве что десятилетний запас снотворного, однако по вторникам и четвергам прилежно посещала утренние тренировки в Пресвитерианской церкви, пошла бы и сегодня, не будь Джадсон дома. Лишенная половины сэндвича – как положено, с майонезом, на которую ей дал бы право час сжигания калорий в Пресвитерианской, – она перекусила двумя стебельками сельдерея, замазав их углубления сливочным сыром. И совсем было собралась уйти, скользнуть с горки в день без соблазнов, но одно из печений, которые они испекли с Джадсоном, сломалось пополам. Оно остывало на решетке, среди целых собратьев, и Мэрион сжалилась над ним. Ведь она была его творцом, и съесть его было даже милосердно. Но от сладкого у нее разгорелся аппетит. Когда наконец ее настигло отвращение к самой себе, она уже съела пять печений.

В теннисных туфлях и латаном-перелатаном габардиновом пальто она прошла мимо деревьев, кора которых темнела от конденсированной влаги, мимо фасадов жилых домов, уже не суливших прочность брака, как в сороковые, когда их только построили. Походку ее нельзя было назвать стремительной, она шла вперевалку, но хотя бы не боялась, что ее заметят. Никто не подумает дурного о жене пастора, которая идет куда-то одна, – разве что пожалеют за то, что у нее нет машины. Познакомившись с ней и поняв, какое место она занимает в обществе (в самом верху исключительно важной шкалы приятности, ровнехонько на отметке “очень приятная женщина”), люди переставали ее замечать. С точки зрения сексуальности не существовало такого ракурса, в котором некий мужчина на улице обратил бы на нее внимание и захотел бы увидеть ее в ином ракурсе – впрочем, это ничуть не утишало переживаний из-за того, что с нею сотворило время и она сама. В этом смысле ее не замечал даже муж. Дети тоже не замечали: они видели ее точно в густом теплом облаке мамства, скрывавшем ее черты. И хотя в Нью-Проспекте вряд ли нашелся бы хоть один человек, питавший к ней неприязнь, у Мэрион не было никого, кого она могла бы назвать близким другом. Денег у нее всегда водилось мало, а оборотной монеты дружбы – и того меньше, тех маленьких секретов, из которых складывается фонд дружеского доверия. У нее была масса секретов, но все они слишком велики, и жена пастора не могла бестрепетно ими поделиться.

Друзей ей заменял психиатр, к которому Мэрион ходила тайком и сейчас как раз опаздывала. Бегать она не любила, ей не нравилось, как трясутся и тянут книзу тяжелые части тела, но, повернув на Мейпл-авеню, припустила трусцой, предположительно сжигавшей больше калорий на единицу расстояния, чем ходьба. Дома на Мейпл соревновались, какой лучше украшен, перила, кусты и края крыш поразил зеленый пластмассовый плющ в блеклых фруктах. Мэрион было невдомек, что очарование горящих по вечерам рождественских гирлянд с лихвой компенсирует уродство этих конструкций в светлое время суток, не такое уж и короткое. Невдомек ей было и то, что восторженное волнение, с каким дети ждут Рождества, с лихвой искупает его тоскливую скуку во взрослой жизни, тоже не такой уж короткой.

На Пирсиг-авеню она перешла на шаг. О ее визитах к психиатру во всем Нью-Проспекте знал один-единственный человек: секретарша преуспевающей стоматологической клиники Косты Серафимидеса, расположенной в приземистом кирпичном здании у вокзала. Жена доктора Серафимидеса, психиатр София, принимала пациентов в кабинетике без таблички на двери, а слева и справа от него, в точно таких же кабинетах, убирали зубной налет и ставили пломбы. Заметь кто Мэрион в приемной, решил бы, что она пришла сюда именно за этим. Оказавшись в кабинете Софии, Мэрион слышала скрип резиновых подошв по полу, визг шнуров, двигающихся по шкивам, чувствовала приятный запах дезинфицирующего средства, характерный для стоматологических клиник. В кабинете Софии стояли два кожаных кресла, шкафы со справочными изданиями, низкий комод с глубокими ящиками, полными лекарств, на стенах висели дипломы в рамках (София Серафимидес, доктор медицины). Ни дать ни взять, модернизированная исповедальня, не слишком-то уединенное место, чтобы выскребать в нем содержимое чужой головы, и плату здесь взимали не будущими “Аве Мария”, а наличными на месте.

В двадцать с небольшим Мэрион была ревностной католичкой. Тогда она верила, что Христос спас ей жизнь (или как минимум рассудок), но потом, познакомившись с Рассом и превратившись в умеренную протестантку, сочла свой юношеский католицизм разновидностью помешательства, менее вредной, чем та, что в двадцать лет довела ее до лечебницы, но все же нездоровой. Как будто во время стадии католичества она обитала в подвале, из которого самый солнечный день казался мрачным. Она была одержима идеей греха и искупления, склонна изумляться значительности незначительных вещей – листика, что упал с дерева прямо к ее ногам, песни, которую в один и тот же день услышала в двух разных местах, – и параноидальным ощущением, будто бы Бог следит за каждым ее шагом. Когда она влюбилась в Расса и в браке с ним получила удивительно конкретные дары Божьи, рожая одного за другим здоровых детей (хотя достаточно было бы и одного – настолько каждый из них оказался прекрасен), она закрыла мысленную дверь в те годы, когда солнце померкло и единственным ее другом, если, конечно, можно назвать другом предвечную Сущность, был Господь. И о той беспрестанно молившейся девице, какой Мэрион была в двадцать два, она вспоминала разве что радуясь, что уже не такая.

Лишь прошлой весной, когда у Перри началась бессонница и неприятности в школе, она открыла ту мысленную дверь, чтобы сравнить его симптомы с теми, которые помнила у себя, и лишь после первого визита к Софии Серафимидес, в кабинетик, пропахший стоматологической клиникой, Мэрион прямо-таки с ностальгией вспомнила годы своего католичества. Она вспомнила, как успокаивало ее происходящее в исповедальне, как она обожала монументальную доктрину Церкви, величественность ее истории, по сравнению с которой ее собственные грехи, какими бы тяжкими ни были, казались капельками в огромном ведре, – с массой прецедентов, вдобавок, что удобнее, старинных. Христианство в том виде, в каком его исповедовал и проповедовал Расс, не придавало большого значения греху. Интеллектуально ее долго вдохновляла убежденность Расса, что проповедь общности и любви ближе к учению Христа, нежели проповедь вины и вечных мук. Но в последнее время Мэрион засомневалась. Она любила детей больше, чем Иисуса, чья божественная природа оставалась для нее под вопросом и в чье воскресение из мертвых она не верила вовсе, но при этом всем сердцем верила в Бога. Она все время чувствовала Его присутствие в себе и вокруг себя. Бог рядом – сейчас, когда ей пятьдесят, не менее чем в ее двадцать два. Любить Бога хотя бы чуть-чуть, хотя бы когда ей случалось задаться вопросом, а любит ли она Бога, значило любить Его больше всех людей на земле, даже больше собственных детей, поскольку Бог бесконечен. Она гадала, не совершают ли ошибку хорошие протестантские церкви вроде Первой реформатской, придавая такое значение нравственному учению Христа и в некотором смысле отклоняясь от понятия смертельного греха. Понятие вины в Первой реформатской не так уж отличалось от понятия вины в “Обществе этической культуры”[19]. Разновидности либеральной вины как чувства, побуждающего людей помогать тем, кому повезло меньше. Для католика вина – не просто чувство. Это неизбежное следствие греха. Объективное явление, которое Бог отлично видит. Он видел, как она съела шесть сахарных печений, и имя ее греху было обжорство.

Она шагала по Пирсиг-авеню через торговый район, стараясь не смотреть на витрины магазинов: выставленные в них товары укоряли ее за подарки, которые она вручит детям. Правда, Расс возражал против того, чтобы Рождество использовали для личной выгоды, и выделял на подарки скудные средства, но это жестоко по отношению к детям, особенно к Джадсону, который растет в таком богатом пригороде. Она купила ему настольный футбол, продавец в магазине игрушек уверял ее, что об этом мечтает любой мальчишка, но такой умница, как Джадсон, наверняка быстро в него наиграется. Бекки она купила миленький чемоданчик, на который снизили цену, вероятно, потому что в силу размера он был бесполезен. Клему, как символ его научных устремлений, и зная, какой он серьезный парень, как безразличен к внешнему виду, она купила подержанный микроскоп, наверняка устаревший по сравнению с теми, что есть у него в университете. А Перри – о, Перри хотел столько всяких вещей и всем им нашел бы творческое применение, и был так внимателен к ней, так ее чувствовал, что намекал только на те подарки, которые она могла себе позволить. Она купила ему наидешевейший магнитофон: такие магнитофоны владельцы магазинов техники выставляют в витрине, чтобы покупатели других магнитофонов понимали – они выбрали далеко не худший. И все это время – все это время! – в глубине ящика с чулками лежал конверт с восемью сотнями долларов, которые она не успела потратить на занятия с Софией Серафимидес: Мэрион платила ей за то, чтобы та с ней дружила.

Под эгоизмом таились круги вины. Она лгала и крала, а однажды сделала и кое-что похуже. Она лгала мужу с самого их знакомства и не далее как пятнадцать минут назад, направляясь к двери, солгала дочери: мол, опаздываю на тренировку. Она действительно опаздывала. На два часа опаздывала на занятие продолжительностью в час! В кармане ее габардинового пальто лежали двадцать долларов из той тысячи четырехсот, которые ювелир с Уобаш-авеню дал ей за жемчуга и бриллиантовые кольца сестры (Мэрион отложила их в сторонку, когда забирала вещи из квартиры сестры в Манхэттене). В тот момент, будучи душеприказчицей, она сказала себе, что исправляет допущенную сестрой несправедливость, Бекки и так получит слишком много денег, дорогие украшения ей ни к чему. Эту кражу можно было бы простить, потрать Мэрион деньги на Перри, Клема и Джадсона, как собиралась, да им Шерли не оставила ничего. Но в июне, после первого часа с Софией, когда та предположила, что еженедельные занятия полезнее рецепта снотворных, рассказала о скользящей шкале расценок и спросила Мэрион, сможет ли она тратить на это, скажем, двадцать долларов в неделю, а Мэрион ответила, что у нее действительно есть кое-какие личные средства, стало бессмысленно отрицать злонамеренность ее кражи.

Благодаря пробежке по Мейпл-авеню она вошла в стоматологическую клинику, опоздав всего лишь на пять минут. На парковке было свободнее обычного, в приемной сидели только мать и сын, который читал детский журнал и явно не боялся ожидающих его зубоврачебных мук. Мать с сыном были чернокожие, и это свидетельствовало о либерализме Серафимидесов, благодаря образованию вырвавшихся не только в благополучный пригород Чикаго, но (Мэрион знала об этом, потому что спрашивала) и из лона греческой православной церкви своего детства; они принадлежали к “Обществу этической культуры”. Секретарша, образец благоразумия, гречанка, разменявшая седьмой десяток, молча кивнула Мэрион, разрешая войти в святая святых.

София Серафимидес, пышка, еле помещавшаяся в кресле, была смуглая, с копной седых кудрей. Раскопав ее в “Желтых страницах”, Мэрион подивилась ее ангельской фамилии, но выбрала из-за имени. Мужчины-психиатры, лечившие ее в Лос-Анджелесе, держались с ней так нестерпимо надменно, что Мэрион только диву давалась, как ей удалось выздороветь в таких условиях. Найти в Нью-Проспекте женщину-психиатра – не иначе как чудо, и если она переносила на Софию разногласия с нелюбящей, избегающей ее матерью, которая умерла в 1961 году от болезни печени, давно прервав всякое общение с Мэрион, ей еще предстояло это осознать. София Серафимидес была сама общительность. Она излучала – воплощала – средиземноморское тепло и здравый смысл, что само по себе бывает невыносимо, но не в том смысле, в котором Мэрион поставила бы ей это в упрек.

Ничто так не радовало эту пышку, как пересказ свежего сна, но сегодня у Мэрион не было для нее снов, вдобавок она предпочитала исповедь. Повесив пальто, она села и призналась, что пришла в спортивном костюме, так как вынуждена была солгать Бекки насчет того, куда идет. Она призналась, что сожрала шесть сахарных печений – затолкала в рот, набила брюхо. В ответ на эти признания София приветливо улыбнулась и сказала:

– Рождество бывает раз в году.

– Я знаю, вы думаете, я слишком на этом зациклилась, – продолжала Мэрион. – Я знаю, вы считаете, это не имеет значения. Но знаете, сколько я весила сегодня утром? Сто сорок три фунта! С сентября морю себя голодом, приседаю, качаю пресс, не ем сладкого – и за эти три месяца сбросила всего шесть фунтов.

– Мы уже говорили о подсчетах. О том, как цифрами мы наказываем себя.

– Извините, конечно, но для человека моего роста сто сорок три фунта – это объективно много.

София приветливо улыбнулась, сложила руки на животе, пышность которого, похоже, ничуть ее не смущала.

– Наесться печенья – любопытная реакция на переживания из-за лишнего веса.

– Да меня Бекки достала: она сегодня почему-то вела себя отвратительно. Я бы стерпела, будь она всего лишь раздражительной и скрытной, но вчера вечером звонил Таннер Эванс, искал ее, и я слышала, что вернулась она за полночь, а утром вскочила ни свет ни заря, что на нее не похоже. Она ничего мне не рассказывает, но я же вижу, как она счастлива. И я вспомнила, как прекрасна первая любовь – нет ничего прекраснее на свете.

– Да.

– Таннер отличный парень. Талантливый, ходит в церковь и очень красивый. Когда я вспоминаю свою юность, какой это был кошмар… Бекки совсем другая. Она хороший человек и делает хороший выбор. Я ею горжусь, я радуюсь за нее.

София приветливо улыбнулась.

– Значит, от радости и от гордости вы съели шесть печений.

– Почему бы и нет? Голодай я хоть год, а восемнадцатилетней не стану.

– Вам правда хотелось бы стать восемнадцатилетней?

– Вернуться и стать как Бекки? Отменить всю прожитую жизнь и начать сначала? Конечно.

Пышка явно хотела возразить, но удержалась.

– Хорошо, – сказала она. – А что еще?

Она уже знала ответ. “Что еще” был Расс. Дожидаясь в приемной, Мэрион не раз видела пациенток, выходящих из клиники с таким несчастным видом, какой вряд ли можно объяснить лечением зубов, – и все эти пациентки были средних лет. Так Мэрион догадалась, что к Софии ходят в основном жены, жены в депрессии, жены, чьи мужья бросили их или вот-вот бросят, поскольку в Нью-Проспекте бушевала эпидемия разводов. Неудивительно, что с такой клиентурой София априори с подозрением относится ко всем мужьям. Молотку всё гвоздь. Во время их первого часа Мэрион чувствовала, что София заранее невзлюбила Расса. В последующие часы Мэрион пыталась объяснить, что ее брак тут ни при чем, что Расс не такой, как другие мужья, что его всего-навсего выбило из колеи унижение, пережитое на службе, а София, по своему обыкновению, с приветливой улыбкой спрашивала, почему же в таком случае Мэрион все еще приходит к ней по четвергам поговорить о своем браке, если ей нечего за него опасаться. Наконец в августе Мэрион призналась: на Расса что-то нашло, он словно вдруг распрямился, стал следить за собой, при этом она его явно раздражает, он огрызается на малейшее ее замечание, она уже не знает, что он еще выкинет. София сочла это “прорывом” и милостиво согласилась: пожалуй, Мэрион действительно стоит побороться за свой брак. Она посоветовала ей чаще бывать на людях, больше жить своей жизнью, чтобы Расс увидел ее в новом свете. Быть может, раз с деньгами у них не очень, она найдет работу на полставки? Или поступит в университет на заочное? Сама же Мэрион для сохранения брака рассчитывала сбросить двадцать фунтов к Рождеству. София, которая была намного толще Мэрион и при этом явно все еще казалась привлекательной своему жилистому супругу-дантисту, нехотя одобрила ее план. Если ей так хочется похудеть, то делать это нужно не ради мужа, а ради себя, чтобы научиться распоряжаться своей жизнью.

– По-моему, за завтраком Расс мне соврал, – сказала Мэрион, чтобы сделать приятное своей платной подруге, которая каждую новую жалобу на Расса воспринимала как доказательство продвижения – но к какой цели? К тому, чтобы осознать: моему браку конец? – Когда он спустился, я сразу заметила, что он волнуется. Когда он радуется, он покачивается, как малыш. Или как Элвис – так и виляет бедрами. На нем была рубашка, которую я подарила ему на день рождения, я знала, что она ему пойдет, она голубая, под его голубые глаза, и мне это показалось странным, потому что сегодня ему нужно только навестить прихожан и отвезти подарки в церковь в Чикаго, а вечером мы идем на праздник, но перед этим он все равно переоденется. Я спросила: может, у тебя еще какие-то планы, а он ответил: нет, и тогда я подумала о поездке в Чикаго, потому что в их кружок теперь ходит Фрэнсис Котрелл. Фрэнсис…

– Молодая вдова, – перебила София.

– Именно. Она еще наверняка разрушит чей-нибудь брак, вот записалась в клуб, который ведет Расс, они ездят помогать в бедный район, ну я и спросила, кто еще поедет с ним отвозить подарки. А он словно ждал этого вопроса. Даже не дал мне договорить. “Только Китти Рейнолдс”. Китти тоже в их клубе. Она уже на пенсии, раньше преподавала в старших классах. Меня удивило, что он так быстро ответил. И еще эта рубашка, и ходит враскачку, ну и вот.

– Ну и вот.

– Он никогда о ней не говорит. О Фрэнсис. Я как-то раз видела ее на парковке, когда они уезжали в Чикаго. Он единственный раз упомянул о ней, когда я спросила его про тот вечер.

– Она молода.

– Моложе него. У нее сын-старшеклассник.

– Молодость есть молодость, – заметила София. – Коста любит поговорить о том, как в первый теплый весенний денек женщины выходят на улицу в легких платьях. Мужчине приятно видеть хорошеньких молодых женщин, это поднимает ему настроение. В этом нет ничего дурного. Мне и самой приятно смотреть на эти легкие платья.

Примечательно, что София, всегда бравшая на себя роль обвинителя, когда Мэрион защищала Расса, вдруг так переменилась и теперь, когда Мэрион усомнилась в муже, призывает ее быть снисходительной. Что это, гадала Мэрион, тонкий психологический прием или способ добиться того, чтобы она ходила сюда каждую неделю и платила по двадцать долларов?

– Боюсь, я еще не достигла такого высокого уровня, – раздраженно ответила Мэрион. – Знаете, почему я съела печенье? Потому что за одно утро увидеть счастливой еще и Бекки – это слишком.

– То есть вам было приятнее, когда Расс страдал.

– Наверное… Разве мы с вами решили, что я неплохой человек? Если да, я, должно быть, пропустила.

– Вам кажется, что вы плохой человек.

– Я знаю, что я плохой человек. И вы даже не представляете насколько.

Улыбка Софии сменилась строгой гримасой. Она точно знала, когда нужно нахмуриться, как положено психотерапевту, и это было до смешного предсказуемо. Мэрион злило, что с ней обходятся как с ребенком.

– Я могла съесть хоть все печенье, – сказала она. – И я не сделала этого потому лишь, что ничего не осталось бы Джадсону. Но я точно могла бы съесть всё. Шесть фунтов за три месяца голодания, и не то чтобы кто-то это заметил. Не то чтобы я заслуживаю быть стройной. Та мерзость, которую я каждое утро вижу в зеркале, – все, что я заслужила.

София покосилась на блокнот на пружинке, лежащий на приставном столике. Она с лета ничего не записывала в блокнот. Этот взгляд предвещал опасность.

– Кстати, дело не только во мне, – продолжала Мэрион. – Я вообще думаю, что все люди плохие. И что иначе не может быть: человек плох по природе своей. Если бы я правда любила Расса, разве не радовалась бы, видя, что он снова счастлив? Пусть даже увлекся прекрасной молодой вдовой и скрывает от меня это? Получается, на самом деле я не желаю ему счастья. Я хочу лишь, чтобы он меня не бросал. И когда я утром увидела на нем эту рубашку, пожалела, что вообще ее подарила. Если, оставшись со мной, он будет страдать, так пусть страдает.

– Вы так говорите, – ответила София, – но вряд ли сами в это верите.

– К вашему сведению, – Мэрион повысила голос, – чтобы приходить сюда, я плачу вам деньги, хотя и не могу этого себе позволить, и не собираюсь выслушивать, какие вы с мужем цельные натуры.

– Вы, наверное, меня не так поняли.

– Нет, я отлично вас поняла.

София вновь покосилась на блокнот.

– И что вы услышали в моих словах?

– Что вам не из-за чего переживать. Что у вас счастливый брак. Что вы понятия не имеете, каково это – смотреть на девушку в легком платье и желать ей ужасной жизни, такой же ужасной, как у тебя самой. Что вам так повезло, что вы даже не осознаете, насколько вам повезло. Что вам ни разу не пришлось узнать, насколько же эгоистична вся человеческая любовь, насколько плохи все люди, и что единственная любовь, лишенная эгоизма, – это Божья любовь: слабое утешение, но другого нет.

София медленно вздохнула.

– Вы сегодня мне многое рассказали, – проговорила она. – И мне бы хотелось понять, в чем причина.

– Я ненавижу Рождество. И не могу похудеть.

– Да. Я понимаю, это неприятно. Но я чувствую тут что-то еще.

Мэрион отвернулась к двери. Вспомнила о деньгах в ящике с чулками, об убогом дешевом магнитофоне, который купила Перри. Еще не поздно пойти и купить ему хорошую стереоустановку или качественный фотоаппарат, что-то такое, чему он обрадуется по-настоящему, что хоть немного скрасит тот мрак, который она, мать, поселила в его голове. У других ее детей все будет как надо, а вот у Перри вряд ли, и она очень этого боялась, ей было невыносимо знать, что неуравновешенность, которую она подмечала в нем, он унаследовал от нее. Если и дальше ходить к Софии, к лету деньги закончатся, и останутся разве что мгновения, когда София раз в две недели, не глядя, неловко вывернув кисть, открывала ящик стоящего за спиной комода и доставала оттуда очередную пачку сопора, метаквалона в дозировке по триста миллиграмм, которую Софии бесплатно присылали фармацевтические компании. Эта пачка была единственной неоспоримой пользой, которую Мэрион получала за двадцать долларов в неделю. По рецепту вышло бы дешевле, но она не хотела превращаться в ту, которой выписывают рецепты. Она предпочитала делать вид, будто ее тревожная депрессия временна и эти бесплатные таблетки она принимает лишь от случая к случаю. Тревожившие ее симптомы Перри уменьшились, осенью он вступил в молодежную общину при церкви, и Мэрион позволила себе поверить, что София права и дело действительно в ее браке. Она поверила, что с помощью Софии ей станет лучше. Но лучше не становилось. С сопором она спала крепче, чем прежде после исповеди, но в исповедальне она хотя бы могла сказать о себе самую горькую правду. Она могла быть сколько угодно несчастной и сумасшедшей, и никто от нее не ждал, что она станет бороться за свой брак, который, как она теперь полагала, уже не спасти, потому что, если уж на то пошло, она его не заслужила, потому что добилась его обманом. И заслуживала лишь наказания.

– Мэрион? – позвала София.

– Ничего не получается.

– Чего не получается?

– Ничего. Ни у вас. Ни у меня.

– Праздники – это всегда тяжело. Конец года – это тяжело. А вот с чувствами, которые он вызывает, полезно было бы поработать.

– Прорыв, – с горечью произнесла Мэрион. – У нас очередной прорыв!

– Вам кажется, что вы плохой человек, – подсказала София.

Гонорар в двадцать долларов находился в самом низу шкалы ее расценок, однако все же давал Мэрион право злобствовать, чего она не позволяла себе ни с кем другим, и получать взамен приветливые улыбки.

– Это факт, а не ощущение, – произнесла она.

– Что вы имеете в виду?

Мэрион закрыла глаза и ничего не ответила. Чуть погодя ей стало интересно, что будет, если она продолжит молчать и до конца их часа не скажет ни слова, а потом уйдет не попрощавшись. Сопора хватит еще на неделю, и ей не хотелось говорить Софии ничего, с чем можно поработать, пусть эта пышка сидит и смотрит на закрывшую глаза пациентку, ей хотелось наказать Софию за то, что она ничем ей не помогла, втолковать ей, что она, София, такая же, как она, стать той, кто умеет отмалчиваться, а не матерью и женой, с которой отмалчиваются. С каждой потенциально целительной минутой, проведенной в молчании, Мэрион теряла сорок центов, и умышленная потеря минут казалась ей соблазнительной в силу того же стремления сделать себе назло, какое заставило ее наесться печенья. Единственной пустой тратой, которая принесла бы ей больше злобного удовлетворения, чем молчание до конца часа, было бы молчание с той самой минуты, как она села в это кресло. Жаль, что я так не сделала, подумала Мэрион.

Через несколько минут молчания, прерываемого лишь жужжанием зубоврачебного оборудования в соседних кабинетах, Мэрион взглянула на Софию из-под полуопущенных век и увидела, что та тоже закрыла глаза, сложила руки на коленях и лицо ее совершенно безучастно, точно София решила продемонстрировать Мэрион силу профессионального терпения. Что ж, в эту игру могут играть двое.

Летом, в порыве первого восхищения их платной дружбой, Мэрион открыла Софии правду о том, в чем Рассу солгала или умолчала, и теперь, уж конечно, не скажет. Самое важное – что в сорок первом году она три с половиной месяца провела в психиатрической лечебнице в Лос-Анджелесе, после сильного психотического эпизода, и в Лос-Анджелесе у нее не было никакого кратковременного брака с неподходящим мужчиной, хотя она и говорила Рассу обратное в Аризоне, вскоре после знакомства. То есть мужчина действительно был, и он действительно был женат, но не на ней, однако Мэрион сочла себя обязанной предупредить Расса, что ею уже попользовались и она подержанный товар. “Призналась” она, заливаясь приличествующими случаю слезами, поскольку боялась, что ее “брак” и “развод” отпугнут этого доброго и красивого юного меннонита и он больше не захочет ее видеть. К счастью, великодушие Расса и его сексуальное влечение к ней одержали верх. (А вот его более строгих родителей-меннонитов это действительно отпугнуло.) Мэрион верила, что в Аризоне стала другим человеком, что обращение в католицизм помогло ей обрести твердую почву под ногами и что тот кошмар, который ей привелось пережить в Лос-Анджелесе, уже над нею не властен. К тому времени, когда она рассказала Рассу половину правды о половине своей истории, она уже не ходила на исповедь.

И лишь двадцать с лишним лет спустя, добравшись до исповедальни Софии, Мэрион осознала, как отчаянно ей требовалось облегчить душу. Врачебную тайну блюдут так же строго, как тайну исповеди, а значит, она может без опаски выложить пышке всё, но кое-какие тайны Мэрион осмелилась поверять только Богу (и, единожды в Аризоне, священнику, Его посреднику на земле). София не отпустила ей грехи, но избавила от страха, что у Мэрион маниакально-депрессивный психоз. Оказалось, что это всего лишь хроническая депрессия с проявлениями обсессивно-компульсивного и отчасти шизоидного расстройства. По сравнению с маниакальной депрессией эти термины казались утешительными.

История, которую Мэрион рассказала летом, когда София что-то записывала в блокноте, до известной степени совпадала с той, которую она рассказала юному Рассу. Начиналась история с ее отца Рувима, толкового сына немецкого еврея-вдовца, сапожника из Сан-Франциско; примерно в то время, когда было знаменитое землетрясение, Рувим учился в Беркли. Рувим болел за футбольную команду Беркли, “Золотые медведи”, и это навело его на мысль открыть фабрику спортивной одежды. Занятия спортом в школах и университетах были как никогда популярны, и по окончании Беркли Рувим преуспел, продавая школам спортивную форму. А вот с университетами дела вели потомки старых калифорнийских семейств, и в их круг евреям был путь заказан. Мэрион полагала, что отчасти холодный коммерческий расчет, отчасти светское честолюбие и, пожалуй, в меньшей степени сексуальное влечение побудило Рувима приударить за “артисткой” из этого круга. Мать Мэрион, Изабелла, калифорнийка в четвертом поколении, происходила из семьи, чьи некогда обширные владения как в городе, так и в округе Сонома, к тому времени, как она познакомилась с Рувимом, почти все распродали – из-за неумелого хозяйствования, несвоевременной уплаты долгов, что-то передали на благотворительность, дабы возвыситься в общественном мнении, что-то неразумно разделили меж бестолковыми наследниками. Один из братьев Изабеллы жестко управлял остатками фамильных земель в Сономе, второй был малоизвестный пейзажист с пустым карманом. Сама Изабелла вроде бы имела смутное стремление стать музыкантшей, но, казалось, только и делала, что наслаждалась культурной жизнью Сан-Франциско, раскатывала в автомобилях богатых друзей и по нескольку дней гостила в их загородных домах. Мэрион так и не узнала, каким именно образом Рувим пробрался в один из этих домов, но не прошло и двух лет, как он с помощью выгодного брака заключил договоры с кафедрами физического воспитания Стэнфорда и Калифорнийского университета. К рождению Мэрион он уже был крупнейшим производителем спортивной одежды к западу от Скалистых гор. Он построил для Изабеллы трехэтажный дом в Пасифик-Хайтс: там-то и росла Мэрион (некоторое время богатая девочка).

На ее памяти дом был темнее католических небес. Плотные шторы приглушали и без того тусклый из-за тумана дневной свет, падавший на тяжелую мебель мореного дуба, которая тогда была в моде. Мать относилась к ним с Шерли как к отклонениям, каждое из которых по необъяснимой причине провело в ее теле девять месяцев, а к родам – как к досадной необходимости прервать на время светскую жизнь, но в целом как к облегчению сродни тому, какое испытываешь, когда выходит почечный камень. В сердце отца, пожалуй, хватило бы места двум дочерям, если бы первая, Шерли, не заполонила его целиком. Обсессивность (как называла ее пышка) помогала ему вести бизнес, управлять компанией “Спорттовары Запада”, которой он посвящал по шестьдесят, а то и семьдесят часов в неделю, но дома он именно из-за этого не замечал Мэрион. Любимицей Рувима была Шерли. Если ему и случалось взглянуть на Мэрион, то лишь затем, чтобы спросить: “А где твоя сестра?”

Из них двоих Шерли и правда была красавицей, даже в детстве, и принимала его обожание как должное. Утром в Рождество она не срывала упаковку со своих богатых трофеев с жадностью обычного ребенка. Она разворачивала подарки аккуратно, как продавец, внимательно проверяла, нет ли производственных дефектов, и раскладывала по категориям, точно мысленно сверяла с накладной. Голосок ее то и дело звенел мелодично: “Спасибо, папочка”, точь-в-точь как кассовый аппарат. Мэрион находила спасение от такого излишества, целиком сосредоточившись на одной-единственной кукле, одной-единственной игрушке, мать же зевала, не скрывая скуки.

Рождество было для матери вынужденной разлукой с четырьмя подругами, вместе с которыми она делала все. Они происходили из старинных семейств, чье состояние не оскудело, и хотя у трех из четверых были мужья и дети, все подруги были влюблены в свою компанию. В Лоуэлле они были Великолепной Пятеркой из выпуска 1912 года, еще во время учебы дружно решили, что, если мир сомневается в их великолепии, тем хуже для него, а не для них, и до конца дней им не надоедало вместе ходить на ланчи, за покупками, на лекции и в театр, вместе читать книги, вместе участвовать в тех общественных делах, которые стоили того. Со временем Мэрион поняла, что положение матери в пятерке было самым шатким – семья ее не настолько богата, она сама вышла замуж за еврея, – а потому она так фанатично его отстаивала. Изабелла все время боялась оказаться пятым колесом и в Рождество переживала из-за того, что мужья трех ее подруг тоже дружат, а значит, подруги могут где-то встретиться не в составе их пятерки.

Отец Мэрион беспрестанно баловал Шерли, и это было не единственное, что он не переставал делать. Мэрион было лет шесть или семь, когда он, похоже, совсем перестал спать. Проснувшись среди ночи, она слышала, как двумя этажами ниже отец играет регтайм (играть на пианино он выучился самостоятельно). Еще он самостоятельно выучился на архитектора и другие ночи проводил в одиночку с чертежными инструментами, работая над проектом дома побольше. Он скупал компании крупнее и мельче собственной, одержимый целью открыть по всей стране сеть спортивных магазинов, приобретал рискованные ценные бумаги, пользуясь своей исключительной проницательностью финансового аналитика, своим исключительным даром – умением вовремя купить акции с маржой. Он курил огромные сигары, ходил в енотовой шубе на футбольные матчи команды Калифорнийского университета, иногда брал на принадлежавшие ему дорогие места напротив средней линии Мэрион, поскольку ни Шерли, ни мать футболом не интересовались. Всю игру он говорил без умолку, используя термины, которых семилетняя девочка в основном не понимала. Он знал имена всех игроков “Золотых медведей” и всегда носил с собой блокнот, рисовал в нем крестики и нолики, объясняя Мэрион тактику прошедшей игры, показывал планы будущих матчей, которые рассчитывал показать главному тренеру Калифорнийского университета, Нибсу Прайсу, с чьей работой, признавался отец по секрету, он сам справился бы не в пример лучше. Он никогда ни на кого не кричал, но говорил так громко и оживленно, что на них поглядывали другие болельщики, и Мэрион было неуютно.

До чего же экономика страны похожа на душевную болезнь! Впоследствии Мэрион гадала, долго ли продолжалась бы у отца маниакальная стадия, не рухни фондовый рынок, и, если болезнь его началась бы раньше, удалось бы отцу в разгар Депрессии задержаться в маниакальной стадии. Размышлять об этих гипотезах было непросто, потому что по прошествии лет крах биржи и крах ее отца казались неизбежно взаимосвязанными. После Черного вторника отец, как положено, лихорадочно пытался спасти то, что осталось от обремененного долгами имущества, однако, когда он, прежде чем уйти на работу, звонил из кабинета в Нью-Йорк, голос у него был такой же, каким отец некогда отдавал распоряжения о похоронах своего отца. Вернувшись из школы, Мэрион застала его в гостиной, без пиджака, в подтяжках: он таращился на холодную каминную решетку. Порой он рассказывал о единственной неудаче, выпавшей на его долю, и как ни мало восьмилетняя Мэрион смыслила в маржинальных покупках и срочных контрактах в горнодобывающей промышленности, ее мать и сестра не удосуживались поинтересоваться и этим. Мать бывала дома реже обычного, а Шерли досадовала на обмеление потока предназначенных ей товаров, на скудность Рождества 1929 года, на то, что коттедж в Ларкспуре, в бассейне которого она намеревалась поплавать будущим летом, испарился без следа.

Способности ее отца подтверждало то, что даже когда свет померк перед его глазами, он не только ухитрился сохранить дом, но и по-прежнему кормил семью, оплачивал Шерли уроки танцев и вокала. Теперь он заведовал в “Спорттоварах Запада” отделом сбыта: продал компанию дешевле балансовой стоимости, чтобы покрыть прочие свои потери. В таком же, если не хуже, душевном состоянии, в каком Мэрион впоследствии угодила в больницу, он каждый рабочий день вытаскивал себя из кровати, тащился в ванную, чтобы повозить по щекам бритвой, затаскивал себя в трамвай, потом на совещания в компании, которую уже не надеялся вернуть, после чего тащился домой к безжалостной жене, любимой дочери, чье разочарование его мучило, и Мэрион, которая винила в случившемся себя. Будучи невидимкой, она замечала то, чего не видели остальные трое. Она знала: что-то не так.

И когда отец тоже стал невидимкой, серовато-бледным призраком, который спит в кабинете, разговаривает шепотом и качает головой в ответ на просьбу повторить сказанное, Мэрион заботилась о нем как умела. Вечерами дожидалась его на остановке трамвая, спрашивала, как дела у его “Золотых медведей”. Стучалась в жуткую закрытую дверь кабинета и, не обращая внимания на стоявшую там вонь, вносила фрукты. Отец любил фрукты больше всего, их калифорнийское изобилие и свежесть, и даже сейчас в его глазах блестел огонек, когда Мэрион совала ему порезанную на дольки грушу. Он жевал без улыбки, но кивал, точно признавая: груша вкусная. Мэрион уже лет в десять (а потом и в одиннадцать, и в двенадцать) понимала, как тесно переплетены добро и зло. И когда ей удавалось скормить отцу фрукты, невозможно было понять, чем вызвано то радостное волнение, которое она ощущала, наблюдая, с каким удовольствием он ест, – чистой любовью или тем, что она лучшая дочь, чем ее сестра.

Казалось, тяжелым годам, как и Великой депрессии, не будет конца. Осенью 1935 года Шерли села в купейный пульмановский вагон поезда, шедшего на восток: ей так же не терпелось сбежать из Сан-Франциско, как Мэрион ее спровадить. Отцу, проявившему былую финансовую ловкость, удалось оплатить Шерли семестр обучения в Вассаре, исполнив тем самым давнее обещание. Но это усилие, похоже, его добило. В течение нескольких недель после отъезда любимицы ничто не могло заставить его одеться и пойти на работу. Изабелла, шесть лет не знавшая для своего образа жизни угрозы страшнее, чем повальное увлечение контрактным бриджем, в котором – о ужас! – могут одновременно участвовать максимум четыре игрока, вынуждена была наконец спуститься с небес на землю. Она заняла небольшую сумму у своего брата-юдофоба из Сономы и уговорила владельцев “Спорттоваров Запада” дать ее мужу короткий отпуск. И хотя Мэрион всегда казалось, что они с Шерли вытянули не самый счастливый билет в материнской лотерее, она невольно восхищалась находчивостью Изабеллы в трудную минуту. Инстинкт самосохранения, одержанные ею победы в борьбе за то, чтобы сохранить положение в пятерке, по-своему заслуживали и жалости, и похвалы. Так что Мэрион как всегда винила себя за то, что сделал отец.

Беда в том, что она открыла для себя театр. Талантом в семье считали Шерли, а Мэрион не замечали, но едва сестра укатила в Вассар, как Мэрион с лучшей подружкой отправились на прослушивание для школьной осенней постановки по “Пяти маленьким Пепперам”. Потому ли, что Мэрион была невысокой, но ей дали роль младшей из Пепперов, всеобщей любимицы Фронси, и выяснилось, что у нее тоже талант. С привычным двойственным чувством, толком не понимая, хорошо ли то, что она делает, или плохо, на репетициях Мэрион преображалась, ее замечали другие актеры, она впадала в своего рода транс саманесвоякости. А поскольку происходило все в школьном театре, она влюбилась в вихлявые, пахнущие краской задники, в большие щелкающие рычаги светового щита, в висящий за кулисами жестяной лист, которым было бесконечно весело изображать гром. И после школы, вместо того чтобы идти домой и присматривать за отцом, она оставалась репетировать и малевать задники.

В начале декабря, на первом прогоне спектакля, когда Мэрион-Фронси готовилась очаровывать зрителей, в театр вошла завуч с седой косицей и, остановившись у сцены, окликнула Мэрион. День выдался дождливый, в половине пятого уже стемнело. Завуч молча отвела Мэрион домой, где уже собрались все четыре материны подруги. Мать с безучастным лицом сидела у стылого камина, на коленях ее лежал сложенный лист бумаги. Произошел несчастный случай, сказала она. Но потом, вероятно, затрудняясь смягчать слова при подругах, покачала головой и исправилась. С прежним безучастным лицом она сообщила Мэрион, что отец покончил с собой. Она раскрыла объятия, приглашая Мэрион пасть ей на грудь, но Мэрион развернулась и выбежала из комнаты. Чтобы очутиться в кабинете, найти там отца и убедиться, что все ошиблись, нужно было пробежать два лестничных марша, но ей казалось, что она спускается, падает в туннель вины, навстречу наказанию. В ушах звенел странно-далекий крик девочки, которую наказывают.

Тем утром какой-то шкипер заметил, как незнакомый мужчина везет красную игрушечную тележку по пирсу неподалеку от форта Мейсона. Чуть погодя шкипер снова посмотрел на пирс (незнакомец просто не успел бы никуда уйти), тележка стояла в самом конце. Через два часа, когда тело подняли из воды, полиция обнаружила, что в тележке лежала цепь, которой мужчина обмотал шею и плечи, прежде чем прыгнуть с пирса. Игрушечную железную тележку, сделанную на совесть (красная эмаль даже не потускнела), когда-то подарили Шерли на Рождество, потом в тележке стояли горшки с геранью в саду за домом. Мэрион так и не прочла записку, которую оставил отец, пока мать где-то завтракала с подругами, но он явно не попрощался и не попросил прощения, а рассказал ей то, о чем прежде умалчивал, – правду о материальном положении семьи. Положение было отчаянным, все имущество арестовано за долги, они угодили в паутину мошенничества и банкротства. Последние деньги, на которые теоретически можно было бы сыграть на бирже, отец потратил на первый семестр Шерли в Вассаре.

В истории, которую Мэрион рассказала Софии, в той истории, которую она сочинила в лечебнице и в годы католических самокопаний, вина ее была неотделима от присущей ей способности к диссоциации. Через два дня после смерти отца она решительным щелчком рычага светового щита перевоплотилась во Фронси Пеппер, сказав себе, что жизнь продолжается, и два часа блистала на сцене. После каждого из трех представлений она возвращалась к своей вине и скорби. Но теперь она знала, что в ее воле щелкнуть внутренним выключателем. В ее воле выключить самосознание и наделать гадостей ради минутного удовольствия. С уловки диссоциации началась ее болезнь, но тогда она еще об этом не знала.

Им с Шерли дали закончить семестр там, где они учились, но дом должны были забрать за долги, а мебель продать с молотка. Мать решительно заявила ей, что она, Изабелла, некоторое время погостит у самой богатой своей подруги. Шерли, не удосужившаяся приехать на похороны, оплаченные кузеном отца, которого они раньше в глаза не видели, планирует поискать работу и жилье в Нью-Йорке. Но как быть с Мэрион? Бабушка по матери выжила из ума, а гостить у подруги вдвоем – это слишком. Единственные, кто мог взять Мэрион, – братья матери. Если бы мать отправила ее в Аризону к дяде Джеймсу, пейзажисту, пожалуй, Мэрион спаслась бы от себя самой. Но Изабелла была уверена, что Джимми гомосексуал, следовательно, в опекуны не годится, и приютить Мэрион до окончания школы согласился Рой, младший брат Изабеллы, который жил в Сономе.

Рой Коллинз был человеком широкой души: в ней для всех хватало ненависти. Он ненавидел предков за то, что промотали деньги, которые должны были бы достаться ему. Он ненавидел Рузвельта, профсоюзы, мексиканцев, артистов, педиков и светских лицемеров. Особенно он ненавидел евреев и свою светскую лицемерку-сестру, которая вышла замуж за еврея. Но он не такой слабак, как его братец-педик или зять-самоубийца, он не уклоняется от семейного долга. У него четверо детей, ради которых он трудится, не покладая рук, в фирме по продаже сельскохозяйственной техники, а фирму он основал на те гроши, что достались ему от деда с бабкой. И хотя жена и дети были слишком запуганы, чтобы отважиться ему возразить, ему нравилось напоминать им за каждой трапезой, как тяжко он трудится. Мэрион считала, что Рой не лучший опекун, но у него были деньги. В отличие от ее отца, он был гораздо богаче, чем можно было предположить по его скромному дому в Санта-Розе. В разгар Депрессии ему удалось сохранить платежеспособность фирмы, и, как единственный распорядитель садов и виноградников, он так охотно сам себя кредитовал (от имени и по поручению семейного фонда, имуществом которого распоряжался), что в конце концов владения стали называть по его имени. Мэрион узнала об этом лишь когда уехала в Аризону, но это хотя бы отчасти объясняло, почему Рой кормил и одевал ее три с половиной года и почему он так сильно ненавидел брата с сестрой. В противном случае было бы труднее их ограбить.

До пятнадцати лет Мэрион была послушной дочерью, кроткой дочерью, но жизнь с Роем Коллинзом вынуждала ее то и дело щелкать выключателем. Они ругались из-за того, что она начала курить. Ругались из-за того, как она носила носки, из-за школьных подружек, которых она приводила домой, из-за помады, которую она якобы украла в аптеке (чего Рой не мог доказать). Щелкнув выключателем, она не соображала, какие слова кричит. В новой школе ее тянуло к театральным девушкам, к беспутным девушкам и к парням, которые за ними ухлестывали. У нее самой были все данные, необходимые для беспутной девушки: она была городская, ее отец покончил с собой. Она дымила не переставая и огорчала других рассказами о самоубийстве. Мэрион надеялась, что, если будет вести себя достаточно скверно, Рой не выдержит, возненавидит ее и отправит еще куда-нибудь. Но он смекнул, чего она добивается, и садистски отказывал ей в этом. Значительно позже она догадалась, что, возможно, он испытывал к ней сексуальное влечение: люди всегда жестоки к тем, кого боятся полюбить.

Ее лучшая подруга, Изабелла Уошберн, была выше и красивее Мэрион, ослепительная блондинка с остреньким носиком, сводившим парней с ума, но Мэрион была умнее, смелее и смешила Изабеллу. Та считала себя актрисой, но в Театральное сообщество для школьников вступать не собиралась. Ей больше нравилось ходить в кино, куда билетеры, не в силах устоять перед прелестью ее носика, частенько пропускали Изабеллу и Мэрион бесплатно. От прежней Мэрион сохранилось одно лишь воспоминание, но театр оставался для нее местом, которое отвлекло ее от отца, местом вины, так что, хотя Мэрион наверняка верховодила бы в театральном сообществе, она больше не бывала ни на одном прослушивании. Вместо этого она ринулась в драму реальной жизни: обсуждала парней, провоцировала парней и в конце концов влюбилась в парня по имени Дик Стэблер, который жил по соседству с Коллинзами.

У Дика были густые брови и хриплый голос, он от рождения чуть шепелявил, и когда Мэрион слышала его, у нее подкашивались ноги: Дик выглядел и говорил в точности как Хитклифф из “Грозового перевала”, каким она его представляла. Родители Дика небезосновательно ей не доверяли, и в выпускном классе ее жизнь превратилась в драматический сериал: уловки, тайные свидания на лоне природы, где их никто не увидит и можно целоваться с Диком и позволять ему трогать ее грудь. Мэрион считала себя “озабоченной”: порой ей так сильно хотелось секса, что глаза в прямом смысле вылезали из орбит, до боли, до смерти. Она была готова на все, чего захочет Дик, в том числе и выйти за него замуж, но он собирался поступить в колледж и найти себе жену получше, чем Мэрион. Однажды весной родители Дика глубоко за полночь услышали шум, доносившийся из гостиной, отец спустился проверить, в чем дело, включил самый ослепительный свет во всей Санта-Розе и обнаружил Мэрион с Диком на диване – они лежали рядом, хоть и в одежде. После этого недоразумения и под неослабным напором родительского неодобрения страсть Дика к Мэрион угасла. Она осталась одна и чувствовала себя плохой и грязной. Ее дядя в очередном приступе гнева дошел до того, что назвал ее “шлюхой”, и вместо того чтобы заорать на него в ответ, как бывало не раз, она залилась слезами раскаяния.

Мать в Сан-Франциско по-прежнему гостила у подруги. В редких письмах к Мэрион уверяла, будто скучает по своей малышке, но не считала себя вправе навязывать подруге еще одну гостью, а в Санта-Розу не ехала, чтобы не выслушивать враждебные тирады Роя. За месяц до окончания школы Мэрион приехала на автобусе в город, чтобы пообедать с матерью в “Тедиче”: они не виделись восемь месяцев. Она приехала поговорить о будущем, но матери, чьи волосы поседели, а краснота щек свидетельствовала о том, что пить она начинает с утра, не терпелось поделиться удивительными новостями о Шерли. Несколько трудных лет та проработала в отделе парфюмерии в “Гимбелсе”, теперь же на Бродвее — правда, роль маленькая, но она начала актерскую карьеру, и ее наверняка ждут роли крупнее. Материнская гордость (качество, прежде Изабелле не свойственное), пожалуй, умилила бы Мэрион, до того очевидно Изабелла старалась не отставать от подруг, чьи сыновья учились в университетах Лиги плюща, если бы эта новость не привела Мэрион в ярость: о ней забыли. Ей вдруг захотелось, чтобы мать и сестру убили – кто угодно, пусть даже она сама, – чтобы отомстить за то, что они сделали с отцом. Особенно нужно было убить “талантливую” сестрицу. И когда официант принес жареную камбалу, коронное блюдо “Тедича”, Мэрион затушила о тарелку сигарету.

Дома, в Санта-Розе, Рой Коллинз вынимал ей душу, заставляя чувствовать стыд и раскаяние, и почти убедил ее в том, что ей очень повезет, если после школы ее возьмут в его фирму секретаршей. За месяцы одержимости Диком Стэблером она позабыла прежнюю мечту отправиться вместе с Изабеллой Уошберн в Лос-Анджелес и стать кинозвездой. Они редко виделись с Изабеллой, и Мэрион почти не питала иллюзий. И хотя она докурилась до того, что, как выяснилось в кабинете врача, весила всего сто три фунта, внимательные наблюдения за икрами и лодыжками, мелькавшими на экране кинотеатра “Калифорния”, навели Мэрион на подозрение, что ее крестьянские ноги не годятся для Голливуда. Изабелла же, чьи ноги были красивее, по-прежнему планировала поехать в Лос-Анджелес, и приглашение Мэрион оставалось в силе. Мэрион сидела в “Тедиче”, смотрела, как ее окурки мокнут в расплавленном сливочном масле с петрушкой, слушала, как мать щебечет о делах музыкального комитета женского клуба “Франциска”, под злым взглядом своей “малышки” явно не решаясь перевести разговор на ее будущее, и чувствовала ярость такой убийственной силы, что решение пришло само собой. Мэрион поедет в Лос-Анджелес, щелкнет выключателем и посмотрит, что будет. Она обратит на себя внимание и непременно кого-нибудь убьет. Кого именно, она пока не знала.

Изабелла придумала план, как заявить о себе в Голливуде, но для этого требовалась помощь ее кузена, лечащего врача Уильяма Пауэлла[20], и хотя подруга храбро предложила Мэрион участвовать, но, похоже, не обрадовалась, когда та решила поехать с нею. В Лос-Анджелесе, в отеле “Джерико”, куда они ретировались, обнаружив, что во все пристанища для начинающих актрис нужно записываться в очередь, Изабелла уже не смеялась каждой шутке Мэрион. И когда кузен-врач позвал ее на ланч, она решила, что лучше встретится с ним одна. Мэрион все поняла, добавила Изабеллу в список тех, кого нужно убить, и перебралась в женский пансион на Фигероа-стрит. Она сходила в несколько агентств, рекламу которых видела в газете, но таких, как она, там были миллионы. Мэрион истратила триста долларов, которые дал ей Рой Коллинз, раздраженно поклявшись не давать больше ни гроша, и устроилась секретаршей в канцелярию “Лернер моторе”, крупнейший магазин компании “Дженерал моторе” в Лос-Анджелесе. С первой зарплаты она купила пачку старых пьес по пять центов за штуку и читала их вслух у себя в комнате, пытаясь воскресить ощущение самонесвоякости, но для этого ей нужен был театр, а она понятия не имела, как туда попасть. Как Шерли это удалось? Быть может, в ней разглядели актрису, когда она стояла за прилавком парфюмерного магазина?

Ее первое одинокое Рождество оказалось не настолько плохим, насколько потом не казалось хорошим. Сослуживица из “Лернера” пригласила ее на ужин в кругу семьи, но Мэрион надоели чужие семейные праздники. Днем она доехала на трамвае до конечной в Санта-Монике и сидела в одиночестве на скамейке, одну за другой вынимала из пачки сигареты, писала в дневнике. Перечитала запись, сделанную годом ранее, когда Дик Стэблер подарил ей серебряную цепочку, а она ему томик Халиля Джебрана в кожаном переплете, и каждую ее минуту окрашивала тоска по прикосновениям Дика. В Санта-Монике стояла прекрасная погода, вдалеке, над зимней дымкой, плыли бесплотные заснеженные вершины. Казалось, ей более-менее удалось достичь равновесия. Восточный ветерок отгонял от берега густой туман, и под бесконечно повторявшийся плеск волн, размеренно, точно дыхание, набегавших на ровный просторный берег, медленно садившееся солнце уже не смущало ее напоминанием о том, что жизнь проходит. Ее внешнее спокойствие уравновесило гнет, томивший ее последнее время, – гнет одиночества и чего-то менее определимого, какого-то смутного страха. Она была достаточно интересна самой себе, чтобы сидеть в одиночестве, достаточно симпатична, чтобы притягивать взгляды проходивших мимо отцов семейств, достаточно стойка, чтобы никто подолгу ее не тревожил, и достаточно умна, чтобы понимать: никто не разглядит в ней актрису, пока она сидит здесь на скамейке, это всего лишь мечты. И когда наконец солнце утонуло в тумане, она дошла до первого открытого кафе и съела индейку с консервированной подливкой, картофельным пюре и кусочком клюквенного желе.

– Мэрион? – позвала София Серафимидес.

У Мэрион закололо бедро. Она привыкла, что иногда у нее затекают руки или ноги, но бедро у нее не немело с последней беременности. Она подозревала, что во всем виноват лишний вес.

– Боюсь, у нас почти не осталось времени, – сказала София.

Мэрион поерзала, чтобы кровь прилила к бедру, и открыла глаза. За окном снег падал на рельсы. Сквозь полуопущенные жалюзи казалось, будто снежинки летят быстрее, чем на самом деле.

– Мне хотелось бы знать, почему вы молчали, – продолжала София. – Если вы готовы об этом поговорить, можем продлить сеанс. Несколько пациентов отменили визиты, так что вы у меня сегодня последняя.

– У меня с собой только двадцать долларов.

– Что ж, – София приветливо улыбнулась. – Если хотите, считайте это рождественским подарком.

Мэрион поежилась.

– Мне кажется, этот праздник вызывает у вас определенные воспоминания, – предположила София. – Вы расскажете какие?

Мэрион снова закрыла глаза. Рождество, которое она провела в одиночестве в Санта-Монике, похоже, было последним днем, когда она чувствовала гармонию с внешним миром. В первые недели 1940 года буря за бурей обрушивала дожди на побережье Южной Калифорнии. В тот вечер, когда Мэрион задержалась на работе, чтобы напечатать документы по невообразимой сделке, которую заключил Брэдли Грант, улицы маслянисто чернели от ливня. Глубоко за полночь косой дождь хлестал в окно ее комнатушки в пансионе, когда Мэрион записала в дневнике: “Случилось нечто ужасное, я не знаю, как быть. Это не должно повториться”.

Брэдли Грант был лучшим продавцом в “Лернере”. И хотя Мэрион была одинока, она привыкла в обеденный перерыв есть свой сэндвич в пустом кабинете в отделе запчастей. Там, по крайней мере, никто не отвлекал ее от книги, пока к ней не повадился врываться Брэдли Грант. Он был старше ее на пятнадцать лет, худощавый, точно подросток; трудно сказать, был ли он миловиден: скорее походил на героя мультфильма – слишком уж подвижным было его лицо и особенно большой рот. Заметив у Мэрион томик новелл Мопассана, Брэдли вторгся в ее обеденное святилище, чтобы поговорить о Мопассане. Он обожал читать, по образованию был филолог. Мэрион поразило, что Брэдли настолько увлечен собой и его настолько переполняют слова, что приходится искать им место даже в отделе запчастей, но однажды он принес ей из дому “Памяти Каталонии” английского писателя Джорджа Оруэлла. Брэдли тревожился из-за подъема фашизма в Европе, о котором Мэрион почти ничего не знала. Она послушно прочитала Оруэлла и начала обращать внимание на первые страницы газет, чтобы не показаться Брэдли полной невеждой. Однажды он заметил, что такой умнице и красавице, как Мэрион, место в приемной, и на следующий же день ее перевели в приемную. Рядовые продавцы “Лернера” трудились до седьмого пота, в полдень меняли нательное белье и каждую пятницу со страхом ждали увольнения, Брэдли Грантом же дорожили настолько, что ценнее его был только сам Гарри Лернер, хозяин магазина. Получив повышение, в обеденный перерыв Мэрион по-прежнему уходила с сэндвичем в пустой кабинет. Вряд ли кто разглядит будущую актрису в секретарше, которая печатает в приемной и приносит папки с документами.

Когда Мэрион только-только появилась на свет, важным для нее был один-единственный день в календаре, день ее рождения, но с течением жизни появлялись другие даты, отмеченные восторгом или скверной, день, когда покончил с собой отец, день, когда она вышла замуж, дни, когда родились ее дети, так что в конце концов календарь пестрел важными датами. Вечером двадцать четвертого декабря перед самым закрытием в их магазин вошел молодой человек в насквозь промокшей фетровой шляпе. К нему бочком подошел рядовой продавец, но молодой человек лишь отмахнулся от него. В “Лернере” всех, кто заходил к ним щегольнуть познаниями в автомобилях, выслушать лесть продавцов или просто погреться, не собираясь ничего покупать, звали Джейками Барнсами[21]. Брэдли Грант, который выдумал это прозвище и за сегодня уже продал три машины, подошел к столу Мэрион с яблоком в руке и, не торопясь, съел его, поглядывая на юного Джейка Барнса. “Красивые у него ботинки. – Брэдли бросил огрызок в ее мусорную корзину. – Тебе никуда не надо?” Мэрион никогда никуда не было надо. В следующий миг Брэдли подошел к Джейку Барнсу и, взяв его за плечо, усадил в новехонький “бьюик сенчури”. Мэрион наблюдала, как на лице Брэдли, точно в мультфильме, сменяют друг друга гримасы удивления, безразличия, участия, строгости. Плавной походкой, которая позволяла спешить и при этом создавала впечатление, будто он никуда не спешит, Брэдли вернулся к столу Мэрион, велел не закрывать магазин и не отпускать управляющего.

– Мы с Джейком пока сбегаем за деньгами, – с этими словами он так же плавно отошел прочь.

Через час Брэдли и юный покупатель вернулись, Мэрион печатала документы.

– Ну как, правда просто? – ликующе произнес Брэдли, когда покупатель ушел, и постучал кулаком о кулак, точно собирался бросить игральные кости. – На что поспорим, что я сегодня продам еще одну машину? – Его энергичность напомнила Мэрион, каким был до краха отец. Они остались одни в магазине, и без разрешения управляющего Брэдли не мог ничего продать. – Получишь бифштекс на косточке, – продолжал он. – Ну как, на что спорим?

Не успела она ответить, как он схватил зонт и выбежал из магазина. Мэрион вышла покурить и видела, как Брэдли тормозит машины на углу Хоуп и Пико, видела, как водители опускают стекла, видела, как он указывает на их автомобили и на магазин. Это было безумие, она не понимала, ради кого он старается, ради нее или ради себя, но, наблюдая за ним, чуяла смутный страх. Впоследствии, в Аризоне, она пришла к мысли, что Брэдли с зонтом под дождем был предвестьем сущего зла. Тем, кто не относится к рьяным католикам, невдомек, что Сатана вовсе не обаятельный образованный искуситель и не забавный краснолицый демон с вилами. Сатана – беспредельная боль, уничтожающая разум.

– Этот джентльмен разумно рассудил, что больше не хочет ездить на “понтиаке”. – Брэдли ввел в магазин лысого толстяка, от которого пахло выпивкой. Не прошло и получаса, как он нашел покупателя, но косой дождь и брызги из-под колес вымочили его до нитки. Брэдли попросил Мэрион сделать джентльмену кофе, пока он сам (тут он подмигнул ей) побеседует с управляющим, потом попросил у нее ключи от красного двухместного “олдсмобиля” тридцать пятого года, на который джентльмен пожелал обменять с доплатой свой “понтиак”. Джентльмен, добавил Брэдли, расплатится именным чеком. Мужчины удалились на заднюю парковку, где стоял красный “олдсмобиль”. Мэрион, пожалуй, ушла бы, оставив Брэдли с покупателем, если бы Рой Коллинз не приохотил ее нарушать правила. И когда лопух на “олдсмобиле” уехал, Брэдли достал плоскую бутылку с пинтой виски и две чистые кофейные чашки. Усевшись в кресло возле стола Брэдли, нагретое жирной задницей лопуха, Мэрион заметила небольшой снимок из фотоателье – Брэдли, его жена и двое детей. Интересно, подумала Мэрион, купит ли он обещанный бифштекс или уже забыл. Она закурила очередную сигарету, отпила виски.

– Надеюсь, чек не окажется недействительным.

– Не окажется, – ответил Брэдли, – а если и окажется, я возмещу убыток. Все равно мы останемся в барыше.

– Его машина стоила больше?

– Ей всего год! Можно было бы предложить ему обменять ее без доплаты, но тогда он подумал бы: “Так, минутку…” Я назвал наобум цифру и позволил ему сторговаться за полцены.

– Так нечестно, – сказала Мэрион.

– Ничего подобного. Иметь дорогую машину приятно еще и тем, что ты знаешь: тебе это по карману.

– То есть ты сделал ему одолжение.

– Это же психология. Вся наша работа – чистая психология. Моя беда в том, что я чертовски хорошо справляюсь. Видела, как я на улице? Ты когда-нибудь видела подобное?

Она покачала головой, сделала глоток виски.

– Это своего рода мания, – продолжал Брэдли. – Я влип и не могу выбраться, потому что чертовски хорошо справляюсь. Люди понимают, что их облапошили, и все равно поддаются. Приходят сюда, торжественно поклявшись себе, что будут стоять насмерть и торговаться до последнего. Но они-то покупают машину раз в год, если не в десять лет, или вообще еще ни разу не покупали, а я торгую машинами изо дня в день. У них просто нет шансов! Они уступают мне, а дома врут женам. Мол, выгодная покупка. У нас на парковке одна-единственная красная машина, этот лопух купил ее, потому что она красная и потому что, черт побери, второй такой нет, и что же мы сделаем завтра утром? Пригоним туда еще одну красную машину. Клянусь, эта работа губит мою душу.

Мэрион поставила чашку на его стол, решив, что больше пить не будет. Она подумывала, не напомнить ли ему о бифштексе или пойти домой и лечь спать голодной, но из Брэдли потоком лились слова. Он говорил, что в колледже, в Мичигане, писал пьесы, публиковал стихи в студенческом журнале, потом перебрался в Лос-Анджелес, надеялся стать киносценаристом. Тогда его душа была жива, но потом он встретил девушку, у которой были другие мечты, и пошло-поехало: теперь он обычный представитель треклятого среднего класса и зарабатывает на жизнь тем, что облапошивает людей. Ночью к нему приходят идеи, замыслы сценариев – например, во время гражданской войны в Испании дочь тамошнего гитлеровского посла тайно влюбляется в разведчика-республиканца, его жена и дети в заложниках у фашистов, он просит дочь посла помочь им бежать из Испании, а она не знает, то ли он правда ее любит, то ли использует, чтобы спасти жизнь близким, – у Брэдли миллион идей, но когда над ними работать? В конце дня его душа уже ничего не чувствует. Единственная оставшаяся в нем крупица порядочности, единственное, из-за чего он не считает себя худшим человеком на свете, – любовь к сыновьям. Да, они обуза, да, из-за них утекают его творческие силы, но ответственность – единственное, что уберегает его от вечных мук. Понимает ли Мэрион, что он говорит? Он не пожертвует детьми. Он не пожертвует браком. Он никогда не уйдет от Изабеллы.

Страх Мэрион усилился.

– Твою жену зовут Изабелла?

Женщина с фотокарточки действительно походила на Изабеллу Уошберн. Правда, старше и толще, но такие же светлые волосы и остренький носик. Мэрион посмотрела на фотографию, Брэдли встал, обошел вокруг стола, присел перед нею.

– Сколько же души в твоих глазах, – произнес он. – Твоя душа такая живая, я вижу тебя, и мне кажется, я умираю. Я… Боже! Ты понимаешь ли, сколько в тебе души? Я смотрю на тебя и думаю, что умру, если ты не будешь моею, но я понимаю, что ты не можешь быть моею… потому что… или если. Потому что. Если. Ты понимаешь, что я говорю?

Страх ее было не заглушить никаким виски, но она допила оставшееся в чашке. С улицы их было не видно: стоящие в магазине блестящие образцы загораживали обзор, однако с определенного ракурса в свете магазинных огней прохожие могли заметить сидящего у ее ног Брэдли.

– Скажи что-нибудь, – прошептал он. – Хоть что-нибудь.

– По-моему, мне пора домой.

– Хорошо.

– И еще я, пожалуй, поищу другую работу.

– Боже, нет. Мэрион. Я умру, если больше не увижу твоего лица. Пожалуйста, не надо. Клянусь, что не стану тебе докучать.

Даже странно, что мужчина, сидящий у ее ног, так о ней думает. Брэдли, конечно, обаятелен, но, в конце концов, даже если сделать скидку на то, что он женат, он же всего-навсего продавец автомобилей. Мэрион выдержала приступ страха, не утратив здравого смысла. Она хотела было встать, но Брэдли поймал ее за руку и усадил обратно.

– Я написал о тебе кое-что, – сказал он. – Можно я прочитаю тебе, что написал?

И, приняв ее молчание за знак согласия, прочел стихотворение.

Вот входит женщина, чье имя Мэрион

Чьи волосы темны, но пахнут светом,

В ее опущенных глазах горит огонь,

Клубится тьма, и ум ее безбрежен,

Как небеса, он тих и безмятежен:

Священен

– Чьи стихи? – спросила она.

– Мои.

– Твои?

– Первое стихотворение, которое я написал бог знает с каких пор.

– Ты написал обо мне?

– Да.

– Прочти еще раз.

Он прочел еще раз, с застенчивой искренностью, которая его определенно красила. Мэрион запоздало почувствовала виски, ей казалось, будто открылись какие-то шлюзы. Пол кренился, а значит, машины в зале явно стояли на ручниках. Несмотря на то что на ее глазах Брэдли дважды за три часа убедил незнакомца, что тот хочет, чего ему не следовало бы хотеть, Мэрион подумала: вдруг у Брэдли и вправду литературный дар? Предмет его стихотворения уникален, незаменим. Она чувствовала, что в ней и правда горит огонь, клубится тьма и ум ее безбрежен, вдобавок Брэдли ухитрился подобрать рифму к ее имени.

– Еще, – попросила она.

Мэрион надеялась, что с третьего раза уж точно определит, есть ли у него талант или нет. Но так ничего и не поняла, поскольку услышала лишь, что он написал стихотворение о ней. Она откинулась на спинку кресла, позволила виски смежить ей глаза. “Огооо”, – протянула она. Внутренний ее рычажок был выключен – иными словами, ей было все равно. Отец с цепью на шее, мертвый на дне залива. Сестра, которую не догнать, как ни беги. Мэрион все равно.

Когда Брэдли поднял ее на ноги и поцеловал, ее тело словно вновь достигло той стадии возбуждения, в которой его оставил Дик Стэблер. Ее пугало, как сильно оно хотело мужчину, который хотел его. Ей казалось, она слишком слабо прижимается к Брэдли, ей нужно было прижаться еще сильнее, и Брэдли исполнил ее желание. Он прислонил ее спиной к неподвижной махине блестящего “кадиллака” семьдесят пятой модели и прижался к ней там, где Дик Стэблер не отважился. Ее бедра умели кое-что такое, чего прежде никогда не делали. Она никогда не забудет, как позволила им сделать это, полностью их расслабила, даже стоя, даже в платье, когда меж ее колен Брэдли Грант в мокрых брюках. Накануне ее отъезда из Санта-Розы Рой Коллинз предупредил ее, что случится, если она в Лос-Анджелесе забудет благоразумие. Рой не произнес слово “шлюха”, но ясно дал понять, что, если Мэрион влипнет, на его помощь может не рассчитывать. И вот вам пожалуйста: она раздвинула ноги перед женатым мужчиной. Над головой Брэдли, когда он склонился к ее шее, она видела неровную поступь стрелок настенных часов к одиннадцати – времени, когда закрывают на ночь двери ее пансиона. Опьянение прошло, ее мутило от голода.

Точно вложив закладку в книгу, она оттолкнула Брэдли и молча пошла за сигаретами. Он, тоже не сказав ни слова, выключил яркий свет, запер двери и повел ее к своему “ласаллю” тридцать седьмого года. К тому времени, когда они доехали до ее пансиона, на разговор у них оставалось всего десять минут, прежде чем ночная администраторша запрет дверь на засов.

Мэрион затушила третью выкуренную подряд сигарету.

– Не знаю, как я завтра пойду на работу.

– Как всегда, – ответил он.

Нужно было решить одну задачу, пока не стало хуже, но Мэрион подозревала, что эта задача не имеет решения, что она не крепче того незнакомца, который пришел в “Лернер” и увидел единственный красный автомобиль. Не желая тратить последние минуты на бессмысленный разговор, она подалась к Брэдли и обняла его. Машина содрогалась от порывов ветра, а вместе с ней и Мэрион. В пансионе, затворив за собой дверь, она прикоснулась к себе так, как выучилась после досадно бесплодных свиданий, на которых обнималась с Диком Стэбле-ром. Но те дни были невиннее. Теперь же ей было слишком одиноко, чтобы, собравшись с духом, избавиться от соблазна, и она слишком испугалась собственной греховности, чтобы ему поддаться. Вместо этого ей захотелось плакать: тогда-то ее мышление впервые дало сбой.

Был час ночи, и она не знала, чем занималась два часа. Ее унылая комнатенка с щербатой облупленной мебелью, прокуренной обивкой, чересчур яркой люстрой, висевшей так, что неудобно читать в кровати, вдруг показалась ей набором случайных предметов, на которые она, возможно, смотрела, к которым прижималась лицом, об которые билась лбом. Одеяло кучей лежало в углу. Свежего дыма не было, но на кровати валялась перевернутая пепельница, у самого края подушки высилась гора старых окурков и пепла. Мэрион чувствовала себя так, словно отчаянно отбивалась от злых духов, косым дождем стучавших в окно. Живот болел от голода, но, кажется, она была невредима. “Я самый одинокий человек в мире", – записала она в дневнике.

Утро принесло передышку между дождями. Перед тем как уйти на работу, Мэрион съела большую тарелку яичницы, небо над городом, поразительные синие прорехи меж стремительными облаками, ободряюще напоминало о более невинных зимах в Сан-Франциско. Нужно изменить привычный распорядок дня, подумала Мэрион, обедать вместе с другими сотрудницами, впредь не оставаться наедине с Брэдли Грантом, и тогда все будет в порядке. Но когда приехала в “Лернер” и попыталась поздороваться с управляющим, обнаружила, что ночной сбой не прошел даром.

Нездоровье ее заключалось в том, что она с трудом выдавливала слова. Сигнал, который должен был превращаться в речь, сбивался с пути, и она сглатывала, краснела, с комом в груди вспоминала невольно, как раздвинула ноги. Все утро, когда Мэрион то входила, то выходила из торгового зала, от смущения в ее мыслях царила такая сумятица, что когда она открывала рот, мысли запаздывали, потом рвались вперед, движимые тревогой, что она говорит неразборчиво. Каждый раз обнаруживалось, что говорит она почти складно, и каждый раз это казалось ей удивительной удачей.

В обеденный перерыв, сидя с другими девушками в комнате отдыха, Мэрион изображала приветливое внимание, старательно вслушивалась в их разговоры, но глаза отказывались глядеть на говоривших.

– … на распродаже в “Вулворте”, никогда не подумаешь, что они…

– …широковато самую малость, ну вот как так можно – трижды померить и…

– … меня на премьеру в прошлый четверг, он знаком с парнем, который…

– …а руки потом целый день пахнут апельсинами, как ни мой…

– …Мэрион?

Не поднимая глаз, она повернулась к Энн, той девушке, что ее окликнула. Это Энн приглашала ее на семейное Рождество. Энн добрая.

– Прошу прощения. – Мэрион старалась дышать, но голос звучал сдавленно. – Что ты сказала?

– Что вчера было? – с доброй улыбкой повторила Энн.

– А… – Мэрион вспыхнула. – А…

– Мистер Питерс сказал, Брэдли в девять часов еще обслуживал клиента.

Мэрион казалось, голова вот-вот лопнет.

– Я так устала, – только и выдавила она.

– Еще бы, – произнесла Энн.

– Что… ты имеешь в виду?

– Не знаю, откуда у него столько сил. Настоящий фанатик продаж.

Комната отдыха превратилась в минное поле обращенных к ней глаз. Мэрион попыталась сказать что-то еще, но быстро поняла, что ничего не получится. Ее хватило лишь подняться и вернуться за рабочий стол. За спиной, в ее воображении, потрясенно обсуждали ее распутство.

В Лос-Анджелесе Мэрион провела непомерно много времени в одиночестве, но застенчивой себя не считала. В новом ее состоянии каждый человек, который заговаривал с ней, отчасти был Брэдли Грантом, а каждый обмен фразами, пусть даже банальными, – репетицией трудного разговора, который, боялась Мэрион, неизбежно произойдет. Через год, в лечебнице, один из психиатров спросил, почему бы ей не вести себя, как прочие девушки, вместо того чтобы оставаться такой смертельно серьезной, ведь можно просто поболтать о том о сем, в этом нет ничего такого, всем нравятся веселые девушки, разве ей не хочется хоть ненадолго унестись от своих мыслей, окунувшись в течение непринужденной беседы? Мэрион думала заявить на этого психиатра в полицию. Ей ли не знать, что не всем мужчинам нравятся веселые девушки. Интересно, скольким женщинам из ее отделения встречались мужчины, которых восхищает болезненная молчаливость, мужчины литературного склада, кому безумие кажется романтичным, сластолюбцы, прозревающие в тихом омуте бьющую ключом сексуальность, благородные рыцари, мечтающие спасти сломленную деву.

В Брэдли были черты всех этих мужчин. Минимум две незамужние девушки в “Лернере” были красивее Мэрион, а Энн так же любила читать, как она: значит, его привлекло в ней что-то другое. Он почуял в ней помешательство раньше ее самой. Мэрион не сознавала, что в новом своем состоянии стала еще более, а не менее привлекательной для Брэдли. Тридцать первого января (еще одна роковая дата) она вернулась с затянувшегося дневного перерыва на посещение уборной и обнаружила у себя на столе конверт, на котором было напечатано ее имя. Брэдли был на парковке с клиентом, рядовые продавцы, приникнув к окнам, наблюдали, как их жизнь катится в тартарары. Мэрион подумала, что это извещение об увольнении, и открыла конверт, чтобы убедиться. Но увидела стихотворение, напечатанное на машинке; ей бы выбросить его в мусорную корзину или хотя бы дождаться вечера и уж тогда прочитать. Вместо этого она вернулась в туалет и заперлась в кабинке.

СОНЕТ ДЛЯ МЭРИОН

Во сне мне девятнадцать. Сам не знаю,

Как очутился в той машине, полной сил.

Сна идет сама? Я ею управляю?

Я помню, как водить – иль все же позабыл?

Затормозить бы – но лечу в занос,

Меня кружит дорожная река,

Ты сможешь то, что мне не удалось,

Ты, как в ту ночь, спокойна и ловка,

Ты вся – порыв, способность, мощь.

С тобой я осознал, что стал моложе:

Твоя любовь сумеет мне помочь.

Иль это тоже сон, великий боже?

Идти по свету, под собой земли не чуя,

И счастье лишь в тебе познать хочу я.

Сидя в кабинке, она вчитывалась в эти строки, силясь понять хоть что-то кроме того бесспорного факта, что это стихотворение, – силясь понять, что он имел в виду. Слово “способность” показалось ей лишенным смысла. Она едва способна говорить! Ей не приходило в голову, что Брэдли мог всего-навсего неудачно выбрать слово. Быть может, он хотел сказать, что она способна его спасти, подумала Мэрион: что если в торговом зале магазина в ней все же разглядели актрису, и разглядел тот, кому достанет таланта исполнить свою мечту стать голливудским сценаристом, мечту, которую его брак задушил, а она, Мэрион, способна воскресить и добавить к ней собственную. Не об этом ли стихотворение? О мечтах настолько живых, что они сбываются?

В зал она вернулась окрыленной, ощущая в себе вдруг проклюнувшиеся способности, но, к своей досаде, обнаружила, что не понимает ни слова из сказанного управляющим. Теперь ее мысли путались не от стыда, а от окрыленности, но Мэрион по-прежнему не сознавала главного: есть что-то нездоровое в том, что ее мысли так легко путаются. Брэдли с клиентом вернулись в зал, и ее влекло к нему, точно заряженную иглу к мощному магнитному полю. Стоило ей повернуться к нему, как поле ее отталкивало – и притягивало, едва она отворачивалась.

Вечером перед закрытием поле приблизилось к ее столу.

– Какой же я идиот, – сказало оно.

Управляющий, мистер Питерс, стоял рядом и мог их слышать. Брэдли боком уселся на ее стол.

– На прошлой неделе я обещал вам бифштекс на косточке, – продолжал он. – Вы, наверное, думаете: ну да, пообещал и забыл, что взять с продавца.

– Мне не нужен бифштекс, – сумела произнести Мэрион.

– Извини, куколка, я человек слова. Если, конечно, вам никуда не надо? – Он поступил умно, что подошел к ней при мистере Питерсе: тот был старше и не видел в ней сексуальный объект. – Если не возражаете, мы пойдем в “Дино”. – Брэдли повернулся к мистеру Питерсу. – Что скажете, Джордж? В “Дино” на бифштекс?

– Если вас не смущает шум, – откликнулся мистер Питерс.

Дождь лил стеной, парковка превратилась в неглубокое озерцо с ручейками, рябыми от магазинных огней, и порогами у ливневых стоков. Мэрион села с Брэдли в его темный “ласалль”, стоящий капотом к ограде в неосвещенном углу парковки, дождь воинственно гремел по крыше. Мэрион мысленно репетировала фразу “Я не голодна”. Но даже мысленно запиналась.

Брэдли спросил, прочитала ли она стихотворение. Она кивнула.

– Сонет – форма мудреная, – сказал он, – если строго соблюдать рифму и метр. В былые времена порядок слов был не настолько строгим, ну, знаешь, “во мне ты зришь, где стихла птичья трель”[22], но кто сейчас так говорит? Сейчас, наверное, и “во мне ты зришь” уже никто не скажет.

– Хорошее стихотворение, – ответила Мэрион.

– Тебе понравилось?

Она снова кивнула.

– Ты позволишь мне угостить тебя ужином?

– Вообще-то я не… вообще-то не я… не голодна.

– Гм.

– Может, просто отвезешь меня домой?

Дождь усилился, а потом вдруг перестал, точно машина въехала под мост. Брэдли подался к Мэрион, но она отпрянула от магнетизма.

– Это нехорошо, – произнесла она, когда к ней вернулся голос. – Это нечестно.

– Я не нравлюсь тебе?

Она не знала, нравится ли он ей. Этот вопрос почему-то казался неуместным.

– Я думаю, ты талантливый писатель, – сказала она.

– Ты поняла это по двум коротеньким стишкам?

– Правда. У меня ни разу не получилось написать сонет.

– Наверняка получится. Хоть сейчас. Та-да, та-да, та-да, та-да, рифма А. Та-да, та-да, та-да, та-да, рифма Б.

– Не порти, – попросила она.

– Что?

– Не порти то, что ты для меня написал. Оно такое красивое.

Он вновь попытался ее поцеловать, и на этот раз ей пришлось его оттолкнуть.

– Мэрион, – сказал он.

– Я не хочу быть такой девушкой.

– Какой такой?

– Сам знаешь какой. – Она кривилась от плача. – Не хочу быть шлюхой.

– Ты никогда в жизни не станешь такой.

Она попыталась не скривиться.

– Ты обо мне почти ничего не знаешь.

– Я вижу твою душу. Ты полная противоположность таких девушек.

– Но ты же говорил, что не станешь жертвовать браком.

– Говорил.

– А жене ты пишешь стихи?

– Уже давно не пишу.

– Я не против, чтобы ты писал мне стихи. Мне это нравится. Я даже в восторге. Но мне бы хотелось… – Она покачала головой.

– Хотелось бы чего?

– Мне бы хотелось, чтобы ты написал пьесу или сценарий фильма и я бы в нем сыграла.

Брэдли изумился.

– Так вот чего ты хочешь?

– Это просто мечта, – выпалила она. – Вряд ли она сбудется.

Он взялся за руль, понурил голову. Он ведь запросто мог приоткрыть дверь и сказать, что не уверен насчет брака. Наверняка он почувствовал, что она не в себе. Быть может, ему показалось, что некрасиво обманывать чокнутую девицу.

– А если бы я это сделал? – произнес он. – Если бы написал для тебя роль? Например, дочь немецкого посла – пожалуй, я сумел бы, если представить в этой роли тебя. Вот чего мне не хватает: чего-то прекрасного, что можно представить вместо той мерзости, которую я тащу домой. От Изабеллы абсолютно никакой поддержки. Ей даже не нравится, когда я читаю. Ревнует к книгам! А уж как она злится, когда я пытаюсь рассказать ей о новом замысле. Можно подумать, она доктор Фрейд, а я пациент – потому лишь, что задумал сценарий. “О боже, у пациента снова проявились симптомы. Мы-то думали, что вылечили его от стремлений, а у него опять рецидив”. Она так одержима своими мечтами, что о моих и слышать не хочет.

– Ты ее любишь? – спросила Мэрион.

Услышав собственный вопрос, она почувствовала себя старше и мудрее: она способная.

– Она прекрасно ладит с мальчишками, – ответил Брэдли. – Она прекрасная мать. Может, чуточку беспокойная – стоит им хлюпнуть носом, как ей мерещится коклюш. Но ты не поверишь, как быстро самый интересный человек на свете превращается в самого скучного.

– То есть раньше она казалась тебе интересной.

– Не знаю. Не знаю. Сейчас-то уж точно нет.

Мэрион могла бы предложить ему дружбу и вдохновение. Не настолько же она спятила, чтобы всерьез верить, будто снимется в фильме по его сценарию. Брэдли, талантливый продавец, описал человека, которого ей захотелось убить. Он не знал, что его жену зовут так же, как мать Мэрион и ее предательницу-подругу, но подробное описание Изабеллы дало Мэрион образ врага, и в ее голову хлынули безумные мысли. Например, о том, что она, Мэрион, способнее, чем он. Что он слишком мягкосердечен и не замечает очевидного. Что лишь она может избавить его от несчастья, лишь она может спасти его как писателя, поверив в него и заставив взглянуть в лицо правде о его лишившемся любви браке. Какой же надо быть мстительной ведьмой, чтобы ревновать к книгам! Изабеллу надо убить за это, и Мэрион сделала это, перебравшись на его сиденье. Она была достаточно невысокой, чтобы встать на колени, достаточно худенькой, чтобы протиснуться меж Брэдли и рулем, и едва она очутилась в его объятиях, как мораль лишилась смысла.

Брэдли Грант забрал ее невинность на сиденье “ласалля” пятидесятой серии, тридцать седьмого года выпуска, с запотевшими стеклами, на стоянке “Лернер моторе”. Боль была не такая, как стращали Мэрион девицы из Санта-Розы, но потом, в ванной комнате пансиона, она обнаружила неожиданно много крови. Мэрион стирала белье, и белый фаянс багровел. Лишь утром она поняла, что у нее начались месячные.

В феврале ей стало хуже, при том что она и так чувствовала себя хуже некуда. Теперь же ей казалось, что ее заточили в металлический куб, который наполняется водой, и лишь наверху осталась самая чуточка воздуха. Этот воздух был душевным здоровьем. На каждом шагу ее поджидали ограничения, и самые жестокие были связаны с тем, что они с Брэдли так редко оставались одни. Днем она работала в сотне шагов от него, но он сказал, что им нужно соблюдать осторожность. В обеденный перерыв Мэрион зажимала его в углу своего прежнего святилища в отделе запчастей, но их угол был частично виден с улицы. Гарри Лернер строго-настрого запретил впредь обслуживать покупателей после закрытия, и вечером Брэдли регулярно находил предлог уехать домой. В конце концов они снова очутились на сиденье его “ласалля”. И хотя в лунный вечер и без запотевших окон это было куда рискованнее, она отпустила его только без четверти одиннадцать. На следующей неделе он в свой выходной отвез ее в мотель в Калвер-Сити, но даже там ей не давали покоя ограничения, потому что одних занятий любовью недостаточно. Им нужно обсудить будущее, ведь Брэдли наверняка уже понял, что не может больше жить с Изабеллой, а занятия любовью не оставляли времени для разговора. И лишь в машине Мэрион спросила, начал ли он писать.

– Пока нет, – ответил он.

Этот разумный и честный ответ очень ее расстроил. Расстояние до ее дома сокращалось, время для разговора убывало, куб наполнялся водой.

– Не знаю, получится ли у меня, – продолжал он.

– А ты пробовал?

– Я только о тебе и думаю.

– Я тоже только об этом и думаю. В смысле, о тебе.

– Я не знаю, получится ли у меня.

– Получится, я уверена.

– Я не о сценарии, – пояснил он. – А об этом. Не знаю, смогу ли я любить двух женщин одновременно.

Воздуха в кубе остался глоток. Мэрион сумела лишь выдавить “ох”.

– Я разрываюсь на две части, – продолжал Брэдли. – Я никогда никого так не хотел, как тебя. Все в тебе так, как надо. Как будто твое лицо с рождения отпечатано у меня в мозгу.

Она не могла ответить ему тем же. Встреть она Брэдли год назад на улице, прошла бы мимо и даже не обернулась. На миг, точно взглянув на себя извне, она увидела очертания этого чувства, что гнездилось в ней, этой растущей одержимости, и осознала, что это инородный объект, чуждый желаниям нормального человека. Но потом в мгновение ока вновь очутилась внутри.

– Давай вернемся в мотель, – попросила она.

– Это невозможно.

– Мне мало этого. Я хочу проводить с тобой больше времени.

– Я тоже хочу большего, но это невозможно. Я уже опаздываю.

Опаздывает – то есть к Изабелле. Перспектива лишиться Брэдли внушала Мэрион смертельный ужас, так что, убей она Изабеллу, это было бы самозащитой. Мэрион часто задышала.

– Мэрион, – сказал Брэдли. – Я понимаю, тебе тяжело, но мне еще тяжелее. Я разрываюсь на части.

Он говорил еще что-то, но ее дыхание заглушало слова. Черные машины, белые здания, пьяницы с бумажными пакетами, женщины в тонких чулках, любить двоих и разрываюсь на части. То ли она дышала так глубоко, что потеряла сознание, то ли оно снова дало сбой. Рука, которой Брэдли накрыл ее ладонь перед пансионом, была обжигающе-ледяной. Мэрион по-прежнему не слышала, что он говорит, понимала лишь, что нужно уйти.

Второй сбой оказался тяжелее, часов, проведенных в беспамятстве, было больше, и потом она обнаружила царапины на костяшках и красную шишку на лбу. На следующее утро она на час опоздала на работу, а когда мистер Питерс ее мягко пожурил, неуместно разрыдалась. В обеденный перерыв, испугавшись, что задохнется, если останется в магазине, а если Брэдли заговорит с ней, и вовсе умрет, она улизнула и побрела наугад по улицам с названиями и номерами. Снегом, выпавшим в непогоду, завалило все до призрачных гор, но мартовское солнце припекало, и в воздухе пахло весной. Мэрион дышала свободнее и вдруг увидела знакомое лицо. По переходу на углу Грант-авеню и Девятой навстречу ей шла Изабелла Уошберн. Мэрион опустила голову, но Изабелла поймала ее за руку.

– Привет, малышка. Даже не поздороваешься?

Под легким пальто с лавандовым и зеленым отливом на Изабелле было белое платье в зеленый горошек, недешевое. Завитые волосы она зачесала набок и цедила слова с ленцой, точно с экрана. Оказывается, в том, что ее до сих пор не заметили, виноват ее простофиля-кузен, а вовсе не отсутствие актерского таланта, но она неплохо зарабатывает фото-моделью и живет с другими девушками в бунгало за Египетским театром. Быть может, виновато воображение Мэрион, отравленное ее собственным беспутством, но Изабелла так часто упоминала о хозяине дома, что Мэрион показалось, тот значит для нее больше, чем просто хозяин. Ее новая искусственная манера говорить намекала на трудности, ожесточившие сердце.

– В общем, вот так, – сказала Изабелла, – у тебя-то как дела?

– У меня все хорошо, – ответила Мэрион и едва не рассмеялась: до того позабавили ее эти слова.

– Встала на ноги и так далее?

– Прекрасно, прекрасно. Да. Устроилась на постоянную работу. Кстати о работе: мне пора возвращаться.

Изабелла нахмурилась.

– Что у тебя с лицом?

– Вряд ли я тебе отвечу.

Изабелла порылась в сумочке.

– Дай хоть запудрю.

И прямо на углу улицы Мэрион позволила бывшей подруге припудрить ей шишку на лбу. Она растерялась оттого, как по-сестрински непринужденно Изабелла ей помогла. Закончив, приподняла пальцем ее подбородок и окинула взглядом профессионала:

– Уже лучше. – Изабелла закрыла пудреницу. – Надо будет как-нибудь встретиться. Ты раньше так меня смешила. Помнишь Хэла Чалмерса и Поки Тернера? А Дика Фтэблера? Будешь поблизости, заходи. Я живу прямо за Египетским, на Селме, ярко-красный дом, не ошибешься.

Изабелла точно и не помнила, что девять месяцев назад сама же и бросила Мэрион. Теперешняя ее жизнь была до того насыщенной, что школа казалась далеким прошлым, и оставалось лишь удивляться, что Мэрион на самом деле надеялась: после выпуска они будут дружить. Но ей уже не хотелось убивать Изабеллу. Ей было жалко смотреть, как с ней обошлась жизнь. Через девять месяцев, когда с самой Мэрион жизнь обошлась еще круче, она вспомнила не только небрежную доброту Изабеллы на углу Девятой и Гранд. Она вспомнила, что Изабелла живет в ярко-красном бунгало за Египетским театром.

Она стала – превратила себя – в проблему, которую Брэдли нужно было решать. Через несколько дней после второго сбоя в магазин пришла клиентка, блондинка лет тридцати с небольшим. Обычно в “Лернер” заглядывали мужчины, и с тех пор как Мэрион помешалась на Брэдли, она еще не видела, как он чарует клиенток. Карикатурная пластичность его лица вдруг показалась ей нелепой. Женщина ушла, так ничего и не купив, но в Мэрион уже кипела такая свистящая ненависть к его жене, что струей этого пара в ее голове выбило пробку. И когда Брэдли направился в мужской туалет, она пошла следом, обхватила его за шею, попыталась вскарабкаться на него. Она хотела знать, когда они снова займутся любовью. Ей отчаянно нужно было снова заняться с ним любовью, и он, опасаясь, что их застанут вдвоем в туалете, согласился. В тот же вечер они опять поехали в Калвер-Сити. С каждой встречей удовольствие от секса росло в геометрической прогрессии. Брэдли признался: до этого вечера он не понимал, что такое страсть. Признался, что без ума от нее. На обратном пути он сказал, что она должна уйти из “Лернера” и найти жилье получше.

Она устроилась стенографисткой в компанию по обслуживанию недвижимости, где работал бывший продавец из “Лернера”, приятель Брэдли. Этот же приятель подыскал ей малогабаритную квартирку в Вестлейке, Брэдли заплатил за три месяца вперед, вырвав чеки из пачки, которую носил сложенной в переднем кармане. Формально Мэрион превратилась в проститутку, но она видела в чеках лишь множество долларов, которые не достанутся его жене и сыновьям, долларов, которые принадлежат ей по праву – в счет будущего, в котором она станет его женой. Гарантией было то, что они подходят друг другу. В апреле, мае, июне она получала подтверждения своей правоты на убирающейся в стену кровати, на ковре посреди сигаретных подпалин, на клетчатой клеенке, накрывавшей обеденный столик. После секса слова, которые ей в другой обстановке приходилось выдавливать из себя, давались ей без труда. Брэдли приносил ей новые книги, и она теперь внимательно следила за войной в Европе, поскольку ему это было интересно. Сильнее всего ее увлекал его испанский сценарий, в котором она сыграет роль дочери немецкого посла. Их общий замысел обрастал подробностями, и она кратко записывала их прямо в постели, голая стенографистка. Работа над сценарием невероятно ее воодушевляла – воодушевляла она и Брэдли. И когда он забирал у нее карандаш и блокнот, откладывал в сторону, она ложилась для него на спину в состоянии самонесвоякости, воображая себя дочерью посла, точно была игравшей ее актрисой. На работе Мэрион нетрудно было найти свободное время и перепечатать заметки на машинке, порой добавляя собственные идеи. Неженатые молодые люди, вероятно, знали о ее отношениях с Брэдли и не обращали на нее внимания. Она была молчаливой девицей, которая свободно владеет стенографической системой Грегга и не делает орфографических ошибок.

В июле Брэдли с Изабеллой и сыновьями отправился на машине по национальным паркам Секвойя и Йосемити. Мэрион умоляла его в отпуске начать работу над сценарием, план которого уже набросала, но он ответил, что обязан отвезти мальчиков на каникулы, и укатил. Пока Мэрион не расставалась с Брэдли дольше чем на четыре дня, пока она регулярно получала подтверждения того, что они подходят друг другу, у нее не было сбоев. Но одинокие выходные после недели без надежды увидеть Брэдли тянулись бесконечно долго. Даже солнце, казалось, глумится над ней, медлит за окнами и, нахальное, никак не садится. Она не могла читать, не могла пойти в кино. Ей требовалось неусыпно следить за течением времени. Она сидела, не шевелясь, старалась даже не моргать, пока страх ослабить бдительность не достиг апокалиптических размеров, точно стоит ей напрячь хотя бы мышцу ступни, и тут же настанет конец света. Она была очень, очень слаба. По какой-то причине противнее всего ей было мыться, ощущение воды на коже внушало ей отвращение.

Брэдли должен был вернуться двадцать седьмого, в субботу вечером, и обещал приехать к ней в воскресенье. Ночь с субботы на воскресенье она пролежала на спине, не смыкая глаз, поскольку, стоило ей закрыть глаза, как она тут же представляла его в постели с Изабеллой, думала о бесчисленных часах, за которые Изабелле наверняка удалось подорвать его уверенность в себе как писателе, и подозревала, что та права: Мэрион видела его таким, какой он на самом деле, и себя такой, какая она на самом деле, одинокая девушка, торгующая телом в обмен на иллюзию. Когда она оставалась одна, время становилось врагом, потому что приходилось поддерживать иллюзию, а силы ее были не безграничны. Утром, неспавшая, немытая, она сварила два яйца, съела и снова легла. Солнце придумало новую злую шутку: оно неожиданно меняло положение, прыгало вперед, точно смеялось над ней из-за того, что Брэдли никак не едет. Солнце уже садилось, когда послышался стук и в двери повернулся ключ. То-то вид у нее был, когда он заметил ее на кровати! Слежавшиеся волосы, опухшие глаза, запекшиеся губы – ни дать ни взять сумасшедшая. Брэдли опустился на колени и поцеловал Мэрион в щеку. Она ничего не почувствовала.

– Прости, что я не вернулся раньше, – сказал он. – У нас беда, мыши. Вся кухня в мышином помете. В конце концов я нашел их гнездо за ящиком, где лежит телефонный справочник. Четыре крохотных мышонка в обгрызенном телефонном справочнике. Я пытаюсь достать их оттуда металлической ложкой, чтобы выпустить на улицу, а они уползают, жуть. Пришлось раздавить их ложкой, оказывается, это нелегко, когда суешь руку в шкаф, не видишь, что делаешь, а в ухо визжит жена.

И сколько раз ты ее трахнул? – громко спросил кто-то. Это гнусное слово не могло вырваться у нее, но тогда кто его произнес?

– Я хотел приехать раньше, – сказал Брэдли, точно не слышал вопроса, – но был такой бардак. Мальчики подрались, слишком долго пробыли вместе в машине, да еще эти мыши, господи. Их родители до сих пор в шкафу. Я не могу остаться надолго.

– Зачем вообще оставаться? – Это явно сказала она.

– Прости. Я понимаю, тебе тяжело, но мне тоже тяжело.

– Ты даже не знаешь, что такое тяжело.

– Мэрион! Милая… Еще как знаю. – Мышеубийственной рукой он убрал волосы с ее глаз и погладил ее по голове. – Я поступил дурно – дурно с тобой обошелся. Ты такая красивая, такая ранимая, такая серьезная. Боже, до чего ты серьезная. А я всего лишь продавец машин.

Она истерически зарыдала. Это отняло время, хотя его у них и так было немного, но облегчило иссушающий паралич, который мучил ее две недели. Это привело ее в чувство и вдобавок немедленно принесло жестокую пользу: заставило Брэдли задержаться дольше, чем планировал, и запутало ту ложь, которую ему придется сочинить дома – из-за того, что не устоял перед слабостью Мэрион. Ее мокрое от слез лицо вынудило Брэдли грубо ее раздеть, и да, она была серьезна. Пока он возился с нею, она не сводила взгляда с его лица, высматривая мельчайшие признаки того, что она уже не вызывает у него прежнего наслаждения. Собственное наслаждение ее не заботило. Ей важен был только Брэдли.

Вечером через три дня он нагрянул к ней на работу и предложил съездить перекусить. По пути в “Карпентере” звериное чутье, подсказывавшее ей, что от таких неожиданных изменений распорядка хорошего не жди, спорило с надеждой, что он наконец-то набрался смелости уйти от Изабеллы. Звериное чутье оказалось право. Сидя в машине возле кафе, Брэдли по-волчьи жадно сожрал бургер (она даже не притронулась к бургеру, лежащему у нее на коленях), слизнул с пальца кровавую каплю кетчупа и сказал, что во время отпуска напряженно размышлял. Он сказал – ох, что же он еще говорил? – придумать, как облегчить им эту боль я сам во всем виноват мне и отвечать заслуживаешь того кто достоин тебя на сто процентов а не на пятьдесят потому что пятьдесят процентов не оставаться с тобой наедине потому что ты всегда будешь той которая нечестно по отношению к тебе просто нечестно я никогда не сумею трезво трезвее это просто нечестно как же я не сообразил самое худшее ужасно трезво какой ужас справиться с этим никогда не смогу пережить… Наблюдая, как оживленно растягиваются его гуттаперчевые черты, она чувствовала, что ее собственное лицо по-хамелеоньи переливается всеми оттенками красного – томат, багрянец, малина, гранат, свекла. Мэрион вообразила, как это выглядит со стороны, и рассмеялась.

Он уставился на нее, и написанная на его лице тревога рассмешила ее еще больше. Она слабо отмахнулась – извиняющийся жест человека, который не в силах перестать смеяться, – и постаралась успокоиться.

– Прости, – сказала она и, не сдержавшись, снова фыркнула от смеха. – Я представила себе мышат.

– Господи. Что тут смешного?

– Бедненький. Тебе пришлось давить их ложкой.

Она опять захихикала, разошлась и согнулась от хохота. Даже если она сознавала, что Брэдли не бросит ее, пока она ведет себя как помешанная, веселье ее было неподдельным. Впредь он подумает дважды, прежде чем появиться с нею на людях. И это тоже ее смешило.

– Я боюсь за тебя, – сказал он, когда она наконец замолчала.

– Бойся лучше за себя, – ответила она. – Я-то побольше мышки.

– Что это значит?

– Сам как думаешь?

Он покосился на припаркованный слева двухместный “форд”, на обтянутую униформой задницу официантки, склонившейся к пассажирскому окну.

– Я хочу, чтобы ты понимала: я никогда этого не забуду.

Лицо его было очень серьезно. Мэрион скроила такую же серьезную мину, но собственная напускная строгость до того ее позабавила, что она снова захихикала.

– Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, – произнес он.

– Я стараюсь быть серьезной, но, может, ты меня не так понял.

– Так продолжаться не может, – заявил он.

– Ох. Почему?

– Я уже говорил. Я предупредил тебя сразу. Я не стану разрушать семью. Я не брошу мать моих детей.

– А еще ты говорил, что умрешь, если я не стану твоею. Значит ли это, что ты сейчас умрешь?

Он закрыл лицо руками. Если прежде он ей и нравился, то теперь уже нет, но это волновало ее менее чем когда-либо. Она ясно видела очертания своей одержимости им. Разумнее всего было бы вырвать ее из черепа, но та разрослась настолько, что для этого череп пришлось бы раскроить. Вдобавок Мэрион завораживала красота этой одержимости, пусть и болезненноогромной.

– Я умру без тебя, – произнесла она буднично.

– Не умрешь. Найдешь кого-нибудь получше.

– Ты понимаешь, что я говорю?

– Если честно, не все.

– Ты не прав. – Мэрион открыла дверь. – Вот и все. Я знаю, что ты не прав.

Она шла домой мимо парка Вестлейк, не чувствуя ни капли уныния. Ее переполняло взволнованное оживление, как генерала накануне решающей битвы. В отношениях с Брэдли наступил кризис, и чтобы его преодолеть, придется напрячь ум. То, что она добровольно ушла из кафе, не стала устраивать Брэдли визгливых сцен и умолять его не бросать ее, теперь казалось ловким маневром. Остается только ждать. Брэдли разрывается между работой, семьей и вниманием к ней: ему некогда проявить писательский талант. Мэрион представляла, как через месяц разлуки он без предупреждения заявится к ней домой среди ночи, потому что ему не терпится показать ей написанное и услышать ее мнение, представляла, как они вместе читают страницу за страницей, как она восхищается сценарием, и эти фантазии настолько ее манили, так приятно было снова и снова прокручивать их в голове, оттачивая детали, что в ту ночь она почти не сомкнула глаз. Утром она едва не вприпрыжку побежала на работу. Вместо того чтобы уткнуться в газету, болтала с другими стенографистками и улыбалась неженатым коллегам.

Несколько недель кряду она пребывала в неизменно приподнятом настроении, ободренная уверенностью, что, коль скоро она не докучает Брэдли – пусть думает, как там она, пусть мучается, пусть побудет один, может, что и напишет, – то хитрость ее подействует, и он непременно вернется. Мэрион даже согласилась сходить на ужин и в кино с молодым человеком с работы: вдруг Брэдли случайно увидит ее и будет ревновать. Правда, потом никак не могла вспомнить, сказал ли молодой человек хоть слово, и решила, что, наверное, сама трещала без умолку о Гитлере, Риббентропе и Черчилле. Видимо, так и было. Больше молодой человек никуда ее не приглашал, но Мэрион не расстроилась: для нее он все равно что не существовал. Края существования в целом начали расползаться: сказывалась бессонница. Наконец однажды вечером в сентябре она решила пораньше уйти с работы и заявиться к Брэдли в “Лернер моторе”. Дата, 09/09, этому бесспорно благоприятствовала.

Брэдли пил кофе с мистером Питерсом и побелел, заметив ее. Мэрион нервничала, но, все еще в приподнятом настроении, поздоровалась с девушками так, словно они были ее лучшими подругами. У одной на пальце красовалось помолвочное кольцо, вторая ждала ребенка и собиралась увольняться, одного из рядовых продавцов выгнали. Мэрион отчаянно хотелось поговорить, но сказать о себе было совершенно нечего, и она принялась делиться категоричными мнениями, почерпнутыми из газет, о ситуации в Европе и о том, что Америке необходимо вмешаться. Девушки одна за другой извинились и ушли, осталась только Энн. Она мягко заметила, что у Мэрион нездоровый вид, и та призналась, что ее мучает бессонница. Энн спросила, не хочет ли Мэрион пойти к ней в гости и поесть супу.

– Нет, я пришла к Брэдли, – ответила Мэрион. – Он мне должен бифштекс.

Энн помрачнела.

– Он человек слова.

– Может, лучше пойдем ко мне, – предложила Энн.

– В другой раз.

Мэрион отошла в сторону. Стучало в висках, тело было словно из мела. Она куда охотнее поспала бы, если бы могла заснуть. Брэдли стоял возле так и не проданного “кадиллака” семьдесят пятой модели вместе с каким-то рыжим, явным Джейком Барнсом, и с карикатурным увлечением внимал каждому его слову. Он умел внушить клиентам, что те на диво интересные рассказчики. Мэрион приблизилась к Джейку Барнсу и сказала:

– Прошу прощения, но, если не ошибаюсь, я пришла сюда раньше вас.

Брэдли обвел ее глазами, не задерживая на ней взгляд.

– Мэрион, – произнес он.

Джейк посмотрел на часы.

– Ничего страшного.

– Нет-нет. – Брэдли положил руку ей на спину, развернул ее. – Тебе придется подождать. – Он разговаривал с ней, как с ребенком.

– Разве я мало ждала?

– Ну подожди. Хорошо?

Она демонстративно уселась на кожаный диван для клиентов, закурила сигарету и принялась ждать. Во рту у нее, казалось, тоже был мел. Бессонница разбила прежде непрерывный мир на острые осколки. Тревожные взгляды Энн и мистера Питерса, сидевших за своими столами, отскакивали от Мэрион, как от куска мела.

Наконец они с Брэдли оказались на тротуаре за углом магазина (Мэрион не понимала, как попала туда). Верхние части затенявших улицу зданий пылали в лучах заката. Едко пахло выхлопными газами.

– Милая, – произнес он, – у тебя такой усталый вид.

– Прости.

– Я не имел в виду ничего плохого. Просто… ты хоть что-то ешь?

– Я ем яйца. Я люблю яйца. Прости.

– Что ты все прости да прости, это я должен просить у тебя прощения.

– Прости.

Брэдли зажмурился.

– Боже…

– Что? – живо спросила она.

– Мне больно видеть тебя снова.

– Поехали ко мне?

– Лучше не надо.

– Ненадолго.

Он вздохнул.

– Я обещал Изабелле вечером сходить на родительское собрание.

– И важное собрание? – Мэрион правда было интересно.

Долгое ожидание завершилось. Она терпеливо стояла у телефонной будки, пока он врал жене. Она терпеливо ехала в машине. А вот Брэдли не терпелось – не успели они войти в подъезд, как он притиснул ее к стене за почтовыми ящиками и впился в нее губами. Она по-прежнему чувствовала себя так, словно сделана из мела, но Брэдли ее плоть явно казалась податливой, а большего ей было не надо.

Однако она ошибалась. Она добилась того, чего ждала, но само ожидание до предела растянуло связь между одержимостью и ее объектом. Они несколько раз занялись любовью, потом он ушел, но удовольствие Мэрион получила лишь от того, что значили эти занятия любовью. Пыхтящий на ней человек, продавец автомобилей, у которого изо рта несло кофе, был чужим в том мире, где она теперь обитала. Она для него тоже явно что-то значила, но что именно, даже не пыталась представить.

Потом, в Аризоне, она никак не могла вспомнить, почему сказала Брэдли, что ему не обязательно соблюдать осторожность. Может, потому что в ее голове так все смешалось, что она перепутала дни цикла. Может, зная, что Брэдли не нравится иной вариант, тоже позволяющий соблюдать осторожность, и не рискнув отравить ему удовольствие от воссоединения, она просто понадеялась на лучшее. А может, хотя Мэрион совершенно точно не помнила, чтобы ей хотелось забеременеть, звериное чутье пагубно подвело ее, неверно высчитав дни, а она и не заметила подвоха. Но и Брэдли, между прочим, поверил ей, когда она сказала, что ему незачем соблюдать осторожность, хотя прекрасно видел, что она не в себе. Что если и он, сам того не сознавая, хотел, чтобы она забеременела? В Аризоне, так ничего и не вспомнив наверняка, Мэрион решила, что ту беременность послал ей Бог, дабы ее испытать: ведь Его воля являет себя в поступках Его детей, какими бы ни были их мотивы. На том и успокоилась.

Когда Мэрион рассказывала Софии Серафимидес историю своего помешательства, умолчать о беременности оказалось нетрудно: чтобы объяснить, как она очутилась в запертой палате, хватило и остального. Была и та ночь, когда, через неделю после их первого воссоединения, Брэдли заявился к ней с полупустой бутылкой виски. Была и вторая такая ночь. Был и второй ее незадавшийся визит в “Лернер моторе”, и третий, когда она совала Брэдли под нос пальцы, которыми трогала свою промежность, а мистер Питерс вытолкал ее за дверь. Была и последовавшая за этим кататония на работе, в управляющей компании, после чего Мэрион уволили. Была череда дней, толком ей не запомнившихся, бесконечных дней в квартире, за которую вскоре следовало заплатить. Наконец, был теплый ноябрьский день, когда она пришла домой к Брэдли (адрес нашла в телефонном справочнике), чтобы поговорить с его женой.

Аккуратные, почти одинаковые дома на Кенистон-авеню походили на игрушки или декорации к фильму. Она позвонила в дверь Брэдли; как ни страшилась Мэрион, она не видела иного способа доказать ему, что он ошибается. А для этого, как ни парадоксально, требовалось заручиться поддержкой его жены. Едва Изабелла узнает, что Брэдли любит другую, а именно Мэрион, чье лицо с рождения отпечатано у него в мозгу, она сразу поймет, что их брак – ошибка. Куда приятнее и проще было представить, как Брэдли разведется, чем задуматься, почему пропали месячные. Мэрион надеялась, что виной всему недоедание и волнение (ей доводилось слышать о таком), поскольку отношения с Брэдли зависели от того, сумеет ли она дать ему свободу. Если окажется, что она беременна, он разозлится, почувствует себя в ловушке, и Мэрион, уж конечно, не сыграет дочь немецкого посла, если выяснится, что она сама брюхата дочерью.

К великому изумлению Мэрион, дверь ей открыл белокурый мальчик лет семи или восьми. Она много раз воображала эту сцену, и каждый раз дверь открывала Изабелла.

Мальчик смотрел на нее. Она смотрела на него. Казалось, мгновение длится час.

– Мам, – наконец крикнул мальчик. – Тут какая-то тетя.

И ушел, а на пороге появилась Изабелла Грант с кухонным полотенцем в руках. Она была толстая и не такая высокая, как представляла себе Мэрион. Ее хотелось скорее пожалеть, чем убить, – как и Изабеллу Уошберн. И этого Мэрион тоже не ожидала.

– Что вам угодно? – спросила Изабелла.

Лицо Мэрион вновь хамелеонствовало всеми оттенками красного, но теперь ей было не до смеха.

– Что с вами? – спросила Изабелла.

– Ваш, э-э-э, ваш муж, – сказала Мэрион.

– Да?

– Ваш муж вас больше не любит.

Тревога, подозрение, злость.

– Вы кто?

– Это очень обидно. Но вы ему надоели.

– Да кто вы?

– Я… ну…. Вы поняли, что я сейчас сказала?

– Нет. Вы, наверное, ошиблись адресом.

– Вы Изабелла Грант?

– Да, но я вас не знаю.

– Меня знает Брэдли. Спросите у него. Я та, в кого он влюблен.

Дверь захлопнулась. Мэрион решила, что недостаточно ясно выразилась, и вновь позвонила в дверь. Внутри послышался детский топот. Дверь распахнулась.

– Кто бы вы ни были, – отрезала Изабелла, – пожалуйста, уходите.

– Прошу прощения, – с неподдельным раскаянием ответила Мэрион. – Мне не стоило вас обижать. Но сделанного не воротишь. Вы его не удовлетворяете. Может, в конце концов для вас так тоже будет лучше.

На этот раз дверь не захлопнулась, а затворилась со щелчком. Лязгнул засов. Чуть погодя Мэрион спохватилась, что по-прежнему стоит на коврике. Она расстроилась. Ей-то казалось, что разговор с женой Брэдли переделает весь ее мир, что боль, неуклонно нараставшая с тех пор, как он прислал ей то ужасное письмо, мгновенно утихнет и она очутится в мире, где решения даются легко. Но боль никуда не делась. Только теперь она превратилась в растерянность: Мэрион не знала, как быть дальше. Она предпочла бы остаться на коврике у двери, но еще не настолько лишилась рассудка, чтобы не понимать, как дурно поступила, заявившись к Брэдли домой: причинила боль Изабелле, не облегчив своей, и больше ничего не добилась. Мэрион развернулась и пошла прочь. Дошла до какого-то парка, заметила самшитовую изгородь, за которой можно прилечь, не привлекая внимания. Прижалась щекой к пучку травы меж комьями земли. Судя по запаху, где-то неподалеку валялось собачье дерьмо, но Мэрион пролежала там до темноты.

Подойдя к своему дому, она увидела у подъезда “ласалль” Брэдли. Он мог бы войти в квартиру, но ждал ее за рулем. Кивнул ей: садись в машину. Мэрион испугалась, но села. Прижалась к двери, точно пытаясь уменьшиться.

– Чего ты хочешь? – зло спросил он.

– Прости.

– Нет, правда. Чего ты хочешь? Скажи мне, чего ты хочешь, черт тебя подери!

– Прости.

– Поздно просить прощения. Ты устроила мне такое, что сам черт не разберет. Клянусь богом, Мэрион, если ты еще раз подойдешь к моей жене, я вызову полицию.

– Прости.

– И к “Лернеру” это тоже относится. Мы вызовем полицию, и знаешь, что они сделают? Отправят тебя в психушку. У тебя не все дома. Уж извини, это так.

– Меня все время тошнит, – сказала она. – Ничего не удерживается.

Он раздраженно вздохнул.

– Повторяю в последний раз: мы больше с тобой не увидимся. Никогда. Поняла?

– Да. Нет.

– Вообще никаких контактов. Поняла?

Она знала, что важно сказать “да”, но не могла сказать этого честно.

– Сейчас ты сделаешь вот что, – продолжал он, – ты поедешь домой. Можешь ты это сделать ради меня? Я хочу, чтобы ты вернулась в Сан-Франциско и позволила родным о тебе позаботиться. Ты очень милая. Мне больно видеть, что с тобой сталось. Но то, что ты выкинула сегодня, переходит всякие границы.

В груди ее сгустился новый страх: что она наконец освободила Брэдли, но он больше ее не хочет, потому что у нее не все дома. Насмешка взметнулась в ней, подступила к горлу, точно желудочный сок. Она изрыгнула пять слов:

– Теперь она с тобой разведется?

– Мэрион, милая. Сколько раз тебе повторять? Мы не можем быть вместе.

– Мы с тобой?

– Мы с тобой.

Она начала задыхаться, он сунул руку в карман пиджака. Пачка денег, которую он положил на сиденье между ними, была пухлой.

– Вот, возьми, – сказал он. – Купи себе билет первого класса. А когда доберешься до Сан-Франциско, отправляйся к лучшему психиатру, какого только найдешь. К тому, кто тебе поможет.

Она смотрела на деньги.

– Мне очень жаль, – продолжал он. – Но больше мне нечего тебе дать. Пожалуйста, возьми.

– Я не проститутка.

– Нет, ты ангел. Милый ангел, который попал в беду. Если бы я мог дать тебе еще что-то, непременно дал бы. Но больше у меня ничего нет.

Мэрион наконец поняла, что для Брэдли она лишь шлюха, которой он платит. Деньги лежали на сиденье, точно омерзительная опасная рептилия. Мэрион нащупала замок на двери и полувыпала-полувышла из машины. Омерзительной рукой он протянул ей деньги.

– Пожалуйста, Мэрион. Ради бога.

Опомнилась она утром – может, даже следующего дня; почему-то ей было лучше. Точно ненависть к человеку, который пытался ей заплатить, расколола ее одержимость Брэдли Грантом. Одержимость никуда не делась, но стала слабее, и было проще увидеть ее как есть. Из-под входной двери торчала пачка денег, завернутая в рекламную листовку. Мэрион методично разрезала каждую купюру на мелкие клочки и смыла в унитаз. Она совершила эту страшную ошибку, чтобы облегчить душевную боль.

В первые дни декабря, когда боль поутихла, Мэрион сумела снова читать газеты, с интересом узнала о нападении Муссолини на Грецию и даже отважилась поискать работу. На рекомендации от прежних работодателей можно было не рассчитывать, но выглядела она по-прежнему хорошо. Ее взяли зазывалой в большой супермаркет “Сэйфвэй”: она предлагала покупателям попробовать рекомендуемые продукты и, к своему удивлению, обнаружила, что это ни капли ее не тяготит. Ей нравилось повторять одну и ту же фразу. Повторение утишало страх того нового, что в ней росло. Но запах определенных продуктов, особенно мясных, вызывал у нее омерзение, и страх ее рос вместе с тем, что росло у нее внутри: она наконец сумела это признать. И однажды, когда она втыкала зубочистки в консервированные сосисочки, страх вынудил ее выйти из магазина, убежать домой и послушаться звериного чутья. Она ударила себя в живот и принялась прыгать как одержимая. Выпила глоток нашатыря, но не удержала. Попыталась еще раз, но нашатырь пошел носом, а в голове полыхнула такая боль, что Мэрион думала, умирает.

В рассказе Софии от денег, предложенных Брэдли, Мэрион перешла прямиком к той ночи, когда она, босая, в расстегнутой мокрой блузке, брела под дождем по Лос-Анджелесу, размышляя о распутстве и убийствах, пока ее не подобрала полиция. В действительности эти события шли вовсе не подряд. В промежутке было еще извещение о выселении, душераздирающая сцена с управляющим, телеграммы матери и Рою Коллинзу с просьбой о деньгах и звонок Брэдли в “Лернер моторе”. Управляющий перенес срок уплаты долга за квартиру на конец декабря. Мать, как выяснилось впоследствии, уехала с подругами в отпуск кататься на лыжах. Рой Коллинз прислал ей двадцать долларов на дорогу и сухо пообещал взять ее на работу. Брэдли повесил трубку, едва услышал ее голос.

Безусловно беременная и безусловно не собиравшаяся оставлять этого ребенка, она села в трамвай и поехала в Голливуд. Было сухо, сгущались сумерки, праздничные ленты и мишура в витринах уже не блестели вульгарно, как в ослепительном свете дня, а маняще мерцали. Разумные мысли и обычные чувства – обида на мать, размышления о мраке, сгустившемся над Европой, ненависть к Брэдли и его жене, восхищение очертаниями крыльев проезжавшего мимо “кадиллака”, изготовленного на заказ, любопытство, лишилась ли Шерли в Нью-Йорке невинности или еще нет, – отвлекали Мэрион лишь на считаные секунды: их раз за разом рассеивал страх перед тем, что ее ожидает. Наконец она увидела Египетский театр, вышла из трамвая и спросила продавца газет, как пройти на Селма-авеню. Теперь Мэрион надеялась только на Изабеллу Уошберн. Даже если Изабелла не даст ей денег, так хотя бы посоветует что-то, как сестра, и посочувствует: Мэрион отчаянно в этом нуждалась. В темноте цвет домов было не разобрать, но в конце концов она нашла явно красный. В занавешенных окнах, смотревших на улицу, теплился мягкий свет. Мэрион подошла к двери и постучала. Ей почти сразу же открыли: на пороге стоял Сатана.

Она не знала, что это Сатана. Незнакомец был миниатюрный, как эльф, с окладистой белоснежной бородой, загорелым лицом, обширной блестящей плешью, тоже покрытой загаром, и добрыми морщинками в уголках глаз.

– Заходите, заходите, – произнес он, точно только ее и ждал. Мэрион сказала, что ищет Изабеллу Уошберн. – Изабелла здесь больше не живет, – ответил мужчина, – но заходите. Пожалуйста.

– Вы хозяин дома?

– Вообще-то да. Пожалуйста, заходите.

В гостиной были уютно-усталые кресла, фотографии в рамках – лица юных актрис или моделей, снятых мягкори-сующим объективом, – и афиша “Кинг-Конга”, тоже в рамке.

На низком столике стояла бутылка красного вина и бокал с вином.

– Сейчас принесу вам бокал, – с этими словами мужчина вышел из комнаты.

Где-то в ванной в глубине дома лилась вода, по фаянсу со скрипом скользила кожа. Белобородый вернулся с бокалом, сел, налил вина. Казалось, он очень рад видеть Мэрион.

– Мне нужно найти Изабеллу, – сказала она.

– Понимаю. Но вы дрожите, как лист.

Спорить с этим было бессмысленно, да и вино показалось Мэрион неплохим. Она села, отпила глоток. Виски, которое она пила с Брэдли, было гораздо крепче. Пока Мэрион объясняла, откуда знает Изабеллу и как нашла красный дом, бокал ее опустел. Мужчина подошел налить ей еще, и она не стала возражать. Вино помогало ей подниматься на волнах страха, точно буек в океане.

– Боюсь, я не знаю, где сейчас Изабелла, – сказал мужчина, – в смысле, на какой улице живет, в каком доме и так далее. Но я знаю девушку, которой, возможно, это известно.

– Это было бы замечательно. – Мэрион отпила глоток.

– Какая вы хорошенькая, – ни с того ни с сего добавил мужчина.

Мэрион покраснела. Вино было и некрепким, и крепким. Она услышала, как отворилась дверь, как зажурчала вода, уходящая в сток ванны, как кто-то неслышно прошел босиком по полу, как закрылась дверь.

– Так что насчет девушки, – проговорила она, – которая знает, где она живет?

– Батюшки, да на вас лица нет, – ответил мужчина. – Вы чего-то боитесь? Мэрион! Что вас так напугало?

– Я хочу найти Изабеллу.

– Разумеется, – произнес он. – И я вам помогу.

Глаза его лучились добротой, кротким весельем.

– Я всем помогаю, – продолжал он. – Вы не первая девушка, которая в трудную минуту пришла сюда. Я угадал? Вы ищете Изабеллу, потому что у вас неприятности?

Она не ответила.

– Мэрион! Мне можно рассказать. У вас неприятности?

Неприятности ее были так велики, что не передать. Чтобы выразить их словами, нужно было разбить их на части поменьше, выстроить в логической последовательности, и даже если ей удалось бы разбить их и выстроить, пришлось бы сознаться незнакомцу, что она носит ребенка от женатого мужчины. Незнакомец ждал ее ответа, и она заметила, что его глаза зажглись новым чувством, уже не таким добрым. Она заметила, что его рубашка не заправлена в брюки и брюхо выпирает. Видимо, зря она думала, что Изабелла имеет романтические виды на хозяина дома.

– У вас неприятности из-за мужчины, не так ли? – предположил тот.

У Мэрион перехватило дыхание, она не собиралась отвечать, даже кивком.

– Все ясно, – сказал он. – А этот мужчина все еще с вами?

Неужели она кивнула? Видимо, да. Она решила не останавливаться и покачала головой.

– Мне очень жаль, – произнес незнакомец.

– Девушка, о которой вы говорили. Та, которая знает, где Изабелла.

– Хотите, я ей позвоню?

– Да. Пожалуйста.

Он вышел из комнаты. Бокал Мэрион опустел, как и бутылка. Пока она ждала, череда негромких звуков завершилась цоканьем каблучков, и в гостиную вошла женщина. Увидев Мэрион, остановилась. Женщина была в узкой юбке и пиджаке с подплечниками. Губы в малиновой помаде строго поджаты.

– Вы по поводу комнаты?

– Нет, – ответила Мэрион.

– Тем лучше для вас.

Женщина развернулась и вышла. Мужчина вернулся со штопором и второй бутылкой вина. Мэрион напряженно ждала, пока он откроет бутылку.

– Не повезло, – сообщил он. – Джейн не видела ее со Дня благодарения. Сказала, вроде бы Изабелла думала вернуться в Санта-Розу. Кажется, она об этом говорила.

Мэрион показалось странным, что Изабелла решила вернуться в Санта-Розу, но сейчас ей все казалось странным. Она уже жалела, что истратила те деньги, которые Рой Коллинз выслал ей на дорогу. Она представила Изабеллу в Санта-Розе и поняла, что тоскует по дому.

– Придется нам придумать для вас что-то другое, – продолжал мужчина.

– Пожалуй, я поеду в Санта-Розу.

– Да, это вариант. Хотя, конечно, мы не знаем точно, там ли Изабелла. Она могла поехать куда угодно. Может, она до сих пор здесь. Джейн лишь сказала, что давно ее не встречала.

– Но мне показалось… Наверняка она поехала домой, в Санта-Розу.

– М-мм…

Он отпил вина – возможно, чтобы спрятать улыбку. С чего бы ему улыбаться? Мэрион встала и поблагодарила его за звонок той девушке.

– Сядь, дорогуша, – велел он. – Нечего тебе делать в Санта-Розе. Сущая дыра, говорят. Лучше оставайся в большом городе. Здесь мы устроим то, что в Санта-Розе будет сделать трудно, если вообще возможно. Ты понимаешь, что я говорю?

Она понимала. Брэдли однажды задал ей тот же вопрос, а она схватывает быстро. Мэрион села, из-за вина слишком быстро, и неловко качнулась вбок.

– Нечего тут стесняться, – продолжал мужчина. – Я держу этот дом пятнадцать лет, всякого навидался. Давай поговорим начистоту.

В ней росло существо, и было оно от Брэдли. От этого не убежишь. Она не хотела, чтобы оно в ней было. Оно напоминало ей о мальчике, который открыл ей дверь в том доме, о том ужасе, что у Брэдли есть дети, о том ужасе, что он женат, о том ужасе, который она сотворила с собой.

– Возможно, у тебя уже месяц задержки, – предположил мужчина. – Или даже больше?

Она согласно захныкала.

– Сколько? – спросил он. – Вряд ли больше двух – ты тощая, как столб.

Она покачала головой.

– Люблю смазливых худышек, – хрипло произнес он. – Ты в моем вкусе.

Мэрион скорее процитировала бы Коран, чем подняла глаза на хозяина дома, где раньше жила Изабелла. В доме было тихо, слышно было лишь, как тикают часы на каминной полке. Мэрион не сомневалась, что кроме них двоих тут никого нет.

– Твое счастье, я тебе помогу, – сказал он. – Знаю я одного нужного человека: хороший специалист. Исключительно осторожный. Гигиена на высшем уровне. Отличный кабинет.

То ли она дышала слишком быстро, то ли вообще не дышала. Слова мужчины доносились словно издалека, все тише и тише.

– У тебя есть сто пятьдесят долларов? Считая те двадцать пять, что мне. Так, посмотрим, сегодня у нас четверг. К субботе будешь как новенькая.

Она услышала, как он наливает вино.

– Так у тебя есть сто пятьдесят долларов? – повторил мужчина.

Вопрос был яснее ясного. Она показала, что таких денег у нее нет.

– А сколько у тебя есть? – Он ждал ответа, но она молчала. – Мэрион, у тебя есть деньги?

Ответ, видимо, был очевиден. Она услышала, как он вышел и вернулся, почувствовала его тепло, когда он склонился над ней.

– Я знаю, тебе страшно, – сказал он. – Тебе очень страшно. И это понятно. Вот, прими, полегчает.

Он разжал ее пальцы, вложил в ее руку две таблетки.

– Это обычный секонал. Поможет тебе заснуть.

Его ладонь горячила ее колено.

– Ты наверняка сейчас гадаешь, сумею ли я тебе помочь. Я мог бы дать тебе рекомендации от других девушек, которым я помог, но едва ли они захотят об этом говорить. Так что тебе придется поверить мне на слово. Вот уже пятнадцать лет я веду здесь честный бизнес. Я никогда не беру того, за что не заплатил, и никогда не даю девушке того, за что не заплатила она. Таково правило этого дома. Здесь принят честный обмен.

Мэрион инстинктивно отвела руку, которая ползла по ее ноге. Но едва отпустила, как рука вернулась на прежнее место. – Я еду в Палм-Спрингс на праздники, – продолжал мужчина. – Поедешь со мной – к Рождеству будешь как новенькая. Считай, что это торжественное обещание. Всего-то одиннадцать дней. Исключительно выгодное предложение, если можно так сказать. Тебе повезло, что ты в моем вкусе. Мне такие девушки очень, очень нравятся.

Ее звериное чутье прекрасно понимало, что он предлагает. И чтобы согласиться, ей достаточно всего лишь не встать и не уйти. Она подняла руку, положила таблетки в рот. Ей казалось, что рука слишком короткая, не дотянется до стакана, и Мэрион просто прожевала таблетки.

Душевная болезнь вкупе с туманом секонала уберегла ее, и те одиннадцать дней в красном доме Мэрион почти не запомнила. Она помнила, как прислушивалась к шагам за дверью, шагам хозяина дома и его постоялицы, причем вторые пугали ее больше первых. Мэрион готова была умереть, если та женщина хотя бы скользнет по ней взглядом, она сжималась, заслышав цоканье каблуков в коридоре, просила, чтобы хозяин сам приносил еду к ней в комнату. С ней вытворяли мерзости, но обычно недолго. Пока она оставалась в доме, она была беспомощной жертвой, и ей не в чем было бы исповедоваться своему священнику в Аризоне – пожалуй, она даже имела бы основания обратиться в полицию. Но сатанинская хитрость хозяина дома крылась в том, что он заключил с ней сделку. Во всем, что касалось контрактов, Сатана был педантом и свою часть договора выполнил неукоснительно: доставил ее к врачу и оплатил аборт, тем самым лишив ее права считать себя жертвой. Он слово сдержал, от нее же, в свою очередь, требовалось уступить его похоти: честный обмен, на который она согласилась. И не имела права утверждать, будто не понимала, на что идет и вообще ни при чем. Она сознательно совершила прелюбодеяние с Брэдли Грантом и сознательно торговала собой, чтобы убить своего ребенка.

Сатана пропал – казалось, исчез навсегда, – когда она ушла с места преступления, в считаных кварталах от “Лернер моторе”. Было двадцать четвертое декабря, день клонился к вечеру. Передний край циклона зацепил небо над городом, украсив его фестонами облаков. Утром Мэрион выпила последнюю таблетку секонала, и действие ее уже ослабело. У нее кружилась голова, и непривычная боль в животе, хотя и несильная, казалась ей зловещей. Вместо мелкого страха, ныне забытого, безбрежные небеса ее ума потихоньку затягивал страх крупный. В кошельке у нее оставалось шесть долларов с мелочью, но она не могла себя заставить сесть в трамвай. Она отправилась домой пешком, покачиваясь и приваливаясь к стенам зданий, чтобы передохнуть.

До дома было кварталов двадцать, не больше, но этот путь ее добил, поскольку он был везде, куда ни глянь. Его лицо с шаловливой ухмылкой эльфа маячило в витрине за витриной. Блестящие глазки. Белая борода. Ярко-красный кафтан с опушкой из горностая. Плакаты, открытки, жестянки с печеньем, манекены в человеческий рост – вся эта реклама кричала о скверне: о том, как он лапал ее, как от него пахло вином. Он следил за ней отовсюду. Пенис у него был короткий, толстый и загорелый: вылитый он сам в миниатюре. Пузатый, в красном костюме, он стоял на углу улицы и звонил в колокольчик, а прохожие кидали монеты в его красную жестянку. Везде красный. От красного не убежать. Это цвет его дома. Так он напоминал ей, что он всюду, куда ни глянь. Красные банты, красные ленты. Карамельные трости в красную полоску. Звезды и месяцы из красного картона, блестящего, как металл. Красный дом. Красная машина. Красный в раковине ее старого пансиона. Красная тележка. Красная тележка. Красная тележка.

Красная тележка. Дьявол преследовал ее всю жизнь, и вот мир взрывается его цветом, и негде укрыться. Он достал ее даже в ванной, в ванной ее квартиры. Красный был в ней самой и теперь изливался наружу. Она была лишь тонкокожим пузырем, лопающимся от красного. Красными были руки, красными были вещи, красный был на полу, красный был на стенах, о которые она вытирала пальцы. Красный затмил ее ум. Счастливого Рождества.

– Да, у меня с этим праздником действительно связаны воспоминания. И вот самое лучшее. Рассказать?

– Конечно, – ответила София Серафимидес. – Если вам надоело меня наказывать.

Мэрион открыла глаза. Снег падал на рельсы. Густо припорошил их кокосовой стружкой.

– Вас следовало наказать, – заметила она.

София не улыбнулась.

– Расскажите мне о вашем воспоминании.

– Это было в сорок шестом году, в Аризоне. Мы с Рассом были вместе почти год, уже пара во всех смыслах, но еще не поженились. Война кончилась, но Рассу нужно было дослужить: правда, на альтернативной службе их особо не гоняли. Отпускали в увольнение едва ли не по первому требованию, и меня это очень радовало. Я предложила на Рождество поехать к моему дяде Джимми, но Расс сказал, что придумал кое-что получше. В лагере был старый “виллис”, начальник позволил его взять, и Расс решил покататься по юго-западу. Джимми прислал нам немного денег в подарок на Рождество, и мы отправились в путь. Рассу было непросто отважиться на такое, ведь его родители не знали обо мне, и везде, куда мы приезжали, нам приходилось притворяться, будто мы женаты. Для него это было настоящим бунтом, я была влюблена в него по уши. Мы едем куда хотим, и он весь мой: я была на седьмом небе от счастья. Мы провели день в Санта-Фе, потом приехали в Лас-Вегас – тот, что в Нью-Мексико, и тут повалил снег. Вы слышали о тамошнем Лас-Вегасе?

– Нет.

– Это старая испанская колония у подножия гор Сангре-де-Кристо. Резина у “виллиса” была никудышная, и мы из-за снегопада застряли в этом городке. Для таких, как мы, там была одна-единственная гостиница, в ней-то мы и встретили Рождество. Комната, пожалуй, была ужасная, но мы были вдвоем, так что она казалась мне прекрасной. Гостиница стояла на площади в старом городе, на нижнем этаже находилась столовая, там мы и поужинали в сочельник. Очутиться там вместе с Рассом казалось мне незаслуженной наградой. Окна по краям заиндевели, в столовую приходили ужинать ковбои, настоящие ковбои в длиннополых пальто. А еще там была семья – наверное, так же как мы, застряла в городе из-за снегопада, белая семья с двумя маленькими дочерями. И мне казалось, что когда-нибудь у нас с Рассом будут такие же дочки. Мы словно смотрели на себя самих в будущем, а потом случилось настоящее чудо. На площади был большой грузовик, который разукрасили под сани Санты. На капоте закрепили двух игрушечных оленей, внизу пустили гирлянду, и казалось, будто олени летят. На крыше стояли сани, тоже с подсветкой. Издалека грузовик было не разглядеть. Видны были только олени, сани и ковбой в костюме Санты, который махал рукой, а грузовик кружил по площади, и падал снег. А я… эх…

Мэрион осеклась; на Софию она старалась не смотреть.

– Мне никогда не нравился Санта. Мне казалось, он страшный и мерзкий. Он меня раздражал. Но видели бы вы лица тех двух девочек, когда они заметили оленей и сани – вряд ли мне еще когда-нибудь доведется увидеть такое чистое изумление и восторг. Глазища у них были вот такие. Одна из девочек крикнула: “Ух ты! Ух ты!” И обе бросились к окну, выглянули в него, закричали: “Ух ты! Ух ты! Ух ты!” Такие доверчивые, такие счастливые. Так они верили, что ничего прекраснее на свете нет. И всё… всё… прошу прощения, но всё то дерьмо, которое мне довелось пережить в Калифорнии, словно куда-то смыло. Я будто заново родилась, когда смотрела на этих девочек и их восторг.

– Как красиво.

– Но при чем тут это воспоминание?

Пышка задумчиво наклонила голову.

– Расс смотрел на это иначе, – продолжала Мэрион. – Он вообще ничего не понял. А я не могла объяснить ему, что это для меня значит, потому что не могла признаться ему, что мне пришлось пережить.

– Никогда не поздно ему обо всем рассказать.

– Да нет, уже слишком поздно. Если уж рассказывать, так надо было сделать это тогда же, в сочельник. “У меня был роман с женатым, я попыталась разрушить его брак, рассказала обо всем его жене, а потом рехнулась, и в Рождество меня упрятали в психушку”. С Рассом такое не пройдет.

– Вас положили в больницу в Рождество?

– А я разве не говорила?

– Нет.

– Ну вот, говорю. Так леопард стал пятнистым[23].

– В смысле?

– Теперь вы понимаете, почему я ненавижу Рождество. Можем назвать это “прорывом”, я пойду домой и опять наемся сахарного печенья. Тра-ля-ля, тра-ля-ля. И буду я жить долго и счастливо.

София нахмурилась.

– В тот вечер мы страшно поссорились, – продолжала Мэрион. – Мы с Рассом, в Нью-Мексико. Это была наша первая настоящая ссора, и я поклялась себе, что второй не будет. Я больше никогда не повышу на него голос, чего бы мне это ни стоило. Я буду любить и поддерживать его, и буду держать язык за зубами. Потому что он, глядя на тех двух девчонок, видел совершенно другое. Ему было противно, что родители поощряют дочерей поклоняться ложному идолу. Что они обманывают детей, забывают о подлинном смысле Рождества, который не имеет никакого отношения к Санта-Клаусу. И я опять психанула. Мне-то казалось, будто я каким-то чудом возродилась к жизни, то есть прочувствовала истинный, христианский смысл праздника – а он, между прочим, учит нас тому, что нужно прощать, то есть не прощать, но смиряться… а, ладно…

Она чувствовала, что краснеет. Пышка не сводила с нее глаз.

– В общем… Не знаю, как объяснить. Санта был… Санта не был… Я, разумеется, понимала, что это всего лишь иллюзия. Обычный ковбой в костюме Санты, а не… Но это, и девочки… я радовалась и восхищалась вместе с ними. Я понимала, что это всего лишь иллюзия, но именно потому, что это иллюзия, я вновь почувствовала себя невинной маленькой девочкой. Вот что мне было важно, а Расс этого не понял. Я сорвалась, наорала на него. Я его ненавидела, я понимала, что испугала его до смерти, и сказала себе: стоп, никогда так больше не делай, никогда-преникогда. И знаете что? Я сдержала слово. Завтра будет двадцать пять лет, как я держу язык за зубами.

Пышку явно что-то заботило. Оглянувшись через плечо на падающий снег, она сказала:

– Прошу прощения, если этот вопрос покажется вам трудным, но я обязана его задать. Вы точно мне все рассказали? Или о чем-то умолчали? О чем-то важном?

Мэрион похолодела.

– Что вы имеете в виду?

– Не знаю. Мне что-то такое послышалось в вашем голосе. И я вспомнила, что мне уже доводилось слышать нечто подобное, и вот мне послышалось снова, причем ясно. Я не лучший в мире психиатр. И кстати, да будет вам известно, “Просто сказки” не вызывают у меня доверия. Я не верю, что существует универсальный ответ на любой вопрос. Но мне доводилось слышать такие интонации у пациентов, и каждый раз оказывалось, что все эти пациенты пережили травму определенного рода.

Пышка не знала пощады.

– Мой отец покончил с собой, – ответила Мэрион. – Мать меня никогда не любила. Я сошла с ума. Разве этого мало?

– Вовсе нет, – заверила София. – И это я тоже слышу в вашем голосе. Но это в вас говорит боль. Это в вас говорит несчастное детство, его последствия и попытки все исправить, наладить жизнь, разобраться в путанице в голове. Это в вас говорит победитель. Я же слышу что-то еще – возможно, я ошибаюсь. Потому и спрашиваю.

Мэрион посмотрела на свои часы. Второй их час истек две минуты назад. Она поспешно встала, точно этот кабинетик был комнатой в том красном бунгало, взяла с вешалки пальто. Продела руки в рукава. Она еще успеет добежать до дома, порыться в ящике с чулками и купить Перри подарок получше. Двадцать пять лет она верила, что жизнь с Рассом – дар милосердного Бога, дар, который она заслужила многолетней молитвой и покаянием, жизнь, которую она заслужила тем, что день за днем укрощает свои дурные порывы и держит язык за зубами. Правда, последнее время она ненавидела Расса так же сильно, как когда-то любила, и ради него нет смысла притворяться. Но Перри она любит больше прежнего. И вот, тридцать лет спустя, Господь карает Мэрион его страданием, вина за которое лежит на ее предках.

– Я вас не гоню, – сказала пышка за ее спиною. – Мы с Костой пробудем здесь до пяти.

Мэрион взялась за ручку двери. В этом кабинете не было Бога, а она знала, чего Он от нее хочет. Дабы искупить свои грехи, она должна целиком посвятить себя Перри. И все же, если она вот так уйдет, придется оставить всякую надежду на выздоровление.

– Расскажите мне о Санте, – попросила София.

– А вот и Перри. – Фрэнсис Котрелл помахала рукой. – Легок на помине.

Не прошло и двадцати секунд, как они с Фрэнсис уехали незамеченными с парковки Первой реформатской, и, увидев на углу Мейпл-авеню соломенно-желтые локоны своего сына, Расс не сдержался бы и миновал бы знак “Стоп” без остановки, но ровно напротив располагался полицейский участок. Расс затормозил, заставил себя обернуться и посмотреть, куда махала Фрэнсис, чтобы не показалось, будто он в чем-то виноват. На тротуаре стоял всевидящий Перри с полиэтиленовым пакетом в руках. Расс встретился с ним глазами и в следующий миг что есть мочи нажал на газ.

Легок на помине?

– Неординарный ребенок, – сказала Фрэнсис. – Ларри в него просто влюблен.

Они выехали с Мейпл на Пирсиг-авеню: здесь уже можно было смело превысить скорость. Если бы Перри стоял не под знаком “Стоп”, а в любом другом месте, он нипочем не заметил бы, что Фрэнсис – единственная пассажирка Расса. Теперь оставалось только надеяться, что Перри забудет об этом – но вряд ли.

– Можно нескромный вопрос? – сказала Фрэнсис.

Расс чуть отпустил педаль газа.

– М-мм?

– Раз уж ты сегодня целиком в моем распоряжении, значит, все, что я скажу, останется между нами, как на психологической консультации? Пусть мы и не у тебя в кабинете?

– Разумеется, – заверил Расс.

Едва усевшись в машину, Фрэнсис принялась ерзать и подпрыгивать на сиденье. И сейчас почти касалась левой ступней его ноги.

– Я вот что хотела спросить, – проговорила она, – как ты считаешь, в каком возрасте детям можно пробовать марихуану?

– Моим детям?

– Да, и детям вообще. Когда еще рано, а когда уже можно?

– Марихуана – это незаконно. Ни один родитель не захочет, чтобы его ребенок нарушил закон.

Фрэнсис рассмеялась.

– Ты правда такой приличный и старомодный?

Дубленка, которую он надел – дубленка, которую она похвалила, – не была старомодной. Пластинки с блюзом, которые он принес для нее и оставил в своем кабинете, не были старомодными. И мысли его о Фрэнсис приличными не назовешь.

– Не то чтобы я осуждал любое нарушение закона, – уточнил Расс. – В конце концов, закон нарушали и Ганди, и Даниэль Эллсберг[24]. Я не верю в то, что законы священны. Но я не считаю, что тот, кто нарушает закон, принимая наркотики, преследует сколь-нибудь значимую цель.

– Ух ты! Ну ладно.

Он слышал, что она улыбается, но его уязвила несправедливость ее слов, противопоставление модного и старомодного.

– Нет ничего плохого в том, чтобы быть старомодным, – поправилась она. – По-моему, это даже мило. То есть, насколько я понимаю, ты сам никогда не пробовал травку?

– Э-э, нет. А ты?

– Пока нет.

В голосе ее слышался задор. Расс оторвал взгляд от дороги и увидел, что Фрэнсис наблюдает за его реакцией. Она казалась такой оживленной, такой довольной, точно ей не терпелось начать игру. Он тоже был не прочь поиграть, но только не во флирт. В этом он не силен.

– Ты спрашивала о своем сыне? – уточнил Расс.

– И о моем, и о твоем.

– О моем! То есть о Перри?

– Да.

Его сын? Принимает наркотики? Ну разумеется. Как он раньше не догадался: это же очевидно. Черт бы побрал Мэрион.

– Можно я тебе кое-что расскажу? – спросила Фрэнсис. – Раз уж мы говорим откровенно?

Снег валил так густо, что дороги было толком не разглядеть. Расс, не отрываясь, смотрел вперед, но почувствовал, как Фрэнсис в своей охотничьей кепке подалась к нему.

– Помнишь, я приходила к тебе прошлым летом?

– Помню. Отлично помню.

– Мне тогда было плохо, но я рассказала тебе не все. То есть почти ничего не рассказала. Ты так мило говорил о Бобби, о смерти моего мужа, но я приходила не поэтому. Мне было плохо, потому что я узнала: мужчина, с которым я встречаюсь, встречается с другой.

Растрескавшиеся резиновые дворники “фьюри” дергались по ветровому стеклу. Рассу хотелось задать уточняющий вопрос, убедиться, что “встречаться” значит именно то, что он подумал, но он боялся, что голос его выдаст. День, который начался так прекрасно, обернулся таким кошмаром. Он глупо ошибся в Перри, а во Фрэнсис – и того глупее. Ему ни разу не пришло в голову, что у нее уже мог появиться мужчина. Ведь прошлым летом она вдовела от силы год.

Она отодвинулась на свою часть сиденья.

– С самого начала наш роман казался мне неправдоподобно прекрасным. Моя старая подруга устроила нам свиданье, и мы сразу поладили, сразу нашли общий язык. Филип хирург, бывший военный врач. Служил на той базе, где когда-то служил и Бобби, и это нас объединило, тем более что кардиохирург сродни летчику-истребителю: и то и другое не для слабых духом. У Филипа роскошная квартира в одной из высоток на озере, к северу от центра, вид оттуда невероятный. Я как увидела, сразу подумала: “Ого, подписываюсь”. Теперь-то я понимаю, что поторопилась, но мне просто хотелось скорее наладить жизнь. Мне хотелось, чтобы нас было четверо, а не трое.

Расс попытался представить сценарий, в котором Фрэнсис оказалась дома у кардиохирурга и не вступила с ним в интимную связь.

– Я хотела познакомить его с Ларри и Эми, – продолжала она. – Чтобы мы пообедали и сходили в музей Филда. Я постоянно просила его об этом, и в конце концов как-то вечером он сказал – начистоту так начистоту, – что хочет кое в чем признаться. Оказывается, все это время он встречался с другой. Разумеется, с медсестричкой. Разумеется, моложе меня. Вот что было у меня на уме, когда я пришла к тебе. То есть я тосковала по Бобби, но не из-за того, из-за чего следовало бы. А потому что мне разбили сердце.

От черного выхлопа едущего впереди мусоровоза снег пачкался, не долетая до земли.

– Понятно, – ответил Расс.

– Я тебе не сказала еще кое-что. У нас с Бобби было не все так гладко. Я вышла замуж в двадцать один год. Он был лучшим другом моего брата, он летал на самолетах, которые преодолевают звуковой барьер, он был потрясающе красив, и он достался не кому-то, а мне. Его часто не было дома, но я не возражала: я была женой офицера, в этом есть свои преимущества. Когда родились дети, он служил на авиабазе “Эдвардс”, я поехала бы за ним куда угодно – из армии он ушел не из-за меня. Но Бобби хотел, чтобы дети росли на одном месте, ходили в одну школу, к тому же в “Дженерал дайнемикс” платили намного больше. Мы перебрались в Техас, и он понял, что ошибся. Он скучал по военной службе и винил во всем меня, хотя я тут была ни при чем. С каждым годом он становился все раздражительнее. Все знали, что он кобель, и не то чтобы я давала ему поводы для ревности, но он постоянно меня испытывал. Если я слишком громко смеялась над шуткой соседа, Бобби думал, что я заигрываю с ним, и донимал меня, пока я не признаю, что сосед по сравнению с ним слабак. Если я смотрела новости и говорила, мол, как-то мы плохо воюем, он учинял мне допрос. Разве я не согласна с тем, что Америка – самая сильная страна на свете? С лучшей экономикой? Разве я не считаю, что наш моральный долг – не дать коммунистам увеличить их как-его-бишь? Он всерьез полагал, что столько наших солдат гибнет на войне, потому что демонстрации протеста подрывают их моральный дух. Эти мальчики гибнут из-за меня, ведь я позволила себе усомниться в том, что мы воюем как надо. Ларри хотел стать космонавтом, но он не особо спортивный, не круглый отличник, и Бобби постоянно на него орал. “Разве же космонавты так плетутся до второй базы? Думаешь, Джон Гленн[25] хоть раз получил четверку за контрольную по алгебре?” Ларри просто мечтательный мальчик, который интересуется космосом, он так гордился отцом, так старался ему угодить, так страдал из-за его недовольства. Ты бывал в кабине F-in!

Рассу бы порадоваться, что она изливает ему душу, но он услышал лишь, что на Фрэнсис обращают внимание летчики-испытатели и кардиохирурги. А он всего-навсего второй священник, у него жена, четверо детей и нет денег. О чем он только думал?

– Удивительное зрелище, – продолжала она, – сколько там всяких приборов. Они внушают тебе ощущение, будто ты тут всем управляешь: именно так Бобби и обращался с нами. Мы нуждались в его одобрении, и он управлял нами, давая понять, что одобрение нужно заслужить. Ларри должен добиться выдающихся успехов в спорте, а я не имею права посмеяться с соседом. По мне, так самое ужасное в этой катастрофе – что он потерял управление самолетом. То-то он, наверное, рассвирепел.

Небо темнело, машины ехали медленно. Интересно, сколько миллионов стоит Г-ш? Как может страна, считающая себя христианской, тратить миллиарды долларов на орудия убийства? На инструментальной панели “фьюри” всего лишь спидометр и три указателя, один из которых сломан. Машине не помешают новые тормоза и зимние шины, но Мэрион выпросила у него двести долларов на рождественские подарки. Ему показалось, это чересчур много, но он вспомнил, что последнее время почти ничего ей не давал, вспомнил о четырех часах наедине с Фрэнсис, которые решил подарить себе на Рождество. Раньше ему казалось, что эти четыре часа пролетят незаметно. Теперь же Расс гадал, сколько еще выдержит рассказов о ее сыне и о мужчине, которого она любит. В горле стоял ком горечи.

– Я много говорила об этом с Китти, – сказала Фрэнсис. – Я, конечно, лифчик жечь не стану, но она дала мне кое-какие книги – по-моему, очень толковые. Нет, Бобби за всю жизнь пальцем меня не тронул. Но он был холодный, холодный, холодный. В каком-то смысле это даже хуже. Я для него была всего лишь женушкой и обязана была все делать, как полагается. Какой уж тут союз равных личностей. Теперь-то я понимаю: все наши соседи считали моего мужа козлом. Разве что дружки-летчики не считали его козлом, потому что сами такие же козлы. Нет, конечно, мне ужасно его жаль: такая страшная смерть. Но порой мне кажется, что без него мне гораздо лучше. Это очень дурно с моей стороны?

– Брак – штука трудная, – откликнулся Расс.

– Но разве так и должно быть? Тебе вот трудно в браке? Ой, извини, зря я спросила.

Будь у Расса выдержка, как у летчика-испытателя или кардиохирурга, он раскрыл бы Фрэнсис душу, признался бы, что несчастен, что брак его держится лишь на привычке, обете и чувстве долга. Сейчас его признание оказалось бы как нельзя кстати. Но все его претензии к Мэрион сводились к тому, что она толстая, унылая, больше его не привлекает и портит ему жизнь. Скажи он такое Фрэнсис, и она сочтет его козлом.

– В общем, – продолжала Фрэнсис, – ты мне очень помог тем, что познакомил меня с Китти и пригласил в ваш кружок. Это именно то, что мне было нужно. Еще я пошла на курсы при Тритон-колледже, мне нравится. В общем, осень выдалась неплохой. А потом…

– Я помню, – перебил Расс. – И хочу еще раз извиниться за тот случай с Ронни. Это я виноват.

– А, да. Спасибо. Тебе не за что извиняться. Но дело не в этом: просто мне опять позвонил Филип. Как гром среди ясного неба. Говорит, что теперь-то он наконец все понял. Он порвал с той медсестричкой, сумею ли я простить его? Я подумала, нет, но он прислал розы и снова позвонил. Пустил в ход обаяние, и вроде бы у нас с ним наладилось. После Дня благодарения и той истории с Ронни я в выходные ездила в город и провела с Филипом весь день и весь вечер.

Снег таял, едва коснувшись земли, но прогноз обещал восемь дюймов. И если Расс и Фрэнсис где-то застрянут, ему придется провести еще несколько часов с подружкой кардиохирурга.

– На этот раз все иначе, – говорила Фрэнсис. – Наверное, отчасти из-за книг, которые я прочитала, а отчасти – отчасти из-за того, что дал мне ты. Я имею в виду кружок при церкви и, наверное, пример того, что бывают другие мужчины. Филип повел меня в “Биньон”, официант вручил мне меню, а он отобрал и заказал за меня. Раньше мне это польстило бы, я подумала бы: за таким как за каменной стеной. Но… потом мы поехали к нему, в ту квартиру с чудесным видом, я смотрела старые семейные фотографии на пианино. Взяла одну в руки и, наверное, потом как-то не так поставила на место, потому что он подошел и отодвинул ее чуть дальше, буквально на дюйм. То есть он шел через всю комнату, чтобы подвинуть фотографию на дюйм. Наверное, он отличный хирург, но я подумала: так-так. Знакомо. Понимаешь, что я имею в виду?

Расс уже не знал, что и думать: то отчаивался, то вновь проникался надеждой.

– Словно я решила заменить Бобби таким же, как Бобби. Наверное, меня тянет к похожим мужчинам – точнее, к такому типу мужчин. Бобби тоже умел быть обаятельным, хотя вел себя как козел, и я злилась на него. И я поняла, что если останусь с Филипом, рожу ему ребенка, а то и двух (наверняка он хочет детей) – тут-то мне и крышка. Он будет все контролировать. Ну, в общем, домой я вернулась к полуночи…

После интимной близости с хирургом? Расс понятия не имел, как нынче принято вести себя на свиданиях.

– … а Ларри сидит один в гостиной, смотрит телевизор. Он уже большой, с ним можно оставить Эми, но тут он был какой-то странный. Наклоняюсь его поцеловать – мамочки! От него пахнет марихуаной и ополаскивателем для рта. То есть он уложил Эми и накурился! Я так и ахнула. Я понимаю, он тяжело переживает смерть Бобби, да и в девятом классе пойти в новую школу – так себе удовольствие, но он хороший парень, и в этом году ему намного легче, спасибо “Перекресткам”. Он по-прежнему сутулится, по-прежнему прячет лицо за волосами, но все-таки потихоньку взрослеет. И как только я поняла, что он накурился, мне стало ужасно стыдно, что я на несколько часов бросила их с Эми одних. Я его упрекнула – как ты можешь так глупо рисковать, ты же отвечаешь за сестру, – но наказывать не стала. Спросила только, где он взял марихуану. А он сидит, лицо волосами завесил, молчит, на меня не смотрит. Я снова спрашиваю: у тебя осталась марихуана? Он молчит, ну я и сорвалась. Пошла в его комнату, потребовала отдать траву, и оказалось, что у него целый пакет! Представляешь? Я, конечно, отобрала, снова спрашиваю, откуда марихуана, и знаешь, что он мне ответил? “Я не наркоман”. Я так разозлилась, что запретила ему месяц смотреть телевизор.

Расс с тревогой догадывался, куда она клонит. Он сразу все понял, еще когда она упомянула Перри.

– В общем, как я говорила, ситуация не из приятных, – заключила Фрэнсис. – Но я решила, ты должен знать.

– То есть ты полагаешь, марихуану Ларри дал мой сын.

– Точно не знаю. Но они много времени проводят вместе, это так мило, и Ларри явно восхищается Перри. Они возвращаются из школы и сразу поднимаются к нему в комнату. Ларри мастерит модели, и когда мальчики наверху, от них пахнет клеем и краской. Я не против, что они мастерят модели. Я даже не против, чтобы они курили марихуану. Ларри говорит, половина ребят в школе пробовала травку, хотя, по-моему, он все же преувеличивает, но в целом, насколько я понимаю, это обычное дело. Но чтобы вот так, целый пакет, да еще большой – на Ларри это не похоже.

Черт бы побрал Мэрион.

Прошлой весной, когда выяснилось, что Перри совершенно отбился от рук, Мэрион бросила Рассу в лицо упрек – он-де зациклился на ветхозаветных заповедях, а о новозаветном прощении, которое сам же и проповедует по воскресеньям, забыл. По словам Мэрион, Перри нужно любить и поддерживать, а не наказывать. Да, он прогулял в общей сложности одиннадцать дней и подделал почерк Расса в записках, объясняющих причину его отсутствия, но Мэрион стояла на своем: проблемы Перри связаны с психологией, а не с нравственностью. Мальчик очень чувствительный, подвержен перепадам настроения, страдает бессонницей. Мэрион умоляла о сострадании, предлагала показать сына психиатру (как будто у них есть на это деньги). Расс же считал, что проблема заключается в самой Мэрион. Она всегда потакала капризам и прихотям Перри: в раннем детстве – его безумолчному нытью и плачу, когда стал постарше – надменному самомнению. Расс сознавал, что все четверо детей в той или иной степени любят Мэрион больше, чем его, потому что она постоянно рядом, постоянно дома, тогда как он служит другим, но Перри привязан к матери очевиднее и сильнее прочих. Расс, пожалуй, завидовал бы их близости, если бы больше любил Перри и если бы Мэрион по-прежнему его возбуждала. Но он предпочел не вмешиваться в их отношения, и вот теперь, из-за потакания Мэрион и его собственного равнодушия, они вынуждены краснеть за Перри перед школьным начальством.

Он безошибочно чуял в Перри нравственный изъян, ему следовало бы догадаться, что сын употребляет наркотики, но Расса сбила с толку болтовня Мэрион о талантливом сверхчувствительном мальчике, который просто не высыпается. Дома Расс потребовал Перри к себе в кабинет, где лежала стопка записок к директору школы, написанных почерком, невероятно похожим на его собственный (надо отдать Перри должное, у него масса талантов): раз Мэрион не справилась, он сам призовет к порядку сына, длинноволосого, как девочка.

– Ты больше не будешь спать днем, – сказал Расс. – Спать нужно ночью, как все люди.

– Пап, я бы с радостью, – ответил Перри, – но я не могу.

– Думаешь, мне каждое утро хочется вставать и идти на службу? Но я все равно встаю и иду. И если ты один раз заставишь себя подняться, к вечеру так устанешь, что спокойно заснешь. И опять вернешься в нормальный режим.

– При всем моем уважении, проще сказать, чем сделать.

– Ты очень способный, жаль, если школа не обеспечивает тебе должную нагрузку. Но ты уже большой мальчик, ты должен приучать себя к порядку. Я же только и вижу, как ты читаешь или что-то мастеришь. Нужно чаще гулять, расходовать силы. Может, тебе записаться в школьную софтбольную команду?

Перри таращился на отца вызывающе и недоверчиво. Расс старался не раздражаться.

– Ты должен делать хоть что-нибудь, – продолжал он. – Я хочу, чтобы с этого лета ты начал работать. Так принято в нашей семье: мы работаем. Я хочу, чтобы ты поставил себе цель зарабатывать пятьдесят долларов в неделю.

– Бекки в десятом классе не работала.

– Бекки была в команде чирлидеров, и сейчас она работает.

– Она ненавидит эту работу.

– Это и есть самодисциплина. Нравится, не нравится, все равно работаешь. Я делаю это вовсе не для того, чтобы тебя наказать. А для твоего блага. Я хочу, чтобы ты завтра же начал искать работу. К лету как раз найдешь.

К отвращению Расса, Перри расплакался.

– По правде говоря, – продолжал Расс, – ты еще очень легко отделался. По-хорошему мне бы следовало запретить тебе вообще всё.

– Ты меня наказываешь.

– Хватит реветь. Ты уже не маленький. Я тебя не наказываю. Если не подыщешь ничего лучше, будешь стричь газоны. Если уж Клем стриг, тебе тем более не зазорно. Походишь весь день за газонокосилкой – ночью уснешь в два счета.

Мэрион пеняла Рассу (как обычно, кротко, но неотвязно), что заставить Перри стричь газоны – значит впустую растратить его таланты, оскорбить его чувствительность, но Расс оказался прав: Перри действительно вернулся к нормальному режиму. Летом он спал с полуночи до полудня, как обычный подросток, а в сентябре по собственной инициативе вступил в “Перекрестки”. Видимо, решил присоединиться к Рику Эмброузу из мести за то, что его заставили стричь газоны, но Расс ни разу не высказал Перри неодобрения, не доставил ему такого удовольствия. По правде говоря, Перри чем дальше, тем больше вызывал у Расса физическое отвращение, ему противно было его подростковое тело. И когда Перри после уроков отправлялся в “Перекрестки”, когда уезжал с ними куда-то на выходные, Расс чувствовал облегчение: не нужно терпеть его оскорбительную телесность.

Теперь же Расс задался вопросом: что если отвращение внушает ему скверный характер Перри, самодовольное наслаждение, с каким тот тайком употребляет наркотики. Это все Мэрион виновата, черт бы ее побрал. И слова не скажи против ее драгоценного сына, а Перри злоупотребляет ее доверием, и вот теперь Фрэнсис, ставшая для Расса источником удовольствия, считает его из-за Перри доверчивым лопухом, чей сын приохотил ее Ларри к наркотикам. Черт бы побрал Мэрион. Он уже представлял, с каким жестоким удовольствием сообщит ей, что Перри наркоман, ткнет ее носом в сыновьи грешки: вот до чего довело твое потакание, – пусть Мэрион поплатится за то, как унизительно Рассу было узнать обо всем от Фрэнсис. И Перри тоже поплатится.

Но что если Перри не останется в долгу? Что если спросит Расса при Мэрион, куда это он ехал с миссис Котрелл и кучей коробок? Расс, помоги ему Бог, за завтраком вынужден был соврать Мэрион – сказал ей, что повезет игрушки и продукты с Китти Рейнолдс.

– Не хочешь здесь свернуть? – спросила Фрэнсис.

Расс резко вывернул через две слякотные полосы на Огден-авеню, так что машину чуть занесло и в багажнике задребезжали игрушки. Сзади загудели.

– Не расстраивайся, – сказала Фрэнсис. – Рик Эмброуз говорит, сейчас с этим сталкиваются многие родители.

Рик Эмброуз знает, чем живет современная молодежь, и держит руку на пульсе улиц.

– Ты говорила с Риком о Ларри? – выдавил Расс.

– Да, но ты не волнуйся, я о Перри не проболталась. То есть проболталась, но только тебе. Не Рику. Мне нужен был совет, как относиться к тому, что пятнадцатилетние курят травку. Рик сказал, что уж чего-чего, а “Перекрестков” мне бояться нечего. У них очень строгие правила в том, что касается выпивки и наркотиков на занятиях. И секса, конечно. Хотя об этом мне точно не нужно беспокоиться. Бедный Ларри, я ни разу не видела, чтобы он хоть посмотрел на девушку. Он влюблен в Перри – в переносном смысле, вообще-то у него нет отклонений. А может, и есть. Если так, хорошо, что Бобби об этом уже не узнает.

Расс силился придумать и сказать ей что-нибудь мудрое, под стать глубоким знаниям Эмброуза о молодежи.

– Когда я вернулась домой и обнаружила, что Ларри под кайфом, – продолжала Фрэнсис, – у меня словно открылись глаза. А потом я свалилась с простудой, и когда наконец выздоровела, во мне будто что-то перевернулось. Я вдруг поняла, что отныне должна жить иначе – больше времени уделять детям, перестать гоняться за мечтой о повторном браке. Мне захотелось закатать рукава и взяться за дело. Больше помогать тебе и Китти в вашей работе, и еще я спросила у Рика, могу ли чем-то помочь “Перекресткам”. Отчасти потому, что теперь я несу двойную ответственность за Ларри и Эми: я должна быть им не только матерью, но и отцом. А отчасти… Тебе никогда не казалось, что ты родился слишком рано?

– Ты имеешь в виду, хотел бы я стать моложе?

– Да кто не хотел бы. Но я о другом – о том, что сейчас происходит. Столько экспериментов, столько сомнений в прежних ценностях. Взять хотя бы то, что теперь девочки могут одеваться, как мальчики – жаль, что у меня этого не было. Жаль, что в моей юности не было “Битлз”. Жаль, что тогда не было принято пожить вместе, а потом уж решать, жениться или нет: в моем случае это было бы просто необходимо. У меня такое ощущение, что я родилась лет на пятнадцать раньше, чем следовало.

– Все это было уже в начале пятидесятых, – заметил Расс. – В Нью-Йорке, в Гринич-Виллидже, когда я там жил, уже было все, о чем ты говоришь, разве что оно было чище, пожалуй.

– В Нью-Йорке, может, и было. Но не в Нью-Проспекте.

– Пожалуй, я не жалею, что родился так рано. – Расс напомнил себе, что не стоит расхваливать Гринич-Виллидж, ведь они с Мэрион прожили там всего два месяца, а до этого два года – в доме для семинаристов на Восточной Сорок девятой. – В так называемой современной молодежной культуре меня раздражает вот что: молодые считают, будто она возникла на пустом месте. Современная молодежь уверена, что это она изобрела политический радикализм, добрачный секс, гражданские права и права женщин. Большинство не читало ни Юджина Дебса, ни Джона Дьюи, ни Маргарет Сэнгер, ни Ричарда Райта[26]. Когда я в шестьдесят третьем был в Бирмингеме[27], большинство протестующих были мои ровесники или старше. С тех пор изменилась разве что мода: другая музыка, другие прически. А это все наносное.

– Ты правда считаешь, что больше ничего не изменилось? Да если бы у нас в старших классах была такая группа, как “Перекрестки”, я бы сразу в нее вступила. Если бы в двадцать лет я прочитала Бетти Фридан и Глорию Стайнем[28], вся моя жизнь сложилась бы иначе.

Расс нахмурился. В Эмброузе он чуял угрозу, но уж от Китти Рейнолдс никак не ждал подвоха.

– Я всего лишь хочу сказать, – ответил он, – что антивоенные демонстрации, движение за гражданские права – и, конечно же, феминизм, – выросли из семян, посаженных давным-давно.

– Ладно, приняла к сведению. Можно я скажу тебе одну ужасную вещь?

Она снова передвинулась на сиденье, прижалась спиной к пассажирской двери, касалась ногой его ремня безопасности. Теперь ремень врезался ему в пах.

– Я оставила пакет Ларри себе, – сказала Фрэнсис. – Представляешь? Сперва собиралась смыть траву в унитаз, и Ларри слышал, как льется вода, но я не выкинула марихуану, а спрятала у себя в комнате.

Все, что Расс сейчас наговорил о своей молодости, было чушь и вранье. Ему хотелось бы стать ровесником Фрэнсис.

– Я жду, преподобный Хильдебрандт. Вы скажете мне, что я поступила дурно?

– Пожалуй, с точки зрения закона это опасно.

– Ой, да ладно тебе. Не заявятся же ко мне копы и не вышибут дверь.

– И тем не менее. Что ты намерена с ней делать?

– Ну, я… сам-то как думаешь?

Он кивнул. Как пастырь он чувствовал себя обязанным предостеречь ее от пути беззакония, но не хотел вновь показаться приличным и старомодным.

– В таком случае, – произнес он, – меня смущает, что ты подашь дурной пример Ларри. Ты ведь учишь его, что наркотики – зло…

– Вот поэтому я и спросила, в каком возрасте, по-твоему, их пробовать еще рано. Мне-то уже не рано. Мне тридцать семь, и я пытаюсь начать жизнь сначала. Мне хочется пробовать новое, и вот что я подумала… Может, я приглашу Китти, а ты жену? И мы вчетвером попробуем, чтобы понять, из-за чего весь шум. Раз уж мы запрещаем детям курить траву, так давай хотя бы узнаем, что именно мы запрещаем.

– Мне не нужно прыгать со скалы, чтобы понять, что детям нельзя прыгать со скалы.

– А вдруг нам понравится? Вдруг это поможет нам лучше понять детей? Или, я не знаю, расширить сознание. Если бы ты согласился, я бы не волновалась. Ты же слуга Божий и далеко не трус. Ты не похож на обычного священника.

От ее слов в сердце и чреслах его разлилось тепло: ничего приятнее она сказать не могла. Сгущались ранние сумерки, снег выбеливал металлические поверхности вдоль дороги, слякоть пестрила тротуары. День снова стал лучшим.

– Вряд ли жена согласится, – сказал Расс.

– Ладно. Значит, ты, я и Китти.

Расс подыскивал благовидный предлог, чтобы исключить Китти, но тут Фрэнсис игриво ткнула его ступней в бедро.

– Если, конечно, ты не решишь, что нам не нужна дуэнья.

Прошлым вечером на переднем сиденье Таннерова фургона Бекки открылась в том числе и прелесть губ. Прежде губы причиняли Бекки в основном неудобство – то обветрятся, то неровно сотрется помада, – и если что чувствовали во время игры в бутылочку, то щекотку или боль. И лишь когда ее губы коснулись губ Таннера, таких же точно, как у нее самой, но с собственными непредсказуемыми желаниями, Бекки узнала, что они связаны с каждым нервным окончанием в теле. Усы у Таннера были бархатистые и одновременно колючие, язык сперва робел, потом осмелел, а зубы оказались в неожиданной близости от происходящего. Каждое ощущение поражало ее новизной, каждый угол соприкосновения отличался от предыдущего. Целоваться с Таннером Эвансом на удивление приятнее, чем она представляла. Она могла бы делать это часами, не обращая внимания на неудобную позу (Бекки сидела вполоборота на пассажирском сиденье), если бы их не отвлекли голоса на парковке.

– Это же фургон Таннера, – сказала какая-то девушка.

В несовершенной темноте Таннер отстранился от Бекки и прислушался к девичьим голосам. Оба стихли: видимо, девушки ушли в заднюю комнату “Рощи”.

– Надо сматываться отсюда, – произнес Таннер.

Бекки понимала, почему он не хочет, чтобы его застукали с нею, ведь она сама бросилась ему на шею, но ее этот риск возбуждал. Она обняла Таннера, снова поцеловала. Чуть погодя девичьи голоса раздались снова.

– Таннер? – окликнула девушка, направляясь к фургону. – Лора?

Таннер отпрянул от Бекки, выглянул в окно. Заметив его тревогу, Бекки наклонилась, попыталась завесить лицо волосами, но такого прикрытия оказалось явно недостаточно. Она вытянула руку за спину, нашарила на пассажирском сиденье индейское одеяло и укрылась им с головой. Сквозь пыльную шерсть она слышала, как Таннер опускает стекло.

– А, Салли, привет, – сказал он.

– Вы идете?

Салли Перкинс, лучшая подруга Лоры Добрински.

– Ага, – ответил Таннер. – Сейчас, только другу помогу.

Бекки сквозь шерстяную ткань почувствовала, как Салли Перкинс таращится на нелепую фигуру в одеяле.

– А Лора не с тобой? – спросила Салли.

– Э-э, нет.

– Мы с Марси празднуем ее совершеннолетие, хочешь, присоединяйся.

– Ага, ладно. Здорово.

– Увидимся внутри?

Салли ушла, и Бекки со смехом сдернула одеяло.

– Упс, – сказала она.

Сейчас бы ей и спросить, как обстоят дела у Таннера с Лорой, но он тоже рассмеялся. Бекки решила, что пока с нее довольно и общей тайны, общего прегрешения. Она и так глаз не сомкнет, передумывая и переживая заново непривычные ощущения, ни к чему испытывать его терпение.

– Тебе пора, – сказала она.

– Мне эта Марси Аккерман даже не нравится.

– Ладно тебе. – Бекки наклонилась и чмокнула его в щеку. – А я тебе нравлюсь?

– Да! Как ты думаешь, почему я приехал?

– Тогда увидимся завтра?

– Обязательно. Мы с тобой… – Он осекся. – Хотя завтра вряд ли получится.

– Я до концерта весь день свободна.

– В том-то и дело. Я работаю до четырех, а потом мы будем настраиваться.

Мы — то есть группа. То есть Настоящая Женщина. Чувствительность Бекки, обостренная поцелуем, оказалась бессильна перед разочарованием.

– Мне правда жаль, – продолжал Таннер. – Может, в пятницу?

– В пятницу сочельник. Приедет Клем. Я весь день буду с родными.

– Точно.

– Что ж, как-нибудь увидимся. – Она потянулась к ручке двери. – Может, в церкви, если я еще захочу туда прийти.

– Бекки…

– Ничего страшного. Я все понимаю. Ты завтра действительно занят.

Она открыла дверь, но он схватил ее за плечо.

– Мне в церковь только к половине шестого. До тех пор можем где-нибудь встретиться.

– Это совершенно не обязательно.

– Но я хочу. – В его взгляде читалась мольба. – Я правда хочу.

Довольная властью над Таннером (хотя и неизвестно, насколько та велика), Бекки отказалась от предложения подвезти ее до дома и оставила его с Салли и Марси. Бекки шла домой одна, и то, как она спряталась под одеяло, теперь казалось ей не забавным, а неприятным. Она превратилась в девицу из тех, которые отбивают парней. Бекки не понимала, то ли ей правда стыдно, то ли страшно, что Настоящая Женщина устроит скандал.

Они условились встретиться в “Скрипичном ключе”, музыкальном магазине, где работал Таннер. Незадолго до назначенного часа Бекки заставила себя задержаться в книжном: листала путеводители по Европе и опоздала на несколько минут. Пусть теперь Таннер ее подождет, а не наоборот. В сумке на ее плече лежали цветные карандаши, которые просил Джадсон, для Клема – ручка и цанговый карандаш в бархатном футляре, а еще альбом Лоры Ниро, который очень нравился самой Бекки, и плевать, хочет его Перри или нет. На подарки она потратила столько же, сколько обычно, несмотря на то что на сберегательном счете у нее лежали тринадцать тысяч долларов, и последние покупки отложила до завтрашнего утра, когда они с Джинни Кросс на ее “мустанге” поедут в торговый центр. Целлофановая новизна лежащих в сумке предметов, которая так нравилась ей в рождественских подарках (они проходят сквозь руки дарителя нетронутыми и, когда получатель их разворачивает, новые на запах и ощупь), показалась Бекки, когда она наконец завернула за угол, сродни свежему снегу под ногами, возрождению мира в белизне. После поцелуя она тоже чувствовала себя новенькой, как только что открытый подарок, чья жизнь еще не началась, однако вот-вот начнется. И Таннер, стоящий в снегу возле фургона, припаркованного у магазина, тоже показался ей новым, потому что у них сегодня настоящее свидание. Она узнала его куртку с бахромой, копну рассыпанных по плечам темных волос, но как же сильно разнятся эти чувства – мечтать о чем-то и утром в Рождество обнаружить, что оно теперь твое.

Он не обнял ее, помог ей забраться в фургон (точнее сказать, затолкал), обежал вокруг капота и уселся за руль. Мокрый снег облепил окна, и казалось, будто внутри ледяная пещера – укромная, но унылая. В салоне громоздились усилители, футляры с инструментами, точно ждали нетерпеливо, когда их наконец достанут. Таннер завел мотор, включил печку, и Бекки думала, что он обнимет ее. Вчера она сама сделала первый шаг, теперь его очередь. Все ее существо было готово раскрыться ему навстречу, как только он поцелует ее. Но он кивал в такт своим мыслям и барабанил пальцами по рулю.

– Я тут кое-что узнал, – сказал Таннер. – Новости просто отпад.

Она повернулась к нему, подставила лицо, давая понять, что новости подождут.

– Помнишь, как мы с тобой разговаривали в церкви?

– Помню ли я?

– В общем, тот разговор навел меня на мысль, – продолжал он. – Ты навела меня на мысль. Я осознал, что пора сделать следующий шаг.

Бекки подумала, что “следующий шаг” означает решительный разрыв с Лорой Добрински. И если он это сделал, хотя Бекки его не просила, что ж, такую новость она рада услышать.

– Ты ведь знаешь Куинси?

Куинси Треверс, чернокожий приятель Таннера, барабанщик “Нот блюза”.

– Куинси играет вместе с парнем из Сисеро, его двоюродный брат – музыкальный агент. Отличный агент, устраивает своих музыкантов во все чикагские клубы. И знаешь что? Сегодня вечером он будет здесь. Он мне только что звонил.

Бекки дрожала в длинном пальто, подаренном теткой. В фургоне было куда холоднее вчерашнего.

– Здорово, – сказала она.

– Да. Кстати, сегодня мы впервые за год сыграем в таком большом составе. Вот и покажем ему, на что способны.

Из крошечных дефлекторов “фольксвагена” дул ледяной воздух.

– Поздравляю, – проговорила Бекки.

– Я позвонил ему благодаря тебе. – Таннер сжал ее руки (Бекки была в перчатках, он – без), точно хотел передать ей свой восторг. – Ты поняла, о чем я мечтаю: для меня это очень важно.

Чисто теоретически ей была приятна его благодарность. Но сидеть в ледяной пещере и вместо вчерашнего вечера обсуждать его музыкальную карьеру ей совершенно не хотелось. Не хотелось представлять, как он с Лорой Добрински и “Нотами блюза” играет концерты в Чикаго.

– Что ты? – спросил он.

– Ничего. Прекрасные новости.

Он нежно коснулся ее щеки, но она отвернулась. Комки сумеречного снега, залепившего ее окно, выглядели как целлюлит на картинках в материных журналах. Таннер положил подбородок ей на плечо, приблизил губы к ее уху.

– Когда я вижу тебя, мне кажется, я способен на все.

Она хотела ответить, вздрогнула, попыталась еще раз:

– А как же Лора?

– Что ты имеешь в виду?

– Я думала, она твоя девушка.

Он выпрямился. На улице вопили под снегом мальчишки.

– Я всего лишь хочу понять, кто мы друг другу, – пояснила Бекки. – После вчерашнего.

– Ага.

– Давай обсудим? Или это будет как в “Перекрестках”?

– Совсем как в “Перекрестках”.

– Я пришла туда только ради тебя. Я думала, тебе там нравится.

– Да. Знаю. Я должен с ней поговорить. Просто… дело вот в чем.

В заиндевелое ветровое стекло ударил снежок. Расплывчатое серое месиво прилипло к стеклу, чьи-то красные пальцы стряхнули снег с окна Бекки. В очищенное от снега окно она увидела, как подросток лепит снежок. Он запустил им на другую сторону улицы, и в борт фургона тут же врезался новый. Таннер распахнул дверь, прикрикнул на мальчишек, закрыл дверь.

– Сопляки безмозглые.

Бекки ждала.

– В общем, не все так просто, – продолжал он. – Все считают Лору стервой и хамкой, но на самом деле она не очень уверена в себе. Она такая ранимая. И… дело в том…

– С кем ты хочешь быть, – вставила Бекки.

– Да. Я знаю, что должен сделать. Просто сегодня не самый удачный вечер для этого разговора. Лоре плевать, появится ли у нас агент, остальным же не все равно, а она такая категоричная, запросто возьмет и уйдет. То есть прощай, клавишные, прощай, пение на два голоса. И даже если она согласится играть, но при этом будет злиться на меня, получится ерунда.

Умом Бекки понимала, что торопиться некуда. Они целовались, она сидит с ним в фургоне, они разговаривают – все это доказывало, что она Таннеру небезразлична. Если бы еще она не настроилась пойти с ним на концерт! Разве можно забыть, как страстно она мечтала войти в церковь под руку с Таннером, чтобы все видели: он принадлежит ей, – а утром рассказать об этом Джинни Кросс.

– Неужели нет других агентов?

– Миллионы, – ответил Таннер. – Но этот парень, Бенедетти, правда классный, это тебе не в “Роще” выступать. Дэррил Брюс приехал домой на каникулы из колледжа, будет на соло-гитаре, а Бифф Аллард притащит конги. Сегодня мы выступаем в расширенном составе, и зал что надо.

– Я думала, для тебя самое важное – твоя запись. Твое демо, твои песни.

– Да. Так и есть. Но ты права, мне нужно мыслить смелее. Мне нужно выступать в четыре раза чаще, завоевывать публику, заводить знакомства.

Бекки надеялась, что в унылом пещерном свете Таннер не заметит, как она кривится, силясь не расплакаться.

– Но… если Лора в группе… и вы вместе выступаете… как тогда быть?

– Я найду ей замену. Просто не в ближайшие три часа.

Бекки неловко пискнула. Громко откашлялась.

– То есть ты ее бросишь? – уточнила она.

Таннер не ответил, она взглянула на него и увидела, что он сидит, закрыв глаза и зажав ладони между коленей.

– Мне это важно знать, – пояснила Бекки. – После того, что было вчера.

– Знаю. Знаю. Но это нелегко. Когда так долго встречаешься с девушкой и она по-прежнему так сильно к тебе привязана. Это нелегко.

– Или тебе просто жалко с ней расставаться.

– Дело не в этом. Клянусь богом, Бекки. Но только не сегодня.

Порой плакать хочется так же сильно, как писать. Она взяла сумку.

– Пожалуй, я пойду.

– Ты же только пришла.

– Ну и что. Сегодня вечером нас позвали на прием, я сказала маме, что не пойду, потому что иду на концерт. Хоть маму порадую.

– Я не говорил, что тебе не стоит идти на концерт.

– Ты хочешь, чтобы я пошла и вела себя как ни в чем не бывало? Или мне снова спрятаться под одеялом?

Он схватился за голову, дернул себя за волосы.

– Ты как будто стесняешься меня, – продолжала Бекки.

– Нет-нет-нет. Просто…

– Я понимаю, сейчас не время. Мне очень хотелось пойти на концерт, да вот расхотелось.

Не дожидаясь ответа, Бекки выпрыгнула из фургона, оставив дверь открытой. Щурясь от колкого снега, свернула в переулок за книжным, куда не проедет фургон. Оставалось только надеяться, что она обидела Таннера так же сильно, как он обидел ее. Она ведь так верила, что свидание пройдет по плану: сперва они опять будут целоваться, потом с удивлением признаются друг другу: то, что они друг друга нашли, не иначе как чудо, потом продолжат целоваться и, наконец, она триумфально войдет в церковь под руку с Таннером. Теперь даже снег казался ей неромантичной досадной помехой. Все шло наперекосяк.

Под косым снегом Бекки плелась домой, квартал за длинным кварталом, чувствуя, что промочила (а может, даже испортила) единственные приличные сапоги. Темнело, дорогу толком не разглядеть, и Бекки так старалась не поскользнуться и не упасть, что расплакалась уже дома. Она до последнего надеялась, что Таннер дожидается ее в фургоне возле дома, начнет извиняться, умолять ее пойти на концерт, и плевать на последствия. Но в их квартале на Хайленд-стрит не было ни души, лишь вдалеке скребли лопатой да на дороге виднелись отпечатки шин, почти засыпанные снегом. Свет горел только в комнате Перри и Джадсона.

Матери дома не оказалось. Неужели до сих пор не вернулась с тренировки? Бекки стало совестно, что она не рассказала матери о Таннере, возомнив, будто лучше знает, как вести себя с ним. А ведь если с кем и можно поделиться разочарованием, так с матерью. Бекки отряхнула волосы от снега и мимо комнаты братьев быстро прошла к себе. Увидела кровать, на которой считаные часы назад мечтала, как пойдет на концерт, и дала волю разочарованию.

Бекки лежала на кровати, упиваясь убежденностью, что Таннер все еще любит Лору и что чувства Лоры ему важнее, чем ее, и вдруг осознала, что плачет слишком громко. Чуть погодя в дверь постучали. Бекки застыла.

– Бекки? – позвал Перри.

– Уходи.

– У тебя все в порядке?

– Да. Не приставай ко мне.

– Точно?

Ничего у нее не в порядке. Разочарование вновь прорвалось, и она мучительно всхлипнула. Перри, должно быть, услышал, потому что вошел в комнату и закрыл дверь. От раздражения Бекки даже перестала плакать.

– Уходи, – велела она. – Я не разрешала тебе войти.

Перри сел рядом с ней, и раздражение ее усилилось. Мурашки отвращения – пожалуй, нормальная реакция на близость брата-подростка, а ненормально то, что на Клема она реагирует иначе, но сейчас отвращение было особенно сильным, потому что Перри она считала дрянцом. Бекки отодвинулась, вытерла слезы о подушку.

– Что с тобой?

– Тебе не понять.

– Ясно. Ты считаешь, я не умею сочувствовать.

Бекки правда считала, что он не умеет сочувствовать, но дело было не в этом.

– Я расстроилась, – пояснила она, – но это тебя не касается.

– И это явно мешает нам лучше узнать друг друга.

– Уходи из моей комнаты!

– Шучу, сестра. Это была шутка.

– Я поняла. А теперь уходи, пожалуйста.

– Мне нужно кое-что тебе сказать. Но мне кажется, ты меня сторонишься.

С того вечера, когда он вытащил записку с ее именем на парных занятиях в “Перекрестках”, она и правда избегала его, причем более чем когда-либо. Во время упражнения она гордилась собой за то, что уличила Перри в себялюбии и эгоцентризме, ей было приятно думать, что “Перекрестки” позволили ей сказать брату правду от имени всей семьи. Она догадывалась, что причиняет ему боль (насколько вообще можно причинить боль умнику, лишенному моральных устоев), но надеялась, что ее искренние признания способствуют его личностному росту. Но с того вечера ей было неприятно видеть Перри. Какой бы справедливой ни была оценка его недостатков, как бы ни было нужно сказать правду, Бекки не могла отделаться от ощущения, что дурно поступила она, а не Перри.

– Вот что я хочу сказать, – продолжал он. – В общем, ты права. Я о том нашем разговоре в шкафу, который ты наверняка помнишь. Я пришел к выводу, что ты права.

Ее раздражала его надменная интонация. Бекки отодвинулась и встала.

– Где Джадсон?

– Джадсон размышляет над “Стратего”. Он упивается стратегией.

– А мама? Так и не вернулась?

– Я весь день ее не видел.

– Странно.

Бекки направилась к двери.

– Прошу прощения! – Перри вскочил с кровати, преградил ей путь. – Ты разве не слышала, что я сказал?

– Будь добр, отойди.

– Мне кажется, я имею право претендовать на две минуты твоего внимания. Ты же сама говорила, что хочешь со мной подружиться. Ты говорила: “Ты мой брат”. Твои собственные слова.

– Это же “Перекрестки”. Там всем принято говорить, что ты хочешь с ними подружиться.

– То есть на самом деле ты не хочешь со мной дружить.

– Не приставай, а? У меня был поганый день.

– Так-то ты мне ответишь? Просто уйдешь?

Такое поведение в “Перекрестках” категорически не одобряли. Бекки закатила глаза.

– Ладно. Спасибо, что признал мою правоту. Не уверена, что я была права, но все равно спасибо за признание. А теперь можно мне пойти высморкаться?

От двери Перри отошел, но последовал за Бекки в ванную. По непонятной причине в период Депрессии ванну и раковину втиснули в угол, оставив избыточно широкое пространство напольной плитки, ныне выцветшей и растрескавшейся. Перри закрыл дверь и уселся на корзину для белья, Бекки же принялась сморкаться.

– Когда я сказал, что ты права, – произнес Перри, – я имел в виду, что ты права вот в чем: я никогда не принимал тебя всерьез. Причины мы сейчас опустим: они не делают мне чести. Достаточно сказать, что я никогда не ценил тебя по достоинству. И заслужил твой упрек.

– Перри, ну хватит. Чего ты начинаешь?

– Я должен это сказать. Я был несправедлив к тебе. А ты была со мной честна.

Бекки раздраженно вскинула руки. Не время и не место для парного упражнения “Перекрестков”.

– Я хочу, чтобы ты поверила: я правда стараюсь исправиться. Я принял твои слова близко к сердцу. Не буду утомлять тебя подробностями, но я кое-что изменил. Во-первых, отказался от алкоголя и наркотиков.

Бекки прищурилась.

– Так вот в чем дело? Ты боялся, что я тебя выдам?

– Вовсе нет.

– Точно?

– Да!

– Что ж, хорошо. Рада, что ты одумался. И рада, что моя критика оказалась конструктивной.

– Но мне нужна твоя помощь. Мне нужно…

Он осекся и покраснел. Только бы не расплакался, мысленно взмолилась Бекки. В тот единственный раз, когда она увидела, как он расплакался в “Перекрестках”, его обнимала и утешала сотня человек. Не странно ли, что Перри так очевидно чувствителен и так плаксив, причем и на людях, и в одиночку, а ей все время кажется, будто слезы никак не связаны с тем, что на самом деле творится в его душе. Поневоле заподозришь, что у тебя самой не все дома.

– Трудно жить с тобой под одной крышей и чувствовать, что ты видишь во мне врага, – продолжал Перри. – Но раз уж мы оба ходим в “Перекрестки”, почему бы нам не подружиться? – Он глубоко вздохнул. – Я хочу стать твоим другом, Бекки. Ты хочешь стать моим другом?

Слишком поздно она сообразила, что он загнал ее в угол. Он не хуже ее знает, что худший из проступков в “Перекрестках” – отказаться от дружбы. На подобное предложение необходимо отвечать согласием, даже если на самом деле не собираешься общаться с человеком. И если она отвергнет предложение Перри, а потом придет в “Перекрестки” и примется там упражняться в безусловной любви, признавать безоговорочную ценность каждого участника группы, станет “дружить” со всеми, кто попросит, Перри сочтет ее лицемеркой. Она и будет лицемеркой. Намеренно или нет, но он загнал ее в угол.

Преодолевая естественное отвращение, точно Иисус с прокаженными, она подошла к корзине для белья и присела на корточки перед братом.

– Мне трудно тебе доверять, – призналась она.

– И не без оснований. Прости меня.

– Но ты прав. Нам действительно стоит подружиться. Если ты хочешь попробовать, я тоже готова.

Тут он всхлипнул, но только разок – скорее даже сглотнул. Подался вперед и обнял Бекки.

– Спасибо, – пробормотал Перри ей в плечо.

Обнимать его оказалось не так уж противно. Пусть он тайком натворил глупостей не по возрасту, он все-таки человек, по сути, обычный мальчишка. Для Хильдебрандта Перри невысок – и впрямь маленький брат. Бекки обняла его за узкие плечи, и в душе ее шевельнулась материнская нежность. Она встала, но Перри не выпустил ее из объятий.

– Интересно, куда же все-таки подевалась мама? – сказала Бекки. – Ты уверен, что она еще не приходила?

– Джей сказал, что не видел ее. Возможно, она пошла прямиком к Хефле.

– В тренировочном костюме?

– И то верно.

Бекки вынуждена была признать, что после объятий ей стало чуть легче общаться с братом.

– Странно, – продолжала она. – Мама так упрашивала меня вернуться к шести.

– Зачем?

– Чтобы пойти на прием.

– Зачем тебе это надо? Ты же пропустишь половину концерта.

Бекки вновь охватило разочарование. Она отвернулась, чтобы спрятать его от Перри.

– Я не пойду на концерт.

– Что?

– Я не хочу об этом говорить.

– Так ты из-за этого плакала? – Он вскочил, горячей ладошкой взял ее за плечо. – Ты не хочешь мне рассказать, что случилось?

Она едва удержалась от смеха.

– В смысле, раз мы теперь друзья? Ну ты и хитрюга.

– Пожалуй, я это заслужил, но ты неверно меня поняла.

– Друзья не лезут в душу.

– Справедливо. Я лишь хочу, чтобы ты дала мне шанс. Я понимаю, что не заслужил твоего доверия. Я вообще ничьего доверия не заслужил. Но я услышал, как ты плачешь, и подумал: “Она моя сестра”.

– Джадсон, наверное, тебя уже потерял.

– Сейчас уйду. Если только ты не хочешь мне рассказать…

– Не хочу.

– Ладно… И все-таки если передумаешь насчет концерта, я побуду с Джеем. А как вернешься, можем сходить погулять.

Бекки ушла к себе и легла на кровать, гадая, с чего это Перри вдруг так добр к ней. Прежде она заподозрила бы его в эгоизме. Но, когда она обнимала брата, в ее душе мелькнуло чувство, что каждый человек и впрямь обладает безоговорочной ценностью. Перри таков, каков есть – с горячими ладошками, избыточно ясными фразами, – и не так-то легко ему было показать ей свою уязвимость. Пойти в церковь вместе с братишкой-укурком, шагать вместе с ним под снегом – трудно придумать сценарий нелепее, но возможность подружиться с Перри привлекала Бекки уже одной своей хрупкостью. Ей не нужно другого брата, кроме Клема, но Клем теперь далеко, и все его мысли заняты очаровательной подружкой. Сблизиться с Перри ей мешало то, что он, будучи умнее, смотрел на нее свысока. Быть может, ей нужен лишь знак, что он ее уважает, что она интересна ему как личность. И теперь, когда он подал ей такой знак, почему бы им, в самом деле, не подружиться? Быть может, так будет лучше для всей семьи, в том числе и для их с Перри неожиданного дуэта.

К Бекки вернулась любовь ко всему свету, с которой она проснулась утром и которую утратила в ледяной пещере Таннерова фургона. Ее охватила благодарность “Перекресткам”, научившим ее рисковать. Она рискнула с Таннером, этот риск причинил ей боль, но сейчас, в свете любви ко всем людям, Бекки поняла, что, возможно, погорячилась, потребовала от него слишком многого, неудачно выбрав момент, слишком увлеклась образом того, как пойдет вместе с ним на концерт. Хорошо это или плохо (пожалуй, все-таки хорошо), но благодаря “Перекресткам” она зажила полной жизнью.

В шесть часов Бекки встала и принялась одеваться, хотя родители так и не вернулись. Она расстроилась, увидев в зеркале, что лицо пошло пятнами, но потом причесалась, накрасилась и постучалась к Перри с Джадсоном.

– Кто там? – отрывисто спросил Перри.

– Игорная полиция. Я вхожу.

Бекки открыла дверь и увидела, что Перри приподнялся на локте, а Джадсон сидит над самодельной игрой, скрестив под собой щиколотки (у любого, кто старше десяти, в такой позе разболелись бы ноги). Еле заметным кивком Бекки подозвала Перри. Он выскочил в коридор.

– У тебя есть глазные капли? – негромко спросила Бекки.

– Да.

Перри умчался на третий этаж, выдав тем самым, где прячет свои припасы. Общее дело, как и общий секрет (то, что Перри и Джадсон тайком играют в военные игры), показали Бекки, какой могла бы стать жизнь, если бы их семья была дружнее и она была бы ее душой.

– Можешь оставить себе. – Перри вернулся с пузырьком капель. – Мне они не понадобятся.

– Ты волнуешься из-за мамы? Из-за того, что она даже не позвонила?

– Думаешь, она замерзла в сугробе?

– Нет, просто странно.

Перри нахмурился.

– Во сколько начинается прием?

– В половине седьмого.

– Я вот что придумал. Хочешь, иди на концерт, а мы с Джеем пойдем к Хефле? Я, конечно, могу ошибаться, но, по-моему, тебе жалко пропускать концерт.

– Вряд ли у Хефле ждут в гости детей.

– Надеюсь, ты не относишь меня к этой категории, и ты недооцениваешь Джея. У него зрелая душа.

Бекки смотрела на своего длинноволосого брата. Странное ощущение: этот умник уже не смеется над ней, не представляет для нее опасности – теперь он ее союзник.

– Ты правда мне поможешь?

Больно вспоминать, но когда-то Расс любил Рика Эмброуза.

В Нью-Йорке, в семинарии на Восточной Сорок девятой Расс и Мэрион считались звездной парой, и в их семейной квартире три-четыре раза в неделю собиралась семинарская молодежь: курили, слушали джаз, вдохновенно делились мечтами о возрождении современного христианства в служении обществу. Миловидная хрупкая Мэрион, начитанная глубже и разнообразнее любого из гостей, в узеньких бриджах и мешковатых свитерах, наводивших на мысли о валлийской глубинке, какой ее описал Дилан Томас, была объектом зависти всех однокашников Расса. Все, что делали Расс и Мэрион, считалось классным по умолчанию. И даже когда они сменили Нью-Йорк на Индиану – Мэрион забеременела, и Расс счел необходимым перебраться в сельскую местность, поскольку все его просьбы отправить их в дальние страны встретили отказ, – это решение показалось смелым. Лишь когда Мэрион замкнулась в материнстве, утомилась, отяжелела, а Рассу пришлось сочинять по пятьдесят проповедей в год (Мэрион их переписывала) и читать в двух церквях каждое воскресенье, в половине девятого и в десять часов утра, перед разномастной паствой, не насчитывавшей и трех сотен прихожан, та жизнь, которая некогда по милости Мэрион казалась Рассу необозримой, вдруг сжалась настолько, что не сбежишь. И всякий раз, как ему удавалось вырваться с фермы в Индиане (упросив соседей-пасторов его подменить), съездить на конференцию в Колумбус или Чикаго, поучаствовать в демонстрации за гражданские права, он со сладкой горечью понимал, что они с Мэрион отстали от жизни.

И хотя в процветающем Нью-Проспекте Расс по-прежнему ратовал за социальную справедливость, политическая спячка Первой реформатской едва его не доконала, но Рик Эмброуз встряхнул это сонное царство. Расс искренне считал себя чужаком в состоятельном пригороде, поскольку вырос в семье меннонитов, Эмброузу же это чувство было знакомо лишь понаслышке. Он вырос в благополучной семье в Шейкер-Хайтс, штат Огайо, отец его был эндокринологом, и если в юности Рик бунтовал, то без всякой причины. После выпускного вечера Эмброуз с подружкой сели на мотоцикл и по главной улице укатили прочь из Шейкер-Хайтс. Через месяц, на шоссе в Айдахо, их обогнали четверо подростков на “шевроле”, и вскоре тот на скорости ста миль в час столкнулся с выехавшим наперерез фермерским пикапом. Эмброуз стоял у дороги, смотрел на мертвых подростков, и в ушах его звенел глас Божий. Через семь лет, готовясь стать священником, он почувствовал призвание к работе с трудными подростками. Рассу польстило, что Эмброуз лично явился в Первую реформатскую, дабы ответить на приглашение стать директором молодежных программ. В Оук-Парке Эмброузу предлагали жалованье щедрее, но он выбрал Первую реформатскую, поскольку, по его словам, восхищался неистовой преданностью Расса делу мира и справедливости. “Мне кажется, мы с вами отлично сработаемся”, – добавил Эмброуз.

Растаяв от похвалы и поддавшись кипучему обаянию своего молодого помощника, Расс неоднократно зазывал его к себе на ужин – в надежде, что они подружатся. В конце концов Эмброуз согласился и, оставшись за столом после того, как детям разрешили уйти к себе, окружил Мэрион таким вниманием, что Расс даже устыдился, поскольку сам в последнее время внимания уделял ей мало. Мэрион не была кокеткой, но пылкость Эмброуза ей явно была приятна. Каково же было удивление Расса, когда после ухода Эмброуза Мэрион призналась, что он ей не понравился.

– Он так пристально смотрит, – пояснила она, – точно его этому где-то научили и ему понравилось верховодить. Трюк торговца машинами: эти умеют так себя поставить, что люди стремятся заслужить их расположение. Причем любой ценой и даже не задумываясь, нужно ли это им самим.

И действительно, несмотря на всю его грубую прямоту, в Эмброузе таилось нечто непостижимое, и Расс никогда не забывал, что тот, в отличие от него самого, из богатой семьи. Но сердце у Расса было пылкое и щедрое, как у истого пастыря, так что Эмброуз оказался прав: они отлично сработались. Они дополняли друг друга: Эмброуз окормлял молодежь, ориентируясь на психологию и жизненный опыт, Расс опирался на Библию и политику и был благодарен Эмброузу, который взял под крыло наиболее буйных подростков из молодежной общины, ему же предоставил вдохновлять своим примером остальных.

Наслушавшись рассказов Расса о времени, проведенном с навахо, Эмброуз предложил разнообразить жизнь общины весенней поездкой в трудовой лагерь в Аризоне. Мысль пришлась Рассу по душе, и он даже забыл, что не сам это придумал. В конце концов Аризона – его территория. В засушливой резервации, пребывавшей в нужде и запустении, каких никому из пассажиров автобуса видеть не доводилось, Расс почувствовал, что сорок пар глаз подростков из благополучного пригорода устремлены на него в надежде на его стойкость и поддержку. Выяснилось, что Эмброуз, хоть и казался бывалым парнем, который не чурается физического труда, и гвоздя вбить не способен, не погнув перед этим один-другой. Снова и снова он обращался к Рассу и даже к Клему за помощью в казалось бы элементарных задачах. Впоследствии его неумелость превратилась в проблему (и, пожалуй, стала причиной унижения, которое пришлось пережить Рассу), но в первую весеннюю поездку она выгодно оттенила мастерство Расса.

К следующему октябрю на собраниях общины толпилось столько подростков, что Расс опасался внеплановой инспекции пожарной охраны. Его радовало не только количество, но и качество новых участников. Длинноволосые музыканты, масса белокурых девиц из епископальной церкви, даже чернокожие ребята, и все они жаждали не только духовного возрождения. Они хотели приглашать выступить людей из бедных районов и из антивоенного движения, хотели критически переоценить свою благополучную жизнь. Расс шесть лет проповедовал взрослым прихожанам Первой реформатской, надеясь их пробудить, втолковать им, что привилегии подразумевают ответственность. И вот, впервые после Нью-Йорка, он вновь превратился в звезду общины. Он знал, что обязан этим Эмброузу, но знал он и то, что рассказы о весенней поездке в Аризону произвели фурор среди старшеклассников, и к ним повалили толпы желающих попасть в Аризону. В ноябре, после бурного воскресного собрания, Эмброуз, который улыбался редко, с кривой ухмылкой сказал Рассу:

– Вот это да!

– Невероятно, – согласился Расс.

– Я насчитал четырнадцать новеньких.

– Просто невероятно.

– А все Аризона. – Эмброуз посерьезнел. – Та поездка в корне поменяла положение дел. Все благодаря ей.

Расс и так не чуял под собой земли от радости, теперь же у него и вовсе выросли крылья. Аризона – его территория. Положение дел поменялось благодаря ему, не только Эмброузу. И с этим ощущением он всю зиму и раннюю весну отдавал должное веяниям времени. Он отважился во всеуслышание говорить о том, что чувствует, он слушал музыку новых стилей. Он обнаружил, что, стоит ему во время речи о докторе Кинге или Стокли Кармайкле, которому он некогда пожимал руку, закрыть глаза и вскинуть кулак, молодежь приходит в неистовство. Он даже приучил себя выговаривать бранные слова – например, херня (получалось неубедительно). Отрастил волосы, так что они закрывали воротничок, и даже отпустил бородку, но Мэрион заметила, что он стал похож на Иоанна Крестителя. Расса и без того уязвило, что бородку пришлось сбрить, так еще и Мэрион превратилась в зануду. Он предпочитал волнующее внимание новеньких девиц из общины. Они ругались так же непристойно, как парни, обменивались с ними громкими и пошлыми сексуальными намеками, при этом – дети богатого пригорода – знали о жизни куда меньше, чем в их возрасте Расс. Ни одной из них ни разу не довелось отрубить голову курице или стать свидетельницей того, как банк забирает за долги фамильную ферму. Расс полагал, что способен поделиться с ними уникальным опытом, которого лишен юный Эмброуз. Молитвы, которые предполагалось читать вечером в воскресенье, Расс продумывал тщательнее, чем утренние воскресные проповеди (правда, те в основном продумывала Мэрион), потому что мечта, тешившая его в Нью-Йорке, образ страны, преображенной энергичной христианской моралью, воплощался в джинсовой толпе в зале собраний Первой реформатской, а не в сонных седых прихожанах.

Среди новообращенных участников общины была девушка по имени Лора Добрински, близкая подруга Таннера Эванса, уже поэтому мгновенно ставшая популярной. На первом собрании Расс заключил ее в приветственные объятия, но она не обняла его в ответ и в следующие встречи смотрела на него так враждебно, что он даже забеспокоился. Казалось, у Лоры к нему личные счеты: прежде с ним такого не случалось. Опираясь на обсуждения подростковой психологии с Эмброузом, Расс пришел к выводу, что Лора не ладит с отцом и видит его в Рассе. Но однажды в марте, за десять дней до поездки в Аризону, Расс вышел из церковной библиотеки, где просматривал источники, готовясь к проповеди, и услышал, как Лора Добрински сказала: “Этот чувак пиздец какой болван". По молчанию, воцарившемуся в коридоре, едва он появился из-за угла, и по взглядам, которыми обменялась пятерка сидевших там девиц, по ухмылкам, которые они безуспешно пытались подавить, он с обидою заподозрил, что Лора говорила о нем. Особенно его обидело, что одна из ухмылявшихся девиц была популярная блондинка Салли Перкинс, которая не так давно после уроков пришла к нему в кабинет и призналась, как плохо ей дома. Большинство популярных ребят предпочитали идти со своими проблемами к Эмброузу, и Расс был удивлен и польщен, что Салли обратилась к нему.

Он вернулся в кабинет, утешился было мыслью, что Салли Перкинс не пришла бы к нему, если бы считала его болваном, и что даже если так считает Лора Добрински, глупо обижаться на девушку, которая не научилась справляться со злостью, тем более что она, может, говорила вовсе не о нем, может, “болваном” она назвала Клема, тогда понятно, почему девушки так смутились, увидев его отца, но Расс так и не успокоился, и тут к нему постучал Рик Эмброуз.

Эмброуз сел и огорченно сообщил Рассу, что на него пожаловались – точнее, не пожаловались, а выразили беспокойство из-за того, как Расс общается с подопечными. В частности, кое-кому из ребят неприятны его еженедельные молитвы. Сам Эмброуз ничего не имеет против молитв, однако предложил Рассу “пореже употреблять” выражения из Священного Писания.

– Понимаешь, о чем я?

Момент для критики он выбрал хуже некуда.

– Я тщательно продумываю молитвы, – ответил Расс. – И все цитаты из Священного Писания имеют непосредственное отношение к той теме, которую мы с тобой выбираем для каждой недели.

Эмброуз рассудительно кивнул.

– Как я уже сказал, сам я не против молитв. Но ты должен понимать. Не все ребята, которые у нас собираются, получили религиозное воспитание. Разумеется, мы надеемся, что все они найдут путь к истинной вере, но каждый должен найти свой путь, а на это нужно время.

Из-за слов Лоры Расс разозлился на Эмброуза сильнее, чем заслуживало его деликатное замечание.

– Плевать, – отрезал он. – Это церковь для верующих, а не клуб для встреч. Лучше потерять кого-то из участников, чем потерять из виду цель нашей миссии.

Эмброуз вытянул губы и бесшумно присвистнул.

– Кто еще жалуется? – спросил Расс. – Помимо Лоры Добрински?

– Лора высказывается откровеннее прочих.

– Вот уж о ком совершенно не пожалею.

– Согласен, она не подарок. Но она душа группы, а это важно.

– Я не стану ничего менять потому лишь, что одна девица нажаловалась тебе на меня.

– Дело не только в ней. Перед весенней поездкой нам надо это уладить. Может, ты согласишься… – Эмброуз потупился. – Может, в начале собрания в воскресенье обсудим положение дел в группе и наше отношение к христианству? Ты выслушаешь Лору, она выслушает тебя. По-моему, об этом важно поговорить, прежде чем мы сядем в автобусы.

– Я не намерен прилюдно соревноваться с Лорой Добрински, кто кого перекричит.

– Я позабочусь о том, чтобы ситуация не вышла из-под контроля. Я обещаю, что поддержу тебя. Но я…

– Нет! – Расс раздраженно поднялся. – Извини, нет. Я считаю, это неправильно. Я не возражаю, чтобы ты поступал, как считаешь нужным, а мне предоставь поступать, как считаю нужным я сам.

Эмброуз вздохнул, словно давая понять, что не одобряет решение Расса, но ничего не сказал. У Расса сложилось впечатление, что участники группы шепчутся за его спиной и неплохо бы наладить отношения со смутьянами. В следующее воскресенье, на последнем собрании перед Аризоной, он попытался завязать дружеский разговор с этой частью группы. Однако все его потуги наталкивались на враждебность (а может, ему мерещилось), и от этого Расс чувствовал себя неуклюжим, точно марионетка – или болван. В конце собрания, сидя в общем кругу, он ловил взгляд Салли Перкинс, надеясь обменяться с ней теплой улыбкой, но она, казалось, старалась на него не смотреть.

В пятницу перед Пальмовым воскресеньем, вспомнив, что долгая дорога сближает, он расположился меж двумя автобусами на парковке Первой реформатской, чтобы увидеть, какой из них выберут ребята, с которыми ему необходимо сблизиться, и сесть именно в этот автобус. Но на парковке обычно очевидные законы подростковой социальной физики давали сбой. Среди беспорядочных груд багажа стояли родители, беседовали друг с другом, младшие братья и сестры вбегали и выбегали из автобусов, подъезжали опаздывающие, гудели клаксоны, Расса забрасывали организационными вопросами. Он как раз загружал в багажное отделение автобуса пятигаллонные ведерки с краской, когда за его спиной скрытые общественные силы образовали толпу длинноволосых ребят у другого автобуса, того, который выбрал Эмброуз.

Слишком поздно Расс осознал, что им с Эмброузом следовало бы обсудить, кто где поедет, и настоять на том, что ему следует попытаться наладить отношения с кликой Лоры Добрински. Ночью Расс ехал на запад не в том автобусе, какой выбрал бы сам, и чувствовал себя изгоем. Наутро он поменялся местами с Эмброузом, но толком ничего не добился. Ребята всю ночь не смыкали глаз, пели, смеялись, и теперь им хотелось спать. Заснул даже Таннер Эванс, любезно усевшийся рядом с Рассом. Когда они наконец приехали в резервацию, Расс уже боялся оборачиваться на сидящих сзади ребят. К его облегчению, большинство ехало с Эмброузом на плоскогорье, в экспериментальную школу в Китсилли.

В поселении Раф-Рок их поджидал друг Расса, индеец навахо Кит Дьюроки. Багажник Китова “форда” был завален сантехническим оборудованием – как новым, так и подобранным на свалке. Кит сообщил, что они со старейшинами рассчитывают, Расс сделает в школе канализацию, установит раковину и унитаз. Расс ответил, что группу в Китсилли возглавит не он, а Эмброуз, и Кит не сумел скрыть разочарования. Он видел в прошлом году, какой из Эмброуза работник.

Расс жестом подозвал Эмброуза, объяснил ситуацию.

– Тебе придется заняться водопроводом и канализацией. Справишься?

– Мне понадобится помощь, – признался Эмброуз.

– В Китсилли другой работы нет, – сказал Кит. – В этом году нам нужно только это.

– Черт, – выругался Расс.

– Я всю зиму хранил для вас оборудование.

– Я не прочь попытаться, – вклинился Эмброуз. – Вместе с Китом и Клемом мы наверняка справимся.

Кит покосился на Расса – Клему всего семнадцать – и повернулся к Эмброузу.

– Вы останетесь здесь, – отрезал он. – Ав Китсилли поедет Расс.

– Ну и ладно.

– Рик! – сказал Расс. Ему не хотелось быть белым парнем, который спорит с индейцем навахо, но ребята, собиравшиеся в Китсилли, рассчитывали на то, что с ними поедет Эмброуз. – По-моему, нам нужно поговорить.

– Водопроводчик из меня никудышный, – ответил Эмброуз. – И если нужно заниматься именно этим, я лучше поменяюсь с тобой местами.

Кит отошел, довольный, что уладил дело, а Эмброуз поспешил к той группе, с которой ему неожиданно выпало провести неделю в Раф-Роке. Рассу следовало бы пойти за Эмброузом, заставить его поговорить с ребятами из группы Китсилли, объяснить, почему передумал, но он предпочел положиться на Бога. Расс решил, что Он явил Свою волю через Кита, предопределив тем самым развитие событий, предоставил Рассу чудесную возможность наладить отношения с популярными ребятами. Покорствуя Его воле, он накинул на плечо вещевой мешок, забрался в автобус до Китсилли и сразу же осознал, что замысел Божий о нем куда тяжелее.

Неделя на плоскогорье стала пыткой. Все ребята, даже его собственный сын, верили, что он обманул их и поменялся местами с Эмброузом совсем по другой причине, и сказать им правду (о том, что Кит Дьюроки невысокого мнения об Эмброузе) было бы по отношению к Киту нечестно, а к Эмброузу жестоко. Расс по-прежнему, как дурак, считал Эмброуза своим другом, заслуживающим защиты. Но в остальном Расс оказался далеко не дурак. Он видел, как горько вся группа обиделась на него из-за того, что он поехал в Китсилли. Он видел, что Лора Добрински и ее друзья готовы на все, лишь бы не работать с ним вместе, он чувствовал их ненависть каждый вечер, когда группа усаживалась вокруг свечи, и понимал, что как пастырь обязан побеседовать с ними об этом. Он снова и снова пытался поговорить с глазу на глаз с Салли Перкинс, которая еще недавно доверила ему тайну, но Салли его избегала. Опасаясь, что во время общей беседы ему выскажут в лицо ужасные вещи, Расс решил страдать молча, пока Эмброуз сам не назовет им причину, по которой остался в Раф-Роке.

Когда две группы наконец воссоединились, Расс уже настолько пал духом, что не стал умолять Эмброуза все объяснить. Он ждал, что Эмброуз сделает это по собственной воле, но тот провел чудесную неделю в Раф-Роке, покорил ту половину группы, которая прежде тянулась к Рассу, упрочил свои позиции на территории Расса и словно не замечал его уныния. Расс наблюдал, как группа из Китсилли приветствует Эмброуза подчеркнуто-радостными объятиями, и горько сожалел о своем великодушии. Он уже раскаивался, что не прислушался к предостережениям Мэрион. Расс лишь теперь осознал, что между ним и его молодым помощником с самого начала завязалось соревнование, о котором он, Расс, не догадывался.

Но даже теперь, даже зная, что Эмброуз ему не друг и никогда не был другом, Расс поразился бесстыдству, с каким тот предал его. На первом воскресном собрании после Аризоны, когда Лора и Салли истерзали его душу, выплеснули ему в лицо подростковый яд, Эмброуз пальцем не шевельнул, чтобы это пресечь, стоял себе в уголке и с неодобрением наблюдал за происходящим, причем неодобрение его вызывал, видимо, сам Расс, и когда большая часть группы вышла из комнаты, где стояла неожиданная для апреля жара, Эмброуз встал на сторону не коллеги, не благовоспитанных ребят из церкви, в которой работал, а нецерковного сброда, клевых парней и популярных девиц, Рассу же оставалось лишь спрашивать Бога, чем он заслужил эту кару.

Через несколько бесконечных минут он получил ответ – или подобие ответа. Эмброуз вернулся и попросил Расса спуститься.

– Я тебя предупреждал, – сказал он на лестнице. – Этого можно было избежать.

– Ты обещал поддержать меня, – парировал Расс. – Ты обещал, я цитирую, что “не позволишь ситуации выйти из-под контроля”.

– А ты отказался с ними поговорить.

– По-моему, это и называется “выйти из-под контроля”!

– Дело серьезное, Расс. Ты должен услышать, что сказала мне Салли.

На втором этаже оказалось ничуть не холоднее. Эмброуз привел Расса в свой непроветриваемый кабинет, где сидели на диване Лора и Салли, и закрыл дверь. Лора улыбнулась Рассу жестокой улыбкой победительницы. Салли угрюмо таращилась на свои руки.

– Салли, – произнес Эмброуз.

– Не вижу смысла, – откликнулась та. – Надоела мне эта церковь.

– По-моему, Расс имеет право узнать обо всем от тебя.

Салли закрыла глаза.

– Дау меня до сих пор мурашки по коже. Не поездка, а кошмар. Когда он вошел в автобус, я думала, всё. Я глазам своим не поверила.

– Мы с Рассом специально поменялись местами, – вставил Эмброуз. – Он лучше меня умеет то, что там нужно было делать.

– Даже не сомневаюсь. Я не сомневаюсь, что у него нашлась причина. Но мне показалось, что он преследует меня.

В кабинете стояла невыносимая жара. От испуга и неожиданности Расс не знал, что думать.

– Салли, посмотри на меня, – попросил он. – Пожалуйста, открой глаза и посмотри на меня.

– А ей не хочется на вас смотреть, – заявила Лора, уверенная в собственной правоте.

– Мне всего лишь хотелось, чтобы он оставил меня в покое, – продолжала Салли. – Тогда, в его кабинете, я испугалась. И глазам не поверила, когда он поехал за мной в Китсилли.

“Он, его, ему” ранили Расса больнее, чем нежелание Салли посмотреть на него. Точно он и не человек, а неодушевленный предмет.

– Ничего не понимаю, – сказал Расс. – Мы с тобой так хорошо побеседовали, и с моей стороны было бы ошибкой просто так это оставить. Я священник, я должен помогать людям. Не понимаю, с чего ты взяла, что у меня к тебе особое отношение.

– С того, что мне так кажется, – ответила Салли. – Сколько вам раз повторять, чтобы вы отстали от меня?

– Я правда не понимал, что давлю на тебя. Я всего лишь старался показать тебе, что ты всегда можешь ко мне обратиться. Что мне можно доверять, мне можно открыться.

– В том-то и дело, – вставила Лора. – Она вам не доверяет.

– Лора, – вмешался Эмброуз. – Пусть Салли сама за себя скажет.

– А я уже все сказала. – Салли вскочила на ноги. – Он испортил мне всю поездку. Из-за него мне неприятно сюда приходить. С меня хватит.

Она вышла из кабинета. Лора встала, бросила испепеляющий взгляд на неодушевленный предмет, каковым считала Расса, и последовала за подругой. В воцарившейся тишине Рассу показалось, что, кроме него, никто не потеет. Эмброуз откинулся на спинку кресла, заложил руки за голову: под мышками его джинсовой рубашки было на зависть сухо.

– Я не знаю, как тут быть, Расс.

– Я всего лишь пытался ей помочь.

– Правда? Она говорит, ты жаловался ей на свою сексуальную жизнь с Мэрион.

У Расса выступил пот за малым не из всех пор: казалось, он сбрасывает кожу.

– Ты с ума сошел? Это же явная ложь.

– Я всего лишь передаю ее слова.

Ошеломленный таким обвинением, Расс силился покачать головой, привести мысли в порядок, вспомнить, что именно говорил Салли.

– Все было не так, – заявил он. – Вот что я ей сказал: я сказал, что брак – это счастье, но порой он превращается в испытание. Что скука – враг долгого брака. Что порой супругам не хватает любви, чтобы преодолеть эту скуку. И что… ты должен понимать, я сказал об этом в определенном контексте.

Эмброуз сверлил его взглядом.

– Мы говорили о разводе ее родителей, о том, как она злится на них, я надеялся, наша беседа откроет ей что-то важное. И когда она спросила, бывает ли мне скучно в браке, я счел своим долгом ответить откровенно. Я решил, ей нужно знать, что даже священнослужитель, даже пастырь, которого она уважает…

– Расс, Расс, Расс…

– А что было делать? Сказать ей неправду?

– Во всем нужна мера. Можно же что-то придумать.

– Она спросила менял “Вам надоел ваш брак?”

– Увы, ей запомнилось иначе. Она решила, что ты с ней заигрываешь.

– Ты с ума сошел? У меня дочери пятнадцать лет!

– Я же не утверждаю, что так и было. Но ты хотя бы понимаешь, почему она так подумала?

– Она сама ко мне пришла. Если уж кто с кем и заигрывал, так это… знаешь, что я думаю? Все дело в Лоре. Она увидела, что мы с Салли поладили, что Салли мне доверяет, и настроила ее против меня. Вот от кого исходят эти грязные подозрения. Мы с Салли нормально общались, пока она не связалась с Лорой.

Эмброуза догадка Расса явно не убедила.

– Я знаю, ты не любишь Лору, – сказал он.

– Это Лора меня не любит.

– Но вспомни ваш разговор, посмотри на себя. О чем ты думал, когда рассказывал ранимой семнадцатилетней девочке, как тебе надоело заниматься сексом с женой? Если Салли с тобой заигрывала, во что я не верю, ты обязан был это пресечь. Жестко. Решительно. Недвусмысленно.

Суровый взгляд Эмброуза подействовал, даже если это была всего лишь уловка. Расс вспомнил разговор с Салли и помертвел: его поразило вовсе не то, что его заподозрили в грязных намерениях (девушки из общины во всех смыслах представляли для него табу), а пустая надежда, что он может стать таким же клевым, как Эмброуз. Рассу часто доводилось слышать, как Эмброуз признавался группе, что в юности вел себя как надменный бездушный мудак, и Расс видел, как эти признания будоражат группу – не только откровенностью, но и тем фактом, что когда-то Эмброуз разбивал женские сердца. Внимание популярной девицы вскружило Рассу голову, он вообразил, что сам способен на подобную откровенность и вдобавок каким-то образом может стереть из памяти собственную юношескую застенчивость, задним числом стать парнем, который не робеет перед девицами вроде Салли Перкинс. Голова его закружилась, вот он и признался Салли (пусть даже косвенно), что Мэрион его больше не возбуждает. Он чувствовал потребность избавиться от Мэрион, освободиться от нее, чтобы больше походить на Эмброуза, и вот его тщеславие с позором разоблачили. Сейчас ему хотелось одного: выйти отсюда, глотнуть свежего воздуху, найти утешение в милости Божьей.

– Думаю, мне нужно извиниться, – сказал Расс.

– Поздно, – ответил Эмброуз. – Они не вернутся.

– Тогда, может, объяснишь им, почему не поехал в Китсилли. Если они узнают это от тебя…

– Дело не в Китсилли. Ты разве не слышал, что они говорили? Дело в том, как ты с ними общаешься. С теми ребятами, до кого я пытаюсь достучаться, так нельзя.

– С классными?

– С трудными. С теми, кому нужен взрослый, которому можно доверять. Есть масса других ребят, кого устраивают традиционные отношения священника и паствы, ты с ними отлично ладишь. Их не так много, ты справишься в одиночку.

– Что ты хочешь сказать?

– Я хочу сказать, что больше здесь не работаю.

Эмброуз впился в него взглядом, но Расс так омерзительно вспотел, что не отважился поднять на него глаза. Кайф, в котором он пребывал с октября, оказался фантазией болвана, решившего выехать на чужом обаянии. Расс со стыдом представил жалкие остатки группы, которые продолжат ходить к нему на занятия. После того что было сегодня, даже они перестанут его уважать.

– Ты не можешь уйти, – ответил он Эмброузу. – Срок твоего договора еще не истек.

– Я доработаю этот учебный год.

– Ну уж нет, – отрезал Расс. – Это теперь твоя группа. Я не собираюсь отбивать ее у тебя.

– Я не говорю, что ты должен уйти. Я говорю, что найду другую церковь.

– А я говорю, забирай. Мне она не нужна. – Расс поднялся и направился к двери, опасаясь расплакаться. – Черт побери, ты не сказал ни слова в мою защиту.

– Ты прав, – ответил Эмброуз. – И мне неловко за это.

– Как же.

– Жаль, что в этот конфликт оказалась втянута вся группа. Это жестоко по отношению к тебе.

– Мне не нужно твое сочувствие. Засунь его себе в задницу.

Это было последнее, что он сказал Эмброузу. Вечером Расс вышел из церкви, совершенно искалеченный стыдом, и не понимал, сумеет ли снова переступить ее порог. Его так и подмывало подать в отставку и никогда в жизни не иметь дела с подростками. Но он не имел права заставлять домашних снова переезжать, особенно Бекки, ведь ей так нравилось в школе, а потому наутро отправился к Дуайту Хефле и попросил целиком передать Эмброузу руководство молодежной группой. Хефле встревоженно спросил почему. Расс уже смирился с пережитым унижением и, не вдаваясь в подробности, ответил, что не может найти общий язык со старшеклассниками. Он добавил, что по-прежнему будет вести занятия в воскресной и конфирмационной школе, охотно возьмет на себя дополнительные пастырские обязанности – станет чаще навещать прихожан и, возможно, запустит программу помощи бедным.

– Гм, – сказал Хефле. – Быть может, увеличите количество проповедей?

– Непременно.

– Будете больше участвовать в работе совета?

– Определенно.

Похоже, шестидесятитрехлетний Хефле углядел в просьбе Расса приятную возможность сократить свою рабочую нагрузку.

Из кабинета старшего священника Расс отправился к секретарю и попросил уведомить Эмброуза, что впредь они будут общаться исключительно в письменной форме. Эмброуз, получив это сообщение, постучал в запертую дверь Расса.

– Эй, Расс, – сказал он. – Ты тут?

Расс промолчал.

– В письменной форме? Какого черта?

Расс понимал, что ведет себя как ребенок, но боль и ненависть его не ведали горизонта и не становились меньше оттого, что он пытался взглянуть на ситуацию по-взрослому, вдобавок под ними таилось сладкое чувство человека, оставленного на милость Божью, такого одинокого и такого несчастного, что его любит только Господь. Он больше не разговаривал с Эмброузом – ни на следующий день после унижения, ни впредь. Расс ревностно исполнял другие свои обязанности, организовал женский кружок помощи жителям бедных районов, в проповедях достиг новых высот политического красноречия, отрабатывал жалованье и доказывал, что все прочие его ценят, но Эмброуза избегал, а нечаянно с ним столкнувшись, прятал глаза. Со временем (Расс это чувствовал) Эмброуз возненавидел его за эту ненависть. И это тоже было сладко, ведь теперь он оказался не одинок в своем чувстве: вместе ненавидеть проще. Он втайне надеялся, что прихожане не догадываются об их распре, но в церковных обрядах ее не спрячешь. Дуайт Хефле снова и снова пытался их помирить, созывал собрания, и постыдные отказы Расса, понимание того, каким ребячеством его поведение кажется Хефле, сотрудникам секретариата и даже уборщице, усугубляло его несчастье. Он носил обиду на Эмброуза, как власяницу, как колючую проволоку, облекшую рамена. Он страдал, и в страдании чувствовал себя ближе к Богу.

Муки, за которые не было награды, причиняла Рассу Мэрион. Она никогда не доверяла Эмброузу и теперь винила в случившемся только его. Такая преданность должна была бы вызывать у него благодарность, на деле же обострила его одиночество. Загвоздка в том, что он не мог открыть ей настоящую причину унижения, которому подвергли его Эмброуз и Салли, поскольку причина заключалась в следующем: в разговоре с Салли он по недомыслию сделал признание, что они с женой очень редко занимаются любовью. По отношению к Мэрион это признание было, конечно, ужасным предательством. Но время шло, и постепенно в его душе совершилась причудливая перемена: теперь он считал причиной унижения саму Мэрион – из-за того, что она его не привлекает. И в силу нелогичности этой перемены, чем больше он винил Мэрион, тем меньше винил Салли. В конце концов Салли ему приснилась в невинном, но обтягивающем грудь свитере в ромбах и нежно дала понять, что предпочитает Расса Эмброузу и готова принадлежать ему. Какая-то недреманная частица супер-эго не дала сну достичь желаемого завершения, но Расс проснулся перевозбужденный. Мрак, окутавший дом, приглушил голос совести, Расс выполз из постели и нанес онанистический визит в ванную. В раковину излилось конкретное доказательство, что Салли не зря на него жаловалась. Он понял, что все это время чувство таилось в его душе.

У каждого, кто взыскует спасения, есть характерная слабость, которая напоминает человеку о его ничтожестве перед Господом и мешает причаститься Творцу. Слабость Расса открылась ему в Аризоне в сорок шестом году: тогда его удобо-преклонность к женской красоте усугубила кризис веры в религию его собратьев. Образ невинных темных глаз Мэрион, ее манящего к поцелуям рта, стройной талии, нежной шеи и тонких запястий жужжал огромной неугомонной осой в некогда целомудренной келье его груди. Жужжание этой осы не утишали ни пламя ада, ни более чем реальная перспектива рассориться с собратьями по вере. Он преодолел кризис веры, приняв менее строгую, но все же приемлемую разновидность христианства, а слабость преодолел, сочетавшись с Мэрион браком, – правда, то и другое стоило ему непоправимого разрыва с родителями.

А может, ему лишь казалось, что он преодолел слабость. После сна, нарушившего табу, Расс осознал, что, по сути, только ее подавил. Сон открыл ему глаза. Теперь, в сорок пять, он всюду подмечал красоту – и в сорокалетних женщинах, которые с пугающим дружелюбием заговаривали с ним на Пирсиг-авеню, и в проезжавших мимо тридцатилетних, и в двадцатилетних, на добровольных началах помогавших санитаркам в больнице. Теперь его преследовала не одна оса, а целый рой. И, как ни пытался Расс, он не мог закрыть от них окна своей души. А потом появилась Фрэнсис Котрелл.

Он ехал на “фьюри” по заваленной снегом Арчер-авеню, бедром ощущая эхо ее игривого пинка. Впереди, через три машины от них, посыпал дорогу солью оранжевый грузовик с желтой мигалкой, но снегоуборочные машины им пока не встречались. Фрэнсис молчала, Расс чувствовал себя обязанным что-то сказать, хотя бы для того, чтобы разрядить напряжение, возникшее после того, как она ткнула ногой своего пастора практически в гениталии, но на лысой резине машину ощутимо вело. И если они застрянут, значительно опоздают домой, то Мэрион в церкви не преминет посочувствовать Китти из-за неудачной поездки – следовательно, узнает, что с ним ездила Фрэнсис, а вовсе не Китти. Расс заставил себя сосредоточиться на дороге, словно был один в машине. Главное – не тормозить слишком резко, но его пугала растущая скорость событий: новость о том, что Перри дал наркотики сыну Фрэнсис, и тягостная беседа, которую Рассу теперь придется с ним провести, и возможные сложности, связанные с тем, что ему придется покурить с Фрэнсис марихуану, и риск того, что она подыщет себе другого спутника для погони за молодостью, и неутешительный факт, что она уже его искала, не далее как час назад. Она болтала с Риком Эмброузом, а Расс с лихвой доказал, что не в силах соперничать с его популярностью.

– Так вы, э-ээ… – произнес Расс, безопасно затормозив на светофоре. – Вы с Риком хорошо пообщались?

– Да.

– Вряд ли он упомянул, что мы с ним не разговариваем.

– Я и так это знала. Это все знают.

Зря он надеялся, что никто не знает об их распре.

– А почему ты спрашиваешь? – сказала она. – Или мне нельзя с ним общаться, если я хочу, чтобы мы с тобой были друзьями?

– Вовсе нет. Ты вправе общаться с кем хочешь. Только имей в виду, что для Рика Эмброуза главное – Рик Эмброуз. Он умеет быть очень обаятельным, тебе даже может показаться, что вы с ним друзья. Но спиной к нему лучше не поворачиваться.

– Ба, преподобный Хильдебрандт, – пропела Фрэнсис, – да вы никак завидуете!

Загорелся зеленый свет, Расс легонько нажал на педаль газа. Задние колеса завизжали и чуть вильнули.

– Я имела в виду, завидуешь “Перекресткам”, – пояснила она. – К Рику каждое воскресенье приходят сто пятьдесят подростков, и все они его обожают. А к тебе два раза в месяц приходят восемь старух. Я бы на твоем месте тоже завидовала.

– Я не завидую. Меня совершенно устраивает все, что происходит здесь и сейчас.

– Как это любезно с твоей стороны.

– Я правда так думаю.

– Ладно. Тогда почему ты злишься на Рика? Разумеется, меня это не касается. Но он отлично делает свое дело, а ты отлично делаешь свое – я не вижу причины.

Машина взбрыкивала даже на ровной дороге, норовила забуксовать.

– Долго рассказывать, – ответил Расс.

– Иными словами, меня это не касается.

Нежелание простить Эмброуза, которое почти три года задавало тон внутренней жизни Расса и каждый день получало сочувствие Мэрион, теперь, когда он представил, как объяснил бы ситуацию Фрэнсис, показалось ему глупым. Даже хуже, чем глупым: неприглядным. Он понял, что, если хочет попытать с ней счастья, придется избавиться от ненависти. Но сердце его противилось этому. Слишком велика оказалась бы потеря: получается, он даром потратил тысячу дней, лелея свою неприязнь, и все эти дни, если вдуматься, лишились бы смысла. Существовала также опасность, что, если он помирится с Эмброузом, Фрэнсис будет восхищаться Риком еще сильнее, он же, Расс, останется ни с чем – ни праведной боли, ни Фрэнсис, его тайной награды за то, что терпел эту боль. Они с Эмброузом снова примутся соревноваться, и Расс проиграет это соревнование.

– Ты только не думай, что мне не терпится всех осчастливить, – продолжала Фрэнсис, – но “Перекрестки” так помогли Ларри, а ты так помог мне, что наверняка есть какой-то выход.

– Я не нравлюсь Рику, Рик не нравится мне. Обычная неприязнь.

– Но почему? Почему? Это противоречит тому, о чем ты говоришь в проповедях. Это противоречит тому, что ты говорил мне насчет “подставить другую щеку”. Я все время об этом думаю. Поэтому и решила сегодня поехать с тобой.

То место на бедре, которого она коснулась ногой, еще зудело. Расс понял, что Фрэнсис хочет сказать: ее привлекает его доброта, и поэтому, чтобы совершить очень дурной поступок и нарушить брачный обет, ему требуется проявить доброту.

– Я очень ценю, – произнес он, – что ты сегодня поехала со мной.

– Перестань. Это честь для меня.

– Ты говорила, что хочешь помочь “Перекресткам”. —Дрожь в голосе выдала его волнение. – Ты это серьезно?

– Боже мой, ты и правда завидуешь.

И снова – снова — ткнула его ступней в бедро.

– Материнство – мое единственное занятие, – пояснила она. – Вам с Китти я помогаю всего два раза в месяц, поэтому да, я спросила Рика, могу ли стать наставницей в “Перекрестках”. Он не особо обрадовался, но в Аризону они всегда берут кого-то из родителей, и он включил меня в список.

– В весеннюю поездку? – Расс не верил своим ушам.

– Да!

Аризона – его территория. И мысль о том, что Фрэнсис поедет туда с Эмброузом, была ему отвратительна.

– Извини, – сказала Фрэнсис. – Я понимаю, что не надо пытаться спасти ситуацию. Но по-хорошему в такие поездки должен бы ездить ты. Ты любишь навахо, прожил там бог знает сколько лет. И если бы вы с Риком помирились, мы поехали бы все вместе. Правда, было бы здорово? Мне бы очень этого хотелось.

Она подпрыгивала на сиденье, такая очаровательная в своем оживлении, что Расс смутился. Не бойтесь, я возвещаю вам великую радость – на земле мир, в человеках благоволение[29]. Навстречу ему по Арчер-авеню двигались пучки горящих фар, водители нервничали. В этой погодной каше не чувствовалось приближение Рождества. Радость праздника ощущалась во Фрэнсис, в ее детски-наивных вопросах, почему Расс поссорился с Эмброузом, и щупальце ее радости коснулось очерствевшего сердца Расса. Возможно ли это? Сумеет ли он простить Рика Эмброуза? Что если Фрэнсис – его земная награда? Неделя в Аризоне вместе с игривой, полной надежды, ласкающей взор Фрэнсис? Или не неделя, а целых полжизни? Что если она – второй шанс, посланный Богом? Шанс полностью изменить жизнь? Радостно заниматься любовью с женщиной, полной радости? Он ненавидел себя и Рика за тысячу омраченных Мэрион дней, в которые Расс воображал, будто становится ближе к Богу, при том что каждую секунду каждого из этих дней мог бы свободно устремиться душой к прощению, составлявшему суть послания Христа миру и подлинный смысл Рождества.

– Я подумаю об этом, – пообещал он.

– Подумай, пожалуйста, – откликнулась Фрэнсис. – Не вижу ни малейшей причины, по которой вы с Риком не сумели бы поладить.

В средневековых романах дама ставила перед кавалером невыполнимую задачу – найти Грааль, убить дракона. Расс подумал, что его прекрасная дама в охотничьей кепке требует от него убить дракона в своей душе.

Мэр Дэйли не убирал снег на улицах Инглвуда, пока в белых кварталах не отскребут всё до асфальта. Расс лавировал переулками, где снег порыхлее и колеса не так скользят, и проезжал знаки “Стоп”, не снижая скорости. Когда вдали показалась Община Бога, дело близилось к пяти часам. Чтобы вернуться домой к семи (тогда поездка не вызовет у Мэрион замечаний, которые она не преминет высказать Китти Рейнолдс), нужно разгрузить “фьюри” как можно быстрее.

Дверь в общественный центр была закрыта, свет над входом не горел. Расс позвонил, они стояли под невидимым снегом, Фрэнсис притопывала, чтобы согреться, наконец зажегся свет, и Тео Креншо открыл дверь.

– Я уж думал, вы не приедете, – сказал он Рассу.

– Да, метет сильно.

Рассу, как и в прошлый раз, померещилось, что Тео не желает замечать Фрэнсис, но сейчас это чувство превратилось в уверенность, когда Тео отвернулся от них и ногой задвинул под дверь деревянный упор.

– Я Фрэнсис, – весело сказала она. – Помните меня?

Тео, не глядя на нее, кивнул. На нем был растянутый велюровый пуловер, а брюки, которые должны были сидеть по фигуре, висели мешком. Казалось, ему неведомо тщеславие, побудившее Расса ради Фрэнсис надеть любимую рубашку и дубленку. Тоска городского священника, по воскресеньям милого прихожанкам, в прочие же дни такого одинокого в церкви, без обслуживающего персонала, без помощника, священника, чье годовое жалованье так скудно, что питается он преимущественно пищей духовной, промозглым декабрьским вечером ощущалась особенно остро. Расс подумал, что никем так не восхищается, как Тео, ведь он и есть самый настоящий христианин. По сравнению с Тео он ощущал себя настолько же благополучным, насколько чувствовал себя неудачником по сравнению с Риком Эмброузом, и Расс понимал, почему Тео встретил Фрэнсис, во всей своей белокурой прелести заявившуюся сюда из богатого пригорода, как незваную гостью.

Он с удовольствием отметил, что Фрэнсис сразу же взялась за дело и принялась носить коробки в общественный центр. Расс надеялся, что и Тео, увидев ее жизнерадостное усердие, потеплеет к Фрэнсис. К их приезду с продуктами и игрушками Тео, как всегда, отнесся по-деловому. Расс не ждал благодарности за подарки, а Тео не ждал, что они задержатся для светской беседы. Когда все коробки перенесли в помещение, Тео упер руки в боки и сказал:

– Хорошо. Утром придут женщины – вдруг кто-нибудь да заглянет.

– А мы с вами встретимся во вторник. – Расс хлопнул в ладоши и обернулся к Фрэнсис. – Правда?

Он увидел в ее руках плоский сверточек, обернутый в бумагу с Санта-Клаусом и перевязанный красной лентой.

– Можно попросить вас об одолжении? – Фрэнсис обратилась к Тео. – Пожалуйста, передайте это завтра Ронни. Скажите, что это от леди, с которой он рисовал.

В привезенных коробках этого свертка не было. Значит, Фрэнсис прятала его в кармане пальто. Расс пожалел, что она не предупредила его, потому что Тео нахмурился.

– Не стоит.

– Это всего лишь набор фломастеров. Ими удобно раскрашивать.

– Замечательно, – сказал Тео. – Какой-нибудь мальчик или девочка им очень обрадуется.

– Нет, это для Ронни. Я купила их специально для него.

– Прекрасно. Но лучше положите к остальным игрушкам.

– Почему? Он такой милый, почему я не могу сделать ему подарок?

И удивление, и обида Фрэнсис казались простодушными. Расса охватило такое сильное желание встать на ее защиту, что он даже подумал: наверное, я и впрямь в нее влюбился.

Тео ее порыв ничуть не тронул.

– Насколько я понимаю, – сказал он, – вы с матерью Ронни поругались.

– Это подарок, – ответила Фрэнсис.

– Я уже просил вас оставить мальчика в покое. И прошу еще раз, вежливо.

Обида Фрэнсис сменилась злостью. Расс впервые видел ее в таком состоянии, и это его возбуждало. Он представил, что она злится на него, демонстрирует ему всю гамму женских эмоций во время ссоры, какие случаются у любящих.

– Почему? – спросила она. – Я не понимаю.

Тео закатил глаза, повернулся к Рассу, точно это его женщина и он обязан ее унять.

– Фрэнсис. – Расс шагнул к ней. – Наверное, Тео видней. Мы же не знаем, в чем причина.

– И в чем же причина?

– А в том, – ответил Тео, – что Кларис, мать мальчика, не хочет, чтобы вы с ним разговаривали. Она пришла ко мне и высказала недовольство.

Фрэнсис рассмеялась.

– Это еще почему? Потому что она идеальная мать?

Ее насмешка тоже возбуждала Расса, но с нравственной точки зрения была неприглядна. Расс взял Фрэнсис за плечо, попытался повернуть к себе.

– Давай мы с тобой обсудим это позже, – предложил он.

Она стряхнула его руку.

– Извините меня, но разве же это правильно, что мальчик, которому нужна особая школа, особое внимание, – что такой мальчик вместо уроков бродит один по городу и выпрашивает четвертаки?

– Фрэнсис, – произнес Расс.

– Я ценю ваше участие, – спокойно ответил Тео. – Но вам лучше поехать домой. В такой снегопад вы доберетесь не скоро.

– Нам правда пора, – согласился Расс.

Фрэнсис обрушила на него злость.

– То есть ты считаешь, так и должно быть? Почему никто не сообщит в социальные службы? Разве не надо поставить в известность власти штата?

– Власти штата? – Тео улыбнулся Рассу, точно они шутили. – Вы полагаете, в штате Иллинойс существует нормальная система защиты детей?

– Чему ты улыбаешься? – накинулась Фрэнсис на Расса. – Что я смешного сказала?

Он подавил улыбку.

– Ничего. Тео имеет в виду, что система неидеальна. Сотрудников не хватает, зато работы с избытком. Давай поговорим об этом в машине.

Он вновь потянул ее к двери, но она вновь сбросила его руку.

– Я хочу знать, – сказала она, – почему я не могу сделать нуждающемуся ребенку маленький подарок на Рождество.

Часы на стене общественного центра показывали 17.18. С каждой минутой увеличивалась вероятность скандала, который устроит ему Мэрион, и Расс понимал, что должен настоять на своем: им действительно пора. Но ведь дама попросила его выполнить трудную задачу – поддержать ее в споре с городским священником, с которым Расс с таким трудом наладил отношения.

– Я понимаю, почему вы отказываетесь передать Ронни подарок, – произнес он. – Но я согласен с Фрэнсис. Я тоже считаю, что нечего мальчику одному бродить по улицам.

Тео с досадой взглянул на него и обратился к Фрэнсис:

– Вы хотите взять на себя ответственность за этого мальчика? За умственно отсталого девятилетнего пацана из Саут-Сайда? Вы готовы к этому?

– Нет, – ответила Фрэнсис. – Я такое не потяну. И все равно мне кажется…

– Его уже пристраивали в приемную семью. Вам знакома эта система?

– Нет. Вообще-то нет.

– Мы здесь, чтобы учиться, – выпалил Расс, умудрившись одной фразой унизить Фрэнсис и выставить себя дураком перед Тео.

– Чтобы найти семью, которая согласится взять такого ребенка, как Ронни, – продолжал Тео, – вам придется дойти до конца списка. И, скорее всего, в этой семье уже будет с пяток приемных детишек, потому что родители получают за них пособие – чем больше детей, тем больше денег. А как, по-вашему, они управляются с пятью детьми?

– Запирают их в комнате, – вставил Расс, чтобы не казаться совсем уж дураком.

– Запирают их всех в комнате. И не жалеют розог.

– Это негодная система, согласна, – произнесла Фрэнсис.

– Так попробуйте ее изменить, если хотите помочь. Кларис не так уж плоха, просто родила Ронни слишком рано. И порой берется за ум, водит сына в школу в Вашингтон-Парк. Это в хорошие дни. В плохие Ронни предоставлен сам себе. Он знает, что, когда мама под кайфом, нужно прийти сюда, она потом обязательно за ним явится. Беда в том, что ей дают наркотики. Она снова и снова срывается, и единственное, что помогает ей выбраться, – материнская гордость. Если б не Ронни, ее бы, наверное, и в живых уже не было.

– Я все понимаю, – заверила Фрэнсис. – Я лишь хочу подарить ему что-то, что ему понравится.

– Вот именно. Вы хотите. А я хочу, чтобы Кларис не запретила Ронни приходить в церковь, где он в безопасности.

– Ну давайте я напишу ей записку. У вас найдется бумага?

– Фрэнсис, – проговорил Расс.

– Чтобы она поняла, что я не пытаюсь забрать у нее Ронни. Тео передаст ей записку вместе с подарком.

Тео округлил глаза, давая понять, что его терпение имеет границы.

– Послушай, – сказал Расс. – Это глупо. Если ты хочешь подарить Ронни фломастеры, Тео снимет обертку и отдаст их Ронни. Не стоит писать записку.

– Я хотела, чтобы он получил подарок и развернул его в Рождество.

Тео, чье терпение исчерпали, покачал головой и направился прочь. Расс выхватил у Фрэнсис подарок и помчался за Тео в церковь.

– Пожалуйста, возьмите, ради меня. – Расс сунул подарок Тео в руки. – Она хочет как лучше. Ронни ей правда небезразличен. Просто она…

– Я удивился, когда увидел ее, – перебил Тео. – Думал, вы приедете с Китти.

– Угу, э-ээ, у нас изменились планы.

Над маленьким пианино и отдельно стоящим органом в алтаре горела одна-единственная флуоресцентная лампа, и в ее свете казалось, будто в церкви еще холоднее, чем было на самом деле.

– Ваши личные дела меня не касаются, – сказал Тео. – Но вынули бы вы лучше бревно из глаза и сказали ей, чтобы держалась подальше от этого парня. А если ей неймется, пусть идет со своими благими намерениями в другое место. Мне тут такое не нужно.

Два года Расс наводил мосты к Тео, и вот теперь их отношения оказались под угрозой. Расс прекрасно понимал, чем Фрэнсис так раздражает Тео. Его самого некогда раздражали дамочки из Первой реформатской, бывшие участницы кружка: Хуанита Фуллер, Вильма Сент-Джон, Джун Гойя. Со здешними обитателями, и с Тео в том числе, они разговаривали елейным матерински-снисходительным тоном, за которым таился отчасти страх, отчасти расизм, преобразованный в лестную для них самих форму. Каждую из них ему пришлось попросить из кружка, и пожалуйся Тео на кого другого, а не на Фрэнсис, Расс согласился бы ее выгнать. Однако он полагал, что оскорбление, которое Фрэнсис нанесла Тео, было вызвано другим – скорее непокорностью и живостью характера. Но, возможно, он полагал так потому лишь, что влюбился в нее.

– Я поговорю с ней, – пообещал Расс.

– Вот и ладненько, – откликнулся Тео. – Желаю вам без происшествий добраться до дома.

На ветровом стекле “фьюри” лежал дюйм свежего снега. На обратном пути без груза в багажнике машину вело еще больше. Фрэнсис сидела, опустив ноги, как полагается пассажиру, и явно сердилась на Расса.

– Вряд ли я имею право спрашивать, – наконец произнесла она, – что двое мужчин говорили обо мне за моей спиной.

– Извини, – сказал Расс. – Тео бывает упрям. Иногда лучше уступить, пусть делает, как знает.

– Наверняка вы оба считаете меня тупицей, но от него не убудет, если он отдаст Ронни фломастеры.

– Ты поступила прекрасно. Я целиком на твоей стороне.

– Видимо, есть во мне что-то такое, за что черные меня ненавидят.

– Ничего подобного.

– Я их не ненавижу.

– Разумеется. Но…

Он глубоко вздохнул, собираясь с духом.

– Быть может, стоит задуматься о том, – продолжал он, – какое впечатление ты на них производишь. Когда ты в Нью-Проспекте, в своем кругу, с такими же как ты, это одно. С ними ты можешь говорить сколько угодно откровенно. Можешь открыто спорить, и они примут это как знак уважения. Но в черном районе такое поведение воспринимают иначе.

– То есть я не имею права с ними спорить?

– Нет, дело не…

– Потому что мне не кажется, что все черные такие уж идеальные. Наверняка они сами часто спорят друг с другом.

– Я не говорил, что ты не имеешь права спорить с Тео Креншо. Я сам с ним сегодня поспорил.

– Что-то я не заметила.

– Я говорю о внутреннем отношении. Когда меня тянет с кем-то поспорить, я первым делом говорю себе: ты не знаешь всего. Быть может, Тео на собственном опыте убедился, что дела обстоят так, а не иначе, а я этого не понимаю. Вместо того чтобы рубить с плеча, я останавливаюсь и спрашиваю себя: “Почему он думает по-другому?” И слушаю, что он скажет. Возможно, мы с ним так и не придем к согласию в этом вопросе, но я хотя бы признал, что черным в нашей стране живется совсем не так, как белым.

Фрэнсис не возразила, и Расс робко понадеялся, что ему удалось до нее достучаться. У него были свои причины желать, чтобы она осталась в женском кружке, но из-за них эти его слова не становились менее искренними.

– У тебя добрая душа. Замечательная душа. Но вряд ли можно винить Тео за то, что он этого не разглядел. Если ты хочешь, чтобы он научился тебе доверять, постарайся изменить отношение. Для начала признай, что ты не знаешь, каково это – быть черным. И если тебе удастся исправиться, он обязательно заметит разницу.

Фрэнсис вздохнула так тяжко, что ветровое стекло запотело.

– Я поставила тебя в неловкое положение.

– Вовсе нет.

– Нет, поставила. Теперь-то я понимаю. Я снова пыталась всех осчастливить.

Расс лучился гордостью. Он, а не Тео, оказался прав насчет истинных намерений Фрэнсис.

– Ничего подобного, – ответил Расс. – Но в следующий раз не помешает извиниться перед Тео. Простое искреннее извинение порой творит чудеса. Тео хороший человек, хороший христианин. И если ты изменишь отношение к ним, он сразу это почувствует. Для меня важно, Фрэнсис, для меня очень важно, чтобы ты по-прежнему ходила к нам по вторникам.

Тончайший намек на то, что он гордится ею и надеется сблизиться с нею еще больше, но Расс опасался, что и этот намек покажется ей чересчур откровенным, – она действительно его поняла.

– Боже мой, преподобный Хильдебрандт, – ответила Фрэнсис, – что вы такое говорите.

Страсть нахлынула на него с такой силой, словно сулила разрядку. Расс вспомнил, что оставил пластинки с блюзами в кабинете: вот и предлог, чтобы привести Фрэнсис в церковь, и кто знает, какой оборот примут события в темноте его кабинета, если ему удастся сохранить спокойствие и не спохватиться слишком поздно. И, словно слившись воедино с “фьюри”, Расс направил его через заснеженную Пятьдесят девятую, изборожденную колеями.

Колеи оказались глубже, чем он ожидал. Они замедлили его ход, отправили его в боковой занос. На одно ужасное мгновенье Расс почувствовал, что ни руль, ни тормоза не слушаются его. Он беспомощно вцепился в руль, Фрэнсис вскрикнула, “фьюри” швырнуло на перекресток. Резкий удар, громкий стук, скрежет металла по металлу.

Установлено: доброта – обратная функция разума. Первый оратор, доказывающий это утверждение: Перри Хильдебрандт, средняя школа Нью-Проспекта.

Для начала предположим, что суть доброты заключается в бескорыстии: в том, чтобы любить других, как себя, поступать милосердно, даже если это милосердие дорого тебе обойдется, отказывать себе в удовольствиях, которые причиняют вред ближним, и так далее. Затем представим спонтанное проявление доброты к некогда враждебной стороне – например, к сестре, – которое согласуется с нашим гипотетическим определением доброты. Если тому, кто проявляет доброту, не хватает интеллекта, можно без дальнейших рассуждений сделать вывод, что этот человек добр. Но предположим, что тот, кто проявляет доброту, невольно высчитывает дополнительные эгоистические преимущества, проистекающие из его доброго поступка. Предположим, что ум его работает так быстро, что, даже совершая добрый поступок, человек полностью осознает его преимущества. Не следует ли предположить, что доброта его в таком случае полностью дискредитирована? Можем ли мы назвать “добрым" поступок, продиктованный исключительно эгоистическими соображениями рассудка?

Вернувшись в комнату к Джадсону, склонившемуся над самодельным полем “Стратего”, Перри взвесил выгоды и издержки того, что он вместо сестры пойдет на прием к Хефле. В графу “кредит” занес добрый поступок, удовлетворение от следования новым зарокам, беспримерную благодарность, с какой Бекки приняла его предложение, а также успех своекорыстной операции – добиться, чтобы сестра молчала о его былых грешках. В графу “дебет” – что теперь им с Джадсоном придется пойти на прием для духовенства.

– Послушай, дружище. – Перри уселся напротив брата. – Хочу попросить тебя об одолжении. Ты не против сходить со мной на вечеринку, где не будет твоих ровесников?

– Когда?

– Как только мама с папой вернутся домой. Мы пойдем с ними.

Джадсон нахмурил лоб.

– Я думал, мы играем.

– Мы спрячем игру ко мне под кровать. А завтра достанем.

– Почему я должен идти?

– Потому что я должен идти. Ты же не хочешь остаться дома один?

Короткое молчание.

– Почему бы и нет, – сказал Джадсон.

– Правда? Тогда, осенью, ты перепугался насмерть. А ведь был еще даже не вечер.

Джадсон с полуулыбкой смотрел на игровое поле, как будто мальчик, который испугался шума, доносившегося из подвала, то есть, бесспорно, он сам, теперь вызывает у него лишь легкое удивление, как будто позор того осеннего происшествия, когда его оставили одного дома слишком надолго, минует его и падет на другого.

– Там будет вкусная еда, – продолжал Перри. – Можешь взять с собой книгу, сядешь почитаешь.

– Зачем тебе туда идти?

– Я делаю это ради Бекки.

Перри ждал очевидного вопроса: почему ты делаешь добро Бекки, а не младшему брату? Но у высших существ мозг работал иначе.

– Давай доиграем?

– Не успеем.

– Ты же обещал, что мы сегодня поиграем.

– Мы сегодня начали. Завтра закончим.

Джадсон глядел на игру, осмысляя софистику Перри.

– Твой ход, – сказал он.

У каждого из игроков было по сорок фигур, значение которых было скрыто от противника. Цель игры заключалась в том, чтобы захватить флаг противника посредством истребления фигур меньших фигурами выше рангом, избегая при этом гибельного столкновения с бомбами противника, которые неподвижны и обезвредить их можно лишь с помощью самых младших фигур-минеров. В классической стратегии флаг следовало разместить в тылу у своих частей и окружить его бомбами, но Джадсон явно смекнул, в чем слабость этой стратегии: стоит минеру противника добраться невредимым до твоих защитных бомб, и твой флаг обречен, а игра окончена. Наблюдая, как простодушно Джадсон радуется своей новой идее, Перри мог бы прикинуться, будто выдумка брата застала его врасплох, и дать ему выиграть. Вместо этого, предвидя, что Джадсон расставит бомбы где попало, Перри перебросил своих минеров поближе к передовой. Перри одерживал победу за победой, учил Джадсона не отступать от выбранной стратегии, вынуждал совершенствовать мастерство, чтобы если тот победил, так уж по-честному, без обмана: это ли не добрый поступок? Разве Джадсону не будет приятнее, если победа достанется ему в напряженной борьбе? Или его рассуждения продиктованы логикой смышленого эгоиста, который ненавидит проигрывать даже младшему брату?

Бекки в сапогах процокала вниз по лестнице, направляясь на концерт в “Перекрестки”, а Перри обезвредил третью бомбу Джадсона, пожертвовав жалким минеришкой ради капитана, и тут зазвонил телефон. Перри взял трубку в родительской спальне.

– Алло, э-ээ, Перри? – произнес отец напряженным, металлически-искаженным голосом. В трубке слышался уличный шум. – Позови маму.

– Ее нет дома.

– Она ушла к Хефле?

– Нет. Я весь день ее не видел.

– А, ладно, ясно. Как увидишь, скажи ей, чтобы не ждала меня. У меня тут проблема с машиной, я еще в городе. Передай ей, пусть идет без меня. Один из нас обязательно должен пойти на прием.

– Хорошо. А если она…

– Спасибо. Спасибо тебе огромное. Спасибо. Спасибо.

И отец в очевидной спешке повесил трубку. Очевидно было и то, что несколькими часами ранее, когда Перри заметил отца в машине с миссис Котрелл, в глазах его читалась вина.

Перри опустил трубку на рычаг и задумался, как быть. Миссис Котрелл, бесспорно, та еще киска – и не только в скабрезном смысле слова, но и потому что себе на уме. С тех самых пор, как Ларри Котрелл по-идиотски накурился травы, когда сидел с сестренкой, Перри при каждой встрече замечал, что мать Ларри поглядывает на него с пристальным интересом и в глазах ее прыгают чертики. Ларри клялся, что не выдал его, но миссис Котрелл явно догадывалась, кто продал сыну пакетик марихуаны. А теперь Перри случайно, стоя на углу Пирсиг и Мэйпл, обнаружил опасную связь между миссис Котрелл и преподобным отцом. И если преподобный поймает его теперь, когда Перри дал себе зарок и избавился от припасов, это будет жесточайшей насмешкой судьбы.

Проводив глазами отца, умчавшегося прочь по Пирсиг, Перри, гонимый тревогой, отложил покупку прочих подарков и направился прямиком в резиденцию Котреллов побеседовать с Ларри. Если у матери Ларри есть лишь подозрения и она поделится ими с преподобным, Перри от всего отопрется. Его беспокоило, что Ларри слабак. Если он выдал Перри (хоть и клялся, что не выдавал), отпираться будет бессмысленно.

Ларри мог бы стать наглядным доказательством утверждения Бекки, что Перри всех использует. Какое-то время Перри избегал его на собраниях “Перекрестков” и изобретательно уклонялся от его приглашений потусоваться. Ларри был сопляк, новичок, пискля, следовательно, почти бесполезен для Перри в его стремлении пробраться в ближний круг “Перекрестков”. Но и прямо отвергнуть Ларри он тоже не мог, не нарушив правила группы. Как-то раз после школы Ларри увязался за Перри и Анселем Родером, когда они шли домой к Родеру. В тот день Родер был настроен великодушно. Узнав, что Ларри никогда не курил траву и очень хотел бы попробовать, он предложил ему разделить с ними бонг, Ларри же поставил Перри в неловкое положение. Заливаясь резавшим уши смешком, Ларри, не умолкая, подробно описывал реакцию своего мозга на химическое повреждение, а когда Родер наконец попросил его заткнуться, Ларри, хихикая, объяснил им реакцию своего поврежденного мозга на эту просьбу. Все так же хихикая, он наткнулся на проигрыватель Родера и поцарапал игравшую пластинку. Родер отвел Перри в сторонку и сказал: “Чтобы больше его здесь не было”. Перри с ним согласился, но Ларри, явно не сознавая, как омерзительно себя вел, донимал Перри просьбами приглашать его на будущие гулянки. Ларри вызывал жалость, ведь он так и не оправился от смерти отца. Продать ему наркотики было бы добрым делом, не кройся тут корыстный расчет: вот вам постоянный клиент, хороший знакомый, которому мать выделяет солидные суммы на карманные расходы. И то, что потом Перри курил вместе с Ларри купленную им траву, тоже можно было бы объяснить милосердием, дружеским поступком, если бы это не согласовывалось со стратегическим желанием Перри меньше зависеть от щедрости Родера и с прочими соображениями выгоды. Оказалось, Перри нравилось, что у него в “Перекрестках” появился восторженный приспешник, нравилось встречать его мать-кошечку в ее доме, нравилось демонстрировать сноровку на моделях самолетов, которые Ларри покупал на карманные деньги, нравилось окунать кисти в изящные квадратные баночки с краской, на которые он давно заглядывался в магазине товаров для хобби. И лишь когда Ларри так по-дурацки попался матери (полуумышленно, подозревал Перри, чтобы таким вот пагубным способом бросить ей вызов), издержки этой дружбы перевесили преимущества. Ларри пообещал матери больше не покупать травку, Перри же, хоть и лишился клиента, вынужден был поддерживать с Ларри дружеские отношения, чтобы тот не обиделся и не выдал его.

Дом Котреллов, выбеленный кирпичный особняк в колониальном стиле, казался слишком просторным для вдовы с двумя детьми. Ларри сидел с младшей сестрой и пригласил стоящего под снегом Перри зайти в дом.

– У нас проблема, – сказал Перри, когда они пришли в комнату Ларри. – Сегодня я видел твою мать с моим отцом.

– Да, они поехали в город по каким-то церковным делам.

– Что ж, я вынужден спросить еще раз. Ты не выдал нашу тайну?

Ларри потер крылья носа там, где сальные железы, и понюхал пальцы – одна из привычек, выдававших его неуверенность. Перри тоже любил запах своих сальных желез, но все-таки лучше их нюхать, когда никто не видит.

– Ты понимаешь, почему я спрашиваю?

– Тебе нечего опасаться, – ответил Ларри. – Дело прошлое, разве что мне еще девять дней нельзя смотреть телевизор. Я пропущу Апельсиновый кубок.

– То есть ты не упомянул обо мне.

– Я тебе уже клялся. Хочешь, Библию принесу?

– Не нужно. Я просто не ожидал, что твоя мама поедет в город с моим отцом. Они были вдвоем. У меня дурное предчувствие, что мы еще услышим об этом.

– А чего ты ждал? Ты же торгуешь травой.

– Именно об этом я и говорю. Если меня разоблачат, мне придется куда хуже твоего.

– Но меня уже наказали.

– Сам виноват, мой друг.

Ларри кивнул, вновь коснулся лица.

– Что в пакете?

– Подарок брату. Показать?

Перри обрадовался возможности похвастаться Ларри камерой, включить ее и сделать вид, будто снимает, прежде чем она бесповоротно перейдет к Джадсону. Через час (минимальная продолжительность визита, долженствовавшего сойти за дружеский, а не корыстный, каковым и был на самом деле) Перри направился домой под кружившимся в темноте снегом. Он не опасался, что Ларри сломается, даже если на него снова надавят, но не исключал и вероятности, что судьба решится над ним подшутить именно сейчас, когда он дал зарок исправиться, и его поймают с поличным. Он по-прежнему ждал подвоха от миссис Котрелл, но оставалась нерешенной и еще одна проблема. С тех пор как Бекки в шкафу Первой реформатской уничтожила его как личность, она, казалось, злилась на него еще больше. Перри воображал полномасштабную конфронтацию, во время которой настаивал бы на своей невиновности, причем с запоздалой честностью (поскольку отныне поклялся не употреблять и не продавать вещества, изменяющие сознание), но сестра обвинит его, и это подорвет доверие к Перри.

Услышав, как Бекки плачет, Перри, притаившийся в их с Джадсоном комнате, принял это за промысел Божий. Последовавший разговор с сестрой завершился нежным объятием – ощущение, будто Перри вознаградили за данный себе зарок. Он бы тем и довольствовался, если бы так не обрадовался, что впредь не нужно ждать от Бекки подвоха. Эта эгоистическая радость сводила на нет его доброту и бросала тень на ощущение, будто Перри вознаградили. Разве истинная доброта не награда сама по себе? Быть может, чтобы поступок считался подлинно добрым, он не только должен быть лишен всякой корысти, но и не должен приносить какого бы то ни было удовлетворения?

Родительские часы (Перри знал, что они отстают на две минуты) показывали 18.45. Мать так вопиюще опаздывала, что невозможно предугадать, когда она вернется. Перри вспомнил про добрый поступок, который почти наверняка не принесет ему удовлетворения: пойти к Хефле, не дожидаясь матери. Корысти в этом поступке заключалась самая малость – в виде будущей признательности за то, что Перри представлял на вечеринке семейство Хильдебрандтов. Но признательность эта чересчур эфемерна и, если его обвинят в торговле наркотиками, вряд ли сослужит ему добрую службу – следовательно, ее можно не брать в расчет.

Он написал матери короткую записку в блокноте у телефона и пошел за Джадсоном.

– Пора прогуляться под снежком.

– Я думал, мы дождемся маму с папой.

– Нет, дружище, мы пойдем вдвоем. Сегодня мы за всех Хильдебрандтов.

Одна из незначительных загадок взрослой жизни заключалась в том, что родители Перри называли галоши резинками. Даже Бекки, сосуд невинности, не раз на его памяти давила смешок, услыхав это слово. Родители, несомненно, знали другое значение и все равно с обескураживающим отсутствием смущения именовали галоши так: “Не забудь надеть резинки”. Джадсоновы резинки не вызывали у Перри стыда, а вот своих он стеснялся. Ансель Родер и его обеспеченные дружки в метель ходили в горных ботинках.

Когда Перри с Джадсоном в резинках вышли из дома, еще сильно мело. Джадсон убежал вперед, взрывал ногами пласты и комья снега, радовался снегопаду, совершенно позабыв о том, что ему не дали доиграть в “Стратего”. Глядя, как он падает и снова встает, Перри жалел, что вырос и теперь ему больно падать. Он уже и не помнил, каково это, когда земля так безопасно близка. И почему ему так не терпелось вырасти? Казалось, он никогда не ощущал прелести детства. Наблюдая, как резвится младший брат, Перри чувствовал, как портится настроение, сильнее, чем когда он отправился по магазинам, но и не так мучительно, поскольку сейчас уныние было вызвано ощущением метемпсихоза. Он яснее прежнего ощутил, что катится по наклонной, что ум его безнадежно испорчен, но на этот раз почти не расстроился, поскольку узы братской любви соединяли его душу с душой Джадсона, следовательно, их души в каком-то смысле равноценны, а Джадсон благословенное дитя, он, считай, родился в рубашке, и все у него всегда будет в порядке – в отличие от Перри.

На переднем крыльце Лучшего дома, меж рядами кустов, украшенных гирляндами, тусклыми из-за снега, Перри наклонился, отряхнул куртку Джадсона, помог расстегнуть галоши: застежки обледенели и не поддавались.

– Я все-таки не понимаю, зачем мы здесь.

– Потому что папа застрял в городе, а мама ушла в самоволку.

– Что такое самоволка?

Перри позвонил в дверь.

– Самовольная отлучка. Папа сказал, нужно, чтобы кто-то из семьи пришел сюда. Методом исключения остаемся лишь мы с тобой.

Дверь отворила толстенная белая крольчиха, миссис Хефле, в красном переднике с вышитым остролистом. Перри быстро и убедительно объяснил, почему они с Джадсоном пришли, но миссис Хефле, судя по всему, соображала туговато.

– Родители знают, что вы тут?

– Их задержали неотложные дела. Я оставил им записку.

Она оглянулась через плечо.

– Дуайт!

В дверях показался преподобный Хефле.

– Перри! Джадсон! Какой приятный сюрприз.

Он пригласил их войти, взял у них куртки. В доме было жарко и душно: исправное отопление – привилегия старшего священства. В гостиной, повинуясь непонятным социальным требованиям взрослой жизни, толпились священнослужители с женами и явно наслаждались происходящим. Преподобный Хефле отвел Хильдебрандтов в столовую, где едко пахло сухим спиртом, горящим в жестянках под крытым медью противнем шведских тефтелей, подносом с картофелем в сливочно-луковом соусе и котелком, от которого исходили явные пары спиртного: внутри плавал бланшированный миндаль и разбухший изюм. Сквозь открытую дверь кухни Перри заметил на столе бутыли с вином и водку.

– Берите тарелки, накладывайте, – предложил преподобный Хефле. – Предки Дорис родом из Швеции, и она готовит отменные тефтели, да не забудьте подливу. Это блюдо из картошки называется “искушение Янсона”. Без густых сливок шведам Рождество не Рождество.

Джадсон вежливо отказался, хотя наверняка умирал от голода.

– Не стесняйся, дружок. Тут без юного аппетита не обойтись. Если захотите пообщаться со сверстниками, наши внучки внизу.

Перри вспомнил жуткий цокольный этаж Сраного дома и представил себе одетых в лохмотья внучек, прикованных цепями к грязной стене подвала. Да, мы держим их в подвале…

– А там что? – он указал на котелок.

– Это скандинавский рождественский напиток для взрослых. Называется глёг.

Оставшись вдвоем с Джадсоном, который проявил свойственную ему умеренность – положил на тарелку всего три тефтельки, ложку картофеля, горку сырой моркови и цветков брокколи, взял из трехъярусной вазы два шарика в сахарной пудре, сухих даже на вид, – Перри подивился невероятной насыщенности паров спиртного, исходящих от котелка. Точно сунул нос в бутылку с медицинским спиртом. Он лишь сейчас осознал двусмысленность своего зарока: некоторые сценарии не вязались с его условиями. А именно: должен ли Перри отказаться от алкоголя? Быть может, кружечка глёга (на пустой желудок, чтобы пуще разобрало) позволительна в такой вечер, когда у него нет иного противоядия от падения духа? Неверной рукой, чуть расплескав, Перри налил винноцветную жидкость в керамическую кружку и оглянулся. Никто на него не смотрел.

Перри шмыгнул в коридор и с шумом глотнул напитка, вкуснее которого не пробовал. Глёг отдавал гвоздикой, корицей, в нем было много водки. Сахар перебивал привычно-тошнотворную желудочную кислоту вина. К лицу его мигом прилил жар.

– Куда мне идти? – В руках у Джадсона была тарелка и вилка.

В конце коридора обнаружилась лестница, ведущая вниз, в настоящую комнату отдыха, устланную ворсистым ковром, отделанную панелями из сучковатой сосны; почти всю комнату занимал бильярдный стол. На ковре возле пустого, но рабочего камина играли в кости две девочки моложе Перри, но старше Джадсона. Перри в детстве, спрашивая незнакомок, можно ли с ними поиграть, каждый раз цепенел от смущения. И удивился, как непринужденно Джадсон присел рядом с девочками и познакомился с ними. Джадсон поистине благословенное дитя, уверенное по праву, что обязательно понравится чужим.

Или же чары игры оказались настолько сильны, что рассеяли его застенчивость.

Перри не помнил, как выпил глёг, но кружка его опустела. Он сжевал две волглые изюмины с донышка, добыв драгоценную жидкость. Тонкая кромка пряного осадка отметила уровень его катастрофически скромной первой порции, и, поднимаясь из подвала, Перри осознал, что, не выпив целую кружку, которую допускала лакуна в его зароке, просто обязан налить добавки. Лицо его пылало, но он еще толком не опьянел.

У столов с едой и напитками накладывали себе печенье двое мужчин в мешковатых свитерах и черных брюках священников. Перри бочком приблизился к ним и принялся выжидать. Но налить глёгу не успел: на него налетела миссис Хефле.

– Ты пробовал тефтели?

Перри прижал кружку к бедру, чтобы миссис Хефле не заметила, и ответил выражением, позаимствованным у ее мужа:

– Пока не нагулял аппетит.

Миссис Хефле без спроса, точно он ребенок или собака, наполнила его тарелку. Грузная, докучливая, похожая на крольчиху: никудышная реклама шведским традициям. Она положила ему столько тефтелей и “Искушения”, что опьянение грозило не наступить вовсе, и Перри ничего не оставалось, кроме как взять тарелку. Миссис Хефле докучливой рукой направила его прочь от парящего котелка.

– Твои ровесники в зимнем саду, – сказала она.

Он направился прочь, она следом, дабы убедиться, что он послушен ее покровительственным распоряжениям. Равнодушный к ровесникам в зимнем саду, Перри пробрался через гостиную к книжному шкафу, поставил тарелку на приставной столик, выбрал случайный том и притворился, будто увлекся чтением. Миссис Хефле разговорилась с гостями, но поглядывала на него. Ее бдительность напомнила ему кое-кого из учителей Лифтона, очевидно не ведавших иных удовольствий, кроме садистского наслаждения лишать удовольствия молодежь.

Наконец в дверь позвонили. Миссис Хефле пошла открывать, Перри устремился в столовую. У вазы с печеньем стояли две седовласые дамы, но он не знал их, не имел с ними никаких отношений, а потому беспардонно наполнил кружку глётом, над которым клубился пар. Заслышав голос миссис Хефле, возвращающейся из гардеробной, ретировался через кухню, оттуда на лестницу в подвал и присел на ступеньку. Внизу гремели в стаканчике игральные кости, журчал голос Джадсона.

Перри вновь мигом осушил кружку. Ему отчаянно, непомерно хотелось глёга, как и любого другого недозволенного вещества, какие ему случалось принимать. Тут он вспомнил, что на кухонном столе стоит бутылка водки. А поскольку определение “одной кружки” уже запуталось до неузнаваемости, он прокрался в кухню, плеснул себе водки и выпил залпом. Кружку оставил в раковине.

Убедительно опьянев и немного приободрившись, поколебав, но вряд ли нарушив зарок, Перри отправился испытать свой навык пить, не теряя головы, на священнослужителях в гостиной. Подле гаснущего камина стояли бок о бок двое мужчин, высокий и низкий; казалось, они исчерпали темы, но пока что не нащупали более плодородной почвы для разговора. Перри представился.

Тот, что повыше, был в красной водолазке и блейзере из верблюжьей шерсти.

– Я Адам Уолш из лютеранской церкви Святой Троицы. А это ребе Майер из синагоги Бет-Эль.

Ребе, у которого волосы были только за ушами, пожал Перри руку.

– Веселой Хануки.

Перри решил, что ребе острит, и хохотнул – пожалуй, чересчур громко. Краем глаза он заметил, что миссис Хефле угрюмо следит за ним.

– Ваш отец здесь? – спросил преподобный Уолш.

– Нет, уехал в город по делам паствы. Застрял из-за снегопада.

Заговорили о снегопаде. Перри еще не успел полюбить погоду так, как любили ее все взрослые. Высказав бестолковое замечание, что снегу нападало уже восемь дюймов, Перри поднял вопрос доброты и ее связи с интеллектом. Он пришел на прием, движимый бескорыстием, теперь же приметил возможность не только бесплатно напиться, но и получить бесплатную консультацию сразу двух, если так можно выразиться, профессионалов.

– Пожалуй, я спрашиваю вот о чем, – сказал он, – может ли доброта быть наградой сама по себе, или же она, сознательно или нет, всегда служит личным намерениям.

Преподобный Уолш и ребе обменялись взглядами, в которых Перри подметил приятное удивление. Его тешило, что он обманул их ожидания относительно пятнадцатилетних.

– Возможно, Адам ответит иначе, – сказал ребе, – но в иудаизме считается, что существует лишь одна мера добродетели: служит ли человек Богу и исполняет ли Его заповеди.

– Получается, – откликнулся Перри, – что добродетель и Бог, по сути, синонимы.

– Именно так, – подтвердил ребе. – В библейские времена, когда Господь являл себя открыто, Он бывал довольно жесток – ослеплял людей за малейшие проступки, велел Аврааму убить сына. Но суть иудаизма в том, что Господь поступает, как считает нужным, а мы соблюдаем Его заповеди.

– То есть, иными словами, неважно, что думает праведник, если при этом он соблюдает букву Господних заповедей?

– И поклоняется Богу, да. Разумеется, на уровне народной мудрости можно быть праведником, не будучи меншем[30]. Адам, вам наверняка тоже это знакомо: набожный человек, от которого близким одно несчастье. Мне кажется, Перри скорее спрашивает об этом.

– Я вот о чем, – пояснил Перри, – можем ли мы избавиться от эгоизма? Даже если призвать Бога, сделать Его мерой добродетели, тот, кто Ему поклоняется и соблюдает заповеди, все же хочет чего-то для себя. Ему нравится чувствовать себя добродетельным или он мечтает о вечной жизни, и так далее. Тот, кому хватит ума об этом задуматься, непременно заметит толику эгоизма.

Ребе улыбнулся.

– От этого никуда не деться, если уж вы так ставите вопрос. Но мы, по вашему выражению, “призываем Бога” (верующий, конечно же, скажет, что Господь призывает нас), дабы установить нравственный порядок, при котором ваш вопрос лишается всякого смысла. Тому, кто положил себе за правило соблюдать заповеди, нет нужды шпионить за каждой мыслишкой.

– Я думаю, вопрос Перри глубже, – вмешался преподобный Уолш. – Я думаю, он имеет в виду, что человеческая природа по сути своей греховна. В христианстве считается, что безупречную добродетель явил миру один-единственный человек: Сын Божий. Прочим же остается надеяться разве что на проблеск того, что можно считать истинной добродетелью. Когда мы делаем доброе дело или прощаем врага, мы чувствуем в сердце добродетель Христа. Нам всем присуща внутренняя способность распознать добродетель, но мы полны греха, и эти два начала вечно воюют друг с другом.

– Именно, – сказал Перри. – А как мне понять, я правда хороший или преследую греховную выгоду?

– Я бы ответил: слушайте свое сердце. Только сердце откроет вам, каков ваш подлинный мотив, присутствует ли в нем Христос. Думаю, в этом наши взгляды с ребе Майером совпадают. Вера необходима (в нашем случае – в Господа Иисуса Христа), поскольку дает неопровержимый критерий оценки наших поступков. Лишь когда мы веруем в совершенство Спасителя, лишь когда стараемся Ему подражать, лишь когда переживаем Его живое присутствие в сердце своем, мы вправе надеяться, что нам простят более эгоистичные помыслы, от которых мы, быть может, несвободны. Лишь вера в Христа искупает наши грехи. Без Него мы затерялись бы в море сомнений в собственных мотивах.

Перри наслаждался способностью беседовать на равных с людьми втрое старше себя, наслаждался тем, как ловко определил свою меру, наслаждался тем, как легко, но при этом внятно текут слова. Но к ним приближалась миссис Хефле, точно учуяв удовольствие, которое немедленно требовалось растоптать. Перри повернулся к ней спиной.

– Я понимаю, о чем вы говорите, – сказал он преподобному Уолшу. – Но если человек не способен уверовать?

– Не все приходят к вере в одночасье. Вера редко дается просто. Но если вам случалось сделать доброе дело и почувствовать, как потеплело на душе, это весточка от Бога. Он говорит вам, что в вас есть Христос и что в вашей воле и силах стремиться сблизиться с Ним. “Ищите и обрящете”.

– У евреев примерно так же, – добавил ребе, – хотя мы подчеркиваем, что еврей все равно еврей, нравится ему это или нет. У нас скорее Господь находит человека, а не наоборот.

– Не думаю, что наши мнения в данном вопросе существенно отличаются друг от друга, – сухо ответил преподобный Уолш.

Перри старался не обращать внимания на топтавшуюся позади него миссис Хефле.

– Но что если я чувствую, как у меня теплеет на душе, вот как вы говорили, однако это чувство не приводит меня к Богу? Что если подобные ощущения свойственны любым разумным тварям? Если я так и не найду Бога или Он не найдет меня, по-вашему получается, я проклят?

– Теоретически вера постулирует именно это, – сказал преподобный Уолш. – Но вы так молоды, а жизнь долгая. Вам еще представится бесконечное множество случаев познать благодать Господню. Это происходит в мгновение ока.

– Ну а пока, – добавил ребе, – думаю, достаточно поступать как менш.

– Перри! – К ним подошла миссис Хефле. – Идем, я познакомлю тебя с Рикки, сыном преподобного Уолша. Он учится в одиннадцатом классе школы Лайонс.

Тон у нее был приторный. Раздражение Перри оказалось сильнее всех благочестивых чувств, какие ему до сих пор доводилось ощутить.

– Прошу прощения?

– Молодежь собралась в зимнем саду.

– Я это знаю. Но мы беседуем. Неужели так трудно это понять?

Очевидно, от глёга его язык не заплетался, но развязался.

– Пожалуй, главное мы обсудили, – сказал преподобный Уолш. – Кто хочет печенья?

Перри обратился к ребе.

– Я вас утомил? Мои вопросы показались вам детскими? Меня и правда надлежит отправить в зимний сад?

– Вовсе нет, – ответил ребе. – Это важные вопросы.

Перри назидательно обернулся к миссис Хефле. Ее деланная приторность сменилась откровенной враждебностью.

– Глёг не для детей, – сказала она.

– Что?

– Я говорю, глёг не для детей.

– Не понимаю, о чем вы.

– Думаю, понимаешь.

– А я думаю, вам не стоит лезть не в свое дело. – Перри подивился, до какой степени глёг развязал ему язык. – Серьезно, неужели у вас нет занятия поважнее, чем ходить за мной следом?

Чем громче становился его голос, тем тише было в гостиной.

– Что происходит? – Преподобный Хефле вырос как из-под земли.

– Ничего, – ответил Перри. – Мы вели интересную беседу с ребе Майером и преподобным Адамом, а ваша жена помешала.

Миссис Хефле что-то прошептала на ухо мужу. Он угрюмо кивнул.

– Перри, спасибо, что пришел. Но…

– Но что? Мне пора уходить? Не я же это затеял.

Преподобный Хефле мягко взял его за плечо. Перри стряхнул его руку – резче, чем следовало бы. Он понимал, что надо бы успокоиться, но голова его пылала.

– Вот о чем я и говорю, – громко произнес он. – Что бы я ни делал, вечно оказываюсь неправым. Вы все спасете души, я же, видимо, проклят. Думаете, мне нравится, что я проклят? – Он всхлипнул от жалости к себе. – Я делаю, что могу!

В гостиной воцарилась глубокая тишина. Перри сквозь слезы видел, что на него устремлены двадцать пар глаз клириков и их супруг. И среди них, к его смятению и стыду, были глаза матери, стоящей в дверях.

Бекки в длинном синем пальто спешила примолкшими улицами (тишина стояла такая, что казалось, слышен шелест летящих снежинок), торопливо шагала по Пирсиг-авеню, а мимо нее, точно погребальная процессия, ползли машины с притушенными снегом фарами. Бекки словно опаздывала на свидание, на которое полчаса назад вовсе не собиралась. Ей срочно нужно было увидеть Таннера, дать ему возможность загладить вину. Если же не получится, то хоть показать ему, что ей наплевать, – явится на концерт, пусть Таннер видит, как ее ценят, пусть гадает, как она относится к нему.

У Первой реформатской чистили снег три десятиклассника из “Перекрестков” – судя по рвению, добровольно. Бекки поздоровалась, с удовольствием назвав каждого из них по имени: и в “Перекрестках” она понемногу завоевывала столь же широкую популярность, какой пользовалась в школе. Знала она поименно и девушек возле ящика для денег в вестибюле зала собраний. До концерта было еще полчаса, но в зале уже толпились бывшие участники “Перекрестков” и прочие гости, заплатившие за вход, в воздухе висел дым. В тени высокой сцены мерцали огоньки усилителей. Участники “Перекрестков”, зарабатывающие часы для весенней поездки, таскали ящики с газировкой, расставляли столики с десертами и рождественскими кексами, испеченными другими участниками, которые тоже зарабатывали часы.

Бекки с тревогой вспомнила, что и ей пора зарабатывать часы. Нужно сорок, у нее ноль, а до весенней поездки три месяца. Неприятная мысль, но Бекки надеялась, что ради нее сделают исключение.

К ней подошли Ким Перкинс и Дэвид Гойя, с недавнего времени парочка. Лицо у Дэвида было какое-то лошадиное, волосенки до странности жидкие, и Бекки нипочем не захотелось бы с ним целоваться, но она понимала, что для Ким он – тихая гавань. Он так давно курил траву, что казался совершенно безобидным.

– Психи захватили дурдом, – мрачно изрек Дэвид.

– Ага, – откликнулась Бекки, – тут есть хоть кто-то старше двадцати?

– Эмброуз прячется у себя в кабинете. Так что за нами никто не следит.

– Кстати… – Ким выразительно кашлянула. Она набрала несколько фунтов, словно стремилась сгладить разницу между собой и Дэвидом. Ким пришла в комбинезоне и без макияжа.

– Да, может, ты нам поможешь? – подхватил Дэвид. – Мы тут поспорили. Ким утверждает, что концерт – публичное мероприятие, а не занятие “Перекрестков”. Я же настаиваю, что это занятие “Перекрестков”: взгляни хоть на афиши. Я полагаю, ты лицо незаинтересованное, вот и скажи, кто из нас прав.

– Извини, – ответила Бекки, – не заинтересованное в чем?

– Правило номер два. На занятиях “Перекрестков” никакой выпивки и наркотиков.

– А…

– Зря я тебе сказал. Теперь ты ответишь предвзято.

– Не знаю, почувствовала ли ты запах, когда заходила в церковь, – добавила Ким, – но выпускники вовсю шмалят на парковке. Как перед обычным концертом. Поэтому я и говорю: это обычный концерт.

– Это церковное мероприятие, – возразил Дэвид. – Чтобы собрать денег для группы. У меня всё, ваша честь.

– Ох, ребята. – Бекки обрадовалась, что ее выбрали арбитром. – Думаю, Дэвид прав.

– Ой, да ладно, – ответила Ким. – Пятница же.

– Четверг, – поправил Дэвид.

– Я всего лишь сказала, что думаю, – проговорила Бекки.

– Ладно, тогда другой вопрос. А если бы мы накурились днем, не в церкви, и пришли на концерт самую малость под кайфом. Это против правил?

– Ты ступила на скользкий путь, – предостерег Дэвид.

– Пусть Бекки ответит.

– Думаю, дело в том, – сказала Бекки, – в чем смысл этого правила.

– Смысл правила в том, – произнес Дэвид, – чтобы родители не возникали из-за “Перекрестков”.

– Не соглашусь, – заметила Ким. – Мне кажется, смысл правила в том, что под кайфом человек не способен строить искренние отношения.

– А секс тогда почему под запретом? Правило номер один. Дело явно в репутации группы.

– Нет, тут то же самое, что и с наркотиками. Секс – помеха для отношений, которые мы должны строить друг с другом на занятиях “Перекрестков”. Потому что секс, конечно, штука мощная, но чувства не те.

– Г-мм.

– А может, и потому, и поэтому, – предположила Бекки.

– Я считаю, – заявила Ким, – что сегодня мы пришли не на занятие “Перекрестков”. А просто послушать музыку. И если бы по пути сюда мы покурили травы, не на территории церкви, кому какая разница?

Дэвид обратился к Бекки:

– Согласна? Нет?

Бекки улыбнулась.

– Лично я склоняюсь к тому, что Ким все же права, – добавил Дэвид.

Бекки с улыбкой обвела взглядом зал. Сквозь просвет в толпе, средь бывших участников “Перекрестков”, мелькнула замшевая куртка. Бекки поняла, что это Таннер, потому что его обнимала эта коротышка, Настоящая Женщина, ее всклокоченная голова доставала ему до ребер. Она обнимала его уверенно, точно свою собственность. Улыбка сползла с лица Бекки.

– Делайте что хотите, – сказала она.

– Хильдебрандт разрешает! – обрадовалась Ким.

– Причем без всякого личного интереса, – добавил Дэвид, – я ведь не ошибаюсь?

Замшевая с бахромой рука Таннера обвивала Настоящую Женщину. Бекки осознала, что зря пришла на концерт. Ей нравились Ким и Дэвид, но они не были ее задушевными друзьями. Как и прочие участники “Перекрестков”. И Таннеру она могла доказать разве что свою поверхностную популярность. Испугавшись, что снова расплачется, Бекки подумывала развернуться и уйти, но Ким и Дэвид смотрели на нее выжидающе.

– Что? – спросила она.

– А ты не хочешь к нам присоединиться? – непринужденно предложил Дэвид.

Она догадалась, что их тревожит правило номер три: всякий, кто не донесет на нарушителя, считается нарушителем.

– Вы не доверяете мне?

– Не в этом дело, – ответила Ким. – Ты сама говорила, тут нет ничего такого.

– Простое дружеское предложение, – добавил Дэвид.

Давным-давно Клем припугнул Бекки: человеческий мозг – прибор слишком тонкий, чтобы подвергать его химическому воздействию, и ее никогда не тянуло попробовать марихуану. Но теперь, хотя Бекки видела в вестибюле и другие знакомые лица, ей казалось, что выбора нет: или уйти домой, или отправиться с новыми друзьями. Разве спокойная жизнь не зло? Разве она вступила в “Перекрестки” не затем, чтобы стать смелее? Чтобы научиться рисковать? Да и что может быть хуже, чем наблюдать, как Таннер обжимается с Лорой Добрински. По крайней мере, друзья зовут ее с собой.

– Нет, конечно, – ответила она, – то есть да, спасибо. С удовольствием.

Это согласие значило для нее куда больше, чем для Дэвида. Тот просто развернулся и пошел следом за Ким, направившейся к запасному выходу возле сцены. От толпы, точно по невидимому знаку, отделились две двенадцатиклассницы, Дарра Джерниган и Кэрол Пинелла, и присоединились к Ким. Когда Дэвид и Бекки нагнали их, от прилива крови к мозгу ей казалось, будто она уже пребывает в измененном состоянии сознания.

За дверью запасного выхода, на лестнице, ведшей на церковный чердак, была вторая дверь, которую оказалось не так-то просто открыть наружу, в снег (и вдобавок опасно, с точки зрения противопожарных норм). Они вышли в узкий проулок, освещенный лишь небом Большого Чикаго и огороженный подпорной стеной по границе церковных владений. Отдавая дань правилам, взобрались на заснеженную траву над стеной. Бекки старалась держаться поближе к Дэвиду, так ей было спокойнее, ведь он один из лучших друзей Перри.

– Между прочим, – сказала Ким, – Хильдебрандт дала добро.

Бекки хихикнула и не узнала своего голоса.

– Да, валите все на меня.

– Думаю, ее присутствие говорит само за себя. – Дэвид достал из простого металлического портсигара косяк поменьше тех, которые Бекки видела на вечеринках. Ким протянула руку и щелкнула биковской зажигалкой. Марихуана пахла осенью. Дэвид протянул косяк Бекки.

– А как это делается? – спросила она.

– Медленно вдыхаешь дым и стараешься удержать как можно дольше, – любезно пояснила Ким.

Бекки затянулась, кашлянула, попыталась затянуться глубже. Ей казалось, она проглотила огненный меч. Дым убивает (сколько народу задохнулось в дыму?); интересно, подумала Бекки, эта мысль – первый признак кайфа или самая обычная мысль? А то, что я вообще об этом подумала, тоже признак кайфа? Но все-таки удержала дым дольше, чем Дэвид, хоть глаза ее и слезились. После Бекки косяк по очереди перешел к Ким, Дарре и Кэрол, потом вернулся к Дэвиду, а тот вновь протянул его Бекки.

– Гм. – Горло у Бекки горело. – А это ничего?

– Там еще есть.

Бекки кивнула и снова наполнила легкие дымом. Она курит марихуану! То ли наркотик, то ли волнение оттого, что она курит травку, растормошили те же нервы, что и вчерашний поцелуй Таннера. Жизнь стремительно менялась. Бекки посвятили в ощущения, о которых она прежде не подозревала.

Дэвид схватил ее за руку, и Бекки осознала, что едва не потеряла сознание, до того прилежно удерживала в себе дым. Она выпустила дым, вдохнула зимний воздух. От белого неба и снега в проулке, прежде казавшемся темным, было светло, как днем, точно темно вовсе не на улице, а в глазах у Бекки, чуть не лишившейся чувств. Во рту стоял привкус октября. Лицо и глаза пекло, будто их залили расплавленной помадкой. Бекки словно окутала пелена тяжелого жара, не имевшая отношения к остальным нарушителям, которые ловко затягивались догорающим косяком. Тот как раз вернулся к ней.

Снова послышался чужой – ее – смех.

– Ладно, – сказала Бекки, – почему бы и нет.

От третьей затяжки горло горело меньше, а не больше, чем от первых двух. Значит, она под кайфом. Ощущение расплавленной помадки улетучивалось, выкипало сквозь макушку, с шипением испарялось сквозь кожу. На мгновение Бекки опомнилась, вернулась в зимнюю сказку, к друзьям. Интересно, что будет дальше, подумала она.

За дверью запасного выхода, у самых ног Бекки, послышался крик и стук. Дверь распахнулась и увязла в снегу: на пороге стояла Салли Перкинс.

– Ага! – воскликнула она.

Маячившая в полумраке за Салли копна волос приняла очертания Лоры Добрински. Бекки зашлась надсадным кашлем.

– Господи боже, Ким. – Салли забралась на подпорную стену. – С каких это пор ты не делишься с подругами? – Она протянула руку Лоре и втащила ее наверх.

– Я вас не заметила, – сказала Ким.

– Ага, как же.

Бекки точно была под кайфом. Ей казалось, она стоит возле себя самой, не зная, куда себя деть. Она отступила на шаг, прочь от Лоры. Угодила ногой в ямку и упала навзничь в заснеженный куст. Тот подхватил ее и удержал в неустойчиво-прямом положении.

Дэвид вновь достал портсигар.

– Какой у вас с Салли острый нюх, – сказал он Лоре, – вам бы в полиции работать.

– Неправда, – возразила Лора, – я чую только классную траву.

– Значит, тебе повезло.

Он закурил второй косяк, протянул ей.

– Боже, – сказала Салли, – это что, Бекки Хильдебрандт?

– Она самая, – подтвердил Дэвид.

– Ну надо же, как пали сильные[31].

Лора выдохнула дым, повернулась к Бекки и пронзила ее свирепым взглядом.

– Бекки вся в отца, – заметила Лора, – не понимает, что ей не рады.

Бекки высвободилась из куста, отряхнула пальто. Ей почему-то казалось важным отряхнуть все до последней снежинки, принять презентабельный вид. А потом вдруг обнаружила, что ей это неинтересно.

– Привет, Салли, – сказала она. – Привет, Лора.

Лора тряхнула головой и отвернулась. На Бекки никто не смотрел, но ей мерещилось, будто весь мир за ней наблюдает. Ей мерещилось, будто она сказала что-то не то и, как только это сказала, очутилась где-то не здесь. А где именно очутилась и что там натворила, непонятно. Бекки понимала лишь, что преступила закон, отравила свой мозг, погубила свою таинственность. Ей хотелось убежать, остаться одной, но если она убежит, другие поймут, что ей не так классно, как им, а это еще хуже, чем остаться. Ей нужно быть классной, но она не чувствовала себя ни капельки классной. И трава ей не понравилась. Никогда она еще не чувствовала себя так скверно, как после косяка. Она уже жалела, что попробовала, но чувствовала, что трава забирает все больше. Казалось, мысли ее стоят, точно блюда на вращающемся столике. Не испаряются, как положено мыслям. Стоят себе и стоят, крутятся и крутятся, хочешь, бери добавки. Зачем она вообще сделала третью затяжку? Да и первую, если уж на то пошло? Некий порок, таившийся в ней (теперь ей казалось, что она всегда это чувствовала, но изо всех сил старалась не замечать), тщеславие, алчность, похоть, коренившаяся в глубоком отвращении к себе, сейчас обрел над нею власть и принимал за нее худшие решения.

А потом ни с того ни с сего ее сознание прояснело, просветлело. Бекки вновь осознала себя одной из семи молодых людей, которые стоят за оградой Первой реформатской. Кэрол Пинелла, Дарра Джениган и Ким Перкинс неудержимо хихикали. Дэвид Гойя и Лора Добрински обсуждали разные сорта травы. Салли Перкинс, тремя годами старше Бекки, в выпускном классе считавшаяся первой красавицей, прищурясь, посмотрела на нее.

– Это была ты, – заявила Салли.

– Что?

– Вчера вечером в фургоне Таннера. Это была ты. Так ведь?

Бекки пыталась ответить, но выдавила лишь дурацкую виноватую ухмылку. Казалось, ухмылка охватила все ее тело. Ким, Кэрол и Дарра по-прежнему хихикали, но имя Таннера привлекло внимание Лоры.

– Вчера вечером я видела Таннера в “Роще”, – пояснила Салли. – С ним в фургоне сидела какая-то девушка, накрытая с головой одеялом. Будто ее поймали с поличным. И знаешь, кто это был?

– Бекки работает в “Роще”, – любезно заметил Дэвид.

– Это была ты, – повторила Салли.

– Вряд ли, – прохрипела Бекки, пылая стыдом.

– Нет, ты, я в этом уверена. Ты пыталась спрятаться от меня.

Немая сцена. Даже хихиканье смолкло.

– Думаешь, я удивлена? – пробубнила Лора.

Бекки, не отрываясь, рассматривала каменный бок церкви. Все слова, которые она слышала, в том числе и “вряд ли”, оставались в ее голове, но вперемешку. Она попыталась вникнуть в сказанное, расположить слова по порядку, они же крутились вокруг чудовищной сердцевины.

– Эй, ты, – произнесла Лора. – Королева выпускного бала! Я задала тебе вопрос. Думаешь, я удивлена?

Падающие снежинки шумели, как океан. Все взгляды были обращены к Бекки, даже из дома за кустами, взгляды с деревьев над ними, взгляды с небес. Что ни ответь Бекки, выдаст себя с головой.

– Ну и семейка, – пробормотала Лора и спрыгнула с уступа.

– Эй, – сказал Дэвид Гойя. – Думай, что говоришь.

Чуть погодя они вшестером остались стоять на снегу. Бекки поглотило ощущение нестерпимого разоблачения и неминуемой кары, но куда ни поверни, пойдешь не туда. Она повредила мозг, нарушила его химию – и как же теперь жалела об этом. Она согнулась пополам, точно ее сейчас вырвет, но вместо этого оперлась об уступ и неловко, как-то боком – упс – скатилась с него и выпрямилась. И ринулась в дверь запасного выхода, которую Лора Добрински распахнула настежь.

Справа от Бекки маячил зал, исполненный глаз, и она взбежала по лестнице на чердак церкви. Дверь захлопнулась за ней, и некоторое время Бекки пыталась нашарить в темноте выключатель, но потом забыла, что хотела, вспомнила и поразилась, как можно было об этом забыть: это потому что я удолбалась. Подвывая, она бочком двинулась вперед, на ощупь, вытянув руку перед собой. Наткнулась на что-то острое, металлическое, наверное, пюпитр, но ничего не разбилось. Вдалеке мерцал синеватый свет. Она решила ориентироваться по свету, но потеряла его из виду и усомнилась в его реальности. Следующий предмет, попавшийся ей под руку, оказался прохладный, без острых краев, длинный и, судя по звуку, полый. Оканчивался предмет изогнутой трубкой с острым концом. Видимо, полая рогатая корова. И эта корова оказалась нешуточным препятствием. Целая вечность минула с тех пор, как Бекки попала на чердак, и ее вдруг осенило, что время не счислить без света. Эта мысль показалась ей откровением. Бекки решила ее запомнить, хотя уже не понимала, что это значит. Ей хотя бы запомнить фразу “время не счислить без света", а что это значит, она потом сообразит. Но перед ее мысленным взором явился образ зыбучих песков, чудовищно живой образ: песок сыпался, засасывал ее, мысли мешались, расплывались. Бекки вновь обуял ужас, она протиснулась мимо полой коровы и уже полагала себя свободной, но тут корова схватила ее сзади, зацепила рогом карман ее прекрасного мериносового пальто, и Бекки услышала, как оно трещит по шву. Черт, черт, о черт. Она споткнулась о полую зверюшку помельче, глотнула пыли и упала на четвереньки. Вновь вспыхнул синеватый свет. Он лился из-за двери, и Бекки поползла к ней.

За дверью, освещенная круглым витражным окном, обнаружилась лестница, суженная сборниками гимнов. По ней Бекки спустилась в обшитое деревянными панелями помещение за алтарем. Бекки отворила “потайную” дверцу за кафедрой и вновь пережила озарение: святилище на самом деле святая святых. Единственная теплая лампа освещала висящее латунное распятие, прочие двери заперты на замок: Бекки это знала.

Вздрогнув от облегчения, она пересекла алтарь и опустилась на переднюю скамью. На миг успокоившись, она прикрыла глаза и отдалась волнам жути, вздымавшимся в черноте ее головы. В промежутках меж волн успевала раскаяться в содеянном и пожелать, чтобы этого не было вовсе. Но волны не отступали. Они изматывали ее, и она нашла прибежище в слезах.

Пожалуйста, хватит, пожалуйста, хватит…

Она молилась, но ее никто не слышал. После очередной волны кайфа Бекки точнее сформулировала просьбу, включив в нее адресата.

Пожалуйста, Господи. Пожалуйста, хватит.

Ответа не последовало. Когда она вновь пришла в себя, поняла почему.

Прости меня, взмолилась она. Господи! Пожалуйста! Я жалею о том, что сделала. Я поступила дурно, мне не следовало так делать. Если ты мне поможешь, клянусь, такого больше не повторится. Пожалуйста, Господи. Помоги мне.

По-прежнему нет ответа.

Господи! Я люблю тебя. Я люблю тебя. Пожалуйста, смилуйся надо мной.

И когда в ее голове поднялась очередная зловещая волна, Бекки опустила взгляд и увидела под волной не черную бездну, а золотое сияние. Волна оказалась прозрачной, зло – иллюзорным. А золотистое сияние – реальным и материальным. Чем пристальнее она вглядывалась в него, тем ярче оно становилось. И Бекки осознала, что искала Бога снаружи, не понимая, что Бог внутри. Бог – воплощенная благодать, и эта благодать всегда таится в душе. Бекки ощущала это утром, когда ее переполняла любовь к миру, и потом, еще отчетливее, в доброте, проявленной Перри, в великодушии, с которым она простила его. На свете нет ничего прекраснее благодати, и в силах Бекки стремиться к ней – но до чего же скверно она вела себя! Грубила маме, жестоко обошлась с Перри, соперничала с Лорой, пожалела наследства, смеялась с Клемом над чужой верой, надменная, эгоистичная, отрицавшая Бога, скверная. Бекки судорожно всхлипнула, точно в экстазе, открыла глаза и посмотрела на распятие над алтарем.

Христос умер за ее грехи.

Сумеет ли она? Сумеет ли отринуть таившиеся в ней грехи, отринуть тщеславие и страх перед тем, что скажут люди, умалиться перед Господом? Прежде это казалось ей невозможным, тягостной обязанностью, от которой не жди пользы. И лишь теперь она поняла, что это позволит ей глубже окунуться в золотое сияние.

Она подбежала к распятию, рухнула на колени в устланном ковром алтаре, снова закрыла глаза и молитвенно сложила руки.

Пожалуйста, Господи. Пожалуйста, Иисусе. Я была плохим человеком. Я всегда была о себе высокого мнения. Я хотела популярности, денег, высокого положения в обществе, и так дурно думала о других. Всю жизнь я была эгоисткой и ни с кем не считалась. Я самая мерзкая грешница, каюсь, каюсь. Простишь ли Ты меня? Если я пообещаю стать лучше и скромнее? Если пообещаю служить Тебе с радостью? Я буду браться за самую трудную работу, чтобы заслужить часы. Я постараюсь любить врагов и не отгораживаться от близких, я стану делиться всем, что имею, я буду жить добродетельно и не думать о том, что обо мне скажут другие, если только Ты меня простишь…

Она надеялась на ясный ответ, надеялась услышать голос Иисуса в сердце своем, однако ожидания не оправдались, и золотое сияние погасло. Но она успокоилась, в голове у нее прояснело. Бекки увидела свет Господень, пусть даже мельком, и Он откликнулся на ее молитвы.

Публичная библиотека, кирпичное здание с высокими окнами, выстроенное в двадцатые годы, стояло на лужайке, защищенной изгородью от собак. По будням библиотека работала до девяти вечера, но в обед пустовала, лишь одинокий библиотекарь сидел за столом выдачи среди молчания книг, дожидавшихся, когда в них возникнет потребность.

В библиотеку через переднюю дверь (которую использовали редко, поскольку большинство посетителей приезжало на машинах и парковалось позади здания) вошла взволнованная особа, пахнущая табаком и мокрым габардином. Лицо ее блестело, волосы потускнели от талого снега. Особа отряхнулась, потопала ногами по ковролину, раскатанному из-за метели. Благодаря бесконечным часам ожидания, пока дети выберут книги, она точно знала, куда идти. В читальном зале за абонементным столом есть шкафчик с телефонными справочниками крупных городов Америки и мелких – Иллинойса. Деньги налогоплательщиков не пропали зря: все справочники более-менее новые.

Она присела на корточки возле полки, вытащила самый пухлый справочник и раскрыла его на полу. За Гордонами и Гоуэнами, перед многочисленными Гринами, отыскался короткий столбец Грантов. Она готовилась к тому, что ее разочаруют, образумят, но была настроена так решительно, что мир, похоже, решился ей подыграть. И действительно, подле капли талой воды, сорвавшейся и покоробившей страницу, ее глазам открылось едва ли не самое эротическое зрелище в жизни.

Грант Б. 2607 Виа Ривера… .962-3504

Она замычала, точно взяли первую ноту на виолончели, которая десятилетиями валялась на чердаке. Сколько же смысла таится в записи телефонного справочника! Часы, дни, годы, которые Б. Грант провел в определенном доме на определенной улице, доступный каждому, кому ведом его драгоценный номер. Она не знала наверняка, что это именно Брэдли, но вдруг? Неделю за неделей она ходила в библиотеку, бесцельно бродила вдоль полок и ни разу не догадалась его поискать. Ключ от ее сердца был спрятан на видном месте.

Она взяла с деревянного подноса карандаш и листок бумаги, переписала адрес и телефон, сунула листок в карман пальто, к сигаретам. Она в такой спешке убегала из стоматологической клиники после трех с лишним часов в обществе Софии Серафимидес, что забыла отдать ей двадцать долларов. И эти деньги (в обоих случаях добытые нечестным путем) очень ей пригодились, когда она проходила мимо городской аптеки и вспомнила о более эффективных средствах сбросить вес и справиться с тревогой. Она обзавелась средствами, к тому же теперь у нее появился мотив. Она воображала, будто уже похудела на тридцать фунтов и пишет Брэдли милое непринужденное письмо – о том, что у нее все хорошо, рассказывает что-то оригинальное и живое о каждом из своих четырех детей, без слов давая понять, что она совершенно исцелилась, выстроила себе простую хорошую жизнь и ему нечего ее опасаться. А ты? Еще пишешь стихи? Как поживает Изабелла? Как мальчики? Наверное, у них уже свои семьи…

У заднего крыльца библиотеки, на клочке снега, ноздреватого от неравномерно рассыпанной соли, она закурила очередную сигарету. Оказалось, она мечтала об этом тридцать лет. Признавшись во всем Софии, она словно сдвинула надгробную плиту с могилы чувств и обнаружила там на диво нетленную одержимость Брэдли Грантом. Описывая ее Софии во всех подробностях, воскрешая в памяти грехи, которые совершила в ее власти, она вновь осознала ее границы и вспомнила, как точно они повторяют очертания ее личности. Казалось, после тридцатилетнего перерыва страсть к Брэдли стала только крепче – крепче любого истерзанного чувства, которое она питала к Рассу. Брэдли будоражил ее, как Рассу не удавалось и вряд ли удастся, поскольку лишь с Брэдли она могла вполне быть собой – полоумной грешницей. Среднезападным вечером стоя в снегу за библиотекой, вдыхая дым сигареты, она перенеслась в дождливый Лос-Анджелес. Мать четверых, душой двадцатилетняя.

Пересказывая Софии события, приведшие к тому, что она убила в себе нерожденную жизнь, заключила подлую сделку с хозяином дома, где прежде жила Изабелла Уошберн, Мэрион чувствовала, что связь между пышкой и пациенткой пропадает. Пожалуй, прежде Мэрион представляла, как во время рассказа судорожно вздыхает от стыда, как хватается за бумажные носовые платки, но исповедоваться в худших грехах психиатру совсем не то, что исповедоваться католическому священнику. Ни страха, что Бог осудит такое ничтожество, ни сострадания к крестным мукам Господним за ее прегрешения. С Софией, мирянкой, гречанкой, относившейся к ней по-матерински снисходительно, Мэрион чувствовала себя непослушным ребенком. Мысленный рычажок, которым она щелкала в юности, никуда не делся, и его можно было выключить. Мэрион рассказывала решительно, и душа ее воскресла вместе с безрассудной девчонкой, влюбленной в Брэдли. София с каждым ее словом мрачнела, так что в конце концов это даже позабавило Мэрион. Удовлетворение, которое она испытывала, объясняя пышке, какой она, Мэрион, на самом деле дурной человек, напомнило ей, с каким удовольствием она изводила непослушанием Роя Коллинза, своего дядю и опекуна. В конце, вспоминая, как лос-анджелесский полицейский под проливным дождем вынужден был ловить сбрендившую девицу, Мэрион даже хихикнула.

Видимо, из-за ее смешка пышка нахмурила брови.

– Мне очень жаль, что вам столько пришлось пережить, – сказала София. – Это многое объясняет, и я еще больше восхищаюсь вашей стойкостью. И все же я кое-чего не понимаю.

– Мы обе знаем, что это значит, не так ли?

– И что же?

Мэрион нахмурилась, передразнивая психиатра.

– Вы меня осуждаете.

– Из вашего рассказа, – бесстрастно продолжала София, – следует, что в ранней молодости вас соблазнил женатый мужчина. Потом вы вышли замуж за человека, с которым не могли быть собой. И теперь рассказали мне, что над вами жестоко надругался извращенец. А вам не кажется…

– Я знала, что делаю, – перебила Мэрион. – В каждом из этих случаев. Я понимала, что это дурно, и все равно делала.

– Прошу прощения, но чем вы провинились перед Рассом?

– Я обманула его. А теперь он обманывает меня. Что с того?

– Вы предложили ему свою жизнь, и он согласился. А теперь ему надоело, захотелось чего-то нового.

– У нас с Рассом сейчас действительно не все хорошо. Но сравнивать его с хозяином того дома – это слишком. Расс как ребенок.

– Я и не сравниваю. Тот хозяин…

– А уж с Брэдли – и подавно. Брэдли был честен со мной, он хотел того же, что и я. Мы любили друг друга, и он никогда меня не обманывал. Он не виноват, что я спятила.

– Правда?

– Да, правда. Я ненавидела его, когда была сама не своя, но как только пришла в себя, уже на него не злилась. Мне было стыдно, что из-за меня ему пришлось пережить такое.

– Вы чувствовали себя виноватой?

– Безусловно.

– Почему всякий раз, как мужчина причиняет вам зло, вы чувствуете себя виноватой?

Стремительную Мэрион раздражало, что София так медленно соображает.

– Я же только что объяснила. Я плохой человек. Я хотела убить своего ребенка и сделала это, как сумела. Тот хозяин дома не вызывал у меня даже ненависти, только дикий страх. То есть да, конечно, он дурной человек. Но в его пороках я видела отражение собственных. Вот почему я так боялась его.

София на миг прикрыла глаза. Раздражение явно было взаимным.

– Постарайтесь меня понять, – сказала София. – Постарайтесь представить милую ранимую девушку немногим старше вашей дочери. Подумайте о том, как ей было страшно, какая она была беспомощная. А потом представьте мужчину, который при виде такой вот девушки первым делом думает, как бы вынуть пенис и воспользоваться ею. И на этого человека, по-вашему, похожа та девушка?

– Ну, пениса у меня нет, так что…

– Неужели вы тоже первым делом решили бы воспользоваться чужой беззащитностью?

– Вы забываете, как я обошлась с женой Брэдли. Явилась к ней в дом и намеренно причинила ей боль. Она ведь тоже была передо мной беззащитна, разве нет?

– Я так поняла, на самом деле вы злились на Брэдли.

– Лишь потому, что я тогда была не в себе.

– Мне кажется, злость – оправданная реакция на то, как он с вами поступил.

Мэрион покачала головой. Не успела она отыскать потерянное сокровище, как пышка попыталась его отобрать.

– Вы рассказали мне ужасную историю, – продолжала София. – По вашим же собственным словам, вы встретились с Сатаной во плоти. Вот не ожидала, что человек, который считает себя верующим, отнесется к Сатане с таким милосердием.

– Потому что вы неверующая. Это все равно что злиться на дождь, который льется на тебя. Я отдавала себе отчет, кто передо мною. Но все равно впустила его в себя и получила по заслугам.

– То есть вы вините себя, а не его.

– Что тут такого? Гнев ведь не зря считается смертным грехом. В юности меня переполнял гнев, мне хотелось убивать людей. Не потеряй я голову от гнева, быть может, вела бы себя умнее. Я понимаю, вы считаете, винить себя бесполезно, но так полезнее для души.

– Возможно, – ответила София. – Если только вас устраивает то, до чего оно вас довело.

– В смысле?

– В смысле до тревоги и депрессии. До бессонницы. До ненависти к своему телу. Как-то не верится, что любая религия порицает такое естественное чувство, как гнев. Взять хотя бы движение за гражданские права. Думаете, доктор Кинг не гневался, когда куклуксклановцы убивали его сородичей? Да, он проповедовал ненасилие, но с неразрешимой проблемой можно справиться только гневом.

– Я бы не стала уподоблять случившееся со мной тому, что пережили чернокожие в Алабаме. Это даже оскорбительно для них.

София мило улыбнулась.

– Я никого не хотела оскорбить.

– Мне повезло, что на мне вообще кто-то захотел жениться после всего, что со мной было. И чтобы он женился на мне, я его обманула. Вряд ли я имею право жаловаться на то, что сейчас он поступает со мной дурно. Даже эта история с подружкой-вдовой – я не винила Брэдли за то, что он утратил интерес к жене. Так почему я должна винить Расса, что он утратил интерес ко мне? Я куда старше и толще, чем была жена Брэдли.

– Гнев – это чувство, – сказала София. – А чувство лишено логики. Вот сейчас, к примеру, я чувствую гнев на того, кто вас изнасиловал. И немного на вас.

– За что?

– Вы только послушайте, что вы говорите. Вам повезло, что на вас кто-то захотел жениться? Почему? Чем вы так провинились? Тем, что у вас был сексуальный опыт? Тем, что пережили нервный срыв? А если бы вы были мужчиной, вас бы это смутило? Вы бы тоже считали, вам повезло, что какая-то женщина захотела выйти за вас замуж? Да и так ли уж важно выйти замуж? Неужели женщина не считается женщиной, если не найдет мужа и не произведет на свет потомство? Потому что она…

София осеклась и покачала головой, будто жалела, что наговорила лишнего. Мэрион и правда злилась на нее. Пышка всегда выражалась так уклончиво и мягко, что трудно было догадаться, каких она держится взглядов, будь то политика, медицина или теория Фрейда. Теперь же взгляды ее разъяснились. Мэрион подумала, что София всех приходящих сюда забытых или оставленных жен мерит одной меркой. Прикажете радоваться, что эта мерка подходит и к Мэрион?

– Вам, наверное, до смерти надоело, – нелюбезно заметила она. – Приходят женщины, жалуются на мужчин. Неделя за неделей – мужчины, мужчины, мужчины. Вас, наверное, раздражает, что мы только об этом и говорим. И не понимаем, какие же мы несчастные.

София, к которой вернулось самообладание, мило улыбнулась.

– Любопытно, с чего вы взяли, что мои пациентки говорят только о мужчинах.

– А разве нет?

– Неважно. Важно то, как вы себе их представляете. То есть, по-вашему, я думаю, что вы слишком много говорите о мужчинах?

– По-моему, вы именно так и думаете, – ответила Мэрион. – Вы постоянно говорите мне, что я должна стать хозяйкой своей жизни. “Хватит о мужчинах, освободитесь уже” – вот что на самом деле вы хотите сказать.

– То есть вы не поддерживаете идею освобождения женщин.

– Я не возражаю: хотите – делайте. Если вашим пациенткам это помогает, сил им.

– Но вам это не нужно.

– Тот домохозяин был извращенец. Подругу я больше не видела, не видела больше Изабеллу, но наверняка он умудрился и ее затащить в койку. Быть может, она просрочила арендную плату, или ей потребовалась его помощь, как мне тогда, и он воспользовался этим, чтобы получить свое. Он был толстый, противный и сдавал комнаты исключительно для того, чтобы заниматься сексом с девушками. Я оказалась одной из них, и он вытворял со мной всякие мерзости. Даже якобы нормальный секс не был нормальным. Все это происходило у него в голове, я была только средством.

– Именно.

– Допустим, он пришел к психиатру: “Сэр, вы меня начинаете раздражать. Не пора ли вам стать хозяином собственной жизни? Вы только о девушках и говорите!”

София медленно вдохнула и так же медленно выдохнула.

– Хороший психиатр помог бы ему осознать травму, которую он пытался воспроизвести.

– Вот оно что. И какую же травму воспроизвожу я?

– А сами как думаете?

– Не знаю. Вину из-за самоубийства отца. Угадала?

– Если вы так считаете.

– Из-за Расса мне больше не стыдно. И из-за того извращенца. Я действительно провинилась, но это не чувство, а объективный факт. Я чувствую себя виноватой перед Перри и тем ребенком, которого я убила без ведома Брэдли. Они ни в чем не виноваты, и я за них отвечаю.

Пышка посмотрела на свои пухлые ручки. За окном стемнело. Бормашины в стоматологических кабинетах вырабатывали запоздалые единицы боли.

– Вы говорили, ваша мать каталась с друзьями на лыжах, когда вы были беременны и нуждались в ее помощи, – сказала София. – Вас это не злит?

– Моя мать была кошмарной эгоцентричной алкоголичкой.

– Будем считать, вы ответили “да”. Еще вы рассказывали, что злились на сестру. Но ведь ваша семья обанкротилась из-за отца…

– Он это сделал из-за матери и Шерли.

– Он пошел на мошенничество и обманул вас. Потом вами воспользовался ваш продавец машин, хотя знал, что вы очень ранимы. Тот извращенец вытворял с вами такое, что словами не передать. Вы двадцать пять лет заботились о муже, а теперь он увлекся другой. При этом вы злитесь только на мать с сестрой. Вы догадываетесь, чего я не понимаю?

– Да, я не феминистка.

– Я вас к этому и не призываю. Я лишь прошу: постарайтесь увидеть себя такой, какая вы есть.

– Вижу, и это плохой человек.

– Мэрион, послушайте меня. – Пышка подалась вперед. – Знаете, что мне правда надоело слышать? Вот это ваше присловье.

– Но это правда.

– Да ну? Вы вырастили замечательных детей. Вы дали мужу больше, чем он заслуживает. Вы, как умели, заботились об отце. Вы заботились даже о сестре, когда она умирала.

– Это не я. Я играла роль. Настоящая я…

Она покачала головой.

– Так расскажите мне о вас настоящей, – подхватила София. – Вы сказали, она “плохая”, а какая еще? Какая она?

– Худая, – с нажимом проговорила Мэрион.

– Худая…

– Очень чувствительная. Грешит и не скрывает этого от Бога. Надеется, Он понимает: она грешит, чтобы чувствовать себя живой, но ей безразлично, простит Он ее или нет, потому что она не знает раскаяния. Пожалуй, она актриса, ей нужно внимание. Она не в своем уме, но совершенно безобидная. И никогда не пыталась покончить с собой.

На пышку слова Мэрион, казалось, не произвели впечатления.

– Ваша сестра была актрисой, – заметила она. – И вы говорили, что она была ненормальная и худая.

– Спасибо, что напомнили.

София сделала неопределенный жест, но от слов своих не отказалась.

– Шерли была озлобленная и испорченная, – сказала Мэрион. – И актриса из нее никакая.

– Ясно.

– Ту женщину, которую я описываю, озлобленной не назовешь.

– Ладно. Допустим, это вы и есть. Как вы думаете, что мешает вам быть таким человеком?

– А разве непонятно? Мне пятьдесят лет. Если я разведусь, это будет катастрофа. И даже если мне удастся как-то наладить жизнь, все равно мне нужно заботиться о детях, особенно о Перри. От последствий той жизни, которую я себе устроила, не сбежишь.

– Не подумайте, что я ловлю вас на слове. – София мило улыбнулась. – Но если настоящая Мэрион не знает раскаяния, какое ей дело до последствий?

– Вы же спросили о моих фантазиях.

– Наоборот. Любопытно, что вы истолковали мои слова именно так.

Терпения пышке было не занимать. Мэрион могла говорить с ней целую вечность, ходить вокруг да около, но так ни к чему не прийти. Пустая трата денег.

– А может, вам вовсе не обязательно выбирать что-то одно? – предположила София. – Может, вы сумеете приблизиться к себе настоящей и остаться хорошей матерью. Почему бы вам для начала не попробовать свои силы в городском театре? Вдруг что и получится.

Такой совет – разумный, сдержанный, “попробуй, вдруг получится” – Мэрион могла дать своим детям, но ей совершенно не улыбалось ходить вперевалку по сцене вместе с прочими обитателями зажиточного пригорода. Ей хотелось стать пылкой, худой, курить за кулисами, наблюдать за актерами, которые не справляются с ролью, чтобы в конце концов, потеряв терпение, выйти на сцену и показать им, как надо играть. Фантазия? Может, да, а может, и нет. Когда-то в Лос-Анджелесе Брэдли Грант, лежа на кровати, следил за ее игрой, точно завороженный.

– О чем вы думаете? – спросила София.

– Думаю, я уже отпущу вас домой.

– Да, я скоро пойду. Но, по-моему, мы…

– Нет. – Мэрион встала. – Мы с Рассом идем на прием для духовенства. Весело, правда?

Она подошла к двери, сняла с вешалки габардиновое пальто.

– Я вас уверяю, – продолжала она, – Рассу будет весело, только если там окажется чья-нибудь хорошенькая жена. В противном случае ему, как всегда, будет неловко, и я ничем ему не помогу. Я унизительная толстуха, на которой он женился. Единственное утешение – как ловко я притворяюсь любезной, как помню имена всех жен и как здороваюсь с каждой от имени четы Хильдебрандт. А после он расскажет мне, как тяжко быть самым старым младшим священником на вечеринке, как его все достало, а я отвечу, что он достоин собственного прихода. Я скажу, что восхищаюсь им, что его проповеди намного лучше, чем у Дуайта, и трудится он прилежнее Дуайта. Это еще одна роль, которая мне удается на диво. Правда, если вечеринка окажется слишком уж тяжкой, он примется причитать, что проповеди его лучше потому лишь, что их за него пишу я. Ха!

Мэрион театрально захлопала глазами, повернулась к Софии.

“Вот уж неправда, любимый. Мысли же все твои, я всего лишь причесала текст, чтобы яснее их выразить. Без тебя у меня ничего бы не получилось. Я всего лишь пустой сосуд, который знает, как точнее выразиться… " Ха!

Ее единственная зрительница наблюдала за ней с мрачным сочувствием.

– Потерять голову, говорите? – сказала Мэрион. – Я это могу.

Она имела в виду, потерять голову от гнева, но когда вышла из кабинета, распахнув дверь настежь и хлопнув ею чересчур громко, она потеряла голову и в том смысле, в каком теряют ее безумцы. Она злилась на себя за слово “фантазия", злилась на Софию, прицепившуюся к оговорке. Воскресшая Мэрион всего лишь фантазия? Она им покажет. Главное, сказала себе Мэрион, проплывая мимо секретарши-гречанки на улицу, впредь не жрать больше одного печенья. Морить себя голодом, видеть в пище врага, доводить себя до белого каления в стремлении сжечь свое жирное, ложное “я”. И если одержимость лишним весом – безумие, значит, она безумна. Осенью она худела ни шатко ни валко, исключительно потому, что пышка одобрила ее надежду вновь разжечь интерес Расса, дабы избежать разрыва, от которого она пострадает куда больше него. На самом деле ей этого не хотелось, и теперь она понимала почему: она так и не разлюбила Брэдли. Мужчина, которому она посвятила себя, был запасным вариантом – настолько же робок, насколько Брэдли уверен, настолько же неловок и осторожен в сексе, насколько Брэдли великолепен. Может, тогда, в Аризоне, ей нужен был мужчина слабее нее самой, мужчина, которого нужно направлять, но их брак давным-давно превратился в обычную сделку: в обмен на ее услуги Расс не принесет ее в жертву. Она по-прежнему питала к нему христианское сострадание, но когда думала о его пенисе в связи с Фрэнсис Котрелл или любой другой симпатичной женщиной Нью-Проспекта, нельзя сказать, чтобы она не сравнивала его с тем давним извращенцем. Тут пышка была права.

Когда Хильдебрандты только переехали в Нью-Проспект, старая аптека на углу выглядела как на иллюстрациях Нормана Роквелла, но с тех пор хозяин сделал ремонт: обшил стены омерзительным пластиком, застелил дощатые полы линолеумом и повесил флуоресцентные лампы. Из тех же соображений – осовременить обстановку – елка в аптеке стояла искусственная, даже не зеленая, а серебристая. За прилавком разгадывал карандашом кроссворд в “Сан таймс” лопоухий молодой человек лет тридцати, слишком взрослый для того, чтобы работать продавцом в аптеке – хотя, возможно, он сознательно избрал себе эту унылую стезю. Мэрион подошла к прилавку и с воинственным отвращением скользнула взглядом по витрине с шоколадными батончиками.

– Мне нужны сигареты, – сказала она.

– Какие?

– Вот странно, – продолжала Мэрион. – Единственное, что приходит на ум – “Бенсон и Хеджес”. Из-за той рекламы с дверями лифта.

– К ним надо привыкнуть.

– Хорошие сигареты?

– Я не курю.

– А какие марки сейчас популярны?

– “Марлборо”, “Уинстон”, “Лаки страйк”.

– “Лаки страйк”! Ну конечно! Я когда-то курила их. Одну пачку, пожалуйста.

– С фильтром, без фильтра?

– Боже. Понятия не имею. Давайте и те, и те.

Мэрион протянула ему деньги, еле удержавшись, чтобы не объяснить, что не курила тридцать лет, бросила после того, как вышла из психушки и перебралась к дяде Джимми в Аризону, что от табачного дыма у дяди обострилась астма, да и ей на высокогорье курить было неприятно; что, заполняя образовавшуюся пустоту, она молитвенно перебирала четки и каждый день ходила в церковь Рождества Христова, до которой от дядиной двери было ровно две тысячи четыреста сорок два шага (она каждый раз их считала); что в первый раз в эту церковь она пришла на воскресную мессу с Розалией, матерью Антонио, дядиного мужчины, потому что Джимми с Антонио спали допоздна, а Розалия не помнила, куда идти; что душа Мэрион, чье настроение менялось, точно погода весной на высокогорье – яркое солнце, потом облака, потом опять солнце, и так снова и снова, весь день то одно, то другое, солнцелетотепло, темнозимахолод, – распахивалась навстречу всему, что она видела (все лучше, чем психушка), в том числе присутствию и величию Божью, открывшемуся ей в утробе католической церквушки, где причащалась выжившая из ума Розалия, мать дядиного любовника; что Господь стал для нее другом лучше, чем сигареты. Ее печалила мысль, что лопоухий молодой человек довольствуется работой продавца, а о большем не помышляет, ей хотелось расцветить его вечер, поделившись с ним высокогорной живостью, с которой она, неожиданно для самой себя, теперь вспоминала свою жизнь до Расса. Но продавец уже вернулся к кроссворду.

Не обращая внимания на промокшие ноги, она перебежала через дорогу и укрылась под козырьком туристического бюро. Загубила две спички, но наконец зажгла сигарету без фильтра. Первая затяжка напомнила ей потерю невинности – такая же болезненная, жуткая и прекрасная. Она прекрасно сознавала, что сигареты убили ее сестру. Из газет знала она и о том, что, чем дольше куришь, тем выше риск умереть от рака. Шерли не бросала курить на тридцать лет, в этом и заключалась ее ошибка. Мэрион не собиралась курить всю оставшуюся жизнь, ей лишь хотелось вернуть себе фигуру той девушки, которая подарила Брэдли Гранту свою невинность.

Она так волновалась, что, хоть голова и кружилась от сигарет, ее не тошнило. Захотелось выкурить еще одну. Она прошла всего два квартала, шарахаясь от каждой проезжавшей машины, поскрипывающей и дрожащей из-за снежной кутерьмы, присела на скамейку у ратуши и вновь закурила. Неужели ей всегда так нравилось курить? Она с удовольствием отметила, что голод утих. Вспомнила тефтели Дорис Хефле (сколько же Мэрион их съела год назад, она заставляла себя считать, но потом потеряла счет), и ее едва не стошнило. Талый снег пропитывал пальто под задницей. Ветви тсуг у ратуши согнулись от снега. Вторую сигарету она докурила быстрее первой, в груди разливалось забытое ликование. Чтобы дать ему выход, она громко произнесла слово, которого не говорила с того самого утра в Лос-Анджелесе, когда ее задержала полиция.

– На хуй! – сказала она.

До чего хорошо.

– На хуй Дорис Хефле! На хуй ее тефтели!

Мимо нее, наклонив голову от снега, шагал мужчина в шляпе, с портфелем в руке – очевидно, возвращался из Чикаго, с работы, – остановился, посмотрел на Мэрион. Она подняла руку с сигаретой и помахала ему.

– Все в порядке? – спросил мужчина.

– Спасибо, как нельзя лучше.

Мужчина пошел дальше. Его походка, решительный наклон его тела напомнил ей Брэдли. Мэрион поднесла сигарету к губам, заметила, что та почти догорела и вот-вот обожжет ей пальцы. Она отшвырнула окурок в снег.

Брэдли сейчас должно быть шестьдесят пять. Не так уж это и много, тем более в климате Южной Калифорнии: наверняка он неплохо сохранился. Думает ли он о ней? Или, подобно ей, похоронил воспоминания, постарался стать другим человеком? Ужасно, если он про нее забыл. Но еще хуже, если помнит ее лишь как девушку, совершившую непростительный поступок, если месяцы их блаженства перечеркнул один-единственный день, когда она явилась к нему домой и все рассказала его жене. Зачем она вообще так поступила? Зачем обидела ни в чем не повинное третье лицо? Не сделай она этого, все было бы замечательно.

Спички отсырели – чиркнув одной, Мэрион обожгла палец. Она гадала, какая сторона ее личности осталась с Брэдли, перевесила бы хорошая скверную или нет, и для этого попыталась вспомнить его страсть к ней. Воспоминания не стояли на месте, одно сливалось с другим, но Мэрион казалось, что Брэдли не раз выказывал к ней страсть. Даже когда она спятила и он уже боялся ее, все равно с трудом удерживался, чтобы не обнять. Потом он, разумеется, возненавидел ее за то, что она пришла к его жене. И что с того? Она тоже ненавидела его за то, что он от нее отказался. Ненависть быстро испарилась. Осталась лишь память о том, как восхитительно правильно она чувствовала себя рядом с ним. Что если со временем он тоже это почувствовал?

Она представила, как бросит Расса прежде, чем он успеет бросить ее. Вот это будет сюрприз так сюрприз. Похудеет на тридцать фунтов, уйдет от Расса – эта мысль доставила Мэрион такое удовольствие, что ее так и подмывало помечтать еще немного, сидя на скамье, не вспомни она, что в библиотеке есть телефонные справочники…

Она швырнула четвертый окурок в ноздреватый снег на парковке за библиотекой. Обстоятельства подчинялись ее намерению. Теперь у нее появилась веская причина желать, чтобы Брэдли оказался жив и по-прежнему обитал в Лос-Анджелесе, у нее был адрес и телефонный номер. Взбудораженная никотином, она думала, что делать дальше со своим волнением. Тефтели противной жены Дуайта Хефле значились в самом конце списка. Вдруг Бекки ждет меня дома, встревожилась Мэрион, вдруг чувство долга победило желание встретиться с Таннером Эвансом? Но вряд ли, да и Бекки, если уж на то пошло, запросто может пойти на прием с Рассом, тот только обрадуется. Он гордится красотой дочери и каждое воскресенье охотнее показывается на людях с ней, а не с женой.

– Иди ты на хуй, Расс.

Мэрион вспомнила, как ей хотелось кого-нибудь убить, и подумала: не податься ли впрямь в феминистки? Но пышка-психиатр ее достала. Никакой “прорыв” не прорвал бы ей душу так, как она чувствовала себя сейчас. Ее так и подмывало вернуться домой, выгрести из ящика с чулками остававшуюся наличность и на все деньги купить Перри дорогущий подарок, лишь бы отвести от себя искушение приползти обратно к Софии, – но магазины уже закрывались.

Мэрион сообразила, как быть дальше. Она должна рассказать обо всем Перри. Признание, которое она сделала Софии, было лишь репетицией, тренировкой. Кто-то из близких обязан знать, что она натворила, и уж точно не Расс. Перри больше всех похож на нее, ему тоже грозит нервное расстройство: его-то и надо предупредить. Куда бы ни привело ее собственное расстройство, в объятия ли Брэдли или к разводу и на сцену городского театра, Перри ей придется взять с собой. Ответственность за него не даст ей взлететь в опасную высь. Такую сделку она заключит с Богом.

Согреваемая лишним весом, Мэрион обогнула библиотеку, пролезла сквозь брешь в изгороди и пересекла переднюю лужайку, по которой на ее памяти никогда никто не ходил. Заснеженный Нью-Проспект красив, но не как Аризона, потому что уже ощущалось, что завтра снег превратится в серую слякоть, изъеденные солью сугробы почернеют от выхлопа автомобилей, поддающих газу, буксующих на дороге. В Аризоне чистая белизна сохранялась неделями.

Мэрион с трудом шла против ветра в гору по Мейпл-авеню и думала о том, что никотин травит сердце. На углу Хайленд остановилась, перевела дух и взглянула на часы. Почти семь. Расс, наверное, еще не приехал, по такому-то снегу. Она всегда может ему сказать: “На хуй этот прием, никуда не пойду”. Но приятнее наказать его иначе: пусть гадает, почему она не вернулась домой. Она не сомневалась, что за завтраком он наврал ей, не сомневалась, что он сейчас со своей подружкой-вдовой. Причем проверить это очень просто, сообразила Мэрион. Китти Рейнолдс, с которой он сегодня якобы поехал в город, живет как раз на Мейпл, в домике возле школы.

Той, кто не боится последствий, решение далось легко; Мэрион пересекла Хайленд и пошла дальше по Мейпл, против ветра. Ноги замерзли совсем, пальцы – почти. Она толком не помнила, в каком доме живет Китти, но, увидев его, сразу узнала. На первом этаже светились все окна, на подъездной дорожке стоял спортивный автомобиль с мичиганскими номерами, на двери не висел венок, на кустах не было гирлянд. Мэрион подошла к крыльцу, заметила, что снег чистили от силы час назад, и позвонила. На миг ей померещилось, будто она поступает так же, как тогда, с женой Брэдли, воспроизводит ту ситуацию; у Мэрион екнуло сердце. Но потом она с новой ясностью сообразила, что теперешняя ситуация – полная противоположность той.

Дверь ей открыл старик в толстом кардигане. Мэрион испугалась, что ошиблась домом, но старик представился братом Китти.

– Она сливает спагетти, – объяснил он.

– Ой, простите, вы ужинали, я вас потревожила.

– Что ей передать, кто ее спрашивает?

– Я… неважно. Надо было мне зайти раньше. Она ведь днем была дома?

– Да. Разгромила меня в скрэббл. В такой день приятно сидеть у камина. Так вы зайдете?

– Нет, я нет. – Мэрион развернулась. – Спасибо. Мы с Китти увидимся в воскресенье в церкви.

– Но кто вы?

Мэрион лишь отмахнулась на ходу. Услышав, что дверь закрылась, достала сигареты. Один коробок спичек отсырел, вторым еще можно было пользоваться. И хотя она подозревала, что Расс ее обманул, получив неопровержимое доказательство, пришла в ярость. И обманул-то по-дурацки, как мальчишка, раскрыть такой обман – пара пустяков: вот что самое досадное. Он что, за дуру ее держит? Вряд ли. Скорее вообще не считает за человека. Так, неудобный предмет за кухонным столом, раздражающая ваза, которая мешает дотянуться до сахарницы: ради такой не стоит даже выдумывать ложь похитрее. Ничего, скоро она похудеет, вот тогда он за все заплатит. Пока же самая сладкая месть – ничего ему не сказать: пусть воображает, будто ей ничего не известно, пусть и дальше лжет, обрекая себя на вечные муки.

Домой она попала почти в половине восьмого. На дорожке ни машины, ни следов от шин. Мэрион вошла с черного хода, разулась, сняла пальто, пригладила мокрые волосы. Сахарное печенье на кухонном столе уже не манило ее, как прежде. Да и сама кухня казалась тусклой и чужой. Точно она вошла в дом, хозяин которого недавно скончался.

– Перри? – позвала она. – Бекки?

Поднялась по лестнице, вновь позвала детей. Может, мальчики ушли кататься на санках? В комнате их темно, дверь настежь. Она включила свет в их с Рассом спальне. В ногах кровати лежала записка, написанная искусной рукой Перри.

Дорогая мамочка!

Папа застрял в городе, мы с Джеем пошли к Хефле. Бекки тебя ждала. Я ей сказал, чтобы шла на концерт.

Перри

И тут она неожиданно залилась слезами, не пролитыми во время исповеди. Что бы ни значил для нее Расс (даже если бы не значил ничего), как бы худо он ни ладил с Перри, он навсегда останется тем, кого Перри называет “папой”, всегда будет его отцом. И до чего же несправедлива она к Бекки – думала, что дочь не пойдет на прием. До чего же трогательно Перри старается вести себя как взрослый, и так великодушно упомянул, что сестра ждала ее, какие милые и настоящие у нее дети, как ей повезло с ними; одно дело – сказать пышке, я-де плохой человек (в общем и целом), и совсем другое – понять, как плохо ты обошлась с детьми. Она их всех подвела. Бекки послушно ждала ее, и Перри поступил как нельзя лучше.

Мэрион неуклюже стащила с себя тренировочный костюм (взгляд туманили слезы), вытерла голову полотенцем. Она и правда плохой человек, поскольку помимо любви и раскаяния чувствует такую же сильную жалость к себе – за то, что ее вырвали из ярких воспоминаний и фантазий, – и досаду за то, что ее отвлекли от переживаний. А еще ненависть к мешковатому платью, в которое она теперь вынуждена упаковать колбасу своего тела. В ванной, расчесав волосы, она заставила себя встать на ржавые старые весы возле унитаза, дабы задать новый ориентир. В одежде – сто сорок четыре фунта. От такого впору расплакаться. И когда Мэрион вернулась на кухню за сигаретами, уже в хорошем зимнем пальто и хороших, отороченных мехом сапожках, сахарное печенье вновь поманило ее.

Наесться печенья – любопытная реакция на переживания из-за лишнего веса.

– Да ну? – вслух сказала она пышке в своей голове. – Неужели это настолько трудно понять, черт побери? Неужели вам никогда в жизни не было жалко себя?

Покурив на крыльце, чтобы собраться с духом, Мэрион отправилась к Хефле. Все еще мело, но холодный фронт одержал верх, и пахло Канадой. Мэрион подвела детей, и единственное, что ее утешало, – Расс подвел их еще сильнее. Еще неизвестно, кого Мэрион больше хотелось убить, мужа или стройную вдовушку, с которой он укатил в город.

Мэрион подошла к дому Хефле, когда оттуда вышли два священника в одинаковых пальто с собольими воротниками. Священников за пределами церкви она боялась еще с католических времен, и этот страх был связан с атавистическим страхом любых аномалий, даже таких мнимо-похвальных, когда некто наполовину человек, наполовину слуга Божий, давший обет безбрачия. Она топталась поодаль, пока священники садились в “форд кантри сквайр”. Новенький – и в этом ей тоже мерещилась аномалия.

С четой Хефле они были знакомы достаточно близко, поэтому Мэрион вошла без стука. Учуяв тефтели и, к счастью, табачный дым, она достала сигареты и повесила пальто в гардеробной, у лестницы в подвал. Снизу послышались голливудские скрипки и знакомый детский голос: Джадсон.

В подвале, в комнате отдыха, Джадсон лежал на диване меж двух девчонок, в чьих лицах проглядывали неудачные черты Дорис Хефле. Дети смотрели портативный телевизор: шло “Чудо на 34-й улице”. На экране Крис Крингл сидел на кровати маленькой девочки, чья мать, насколько помнила Мэрион, не видела ничего дурного в том, чтобы оставить дочь наедине со странным мужчиной и его пенисом. От крупного плана Санты у нее сжалось сердце. Не самый любимый ее фильм. Мэрион встала позади телевизора, чтобы не видеть экран.

– Привет, мам, – сказал Джадсон.

– Привет, милый. Извини, я опоздала. Ты поужинал?

– Да, а теперь мы смотрим кино.

– Я мама Джадсона, – пояснила Мэрион девочкам.

Она промямлили приветствия. Джадсон сидел, ссутулясь, девочки склонились друг к другу, касаясь его. Джадсон в принципе был доволен всегда и всем, но сейчас Мэрион поразило мечтательное выражение его лица; глаза Джадсона были полуприкрыты. Казалось, он наслаждается не только фильмом. Он походил на кота, разомлевшего от ласки. Мэрион стало неловко: она явно им помешала.

– Ладно, смотрите ваше кино, – сказала она. – Перри наверху?

– Предположительно, – ответил Джадсон, не отрывая взгляда от экрана.

В голосе его сквозила ирония, точно он рисовался перед девочками. Мэрион ушла наверх, упрекая себя, что как мать она ничем не лучше той, киношной. Джадсону всего девять. Она понимала, что у Бекки вот-вот появится парень, а Клему и вовсе давным-давно пора завести девушку, но Мэрион была совершенно не готова к тому, чтобы Джадсон потерял невинность.

В коридоре, спиной к гостям, стояла жена лютеранского пастора, Джейн Уолш: она засунула в рот целое печенье. Да, точно, Джейн, не Дженет. На ее блюдце лежали еще четыре печенья, а ведь она даже толще Мэрион.

– Здравствуйте, Джейн. Я Мэрион, жена Расса Хильдебрандта. Одну поприветствовала, а скольких еще предстоит…

– Эта вечеринка – очаровательная традиция, – ответила Джейн, – но печенье Дорис – не то, что мне нужно в это время года. Вечно их переедаю.

Мэрион больше нравились тефтели. Печенье, хоть и бесспорно шведское, было сухим и безвкусным. Она едва не высказала это суждение, решив покончить с самоцензурой, как вдруг приятный гул голосов в гостиной умолк. Мэрион подумала было, что Дуайт Хефле говорит тост. Но услышала знакомый голос. Перри что-то прокричал – кажется, что он проклят?

Мэрион спешно прошла мимо Джейн Уолш, пробралась сквозь толпу и встала с краю. У камина стоял совершенно пунцовый Перри, по бокам от него – супруги Хефле. Гости не сводили с них глаз.

– Что происходит? – спросила Мэрион.

Перри подавил рыдание.

– Мам, прости.

– В чем дело? Что происходит?

– Сынок, – Дуайт Хефле приобнял Перри, – давай… давай пройдемся.

Перри понуро позволил себя увести. Мэрион направилась было следом, но ее остановила Дорис Хефле. Глаза ее ликующе сверкали.

– Ваш сын пьян.

– Мне очень жаль это слышать.

– Гм, вот что бывает, когда детей оставляют без присмотра. Вы только что пришли?

– Несколько минут назад.

– Странно, что дети явились без вас.

– Да. Но в такую погоду… Перри хотел как лучше.

– Так они пришли не по вашей просьбе?

– Нет, конечно.

– Вот и славно, милая. – Дорис похлопала Мэрион по плечу. – Вы не сделали ничего дурного. Просто отведите его домой.

Дорис Хефле чрезмерно гордилась положением жены пастора, она остро реагировала на малейшее пренебрежение этой значимостью и, поскольку мир не разделял ее пиетета перед этой ролью, пребывала в состоянии вечной обиды. И то, что она вышла замуж за пастора, который, по иронии судьбы, собственной ролью пренебрегал, стало одним из многих ее крестов. Мэрион, увы, тоже была женой пастора, следовательно, по мнению Дорис, заслуживала высшего почтения. А потому приходилось терпеть не только непрошеные советы Дорис, как играть эту благородную роль, но и неизменно ласковый тон, которым Дорис эти советы раздавала. Неловко, когда тебя называет “милой” особа, которую так и тянет назвать “невыносимой сукой”.

Перри сидел, согнувшись, на стуле в столовой, волосы закрывали его лицо. Дуайт подошел к Мэрион и негромко произнес:

– Похоже, он и вправду выпил глёга.

– Я это выясню, – ответила Мэрион. – И прошу прощения за сына.

– С Рассом ничего не случилось?

– Нет, у него свидание с Фрэнсис Котрелл.

Дуайт потешно выпучил глаза.

– Они повезли в город консервы и игрушки.

– А-аа…

– Кстати, – продолжала Мэрион. – Джадсон в подвале смотрит “Чудо на 34-й улице”. Бы не против, если я заберу его позже?

– Ради бога, – ответил Дуайт. – Если вам не хочется возвращаться, я могу сам отвезти его домой.

Как же часто бывает, что один из супругов сволочь, а другой душка. И если о них с Рассом люди так не думают, то потому лишь, что не знают ее настоящую. Ей бы спуститься, предупредить Джадсона, что они с Перри идут домой, но сцена в подвале оставила у нее тревожный осадок, и Мэрион попросила душку Дуайта сделать это за нее. Он ушел, и она опустилась на корточки перед Перри.

– Солнышко, – сказала она, – ты очень пьяный? Сильно или не сильно?

– Относительно не сильно, – ответил Перри, чье лицо по-прежнему было завешено волосами. – Миссис Хефле устроила скандал на ровном месте.

Слово “относительно"" не удивило Мэрион. Она и сама в его возрасте впервые попробовала спиртное. И вот в кого превратилась.

– О чем ты думал? – спросила она. – Ты же пришел с Джадсоном. Ты за него отвечаешь, об этом ты не подумал?

– Мам. Пожалуйста. Прости меня.

– Солнышко, посмотри на меня. Посмотри на меня, пожалуйста. Я не сержусь. Я просто удивлена: ты ведь всегда так внимателен к Джадсону.

– Ну прости!

Бедненький. Она взяла его за руки, чмокнула в макушку.

– Все было хорошо, – добавил Перри. – Джей играл в кости, да и я не так уж напился. Все было хорошо, пока…

– Ты напился не у той хозяйки.

Перри фыркнул от смеха. Мнение Мэрион о Дорис Хефле ему было известно. Мать рассказывала ему многое, о чем не говорила другим детям. И вот теперь ей предстоит рассказать ему кое-что новое. Сын, которого она любит больше прочих, такой живой и настоящий, а руки его так горячи, что этот жар прожег дыру в ткани ее фантазий о Брэдли.

– Пойдем домой, – сказала Мэрион.

Когда она принесла одежду из гардеробной, Перри ел тефтели. Они манили, как и сигареты. Она вернулась в прежний круговорот: никотин, голод, подавление голода, тревога, облегчение. Мэрион оставила Перри доедать тефтели, а сама вышла на крыльцо.

Не успела она докурить, как Перри открыл дверь. Застигнутая с поличным, она едва не выбросила сигарету, но ей хотелось, чтобы Перри увидел, какая она на самом деле.

Перри карикатурно выпучил глаза.

– Могу я спросить, чем ты тут занимаешься?

– У меня сегодня свои запретные удовольствия.

– Ты куришь!

– Курила, давным-давно. Но это скверная привычка, даже не начинай.

– Делай, что я говорю, а не что я делаю?

– Именно.

Он закрыл дверь, надел галоши.

– Дай попробовать.

Слишком поздно Мэрион осознала свою ошибку. Теперь она понимала: рано или поздно он воспримет ее привычку как разрешение начать курить, и она почувствует себя виноватой перед сыном еще и поэтому. Чтобы унять тревогу, она глубоко затянулась сигаретой.

– Перри, послушай меня. Я не прощу тебе только одно. Я никогда не прощу, если ты закуришь. Понимаешь?

– Если честно, нет. – Он застегнул галоши. – Я никогда не считал тебя ханжой.

– Я начала курить, когда еще никто не подозревал, как это вредно. Ты слишком умен, чтобы совершить ту же ошибку.

– Однако ты куришь.

– У меня есть повод. Хочешь, расскажу?

– Я не хочу, чтобы ты умерла.

– Я не собираюсь умирать. Но ты должен кое-что обо мне узнать. Как ты себя чувствуешь?

– Я уже не во хмелю. В о хмелю, во хмелю, во хмелю — видишь?

По пути домой Мэрион начала рассказывать историю, в которой не было ни слова о Брэдли Гранте, вообще ни о ком из мужчин, кроме отца Перри. Снег густо покрывал землю и продолжал валить, придавал ее голосу удивительную отчетливость, приуменьшая при этом смысл ее слов, точно мир служил продолжением ее черепа. Перри слушал молча, подавал ей руку, если случалось переступать через заносы. Прежде она держала попытку самоубийства в тайне от детей. И даже с Рассом они давно об этом не говорили: Мэрион чувствовала, что это его пугает – а может, смущает, как, впрочем, и все, что творится у нее в душе. Лицо Перри скрывал капюшон куртки, и, описывая свое душевное состояние после попытки самоубийства – диссоциацию, провалы в памяти, месяцы бессонницы, недели кататонической слабости и уныния, – Мэрион понятия не имела, какие чувства вызывает у него этот рассказ.

Они подошли к дому, а она еще не закончила. На дорожке виднелись две пары свежих следов: кто-то пришел и ушел. Мэрион решила, что это Клем, и позвала его, когда они с Перри вошли на кухню, но дома явно никого не было.

– Наверное, пошел на концерт, – предположила Мэрион. – Может, ты тоже сходишь? А утром продолжим.

Перри жевал печенье.

– Если ты еще что-то хочешь сказать, говори.

Она взяла сигареты из кармана пальто, открыла заднюю дверь.

– Извини, солнышко. Мне трудно об этом говорить без сигареты.

У нее так тряслись руки, что зажечь спичку не получалось. Перри забрал у нее коробок, чиркнул спичкой. Мэрион вдруг померещилось, будто она моложе сына – не мать, а скорее дочь. Она благодарно вдохнула дым, выдохнула в открытую дверь, но дым ветром затянуло в кухню.

– Затуши, – сказал Перри. – У меня есть идея получше.

– Крыльцо?

– Нет. Третий этаж.

В сумраке прихожей Мэрион с удивлением заметила огромный чемодан и сумку. На миг, точно во сне, ей показалось, что это ее вещи и вечером она уезжает – быть может, в Лос-Анджелес. Но потом сообразила, что это Клема. Зачем он привез столько вещей?

Перри взбежал по лестнице. Отдуваясь, с отравленным сердцем, она проследовала за ним в кладовку на третьем этаже. В здешних шкафах не таилось скелетов. От дяди Джимми Мэрион прибыла с одним-единственным чемоданом, дневники еще до свадьбы сожгла в камине у Джимми, уничтожив свидетельства о себе прежней. Самые старые вещи в кладовке приехали из Индианы: детская кроватка и высокий стульчик (последним им пользовался Джадсон), старый кинопроектор, сундук с одеялами и постельным бельем, которое жалко выбросить, вышедшая из моды одежда, плесневелая армейская палатка – зря Расс надеялся, что они будут ходить в походы. В общем, сплошная тоска.

Перри, не зажигая свет, открыл слуховое окно со средником.

– В доме тяга, как в каминной трубе, – пояснил он. – Все время сквозняк, даже с закрытой дверью.

– Я смотрю, ты здесь все знаешь.

– Окурок потушишь о внешний подоконник.

– Погоди. Ты что, куришь?

– Рассказывай дальше. Ты вроде хотела еще что-то сказать.

Из кладовки и правда сквозило. Мэрион высунула голову в окно, оставаясь в тепле, – выглянула в снег, почувствовала на лице снежинки, хотя была под крышей. Выдыхала дым, но дыма не ощущала.

– Ну, в общем, – продолжала она, – в конце концов я потеряла рассудок. Бродила по городу утром в Рождество, и меня забрала полиция. Завтра будет ровно тридцать лет. Меня отвезли в окружную больницу, оттуда перевели в женское отделение Ранчо “Лос амигос”, куда лучше не попадать. Но не могли же они выпустить меня обратно на улицу, вот и заперли в палате с решетками на окнах, с кучей пациенток еще ненормальнее меня, и я до сих пор не понимаю, каким чудом поправилась. Психиатры говорили, что у меня совсем юный мозг. И “пластичный” – так они это называли. Говорили, возможно, мои гормоны угомонятся – что я подвергла их стрессу, потому что слишком долго была одна и потому что… потому. Я им не особо верила, но чтобы меня отпустили, я должна была продемонстрировать примерное поведение, причем по пунктам, а мне так хотелось оттуда вырваться, что в конце концов я стала паинькой. Вот так. Ты должен был это узнать. Что в двадцать лет меня положили в психушку.

Она раздавила окурок о внешний подоконник.

– Понимаешь теперь, почему весной я так испугалась за тебя? Мы ведь с тобой похожи, мы не такие, как все. Твоя бессонница, твои перепады настроения – боюсь, тебе передалось это от меня. Ты унаследовал это по моей линии. И я казню себя из-за этого. Но ты должен об этом знать. Я не хочу, чтобы тебе довелось пережить то же, что и мне.

Отвернуться от окна было трудно, но она сумела. Глаза привыкли к полумраку, и в кладовой казалось светлей. Перри, потупясь, сидел на сундуке с бельем. Она присела перед ним, пытаясь поймать его взгляд, но он прижал подбородок к груди.

– Твой отец об этом не знает, – проговорила Мэрион. – Я никогда не рассказывала ему, что лежала в психушке: я ведь выздоровела. И к моменту нашей встречи уже несколько лет была здорова – пожалуйста, помни об этом. Психиатры оказались правы. Я действительно переросла болезнь.

Тут была доля лжи, и Мэрион повторила эти слова.

– За меня волноваться нечего. А вот за тебя я волнуюсь. Ты еще подросток, ты очень мне дорог. Ты должен мне рассказать, что творится у тебя в голове. Если что-то не так, мы придумаем, как с этим справиться, но ты должен быть со мной честен. Обещаешь? Ты ведь скажешь мне, что думаешь?

Горячее дыхание Перри отдавало спиртным. Теперь, когда она призналась ему в том, за что винила себя сильнее всего, собственная вина показалась ей еще реальнее, еще больше неотвратимой. Мэрион вспомнила, как медлила у двери пышки, как думала, что выход только один – или подчиниться Божьей воле и посвятить себя Перри, или безбожно посвятить себя себе. От жаркого дыхания сына ее ликование улетучилось, страсть к Брэдли вызывала удивление.

– Солнышко, пожалуйста, скажи что-нибудь.

Он выпрямился, то ли вздохнув, то ли рассмеявшись, и обвел кладовую глазами, точно и не заметил, что мать сидит у его ног.

– Что тут скажешь? Не то чтобы я удивлен.

– Почему?

Он улыбался.

– Я и так знал, что проклят. Да?

– Нет-нет-нет.

– Я тебя не виню. Но это факт. У меня плохо с головой.

– Нет, солнышко. Просто ты умный и чувствительный. В этом нет ничего плохого. Наоборот, это очень хорошо.

– Неправда. Хочешь, докажу?

Перри на удивление проворно поднялся и вскочил на сундук. Достал со шкафа коробку из-под обуви. Не такой реакции она ждала. Ему было ничуть не жаль ее, не страшно за себя. Точно он щелкнул выключателем и теперь не чувствует ничего. Ей знаком этот выключатель. Худшая кара – видеть, как им оперирует твой сын.

Перри снял крышку с коробки, достал прозрачный целлофановый пакетик с какими-то растениями.

– Это стебли и семена того, что я здесь курю, – пояснил он. – Тут примерно десятая часть моей дозы, считая то, что лежит в других местах. – Он порылся в пакете. – Вот папиросная бумага. Вот трубка, я думал, мне понравится, но как-то не пошло. Само собой, верная биковская зажигалка. Мундштук. Пузырек с полосканием для рта. А это… – Он показал блестящий инструмент. – Об этом ты тоже должна знать. Это более-менее рабочие ручные весы. С такими удобно продавать траву.

– Матерь божья…

– Ты же просила быть с тобой честным.

Он закрыл коробку. Деловито, без сантиментов. Мэрион подумала, что Перри, которого она себе представляла, лишь сентиментальная проекция того милого малыша, каким он когда-то был. Настоящего Перри она не знала – точь-в-точь как Расс не знал настоящую Мэрион.

– Как же быстро все это случилось. – Она имела в виду, как быстро он стал чужим.

– Три года – не так чтобы быстро.

– Боже мой. Три года? Какая же я тупая и слепая.

– Вовсе нет. Если соблюдать определенные правила, не так уж и сложно скрыть, что принимаешь наркотики.

– Я думала, мы с тобой друзья.

– В каком-то смысле да. Но ведь я и не рассчитывал, что знаю о тебе все. И, как выясняется, был прав.

– Ты торгуешь наркотиками. Это не то же самое.

– И я этим не горжусь.

– Ты не должен торговать наркотиками.

– Между прочим, я больше и не торгую. Я пытался начать новую жизнь. Скажи спасибо Бекки.

– Бекки! Бекки все знает?

– Про то, что я торгую, вряд ли. А об остальном – да, она прекрасно осведомлена.

От такой картины – дети сговорились у нее за спиной – Мэрион вновь охватила головокружительная тревога. Оказывается, она вовсе не та, кем себя считала, – не незаменимая мать, которой дети поверяют секреты. Она провела Расса, но детей не проведешь, и ее звериное чутье мигом распознало в этом нечто вроде разрешения: если она решится их бросить, по ней вряд ли будут скучать.

– Я еще покурю, – сказала она.

– Кури.

Мэрион вернулась к окну, закурила. Она еще в соку, старые органы желания не отказали. Да или нет, да или нет. Даже забавно наблюдать, как ум ее мечется меж двух непримиримых противоположностей – меж богобоязненной матерью и грешницей, не знающей сожаления. Она высунулась в окно, насколько хватило духу, чтобы убежать от сочащегося домашнего тепла, кожей почувствовать зимний воздух. Потом высунулась чуть дальше, поймала порыв ветра. Снежинки таяли на щеках. Жизнь – бардак, и это чудесно.

– Эй, мам, осторожно, – сказал Перри.

Из раскрытых дверей лились пропущенные через усилители созвучия “Улетаю на реактивном самолете”[32], густая толпа в зале глушила реверберацию. За столом в вестибюле сидели две девушки в рукавицах и вязаных шапках с помпонами. Они попросили три доллара.

– Я не на концерт, – пояснил Клем. – Я ищу Бекки Хильдебрандт.

– Она здесь. Но мы не можем…

– Я не стану платить.

В свете прожекторов чернели силуэты слушателей повыше ростом. На сцене перед микрофонными стойками расположились полукругом братья Изнеры с гитарами-дредноутами и Эми Дженнер, высокая, фигуристая, с волосами ниже талии. Клем отлично помнил Эми. Два года назад на занятии “Перекрестков” она вручила ему записку “Ты сексуальный”. Это утверждение показалось ему такой нелепостью, что он принял его за шутку, но теперь, глядя на Эми, думал иначе: Шэрон уже показала ему, в чем смысл жизни. Эми пела о том, как больно видеть, что любимый уходит от нее, и ее красивый голос сыпал соль на рану, которую Клем нанес сам себе в комнате Шэрон.

В автобусе до Чикаго они с ребенком в конце концов уснули, но пробуждение оказалось таким, что лучше бы он бодрствовал. Очнувшись, Клем вспомнил, что натворил, и почувствовал, что остался один на один с этим знанием: все равно что очнуться от кошмара, только наоборот. С превеликим трудом дотащил вещи до железнодорожного вокзала, сел на поезд в девятнадцать двадцать пять до Нью-Проспекта, а там уж добрый самаритянин подвез его до дома. Клем зашел домой, бросил вещи и вновь умчался в метель, подгоняя себя не останавливаться. Он решил, что заснет лишь тогда, когда, проснувшись, не окажется один.

Он пробирался сквозь толпу, высматривая Бекки, но концерт был не просто концертом, а вечером встреч. На Клема немедля налетела зрелая версия Келли Вёльке, девушки, которую он с детства знал по Первой реформатской. Они никогда не дружили, и в любой другой вечер объятия, в которые заключила его Келли, показались бы ему неуместными. Сегодня же Клем едва не расплакался от прикосновения теплого тела. Немногие настоящие его друзья из “Перекрестков” были начисто лишены всякой сентиментальности и не удосужились прийти, но Клема обступили другие выпускники, и, хотя в общине он вечно чувствовал себя сбоку припека, а упражнения на построение доверия и риторика личностного роста не вызывали у него восторга, сейчас он принимал их объятия с благодарностью, точно соболезнования близких. Интересно, подумал Клем, что бы сказала Шэрон о таких вот объятиях. И тут же пожалел, что вообще вспомнил о ней, потому что после каждой, пусть даже безобидной, мысли о Шэрон его вновь затапливали боль и стыд.

К тому времени, когда Клем описал круг в толпе, так и не найдя Бекки, братья Изнеры и Эми Дженнер уже вдохновенно пели о том, что сделали бы молотком в разное время суток[33]. Клем выбился из сил, громкий звук был ему противен. Он уселся под сценой, застыл перед колонками, и тут к нему подошел младший брат его друга Джона Гойи, Дейви. Правда, Дейви успел не только подрасти, но и как будто состариться.

– Ты Бекки ищешь? – прокричал он.

– Ага, она здесь?

– Я за нее волнуюсь. Она ушла домой?

– Нет, – крикнул Клем. – Я только что из дома.

Дейви нахмурился.

– Что-то случилось? – прокричал Клем.

К счастью, пение стихло, остался лишь шум в колонках.

– Не знаю, – ответил Дейви. – Наверное, лежит где-нибудь.

В ухе Клема раздался усиленный аппаратурой медоточивый голос Тоби Изнера, старшего из двух братьев-музыкантов.

– Спасибо всем. Спасибо. Боюсь, времени осталось всего на одну песню.

Тоби примолк, дожидаясь разочарованных возгласов, и в зале вежливо застонали. Тоби отличала елейная искренность чувствительного парня, а пел он с улыбкой, явно любуясь собой: у Клема от этого всегда бежали мурашки. Вдобавок Тоби обзавелся темной бородой, как у библейского патриарха.

– Я рад, что мы сегодня собрались здесь, столько замечательных людей, столько чудесных друзей, столько любви, столько смеха, – говорил Тоби. – Но я прошу вас на минутку стать серьезными. Мы ведь это можем, правда? Я хочу, чтобы мы помнили: война еще идет. Прямо сейчас, в эту самую минуту, во Вьетнаме утро. Люди до сих пор гибнут, и, честное слово, мы обязаны это остановить. Остановить эту войну. Мы хотим, чтобы Америка убралась из Вьетнама прямо сейчас. Врубаетесь?

Тоби был таким самовлюбленным говнюком, что Клем его даже пожалел. Но в зале захлопали, одобрительно загудели. Ободренный Тоби воскликнул:

– Я хочу услышать это от вас, люди! Давайте, все вместе! Чего мы хотим?

Он приложил руку к уху, и на его просьбу откликнулось несколько голосов, в основном женских:

– Мы хотим мира!

– Громче, ребята! Чего мы хотим?

– Мы хотим мира!

– Чего мы хотим?

– МЫ ХОТИМ МИРА!

– Когда мы этого хотим?

– ПРЯМО СЕЙЧАС!

– Мы хотим мира!

– ПРЯМО СЕЙЧАС!

И хотя Дейви Гойя, благослови его Бог, невозмутимо разглядывал свои ногти, Клему показалось, что весь зал подхватил эти слова. До знакомства с Шэрон ему тоже случалось скандировать лозунги на демонстрациях протеста, но сейчас это показалось ему до того чуждым, что ему стало стыдно за себя, за свою слабость, за то, что обнимал других выпускников. Мало того, что они лицемеры и предпочитают жить спокойно: им еще и не противен Тоби Изнер. И если раньше Клем чувствовал себя одним из них, теперь они были ему чужими.

Тоби опустил кулак, который вскидывал в такт словам, и взял первый аккорд “В дуновении ветра”[34]. Слушатели закричали, и Клем понял, что с него хватит. Он протолкался сквозь толпу и вышел в центральный коридор к туалетам. Приоткрыл дверь женского туалета.

– Бекки?

Ответа не последовало. Проверил прочие кабинеты в коридоре – никого. Клем дошел до входной двери: сюда еще доносился голос Тоби Изнера, и Клем представил, как тот ухмыляется в усы. На полу возле двери сидела девица в косухе и курила сигарету. Это была Лора Добрински.

– Лора, привет, рад тебя видеть. Ты не знаешь, где моя сестра?

Лора выдохнула дым вбок, точно не слышала Клема. Похоже, она плакала.

– Извини, что потревожил, – произнес Клем. – Я ищу Бекки.

Они с Лорой давно поняли, что не нравятся друг другу, и оттого общались непринужденно. Лора снова выпустила дым краешком губ.

– Когда я последний раз ее видела, она была обдолбанная в хлам.

– Какая?

– Обдолбанная в хлам.

У Клема поплыло перед глазами, точно ему врезали по лицу. Теперь он понял, почему Дейви Гойя беспокоился за Бекки.

Оставив Лору наедине с ее горем, он бегом одолел два лестничных марша и очутился в комнате, где собирались “Перекрестки”. С порога разглядел в полумраке, что на диване лежит девушка, на ней тощий парень. Оба одетые, и девушка, к счастью, не Бекки.

– Извините, вы не видели Бекки Хильдебрандт?

– Нет, – ответила девушка. – Вали отсюда.

Оглушенный бессонницей, Клем спустился по лестнице. Он бы сел, закурил, но понимал, что от сигареты будет только хуже. Глаза пекло, в голове какая-то гниль, плечи болели – натаскался сегодня, во рту кисло от печенья, перехваченного по пути из дома, а тут еще и с Бекки трудности: просто невыносимо. Он знал, что Перри курит траву, но чтобы Бекки? Ему нужно, чтобы она, как всегда, сияла и трезво мыслила. Ему нужно, чтобы она приняла его сторону, прежде чем он расскажет родителям о своем поступке.

В коридоре второго этажа было темно, дверь в кабинет Рика Эмброуза приоткрыта. Клем всегда уважал его за то, что тот понимал двусмысленность его положения в “Перекрестках”, и уважал его сейчас – за то, что Эмброуз не желает иметь никакого отношения к концерту. Клем заглянул в кабинет, надеясь, что сестра там, в безопасности. Эмброуз развалился в кресле у стола и читал книгу: похоже, в кабинете он один.

Клем направился дальше, к алтарю, и заметил полоску света под дверью помощника священника. Отец сейчас должен быть на ежегодном приеме у Хефле: наверное, забыл выключить свет. Но, проходя мимо двери, Клем услышал смех, похожий на смех Бекки.

Он остановился. Может, она каким-то образом раздобыла ключ? Он постучал в дверь.

– Бекки?

– Кто там?

У него скакнуло давление. Это голос отца. Клем не рассчитывал его увидеть (точнее, надеялся не увидеть) до того, как поговорит с Бекки и получит ее благословение.

– Это я, – сказал он. – Клем. Бекки у тебя?

Повисло молчание, такое долгое, что Клем счел его неестественным. Затем дверь открыл отец. В старой аризонской дубленке и почему-то бледный.

– Клем, привет.

Казалось, он вовсе не рад сыну. За его спиной маячил мальчишка – без прыщей, в охотничьей куртке и такой же кепке: Клем не сразу понял, что это женщина с короткой стрижкой.

– Бекки здесь?

– Бекки? Нет. Нет, э-э, это одна из наших прихожанок, миссис Котрелл.

Женщина махнула Клему. Лицо у нее было очень красивое.

– А это мой сын Клем, – сказал отец. – Мы с миссис Котрелл как раз… э-ээ… может, ты нам поможешь? Кто-то чистил от снега парковку и завалил выезд ее автомобилю. Надо ее откопать. Поможешь?

Миссис Котрелл подошла, протянула Клему руку. Ладонь у нее была твердая и прохладная.

– Фрэнсис, не забудь пластинки. Кажется… да, Клем, кажется, я видел у входа в церковь пару лопат. Мы с миссис Котрелл опоздали… ездили в церковь к Тео и… В общем, да, ну и, э-ээ. Маленькая авария.

Отец так нервничал, что Клем понял: он явно им помешал.

– Что-то мне не хочется чистить снег.

– Ты… Вдвоем мы мигом управимся. Да? – Отец выключил верхний свет и повторил: – Не забудь пластинки.

– Если вдвоем мы мигом управимся, – заметил Клем, – то ты и один справишься быстро.

– Клем, ей очень нужно домой.

– А если бы я не зашел?

– Ну пожалуйста, выручи меня. С каких это пор тебе лень напрягаться?

Отец придержал дверь перед миссис Котрелл, та вышла со стопкой пластинок на семьдесят восемь оборотов. Она была такая изящная, соблазнительная, что у Клема появилось дурное предчувствие. И хотя он сам говорил Бекки, что мужчины вроде отца, слабые мужчины, чье тщеславие нужно тешить, склонны изменять женам, его охватил ужас при мысли, что это правда – что его отец, не выдержав сравнения с клевым Риком Эмброузом, принялся за ту, которая ближе ему по возрасту. Разве он сам не видит, что это слабость?

Мело уже не так густо, на парковке курили группками бывшие участники “Перекрестков”. Пока миссис Котрелл чистила стекла своего седана, Клем с отцом разгребали наваленный перед ним сугроб. Потом толкали машину по заледеневшей слякоти – совсем как в былые времена, отец и сын работали вместе, – а миссис Котрелл газовала. Наконец ей удалось выбраться со льда, она чуть проехала вперед и опустила стекло.

Из окна высунулась изящная ручка. И поманила пальцем. Не самый типичный жест в отношениях пастора и прихожанки.

Пальчик поманил еще раз.

– А, секунду. – Отец порысил к машине, склонился к открытому окну. Клем не слышал, что говорила миссис Котрелл, но явно что-то пленительное, потому что отец словно позабыл о Клеме.

Клем выждал с минуту, с отвращением наблюдая их тет-а-тет. Потом взял лопаты и направился обратно в церковь. Он уже видел семейный автомобиль на парковке у главного входа, но только сейчас заметил, что зад у “фьюри” помят, бампера нет, фонарь разбит. Бампер лежал в салоне.

Взвизгнули шины, и отец поспешил за Клемом.

– Вот еще в чем мне завтра понадобится твоя помощь, – сказал он. – Если мы молотком выровняем вмятину, думаю, прикрепим бампер на место.

Клем глазел на помятую машину. Грудь его теснила такая злость, что он с трудом выдавил:

– Почему ты не у Хефле?

– Причина у тебя перед глазами, – ответил отец. – Мы с Фрэнсис, то есть с миссис Котрелл, сильно задержались в городе. Да еще пришлось менять колесо.

Клем кивнул. Шея тоже окостенела от гнева.

– Интересно, что она делала у тебя в кабинете, – произнес он. – Если так спешила домой.

– Ага. Да. Зашла забрать пластинки, которые я… ей дал. – Отец брякнул ключами от машины. – Я бы тебя подвез, но ты, наверное, хочешь послушать концерт?

Зад “фьюри” без бампера походил на лицо без губ.

– Мне вот не показалось, – ответил Клем, – что она так уж торопилась домой.

– Она… в смысле, сейчас? Она… мы с ней обсуждали одно дело, связанное с нашим кружком.

– Да ну?

– Ну да.

– Чушь.

– Что?

В зале раздались аплодисменты.

– Ты врешь.

– Нет, погоди…

– Я-то знаю, кто ты такой. Я за тобой всю жизнь наблюдаю, и меня уже тошнит.

– Это… что бы ты ни имел в виду, это не так.

Клем обернулся к отцу. И рассмеялся, увидев его перепуганное лицо.

– Лжец.

– Уж не знаю, что ты подумал, но…

– Я подумал, что мама у Хефле, а ты тут другую женщину обхаживаешь.

– Но ведь… нет ничего дурного в том, что пастор уделяет внимание прихожанке.

– Господи Иисусе. Ты сам-то себя слышишь?

Из зала донеслось вступление на барабанах, конгах, вновь крики, аплодисменты. Последние курившие на улице потянулись в зал. Как будто музыка хоть раз что-то изменила. Хватит воевать, чувак. Надо положить конец этой войне. Отвращение Клема к хиппарям из “Перекрестков” подстегнуло отвращение к отцу. Клем всегда ненавидел тех, кто обижает слабых, но сейчас понял, до чего порой раздражает чужой страх. Как подбивает на издевку. На жестокость.

Отец снова заговорил – тихим дрожащим голосом.

– Мы с миссис Котрелл отвозили подарки в церковь Тео. Выехали поздновато, а потом…

– Знаешь что? На хер это. Мне плевать, что ты придумаешь. Если тебе приспичило трахнуть другую бабу, так мы в свободной стране. Если это повысит твою самооценку, мне плевать.

Отец смотрел на него с ужасом.

– Все равно я уезжаю, – продолжал Клем. – Я не хотел говорить об этом сегодня, но почему бы и не сказать. Я бросил университет. И написал в призывную комиссию. Я еду служить во Вьетнам.

Он бросил лопаты и направился прочь.

– Клем! – крикнул отец. – Вернись!

Клем вскинул руку, оттопырил средний палец и вошел в церковь. В вестибюле не было никого. Лора Добрински оставила на полу два окурка и горстку пепла. Клем остановился, гадая, где еще искать Бекки, и дверь за его спиной распахнулась.

– Не смей от меня уходить.

Клем взбежал по лестнице. Он еще не проверил приемную и алтарь. На середине коридора отец нагнал его и схватил за плечо.

– Почему ты уходишь от меня?

– Не трогай меня. Я ищу Бекки.

– Она с мамой у Хефле.

– Нет ее там. Бекки тоже тошнит от тебя.

Отец покосился на дверь Эмброуза, отпер свой кабинет и проговорил, понизив голос:

– Если ты хочешь мне что-то сказать, так сделай одолжение, не уходи, пока я не отвечу.

– Одолжение? – Клем зашел вслед за отцом в кабинет. – А когда ты развлекал тут свою подружку, а маму отправил к Хефле отдуваться за тебя, ты тоже сделал ей одолжение?

Отец включил свет и закрыл дверь.

– Если ты успокоишься, я с радостью тебе объясню, что сегодня случилось.

– Да, но посмотри мне в глаза. Посмотри мне в глаза, и увидишь, что я не верю ни единому твоему слову.

– Хватит. – Отец тоже разозлился. – Ты позволил себе наговорить лишнего в День благодарения, и сейчас тоже наговорил много лишнего.

– Потому что меня тошнит от тебя.

– А меня тошнит от твоего неуважения.

– Ты хотя бы догадываешься, как мне стыдно, что я твой сын?

– Хватит, я сказал!

Клем охотно подрался бы с ним. Он не махал кулаками со школы.

– Хочешь меня ударить? Ну, попробуй.

– Нет.

– Мистер Ненасилие?

Отец с христианским терпением покачал головой. Клема так и подмывало хотя бы припечатать старика к стене, но это лишь подпитало бы его христианскую жертвенность. Ударить его можно лишь словом.

– Ты слышал, что я сказал на парковке? Я бросил университет.

– Я слышал, что ты злишься и пытаешься меня спровоцировать.

– Я не провоцировал. Я сообщил тебе новость.

Отец опустился на вращающееся кресло. В пишущую машинку был заправлен чистый лист. Отец выкрутил его, разгладил.

– Мне жаль, что наш разговор начался так неудачно. Надеюсь, завтра мы сумеем быть вежливее друг с другом.

– Я написал в призывную комиссию. Отправил письмо сегодня утром.

Отец кивнул, будто знал, что на самом деле это неправда.

– Ты можешь пугать меня сколько угодно, но я знаю, что ты не поедешь во Вьетнам.

– Еще как поеду.

– Мы с тобой не во всем согласны, но я же тебя знаю. Неужели ты правда думаешь, я поверю, что ты намерен пойти в солдаты? Это же нелепо.

Отец произнес это с самодовольной уверенностью в том, что любой его сын – всего лишь копия его самого, и в Клеме вновь вспыхнуло желание причинить ему боль.

– Я понимаю, тебе трудно такое представить, – ответил он, – но некоторые люди действительно расплачиваются за свои убеждения. Ты со своей прихожаночкой можешь сколько угодно ездить к Тео Креншо, изображать добрых белых людей. Можешь сколько угодно дергать сорняки в Инглвуде и любоваться собой. Можешь ходить на свои демонстрации и хвастаться перед прихожанами, среди которых нет ни одного чернокожего. Но как доходит до дела, тебя ни капельки не смущает, что я учусь в университете, а какой-то черный парень едет за меня во Вьетнам. Или бедный белый парень из Аппалачей. Или бедный навахо, вроде сына Кита Дьюроки. Думаешь, ты лучше Кита? Думаешь, моя жизнь важнее жизни Томми Дьюроки? Думаешь, это правильно, что я в университете, а навахо гибнут на войне? Это, по-твоему, не нелепо?

Клем с удовлетворением наблюдал, как растерялся отец, поняв, что сын не шутит.

– Во Вьетнаме вообще не должно быть американских солдат, – тихо ответил отец. – Я думал, мы с тобой в этом согласны.

– А я и согласен. Это поганая война. Но это не значит…

– Это аморальная война. Любая война аморальна, но эта – особенно. И тот, кто там воюет, участвует в аморальном деле. Странно, что приходится тебе это объяснять.

– Да, но я не такой, как ты, пап. Если ты не заметил. Я не имел удовольствия родиться в семье меннонитов. И не верю в сверхъестественное божество, чьи заповеди обязан соблюдать. Я должен следовать своим личным моральным принципам, не знаю, помнишь ли ты, но мой номер в лотерее – девятнадцать.

– Помню, конечно. И ты прав – мы с мамой действительно испытали огромное облегчение, что тебе дали студенческую отсрочку. Если я правильно помню, ты чувствовал то же.

– Лишь потому, что толком об этом не думал.

– А теперь, значит, подумал. Хорошо. Я понимаю, почему студенческая отсрочка кажется тебе несправедливой – твои замечания имеют резон. Понимаю я и то, что из-за номера в лотерее ты чувствуешь обязанность послужить своей стране. Но идти на войну нелепо.

– Может, для тебя и нелепо. А я не вижу иного выхода.

– Ты уже ждал год, так почему бы не подождать еще семестр? Почти все наши войска уже дома. Через полгода наверняка не будет призыва.

– Именно поэтому я иду сейчас.

– Но зачем? Чтобы доказать свою правоту? Ради этого можно было отказаться от отсрочки и объяснить, что по нравственным соображениям не пойдешь служить в действующую армию. Я тоже отказался служить по религиозным убеждениям, вдобавок я священник – тебе наверняка разрешили бы.

– Именно. Ты отказался. А знаешь что? В сорок четвертом году вместо тебя наверняка отправили на войну какого-нибудь белого парня из среднего класса. У меня такого нравственного послабления нет.

– Послабления? – Отец стукнул ладонью по подлокотнику кресла. – Это было не послабление. Это был нравственный выбор, а поскольку большинство американцев войну одобряло, сделать его было сложней, а не легче. Нас обзывали предателями. Нас обзывали трусами, выживали наших родителей из города – кого-то даже посадили. Мы дорого заплатили за свой выбор.

Клем вспомнил, как некогда гордился нравственными принципами отца, и бразды решимости ослабли в его руках. Он натянул их изо всех сил.

– Ну да, к твоему счастью, нашлось немало желающих сразиться с нацистами.

– Это их нравственный выбор. Допускаю, что в той ситуации этот выбор был оправдан. Но Вьетнам? Нашему участию в этой войне нет и не может быть оправдания. Это бессмысленная бойня. Те парни, которых мы там убиваем, еще моложе тебя.

– Но они убивают других вьетнамцев. Сентиментальничай сколько угодно, но Северный Вьетнам – агрессор. Они идут на войну, чтобы убивать, – и убивают.

Отец скривился.

– С каких это пор ты заговорил как Линдон Джонсон?

– Джонсон лицемер. Одной рукой подписал Закон о гражданских правах, а другой отправлял во Вьетнам чернокожих из бедных районов. Я об этом и говорю. О лицемерии.

Отец вздохнул, будто спорить с Клемом бессмысленно.

– И тебе плевать, что чувствует твой отец. Тебе плевать, что чувствуем мы с матерью.

– С каких это пор тебя интересуют мамины чувства?

– Они меня очень интересуют.

– Чушь. Она тебе верна, а ты ее за человека не считаешь. Думаешь, я не вижу? Думаешь, Бекки не видит? Как ты холоден с мамой. Ты бы обрадовался, если бы ее не было вовсе.

Отец поморщился. Клем задел его за живое. Он ждал, что отец ответит, и тогда он его добьет, но отец молчал. Он был бессилен перед высшими доводами Клема, и тот отлично знал его тайные слабости. В тишине сквозь двери, сквозь пол бился пульс бас-гитары.

– В общем, – продолжал Клем, – ты меня уже не остановишь. Я отправил письмо.

– Все так, – ответил отец. – И по закону ты волен поступать, как считаешь нужным. Но эмоционально ты еще очень молод. Очень молод и, если можно так выразиться, очень зациклен на себе. Тебя волнует только верность принципам.

– Работа трудная, но кто-то же должен ее делать.

– Тебе кажется, что ты мыслишь ясно, но я слышу лишь человека, который разучился слушать свое сердце. Ты думаешь, я не понимаю тебя, но я-то знаю, что если ты увидишь, как сжигают напалмом ребенка или без всякой причины бомбят деревню, для тебя это станет страшным ударом. Можешь приводить сколько угодно разумных доводов, даже в пользу того, чтобы совсем не иметь сердца, но я знаю, оно у тебя есть. Господи, да я двадцать лет наблюдал, как ты растешь. Я гордился, что ты мой сын. Гордился твоей щедростью, твоей добротой, твоей верностью, твоей справедливостью, твоей добродетелью…

Отец осекся: его обуревали чувства. Лишь сейчас Клем осознал, что отец не видит в нем врага и злоба его не взаимна. Ему показалось несправедливым, невыносимым, что отец все еще любит его. Не найдясь, что ответить, Клем распахнул дверь и выбежал в коридор. Чтобы отделаться от охвативших его угрызений совести, он невольно вспомнил о той, на чьем мнении основывались его рассуждения, той, которая разделяла его убеждения, кто свободно, целиком отдала себя ему. Но мысли о Шэрон лишь усугубили угрызения совести, ведь в этот самый день он разбил ей сердце. Разбил жестоко, с безжалостным рационализмом. Сразил Шэрон ее же собственными нравственными доводами, и она прямо ему сказала: “Ты разбиваешь мне сердце”. Эти слова звенели в его ушах, точно она стояла рядом.

Неизвестно, сколько времени Бекки провела в алтаре, размышляя о том, каково это – прийти к вере, и ела ли она со вчерашнего дня хоть что-то, кроме сахарного печенья. Когда Божья благодать искоренила зло марихуаны, оставив лишь гриппозное жжение в глазах и груди да разрозненные обрывки странных мыслей, Бекки одолели образы выпечки на столах в зале. Ей припомнился сыроватый на вид шоколадный торт, сырно-луковый хлеб, практически полноценный ужин и поднос с лимонными пирожными – она точно видела лимонные пирожные. От голода она даже перестала молиться. Встала и примирительно поцеловала латунь распятья.

– Теперь я твоя девушка, – сказала она. – Клянусь.

От этих слов сладкая дрожь пробрала ее промежность, точно Бекки дала любовную клятву. Эта дрожь была сродни тому восторженному трепету, с которым она созерцала в себе золотое сияние. Быть может, познав радость Христа, став его девушкой, я отрекусь от земных наслаждений, подумала Бекки, – например, от поцелуев с Таннером. Теперь она осознала, что вела себя дурно, целуясь с ним, когда он еще не бросил Лору. И дурно вела себя в ледяной пещере его фургона. Вместо того чтобы поздравить Таннера с тем, что на выступление “Нот блюза” приедет агент, вместо того чтобы разделить его радость, она эгоистично вынуждала его бросить Лору, но теперь Господь указал ей, что делать. Ей нужно извиниться перед Таннером за то, что давила на него. Нужно сказать ему, что, если он хочет просто дружить с ней, встречаться по воскресеньям в церкви, вместе открывать христианство, забыть, что они целовались, она искренне обрадуется и будет дорожить его дружбой.

Но сначала нужно проверить, не осталось ли шоколадного торта. Почти половина десятого, слушатели наверняка проголодались. Дверь алтаря закрылась за нею, Бекки остановилась в коридоре, чтобы собраться с мыслями. С улицы доносился скрежет – машина чистила снег, в любимом пальто зияла дыра. Бекки теребила нитки, гадая, удастся ли зашить карман. Она вернулась в обыденный мир, где не так-то просто сохранить связь с Богом. Она впервые понимала тех, кто с нетерпением ждет воскресного богослужения.

Должно быть, она все-таки чуточку была под кайфом, потому что некоторое время таращилась на карман, но так ничего и не придумала, как вдруг из приемной донеслись шаги. В коридор вышел мужчина средних лет с густыми бакенбардами и такими кудрявыми волосами, точно сделал химическую завивку. На мужчине был абрикосовый кожаный пиджак с широкими лацканами. Заметив Бекки, мужчина просиял.

– О, привет, – сказал он. – Привет.

– Вы заблудились?

– Нет, просто гуляю.

Бекки думала, мужчина уйдет и она отправится за выпечкой, но он подошел к ней, протянул руку.

– Гиг Бенедетти.

Не ответить на пожатие было бы невежливо.

– Извините, не расслышал вашего имени, – сказал он.

– Бекки.

– Рад познакомиться, Бекки.

Он выжидательно улыбнулся, точно и не собирался уходить. Она была на дюйм-другой выше него.

– Вы… пришли на концерт? – спросила Бекки.

– Вообще-то да. Хотя в такой вечер даже не знаю. Второй концерт, на который я надеялся попасть, уже отменили.

Она явно была под кайфом. Соображала не сразу. Наконец ее осенило:

– Вы агент?

– В некотором роде.

– Как, вы сказали, вас зовут?

– Гиг – Гульельмо, для смелых. Гиг Бенедетти.

– Вы приехали на “Ноты блюза”?

Похоже, она его впечатлила. Он скользнул взглядом по ее лицу, по телу, вновь поднял глаза и посмотрел ей в лицо.

– Вы либо ловко угадали, либо вы та, кто мне и нужен.

– А кто вам нужен?

– Та, которая поет. Мне говорили, у нее такой голос, что ушам своим не поверишь.

И опять Бекки не сразу сообразила, о ком речь, а когда сообразила, ее охватил страх. Голос – это явно о Лоре. Бекки только сейчас вспомнила о встрече с Лорой за церковью. Точно вела машину пьяной, попала в аварию, скрылась с места преступления и начисто все забыла.

– Вы, наверное, имеете в виду Лору, – предположила она.

– Лора, да, кажется, так. Очевидно, вы не она, раз вы Бекки.

– Очевидно.

– Жаль, а я понадеялся было. Снегу навалило десять дюймов. И я торчу здесь только для того, чтобы послушать, как эта девица поет.

На этот раз Бекки сообразила мгновенно – и тут же обиделась. Гигу следовало бы ждать выступления Таннера, а не Лоры: он такой же талантливый и вдобавок к чему-то стремится. А Лоре плевать, есть у них агент или нет.

– Вообще-то это группа Таннера, – поправила Бекки.

– Верно, Таннера. Мы с ним сегодня разговаривали. Славный малый. Ваш друг?

– Да, очень хороший друг.

Он вновь смерил ее глазами, задержав взгляд на груди. Последнее время взрослые мужчины все чаще и чаще таращились на ее грудь, особенно в “Роще”. Что за мерзость.

– Так вы его девушка? – непринужденно поинтересовался Гиг.

– Не совсем.

– Ну и ладно. Может, пойдем выпьем?

– Нет, спасибо.

– Я-то думал, концерт в церкви вряд ли начнется поздно? Думал, часам к девяти, к половине десятого управлюсь. Но нет, сперва нам придется послушать Питера Пола и Бетти Лу. Нам придется послушать Донни Осмонда Сантану и “Белолилии”. Я не клеюсь к вам, Бекки. Или, как вы выразились, не совсем. Просто тут недалеко есть кабачок. А то наших звезд, поди, еще час ждать.

– Я не пью, – ответила Бекки, словно причина заключалась в этом.

– Пфф.

– И еще я фактически с Таннером, так что…

– Ладно, ладно. Факты есть факты. Тем больше для вас причин познакомиться со мной поближе. Я молю Бога, чтобы эти ребята… постойте-ка. А вы-то в группе?

– Нет.

– Тем хуже. В том смысле, что если мы с ними не заключим контракт, получается, зря я в такой снегопад перся за восемь миль и слушал Питера Пола с Бетти Лу. Я уже настроен благосклонно, если вы понимаете, о чем я, и если мы все-таки заключим контракт с группой, мы с вами частенько будем видеться. Так почему бы не выпить за знакомство?

– Не могу. Вообще-то мне сейчас надо…

– Наводящий вопрос: почему вы не в группе?

– Я? У меня нет музыкальных способностей.

– Они есть у всех. Вы на бубне играть не пробовали?

Она впилась в него взглядом. На шее у Гига висела золотая цепь.

– Я почему спрашиваю, – пояснил он, – вид у вас – отпад. Я прям вижу вас на сцене.

Бекки попыталась прогнать из головы туман и прикинуть, стоит ли любезничать с Гигом, склонит ли это его к тому, чтобы заключить контракт с “Нотами блюза”, и нужен ли вообще Таннеру в агентах такой мерзкий тип. В тумане маячило неприятное известие, что Гиг приехал послушать Лору.

– Вот что я вам скажу, – не унимался тот. – Возможно, по моим словам вы решили, что я к вам клеюсь, хотя вам наверняка к этому не привыкать. Вы очень симпатичная девушка. И мне нравится, что, судя по вашему наряду, вы, так сказать, сами это понимаете. Я впервые вижу, чтобы люди одевались настолько убого. Говнодавы, комбинезоны, теплое белье – это что, секта какая-то?

– Так принято в церковной молодежной группе.

– С которой вы не хотите иметь ничего общего. Понимаю. Вы поэтому и прятались, да?

В алтаре Бекки поклялась Иисусу жить по его заветам и не бояться в этом признаваться. Теперь она понимала, сколько смелости нужно, чтобы быть христианкой в обыденном мире.

– Нет, – ответила Бекки. Я пришла сюда помолиться.

– Вот это да. – Гиг рассмеялся. – Хотя чему удивляться, мы же в церкви. Но… простите за прямоту. Я не знал.

– Ничего страшного. Если честно, я сегодня впервые молилась.

– Я, как всегда, вовремя.

Извиняться за молитву было неправильно, но Бекки не хотелось, чтобы из-за нее пострадали “Ноты блюза”.

– Я одна такая, – пояснила она. – Группа не религиозна.

– Да пусть верят хоть в Кришну, лишь бы вовремя выходили на сцену и играли шлягеры. Кстати, насчет бубна я совершенно серьезно. В душе вы можете быть сколько угодно христианкой, лишь бы публика выпивку покупала. Это маленькая грустная тайна нашего ремесла. Что-то для ушей, что-то для глаз. – Он вновь смерил ее глазами. – Пропустим еще по одной.

– Прошу прощения, – сказала Бекки. – Но я очень проголодалась. Пойду поем.

Гиг оттянул абрикосовый рукав, посмотрел на огромные часы.

– Не уверен, что мы успеем поужинать, но что-нибудь солененькое в том кабачке наверняка есть.

– Группа очень обрадуется, что вы здесь, и… увидимся позже, ладно?

И она убежала, буквально убежала прочь – боялась, что он увяжется следом. В Нью-Проспекте ей достаточно было презрительно вскинуть бровь, чтобы отвадить самых настойчивых парней, а когда в “Роще” с ней заигрывало старичье, Бекки ледяным тоном интересовалась: “Что будете заказывать?” Если она все-таки станет девушкой Таннера, хотя и решила ему отказать, она очутится в мире взрослых мужчин, таких, как Гиг. И нужно учиться играть в эту игру – хотя бы для того, чтобы помогать Таннеру. При мысли о том, что ее внешность может ему помочь, Бекки стало неуютно. Когда она видела, как люди флиртуют, она думала, что они хотят секса, а секс казался ей мерзостью, греховным занятием. А в свете нового религиозного опыта – и того греховнее. Таннер, конечно, милый, но ведь он наверняка занимается сексом с Лорой. Может, лучше и правда оставить его в покое, ограничиться дружбой.

На середине главной лестницы располагалась площадка, с которой можно было попасть на парковку за церковью. За стеклянными дверьми некто в бушлате курил сигарету. У Бекки екнуло сердце: это был Клем.

Она замялась на площадке. Обычно при виде Клема ее охватывала радость, сейчас же она не обрадовалась, а наоборот. Его новый бушлат напомнил Бекки, как они гуляли в День благодарения, как Клем хвастался, что занимается сексом со своей университетской подружкой, но причина заключалась не только в этом. Бекки боялась, что Клем осудит ее. Она курила марихуану и, что еще хуже, молилась. Он презирает религию и наверняка пристыдит ее за то, что она обрела Бога.

Бекки испугалась, что Клем пришел в церковь специально за ней, и устремилась вниз по лестнице. Она надеялась, что брат ее не заметил, но тут за спиной лязгнула дверь, и Клем окликнул ее. Бекки виновато обернулась.

– А, привет.

– Привет, привет, привет.

Клем подбежал к ней, обнял, от его бушлата пахло сигаретами и зимой. Он не желал ее отпускать, но Бекки вывернулась из объятий.

– Где ты была? – накинулся он на нее. – Я тебя везде ищу.

– Я… иду есть.

Она пошла по коридору к залу собраний.

– Подожди, – Клем схватил ее за руку. – Нам надо поговорить. Я должен кое-что тебе сказать.

Она вырвала руку.

– Я очень голодна.

– Бекки…

– Извини, ладно? Мне нужно поесть.

В зале было гораздо жарче, чем в коридоре. Бекки подняла руки, чтобы занимать меньше места, и ступила в мокрую чащу темных тел. Руки хлопали в такт Бифу Алларду и его конгам, Гиг был прав: Биф действительно смахивал на Донни Осмонда. Народу был полный зал, до самых столов с едой возле дальней стены. Бекки направилась к ним, Клем следом. Первый стол оказался почти пуст, но торта “Бандт”, украшенного зеленой и красной черешней, оставалось еще порядочно. Бекки достала кошелек, заплатила за кусок торта и отошла к дальней стене, чтобы его съесть.

– Где ты была? – крикнул Клем.

Она уже набила рот тортом и в ответ только вяло отмахнулась. Клема буквально трясло от нетерпения. Бекки с облегчением заметила, что к ним идут Ким Перкинс и Дэвид Гойя.

– Вот ты где, – крикнула Ким. – А мы волновались.

– У меня все в порядке.

Ким потянулась к торту, но Бекки подняла бумажную тарелку над головой. Ким подпрыгнула, пытаясь достать торт.

– Успокойся, – крикнул Дэвид.

Со сцены загремела кода, все инструменты звучали на полную громкость. Зал взорвался аплодисментами.

– Спасибо, – крикнул Биф Аллард. – Будет еще одно отделение, выступят наши Таннер Эванс и Лора Добрински с единственной и неповторимой группой “Ноты блюза”, так что не расходитесь! Хорошего всем вечера!

Зажегся свет. Бекки прикончила торт, но не наелась, а лишь раздразнила аппетит.

– Надо было тебя предупредить, – сказал Дэвид. – Это мощная штука. Ее выращивают в парниках в Монреале. – Он похлопал Бекки по руке, словно чтобы убедиться, что она действительно цела и невредима, и кивнул Клему: – Спасибо, что нашел ее.

Клем наблюдал за ними пристально – так смотрят душевнобольные, – лицо у него было измученное.

– Еще хочу, – заявила Бекки.

– Кого-то пробило на хавчик, – заметила Ким.

Бекки решительно направилась к другому столу с едой. Посередине, точно божественное видение, лежали две трети сырно-луковой буханки.

– Можно я заберу всё? – спросила Бекки у десятиклассника, который брал деньги.

– Конечно. Полтора доллара?

Это было слишком мало, но она не предложила больше. Бекки, как белка, схватила хлеб, повернулась, и Ким тут же попыталась его отобрать.

– Ладно, ладно, – Бекки отломила кусок хлеба.

Дэвид, как ни в чем не бывало, завел с Клемом беседу на какую-то интересную для себя тему, а Бекки, улучив минуту, юркнула в толпу и вышла в коридор к питьевому фонтанчику. Хлеб был очень вкусный, но в горле пересохло. Она склонилась к фонтанчику и услышала за спиной шаги. Бекки испугалась, что это Клем, и продолжила пить.

– Бекки!

Голос Таннера. Она обернулась, и ее охватила такая радость, какой она не почувствовала при виде Клема. Таннер показался ей еще красивее – оттого ли, что она решилась его бросить? Ни дать ни взять, молодой Иисус в бахромчатой замшевой куртке. Не говоря ни слова, он заключил ее лицо в ладони и страстно поцеловал Бекки в губы.

Она так удивилась, что не ответила на поцелуй. Руки ее были вытянуты вдоль тела, в одной она сжимала дурацкий хлеб. Едва Бекки оправилась от удивления, как Таннер потащил ее прочь от фонтанчика, в коридор.

– У нас полная жопа, – сказал он. – Лора сбежала. Ушла домой.

– Ушла домой?

– Час назад. Бросила группу.

Бекки ужаснулась. Как будто узнала, что в той аварии, с места которой она сбежала, погибли люди. А ведь Гиг приехал послушать Лору.

– Играйте без нее, – решительно заявила Бекки. – Все будет отлично. Я видела концертного директора наверху, он ждет вашего выступления.

Таннер остановился, взволнованно оглядел коридор. Остановил взгляд на Бекки, будто ее и искал. Снова сжал ее лицо в ладонях.

– Я сделал, как ты просила.

– Ох.

– Но теперь придется менять весь список песен. Дэррил с Бифом не знают и половины.

– Все будет хорошо. Гиг сказал, что хочет заключить с вами контракт.

– Ты говорила с ним? Какой он?

– Не знаю. Мужик как мужик.

– Черт. Черт, черт, черт. – Таннер выпустил Бекки, посмотрел в сторону зала, где его ожидал провал. – И ведь надо же, чтобы это случилось именно сегодня. Я ведь правда не… а теперь… черт. Это будет полная жопа.

– Прости.

– Тебе не за что просить прощения. Ты была права. Это надо было сделать.

– Ладно, но… – Она вздохнула. – Со мной случилась удивительная вещь. Там, наверху, в алтаре. Таннер, это удивительно. По-моему, я видела Бога.

Таннер насторожился.

– Я хочу быть христианкой, – продолжала Бекки. – Я хочу, чтобы ты помог мне стать настоящей христианкой. Даже если это значит… я не знаю, что это значит. В смысле, для нас с тобой. Ты мне поможешь?

– Ты видела Бога!

– Мне так кажется. Я долго молилась. И почувствовала в себе Бога – почувствовала Иисуса. Он был там.

– Ух ты!

– Тебе когда-нибудь доводилось чувствовать подобное?

Он не ответил. Похоже, она его напугала.

– Хочешь, возвращайся к Лоре, – предложила Бекки. – Мне не следовало на тебя давить. Я поступила эгоистично и хотела сказать тебе об этом. Я хочу стать лучше. И если ты хочешь быть моим другом или просто общаться, ничего страшного. Прости, что давила на тебя.

Он уставился на нее.

– Ты этого хочешь?

– Не знаю. Хотела, но… я имею в виду, нам некуда спешить. Если ты сейчас вернешься к ней… может, тебе лучше вернуться к ней. Попросишь прощения, может, она согласится с тобой играть.

– Нам выступать через десять минут!

– Чуть-чуть задержитесь, никто не уйдет. Сходи к ней. Иди. Приведи Лору.

Таннер явно растерялся.

– Ты же так переживала из-за нее.

– Прости! Я ошибалась! Прости!

Бекки вскинула руки и заметила, что по-прежнему держит буханку хлеба. Положила ее на стол с церковной литературой. Таннер вновь обнял Бекки.

– Я хочу быть с тобой, – заявил он. – Мне надо было сразу это сказать. Я с ума по тебе схожу. Выступить будет непросто, но я не жалею о Лоре.

Бекки взглянула поверх плеча Таннера и увидела в коридоре Клема. Он выглядел как полоумный. Несколько часов назад Бекки больше всего хотелось, чтобы ее увидели в объятиях Таннера, и вот Лора уже не помеха, желание ее сбылось, но видит ее Клем.

Бекки высвободилась из рук Таннера.

– Иди, приведи ее.

– Ни за что.

– Кто-то должен ее привести. Вы сегодня должны сыграть в полном составе.

– Плевать. Главное, что ты в меня веришь.

– Да, но тебе все равно нужно ее привести. Просто скажи ей… да скажи что угодно, лишь бы вернулась.

– То есть ты в меня не веришь?

– Нет, верю, но… – Бекки представила разочарование Гига Бенедетти, его злость, когда “Ноты блюза” выйдут на сцену без певицы, ради которой он приехал. Бекки во всем виновата, ей и исправлять ситуацию. – Где она живет?

– Да она меня сейчас, наверное, и на порог не пустит.

– Я сама за ней схожу. Все равно я должна перед ней извиниться.

– Шутишь? На тебя она злится еще больше, чем на меня.

– Где она живет?

– В квартире над аптекой. С Кей и Луиз. Нет, Бекки, не надо.

Она застегнула пальто. Расставаться с сырно-луковым хлебом не хотелось, но и таскать его с собой неудобно. Бекки гадала, куда бы его пристроить, и тут к ним подошел Клем.

– Клем, – нервно произнес Таннер. – С возвращением.

– Мне надо поговорить с сестрой.

Бекки расстелила церковный бюллетень, завернула в него хлеб – правда, бюллетень скрывал буханку так же плохо, как ее саму вчера одеяло в Таннеровом фургоне. Таннер обнял ее сзади за шею, чмокнул в щеку.

– Не ходи никуда, – попросил он. – Мне нужно знать, что ты на меня смотришь.

И поспешил в зал. Удовольствие от поцелуя уничтожила неловкость оттого, что Клем все видел. Не оглядываясь на брата, Бекки выбежала из церкви. Вычищенные тротуары покрывал свежий снег, и Клем шел за ней следом.

– Не ходи за мной, – сказала она.

– Почему ты не хочешь со мной поговорить? Ты накурилась, что ли? Впервые вижу тебя такой.

– Оставь меня в покое!

Она поскользнулась – под снегом оказался лед, – Клем поймал ее за запястье.

– Что происходит?

– Ничего. Мне нужно поговорить с Лорой.

– Добрински? Почему?

Бекки вырвала руку и вновь устремилась вперед.

– Потому что Таннеру нужно, чтобы она выступила сегодня, а она не хочет.

– Погоди. Так вы с ним…

– Да! И что? Я с Таннером! И что?

– Когда вы успели?

– Не ходи за мной.

– Я всего лишь пытаюсь… Ты с Таннером?

– Сколько тебе повторять?

– Ты сказала это только раз.

– Я с Таннером, а он со мной. Ты что-то имеешь против?

– Нет. Просто удивлен. Дейви Гойя сказал… Ты теперь тоже куришь траву? Из-за Таннера?

Бекки шагала вдоль снежного кряжа, оставленного уборочной машиной на Пирсиг-авеню.

– Таннер тут ни при чем. Я сделала ошибку.

– Я всегда думал, что он курит траву.

– У меня своя голова на плечах, Клем. Не надо мне объяснять, что хорошо, что плохо. И вообще не лезь не в свое дело.

Впереди показалась аптека. На втором этаже горел свет.

– Хорошо, – хрипло ответил Клем. – Я не буду лезть не в свое дело. Хотя должен сказать…

– Что ты должен сказать.

– Не знаю. Я просто удивлен. То есть – Таннер Эванс? Он, конечно, хороший парень. Очень славный, но… не самый энергичный. Скорее мямля.

Бекки охватило новое, ошеломляющее чувство – ненависть к Клему. Как будто любовь к нему резко вывернули наизнанку, разорвав в спешке.

– Иди к черту, – сказала она.

– Да ладно тебе. Я же не диктую тебе, что делать. Но у тебя еще столько всего будет. Ты поступишь в университет, у тебя вся жизнь впереди. А Таннер… не удивлюсь, если он так и останется в Нью-Проспекте.

Бекки остановилась, повернулась к нему.

– Иди к черту! Меня от тебя тошнит! Меня тошнит оттого, что ты осуждаешь меня и моих друзей! Ты всю жизнь меня осуждаешь, меня от этого тошнит! Мне не шесть лет! У тебя же теперь есть твоя удивительная подружка, которая любит секс и которая изменила всю твою жизнь, – вот и хватит мною командовать, иди ей указывай! Или она не мямля!

Она толком не соображала, что несет. В нее словно бес вселился, и в свете фонарей она видела, что Клем потрясен. Она попыталась вернуть себе христианское терпение, но ненависть ее оказалась слишком сильной. Бекки развернулась и бегом припустила к аптеке.

Расс был доволен своим рождественским подарком. Он провел с Фрэнсис шесть с лишним часов, как будто целый день, и все, что казалось неудачей, обернулось успехом. Она рассказала ему о романе с кардиохирургом – и тут же сравнила его с Рассом, причем не в пользу первого, пригрозила поехать в Аризону – и тут же принялась уговаривать Расса поехать с нею, повздорила с Тео Креншо – и тут же вверила себя наставлениям Расса. Даже авария на Пятьдесят девятой сыграла ему на руку. Он сражался с покореженным бампером “фьюри” и застывшими гайками, демонстрируя силу и хладнокровие, а когда в метели замаячила группа подростков, Фрэнсис, жительница благополучного пригорода, испуганно схватила его за руку и получила важный урок о расовых предрассудках: молодые люди всего лишь предложили им помощь. Авария так задержала Расса, что выбора не оставалось: придется признаться Мэрион, что он ездил с Фрэнсис, избавив себя таким образом от опасения, что ей обо всем расскажет Перри. Фрэнсис уверяла, будто торопится домой, но когда он предложил заехать в “Макдоналдс”, ответила, что умирает от голода, а когда они наконец приехали в Первую реформатскую и он предложил заглянуть к нему в кабинет, она, пусть неохотно, но уступила его настойчивости, чем лишь подстегнула желание Расса.

В кабинете он одну за другой передавал ей пластинки, рассказывал то немногое, что знал о Роберте Джонсоне, о Томми Джонсоне (тот, к несчастью, был алкоголиком) и о том, каким чудом студиям “Виктор”, “Парамаунт” и “Вокейлиен” удалось сделать записи выступлений тех великих блюзменов. Эти пластинки – едва ли не самое дорогое, что у него есть, и Фрэнсис принимала их с должным благоговением. Она сидела на столе, чуть раздвинув ноги, с ее подошв капал талый снег. Будь у Расса сила духа, как у кардиохирурга, он подошел бы и встал меж ее колен.

– Сейчас поеду домой и все послушаю, – сказала Фрэнсис. – Я бы позвала тебя с собой, но я и так уже отняла у тебя слишком много времени.

– Вовсе нет, – возразил Расс. – Мне было исключительно приятно.

– Другие дамы будут ревновать. Но знаешь что? Не было бы счастья, да несчастье помогло. Удача любит смелых.

Расс счел необходимым откашляться.

– Не уверен, что послушаю все десять пластинок, но вообще я…

– Нет-нет, не хочу жадничать. Тебе пора домой.

– Я никуда не тороплюсь.

– А вдруг я решу покурить травы, которую отобрала у Ларри? Говорят, под косяк клево слушать музыку, но вряд ли ты сочтешь это веской причиной нарушить закон.

– Дразнишься, да?

– Не могу удержаться – очень уж ты приличный.

– Я уже говорил, что с тобой за компанию готов попробовать.

– Даже не знаю, что сказать. – Она рассмеялась. – Твоей церкви уже доводилось отлучать прихожан? Или я стану первой, если выяснится, что я подсунула тебе косяк и тем самым вовлекла в грех ренегатства. Встретишь меня потом в супермаркете с алой буквой на одежде.

– “Р”, от слова “растление”, – в тон ей подхватил Расс.

– “Р”, от слова “Расс”. Расс тоже на “р”.

На его памяти Фрэнсис впервые назвала его по имени. Расса изумило, что она вообще знает его имя, и от близости, которую это сулило, у него захватило дух.

– Если ты готова рискнуть, я тоже не против.

– Окей, принято к сведению. – Фрэнсис спрыгнула со стола. – Но не сегодня. Твоя жена наверняка уже беспокоится, где ты.

– Нет. Я попросил Перри ей сказать.

Наверняка Фрэнсис догадалась, чего он хочет. Она посмотрела ему в глаза и поморщилась, точно унюхала вонь и гадает, чует ли он.

– По-моему, на сегодня хватит.

– Как скажешь.

– То есть ты не согласен?

– Я не хочу, чтобы этот вечер закончился так быстро.

Трудно было выразиться яснее, и Фрэнсис побледнела. Но потом рассмеялась и коснулась кончика его носа.

– Вы мне нравитесь, преподобный Хильдебрандт. Но мне пора домой.

Не успел Расс осознать совершившийся переворот (она коснулась кончика его носа!), как в дверь постучал Клем, но и это оказалась не неудача, а всего лишь досадная помеха, и на парковке, когда Расс и Клем откопали ее “бьюик”, последовал новый успех. Фрэнсис подманила его и сказала:

– Хорошо, что он пришел. А то я уже напряглась.

– Извини, что пытался тебя задержать. Мне следовало поблагодарить тебя за то, что ты и так уделила мне много времени.

– Задание выполнено. Подарки доставлены.

– Я очень тебе благодарен, – с чувством произнес Расс.

– Ой, да ладно. Я тоже тебе благодарна. Но если ты и правда хочешь меня отблагодарить…

– Да.

– Поговори с Риком. Кажется, он еще у себя.

– Сейчас поговорить?

– Не откладывай на завтра то, что можно сделать сегодня.

Расс охотно отложил бы этот разговор не то что на завтра, а на неопределенное время.

– Я серьезно насчет Аризоны, – продолжала Фрэнсис. – Без тебя там будет совсем не то. Эгоистично, я понимаю, но дело не только в этом. Мне больно смотреть, как ты дуешься на него.

– Я постараюсь… сделаю что смогу.

– Вот и хорошо. Буду ждать. Позвонишь мне потом, расскажешь, как все прошло.

– По телефону?

– Ну а как еще? Нет, конечно, можешь позвонить мне сразу в дверь, но тогда не жалуйся, если я суну тебе косяк и растлю тебя.

– Фрэнсис, я серьезно. Одна лучше не пробуй.

– Хорошо, я буду курить траву только в присутствии пастора. Я хотела сказать “пастора и врача”, ну да обойдемся без врача. Боюсь, он не одобрит… тебя.

Расс не нашелся с ответом. Получается, рано он успокоился насчет кардиохирурга?

– Ладно, – продолжала Фрэнсис, – надеюсь, ты помиришься с Риком. А до тех пор даже не звони мне. – Она включила переднюю передачу. – Ха, вы только ее послушайте. Ставит ультиматумы пастору. Кем она себя возомнила?

И была такова.

Как-то Расс посвятил воскресную проповедь пророчеству, которым Иисус ошеломил Петра на Тайной вечере: не успеет пропеть петух, как ученик трижды отречется от Него. Из исполнившегося пророчества и из слез, которые пролил Петр, отрекшись от Господа, Расс сделал вывод, что это пророчество было мудрым прощальным подарком. По сути, Иисус сказал Петру: я знаю, ты всего лишь человек и боишься мирского порицания и наказания. Пророчество уверило его, что Иисус будет с Петром, даже когда тот Его так жестоко предаст, будет с ним всегда и всегда поймет его, всегда будет его любить, несмотря на его человеческую слабость. В толковании Расса Петр плакал не только от раскаяния, но и от благодарности за это обещание.

Расс вспомнил, как трижды ответил Клему, что вовсе не вожделеет миссис Котрелл, и вспомнил об отречении Петра, хотя и кощунственно сравнивать одно с другим. Фрэнсис – радость его Рождества (она потрогала его за нос!), ему бы трубить о своем счастье на каждом углу, но обвинения Клема застигли Расса врасплох. Обвинения эти, и особенно лепет про Вьетнам, отдавали юношеским максимализмом. Клем слишком молод, чтобы понять: заповеди важны, но веление сердца – вот высший закон. В этом и заключается привнесенная Христом разница меж Ветхим и Новым заветом, Его проповедь любви, и Расс жалел, что ему не хватило духу сказать сыну правду, привести в пример свое сердечное влечение к Фрэнсис. Клема следовало излечить от максимализма. Отрекшись от своих чувств, Расс сделал хуже не только себе, но, пожалуй, и Клему.

Оставшись один в кабинете, он сел за стол, попытался собраться с мыслями, сказал себе, что Клем наверняка еще передумает или его не призовут вовсе, да и американская пехота уже не воюет, так что вряд ли Клема ранят, – чтобы уже отдаться мыслям о Фрэнсис. Совместная поездка не превзошла самые смелые его ожидания, ведь в конце ее руки не скользнули к нему под дубленку, и Фрэнсис не посмотрела ему в глаза, но к тому все шло. Она подарила ему с десяток надежд, и то напряжение, о котором она обмолвилась на парковке, несомненно, было сексуальным.

Расс по-прежнему ощущал это напряжение в стремительном стуке сердца. Ему не случалось осквернить церковь самоублажением в кабинете, но Фрэнсис так его пленила, что сейчас он не справился с соблазном. Выключил свет, расстегнул молнию и присягнул на верность Фрэнсис. Под его подошвами, в зале, пульсировали басы – так смутно и искаженно, что музыка превращалась в гул. Под дверь кабинета сочился жидкий дым бесчисленных концертных сигарет. Церковь уже осквернили: свобода носилась в воздухе. Но мысль о Рике Эмброузе остановила его руку.

Сердце билось уже не так согласно, Расс встал и открыл дверь. В душе он надеялся, что Эмброуз ушел домой и до окончания праздников избавил его от необходимости предпринимать какие-либо действия. Но дверь Эмброуза по-прежнему была приоткрыта. Рассу противен был даже свет, лившийся из-за двери. Три года назад, когда он в последний раз переступил порог этого кабинета, Эмброуз всадил Рассу нож в спину – обвинил в том, что Расс клеится к Салли Перкинс.

Расс закрылся в своем кабинете, сел и принялся молиться.

Царю небесный, я пришел к Тебе в поисках духа прощения. Ты и сам знаешь, что я уже нарушал Твои заповеди, следуя велению сердца, и я молю Тебя простить меня за то, что я желаю изведать больше радости в сотворенном Тобою мире, больше наслаждаться жизнью, которую Ты мне даровал. Сейчас мне нужно отыскать прощение в себе. Когда я сегодня ощутил порыв примириться с моим врагом, в сердце моем раздался голос Твоего Сына, и я позволил себе надеяться, что Ты явил мне волю Свою во Фрэнсис. Но порыв этот миновал. И теперь я боюсь, что за голос Твоего Сына принял влечение к Фрэнсис, эгоистичное желание поехать с нею в Аризону. Теперь я боюсь, что “примирение"" без любви в сердце лишь отягчит мои прегрешения перед Тобою. Я один с моей слабостью и сомнениями и смиренно молю Тебя вновь вселить в меня дух Рождества. Пожалуйста, помоги мне искренне захотеть простить Рика.

Он прекрасно знал, что не стоит ждать прямого ответа. Молитва – устремление души к Богу, сердечный порыв. И Бог ответит в его собственных мыслях (если вообще ответит). Нужно лишь терпеливо ждать и быть готовым услышать ответ.

Явившиеся слова ожгли его, точно кнутом: “Ты хотя бы догадываешься, как мне стыдно, что я твой сын?"" Из всех оскорблений, какие излил на него Клем, отмахнуться от этого оказалось тяжелей всего, поскольку оно намекало не только на слабость Расса к Фрэнсис. Неуважение к Рассу, годами копившееся в Клеме, сейчас прорвалось наружу. Прежде Расс списывал это неуважение на подростковый возраст, теперь же вдруг осознал, что унижение, которому подверг его Эмброуз, ранило не только его. Унижение это ранило и его сына. Просто он за своей болью этого не замечал. На унизительном собрании общины Клем заступился за него перед Салли Перкинс и Лорой Добрински: Расс знал и любил того Клема. Но с тех пор узнавал его все меньше и меньше. Клем наговорил ему лишнего в День благодарения, выступив защитником Бекки: сказал Рассу, чтобы дал ей самой решить, как поступить с наследством. И вот теперь собрался во Вьетнам. Что сталось с тем мальчиком, с которым они ходили на антивоенные демонстрации? Пусть даже в Клеме говорит юношеский максимализм, пусть даже его замечания о несправедливости студенческих отсрочек не лишены резона, что проку идти служить, когда война вот-вот завершится и он не спасет жизнь другого парня, а только угробит свою? Из принципа? Чушь. Он делает это, чтобы причинить боль отцу.

Как же сильно он задел гордость сына. Сам по себе Расс волен сколько угодно быть жалок, волен прятаться у себя в кабинете, таить злобу и пробираться по чердаку, чтобы не наткнуться на Эмброуза. Расс способен вынести свой позор, свести счеты с Богом. Но чтобы сын стыдился его? И он понял, что если думает лишь о Фрэнсис, то никогда искренно не простит Эмброуза, потому что мотивы его нечисты. Они безнадежно переплетены с желанием (выражаясь возмутительным словцом Клема) трахнуть Фрэнсис. Но что если простить Эмброуза в качестве подарка Клему? Чтобы стать отцом, более достойным уважения?

Полуприкрыв глаза, точно лелея эту хрупкую мысль, Расс вышел из кабинета и направился к ненавистной двери. Собрался с силами (или это Господь послал ему силы?) и постучал.

Тут же раздался ответ – отрывистое “да”.

Расс толкнул дверь. Сидящий за столом Эмброуз оглянулся через плечо и, судя по выражению лица, увидел не Расса, а окровавленный призрак.

– Нам надо поговорить, – сказал Расс.

– Э-э, конечно, – ответил Эмброуз. – Входи.

Расс закрыл дверь и сел на диван, на котором юная публика внимала советам. Диван был настолько продавлен, что колени Расса оказались выше головы. Он подвинулся на краешек, чтобы сесть повыше, но диван упорно принижал его перед Эмброузом. Расс опомниться не успел, как его охватила ненависть, несмотря на исполненные любви намерения. Охватила досада на то, что его вынуждают умалиться перед человеком вдвое его моложе. Не зря он три года избегал Эмброуза. Расс забыл об этом, лишь потеряв голову из-за Фрэнсис. Она понятия не имела, что просит невозможного.

– Пожалуй, – сухо произнес Расс, – для начала я должен извиниться.

Эмброуз сверлил его взглядом.

– Брось.

– Нет, я должен это сказать. Мне давным-давно следовало извиниться. Я вел себя как ребенок и прошу за это прощения. Я не жду, что ты меня простишь, но все равно прошу прощения.

Собственные слова показались ему фальшивыми. Он не только не ждал, что Эмброуз его простит, но и не нуждался в прощении. Расс старался затушить в себе ненависть, но за три года она усилилась не на шутку и от мыслей о Клеме лишь разгоралась.

– Чем могу быть полезен? – спросил Эмброуз.

Расс откинулся на спинку дивана, уставился в потолок. Ему хотелось уйти, но если сейчас сбежать, впору признать, что не видать ему ни Фрэнсис, ни уважения Клема. Он открыл рот, сам не зная, что скажет.

– Что ты обо всем этом думаешь?

– О чем?

– О тебе, обо мне, обо всей этой ситуации. Что ты об этом думаешь?

Эмброуз вздохнул.

– Я думаю, что это досадное недоразумение. Не стану отрицать, я считаю тебя виноватым, но понимаю, что пострадала твоя гордость. К моему сожалению, отчасти из-за меня. Я тогда перед тобой извинился. Если хочешь, могу опять извиниться.

– Брось.

– Тогда скажи, чем я могу быть тебе полезен.

За то время, что Расс не бывал в кабинете Эмброуза, там прибавилось знаков любви и обожания. Над столом висят стихотворения и записки девичьим почерком на страницах, вырванных из блокнота. Сотни снимков прикноплены внахлест, снизу выглядывают юные лица. Одну стену целиком, от пола до потолка, скрывают трафаретные афиши. Перышки, камни, резные палочки, клочки акварелей занимают две длинные полки. Чаша Эмброуза переполнилась.

– Сам не знаю, как это случилось, – произнес Расс. – Почему я так возненавидел тебя. Дело даже не в гордости: эта ненависть поглотила всю мою жизнь, и я не понимаю почему. Находиться в этом кабинете – сущая пытка. Единственное, что я могу сказать в свою защиту – что я не в силах этого преодолеть. Стоит мне задуматься о тебе хотя бы на пять секунд, и меня одолевает тошнота. Я даже смотреть на тебя не могу, меня тошнит от одного твоего вида.

Ни дать ни взять, маленькая девочка прибежала плакаться папе с мамой. Нехороший дядя Эмброуз меня обидел.

– Если тебя это хоть сколько-нибудь утешит, – откликнулся Эмброуз, – ты мне тоже не нравишься. Раньше я очень тебя уважал, а потом перестал.

Басовые вибрации вышли на крещендо и смолкли. Расс слышал восторженный рев публики, а значит, тот очень силен: ведь зал далеко. Ему бы утешиться тем, что ненависть обоюдна, но это лишь напомнило о неуважении Клема.

– Как бы то ни было, – сказал Расс, – мы не имеем права так вести себя в церкви. Это просто неприлично. Не знаю, как быть, но мы обязаны найти выход и общаться более… цивилизованно.

– Правильно сделал, что постучал ко мне. Смелый поступок.

– Господи боже мой. – Расс сжал кулаки. – Меня тошнит от таких разговоров. И эта легкая дрожь в твоем голосе, когда ты говоришь кому-то: “смелый поступок”. Можно подумать, ты у нас главный смельчак. И твое мнение самое важное.

Эмброуз рассмеялся.

– Хорошо, что ты это сказал. Смелый поступок.

– Я любил тебя, Рик. Я думал, мы друзья.

Ну вот, опять он говорит как обиженная маленькая девочка.

– Я ни о чем не жалею, – ответил Эмброуз.

– А я жалею. Теперь-то я понимаю, что это была не дружба, а сплошной обман. Я никогда не пытался стать пастырем молодежи, я в этом не силен. Потом в моей церкви появился ты, и ты прав, это задело мою гордость. То, что у тебя это так здорово получается. Зря я тебе завидовал, у меня ведь здорово получается много чего другого, что не получается у тебя. Но для меня все это вдруг словно утратило смысл.

– Да будет тебе известно, я с тех пор поднаторел в ремесле плотника и водопроводчика.

– Все равно тебе никогда не сравниться со мною. Я много чего умею и должен бы этим гордиться. Но стоит мне подумать о тебе, как все это теряет смысл.

Расс посмотрел на Эмброуза, поймал его взгляд и стремительно отвернулся.

– Я сочувствую тебе, Расс. Но вряд ли тебе это нужно.

– Ты прав, черт побери, мне это не нужно. Мне проще считать тебя говнюком. Кстати, по-моему, ты и есть говнюк. Ты оголтелый эгоист. И в “Перекрестках” ты ловишь кайф от своей власти. Ты балдеешь от того, что все смазливые девицы выстраиваются в очередь к тебе в кабинет. Ты еще больший лжец, чем я, но это неважно, потому что дети тебя любят. Ты правда им помогаешь, они еще слишком глупы и не видят тебя насквозь. Я ненавижу не только тебя, я ненавижу этих детей за то, что они тебя любят.

– А если я скажу, что меня тревожит ровно то же самое? Что я постоянно бьюсь над этими же вопросами?

– Получится интересно. Интересно представить, что ты, как и я, пытаешься быть хорошим, служить Богу, но все время сомневаешься в себе. Рассуждая логически, мне следует зацепиться за это и постараться тебя простить. Но стоит мне только представить не абстрактного человека, которого я должен простить, а твое лицо, и меня тошнит от ненависти. Как по мне, ты пытаешься усидеть на двух стульях. И властью своей упиваешься, и доволен собой за то, что тебя это беспокоит. Ведешь себя как говнюк и поздравляешь себя с тем, что имеешь “смелость” в этом признаться. А может, все люди так. Может, все люди каким-то образом ухитряются гордиться присущей им греховностью, но от этого моя ненависть к тебе не становится меньше. Наоборот. Я так тебя ненавижу, что начинаю ненавидеть все человечество, в том числе и себя. Сама мысль о том, что мы с тобой чем-то похожи, внушает мне отвращение.

– Ух ты. – Эмброуз покачал головой, точно слова Расса его изумили. – Я догадывался, что дело плохо, но чтобы настолько..

– Теперь понимаешь, с чем я все время борюсь?

– Да мне впору гордиться, что ты придаешь мне такое большое значение.

– Неужели? Я считал твой приход Вторым пришествием Христа. Я-то думал, тебе не привыкать к тому, что тебе придают большое значение.

– Но то, что ты сейчас говоришь, и как ты это говоришь… я никогда не слышал, чтобы в группе ты говорил вот так. С такой искренностью, с такой уязвимостью. Если б ты хоть раз так же раскрылся… Ты меня удивил.

– Да и черт бы с ним. Черт с тобой. Господи боже, Рик, ты никак хвалишь меня за честность? Да кто ты такой, чтобы меня хвалить? Я рукоположенный священник, я старше тебя в два раза! Прикажешь радоваться, что меня хвалит какой-то напыщенный говнюк из высшего среднего класса Шейкер-Хайтс? При том что мои похвалы ему абсолютно до лампочки?

– Ты меня не так понял.

– Я думал об Иосифе и его братьях. Ты не любишь, когда цитируют Писание, но, если ты помнишь, в Библии недвусмысленно сказано, кто злодеи. Старшие братья продали Иосифа в рабство, а все почему? Потому что завидовали ему. Потому что Господь был с Иосифом. В Книге Бытия несколько раз повторяется эта фраза: “И был Господь с Иосифом”. Тот был вундеркиндом, любимым сыном, и люди рассказывали ему сны, потому что у Иосифа был дар от Бога. Куда бы он ни пошел, люди вверялись ему, возвышали и восхваляли Иосифа. И его похвала значила для них ой как много. Когда я в юности читал Книгу Бытия, мне было ясно как день, кто тут плохой, кто хороший. И знаешь что? Теперь меня тошнит от Иосифа. Я всем сердцем сочувствую его братьям, потому что Господь их не выбрал. Это было предначертано, и им не повезло, но вот что невероятно: я так тебя ненавижу, что возненавидел и Бога!

– Вот это да.

– Я спрашиваю себя, чем прогневал Его, каких мерзостей натворил, что меня наказали тобой. Или таков был Его замысел, когда Он создал меня? И мне на роду написано быть плохим? Как прикажешь после этого любить Бога?

Эмброуз подался вперед, наклонился к Рассу.

– А ты подумай, – ответил он. – Давай оба подумаем. Что мне сказать, чтобы тебя не обидеть? Мне нельзя тебе посочувствовать, нельзя тебя похвалить, извиниться тоже нельзя. Похоже, ты любые мои слова обернешь против меня.

– Именно так.

– Тогда зачем ты пришел? Чего ты хочешь?

– Я хочу, чтобы ты стал тем, кем стать не можешь.

– И кем же?

Расс задумался над вопросом. Он дал волю чувствам и сейчас ощущал облегчение, хотя прекрасно знал, что будет дальше. Чуть погодя он сам ужаснется сказанному. Такой уж он человек, плохо это или хорошо. Наконец он сообразил, что ответить Эмброузу, и произнес:

– Я хочу, чтобы ты стал тем, кто хоть в чем-то нуждается. Кто ценит мою похвалу. Ты спрашиваешь, что мне сказать, чтобы меня не обидеть, – так скажи мне вот что. Скажи, что ты любил меня, как я любил тебя.

Эмбоуз выпрямился.

– Не бойся, – продолжал Расс. – Даже если ты это скажешь, я все равно тебе не поверю. Ты никогда меня не любил, и нам обоим это известно.

Расс зажмурился, испугавшись, что сейчас расплачется, как девчонка. До чего же несправедливо, что его покарали за любовь к Эмброузу. И за любовь к Клему. Даже за любовь к Мэрион, потому что это он любил ее, а она лишь позволяла себя любить, и ей-то, похоже, он обречен причинить боль. Разве тем, что он способен на любовь, которая и составляет суть проповеди Христовой, он не заслужил хотя бы чуточку хвалы от Бога?

– Подожди меня здесь, – сказал Эмброуз.

Расс слышал, как тот поднялся и вышел из кабинета. Даже в худшие дни – особенно в худшие дни – боль открывала ему путь к благодати Господней. Теперь же он не видел в ней награды. Он не вправе рассчитывать на то, что в награду сможет позвонить Фрэнсис, поскольку не справился с задачей, которую она поручила ему.

Вернулся Эмброуз с церковным блюдом для пожертвований. Опустился на корточки, поставил блюдо на пол, и Расс увидел, что в блюде вода. Эмброуз развязал шнурки рабочих ботинок Расса. Тот купил их в “Сирзе”.

– Подними ногу, – попросил Эмброуз.

– Не надо.

Тогда Эмброуз сам поднял его ногу и снял с него ботинок. Расс поморщился, но Эмброуз не выпустил его ногу и снял с него носок. Ритуал был слишком священен, слишком много ассоциаций с Библией приходило на ум, и Расс не решился оттолкнуть Эмброуза.

– Рик… Ну правда.

Эмброуз сосредоточенно снял с него второй ботинок и носок.

– Ты что, на самом деле хочешь сыграть в Иисуса? – спросил Расс.

– Следуя этой логике, все, что мы делаем, стремясь Ему подражать, грандиозно.

– Я не хочу, чтобы ты мыл мне ноги.

– Это не Он придумал. Скорее этот жест смирения имел более общий смысл.

Вода в блюде оказалась холодной – видимо, из питьевого фонтанчика. Расс бессильно наблюдал, как коленопреклоненный Эмброуз со свисающими на лоб волосами омывает сперва одну его ногу, потом другую. Эмброуз взял со спинки кресла фланелевую рубашку и аккуратно вытер ноги Расса. Затем, подавшись вперед, взял Расса за руку.

– А теперь что ты делаешь?

– Молюсь за тебя.

– Не нужны мне твои молитвы.

– Значит, я молюсь за себя. Заткнись уже.

Рассу хватило ума не молиться о том, чтобы справиться с ненавистью, – он пытался сто раз, и все тщетно. Но при виде руки, сжимавшей его ладонь, его охватило умиление. Тонкой, поросшей черным волосом, такой молодой руки. Эта обычная рука, рука молодого человека, напомнила ему о Клеме. Грудь Расса содрогнулась от рыданий. Эмброуз крепче стиснул его пальцы, и Расс уступил его слабости.

Он плакал, должно быть, минут десять, Эмброуз сидел у его ног. Расс вновь ощущал в себе благодать Христа – самый смысл Рождества. Он забыл, как это приятно, но теперь вспомнил. Вспомнил, что, когда купался в Божьей благодати, достаточно было просто пребывать в ней, чувствовать ее радость, не думать ни о чем, просто быть в ней. Наконец Эмброуз выпустил его ладонь, но Расс сжал его руку. Ему хотелось продлить этот миг.

Эмброуз унес блюдо для пожертвований, Расс надел носки, обулся. Прежде ему случалось чувствовать благодать (в основном в отрочестве и в юности, в двадцать с небольшим), и всякий раз в уме его воцарялась спокойная ясность, сродни тишине раннего утра, которую вот-вот нарушит житейская суета. Теперь Расс с такой же ясностью принял, что Господь с Эмброузом.

– Мне стало легче, – объявил Расс, когда Эмброуз вернулся.

– Тогда я больше не скажу ни слова. Не будем портить такую минуту.

Расс встал и немедля вспомнил, что его заклятый враг невелик ростом. Эмброуз смахивал на длинноволосого мальчишку с накладными усами, точно от карнавального костюма мексиканского бандита. Расс подозревал, что ненависть к Эмброузу лишь смягчилась, но не исчезла, но ясность пока еще не оставила его. Он уже не завидовал детским дарам на полках. На нижней полке лежало длинное перо, наверняка из Аризоны, перо из хвоста ястреба. Расс взял его в руки, покрутил в пальцах очин. Лучше ничего не иметь. Лучше жить как навахо – дине, как они себя называют, в Дине Бикейя, меж четырех священных гор. У дине ничего нет. Хоганы их почти пусты. Даже в лучшие времена, до появления европейцев, навахо не имели почти ничего. Но в духовном смысле Расс не знал народа богаче.

– Я хочу поехать в Аризону, – сказал он.

Бекки в буквальном смысле шла по следам Лоры. За аптекой Бекки увидела отпечатки подошв, которые вели к деревянной лестнице. На верху лестницы, возле обшарпанной двери, она обернулась, чтобы убедиться, что Клем не идет за ней. Она очень боялась Лоры, но времени терять было нельзя. Бекки постучала в дверь. Не услышав ответа, постучала снова, дернула за ручку. Дверь оказалась не заперта.

Бекки шагнула за порог, очутилась на кухоньке и увидела Лору: та в косухе сидела на коленях на оранжевом коврике с грубым ворсом. Лора засовывала в чехол нейлоновый спальник. За ней на полу валялись туалетные принадлежности, книги и армейский рюкзак, из которого торчал рукав свитера. От электрообогревателя пахло горелой пылью.

– Лора!

Лора застыла, не обернувшись.

– Я понимаю, ты не хочешь меня видеть, – продолжала Бекки, – но речь не обо мне. А о музыкальной карьере Таннера. Ему очень нужно, чтобы ты выступила сегодня. Пожалуйста, помоги ему.

– Пошла на хуй отсюда.

– Я говорила с агентом. Я говорила с Гигом, и знаешь, почему он приехал? Ради тебя. Потому что ты замечательно поешь. Я понимаю, тебе больно, но… Гиг очень хочет тебя послушать.

– “Я понимаю, тебе больно”, — детским голоском передразнила Лора, рывком запихнула спальник в чехол и затянула завязки.

– Прости. – Бекки двинулась к ней. – Мне жаль, что так получилось. Если бы я только знала вчера, что есть правильный путь. И как правильно жить. Я была на неверном пути.

– Возблагодарим же Иисуса за то, что указал тебе путь.

Бекки постаралась не раздражаться.

– Я лишь хочу сказать, что не стоит отыгрываться на Таннере. Это я виновата, а вовсе не он. Неужели тебе жалко уделить ему всего час, когда ему так нужна твоя помощь?

– Жалко.

– Почему?

– Потому что я ухожу. Уезжаю в Сан-Франциско.

– Я говорю про сейчас.

– А я и уезжаю сейчас.

– Сейчас? Там снегу по колено.

– Лучшее время для автостопа. Все готовы помочь незнакомцу.

Лора ослабила ремни рюкзака, пропихнула под них спальник. Таннер был прав: решимости ей не занимать.

– Я надеялась, – не сдавалась Бекки, – что он тебе все-таки дорог, ведь вы были вместе довольно долго…

– Четыре года, подруга.

– Разве ты не желаешь ему добра?

Лора взглянула на нее сквозь розовые очки.

– Ты ненормальная?

– Нет, я понимаю, ты на него злишься. Я понимаю, что поступила плохо. Но мы обе любим Таннера…

– Что ты говоришь. Так ты его любишь?

– Кажется, да.

– Как мило.

Лора порылась в косметичке и швырнула Бекки в лицо какой-то предмет. Бекки успела его поймать. Закатанный до середины тюбик зубной пасты. Но потом она заметила слово “Гайнол” и бросила тюбик на пол. Это не зубная паста.

– Это тебе подарочек, – сказала Лора. – Хотя… Ой. Ты, наверное, пьешь таблетки.

Бекки вытерла руки о пальто. У нее было такое чувство, будто она их замарала.

– Вряд ли чирлидершу это волнует, но ты ведь понимаешь, что тем самым превращаешь себя в мужскую обслугу? Ради их удовольствия губишь свои гормоны? Хрену только того и надо, чтобы давали без проблем. Даже Таннер пытался уговорить меня пить таблетки. А после тебя пожалеет, что вообще со мной связался.

В комнате было прохладно, но Бекки прошиб пот. К горлу подступила тошнота, как в детстве, когда Бекки укачивало в машине, перспектива секса маячила перед ней, как горная дорога, сотни поворотов, на которых затошнит еще сильнее. Она девушка Таннера: Бекки сама села в эту машину, но теперь пожалела, что та летит так быстро.

– Я имела в виду, – нетвердым голосом проговорила Бекки, – ему правда нужно, чтобы ты сегодня выступила.

– Погоди. Погоди. – Глаза за розовыми стеклами прищурились. – Ты когда-нибудь занималась сексом?

– Что?

– Бог ты мой. Разумеется, не занималась. Нет, пожалуйста, нет, в Библии сказано, что тебе нельзя трогать меня там. – Лора засмеялась. – Но нашего мальчика вряд ли остановит, что ты ходишь в церковь. Он христианин резвый. Будь к этому готова.

Холодный пот дурноты.

– Ой нет, надеюсь, ты не готова. Надеюсь, вы с ним будете разве что петь гимны, а большего ты не позволишь. Так ему и надо.

– Пожалуйста, – проговорила Бекки. – Нам надо идти. Там агент, он приехал тебя послушать, и я думаю… нам надо идти.

– Это тебе надо идти, причем на хуй отсюда.

– Лора, пожалуйста.

Лора вскочила на ноги, подошла к Бекки. Та рухнула на колени – почему, сама не знала. То ли не хотела быть выше Лоры, то ли это была мольба. Но, вновь обнаружив, что стоит на коленях, Бекки склонила голову и сложила руки. “Пожалуйста, помоги Лоре, – молилась она. – Пожалуйста, прости меня”.

– Что за хрень? – взвизгнула Лора. – Ты издеваешься надо мной, что ли?

Бекки сидела, опустив голову. Сверху донеслось бормотание, и холодная рука вцепилась ей в волосы, зажала их в кулаке, нарушив ее телесную неприкосновенность, дернула, пытаясь поднять Бекки с пола. Бекки почувствовала, что у нее выдрали клок волос, но все равно не встала. Кулак разжался. В следующий миг ей врезали по уху. Удар был сильный, тыльной стороной кисти, у Бекки искры из глаз посыпались. От следующего удара она так дернула головой, что задрожали мозги: она едва не вывихнула шею. Но унижение от насилия оказалось сильнее боли. Бекки никто никогда не бил. Она зажмурилась, стараясь не прерывать молитву.

Лора тоже упала на колени. Коснулась пальцами уха Бекки, которое горело и саднило, точно с него содрали кожу.

– Прости. Тебе больно?

Господи, пожалуйста. Господи, пожалуйста.

– Я… черт. Я ничем не лучше моего старика.

Заслышав в голосе Лоры новые ноты (возможно, это был ответ на молитву), Бекки почувствовала: что-то шевельнулось в душе, открылось, как недавно в алтаре. Бог по-прежнему здесь. Бекки сосредоточилась, не желая утратить связь с Ним. Но Лора вновь заговорила:

– Ты же знаешь об этом? Таннер тебе сказал?

Бекки покачала головой.

– Он тебе не сказал, почему я переехала к нему? К его родителям?

Бекки понятия не имела, что Лора жила у Эвансов. И уж тем более – почему.

– Я знаю, каково это, когда тебя бьют, – продолжала Лора. – Прости, что я ударила тебя.

– Ничего страшного. Я тоже перед тобой виновата.

– Именно это чувство и внушал мне мой старик. Будто я сама виновата. – Лора коснулась плеча Бекки. – Тебе не очень больно?

– Нет.

– Ладонью можно так врезать, что человек останется калекой. Я вот почти оглохла на одно ухо. А заметила это мама Таннера. Она была моей учительницей по фортепиано, но теперь она мне как мать. Та, другая… с ней мне противно находиться в одной комнате. Он ее по-прежнему бьет, и она по-прежнему думает, что сама виновата.

Бекки переполняла благодарность – Богу – за то, что Лора подобрела, но под благодарностью зарождалась обида на Таннера. Он не сказал, что Лору бил отец, что Лора живет с ним и его родителями, что она ему почти как сестра. Знай Бекки, в какую воду лезет, вела бы себя осмотрительнее. Теперь вот наделала дел – отчасти по своей вине, но отчасти и по вине Таннера.

– Мне очень жаль, – сказала она.

– Да это только левое ухо.

– Я имею в виду все сразу. Мне жаль, что так получилось. Я думаю… может, мне лучше уйти. Оставить вас обоих в покое.

– Поздно, подруга. Он в тебя влюбился.

Бекки снова замутило, как в машине.

– Я спросила его в лоб, – добавила Лора. – И он признался.

– Но это лишь потому, что я на него вешалась. Если я уйду…

– Ничего не выйдет.

– Он все еще любит тебя. И если я…

– Разобьешь ему сердце и уйдешь? Это будет мудацкий поступок. Впрочем, я не удивлюсь.

Зазвонил телефон – громко и как-то сердито. Телефон висел в кухоньке на стене. Лора безразлично оглянулась на него.

– Если кто и уйдет, так это я, – сказала она. – Давно пора. – Она встала и добавила: – Прости, что я тебя ударила.

Она вернулась к рюкзаку, телефон сердито надрывался. В семействе Бекки не ответить на звонок считалось недопустимым, она вскочила и взяла трубку. Таннер спросил, перекрикивая гул толпы:

– Бекки? Что ты делаешь? Я тут… Гиг… нам пора выступать. Что ты делаешь?

– Подожди, ладно? – Она прижала трубку к груди, поднесла ее Лоре. – Это Таннер, – сказала Бекки. – Им пора начинать. Пойдем? Ну пожалуйста.

Лора, помедлив, раздраженно махнула рукой в знак согласия; она нипочем не согласилась бы, не ударь она Бекки, а этого не случилось бы, если бы та не рухнула на колени и не стала молиться, а этого не случилось бы, если бы дух Христов не привел ее в квартиру Лоры, а этого не случилось бы, если бы Бекки в алтаре не нашла Бога, а этого не случилось бы, если бы она не накурилась марихуаны, – и вся эта цепочка событий показалась Бекки, спускавшейся вслед за Лорой по заснеженной лестнице за аптекой, самым дивным доказательством того, что пути Господни неисповедимы. Она совершала дурные поступки, смиренно приняла наказание – и получила награду. Бекки чувствовала, что для нее начинается новая жизнь – жизнь по вере.

– Полный идиотизм, – сказала Лора, когда они шагали по тротуару. – Надеюсь, ты понимаешь, чего мне это стоит.

Холодный воздух жег отбитое ухо Бекки. Она боялась сказать слово: вдруг Лора передумает.

Толпа в зале нетерпеливо ждала, когда на залитой тусклым лиловым светом сцене появятся музыканты. Лора сразу направилась за кулисы, Бекки остановилась у входа в зал. Заметив опустевшие столы с угощеньем, поняла, как заблуждалась ранее, полагая, что уже пришла в себя: тогда она была еще под кайфом. И с досадой вспомнила о Клеме.

К Бекки неторопливо подошел улыбающийся Гиг Бенедетти.

– Вот мы и встретились снова.

– Ага, привет.

– Не могу сказать, что доволен здешним уровнем организации. Я имею в виду, он оставляет желать лучшего.

– Лоре нездоровилось.

Кажется, одна из библейских заповедей запрещает лгать? Даже если и нет, правда все равно выяснится. Бекки подумала, что, раз она уже сделала одно удивительное дело, ничто не мешает ей сделать другое.

– По правде говоря… – начала она. – По правде говоря, причина вот в чем. Лора уходит из группы.

Гиг засмеялся.

– Серьезно?

– Э-э, да.

– Я приехал послушать выступление вокалистки.

– Понимаю. Но я слышала, как они играют без нее: так даже лучше. Таннер прекрасно солирует, когда не с кем делить сцену. Это его группа, а не ее.

– Возможно, вы к нему необъективны?

Бекки инстинктивно подняла руку, высвободила волосы из-под воротника пальто и роскошно ими тряхнула: вряд ли Господь ее осудит. Она же не виновата, что Гиг назвал ее симпатичной.

– Если хотите знать правду, – ответила она, – Лора уходит из-за меня. И мне будет очень стыдно, если из-за меня вы не заключите с ними контракт. – Так же инстинктивно она произнесла это с болью в голосе. И вновь тряхнула волосами. – Я вовсе не прошу вас об одолжении, просто Таннер действительно стремится стать профессиональным музыкантом, а Лора всего лишь любитель.

Гиг прищурился.

– И что вы предлагаете?

– В каком смысле?

– Почему со мной говорите вы, а не он?

– Не знаю. Но… если вы заключите контракт с группой, мы с вами будем видеться часто.

Чтобы эта фраза считалась флиртом, Бекки следовало посмотреть ему в глаза, но это оказалось выше ее сил.

– Веский аргумент, – ответил Гиг.

Метель сменилась морозцем, показалось звездное небо. В доме было темно, но снег на подъездной дорожке бороздили новые следы. Шагая по ним к двери, Клем учуял табачный дым. Клем остановился, принюхался. Сигареты кончились: после ссоры с отцом он докурил пачку. В Нью-Проспекте он вообще собирался бросить, но это было до того, как Бекки послала его к черту.

Табачным дымом пахло из дома. На крыльце, на ларе с дровами, в мешковатом пальто сидела… мать? Клема подмывало пройти мимо нее в дом и лечь спать. Но он понимал, что отец прав: он не думал о чувствах матери, когда писал призывной комиссии. И что еще хуже, Клем понимал: он должен прямо сейчас сообщить ей о том, что сделал. Пусть лучше узнает от него, чем от старика.

Он направился к дому по своим же следам. Когда он приблизился к крыльцу, мать уже не курила и встала с ларя.

– Милый, а вот и ты, – сказала она.

Он наклонился, получил дымный поцелуй. Клем знал, что мать в юности курила, но это было тридцать лет назад.

– Да, – произнесла она. – Я курила. Ты меня поймал.

– Вообще-то… дашь сигарету?

Она рассмеялась.

– Это уже смешно.

Он не понял, что она имеет в виду, но лучше пусть смеется, чем читает нотации.

– Я брошу, – пообещал он. – Завтра же. Но… всего одну?

– Сколько же всего я не знала. – Она покачала головой, полезла в карман. – С фильтром? Без фильтра?

Клему не терпелось закурить, и он взял сигарету из открытой пачки. “Лаки страйк” без фильтра. В арктическом воздухе дым казался абстрактным и почти безвкусным. Клем вперился в белую улицу, стремясь стать абстрактным, как дым, и рассказал матери о письме и о причинах, побудивших его отправить.

И лишь договорив, повернулся посмотреть, как она приняла эту новость. Мать держала кофейную чашку с окурками. Словно проснувшись оттого, что он замолчал, она заглянула в чашку. Казалось, чашка ее удивила. Мать протянула ее Клему и сказала:

– Я в дом.

Он сам не знал, чего ждал, но все-таки рассчитывал хоть на какой-то ответ. Клем затушил сигарету и следом за матерью вошел в дом. Вещи его лежали у подножия лестницы – там же, где он их оставил. Гирлянды на елке не горели.

На кухне мать склонилась к шкафчику, который открывали редко.

– Мам, у тебя все хорошо?

Она выпрямилась, в руках у нее была бутылка скотча.

– А почему ты спрашиваешь? Потому что у меня в руках бутылка? Ну да, вот так. – Она засмеялась, наклонила бутылку над стаканом. Скотча вылилось от силы на дюйм. Мать выпила. – Что ты хочешь, чтобы я сказала? Что я рада, что мой сын хочет пойти на войну?

– Я лицемерить не стану.

Она опустила подбородок, впилась в Клема скептическим взглядом, точно предлагала ему взять свои слова обратно. Но он этого не сделал, и она снова склонилась к шкафчику.

– Я не могу об этом думать, – ответила она. – Не сегодня. Если ты хочешь, чтобы следующие два года я каждый час дрожала за тебя, дело твое. Конечно, по-хорошему ты мог бы и предупредить, но… дело твое.

Звенели бутылки, мать изучала выцветшие этикетки.

– Твоего отца это убьет, – добавила она. – Думаю, ты и сам знаешь.

– Да, мы виделись в церкви. Он очень разозлился.

– Он в церкви?

Клему живо вспомнилась миссис Котрелл и как она поманила отца пальцем. Старику он ничего не должен, но решил пощадить чувства матери.

– Он был с прихожанкой, – осторожно ответил Клем. – Мы откапывали ее машину.

– Дай угадаю. Фрэнсис Котрелл?

Клем не поверил своим ушам, когда мать произнесла это имя. Быть может, она закурила и решила выпить, потому что узнала о миссис Котрелл, подумал Клем. Быть может, матери известно даже больше, чем ему.

– Хочешь чего-нибудь? – спросила она. – Поесть? Выпить? Тут еще остался бурбон. И какой-то древний вермут.

– Я бы съел сэндвич.

Мать встала, прищурясь, посмотрела на остатки в бутылке.

– Ну почему так? Почему, когда человеку наконец нужно выпить, в доме ни одной полной бутылки? Вряд ли это случайность. Будь это случайность, не все бутылки были бы пусты.

С матерью явно что-то творилось.

– Хотя какое там, – продолжала она. – Подозреваю, это твой брат. – Она вылила в свой стакан остатки спиртного. – Как подумаю, сердце рвется. Получается, он возвращался, отпивал по чуть-чуть, но не мог оставить пустую бутылку. Словно проверял, сколько можно выпить, чтобы бутылка не считалась пустой. Даже не знаю, смеяться или плакать.

Клем не понимал, почему мать в таком состоянии. Теперь, когда он сообщил родителям о своем решении, в относительном тепле дома силы покинули его. Он уселся за кухонный стол, уронил голову на руки. Думал, провалится в сон, но сон больше не шел. Он так измучился, что не мог заснуть. Слышал, как мать наливает себе еще выпить, открывает холодильник, звенит посудой. Слышал, как она ставит на стол тарелку.

– Тебе надо поесть, – сказала мать.

Клем с огромным трудом разогнулся. На тарелке лежал сэндвич: ржаной хлеб с ветчиной и сыром. Клем был благодарен матери за сэндвич, но его тошнило от усталости, и есть совсем не хотелось. Он вспомнил гренки с корицей, которыми утром кормила его Шэрон, вспомнил, как она много раз жарила ему яичницу. Вспомнил, как она радовалась его приходу, как мечтала о будущем с Клемом. Боль в глазах сделалась нестерпимой.

– Клем, солнышко, милый, что случилось? Почему ты плачешь?

Клем захлебывался отчаянием и не мог выразить его иначе. Мать обняла его, он пытался сохранить крупицы силы и достоинства. Но их не осталось.

Примечательно, что, когда слезы высохли, сэндвич показался ему куда соблазнительнее. И захотелось курить. Те же желания возвращались после сексуальной разрядки.

– Ты мне расскажешь, что случилось? – спросила мать. – Ты не хочешь идти в армию?

На столе лежала оставленная кем-то салфетка. Клем высморкался в нее, мать села напротив. В стакане ее бурел вермут.

– Завтра же позвоним в призывную комиссию, – предложила мать. – Скажешь им, что передумал. Никто из-за этого не перестанет тебя уважать.

– Нет. Я просто устал.

– Но это влияет на твои решения. Может, тебе отдохнуть, все-таки это глупость какая-то.

– Ничего не глупость. Это единственное, в чем я уверен.

Мать промолчала, и Клем понял, что огорчил ее. Она никогда не диктовала ему, что делать, лишь предлагала решения, надеясь, что он сочтет их разумными.

– Помнишь, что ты мне сказала? – спросил Клем. – Что секс без обязательств – это дурно?

– Что-то в этом роде, да.

– Так вот я был с девушкой. С женщиной. И это чудесная штука.

Мать распахнула глаза, точно он ткнул ее иголкой.

– Но ты была права, – продолжал Клем. – Секс без обязательств ранит чувства. Так и вышло. Я ранил ее чувства.

Отчаяние вновь поднялось в его душе, и мать взяла его за руку. Клем забрал у нее свою руку, чтобы не расплакаться.

– Мы расстались, – сказал он. – Сегодня утром. Точнее, я ушел от нее. Она не хотела расставаться.

– Ох, милый.

– Иначе было нельзя, я же бросил университет.

– Тебе не обязательно бросать университет.

– Я жестоко поступил с ней.

Отчаяние завладело им целиком. Клем силился справиться с ним, мать встала и подошла к плите. Он услышал треск, почуял дым. Клему так странно было видеть мать с сигаретой, что он позабыл отчаяние.

– Ты не хочешь выйти на крыльцо?

– Нет, – ответила мать. – Это и мой дом.

– Почему ты куришь?

– Извини. Сегодня то одно, то другое. Извини, если тебя это задевает. Мне жаль, что… как ее зовут?

– Шэрон.

Мать сделала глубокую затяжку.

– Мне трудно это понять. Если ты был с ней счастлив, зачем бросаешь университет?

– Потому что мой номер в лотерее – девятнадцать.

– Но почему именно сейчас? Почему бы не подождать еще семестр?

– Потому что я только о ней и думаю, учиться не могу. Пока я там, мне хочется только быть с ней.

– Значит… – Мать нахмурилась. – Ты бросаешь университет, чтобы сбежать от нее?

– У меня средний балл – четыре. Я не заслуживаю отсрочки.

– Нет-нет-нет. Ты ошибаешься. Ты ее любишь?

– Неважно.

– Ты ее любишь?

– Да. То есть… да. Но это уже неважно. Поздно.

Мать подошла к раковине, сунула сигарету под воду.

– Никогда не поздно, – возразила она. – Если ты любишь ее, а она любит тебя, не бросай ее. Все просто. Не беги от той, кого любишь.

– Да, но…

Мать резко развернулась. Глаза ее горели странным огнем.

– Это неправильно! Это самый дурной поступок!

Прежде Клем никогда ее не боялся. Мать и мать, милая, маленькая, вроде всегда тут, но как будто ее и нет. Испуг его лишь усилился, когда она подошла к телефону, висевшему на стене у двери столовой, сняла трубку и сунула ему под нос.

– Позвони ей.

– Мам!

– Просто позвони. Тебе станет легче. Я хочу, чтобы ты позвонил ей и извинился. Пожалуйста. Она простит тебя, вот увидишь.

Из трубки доносились медленные гудки. У матери дрожала рука.

– Шэрон у родителей? Она тоже уехала домой?

– Кажется, завтра уезжает.

– Так скажи, что ты возвращаешься и хочешь ее видеть.

Я тебя отпускаю.

– Мам, Рождество же.

– И что? Езжай, я не возражаю. Ну серьезно, неужели тебе хочется остаться? Здесь? – Рукой с телефонной трубкой мать обвела комнату. – Вот в этом!

В голосе ее сквозило такое отвращение, что Клем поразился. Но мать права. Ему и правда не хотелось оставаться, тем более после того, что сказала ему Бекки.

– Я не успею, – сказал он. – Утром она уезжает.

Трубка разразилась частыми гудками.

– Так поезжай сейчас, – ответила мать.

На вопрос, почему Перри поздно вечером очутился в бедном районе, в бесперспективной части Нью-Проспекта, где улицы жалких домишек упираются в железнодорожную насыпь, можно было ответить лишь в самом узком прагматическом смысле. Высшее “почему” требовало построения логических конструкций, бессмысленность которых теперь была очевидна. Перри шел по Терминал-стрит, снег скрипел под подошвами, и ему казалось, будто его преследует ширящийся черный кратер. И пока тот не настиг его и не поглотил, надо дойти до дома, порог которого Перри уже не надеялся переступить. Но в теперешней ситуации простительно там появиться.

Кратер разверзся после того, как Перри признался матери, что торгует наркотиками. И хотя признание было лишь стратегическим ходом, стремлением заручиться ее поддержкой против отцовского гнева, если его прегрешения выплывут на свет божий, он изготовился лить слезы, к чему с удивительным успехом прибегал в “Перекрестках”, чтобы его простили. Но мать словно и не рассердилась. Она не ругала его, даже вопросов не задавала. И когда, оставив мать с сигаретой на чердаке, Перри направился вниз, он чувствовал себя беззащитным перед обнаружившимся ментальным кратером.

Он шагал сквозь метель к дому Анселя Род ера. Уж сегодня-то можно накуриться. Перри представлял, как будет затягиваться косяком в надежном уединении крытого уличного бассейна Родеров, предвкушал, как намеренно и значительно превысит свою норму, как впадет в прострацию, изгоняющую мысли о будущем, и чувствовал стояк, становившийся тем сильнее, чем охотнее Перри представлял, как, удолбавшись, примется ублажать себя в ванной комнате, которую Родер делил с сестрой, тощей, не носившей лифчика Аннетт, когда та приезжала домой из колледжа. Аннетт, студентка третьего курса Гриннелла, отличалась ехидством, а рябое маслянистое лицо лишь добавляло ей шарма. Перри она казалась практически идеалом женской красоты – и недоступной, как галактика Андромеды.

К смущению Перри, дверь ему открыла сама Аннетт. Он не нашел в себе сил посмотреть ей в лицо и едва выдавил просьбу позвать Анселя. Дешевая куртка, дебильные галоши, очевидная потребность – ни дать ни взять, омерзительный червяк. Ему оставалось лишь дожидаться, пока она отвернется. Желание накуриться и остаться одному, запереться в ванной, было почти нестерпимым. В открытую дверь он видел оранжевое мерцание в камине Родеров. Камин был огромный, под стать особняку, и горели в нем такие длинные поленья, каких Перри нигде не видал.

Босой Родер вышел к нему с таким видом, точно заранее злился на Перри.

– Чего тебе?

– Я хотел бы войти, – сказал Перри. – Если можно.

– Не сейчас. Мы играем в канасту.

– В канасту?

– Праздничная традиция. На самом деле очень интересная игра.

– Вы с родителями играете в карты?

– Да. И поем старые рождественские гимны.

Семейство Родеров было еще менее дружным, чем Хильдебрандты. И то, что они проводят время вместе, показалось Перри аномалией, сравнимой размерами с космической несправедливостью. Перри, не глядя, чувствовал, как за спиной ширится черный кратер.

– Ладно, – сказал Перри. В горле комом стояла обида. – Тогда удели мне минутку, я сегодня допустил ошибку. Просчет.

– Ну правда, чувак. – Роджер хотел было закрыть дверь. – Сейчас не время.

– Может, сбегаешь принесешь мне один из пакетов? Помоги другу.

– Мы играем в канасту.

– Ты уже говорил. Хочешь, я тебе заплачу?

Родер скривился, точно этот червь внушал ему отвращение.

– Ну Ансель! Когда я к тебе так приходил?

– Ты совсем уже, что ли?

– Да, зря я заикнулся о деньгах. Я ошибся, прости.

Родер захлопнул дверь перед его носом. В каких-нибудь пятидесяти футах – близко, но не достанешь, – в комнате Родера, в комоде лежали три унции конопли, не лучшего качества, разве что торговать на школьном дворе, но Перри сейчас сгодилась бы и такая, и космос не виноват. Он сам обидел Родера. Предложив ему сегодня сделку, Перри обнажил правду, на которую прежде в добродушном расположении от совместного кайфа, щедрости Родера и умения Перри его веселить можно было не обращать внимания. Правда заключалась в том, что он любит не Родера. Он любит наркотики.

Преследуемый кратером, Перри направился к Первой реформатской. Из всех его друзей, у кого могла оказаться трава, в “Перекрестки” не ходил только Родер: вся надежда теперь на концерт. Его мать в юности сошла с ума. Ее упекли в психушку, ее отец утопился, и она сообщила об этом Перри — сообщила о двух исходах, что таились в его голове за дверцей, которую он не позволял себе открывать даже в самые бессонные ночи. Но при этом каким-то рентгеновским зрением, телекинезом прозревал сквозь запертую дверь, потому что услышанное от матери ничуть его не удивило. Эти исходы внушали ему омерзение, но не ужас: ему знакомы их облики.

Больше он ничего ей не расскажет. Ни теперь, ни в будущем. В каком-то смысле кратер, от которого бежал Перри, олицетворял его мать.

Он надеялся застать всю компанию на церковной парковке, но опоздал, парковка пустовала. В зале, с краю толпы, бывшие участники “Перекрестков” блаженно-небрежно отплясывали под инструментальную импровизацию в “Деревянных кораблях”[35] в исполнении какой-то группы; Перри по общему виду и по названию на афишах, которое сам же и выводил по трафарету, узнал “Ноты блюза”. Сквозь меняющиеся проходы в толпе он заметил пресловутую Лору Добрински, которая, хмуро склонившись над синтезатором, прилежно брала синкопы, заметил высокого гитариста с копной афро, слабо шевелившего губами в такт риффам, и Таннера Эванса: тот потряхивал волосами, как рок-звезда, и размашисто бил по струнам. Группа звучала нота в ноту, как “Кросби, Стиллз и Нэш” на первой пластинке, и публика, к сожалению, упивалась этим. Не считая танцующих девиц, Перри видел лишь затылки, кивающие в такт. К горлу подступило разочарование, но тут кто-то коснулся его плеча.

Это оказался Ларри Котрелл, самый бесполезный из всех его знакомых. Ларри как-то по-дурацки уложил волосы, зачесал их наверх, отчего весь его вид – джинсовка, прямые вельветовые брюки, туристические ботинки – тоже казался пижонским. Он раскинул руки, точно, боже мой, рассчитывал на объятие. Перри отвернулся к сцене, вытянул шею, притворяясь, будто увлечен выступлением. Он признался матери, что торгует наркотиками, родительское разоблачение ему уже не грозило, следовательно, и Ларри опасаться нечего.

“Мы ухооодим, – неслось со сцены. – Мы не нужны вам".

Ларри, ничуть не смутившись, крикнул Перри в ухо:

– Где ты был?

Перри, как во время шахматной партии, сообразил, что, если не предпринять решительные шаги, эта мелкая пешка будет преследовать его по пятам, затрудняя поиск наркотиков. Его вновь охватило ощущение космической несправедливости. И вновь он подумал, что винить в этом вправе только себя.

Как быть? Решительный ход явился ему, как на шахматной доске, и Перри объял трепет: осмелюсь ли? Он поманил Ларри за собой в опустевший вестибюль, и Ларри охотно повиновался.

– Я вот что придумал, – сказал Перри.

– Что, что? – спросил Ларри.

– Давай напьемся.

Ларри тут же принялся теребить сальные крылья носа.

– Ладно.

– У твоей матери ведь есть бар?

Пальцы терли кожу. Ноздри вдыхали кожное сало. Глаза круглились.

– Иди домой, – продолжал Перри, – и возьми из бара что-нибудь, чего она не хватится, трипл-сек или мятный ликер. Сгодится любая более-менее полная бутылка.

– Угу, э-э-э… а как же правила?

– Спрячешь бутылку в сугробе, она не замерзнет. Сделаешь это ради меня?

Ларри явно испугался.

– Тогда пойдем вместе.

– Нет. Это вызовет подозрения. И не торопись, я тебя дождусь.

– Ну не знаю…

Перри схватил свою пешку за плечи, взглянул Ларри в глаза.

– Иди и сделай. Потом сам же спасибо скажешь.

Видя свою власть над Ларри, Перри почувствовал, как отодвигается край кратера. Отказавшись от мысли стать хорошим, он даже ощутил нечто вроде облегчения. Стоя в дверях, Перри смотрел, как Ларри торопливо пересекает парковку.

Лора Добрински, уже за церковным кабинетным роялем, во все горло орала песню Кэрол Кинг. Перри вернулся в зал и принялся пробираться сквозь толпу, то и дело останавливаясь и обнимаясь с парнями и девушками из “Перекрестков” – с девицей, которая призналась, что восхищается его словарным запасом, и с той, которая подначила его открыто выражать чувства, и с той, с которой они, к всеобщему одобрению, разыграли экспромтом скетч об угрозе нечестности, и с той, которая во время парного упражнения призналась ему по секрету, что месячные у нее начались в неполных одиннадцать лет, а парень, который помогал ему рисовать афиши, показал Перри большие пальцы, вдобавок он удостоился дружеского кивка даже от такой знаменитости, как Айк Изнер, чье лицо Перри щупал с завязанными глазами во время упражнения на доверие и чьи слепые пальцы щупали его лицо. Никто из них не мог заглянуть в его черепную коробку, все они, обманувшись, аплодировали его эмоциональной искренности и все вместе мягким коллективным импульсом подталкивали его, точно макроскопический жгутик, к тому, чтобы он вошел в ближний круг “Перекрестков”. От объятий Перри по-прежнему получал удовольствие, но край кратера вновь подобрался к нему, теперь в виде классического вопроса: какой смысл? Ближний круг не имеет реальной власти. Это всего лишь цель в абстрактной игре.

Возле угла сцены, близ американского флага, который церковь по каким-то причинам сочла себя обязанной вывесить на флагштоке, Перри наткнулся на всех своих старых друзей. Бобби Джетт и Кит Страттон, Дэвид Гойя и его землистолицая подружка Ким, и Бекки, рядом с которой стоял незнакомый взрослый мужик с густыми бакенбардами, в рыжем кожаном пальто с поясом, точно сбежал со съемочной площадки “Модных копов”. Ким проворно обняла Перри, и он с удовольствием отметил, что от ее волос пахнет сканком. Где трава, там надежда жива. Бекки лишь махнула ему, но по-доброму. Сейчас она почему-то казалась выше ростом и лучилась благополучием, и Перри острее ощутил собственную малорослость и стремительно растущее неблагополучие.

Таннер Эванс на сцене взял акустическую гитару, его дружок с афро – банджо, и “Ноты блюза” затянули теологически-тенденциозную балладу, текст которой Перри знал, поскольку эта баллада считалась полуофициальным гимном “Перекрестков”, Таннер Эванс написал ее специально для общины, эту балладу часто пели под конец воскресных занятий.

Песню поют перемены, а вовсе не ноты,

Я искал то,

Чего во мне нет,

Я встретил друга,

Между нами нашел ответ.

Да, песню поют перемены, а вовсе не ноты.

Бекки завороженно смотрела на Таннера, стиляга с бачками завороженно смотрел на Бекки, а Дэвид Гойя, которому вместо строчки “между нами нашел ответ" нравилось петь “между ее ног я нашел ответ", таращился на толпу, точно глухой старик, дивящийся наглядному доказательству звука. Перри дернул его за рукав, увел в коридор.

– У тебя есть? – спросил он.

В свете коридорных ламп было видно, что глаза у Гойи красные, а выражение лица мечтательное.

– Увы, нет.

– А у кого есть? Если ты знаешь.

– В этот поздний час даже не скажу. Все разобрали рано и быстро.

– Дэвид, ты думал, я не приду?

– Что тебе ответить? Так уж вышло. И теперь да, все карманы пусты. Надо было приходить вместе с сестрой.

– С сестрой?

– А что такого? Разве мы не любим Бекки?

Край кратера издевательски жег Перри подошвы. Очевидно, несмотря на недавний прогресс в отношениях с сестрой и прекращение боевых действий, она так и не отказалась от масштабного замысла отобрать у него все имеющееся.

– Кстати, – продолжал Гойя. – Ты знал, что она с Таннером Эвансом? Знал, а нам не сказал?

Перри таращился на латунные ручки дверей, за которыми “Ноты блюза” исполняли “Песню перемен” куда лучше, чем ее пели на воскресных занятиях “Перекрестков”.

– По сообщениям очевидцев они целовались, – продолжал Гойя. – Ким… как это говорится? Ким сгорает от любопытства.

Вниз, вниз, вниз. Перри катился вниз.

– Может, сходим к тебе? – спросил он Дэвида. – Я… дело в том, что… может, сходим пополним запас?

– Был разговор о блинчиках, – ответил Гойя. – Бекки хочет полуночных блинчиков, и кто же ее осудит? Ким идет. А куда Ким направит стопы…

– Мы их потом догоним.

Острое нетерпение в голосе Перри, похоже, лезвием рассекло добродушие Гойи. В его красных глазах читалась настороженность.

– У тебя что-то случилось?

Космос несправедлив. Потратив время на разговор с матерью, Перри опоздал и не сумел облегчить беспокойство, которое вызвал у него разговор; с другой стороны, пропусти он разговор и приди на концерт раньше, то и беспокоиться ему было бы не о чем, – следовательно, он вполне мог бы соблюсти данный себе зарок.

– Я просто… – ответил он. – Я, э-э… А кто идет?

– Ким, Бекки, я. Таннер, наверное, тоже. Может, еще кто-то.

Перри осенило.

– Группе нужно собраться. Если мы пойдем прямо сейчас, успеем вернуться.

Мысль показалась ему разумной и легко осуществимой, но Гойя то ли по укурке, то ли из упрямства этого не замечал.

– Что-то случилось?

– Нет. Нет.

– Тогда давай не пойдем.

Слушатели взорвались ликующими воплями. Гойя развернулся и ушел в зал, Перри, поколебавшись, последовал за ним. Можно было предположить, что музыканты сейчас сыграют на бис, но Лора Добрински спрыгнула со сцены. Набычась, устремилась в толпу и направилась к выходу, толкнув по пути Перри. Он оглянулся через плечо и увидел, как она несется по коридору.

В зале включили свет, Таннер Эванс тоже спустился со сцены, волосы у него были влажные от напряжения. Он пожал руку стиляге и облапил Бекки. Перри не видел ее лица, но видел лица тех немногих, кто его обнимал, и многих из тех, кто не обнял. Все они смотрели на его сестру, обеими руками обхватившую Таннера Эванса. Она в “Перекрестках” меньше двух месяцев и уже явно обскакала Перри, продвинулась в самый центр.

До чего же, наверное, счастлива ее душа в том теле, в которое угодила.

Дальше в его голове сгустилась чернота, и Перри пришел в себя лишь на Пирсиг-авеню, явно целенаправленно шагая к заправке “Шелл”. В кошельке лежали двадцать три доллара, прежде предназначавшиеся на рождественские подарки Бекки, Клему и Преподобному, но если он потратит на каждого из них всего доллар-другой, вряд ли наступит конец света. И еще оставались монеты в прозрачной пластмассовой монетнице, которую Джадсон подарил ему на день рождения. На заправке Перри достал из монетницы десять центов и сунул в стылый таксофон у туалета. За спиной на снегу стоял тягач с горящей мигалкой, водителя за рулем не было. Телефонный номер, 241-7642, запомнить было легко: четвертая цифра – сумма первых трех, повторяющихся в десятичной инверсии четвертой, последнее же двузначное число – произведение двух предыдущих цифр, помноженных друг на друга.

Трубку взяли с шестого гудка. Не успел Перри назвать имя и фамилию, как его перебили.

– Извини. Закрыто на праздники.

– Мне нужно срочно.

Ответивший повесил трубку.

Тут бы Перри мудро признать поражение, вернуться в Первую реформатскую и довольствоваться бутылкой, которую, быть может, удалось промыслить Ларри Котреллу, но успех Ларри нисколько не гарантирован, скорее наоборот, у Перри есть деньги, у чувака наркотики – чего же проще?

Он был у чувака всего раз, и приходил не покупать, а знакомиться – его привел Рэнди Тофт, старше Перри, противный тип, Тофт продавал наркотики Киту Страттону. В дальнейшем Перри встречался с чуваком среди выбоин на парковке за старым супермаркетом сети “А&Р”, который заколотили досками, но еще не перестроили и не снесли, и каждый раз приходилось подолгу ждать, пока покажется белый “додж” без опознавательных знаков, Перри досадовал на непунктуальность чувака, но сделать ему замечание не решался. Оба знали, у кого власть, а у кого ее нет.

Дом отыскался легко, поскольку находился на тупиковой улице с жизнерадостным названием Феликс[36] и на уличном почтовом ящике красовалась выцветшая наклейка “НИКСОН АГНЮ”[37] – то ли в шутку, то ли чтобы сбить полицию с толку, то ли (кто знает?) по зову сердца. Перри шел по улице с названием Феликс по направлению к железнодорожной насыпи и заметил на подъездной дорожке белый “додж”, засыпанный еще более белым снегом. Из-за краев провисших жалюзи в окнах гостиной пробивался свет. На дорожке к двери ни следа, ее даже не чистили.

Установлено: всеобъемлющая порочность дарует власть.

Что же еще, риторически вопросил первый оратор, доказывающий это утверждение, отличает того, кто хочет купить наркотики, от того, кто хочет продать? В конце концов, покупатель так же волен оставить себе деньги, как продавец волен оставить себе товар. Не следует ли из этого, что разница во власти должна соотноситься с тяжестью преступления? Тот, кто толкает наркотики школярам, не вреднее брандспойта, он изливает блага на сверстников и на себя, тогда как превративший дело брандспойта в занятие всей жизни сознательно нарушает строгие федеральные законы. В нравственном отношении он куда хуже юного торгаша, поэтому последний молчаливо сносит непунктуальность первого. Чем глубже погружаешься в порок, тем сильнее тебя боятся.

Осмелев от того, как дурно он обошелся с Ларри Котреллом, Перри открыл сетчатую калитку и побрел по снегу к входной двери, за которой играла музыка. Не успел он постучать, как раздался сдавленный вой, и Перри только в эту минуту вспомнил, что у чувака есть собака; вой сменился свирепым басистым лаем, точно собака вдохнула воздуху, которого ей сперва не хватило, чтобы завыть. В тот единственный раз, когда Перри сюда приходил, собака стояла в раскрытых дверях, большая, короткошерстная, с карикатурно выпирающими мышцами челюстей, и подозрительно щурилась, сам чувак встретил их с Рэнди Тофтом за калиткой, с показным дружелюбием взял за плечи, и собака нехотя уступила. Теперь из-за лая на крыльце зажегся фонарь. Чувак заорал за дверью:

– Что ты творишь, она же не слушается! Собака меня не слушается! Вали-ка ты лучше отсюда! Нечего тут делать!

Перри не сомневался, что за ним наблюдают сквозь рыбий глазок в двери. Даже если сделать скидку на резонную подозрительность наркоторговца, ситуация не сулит ничего хорошего, но Перри подумал, что сдаваться рано: сперва нужно продемонстрировать свою безобидность. Он выудил из кармана кошелек, достал двадцать долларов и показал купюру в глазок.

– Что тебе от меня надо? – рявкнул чувак, перекрикивая лай. – Ты ошибся адресом! Уходи!

Перри изобразил, как затягивается косяком, чтобы у чувака не оставалось сомнений.

– Да понял я! Уходи!

Перри сделал умоляющий жест, и свет на крыльце погас. Казалось, разговор окончен, но дверь неожиданно распахнулась. Чувак в одних джинсах (пуговица расстегнута, молния тоже) держал за ошейник ярящуюся собаку, которая царапала воздух вздернутыми передними лапами.

– Чего тебе надо? – спросил он. – Что ты тут стоишь? Нечего тебе тут делать. За кого ты меня принимаешь?

Он оттащил от двери рвущуюся вперед собаку. Из дома дохнуло жаром.

– Да закрой ты уже дверь!

Перри счел это приглашением, вошел и закрыл дверь. Чувак оседлал собаку, точно пони, и повел вглубь дома, Перри же остался стоять на коврике у двери, на его галошах таял снег. В доме было градусов тридцать тепла. Из деревянной стереоустановки лилась музыка – “Ванилла Фадж”[38]. Перри не помнил ни проигрыватель, ни гостиную в целом, отчасти потому, что стены в ней были голые и мебель безликая, но главным образом потому, что в прошлый раз его переполняли волнение, тревога, стыд, и он ни на что не обращал внимания. Чувак тогда, в прошлом апреле, представился Биллом, но по его насмешливой интонации Перри заключил, что имя ненастоящее. Рыжеватые усы казались слишком большими для его лица, одна нога на дюйм-два короче другой. По словам Рэнди Тофта, это уберегло его от Вьетнама, но, судя по чуваку, ему и так особо нечем похвастать. Безымянность соответствовала его положению в обществе.

Хлопнула дверь, собака завыла жальче. Вернулся чувак, все так же в расстегнутых джинсах (молнию перекосило из-за разницы в длине ног). Грудь у него была безволосая, почти как у Перри, но пониже пупка виднелась густая растительность. Резко поворачивая голову, он, не останавливая взгляд на Перри, осмотрел комнату, точно искал источник угрозы. И, словно обнаружив ее в проигрывателе, дрожащей рукой потянул от пластинки иглу. Послышался тошнотворный скрежет иглы, царапающей пластинку. Он снова поднял иглу и аккуратно отодвинул вбок. Часто закивал головой, выпрямился и оглядел сделанное.

– Извините за беспокойство… – осторожно начал Перри, сообразив, что чувак чем-то сильно обдолбался.

– Невозможно, невозможно, невозможно, – перебил чувак, не сводя глаз с проигрывателя. – В доме ничего нет, меня наебали, зачем ты пришел?

– Я надеялся купить у вас кое-что.

– Нечего тебе тут делать, мне это не нравится.

– Я это понимаю и прошу прощения.

– Ты не слушаешь меня. Я говорю, мне это не нравится. Понимаешь, что я говорю? Я не про эту штуку, а про штуку, которая за этой штукой, и ту штуку, которая за той штукой, которая за этой штукой. Понимаешь, что я говорю?

– Не волнуйтесь из-за меня, – ответил Перри. – Если вы продадите мне то, что нужно, я заплачу вам полную стоимость и тут же уйду.

Чувак все кивал. Полтора месяца назад, в прошлую встречу за супермаркетом, он тоже был нервный и рассеянный, но гораздо меньше, чем сейчас. Перри решил, что чувак сидит на спидах. Он слышал о таком, но никогда не видел. Уходить не хотелось, потому что за порогом этого дома его поджидал кратер, но инстинкт самосохранения взял верх. Перри повернулся к двери.

– Эй-эй-эй, ты куда? – Чувак преградил ему путь, оперся рукой о дверь. Тыльную сторону его руки покрывали безобразные язвы, от него нестерпимо смердело. – Что ты со мной делаешь? Я такие размеры не потяну.

– Если вы не можете мне помочь…

– Ты решил меня наебать. Вы все меня наебываете. Нет у меня травы, понял? Веселого Рождества, счастливого Нового года… Где деньги?

– Я, пожалуй, пойду.

– Нет-нет-нет-нет-нет-нет. Тебе нравятся таблетки, тебе нравится квалон, у меня еще остался кваквалон.

– Увы, я уже не торгую.

Чувак энергично кивнул.

– Не страшно, мы всё решим. Не уходи никуда, ладно? Стой здесь, не двигайся, я тебе кое-что принесу.

И он босиком, прихрамывая, побрел в заднюю часть дома, где снова завыла собака. Такое рвение, свидетельствующее о перекосе во власти в пользу Перри, отчего-то утишило его страх, и Перри стало интересно, что же такое ему сейчас принесут.

Вернулся чувак, потряхивая стеклянной банкой, как маракасом, в банке из-под арахиса лежало несколько сотен пилюль, и такое изобилие подсказало Перри, что пилюли вряд ли ценные. Скорее всего, амфетамин. Пробовать который его никогда не тянуло.

– Попробуй, – предложил чувак, – их много не бывает.

Крышка глухо стукнула о придверный коврик и откатилась в сторону. Дрожащая рука протянула Перри банку.

– Что у нас тут? – уточнил он.

– Возьми штуки четыре и разжуй, сам увидишь, много их не бывает, ты забудешь о своей травке. Прожуй и подожди минутку, тебя накроет. Первые четыре за мой счет, хули, все-таки Рождество, а сорок отдам за двадцатку, забудешь о своей травке, эта штука просто бомба, бери-бери-бери. Если понравится, а тебе точно понравится, продам тебе бомбу побольше. Бери-бери-бери.

Черный кратер разверзся сразу и спереди, и сзади Перри, а это значило лишь одно: он падает. Перри протянул руку.

Выполнив задание Фрэнсис и обеспечив себе место в весенней поездке с “Перекрестками” в Аризону, Расс в экзальтации вернулся к себе в кабинет. На столе, где, расставив ноги, сидела его дама в охотничьей кепке, ему привиделся аризонский пейзаж. Мысленно он уже катил по тамошним просторам. Его подмывало позвонить ей немедля и доложить об успехе, но весь день, весь вечер верховодила Фрэнсис, возбуждала его пыл, отказывая в награде: этому следовало положить конец. Это он убил дракона! Это ему хватило духу постучаться к Эмброузу! Так что пусть Фрэнсис томится в ожидании, подумал Расс. Пусть гадает и в конце концов сама спросит его, как дела. И тогда он нехотя признается, что простил Эмброуза и едет в Аризону.

Расс запер кабинет и спустился на парковку. На снегу, покрывавшем ветровое стекло “фьюри”, чья-то отроческая рука вывела слово “Упс!”. Из зала собраний доносилась музыка, и Расс вспомнил, что в Аризоне они с Фрэнсис будут не одни, а с целым автобусом потенциально враждебных подростков. Он спохватился, что до сих пор в дубленке.

Расс пристыженно подумывал вернуться в кабинет и переодеться, но ему надоело робеть. Он имеет полное право носить то, что считает нужным. И плевать, если Мэрион узнает, что он провел день с Фрэнсис. Разумеется, если у них начнется роман и перерастет во что-то большее, в новую жизнь, второй шанс, последствия будут зловещими, пока же единственное прегрешение, в котором его можно обвинить, – что он солгал ей за завтраком. И если Мэрион хоть заикнется о дубленке, позволит себе малейший намек, он оглушит ее новостью о том, что Перри курит траву. А еще лучше – расскажет ей про Эмброуза. Три года она очерняла Рика, подпитывая злобу Расса, и когда узнает, что он простил Эмброуза (а тот – его), не посоветовавшись с нею, непременно обидится на такое предательство. Она-то, конечно, считает себя верной женой. Но в каком-то смысле она первая его предала. Если бы Мэрион так не поддерживала его в слабостях и ошибках, он, может, давно помирился бы с Эмброузом. Фрэнсис восстановила его решимость, его удаль, она верила, что он способен на большее.

Опасаясь забуксовать на нечищеном склоне Мейпл и совершенно не торопясь поскорее увидеть Мэрион, Расс поехал домой, на Хайленд-стрит, длинным путем. Сегодня он снова и снова на протяжении шести часов смотрел в лицо Фрэнсис и любовался ею. Такая простая штука (а сколько мужчин принимают ее как должное!) – зайти вдвоем в “Макдоналдс”, не стесняясь своей спутницы, но Рассу это облегчение, так разительно отличавшееся от ежедневного разочарования, какое вызывала у него Мэрион, казалось едва ли не чудом. Стрижка Фрэнсис, даже примятая кепкой, была ей к лицу, Мэрион же за последние годы сменила массу причесок, и каждая ее по-своему уродовала: то слишком короткая, то слишком длинная, она подчеркивала красное лицо, толстую шею, заплывшие бессонницей и жиром глаза. Расс сознавал, что несправедлив к жене. Несправедливо, что она оскорбляет его зрение куда сильнее множества прочих женщин Нью-Проспекта, которые объективно выглядят хуже. Несправедливо, что он наслаждался ее телом, пока она была молода, потом взвалил на нее детей и тысячу обязанностей, а теперь мучается всякий раз, когда случается выйти на люди с ней и ее неудачной прической, беспомощным макияжем и нарядами, которые она выбирает словно назло себе. Он жалел ее, потому что был к ней несправедлив, и чувствовал свою вину. Но невольно винил и Мэрион, потому что ее непривлекательность свидетельствовала о том, что она несчастлива. И на очередном церковном приеме, когда Мэрион выглядела особенно жалко, он чувствовал, что ей даже нравится казаться ему неприглядной, что она будто наказывает его за то, что сотворил с нею этот брак; правда, чаще всего ее несчастье не испытывало в нем нужды. Точно ненависть к собственной внешности – очередное бремя, которое Мэрион безропотно и споро несла ради него. Нужно ли удивляться, что он так одинок в браке?

Расс подкатил к дому в тот самый миг, когда с подъездной дорожки пятился просторный “олдсмобиль” Дуайта Хефле. Расс попытался его объехать, но Дуайт остановился наискось, опустил стекло. Рассу ничего не оставалось, как последовать его примеру.

– Жаль, что вы не пришли, – сказал Дуайт.

– Да, прошу прощения.

– Мэрион сказала, вы с миссис Котрелл попали в аварию в городе.

В редком свете лицо Дуайта казалось непроницаемым. Зачем он приехал? Откуда Мэрион узнала, что Расс был с Фрэнсис, а не с Китти Рейнолдс?

– Да, но никто не пострадал, – ответил он.

– Я привез вам поесть, вдруг вы проголодались.

– Спасибо, вы очень добры.

– Благодарите не меня, а Дорис.

Дуайт быстро и плавно поднял стекло. Новизна, мощь, электрические стеклоподъемники “олдсмобиля” словно бы олицетворяли неуязвимость старшего священника перед искушениями плоти. Бог был с Дуайтом, как и Дорис. Расс – развалина за рулем развалины, зато у него есть миссис Котрелл.

Лишь зарулив на дорожку и заглушив мотор, Расс вспомнил, что и Клем, скорее всего, дома. Видеть Клема ему хотелось не больше чем Мэрион, но Расс сознавал, что обязан с ним поговорить. Он обязан повторить уже сказанное – рискнуть, как с Эмброузом, быть искренним, признаться в трудностях сердца и простить, как простил Эмброузу, те обидные слова, что наговорил ему сын. От мужчины, каким он должен стать, меньшего и не ждали.

Мэрион с Джадсоном сидели на кухне, на столе стоял пакет эгг-нога. Джадсон, запрокинув голову, допивал последние густые капли из вымазанного эгг-ногом стакана. Отчего-то пахло копченой свининой.

– Господи боже, – сказала Мэрион. – Наконец-то.

– Привет, пап, – сказал Джадсон.

– Привет, парень. Ты что так поздно не спишь?

– Перри водил меня к Хефле. Я смотрел кино, отличное, дело было в Нью-Йорке, там огромный магазин, “Мейсиз”, тот, который проводит парад…

– Джадсон, милый, – перебила Мэрион, – беги наверх, чисти зубки. А я приду и тебя уложу.

– Я с удовольствием послушаю о фильме, – искренне произнес Расс.

Джадсон и ухом не повел: встал и вышел из кухни. Дети слушали только Мэрион. Расс снял рабочие ботинки, которые расшнуровывал Эмброуз.

– Мне жаль, что я пропустил прием.

– Не сомневаюсь, – ответила Мэрион. – Там было очень весело.

По ее ледяному тону Расс, даже не глядя на нее, догадался, что его ложь за завтраком не осталась незамеченной. Он хотел было оправдаться – мол, миссис Котрелл неожиданно вызвалась поехать вместо Китти. Но так поступил бы прежний Расс.

– Клем дома?

– Нет, – сказала Мэрион.

– Он… Ты его видела?

– Я отправила его обратно в Шампейн.

Расс посмотрел на Мэрион. Лицо ее было такое же красное, как всегда, и волосы выглядели не лучше, но во взгляде блестела сталь.

– Должен же хоть один из нас что-то делать, – пояснила она. – Насколько я знаю, ты не сделал ничего.

– Он уехал в Шампейн? Сегодня?

– Полуночным автобусом, и я так поняла, у него там девушка. Уж не знаю, передумает ли он, но надо же с чего-то начинать.

Расс отвернулся.

– Жаль. Я надеялся поговорить с ним.

– Если бы ты так не задержался…

– Я уже извинился за опоздание. Я не думал…

– Что у него духовный кризис?

– Я пытался его вразумить.

– И как, получилось?

– Не совсем.

Мэрион рассмеялась. Рассмеялась, встала, направилась к вешалке у двери, достала что-то из кармана пальто, встряхнула. Белый предмет, который она достала губами, был небольшой, но казался таким чужеродным, так притягивал взгляд, точно в комнате вдруг объявился кто-то третий. Расс сообразил, что душок, похожий на запах копченой свинины, исходил от жены.

– Ради бога, что ты делаешь?

– Курю, – ответила Мэрион.

– Только не в моем доме.

– Это не твой дом. Отвыкни уже от этой дурацкой мысли. Дом принадлежит церкви, и я торчу в нем день-деньской. С чего он вдруг твой?

Вопрос поставил его в тупик.

– Дом выделили мне как священнику.

– Скажите пожалуйста. – Она опять рассмеялась. – Ты хочешь со мной поспорить? Не советую.

Он понял, что Мэрион злится, пожалуй, даже чрезмерно, из-за его маленькой лжи. Она зажгла плиту, склонилась над конфоркой, придерживая волосы, чтобы не опалить.

– А ну затуши, – велел он. – Не знаю, что ты себе думаешь, но затуши сигарету.

Глаза Мэрион искрились весельем, она выдохнула в его сторону дым.

– Мэрион! Что с тобой?

– Ничего.

– Если ты злишься, что я не пришел на прием…

– Сказать по правде, я вообще о тебе не вспоминала.

– Я попал в аварию в городе. Кстати, ездил я с миссис Котрелл. Китти не смогла, э-э… Китти не смогла поехать. У нее, э-э…

Он чувствовал, как инерция брака затягивает его в привычную уклончивую модель поведения. Останься Расс с Мэрион, он никогда не изменится.

– Нам с тобой многое предстоит обсудить, – с угрозой произнес он. – Не только Клема. У Перри неприятности, и ты должна об этом знать. А еще я виделся с Эмброузом. Я решил, что…

– Ладно тебе. Да, я курю. Подумаешь.

Расс смотрел на Мэрион с сигаретой и не верил своим глазам. Сорви она с себя одежду и напоказ тряхани грудями, он и то удивился бы меньше. И затягивалась она даже сексуально.

– Хотя интересно, – Мэрион выдохнула дым, – как ты себе это представляешь. Даже если пофантазировать – как ты думаешь, что из этого выйдет?

– Выйдет что из чего?

– У тебя четверо детей, которых нужно содержать. Зарабатываешь ты семь тысяч долларов в год. Или ты рассчитывал сесть ей на шею? Уж извини, что спрашиваю, но, сдается мне, ты малость не додумал.

– Я понятия не имею, о чем ты говоришь.

Она опять рассмеялась.

– Надеюсь, она хорошо пишет проповеди, – продолжала Мэрион. – Надеюсь, ей понравится готовить тебе еду и стирать твое исподнее. Надеюсь, она готова общаться с твоими детьми, ведь ты слишком занят, ты спасаешь мир. Надеюсь, она не против каждый вечер выслушивать твое нытье. И знаешь еще что? Надеюсь, она с тебя глаз не спустит.

Над Рассом издевались – второй раз за последние два часа. Хотя, строго говоря, с позиции морали он все это заслужил, его вдруг сильнее, чем с Клемом, охватило физическое желание ударить жену. Выбить у нее сигарету, закатить ей оплеуху, стереть улыбку с ее лица – вот до чего разозлил его контраст меж неуважением близких и авансами Фрэнсис.

– Я не знал, – сухо ответил он, – что тебе в тягость помогать мне с проповедями.

– А мне и не в тягость. Помогают по доброй воле.

– Впредь я буду писать их сам.

Мэрион вновь затянулась.

– Как тебе угодно, дорогой.

– Что же до остального, – продолжал Расс, – то это я ответом не удостою. У меня был долгий день, я хочу лечь в постель. И я попросил бы тебя не курить в доме, нам здесь спать.

В ответ она округлила губы, выпустила колечко дыма, но рот не закрыла.

– Мэрион, черт побери.

– Да, дорогой?

– Не понимаю, что ты пытаешься доказать…

– Не сомневаюсь. У тебя есть хорошие качества, но воображение к ним не относится.

Это неприкрытое оскорбление возмутило Расса. В первые годы брака он не раз чувствовал, что Мэрион злится на какой-то мелкий или значительный проступок, который он совершил или, наоборот, не совершил. Всякий раз он ждал вспышки, какие, он знал, случались у других супружеских пар, и всякий раз ее гнев превращался в мягкий укор, в худшем случае она дулась на него день-другой, но потом успокаивалась, и в конце концов он понял, что они не из тех, кто ссорится. Помнится, он этим даже гордился. Теперь же это казалось ему лишним доказательством того, что жена для него умерла.

– Воображение тут ни при чем, – ответил он. – Если тебя что-то не устраивает, правильнее сказать мне об этом прямо, а не намекать.

– Думай, о чем просишь.

– Ты полагаешь, я этого не выдержу? Нет ничего, что я не сумел бы выдержать.

– Громкие слова.

– Я серьезно. Если тебе есть что сказать, говори.

– Ладно. – Она понесла сигарету к губам, скосила губы на огонек. – Меня раздражает, что ты хочешь ее трахнуть.

У Расса пол ушел из-под ног. Он впервые слышал от Мэрион такое слово.

– Меня это очень раздражает, и если ты думаешь, что я ревную, то это меня раздражает еще больше. Чтобы я? Ревновала к этой? Кем ты меня считаешь? На ком ты, по-твоему, женился? Я видела лик Божий.

Расс вытаращился на нее. Такие же слова однажды сказала прихожанка с шизофренией.

– У тебя есть твоя прогрессивная религия, – продолжала Мэрион, – твой кабинет на втором этаже, твои дамы по вторникам, но ты понятия не имеешь о Боге. Равно как и о настоящей вере. Ты считаешь себя даром Божьим, считаешь, ты заслуживаешь лучшего, чем имеешь, ну да, меня это немного раздражает. Не знаю, заметил ли ты, но у тебя дивные дети, по крайней мере один из них – сущий гений. Откуда, по-твоему, это взялось? Как ты думаешь, от кого они это унаследовали? Или ты полагаешь, что от тебя? Черт!

Она встряхнула рукой, выронила сигарету, которая ее обожгла. Подобрала, бросила в раковину. Расс подумал, что у Мэрион нервный срыв, ему бы встревожиться или проникнуться к ней отвращением, но он не чувствовал ни того, ни другого. Он вспомнил, как прежде, лет в двадцать пять, так давно, что теперь это казалось сном, Мэрион переполняла сила – и он сильно ее хотел. Она по-прежнему его жена. Его законная жена. Ее несдержанность пробудила в нем желание, он подошел к ней сзади, положил руки ей на грудь. Под шерстяным платьем и складками зрелой плоти пряталась эксцентричная девчонка, которая в Аризоне сводила его с ума. Исходящий от нее запах табачного дыма и такой же непривычный запах спиртного раззадорили еще больше. Прикосновение к груди незнакомки его возбуждало.

Он попытался развернуть ее лицом к себе, но она нырнула под его локоть и вырвалась. Он шагнул к ней, она отпрянула.

– Не смей!

– Мэрион…

– Член еще не обсох, а уже ко мне лезешь?

Она никогда ему не отказывала. В альковных делах обычно отказывал он.

– Ну и пожалуйста, – сердито ответил Расс. – Я всего лишь хотел…

– Вы с ней друг друга стоите. Иди, я тебя отпускаю. Мне все равно.

Презрение в ее голосе лишило его радости, с какой он мог бы принять ее разрешение. Она и правда умнее него. Как бы Мэрион ни чудила, тут она права, и неважно, что она краснолицая коротышка, а он убил дракона. Пока они женаты (да и если разойдутся), она всегда будет умнее него.

– Думаешь, это я во всем виноват. – Расса трясло. – Но дело не только во мне. Ты виновата не меньше моего. Ты сама все устроила так, будто поддержка нужна мне одному. Ты вечно твердишь: поддержка, поддержка, поддержка. Ни радости, ничего, одна сплошная поддержка. И тебя еще удивляет, что меня от этого тошнит?

– Меня тошнит еще сильнее, чем тебя.

– Но ты сама этого хотела.

– Чего этого?

– Ты хотела детей. Такой жизни.

– А ты нет?

– Моя бы воля, мы посвятили бы себя служению Богу. Ты не была бы домохозяйкой, а я, черт побери, не читал бы проповеди банкирам и в карточном клубе.

– То есть ты хочешь сказать, что именно я тебя в это втянула? Что именно ты пожертвовал собой? Что именно ты сделал мне одолжение, женившись на мне?

– Сейчас? Да. Я так думаю. И если хочешь знать почему, черт побери, посмотри на себя в зеркало.

Он никогда не говорил ей таких жестоких слов.

– Мне больно, – негромко произнесла Мэрион, – но не так сильно, как тебе хотелось бы.

– Я… прошу прощения.

– Ты понятия не имеешь, на ком женился.

– Раз уж я такой идиот, может, ты объяснишь мне?

– Нет. Погоди, сам увидишь.

– Что это значит?

Она подошла к нему, привстала на цыпочки, потянулась к нему губами. На мгновение ему показалось, что она хочет его поцеловать. Но она всего лишь выдохнула ему в лицо. Изо рта у нее несло табачным дымом и перегаром.

– Погоди – и увидишь.

– Не толпитесь у выхода. Если вам так охота стоять, встаньте в очередь. Не надо толпиться у выхода. Все, кто купил билет, займут свои места. Если понадобится второй автобус, мы подадим второй автобус. Он проследует с теми же остановками. Из-за неблагоприятных погодных условий рейсы задерживаются, но по пути следования работает спецтехника. В этой давке вы просто устанете, ничего больше. Посадки не будет, пока вы не перестанете толкаться. Нет, мэм, время отправления пока неизвестно. Как только прибудет техника и вы встанете в очередь, начнется посадка…

Голос не умолкал. Он принадлежал грузной темнокожей женщине, которая устала вряд ли сильнее Клема. Рядом с ним сидела совсем юная мать, малыш на ее коленях спал, раскинув руки, голова его свисала с ее бедра. У выхода собрались человек шестьдесят или семьдесят, большинство чернокожие, все они в жестокий первый час сочельника направлялись на юг – в Сент-Луис, Кейро, Джексон, Нью-Орлеан. На автовокзале было довольно тепло, но Клем до сих пор не согрелся. Он сидел, обхватив себя руками, зажав в кулаке билет. В вокзальном киоске продавали кофе, и Клем попытался объективно оценить силы, гадая, получится ли встать и дойти до киоска. От изнеможения собственное состояние представлялось ему экзистенциальным без причины, как у Мерсо в “Постороннем”.

Если бы, когда он позвонил в дом хиппи, линия оказалась свободна, если бы мать, прежде чем отослать его прочь с заплечным мешком, не сходила наверх, не вернулась с десятью двадцатидолларовыми купюрами и не сунула их ему в руку, и если бы в поезде до Чикаго у него не было времени вновь задуматься о свободе, он бы сделал, как мать велела. Но, вернувшись в Нью-Проспект и обнаружив, что отец его любит, любимая сестра ненавидит, а мать совсем не такая, как он думал, Клем совсем растерялся. Семья вернула его в обусловленные рамки личности, из которых он вознамерился вырваться. В Чикаго из-за сильного снегопада поезд прибыл с опозданием. И когда наконец подошел к вокзалу Юнион, Клем осознал, что не обязан выходить из автобуса в Эрбане, что он не иголка проигрывателя, скользящая по дорожкам привычной пластинки, что он по-прежнему волен вырваться на свободу. Он целый месяц, просыпаясь по утрам, гадал, бросать ли университет. Неужели решение, которое он обдумывал так тщательно и так долго, не перевесит считаные часы, проведенные с семьей, в тот вечер, когда он изнемогал от недосыпа? Он уже не связывал будущее с Шэрон. И даже если бы он сейчас вернулся к ней, не отказался бы от прежних мыслей. Ему пока что не хватало сил принять вызов женщины, он еще был юноша, не мужчина. Примирение с Шэрон не принесет ничего, кроме боли, потому что он снова ее бросит. И вот, добравшись до автовокзала, он купил билет на автобус до Нового Орлеана. Он никогда не бывал в Новом Орлеане. У него было двести долларов, и ему хотелось побыть одному.

Пасха

Расс проснулся в странном доме. Ветер стучал в окна, распылял снег на ветки деревьев, и та половина кровати, на которой обычно спала Мэрион, оказалась нетронута. Расса беспокоило, что Мэрион так и не смягчилась, беспокоило разрешение, которое она дала ему, беспокоило, что Перри принимает наркотики, и он осознал, как сильно зависит от ее поддержки. Не получив этого, он обратился к Богу и молился в постели, пока не почувствовал, что в состоянии надеть халат и выйти в коридор. За закрытыми дверьми спали трое младших его детей. Дверь и занавески в комнате Клема были распахнуты настежь, и в утреннем свете его отсутствие резало глаза. Внизу, на кухне, стоял на плите кофейник. Расс налил чашку кофе, поднялся в кабинет и обнаружил там Мэрион. Она сидела на полу среди подарков и лент, даже не взглянула на него. Мэрион была в том же платье, что и накануне, и при виде нее Расс вспомнил, как оторопел оттого, что, оказывается, хочет ее, и как она унизила его отказом. Он с порога без предисловий сообщил ей, что Перри давал или продавал Ларри Котреллу марихуану.

– Надо же, – откликнулась Мэрион, – именно об этом ты сегодня решил сообщить мне первым делом.

– Я собирался сказать еще вчера. Нужно срочно принять меры.

– Я уже приняла. Он признался мне, что продавал травку.

– Что? Когда?

Она невозмутимо резала оберточную бумагу. Что бы Расс ни сказал, что бы ни сделал, она всегда на шаг впереди.

– Вчера вечером, – ответила Мэрион. – Ему пришлось нелегко, но, судя по тому, что он признался мне во всем, думаю, ему уже легче. Для меня это дело прошлое.

– Он нарушил закон. Ему нужно показать, что каждый проступок имеет последствия.

– Ты хочешь его наказать?

– Да.

– По-моему, зря.

– Мне все равно, что ты думаешь. Мы выступим единым фронтом.

– Единым фронтом? Шутишь?

Ее хладнокровие было страшнее холодности. Расса так и подмывало нарушить его, схватить ее, навязать свою волю. Вчерашняя ссора открыла источник ярости, о котором он понятия не имел.

Мэрион завернула в бумагу коробку с рубашкой.

– У тебя ко мне что-то еще, дорогой?

Ненависть сковала его язык. Расс вернулся на второй этаж, услышал за дверью комнаты голоса Перри и Джадсона. Всего половина восьмого, странно, что Перри проснулся в такую рань. Расса смущало, что его девятилетний сын, с которым у него отношения полуформальные, но теплые, как с давним соседом, делит комнату с наркоторговцем. В данном случае он как отец девятилетнего мальчика предстает не в лучшем свете. Но когда часом позже, направив свою ярость на расчистку подъездной дорожки, Расс увидел, как Перри и Джадсон выходят с санками из дома, Перри искрился таким детским весельем, что Рассу не хватило духу уличить его в содеянном. В конце концов, сегодня канун Рождества.

Вечером за ужином (по традиции – спагетти и тефтели) Перри был само обаяние, и с Бекки они общались не так, как прежде. Куда девалась его снисходительность, ее оборонительный тон? Мэрион не глядела на Расса и за весь вечер съела несколько макаронин и ложку салата. А когда она поддела Бекки из-за Таннера Эванса, пришлось Джадсону объяснить Рассу, что у Бекки появился парень, и Расс не знал, что хуже – то, что он слышит об этом последним, или что ему все равно. Он обитал в мире, состоящем из Фрэнсис, Бога, Рика Эмброуза и черного пятна Мэрион. Если с кем из детей он и чувствовал душевное родство, то с Клемом, и сейчас его убивало, что Клем на праздники уехал к подружке, лишив Расса возможности загладить вину за то, что Клему пришлось его стыдиться. Дабы облегчить ощущение одиночества, он обратился мыслями к Фрэнсис. Представил, как пробует вместе с нею марихуану, представил, как марихуана ослабляет их стеснительность. Потом попытался истолковать волю Бога, выразившуюся в том, что марихуана прошла через руки Перри.

Расс резко поднялся из-за стола и сообщил, что должен срочно позвонить прихожанке. Он направился прочь из кухни, и за спиной его раздался веселый голос Мэрион:

– Поздравь ее от меня с Рождеством.

Третий этаж пах ее тревогой. На подоконнике в кладовой стояла пепельница, полная окурков, и Расса это даже не смутило. Каким-то образом пепельница подтверждала разрешение, данное ему Мэрион. Пользуясь этим разрешением, он снял трубку в кабинете.

Фрэнсис пропустила мимо ушей его извинение за то, что звонит ей в праздник – он же ее пастор! Расс рассчитывал подождать, чтобы она сама спросила, помирился ли он с Эмброузом и поедет ли в Аризону, но не утерпел и сразу ей все выложил.

– Ура-ура, – откликнулась Фрэнсис. – Так и знала, что я права.

– И насчет Перри ты тоже оказалась права. Он действительно продавал марихуану.

– Ну разумеется, я оказалась права. Разве бывало иначе?

– Я бы хотел с тобой посоветоваться кое о чем. Ты… э-э… одна?

– Почти. Родня приехала на ужин.

– Извини, что побеспокоил.

– Я как раз убирала со стола. Если могу чем-то помочь – говори.

Двумя этажами ниже послышался всплеск семейного хохота, в котором громче всего звучало веселое арпеджио Перри. Быть может, подумал Расс, через год мне уже не придется звонить Фрэнсис, я буду сидеть за рождественским ужином с ней и ее родней.

– Дело вот в чем, – сказал он. – Похоже, Перри взялся за ум. Я бы мог спустить все на тормозах, но, по-моему, необходимо как-то его наказать.

– Ты спрашиваешь не того человека. Ты же помнишь, что лежит у меня в комоде.

– Помню. И это – я имею в виду этот эксперимент, о котором мы говорили, – все усложняет. Не могу же я наказать Перри, а сам… ну, ты понимаешь. Это было бы лицемерием.

– Тогда не делай этой второй вещи. Чего проще.

– Но я хочу. Я хочу сделать это вместе с тобой.

– Ух ты, ну ладно. Мне пора.

– Только ответь по-быстрому, не передумала ли ты.

– Я кладу трубку.

– Фрэнсис…

– Я не отказываюсь. Но мне надо подумать.

– Ты сама это предложила!

– М-мм, не совсем. Попробовать вдвоем – твоя идея.

Он не мог желать намека яснее, что его желания ей известны. Беседа с сексуальным подтекстом во время семейного праздника в доме, который отвела ему церковь, вызвала у него одновременно стыд и восторг.

– Ладно, – сказала Фрэнсис, – счастливого Рождества. Увидимся в воскресенье в церкви.

– Ты не придешь на полуночную службу?

– Нет. Но ваше желание принято к сведению, преподобный Хильдебрандт.

Расс полагал, что их отношения с Фрэнсис, уже полные скрытого смысла и готовые перерасти в упоение, в ближайшие дни выйдут на новый уровень: так ранние христиане верили, что мессия, на их памяти ходивший по земле, вот-вот вернется – что Судный день не за горами. В ожидании ее приговора он отложил очную ставку с сыном, а когда осознал, что ждать, возможно, придется долго, прегрешения Перри превратились, выражаясь словами Мэрион, в дело прошлое. Перри и правда взялся за ум. Не хитрил, не спал допоздна, словно бы вытянулся, похудел и неизменно пребывал в добром расположении духа. Мэрион теперь ночевала на третьем этаже и вставала когда придется, так что порой завтрак Рассу и Джадсону готовил Перри, теперь просыпавшийся раньше Расса.

Новый год принес с собой череду похорон – начиная с пожилой миссис Дуайер, скончавшейся от пневмонии; Расс проводил с прихожанами душеспасительные беседы и отправлял богослужения, пока Хефле отдыхали во Флориде. Дополнительные обязанности, порученные ему Дуайтом после ухода из “Перекрестков”, с него никто не снимал, но сейчас, вернувшись в группу, Расс считал себя обязанным присутствовать на воскресных занятиях. Дабы продемонстрировать Эмброузу искренность своего раскаяния и избежать опасностей работы с трудными подростками, он вызвался утрясать организационные вопросы весенней поездки в Аризону: заказывал автобусы, занимался страховыми полисами, добывал необходимые припасы, договаривался с навахо.

Погрязнув в работе, он наблюдал, как Мэрион его обгоняет. Она курила, каждый день изматывала себя ходьбой и худела на глазах. Ужины она по-прежнему готовила и на Расса, но, перебирая перед стиркой грязное белье, его вещи откладывала в сторонку, стирала только свое и детское. И в церковных делах он теперь вынужден был обходиться без ее помощи, тратить время, которого у него не было, на проповеди (без Мэрион они никак не желали складываться), она же ходила в библиотеку, на лекции в Общество этической культуры и в захудалый дощатый театр – пристанище любительской труппы “Актеры Нью-Проспекта”. Ее новообретенная независимость отдавала борьбой за права женщин, и Расс только радовался бы увлечениям жены, если бы хоть сколько-нибудь развивались отношения с Фрэнсис.

Но судный день все не наступал. В первую послерождественскую поездку в бедный район с церковным женским клубом Фрэнсис ни на шаг не отходила от Китти Рейнолдс, ему не удалось перемолвиться с ней словом наедине. Через несколько дней он позвонил ей под предлогом дежурной пастырской заботы, она ответила, что опаздывает на занятия и забежит к нему на неделе. Он тщетно прождал восемь дней. Уязвленный незаслуженной немилостью, Расс, дабы хоть как-то воздействовать на Фрэнсис, додумался позвать в следующую вторничную поездку незамужнюю семинаристку Кэролайн Полли. Кэролайн, наставница в “Перекрестках”, дружила с Эмброузом, и Расс надеялся, что если уговорит ее поехать с ним на машине, демонстративно представит ее Тео Креншо и целый день продержит возле себя, то вызовет ревность Фрэнсис. Но вызвал он лишь признание Кэролайн (в духе неуклюжей откровенности, принятой в “Перекрестках”), что в Миннеаполисе у нее есть парень. Фрэнсис же так сдружилась с Китти Рейнолдс, так задушевно с нею шепталась, что Расс ревниво гадал, не распространяется ли ее жажда новых впечатлений и на лесбийские утехи. На него она ни разу не взглянула. Словно и не было между ними напряжения, словно их общение в сочельник не изобиловало намеками.

В последнем свете дня церковный кружок вернулся в Первую реформатскую, и Расс перехватил Фрэнсис, прежде чем она успела уехать. Он мягко попенял ей за то, что она так и не зашла к нему.

– Надеюсь, у тебя нет причин меня избегать? – спросил он.

Она отодвинулась от него. Вместо очаровательного охотничьего наряда сегодня на ней был пуховик и вязаная шапка с помпоном.

– Вообще-то есть.

– Ты не скажешь какие?

– Это просто ужасно. Ты меня возненавидишь.

Догоравшие на западе январские сумерки напоминали раннюю весну, но в воздухе еще ощущалась горькая сухость и дорожная соль.

– Мне было неловко, – ответила Фрэнсис, – что я никак не соберусь послушать твои пластинки. Я решила, как только послушаю, сразу к тебе зайду, и вот наконец на прошлой неделе разложила их на полу в гостиной, но зазвонил телефон, а потом я готовила ужин и начисто о них забыла. А когда вернулась включить свет, не заметила их на полу.

В голосе ее сквозило легкое раздражение, точно пластинки сами виноваты.

– Я уже позвонила в музыкальный магазин, – продолжала она. – Они найдут замену. Я наступила только на две пластинки, но одна из них, как выяснилось, очень редкая.

Рассу показалось, будто она наступила ему на сердце.

– Не надо, не ищи, – выдавил он. – Это всего лишь вещи.

– Нет, я обязательно найду.

– Как хочешь.

– Что я говорила? Ты меня ненавидишь.

– Нет, но… видимо, я тебя не так понял. Мне казалось, мы с тобой собирались… я думал, что могу помочь тебе в твоем эксперименте.

– Я помню. Я должна была дать тебе ответ.

– Ничего страшного. Перри взялся за ум, я не стану его наказывать.

– Но я раздавила твои пластинки. И меньшее, что я могу сделать, – дать тебе ответ.

– Как хочешь.

– Я должна признаться тебе еще кое в чем. Я уже попробовала, одна. Не могу сказать, что для меня это стало откровением. Скорее у меня было такое ощущение, будто начался насморк, но через час прошел.

Расс отвернулся, чтобы скрыть разочарование.

– Я хочу попробовать еще раз. – Она коснулась его руки. – Я… у меня сейчас куча дел. Но давай все равно выберем время. Ладно?

– По-моему, ты и без меня прекрасно справишься.

– Нет, давай вместе. Вдвоем. Если, конечно, ты не хочешь позвать Китти.

– Я не хочу звать Китти.

– Будет весело, – сказала Фрэнсис.

Ее воодушевление казалось натужным, а когда Расс вечером позвонил ей, сжимая в руке календарь, они мучительно долго выбирали удобную обоим дату, точно выполняли тягостную обязанность. Экспериментировать следовало в будни, пока дети Фрэнсис в школе, но ровно в те дни, когда она была свободна, Расс отправлял пастырские обязанности. В конце концов Расс, мучаясь дурным предчувствием, условился встретиться с Фрэнсис в Пепельную среду[39].

Дни ожидания несли предвкушение пепла. Надежда, что Клем передумает бросать университет, пошла прахом еще в Рождество, когда сын позвонил и сообщил, что не поехал в Эрбану к девушке. Он уехал в Новый Орлеан, решив, что лучше встречать Рождество в одиночестве, в дрянном гостиничном номере, чем с семьей. Расс сознавал, что это его вина, хотел написать Клему, извиниться, попытаться наладить отношения, но не знал адреса. В январе Клем время от времени звонил домой, спрашивал Мэрион, не пришло ли письмо от призывной комиссии. В феврале сообщил, что позвонил в призывную комиссию и выяснил, что призывать его не планируют. Рассу бы встретить это известие с тем же облегчением, с каким восприняла его Мэрион, но он обиделся, что ему сообщила об этом Бекки, обиделся, что Клем так и не сказал им свой почтовый адрес, обиделся, что сын не планирует возвращаться домой. Бекки говорила, он работает в KFC.

Редкий проблеск света в жизни Расса – что Бекки, вопреки ожиданиям, пришла к вере и поделилась с братьями наследством – померк, когда она перестала ходить на службы в Первую реформатскую. Предложение Расса поступить в конфирмационную школу она с презрением отвергла: выяснилось, что Бекки и Таннер Эванс посещают другие церкви Нью-Проспекта, выбирая свою. Расс спросил почему, и Бекки ответила, что проповеди Дуайта Хефле ее не вдохновляют.

– Он в Бога-то верит? – спросила она. – Это же все равно что слушать Рода Маккьюэна[40].

Расс и сам сомневался, верит ли Дуайт в Бога, но ответил Бекки, что он, Расс, верит.

– Тогда, – сказала Бекки, – может, тебе следует чаще говорить о своих отношениях с Ним и меньше обсуждать вечерние новости.

На это Рассу было что возразить, но он догадался, что теология – лишь предлог, что она питает к нему неприязнь куда более личную и глубокую: Клему все-таки удалось настроить Бекки против отца. И, пожалуй, не без причины. Раковина ванной комнаты, в которую он теперь регулярно изливал семя, представляя себе Фрэнсис Котрелл и изгнав все помыслы о Боге, была в трех шагах от дочерней спальни.

Даже перспектива поехать в Аризону казалась туманной. Детей на весеннюю поездку записалось на три автобуса, два из них Расс собирался оставить у подножья Черной Месы, сам же думал поехать с третьей в школу Китсилли. Черная Меса находилась в центре Дине Бикейя. Нигде он сильнее не чувствовал связь с духовным миром навахо, как на разреженном воздухе плоскогорья, под меняющим сознание и пейзаж полуденным солнцем, под ночным небом, давящим тяжестью множества звезд. Первобытные условия Китсилли дадут Рассу возможность щегольнуть перед Фрэнсис умением с ними справляться, испытают ее тягу к новизне. И если Фрэнсис, в отличие от Мэрион, выкажет вкус к походным условиям, перед ними откроются безграничные возможности совместных приключений. Но когда Расс с превеликим трудом дозвонился до Кита Дьюроки, тот отрезал:

– Не езди туда.

– В Китсилли?

– Не езди туда. Энергии нехорошие. Тебя там не ждут.

– Ничего нового, – весело ответил Расс. – В сороковых меня там тоже не ждали. Помнишь, как ты отказался пожать мне руку?

Расс ожидал, что Кит посмеется над воспоминанием, как бывало не раз, но Кит не засмеялся.

– В Мэни-Фармс тебе будет безопаснее, – сказал он. – У нас там много работы. Жители месы злы на билагаана[41].

– Что ж, я умею налаживать отношения. Давай я приеду, и решим, как быть.

Помолчав, Кит ответил:

– Мы с тобой старые, Расс. Теперь все по-другому.

– Не такой я и старый, да и ты тоже.

– Нет, я старый. Недавно я видел свою смерть. Недалеко, на горе за моим домом.

– Не знаю, что тебе на это сказать, – ответил Расс, – но я рад, что мы с тобой увидимся снова.

Утром в Пепельную среду он оставил машину на парковке Первой реформатской, чтобы она не стояла подозрительно долго у дома Фрэнсис, и направился в гору по тротуарам, мокрым от таявших липких унылых снежинок. Было девять утра – час, более уместный для похода к врачу. Свежеокрашенный величественный особняк Фрэнсис напомнил ему о том, какую кучу денег ей выплатила “Дженерал Дайнемикс”; Расс позвонил, надеясь, что марихуана развеет снедавшее его дурное предчувствие.

– А вот и ты, – с этими словами Фрэнсис провела его на кухню, – я думала, не придешь.

– Ты хочешь, чтобы я ушел?

– Надеюсь, мы не совершаем большую ошибку.

Фрэнсис была в коричневом вязаном платье с широким горлом и в толстых серых носках. Увидев ее в домашнем, а не в воскресных нарядах и не в мальчишеской одежде, в какой она по вторникам приходила на собрания кружка, Расс с сильной тревогой осознал ее реальность, осознал, что она самостоятельная женщина, чьи решения и мысли никак от него не зависят. Ему словно на миг показали, каково это – быть Фрэнсис в любой день и час, жить своей жизнью, и увиденное восхитило его, но и напугало. На кухонном столе их уже дожидалась пепельница и неуклюже свернутый косяк.

– Ну что, начнем, – спросила Фрэнсис, – или будем обсуждать, пока до смерти не наскучит?

– Не будем. Только скажи, что ты действительно не против.

– Я ведь уже попробовала – ну, как сумела. Но мне не хватило.

Фрэнсис протянула руку, включила вытяжку над плитой, и Расс подумал: интересно, надела ли она нижнее белье. Платье соскользнуло с плеча, лямок лифчика не наблюдалось. Сзади ее гладкие плечи, прежде скрытые выходной одеждой от взгляда Расса, усыпали веснушки. Они тоже были реальны, и Расс затосковал по своим безопасным фантазиям. В фантазиях ему нечего было опасаться, пожалуй, их хватило бы и впредь. Но испугаться реальности Фрэнсис и пойти на попятный – значит подтвердить уничижительное мнение Мэрион о нем. Она дала ему позволение, поскольку считала, что Рассу не хватит духу им воспользоваться.

– Посмотрим, что будет, – сказал он.

Они встали рядом, сгорбясь под вытяжкой. Дым марихуаны обжигал, и Расс остановился бы на первой затяжке, если бы Фрэнсис не настояла, что одной мало. Она затягивалась косяком, держа его как дротик, Расс повторял за ней. Так они прикончили почти весь косяк и остановились, лишь когда невозможно стало держать окурок. Фрэнсис подошла к раковине, выбросила окурок в измельчитель отходов и открыла окно. Летящие снежинки казались Рассу странными, неестественными, точно их сыплет кто-то стоящий на крыше. Фрэнсис вытянула руки вверх, так что подол ее платья поднялся, а с ним и вопрос, надела ли она нижнее белье.

– Ух ты. – Она раскинула поднятые руки. – Так гораздо лучше. Наверное, что-то почувствовать можно только со второго раза.

Расс курил впервые, но явно почувствовал эффект. Его молотом оглушила мысль, что февраль – сезон гриппа и один из детей Фрэнсис вполне может вернуться раньше обычного, потому что заболел и его отпустили из школы, и застанет Расса с матерью. Вероятность ненулевая – точнее, вполне реальная, Расс ужаснулся, что не подумал об этом прежде. Ему вдруг показалось, что час далеко не утренний. Скорее ближе к тому времени, когда заканчиваются уроки: он явственно слышал звонок, гомон школьников, вырвавшихся на свободу, в том числе и детей Фрэнсис. Вдобавок его осенило, что в ослепительном свете кухни его отлично видно соседям. Расс поискал глазами выключатель и заметил, что Фрэнсис ушла.

Из передней части дома омерзительно громко, так громко, что наверняка заметят соседи, если не полиция, донесся голос Роберта Джонсона: он пел блюз “Перекрестки”. Расс обнаружил, что погасил почти весь свет на кухне, но люстра еще горела. Он принялся искать выключатель и осознал, что можно просто уйти из кухни.

В гостиной стоял благословенный полумрак. Фрэнсис растянулась на диване, подол ее сбился. Расс заметил полоску белых трусов, и его обожгло сожаление, что он это увидел. Неприлично так интересоваться ее нижним бельем. В колонках надрывался Роберт Джонсон.

– Что думаешь? – довольно крикнула Фрэнсис. – Ты что-нибудь почувствовал?

– Я думаю… – начал Расс и солгал: он уже забыл, о чем думал. А потом вдруг вспомнил: —Я думаю, надо сделать потише.

Еще не договорив, он понял, до чего это прилично и старомодно. И приготовился, что Фрэнсис над ним посмеется.

– Ты должен рассказывать мне обо всем, что чувствуешь, – ответила Фрэнсис. – Мы же договорились. Точнее, мы об этом не договаривались, но что проку в эксперименте, если нельзя сравнить результаты?

Расс подошел к проигрывателю, убавил громкость – слишком сильно. Прибавил – опять слишком сильно. Снова убавил – слишком сильно.

– Садись ко мне, – крикнула с дивана Фрэнсис. – Я чувствую кожу – понимаешь, о чем я? Как в песне “Битлз”, я хочу держать тебя за руку. У меня такое чувство, будто я на диване, а мои мысли во всех углах комнаты. Будто я надуваю огромный шар, а воздух – мои мысли. Понимаешь, о чем я?

Я вышел на перекресток, детка, взглянул на запад и на восток,

У меня нет любимой, Боже, как же я одинок.

Стоящий возле проигрывателя Расс погрузился в шипящий мир низкокачественного звука, из которого пел Роберт Джонсон. Расса точно впервые пронзила красота блюза, мучительное совершенство голоса Джонсона – и впервые охватило отчаяние. Откуда бы ни пел Джонсон, Рассу туда не попасть. Он чужак, паразит последних дней, обманщик. Его осенило: все белые люди – обманщики, раса паразитических людей-призраков, а он хуже всех. И апогей обмана – дать Фрэнсис пластинки в надежде, что их подлинность отчасти передастся ему.

– Ах, преподобный Хильдебрандт, – пропела она, – дорого бы я дала, чтобы узнать, о чем вы думаете.

Пластинку, кружившуюся перед ним, выпустила не “Вокейлиен”. И она была на тридцать три оборота, а не на семьдесят восемь. В замешательстве Расса забрезжило смутное опасение, что Фрэнсис заменила его дорогую старую пластинку современной дешевкой, но он не разозлился, а испугался. Кружащаяся пластинка показалась ему водоворотом, темной воронкой, увлекающей его к еще более темной смерти. Вряд ли ему найдется место даже в аду. Если, конечно, ад и жупел вообще существуют. Если сейчас, в эту самую минуту, он не в аду – в мерзости своего обмана. Спиной он чувствовал близость чужого тела.

– Похоже, музыка тебя интересует больше, чем я, – произнесла позади него Фрэнсис.

– Извини.

– Не стоит извиняться. Ты волен чувствовать, что хочешь. Я лишь пытаюсь узнать, что именно ты чувствуешь.

– Извини, – повторил он, уязвленный ее упреком, убежденный в его справедливости.

– Может, выключим музыку?

Поспешность, с которой он ухватился за ее предложение и поднял тонарм, вопила о том, что он чересчур охотно уступает чужим желаниям, поскольку своих у него маловато. Пластинка замедлилась, остановилась, Фрэнсис обняла его сзади, прижалась головой к его спине.

– Ты не против? – спросила она. – Дружеское объятие.

Ее тепло вошло в его тело, разлилось по чреслам.

– В этот раз гораздо лучше. Наверное, чтобы поймать кайф, обязательно нужно, чтобы кто-то был рядом. Что думаешь?

Он думал, что его голова вот-вот лопнет от страха. Он слышал свой смешок, предваряющий речь. Смешок был омерзительно лживый, вычурный скрип мышц и сухожилий, непроизвольно вызванный малодушным стремлением подладиться, угодить, сойти за подлинного человека. Теперь все слова, когда-либо им сказанные, внушали ему отвращение, казались неискренними, пропитанными своекорыстием, точно все люди слышали, какой он дурак, и презирали его. За всю его жизнь никто ни разу не высказал ему в глаза, что думает о нем: только Клем был с ним честен. В груди Расса, точно гигантский воздушный пузырь, который не выпустить ни из легких, ни из желудка, теснилось страдание – оттого, что он обидел сына. Расс наклонился вперед, открыл рот, пытаясь изгнать из себя пузырь. Сейчас он походил на прихожан, чьи последние минуты ему доводилось наблюдать: челюсть отвисла, как при агональном дыхании, кожа лица натянулась, точно под ней проступила эмблема смерти. Казалось, следующий миг этой агонии станет для него последним.

Фрэнсис выпустила его, но он не почувствовал облегчения – только стыд. Она ощущала радость, он – ужас. И этот унизительный факт, казалось, неприятно озарил гостиную.

– Свет какой-то странный, – заметила Фрэнсис. – Каждую секунду другой – интересно, он всегда так? Может, травка обостряет зрение?

Ее дружелюбный тон усугубил муку Расса. Небывалое милосердие – ее не отвратило ни уродство его, ни слабость. Он один в целом свете фальшив, он один – человек-призрак.

– Вроде и правда ярче, – неожиданно для себя сказал он, и его поразило, что его рот, произведший эти слова, омерзительно полон слюны.

– Что с тобой? – спросила Фрэнсис. – Я читала, у некоторых трава провоцирует приступы паранойи.

Расс невольно ощутил, что его действительно охватила паранойя. Устыдившись себя, он хрипло солгал:

– Разве что совсем чуть-чуть.

Подойти к ней оказалось выше его сил. Его вновь обуял страх, что дети Фрэнсис застанут их, и еще кухня! Даже с включенной вытяжкой кухня провоняла марихуаной. Надо бежать, пока его не разоблачили. Он мысленно составил фразу “прошу прощения”, пытаясь определить, не выдаст ли она его врожденное уродство. Он не помнил, сказал ли ее, прежде чем вышел из комнаты и схватил висевшее на лестничных перилах пальто.

Он шел обратно в церковь, и ему казалось, будто все его видят, как паука, ползущего по белой стене; Расс силился и никак не мог подобрать выражение лица, в котором не читалось бы смущение. Чудо, что никто на него не глядел. Добравшись до машины, Расс заперся изнутри, улегся на переднее сиденье, спрятавшись от всех. Постепенно он отметил, что паника отступила, но паранойя мучила его с прежней силой. Он вернулся домой, намереваясь укрыться в кабинете и помолиться, но сперва заглянул в кладовку и вытряхнул в ладонь содержимое пепельницы Мэрион. Размазал пепел по лицу, насыпал в рот.

Начался Великий пост – пожалуй, и к лучшему. Стыд и самоуничижение по-прежнему открывали перед ним двери Господней благодати. Былой парадокс – слабость, которую человек переносит с достоинством, укрепляет его в вере – никуда не делся. Смирившись с неудачей, постигшей его с Фрэнсис, Расс попросил Китти Рейнолдс провести следующую встречу кружка без него. Дома уничижился перед Мэрион, сказал, что она прекрасно выглядит, проявил к ней интерес. Она с хладнокровным изумлением ответила: “Я так понимаю, дела с подружкой идут не очень”, – но Расс подставил другую щеку. “Валяй, издевайся, – ответил он. – Я заслужил”. Дни становились длиннее, и когда Расс сидел в сумеречном кабинете, вымучивая мысли, достойные проповеди, из соседней комнаты доносилось покашливание Мэрион: она нашла применение своим литературным способностям – брала на дом корректуру, а на заработанные деньги покупала себе новую одежду, стриглась у лучшего парикмахера. Теперь она выглядела элегантнее, больше походила на ту пылкую девушку, в которую Расс когда-то влюбился, и он задавался вопросом: быть может, брак их все-таки небезнадежен и они сумеют договориться?

Но спала она по-прежнему на третьем этаже и не стирала его белье, да и Расс, несмотря на обновленный обет Богу, не мог избавиться от мыслей о Фрэнсис. Изживая стыд за свое поведение в гостиной, он снова и снова перебирал в голове случившееся и яснее вспоминал, как вела себя Фрэнсис: попросила его, причем несколько раз, взять ее за руку; обняла его сзади, якобы по-дружески (разве друзья обнимают друг друга сзади, а не спереди?), и вдобавок платье, выбранное ею для встречи, так и просило, чтобы его задрали. Теперь он с ужасом понимал, что она дала ему все шансы, о которых он мечтал. И даже если бы он овладел ею только один раз, если бы оказалось, что для нее он лишь случайная прихоть, которую она под кайфом решила потешить, для него это значило бы очень многое.

Он оплакивал упущенный шанс, но вмешалось божественное провидение. В новом году Расс ходил на все занятия “Перекрестков”, хотя и чувствовал, что Бекки и Перри неловко. Формально он был наставником, но смирился с тем, что уступает Рику Эмброузу, и держался как новичок, который пришел участвовать в упражнениях и исследовать свои чувства, а не помогать молодежи расти во Христе. В последнее воскресенье февраля, после того как Эмброуз заставил толпу в зале собраний расступиться, точно Чермное море, и одной половине велел написать свои имена на бумажках, из которых другая должна была выбрать себе партнера по упражнению, Расс развернул вытащенную бумажку и увидел, кого послал ему Бог. На бумажке было написано “Ларри Котрелл”.

– Правила просты, – сказал группе Эмброуз. – Нужно признаться партнеру в том, что тебя тревожит – в школе, дома, в отношениях. Главное – быть честным, а партнер должен честно подумать, чем он может помочь. Помните, что порой лучшая помощь – просто быть рядом и слушать, не осуждая.

До сих пор Расс избегал Ларри Котрелла (до такой степени, что даже на него не глядел), но Ларри, похоже, не обрадовался и не расстроился, что ему достался именно этот партнер: упражнение как упражнение. Прочие пары рассеялись по церкви, Расс отвел Ларри наверх, к себе в кабинет, и спросил, что же его тревожит.

Ларри потрогал ноздри.

– Вы знаете, – начал он, – что мой папа погиб два года назад. У нас есть его фотография, в летной форме, раньше она висела в верхнем коридоре, а на прошлой неделе пропала. Я спросил у мамы, почему она убрала фотографию, и она сказала… Сказала, что устала на нее смотреть.

Прыщавая полузрелость лица Ларри, материнские черты, грубеющие под влиянием мужских гормонов, заставили Расса изменить мнение: Фрэнсис ничуть не похожа на мальчишку. Ни один мальчишка не сравнится с нею.

– Да еще этот ее мужик, – продолжал Ларри, – нет, я понимаю, ей, наверное, одиноко, но она так волнуется, когда идет к нему на свидание, будто папы и не существовало. А ведь он был одним из самых молодых полковников в истории военной авиации… Он мой отец – и она не хочет видеть даже его фотографию?

Расса встревожила неопределенность фразы “этот ее мужик"': значит ли это, что Фрэнсис с ним встречается, или все уже кончено?

– Значит, – ответил он, – твоя мама встречается или встречалась..

– Да, мы с Эми наконец с ним познакомились. Она заставила нас пойти с ними обедать.

Расс откашлялся: у него вдруг пересохло в горле.

– Когда это было?

– В субботу.

Через десять дней после эксперимента с марихуаной.

– Это было ужасно, – признался Ларри. – То есть, конечно, он так и так мне не нравится, он ведь не мой папа, но он настолько самовлюбленный, хвастается, как оперирует по шестнадцать часов подряд, выпендривается перед официантками, а с Эми разговаривает, как будто ей три года. Несет какую-то чушь, а мать волнуется, прямо сама не своя.

Расс снова откашлялся.

– И ты думаешь… у них серьезные отношения? У твоей мамы и… этого хирурга? Тебя это тревожит?

– Я думал, с ним покончено, а теперь опять: Филип то, Филип сё.

– И давно?

– Не знаю. Несколько недель.

– А твоя мама знает, как ты к нему относишься?

– Я ей сказал, что он надутый индюк.

– И как она отреагировала?

– Разозлилась. Сказала, что я эгоист и не дал Филипу шанса. Это я-то эгоист? Она обещала весной поехать с нами наставницей. Все обижалась, что я не хочу быть в одной группе с нею, а теперь говорит, что не хочет ехать. Филип везет ее на какую-то медицинскую конференцию в Акапулько на той же неделе.

Расс почувствовал, что лицо его стало пепельным.

– Порой я думаю: ну почему погиб именно мой отец? Он вечно орал, но ему хотя бы было до меня дело. Матери на меня наплевать. Она занимается только собой.

Пожалуй, в этих словах была доля правды, но Расса это не смущало. Он был сыт по горло таким браком, в котором жена заботится о других в ущерб себе.

– Так скажи ей, – ответил он, – что хочешь, чтобы она поехала с тобой в Аризону. Скажи ей, что для тебя это важно.

– Даже не знаю, что хуже: чтобы мать торчала рядом со мной или была с этим уродом. Такое чувство, будто я всех ненавижу.

– И все равно хорошо, что ты искренне говоришь о своих чувствах. Для этого и существуют “Перекрестки”. Надеюсь, ты поверишь, что мне можно открыться.

Ларри впервые посмотрел на Расса иначе, нежели на обычного партнера по упражнению.

– Можно я скажу глупость?

– Да?

– Она все время говорит про вас. Спрашивает меня, что я о вас думаю.

– Что ж. Твоя мама ходит в наш церковный кружок. Мы с ней… сдружились.

– А я ей говорю: мам, он священник. Он женат.

– Да.

– Извините. Наверное, я сказал глупость?

Расс подумал, не отплатить ли Ларри откровенностью за откровенность, не попытаться ли заручиться его поддержкой, но вспомнил, как разоткровенничался с Салли Перкинс, и испугался. По условиям упражнения настала его очередь рассказать о том, что его тревожит, но все, что его тревожило, так или иначе касалось Ларри. О своем браке Расс, разумеется, рассказать не мог, равно как и о том, что Перри принимал наркотики. О безумной попытке Клема пойти служить тоже нельзя было заикаться, потому что Ларри гордится тем, что отец был военным. На столе у Расса лежала копия технического отчета о грозившей обрушиться южной стене алтаря. Бесспорно, это его тревожило.

Когда время, отведенное на упражнение, истекло, Расс отправил Ларри вниз, а сам остался в кабинете, чтобы позвонить Фрэнсис: терять ему было нечего. Едва она услышала его голос, как в трубке повисло молчание. Расс понял, что хватил лишнего, принялся извиняться, но она перебила:

– Это я должна извиниться перед тобой.

– Вовсе нет, – ответил он. – По какой-то причине мне стало плохо…

– Понимаю. Было забавно наблюдать, как ты всего боишься. Но это же не зависело от тебя, и я понимаю, почему ты сбежал. Ты правильно сделал, я вела себя совершенно недопустимо. Поэтому и на встречу кружка в прошлый вторник не пришла. Мне было очень стыдно.

– Но… за что тебе было стыдно?

– Э-э… за то, что я фактически вешалась на тебя. Конечно, я могу сказать, мол, это сам знаешь что виновато, и все равно я вела себя неприлично. Мне неловко, что я поставила тебя в такое положение. Теперь у меня в голове прояснилось. Я по-честному все обдумала и… в общем, тебе не надо опасаться подвоха с моей стороны. И если ты сумеешь меня простить, я обещаю, что такое не повторится.

Трудно сказать, чего больше было в ее словах, дурного или хорошего. Шансы, что Фрэнсис уступила бы ему, были еще выше, чем Расс полагал, но и утратил он их еще бесповоротнее, чем боялся.

– Надеюсь, мы останемся друзьями, – сказала Фрэнсис.

Через неделю она позвонила и пригласила его на вечер Бакминстера Фуллера[42] в Технологическом институте Иллинойса. Не успел Расс согласиться – в роли друга, – как Фрэнсис добавила, что Филип такие мероприятия ненавидит.

– Я уже говорила, что мы с ним опять встречаемся? Я стараюсь быть хорошей девочкой, но сидеть с ним в зале неприятно. Он так ерзает, словно не может вынести, что люди слушают кого-то другого, а на него не обращают внимания.

Он расстроился из-за того, что Фрэнсис думает, будто ему есть дело до Филипа, и обрадовался, что она нажаловалась на него. Напомнив себе, что он ей все-таки нравится, иначе не “вешалась” бы на него, хотя он женат, на встречу он надел рубашку, которая шла ему больше всего, и впервые побрызгался одеколоном, подаренным Бекки на Рождество, но когда Фрэнсис заехала за ним, в машине с ней сидела Китти Рейнолдс. Фрэнсис не говорила, что Китти тоже поедет, а Расс как друг не имел основания возражать. Да и Бакминстер Фуллер не особенно его интересовал, хотя Расс и старался не ерзать.

В следующую поездку в бедный район Фрэнсис уже не избегала его – утешение за то, что она предпочла ему хирурга. Она вновь, не смущаясь, ездила в его “фьюри”, предпочитала его общество компании Китти и сама вызвалась помочь Рассу покрасить кухню старушки с Морган-стрит в нежнорозовый цвет – так называемый “балетный розовый” (на заводе этой краски выпустили столько, что никак не удавалось сбыть, и теперь ее распродавали за гроши): Фрэнсис красила валиком стены, Расс обрабатывал кистью края. Он расстроился, что она уже не ждет от него подвоха, но радовался, что она по-прежнему хочет общаться с ним, радовался тому, как просто она общается с Тео Креншо, радовался, что помог ей помириться с Тео.

Тем страшнее было потрясение Расса, когда серым мартовским утром Фрэнсис пришла в его церковный кабинет и объявила, что уходит из кружка. Она казалась старше, раздраженнее – возможно, из-за серого света. Расс предложил ей сесть.

– Нет, – ответила Фрэнсис, – я хотела сообщить тебе лично, но остаться не могу.

– Фрэнсис. Нельзя же вот так огорошить человека и уйти. Что случилось?

Казалось, она сейчас расплачется. Он встал, закрыл дверь, усадил Фрэнсис в кресло для посетителей. Даже волосы ее казались старше – точно потемнели и стали менее шелковистыми.

– Просто я не очень хороший человек, – сказала Фрэнсис.

– Ерунда. Ты замечательный человек.

– Нет. Мои дети меня не уважают, а ты… я знаю, ты ко мне хорошо относишься, и зря. Я не верю в Бога, я вообще ни во что не верю.

Он присел на корточки у ее ног.

– Ты расскажешь мне, что случилось?

– Нет смысла объяснять, ты не поймешь.

– А ты попробуй.

Она закрыла глаза.

– Филип запретил мне ездить с тобой в город. Я понимаю, это звучит глупо, и если бы дело было только в этом, я бы все равно ездила. Но, учитывая все остальное, проще не ездить.

Расс подумал, что хирург ревнует к нему, причем не без причины, и от этого собственное поражение показалось ему еще горше.

– Он знал, – продолжала Фрэнсис, – что я езжу помогать в город. Но когда услышал, где именно находится церковь, сказал, что это слишком опасно. Я пыталась ему объяснить, что все не так страшно, он и слушать не стал, а я… уступила и теперь ненавижу себя за это. Я не хочу быть такой покорной, но в данном случае мне так проще, потому что я такая и есть: я всегда поступаю, как проще.

– Вот уж неправда. Ты говорила об этом с Китти?

– Не могу. Китти тоже перестанет меня уважать. То есть… да, знаю, знаю, знаю. Я связалась с очередным козлом, да. Ларри со мной уже практически не разговаривает. Я заставила его поехать с нами в ресторан, и он сам это понял – все это поняли. Я снова встречаюсь с козлом. Даже еще с худшим. Бобби хоть не был расистом.

– Никто не вправе диктовать тебе, что можно, чего нельзя.

– Знаю, я же говорю, если бы дело было только в Филипе, я бы, может, и возмутилась. Но дело в том, что в глубине души я такая же, как он. Каждый раз, как мы едем в этот район, я до сих пор боюсь, что меня там изнасилуют или убьют.

– Ты привыкла так думать, – пояснил Расс. – От этой привычки не так-то просто избавиться.

– Знаю, и я пыталась. Я извинилась перед Тео, как ты меня учил, и ты был прав, мы с ним действительно помирились. Но я все время думала о Ронни, о том, как ему помочь, и снова завела разговор с Тео. Он объяснил, что мать Ронни – героиновая наркоманка, в этом все дело. Я спросила, нельзя ли отправить ее лечиться, предложила все оплатить, а он ей скажет, что деньги собрали его прихожане.

– Вряд ли дурной человек так поступил бы.

– В общем, Тео ответил, что это невозможно. Он считает, что, как только Кларис выйдет из больницы, тут же снова примется за старое. Тогда я сказала: наверняка же найдется нормальная приемная семья, которая согласится взять такого милого мальчишку. Пообещала, что лично поговорю с социальным работником, позабочусь о том, чтобы все проверили, как полагается. А Тео ответил, что, если я это сделаю, социальный работник больше ни на шаг не подпустит Кларис к Тео. Я сказала: может, и к лучшему. Тео возразил, что Кларис только сыном и жива, но социальный работник этого не поймет, ему важно благополучие мальчика, а не матери. Я вспомнила, что ты говорил мне, и решила не спорить, но сказала Тео, что его устраивает ситуация, которая не устроит ни одного социального работника. Я сказала, рано или поздно это кончится плохо. Тео только плечами пожал. Говорит, на все воля Божья. Я онемела. И не спорила.

– Я не стану меньше тебя уважать из-за этого, – заверил Расс. – Даже напротив.

Фрэнсис точно и не слышала его.

– Я не такая, как ты, – продолжала она. – Я не могу смириться с тем, что Бог создал настолько кошмарную ситуацию, что из нее и выхода нет. Вот дверь, за дверью бедный район, а там, куда ни повернись, такая кошмарная ситуация, что никому ее не исправить, и я уже не в силах открывать эту дверь: вот до чего дошло. Мне хочется ее закрыть и забыть, что за нею. И когда Филип запретил мне ездить с тобой, меня охватило ужасное облегчение.

– Надо было сразу мне сказать, – заметил Расс. – Не бывает безвыходных положений, всегда можно что-то сделать. Давай в следующий раз, как поедем к Тео, вместе всё обмозгуем.

– Нет. Я туда больше не поеду, не мое это. Я хотела, чтобы было иначе. Смотрела на тебя и говорила себе: вот на кого я хочу быть похожей. Мне было очень хорошо рядом с тобой, но, видимо, я ошиблась: быть рядом с тобой и быть как ты – разные вещи. Просто я дрянной человек.

– Нет-нет-нет!

– Видимо, меня возбуждают козлы. Меня возбуждают деньги, поездки в Акапулько, когда никто меня не осуждает, никто не заставляет открывать двери, которые мне не хочется открывать. Я мечтала стать другой, но это оказалось прихотью.

– Стремление и прихоть – разные вещи.

– Ты не знаешь моих прихотей. Хотя одну ты наблюдал – мне до сих пор стыдно.

Расс почувствовал, что она пришла к нему, потому что надеялась спастись, но не знала как, что озарение близко, нужно только ее подтолкнуть. Но от чего Фрэнсис надеялась спастись? От утраты веры или от хирурга?

– Какую именно? – спросил он. – Я о прихоти.

Она покраснела.

– Я вообразила, будто ты из тех, кому брак не помеха… в общем, я вообразила, что ты тоже козел. – Она поежилась от отвращения к себе. – Видишь, какой я человек? Решила, что ты опустишься до меня. Будь мы с тобой ровня, мне не пришлось бы смотреть на тебя снизу вверх и жалеть, что я не дотягиваю до тебя.

Стоящая перед ним дилемма была ясна как никогда. Она ценит его добродетель, в этом его преимущество, но добродетель подразумевает, что Фрэнсис он не получит.

– Не такой уж я и хороший, – ответил он. – Я, как ты, тоже поступаю, как проще. Я женился, обзавелся детьми, нашел работу в пригороде, но счастья мне это не принесло. Брак разваливается. Мы с Мэрион спим в разных комнатах, почти не разговариваем друг с другом, а дети меня не уважают. Как отец я не состоялся, как муж – и подавно. Я еще больший козел, чем ты думаешь.

Фрэнсис покачала головой.

– От этого мне только хуже.

– Почему?

Она встала, обошла его.

– Мне не следовало с тобой флиртовать.

– Дай мне хотя бы шанс. – Расс выпрямился. – Давай поедем в Аризону. Там духовность в самом воздухе, в людях. Аризона изменила мою жизнь, изменит и твою.

– Да, тут я тоже ошиблась. Зря уговаривала тебя поехать со мной.

– Ничего не ошиблась. Если бы не ты, я, может, и не помирился бы с Риком. Ты оказала мне большую услугу. Ты моя путеводная звезда – уж не знаю, что с тобой случилось.

– Ничего не случилось. Я боялась этого разговора, боялась разочаровать тебя. Как только за мной закроется эта дверь, я успокоюсь.

И, словно в подтверждение своих слов, Фрэнсис направилась к двери, Расс не мог ее удержать. Его вдруг обуяла слабость. И охватила такая ненависть к Фрэнсис, что он готов был ее задушить. Бесчувственная, самовлюбленная, походя топчет пластинки и небрежно разбивает сердца.

– Чушь, – сказал он. – Все, что ты говоришь, – чушь. Ты убегаешь, потому что боишься признать, что сердце у тебя доброе, боишься ответственности. Вряд ли ты станешь счастливее, если будешь жить, ни во что не вмешиваясь. Но если тебе по душе такая жалкая жизнь, тебе не место в нашем кружке. Тебе не место в Аризоне. Если тебе не хватает смелости сдержать обещание – скатертью дорога.

Чувства его были искренними, но выражать их открыто он выучился в “Перекрестках”. Он говорил точь-в-точь как Эмброуз во время конфронтаций.

– Я не шучу, – добавил Расс. – Выметайся отсюда. Видеть тебя не хочу.

– Ты прав, я это заслужила.

– Мне плевать, заслужила или нет. Катись ты к черту со своим фальшивым самобичеванием. Меня от него тошнит.

– Вот это да.

– Уходи. Ты меня разочаровала.

Он с трудом понимал, что несет, но, подражая Эмброузу, ощущал силу, какую, должно быть, тот ощущал всегда. Точно Бог, пусть даже на миг, но с ним. Фрэнсис смотрела на него с новым интересом.

– Мне нравится твоя честность, – призналась она.

– Плевать мне, что тебе нравится. Будешь уходить, загляни к Рику и скажи, что не поедешь в Аризону.

– А если я передумаю? Ты разве не удивишься?

– Это не игрушки. Ты либо едешь, либо нет.

– Что ж, в таком случае… – Она сделала скользящее танцевальное па. – Может, я и поеду. Что скажешь?

Он так разозлился, что ему было все равно. Ее “может” иглой впивалось в мозг. Он рухнул в кресло, отвернулся от нее.

– Делай как знаешь.

И лишь после ее ухода он вновь ощутил желание. В конечном счете, думал Расс, их встреча прошла как нельзя лучше. Для него стало откровением, как положительно она восприняла его гнев и как отрицательно – мольбы. Он подобрал к ней ключ. Если он будет сторониться Фрэнсис, она подумает, что истощила его терпение, возможно, даст отставку хирургу и поедет в Аризону.

Его мучило, что он не знал ее мыслей. В следующее воскресенье, на последнем перед весенней поездкой занятии “Перекрестков”, Расс искал в толпе подростков Ларри, чтобы спросить его о планах матери. И когда выяснилось, что Ларри по неизвестной причине пропустил занятие, мука Расса сделалась нестерпимой. Назавтра с утра он первым делом зашел к Эмброузу в кабинет и спросил, не звонила ли миссис Котрелл.

Эмброуз читал спортивный раздел “Чикаго трибьюн”.

– Нет, – ответил он. – А что?

– Мы с ней виделись на прошлой неделе, и у меня создалось чувство, что она не хочет ехать.

Эмброуз пожал плечами.

– Невелика потеря. В Мэни-Фармс поедут Джим и Линда Страттоны. Двух родителей там за глаза.

Расс растерялся. Месяц назад, когда они с Эмброузом распределяли наставников, Расс позаботился о том, чтобы Фрэнсис попала в его группу.

– Я думал… – произнес он. – Так нельзя. Мы же записали ее в Китсилли.

– Да, я заменил ее Тедом Джерниганом. Если ей так хочется покрасоваться в джинсах и потусоваться с детьми, пусть едет в Мэни-Фармс. Я вообще не понимаю, зачем она едет, – у меня такое ощущение, что она притворяется.

– Ты недооцениваешь ее. Она ходит в наш женский кружок. И прекрасно справляется.

– Что ж, посмотрим, как она покажет себя в Мэни-Фармс.

– Нет. Она должна поехать в Китсилли.

Эмброуз оторвался от газеты, вскинул на Расса неприятно проницательный взгляд.

– Почему?

– Потому что я с ней работал. И хочу, чтобы она была в моей группе.

Эмброуз кивнул, будто о чем-то догадался.

– Знаешь, я ведь никак не мог понять. Все гадал, что заставило тебя прийти ко мне – тогда, в декабре. Ты пришел ко мне потому, что в тот же день ко мне заходила она. Ей загорелось поехать в Аризону – и пожалуйста: тебе тоже туда захотелось. Я ничуть не умаляю смелости твоего поступка, просто он меня чуточку озадачил. Мне бы ничего такого и в голову не пришло, если бы не та история с Салли Перкинс.

– Миссис Котрелл тридцать семь лет.

– Я не осуждаю тебя, Расс. Я лишь говорю, что знаю тебя.

– Тогда скажи вот что. Почему ты заменил ее Тедом Джерниганом? Назло мне?

– Остынь. Мне безразлично, чем ты занимаешься в свое личное время. Но не впутывай в это “Перекрестки”.

– Верни ее в группу Китсилли.

– Нет.

– Рик, пожалуйста. Я не требую, я прошу. Пожалуйста, окажи мне услугу.

Эмброуз покачал головой.

– У меня не служба знакомств.

Всю зиму Расса не оставляло ощущение, что всякая добрая весть (в данном случае – что Фрэнсис, видимо, все-таки поедет в Аризону) приходит вместе с дурной, причем настолько дурной, что та совершенно перечеркивает добрую. Ничего не поделаешь: Эмброуз видел его насквозь. У Расса не было доводов, подкрепляющих просьбу: он всего-навсего воображал долгие прогулки с Фрэнсис, вылазки в хвойный лес, первый поцелуй на исхлестанной ветром вершине холма – все это не аргументы. Господь был с Эмброузом.

Вечером, когда Расс вернулся домой, Бекки сообщила, что не поедет в Аризону. Еще вчера он принял бы ее слова с облегчением (Бекки с друзьями записались в группу Китсилли, и она увидела бы, какое внимание он оказывает Фрэнсис), теперь же принял это как лишнее доказательство их отчуждения. Под влиянием Таннера Эванса Бекки становилась все непослушнее и хипповее, приходила домой за полночь. Расс пытался заставить ее возвращаться пораньше хотя бы в будни, но Бекки побежала к Мэрион, и безвыходная ситуация разрешилась в пользу Бекки.

– Я думал, ты хочешь поехать, – сказал он.

Бекки лежала с Библией на диване в гостиной. Библия в ее руках отчего-то внушала Рассу отвращение – наверное, из-за того, как воинственно Бекки его отталкивала.

– Хотела, – ответила Бекки. – Но что-то уже не прет.

Вот это жаргонное “не прет” тоже было ему противно.

– Не прет ехать? Или ходить в “Перекрестки”?

– И то, и другое. Эмброуз прав: это скорее психологический эксперимент, а не христианство. Подростковые страдания.

– Если мне не изменяет память, ты тоже подросток.

– Ха-ха, уел.

– Мне так хотелось поехать с тобой в Аризону. Ты передумала, потому что хочешь остаться дома одна?

– Именно.

– Надеюсь, если ты закатишь вечеринку, то не спалишь дом.

Бекки бросила на него оскорбленный взгляд и открыла Библию. Расс перестал ее понимать – правда, Бекки теперь не общалась почти ни с кем, кроме Таннера Эванса. Поскольку Бекки, Расс и Перри ехали в Аризону, Мэрион с Джадсоном на весенних каникулах собирались в Лос-Анджелес: побывать в Диснейленде, навестить ее дядю Джимми в доме престарелых. Эта поездка обойдется недешево, но Рассу хватило ума не противоречить, и проблема возникла лишь сейчас, когда Бекки решила остаться. Скорее всего, она собиралась, воспользовавшись отсутствием родителей, переспать с Таннером, эта мысль тоже была Рассу противна, и только симпатия к Таннеру смягчала это чувство. Несмотря на пыл неофита, Бекки одевалась и держалась так, словно вела активную половую жизнь: Расс ее совершенно не понимал. Знал лишь, что она уже никогда не будет его маленькой дочуркой.

Назавтра рано утром Расс проснулся с мыслью настолько очевидной, что сам удивился, как раньше не сообразил: Кит Дьюроки не советовал ехать в Китсилли. Кит говорил, в Мэни-Фармс масса дел, и кто такой Расс, чтобы спорить со старейшиной племени? И главное, кто такой Эмброуз!

Придумав, как обеспечить себе неделю в обществе Фрэнсис, Расс пришел в церковь и дождался, когда можно будет позвонить Киту. Трубку взяли с пятнадцатого, если не с двадцатого гудка, и не жена Кита, а какая-то незнакомая женщина.

– Он в больнице, – сообщила женщина. – Ему нездоровится.

Расс спросил, что случилось, но женщина больше ничего не могла сказать. Расс испугался, позвонил в приемную совета племени (Кит издавна в нем состоял) и узнал от секретарши, что Дьюроки перенес инсульт. Расс так и не добился ответа, как себя чувствует Кит: навахо не обсуждали болезни, это было табу. Отложив беспокойство за Кита, Расс сообщил, что в субботу вечером привезет три автобуса подростков и должен понимать, куда ехать. По шумной внутренней связи секретарша соединила его с администратором совета, которую звали Ванда, фамилию Расс не расслышал. Ванда говорила зычно – видимо, из-за шума в трубке.

– Вам не о чем беспокоиться, – заверила его Ванда. – Мы знаем о вашем приезде. Вам не о чем беспокоиться, мы вас ждем.

Перекрикивая шум, Расс объяснил, что Кит советовал вместо месы ехать в Мэни-Фармс. Ответом ему был шум в трубке.

– Ванда, вы меня слышите?

– Скажу вам прямо и честно, – зычно проговорила Ванда. – У Кита были неприятности на месе, но у нас федеральный приказ. Согласно этому приказу, в Китсилли нужно провести работы. Мы уже завезли в школу цемент и бревна, и будем очень благодарны вам за помощь.

– Э-э… приказ?

– Да, федеральный приказ, и мы уже завезли материалы. Одна из сотрудниц совета согласилась готовить вам пищу, как вы и просили в письме. Ее зовут Дейзи Беналли.

– Да, я ее знаю. Но Кит говорил, лучше поехать в Мэни-Фармс.

– Мы знаем, что одна группа поедет в Мэни-Фармс. Там все готово.

– Быть может, вы примете там не одну, а две группы…

– Расс, при всем уважении мы не ждем в Мэни-Фармс две группы. Я лично встречу вас в субботу, объясню, что нужно сделать в Китсилли согласно приказу. До встречи.

От зычного голоса Ванды он растерялся – тем более как билагаана. Расс надеялся, что при встрече Ванду легче будет уговорить или что Кит к тому времени поправится и настоит на своем.

В ночь на четверг Расс долго лежал без сна, а когда все же заснул, ему приснилось, что он один заблудился на Черной Месе и никак не может спуститься, потому что на горе нет дорог. Далеко внизу в усеянном камнями загоне паслись овцы и кони, но чтобы добраться до тропинки, ведущей вниз, ему пришлось бы взобраться выше, на еще более каменистые и отвесные склоны. Гора оказалась неожиданно высокой, ему чудилось, что он карабкается куда-то не туда, но чтобы в этом убедиться, необходимо было подняться выше. Наконец он дошел до скалы, взобраться на которую не было возможности. Расс оглянулся и понял, что вряд ли слезет по практически отвесной стене. Куда ни глянь, лишь скалы да зияющие пропасти: он понял, что неминуемо погибнет. Проснувшись на пустынном супружеском ложе, он догадался, что сон о ситуации, в которой он очутился. Путь к Фрэнсис запутаннее и труднее любого другого пути в поисках радости.

Но это ночное откровение позабылось к утру. К тому времени, когда, двенадцатью часами позже, на парковку Первой реформатской прикатили автобусы, Расс снова ясно видел свой путь. Если Фрэнсис приедет, он договорится с Мэни-Фармс. Дул стылый мартовский ветер, у белых стен церкви цвели нарциссы, солнце светило ярко, веяло прохладой. Расс в старой дубленке и с папкой-планшетом в руках руководил семинаристами и наставниками из числа бывших участников “Перекрестков”, которые таскали ящики с инструментами, банки с розовой и желтой краской, ящики с кистями и валиками, газовые лампы. На “линкольне” последней модели подъехал наставник из числа родителей, Тед Джерниган, остановился рядом с Рассом, предложил подогнать автобусы ближе к дверям церкви, чтобы проще было грузить. Тед кивнул на семинаристу Кэролайн Полли, которая с трудом волокла ящик с инструментами.

– А то девушка надорвется.

Расс поднял папку-планшет, показывая, что главный тут он.

– Присоединяйтесь.

Но помогать носить вещи Теду явно не хотелось. Он был о себе очень высокого мнения: адвокат по недвижимости, солист в церковном хоре, силач, бывший морпех.

– Меня беспокоит питьевая вода, – сказал он. – У нас есть питьевая вода?

– Нет.

– Давайте я съезжу в “Бев-март” и куплю воды в пятигаллонных бутылках. Дарра говорила, в том году некоторых ребят пробрал понос.

– Вряд ли из-за воды.

– Проще привезти с собой.

– Для ста двадцати детей на восемь дней понадобится слишком много бутылок.

– Береженого бог бережет.

– В резервации колодезная вода. Ее вполне можно пить.

Тед скривился: явно не привык уступать. Расс подумал, что не стоило брать прихожанина в поездку, где тот вынужден будет подчиняться помощнику священника. Расс догадывался, какого Тед мнения о нем и его пасторской непрактичности, скудном жалованье, неопределимом вкладе в общее благо. Отчасти это мнение читалось в предложении Теда купить воды — открыть пухлый бумажник, играючи продемонстрировать покупательную способность. Эмброуз определил Теда в группу Расса не иначе как из эгоистических соображений – а может, хотел его уязвить.

Машины все прибывали, из них выходили подростки в измазанных краской джинсах и грязных куртках, с фрисби и спальными мешками, но Расс высматривал одну-единственную машину. В муке тревожного ожидания брезжило облегчение, что он освободится от Фрэнсис, получит решительный отказ и будет жить дальше, окажется где угодно, лишь бы не здесь. И когда он наконец заметил на Пирсиг-авеню ее автомобиль, уже так измучился, что для него не имело значения, поедет она в Аризону или высадит Ларри и укатит прочь. Да будет воля Твоя. И, точно в первый раз, он ощутил покой, таившийся в этих словах.

Покоя хватило лишь до тех пор, пока Фрэнсис в охотничьей кепке не вышла из машины. Едва Расс увидел, что Ларри достает из багажника не только модный рюкзак, подходящий для походов в горы, но и большой, явно женский матерчатый чемодан, его охватило сладостное предчувствие. Оно рассеяло его невозмутимость, обнажило ее фальшь. У Расса перехватило дыхание. Он получит Фрэнсис.

Уверившись в этом предчувствии, он уткнулся в список с фамилиями тех участников “Перекрестков”, кого записали в группу Китсилли. На этот раз ребят в автобусы рассаживали в зависимости от того, куда они едут, а не с кем хотят ехать, как три года назад. Кто-то (очевидно, Эмброуз) вычеркнул имя Бекки. Расс все еще полунадеялся-полубоялся, что Бекки передумает, но, увидев ее с Перри в семейном “фьюри” (без Мэрион, которая могла бы отогнать машину домой), Расс понял, что Бекки не едет. Она даже не вышла из машины, пока Перри доставал сумку.

“Фьюри” уехал с парковки, Фрэнсис подошла к Рассу. Он притворился, будто занят списком.

– А, привет, – сказал он.

Ее глаза взволнованно блестели.

– Думал, я не приду, да? Думал, мне смелости не хватит? Похоже, придется тебе потерпеть меня с моим фальшивым самобичеванием.

Расс подавил улыбку.

– Это мы еще посмотрим.

– То есть?

– Ты не едешь в Китсилли. Рик записал тебя в группу Мэни-Фармс.

Фрэнсис вскинула голову.

– В группу Ларри? Шутишь?

– Нет.

– Ларри не хочет, чтобы я ехала с ним. Зачем Рик это сделал?

– Спроси у него.

– Он думает, я не справлюсь на плоскогорье?

– Спроси у него.

– Только этого не хватало. Надеюсь, это не ты его заставил.

Рассу удалось победить улыбку.

– Нет. С чего бы?

– Потому что ты на меня злишься.

– Это Рик решил, не я. Если ты недовольна, обсуди это с ним.

– Я поехала только затем, чтобы быть с тобой на плоскогорье. То есть не только. Но я очень, очень недовольна.

На лице ее читалась досада избалованного ребенка – или важной персоны, которой пренебрегли. А может, она жалела, что отказалась от поездки в Акапулько.

– Кого взяли на мое место? – спросила она. – Кто едет с тобой?

– Тед Джерниган, Джуди Пинелла. Крейг Дайлкс, Биф Аллард. Кэролайн Полли.

– Отлично.

Фрэнсис закатила глаза. Неужели сработало, удивился Расс, неужели она правда ревнует? Он смотрел ей вслед, и пройденный долгий и трудный путь казался ему пустяком. Она хочет быть с ним, а он сумел скрыть радость.

Эхо бонгов Бифа Алларда отражалось от здания банка напротив, над парковкой висел табачный дым, летали фрисби, черный пес в бандане на шее прыгал через футляры с гитарами и ручную кладь, дети сновали в церковь и из церкви по важным подростковым делам, матери, никак не желавшие уезжать, конфузили длинноволосых сыновей нежными указаниями, три водителя и их сменщик совещались над атласом автомобильных дорог, Рик Эмброуз в военной куртке стоял рядом с Дуайтом Хефле, вышедшим полюбоваться на все это великолепие. К ним приблизилась Фрэнсис, Расс отвернулся (да будет воля Твоя) и направился на поиски тех ребят из группы Китсилли, кого еще не отметил в списке. Через десять минут, в пять часов, нужно отправляться, а автобусы пустуют. Кто-то решил сбегать в аптеку, кто-то надрывно прощался с друзьями, оказавшимися в другом автобусе, кому-то в последний миг срочно понадобилось отыскать в багажнике свой рюкзак, чтобы достать из него бутерброды, и, как на памяти Расса случалось всегда, один-два человека опаздывали.

– Дэвид Гойя? – выкрикивал он. – Ким Перкинс? Кто-нибудь их видел?

– Кажется, они наверху, – ответили ему.

Расс пошел наверх и услышал голоса, которые смолкли при его появлении. В комнате “Перекрестков” на диванах без ножек сидели Дэвид Гойя, Ким Перкинс, Кит Страттон и Бобби Джетт. Все клевые ребята, друзья Бекки и Перри. Рассу показалось, будто он застиг их за каким-то дурным занятием, но ничего запрещенного не увидел и не почуял.

– Ребята, спускайтесь, – сказал он с порога. – Мы ждем вас внизу.

Сидящие переглянулись. Ким в жестком новом синем комбинезоне вскочила и сделала знак остальным:

– Мы идем. Ну что, идем?

Кит и Бобби уставились на Дэвида, точно последнее слово было за ним.

– Идите, – ответил тот.

– В чем дело? – спросил Расс. – Вы хотите мне что-то сказать?

– Нет-нет-нет, – проговорила Ким.

Она прошла мимо него к двери. Кит и Бобби двинулись следом; Расс ждал, что Дэвид объяснится. Лицо и волосы Дэвида казались старческими – возможно, из-за гормонального сбоя.

– Вы видели Перри? – спросил он.

– Да. А что?

– Я спрошу иначе. Он не кажется вам странным?

Дэвид еще не договорил, а Расс уже догадался, что вопрос не праздный. Он мгновенно и убедительно представил этот сценарий: Перри в последнюю минуту умудрится все изгадить, и Рассу не видать Фрэнсис.

– Идем вниз, – сказал он Дэвиду. – В автобусе поговорим.

– То есть вы ничего не заметили? И он не кажется вам странным?

В последнее время Перри действительно редко попадался ему на глаза, совсем как раньше, когда он прятался от отца и просыпался позже, но Расс ничего не сказал. Нельзя допустить, чтобы дело приняло дурной оборот.

– Я видел его вчера вечером, – не унимался Дэвид, – он нес какую-то ерунду. То есть с ним такое бывает – язык не поспевает за мозгом. Но на этот раз все иначе. Как будто проблемы с самой монтажной платой. Я говорю об этом лишь потому, что боюсь, он нарушает правила.

Время шло. Все, что интересовало Расса, происходило на парковке. Он заставил себя сосредоточиться на том, что говорит Дэвид.

– То есть ты полагаешь, он опять курит траву?

– Насколько я знаю, нет. К счастью или нет, с этим покончено – я так понимаю, он дал вам клятву. Я боюсь, что нарушу правила, если не донесу на нарушителя правил. Я боюсь, что и сейчас, когда мы с вами разговариваем, он ведет себя не вполне нормально.

Черт бы побрал Перри. Теперь по сценарию требовалось позвонить Мэрион, объяснить, что она не может ехать в Лос-Анджелес, потому что ее сын взялся за старое, на что она возразит, что купила билеты на самолет, а Расс на это ответит, что он едет в Аризону по работе, везет группу, они же с Джадсоном собираются в Лос-Анджелес развлекаться, вдобавок именно она уверяла, что Перри исправился.

Дэвид таращился на свои длинные костистые пальцы.

– Вы не думайте, что я хочу лишь прикрыть себе задницу. С ним действительно что-то не так.

– Я ценю твою честность.

– Хотя, если уж на то пошло, я был бы вам благодарен, если бы вы освободили от ответственности еще и Ким с Китом.

– Я поговорю с Перри, – пообещал Расс. – Иди в автобус.

Расс направился вниз, терзаемый страхом – таким привычным и в то же время новым. Перри всю жизнь вызывал у него страх. Сперва это был страх его театральных истерик, потом страх перед его смышленостью, в силу которой насмешки Перри оказывались чересчур тонкими, чтобы можно было его ущучить и наказать, страх перед проницательностью, с какой Перри молча наблюдал ошибки и слабости Расса. Теперь его больше терзал родительский страх экзистенциального свойства. Они с Мэрион произвели на свет существо, чья воля им неподвластна, но при этом они за него отвечают.

На парковке подростки осаждали автобусы, торопясь занять места. Расс поискал глазами Перри и заметил чудо. Возле автобуса Китсилли стояла женщина, которую он хотел. Водитель убирал в багажник ее чемодан. Объятый более приятным страхом, Расс поспешил к ней.

– Вот и я, – отрезала Фрэнсис. – Нравится тебе это или нет.

– Что случилось?

Она повела плечами.

– Дуайт меня выручил. Я спросила Рика, почему не еду на плоскогорье, и знаешь, что он ответил? Что тебе там не помешает еще один мужчина. Я возмутилась: он меня просто унизил. Да и Ларри в таком возрасте, когда совершенно не хочется, чтобы мать ходила за тобой по пятам. Я попросила его сообщить Ларри, что Рик испортил ему поездку. Ты же знаешь Дуайта, он такой дипломат. Он спросил Рика, не хочет ли кто поменяться со мной местами. И выяснилось, что Джуди Пинелла с радостью. Не знаю, о чем Рик думал, но если он считает, я смирюсь с тем, что не поеду на плоскогорье и не получу новых впечатлений, он плохо меня знает.

Она думала только о себе, отстаивала свои права, и Расса это восхищало.

– К тому же, – добавил он, – мы с тобой будем вместе.

Она скроила застенчивую, но при этом кокетливую гримаску.

– Это хорошо или плохо?

– Хорошо.

– Значит, ты на меня не так уж и злишься?

Расс не удержался от улыбки, но ничуть не смутился – она явно догадывалась, что он чувствует. Ей и в голову не приходило, что хоть кто-то способен устоять перед ней. Вот что подкупало Расса больше всего. Он не мог налюбоваться ее эгоизмом.

Вспыхнув от надежды овладеть ее эгоизмом, проникнуть в него телесно, слиться с ним, Расс отправился искать Перри. Проходя мимо автобуса до Раф-Рока, Расс поймал на себе взгляд Эмброуза. Тот кривился от бессильного отвращения. Уже не притворялся другом. Это обеспокоило, но и вдохновило Расса, ведь теперь победа осталась за ним.

В автобусе до Мэни-Фармс дети прыгали на уже занятые места, перебирались через спинки сидений. В дверях стоял Кевин Андерсон, семинарист-второкурсник с нежными карими глазами тюлененка и густыми усами. Не успел Расс спросить, где Перри, как Кевин задал ему тот же вопрос. Получается, Перри никто не видел с той самой минуты, как он приехал к церкви.

Расса с новой силой охватило предчувствие, что он пренебрег предостережениями, не предпринял нужных действий. Солнце опустилось за крышу церкви, но еще сияло на банковских часах, показывающих восемь минут шестого. Все, кроме Перри, были в автобусах. Шоферы заводили двигатели, немногие оставшиеся родители готовились махать детям на прощанье. Расса осенило, что можно уехать без Перри, пусть Мэрион разбирается, куда он пропал. Но Кевин, чье сердце было таким же нежным, как взгляд, настоял, что нужно посмотреть в церкви.

Напоенный весною воздух проник вслед за ними в распахнутые настежь двери церкви. Кевин побежал вверх по лестнице, выкрикивая имя Перри, Расс обследовал первый этаж. Не только воздух, но и пустота коридора, в котором только что кипела жизнь, имела привкус Пасхи. В середине Евангелий за Иисусом повсюду ходит толпа людей, собирается у подножия горы, где Он пятью хлебами и двумя рыбами накормил несколько тысяч, с вайями встречает Его в Иерусалиме, но в последних главах в центре внимания уже одинокий уход и невидимые миру страдания. Тайная вечеря, пронизанная предощущением смерти. Петр, оставшийся наедине со своим предательством. Повесившийся Иуда. Иисус на кресте, уверенный, что Господь Его оставил. Мария Магдалина, рыдающая у гроба. Толпа рассеялась: все кончено. Самое страшное событие в истории человечества свершилось до омерзения быстро, в Иудее настало очередное воскресное утро, первый день недели по еврейскому календарю, заурядное весеннее утро с заурядными весенними запахами. Даже истина, открывшаяся в то утро – истина о Божественной природе и воскресении Христа – казалась строгой в своем преодолении человеческой заурядности и по-своему не менее тоскливой. Весна для Расса была временем утраты, не радости.

В мужском туалете первого этажа, еще не заметив ног Перри в самой дальней кабинке, Расс учуял липкую духоту – запах подростка, мечтающего, чтобы его оставили одного.

– Перри?

Из кабинки раздался приглушенный голос.

– Да, пап. Одну секунду.

– Тебе плохо?

– Иду-иду-иду.

– Тебя сто сорок человек ждут.

На краю раковины лежали очки в проволочной оправе, их недавно прописали Перри от астигматизма. Не самая дешевая и не самая прочная оправа из тех, что могла бы позволить ему выбрать Мэрион: Перри уже сломал очки. Переносье было обмотано проволочкой потоньше.

Заревел унитаз, Перри вывалился из кабинки, подошел к раковине, плеснул водой в лицо. Вельветовые штаны сползали почти на бедра, несмотря на ремень. Казалось, у него и задницы не осталось, до того похудел.

– Что случилось? – спросил Расс.

Перри истово нажимал на держатель для полотенец и отмотал целый ярд бумаги.

– Извини, что заставил вас ждать. У меня все в полном порядке.

– Мне кажется, тебе нехорошо.

– Нервничаю перед дорогой. Прихватило немного – ты понимаешь, о чем я.

Но поносом не пахло.

– Ты принимал наркотики?

– Нет. – Перри надел очки, выхватил из кабинки рюкзак. – Я готов.

Расс схватил его за костлявые плечи.

– Если ты принимаешь наркотики, я не допущу тебя в автобус.

– Наркотики, наркотики, какие еще наркотики?

– Не знаю.

– Вот видишь. Ничего я не принимал.

– Посмотри мне в глаза.

Перри исполнил приказ. На лице его краснели пятна, из носа сочилась прозрачная слизь.

– Клянусь богом, пап. Я чист как стеклышко.

– Мне так не кажется.

– Чист как стеклышко и, если честно, не понимаю, почему ты меня подозреваешь.

– Дэвид Гойя беспокоится за тебя.

– Пусть Дэвид беспокоится за свою зависимость от травы. Если честно, мне даже интересно, что можно найти при обыске в его багаже. – Перри поднял рюкзак. – Хочешь, обыщи. Давай, обшарь меня. Я даже штаны спущу, если тебя это не смутит.

От него исходил очень кислый плесневелый душок. Никогда еще Расс не чувствовал к нему такого отвращения, но не хватало доказательств, чтобы отослать его домой, к Мэрион. Время шло, и принять решение предстояло ему. Расс совершил над собой усилие.

– Поедешь со мной в Китсилли. Вместо Бекки.

Перри фыркнул от смеха, точно чихнул.

– Что? – не понял Расс.

– Мне кажется, нам обоим хочется этого меньше всего.

– И все-таки меня беспокоит твое состояние.

– Я же хочу помочь тебе, пап. Разве ты не хочешь, чтобы я помог тебе?

– Что ты имеешь в виду?

– Я не лезу в твои дела, ты не лезешь в мои.

– Мое дело – заботиться о твоем благополучии.

– Тогда у тебя, наверное… – Перри хихикнул. – Свободного времени нет.

Он надел рюкзак на плечо, вытер нос.

– Перри, послушай меня.

– Я не поеду в Китсилли. У тебя свои дела, у меня свои.

– Ты говоришь ерунду.

– Правда? Думаешь, я не знаю, зачем ты едешь? Было бы очень смешно, если бы я знал, а ты нет. Хочешь, скажу по буквам? Ради этой кс-кс-кс. И я имею в виду вовсе не какой-нибудь заумный ксенон, хотя, между прочим, с его помощью можно синтезировать кое-какие соли, несмотря на то что прежде считалось, будто бы его внешняя электронная оболочка практически непроницаема, казалось бы, какой уж тут синтез, да-да, понимаю, я уклоняюсь от темы. Я завел речь о химии потому лишь, что дело не в ней, но, согласись, невероятно же. Все думали, что ксенон инертен, то есть я хочу сказать, фтор, надо отдать ему должное, сильнейший окислитель. Правда же, невероятно?

Перри улыбнулся, точно и не сомневался, что Расс наслаждается его околесицей и видит в ней смысл.

– Успокойся, пожалуйста, – попросил Расс. – По-моему, тебе не стоит ехать с нами.

– Я говорю о нулевой валентности, пап. Раз уж мы меряемся, кто на что годится, ты хотя бы знаешь, что такое химическая валентность?

Расс сделал беспомощный жест.

– Боюсь, нет.

В коридоре у туалета Кевин Андерсон выкликал имя Перри.

– Иду, – весело ответил тот.

И, не успел Расс ему помешать, вышел за дверь.

Расс взглянул на себя в зеркало и огорчился, увидев отца, обремененного ответственностью. Больше всего на свете ему хотелось не иметь ничего общего с сыном. Пусть Кевин разбирается, почему тот так нервничает и почему от него воняет плесенью, подумал Расс, и тепло разлилось по его чреслам. Тепло, связанное отчасти и с Фрэнсис, прямо дало ему понять, что мысль его греховна. Но любые другие сценарии – подключить Эмброуза, разыскать Мэрион и предоставить ей возиться с Перри, силой вывести Перри из автобуса, самому отказаться от поездки, потащить Перри в Китсилли – один другого хуже. Каждый из них надолго задержит отправление группы, а Фрэнсис ждет в автобусе. И Расс заплатит любую цену, какую назначит ему Господь, чтобы хоть раз обладать ею.

Вернувшись к друзьям, Иисус позавтракал с ними, позволил им прикоснуться к себе, после чего вознесся на небеса и впредь во плоти никогда не сходил на землю. А далее, если верить Деяниям апостолов, началось восстание радикалов. У первых христиан все было общее: они продавали свою собственность, делились всем, что имели, и, как контркультура, отличались воинственностью. Они не упускали возможности напомнить фарисеям, что те причастны к распятию Христа. Лидеров христиан вечно преследовали, они постоянно были в бегах, но число их последователей росло. Бесспорно, способствовали этому и чудеса Петра и Павла, но куда важнее оказалось решение Петра проповедовать неиудеям. Из пламени, что разгорелось в еврейской общине и вполне могло бы остаться в ее пределах, разлетелись искры по всей Римской империи. Павел вначале был одним из самых ярых преследователей христиан, держал плащи тех, кто забивал камнями Стефана, но потом неутомимо нес людям это пламя. В том фрагменте Деяний апостолов, где Павел упоминается в последний раз, говорится, что он добрался до Рима, снял дом и жил в покое. Но, хоть и в покое, все равно оставался чужаком, мятежником.

Новая религия пленяла умы парадоксальной инверсией человеческого естества, отрицанием славы земной, восхвалением бедности, но религия, основанная на парадоксе, неустойчива по своей сути. Отвергнув старые религии, мятежники сами превратились в фарисеев. Образовали Римско-католическую церковь, казнили отступников, поддались самоупоению и порокам, предали дух Христов. Несовместимый с властью, дух нашел прибежище и выражение в оппозиции – в кротком отречении святого Франциска от земных благ, в бунте Реформации. Пламя истинно христианской веры всегда занималось с краев.

Лучше всех это поняли анабаптисты. Движение их началось с порицания Реформации в Северной Европе, где по-прежнему крестили младенцев. Анабаптисты считали, что к вере человек должен прийти сознательно, уже взрослым. Книга Деяний, рассказы о первых христианах, часть которых лично знала Христа, изобиловали историями о том, как взрослые узрели свет истины и приняли крещение. Анабаптисты были радикалами в прямом смысле и вернулись к корням веры. В первой половине XVI столетия их так же, как некогда первых христиан, боялись руководители Реформации (тот же Цвингли), их так же подвергали жестоким гонениям – ссылали, пытали, сжигали на кострах. В результате радикализм выживших анабаптистов лишь укрепился. В конце концов, в Библии быть христианином значило подвергаться гонениям.

Четыре века спустя, когда Расс был ребенком, воспоминания о мученичествах анабаптистов не потускнели. Истории Феликса Манца, Михаэля Заттлера и прочих убитых за веру стали частью кредо меннонитской общины родителей Расса, обитавшей на фермах вокруг Лессер-Хеброна в Индиане, и причиной ее обособленности. Царство небесное на всю землю не распространить, но можно приблизиться к нему в меньшем масштабе сельских общин, которые практикуют автономность, живут в строгом согласии со Словом Божиим и сознательно удаляются от современности. Меннониты выбрали путь “мирных земли”[43]. Тот, кто стремится к большему, рискует потерять всё.

Анабаптисты Лессер-Хеброна не относились к Старому порядку – они пользовались машинами, мужчины носили обычную одежду, – имущество у них не было общим, как у гуттеритов, но Расс в детстве почти не видал денег и не слыхал о большом мире. В двенадцать он целое долгое лето бесплатно работал у четы Нидермайеров, Фрица и Сусанны, чей сын умер от инфлюэнцы: Расс доил коров, убирал навоз и не сомневался, что Нидермайеры сделали бы то же самое для Хильдебрандтов, окажись те в их положении. Старшие сестры Расса отсутствовали дома по нескольку месяцев: помогали соседям ухаживать за новорожденными, Рассу же приходилось выполнять дополнительные обязанности на маленькой ферме, которая принадлежала их матери. У них было несколько коров, большой огород, еще больший сад и десять акров пахотной земли: все это позволяло заработать хоть какие-то деньги.

Отец Расса служил пастором в церкви Лессер-Хеброна, как некогда его отец. В отличие от остальных мужчин общины, он ходил в застегивавшемся на шее длинном пальто без воротника. В гостиной их городского дома стоял шкаф, в котором хранились записи о рождениях и браках, протоколы заседаний анабаптистского совета той поры, когда члены общины чаще спорили друг с другом, и родословные, тянувшиеся до предков-европейцев. В любое время дня в гостиной можно было застать мужчин, которые обсуждали дела с отцом Расса и вежливо принимали из рук его матери куски пирога. Казалось, нет предела их терпеливой готовности поддерживать обособленность общины, их бескомпромиссной покорности Слову Божию. Спор между соседями или некая обрядовая тонкость порой занимала их неделями, прежде чем отцу Расса удавалось примирить стороны.

Блаженны миротворцы[44]: Расс гордился отцом, но побаивался его серьезности, его грозного пальто, рассудительных мужских голосов в гостиной. Он предпочитал кухню: там он чувствовал себя ближе к Богу. Мать его трудилась по четырнадцать, а то и шестнадцать часов в день, невозмутимая, в скромном платье и платке. Писание учит, что земная жизнь – лишь миг, но в обществе матери этот миг тянулся долго. Расс рассказывал ей о школе или ферме, она участливо слушала, задавала сердечные вопросы и за время рассказа успевала замесить и раскатать тесто для пирога, почистить и нарезать яблоки, сделать пирог. А потом, без паузы и без спешки, бралась за следующее дело. Глядя на нее, казалось, что подражать Христу легко и приятно. Расс с ужасом думал, что четыреста лет назад таких кротких, истово верующих лишали жизни: при мысли об этом он проникался состраданием к мученикам.

Еще ему нравилось бывать в кузнице деда по матери, Опы[45] Клемента, чинившего, помимо прочего, тракторы и автомобили. Клемент учил Расса держать клещами раскаленную подкову, мастерить из жестяных обрезков формочки для печенья (в 1936 году Расс подарил их матери на Рождество), перебирать карбюратор, выправлять молотком вмятины на колесе и проверять штангенциркулем, ровно ли получилось. Жена Клемента умерла, когда Расса на свете не было, и хотя Опа работал так же вдумчиво и спокойно, как дочь, и так же ловко обращался с окружающими его предметами, от одиночества он начал чудить. Подписался на “Сэтеди ивнинг пост”, забывал бриться и мыться, порой пропускал богослужения с собратьями по вере. В завершении дня лез в карман полосатого комбинезона, доставал мелочь и в благодарность за помощь предлагал Рассу взять со своей черной ладони любую монетку, в которой есть серебро. Невинно-пылкая вера не позволяла Рассу даже в отрочестве потратить деньги только на себя. Ему казалось немыслимым не купить маме подарок – хоть пачку имбирного печенья, хоть флакончик мятного масла.

Община кротко, но решительно не принимала государства – разве что налоги, по мудрому слову Иисуса, платила в казну аккуратно. Детей учили отдельно, не в государственных школах, взрослые не ходили на выборы и в суды, а будучи призваны в свидетели, не клялись на Библии. Главным принципом общины был пацифизм. Мало о чем Евангелие высказывается яснее, чем о несовместимости любви и насилия. В 1917 году дед Расса по отцу, как пастор общины, столкнулся, с одной стороны, со злобой и предубеждением фермеров-неменнонитов (в окна сторонников кайзера летели камни, стены сараев исписывали ругательствами), а с другой – с тем, что некоторые семьи его прихожан отпустили сыновей на войну. Две такие семьи в конце концов покинули общину.

Рассу было семнадцать, когда Америка вступила во Вторую мировую войну. Ему пришлось бы раньше подать заявление об отказе от службы в соответствии с религиозными убеждениями, если бы глава местной призывной комиссии не вырос на ферме по соседству с Нидермайерами. Кэл Сэнборн восхищался меннонитами и старался по возможности уберечь их сыновей. Расса призвали одним из последних, в 1944 году, к тому времени он отучился пять семестров в колледже Гошен. И успел пережить первый кризис веры – не в Иисуса Христа, а в родителей.

В Гошене ему нравилось, но сдружился он разве что с сыном пастора. Высоченный, нескладный, серьезный, в отца, в обществе более спортивных мирских парней Расс чувствовал неловкость, особенно когда разговор заходил о девушках. Отец предупреждал его, что в колледже будут девушки и что негоже их избегать, но Расс, глядя на девушек, каждый раз вспоминал мать. Даже улыбка в ответ на приветливую девичью улыбку казалась ему оскорблением той, кого он любил и чтил больше всех: его мутило от этого. Чтобы справиться с собой, он гулял на природе неподалеку от колледжа, проходил по пять-десять миль, дабы изнурить тело и открыть душу благодати.

В третьем семестре Расс изучал историю Европы и с интересом слушал рассуждения Клемента о войне (дед следил за происходящим в мире). Нигде так не ощущался дух Рождества, как в кузнице с ее мехами и пузатым горном. Каждый инструмент был знаком Рассу, пробуждал воспоминания о проведенных здесь днях, казавшихся медленнее и глубже от невысказанной любви. Каждый год на Рождество в кузнице объявлялся новый инструмент – подарок Рассу: молот, лучковая пила, перфоратор, набор резцов. Он упрекал себя за то, что редко пользуется инструментами, но Клемент заверял, что однажды они пригодятся. Опыт благодати, который довелось пережить Рассу, казалось, сулит ему будущее пастора, по примеру отца, а тот умел обращаться разве что с канцелярским ножом, но Расс надеялся, что, когда остепенится и у него появится жена, а там и дети, возможно, он обзаведется и собственной причудой – в свободное время займется столярным ремеслом.

На Рождество Лессер-Хеброн завалило снегом. Расс приехал домой, отец отвел его в гостиную, закрыл дверь и сообщил, что Опа Клемент не придет на праздничный ужин, и Рассу к нему тоже нельзя.

– Клемент пьяница и распутник, – пояснил отец. – Мы решили прервать с ним общение до той поры, пока он не раскается.

Расс очень расстроился, пошел к матери за более подробным объяснением и дозволением встретиться с дедом. Объяснение он получил (Опа Клемент связался с незамужней учительницей от силы лет тридцати, а когда братья явились его вразумлять, пил виски), а дозволение – нет. И хотя в их общине не принято изгонять братьев, пояснила мать, требования к семье пастора строже, в том числе и к Рассу.

– Но это же Опа. Не могу же я приехать на Рождество домой и не повидаться с Опой.

– Мы молимся о его раскаянии, – невозмутимо ответила мать. – Тогда мы снова сможем с ним общаться.

Ее хладнокровие доказывало, что главное в ее жизни – Христос, а все остальное вторично. Заповедь чтить родителей происходит из Ветхого завета. Новый завет призывает стократно возрадоваться исправлению грешника, однако от грешника сперва требуется раскаяться. Даже глаз свой следует вырвать, если он соблазняет тебя[46], что уж говорить о вводящем в соблазн родителе. Мать была нисколько не радикальнее Евангелия.

Рождественским утром Расс обнаружил на припорошенном снегом крыльце их дома дубовый сундучок размером с младенческий гробик. Гладко оструганные пахучие доски, латунные детали с ручной гравировкой. В сундучке лежала записка. “Расселу в Рождество, надеюсь, ты заполнишь его инструментами. С любовью от Опы”.

Расс прослезился, занес сундучок в дом. А когда отец тем же утром, только позднее, велел ему взять топор и разнести сундучок в щепу, прослезился еще раз.

– Нет, – воспротивился Расс. – Это расточительство. Он кому-нибудь пригодится.

– Ты сделаешь, как я сказал, – отрезал отец. – И я хочу, чтобы ты смотрел в огонь и видел, как он горит.

– Вряд ли это необходимо, – кротко вмешалась мать. – Давай просто пока его уберем. Быть может, отец раскается.

– Не раскается, – ответил отец. – Ни в чем нельзя быть уверенным, но я знаю его мысли лучше, чем ты. Рассел сделает, как я сказал.

– Нет, – повторил Расс.

– Не перечь мне. Неси топор.

Расс надел пальто, взял дедов подарок, точно решился исполнить волю отца, и понес сундучок по улицам Лессер-Хеброна. И не стыдился своего ослушания: он ведь любит деда, а любовь – суть Евангелия. Расс не сомневался, что родители заблуждаются.

Кузня была заперта, из трубы камина в задних комнатах нижнего этажа шел дым. Расс не так опасался гнева отца, как застать деда с блудницей, но Клемент сидел один на маленькой кухне, на плите кипел кофе. Дед стал другим человеком: свежепостриженный, выбритый, с чистыми ногтями. Расс объяснил, что случилось.

– Я смирился с этим, – сказал Клемент. – Я уже потерял твою маму, когда она вышла замуж: значит, так тому и быть. Не более чем требует Писание.

– Она молится за тебя. Она хочет, чтобы ты… раскаялся.

– Я зла на нее не держу. На твоего отца – да, но не на нее. Она ближе к Богу, чем любой из нас. Если бы Эстелла приняла крещение и вышла за меня, твоя мать наверняка приняла бы ее. Но я уже стар, вот-вот одряхлею. И не хочу, чтобы Эстелла за мной ходила. Достаточно и того, что она сейчас со мною.

Имя Эстелла, слова “она со мною”, заключенное в них распутство внушало Рассу отвращение.

– И если Бог меня не простит, – продолжал Клемент, – так тому и быть. Но кто сказал, будто твой отец знает, что Бог простит, а что нет? Мы с Эстеллой ездили в Доббсвилл, в лютеранскую церковь. Там хорошие люди, прекрасные христиане – говорят, существует множество способов снять шкуру с кошки. Кошек я, конечно, не свежевал, а вот енота доводилось. И пословица права: способы бывают разные.

Оставив красивый сундучок в безопасности у Клемента, Расс вернулся домой и признался матери в содеянном. Она поцеловала и простила его, а вот отец так и не простил, ведь Расс ослушался его воли. А когда Расс уехал в Аризону и на собственном опыте убедился, что способов и правда масса, то написал о своем открытии только деду.

Лагерь альтернативной службы располагался в национальном заповеднике неподалеку от Флагстаффа, на месте бывшего лагеря Гражданского корпуса охраны окружающей среды[47]. Лагерем ведал Американский комитет друзей на службе обществу[48], но добрую треть сотрудников составляли единоверцы Расса. Несколько месяцев он копал землю, красил столы для пикника, сажал деревья, и наконец директор лагеря спросил, умеет ли он печатать на машинке. Рассу было всего двадцать, но в лагере он был одним из старших, вдобавок отучился пять семестров в колледже. Директор, Джордж Джинчи, поставил для него в приемной своего кабинета ремингтон высотой в добрый фут, с пожелтевшими до оттенка заварного крема клавишами. Джинчи был квакером, родом из Пенсильвании, а еще он долго работал начальником отряда бойскаутов и тренером футбольной команды в колледже. В лагере был горнист, который утром играл подъем, а вечером отбой, повар, которого звали “интендантом”, и вот теперь появился адъютант – Расс. В военной службе Джинчи нравилось все, кроме необходимости убивать.

Однажды весной 1945 года утренняя заря осветила пыльный черный дряхлый пикап, припаркованный возле штаба. В пикапе, молчаливые и прямые, сидели четверо индейцев навахо в черных фетровых шляпах – они ждали у штаба с ночи. Это были старейшины из Туба-Сити, и они приехали к директору с просьбой. Джордж Джинчи поприветствовал их, повернулся к Рассу и, округлив глаза, попросил принести кофе. Вернувшись с кофейником, Расс обнаружил, что трое мужчин стоят у стены, скрестив руки, а четвертый изучает висящую в углу обрамленную топографическую карту; все четверо молчали.

Расс впервые видел индейцев, а житейского опыта у него было так немного, что он не сразу опознал в охватившем его чувстве любовь. Он решил, что растрогался, глядя в старческие лица навахо. Однако же если бы его попросили описать их вождя, у которого на шее, под курткой с овчинным воротником, окостеневшим от грязи, висел галстук-шнурок с бирюзовым зажимом, Расс назвал бы его “красивым”.

– Чем могу помочь, джентльмены? – неловко спросил Джинчи.

Один из индейцев пробормотал что-то на незнакомом языке. Вождь обратился к Джинчи:

– Что вы здесь делаете?

– Ну, у нас лагерь для тех, кто по религиозным соображениям отказался от военной службы.

– Да. Что вы делаете?

– Что именно? Всё понемногу. Облагораживаем лес.

Навахо, похоже, удивились. Усмехнулись, переглянулись. Вождь кивнул на сосны за окном и сказал:

– Это же просто лес.

– Край, от которого много пользы, – сказал Джинчи. – Кажется, это девиз Лесной службы. Тут вам и заготовка древесины, и охота, и рыбалка, и охрана водных ресурсов. Мы совершенствуем основание для этого всего. Я так думаю, у кого-то просто нашлись нужные знакомые в Вашингтоне.

Повисло молчание. Расс протянул чашку кофе вождю, у которого на большом пальце было широкое серебряное кольцо, и спросил, положить ли ему сахару.

– Да. Пять ложек.

Когда Расс вернулся из приемной, вождь объяснял Джинчи, чего хочет. Федеральное правительство через своих агентов довело навахо до нищеты, наложив строгие ограничения на поголовье скота, овец, лошадей, вдобавок в земельных спорах несправедливо вставало на сторону хопи. Теперь страна ведет войну, на которую навахо отправляют своих юношей, а дела в резервации плохи – плодородные почвы страдают от эрозии, оставшийся скот не может попасть на хорошие пастбища, поскольку те огорожены, для ремонта не хватает рук.

– Война всем в тягость, – согласился Джинчи.

– Вы федеральное правительство. У вас сильные мужчины, которые не воюют. Зачем помогать лесу, который не нуждается в помощи?

– Я сочувствую вам, но вообще-то мы не федеральное правительство.

– Пришлите нам пятьдесят человек. Вы будете их кормить, мы предоставим кров.

– Да, но… У нас тут свой распорядок, переклички и так далее. Если я отправлю людей в вашу резервацию, они убудут из моей резервации – понимаете, о чем я?

– Тогда приезжайте вместе. Перенесите лагерь. Тут для вас нет работы.

– На это у меня нет полномочий. Если я попрошу предоставить мне полномочия, власти вспомнят, что я здесь. Мне бы этого не хотелось.

– Они снова забудут, – ответил вождь.

С первых минут знакомства невольно полюбив навахо, Расс осознал, что они ничем не хуже белых, просто другие. Впоследствии он убедился: навахо прямо заявляют, чего хотят. Не говорят “пожалуйста”, не склоняются перед правилами и властью. Ограничения, очевидные белым, для навахо бессмыслица. Белые люди считают, что с навахо трудно общаться, поскольку эти индейцы досадно вспыльчивы и глупы, но в то утро их слова не показались Рассу глупыми. Сердце сжималось при мысли, что они несколько часов ехали из Туба-Сити и потом еще мерзли в пикапе, поскольку считали свою просьбу вполне разумной. Сердце сжималось при мысли, что они вернутся домой с пустыми руками и неизвестно в каком настроении. С обидой? Злостью на власти? Стыдом за свою наивность? Или в молчаливой растерянности? Рассу было тринадцать, когда Скиппер, его любимый пес с фермы, заболел – по словам матери, раком. Боли и слабость собаки скоро сделались нестерпимы до такой степени, что Расс попросил соседа пристрелить Скиппера и закопать. Труднее всего оказалось попрощаться со Скиппером: пес не понимал, что и почему делает с ним хозяин. Старейшины навахо – не бессловесная животина, и оттого их растерянность ранила его еще сильнее.

Когда сладкий кофе допили, Джинчи записал имена старейшин и предложил прислать им одежду и провиант. Вождя, которого звали Чарли Дьюроки, это предложение не тронуло, и он не поблагодарил Джинчи.

– Странный какой-то, – сказал Джинчи, когда они уехали.

– Но ведь они правы, – проговорил Расс. – Толку от нашей работы чуть.

– Это решили не мы. Ты же знаешь, мне нужно действовать осторожно. Рузвельт хотел, чтобы такими вот лагерями командовали военные.

– Мы должны служить, а не сколачивать столы для пикника.

– Я и служу: забочусь о том, чтобы вас не послали на войну. И если ради этого приходится сколачивать столы для пикника…

Расс попросил разрешения отвезти в Туба-Сити припасы.

– Мне показалось, их не очень-то заинтересовало наше предложение, – ответил Джинчи.

– Но они не отказались.

– У тебя доброе сердце.

– Как и у вас, сэр.

Наутро, погрузив в пикап муку, рис, фасоль, кое-какую одежду, оставшуюся от лагеря для безработных, Расс покатил на север, в Туба-Сити; за рулем сидел помощник интенданта. Наивное воображение Расса рисовало типи или бревенчатые дома на просторах Индианы, лошадей, привязанных к высоким деревьям, прозрачные ручьи, бегущие по мшистым камням; он и правда представлял себе мшистые камни. Он и вообразить не мог продуваемые всеми ветрами бесплодные земли, на которые они въехали после того, как пересекли шоссе 66. Пыль висела в воздухе, покрывала придорожные камни. Вдали мерцали безжизненные холмы. На выгоревшей равнине торчали хоганы, больше похожие на кучи мусора, чем на жилье. В поселениях были хижины из некрашеных серых бревен, руины без крыш, с пробоинами в стенах, повсюду, куда ни глянь, темнел засыпанный пеплом песок, замусоренный ржавыми жестянками и битой черепицей. Детишки помладше, круглолицые, черноволосые, робко махали пикапу. Прочие – старухи в гетрах под юбками, старики с впалым ртом, молодые женщины, судя по глазам, родившиеся несчастными – отводили взгляд.

Туба-Сити оказался настоящим городом: тени в нем было больше, благодаря тополям, но ветра по нему гуляли так же, как на равнине. Расс понял, что лес чем-то похож на Лессер-Хеброн – то и другое виделось ему раем. Полноводные реки, леса, покрытые двойным ковром из снега и хвойных игл, все влажное, белое, пахнущее свежестью, и люди здесь все до единого были белые. В резервации Расс осознал, что значит белизна. Прежде чем прибыть на поезде в Аризону, он не отъезжал от Ле с сер-Хеброна более чем на шестьдесят миль, и хотя кое-кого из фермеров-неменнонитов Депрессия разорила, Расс не видал настоящей нужды. Индейцам некуда деться с бесплодных земель, дожди на которых выпадают редко. Видя, с какой стойкостью навахо сносят лишения, Расс отчего-то чувствовал себя слабаком. Казалось, навахо ближе к чему-то такому, от чего он страшно далек – и сам об этом не знал. С высоты своего белого роста он ощущал себя фарисеем.

– Бог ты мой, ну и унылое местечко, – заметил помощник интенданта.

Дом, к которому их направили, был неуместно мал для вождя племени, но в грязи перед ним чернел знакомый пикап, передняя его часть стояла на глиняных кирпичах. Чарли Дьюроки наблюдал, как молодой человек бьет молотом по гаечному ключу, закрепленному на ходовой части пикапа. Возле одной из шин тощий пес вылизывал свой пенис. С порога дома на белых мужчин в добротном пикапе таращилась девочка в линялом оборчатом платье. Расс выпрыгнул из машины и представился Дьюроки, который был одет так же, как накануне.

– Что у вас? – произнес Дьюроки.

– Что и обещал мистер Джинчи. Одежда и провиант.

Дьюроки кивнул, точно привезенные Рассом припасы скорее тяготили его, чем облегчали бремя. Из-под старого пикапа раздался грохот, крепкое слово, гаечный ключ упал в грязь. В дедовой кузнице бить молотом по ключу считалось преступлением по отношению к ключу. Лучше уж взять рычаг, говаривал Клемент.

– А подлиннее ключа у вас нет? – не сдержался Расс.

– Будь у меня ключ подлиннее, – холодно ответил молодой человек, – разве я взял бы этот?

Он потянулся за ключом, и Расс протянул ему руку.

– Расс Хильдебрандт.

Не обращая внимания на протянутую к нему руку, мужчина подобрал ключ. Широкие плечи обтягивала замшевая рубашка, в хвосте на затылке – ни единого седого волоса. Он вполне мог быть пятнадцатью годами старше Расса, но по лицу индейца трудно угадать возраст.

– Кит – сын моего брата, – пояснил Дьюроки.

В брезентовом мешке в кабине пикапа Расс отыскал ключ подлиннее. Кит принял его, точно меньшего не ожидал. Расс спросил Чарли, куда сложить припасы.

– Сюда, – ответил Чарли.

– На землю?

Видимо, да. Когда Расс с напарником выгрузили мешки с провизией и два тюка с одеждой, Чарли куда-то исчез. Девочка сидела на земле, смотрела, как Кит стучит молотком по рулевой сошке.

– Как тебя зовут? – спросил ее Расс.

Она неуверенно взглянула на Кита, тот перестал стучать.

– Ее зовут Стелла.

– Рад познакомиться, Стелла. – И Киту: – Ключ можете оставить себе.

– Ладно.

– Жаль, что мы больше ничем не можем помочь.

Кит скользнул взглядом по рулевой сошке, оценивая ее состояние. Он тогда уже имел внушительный вид, пригодившийся ему впоследствии, когда Кит стал политическим представителем племени, и обладал обаянием, которое располагало к нему людей, помогало завоевать их доверие. Расс не сводил с него глаз. Помощник интенданта в пикапе барабанил пальцами по рулю. Особенность молчания навахо заключалась в том, что, казалось, оно может длиться бесконечно, хоть весь день.

– А если бы мы прислали людей, – произнес Расс, – что бы вы им поручили?

– Я говорил дяде, чтобы не связывался с вами. Ничего не добился, только машину сломал.

– Но я бы хотел вам помочь.

– Мой дядя мыслит из других времен. Я пытаюсь сказать ему новый урок, но он не учится.

– Какой урок?

– Ваша помощь хуже, чем никакой.

– А если я вернусь с людьми? Что именно от нас потребуется?

– Езжай домой, Длинный Ключ. Не нужна нам ваша помощь.

Когда через два месяца Расс вернулся в резервацию, Кит Дьюроки так и звал его Длинным Ключом – возможно, из-за роста, но, скорее всего, потому что Расс считал себя умнее Кита. Давать прозвища – в обычаях индейцев, но Расс этого не знал, когда в тот день уезжал из резервации. Он чувствовал неприязнь того, кому желал понравиться. В следующие недели всякий раз, как его отпускали в увольнение, он выбирался в библиотеку Флагстаффа и читал все, что мог найти о навахо. Несмотря на то что они были строптивы и вороваты – до такой степени, что однажды их окружили и скопом препроводили в тюремный лагерь в Нью-Мексико, – им отвели обширнейшие владения, на которых навахо (как писали разные авторы), в отличие от миролюбивых земледельцев хопи, пасли стада лошадей, слишком многочисленные, а оттого непрактичные и вдобавок истощавшие пастбища. Власти США считали навахо проблемой, решить которую следовало силой. Рассу грезились лица навахо, если он что и силился разрешить, то их загадку. Впоследствии схожее чувство вызвала у него Мэрион.

В июне, после безоговорочной капитуляции Германии, когда в лагере царило ликование, Расс опять завел с Джинчи речь о навахо.

– Наше место там, а не здесь, – произнес он. – Если бы вы видели резервацию, поняли бы, о чем речь.

– Ты хочешь вернуться, – сказал Джинчи.

– Да, сэр. Очень хочу.

– Странный ты человек.

– Почему?

– Многие убили бы за то, что у тебя есть. Они приезжали сюда и отдыхали.

– Нехорошо отдыхать, когда другие умирают.

– То есть ты не считаешь, что тебе повезло. Тебе не нравится быть моим адъютантом.

– Нет, сэр. Я считаю, мне очень повезло. Но я предпочел бы служить тем, кто в этом действительно нуждается.

– И это говорит в твою пользу. Но, боюсь, придется тебе подождать еще год и восемь месяцев.

Разочарование Расса явно не осталось незамеченным. Часом позже, когда он печатал рапорт о санитарно-гигиенических условиях лагеря, Джинчи подошел к его столу с нацарапанным наспех письмом и попросил набрать его на фирменном бланке. Читая эти каракули, Расс чувствовал себя так, словно ему на голову льют теплый сироп. Любовь творит чудеса, нет силы на земле ее сильнее.

Получателю сего: я директор того-то и того-то. Мой помощник Р. X. желает найти работу, которую необходимо выполнить в резервации н. Пожалуйста, окажите ему необходимое содействие. С уважением, такой-то.

– Никого уже не волнует, чем я тут занимаюсь, – пояснил Джинчи. – Я беспокоюсь лишь за твою безопасность. Можешь взять старый “виллис”, если сумеешь починить, но тебе понадобится напарник.

Расс не враждовал с соседями по бараку, однако его недолюбливали, потому что ему покровительствовал Джинчи и потому что Расс серьезный. В этом смысле лагерь напоминал колледж.

– Я бы лучше поехал один, сэр.

– Очень по-индейски, но если с тобой что-то случится, голову снимут мне.

– Что-то случиться может и с двумя.

– Но это менее вероятно.

– Мне не нужен напарник. Можете на меня положиться.

– Тоже по-индейски. Я предлагаю тебе одно яблоко, а ты требуешь всю корзину. Кстати, а где спасибо?

– Спасибо, сэр.

– Разумеется, я жду рапорта, подробного и по всей форме.

Починив “виллис”, Расс взял в дорогу постельные принадлежности в скатке, сменную одежду, Библию, записную книжку, двадцать долларов сэкономленного пособия, флягу, туалетную бумагу и ящик с продуктами. Он все еще не верил своей удаче и лишь на полпути, очутившись в лесу, вдруг испугался. Его могут ограбить или избить. Пикап может улететь в канаву. Когда он наконец добрался до Туба-Сити, у него разболелись руки: до того было трудно удерживать “виллис” на дороге. Рубашка на июньской жаре промокла насквозь.

Ни Чарли Дьюроки, ни его пикапа возле дома не оказалось. В конце концов Рассу попалась на улице женщина, говорившая по-английски: она сказала, что Чарли уехал на лето, а Кит на плоскогорье, у родителей жены. Женщина кивком указала туда, где не было никакой месы – лишь ослепительный свет да пыльная пустота.

Теперь Расс испугался еще и того, что затеянное им предприятие обернется провалом, потому что во всей большой резервации он знал только двух человек, к которым мог обратиться. Усевшись в раскаленный “виллис”, он закрыл глаза и попросил у Господа укрепить и направить его. А потом покатил туда, куда указала женщина.

Дорога на плоскогорье местами оказывалась труднопроходимой, неизменно пустынную местность, тем не менее, усеивали высохшие и побелевшие коровьи лепешки. Встретившиеся Рассу навахо – мужчина, стругавший палочку в тени валунов, двое других, поившие лошадей из бака подле ржавого ветряка, – видимо, решили, что белый молодой человек двадцати одного года от роду ищет семейство Осыпавшихся Камней (как звали свойственников Кита Дьюроки) по какой-то причине. Мужчины на неуклюжем английском подчеркнули, что путь туда неблизкий.

Расс вынужден был останавливаться каждые полчаса: руки сводило судорогой. Когда повеяло прохладой и тени удлинились, он подъехал к обветшалому загону с баком, в который из ржавой трубы тонкой струйкой лилась вода. Из лужицы под трубой пили птички, в сумеречном свете смахивавшие на призраков. Вода была солоноватая, но фляга его опустела. За шесть часов по дороге на плоскогорье Расс встретил двух женщин на мотоцикле, мальчишку с собакой, пасущего стадо овец, старика на пикапе, в кузове которого лежали катушки проволоки, лошадей на вольном выпасе – и ничего похожего на город. Расс съел свинину с фасолью из банки, еще теплой от дневного зноя. А потом, опасаясь скорпионов, улегся спать в “виллисе”. Он скучал по Джорджу Джинчи. Сквозь ветровое стекло Расс видел небо в сгустках звезд и туманностей, но так тосковал по лагерю, что даже не вышел из машины, чтобы ими полюбоваться.

В прохладе раннего утра он покатил наверх по склону котловины, поросшей соснами и можжевельником. Вдоль дороги, на иссохшей земле, которую трудно назвать лугом, среди колючих кустов паслись овцы. Пустынность здешних краев вызывала восторг: изрытые колеями дороги ветвились на более мелкие, в конце каждой поджидали тайны, и чувствовалось, что здесь обитают люди, но их не видно. Лишь через пятнадцать миль Рассу встретился человек – да не один, а сразу сотня.

Около дороги, возле корраля, горели костры, паслись кони, здесь же были машины. Старшие мужчины и женщины всех возрастов стояли или сидели вокруг конструкции из веток, увешанной красными лоскутами. Расс затормозил, спросил у ближайшего всадника, где искать семейство Осыпавшихся Камней, и в “виллис” просочился запах жареного барашка. Всадник кивком указал на дорогу.

– У общего дома. На том конце оврага.

– Как выглядит общий дом?

Всадник подтянул подпругу и ничего не ответил.

Расс покатил дальше и, проехав немалое расстояние, заметил неподалеку от оврага безымянную постройку из глины и бревен. Дорога возле постройки выглядела проезжей, и Расс устремился по ней в неглубокий каньон, мимо осыпавшихся камней величиной со стог сена: добрый знак. В боковом каньоне, куда солнце еще не проникло, Расс увидел домик, загон для скота, двор, по которому ходили куры. За загоном, возле хогана, женщины готовили на костре пищу. Перед домом какая-то девочка (приглядевшись, Расс узнал Стеллу) наблюдала, как отец колет дрова. Расс увидел Кита Дьюроки, и напряжение долгой дороги оставило его. Он словно вернулся домой.

Кит направился к “виллису”, Стелла робко потянулась следом.

– Какого черта?

– Я вернулся, – сказал Расс.

– Зачем?

– За ключом.

Повисло молчание; наконец Кит улыбнулся. Он провел Расса в дом, в котором были две комнаты, в одной стояла кровать, напоил его сладким кофе, угостил холодной несладкой лепешкой. Расс объяснил, что приехал на разведку, и Кит ответил: придется подождать, у меня песня. И оставил Расса одного – наверняка не в последний раз. Тот, кто живет среди навахо, вынужден часто ждать и довольствоваться скудными объяснениями.

Чуть погодя над каньоном взметнулось облако пыли, и Расс узнал, о какой песне говорил Кит. Все люди, встретившиеся Рассу по дороге сюда, теперь ехали на лошадях, украшенных цветистой пряжей, за ними катили пикапы, тоже ярко украшенные, гудели клаксонами. Процессия проследовала мимо дома к хогану, возле которого женщины готовили пищу. Расс встревожился, но из любопытства вышел во двор – посмотреть, что будет.

Первым во двор въехал стриженый молодой человек, в руках у него был черный стек с кисточками. Молодой человек дожидался в седле, пока другие участники процессии помогут ему спуститься. Сильно хромая, со стеком в руке он зашел в хоган. Из пикапов выпрыгивали дети, бежали к навесу, под которым стояла еда. Кит и его родственницы тихо приветствовали старших. На Расса никто не обращал внимания.

Кто-то из мужчин в хогане дрожащим фальшивым голосом затянул песню. При звуках этого голоса Расс вспомнил Лессер-Хеброн: Клемент так же фальшиво пел псалмы. Когда песня закончилась, из дымника хогана, точно из жерла вулканчика, изверглись коробки сладкого попкорна с арахисом. Дети ринулись их подбирать, а родственники Кита раздали одеяла старшим гостям, затянувшим новую песню.

Хе-е е е я на

‘ила до квии-уи – на

ки го ди я – е – хъя на

Хе е е е я

Язык был ему незнаком, но голоса собравшихся, звеневшие в ярком утреннем солнце, усугубили ощущение, будто Расс вернулся домой. Пение продолжалось, Кит предложил Рассу поесть вместе с ними барашка и кукурузных лепешек.

На него никто не глазел, разве что дети (особенно Стелла), а Кит долго хлопотал вокруг гостей. Расс заскучал бы, но он увлеченно рассматривал лица собравшихся. Когда пение завершилось и люди вернулись к своим лошадям и машинам, Кит сел рядом с Рассом и спросил, что тот намерен делать. Расс вновь упомянул о задании Джорджа Джинчи.

– Я же сказал, не беспокойтесь, – ответил Кит.

– Ты сказал, что после песни мы об этом поговорим.

– Все только началось. У нас еще три дня.

– Три дня?

– Новая мода. Мы уже не поем так долго, как раньше.

– Дело в том, что я здесь знаю только тебя и твоего дядю.

– До моего дяди ты на своем “виллисе” не доедешь.

– Что ж, значит…

Кит повернулся и впервые посмотрел Рассу в глаза.

– Зачем ты приехал?

– Если честно, чтобы познакомиться поближе с твоим народом. Работа – только предлог.

Кит кивнул.

– Так-то лучше.

И пошел помогать родным, а Расс улегся на землю и заснул. Разбудил его запах бензина. Кит наливал его в бак маленького пикапа через воронку с миткалевым фильтром. В кузове пикапа сидели Стелла и стройная молодая женщина с укутанным младенцем.

– Ты сядешь спереди, рядом со мной, – сказал Кит.

Расс подумал, что сажать женщин в кузов негоже, но для Кита вопрос был решен. Подвеска пикапа подходила для разбитой каньонной дороги. Кит рулил; наконец Расс не выдержал длительного молчания и спросил, что это за песни.

– Мы помогаем другу, – пояснил Кит. – Он вернулся с Тихого океана без мира в душе. Ходит плохо, из-за шрапнели, не спит – в носу вонь горелой вражеской плоти. Враги походили на нас, не на билагаана, и их духи вселились в него. Он привез домой рубаху врага, которая пахнет войной. Она нам понадобится для песни.

Расс не понял всего, что сказал ему Кит, но его растрогало, что община пытается исцелить человека, которого война превратила в зверя. У него оставалась масса вопросов, но он старался не забрасывать ими Кита, а задавать их не спеша, время от времени, пока пикап катил по его утреннему пути. Он узнал, что женщина в кузове – жена Кита, а младенец – его двухмесячный сын. Тесть Кита, который ехал впереди на коне с ритуальным черным стеком, – шаман, друг Чарли Дьюроки: они вместе учились в школе-интернате в Фармингтоне, штат Нью-Мексико. Кит тоже учился там, несколько лет проработал на буровой, а потом женился на дочери Осыпавшихся Камней. Теперь управляет на плоскогорье ранчо родителей жены.

Каждый его ответ Расс принимал как драгоценность. Ему, как всякому влюбленному, казалось, будто он неизмеримо хуже Кита; Расс не мог на него наглядеться. Что думал о нем Кит, неизвестно. Расс чувствовал, что его не просто терпят, что его невежество как минимум забавляет Кита, но тот почти не выказывал интереса к нему. За всю дорогу задал один-единственный вопрос:

– Ты христианин?

– Да, – охотно признался Расс. – Я меннонит.

Кит кивнул.

– Я знавал их миссионеров.

– Здесь? В резервации?

– В Туба-Сити. Нормальные парни.

– А ты… верующий?

Кит улыбнулся, не отрывая глаз от дороги.

– Все пьют кофе “Арбакл”. Во всем мире пьют “Арбакл”. Вот так и ваша религия – наверное, неплохой кофе.

– Не понимаю.

– Мы не торгуем нашим кофе по всему миру. Его пьют только те, кто родился на этих землях.

– Вот за это я и люблю Библию. Слово Божие доступно везде и для всех, не только для избранных.

– Ты говоришь как миссионер.

К своему удивлению, Расс устыдился.

Проделав немало миль по главной дороге плоскогорья, они прибыли в становище, где как раз разводили костры, расстилали одеяла, жарили баранину, мальчишки с воплями носились по вытоптанному пастбищу за сдувшимся баскетбольным мячом. В лагере были сотни человек. При виде них у Расса сдавило виски, точно он слишком быстро погрузился на глубину. Чтобы развеять это ощущение, он направился в одиночку к заходящему солнцу.

Каркал ворон, зайцы в тени сновали в полыни. Змея, одновременно пугающая и испугавшаяся, так спешила убраться с дороги, что взмыла в воздух. Солнце село за горной грядой, ветерок принес из долины запах нагретого можжевельника и полевых цветов. Расс повернул назад, увидел дымок над далеким костром, за ним скалы, розовеющие в отблеске солнца. Он понял, что неправильно представлял себе земли навахо. Красота заповедного леса дружественна и очевидна. Красота плоскогорья грубее, но сильнее берет за душу.

Когда он вернулся в лагерь, пир был в самом разгаре. Расс не догадался захватить из “виллиса” вещи, приехал в чем был, с перочинным ножом и кошельком в кармане, Кит достал из пикапа одеяла и отдал Рассу. Даже если бы жена Кита не кормила грудью младенца, Расс постеснялся бы заговорить с нею: ведь она – жена Кита. Расс ел жареную баранину, хлеб, фасоль, слушал песни, доносящиеся от соседних костров. Кто-то стучал в барабан.

Когда небо почернело, начались пляски. Расс вместе с Китом наблюдал, как молодая женщина в такт барабану кружит вокруг костра, а зрители хлопают и поют. К ней присоединились другие молодые женщины, потом в пляс пустились мужчины постарше. Тяжесть в голове Расса прошла, его охватило оживление и благодарность. Он единственный белый среди индейцев, он слушает, как поют индианки. Смолистые можжевеловые шишки стреляли рыжими искрами, звезды в летящем дыму светили то глуше, то ярче, и Расс возблагодарил Бога.

От танцующих отделилась совсем юная девушка и направилась к Рассу. Коснулась его рукава.

– Танцуй, – сказала она.

Расс встревоженно обернулся к Киту.

– Она хочет, чтоб ты танцевал.

– Я понял.

– Танцуй со мной, – настаивала девушка.

На ней была широкая шаль, мексиканская юбка в оборках открывала худые голые икры. Расс впервые столкнулся с такой прямотой, девушка пугала его, точно хищный зверь, он не умел танцевать: в Лессер-Хеброне это было ферботен[49]. Он ждал, что девушка отойдет, но она терпеливо ждала, потупив взгляд. Ей было от силы шестнадцать, а он высокий, белый, взрослый чужак. Его тронула ее храбрость.

– Танцевать я не умею. – Расс шагнул к костру. – Но попробую.

Девушка улыбнулась земле.

– Ты должен дать ей денег, – сказал Кит.

Расс удивился. Но и девушка, похоже, смутилась. В свете пламени в ее улыбке сквозило разочарование. Не желая обидеть девушку, Расс достал банкноту из кошелька. Девушка выхватила у него деньги и спрятала в карман юбки.

Расс понятия не имел, что от него требуется, но вступил в общий круг и принялся прилежно повторять движения за девушкой: та знала, что делать. Глядя на ее стройные ноги, на то, как она качает бедрами, Расс почувствовал тошноту. Но теперь, в мерцающем рыжем свете, под стук барабана и женское пение, он понял, что тошнота эта не имеет ничего общего ни с жалостью, ни с отвращением. Сердце его колотилось от возбуждения. Под шалью и юбкой девушки скрывалось тело, способное вызывать желание у мужчин – способное вызывать желание у Расса. Предвкушение, прежде существовавшее лишь в смущающих снах, в тех снах, что полнились апокалиптическим зноем и изливались белями на пижаме, сейчас заполонило мир его бодрствования. Сильнее всего эти сны смущали его легкостью и бурным восторгом, с каким Расс отдавался пламени.

Получив деньги, девушка словно утратила к нему интерес. Вежливо выждав время, он вышел из круга танцующих и удалился во мрак. Но девушка это заметила и побежала за ним. Теперь на ее лице читалась почти злоба.

– Танцуй или давай деньги, – крикнул ему кто-то (не Кит).

Расс не понимал, какое отношение деньги имеют к исцелению душевных ран солдата, но снова полез в кошелек и сунул девушке банкноту. Этого оказалось довольно: девушка оставила его в покое.

Утром он пробудился возле пикапа Кита; Расса по-прежнему переполняло возбуждение, зуд открывшейся ему истины, но перспектива еще глубже окунуться в эту жизнь его пугала. Чувствуя необходимость исцелиться прогулкой, он сказал Киту, что пойдет обратно на ранчо и будет ждать его там.

– Возьми лошадь, – предложил Кит. – Не то умрешь от солнца.

– Я хочу пройтись.

Дорога выдалась жестокой – семь часов под солнцем, пылавшим еще ослепительнее и жарче. Кит дал ему бурдюк с водой и лепешку, завернутую в тряпицу; то и другое Расс прикончил, даже не дойдя до поворота, где стоял общий дом. К тому времени в каленом зное дорога перестала быть линией, разумно ведущей из начала в конец пути. В его сознании она превратилась в определяющую породительницу всего, что не было дорогой, – кипящих кузнечиками каменистых склонов, хвойных лесов, чернеющих в слепящем свете, кажущихся близкими пластов горных пород, чье относительное положение никак не менялось от продвижения Расса. То ли в воздухе, то ли в его ушах стоял такой звон, что он не слышал своих шагов. Парящего сокола принял за ангела – и понял, что сокол и есть ангел, не имеющий отношения к тому Богу, которого знал Расс: Христос над месой не властен.

К тому времени, когда Расс наконец добрался до ранчо, он уже прошел больше, чем ему требовалось, но средство не подействовало. То, от чего он бежал, дожидалось его в домишке Кита. Дух девушки, с которой он плясал, опередил его, обогнал, первым ворвался в комнату. Обгоревший, страдающий от жажды, Расс лег на постель и расстегнул штаны, чтобы проверить, удастся ли, бодрствуя, погрузиться в сновидческий апокалипсис. Выяснилось, что удастся, и очень быстро, достаточно немного повозиться. Пронзившее его наслаждение оказалось тем восхитительнее, что сейчас он не спал, и никакая кара его не настигла, он не ослеп. Ему не было стыдно за брызги. Никто его не видит, даже Бог. Меса на всю жизнь слилась в его душе с открытием тайны наслаждения и дозволения.

Через два дня вернулся Кит с семьей и пристроил Расса к работе на ранчо. К уже имеющимся у него хозяйственным навыкам добавились новые. Расс узнал, как заарканить теленка, как поймать лошадь на пастбище без ограды, как заставить корову пятиться в узкой канаве. Он узнал, что купать овец в специальном растворе – пытка для всех причастных: и для овец, и для тех, кто прикасается к этой мерзостной жидкости. Шурин Кита кастрировал жеребца и запустил в Расса окровавленным яичком, Расс швырнул его обратно. Они с Китом уезжали далеко в каньон и ночевали под молочной россыпью звезд, видели бесшумно скользящие силуэты сов, слышали, как духи свистят в расщелинах, ели жареные сосновые орехи. А когда худший страх стал явью и его в щиколотку укусил скорпион, Расс узнал, что это чертовски больно – но и только.

Чем дольше он жил у дине, тем больше находил сходства с общиной в Индиане. Дине тоже селились наособицу, искали покоя, а женщины их, точь-в-точь как его мать, отличались терпением и выносливостью, и еще им разрешалось владеть землей. В историях, которые хранили шаманы, богиня-мать, Женщина Перемен, которую звали так, потому что она отвечала за смену времен года, родила от Солнца двух сыновей. Как и мать Расса, Женщина Перемен олицетворяла земные плоды. Она вырастила сыновей, передала им житейскую мудрость, а солнечный отец не вмешивался в воспитание: он нужен лишь для того, чтобы дать им жизнь. Подобно тому, как меннониты вспоминали мучеников за веру, дине пели о Долгой Дороге в тюремный лагерь в 1860-е годы, когда индейцев постигли болезни и голод. Дине, как и меннониты, определяли себя посредством гонений, и их земля, далекая от всего, неприветливая ко всем, их пустыня была еще ближе к Богу, чем Индиана. Ведь именно в пустыне евреи получили Слово Божие, Единого Бога всего человечества, и в пустыне Иисус, дабы обрести чистоту помыслов, необходимую для его проповеди, молился сорок дней и сорок ночей.

В те сорок дней, что Расс провел в Дине Бикейя, Кит советовал ему не показывать пальцем на падающие звезды, не свистеть по ночам, не смотреть в глаза незнакомцам и не спрашивать имени человека, пока тот не представится сам. Когда кто-то из дине умирал у себя в хогане, его родные должны были сжечь хоган и уничтожить все, что соприкасалось с усопшим. На открытой месе Кит, кивнув на выгоревший добела лошадиный скелет, на котором торчало седло, хотя всадника лет десять назад убило молнией, предостерег Расса, чтобы тот не приближался к скелету. Кит говорил, что к этому месту пристало несчастье покойного, и Расс принимал эти слова всерьез в знойном мареве, на разреженном воздухе плоскогорья. Для человека время – движение из неизвестного прошлого в непознаваемое будущее, для Бога вся история человечества – вечное настоящее. Для Бога то место, на котором человека убило молнией, не просто место, где когда-то кто-то погиб, но место, где кто-то еще погибнет, место, где, как Богу прекрасно известно, всегда кто-то погибает. В пустыне такие загадки казались вполне разрешимыми.

Расс усердно трудился на благо людей, которые нуждались в помощи, и не винил себя, что не исполнил поручение Джинчи, но тот предупреждал, что, если Расс не вернется к августу, за ним пошлют поисковый отряд. А потому тридцать первого июля Расс чуть свет собрал вещи, заправил “виллис”, попрощался с Китом и Стеллой (остальные еще спали). Стелла подбежала к Рассу, обняла за ногу. Он подхватил ее на руки, погладил по голове.

– Я вернусь, – сказал он. – Не знаю когда, но вернусь непременно.

– Аккуратнее с обещаниями, Длинный Ключ.

– А я не с тобой разговариваю. Правда, Стелла?

Девочка робко поежилась. Расс отпустил ее, и она вернулась к отцу. Кит, как всегда несентиментальный, уже направился прочь.

Расс по-прежнему толком ничего не знал о дине, но теперь он хотя бы знал, сколько всего не знает. Пустыня лишь укрепила в нем веру в Бога, но он уже сомневался, что вера его предков – самая истинная из всех истинных вер. Расс вернулся в лагерь; выяснилось, что Джинчи взял нового адъютанта – не чтобы его проучить, а из практических соображений, и Расс принялся изучать новые способы, какими можно снять шкуру с кошки. Он теперь помогал интенданту и, наезжая в Флагстафф за припасами, запросто мог на часок задержаться, заехать в библиотеку и почитать книги в шкафах начиная с номера двести девяносто в десятичной классификации Дьюи[50], мировые религии. По воскресеньям в лагере Расс старался посещать богослужения с Джинчи и квакерами. Их молчание нравилось Рассу, но казалось поверхностнее молчания навахо, поскольку не во всем соответствовало их общему образу жизни. Но навахо ему не стать, их кофе ему не пить.

Однажды воскресным ноябрьским утром Расс в поисках новых способов подъехал на “виллисе” к католической церкви Флагстаффа. В книге о святом Франциске он уловил дух, тронувший его своей бескомпромиссностью. С задней скамьи, среди запаха горящих свечей и слабого света из витражных окон, он видел мантильи и седые косы старух-мексиканок, более современные наряды зрелых американских пар и бледную шею женщины, низко склонившей голову. Пожилой священник, у которого сильно тряслись руки, говорил на языке, понятном Рассу не более, чем язык навахо, и служба тянулась долго. Расс то и дело посматривал на бледную шею сидящей впереди женщины. Она будила в нем чувство, которое он прежде принимал за тошноту, теперь же связывал с тайным наслаждением. Женщина была невысокая, хрупкая, со стрижкой каре.

Причастие в Лессер-Хеброне принимали раз в полгода, на это важное событие собиралась вся община, хлеб для причастия накануне замешивали и выпекали женщины. Католическое причастие показалось Рассу таким же чуждым, как песенный обряд навахо. Так и подмывало святотатственно сравнить священника с врачом, который ложечкой прижимает язык больного, а паству – с очередью детей в столовой. Только женщина с красивой шеей приняла облатку с видимым чувством. Дрожащая и беззащитная, она преклонила колени, и этот ее жест напомнил Рассу истовость материнской веры. Женщина направилась к скамье, Расс заметил, что у нее пухлые губы и темные глаза и она едва ли старше него.

После службы он спросил у священника, можно ли прийти снова и в качестве гостя принять причастие. Священник объяснил, почему Рассу нельзя к причастию, но разрешил приходить к мессе и молиться со всеми. В следующее воскресенье Расс послушно явился в церковь Рождества Христова, но на этот раз его оттолкнул ее латинский дух. Толстые стены храма, неделю назад показавшиеся прибежищем, теперь служили памятником тому, как гибнет вера живая, как некогда пылкий дух по прошествии столетий костенеет в холодном камне. Темноглазая женщина снова пришла, снова одна, но теперь пыл ее веры казался ему чужим.

Расс оставил эксперименты, вновь стал молиться в лагере с собратьями-меннонитами, но и с ними не чувствовал общности. Правда в том, что он скучал по месе, по присутствию Бога в каждом камне, каждом кусте, каждой букашке. Теперь по утрам в воскресенье он один отправлялся гулять по лесной дороге. Там он порой чувствовал присутствие Бога, но слабо, как солнце, скрытое зимними облаками.

Однажды в марте Расс, злоупотребляя привилегиями, положенными ему в лагере, сидел за столом в библиотеке Флагстаффа, листал альбом фотографий индейцев Великих равнин, как вдруг напротив него села молодая женщина и открыла учебник по математике. Она была в клетчатой ковбойке, голову повязала банданой, но он все равно узнал ее. В библиотеке было светлее, чем в церкви, и Расс подумал, что не видел женщины красивее с тех самых пор, как плясунья-навахо открыла ему глаза. Он смутился, что разглядывает книжку с картинками, точно неграмотный, и встал, чтобы взять другую.

– Я вас знаю, – сказала женщина. – Я вас видела в церкви.

Он повернулся.

– Да.

– Я видела вас всего дважды. Почему?

– Почему всего дважды или почему видели?

– И то, и другое.

– Я не католик. Я просто… зашел посмотреть.

– Понятно. Юноши-католики здесь редкость. Я заметила, вы больше не приходили.

– Я не католик.

– Вы уже говорили. Если повторите в третий раз, я решу, что вы пытаетесь отвести от себя злые чары.

Он подивился ее резкости – и прямоте, с которой она продолжала расспросы. Прежде она напомнила Рассу мать, и он, пожалуй, ожидал скромности и кротости. О ней он узнал лишь, что ее зовут Мэрион, сам же рассказал, откуда родом, что делает во Флагстаффе и как навахо вдохновили его изучать чужую веру.

– То есть вы просто сели в машину и уехали на месяц?

– На полтора. Начальник лагеря – очень добрый человек.

– И вы не побоялись поехать туда в одиночку?

– Пожалуй, надо было бояться. Но мне это как-то в голову не пришло.

– Я бы боялась.

– Вы женщина.

Будничное, безобидное слово, но Расс выговорил его и зарделся. Ему никогда еще не случалось разговаривать с женщиной, которую он считал привлекательной: он и подумать не мог, до чего это тяжело. И то, что его рассказ произвел на нее впечатление, тяготило его еще больше. Наконец он брякнул, что не хочет мешать ей заниматься.

Она печально посмотрела на учебник.

– Так трудно сосредоточиться.

– Понимаю. Мне тоже математика давалась непросто.

– Дело не в этом: просто она сухая. А я жажду Бога.

Она произнесла это так прозаично, будто Бог – это чашка чаю.

– Я тоже, – признался Расс. – То есть я понимаю, о чем вы. Я скучаю по навахо. Они с Богом весь день, каждый день.

– Обязательно заезжайте в нашу церковь. Возможно, там вы найдете, что ищете. Я и не думала, что чего-то ищу, пока не попала туда.

Другого ее религиозность, пожалуй, оттолкнула бы, но Рассу напомнила детство. Ее вера была не такой кроткой, но все же знакомой. Его уже не смущало, что эта девушка похожа на его мать. Он вдруг подумал, что мать – не только мать, не только воплощение ревностной набожности. А женщина из крови и плоти, которая тоже когда-то была молода.

В следующее воскресенье он вновь приехал в церковь, Мэрион села рядом с ним и шепотом коротко поясняла ему литургию. Расс попытался ощутить близость с “Кристусом”, как называл его священник, но мешала близость этой невелички. На ней было пальто, выкрашенное в ярко-зеленый цвет, с зеленым вельветовым воротником, только более темного оттенка. Руки с обкусанными ногтями, в заусенцах с запекшейся кровью. Во время молитвы она так крепко переплела пальцы, что побелели костяшки, и дышала ртом, чуть всхрипывая. А поскольку ее страсть была адресована Господу Всемогущему, Расс безбоязненно любовался ею.

После службы он предложил ее подвезти.

– Спасибо, – ответила она, – но мне надо пройтись.

– Я тоже люблю ходить пешком. Больше всего я люблю гулять.

– Мне нужно считать шаги. Пюпробовала разок, пару лет назад, и с тех пор не могу перестать, потому что… Неважно.

Из церкви вышли две медлительные старухи, говорящие по-испански. На Черри-авеню царил такой покой, что посередине улицы сгрудились голуби.

– Что вы хотели сказать?

– Ничего, – ответила она. – Мне неловко. Я начинаю считать от дверей церкви, и каждый раз количество шагов должно быть одинаковым: тогда я понимаю, что Бог по-прежнему со мной. Если же насчитаю на шаг больше или меньше…

Она поежилась – то ли при мысли об этом, то ли от смущения.

– У меня наверняка получится другое число, – предположил Расс, хотя она не предлагала ему присоединиться.

– Правда, вы же высокий. У вас получится свое число – но лучше бы его не было. Ни у вас. Ни у меня. Слишком уж я суеверна.

– У навахо масса суеверий. И я не уверен, что они заблуждаются.

– Думать, будто количество шагов на что-то влияет – значит оскорблять Бога.

– Не вижу в этом вреда. В Библии полно знаков свыше.

Она уставила на него темные глаза.

– Вы добрый человек.

– Спасибо.

– Может, пройдетесь со мной, отвлечете меня? Если я хоть раз дойду от церкви до дома, не считая шаги, то не стану считать и впредь. Хотя кто знает, – она рассмеялась, – вдруг, если не буду считать, меня поразит молния.

Каким-то загадочным образом резкость мешалась в ней с чудачеством. Расса по-прежнему завораживала ее нежная шея, торчащая из вельветового воротника. В Лессер-Хеброне, да и в Гошене, шеи женщин были прикрытыми косами или распущенными волосами. Провожая ее до дома, он узнал, что она выросла в Сан-Франциско и по глупости мечтала стать голливудской актрисой. Работала в Лос-Анджелесе машинисткой и стенографисткой, потом перебралась к дяде во Флагстафф. Подумывала уйти в монастырь, но теперь учится на преподавательницу начальных классов. Дети ей доверяют – наверное, из-за ее маленького роста, предположила она, считают ее ровней. Еще она сказала, что воспитывалась не в католичестве: отец ее был еврей, но нерелигиозный, а мать принадлежит к “вискипальной”[51] церкви.

Каждое ее признание ширило перспективу того, что Расс не знал об Америке. Хотя, по его подсчетам, Мэрион всего двадцать пять, географические названия, которые она роняла так непринужденно, Сан-Франциско, Лос-Анджелес, символизировали опыт настолько разнообразный, что женщинам Лессер-Хеброна не обрести его за всю жизнь. Расс чувствовал себя жалким невеждой, точь-в-точь как с Китом Дьюроки, и вновь это чувство сливалось с влечением. Ему и в голову не приходило, что Мэрион, возможно, тоже влечет к нему, что в тесных пределах Флагстаффа, когда большинство молодых мужчин за границей, его появление в церкви Рождества Христова стало для нее событием столь же исключительным, сколь для него. Он не привык считать себя объектом вожделения, даже если бы она не была значительно старше.

Дом ее дяди на окраине города оказался приземистым и ветхим, двор зарос опунцией. На подъездной дорожке стоял “форд”-пикап, песчаные ветра Аризоны содрали с него всю краску. Мэрион подбежала к входной двери, встала на коврик, раскинула руки, подняла лицо к синему-синему небу.

– Вот она я, – крикнула она небу. – Порази меня молнией.

Она оглянулась на Расса и засмеялась. Чтобы ей подыграть, он выдавил улыбку, но она уже нахмурилась. Чудачество ее выражалось еще и в резких перепадах настроения.

– Какая же я скверная, – сказала она. – Что если в эту минуту я заболела раком, от которого и умру?

– Вряд ли Господь обидится на шутку. Тем более если вы искренне Его любите.

С таким же серьезным видом она подошла к нему.

– Спасибо. Я верю, вы меня исцелили. Останетесь на обед?

Он замялся – он и так непростительно задержался, учитывая, как долго у католиков длится месса, а ведь еще забирать “виллис”, – и Мэрион настояла, что проводит его до церкви. Они направились обратно, и ее присутствие тяготило Расса сильнее прежнего. Она восхищалась его пацифизмом, восхищалась тем, что ему не сидится в лагере, восхищалась его сочувствием навахо. Всякий раз, опуская взгляд, Расс видел устремленные на него сияющие глаза. Никогда еще на него не смотрели с таким безусловным одобрением, и ему не хватало опыта, чтобы распознать желание в этом одобрении. Когда они дошли до пикапа, у Расса от напряжения раскалывалась голова. Он предложил подвезти ее до дяди, но на лицо ее опять набежало облако.

– Вот вы сказали, неважно, что мы делаем, главное – любить Бога. Вы правда так думаете?

– Не знаю, – ответил Расс. – Навахо не принимают Христа, но вряд ли они обречены на вечные муки. Это было бы несправедливо.

Она опустила глаза.

– Я не верю в загробную жизнь.

– Правда?

– Я считаю, важно лишь состояние души, пока ты жив.

– Этому учит католицизм?

– Нет, конечно. Мы с отцом Фергусом постоянно об этом спорим. Я считаю, в мире нет ничего реальнее Бога, и Сатана не менее реален. Грех реален, и реально Божье прощение. Этому учит Евангелие. А вот о загробной жизни в Евангелии почти ничего не сказано – только у Иоанна. Разве не странно? Если уж загробная жизнь так важна. Когда богатый молодой человек спрашивает у Иисуса, как наследовать жизнь вечную, Иисус не дает ему прямого ответа. Он говорит что-то вроде того, что в рай попадают те, кто любит Бога и соблюдает заповеди, а в ад – богоотступники, погрязшие в грехе. Отец Фергус считает, я должна верить, что слова Иисуса о рае и аде следует понимать буквально: так учит церковь. Но я сотни раз перечитывала эти строки. Молодой человек спрашивает о вечности, а Иисус отвечает: раздай все, что имеешь[52]. Он говорит, что делать в настоящем, будто бы в настоящем и заключается вечность; по-моему, Он прав. Вечность для нас загадка, как и сам Бог. И необязательно вечность – это райское блаженство или пламя ада. Возможно, это бесконечная благодать или бездонное отчаяние. Пока мы живы, вечность в каждой нашей секунде. В общем, отцу Фергусу от меня одно беспокойство.

Расс во все глаза смотрел на маленькую женщину в зеленом пальто. Пожалуй, тогда он в нее и влюбился. Его тронуло, что ее настолько глубоко волнует тот же вопрос, который занимает его самого. И еще его тронуло, что она облекла в слова мысль, которая давно жила в нем, но он не умел ее выразить. Он остро ощутил, как ничтожен по сравнению с нею. Но не застеснялся – напротив, ему захотелось погрузиться в нее.

– Я зайду в церковь, помолюсь, – сказала Мэрион. – Больно чувствовать себя так близко к Богу и не быть хорошей католичкой. Мне кажется, духовно я давно не развиваюсь.

– Можно я приеду на следующей неделе?

Она печально улыбнулась.

– Не сердитесь, но вы не самый перспективный кандидат, мистер “Бог не обидится на шутку”.

– Вы же сами пытаетесь найти ответ на вопросы веры.

– У меня на то есть причина.

– Какая… причина?

– Позвольте, я… как думаете, вы еще вернетесь в резервацию?

– Когда-нибудь непременно.

– Возьмите меня с собой. Мне так хочется увидеть ее своими глазами.

Мысль о поездке с ней вдвоем на плоскогорье показалась Рассу чем-то вроде награды в царствии небесном – желанной, но такой далекой. Сейчас она скорее напоминала отговорку.

– С превеликой радостью все вам покажу.

– Хорошо, – сказала Мэрион, – теперь мне будет чего ждать. – И добавила, развернувшись: – Вы знаете, где меня искать.

Значило ли это, что можно ее отыскать когда ему заблагорассудится, или только когда он поедет в резервацию? Слова ее можно было истолковать двояко, как и слова Иисуса. Два дня спустя Расс еще ломал голову над толкованием, когда в лагерь на его имя пришло письмо без обратного адреса, но с маркой Флагстаффа. Расс взял письмо, удалился в барак, сел на койку.

Дорогой Расселл!

Я совсем забыла поблагодарить вас за исцеление от суеверия.

Вы так великодушно меня терпели – я словно увидела солнце, которое долгие месяцы скрывалось за облаками. Надеюсь, вы найдете все, что ищете, и даже больше.

Ваша в Боге и в дружбе,

Мэрион

И в письме ее, во фразе “надеюсь, вы найдете” с привкусом прощания, сомневающийся разум углядел бы двусмысленность. Но тело оказалось умнее. Охватившее его ощущение привычно зародилось в паху, но непривычно пропиталось чувством – надеждой, благодарностью, образом конкретного человека, ее одухотворенным взглядом, ее затейливым умом. Рассу не верилось, что такая прелестная женщина считает себя хуже него, однако ж она недвусмысленно написала об этом собственной рукой: “вы меня терпели”. Эти слова так его взволновали, точно она прошептала их ему на ухо.

На следующий день Расс отпросился у интенданта, и тот даже не поинтересовался, по какой причине. Джордж Джинчи по-прежнему устраивал построения и переклички, но с тех пор, как закончилась война, в лагере толком ничего не делали, только имитировали деятельность: сейчас Джинчи пытался раздобыть снаряжение для собранной им футбольной команды. Старый “виллис” каким-то чудом оставался на ходу, и Расс поехал на нем сперва в публичную библиотеку, а оттуда, не найдя Мэрион, к дому ее дяди, который узнал по опунциям во дворе. Как ни странно, без тени страха постучал в дверь. Расс считал, что брак мужчины и женщины – в природе вещей, заповеданной Богом, однако уже не думал о том, что в мире полно женщин и он, быть может, еще с кем-то познакомится: для него теперь существовала одна-единственная женщина. Теперь ему казалось, их случайная встреча в библиотеке несла на себе печать Бога. Постучавшись к ней в дверь, Расс всего лишь воплотил замысел Бога, сотворившего мужчину и женщину, – иными словами, он осознал в себе мужчину.

Она была в джинсах и просторной белой рубашке, завязанной узлом на животе. Его ошеломило, что она носит брюки, точно мужчина.

– Так и знала, что это вы, – сказала она. – Я утром проснулась с сильнейшим предчувствием, что сегодня увижу вас.

Она совсем ему не удивилась, и этим снова напомнила его мать, ее невозмутимость. Если верить предчувствию Мэрион, получается, то, что Расс сегодня приехал к ней (он считал, по собственной воле), всего лишь часть Божьего замысла. Она провела его через гостиную, увешанную одинаковыми по стилю пейзажами, на кухню, из окна которой открывался вид на горы. В дальнем конце заднего двора, заваленного ржавыми металлическими фигурами (возможно, это были скульптуры), стоял домик с жестяной крышей.

– Там мастерская Джимми, – пояснила Мэрион. – Он выйдет разве что к ужину. Антонио на работе, а я… занимаюсь. – Она указала на раскрытый учебник на столе. – Еще у нас две кошки, но сейчас они куда-то подевались. Только что были здесь.

Джимми звали ее дядю, а кто второй мужчина, Расс не понял. Им овладело неприятное новое чувство собственничества.

– Кто такой Антонио?

– Сожитель Джимми. Они… ну, вы знаете. – Мэрион подняла на него глаза. – Или не знаете.

Откуда же ему знать?

– Они живут как муж и жена, только Антонио мужчина. Омерзительное извращение. – Она хихикнула. – Хотите есть? Давайте я сделаю вам сэндвич.

В лагере были два парня-квакера, которых товарищи Расса по бараку звали “феечками”. Лишь теперь он осознал, что, возможно, их звали так не только за манерность. Его затошнило – не только от мерзости извращения, но и от смешка Мэрион.

– Извините. – Мэрион словно почувствовала его неловкость. – Я забыла, откуда вы родом. Я привыкла к Антонио, и мне даже не верится, что кто-то может его осуждать.

– Так вы… э-э… что вы принимаете в католицизме?

– Да много что. Евхаристию, то, что Христос искупил наши грехи, авторитет отца Фергуса. Будь Джимми с Антонио католиками, им явно было бы в чем каяться, но это не мое дело. Иисус не велит бросать камни.

Именно у Мэрион Расс научился терпимости к гомосексуалам. Влюбившись в нее, он принял без доказательств, что все ее убеждения заслуживают того, чтобы их перенять. Он желал не только погрузиться в нее, но и наполниться ею – почувствовать, как его сердце перекачивает ее существо, точно он был бабочкой, что вылупляется из кокона, и ее мокрые, только-только появившиеся крылья еще не раскрылись. Мэрион провела на земле на три с половиной года больше, чем он, жила в Сан-Франциско и Лос-Анджелесе, мыслила глубже и проницательнее. Она верила в Рузвельта – Расс записался на голосование как демократ. Она читала светскую литературу (Ивлина Во, Грэма Грина, Джона Стейнбека) – начал и он. То же самое с джазом, с современным искусством, с одеждой и особенно с сексом.

Первый его визит они провели за кухонным столом, говорили о душе, о педагогическом колледже, о деде Расса и сомнениях, связанных с религией его родителей. Во второй визит, пятью днями позже, они поднялись так высоко в горы за домом Джимми, что вынуждены были бегом догонять садящееся солнце. Потом Мэрион прислала ему письмо, в сущности, ни о чем – так, легкомысленная болтовня о том, как она провела день, – но Расс снова и снова перечитывал его. Каждая следующая подробность (одну из кошек стошнило шерстью прямо на постель Мэрион, дядя попросил на свой день рождения приготовить бараньи ребрышки, так что, возможно, на обратном пути с почты она зайдет к мяснику, а еще ей кажется, будет снег) каким-то волшебным образом казалась ему интереснее предыдущей. Расс вспомнил, как жадно перечитывал первые письма матери, тоже полные бытовых подробностей. Теперь они так ему прискучили, что он с трудом пробегал их глазами. Его совершенно не волновало, будет ли, по мнению матери, снег.

Время от времени мать писала о какой-нибудь девушке из общины, что та “уже совсем взрослая” – короткая фраза, в которой был зашифрован пространный смысл: Расс дослужит, выберет невесту из достойной семьи и осядет в Лессер-Хеброне. Все, что он мог ответить матери, не открывая своих сомнений, сократилось настолько, что он повторял, фактически слово в слово, даже не предложения, а целые абзацы. О времени, проведенном с навахо, написал лишь, что это гордое и щедрое племя очень уважает меннонитов. О Мэрион не писал вовсе. С каждым днем в нем крепло ощущение, что их встреча предопределена свыше, родительская община не запрещала браки с чужаками, хотя и не одобряла, но Мэрион носит брюки, наполовину еврейка, католичка и живет под одной крышей с гомосексуалами. Безопаснее было не упоминать о ней вовсе и надеяться на лучшее.

Два раза в месяц по пятницам многие сотрудники лагеря во главе с самим Джорджем Джинчи вечером рассаживались по машинам и ехали во Флагстафф в кино. В первый раз, когда Расс присоединился к ним (после поездки на плоскогорье, где он усомнился в религии), он, точно завороженный, смотрел на мир, окно в который открыл перед ним кинематограф, и с тех пор не пропускал ни единого сеанса. В апреле, когда в очередную пятницу они с сослуживцами строем вошли в “Орфеум”, на последнем ряду, как они втайне сговорились, его дожидалась крохотная фигурка в зеленом пальто.

Чуть погодя, почти сразу же после того, как в зале погасли огни, в его мозолистую ладонь скользнули мягкие пальцы. Держать женщину за руку оказалось так увлекательно, важно и ново, что Расс не соображал, о чем кричат на экране “три балбеса”[53] из первой короткометражки. Мэрион, похоже, ничуть не волновалась и от души хохотала, когда актеры выкручивали друг другу уши или падали со стремянки, Рассу же сцены насилия резали глаза, оскверняли общение с нею.

Когда началась полнометражная картина, что-то о Шерлоке Холмсе, Мэрион потеряла интерес к происходящему на экране и опустила голову на плечо Расса. Она положила руку ему на грудь, приникла к нему, Бэзил Рэтбоун[54] с пенковой трубкой в руке говорил что-то непонятное. Расс старался не дышать, чтобы не спугнуть ее, но она пошевелилась снова. Мэрион взяла его за шею, повернула его лицо к себе. В мерцающем свете проступили губы. Ах, какие же они мягкие. Интимность поцелуя взволновала Расса, как смертного – присутствие вечности. Он отвернулся, но она вновь повернула его к себе. Наконец он сообразил. Они пришли сюда вовсе не смотреть кино. Они пришли сюда целоваться, целоваться, целоваться.

Когда по экрану побежали титры, она молча встала и вышла из зала. Включившийся верхний свет осиял совершенно переменившийся мир – от слияния губ тот стал просторнее, ярче. Рассу казалось, будто все на него смотрят, хотя он надеялся, что это не так; он юркнул в толпу сослуживцев, выходящих из зала. Мэрион в фойе не было, зато там был Джордж Джинчи.

– Ты не перестаешь меня удивлять, – сказал он.

– Сэр?

– Я-то думал, ты богобоязненный сельский парнишка. Такой чистый душою, аж скрипит.

– Я чем-то провинился?

– Передо мной – точно нет.

В следующие недели Мэрион провела его вверх по длинной извилистой лестнице, и подъем внушал ему страх, но как же приятно было медлить на каждой ступеньке: первое “я люблю тебя" в письме, первое “я люблю тебя", произнесенное вслух, первый поцелуй при всех, среди бела дня, часы, сократившиеся до минут за поцелуями в гостиной ее дяди, страстные объятия вечером на сиденье “виллиса”, невероятное ощущение, когда впервые расстегнул ее блузку, когда впервые обнаружил, что мягкость бывает разной – мягче, самое мягкое — и наконец, пасмурным майским днем она заперла дверь своей комнаты, сбросила туфли и легла на узкую кроватку.

Сквозь прозрачную занавеску Расс видел мастерскую ее дяди.

– Ничего, что мы здесь? – спросил Расс. – Будет неловко, если кто-то…

– Антонио уехал в Финикс, а Джимми мне не сторож. Да и нет у нас места лучше.

– Все равно неловко получится.

– Ты боишься меня, милый? Мне кажется, ты боишься.

– Нет. Я тебя не боюсь. Но…

– Я утром проснулась и поняла: это должно случиться сегодня. Доверься мне. Я тоже боюсь, но… я правда считаю, что сам Бог хочет, чтобы это случилось сегодня.

Расс подумал, что Бог – в сумрачном свете снаружи, а не внутри ее комнаты. Где-то на лестнице, поднимаясь к этой минуте, он потерял ощущение важности хранить невинность до брака.

– Сегодня хорошо еще вот почему, – сказала она. – Сегодня безопасный день.

– Джимми нет дома?

– Нет, он в мастерской. Я имела в виду, что я не могу забеременеть.

Ему не нравилось, что он вечно отстает, вечно не поспевает за скоростью ее мыслей, но он любил Мэрион. Сказать, что он думал о ней день и ночь, было бы неточно – он не то чтобы думал о ней, она заполняла его, заполняла собой непрестанно: должно быть, так истинно верующего, кого-нибудь из навахо с месы, переполняет Господь. Мэрион права: если не сегодня, в ее комнате, то когда и где? Ему все время хотелось прикасаться к ней, но теперь одних прикосновений было мало. Тело подсказывало ему, пусть и беззвучно, но так настойчиво, что он услышал его, что напряжение ее присутствия, которое он ощущает в себе, можно облегчить, разрядившись в нее.

Что он и сделал. В сером свете, на ее кровати, застеленной стеганым покрывалом. Разрядка наступила стремительно, удручающе внезапно и оказалась на удивление не настолько приятной, как его одинокие копошения. Дело, не менее важное в его жизни, чем крещение, длилось едва ли дольше. Расс устыдился, что это дело кажется ему столь незначительным, устыдился себя самого. Он сложен настолько же неловко, насколько она – идеально, он досадно-костляв, она мягка, и его унылая землистая бледность так отличается от ее сливочно-белой кожи. Он не верил своим глазам: она улыбается ему, она смотрит на него с приязнью.

– Отдохни немного. – Она погладила его по голове. – Все только начинается.

Неизвестно, откуда она об этом узнала, но вновь оказалась права. Едва она произнесла “начинается”, как тело подсказало ему, что она права. Точно его наэлектризовало само это слово. Расс никогда не подумал бы, что судьбоносное дело можно повторить после кратчайшего отдыха. И то, что это дело можно повторить четырежды, прежде чем сгустились сумерки и настала пора уходить, привело его в такое изумление, что, даже забираясь на “виллисе” вверх по крутому склону на обратном пути в лагерь, Расс чувствовал, что никогда от него не оправится. Моисеева заповедь против прелюбодеяния, простые платья женщин в Лессер-Хеброне, запрет на танцы, сокрытые шеи: он словно вырос в древней крепости, брустверы и пушки которой смотрели на мирные поля, на врага, невиданного в глаза. Теперь он понимал, почему укрепления эти были настолько массивны.

В следующий раз они вновь согрешили в ее комнатушке, день выдался необычайно теплый и влажный, в закрытую дверь ломилась кошка, а Расс рухнул с высоты похоти в пропасть угрызений совести. Он доверял Мэрион благодаря ее неподдельной любви к Богу и самобичующей добродетели. Она всего лишь хотела того же, чего и он, и излить семя само по себе не постыдно. Возбуждение и поллюция, случавшиеся невольно, во сне, были естественными отправлениями организма. Другое дело – выпустить семя в женщину, которая ему не жена, забыться в ее плоти, упиваться ее сокровенным запахом. Расс вышел из нее, укутался в покрывало, несмотря на жару.

– Тебя не пугает, – спросил он, – что это смертный грех?

Она встала на колени. Ее нагота, ослепительная в своей красоте, казалось, ничуть ее не смущает.

– Мне необязательно быть католичкой, – сказала она. – Я хочу быть как ты. Если ты хочешь быть навахо, я буду с тобой навахо.

– Это невозможно.

– Да кем хочешь. Мне нужно было ходить в церковь, потому что… нужно, и все. Мне нужно было молиться и получить отпущение грехов. Я молилась, молилась, и вот он ты, моя награда. Ничего, что я это говорю? Ты для меня дар Божий. Ты мое чудо.

– Но… тебе не кажется, что нам следует пожениться?

– Да! Отличная мысль! Давай на той неделе. Или завтра – может, завтра?

Он притянул ее к себе, точно таинство брака уже свершилось, и поцеловал. Она отбросила одеяло, ловко уселась на него верхом, он не спрашивал, откуда взялась эта ловкость, ему казалось, она ловкая от природы. Она ритмично постанывала в такт их совокуплению, и лишь в этих стонах читалось, что она чувствует себя ниже него. Она стонала, произносила его имя, стонала, произносила его имя. Он уже видел в ней любимую женушку. Но после кульминации наслаждения он вновь превратился в грешника, что лежит в поту рядом с такой же грешницей.

Ее настроение тоже переменилось. Она плакала – горько, беззвучно.

– Что случилось? Я сделал тебе больно?

Она покачала головой.

– Мэрион, боже, прости, я сделал тебе больно?

– Нет. – Она судорожно вздохнула сквозь слезы. – Ты чудо. Ты… ты самый лучший.

– Тогда что с тобой? В чем дело?

Она отвернулась, закрыла лицо руками.

– Я не могу быть католичкой.

– Почему?

– Потому что тогда я не смогу выйти за тебя замуж. Я… ох, Расс. – Она всхлипнула. – Я уже была замужем!

Омерзительное открытие. Ревность и нечистота телесная и духовная слились для Расса в образе другого мужчины, который обладал ею так же, как только что он сам. Женщиной, которую он почитал чистой и чистосердечной, уже попользовались – осквернили. От разочарования его охватила тошнота.

И глубина этого разочарования открыла ему высоту той надежды, что подала ему Мэрион.

– Это случилось в Лос-Анджелесе, – сказала она. – Мы были женаты полгода, потом развелись. Надо было сразу тебе сказать. Я поступила ужасно. Ты такой красивый, а я… я такая… надо было тебе сказать! Боже, боже, боже.

Она металась от горя. Таящаяся в нем жестокость желала ей самого сурового наказания, но нежная, любящая сторона его души растрогалась. Ему захотелось убить того мерзавца, который ее опоганил.

– Кто это сделал? Он тебя обидел?

– Это была ошибка. Я была совсем девочкой, ничего не знала. Думала, нужно… я ничего не знала.

Ошибка невинной девочки, в которой та теперь так жалобно раскаивается, еще больше смягчила его сердце. Но злость и отвращение словно существовали сами по себе. Он потратил свою невинность на женщину, которая свою отдала другому, и теперь ему мерзила ее нагота, внушал отвращение ее запах. Расс жалел, что уехал из Лессер-Хеброна. Он спустил ноги с кровати, наскоро оделся.

– Пожалуйста, не злись на меня, – уже спокойнее сказала она.

От злости он лишился дара речи.

– Я ошиблась. Я часто ошибаюсь, но не насчет нас. Пожалуйста, если сможешь, постарайся меня простить. Я хочу стать твоей женой. Я хочу стать твоей навеки.

Ему хотелось того же. Кипящая в нем досада выплеснулась всхлипом.

– Милый, пожалуйста, – сказала она. – Сядь ко мне, позволь мне обнять тебя. Мне очень, очень стыдно.

Он трясся от слез, разрывался между желанием и отвращением. Слезы вызвало непривычное для него чувство жалости к себе: казалось, до этой минуты он словно и не понимал, что он тоже человек, тот человек, который всегда рядом, человек, которого можно любить и жалеть, как он любит Бога и жалеет других людей. Охваченный состраданием к этому человеку, который страдал и нуждался в его заботе, Расс отпер дверь комнаты, выбежал из дома, прыгнул в “виллис” и проехал несколько кварталов. Остановился под кипарисом и вновь расплакался от жалости к себе.

Она послала ему два письма подряд, он даже их не открыл. Женщина, которую он любил, никуда не делась, но ее будто бы спрятали от него: их разлучил ее же поступок. Точно его Мэрион заперли в другой Мэрион, которую он не знает. Ему казалось, он слышит, как его милая Мэрион взывает к нему из темницы. Нужно прийти и спасти ее, но он боялся другой Мэрион – боялся, что это она написала письма.

С тех пор как они познакомились, он почти не молился. Теперь, вернувшись к молитве, он выложил все Богу и спросил, какова Его воля. Первым пришло осознание, что Господь требует простить ее. Пытаясь втолковать Богу, почему он так зол, Расс осознал, что оскорбление, нанесенное ему Мэрион (она постеснялась раньше рассказать ему о замужестве), ничтожно и что его жестокосердие – оскорбление более страшное. Тут он осознал и второе: несмотря на свои сомнения и свободомыслие, он оставался меннонитом. В душе он верил, что однажды привезет Мэрион домой, и даже если они не осядут в Лессер-Хеброне, он получит родительское благословение. Теперь же ее развод убил всякую надежду на это. И причина его глубокого разочарования заключается не в ней, а в его родителях, потому что он так и не порвал с ними. Он злится, потому что ее развод поставил его перед трудным выбором.

Он был не готов к этому выбору, боялся прочесть ее письма, а потому написал единственному человеку, который, возможно, поймет, в каком затруднительном положении он очутился. Видимо, дед ответил незамедлительно, потому что ответ прибыл в лагерь через восемь дней. Клемент дал Рассу неожиданный совет.

Тебе не обязательно на ней жениться – поверь, назавтра все равно взойдет солнце. Наслаждайся тем, что есть, а как дослужишь, решишь, что делать дальше. Если не передумаешь, всегда успеешь жениться, но молодые люди редко знают свое сердце. Твоя девушка уже совершила эту ошибку: насколько я понял, такая не пропадет. Чистое золото – захочешь, будет твоею. И если она не в положении, то нет и причины спешить.

Годом ранее Расс встревожился бы, что распутство, подобно раковой опухоли, подточило моральные принципы Клемента. Теперь же он чувствовал лишь духовное родство с дедом. Тот был прав во всем, кроме одного: Расс знал свое сердце, и оно принадлежало Мэрион. Но дальше дед писал вот что:

Что же касается твоих родителей, вряд ли они простят тебя, если ты женишься на ней. Твой отец думает не о Спасителе, а о том, что скажут люди. Проповедует любовь, а сам долго таит обиду. Мне ли не знать его мстительного сердца! Твоя мать хорошая женщина, но спятила на Иисусе. Так глубоко верует, что кричи ты хоть во все горло, она тебя не услышит. Она молится за тебя и воображает, будто любит тебя, но любит она только Иисуса.

Перечитывать письмо Рассу не понадобилось – ни тогда, ни потом. Каждая строчка с первого раза отпечаталась в его памяти.

То, что в Библии называется словом “радость” и родственными ему – радостный, радоваться, рад, – которые встречаются в тексте так часто, Расс познал на следующий день, когда вернулся в дом дяди Мэрион. Радость была в его безоговорочной капитуляции перед нею, радость в том, как он покаялся в жестокосердии, радость в ее прощении, радость в освобождении от сомнений и упреков. Сколько раз он читал слово “радость”, еще не ведая, что оно значит? Радость была в том, чтобы заниматься с нею любовью в грозу, и в том, чтобы не заниматься любовью, радость в том, чтобы просто лежать и смотреть в ее бездонные темные глаза. Радость в первой совместной поездке в Дине Бикейя, радость при виде Стеллы на коленях Мэрион, радость в нежности Мэрион к детям, радость при мысли, что он даст ей ребенка, радость в пустынном закате, радость в захлебывающемся звездами небе, радость даже в бараньем рагу. Радость в приглашении Джорджа Джинчи отужинать с ним, радость взглянуть на Мэрион глазами Джинчи. Радость, когда она впервые взяла в рот пенис Расса, радость в ее распутстве, радость в жалкой его благодарности, радость в том, что эта благодарность скрепила уверенность: он никогда ее не оставит. Радость в подтверждающей это боли разлуки с Мэрион, радость воссоединения, радость совместных планов, радость в перспективе закончить образование, догнать ее, радость в неизвестности того, что будет потом.

Радость длилась до тех пор, пока они в последний день его службы не поженились в здании администрации Флагстаффа, свидетелями были Джордж и Джимми. Расс и Мэрион оставили прежние веры и искали новую, которую смогли бы разделить, но пока список их пустовал, и обвенчаться им было негде. Расс счел себя обязанным в тот же день написать родителям и не стал подслащать пилюлю. Он объяснил, что Мэрион уже была замужем и что возвращаться в общину он не собирается, но хотел бы привезти жену в Лессер-Хеброн и познакомить с родителями.

Отец ответил коротко и желчно. Он опечален, но совершенно не удивлен, писал он, что Расса поразила напасть, коренящаяся в прочих членах семейства, и ни у него, ни у матери Расса нет желания знакомиться с Мэрион. Ответ матери оказался более длинным, полным муки и рассуждений о ее ошибках, но смысл заключался в том же: она потеряла сына. Не отвергла (как указала Мэрион, всегда принимавшая сторону Расса), а потеряла.

Разрыв подтвердил правильность его выбора – стыд и позор тем, кто не хочет знакомиться с самой замечательной женщиной в мире, – и он восхищался браком с Мэрион, восхищался тем, что она всегда с ним и за него. Однако после того, как родители от него отказались, в глубине души его затаилась тень. И тень эта была вызвана не сомнением и не виной. Скорее осознанием того, что он потерял, когда обрел Мэрион. Он порвал с Лессер-Хеброном, но не избавился от мыслей о нем. Расс ловил себя на том, что скучает по маленькой ферме матери, по дедовой кузне, по вечности одинаковых дней, по праведности общины, чья жизнь строилась без компромиссов вокруг Слова Божия. Он понимал, что отец – человек глубоко ущербный, что строгость его компенсирует слабость характера и что мать действительно в каком-то смысле спятила. Но все равно втайне восхищался ими. Их вере была присуща крепость, которой так не хватало его собственной.

Четыре года спустя он принял назначение в сельский приход в Индиане, надеясь хотя бы отчасти вернуть утраченное. Он радовался, что теперь чаще видится с дедом, который, противореча сам себе, женился на Эстелле и поселился в ее родном городке, в двух часах к северу от Расса. Но ощущение потери было духовным, а не географическим. Оно всюду следовало за ним, и звали его Мэрион. Теперь он привык рассчитывать на нее, уже не восхищался, а лишь пользовался ее умениями, занимался с нею любовью исключительно для зачатия, и недобрые чувства, связанные с ее первым браком, вернулись к нему с новой силой: его глодала обида. Он не понимал, почему пренебрег советом Клемента и женился на первой, в кого влюбился.

В плохие дни он видел простака из Индианы, которого окрутила городская девица старше его годами, завлекла сексуальной сноровкой, приобретенной с другим мужчиной. В худшие дни он подозревал, что Мэрион прекрасно понимала: он достоин лучшей партии. Наверняка она понимала, что, как только он покинет тесный мирок Флагстаффа, встретит женщину и помоложе, и повыше ростом, не такую чудачку, которая больше восхищалась бы его умениями – и ни разу не была замужем. Мэрион соблазнила его заключить контракт, прежде чем он узнал свою рыночную цену.

И все же даже тогда он, возможно, смирился бы с тем, что женился на ней, если бы она тоже была девственницей, когда они познакомились. Он сознавал, что обида его ничтожна и греховна, но от этого она не терзала его меньше. В заключительной, осязаемой форме, которую обида обрела после того, как сон о Салли Перкинс открыл ему глаза на множество желанных женщин, Расса мучило, что Мэрион познала удовольствие секса с другим, а он только с нею. Он готов был терпеть ее превосходство во всем остальном, но только не в этом.

Войдя в автобус в Нью-Проспекте, Расс с неудовольствием обнаружил, что место возле Фрэнсис занято: они с Тедом Джерниганом, наставником из числа родителей, сидели сразу за водителем. Тед представлял угрозу (любой другой мужчина представлял угрозу), но Расс усвоил урок: лучше держаться в стороне, чем навязываться. Лучше устроиться с ребятами в глубине салона, перебрасываться мячом, подпевать песням (он уже выучил почти все), выслушивать советы, как правильно брать на гитаре аккорды в ми и ре мажоре, наперебой высматривать автомобильные номера разных штатов: пусть Фрэнсис поскучает одна. Он больше не вмешивался в дела “Перекрестков”, и популярные ребята приняли его; их отношение так выгодно отличалось от того, что было в прошлую поездку в Аризону, что Расс вполне обошелся бы без Фрэнсис и связанных с нею сложностей.

Наконец они въехали в Навахо-нейшн[55]. Вдоль шоссе в закатном свете мелькали дети, торгующие бусами из ягод можжевельника, щиты с рекламой тканых вручную одеял и украшений из бирюзы, сувенирные лавки, ломившиеся от безликого кича, далее попалась вывеска “НАСТОЯЩИЙ ХОГАН НАВАХО”, деревянная статуя индейца Великих равнин в полном головном уборе, гигантский вигвам. Смолкли последние из пяти гитар в автобусе. Кэролайн Полли, сидевшая напротив Расса, читала Карлоса Кастанеду. Ким Перкинс учила Дэвида Гойю играть в веревочку, остальные девушки играли в пики[56], а парни, не таясь, рассматривали порнографический комикс, который Кит Страттон купил в придорожном кафе в Тукумкэри, и улюлюкали. Расс мог бы отобрать у них комикс, объяснив, что подобное чтиво унижает женщин, но он слишком устал, а ребята в его группе в целом подобрались безобидные. Роджер Хангартнер в прошлом году во время поездки с “Перекрестками” курил траву, за Дарси Мэнделл следовало присматривать, поскольку у нее диабет, Элис Рэймонд еще не оправилась от смерти матери, а Джерри Коул, как заведенная, твердила раздражающие избитые фразочки (“Дорвались до кормушки”, “Осень стланно”), но по-настоящему трудных подростков в группе не было – Перри ехал в автобусе с Кевином Андерсоном. В Тукумкэри Расс спросил Кевина, как там Перри, Кевин ответил, что Перри перевозбужден, всю ночь болтал без умолку и не хочет выходить из автобуса. Расс мог бы пойти поговорить с сыном, но пусть теперь им занимается Кевин, а его это не касается.

Когда на горизонте замаячила водонапорная башня Мэни-Фармс, Расс пробрался вперед и попросил Теда Джернигана поменяться с ним местами. Заняв нагретое Тедом место, Расс спросил Фрэнсис, удалось ли ей поспать.

Она отодвинулась, холодно взглянула на него.

– Ты имеешь в виду, между рассуждениями Теда, как бы он разобрался с вьетконговцами и сколько я переплатила за дом?

Расс засмеялся. Давно он не был так счастлив.

– Я думал, ты присоединишься к нам.

– Один из нас знает всех в автобусе. Другой никого.

Улыбка испарилась с его лица.

– Прости.

– Ты говорил, что тоже бываешь козлом, но я не верила.

– Прости, пожалуйста.

Она отвернулась к окну и больше на него не смотрела.

Солнце село за Черную Месу, и долгие сумерки опустились на Мэни-Фармс, на его слишком широкие дороги со скупым освещением, его одинаковые дома, выстроенные на средства Бюро по делам индейцев, его утилитарные здания школ и пыльные склады. Расс подсказывал водителю дорогу к зданию совета и выскочил из салона в тот самый миг, когда к совету подъехали остальные два автобуса. Сердце его немедленно отреагировало на разреженный колючий воздух. Расс подошел к двери, и навстречу ему вышла крепкая молодая женщина в красной шерстяной куртке.

– Вы, наверное, Расс.

– Да. Ванда?

– Признаться, Расс, мы ждали вас раньше. – В жизни ее голос оказался таким же зычным. – Я бы хотела обсудить план ваших действий.

– То есть, э-э… приказ?

Ванда закивала – так же энергично, как говорила.

– У нас приказ, вы можете нам помочь. Но раз уж вы пожелали остаться в Мэни-Фармс, мы готовы разместить здесь обе группы. Я говорила с директором, он не против.

– Что за приказ?

– Согласно приказу, в Китсилли нужно построить пандусы для инвалидов. Один спереди, второй у пожарного выхода. И туалет тоже приспособить под нужды инвалидов. Но буду с вами честной и откровенной. Лучше бы вам остаться в Мэни-Фармс.

От трех автобусов, моторы которых сейчас работали на холостом ходу, донесся хруст гравия, рык Эмброуза, бормотание Кевина Андерсона. Если группа Расса останется в Мэни-Фармс, то он окажется с Перри, а Фрэнсис с Ларри. Расс быстро, пока не вмешался Эмброуз, ответил Ванде, что предпочел бы действовать по первоначальному плану. Ее энергичный кивок выражал одно, тревога на лице – другое.

– Если хотите, езжайте в Китсилли, – сказала она, – но я очень вас прошу не уходить далеко от школы. Не ходить поодиночке и с наступлением темноты не покидать здание школы.

– Хорошо. У нас и раньше были такие правила.

Ванда пошла поздороваться с Кевином и Эмброузом. Расс в который раз восхитился тем, как ловко Эмброуз находит общий язык с незнакомыми, как участливо смотрит на собеседника, и тот понимает – с ним считаются, его принимают всерьез. Не сводя с Ванды пристального взгляда, словно в мире не было ничего важнее, Эмброуз спросил, как чувствует себя Кит Дьюроки. А ведь этот вопрос должен был бы задать Расс.

– Киту нездоровится, – ответила Ванда, – но он дома, ему нужен покой.

– Сильно нездоровится? – спросил Расс.

– Ему нужен покой, но мне говорили, Кит очень слаб.

У Расса перехватило горло – от грусти, что жизнь так коротка, от грусти темной поры, от грусти Пасхи. Господь явственно говорил ему, что делать. Он должен остаться в Мэни-Фармс, где с 1960 года живет Кит, навещать друга, присматривать за Перри. Учитывая состояние Кита, желание Расса заняться сексом с той, кто не Мэрион, казалось еще тривиальнее, и глупо рассчитывать, что это случится в Аризоне. Он позволил себе забыть, как уныло выглядит резервация в конце зимы и как хлопотно руководить трудовой группой.

Однако ж при мысли о том, чтобы выполнить Божью волю ценой недели с Фрэнсис на плоскогорье, Рассу стало невыносимо жаль себя. Странно, что жалость к себе не считается смертным грехом: нет ничего страшнее.

Сменный водитель, сухопарый мужчина по имени Олли, куривший так много, что рисковал заработать рак легких, сел за руль автобуса, направлявшегося в Китсилли. Расположившись на переднем сиденье рядом с Фрэнсис, Расс показывал ему путь до Раф-Рока, а оттуда на плоскогорье. Дорога узкая, каменистая, в сумеречном свете было видно, что край пропасти совсем рядом и что, если автобус туда сорвется, не уцелеет никто. На особенно пугающем повороте Фрэнсис вскрикнула: “О боже!” и схватила Расса за руку, так что дальше они ехали, держась за руки. Она сама говорила, козлы ее возбуждают. Сзади донесся гудок.

– И куда я тебе сверну? – спросил Олли.

Гудение не умолкало, даже когда они выбрались на прямой участок дороги. Олли съехал на обочину, остановил автобус в считаных дюймах от края пропасти, и мимо них, сигналя, пронесся пикап. На бампере виднелась наклейка: “КАСТЕР[57]САМ НАПРОСИЛСЯ”. Водитель высунул руку, показал автобусу средний палец.

– Как мило, – сказала Фрэнсис.

– Не волнуйся, – ответил Расс.

Она выпустила его руку.

– Хочется верить, что обратно есть дорога получше.

Точно из другого мира, более спокойного мира Нью-Проспекта, донесся стук бонгов Бифа Алларда, к ним присоединилась сперва одна, потом другая гитара и, наконец, пронзительный голос Бифа:

Автобус проехал горы и долы,

За рулем – шофер по имени Олли,

Одни любят пить, другие курить,

А Олли любит автобус водить.

Слушатели весело загомонили, Олли благодарно помахал рукой. Он не знал, что Биф написал эту песню для прежнего водителя, Билла.

Небо потемнело, и на плоскогорье луна выбеляла на северных склонах снежные латки. Расс силился примирить воспоминания о месе и грусть за Кита с новой возможностью, воплотившейся в сидящей рядом с ним женщине. Его согревало не только ее плечо, но и одержанная победа: он преодолел все преграды и привез ее в те края, которые сформировали его как личность. Интересно, думал Расс, полюбит ли она эти края, полюбит ли его, суждено ли им стариться вместе. Дорога выровнялась, но он вновь взял Фрэнсис за руку. Она стиснула его пальцы и не отпускала, пока он не поднялся и не обратился к группе:

– Послушайте меня, – сказал он. – Мы сейчас едем прямиком в общий дом, быть может, нас накормят ужином. И чтобы никаких жалоб на еду. Слышите? Здесь мы будем регулярно питаться бараниной и жареным хлебом – не нравится, все равно придется есть. Не забывайте, мы здесь гости. Благодарность – наша обязанность. Мы приехали сюда со всеми нашими привилегиями, с нашими хорошими вещами и не должны забывать, какими нас видят навахо. Никогда не оставляйте вещи без присмотра – за исключением тех помещений, где мы будем ночевать. Не покидайте в одиночку территорию школы. Все поняли? Ходить только группами минимум по четыре человека, и с наступлением темноты со двора ни ногой. Поняли?

В Китсилли не было ни электричества, ни телефона: там вообще толком ничего не было, разве что общий дом да здание школы, которое за пять лет так и не достроили, однако, надо отдать должное Ванде, Дейзи Беналли и ее сестра дожидались ребят. Дейзи, по мужу приходившаяся Киту теткой, была немолода уже в сорок пятом, когда Расс познакомился с нею, теперь же и вовсе превратилась в ссохшуюся сгорбленную старушку. Ее сестра Рут была жирная, как хопи. Вдвоем они приготовили на кухне общего дома целый чан бараньего рагу, пахнущего раскаленным маслом, и теперь при свете керосиновой лампы жарили хлеб, пока участники “Перекрестков” осваивались в общей комнате. Холод впитался в бетонные полы, мятые складные металлические стулья, столы из ДСП. Расс спросил Фрэнсис, о чем она думает.

– Ужас, конечно. Ты говорил, условия здесь суровые, но чтобы настолько…

– Еще не поздно вернуться в Мэни-Фармс. Олли тебя отвезет.

Она рассердилась.

– Так-то ты обо мне думаешь? Дамочке слабо?

– Вовсе нет.

– Хотя от душа я бы не отказалась.

– Вынужден тебя огорчить…

Расс подумывал, не сесть ли с Элис Рэймонд (не подумает ли она, что он сел рядом с ней, потому что у нее умерла мать, и не вызвано ли это его опасение, что она подумает, будто бы он сел рядом с ней, потому что у нее умерла мать, малодушным страхом перед ее горем), и вспоминал Эмброуза, который всегда точно знает, как вести себя с подростками. Рядом с Элис, к его облегчению, села Кэролайн Полли. Он не обязан добиваться всего – ему достаточно добиться Фрэнсис. Расс за ужином сидел рядом с нею и Тедом Джерниганом.

– Не подумайте, что я жалуюсь, – сказал Тед, – но с хлебом что-то не то.

– Наверное, масло прогоркло. Это не вредно, просто привкус такой.

– А баранина где? – Фрэнсис поковыряла в тарелке. – У меня только репа и картошка.

– Попроси Дейзи, она положит тебе мяса.

– Я мечтаю об арахисе, он у меня в чемодане.

Со двора донесся шум автомобиля, подъехавшего в надсадном гуле нижней передачи. Расс не придал этому значения, пока не доужинал и не вышел на улицу. Температура упала, но Олли в одной рубашке курил на крыльце и поглядывал на дорогу, ведущую к школе. В сотнях ярдов от дома, капотом к автобусу, стоял пикап с зажженными фарами. В недвижном холодном воздухе отчетливо слышался рев двигателя. Ванда обещала заехать проверить, как устроилась группа, но Расс догадался, что пикап не ее. Расс понадеялся, что появлению пикапа найдется безопасное объяснение – поиски заблудившегося теленка, родственники приехали за Дейзи и Рут, – и усадил группу в автобус.

В свете фар пикапа Олли выехал на дорогу, и Расс наконец узнал пикап – тот самый, что обогнал их чуть раньше. Олли затормозил, посигналил, но машина не двинулась с места. В свете ее фар читалась угроза. Фрэнсис снова схватила Расса за руку.

– Сиди здесь, – сказал он.

Он вышел из автобуса, приблизился к машине, двери отворились, и из пикапа выпрыгнули четверо. Четверо молодых мужчин, трое из них в шляпах. Четвертый, в джинсовке, с ниспадавшими на плечи длинными волосами, шагнул вперед и дерзко посмотрел в глаза Рассу.

– Эй, белый человек.

– Здравствуйте. Добрый вечер.

– Что вам тут надо?

– Мы христианская молодежная группа. Приехали на неделю, выполнить кое-какие работы.

Мужчина, похоже, удивился и оглянулся на своих спутников. Его поведение напомнило Рассу о Лоре Добрински. Молодым навахо вы тоже не нравитесь.

– Будьте так любезны, дайте нам проехать.

– Что вам тут надо?

– В Китсилли? Мы будем достраивать школу.

– Мы и без вас справимся.

Расс разозлился. Ему пришла злая мысль – племя уже который год не может достроить школу, – но вслух он этого не сказал.

– Мы приехали по приглашению совета племени. Нам дали задание, и мы намерены его выполнить.

Мужчина рассмеялся.

– К черту совет. Они сами как белые.

– Совет – выборный орган. Если вам не нравится, что мы здесь, обсудите это с советом. У меня целый автобус уставших детей, которым, с вашего позволения, давным-давно пора спать.

– Откуда вы?

– Из Чикаго.

– Вот и езжайте к себе в Чикаго.

Кровь бросилась Рассу в голову.

– К вашему сведению, – сказал он, – я не просто билагаана. Я двадцать семь лет общаюсь с жителями резервации. Я с сорок пятого года знаю Дейзи Беналли. Кит Дьюроки – мой старинный друг.

– К черту Кита Дьюроки.

Расс глубоко вздохнул, стараясь обуздать злость.

– Что конкретно вас не устраивает?

– К черту Кита Дьюроки. Вот что меня не устраивает. Валите отсюда ко всем чертям – вот что меня не устраивает.

– Что ж, сочувствую, но это земля совета, и нас сюда пригласили. Мы остановимся в школе и уедем через неделю.

– От вас одна грязь. Пачкайте свой Чикаго, а тут вам не Чикаго. Чтобы завтра я вас не видел.

– Так не смотрите в нашу сторону. Мы не уедем.

Мужчина плюнул – не на Расса, но рядом.

– Я вас предупредил.

– Это угроза?

Мужчина развернулся и направился к своим спутникам.

– Эй, – окликнул его Расс, – вы мне угрожаете?

Тот в ответ лишь вскинул над плечом средний палец.

Расс так не злился с Рождества, когда они поругались с Мэрион. Он прошел мимо автобуса к общему дому, увидел в свете керосиновой лампы сгорбленную Дейзи: лицо ее было непроницаемо. Мимо них с визгом пронесся пикап, и Расс спросил Дейзи, кто это был.

– Клайд, – ответила Дейзи. – Дух его озлоблен.

– Вы не знаете, что он не поделил с Китом?

– Он на него зол.

– Я уже понял. Но за что?

Дейзи улыбнулась земле.

– Это не наше дело.

– Как считаете, нам безопасно тут оставаться?

– Не уходите далеко от школы.

– То есть вы думаете, что все-таки безопасно?

– Не уходите далеко от школы. Утром мы приготовим вам завтрак.

Разумнее было бы признать поражение и отступить в Мэни-Фармс, но в крови Расса бушевал тестостерон. Он чувствовал, что его не поняли, обошлись с ним несправедливо, и успех, которого он добился с Фрэнсис, лишь усиливал его тестостерон. И когда он вернулся в автобус и прочел на ее лице тревогу и восхищение, гормоны велели ему стоять на своем.

Назавтра, в Пальмовое воскресенье, Клайд не явился. Расс определил границы участка: в них вошла территория, на котором стояла школа, нижний двор с баскетбольным кольцом без сетки и арройо[58] за ним. Воскресенье – день отдыха, и жестоко не пускать детей гулять, когда вокруг такая красота, но они могли пообщаться со сверстниками, позагорать, почитать, поиграть в карты, побренчать на гитаре. Расс заметил, что Кэролайн Полли, обещавшая стать замечательным христианским священником, знакомит Фрэнсис с девушками из группы, и обрадовался. И сейчас его, как в тот первый раз, когда они с Фрэнсис приехали в церковь Тео Креншо, поразило и растрогало, до чего она робеет в непривычной обстановке.

Федеральный приказ Теду Джернигану не понравился. Расс и Крейг Дайлкс, наставник и бывший участник “Перекрестков”, составляли опись сваленных в пустом классе материалов, необходимых для строительства пандусов, и Тед сказал: лучше бы эти деньги потратили на центральное отопление.

– Правительство выделяет деньги под конкретную задачу, – пояснил Расс.

– Вот я и говорю: идиотская задача.

В Рассе шевельнулся тестостерон.

– Хочу напомнить, – ответил он, – что мы здесь главным образом ради самих себя. Наша цель, каждого по отдельности и группы в целом – личностный рост. И если навахо нужны пандусы для инвалидов, я не против.

– Как дети на колясках одолеют такой подъем? Как переберутся через канаву? Или планируется доставлять их сюда на вертолете?

– Можете возглавить группу, которая мастерит шкафы. Такая задача соответствует вашим высоким стандартам полезности?

На это язвительное замечание Тед нахмурился.

– Не понимаю.

– Чего именно вы не понимаете?

– Тепло нас вчера тут встретили, ничего не скажешь. Того гляди, возьмут в заложники, и я не понимаю, почему вам приспичило остаться.

– Я уже объяснил почему.

– Но детям здесь даже негде помыться. И нам явно не рады.

– Если вам тут не нравится, я попрошу кого-нибудь отвезти вас в Мэни-Фармс.

– То есть вы хотите сказать, что, по-вашему, тут безопасно.

– В Китсилли суровые условия, – вмешался Крейг Дайлкс. В первую поездку группы в Аризону он учился в десятом классе. – Но суровые условия сплачивают коллектив, люди заботятся друг о друге.

– Возможно, – сказал Тед. – При условии, что никто не пострадает. Если кто-то пострадает, учитывая, что нам вообще не следовало сюда соваться, отвечать будет руководитель.

Тед вышел из комнаты, Крейг поднял брови. Они были светлее копны его рыжих волос.

– Не нравится мне здешняя обстановка.

С Крейгом Расс мог говорить откровенно.

– Согласен, – ответил он. – Кит меня предупреждал.

– И это тоже, но я о Теде.

Вечером группа собралась в темной комнате вокруг свечи. В начале “собрания” спели две песни и “погладили” друг друга, как Эмброуз называл благодарность и похвалу: одного за прекрасное чувство юмора, другого за то, что отдал свою картошку в обмен на противную репу, третьего за то, что не боялся рисковать в новых отношениях, четвертого за ум, пятого за то, что послушался не ума, а сердца, шестого за то, что поделился шоколадкой, седьмого за то, что научил товарища повязывать бандану. Фрэнсис тоже взяла слово и поблагодарила ребят, что не оттолкнули взрослую домохозяйку. Ким Перкинс, с которой Расс предпочитал не связываться, памятуя о неприятностях с ее сестрой, удивила его, поблагодарив за храбрый отпор четырем злым навахо. Это настолько отличалось от прошлых посиделок вокруг свечи, что сердце Расса сладко сжалось. Вокруг него, неотравленные Салли Перкинс и Лорой Добрински, сидели сорок ребят в теплых носках и термобелье, набросив на плечи спальники, а в дальнем конце круга его любимая женщина с мальчишеской стрижкой держала за руки двух девушек, с которыми только-только познакомилась. Насколько же лучше стала его жизнь! Насколько ближе к радости!

Но потом Тед Джерниган заговорил о безопасности.

– Не знаю, как остальные, – произнес он, – а я не хочу думать о том, что меня подстерегает опасность всякий раз, как я иду в столовую. Может, проголосуем? Кто еще считает, что лучше вернуться поближе к цивилизации?

Расс вспомнил, как три года назад его выгнали из группы: призыв Теда голосовать вынудил его нанести ответный удар.

– Тед, – движимый гормонами, сказал он, – если у вас есть претензии ко мне как к руководителю, выскажите их мне в лицо.

– Я так и сделал, – ответил Тед. – Теперь я пытаюсь выяснить, чего хочет группа. Кто еще согласен со мной?

Он поднял руку и оглядел круг. Расс посмотрел на Фрэнсис, она улыбнулась ему, видимо, демонстрируя отношение к Теду, но руку не подняла. Из подростков руку подняла только Джерри Коул, та, которая “осень стланно”. Расс понял, что победил, и не упустил случая закрепить победу:

– Джерри, спасибо за честность, – проговорил он точь-в-точь как Эмброуз. – Признаться в том, что думаешь – смелый поступок. Волевой.

Джерри опустила руку.

– Это всего один голос, – ответила она. – Как все, так и я.

Расс пожалел Джерри, он знал, что в группе ее недолюбливают, но сейчас ее непопулярность оказалась ему на руку.

– Тед прав, – продолжал он. – Мы тут явно не самые желанные гости. И я намерен выяснить, почему и что мы можем сделать, чтобы это исправить. Но если кто-то согласен с Джерри, обязательно скажите. Если вам хочется вернуться в Мэни-Фармс, мы поедем туда все вместе.

– Ав Мэни-Фармс есть горячая вода? – спросила какая-то девица.

Обсуждение сменилось брюзжанием и шутками над брюзжащими, потом спели последнюю песню, прочли молитву (Расс поручил это Кэролайн Полли). Он задул свечу, зажег лампы, проверил керосиновый обогреватель. Ребята рвались в ванную, которую он обустроил три года назад, взвизгивали с деланным ужасом – обычные вечерние дурачества “Перекрестков”, – какой-то десятиклассник дефилировал в кальсонах, распевая “Я вас позабавлю”[59], Дарси Мэнделл под аплодисменты сняла фуфайку, кто-то завопил от испуга, наткнувшись на резинового скорпиона, кто-то воскликнул с досадой, что у него сдувается матрас, стайка парней накинулась на Ким Перкинс и принялась ее щекотать – к раздражению Дэвида Гойи. Расс пытался с глазу на глаз побеседовать с Джерри Коул, но ей было неловко из-за голосования, и она не хотела об этом говорить.

Расс, турист старой закалки, предпочитал спальному мешку одеяла. В тусклом лунном свете, после того как погасили фонари и комната смолкла, после того как ребятам надоело прерывать тишину громкими замечаниями, Расс поднялся и, как был, в кальсонах отправился отлить перед сном. Его обуревали сомнения, в том числе – хватит ли им воды для ванной. Резервуар на холме над школой наполняла ветряная мельница, и невозможно было проверить, достаточно ли там запаса на неделю, в течение которой им предстоит мешать цемент и мыть инструменты. Он просил ребят смывать только если сходили по-большому, но дети есть дети, они всё забывают.

Не смыв за собой, он открыл дверь и вздрогнул, заметив на пороге силуэт. В термобелье и охотничьей куртке. Фрэнсис завела его обратно в ванную, обняла его. Он чувствовал, как она дрожит – по-видимому, от холода.

– Я продержалась первый день, – прошептала она.

Он прижал ее нежную голову к своей груди, и в его кальсонах мгновенно дал о себе знать тестостерон. Возможность, которую ему не хватило ума осознать в прошлую поездку в Аризону, до того как Салли Перкинс явилась ему во сне, возможность, сопутствовавшая ночному смешению полов в тесной комнатушке, на окраине цивилизации, теперь претворялась в жизнь.

– Мне было так одиноко в автобусе, – прошептала Фрэнсис. – Я жалела, что поехала.

– Прости.

– Сама не знаю, что я здесь делаю. Я здесь только ради тебя.

В интимности этого “тебя" он прочел предложение поцеловать ее. Но она опустила руки и развернулась.

– Не забывай обо мне, пожалуйста, – попросила она. – Мне нужно знать, что ты тут.

Наутро после завтрака, состоявшего в основном из кукурузной каши, Расс начал работу над пандусами для инвалидов. Дэвид Гойя высчитывал угол наклона, Расс и Крейг Дайлкс сортировали древесину для заливки, остальные копали землю. Прежде, когда Кит Дьюроки был с ними, Расс посылал ребят на соседние ранчо. В этом году, когда сорок детей заперты в школе, где нужно только сколотить шкафы, работников у Расса оказалось в избытке, но он опасался, что за пять дней не успеет построить пандусы. Солнце припекало, он разделся до футболки и работал сосредоточенно, как дед и мать, так что долгое утро промелькнуло, будто десять минут. В обед он опять спросил у Дейзи Беналли, какие у Клайда претензии к Киту, и Дейзи опять ничего не ответила. Расс упрекал себя за рассеянность: надо было выведать все у Ванды, пока была такая возможность. Теперь же оставалось лишь дожидаться, пока Ванда приедет и все объяснит.

Вечером, когда группа ужинала, со школьной дороги донесся шум мотора, Расс понадеялся, что это Ванда, но не вышел посмотреть, куда едет машина. И лишь когда та с ревом проехала обратно, Расс решил проверить, кто же это. Вышел на крыльцо и увидел, как пикап Клайда выезжает на главную дорогу.

Кроме Расса, никто его не видел. Группа веселилась вовсю, кидалась репой. Рассу пришлось притворяться, что он удивлен, когда после ужина он привел группу к школе и обнаружил, что дверь, которую он лично запер на висячий замок, распахнута настежь. Дверную раму разнесли в щепки, засов болтался на замке.

– Ого, – за всех сказал Дэвид Гойя.

В блуждающих лучах фонарей ребята молча зашли внутрь и обследовали комнату, в которой спали. Содержимое сумок и чемоданов валялось на полу, спальные мешки разбросали, флакон талька разбили о стену, но дорогой фотоаппарат Бобби Джетта лежал там, где его оставили. Фрэнсис взяла Расса за руку. Он чувствовал на себе ее взгляд, но ему не хотелось ни на кого смотреть. В случившемся явно была его вина.

– Где моя гитара? – спросила Дарси Мэнделл.

– У тебя пропала гитара? – сдавленным голосом уточнил Расс.

– Ага.

– И у меня, – крикнула девушка с другого конца комнаты. – Ее нигде нет. Они сперли мой “Мартин”!

Услышав в голосе девушки истерические нотки, Расс отодвинулся от Фрэнсис и произнес:

– Ладно, э-э… послушайте меня. Это, конечно, неприятно, но мы должны сохранять спокойствие. Давайте зажжем лампы и внимательно проверим, все ли на месте. Если что-то сломано или пропало, обязательно скажите мне об этом.

– Моя гитара пропала, – сухо сообщила Дарси Мэнделл.

– Да, итак, пропали две гитары, но давайте посмотрим, цело ли остальное. Люди здесь бедные, такое порой случается. Главное – что мы вместе, мы группа. И пока мы вместе, мы в безопасности.

– Я не чувствую себя в безопасности, – возразила Дарси, – хоть мы и вместе.

– Давайте наведем порядок и посмотрим, что и как.

Не в силах поднять глаза на Фрэнсис, он зажег две лампы и проверил свои вещи. Он не чувствовал злости, но с трудом сдерживал слезы. Печалило его все – трудная жизнь в резервации, обиды и страхи сорока хороших ребят, культурная и экономическая пропасть между Нью-Проспектом и Китсилли – но особенно собственное тщеславие. Он воображал себя другом навахо и примирителем сторон, воображал, будто знает лучше, чем те, кто отговаривал его сюда ехать. Он с болью догадывался, что думает о нем Господь.

Оказалось, что украдены только две гитары. Но куда страшнее было то, что на их территорию вторглись чужие и что из-за агрессии Клайда меж участниками группы ощущался холодок. Когда община собралась вокруг свечи, контраст с прошлым вечером оказался разительным. Почти на всех лицах читалось уныние или страх.

– Вот мы и столкнулись с первой трудностью, – сказал Расс. – Трудность может сплотить группу, но мне нужно, чтобы сегодня высказались все без исключения. Пойдем по кругу, послушаем, что чувствует каждый из вас. Что касается меня, я очень расстроился – и из-за нас, и из-за тех, кто к нам вторгся. Возможно, мы решим, что оставаться тут нельзя, но я бы предпочел проявить выдержку и разобраться с проблемой, а не бежать от нее. В практическом смысле теперь в здании школы должен круглые сутки находиться хотя бы один наставник, завтра утром я этим займусь. И попытаюсь вернуть гитары Дарси и Кэти.

– Может, просто обратимся в полицию? – грубо проговорил Тед Джерниган.

– Мы можем сообщить о случившемся в полицию племени, но я бы хотел понять, почему это произошло. Давайте сперва послушаем, посмотрим, чего удастся добиться, а там уж решим, обращаться в полицию или нет.

Потребовался почти час, чтобы высказались все сидящие в кругу, а Расс все-таки не Эмброуз. Он с трудом терпел преувеличенную чувствительность подростков, которых “Перекрестки” поощряли расчесывать эмоциональные царапины до размеров глубоких ран, требующих неотложного лечения. Он и сам расстроился, но у него были на то основания: он допустил ошибку, и хотя он просил высказаться всех, потому что так было принято в “Перекрестках”, его раздражали разглагольствования о двух украденных гитарах (при том что родители запросто купят им новые), когда вокруг невыдуманная социальная несправедливость и невыдуманные страдания. Дарси и Кэти сочувствовали так же бурно, как Элис Рэймонд, когда у той умерла мать. Из всех чувств, в которых участники группы признались в кругу у свечи, Расс разделял одно-единственное – досаду, что ребятам нельзя пообщаться с навахо. Он тоже досадовал на этот запрет.

В конце группа проголосовала за то, чтобы остаться еще хотя бы на день. Все наставники, кроме Теда Джернигана, предпочли остаться. Пока группа в унынии укладывалась спать, Расс вышел посмотреть на небо. Он надеялся ощутить связь с Богом, но дверь отворилась. Фрэнсис последовала за ним.

– По-моему, ты все сделал правильно, – сказала она.

– Детей жалко, особенно десятиклассников. Они тут впервые.

– Они тебя уважают, я же вижу. Не знаю, почему ты так уверен, что не умеешь ладить с молодежью.

Его глаза наполнились благодарностью.

– Теперь мне нужно, чтобы меня обняли.

Она обняла его. Блаженство ее прикосновения, осязаемая реальность женщины в его объятиях вселяла в Расса веру. Точно он стремился познать Бога, не веря в Него. Теперь он понимал, что надежды его вовсе не были несбыточными – напротив, он недооценил свои шансы: Фрэнсис предпочла поехать в Аризону, потому что предпочла его.

– Вот теперь все по-настоящему, – сказала она.

За ними скрипнула дверь.

– Ой, – сказала какая-то девушка.

Фрэнсис обняла его крепче, как будто ей хотелось, чтобы их видели вместе, и он решил поцеловать ее. Закрепить прилюдным поцелуем – пусть все видят – положение мужчины, которого она выбрала, и плевать, что насплетничают Бекки подружки, плевать, что скажет Эмброуз: игра стоит свеч. Но если он поцелует Фрэнсис в тот вечер, когда группа столкнулась с трудностью, его могут понять превратно. Расс довольствовался тем, что выдохнул ей в волосы: “Спасибо”.

Ночью он почти не сомкнул глаз, назавтра чуть свет вышел украдкой из школы и направился по дороге. Солнце еще не показывалось из-за гор, но стайка голубых сиалий уже проснулась, отыскивала пропитание среди объеденных травянистых кочек, ютилась на сизых от инея столбах изгороди. Дейзи Беналли резала лук в кухне общего дома, сестра ее еще не вставала. Когда Расс сообщил о случившемся, Дейзи лишь покачала головой. Расс спросил, где искать Клайда.

– Не езди туда, – ответила она.

– Но где он?

– Ты знаешь это место. В каньоне, где раньше жил Кит.

– То есть Клайд из Осыпавшихся Камней?

– Нет, он из Джексонов. Но тебе туда ехать не след.

Расс объяснил, что у него нет другого выхода. Дейзи, достигшая того возраста, когда все, что в мире делается, принимаешь со смирением, разрешила Рассу взять пикап Рут. Он предпочел бы выехать немедленно, не успев испугаться, но дождался, пока группа придет завтракать. Волосы у всех были немытые, примятые, глаза красные от сна на жестком полу. Чтобы навести мосты, Расс попросил Теда Джернигана, сидящего с Фрэнсис, остаться за старшего.

Фрэнсис тоже не выспалась и не помылась.

– Один ты не поедешь, – сказала она.

– Ничего страшного. Я о себе позабочусь.

– Она права, – вмешался Тед. – Почему бы нам с вами не поехать вместе?

– Потому что мне нужно, чтобы вы остались с ребятами.

– Я поеду с тобой, – заявила Фрэнсис.

– Думаю, не стоит.

– Плевать мне, что ты думаешь.

Она раздраженно смотрела в стол. Расс недоумевал, почему она злится на него.

– Ты уверена, что хочешь поехать со мной?

– Да, хочу, – отчеканила она.

Расс решил, что она стесняется. Стесняется того, что боится за его жизнь, стесняется желания побыть с ним.

Пикап Рут Берналли был невелик, Расс с трудом разместился на водительском сиденье. Если указатель топлива не врет, бензина еще полбака. Они покатили по старой дороге, проходящей по дну оврага, Расс рассказывал Фрэнсис, как приехал сюда впервые и попал на церемонию изгнания духов врагов. Дорогу с тех пор расширили, но не выровняли. Объезжая выбоины и камни, Расс не сразу заметил, что Фрэнсис не слушает. Она, поджав губы, смотрела сквозь ветровое стекло. Расс спросил, о чем она думает.

– Я думаю, – ответила Фрэнсис, – что лучше бы я купила им эти две гитары.

– Хочешь вернуться?

Не получив ответа, он остановил пикап.

– Я серьезно, – сказал Расс. – Если хочешь, я отвезу тебя обратно.

Она закрыла глаза.

– Не знаю, заметил ли ты, но я трусиха.

– Со мной мог поехать кто-то другой. Тебе не обязательно ехать.

– Езжай уже.

Он потянулся к ней, она отстранилась.

– Езжай.

Он не понимал ее. Не мог разгадать эту смесь уверенности и страха, самовлюбленности и самобичевания. В чем-то Фрэнсис такая же чудачка, как Мэрион. Расс недоумевал: неужели все женщины такие чудачки – или только те, к которым его тянет?

Чем дальше они забирались в долину, тем меньше он узнавал окрестности. Земля здесь всегда была сухой, но Расс не помнил ее настолько голой. Ни овец, ни коров, ни съедобного листика, ни травинки, проволочные изгороди – и те исчезли. Остались лишь грубо обтесанные столбы да изрезанные эрозией склоны. Пейзажи поистине марсианские, разве что скалы не красные, а белые. Даже небо подернула странная желтовато-серая пелена. Дымка слишком бледная и редкая, вряд ли из-за пожара, и не от пыльной бури: ветра нет. Она больше походила на пелену над Гэри, штат Индиана, которую погожим днем видно из Чикаго.

Отчуждение усилилось, когда он проехал последнюю осыпь и увидел вдали старую ферму Кита. Расс надеялся найти там людей, может, даже и Клайда, но там ничего не было. Ни травы, ни сада, ни скота, лишь корявый можжевельник и сухие тополя со сломанными серебристыми ветками без коры. Расс помнил прежнюю ферму, с Китом, его разросшимся семейством, курами и козами. Увидев, что сделало с ней время, он почувствовал себя стариком.

– Удивительно, – произнес он, – когда-то я прожил тут целое лето.

Фрэнсис не слушала. Или слушала, но так нервничала, что не могла говорить.

Домик, в котором на Расса снизошло сексуальное откровение, лишился дверей, окон, крыши: остались только стены. Их заливал яркий свет, но не такой яркий, как помнилось Рассу. Он направился по дороге через каньон, поднялся на холм напротив фермы, и желтоватая пелена сгустилась.

Очутившись на гребне холма, Расс понял, откуда она взялась. Посреди простиравшейся внизу просторной равнины разрыли землю – точнее, разрывали. Над разрезом шириной в добрую милю клубилась пыль. Из разреза к северному горизонту тянулась промышленная эстакада и рваная рана новой дороги. Расс почувствовал себя так, словно его предали, и чувство это родилось из верности первозданной месе его воспоминаний. Кит упоминал, что совет племени разрешил добычу угля на территории резервации, но до сих пор у Расса не было повода доехать сюда. Он и подумать не мог, что угольный разрез располагается так близко к землям Осыпавшихся Камней – так близко к Китсилли – и что масштаб добычи настолько велик.

В полумиле впереди Расс заметил пикап Клайда. На росчисти среди редких низких сосен стояли два трейлера без машин, конструкция из палок и брезента, поленница и ржавый трейлер побольше, с водяным баком в кузове; все припорошено дорожной пылью. Расс остановился возле пикапа, заглушил мотор. На второй наклейке на бампере было написано “А НЕИСТОВЫЙ КОНЬ[60] – НЕТ”.

– Ну что, – сказал он Фрэнсис. – Может, посидишь в машине?

Она по-прежнему не сводила глаз с ветрового стекла.

– О чем я тебя просила?

– Что?

– Я просила тебя об одном.

Любопытно, что ее страх выражается в злости, точно ей захотелось составить компанию Рассу по его вине.

– Ладно. – Он открыл дверь.

Они подошли к трейлерам, и хлипкая задняя дверца одного из них распахнулась. Вышел Клайд, босой, в коричневых джинсах и расстегнутой джинсовой куртке с овчинной подкладкой. Под курткой виднелась голая безволосая грудь.

– Здравствуй, белый человек.

– Здравствуйте, доброе утро.

– Жена твоя?

Фрэнсис остановилась в шаге позади Расса.

– Нет, – ответил он. – Наставница из нашей общины.

– Здравствуй, красавица. – Опять улыбчивая наглость. – Зачем пожаловали?

– А сами как думаете? – ответил Расс.

– Я думаю, вы не расслышали, что я сказал в прошлый раз.

– Расслышали, но не поняли.

– Проваливайте отсюда. По-моему, все ясно.

– Но почему? Мы же вам не мешаем.

Клайд улыбнулся небу, точно изумление его не знало пределов. Он был красив – выразительный лоб, мужественная внешность, – красив и крепок.

– Если бы я приперся к тебе домой в Чикаго и ты мне сказал: слышь, краснокожий, а ну вали отсюда, ты мне не нравишься, – я бы все понял.

Расс мог бы возразить, что его группа приехала не к Клайду домой. Но домом навахо считали свою землю, не здания, и белые люди, бесспорно, подали им повод для ненависти. И то, что до сих пор Рассу не доводилось общаться с теми из навахо, кто ненавидит белых, не более чем случайность. Он оглянулся на Фрэнсис. Та изо всех сил старалась справиться со страхом.

– Вы правы, – сказал Расс. – Если вам неприятно, что мы здесь, нам лучше уйти.

– Вот именно.

– Но сперва я хочу, чтобы вы выслушали меня как человека. Не как белого, а просто как человека. И я тоже хочу выслушать вас. Я приехал не ругаться, а слушать.

Клайд рассмеялся.

– Ври больше. Знаю я, зачем ты приехал.

– Если вы про гитары, то да, мы хотим их вернуть. И без них никуда не уедем.

– Все вы одинаковы.

– Неправда.

– Вещи, деньги. Думаешь, ты не такой, но вы все одинаковы.

– Вы меня не знаете, – отрезал Расс. – Плевать мне на вещи. Но мне не плевать на двух обиженных девушек, у которых вы украли гитары.

– Сколько вам надо гитар? Я и так вам оставил три.

– А вам сколько надо?

– Я их отдал друзьям. В этом разница между мной и тобою.

– Чушь. Разница между мной и вами в том, что вы обокрали девушек.

Казалось, Клайд не улыбается, а кривится, точно от боли. Он оглянулся на сосны, покачал головой, направился к другому трейлеру. С загрязненного неба донесся слабый промышленный вздох, с деревьев – стрекот кедровки. Фрэнсис не сводила глаз с Клайда, точно ждала, что тот сейчас выхватит пистолет.

– Нам ничто не угрожает, – успокоил ее Расс.

Она перевела на него невидящий взгляд. Клайд вынес из трейлера два гитарных футляра, поставил на землю.

– А теперь убирайтесь, – сказал он.

– Нет.

– Я не шучу, белый человек. Ты получил то, за чем приехал.

Клайд ушел в свой трейлер, Фрэнсис схватила Расса за руку.

– Поехали.

– Нет.

– Ради бога.

Злость Расса сменилась печалью. В праведном гневе молодого человека была красота, и Расс не чувствовал радости, одержав над ним верх, не чувствовал удовлетворения оттого, что настоял на законных правах белого человека, вернул имущество, отобрал свое у тех, у кого нет ничего. Моральная победа осталась за Клайдом. Расс представил, чего это ему стоило, и пожалел парня.

Расс подошел к двери трейлера, постучал раз. Другой.

– Выслушайте меня, – сказал он двери. – Я хочу пригласить вас приехать в школу и пообщаться с нашей группой. Вы не откажете мне?

– Я не ваш дрессированный навахо, – донесся ответ.

– Черт побери, я же к вам с уважением. И прошу вас о том же.

Повисло молчание, затем трейлер качнулся от движения внутри. Дверь приоткрылась.

– Ты друг Кита Дьюроки.

– Да.

– Тогда я тебя не уважаю.

Дверь закрылась. Расс приоткрыл ее. В трейлере была вонь и беспорядок холостяцкой берлоги.

– Мы приехали выслушать вас, – сказал Расс.

– Твоя дамочка смотрит на меня как на гремучую змею.

– Ее можно понять. Вы нам угрожаете, вы ворвались в школу.

– Но ты меня не боишься.

– Нет. Не боюсь.

Клайд поджал губы и кивнул своим мыслям.

– Ладно. Я покажу тебе, кто такой твой друг.

Он сунул ноги в сапоги, Расс ободряюще улыбнулся Фрэнсис. Судя по виду, она злилась за то, что по его милости вынуждена терпеть, но когда Клайд вышел из трейлера и повел Расса по песчаной дороге, она последовала за ними.

Короткая дорога оканчивалась каменистым утесом, смотрящим на разоренную равнину. Над угольным разрезом по-прежнему клубилась пыль, на близлежащих склонах ни листика, ни деревца – безводные, обглоданные дочиста. Клайд стоял у самого края утеса, у Расса от волнения сосало под ложечкой.

– Когда я на это смотрю, – сказал Клайд, – у меня такое чувство, будто я вижу, как белые насилуют мою мать.

– Да, жаль, – согласился Расс.

– Это священная земля, но в ней полно угля. Видишь дым? – Клайд указал на север. – Это электричество для ваших городов. Не для нас: на месе нет электричества.

– Вам нужно электричество?

Клайд оглянулся через плечо на Расса.

– Я не идиот.

– Я всего лишь пытаюсь понять. Что вам не нравится – угольный разрез или то, что у вас нет электричества?

– Мне не нравится совет племени. Твой друг считает, эта дыра – хорошее дело. Современная экономика, чувак. Надо договариваться с билагаана, это неизбежно, нам без них не прожить. Вот что говорит твой друг.

– Кит заботится о племени. То, что я здесь вижу, мне нравится не больше, чем вам, думаю, Киту оно тоже не нравится. Но надо же откуда-то брать деньги.

– Кит на это не смотрит. Он внизу, в Мэни-Фармс.

– Вы же знаете, ему нездоровится. На прошлой неделе он перенес инсульт.

Клайд пожал плечами.

– Пусть другие его жалеют. Он облапошил мою семью, и не только нас. Он отдал нашу землю в аренду на дерьмовых условиях. Нам причиталось вдвое, если не втрое больше денег. А рабочие места? Мои друзья сейчас вон там, глотают угольную пыль. Вот тебе новые навахо – мудаки из угольной компании “Пибоди”.

Фрэнсис слабо покачивала головой, и лицо ее не выражало ни страха, ни злости – лишь рассеянность, точно здесь очередная дверь, за которую ей заглядывать не хотелось, однако пришлось.

– Что Кит сделал вашей семье? – спросил Расс.

– У него было разрешение пасти скот на этом склоне. А у его жены было разрешение пасти скот на другой стороне холма. Та сторона никудышная – ты, наверное, и сам видел, когда ехал сюда, и мы это знали. Но эта сторона еще на что-то годилась. Кит уехал отсюда, продал разрешение нам, а через год – бац! – совет подписал договор с “Пибоди”. Он знал, что так будет, мы нет. У нас были здоровые стада, максимальное разрешенное поголовье, и посмотри теперь. Ты видишь здесь скотину?

Вокруг не было ни одного животного, ни даже ворона. Из угольного разреза доносился приглушенный гул.

– Шахта высасывает воду, – продолжал Клайд. – Даже если “Пибоди” ее завтра закроет, вода вернется только через двадцать лет. Думаешь, Кит этого не знал? Он читал договоры, а в договорах указаны права на воду. Он прекрасно понимал, что делает.

Рассу не хотелось в это верить: наверняка происходящему есть и другое объяснение. Но, если вдуматься, что он знает о Ките Дьюроки? Расс помнил, что восхищался Китом, помнил, как радовался, когда тот его принял, помнил, как гордился тем, что дружит с чистокровным навахо. Однако сейчас, под столбом пыли из шахты, он, как ни старался, не припоминал, чтобы Кит относился к нему с теплом, искренне интересовался им, питал к нему хоть какие-то чувства.

– Вот он, твой друг, – с горечью произнес Клайд. – Вот он, твой совет племени.

– Я сочувствую вам, – ответил Расс.

– Неужели? Знаешь “Сьерра-Клаб”[61]? Это те чокнутые билагаана, которые не дали властям затопить Большой каньон. Мы поехали к ним, чтобы они остановили эту разработку. Мы сказали, нам не нужна электростанция на священной земле, а они нам ответили то же, что и ты. Они сказали: “Мы вам сочувствуем”. И не сделали для нас ни черта. Они берегут только земли белых.

– И что прикажете нам делать? – неожиданно вмешалась Фрэнсис.

Клайд так удивился, точно не ожидал, что у нее есть право голоса.

– Если мы такие плохие, – продолжала она, – и все, что мы делаем, по умолчанию плохо, если вы так о нас думаете, зачем нам вообще пытаться что-то делать?

– Не лезьте к нам, и все, – ответил Клайд. – Большего от вас не требуется.

– А вы и дальше будете нас ненавидеть, – парировала Фрэнсис. – Вы и дальше будете считать себя лучше белых. И если к вам приедет такой, как Расс – хороший, кому не наплевать, кто готов вас выслушать, – это испортит вам всю картину.

– Кто такой Расс?

– Я, – ответил Расс.

– У меня нет ненависти к вашему парню, – сказал Клайд Фрэнсис. – Он хотя бы приехал сюда, и за это я его уважаю.

– Но все равно нам лучше убраться, – произнесла Фрэнсис. – Я правильно понимаю?

Клайду явно неловко было разговаривать с женщиной. Он пнул камешки с утеса.

– Мне все равно, что вы делаете. Хотите, оставайтесь на неделю.

– Нет, – возразил Расс. – Этого мало. Я хочу, чтобы вы приехали к нам и пообщались с группой. Можно сегодня вечером, и привозите друзей.

– Вы указываете мне, что делать?

– Это ничего не изменит. Кошмар на месе никуда не денется, от нашего разговора ничего не изменится. Мне больно оттого, что это происходит. Но если вы так злитесь на нас, что решились нас обокрасть, мы имеем право услышать, за что вы злитесь на нас. Я обещаю, дети вас выслушают.

– Посмотрят на говорящего навахо.

– Да. И это тоже, не отрицаю. Но и вы узнаете, какие мы на самом деле.

Клайд рассмеялся.

– Грош цена вашим обещаниям. Потому что вы никогда не говорите нам всей правды.

– Чушь, – сказал Расс. – Вы просто любите себя жалеть, вот и городите чушь. Если вас все время обманывают, надо быть умнее. И если в конце концов вам покажется, будто мы обманули вас, скажите нам об этом, мы поймем. Но хватит ли у вас смелости для откровенного разговора, вот в чем вопрос. Насколько я могу судить, вы только и умеете, что говорить “проваливайте” и уходить. Будет жаль, если окажется, что вы просто хам и вор.

Слова ли придали выразительности чувству, или же они вызвали это чувство? Сказанное открыло Рассу, что в сердце его любовь, и эта любовь связана с Клемом; Клайд несмело оскалился, и Расс догадался, что слова его подействовали. Но как именно – неизвестно. Заботиться и сочувствовать – привилегия белых, очередное оружие в их арсенале. Их силы не равны, и от этого никуда не деться.

– Извините, – добавил Расс. – Вы не обязаны с нами общаться.

– Думаете, я боюсь вас?

– Нет. Я думаю, вы злитесь и имеете на то веские причины. Вы вовсе не обязаны деликатничать с нами и сдерживать злость.

Теперь каждое его слово, казалось, усугубляло неравновесие сил. Пора проглотить свою любовь и заткнуться.

– Спасибо, что отдали гитары, – добавил он.

Расс махнул Фрэнсис, чтобы шла впереди него к соснам. Он направился за ней, оглянулся и увидел непонятную улыбку.

– Проваливайте, – сказал Клайд.

Расс засмеялся и пошел дальше. На полдороге Фрэнсис остановилась и обняла его.

– Ты чудо, – сказала она.

– Сомневаюсь.

– Господи, я тобой восхищаюсь. Ты это знаешь? Ты знаешь, как я тобой восхищаюсь?

Она крепко обняла его, и он ощутил радость. После долгих лет мрака ему вновь воссияла радость.

Вернувшись в лагерь, они взяли гитары, положили в кузов пикапа Рут. Белое солнце заливало ослепительным светом дорогу вниз по обратной стороне хребта. (Когда Расс жил у Кита, та сторона считалась “передней”.) У ветрового стекла висел пластмассовый Снупи, но это вовсе не значило, что Рут обожает “Мелочь пузатую”. В резервации попадалась всякая случайная всячина.

– Извини меня за утро, – сказала Фрэнсис.

– Да ладно тебе. Молодец, что вообще поехала.

– На меня порой накатывает так, что не сдержаться. Наверное, из-за Бобби, из-за того, как он погиб. Раньше я такой трусихой не была.

– Главное, что ты это сделала. Ты боялась, теперь не боишься.

– Можно я еще что-то скажу?

Расс кивнул, рассчитывая в ответ получить похвалу.

– Я очень хочу писать.

В каньоне ни кустика, спрятаться негде, но до старой фермы оставалось совсем чуть-чуть. Расс прибавил газу, машину трясло, Фрэнсис ерзала. Он заехал на бывший двор Кита и не успел затормозить, как она уже распахнула дверь. Фрэнсис поковыляла за остов дома, Расс пристроился отлить за тополем. Глядя на ствол, темнеющий от мочи, Расс представлял, как темнеет голая земля от мочи Фрэнсис, которая сидит на корточках, спустив джинсы на щиколотки. От солнца и разреженного воздуха у него закружилась голова.

Вернувшись к пикапу, он увидел, что Фрэнсис сидит в доме без крыши, и присоединился к ней. Стена комнаты уцелела, но дверь и дверной косяк отсутствовали, пол занесло песком. Почти тридцать лет минуло с тех пор, как Расс лежал в этой комнате и представлял плясунью-навахо. Сейчас ему хватало сознательности осуждать страсть белого мужчины к пятнадцатилетней индианке, и все равно при воспоминании о ней Расс почувствовал возбуждение.

– Не знаю, что и думать, – признался он Фрэнсис.

– О чем?

– Обо всем. О Ките. Мне больно при мысли, что он намеренно обманул семью Клайда. Но такова особенность других культур: чужак никогда до конца не поймет их.

– Для этого у тебя есть собственная культура, – заметила Фрэнсис. – Для этого у тебя есть я. Меня легко понять.

– Сомневаюсь.

– Спорим?

Она в два быстрых шага пересекла комнату и прижалась к нему. Скользнула руками под дубленку, потянулась к нему губами, дожидаясь поцелуя. Он робко поцеловал ее.

Она же не робела. Фрэнсис подпрыгнула, и он поднял ее на руки. Целовалась она решительно, и губы ее были жестче, чем губы Мэрион, настойчивее, вдобавок ему приходилось держать ее на руках. Как же резок оказался разрыв между мечтой и действительностью! Как смутил его переход от неопределенности желания к ее манере целоваться, к ста с лишним фунтам веса, оттягивавшим ему руки. Он поставил ее на пол, она попятилась к стене, потянула его за собой. Бедра ее были так же настойчивы, как ее рот, джинсы терлись о джинсы, и Расс подумал о кардиохирурге. Подумал о квартире в высотке окнами на озеро, в которой (теперь он в этом не сомневался) она проделывала с хирургом в точности то же самое, что сейчас с ним. Но эта мысль ничуть его не смутила – напротив, помогла ее понять. Она вдова, хочет секса, искусна в нем и недавно им занималась.

Фрэнсис остановилась, посмотрела на него.

– Все в порядке?

Она словно боялась, что он ответит отрицательно. И за это Расс любил ее еще больше.

– Да-да-да, – сказал он.

– На дворе же семидесятые?

– Да-да-да.

Она со вздохом закрыла глаза и положила руку ему между ног. Опустила плечи, точно от прикосновения к его пенису ее клонило в сон.

– Ну вот.

Настала, быть может, самая необычная минута в его жизни.

– Но нам пора возвращаться, – сказала Фрэнсис. – Как считаешь? Они, наверное, уже беспокоятся, что с нами случилось.

Она была права. Но теперь, когда она прикоснулась к нему, он лишился рассудка. Он накрыл ее губы своими, расстегнул ее куртку, вытянул рубашку из джинсов, скользнул под нее рукой. Грудь Фрэнсис оказалась необычно маленькой по сравнению с грудью Мэрион. Необычным было все – он лишился рассудка, она не отталкивает его. Не говорит, что пора возвращаться. Солнце пекло ему голову, от нагретой стены пахло впитавшимся дымом, но звуки были другие. По дороге уже не катили машины. Даже ворон не каркал – известие о действительности значительнее их обоих. В безумии своем, царапая руку расстегнутой молнией, он решился коснуться волос в ее промежности. Фрэнсис напряглась и сказала:

– О боже.

Безумие придало ему смелости.

– Ты не против?

– Нет. Но… ох. Не пора ли нам возвращаться?

Им действительно было пора возвращаться, но он ласкал вагину Фрэнсис Котрелл в считаных шагах от того места, в котором вошел в мир осознанного удовольствия, и устоять было невозможно. Он расстегнул свои джинсы.

– А… ладно. – Она посмотрела на то, что прижималось к ее животу, потом на дыру в стене, где некогда было окно. – Может, не сейчас?

Он ответил не своим голосом, уже не владея собой:

– Я больше не могу ждать.

– Правда. Я заставила тебя подождать.

– Ты меня мучила-мучила.

Она кивнула, словно признав его правоту, и он попытался снять с нее джинсы. Она встревоженно огляделась.

– Сейчас?

– Да.

– Вот не знала, что ты такой.

– Я влюблен в тебя по уши. Неужели ты не догадывалась?

– Да, пожалуй, догадывалась.

Он снова попытался стянуть с нее джинсы, и она мягко оттолкнула его.

– Давай хотя бы отойдем, а то нас видно.

За те мгновения, что он отвел ее в бывшую спальню, снял свою дубленку и расстелил на полу, безумие его несколько изменилось – теперь источником его было не тело, а скорее рассудок. Он сосредоточился на происходящем и на его практических вопросах. Она села на дубленку, сняла ботинки, джинсы.

– Если что, я пью таблетки, – сказала она.

Ему хотелось спросить, действительно ли она хочет того же, чего и он, но существовала вероятность, что она ответит без должного воодушевления, вероятность, что завяжется разговор. Было довольно прохладно, Фрэнсис осталась в куртке. Расс скользнул по ней взглядом – сверху куртка, ниже пояса ничего, – и от возбуждения его едва не стошнило. И, пока она не опомнилась, пока он не утратил безумного намерения исполнить задуманное, пока не засомневался, что и время, и место далеко не самые подходящие, он сорвал с себя джинсы и опустился на колени меж ее бедер.

– Боже мой, преподобный Хильдебрандт. Какой вы большой.

Если “большой” означало “сравнительно большой", то Расса впервые с кем-то сравнили. Оттого, что его погладили (до чего же двусмысленный термин придумал Эмброуз!), он стал еще больше. К его удивлению, оказалось, что это проблема.

– Извини, – сказала она. – Ты большой, а я… зажалась.

Яснее ясного, что он совершает ошибку. Чем дальше, тем сильнее она зажмется. Но он уже не мог ждать. Он поцеловал ее и коснулся с неторопливой лаской, точно время было предметом, который можно взять в руки и подчинить своей воле. Отклик ее можно было истолковать и так, и этак – то ли возбуждение, то ли зажатость. Как бы то ни было, настойчивости след простыл.

– Мы можем подождать, – согласился он.

– Нет, попробуй еще раз. Просто двигайся медленнее. Сама не знаю, почему я так зажалась.

Стоило избавиться от одежды, и вот уже они, как ни в чем не бывало, обсуждают то, о чем прежде немыслимо было заикнуться. Точно вдруг перенеслись на другую планету. Ему казалось, что за этот час он понял о Фрэнсис больше, чем за полгода. К счастью, его сердце по-прежнему узнавало ее, его запас сострадания никуда не делся. Его умиляло, что у женщины, столь уверенной в своей желанности, не получается расслабиться для него. Она была не просто женщина со своими уникальными чертами характера, милая несовершенная женщина, на которую он возлагает такие надежды и к которой чувствует такое влечение: она была не Мэрион, а ему необходимо было хоть раз проникнуть в женщину, которая не Мэрион. До чего нелепая необходимость, до чего забавны и по-человечески понятны препятствия, мешающие ему добиться своего (полдюйма вперед – четверть дюйма назад), и какая-то шишка на дубленке, натершая ему локоть. Ему так и не удалось войти в нее целиком, и удовлетворение его оказалось неполным. Но в том счете, который он вел, помоги ему Бог, это, бесспорно, считалось. Избавившись наконец от груза своей ущербности, он сердцем вернулся к Фрэнсис. И вздрогнул от благодарности к женщине, чье милосердие спасло его.

– Во-первых, – сказала она, – я опять хочу писать. Во-вторых, нам точно пора возвращаться.

Она прижалась влажными губами к его губам, и наслаждение поцелуя усилилось от их единения: казалось, их рты – точные копии или уполномоченные прочих влажных органов. Ему не хотелось выходить из нее. Не хотелось думать, что он получил явно больше удовольствия, чем она. Ему хотелось удовлетворить ее. Но желание, загоревшееся в нем после укрощения Клайда, теперь погасло. Она встала, надела джинсы. Две минуты спустя они уже сидели в машине.

– Ну, – сказал он.

– Ну.

– Я люблю тебя. Что скрывать.

– Я это ценю.

Он завел машину, некоторое время они ехали молча. Повторять, что он ее любит, не было смысла – он и так уже дважды сказал об этом.

– Странно, – наконец проговорила она. – Мне нравится в тебе ровно то же самое, из-за чего мне не следует тебя хотеть.

– Не такой уж я хороший. Кажется, я тебе уже говорил.

– Нет, ты хороший. Ты красивый. Я совсем запуталась.

– Ты жалеешь о том, что мы сделали?

– Нет. Пока нет. Просто запуталась.

– А я сказочно счастлив, – признался он. – И ни о чем не жалею.

Дело близилось к полудню, Расс гнал во весь дух, и даже если Фрэнсис хотела что-то добавить, он слишком сосредоточился на полной опасностей дороге, чтобы поддерживать разговор. Вот так и получилось, что, когда он подъехал к общему дому и увидел большой пикап “шевроле” и фигуру в красной куртке, Ванду, а рядом с ней Теда Джернигана и еще одного мужчину, Рика Эмброуза, который впился взглядом в Расса и Фрэнсис, заметил их виноватое опоздание, явно дожидался их, чтобы сообщить единственную весть, которая могла привести его на месу, дурную весть, – вот так и получилось, что последние произнесенные Рассом слова были “я ни о чем не жалею”.

В начале была лишь точка темной материи в космосе света, мушка, плавающая в глазу Бога. Именно мушкам перед глазами Перри обязан был совершенным в детстве открытием, что зрение, оказывается, вовсе не прямое разоблачение мира, но производное двух сферических органов в его голове. Он лежал, глядя в ясное синее небо, стараясь сосредоточиться на мушке, стараясь определить особенности ее размера и формы, но терял ее из виду и вновь замечал уже в другой стороне. Чтобы точно определить ее местоположение, он тренировал глаза одновременно смотреть на нее, но мушка в одном глазу оказывалась ipso facto[62] невидимой для другого; Перри напоминал себе собаку, которая гоняется за собственным хвостом. То же и с точкой темной материи. Она ускользала, но никуда не девалась. Порой он замечал ее даже ночью, потому что ее темнота была на порядок глубже обычной оптической темноты. Точка существовала в его сознании, а сознание его теперь круглосуточно светилось рациональностью.

На верхней койке откашлялся Ларри Котрелл. Достоинство Мэни-Фармс заключалось в том, что группа спала в разных комнатах в общежитии, а не в одной большой общей комнате, где любой из сорока человек мог заметить, что Перри уходит. Недостаток же воплотился в его соседе. Ларри обожал Перри, близоруко льстил ему и был полезен в том смысле, что его общество позволяло избегать тех, кто мог бы выказать недовольство кипучей энергией Перри, но спал Ларри исключительно чутко. Прошлой ночью, вернувшись в два часа в комнату и обнаружив, что Ларри бодрствует, Перри пояснил, что от съеденного за ужином жареного хлеба его пучило и он тихонько перебрался на диван в комнате отдыха, дабы избавить друга от вони кишечных газов. Сегодня такая ложь тоже пригодится, но сперва надо уйти незамеченным, а Ларри все откашливался в темноте на верхней койке. Можно было удавить Ларри (в тот миг эта мысль показалась Перри заманчивой, однако чреватой осложнениями), можно было нагло подняться, заявить, что его опять мучат газы, и удалиться в комнату отдыха (достоинство этого варианта заключалось в последовательности, изъян в том, что Ларри мог увязаться за ним); можно было просто дождаться, пока Ларри, который целый день соскабливал краску и наверняка вымотался, сморит сон. Надо было как-то убить час, но Перри терпеть не мог занимать голову всякими мелочами. Всевидящая рациональность его пылала неутомимо, и проблема Ларри заставила его осознать цену этого неугасимого огня, потребность тела в стимуляторе. В кармане его штанов лежала та алюминиевая баночка из-под пленки, в которой оставалось меньше, чем во второй. Перри мог бы бесшумно втереть рацион в десны, но его мучила неизвестность: например, заглушит ли спальный мешок звук открываемой крышки. Сумеет ли он ощупью открыть баночку, не просыпав ни крошки. (Недопустимо было просыпать даже микрограмм.) Разумно ли вообще лезть в полупустую баночку. Не дождаться ли момента, когда он сумеет назально употребить большую дозу. И так ли уж, если вдуматься, плоха идея удавить человека, чьи нескончаемые откашливания стоят между ним и стимулятором…

Ох уж это тело и его “если, если, если” тайной сделки с порошком. В сознании его, независимо от тела, даже сейчас сияла разгадка тысячелетий бесплодных размышлений. Так уж вышло, что недавно, менее недели назад, он разгадал, почему человечество непрестанно разговаривает с Богом. Тайна заключалась в том, что он, Перри, и есть бог. Это открытие испугало его, но за этим последовало второе открытие: если даже преступный, пристрастившийся к наркотикам десятиклассник средней школы Нью-Проспекта – бог, значит, богом может быть кто угодно. Поразительная разгадка. Его действительно поразило, что он не сообразил раньше. Она маячила перед ним все прошлое лето, когда он повычеркивал все слова “Бог” в клерикальном журнале Преподобного и заменил их на “Стив”. И как он в тот же день не дошел до этой изысканно-простой мысли? Разгадка заключалась в том, что Стив может быть богом. Как и любой Том, Дик или Гарри – достаточно лишь заметить свою божественную природу. Едва человек осознает поистине безграничные возможности собственного разума, существование Божье уже не кажется ему абсурдным. Оно становится абсурдно очевидным.

Откровение снизошло на него на Мейпл-авеню, через считаные минуты после того, как он снял две тысячи восемьсот двадцать пять долларов со сберегательного счета брата в банке округа Кук. Кассирша пересчитала купюры, потом еще раз, вслух, две тысячи семьсот, две тысячи восемьсот, двадцать и пять, и убрала в щегольской коричневый конверт. В душе его взметнулось такое колоссальное счастье, что, должно быть, достигло небес. Знание столь совершенное присуще разве что Богу, и коль скоро он, Перри, обладает этим знанием, следовательно, кто он? Ранее, наблюдая за банком в обеденный час, он убедился, что старшей седовласой кассирши, с которой ему уже доводилось общаться, в четверть первого еще нет. Вместо нее за окном виднелась пышноволосая мадемуазель, еще щеголявшая скобками на зубах, следовательно (в этом нет никакого сомнения!) в банке недавно и не знакома с Клемом. Рука с алыми ногтями, державшая его сберегательную книжку, была на диво неумелой.

– Это крупная сумма. Быть может, я все-таки выпишу вам чек?

– Я покупаю яхту.

– Ух ты. Здорово.

– Она такая красивая. Я копил на нее три года.

– Будьте добры, покажите удостоверение личности.

Более предвиденного вопроса она задать не могла. Перри предвидел все: снять точную сумму, не вызывающую подозрений, явиться в банк в старомодной вязаной кофте на пуговицах и в новых очках, меняющих его лицо, не только изготовить точную копию студенческого билета Иллинойсского университета и закатать ее в пластик, но тщательно обработать ее углем и пилочкой для ногтей, дабы придать потрепанный вид, и все это в каком-нибудь футе от спящего крепко братишки, при содействии порошка, который также помогал сосредоточиться и усиливал ловкость рук. Перри инвестировал в свой небольшой проект немало доз стимулятора, но инвестиция эта меркнет по сравнению с лавиной дивидендов, которую он так безупречно предугадал. И когда железноротая кассирша вернула студенческий билет, толком не взглянув на него, инвестиция уже окупилась сторицей. Если из времени, потраченного на изготовление билета и подделку подписи Клема, вычесть сопутствующие траты на наркотики, получается, он заработал двести тридцать шесть долларов двадцать пять центов за каждый час. Недурно. Но куда меньше, чем он заработает – даже если прибавить сюда дополнительные часы работы в Аризоне и сумму, которую нужно будет вернуть Клему, – если его операции осуществятся по плану.

В Чикаго нет пейота, ни единого бутона.

Тысячи чикагских хиппи мечтают его попробовать.

И лишь один человек в мире понял их потребность и готов ее удовлетворить.

Развитием этой логики он обязан тому, что осознал чуть раньше: три года он лечил не тот недуг. Он верил, что болен его мозг, нуждающийся в химическом паллиативе, а проблема оказалась соматической. В поддержке нуждалось именно тело, мышцы с их небезграничной силой, раздраженные нервы, а вовсе не мозг. Как только тот чувак познакомил его с декседрином и Перри осознал, зачем на самом деле нужен метаквалон (чтобы дать отдых телу), в его жизни начался новый период, беспрецедентно прекрасный и безмятежный. Каждый день мир представлялся ему пинболом в замедленном движении. Движения флипперов он выверил до миллисекунды и мог набрать сколь угодно большое количество очков. Он точно знал, когда нужно остановиться, выпить метаквалон, дать шарику опуститься. Все, что он делал в январе, было настолько правильным, что управляло миром вокруг. Например: в тот же день, когда он истощил запасы декса, в тот же день на его сберегательном счету появились три тысячи долларов – подарок сестры. Например: его банк не требовал подписей от родителей. Например: его чувак не только оказался дома и не только более-менее compos mentis[63], но согласился расстаться с содержимым банки из-под арахиса. У Перри мелькнула мысль, что он переплачивает, но цена, о которой они сговорились, составляла малую часть от трех тысяч долларов, и чувак накинулся на его двадцатидолларовые купюры с такой трогательной жадностью, что поневоле заподозришь: он давно сидит без гроша. Перри шагал по Феликс-стрит, жевал пилюли, и жизнь казалась ему еще более правильной. Деньги осчастливили и чувака, и его самого. Их сделка, в которой расходы одной стороны равнялись прибыли другой, почему-то удваивала ценность денег.

Какое-то время все было правильнее правильного, но когда Медведь сообщил ему решение о спидах, Перри готов был его услышать. Запас таблеток, в момент покупки казавшийся неисчерпаемым, неожиданно быстро закончился, и хотя действовали они на тело, Перри ощущал далеко не здоровые для психики побочные эффекты. В частности, его нестерпимо раздражал Джей, жить с ним в одной комнате стало невыносимо. Так же его раздражали нежные материнские прикосновения. Так же его раздражали любые упражнения в “Перекрестках”, подразумевавшие телесный контакт. Медлительность мира скорее ярила, нежели ободряла, а тело твердило: “Еще, пожалуйста”. Тело его подводило. Перри его ненавидел за посягательство на тающие запасы, ненавидел за то, что оно стало бременем для полета разума. Издергавшись окончательно, он вернулся в домик на Феликс-стрит, и на этот раз никакая собака его не встретила и не завыла. Крыльцо устилали траченные дождем рекламные листовки. К двери было прилеплено ярко-желтое предупреждение от шерифа, но Перри не отважился подойти ближе и прочитать его.

– Неудивительно, – сказал Медведь. – Эта штука – сущее зло.

То, что Перри нравился Медведь, не имело значения. То, что Медведю нравился Перри и он не возражал против его визитов, было благословением, знаменовавшим начало новой стадии правильности. Медведь, у которого покупал и Ансель Родер, разительно отличался от чувака с Феликс-стрит. Кряжистый, добродушный, явно не боящийся полиции, он был знаком кое с кем из бывших участников “Перекрестков” (с той же Лорой Добрински), и это успокаивало Перри. Дом Медведя, в получасе ходьбы от Сраного Дома, принадлежал его бабушке, доживавшей дни в интернате для престарелых. У Перри бабушек не было, но он опознал бабушкин дух, въевшийся в стены, бабушкину руку в вышитых прозрачных занавесках в гостиной, где Медведь днем пил “Лёвенброй” и читал (он выписывал массу журналов). Чтобы торговать долго, нужно быть как Медведь. Он продавал исключительно вещества растительного происхождения, в основном траву и гашиш, но порой, после того как Перри объяснил ему свои энергетические потребности, и грамм-другой кокаина, в качестве любезности клиентам из числа музыкантов.

В первый визит Перри ушел с сорокадолларовой порцией. Бывает ли любовь с первой понюшки? Он вернулся через два дня. На этот раз Медведь оказался не один, у него была миловидная гостья в кожаной мини-юбке, гостья тоже пила “Лёвенброй”, и Перри испугался, что пришел не вовремя. Но Медведь как всегда был добродушен, а его подружка, узнав, что нужно Перри, просияла, словно вспомнила, что сегодня праздник. Прошло всего два дня, а Перри уже казалось, что каждый, кто даже случайно познакомился с кокаином, должен всякую минуту гадать, нельзя ли раздобыть еще: как вообще эта девушка могла не думать об этом? Медведь радушно угостил обоих, и сердце Перри колотилось сильнее не только от кокаина, но и от приятного осознания собственной уникальности (если кто-то еще из старшеклассников Нью-Проспекта и употреблял мифический наркотик Кейси Джонса[64], Перри об этом не знал), и оттого, что два умудренных опытом человека двадцати с лишним лет общаются с ним как с ровней. Они оживленно обсуждали, помимо прочего, самые интересные наркотики, которые им доводилось пробовать, наркотики, которые им больше всего хотелось попробовать (пейот, признался Медведь), счастливую звезду, которую Перри следовало благодарить за то, что его не ограбил урод, сидящий на игле, мягкие по сравнению с синтетическими наркотиками алкалоиды растительного происхождения, не превращающие своих потребителей в параноидальных безумцев, эксперименты доктора Зигмунда Фрейда, лицемерное различие между наркотиками, которые продают по рецепту, и нелегальными, слухи о воссоединении Beatles и раздражающую напыщенность Grand Funk Railroad. Перри было очень весело, и даже веселость способствовала его недреманной рациональности. В первую очередь ему необходимо заслужить расположение и доверие Медведя. Во вторую – отвлечь внимание от бросающейся в глаза разницы между ним и Медведем, заключающейся в том, что Медведь добродушен. Медведь с одной понюшки становился еще счастливее и во второй не нуждался. Перри, ходячая противоположность добродушия, причем в энной степени, отчаянно старался контролировать глаза, не в силах отвести их от кокаина.

Выяснилось, что за добродушием Медведя скрывается непреклонная воля. Кокаином он приторговывал от случая к случаю, поскольку не всегда получалось раздобыть оптовую партию, и прочие его клиенты, пусть малочисленные и редкие, хранили ему верность. Перри как новичку полагалось всего полграмма. Он предложил надбавку, если ему продадут больше, но Медведь притворился, будто не слышит. Медведь действовал нерационально: для Перри было утомительно и небезопасно приходить к нему за наркотиками так часто, – но Перри, движимый рациональностью, решил выждать несколько недель, чтобы их отношения укрепились, и уж тогда предложил Медведю новую сделку.

Медведь присвистнул.

– Это ж дофига сколько.

– Я с готовностью заплачу авансом за хлопоты.

– Дело не в деньгах.

– Общаться с вами – одно удовольствие, но, на мой взгляд, лучше нам видеться реже. Вам так не кажется?

– Честно? Я думаю, ты употребишь все, что получишь, и вернешься через неделю.

– Неправда!

– Не нравится мне, к чему это все идет.

– Но… вот увидите… все… все хорошо. Просто дайте мне шанс.

Видимо, двадцать пятидесятидолларовых банкнот – хрустящие, только что со станка, такие приятные на ощупь – решили дело в пользу Перри. Медведь сердито взял деньги, вручил ему практически невесомый паек и отослал его прочь. В следующие две недели Перри нанес ему еще два визита, так и не исчерпав уплаченной тысячи долларов. Неужели правда настал вечер, когда он устремил всю мощь своего воображения на то, чтобы вызвать из небытия – сделать явью — порошок, существовавший так недавно и так бело, теперь же из-за предательской расточительности тела исчезнувший без следа? Потом настал еще один такой же вечер. И неужели настал день, когда Медведь открыл ему дверь и протянул лишь клочок бумаги?

– Его зовут Эдди. Заберешь у него то, за что заплатил.

– Можно войти?

– Нет. Извини. Ты славный парень, но лучше нам не встречаться.

Дверь закрылась. Перри залился слезами – по многим причинам, главная из которых, вероятно, заключалась в телесном изнеможении. Не тогда ли впервые явилась точка темной материи? Перри почувствовал, что любит Медведя больше всех на свете, пусть они и знакомы недолго. Утрата его расположения стала ударом столь сокрушительным, что Перри начисто позабыл о белом порошке. И лишь вернувшись домой, выговорившись и нарыдавшись, Перри вспомнил, что означают семь цифр на клочке бумаги. Мозг его взорвался, словно он разом вдохнул всю дозу.

Эдди ему не понравился, он не понравился Эдди. Первая их встреча напомнила Перри о Феликс-стрит, а единственная последующая сделка, более чем довершившая растрату средств, перечисленных ему Бекки, внушила Перри жгучую ненависть к Эдди, который, вне всяких сомнений, его обманул. И лишь позже он вспомнил, какую чертову прорву наркотика (даже если учесть, что его обманули) получил. Три плотно закрытых баночки из-под пленки – это уже что-то. Впредь ему никогда (или как минимум очень долго) не придется страдать из-за неимения.

Три баночки – замечательно, но насколько же лучше шесть баночек. Или двенадцать. Или двадцать четыре. Хватит ли множества из трех элементов белизны, чтобы успокоить его мятущийся разум? Темная точка, ментальная мушка, тут как тут. Перри уже не казалось, что потраченные деньги принесли двойную выгоду. Что потрачено, того не воротишь. В его сберегательной книжке, угрожающе-незащищенной от любопытных родительских глаз, значилась жалкая цифра 188,85, и даже гении не всесильны. Перри понятия не имел, как сто восемьдесят девять долларов можно быстро превратить в три с половиной тысячи…

Ларри храпел. Звук этот так гармонировал с платонической идеей храпа, что Перри подумал: наверное, Ларри притворяется. Но тот лежал смирно, а храп становился громче. Время от времени храп прерывался захлебывающимся вздохом, и Ларри шумно ворочался. Потом храп слабел: в его подлинности не оставалось сомнений. Перри отважился – главное начать, пощекотать нервы, – открыл баночку и запустил туда смоченный слюной палец. Постучал пальцем о кромку банки, очень осторожно, и сунул в рот. Снова окунул палец в банку, потом затолкнул его поглубже в ноздрю, достал и глубоко вдохнул, потом облизал палец дочиста и языком, как тряпкой, провел по деснам. Локальное онемение метонимически свидетельствовало о том, что нервная система в целом прекратила атаковать мозг. И хотя приход в последнее время бывал слабоват, по крайней мере, Перри примирился с собой. Он закрыл баночку и медленно сел на койке. Его ботинки стояли у двери, в носке одного из них были спрятаны деньги, он все идеально предусмотрел. Оглушающий стук его сердца наверняка оглушал и Ларри, иначе быть не могло: ведь это стук сердца самого Бога. Говорят, стук материнского сердца успокаивает младенца в утробе, так и Его космическое сердцебиение усыпляет всех Его детей до единого. О, как Он их любит! Сейчас Ему казалось, что усилием воли Он способен как спасти их, так и убить, до того громко стучало Его сердце под кокаином, пока Он медленно открывал дверь комнаты.

В темноте коридора светилась табличка “выход”. Из комнаты отдыха в дальнем конце слабо сочился флуоресцентный свет. Трудно вернуться к человеческой хронологии и разобрать, что говорят наручные часы, но Перри понял, что у него осталось тридцать пять минут. Он сунул деньги в карман, обулся и прокрался мимо комнат, захваченных “Перекрестками”. Из одной донесся приглушенный писк девичьих голосов: не спят, вот досада. Что с ними делать, он знал и без объяснений, поскольку, кажется, уже в следующее мгновение обнаружил себя в туалетной кабинке, где втягивал в носовые пазухи неряшливую горку порошка с основания большого пальца. Все это было очень любопытно. Как вышло, что всевидящее существо сидит на унитазе и недоумевает, как здесь оказалось? Окинув мысленным взором предшествующие моменты, он обнаружил помеху. Точка темной материи казалась больше, ее уже нельзя назвать мушкой, точнее было бы описать ее как тревожащую полупрозрачность, каплю с нечетко прорисованными границами. Он не в силах был уловить ее, чтобы рассмотреть хорошенько, однако ощущал ее вредоносную насыщенность знанием, противоречащим его опыту. Невероятно! Невероятно, что даже у Бога мушка в глазу! Бог очень-очень разгневался. И гнев Его, не имея иного выхода, принял форму трех больших доз, которые Он вдохнул одну за другой. Если буйная невоздержанность убьет Его тело, быть по сему.

Он вовремя спустил штаны. Тело не умерло, но извергло из себя кал, точно из перевернутого вулкана. В этой вони, посреди вспышек инородных огней и апокалиптического стука в груди, на него снизошло блаженно-рациональное озарение: вот что бывает, если злоупотреблять. Однако, если вдуматься, эта мысль неуместна. Злоупотребление раздробило его блестящую рациональность на множество осколков, в каждом из которых заключалось озарение, не связанное с другими, и в каждом на миг отражалась раскаленная, как звезда, белизна, пылающая в его желудке: он думал, его вырвет. Но вместо этого вновь испражнился, причем и то, и другое оказалось непредвиденным. Если где и таилось предвидение его в высшей степени неприятного туалетного отклонения, то в туманной капле темной материи, а никак не в уме.

Вытерев задницу в тесной туалетной кабинке навахо, в оковах спущенных штанов, растерявшийся из-за блеска тысяч осколков и удушающего прилива крови к сонной артерии, он не уследил за местонахождением банки. А вспомнив о ней, с уверенностью предположил, что наверняка закрыл ее крышкой и отставил в сторонку. Но нет. О нет, нет, нет, нет, нет. Он опрокинул ее на пол. Ее рассыпавшееся содержимое жадно впитывало струйку воды из подтекающего уплотнения унитаза. На полу образовалась жижица, и ему ничего не оставалось, как собрать ее пальцем обратно в банку, рискуя вымочить оставшийся порошок. Все вдруг утратило смысл. Воплощенное ясновидение, кравшееся по коридору, дабы исполнить свой гениальный замысел, теперь обрывками туалетной бумаги вытирало белесую алкалоидную размазню, зараженную фекалиями и, возможно, туберкулезными бактериями, унижая себя размышлениями, получится ли потом протереть этой же бумагой десны, не наглотавшись патогенов, и не лучше ли (хотя его по-прежнему подташнивало) вылизать пол, дабы не упустить ни миллиграмма.

Рвотный рефлекс убедил его, что лизать пол не стоит. Он утрамбовал намокшую туалетную бумагу в банку и закрыл крышкой. И в этот миг, когда его накрыла волна экстаза, существующая в энных измерениях, накатил всеклеточный оргазм, он вспомнил, что его гениальный замысел призван был обеспечить избыток наркотика, измеряющийся не в миллиграммах, а в килограммах. И тогда он вырвался из угрожающей жизни зоны турбулентности в плавнейший из самых высотных полетов, и все вновь обрело смысл. Как он мог усомниться в правильности своих действий? Почему вообразил, будто злоупотребил? Бог не ошибается! Он великолепен! Великолепен! Он прорвался сквозь ограничения тела в высшие сферы бытия. Точка темной материи съежилась, того и гляди исчезнет, стала такой крошечной, что Бог опять ее полюбил, – милая, безобидная, совсем ничего не знает, или знает самую малость…

теперь ты видел не лучше ли было б не займет и минуты

Перри понял, что говорит точка – быть может, сегодня настанет миг, когда он покажется сам себе чуть менее великолепным, а этого допустить нельзя, – он прокрался по коридору, юркнул обратно в комнату. Вторая баночка, полная и совершенно сухая, лежала в свернутом носке в его вещевом мешке. Он не собирался ее открывать. И взял ее лишь потому, что перед самым отъездом им овладела паранойя, казалось бы, иррациональный страх оставить весь свой резерв в подвале дома, надежно припрятанный за отопительным котлом, но все-таки без присмотра. Теперь он понимал, что им двигал вовсе не иррациональный страх. А безупречная предусмотрительность. – Перри?

Голос в темноте походил на голос Ларри, но это не значит, что Ларри проснулся. Став Богом, слышишь голоса мыслей Своих детей. До сих пор голоса говорили тихо и неразборчиво. Походили на гул Юнион-стейшн. Он извлек из скатанных носков замечательно-тяжеленькую банку и сунул в карман холщовых штанов. Сладко-жгучие алкалоидные соки по-прежнему проникали за его носовую перегородку.

– Что ты делаешь?

Если бы зрение Перри было поистине безупречно, если бы его не пятнали темные мушки, пожалуй, ему удалось бы уничтожить Ларри. Ведь боги могут убивать силой мысли. Но в его могуществе был изъян, точно клякса на объективе бесконечно мощного телескопа.

– Перри?

– Спи.

– Что ты делаешь?

– Я иду в комнату отдыха. Загляни в туалет, если мне не веришь.

– У меня-то наоборот. Запор.

Перри встал и направился к двери. Он уже казался себе чуть менее великолепным.

– Давай поговорим минутку?

– Нет, – ответил Перри.

– Почему ты не хочешь со мной разговаривать?

– Я только и делаю, что с тобой разговариваю. Мы же все время вместе.

– Да, но… – Ларри сел на койке. – У меня такое чувство, будто ты не со мной. А где-то… в другом месте. Понимаешь, о чем я? С тех пор как мы здесь, ты даже ни разу не мылся.

Если Ларри не осознает всю нелепость мытья и, в отличие от божества, не питает глубокого отвращения к этому занятию, объяснять нет смысла.

– Я пытаюсь быть с тобой искренним, – продолжал Ларри. – Говорю, что вижу. И я думаю, тебе правда пора помыться.

– Понял. Спокойной ночи.

– Дело не только во мне. Ребята думают, ты ведешь себя странно.

Перри почуял общность между Ларри и точкой темной материи: и тот, и другая обладали знанием, противоречащим его опыту.

– Почему ты не хочешь рассказать мне, что с тобой происходит? – спросил Ларри. – Я же твой друг, мы вместе с тобой в “Перекрестках”. Ты можешь сказать мне все, что думаешь.

– Я думаю, что ты плохой, – ответил Перри и поразился правильности этого суждения. – Я думаю, в тебя вселились силы зла.

Ларри ахнул.

– Ты ведь пошутил, правда?

– Вовсе нет. Я думаю, ты мечтаешь трахнуть свою мать.

– Боже, Перри.

– Мой отец такой же, я точно знаю. А ты не лезь не в свое дело. Вы все не мешайте мне. Неужели это так трудно?

Повисло молчание, лишь вдалеке протарахтел драндулет навахо. Лицо Ларри белело наверху, точно череп. Перри подумал, что бесконечная власть бесконечно тяжела. Как Богу хватает сил все время карать грешников? С бесконечной властью приходит бесконечное сострадание.

Ларри свесил ноги с койки.

– Я приведу Кевина.

– Нет. Я… Это просто неудачная шутка. Извини.

– Ты меня правда пугаешь.

– Не надо Кевина. Давай ляжем спать. Если я пообещаю вымыться, ты ляжешь спать?

– Я не засну. Я боюсь за тебя.

Как бы он ни решил уничтожить Ларри, прибить ли тупым предметом или придушить, наверняка поднимется шум, и его услышат.

– Мне надо в туалет. Живот крутит. Прямо газовый завод. А ты побудь здесь, хорошо? Я сейчас вернусь.

Не дожидаясь ответа, он выбежал из комнаты и на крыльях силы пронесся по коридору. И, точно спрыгнув со скалы, обрел невозможную скорость, прежде чем твердь земная в виде коронарных ограничений, от низкого уровня содержания кислорода в атмосфере делавшихся лишь строже, прервала его полет. Задыхаясь, он обернулся посмотреть, не вышел ли дурной человек из комнаты. Ни звука!

На ночь двери общежития запирали, но из окна общей комнаты до земли всего пять футов – можно спрыгнуть или спуститься по стенке (как и получилось). На стылом воздухе он остановился, нащупал деньги в кармане куртки, баночки в кармане штанов. Быстро вдохнуть еще одну дозу: разумно ли? Он еще не испытывал такого кайфа, но холод был лютый. В горле стоял металлический привкус крови, по-прежнему накатывала тошнота. Вперед, сэр. Вперед.

Молодые навахо, с которыми он подружился накануне вечером, дожидались его на безымянной бензоколонке неподалеку от общежития. Они бросали мяч в корзину под рекламой гостиницы “Бест вестерн каньон де Челли”, свет от рекламы падал и на кольцо, и на грубо сколоченный щит, прикрепленный к одному из столбов с рекламой. У младшего навахо от переносицы до подбородка тянулся глубокий неровный шрам. Старший, длинноволосый, в вельветовых клешах на ремне с массивной серебряной пряжкой, больше нравился Перри. Уступив уговорам навахо, он продемонстрировал жалкое отсутствие баскетбольных навыков и, покорствуя их насмешкам, тоже посмеялся над собой, чем завоевал их доверие. Когда Перри заговорил о главном, их смех достиг новых высот.

– Я не шучу, – сказал Перри.

Их веселье не прекращалось.

– Ты хочешь попробовать пейот!

– Нет, – ответил он. – Это… не обижайтесь, но это не для меня. Но мне нужно большое количество. Может, фунт или больше. Деньги у меня есть.

Из всего сказанного это, видимо, показалось навахо самым забавным: они едва не обмочились от смеха. Предусмотрительность допускала, что придется не раз забросить удочку, прежде чем кто-то да клюнет, и Перри рассудил, что настала пора поискать другой пруд. Он направился прочь.

– Эй, ты куда?

– Рад был познакомиться.

– Ты сказал: деньги. Что у тебя за деньги?

– Вы имеете в виду, настоящие или нет?

– Сколько у тебя? Двадцать?

Он обиженно повернулся к ним.

– Фунт пейота за двадцать долларов? У меня в сто пятьдесят раз больше.

Это признание положило конец потехе. Тот навахо, который нравился ему больше, хмуро спросил, что Перри знает о пейоте.

– Я знаю, что это сильный галлюциноген, который навахо используют в своих ритуалах.

– Неправильно. Пейот не навахо.

Ни одно слово в мире не ранило его так, как “неправильно”. От этого слова Перри всю жизнь хотелось расплакаться.

– Жаль, – ответил он.

– Пейот не для нас, – сказал тот, который посимпатичнее. – Он только для тех, кто в церкви[65].

– Они его принимают и потеют, – добавил его приятель.

– Он здесь не растет. Он в Техасе.

– Ясно, – сказал Перри.

Из открывшегося ему несовершенства знания возникла усталость, копившаяся неделями бессонных ночей, усталость столь безграничная, что Перри подумал: ее не победить никакими стимуляторами. Он закрыл глаза и вновь увидел во мраке опущенных век убертемную точку. Навахо переговаривались, и он был мучительно близко к тому, чтобы понять каждое слово. Лакуна между незнанием ни одного слова на их языке и знанием всех слов навахо была не шире микрона. И если бы не темная точка и не усталость, он без труда преодолел бы ее.

– В общем, есть один парень, – сказал тот, что посимпатичнее, – звать Флинт.

– Флинт, точно. – Младший явно обрадовался, что вспомнил. – Флинт Стоун.

– Он в Нью-Мексико, сразу за границей штата.

– Сразу за границей штата. Я знаю где.

– Кто такой Флинт? – спросил Перри.

– Тот самый. У него есть, что тебе нужно. Он возит пейот из Техаса.

– Он навахо?

– А я о чем? Он из церкви и все такое. – Тот, который посимпатичнее, обернулся к своему другу со шрамом. – Помнишь, как мы в тот раз ездили туда?

– Ага! Как мы в тот раз ездили туда.

– У него в сарае мешок бутонов. Пятифунтовый мешок из-под кофе, но там чистый пейот.

– Так это был не кофе?

– Нет. Я сам видел. Он открыл мешок, показал мне. Целый мешок пейота. Ему в церкви дают.

Флинт Стоун – так звали героя мультфильма. Рассказ вызвал у Перри сомнения, и серьезные: источником их была темная точка. Суть точки сводилась к тому, что надежды нет, а он смертельно устал. На миг в отраженном свете рекламы его еще сильнее охватила усталость. Но потом – о маловерный! – рациональность воссияла с новой силой. Усталость его – сама по себе доказательство, что он больше не может, что у него уже нет сил расспрашивать других навахо. А если он больше не может, следовательно, он по определению достиг логического конца. В свете безупречной логики мешок, доверху набитый пейотом, оказывался бесспорно реален. Доказательством служил тот факт, что у него на счету оставалось тринадцать долларов восемьдесят пять центов, у Клема немногим больше. И единственный способ пополнить оба счета, получив прибыль, которой вдобавок хватит, чтобы удовлетворить его потребность в наркотиках, – купить пейот оптом и перепродать в Чикаго впятеро дороже. Следовательно, человек с невероятным именем Флинт Стоун просто обязан существовать, он просто обязан продать Перри пейот по сниженной цене, действующей в резервации, и первые же навахо, с кем свел знакомство Перри, обязаны его знать. Обязаны! Иначе и быть не может, ведь у Бога всего один план.

Взволнованный Перри, не чуя под собой ног от логичности происходящего, договорился с навахо, что вернется через двадцать четыре часа. В маленькой вечности этих часов мешок пейота казался еще реальнее, настолько реальным, что Перри ощущал его тяжесть, его грибной земляной дух. Вес и запах подпитывали его силы, когда он утром соскабливал краску со стены дома собраний племени, днем проповедовал Ларри атомистическое строение материи, возникновение материи в результате Большого взрыва, который по-прежнему движет Вселенной, ведущую роль цефеид в открытии этого расширения, то немыслимо-провиденциальное обстоятельство (иначе и быть не могло), что период изменения блеска у цефеид пропорционален их абсолютной светимости, и это позволило с точностью высчитать межгалактические расстояния, которые всевидящий разум способен пересечь усилием воли, приблизить их, дабы рассмотреть квазары и туманности тварного мира, исследовать темные внешние границы материального существования…

Вдоль пустынной дороги к бензоколонке горели ртутные фонари – слабее тех, что в Нью-Проспекте, точно бедность навахо распространялась и на силу тока. Воняло горелым мазутом, тепло сияло лишь в сознании Перри. Он гадал, не совершил ли ошибки, не надев кальсоны и второй свитер, но отмел эту возможность как несовместимую с безупречной предусмотрительностью. Нос и рот онемели, и он заметил, что из носа течет, лишь когда сопля побежала по подбородку. Он втянул ее в рот, смакуя неистребимую свежесть растворившегося в ней вещества, полученного натуральным способом. Видимо, он вдохнул не полграмма, а больше…

Бензоколонка была закрыта. У темной ее конторы стоял парень со шрамом и какой-то незнакомец с сигаретой. Я так полагаю, вы и есть мистер Стоун! Незнакомец оказался намного моложе, чем Перри представлял себе Флинта.

– Это мой кузен, – сказал тот, что со шрамом. – Он поведет машину.

Крепкошеий кузен излучал скудоумие. Такие типы обычно околачиваются в школьных раздевалках.

– А где ваш второй друг? – поинтересовался Перри.

– Он не придет.

– Жаль.

Кузен отшвырнул сигарету к бензонасосу, точно рассчитывал, что тот вспыхнет (глупость), и направился к запыленному “универсалу”, припаркованному в тени. Перри увидел, что машина той же модели и марки, что у Преподобного, и такая же развалюха, и у него побежали мурашки. Охватившее его ощущение правильности и благодати смыло остатки сомнений, подпитываемых темной точкой. У кузена “плимут фьюри”: иначе и быть не могло. Что было в начале, то будет и присно, и во веки веков!

Ему и в голову не приходило, что “фьюри” способен развить такую скорость. Когда они выбрались на шоссе, Перри с заднего сиденья заметил, что стрелка спидометра приблизилась к отметкам, напоминавшим его злоупотребление в туалете. Но в скорости не было злоупотребления, и кузен был не дурак. Напротив, его водительская сметка заслуживала похвал. Одинокие фонари мелькали, точно галактики, на которые, приблизив, взирает Господь. Сверхъестественно-невидимые, за двумя индейскими головами, горбатые очертания которых напоминали пустынные пласты горных пород в свете фар, Перри запустил палец в оскверненную баночку, потер им десны и ноздри. Втянул сладковатый воздух и несколько раз чихнул.

– Вы можете мне полностью доверять, – сказал он. – Мне более чем безразличны подробности бутонного провенанса. Меня ничуть не заботит законность каждого из звеньев цепи его владельцев. Бесспорно, я мог бы заметить, что воровство, как деяние незаконное, сопряжено с риском, сопоставимым с тяжким трудом, и труд этот так же достоин награды, как всякий другой.

Он захихикал, божественно довольный собой.

– На это можно возразить, что воровство лишает вторую сторону плодов ее тяжкого труда, из чего следует любопытный экономический вопрос – как создается и как теряется стоимость. Если мы располагаем временем, а вы – познаниями в основах алгебры, можем разобрать арифметику воровства: действительно ли сумма равна нулю или же существует некий икс, который мы не учитываем, неизвестный нам дефицит обворованной стороны. Опять же, в том, что касается узких целей нашей сделки, меня это не заботит. Аналогичным образом, коль скоро в цепи есть хотя бы одно звено, которое вам не нужно…

– Что ты говоришь?

– Я говорю, неважно, насколько законно или незаконно…

– Почему ты болтаешь? Заткнись.

Ох уж этот его лучший друг со шрамом! Перри рассмеялся оттого, какую колоссальную любовь чувствовал к нему. Богу угодно удостоить милости изуродованного навахо, чье образование, вероятно, завершилось в восьмом классе: все ангелы небесные смеются вместе с Ним.

– Что смешного? Чего смеешься?

– Хватит смеяться, – сказал кузен. – Заткнись.

Перри все смеялся, но на частоте, неуловимой для уха, телепатической или радиочастоте, что проникает в каждое сердце в мире, во сне ли, наяву, и приносит покой, необъяснимый человеческим разумом. В ушах его звучали тысячи голосов, бормочущих в унисон слова благодарности и счастья. Один голос, громче других, произнес: “Это горшок”.

Раздавшийся предательски близко голос прервал его беззвучный смех. Похожий голос у Рика Эмброуза, и мысль показалась Перри странной. Горшок чего? Бывает горшок ночной, бывает с маслом.

– Точно не с маслом, – пояснил голос. И добавил – так и подмывало сказать “прорычал” – какую-то фразу на незнакомом языке (навахо?), которую вполне можно было бы понять, говори он помедленнее. Услышать в своей голове незнакомый голос не менее страшно, чем осознать свою божественную природу, но тут ему пришла успокоительная мысль: разум, способный говорить на всех человеческих языках, не изучая их, может принадлежать лишь Богу. Quod erat demonstrandum.

Точно противоположность злоупотребления, плавный полет “фьюри” по шоссе сменился турбулентностью, от которой хрустел позвоночник. В свете фар на узкой дороге маячили чернильные кратеры, но кузен держал скорость, заставляющую усомниться в его сметке. Приходилось держаться обеими руками, и понадобились бы еще три руки, чтобы банки из-под пленки и сложенный конверт с наличными не вывалились из карманов штанов. Салон полнился меловой на вкус пылью, дорога все не кончалась и не кончалась. Оставалось лишь надеяться, что они спешат на встречу с нетерпеливо дожидающимся их в условленный час торговцем и обратно поедут уже не так быстро. Под болью телесной – удары о подголовник, о дверь, собственные трясущиеся конечности– зарождалась боль иная, сильнейшая, но резкие ускорения и торможения предугадать невозможно, нечего и мечтать открыть баночку…

“Фьюри” остановился.

Тот, который со шрамом, уже не лучший друг Перри, развернулся и облокотился о спинку кресла.

– Давай деньги и жди здесь.

– Если не возражаете, я хотел бы пойти с вами.

– Жди здесь. Он тебя не знает.

Объяснение достаточно веское, чтобы сойти за предопределенную необходимость. Парень взял конверт с деньгами, его кузен выключил двигатель и фары. Луну, вероятно, заволокли тучи. Дверь открылась, закрылась, единственный оставшийся свет исходил от фонарика парня. Луч фонарика, резко очерченный пылью, которую поднял “фьюри”, выхватил из темноты ограждение из колючей проволоки, ржавую решетку – защиту от скота, белесый бурьян вдоль каменистой дороги, и сошел на нет. Кузен закурил сигарету и порывисто выдохнул. Так много нужно сказать, но сказать нечего. Точка темной материи казалась зловещей, но темнота ее манила. От блеска своего разума устаешь…

Качнувшись, вновь показался луч фонарика. Открылась задняя дверь.

– У него есть пейот, но он хочет поговорить с тобой.

Как бы ни было холодно в Мэни-Фармс, во мраке этой глуши холоднее вдвое. Луч фонарика любезно указал на камни и ухабы на дороге, которые следовало обойти. Впереди в косом его свете маячила каменная постройка, побелевший дощатый забор, стоящий задом к дороге остов пикапа. Парень ногой распахнул калитку в ограде.

– Шагай, – велел он.

Трудно говорить, когда челюсти сомкнуты, чтобы не стучали зубы.

– Отдайте мне деньги.

– Они у Клиффа. Он их считает.

– Кто такой Клифф?

– Флинт. Он хочет с тобой поговорить.

Сильная боль, лютый холод, дрожь в груди. В тепле машины он еще мог мыслить здраво. Он всегда отличался здравомыслием, теперь оно покинуло его. Он конченый идиот.

– Шагай. Вот тебе фонарик.

Он взял фонарик, вошел в калитку. Глупость оставляла ему надежду на лучшее. Надежда – прибежище глупцов. Впереди показался кактус с побегами-веслами, груда изъеденных ржавчиной прямоугольных жестянок, потрепанные листы неизвестного строительного материала, обгорелый пенек. Несомненные признаки запустения, однако Перри решил, что вход в каменную постройку находится сзади.

Задняя стена отсутствовала. Кладка обвалилась, остались только обломки.

Он услышал звук такой же знакомый, как голос отца: грохот и ржание заработавшего мотора “фьюри”. Он услышал скрип колес, автоматическое переключение передач.

От холода он даже не разозлился, у него так тряслись ноги, что не было сил бежать.

Точка темной материи крохотная лишь в пространственном измерении. Она – негативное изображение искры света, породившей вселенную. Теперь во взрывном ее расширении и поглощении света сверхплотность точки сделалась очевидна: нет ничего плотнее смерти. Как же он устал убегать от нее.

А ведь только и нужно, что лечь на землю и ждать. Он устал и проголодался, холод быстро довершит остальное – он это знал, чувствовал. Темный негатив, вытеснивший его рациональность, тоже был рационален: в этом антитезисе света все было так же ясно.

Но тело его рациональностью не отличалось. И в эту минуту нервная система, как ни странно, хотела еще наркотика. У него украли деньги, но не баночки с порошком.

Он прыгал, стараясь согреться, приседал, пока не стал задыхаться, а потом неуклюже, негнущимися пальцами открыл банку и приложил к деснам клочки сырой туалетной бумаги.

Доза есть доза, пусть вредная и тошнотворная. И пусть все перевернулось, пусть рациональность его умалилась до мушки в черной бесконечности смерти, свет его разума не погас. Спотыкаясь и падая, роняя и подбирая фонарик, Перри выбрался на грунтовку.

Там, где прежде в его голове за один шаг проносилась тысяча мыслей, теперь приходилось сделать тысячу шагов, чтобы додумать одну-единственную мысль.

Первая тысяча шагов породила мысль, что он двигается, только чтобы согреться.

Еще через тысячу шагов он подумал, что, согревшись, восстановит мелкую моторику и сумеет вдохнуть дозу с большого пальца.

Пройдя еще немного, он подумал, что дело плохо.

Чуть позже, дойдя до развилки и наугад повернув направо, он понял, что не сможет сообщить о краже, не признавшись, что взял эти деньги у Клема.

Еще позже он осознал, что чувствует только вкус туалетной бумаги, а значит, пора ее выплюнуть.

И едва он остановился, чтобы сплюнуть, грудь его сковал холод. Теплее не становилось, батарейки в фонарике сели, и с ним было видно ничуть не лучше, чем без него.

Эта мысль стала для Перри последней. Рассудок его погас вместе с фонариком, осталась лишь стылая чернота, в которой глаз различал чуть менее черное небо и такую же менее черную дорогу. Дорога казалась вечной, но мало-помалу пошла на подъем. В верхней точке подъема на фоне светлеющего неба вдали показалось коробкообразное строение темнее дороги и выше горизонта.

Он еще не дошел до постройки, как ее поглотило пламя.

И даже когда очутился на месте, все еще не дошел.

Даже стоя поодаль от преисподней и греясь, он по-прежнему шел к ней.

То, чего не случалось, все же случилось. Кто-то вломился в высокое деревянное строение с железной крышей и широкими дверями. От ледяного металла стоящих внутри тракторов, от промерзшего бетонного пола внутри было еще холоднее, чем снаружи, но во всеобъемлющей темноте хорош даже слабый фонарик, а там оказался коробок спичек. Там была стопка деревянных поддонов. Бензин. Плеснуть чуть-чуть бензина, чтобы поджечь поддон и немного согреться. А потом синее пламя зазмеилось с пугающей скоростью.

Ослепительно-желтая птица – иволга – пела на пальме. В глубине двора, вокруг бассейна жилого комплекса, пищали мелкие пташки, щелкали садовые ножницы, вздыхал мегаполис. Вечером – третьим в Лос-Анджелесе – к ней вернулась острота слуха (она и не догадывалась, что утратила ее). Нечто похожее происходило с ней ближе к концу заточения в Ранчо-Лос-Амигос. Возвращение к обычной жизни.

В городе ее памяти не изменились лишь мягкий климат и пальмы. Восточнее Санта-Моники, где прежде ходил трамвай, ныне тянулось шоссе на десять полос, надземная беспредельность автомобильного великолепия. По дороге из аэропорта ей садились на хвост, сигналили, подрезали. Горы, на которые она прежде ориентировалась, скрывались в клаустрофобном смоге. Здания, миля за милей высившиеся над дорогой, соревновались между собой, точно раковые опухоли, какое больше. Город уже не вдохновлял безбрежность ее ума. Она была обычной измученной туристкой из Чикаго, матерью, чей сын, по счастью, умел читать карту.

Не так уж и плохо быть обычной. Приятно снова слышать птиц. Приятно, не смущаясь, надеть купальник, потому что сбросила почти все килограммы, которые планировала. Как приятно было бы провести целый день в Пасадене, еще раз навестить Джимми в доме престарелых, и пусть Антонио, который научился отлично готовить, снова сделает ужин. Какая неожиданная досада, что ей придется сесть в арендованную машину и ехать по шоссе.

Она уже не чувствовала нетерпения встретиться с Брэдли. Три месяца, охваченная нетерпением, сосредоточившись на том, чтобы похудеть и поехать в Лос-Анджелес, она почти не задумывалась, что будет, когда она туда попадет. Она довольствовалась тем, что представляла, как они молча встретятся глазами и горячечная страсть расцветет с новой силой. И когда Брэдли во втором письме пригласил ее в Пасадену, она не предвидела, как страшно окажется водить машину по здешним магистралям. Она настояла, что сама приедет к нему, потому что квартира Антонио в Пасадене явно не место для страсти, да еще Джадсон путается под ногами.

– Мам, посмотри на меня.

Джадсон, на соседнем шезлонге, в мешковатых плавках, устремил на нее объектив. Камера коротко застрекотала.

– Милый, почему ты не купаешься?

– Я занят.

– Весь бассейн в твоем распоряжении.

– Не хочу мокнуть.

Что-то встрепенулось в ее душе – то ли страх, то ли вина: воспоминание. Девушка в Ранчо-Лос-Амигос панически боялась прикосновения воды к коже.

– Я хочу посмотреть, как ты ныряешь. Покажешь?

– Нет.

Сгорбившись над камерой, он повернул ручку регулировки. Камера была сложновата для девятилетнего, она пыталась уговорить его не брать ее с собой в поездку. Пока летели из Чикаго, Джадсон, вместо того чтобы почитать книжку, беспрерывно возился с камерой, нажимал и крутил все детали, которые можно крутить и нажимать. То же и в Диснейленде. Пленки у него было всего на три минуты съемки, и он волновался, заметно переживал, что израсходует ее впустую, – то и дело вскидывал камеру, но не решался снимать, возился с настройками, хмурился. Она тоже волновалась из-за дороги, и курить ей хотелось больше, чем она позволяла себе в присутствии сына. В половине четвертого пленка все-таки кончилась. Деньги они потратили, в городке Дикого Запада так и не побывали, но Джадсон сказал, что с него хватит. На парковке Диснейленда, перед обратной дорогой в Пасадену, она выкурила две сигареты “Лаки страйк”.

– Убери камеру, – сказала она. – Хватит уже, наигрался.

Джадсон с театральным вздохом отложил камеру.

– Ты из-за чего-то расстроился?

Он покачал головой.

– Из-за меня? Из-за того, что я курю? Извини.

Снова запела иволга, желтая-прежелтая. Джадсон взглянул на птицу, потянулся было к камере, но спохватился.

– Милый, что случилось? Ты сам не свой.

Он помрачнел. К ней вернулся не только обычный слух: все чувства стали острее.

– Ты скажешь мне, что тебя тревожит?

– Ничего. Просто… ничего.

– Что случилось?

– Перри меня ненавидит.

В ней вновь шевельнулась вина, на этот раз отчетливее.

– Вот уж неправда. Перри любит тебя больше всех. Ты его любимец.

Джадсон скривил губы, точно сейчас расплачется. Она потянулась к его шезлонгу, прижала его голову к своей груди. Худенький, еще не знающий гормональных бурь, так и проглотила бы, но Мэрион почувствовала, что он пытается отстраниться. Старый лифчик обвис, и грудь ее в нем казалась похотливо-свободной. Мэрион выпустила Джадсона.

– Перри уже шестнадцать, – пояснила она. – Подростки часто говорят то, чего не думают. И то, что сказал тебе брат, вовсе не значит, что он не любит тебя. Я в этом уверена.

Джадсон смотрел все так же мрачно.

– Что-то случилось? Он чем-то тебя обидел?

– Велел оставить его в покое. И сказал плохое слово.

– Наверняка он это не всерьез.

– Еще он говорил, что его от меня тошнит. Он сказал очень плохое слово.

– Милый, мне очень жаль.

Она снова обняла его, на этот раз так, чтобы его голова оказалась у нее на плече.

– Я могу сегодня не ездить к другу. Останусь с тобой и Антонио. Хочешь?

Джадсон вывернулся из объятий.

– Не надо. Я его тоже ненавижу.

– Неправда. Никогда так не говори.

Он взял камеру, вновь принялся щелкать. Щелкать. Щелкать. Прежде ей не приходилось волноваться за Джадсона, но его увлеченность камерой напомнила ей собственную нездоровую увлеченность. Вдруг, ни с того ни с сего, ей привиделся образ столь явственный, что она содрогнулась: ей привиделось, как близкий ей по духу мужчина ложится на нее и она безудержно раскрывается ему навстречу. Купальник на ней висит, она похудела на тридцать фунтов ради него, просто безумие. Ах, облегчение одержимости, блаженно изгоняющее вину. Внутренний выключатель никуда не делся, и она по-прежнему может им щелкнуть.

– Джадсон, – сказала она с бешено бьющимся сердцем, – ты меня извини, я сама не своя. Мне жаль, что Перри тебя обидел. Ты точно не хочешь, чтобы я осталась здесь, с тобой?

– Антонио обещал поиграть со мной в “Монополию”.

– Ты не хочешь, чтобы я осталась?

Он по-детски преувеличенно пожал плечами. Правильно было бы остаться с ним, но день за “Монополией” пролетит быстро, а Антонио обещал приготовить на ужин хрустящие тако. Сегодня у нее нет дел, которые нельзя отложить на завтра – кроме встречи с Брэдли.

– Идем в дом. Может, Антонио сделает тебе смузи.

– Сейчас приду.

– Ты разве не видел табличку? Детей младше двенадцати лет нельзя оставлять без присмотра.

Антонио познакомил Джадсона с понятием “смузи” – нечто вроде молочного коктейля с бананом. Антонио ушел на пенсию с той работы, ради которой они с Джимми перебрались в Лос-Анджелес, но сохранял бодрость, седина очень ему шла, он никогда еще не был таким красавцем. Он запросто мог бы найти нового возлюбленного, но вместо этого каждое утро и вечер навещал в доме для престарелых прикованного к постели Джимми. Мэрион осознала, что по юношеской предвзятости, поскольку Антонио мексиканец, неправильно понимала его отношения с дядей. Главой семьи всегда был Антонио, а не Джимми. Картины Джимми так толком и не нашли покупателя, теперь он худой, кожа да кости, позвоночник совсем раскрошился, даже в кресле-каталке ему неудобно. От прежнего Джимми остался лишь разум. Она спросила, как поживает его брат Рой, и Джимми ответил, что первый правнук Роя родился в день, когда Никсона выбрали президентом. “Угадай, чему он больше обрадовался”, – добавил Джимми.

Подводить глаза дрожащей рукой оказалось непросто. На лице в зеркале гостевой комнаты вновь обозначились высокие скулы, но кожу покрывала сетка мелких морщин, прежде скрытых жиром: разве что в полумраке ее можно было принять за ту девушку, какой она хотела казаться. Но хотя бы новое платье шло этой девушке. Она попросила портниху с Пирсиг-авеню сшить что-нибудь летнее, что-нибудь такое, что, по выражению Софии Серафимидес, вдохновляет мужчин, и откладывала последнюю примерку как стимул худеть. Портниха сказала, что Мэрион выглядит великолепно, и взяла деньги, которые той заплатили за корректуру комментариев к Софоклу.

Истратив деньги, присвоенные из наследства сестры, и сняв столько, на сколько хватило смелости, с семейной кредитной карты, она обратилась к прихожанкам с вопросом, не найдется ли какой работы для грамотного человека без трудового стажа, и одна из знакомок свела ее с женщиной, которая работала в некоммерческой образовательной организации и как раз собиралась в декрет. Корректура – дело скучное, но с сигаретами терпимое. Работа отвлекала ее от мыслей о еде и еще больше ограничивала общение с Рассом и детьми. За месяц она заработала почти четыреста долларов – достаточно, чтобы внести платеж по кредитной карте, оплатить аренду автомобиля, поездку в Диснейленд и накупить всякой всячины вроде кинопленки, которую Джадсон хотел взять с собой. Брэдли сам однажды заметил в сонете: она способная.

Прежде чем попрощаться с Джадсоном, она взяла сумочку и вышла из гостевой комнаты в патио. Покурив, она не сразу осознала, что направляется по лужайке к парковке, а не к дому. Да и зачем прощаться, в самом деле?

От страха она не соображала, как правильно поступить. Ей казалось, будто мозг ее напоминает банан в блендере. Непонятно, чего именно она боялась: то ли дороги, то ли того, что вот-вот настанет тот самый момент — момент, когда прошлое сольется с настоящим, а промежуток в тридцать лет исчезнет. Как бы она ни была одержима желанием создать этот момент, его приближение застигло ее врасплох.

Никакая она не способная. Брэдли объяснял ей дорогу, она затвердила его объяснения наизусть, но теперь не помнила ни слова. Последнее его письмо лежало в сумочке, но она не могла одновременно читать и рулить.

Она завела машину, раскалившуюся на солнце, и включила кондиционер на полную мощность. На ткани ее серовато-бежевого, в зеленых огурцах платья наверняка останутся пятна от пота: она уже сильно вспотела. Придется объясняться с мистером Шеном, владельцем химчистки в Нью-Проспекте. Каждый раз, как она показывала мистеру Шену пятно, он сомневался, что пятно удастся отчистить, и каждый раз каким-то чудом отчищал. Мысли о мистере Шене вернули ее к обыденности. Худший вариант – что через четыре часа она вновь будет в Пасадене, поплавает в бассейне, уже ничего не боясь, и все будет как обычно, – не так уж плох. Маленькие радости – кондиционер в машине, коктейль у бассейна, сигарета после ужина – скрашивают жизнь. София Серафимидес всегда хвалила Мэрион за то, что та умеет себя порадовать: это и есть стойкость. Странно, что она словно бы чувствует обязанность подвергать себя ужасам.

Еще одна присказка пышки: лучше действовать, чем бездействовать. Вырулив на шоссе, Мэрион обнаружила, что прекрасно помнит, как ехать. Вождение само по себе полезное увлечение: сосредоточившись на дороге, ни о чем другом не думаешь. Нужно лишь держаться в правой полосе и следить за знаками. В Лос-Анджелесе каждый день по дорогам ездят миллионы водителей, и гибнут из них единицы. Преодолев шоссе Сан-Диего и не умерев, Мэрион подумала, что, если все-таки переберется сюда, быть может, даже научится получать удовольствие от вождения.

Тут она ошибалась. Лишь по счастливой случайности она вовремя спохватилась и не пропустила поворот на Палос-Вердес. Едущие сзади безжалостно подгоняли ее, и только на Креншо-бульваре она наконец опомнилась и свернула к тротуару. Повернула решетку дефлектора, чтобы холодный воздух дул в лицо (она чувствовала, как к нему прилила кровь), промокнула подмышки салфеткой из сумочки. Марево на улице походило скорее на морскую дымку – оттенок прохладнее смога, лишь приглушает краски, не затемняет вовсе. На тенте поблизости виднелась надпись “ПЕРРИ СОВСЕМ НЕДВИЖИМ”.

Слова поплыли у нее перед глазами.

И то, что надпись обрела вид “ПЕРРИ СИММОНС НЕДВИЖИМОСТЬ”, не утишило ее страх. Она вышла из машины, чтобы платье не провоняло табаком. В прохладном океанском воздухе едко пахло свежим асфальтом: на противоположной стороне дороги меняли покрытие. Слова на тенте были слишком странными, слишком уместными – не иначе как знак Божий. Но что он означал?

Последний их серьезный разговор с Перри состоялся три недели назад, вечером того дня, когда ему исполнилось шестнадцать. После ужина она задержала его на кухне и тайком сунула ему двести долларов – столько же, сколько Клему на Рождество. Перри поблагодарил ее, и она заметила, что кто-то так и не притронулся к торту; Перри признался, что это его кусок. Неужели он разлюбил шоколадный торт? “Нет, он вкусный”. Тогда почему не съел? “У меня и так задница толстая”. Ничего не толстая! “Ты же сама сидишь на какой-то безумной диете”. Она всего лишь старается вернуться к нормальному весу. “Вот и я тоже. Не волнуйся за меня”. У него часом не бессонница? “Нет, я отлично сплю”. И он не… “Продаю траву? Я же тебе обещал, что больше не буду”. Он курит траву? “Не-а”. Он помнит, что еще обещал ей? “Поверь мне, мама. Если я замечу что-то нехорошее, ты узнаешь об этом первой”. Но он какой-то… нервный. “Кто бы говорил”. Что он имеет в виду? “Ты, по-моему, тоже не образец душевного здоровья”. Она… просто у них с папой неприятности. Но растущий организм должен хорошо питаться. “Какие еще неприятности?” Никакие. У супругов порой бывают такие неприятности. “Как называются эти неприятности? Уж не миссис ли Котрелл?” С чего он… почему он спрашивает? “Так, кое-что слышал. И видел”. Ну да. Раз уж ему так любопытно, да. И да, она огорчена. Если последнее время она сама не своя, то по этой причине. Но дело в том… “Дело в том, мама, что волнуйся-ка ты за себя, а за меня не надо”.

С помощью двух сигарет, выкуренных на тротуаре, она осознала, что здание с тентом – обычное агентство недвижимости. Мэрион огляделась по сторонам, увидела обычный асфальт, обычные фонари, прибрежный холм, красиво поросший вереском. Она развернула жвачку, села в машину.

Палос-Вердес был одним из множества районов, в котором прежде у нее не было причин бывать. На улицах ни души, дома более безликие и однообразные, чем в западном Лос-Анджелесе. В темнеющей морской дымке окрестности казались заброшенными и унылыми. Добравшись до улицы под названием Виа Ривера, она обнаружила, что явилась на десять минут раньше.

Дом Брэдли великолепием не блистал и не смотрел на океан, как она воображала; на подъездной дорожке стоял бордовый “кадиллак”. Она остановила машину рядом с ним, вынула изо рта жвачку. Вдруг ему не понравится дым? Или запах ее сигарет напомнит ему, как ей, ту кровать в Вестлейке?

Первое его письмо, прибывшее через неделю после того, как она написала ему, изобиловало неисчерпаемо интересными фразами – Я не могу тебе передать, как часто я думал о тебе, как часто гадал, где ты, как боялся, что ты попала в беду — и множеством менее интересных: например, оказалось, что Брэдли не женат. С Изабеллой он развелся после того как их младший сын окончил школу, а недавно расстался с женщиной, на которой, по-хорошему, не следовало жениться. Также интерес вызывало то, что здоровье у него отличное и, судя по всему, имеются кое-какие средства. Он теперь продает витамины, точнее, не сам продает, а владеет компанией, она находится в Торрансе, в ней работает сорок с лишним человек. Рассказ о сыновьях не заинтересовал Мэрион, однако она все равно внимательно прочитала подробности и спрятала в мысленный ящик, где хранились имена всех прихожан Первой реформатской. Она жена пастора, ей не привыкать вежливо помнить всё и вся, ее уже нечего бояться, и ей хотелось, чтобы Брэдли это знал.

В тридцать одну минуту первого она позвонила в дверь.

Ей открыл мужчина, смутно похожий на Брэдли, но с двойным подбородком, лысее и шире в бедрах. На нем были свободные льняные брюки и просторная рубаха наподобие тех, что носят тореадоры, голубая, расстегнутая на груди. На ногах какие-то жуткие сандалии.

– Боже мой, – сказал он. – Это и правда ты.

Мэрион пришли в голову две мысли, связанные друг с другом. Первая – ей почему-то запомнилось, что Брэдли ростом с ее мужа, хотя Брэдли невысок. Вторая – что Расс не только выше, но и гораздо красивее. Мужчина на пороге неряшливый, краснолицый, и ногти на ногах у него желтые. Фантазируй она хоть сотню лет, все равно нипочем не представила бы его в сандалиях. Это влекло за собой третью, неожиданную мысль: согласившись на эту встречу, она сделала одолжение ему, а не наоборот.

– Я боялся, ты меня не найдешь. – Он жестом пригласил ее войти. – Как доехала? Вроде в этот час еще не так много машин.

Он закрыл дверь, шагнул ее обнять. Она отодвинулась. В доме, выстроенном на разных уровнях, витал старческий душок. Картины и мебель были уныло-восточные.

– Какой симпатичный дом.

– Да, спасибо моде на витамины. Идем, идем, я тебе все покажу. Я думал, мы пообедаем в патио, но что-то прохладно, не находишь?

– Ты приготовил обед? Как мило.

– Боже, Мэрион. Мэрион! Даже не верится, что ты здесь.

– Мне тоже.

– Ты выглядишь… ты выглядишь как всегда. Стала старше, да и седины прибавилось, но – красавица.

– Я тоже рада тебя видеть.

Толстозадый, заметно щадящий больное бедро, он повел ее вниз, в гостиную, откуда виднелась высокая изгородь и цветник. Липкость платья – остаток ее страха – теперь вызывала у нее лишь печаль. В стоящих вдоль стены книжных шкафах она заметила нового Мейлера, нового Апдайка.

– Я вижу, ты по-прежнему любишь читать.

– О да. И даже больше прежнего. Я еще работаю, но вообще дела в компании идут сами собой. Так что я частенько даже не езжу в офис.

– А я уже не читаю так, как раньше.

– Неудивительно, с полным домом детей.

Четвертая ее мысль была ужасной: она убила ребенка, отцом которого был Брэдли. В эти три месяца она не раз спрашивала себя: быть может, все же придется ему об этом сказать? Не сделать ли это прямо сейчас, подумала Мэрион. Их история туго свернулась в ее голове. И если о ней рассказать, то, наверное, она уничтожит реальность, в которой он кажется ей таким, и унылый запах его дома. Но хотелось ли ей сделать ему такое одолжение? Она со смущением осознала, сколько всего у нее есть по сравнению с ним. Не только долгие годы жизни, но и вся правда об их романе. История жила в ее голове, не в его, и Мэрион отчего-то расхотелось ею делиться, потому что она – единственный ее автор. А он всего лишь читатель.

Он смотрел на нее с какой-то дурацкой улыбкой. Было ясно, что она нравится ему, и Мэрион вспомнила роль, что играла когда-то, роль опасной сумасшедшей, роль той, которая говорит все, что приходит на ум.

– Ты здесь жил со второй женой?

Он словно не слышал вопроса.

– Даже не верится, что я вижу тебя. Сколько же лет прошло?

– Больше тридцати.

– Боже!

Он вновь шагнул к ней, она ускользнула к заднему окну. Он поспешил открыть застекленную дверь.

– Я покажу тебе сад. Мне нравится, что в нем уединенно.

Иными словами, дом его смотрит не на океан.

– Я заболел садоводством. – Он следом за ней вышел в сад. – После шестидесяти обычное дело. Раньше я терпеть не мог возиться в земле, а теперь не могу остановиться.

В саду была большая клумба роз. Серо-голубое небо затянула дымка, тени мебели в патио расплылись. В зеленой изгороди чирикала птица – наверное, крапивник. Мэрион ясно слышала ее голос.

– Твоя вторая жена, – сказала она. – Вы с ней жили здесь?

Он засмеялся.

– Я и забыл, какая ты прямолинейная.

– Правда? Забыл?

Жестокие слова. Она и сама на долгие годы об этом забыла.

– Расскажи мне обо всем, – попросил он. – Расскажи о детях, о… муже. О жизни в Чикаго. Расскажи обо всем.

– Меня интересует твоя вторая жена. Какая она была?

– Мне больно об этом вспоминать, – ответил он с кислой миной. – Это была ошибка.

– Она от тебя ушла?

– Мэрион, прошло тридцать лет. Неужели нельзя… – Он вяло махнул рукой.

– Ладно. Показывай свой сад.

В кустах вновь зачирикал крапивник: ему увлечение Брэдли садоводством было так же неинтересно, как и ей. Брэдли распинался о тле и периодах обрезки деревьев, утреннем солнце и солнце вечернем, о загадочной гибели лимонного дерева, и созданный ею идеализированный образ куда-то испарился. Неподвижность суставов, когда он наклонился показать ей только что распустившийся цветок гортензии, предвещал скорое будущее, в котором у Брэдли, в отличие от Джимми, не будет преданной спутницы жизни, готовой за ним ухаживать (если, конечно, он не женится в третий раз). И зачем ей, у которой уже есть муж, к тому же моложе нее, оказывать такую честь толстому старику? Зачем она вообще сюда приехала, раз не собирается за него замуж?

Правда и то, что в другой комнате ее мозга их воссоединение разворачивалось так, как она его воображала: в коридоре валяется сорванная одежда, обед позабыт в неистовстве совокупления. По тому, как Брэдли поглядывал на ее фигуру, как касался ее плеча, пока вел мимо растений, она заключила, что и он представляет себе то же. Но теперь она осознала то, чего не понимала раньше, – точно Бог ей сказал: одержимая комната ее мозга никуда не денется, она всегда будет мечтать о том, что имела и потеряла.

Крапивник в кустах залился песней, плавной, мелодичной, мучительно звонкой. Ей показалось, что Господь в милости Своей говорит с нею через птиц. На глаза навернулись слезы.

– Ах, Брэдли, – сказала она, – ты даже не представляешь, как много для меня значил.

Она, безусловно, говорила о прошлом. В настоящем он сжимал в руке какие-то семена, которые, возможно, сорвал машинально.

– Ты был добр ко мне, – продолжала она. – Прости меня за то, что тебе пришлось вынести из-за меня.

Он посмотрел на семена в ладони, выронил их на гравийную дорожку и заключил Мэрион в объятия. Они, как прежде, идеально подходили друг другу. Под ее щекой его грудь в вырезе рубахи была прежней, почти безволосой. В ее глазах стояли слезы жалости к нему, жалости, что он так постарел; она обняла его крепче. Он взял ее за подбородок, но она отвернулась.

– Просто обними меня.

– Ты все такая же красавица.

– Я голодала три месяца.

– Мэрион… Мэрион…

Он попытался поцеловать ее.

– Я имею в виду, – она высвободилась из его рук, – я ужасно хочу есть.

– Ты хочешь пообедать.

– Да, пожалуйста.

Безвкусная восточная ширма в столовой опечалила Мэрион. Тот факт, что Брэдли стал вегетарианцем и трезвенником, опечалил Мэрион. Витамины, которые он запивал чаем со льдом, опечалили Мэрион. Полусфера яичного салата на листе латука опечалила ее до такой степени, что Мэрион к ней не притронулась. Грудь ее теснила досада, что она приехала зря. То, что она представляла, как они трахаются — потому что именно это она и представляла, что уж греха таить, поэтому и морила себя голодом, и придумывала предлог поехать в Лос-Анджелес, – теперь казалось ей дикостью, она жалела, что когда-то занималась сексом с Брэдли. И вообще с кем бы то ни было. Была бы она в свои пятьдесят монахиней, жила бы в монастыре, просыпалась каждое утро и слышала милых птиц, посвятила бы себя Богу: вот бы прожить такую жизнь, а не эту…

– Ты же говорила, что хочешь есть, – сказал Брэдли.

– Извини. Салат очень вкусный. Но я бы… не возражаешь, если я сперва покурю?

Выражение его лица ответило ей, что он возражает. Он и правда помешался на здоровом образе жизни.

– Я могу выйти в патио.

– Нет-нет, не надо. У меня где-то была пепельница.

– Я понимаю, – сказала она, – от меня по-прежнему одни неприятности. Я надеялась, что сумею тебя одурачить.

Его осенило.

– Такты… замужем?

– Ну да. Так и есть. Я привезла фотографии, сейчас покажу. Вот…

Она вскочила, вышла в прихожую. В сумочке сверху лежали сигареты. Если она выкурит одну-единственную сигарету, его шторы не провоняют. Мэрион закурила, вернулась в столовую и поняла, что ей здесь, в общем-то, нечего делать. Впрочем, желание, чтобы ее трахнули, омерзительная, хоть и бессмысленная, одержимость никуда не делась.

Она положила фотографии на стол, и это помогло ей опомниться. Среди улыбающихся лиц ее детей незримо присутствовал зародыш, которого она убила. Брэдли, кажется, тоже уже был бы рад, если бы она уехала. Дошло даже до того, что он помахал рукой перед своим носом, отгоняя ее дым. Фотографии лежали на столе, никто их не смотрел. Она спросила, верит ли он в Бога.

– В Бога? – он поморщился. – Нет. А почему ты спрашиваешь?

– Бог спас мне жизнь.

– Точно. Ты же вышла за священника. Странно, что я не сообразил.

– Что у меня связь с Богом?

– Нет, теперь-то я понимаю. Ты всегда была…

– Ненормальной?

Он со вздохом поднялся и пошел на кухню. У нее больше не было причин голодать, но сигареты стали частью ее независимости. Брэдли вернулся с желтой керамической пепельницей. С надписью “ЛЕРНЕР МОТОРС”.

Она улыбнулась.

– Что сталось с Лернером?

– После войны он все распродал. Автомобильные магазины перебрались в другое место, а кузовные работы никому не были нужны. Гарри на них в основном и зарабатывал.

Она постучала сигаретой о пепельницу.

– Этот пепел я посвящаю памяти Гарри.

Печаль еще больше старила Брэдли. Стоило им заговорить о чем угодно, кроме них двоих, как сразу становилось ясно – и всегда было ясно, – что они не подходят друг другу. Самое важное и лучшее в Мэрион он так и не понял. Обратное, пожалуй, тоже верно. В Лос-Анджелесе она была слишком поглощена переживаниями и не знала, что такое любовь. Настоящая любовь пришла позже, в Аризоне, и ее вдруг пронзила тоска по Нью-Проспекту. По их милому скрипучему дому. По нарциссам во дворе, по тому, как после Бекки в ванной всегда парилка, по тому, как Расс начищает ботинки перед похоронами. Она не жалела, что постарела на тридцать лет. И не жалела, что с таким трудом доехала до Брэдли, потому что наградой ей стало ясное осознание: образ жизни ей послал Бог. Он послал ей четырех детей, роль, в которой она поднаторела, мужа, разделяющего ее веру. А с Брэдли они только трахались.

Она затушила сигарету, попробовала салат. Брэдли тоже взял вилку.

И лишь когда она уходила, полтора часа спустя, что-то могло случиться. Она показала ему фотографии, заметила, как внимательно он рассматривает недавний школьный снимок Бекки, и с трудом досмотрела его бесконечные фотографии. Лучше бы она еще час провела в саду, чем хотя бы минуту смотреть на фотографию его внука; тоска ее была настолько агрессивной, что граничила с ненавистью. Но она играла роль жены священника, очарованной отпрыском Брэдли, и больше не говорила ничего, что могло бы вызвать у него раздражение.

Когда она уже стояла в дверях, он попытался оживить ее интерес. В ответ на ее небрежное прощальное объятие он схватил ее за задницу и прижал к себе.

– Брэдли.

– Поцелуй меня, пожалуйста.

Она клюнула его в щеку, и он облапил ее. Точно слепой, шарил руками по ее телу, тыкался губами в шею, сжимал грудь, и тогда она уверилась в том, что знала и так. Она почувствовала себя не желанной, а невидимой. Погладила Брэдли по голове и сказала, что ей пора возвращаться к Джадсону.

– Ты не можешь задержаться еще на часок?

– Нет.

Это была неправда. Она предупредила Антонио, что, возможно, вернется поздно. Брэдли сжал ее голову, попытался поймать ее взгляд.

– Я не сумел тебя забыть, – признался он. – Даже когда ты сошла с ума, я помнил о тебе.

– Ну, сейчас-то уж что.

– Зачем ты мне написала? Зачем приехала?

– Наверное… – Она рассмеялась. Все заливал свет. Мир был полон света. – Наверное, мне хотелось наконец обо всем забыть. Я не понимала, что делаю. Это придумал Бог, а не я.

При слове “Бог” Брэдли выпустил ее. Провел рукой по тому, что осталось от его волос.

– Извини, – добавила Мэрион.

– Не то чтобы… на работе у меня есть чудесная подружка. Лучше, чем я заслуживаю.

– А.

– Но… она не ты.

– Ну, никто не я, кроме меня.

– Ее родители японцы. Она ведет наши счета.

– Спасибо, что сказал. – Она взяла сумочку, защелкнула замок. – А то я боялась, у тебя никого нет.

Уйти из его дома, не сдавшись, купаться в Господней похвале и впервые в жизни понимать, что заслужила ее, неизмеримо приятнее, чем сдаться. Радость окрыляла: Мэрион буквально летела к машине. Она помнила эту радость. Похожее чувство охватило ее тридцать лет назад, возле “Карпентере”, когда Брэдли положил конец их роману. Правда, тогда эта радость лишь усугубила ее одержимость, перетекла в безумие, в сотворенного и уничтоженного ребенка. Но сегодня конец положила она. И радость эта от Бога; Мэрион не сомневалась, что Он ее бережет.

Она обещала себе сигарету, чтобы пережить внуков, однако теперь ощущала, что ей совершенно незачем курить. Бог брал и брал, но Он же давал и давал. Освободившись от призрака Брэдли, освободившись от болезненной потребности голодать, она освободится и от сигарет. Радость ее длилась, пока, проехав центр, Мэрион не встала в пробку на шоссе. Ей хотелось пораньше вернуться в Пасадену, чтобы поплавать перед ужином, окунуться в воду, и пробка ее разъярила. Оказалось, что ей все-таки нужно покурить. И еще ее донимал зуд. Покосившись на стоящую слева машину, Мэрион сунула руку в промежность. Поразительно, что приставания Брэдли, которые она встретила с таким равнодушием, теперь настолько ее возбуждали. Может, не так уж и дурно было бы дать ему то, чего он добивался? Ради своих половых органов, которые три месяца, пока она мечтала о Брэдли, воспламенялись и терпели танталовы муки, она уже жалела, что отказала ему. Из окна водителя стоящей впереди машины тянулся табачный дым. Она опустила стекло, ткнула в прикуриватель на приборной панели.

Когда она наконец добралась до квартиры Антонио, там пахло жареным луком. На журнальном столике в гостиной лежала коробка с “Монополией” – доказательство веселого дня. Антонио услышал, что она вернулась, и вышел из кухни.

– Расс звонил. Перезвони ему.

Мэрион подумала, Расс каким-то образом почувствовал с Божьей помощью, что она сделала выбор; быть может, он тоже скучал по ней. Однако предчувствие подсказывало другое. Бог дал – Бог взял. В Китсилли не было телефона.

– Он не говорил, в чем дело?

– Позвони ему прямо сейчас. Он оставил аж три номера.

– А Джадсон где?

– Трет сыр. Я положил бумажку с номерами в комнате у телефона.

Так начался остаток ее жизни. Сквозь стеклянные двери хозяйской спальни сочился красивый медовый свет, в саду пищали птицы, из бассейна доносились детские крики, из кухни – запах говядины и жареного лука, над пустующей тумбочкой Джимми висела его картина, старое здание почты во Флагстаффе, над другой тумбочкой – светло-коричневая фотография матери Антонио в филигранной серебряной рамке: первые впечатления остаются с тобой навсегда.

Голос Расса звучал измученно и жалко. Он в больнице в Фармингтоне, штат Нью-Мексико, а Перри… спит. Ему дали сильное снотворное. Попытка… он хотел… Боже милостивый, он пытался себе навредить. Его привезли в больницу, у него забинтована голова, ему дали снотворное. Слава богу, слава богу, его не посадили – хотя полиция догадалась отобрать у него шнурки. Все, что он мог с собой сотворить… у него только жуткая шишка на лбу. Но дело в том… случилось вот что… он спалил крестьянскую постройку на территории резервации. И у него нашли наркотики. То есть это тяжкое преступление, даже два преступления. Адвокат… кошмар, конечно… преступления подпадают под действие федерального уголовного права, но Перри их совершил не в здравом уме. Утром его повезут в Альбукерке, потому что в Фармингтоне никто не хочет брать на себя ответственность. С ним не хотят возиться ни копы, ни шериф, ни больница, ни суд по делам несовершеннолетних, а в Альбукерке есть учреждение для несовершеннолетних, страдающих психическими заболеваниями. И если у Мэрион получится прилететь в Альбукерке, Расс встретит ее в аэропорту.

Все, что сообщил ей Расс, казалось, иначе не могло быть, точно факты, как фрагменты мозаики, сложились в единую картину. Она сама не заметила, как очутилась в патио, сигарета обжигала пальцы. Телефонный аппарат стоял у ее ног, шнур вытянулся до предела. На западе еще золотилось солнце, оттенок его стал темнее, глубже, но это не означало, что Бог оставил ее. С новым мраком пришло умиротворение. Наслаждаться Его сиянием, радоваться ему – такую привилегию нужно заслужить, такой привилегии страшно лишиться. Теперь, когда ее настигла надолго отложенная кара, ей не о чем беспокоиться, не с чем бороться. Ее защищает суд Божий, ей остается лишь радостно принять Его сердцем.

– Мэрион? Ты здесь?

– Да, Расс. Я здесь.

– Это ужасно. Ничего хуже быть не могло.

– Знаю. Это я виновата.

– Нет, это я виноват. Я тот…

– Нет, – отрезала она. – Ты не виноват. Пожалуйста, позаботься о том, чтобы за Перри было кому присмотреть. И если ему ничего не угрожает, пожалуйста, ляг поспи. Попроси у медсестер снотворное.

Сквозь далекое шипение послышался всхлип.

– Расс… Милый… Попытайся поспать. Обещаешь? Ради меня.

– Мэрион, я не могу…

– Перестань. Я завтра приеду.

Никогда еще она не чувствовала себя настолько спокойной. Казалось, покой наполнил ее до глубины души. Все, что она делала дальше – занесла телефон в дом, отыскала свой билет на самолет, позвонила в авиакомпанию, снова коротко переговорила с Рассом, позвонила Бекки, объяснила Джадсону, что планы изменились, заверила его, что Бекки в Чикаго встретит его в аэропорту, наконец села и съела, не спеша и с удовольствием, три хрустящие тако, из которых капал теплый говяжий жир, – вернуло ей почву под ногами. Она не боялась того, что ей предстоит, не боялась встретиться с Перри и разбираться с последствиями, потому что ноги ее коснулись дна, и под ними был Господь. Ее жизнь подошла к концу и началась сначала. Ты, как в ту ночь, спокойна и ловка, ты вся – порыв, способность, мощь: забавно, что именно Брэдли подметил это в сонете. Жаль, что спокойствие не снизошло на нее днем раньше, прежде чем она поехала к нему домой. Она могла бы сказать ему все, а не почти ничего, хотя, возможно, ему это и неважно: он ведь не знает Бога.

Утром в аэропорту, познакомившись со стюардессой и сотрудником аэропорта, Джадсон спросил, почему ему нельзя на неделю остаться с Антонио. Глаза у него опухли, он не выспался, его все раздражало. Мэрион спала на диво хорошо, ни разу не проснулась. Худшее уже случилось, его не надо бояться.

– Тебе будет весело с Бекки, – ответила она. – Спорим, она сводит тебя в пиццерию.

– Бекки до меня нет дела.

– Разумеется, ей есть до тебя дело. Вот тебе возможность побыть с ней вдвоем.

Джадсон посмотрел на свою кинокамеру.

– Когда вернется Перри?

– Не знаю, милый. У него был срыв. Возможно, вы не скоро увидитесь.

– Я не знаю, что такое “срыв”.

– Это когда с головой не все в порядке. Неприятно, но есть и кое-что хорошее: что бы он ни наговорил тебе, он был не в себе. И раз ты теперь знаешь, что он тогда был не в себе, то нечего и обижаться.

– Что же тут хорошего?

– Я неправильно выразилась. Хотела тебя утешить.

– Не нужно меня утешать. Я хочу, чтобы Перри вернулся.

Так ширится зыбь ущерба: отныне Джадсон будет мальчиком, чей брат психически болен. Эти первые впечатления навсегда останутся с ним: ее разговоры по телефону вечером накануне, утренний смог на шоссе, самолет, в который ему придется сесть одному. Но Бог создал Джадсона здоровым и крепким. Мэрион чувствовала это в его любви к Перри, в разнице между ними: ей ни разу не доводилось слышать, чтобы Перри выражал беспокойство о братьях или сестре. Зло, причиненное грехами Мэрион, велико, но лишь в случае с Перри, возможно, непоправимо. Джадсон разозлился, когда она предложила проводить его в самолет. Ответил, что он не маленький.

Перед тем как сесть на свой рейс, она купила книгу в мягкой обложке, роман Спарк “Мисс Джин Броди в расцвете лет”. Мэрион думала, что не сумеет сосредоточиться на тексте – ей уже несколько лет не хватало терпения читать, – но мигом втянулась. Она читала в полете до Финикса и потом, пересев на другой самолет, до самого Альбукерке. Не дочитала, но это неважно. Романные грезы – самые гибкие из всех грез. Их можно прервать на полуфразе и позже вернуться к ним.

Чтение превратило утро в Калифорнии в вечер в Альбукерке. Расс в дубленке ждал ее у выхода из самолета. Неспавший, мертвенно-бледный. Она обняла его и почувствовала, как он вздрогнул. Она милосердно выпустила его.

– Его перевели сюда, – сказал Расс. – Такие дела.

– Ты его видел?

– Нет. Утром поедем вместе.

Она так скучала по дому, что совсем позабыла о неладах с мужем. И теперь, увидев Расса во плоти, такого высокого, такого молодого, она вспомнила, как была жестока к нему и как он бегал за этой Котрелл. И хотя Котрелл, судя по всему, ему отказала, есть множество других женщин, готовых отвлечь его от кошмара – душевной болезни сына. После случившегося Расс наверняка ее бросит. И она это заслужила: Мэрион ощущала в себе способность смириться с разводом – так же, как и со всем прочим. Но эта мысль напомнила ей, что она не курила с самой Пасадены.

В ожидании багажа она зажгла сигарету, и Расс недовольно вздохнул.

– Извини.

– Делай, как считаешь нужным.

– Я обязательно брошу. Но… не сегодня.

– Я не против. Тут и самому закурить хочется.

Она протянула ему пачку.

– Бери.

Он скривился.

– Спасибо.

– Ты же сказал, тебе хочется закурить.

– Это просто фигура речи.

Ее умиляла даже его грубость. Они с Брэдли так и не дошли до того, чтобы грубить друг другу. На это нужны годы совместной жизни.

– Надо будет взять напрокат машину, – сказал Расс. – Меня сюда привез Кевин Андерсон, но он уже уехал в Мэни-Фармс. У тебя кредитка с собой?

– С собой.

– Ты не растратила все в Лос-Анджелесе?

– Нет. Не растратила.

В прокатной машине, в которой уже – такая удача – пахло табаком, Расс ознакомил ее с финансовой стороной постигшего их несчастья. Ванда, администратор совета племени, порекомендовала ему адвоката из Ацтека, с чудной фамилией Лоулесс[66], Кларк Лоулесс, Расс встречался с ним накануне, адвокат произвел на него хорошее впечатление. Лоулесс лучший, следовательно, дорогой, а Перри совершил два тяжких преступления в штате Нью-Мексико. Как душевнобольному несовершеннолетнему ему вменят “делинквентное поведение”, приговор за такое обычно подразумевает помещение в психиатрическую больницу, а потом на два года в исправительное учреждение. Но Перри – житель Иллинойса. И если родители пообещают лечить сына за собственный счет, Лоулесс полагал, что им, скорее всего, передадут опеку над Перри. Лоулесса любят в окружном суде.

– Слава богу, – сказала Мэрион.

– Ты не видела Перри. С тех пор как его забрали, он не произнес ни одного осмысленного слова. Только стонет и закрывает лицо. Я так благодарен полиции Фармингтона. Они посадили его в камеру рядом со стойкой дежурного. И не среагируй они вовремя, Перри разбил бы себе голову. Я думаю, у него… судя по моему опыту… подозреваю, у него маниакально-депрессивный психоз.

Услышав это зловещее двухчастное слово, Мэрион невольно ахнула. За окном проплывала захудалая часть Альбукерке. В витринах – покоробленная фанера, в сточных канавах – битые бутылки. Ее злосчастный отец, перед самым крахом игравший в три часа ночи регтайм.

– Это точно не из-за наркотиков? Что у него нашли?

– Кокаин.

– Кокаин! Впервые слышу.

– Я тоже. И Эмброуз. Где Перри его взял, почему так много – понятия не имею.

– Так, может, он из-за этого сорвался? Решил бросить и…

– Нет, – перебил Расс. – К сожалению, нет. Это я во всем виноват, я же видел, что он не в себе. И Дэвид Гойя меня предупреждал, что Перри не в себе. Он явно был не в себе, и вот… ночью случилось еще кое-что. Точнее, рано утром. Когда он очнулся от снотворного, его пришлось связать. У него начался психоз.

Перед ней беспорядочно двигались руки. Она направила их к пачке сигарет в сумочке. Чтобы хоть чем-то занять.

– В общем, – продолжал Расс, – лечиться он будет долго. Не знаю, выставят ли нам счет за его пребывание в этой больнице, но Лоулесс обойдется сотен в пять, а то и дороже. Потом еще энное количество недель или даже месяцев в частной клинике, ну и так далее. Ты точно хочешь сейчас это слышать?

Она закурила. Стало немного легче.

– Да. Я хочу знать все.

– Еще придется заплатить за сарай, который он спалил. Сарай стоял на земле, принадлежащей племени, и я очень удивлюсь, если выяснится, что он застрахован. Я так понял, в нем были тракторы и прочая техника, плюс само здание. Не знаю, сколько это тысяч долларов, но много. Пока ждал тебя, я позвонил в церковь, Филлис ответила, наш страховой полис это не покрывает. У нас есть три тысячи, которые Бекки дала Перри. Можем взять какую-то часть из тех денег, которые она дала Клему и Джадсону. Но этого мало.

– Я устроюсь на постоянную работу.

– Нет. Это мое дело. Вопрос в том, дадут ли мне большой кредит.

– Если понадобится, я буду работать хоть до восьмидесяти.

Расс свернул к тротуару, врезал по тормозам, обернулся к ней.

– Давай договоримся. Это мое дело. Поняла?

Она затрясла головой.

– Я тебя не послушал, – пояснил он. – Год назад. Ты хотела отвести его к психиатру, а я тебя не послушал. Пять дней назад… я опять не послушал. Он, считай, признался мне, что сходит с ума. А я… Господи! Я не послушал.

Она затянулась сигаретой.

– Ты не виноват.

– А я говорю, виноват. И больше не собираюсь это обсуждать.

Сквозь ветровое стекло она увидела испитого парнишку немногим старше Перри, который, пошатываясь, вышел из винного магазина. Рубашка выбилась из-за пояса, штаны сползли почти на колени. В бумажном пакете бутылка.

– Куда мы едем? Я уже устала от этой машины.

– Это я во всем виноват, и точка.

– Мне нет дела, кто виноват. Выпусти меня. У меня паническая атака.

– Может, тебе не стоит курить?

– Куда мы едем? Почему мы остановились здесь?

Расс с тяжелым вздохом переключил передачу.

Не успела она опомниться, как они очутились на парковке гостиницы “Рамада”, и Мэрион расхотелось выходить из машины. Теперь ей казалось, что в салоне относительно безопасно. Она сидела, закрыв глаза, Расс пошел регистрироваться.

Даже странно, что ей так редко хотелось молиться, при том что она постоянно ощущала присутствие Бога. В Аризоне, чувствуя свою вину, она все время молилась, но перестала, когда вышла замуж за Расса, так же как перестала вести дневник. И лишь после того как родились дети, за которых она явно обязана была благодарить Бога, она вновь начала молиться по-настоящему. Еженедельная молитва в церкви скорее обращалась не ввысь, а вбок – Мэрион молилась, потому что стала частью паствы. Бог и так знает ее мысли, Ему незачем повторять, да и глупо беспокоить вечную Сущность по мелочам.

Боже милостивый, да будет воля Твоя, Ты поступил со мной по заслугам. Но пожалуйста, да будет воля Твоя в том, чтобы Перри поправился, как когда-то поправилась я. Да будет воля Твоя, чтобы я не сошла сума. Я хочу быть собой, хочу быть рядом с Рассом, Ты знаешь, как я Тебя люблю. Если Ты позволишь мне сохранить ясный рассудок, дабы распознать волю Твою, я буду Тебе очень благодарна. И с радостью исполню все, чего Твоя воля потребует от меня.

Она открыла глаза и увидела, как два воробья, один с более ярким узором, роются в мусоре у бетонного бордюра парковки. Попросив Бога о милости, она успокоилась. Главное ведь просьба, а не ответ. Она решила, что всю оставшуюся жизнь будет молиться каждый день. В мире, наполненном Богом, молиться нужно так же часто, как дышать.

Вдохновленная этой мыслью, она взяла сумочку и вышла из машины. Навстречу ей шагал Расс с ключом от номера.

– Ты молился? – Она подбежала к нему.

– Э-э, нет.

– Давай помолимся. А вещи заберем потом.

Ее слова насторожили его, но ей не хотелось тратить время на объяснения. Номер им дали на втором этаже, в самом конце коридора. Мэрион поспешила туда, Расс с ключом следом.

В номере было душно, предзакатное солнце било в занавески. Мэрион сразу же опустилась на колени.

– Где угодно, хоть здесь. Какая разница. Ты присоединишься ко мне?

– Гм-м.

– Давай помолимся, а после поговорим.

Он по-прежнему смотрел на нее настороженно, однако встал на колени и переплел пальцы.

Господи, молилась Мэрион. Пожалуйста, смилуйся над ним. Пожалуйста, покажи ему, что Ты здесь.

Больше ей сказать было нечего, а вот Рассу явно было. Лишь минут через пять он поднялся с пола и включил кондиционер.

– Я понимаю, это твое личное дело, – произнесла Мэрион, – но… ты нашел Его?

– Не знаю.

– Чтобы справиться со всем этим, нам нельзя терять связи с Богом.

– Я же не ты. Ты всегда была такая… у тебя всегда было просто с Богом. Для меня все не так просто.

Он произнес это так, словно она потаскуха, которая вступает в связь с Богом так же легко, как испытывает оргазм. Мэрион тоже встала, переместилась поближе к Рассу, под струю прохладного воздуха из кондиционера. Давно уж она не оставалась наедине с ним в гостиничном номере, едва ли не так же давно, как с Брэдли. Случалось ли ей вообще оказываться в номере с мужчиной и не заниматься сексом? Кажется, нет.

– Обычно в трудную минуту мне легче Его найти, – признался Расс. – Но сейчас, видимо, слишком трудно…

Плечи его затряслись, он закрыл лицо. Она попыталась утешить его, но он вздрогнул.

– Расс… Милый… Послушай меня. Я ведь тоже его проглядела. Я видела, что Перри не в себе, и проглядела его. Ты не виноват.

– Ты сама не знаешь, о чем говоришь.

– Думаю, что знаю.

– Ты понятия не имеешь, что я сделал! Понятия не имеешь! – Он лихорадочно огляделся. – Пойду принесу вещи.

Мэрион взяла сумку, зашла в ванную, развернула стаканчик. Худоба женщины в зеркале не переставала ее изумлять. Теперь Расс вынужден будет остаться с этой женщиной на неопределенный срок: интересно, захочет ли он ее еще когда-нибудь, подумала Мэрион. Она, безусловно, заслужила Божью кару, но не отказывать же себе в удовольствиях. Она хорошела для Брэдли, но вернулась к Рассу возбужденной и неудовлетворенной: что если в этом замысел Божий? Мэрион подкрасила губы.

Расс сидел на краю кровати, закрыв лицо ладонями, будто подражал состоянию Перри. Она села рядом, коснулась его. Он снова вздрогнул, и в душу Мэрион закралось подозрение.

– Так что ты такое сделал? – спросила она.

Он раскачивался, ничего не ответив.

– Ты сказал, я понятия не имею. Так расскажи, может, тебе полегчает.

– Это я во всем виноват.

– Это ты так считаешь.

– Я… эх. Что сказать. Бог объяснил мне, что делать, а я не послушал. А потом Эмброуз…

– Эмброуз?

– Он ждал меня. Кевин сообщил, что Перри пропал, шериф уже объявил его в розыск, так что Кевин сразу поехал в Фармингтон, а Ванде с Эмброузом пришлось дожидаться меня в Китсилли. Они ждали час. Целый час. – Он вздрогнул. – Кажется, я тебе не говорил… не говорил тебе, что с нами в Китсилли поехала наставницей… В общем, Ларри Котрелл оказался в Мэни-Фармс, а его мать на плоскогорье, и у нас возникли неприятности. То есть у нашей группы. Один навахо вломился в школу, и мне пришлось… нам пришлось… в общем, мне и… э-э…

– Мать Ларри?

– Да.

– Фрэнсис Котрелл была с тобой в Китсилли?

– Да.

Теперь-то она осознала всю полноту Божьей кары. После того как они с Рассом поссорились в Рождество, он не раз пытался к ней приставать, но она ему отказывала. По его приставаниям и привычно-унылому расположению духа она заключила, что Котрелл дала ему от ворот поворот, и Мэрион даже посмеивалась над ним. Теперь она вдруг поняла, почему он вернулся в “Перекрестки”. Когда-то он и ее соблазнил разговорами о навахо, и она клюнула: получается, он повторил это с Котрелл, и та тоже клюнула. Ох и дура эта Котрелл. И она, Мэрион, тоже дура. Некого винить, кроме себя самой.

– И теперь ты здесь, со мной, – сказала она. – Тебе, наверное, очень неловко. Что нам приходится вместе во всем разбираться. Что мы еще женаты.

Он будто ее не слышал.

– Оставь меня здесь одну, – продолжала Мэрион. – Я сама обо всем позабочусь. А ты уезжай и будь счастлив, если сумеешь. Ты ни в чем не виноват, не тебе и разбираться.

Он ладонями бил себя по лбу. Расс горевал глубоко, как ребенок, она просто не могла его ненавидеть. Он – ее большой ребенок, которого Господь поручил ее заботам, а она его оттолкнула. Мэрион схватила его за руку, но второй он по-прежнему стучал себя по лбу.

– Милый, хватит. Мне все равно, что ты сделал.

– Я совершил прелюбодеяние.

– Я поняла. Пожалуйста, хватит себя бить.

– Я предавался греху, когда наш сын пытался себя убить!

– Боже… Мне очень жаль.

– Жаль? Ты в своем уме?

Она чувствовала под ногами твердую почву. Кара Господня вселяла в нее покой.

– Тебе сейчас тяжело. Но если то и другое случилось одновременно, это просто ужасное совпадение. И ты тут ни при чем.

– Тяжело? – Он, пошатнувшись, поднялся с кровати. – Тяжелее тяжелого. Такой грех не искупить. Что проку молиться. Я обманщик.

– Расс, Расс. Я же сама тебе разрешила. Разве не помнишь?

– Не смотри на меня! Я этого не вынесу!

Мэрион подумала, он имеет в виду, что ему все еще небезразлично ее мнение о нем, что он все еще по-своему ее любит. Чтобы его не мучить, она взяла сумочку и вышла.

Солнце стояло низко, тени бороздили далекие горы. На краю парковки в высохшей луже купался в пыли воробей. Пахло, как во Флагстаффе, стремительно холодало, как в те годы, когда Мэрион в этот час возвращалась домой из церкви Рождества Христова и считала шаги. Она курила, наблюдала за воробьем. Он барахтался на брюшке, устремляя клюв к небу, крыльями вздымал пыль, чистился в грязи. Мэрион поняла, что делать.

Она затушила сигарету, вернулась в номер. Расс, ссутулясь, сидел на краю кровати.

– Ты ее любишь? Скажи мне правду, я переживу.

– Правду? – с горечью повторил он. – Что такое правда? Что значит любовь, когда ты весь изолгался? Как тут рассудить?

– Примем это за положительный ответ, но с оговорками. А она? Она тебя любит?

– Я ошибся.

– Все ошибаются. Я всего лишь стараюсь мыслить практически. Если ты ее любишь и она тебя тоже любит, я не буду мешать. И с Перри сама разберусь.

– Я видеть ее больше не хочу.

– А я говорю, что отпускаю тебя. Это твой шанс уйти, и я тебя предупреждаю: если ты хочешь уйти, то уходи сейчас.

– Даже если бы она любила меня, в чем я сомневаюсь, это все гадко.

– В тебе говорит чувство вины. Как только ты увидишь ее, вспомнишь, что любишь.

– Нет. Это чувство отравлено. Три часа просидеть с Эмброузом в машине…

– А Рик тут при чем?

Расс содрогнулся, хоть и был в дубленке. Мэрион купила ее во Флагстаффе.

– Знаешь, как я с тобой поступил? – спросил он. – Три года назад? Мэрион, ты знаешь, что я натворил? Я сказал семнадцатилетней девчонке, что ты меня больше не привлекаешь как женщина.

Ее пробрал холод, и она подошла к чемодану, чтобы взять свитер. Сверху лежало летнее платье. Мэрион не сумела себя заставить притронуться к нему.

– И знаешь что еще? Я ведь тебе не говорил, за что меня на самом деле выгнали из группы. За то, что я пускал слюни при виде этой девицы. Я сам не осознавал, что веду себя так, но она-то заметила. И Рик… Рик тоже это заметил. Он знает, кто я такой, и… Боже… Боже.

Низкий голос – ее голос – произнес:

– Ты ее трогал?

– Салли? Нет! Разумеется, нет. Никогда. Я упивался самолюбием.

У Мэрион тоже было самолюбие. Ей уже не хотелось отвечать ему откровенностью на откровенность.

– Это ведь даже неправда, – продолжал Расс. – Когда я увидел, как ты вышла из самолета… я сказал этой девице неправду. Ты очень-очень меня привлекаешь.

– Ничего, подожди, вот растолстею…

– Я не рассчитываю, что ты меня простишь. Я не заслуживаю прощения. Я лишь хочу, чтобы ты знала…

– Что ты меня унизил?

– Что ты нужна мне. Что без тебя мне крышка.

– Мило. Может, трахнешь меня, пока не передумал. Это вполне в твоем духе.

Это его заткнуло.

– Давай, пользуйся, пока можно. А то я бросила голодать. – Она встала так, чтобы он ее видел, провела руками по бокам. – Этим бедрам осталось недолго.

– Я понимаю, ты обижена. Ты злишься на меня.

– А секс тут при чем?

– Ну то есть, конечно, если ты сумеешь меня простить… если мы сможем все вернуть… я бы очень хотел… все вернуть. Но сейчас…

– Сейчас, – перебила она, – мы одни в номере.

– А наш сын в больнице в трех кварталах отсюда.

– Не я же тебе рассказывала о том, как трахалась с другими. Или не трахалась, но очень хотела.

Он зажал уши ладонями. Грудь ее волновалась, но не только от злости. Уязвив Расса грязнейшим из слов, здесь, в гостиничном номере, она невольно возбудилась. Ее охватило желание, все остальное вполне может подождать. Она раздвинула его ноги и опустилась перед ним на колени.

– Мэрион…

– Заткнись. – Она расстегнула его ремень. – Тебе слова не давали.

Она расстегнула молнию и увидела эту штуку. Прекрасную и ужасную. Которую тянет к семнадцатилетним школьницам, к сорокалетним разлучницам и даже к жене. Она приблизила лицо… Господи. Он не подмылся.

Ударивший в нос запах Котрелл должен был бы ее отрезвить, но все как будто поменялось местами. Точно она и не отвергала приставания Брэдли, а уступила им и вот теперь чуяла слабый запах последствий. И хотя еще предстояло разобраться, что у Расса было с той семнадцатилетней девицей, с Котрелл все разрешилось. Хватит с него и того наказания, что Мэрион не возьмет у него в рот. Она толкнула его на спину, растянулась на нем.

– С поцелуем, – сказала она, – я прощаю тебя.

– Ты сама не своя.

– Предлагаю принять поцелуй, пока можешь.

– Мэрион?

Она поцеловала его, и все действительно поменялось местами. Не только Расс и другой мужчина, не только она и другая женщина, но прошлое с настоящим. Они так долго не занимались любовью – казалось, целую четверть века. Она в своем юном теле, он стягивает дубленку, которую купила она, воздух сухой и разреженный, как в Аризоне, свет закатный, как свет в горах. Как же просто все было в Аризоне. Вместе с дефектным умом и верующим сердцем Бог наделил ее страстностью столь жадной, что она могла, не привлекая к себе внимания, удовлетворить желание даже в публичной библиотеке. И как легко это было опять. Ухватившись за случайный контакт и не выпуская его, вскоре она содрогнулась всем телом. Открыла глаза и увидела в блестящих глазах Расса воспоминания о той девушке, которая когда-то испытывала с ним оргазм. Ему нравилась та девушка, еще как нравилась. Ее дар внушал ему ощущение силы. И хотя она уронила этот свой дар в болото материнства, потеряла на пустоши тревожной депрессии, теперь она вновь обрела его, и этот дар вновь внушил Рассу ощущение силы. От его пылких тычков болели мышцы, и она еще за это поплатится, но его возбуждение возбуждало ее. Она горячила его, горячила себя. Она услышала едва ли не лай, нескончаемый удивленный смешок, вновь содрогнулась и замолчала. Он удвоил старания, но и здесь вернулось прошлое. Как в Аризоне, насытившись, она вспомнила свою вину.

Кончив, он навалился на нее всем телом, прижался колючей щекой к ее щеке.

– Недурно, – сказала она. – Правда?

– Я не хочу выходить.

– Мы никуда не спешим.

В темноте светились лишь часы на тумбочке, слышен был только шум проезжавших вдали машин. Он поцеловал ее в шею.

– Я и забыл, каково это – быть с тобой вот так.

– Знаю, – ответила она.

– Это такой простой дар.

– Тс-с.

Шум проезжавшей машины походил на плеск волны. В Мэрион снова шевельнулось чувство вины.

– “Кружиться на месте, – сказал он, – кружиться на месте, пока не вернемся к себе”[67]. Вот как я себя чувствую. Будто кружился на месте.

Песня религиозная, но Мэрион поняла, что Расс имеет в виду. “Незачем будет стыдиться ни поклониться, ни покориться”. В простых словах песни заключалась радость такая глубокая, что корни ее переплелись с корнями грусти, и удовлетворить грусть было еще слаще, чем другое желание. Грусть гнездилась в сердце, и Мэрион отдалась грусти. Она плакала, чувствуя, как Расс твердеет внутри ее тела. И от этого плакала еще сильнее. Она снова была его.

Он отер ее слезы.

– Я не хочу с тобой расставаться.

– Это приятно, – она всхлипнула, – но мне нужно в туалет.

– Не гожусь я для этой жизни. Зря мы уехали из Индианы. Надо было прожить там всю жизнь, только ты, я и дети, община верующих…

Она шевельнулась под ним, намекая, что хочет в туалет, но он не отпустил ее.

– Мне нужна лишь семья, чтобы о ней заботиться. Бог, чтобы ему молиться. И жена, чтобы… Мэрион, я клянусь. Если ты простишь меня, я довольствуюсь простыми дарами.

– Тс-с.

– Ты всегда знаешь, что нужно делать. Как ты догадалась, что нам… мне бы и в голову не пришло, но ты оказалась права. Ты всегда права. Ты права насчет…

– Тс-с. Пусти пописать.

Она ощупью, стараясь ни на что не наткнуться, побрела в ванную, села на унитаз. Можно было исполнить фокус, чтобы Расс в мгновение ока перестал себя укорять. Он так жалобно-искренне во всем признался, точно ребенок: пора и ей кое в чем признаться. Воробей подсказал ей: пора.

А если все-таки не признаваться? Чего она добьется, заставив его выслушать историю о Брэдли Гранте, Санте, аборте, Ранчо-Лос-Амигос? Вываляется в грязи, очистит совесть, но хорошо ли это по отношению к мужу? Теперь, когда несчастье с Перри вернуло ей Расса, не лучше ли просто любить его и служить ему? Он как ребенок, а ребенку в жизни нужен порядок: угрызения совести тоже в каком-то смысле упорядочивают жизнь. Проще она не станет, но в ее силах сделать ему такой подарок: пусть думает, что он виноват перед нею больше, чем она перед ним. Лучше так, чем вывалить на него свои сложности.

Быть может, так ее соблазнял Сатана, но вряд ли: этот соблазн не казался Мэрион грехом. Скорее наказанием. Не покаяться Рассу в грехах – знать, что он не накажет ее, не пожалеет, не простит – и до конца жизни самой нести это бремя. Бесконечное бремя – остаться один на один с тем, что знаешь.

Помоги мне. Подай любой знак.

Дрожа, она сидела на унитазе и ждала знака. Если Бог ее и услышал, то ничем этого не обнаружил, и пока она ждала, что-то в ней изменилось. Она приняла решение – а Его, если что, потом спросит еще раз.

Расс откинул покрывало, укрылся одеялом. Она легла к нему.

– Я должна тебе кое-что сказать, выслушай меня, пожалуйста.

Он положил руку ей на грудь. Она мягко убрала его ладонь.

– Как ты знаешь, – продолжала она, – у моего отца был маниакально-депрессивный психоз…

– Я этого не знал.

– Ты знал, что он покончил с собой. Но я никогда не рассказывала тебе о своей болезни. Никогда не говорила, как плохо мне было в возрасте Перри. Я боялась тебя отпугнуть, мне было больно при мысли, что я потеряю тебя. Расс, милый, я бы этого просто не вынесла. Я так тебя любила, что не вынесла бы этого.

– Я знал, что ты чуточку ненормальная.

– Не чуточку. Ты имел право узнать это до того, как женился на мне. Я отдавала себе отчет, что это опасно, но ничего тебе не сказала. И даже не говори мне, что это ты виноват.

– Это я виноват. Я…

– Тс-с. Послушай меня. Ты путаешь разные вещи. Тебе стыдно из-за… измены. И даже этого не стоит стыдиться. Я ведь тебе разрешила.

– Это не значит, что мне надо было пользоваться твоим разрешением.

– Ты обиделся на меня. Я обидела тебя, потому что ты обидел меня: в браке такое бывает. Я к тому, что тебе просто не повезло. Тебе неловко из-за того, что случилось в Китсилли, тебе стыдно за это, я тебя понимаю. Но и только. Не вини себя за Перри. Я – причина его бед.

– Я отлично знал, чего от меня хочет Господь.

– Милый, я тоже его не послушала. Давай впредь будем лучше стараться. Давай каждый день будем вместе молиться. Давай изменимся. Давай станем ближе друг другу. Давай вместе почувствуем радость Господа.

Расс вздрогнул.

– Случилось ужасное, но ведь все равно можно радоваться жизни. Я смотрела на птиц – разве нельзя радоваться Его творениям? Разве нельзя радоваться друг другу?

Расс застонал.

– Тс-с, тс-с.

– Я тебя не достоин!

– Тс-с. Я с тобой. И никуда не уйду.

– Я не достоин радости!

– Никто не достоин. Это дар Божий.

А Бекки была очень счастлива. Наконец-то настало последнее полугодие выпускного класса, в толпе младшеклассников Бекки чувствовала новую общность с выпускниками семьдесят второго года, но старалась каждый день общаться хотя бы с одним соучеником, с кем прежде ни разу не разговаривала, – с парнишкой, который ходит на занятия по слесарному делу, с девушкой из баптистской церкви, которую теперь посещали они с Таннером. Нечто вроде будничного христианского служения, а по выходным, если у них с Таннером было время, они на полчасика заезжали на вечеринку, одобренную Джинни Кросс, – не пить, просто отметиться, после чего ускользали в мир, недоступный школьному пониманию.

К концу марта ей пришло письмо из колледжа в Лейк-Форесте – они готовы ее принять, – вдобавок у нее были веские основания рассчитывать на Лоуренс и Белойт. Предвкушение осени в Висконсине (прохладно, но еще можно ходить в свитере), комнаты в общежитии окнами на усыпанный листьями квадратный двор, предвкушение новых, на этот раз университетских, традиций, к которым нужно привыкнуть, нового социального положения, которого нужно достичь, – всего этого с лихвой хватало для счастья, тем более что ей еще предстояло лето в Европе, и Бекки ждала его с нетерпением. В марте на концерте в Чикаго (Бекки там не было) Таннер познакомился с молодой парой из Дании: выяснилось, что они организуют фестиваль фолк-музыки в Орхусе и им понравилось его выступление. В Европе сейчас очень популярен американский фолк, американских музыкантов ждут на целом ряде европейских летних фестивалей, а сольное выступление в Орхусе, которое предложили ему эти датчане, откроет Таннеру двери на все эти фестивали. Таннер вернулся с концерта в таком восторге, в каком Бекки его еще не видала. Правда же здорово, сказал он, поехать вдвоем в Европу, влиться в тамошнюю музыкальную тусовку, познакомиться с такими, как Донован[68], а то и с самим Диланом?

Бекки не думала о Европе. После Рождества она выполнила обет, данный Иисусу, и поделилась наследством с братьями. На большое европейское путешествие с матерью ей уже не хватало, а учитывая, как мать последнее время себя вела, курила и не интересовалась никем, кроме себя, Бекки молча решила остаться с Таннером в Америке. Но поехать в Европу с ним! Кружиться в его объятиях на Елисейских полях? Вместе пересечь на машине Альпы? Бросить монетки в фонтан Треви и загадать желание друг для друга? Оставалось подкопить денег и сообщить матери, что Бекки поедет без нее.

Из-за супружеских разногласий, о которых Бекки знала постольку-поскольку, но и этого было достаточно, чтобы проникнуться отвращением к отцу, мать перебралась жить в кладовку на третьем этаже, устроила себе ложе под скошенным потолком, а у окна поставила старый письменный стол. И после учебного дня, пропавшего втуне, потому что Бекки думала лишь о Европе, она поднялась на третий этаж и нашла мать за столом в пелене стоялого дыма. Пока Бекки рассказывала о планах на лето, мать не курила, но вместо этого вертела в пальцах карандаш.

– Я не хочу в Европу, – сказала мать, – но мне кажется, с Таннером тебе ехать не стоит.

– Ты мне не доверяешь.

– Я не сомневаюсь в твоем благоразумии. Меня впечатлило твое решение о наследстве: ты поступила как любящая сестра. Но если я правильно понимаю, свою долю ты отложила на колледж.

– Мне придется оплатить разве что билет на самолет. Если Таннера пригласят на другие фестивали, они возьмут на себя расходы.

– А если не возьмут?

– Мне все равно хватит на два года учебы. А там буду летом подрабатывать, подам заявление на финансовую помощь.

Мать по-прежнему вертела в пальцах карандаш. Она так похудела, что стала похожа на тетю Шерли. Вряд ли полезно худеть так быстро и так сильно.

– Яне хотела спрашивать, – сказала она, – чтобы не ставить тебя в неловкое положение. Но… вы с Таннером занимаетесь сексом?

Бекки почувствовала, как кровь прилила к лицу.

– Я не хотела тебя смущать, – продолжала мать. – Просто ответь, да или нет.

– Трудно сказать.

– Ясно.

– То есть нет. Не занимаемся.

– Вот и хорошо, милая. Не просто хорошо – отлично. Я горжусь тобой. Но если ты собралась поехать в Европу со своим парнем, я должна быть уверена, что ты надежно предохраняешься.

Бекки снова зарделась. Все ее друзья были уверены, что они с Таннером занимаются сексом, и она никого не разубеждала. Ей нравилось, что у них с Таннером есть тайна – ее целомудрие: эта тайна дарила ей ощущение силы и чистоты. Но услышать то же от матери ужасно неловко.

– У тебя есть противозачаточные средства? – спросила мать.

– Тебе так хочется, чтобы я занималась сексом?

– Нет, конечно. С чего ты взяла?

– Я сама могу о себе позаботиться.

– Можешь, конечно. Но… в жизни бывает всякое.

– Кстати, что ты здесь делаешь?

Мать вздохнула.

– Корректуру.

– Я имею в виду, почему ты здесь спишь? Почему прячешься?

– Мы с твоим отцом несчастливы вместе.

– Кто бы мог подумать.

– Да. Я понимаю, ты переживаешь за нас. Извини.

– Это твоя жизнь. Но что-то меня не тянет выслушивать твои советы.

Мать положила карандаш.

– А это и не совет. Это требование – если, конечно, ты хочешь поехать с Таннером в Европу. Запишись-ка ты к врачу. Или хочешь, я сама тебя запишу?

– Я сама могу записаться.

– Как скажешь.

– Вот прямо сейчас пойду и запишусь. Не хочешь ли подслушать с папиного телефона? Вдруг я не запишусь!

– Бекки…

По пути из кладовки до комнаты Бекки было три двери, и она хлопнула всеми тремя. Казалось, все перевернулось с ног на голову. Заниматься сексом до брака неправильно, однако Таннер уже занимался этим с другой, все друзья уверены, что и она это делает, Клем уверен, что она это делает, даже мать уверена, что она это делает. А может, и Джадсон – надо его спросить!

Она не недотрога. Ей нравится обниматься, целоваться – и кончать. Порой ей очень хотелось, чтобы Таннер вошел в нее, порой ей казалось, что секс – это благо и сам Бог велит его хотеть. Каждый раз ее спасала нерешительность Таннера. Она с самого начала твердо обозначила свои границы, и получилось так, что они оба в ответе за ее невинность, оба берегут это сокровище, так что, если ей случалось забыться, Таннер ее останавливал. Если это не истинная любовь, что тогда истинная любовь?

Бекки неохотно, точно все друзья пошли в бассейн, а ее родители оставили хлопотать по хозяйству, отправилась к материному гинекологу, заявила, что ей нужен противозачаточный колпачок, и показала, что умеет с ним обращаться. Еще ей вручили тюбик геля вроде того, какой швырнула ей в лицо Лора Добрински. Приспособления, которые она принесла домой, сводили любовь к медицинской процедуре. И, к омерзению Бекки, уравнивали ее с прочими девушками Нью-Проспекта, у кого в комоде хранились точно такие же штуки.

Но разве не грешно считать себя лучше этих девушек? Сколько Бекки ни молилась, сколько ни читала Евангелие, но больше не переживала того религиозного восторга, какой почувствовала, накурившись травы, того телесного желания служить Христу, однако смысл откровения никуда не делся: она грешит гордыней, и ей нужно покаяться. После этого откровения – и особенно после того, как поделилась наследством с братьями – она старалась быть хорошей христианкой, но парадокс заключался в том, что, поступая хорошо, она еще больше впадала в гордыню. Точно по-прежнему стремилась стать лучше всех, просто в новых условиях. Иисус в Евангелиях уделял больше внимания бедным и немощным, париям и беззаконникам, а не праведникам и богачам. И теперь, обзаведясь противозачаточными средствами, Бекки задумалась: не гордыня ли – отказываться от мужчины, которого любишь? Разве Господь не явился ей в тот самый момент, когда она поступила хуже некуда? Быть может, как ни парадоксально, чтобы стать большей христианкой, нужно умалиться, смириться с тем, что она такая же, как все девушки, отказаться от своей драгоценности?

И как только она это подумала, тут же поняла, чего хочет. Она хочет пасть и падением этим упрочить связь с Таннером и Иисусом. Она даже знала, как именно это произойдет.

Когда в “Перекрестки” вернулся отец, ее рвение поутихло, она слишком много времени проводила с Таннером и не заработала часы, необходимые для того, чтобы ее взяли в Аризону. Ким Перкинс и Дэвид Гойя уговаривали ее поднажать, чтобы в последний момент заработать нужные часы и вместе с ними поехать в Китсилли, но когда вывесили список тех, кто едет в Китсилли, она нашла в нем не только отца, но и Фрэнсис Котрелл. Ким и Дэвид надеялись, что Бекки все же поедет с ними, но у нее на пасхальные выходные появились планы получше. Она отдастся Таннеру не в фургоне. А со всеми положенными церемониями в своем опустевшем доме.

Ее тревожила лишь семья. Отец вызывал у Бекки отвращение, поскольку у нее были все основания полагать, что он грешит против матери, прелюбодействуя с миссис Котрелл. И хотя Бекки, отдавшись Таннеру, не согрешит ни против кого, в каком-то смысле она все равно опустится до отца. Но что еще хуже – до Клема, а ей не хотелось дарить ему такую радость.

В Рождество она ничуть не скучала по Клему. Оскорбление, которое он нанес Таннеру, слово мямля все еще терзало ее душу, вдобавок она не сомневалась: брат посмеется и над тем, что она пришла к Богу. Его пустая комната, воспоминание о том, как часто вечерами она ложилась на его кровать и рассказывала ему о накопившемся в душе, смущало ее, вызывало у нее тошноту. Раздражение ее оказалось так велико, что распространилось и на комнату Таннера в доме его родителей. На рождественских каникулах Таннер показал ей свою комнату, но Бекки лишь окинула ее взглядом с порога, не стала входить. Комната напоминала ей о Лоре, та была ему как сестра, и с этой сестрой он занимался сексом: Бекки противно было даже думать об этом.

И когда за рождественским ужином родители в редкую минуту согласия пожаловались, что Клем изменил семейному пацифизму, она не сказала ни слова в его защиту. Когда Таннер, к ее удивлению, заявил, что восхищается смелостью его убеждений, Бекки ответила, что Клем придурок. Когда Клем прислал ей письмо, извинился за то, что уехал в праздник, и объяснил, почему бросил университет, она скомкала лист и швырнула в мусорную корзину, потому что он не извинился за то, что оскорбил Таннера, а когда Клем через мать передавал, что просит перезвонить ему в такой-то день и час, она никогда не звонила.

Вечером в феврале, накануне того дня, когда Клем наконец до нее дозвонился, она была в баре на концерте “Нот блюза”; народу было не в пример больше, чем в январе. Взрослые женщины за столиками у самой сцены пили, тратили деньги и явно пришли ради Таннера. На середине второй части концерта явился сам Гиг Бенедетти и подсел к Бекки за столик в глубине зала. Гиг устраивал концерты множества групп, и Бекки льстило, что, позволяя ему любоваться ею и трогать ее за локоть, позволяя ему думать, будто бы между ними существует негласное взаимопонимание, она поддерживает внимание Гига к Таннеру.

– Мне неприятно в этом признаваться, – сказал Гиг, – но ты была права. Без этой, как ее, лучше. Дамы на него валом валят, это просто бомба.

Слушать комплименты своей прозорливости, видеть восторженные лица поклонниц Таннера, слышать их пьяные крики, когда он берет двенадцатиструнку и поет один, без группы, знать, что она – та девушка, которая остается с ним наедине: у Бекки дыхание перехватывало от счастья.

Она вернулась домой в два часа ночи, нацеловавшись и наобнимавшись всласть. Несколько часов спустя ее разбудил телефонный звонок, и мать постучала к ней в дверь. За окном серели утренние сумерки.

– Оставь меня в покое, – сказала Бекки. – Я сплю.

– Твой брат хочет с тобой поговорить.

– Скажи ему, что я приду из церкви и перезвоню.

– Сама скажи. Мне надоело передавать его просьбы.

Бекки так разозлилась, что сон как рукой сняло. Она накинула кимоно и протопала мимо дверей, за которыми спали отец и младшие братья. На кухне подошла к телефону, прижала к уху холодную пластмассу, услышала, как мать вешает трубку на третьем этаже.

– Извини, что разбудил, – сказал Клем. – Но у меня не было выхода.

– Мог бы позвонить в приличное время.

– Я уже пытался. Раз так восемь.

– Дай мне свой номер. Я перезвоню тебе после церкви.

– Я работаю. И не могу говорить, когда тебе удобно. Потому что тебе, видимо, неудобно никогда.

– Дел по горло.

– Ну да, конечно. Хотя для своего парня ты каждый вечер находишь время.

– И что с того?

– Я не понимаю, почему ты меня избегаешь.

Он, похоже, считает ее своей собственностью. Бекки молча кипела от гнева.

– Это из-за того, что я сказал про Таннера? Ну извини. Таннер хороший. Достойный парень.

– Заткнись!

– Что, даже извиниться нельзя?

– Мне надоело, что ты лезешь в мою жизнь.

– Не лезу я в твою жизнь.

– Тогда зачем ты звонишь? Зачем меня разбудил?

Из трубки, из какой-то непредставимой комнаты в Новом Орлеане, донесся тяжкий вздох.

– Я звоню, – ответил Клем, – потому что дело плохо и я думал, что ты посочувствуешь мне. Я звоню, потому что у меня полная жопа. Призывная комиссия послала меня к черту.

– В смысле?

– Я им не нужен. Норма крошечная, они ее выполнили. Чисто теоретически меня еще могут призвать, но точно не во Вьетнам. Оттуда уже все возвращаются.

Бекки ничуть не сочувствовала Клему – напротив, злорадствовала, что план его провалился.

– Ты, наверное, единственный человек во всей Америке, который жалеет, что мы уходим из Вьетнама.

– Я не жалею, я просто не знаю, что делать. Я-то думал, что к этому времени уже буду в лагере для новобранцев.

– Так иди в добровольцы. Если тебе так приспичило убивать.

Очередной вздох из Нового Орлеана, на этот раз снисходительнее.

– Ты вообще читала мое письмо? Дело не в том, что я хочу воевать. А в социальной справедливости.

– Я говорю, если тебе так приспичило, иди в добровольцы. Или ты делаешь только то, что велит призывная комиссия?

– Я сделал что мог.

– Ага, заработал очко. Жаль, тебе его не засчитали.

Натянув телефонный провод, она налила в стакан воды из-под крана.

– Я допустил ошибку, – сказал Клем. – Надо было уходить из университета на год раньше. Думаешь, мне это нравится?

Вода была восхитительно холодной, по-февральски холодной.

– Нет, – ответила Бекки. – Я не сомневаюсь, что ты расстроился. Шутка ли, впервые в жизни сделал ошибку.

– Я звоню тебе потому, что думал ненадолго приехать домой. Но теперь что-то не хочется – из-за тебя.

– Чего ты ждал в семь утра?

– А когда еще я мог до тебя дозвониться?

– Я очень занята. Понятно? Мне все равно, приедешь ты, не приедешь, но ради меня этого делать точно не стоит.

– Бекки!

– Что?

– Я не понимаю, что с тобой происходит.

– Ничего со мной не происходит. Мне очень хорошо. Было, пока ты меня не разбудил.

– У меня такое ощущение, будто я отвернулся на минуту, поворачиваюсь – а ты уже другой человек. Баптистская церковь? Серьезно? Ты ходишь в баптистскую церковь? И раздала наследство?

Теперь она поняла, почему он так старался до нее дозвониться: из другого города он иначе никак не мог ее контролировать. Бекки разозлилась на мать – за то, что та все разболтала Клему.

– Я уже не маленькая, – сказала она. – У меня своя голова на плечах.

– Ты разве забыла, как мы об этом говорили? Ты разве забыла, как я поссорился из-за этого с папой? Ты же сказала, что оставишь деньги себе. Сказала, что хочешь поступить в лучший университет.

– Этого хотел ты.

– А ты нет?

– Это, конечно, не твое дело, но оставшихся денег мне хватит на два года в Лоуренсе или Белойте. А потом попрошу финансовую помощь.

– Не нужны мне твои деньги.

– Если тебе недоступно христианское милосердие, нечего и объяснять.

– Ах вот в чем дело. Так это Таннер тебя уговорил?

– По-твоему, сама бы я не додумалась?

– Это же он у нас подражает Иисусу. Он всегда был с приветом.

Бекки охватила жгучая ненависть. Клем одним махом умудрился оскорбить ее умственные способности, ее парня и ее веру.

– К твоему сведению, – холодно произнесла она, – Таннеру нравится Первая реформатская. Это мне она не нравится.

– И он не возражал? “Ладно, милая, как скажешь”?

А ведь он извинился, что назвал Таннера мямлей. Что проку в его извинениях?

– Таннер принимает меня такой, какая я есть, – ответила она. – Чего не скажешь о тебе.

– И что же именно он принимает? Что ты веришь в ангелов, демонов и святых духов? А мне суждено гореть в аду, потому что я не верю в эти сказки? Уж извини, но я думал, ты умнее.

– Если бы ты знал, как ты меня достал.

– Почему это?

– “Ты умнее того, ты умнее сего”. Ты твердишь это всю мою жизнь, и знаешь что? Мне надоело из-за тебя чувствовать себя дурой.

– Ну да, ну да, с Таннером тебе об этом беспокоиться нечего.

От обиды у нее пропал дар речи.

– Вот и выходи за него замуж. Рожай поскорее, забудь о колледже, ходи в баптистскую церковь. Для этого много ума не надо. А я буду гореть в аду, за меня не беспокойся.

– Ты меня для этого разбудил? Чтобы оскорбить?

В трубке раздался шорох.

– Мне было обидно, – ответил он, – что ты не звонишь. Но ты права, я тебя понимаю. Я и сам бы с удовольствием трахался с рок-звездой. У него такой клевый фургон.

– Боже. Ты пьян?

– Думаешь, меня волнует, кто с кем спит? Ты с рок-звездой, папа с той прихожаночкой…

– О чем ты вообще?

– О пенисе и вагине. Тебе объяснить, что это такое?

Ей было противно, что она когда-то с ним откровенничала, противно, что она восхищалась им.

– С какой еще прихожаночкой?

– А ты не знала? Про него и миссис Котрелл? Думаешь, с чего мама взбунтовалась?

Бекки содрогнулась от отвращения.

– Я знать ничего не знаю. Но попросила бы не делать ложных выводов обо мне.

– Ишь ты. Правда? Ложных выводов?

– Правда.

– То есть ты настолько баптистка, что не хочешь идти до конца? Или тебе просто нравится его контролировать?

– Да пошел ты.

– Уж извини, но это чушь какая-то. Если вы с ним даже не трахаетесь, тогда я вообще ничего не понимаю. Меньшее, что ты можешь сделать, – узнать что-то о себе.

Ее ненависть усилилась еще больше: теперь Клем казался ей воплощением зла. Его неприятие Бога, презрение к любым запретам погубили его душу. У Бекки так тряслись руки, что она едва не выронила телефонную трубку.

– Это ты чушь городишь, – дрожа, проговорила она. – Считаешь себя умнее и лучше всех, но душа твоя мертва.

– Душа! Еще одна сказка.

– Уж не знаю, что с тобой случилось, не знаю, что с тобой сделала твоя девушка, но я тебя не узнаю.

– Я всегда такой был.

– Значит, это я изменилась. Наверное, я наконец повзрослела и поняла, что мы с тобой совершенно разные.

– Не такие мы и разные.

– Совершенно разные! Меня от тебя тошнит!

Она швырнула трубку на рычаг. Потом сняла, положила на пол, чтобы Клем не дозвонился, и, не помня себя от ненависти, вышла из кухни. Пыталась заснуть, но от ненависти не смогла. Через два часа за ней заехал Таннер, и ей не хотелось смотреть на него, чтобы не осквернить его Клемом. В баптистской церкви она пела гимны и просидела всю проповедь с ненавистью в душе.

И лишь в конце службы, во время последней молитвы, она вновь обратилась к Иисусу. Она представила лик Божий, Его бесконечно мудрый и печальный взор, и ее охватила жалость к брату. Ей никогда не понять, почему он решил поехать во Вьетнам, но именно этого он добивался, именно об этом всем говорил. И когда его план провалился, Клем, наверное, не только расстроился, но и растерялся. В Новом Орлеане ему плохо, друзьями он, скорее всего, не обзавелся, работает в забегаловке, постоянно звонит сестре, которая прежде всегда готова была его выслушать, наконец дозвонился – и она посылает его к черту. В своем грехе гордыни, оскорбленном самолюбии она набросилась на человека, который всю жизнь любил ее и берег. Он тоже на нее набросился, но лишь от растерянности и обиды.

Вернувшись домой, она хотела было позвонить и извиниться перед Клемом, но когда пришла наверх и увидела его пустую комнату, в Бекки вновь вскипела злость. Слепая ненависть, усугубившаяся от его презрения ко всему, что ей дорого, заглушала прочие чувства. Клем сам набросился на нее, она только защищалась. Значит, извиняться первым должен он, а не она. Бекки до вечера (и еще несколько дней) ждала, что он позвонит. Выкажи он хоть тень раскаяния и уважения – главное, искренне, – и она, пожалуй, раскрылась бы с лучшей стороны. Но и Клема, как видно, обуяла гордыня.

Февраль сменился мартом, и Бекки была так счастлива, что постепенно забыла о ссоре с братом. Таннер написал организаторам десятка европейских фестивалей, послал им кассету с сольными записями, сделанными в подвале его дома, и газетными вырезками о “Нотах блюза”. Бекки помогала ему с письмом, переписала его, чтобы смотрелось убедительнее, и теперь оба предвкушали каждый свое: он ответ из Европы, она – из Лоуренса и Белойта. После исчерпывающего (в духе “Перекрестков”) обсуждения ее готовности отдаться ему они оба предвкушали еще и неделю вдвоем дома у Бекки.

Что бы ни думал Клем, она далеко не дура. И хотя она поделилась с братьями наследством (этот жест укрепил ее веру и согрел ей душу), у нее осталось достаточно денег на дорогой частный колледж, где студенты такие же целеустремленные, какой учила ее быть тетя Шерли. Бекки поддерживала устремления Таннера, а если ему удастся заключить договор со студией звукозаписи и отправиться на гастроли по Америке, она возьмет в колледже отпуск и поедет с ним. Но, походив вместе с ним на концерты, она поняла, что музыкантов с подобными устремлениями тьма тьмущая и даже у самых талантливых тьма конкурентов. Ей была неприятна мысль, что Таннер останется прозябать в Нью-Проспекте, в то время как она будет заводить знакомства в Висконсине: ничего хорошего их отношениям это не сулило. Но будущее готовило ей две равновеликие возможности: либо блеск музыкального мира, либо привилегии колледжа, – и она была очень счастлива.

В пятницу перед Пальмовым воскресеньем Бекки возвращалась из школы с бешено бьющимся сердцем. Начались пасхальные каникулы: час ее падения близок. Они с Таннером выбрали понедельник: в этот вечер все должно случиться. Ей хотелось приготовить ему на ужин что-нибудь особенное, европейское, возможно, сырное суфле, но, посоветовавшись с матерью (та хорошо готовила), Бекки остановилась на говядине по-бургундски. Бекки уже купила две длинные свечи на стол и отважилась взять в винной лавке бутылку красного “Мутон каде”. Чтобы вечер получился идеальным, одного секса мало.

Она вернулась в дом, который освобождали для них с Таннером. Отец ушел в Первую реформатскую, собранная сумка Перри ждала у двери. О матери напоминала лишь записка, в которой та просила Бекки отвезти Перри в церковь. Наверху Джадсон укладывал чемодан для поездки в Диснейленд. Где Перри, не знал. Бекки вышла на кухню, из подвала донесся глухой лязг. Она открыла дверь подвала, вгляделась в полумрак.

– Перри!

Ответа не было. Бекки включила свет, спустилась по лестнице. Из дальнего угла подвала, где стоял отопительный котел, послышалось странное сопение и снова железный лязг.

– Перри, ты готов?

– Да, готов, неужели нельзя человеку побыть одному?

– Если ты хочешь, чтобы я отвезла тебя к церкви, тогда собирайся.

Он неспешно вышел из-за котла.

– Готов.

– Что ты тут делал?

– Этот вопрос уместнее задать тебе. Ты же создание света. Так почему не сияешь в том мире, где обитаешь?

Он прошел мимо нее, поднялся по лестнице. Травкой от него не пахло, но Бекки подумала, что он, возможно, опять принимает наркотики. В Рождество ее даже тешила новизна их “дружбы”, но надолго ее не хватило. И с тех пор как Бекки добавила в свой график еще одну смену в “Роще”, чтобы подзаработать денег на Европу, они с Перри почти не общались.

Выбравшись из подвала, она увидела, что он волочет сумку в ванную.

– Что ты делаешь?

– Будь так добра, сестрица, дай мне минутку побыть одному. Окажи мне такую любезность.

Он запер за собой дверь.

– Слушай, ты какой-то странный, – сказала она через дверь. – У тебя все в порядке?

Она слышала, как он засопел, как взвизгнула молния сумки.

– Если ты опять принимаешь наркотики, – продолжала она, – так и скажи. Помнишь, что мы говорили: нельзя отворачиваться друг от друга. Я тебе не враг.

Признания не последовало. Позади нее, на кухне, зазвонил телефон.

Бекки думала, это Джинни Кросс, но это оказался Гиг Бенедетти: он попросил позвать Бекки. Она и не знала, что у Гига есть ее номер.

– Это Бекки.

– Ха, я тебя не узнал. Как поживает наша красавица?

– Хорошо поживает, спасибо.

– Есть минутка?

– Вообще-то было бы лучше, если бы вы перезвонили позже.

– Я вот чего звоню: Таннер сказал, что едет с тобой в Европу. Ты это знала? Знала и молчала?

У нее сжалось сердце. Получается, она предала их особое взаимопонимание.

– Я говорил с ним сегодня утром, – продолжал Гиг. – Я тут жопу рву, договариваюсь о выступлениях в сети “Холидей инн” – и что же слышу? Что он бросает группу и едет с тобой в Данию!

– Ну… да.

– Ты хотя бы понимаешь, что с профессиональной точки зрения Европа – это помойка? Ты хотя бы догадываешься, почему эти датчане так обрадовались, что он собирается в этот Орхуй? Да потому что любой музыкант, у которого в голове есть хотя бы пара извилин, сечет, что это пустая трата времени! Я думал, мы с тобой на одной волне!

Он кричал, и Бекки хотелось попросить его не делать этого. Она не выносила, когда на нее кричали.

– Мы на одной волне, – ответила она. – Это же всего одно лето.

– Мне это нравится! Всего одно лето! А Квинси с Майком? Им что прикажешь делать, когда наши голубки улетят на медовый месяц? Сидеть сложа руки и ждать от вас открытки? У Таннера уйдет минимум четыре месяца на то, чтобы найти новых музыкантов и сыграться с ними. А там уже семьдесят третий, и никто про него не вспомнит. Как тебе такое? Я-то думал, ты умная.

– В Европе много фолк-музыкантов, – сухо ответила Бекки. Гиг фыркнул.

– Я еще понимаю, если бы речь шла о Лондоне – лейблы по-прежнему ищут там новые имена. Но на континенте? Шутишь? Назови хотя бы один хит из сорока лучших, который записали бы во Франции или Германии.

– Дело не только в этом. А в том, чтобы найти новых слушателей.

– Прекрасно тебя понимаю. И как это делается? Играешь в “Холидей инн” в Рокфорде, потом в Рок-Айленде. Один за другим охватываешь самые крупные из маленьких городов, работаешь на репутацию, а ребята, которые ищут новые имена, только того и ждут. Поверь мне, Бекки. Твоему парню выгоднее выступать у нас в Декейтере, чем в Париже. Один музыкант, которому я восемь месяцев назад устраивал концерты в Декейтере, только что подписал контракт с крупным лейблом. Я тебя не обманываю.

– Но ведь он может и там сыграть – в смысле, в “Холидей инн”. Вернется в лучшей форме, с новыми знакомствами.

– Послушай, детка. Милая, послушай. Твой парень молодец. Да, я действительно подписал с ним контракт, в общем, из одолжения, потому что мне понравилась ты, но работаю я с ним не из одолжения. Он профессионал, знает, чего хочет, дамы его обожают, в общем, всем это выгодно. Но скажу тебе честно. Я не в восторге от его собственных песен, и слушатели тоже. Может, он станет писать лучше, время покажет, но пока таких, как он, миллион и еще один. Основное его преимущество – он молодой и красивый; правильно говорят: лейблы хотят молодых и красивых, как вампиры крови. Выпасть из жизни на год – последнее, что нужно твоему парню.

– Поняла, – очень слабым голосом ответила Бекки.

– Я ему сказал: если он хочет, чтобы я и впредь представлял его интересы, пусть пошлет поездку в Европу туда, где ей и место. Он меня и слушать не стал, но тебя он послушает. Возьми дело в свои руки, попробуй настоять на своем. Обещаешь?

– Не знаю.

– Из вас двоих умная ты. Он сделает, как ты скажешь.

Она повесила трубку, солнце по-прежнему било в окна, но Бекки казалось, что в кухне темно, точно освещало ее вовсе не солнце, а мечты о Европе. Ей было досадно, стыдно и обидно, жалко Таннера, еще жальче себя саму. Не обращая внимания на лепет Перри, она на автомате отвезла его к церкви и так же на автомате вернулась домой. Ей впервые так отчаянно не хотелось выходить на смену в “Рощу”.

Проигнорировать совет Гига, рискуя, что он разорвет договор с Таннером, – верх эгоизма. Но Шерли перед смертью мечтала, как ее племянница отправится в большое путешествие по Европе, Бекки уже отдала девять тысяч долларов из своих денег, а альтернативы Европе наводили на нее тоску: либо провести еще одно лето с родителями и работать официанткой в “Роще”, либо в душную и влажную июльскую жару кочевать мимо кукурузных полей из одного унылого среднезападного городишки в другой. Она понимала, что такова жизнь музыканта, но мечты о том, как они поедут в Европу и помогут тем самым карьере Таннера, были слишком прекрасны, чтобы уступить натиску действительности. Она не находила в себе сил отказаться от них.

Отвозя утром Джадсона с матерью в аэропорт О’Хара, Бекки так и не придумала, как быть. Она рассчитывала в отсутствие родных наслаждаться свободой, но слова Гига о Таннере, перекликающиеся с тем, что сказал о нем Клем, отравили романтику предстоящей недели. Бекки смотрела, как Джадсон с чемоданчиком несется впереди матери, предвкушая, как они прилетят в город пальм и кинозвезд, и ей казалось, будто все ее бросили.

Из аэропорта она отправилась прямиком в “Рощу”. Став директором Таннера, Гиг первым делом наложил вето на пятничные выступления в “Роще”, и Бекки понимала почему, поскольку с тех пор повидала места получше. Обстановка “Рощи” – стены и мебель землистых оттенков, деревья в кадках – была не модной, а старомодной, звук в зале паршивый, завсегдатаи – жмоты и никсонисты. К концу смены она так умоталась, что позвонила Таннеру домой и попросила его мать передать, что Бекки не поедет с ним на концерт в Уиннетку. Любопытно, что Таннер не перезвонил.

Однако в воскресенье утром на дорожку у дома Бекки, как обычно перед церковной службой, заехал его фургон. Бекки, сама не зная почему, не только надела самое нарядное весеннее платье, но и накрасилась. Из зеркала в ванной на нее смотрело отнюдь не девичье лицо – может, так оно и было. Может, ей хотелось перенестись в будущее и оттуда взглянуть на себя настоящую.

Таннер тоже принарядился. В туманном утреннем свете он выглядел великолепно: костюм, купленный на похороны бабушки, густые блестящие волосы рассыпаны по плечам; при виде красавицы Бекки он заморгал. Что бы там ни было, она никогда не устанет им любоваться, и она – та самая женщина, чьи губы он целует. После поцелуя, расшевелившего нервы там же, где и обычно, стоящая перед Бекки дилемма показалась ей несущественной.

– Я вот что думаю, – сказал Таннер, – ты не хочешь сходить в Первую реформатскую?

– Ты хочешь туда?

– Не знаю, Пальмовое воскресенье все-таки. Приятно побывать в родном месте.

– Я с удовольствием. – Она снова поцеловала его. – Отличная мысль. Ты прекрасно придумал.

Ей было приятно, что он ясно высказал желание. И, если честно, приятно вернуться в Первую реформатскую в то воскресенье, когда там нет отца. Приятно видеть удивленные лица, когда они с Таннером вошли в церковь, приятно взять веточку пальмы из рук встречающих, Тома и Бетси Деверо, приятно сесть на скамью, на которой они сидели с Таннером, когда она впервые пришла на службу. Ей было странно вспомнить, что на той службе она представила, будто они с Таннером пара, странно почувствовать, что мечта о будущем, воплотившись, словно сделала время иллюзорным. Сидя рядом с Таннером и слушая слово Божье, которое дикция Дуайта Хефле приглушала, но не отменяла, Бекки гадала, в чем же смысл жизни. Ведь почти все в ней суета – и привилегии, и успех, и Европа, и красота. Избавься от суеты, встань перед Господом – что останется? Только любовь к ближнему, как к самому себе. Только поклонение Богу воскресенье за воскресеньем. Проживи хоть восемьдесят лет, все равно этого ничтожно мало: эти восемьдесят лет воскресений промелькнут, моргнуть не успеешь. Жизнь лишена длительности, спасение – лишь в глубине.

Так и вышло. Почти в самом конце службы, когда Бекки и Таннер встали спеть “Славьте Бога” и она услышала, как звенит его тенор, услышала собственный дрожащий голос, старающийся попасть в ноты, в душе ее вновь зажглось золотое сияние. И в этот раз, без марева марихуаны, оно казалось еще ярче. В этот раз Бекки не нужно было заглядывать в себя, чтобы его увидеть. Она почувствовала, как сияние заполняет ее, распространяется за ее пределы – божественная благодать, простой ответ на ее вопрос, – и от восторга у Бекки перехватило горло. Ответ – в их Спасителе, Иисусе Христе.

Как ни искала, она не нашла ответа в других церквях. Она нашла его там же, где начинала. И это было особенно важно.

Утро, в которое они с Таннером вышли, выслушав воркования матрон, любовавшихся на них со слезами умиления, выдалось самым теплым за всю весну. После пережитого восторга Бекки остро ощущала и ласковый ветерок, и аромат цветов и весенней земли, и пламенеющий кизил у здания банка, и пение невидимых птиц, и весенние желания своего тела. Сейчас они ничуть ее не смущали: ведь их разбудило явление Бога. Бекки чувствует их, потому что она – творение Божье.

– Давай пройдемся, – предложила она.

– В этих туфлях ты натрешь ноги.

– Так красиво, я пойду босиком.

Под тротуаром на Мейпл-авеню еще таилась зима – разительный контраст с теплым солнцем. Она и забыла, когда в последний раз ходила босой. Той восьмилетней девочке, которой она была, теперь восемнадцать, а когда-то будет и восемьдесят. Чувства-воспоминания о весне подтверждали откровение, явившееся ей в церкви: время – иллюзия.

– Это случилось снова, – сказала она Таннеру. – Что было на Рождество, случилось снова, когда мы пели “Славьте”. Я видела Бога.

– Ты… правда? Вот это да.

– Странно, что вчера все было совершенно иначе. Вчера я была мертва, сегодня я ожила. Вчера я понятия не имела, что делать, сегодня вижу ясно.

– Ты о чем?

Она вкратце пересказала ему разговор с Гигом. Щадя чувства Таннера, умолчала о том, как Гиг о нем отозвался, но Таннер все равно разозлился. Бекки знала, что Лора частенько на него кричала, но Таннер на ее памяти разозлился один-единственный раз, когда из-за Квинси группа опоздала на концерт в Чикаго.

– Какого черта? Он звонил тебе домой? Тайком от меня?

– Так это не ты дал ему мой номер?

– Я? Ему? Еще не хватало. Если ему есть о чем со мной поговорить, пусть со мной и говорит. Ты ему это сказала? Сказала, чтобы говорил со мной, а не с тобой?

– Я всего лишь взяла трубку.

– Как же меня это достало. Он, конечно, агент хороший, но полный мудак. Он к тебе пристает с самого первого дня. Подумать только – позвонить тебе тайком от меня!

И вспышка Таннера, и его решительность обрадовали Бекки.

– По-моему, он думал, – ответила она, – что это я подбила тебя поехать в Европу.

– Я уже объяснил ему, зачем еду. И сказал, что, если его это не устраивает, я найду себе другого агента.

– Да, но дело вот в чем… Дело вот в чем. Может, нам не стоит ехать?

Он остановился как вкопанный.

– Ты не хочешь ехать?

– Нет, хочу, но… это все суета. Вчера я этого не понимала, а сейчас понимаю. Я хочу как лучше тебе, а не мне. А Гиг говорит, лучше не ехать.

– Разумеется, говорит. Его же волнуют только деньги, а если я уеду в Европу, он не получит свою долю.

– А вдруг он прав? Вдруг это ошибка?

– Он ни фига не знает о тамошней музыкальной сцене. Он так и сказал: “Я ни фига о ней не знаю”.

– Зато о здешней знает. И если ты хочешь контракт с лейблом, хочешь прославиться, может, стоит прислушаться к Гигу?

Таннер уставился на нее.

– Что он тебе наговорил?

– То, что я тебе сказала.

– Я думал, мы оба хотим поехать в Европу. Дело же не только в музыке… я думал, мы хотим побывать там вдвоем.

– Да, я этого хочу. Но… может, не этим летом?

– Бекки! Разве ты не хочешь быть со мной?

В его глазах стояли слезы. Увидев их, Бекки захотела быть с ним.

– Хочу, конечно. Я люблю тебя.

– Тогда к черту Гига. Поехали в Европу.

– Но милый…

– Ошибка, не ошибка – какая разница? Я хочу быть с тобой и праздновать жизнь музыкой. Пока я с тобой… Бекки. Пока я с тобой, ошибок быть не может.

На другой стороне улицы, во дворе, испещренном пучками зеленой травы, завели газонокосилку. Та кашлянула, с шумом извергла облако сизого дыма. Теплело с каждой минутой, до дома рукой подать. Увидев слезы в глазах Таннера, услышав, как он внезапно высказал ту самую мысль, которая пришла к ней в церкви – что главное в жизни любовь и поклонение Богу, – Бекки почувствовала, что тело ее сейчас взмоет в небо. Она взяла Таннера за руку, прижала его ладонь к своему бедру.

– Идем ко мне.

Он понял, что она имеет в виду.

– Сейчас?

– Да, сейчас. Я готова как никогда.

– У меня репетиция в половину второго.

– Ты же солист, – ответила Бекки. – Позвони и отмени.

В начале сентября в Риме, в квартире, где они ночевали, они познакомились с парочкой из Германии, парнем и девушкой, двадцати с небольшим, направлявшейся на ферму в Тоскане, которая принадлежала отцу девушки, и Бекки ухватилась за приглашение поехать с ними, хотя формально немцы пригласили Таннера, а не ее, когда услышали, как он играет. Как Бекки ни напрашивалась на приглашение, как ни притворялась, что всю жизнь мечтала побывать в Тоскане, как непритворно ни восторгалась рассказами о ферме, парочка ничего этого не заметила, и в этом заключалась ирония судьбы, потому что Таннеру интереснее были люди, а не места, и Рим не вызывал у него раздражения. Это Бекки не терпелось уехать. В Риме стоял удушливый зной, в квартире, где они ночевали, просторной и удачно расположенной, окнами на Камподеи-Фьори, почти не было мебели – комната за комнатой с белесым от солнца паркетом, но ни стола, ни стула. Бекки с Таннером спали в углу комнаты, некогда явно служившей бальным залом, возле открытого окна, в которое доносилась вонь гнилых овощей. В противоположном углу разместилась неприветливая юная пара, видимо, откуда-то из-за железного занавеса, расхаживавшая нагишом и шумно совокуплявшаяся на единственном в комнате предмете мебели, золоченой кушетке длиною в двенадцать футов. Гостеприимством Эдоардо, эльфообразного итальянца в обтягивающих белых брюках и мокасинах на босу ногу, пользовалось полдюжины других длинноволосых путешественников; сам Эдоардо занимал две комнаты за кухней, обставленные как положено. Бекки и Таннер познакомились с Эдоардо в переулке: Таннер пел и играл, Бекки сидела на тротуаре, писала в дорожном дневнике. Эдоардо бросил в гитарный чехол Таннера банкноту в пять тысяч лир и пригласил их переночевать; их не пришлось долго упрашивать. Накануне вечером под подушкой в своем крохотном гостиничном номере у вокзала они обнаружили скомканную салфетку с засохшими выделениями, которой утром там не было.

Фестиваль фолк-музыки в Риме проходил в последние дни августа, организаторы отклонили заявку Таннера на участие, однако сказали, что порой в последний момент появляется время для выступления. Ухватившись за эту надежду (и еще потому, что тетя Шерли особенно любила Рим, и потому что их европейские железнодорожные проездные вот-вот закончатся), они четыре дня назад приехали из Гейдельберга в Рим. В Гейдельберге, где Таннер выступал как официально приглашенный музыкант, правда, в одиннадцать утра и перед неблагодарной публикой, они питались бесплатно, спали в застеленных чистым бельем немецких кроватях и не обналичили ни один из дорожных чеков.

В Риме они пробавлялись tavola calda[69] и с трудом решались купить мороженое. Их окружали тысячи достопримечательностей, но единственное безопасное место для Бекки, пока Таннер играл на улице, было или возле него, или в раскаленной квартире без мебели: итальянцы не давали Бекки прохода. Эдо-ардо разрешил им оставаться у него сколько угодно, но спали они на паркете, на спальных мешках. И жизнь на ферме в Тоскане в компании двух уважающих чужую личную жизнь немцев показалась мечтой. Римский зной вымотал Бекки всю душу, сыграть на фестивале Таннеру так и не удалось, а до концерта под открытым небом в Париже, куда они намеревались добираться автостопом, нужно было как-то убить неделю: на концерте, о котором люди говорили все лето, должны были выступать The Who и Кантри Джо Макдональд. Еще у Бекки была задержка. Всего несколько дней, но у нее кончился гель (которым она не очень-то пользовалась, считая избыточным, а потому и не пополнила запас), и она боялась, что дело серьезнее, чем она полагала.

Ночной перелет из Чикаго в Амстердам, холодные датские ливни, теплый прием, который Таннеру оказали в Орхусе, теперь превратились в воспоминания столь далекие, точно все это происходило с кем-то другим. Судя по галочкам в ее дневнике, они с Таннером три раза занимались любовью в Орхусе и еще сорок шесть раз после. Каждый день, любовалась ли она подсолнухами Ван Гога или тусовалась с американскими музыкантами, участвовала ли в пикнике на зеленых альпийских склонах или досадовала на душ, заливавший пол, поскольку в ванной не было ни порожка, ни занавески, она снова и снова радовалась, что очутилась в Европе, но каждую ночь ее охватывала горечь, от которой ее спасали только любовь и близость с Таннером.

Доброта, с которой Таннер относился не только к ней, а вообще ко всем встречным, казалась Бекки чудом. Даже когда она во время менструации срывалась на него, он не обижался. Когда они бежали на поезд, а тот ушел у них из-под носа, Таннер лишь пожал плечами и сказал: не судьба. Когда Бекки в Утрехте подхватила желудочный грипп и умоляла Таннера идти без нее на главный концерт, он не только отказался ее оставить, но и сказал, что любит ее любую, даже когда она блюет. И когда Бекки ловила себя на том, что ей хочется, чтобы Таннер был решительнее, ей достаточно было вспомнить его простодушное любопытство, его готовность удивляться, его искренние похвалы певцам, которым удалось добиться большего, вспомнить, как Таннер недоуменно покачивал головой, если кто-то вел себя как мудак, как изящно он присоединялся к импровизации – как сперва ненавязчиво повторял за другими, наблюдал за прочими музыкантами, а потом, в нужный момент, вступал с сольной партией и оттягивался по полной, демонстрируя высшее музыкальное мастерство, и если его спрашивали, всегда охотно объяснял, как играть тот или иной трудный пассаж. Задние страницы ее дневника полнились адресами европейцев, которые надеялись снова увидеть Таннера и звали их с Бекки в гости. В европейской музыкальной тусовке было принято поддерживать друг друга: здесь им помогли бы, даже если бы у них кончились дорожные чеки. И хотя Бекки не нравился Рим с его жарой и засранцами на мопедах, и хотя Таннеру в Штатах придется начинать с нуля, домой она не спешила.

Семья от нее отказалась – за исключением разве что Джадсона, который слишком мал, а значит, не в счет. Клем не общался с ней после февральской ссоры, Перри четыре месяца провалялся в психушке (это стоило бешеных денег), а родители сделали все, чтобы изгадить ей жизнь. Мало того, что отец отобрал у нее деньги и даже не извинился, так еще мать, вместо того чтобы принять сторону Бекки или хотя бы посочувствовать ей, уступила ему безропотно. Никогда еще родители не объединялись против нее и так не липли друг к другу. После Пасхи вернулись из Альбукерке как новобрачные – легкие шлепки, влажные поцелуи, сюсюканье, отец строит матери глазки, мать на него не надышится, слушается во всем. И так же противна ей была их новая набожность. Теперь отец каждую трапезу начинал с длинной молитвы, мать вторила ему дрожащими аминями. Бекки и сама верующая, но не додумалась бы навязывать свою веру людям, которые хотят есть. Она и сама грешит прилюдными поцелуями, но у нее есть веское оправдание: она не мать взрослых детей.

И вновь, как после получения наследства, ее вызвали в отцов кабинет. Поднимаясь на третий этаж, Бекки чувствовала запах сигарет (мать вернулась на законное ложе, но курить не бросила). Стол отца был завален счетами и юридическими документами. Отец все поглядывал на них, все перекладывал их с места на место, рассказывая Бекки о финансовых трудностях, а мать смотрела на него с одобрением. Суть заключалась в том, что он хотел “позаимствовать” деньги, которые Бекки отложила на колледж, и возместить навахо ущерб за сожженный Перри сарай.

– Вот пусть Перри и платит, – сказала Бекки.

– К сожалению, на его счету не осталось денег.

– Я о тех деньгах, которые я дала.

– Их нет, доченька, – вставила мать. – Он потратил их на наркотики.

– Там же было три тысячи долларов!

– Да. Ужасно, но их нет.

Эта скверная новость подтвердила опасения Бекки. Она давно подозревала, что Перри бесчувственный и безнравственный. Теперь хотя бы можно не притворяться, будто она хочет с ним дружить.

– А у Джея? У Клема?

– Мы займем деньги, которые ты дала Джадсону, – сказал отец. – Еще мне удалось получить ссуду в церкви: это покроет расходы на лечение и адвоката. И все равно нам много не хватает.

– А Клем? Он ведь даже денег моих не хотел.

Отец со вздохом посмотрел на мать.

– У твоего младшего брата серьезное психическое заболевание, – вмешалась мать. – В какой-то момент из-за этой болезни он опустошил счет Клема.

Бекки впилась в нее взглядом. Пострадавшая здесь она, а матери даже не хватает духу поднять на нее глаза.

– Опустошил, – повторила она. – Ты хочешь сказать, украл?

– Я знаю, это трудно понять, – глядя в пол, ответила мать, – но Перри был невменяемый и не понимал, что делает.

– Как можно украсть, не понимая, что делаешь?

Отец бросил на нее предостерегающий взгляд.

– Нашей семье остро нужны деньги. Я понимаю, тебе трудно, но ты член семьи. Если бы на его месте была ты…

– Ты имеешь в виду, если бы я стала воровкой и наркоманкой?

– Если бы ты была серьезно больна – не сомневайся, Перри очень серьезно болен, – да, я думаю, по нашей просьбе твои братья пошли бы ради тебя на любые жертвы.

– Но ведь это не на лечение. Это для навахо.

– Они понесли тяжелые потери: лишились своей техники. Навахо не виноваты, что твой брат ее сжег.

– Ну разумеется. И он тоже не виноват, он ведь серьезно болен. Видимо, это я виновата.

– Конечно же, ты не виновата, – сказал отец, – и я понимаю, тебе это кажется несправедливым. Мы не просим подарить нам эти деньги: мы все отдадим. Твоя мать намерена искать работу, я сам поищу место с жалованьем повыше. Ровно через год мы выплатим тебе часть долга. И кстати, колледж в таких условиях, скорее всего, не откажет тебе в финансовой помощи.

– Доченька, это же ненадолго, – вставила мать. – Мы всего лишь просим одолжить нам то, что оставила тебе Шерли.

– Если вы забыли, Шерли оставила мне тринадцать тысяч долларов.

– У тебя есть свои сбережения. Если хочешь с осени начать учиться, можешь на год-другой пойти в Иллинойсский университет. А потом переведешься куда душа пожелает.

Три дня назад Бекки пришло письмо: ее приняли в Белойт. Перевестись туда через год-другой, не побывав первокурсницей, влиться в коллектив, социальные роли в котором давным-давно определились: лучше тогда вообще не учиться там. Из унаследованных тринадцати тысяч она и так отдала девять – в уверенности, что оставшиеся четыре потратит на свое усмотрение, что впереди ее ждет масса замечательного. Но родители с самого начала не одобряли это наследство. Они не одобряли Шерли – и вот добились, чего хотели: Бекки осталась ни с чем. Казалось, они сговорились с самим Богом, который знал все, знал, что под ее христианской щедростью скрывается заскорузлый эгоизм. Щеки ее пылали от ненависти к родителям, эгоизм этот изобличившим.

– Прекрасно, – сказала она. – Тогда забирайте все. Там пять тысяч двести долларов, берите все.

– Доченька, – ответила мать, – мы не хотим брать твои сбережения.

– Это еще почему? Их все равно ни на что не хватит.

– Неправда. Ты можешь пойти в Иллинойсский университет.

– И не поехать в Европу. Да?

Мать знала, как Бекки мечтала о Европе, и могла хотя бы посочувствовать ей. Но предоставила это мужу.

– Увы, да, – произнес он. – Если ты пойдешь в университет, тебе нужны будут деньги на проживание и питание. Я знаю, тебе очень хотелось поехать в Европу, но мы с мамой считаем, что поездку лучше отложить.

– Мы с мамой. То есть вы вдвоем решили за меня.

– Нам всем сейчас нелегко, – добавила мать. – И всем приходится отказываться от желаемого.

Что тут скажешь. Бекки вернулась к себе, у нее даже не было слез. Ее охватила обида – да так и осталась в душе. Она могла бы простить родителям то, что они отобрали у нее деньги, ведь Иисус сулит воздаяние тем, кто раздаст имение свое и последует за ним, но обида только усиливалась: родители думали о ком угодно – о ее безнравственном брате, друг о друге, даже о проклятых навахо – только не о ней. За ужином в тот день, когда она отдала им четыре тысячи долларов, отец возблагодарил Бога за то, что Он даровал ему семью и такую дочь, как Ребекка, и за горечью обиды Бекки не чувствовала вкуса еды. И хотя матери хватило учтивости поблагодарить ее лично, она не сказала того, что раньше всегда говорила: я горжусь тобой. Она прекрасно знала, чего лишила дочь, в какой несправедливости участвовала: теперь говорить “я тобой горжусь” было попросту неприлично. Лишь в Таннере Бекки находила утешение от обиды. Он по сердечной доброте не разделял ненависти Бекки к родным, но понимал ее, как никто, понимал и великодушие ее, и эгоизм. Она пожертвовала остатком наследства, лишила себя Белойта и будущего, которое он олицетворял, ей предстоит либо год работать официанткой, либо ютиться в задрипанной многоэтажной общаге в Шампейне, и Таннер понимал, почему ей просто необходимо поехать в Европу.

Немецкая пара, Рената и Фолькер, как и все гости Эдоардо, были удивительно красивы. Фолькер, похожий на белокурого Чарльза Мэнсона, живал в Марокко, бывал даже в Индии – изучал образы жизни, отличные от западного. У Ренаты были изумительные голубые глаза, а одевалась она с таким вкусом, что Бекки завидовала. В Америке не найти таких блузок и брюк, как у Ренаты, – скромных и при этом не мужиковатых, из выцветшей, но прочной ткани, и кожаных сандалий, таких элегантных и при этом удобных. Бекки до смерти надоело ходить в кроссовках и неуклюжих шлепанцах.

Накануне отъезда в Тоскану Таннер засиделся допоздна с немцами и Эдоардо, Бекки же ушла в душный бальный зал. Сильнее запаха гнили донимали голоса, доносящиеся в раскрытые окна, юнцы кричали по-итальянски, быть может, те же похабства, какие кричали ей по-английски. В таком состоянии ее раздражал даже еле слышный голос Таннера – он пел на кухне блюз “Перекрестки”. Она зажала уши пальцами и, потея на спальном мешке, всем своим существом желала, чтобы у нее начались месячные.

Но легче силой воли прекратить жару. Наутро было еще жарче, месячные, судя по ощущениям (точнее, отсутствию ободряющих ощущений), начинаться не собирались. Прежде тело ее не приходилось упрашивать исполнить свои обязанности: оборотная сторона этой безотказности явилась сейчас в совершеннейшем безразличии к ее мольбам. Бекки с Таннером позавтракали черствыми корнетти, завалявшимися на кухне, собрали вещи и зашли за немцами – комната их оказалась темнее той, в которой жили Бекки и Таннер, и ощутимо прохладнее. Немцы сворачивали надувной матрас – еще один предмет зависти.

На знойной и влажной улице, в двух шагах от дома Эдо-ардо, Фолькер подвел их к просторному “мерседесу” с низкой посадкой, припаркованному наполовину на тротуаре, и открыл багажник.

– Это твоя машина? – удивилась Бекки.

Фолькер протянул руку, чтобы взять у нее рюкзак.

– А чего ты ждала?

– Не знаю, наверное, фургона. Я думала, вы… как бы это сказать. Беднее.

– Мы любим Эдоардо, – пояснила Рената. – У него всегда собираются интересные люди – такие, как вы.

– И вас не смущает, что там нет мебели?

– Мы у него были уже в третий раз, – сказал Фолькер. – Отличный мужик.

– Но почему у него нет мебели?

– Потому что это Эдоардо!

На заднем сиденье “мерседеса” было так просторно, что Бекки вытянула ноги, а Таннер достал гитару. И немедленно заиграл, потому что играл всегда, днем и ночью. Бекки так привыкла к звуку его “гилда”, что замечала его, лишь когда слушал кто-то другой, вот как сейчас Рената, повернувшись с переднего сиденья, пожирала Таннера глазами – к досаде Бекки. Но если ее возмущало, что римские приставалы видят в ней сексуальный объект, то внимание поклонниц к Таннеру казалось более романтичным, и она раздражалась, что другие женщины представляют, как крутят роман с ее парнем. Бекки подумала, что и Рената, наверное, пригласила Таннера в Тоскану, потому что он ей нравится.

На зеркале заднего вида болтался на веревочке пластмассовый Будда, качался, крутился, когда Фолькер резко тормозил из-за бесцеремонности итальянских водителей. Вдоль узеньких улочек тянулись крошечные траттории, манящие, но недоступные бары с разноцветными бутылками, двоившимися в расположенных позади зеркалах, длинные некрашеные стены с выбоинами от машин, обклеенные афишами – цирк, автомобильная выставка, FOLKAROMA, 29–31 Agosto. На улицах пошире мелькали церкви, памятники, развалины, пастельные в дымке, Бекки наверняка посетила бы их с матерью или с Шерли, но не с Таннером, ведь они приехали не за этим.

Далее потянулся Рим уродливый, и был он просторнее красивого. Они проезжали жужжащие мопеды, стаями по двадцать, многоэтажки, увешанные сохнущим бельем, пирамиды автопокрышек, бензоколонку за бензоколонкой. Таннер импровизировал, немцы говорили по-немецки, Рената сверялась с картой, Бекки наблюдала за своим состоянием. Четыре с половиной года месячные приходили так же точно, как грозы после знойного дня на Среднем Западе. Теперь она не чувствовала в животе ничего, никаких изменений, зловещий застой. Не успели они выбраться из уродливой части Рима на автостраду, как в душе ее укоренился страх.

Фолькер прибавил газу, и Бекки вжалась спиной в кожаное сиденье. Он так летел, что грузовик, который они обогнали, казалось, стоит, а не едет. Стрелка спидометра дрожала на цифре двести и лезла выше. Небо раскалилось добела, стекла в машине опущены, рев ветра заглушает музыку – Бекки слышала только высокие ноты. Таннер по-прежнему увлеченно играл, Рената вновь пожирала его глазами, Фолькер невозмутимо рулил. Веревочка Будды натягивалась и качалась, когда Фолькер притормаживал за машиной, которая ехала быстро, но не так безумно быстро, как они.

Бекки оцепенела от страха, но, с трудом подняв руку, дотронулась до плеча Таннера. Он улыбнулся, кивнул и продолжил играть. От испуга она не могла ни пошевелиться, ни сказать слово. За болтающимся пластмассовым Буддой им навстречу устремилась еще одна почти недвижная машина. Фолькер помигал фарами, Будда улыбнулся, и страх Бекки устремился в новое русло. Что она знает о Фолькере, кроме того, что он похож на Чарльза Мэнсона? Верит ли он в реинкарнацию, как буддисты? Что если он рассчитывает разбиться и вместе с ними перейти на новый уровень под раскаленным добела небом? Эдоардо странный, любит красивых гостей, квартира совсем пустая – быть может, там все извращенцы? И Фолькер с Ренатой поэтому гостят у Эдоардо? Может, они даже платят Эдоардо, чтобы тот бродил по улицам в поисках свежего мяса? И ферма в Тоскане – лишь приманка для доверчивых американцев? Она вручила себя и Таннера людям, о которых вообще ничего не знает. Ей хотелось попросить Фолькера сбавить скорость, но свело челюсть, сдавило грудь. “Мерседес” летел со скоростью самолета, со скоростью метеора. Он растягивал мелькающие деревья и дорожные знаки, измельчал в расплывчатую линию неистовства. Значит, вот как ей суждено умереть? Она видела свою смерть так ясно, будто та уже наступила. Бекки наполнила грусть, но она хотя бы успела пожить, познать настоящую любовь, узреть свет Божий. Нерожденная душа в ней даже не видела света.

Боже милостивый, взмолилась она, если это последнее испытание, я принимаю испытание. Если настал мой час, я умру, благословляя Тебя. Но позволь мне еще пожить. Если Ты оставишь меня в живых, я клянусь всегда служить Тебе. Если я беременна по воле Твоей, клянусь, я никогда не причиню вреда своему ребенку. Я буду любить ее, беречь ее, научу ее любить Тебя, клянусь, клянусь, клянусь, если ты только оставишь меня в живых. Пожалуйста, Господи. Позволь мне еще пожить.

Клем познакомился с Фелипе Куэйяром на стройке, где они под песочным небом Лимы лишь лопатили песок да возили его на тачках по узким мосткам. Целый месяц они жили в пристройке из гофрированного железа неподалеку от станции водоочистки, делились пищей и пивом, просыпались и чуяли, что другой напердел. Фелипе, как многие горцы, на зиму приехал в город на заработки. А когда в ноябре засобирался домой, Клем предложил поехать с ним и работать на его семью в обмен на стол и кров. Лимская беспогодица, одинаковые дни под бежевыми небесами действовали на него угнетающе, за месяцы, проведенные в Перу, он видел на востоке Анды, видел, как солнце отражается от их вершин, но так и не побывал в горах. О сельском хозяйстве он не знал почти ничего, и ему не приходило в голову, что посевные работы выпадают на сезон дождей.

Прежде он думал, что знает, каково это – трудиться. На стройке в Гуаякиле он перетаскал тонны толя на третий этаж, по стофунтовому рулону за раз, он по десять часов кряду, стоя в сточной воде, ворочал лопатой, он ровнял асфальт под полуденным солнцем, но лишь оскальзываясь и ползая в грязи Анд, в стылом тумане и под барабанящим градом, лишь доставая камни опухшими и растрескавшимися пальцами, лишь долбя землю тупым инструментом, в то время как высокогорье острием долбило его мозг, лишь чувствуя в горле кровь из лопнувших капилляров, он раз и навсегда ответил себе на вопрос о собственной силе.

Полтора года назад он уехал из Нового Орлеана, и единственный его план был не иметь никакого плана. С несколькими сотнями долларов и скудными испанскими фразами, выученными самостоятельно в ожидании паспорта, он пересек мексиканскую границу в Матаморосе и направился дальше на юг, намереваясь странствовать два года – срок, который служил бы в армии. Деньги кончились на пароходе по пути в Гуаякиль, и Клем стал поденным рабочим, переезжающим с места на место: единственное, что им двигало, – необходимость трудиться. Завидев автобус, битком набитый работягами, он втискивался в него, не заботясь, куда тот идет, не потому что желал узнать жизнь бедняков, а попросту потому, что если не поработаешь, не поешь.

Более веского повода он не имел и не искал, но, к своему удивлению, нашел его в горах. Фундаментальное уравнение человеческого существования – земля + вода + труд = пища – самая прикладная из всех наук, лишенная философии, но в том, как крестьяне в Андах ухаживают за клубнями и саженцами, как воюют за пропитание с землями, малопригодными к пахоте, воплощалась физиология и генетика растений, физическая и атмосферная химия, круговорот азота, молекулярное джиу-джитсу хлорофилла, – все предметы, которые Клем учил в школе, не осознавая их жизненной важности: так у него появился план. Он останется до конца уборки картофеля, завершит свой двухлетний срок и вернется в Иллинойс изучать грязную науку агрономию.

Куэйяры жили в деревне в часе ходьбы от городка Трес-Фуэнтес. Раз в неделю после завершения посевной Клем спускался по топкой дорожке через пуну[70], мимо лиственных рощ, редевших выше на склонах, отчего было трудно собирать дрова, и шел на почту, выстроенную, по всей видимости, еще в колониальную пору. В отличие от Куэйяров, чьим родным языком был кечуа, служащий почты прекрасно говорил по-испански. Он был для Клема единственной связью с миром за пределами высокогорья, а его календарь с футболистами – единственной приметой летосчисления этого мира. Каждую неделю Клем возвращался и видел, что перечеркнута очередная строка дней.

Однажды, когда крестики в календаре поглотили половину февраля, служащий протянул Клему бандероль. Он вышел с нею на улицу, присел на край сухого разрушенного фонтана. Пахло дымом очагов, солнце спряталось за пологом белесых облаков, сквозь который чувствовалось его тепло. В бандероли обнаружились три пары шерстяных носков и письмо от матери.

Существует два вида писем: одни раскрываешь нетерпеливо, вторые заставляешь себя читать; материны относились ко вторым. Прежние ее письма, которые она присылала в Гуаякиль и в Лиму, вызывали у него злость, особенно на Бекки. Если бы этой святоше не приспичило всех облагодетельствовать, Перри не промотал бы шесть тысяч долларов, и она пошла бы учиться, а не залетела бы и не вышла бы замуж в девятнадцать лет за благодушного пустозвона. Но чем он поможет из Южной Америки – и злость растворялась в ежедневной борьбе за кусок хлеба, борьбе с дизентерией, которая никак не желала проходить, с кражами сменной одежды, в необходимости раздобывать новую, не прибегая, в свою очередь, к краже. Опыт научил его не иметь при себе никаких ценностей, кроме паспорта; то же относилось и к новостям о нервном срыве Перри и ужасных ошибках Бекки, о материных скорбях: лучше путешествовать налегке.

26 января 1974 года

Милый Клем!

Мы с папой были счастливы получить твое письмо из Трес-Фуэнтеса и узнать, что ты жив и здоров. Ты много работаешь, и все же как приятно очутиться в дивных Андах после всех этих больших городов, а я очень рада, что теперь у меня есть адрес, по которому мои письма обязательно тебя найдут. (Ты ничего не написал о втором моем письме, которое я отправила на адрес почты в Лиме – видимо, ты его не получил?) Трудно, должно быть, рассказать столько всего интересного в коротком письме, втиснуть в него столько мыслей и впечатлений, и я понимаю, что ты не можешь писать каждую неделю, но, пожалуйста, знай: мы дорожим каждым твоим словом.

Мы с удовольствием прочитали твои рассуждения о сельском хозяйстве, но мне, конечно же, любопытнее всего люди, с которыми ты общаешься. Мне греет душу твой интерес к семье Фелипе и твоя готовность разделить с ними трудности – думаю, папа очень тебе завидует. Если бы наша жизнь сложилась иначе, он стал бы миссионером: он с глубоким сочувствием относится к людям, чья жизнь – борьба. С каждым днем мы все больше и больше скучаем по тебе, но утешаемся мыслью, что ты учишься сочувствию. Нельзя и желать высшей награды за два твоих года “службы”.

У нас важные новости: твой отец получил новое назначение, и мы переезжаем – в Индиану! Город называется Хэдлисберг, примерно в часе езды от Индианаполиса, у тамошней Объединенной церкви Христа[71] очень активная паства. Временный пастор уезжает в конце июня, мы переберемся туда, как только у Джадсона закончится учебный год. Хэдлисберг нравится мне по многим причинам. Там жить дешевле, твой отец наконец-то опять получит собственную церковь, пастырские обязанности будут легче, так что он сможет подрабатывать. Второе лечение Перри в Сидер-Хилле стоило бешеных денег, а мы ведь еще не вернули долг твоей сестре, не говоря уже о твоих пропавших деньгах. Твой отец поговаривал о том, чтобы вернуться в Лессер-Хеброн (!) и попросить братьев по вере принять его обратно в общину, потому что хочет жить простой жизнью, но мы не можем себе это позволить, да и в Хэдлисберге мне будет гораздо проще. Джадсон пойдет в обычную школу, а я смогу позволить себе бокал вина, не опасаясь, что меня отлучат от церкви; община там маленькая, дружная, и для Перри меньше соблазнов. Он клянется, что больше не прячет наркотики, но после его срыва я ни во что не верю и ничуть не расстроюсь, когда мы отсюда уедем, – мне все мерещится, что здесь повсюду спрятаны наркотики.

Перри ведет себя вежливо и, кажется, ценит нашу помощь, но какой-то вялый и равнодушный. Говорит, что после электрошока память его подводит, раздражается из-за побочных эффектов новых лекарств. Даже если он сумеет окончить школу (он два года сидит в одном классе), вряд ли поступит в колледж. Пока что, увы, не остается ничего, кроме как наблюдать за ним и молиться, чтобы новые таблетки ему помогли. Милый Клем, я знаю, что ты думаешь о силе молитв, но если бы ты смог помолиться за брата, пусть даже ты считаешь, что это ничего не изменит, твоя мать была бы очень тебе благодарна, да и отец тоже.

Джадсон нас по-прежнему радует. Он играет в мюзикле с шестиклассниками и читает книги по программе десятого класса. Очень жалеет Перри, понимает, как тяжело нам с отцом, но никогда не жалуется. Когда с Перри случилось несчастье, я боялась, что это лишит Джадсона детства, что он утратит невинную способность наслаждаться жизнью. Я тебе передать не могу, какое счастье в тяжелые дни (не хочу обременять тебя рассказом) видеть, как он играет на улице с дочками Эриксонов, или смотрит новости с папой (он записывает с телевизора новости об Уотергейте для реферата по обществознанию), или просто ужинает с большим аппетитом. Перри жалуется, что из-за таблеток для него вся еда на один вкус, и если Джадсону очень нравится какое-то блюдо, Перри протягивает ему свою тарелку и разрешает взять добавки. После Сидар-Хилла я узнаю в нем прежнего Перри, лишь когда он общается с Джадсоном. На Рождество к нам два раза заходил Дэвид Гойя (он уже учится на втором курсе Райса), Ларри Котрелл, благослови его Боже, заглядывает каждую неделю (мать его больше не ходит в церковь, но он по-прежнему в “Перекрестках”), но Перри словно никто не нужен. Я день и ночь боюсь, что он с собой что-нибудь сделает, – подозреваю, теперь этот страх навсегда со мной.

Мы по-прежнему видим твою сестру и Таннера в церкви. Они садятся сзади на случай, если Грейси заплачет и Бекки понадобится выйти. Я заговариваю с ней после службы, но это все равно что говорить с закрытой дверью – Бекки не сводит глаз с Грейси. Кажется, я тебе рассказывала, что они живут отдельно, в квартире над музыкальным магазином, я предложила занести им кое-какие вещи, старое постельное белье, детские одеяла, игрушки, я же знаю, у них туго с деньгами. Бекки не разозлилась, улыбнулась, сказала: нет, спасибо, нам ничего не нужно. Она все время улыбается – и когда отказывается от моих приглашений на ужин, и когда говорит, что они не придут к нам на праздник, и когда не дает мне подержать ребенка (а потом я оборачиваюсь и вижу Грейси на руках какой-нибудь прихожанки). Видит Бог, она имеет полное право на меня обижаться, но ее холодность разбивает мне сердце. Таннер милый, как всегда, но нервничает, когда Бекки видит, что мы с ним разговариваем, – она притворяется, будто занимается Грейси, но явно за ним наблюдает. Уверяет, что очень счастлива – может, так и есть. Наверное, когда мы уедем в Индиану, она станет еще счастливее.

В нашей церкви ищут нового помощника священника – говорят, Эмброуз первый в списке. Думаю, если он согласится, твоему отцу будет легче расстаться с Нью-Проспектом. Он очень переменился с тех пор, как случилось это несчастье, стал смиреннее, проще, наверняка он сумел бы пожелать Рику удачи, если бы Рик не венчал Бекки (она сама попросила, но он-то чем думал?). Я надеюсь, что, когда твой отец получит собственную церковь и Рик не будет маячить у него перед глазами, он сумеет начать все с начала, ведь он столько может дать пастве. Шлю тебе его проповедь о добыче угля в резервации навахо: он написал ее после смерти Кита Дьюроки. Получилось так хорошо, что я отправила копию в “Другую сторону”: теперь твой отец настоящий писатель. Он рассердился, что я отправила проповедь, не посоветовавшись с ним, но вряд ли будет против, если я пошлю ее тебе.

Милый Клем, пожалуйста, не считай, что если папа не пишет, значит, не думает о тебе. Он все время думает о тебе, видел бы ты, как он о тебе говорит, как восторженно качает головой. Я умоляла его написать тебе, как он гордится тобой, но он убежден, что подвел тебя как отец, и боится, что ты не обрадуешься его письму. Не хочу обременять тебя еще одной просьбой, но если будет настроение, дай ему понять, что обрадуешься его письму.

У нас уже холодно и поздно, а утром я хочу послать это письмо. Папа ложится спать, просил передать тебе привет. Не беспокойся за нас: Господь никогда не требует больше, чем мы можем дать. И знай, ничто нас так не порадует, как возможность снова увидеть тебя. Пожалуйста, очень-очень сильно береги себя в горах.

С любовью,

Мама

Р. S. Раз теперь у тебя есть надежный и точный адрес, посылаю запоздалый рождественский подарочек и остаток денег с твоего сберегательного счета – быть может, они пригодятся на дорогу домой (ты уже знаешь, когда это будет?).

Неизвестно, что именно подействовало – то ли двадцатидолларовые банкноты в конверте и грядущее возвращение, которое они олицетворяли, то ли сломленный, полный раскаяния отец, чья слабость теперь вызывала жалость, а не стыд, – но письмо не рассердило Клема. А очень встревожило. Такое чувство порой посещает во сне, когда спящий с ужасом понимает, что опаздывает на важный экзамен или забыл, что ему надо на поезд. Теперь собственные попытки доказать, что он сильнее отца, казались Клему нелепыми. Он давно выиграл битву, в которой сражался, в ничего не значащем уголке мира иллюзий.

Счастлива ли Бекки или несчастна, она всегда отличалась прямотой, искренностью, граничащей с наивностью. Трудно представить, чтобы человек с такой чистой душой деланно улыбался матери, чтобы настолько бесхитростный человек выгадывал, как бы всадить родителям нож в спину, не оставив на нем отпечатков. Узнав, что Бекки вышла за пустозвона, Клем старался не думать о ней: ребенок есть ребенок, ничего не попишешь. Он разочаровался в ней, но ему не хватало сочувствия представить ее разочарование. Если она и впрямь жестока к такому безобидному существу, как мать, до чего же Бекки, должно быть, несчастна. Вот что его тревожило, вот что он понял так поздно, вот о какой важной вещи забыл: он любит Бекки.

Он вернулся к почтовому служащему и дал ему несколько монет. Позаимствовав у клерка ручку и пристроившись с краю стойки, он бисерным почерком заполнил бланк авиаписьма. Извинился перед Бекки за то, что осуждал ее, рассказал, как живется ему в деревушке, и остановился. Он был в том же положении, что и отец: боялся, что его признание в любви встретят неблагосклонно. Быть может, после такого длительного молчания оно покажется Бекки напыщенным, и Клем решил пойти окольным путем. Выбрал слова, в которых читается любовь – Бекки сильная, чистая сердцем, путеводная звезда, – и попросил ее осознать, что родителям очень трудно, осознать свои многочисленные преимущества и постараться быть чуточку добрее. Не перечитывая письмо, нацарапал на бланке родительский адрес, указал “ПЕРЕСЛАТЬ АДРЕСАТУ” и отдал служащему. Потом надел новые носки (они оказались очень кстати) и ушел в долину.

Мать великодушно предположила, что в Южной Америке он научился сочувствовать. Такую роскошь поденщик позволить себе не может. Чуть свет приходит грузовик, и пятьдесят человек борются за место в кузове: посочувствуешь тому, кто пытается столкнуть тебя на землю, – останешься голодным. Если Клем чему и научился в Трес-Фуэнтесе, так это восхищаться теми мужчинами, кто возделывает суровую пуну, и женщинами, которые встают в самый холодный ночной час, чтобы сварить моте[72] имате. Ему незачем сочувствовать Фелипе Куэйяру. Достаточно знать, что он выносливый и надежный.

Приняв меры, чтобы справиться с тревогой, Клем вернулся к простой жизни. Просыпался, трудился, пил чичу[73], ночевал в хлеву, с ослом Куэйяров. Месяц март принес погожую погоду, на усаженных бобовыми склонах густела азотфикси-рующая поросль, альпаки паслись и тучнели. Не умея возделывать землю, Клем отрабатывал стол и кров, перестраивая хлев для деревенской скотины, ремонтируя каменные стены и собирая дрова. Осел был старый, выносливый, Клем из милосердия не ездил на нем в лес, а водил на поводу. Его удивляло, что на такой высоте – гораздо выше верхней границы лесов в умеренном климате – вообще растут деревья, и ему неловко было рубить их мачете. Листья у них были маленькие, серебристые, тонкие молодые ветки пестрели лишайниками, старые и толстые, застывшие под изломанными углами, точно суровая среда мешала им расти, лохматились эпифитами. Клем подозревал, деревне требовалось столько дров, что деревья не успевали расти, но другого источника топлива не было. Он старался резать ветки разумно, брать только сухие, но каждая ветка казалась отчасти сухой, отчасти живой. Даже если облетала кора, открывая ксилему непогоде, ветвь ухитрялась снабжать питательными веществами отросток или два молодых листика. Каждое дерево походило на высокогорье в миниатюре. Ветви напоминали древние извилистые тропы, ведущие к клочкам пахотной земли, зеленой, рассеянной среди каменистых полей и болот с дубильной стоячей водой. Наполовину засохшие деревья походили и на поселения людей: на каждый крепкий дом приходилось несколько разрушенных, некоторые уже превратились в груду камней, быть может, времен инков; птицы, которых Клему случалось спугнуть, были синие, золотистые, малиновые и черные, как пончо крестьянок. Нарубив столько дров, сколько Клем и осел могли утащить на спинах, они спускались в долину по склону, уже очищенному от деревьев. Клем отмечал, что почва изъедена эрозией и удерживает воду хуже лесного суглинка, но ночи в горах холодные, а альмуэрзо, ждавшую его у Куэйяров густую похлебку, не приедавшуюся Клему, без дров не сварить.

Сейчас он жалел, что не приехал в Анды годом раньше, вместо того чтобы попусту тратить время в больших городах. Хотя, может, это и к лучшему. Может, ему нужно было отбыть срок на тяжелой работе, избавиться от стыда за ошибку с призывной комиссией, наказать себя за боль, которую сознательно причинил Шэрон и родителям, чтобы получить в награду высокогорье. Здесь приходилось трудиться гораздо больше, но Клем словно вернулся к себе прежнему, которого давным-давно потерял и забыл, вернулся в мир земли, растений и животных, вернулся к своей любознательности и стремлению как-то его изменить. Он с упоением предвкушал, как восстановится в университете, займется наукой, и это упоение поддерживало его изо дня в день, не давало заснуть ночью. Он впервые за долгое время мечтал о чем-то большем, нежели следующий прием пищи.

В тот день, когда он получил в Трес-Фуэнтесе письмо Бекки, страница календаря почтового служащего полнилась крестиками. Было двадцать седьмое марта. Клем вышел к сухому фонтану, нетерпеливо разорвал конверт.

Дорогой Клем!

Спасибо за извинения, спасибо, что “проинформировал” меня о своих приключениях (прочла с интересом), но пожалуйста, не учи меня жить. Ты сделал свой выбор, уехал отсюда, и поздновато играть в миротворца. Ты отправился путешествовать, ты знать не знаешь, как со мной поступили М&П, не знаешь, как они носятся с Перри (я понимаю, он болен, но какой же он обманщик и эгоист, он уже обошелся им в десять с лишним тысяч долларов, и конца-краю этому не видать), ты понятия не имеешь, насколько они невыносимы, как они мне противны. Я простила им долг, не хочу и не жду от них ничего, и что бы тебе ни наговорила мама, я всегда с ними приветлива. Я не желаю им зла, мне просто неприятно с ними общаться. В Библии не сказано, что ближний обязательно должен нам нравиться, потому что это от нас не зависит. Мне трудно дается заповедь о почитании родителей, да и они, признаться, не облегчают задачу. Папа до смешного не уверен в себе, вся церковь знает про его интрижку с прихожанкой (мама не писала, что его едва не сняли из-за этого с должности?), он отпустил бородку – точь-в-точь волосы на лобке, – а мама ведет себя так, будто он великий Божий дар миру. Вот и почитай таких. Я с ними исключительно любезна, но нет, в гости не приглашаю, и нет, в праздник к ним не пойду, потому что а) родители Таннера теперь тоже моя семья, б) я хочу, чтобы Грейси росла в мирной и гармоничной атмосфере – боюсь, если я проведу с ними хотя бы пятнадцать минут, пиши пропало. Мой муж – чудесный, талантливый, великодушный человек, у меня лучшая в мире дочь, я бесконечно благодарна за все, что дал мне Господь, каждое утро я просыпаюсь с песней в сердце и прошу тебя, не осуждай меня за то, что я хочу, чтобы так было и дальше. Кому-то везет, им нравятся их родители, мне же не повезло.

Я тоже, в свою очередь, должна извиниться перед тобой за то, что наговорила тебе гадостей, когда тебя не взяли во Вьетнам. Я поступила дурно и прошу прощения, но все-таки было что-то очень странное в том, сколько времени мы с тобой проводили вместе: наверное, нам нужно было расстаться, стать самостоятельными личностями, отдельными друг от друга. Я любила болтать с тобой обо всем на свете, и мне порой не хватает брата, которого я уважала бы и которому рассказывала бы обо всем. Если ты когда-нибудь вернешься домой, давай попробуем начать сначала. Когда познакомишься с Грейси, ты поймешь, почему я от нее без ума, и я хочу, чтобы ты лучше узнал Таннера. Ты ни разу не дал ему шанса, но если ты любишь меня, полюби и человека, лучшего для меня, лучшего по отношению ко мне, лучшего во всем. Я не хочу устанавливать правила, но если ты хочешь снова войти в мою жизнь, тебе придется принять эти правила. Первое – уважай мое отношение к М&П. Это не обсуждается. Впрочем, когда ты увидишь, как они носятся с Перри и как они вообще себя ведут, может, поймешь, почему я к ним так отношусь. Мне жаль, что они несчастны, но я им тут ничем не помогу, даже если бы и хотела, потому что я слишком мало значу для них. Они сделали свой выбор, ты свой, я свой. По крайней мере, одна из нас счастлива этим выбором.

С любовью,

Бекки

Это письмо подействовало на него так, словно в темноте чиркнули спичкой. И в ее свете Клем увидел свою старую комнату в родительском доме. Туда Бекки приходила к нему по вечерам, рассказывала о разном и частенько по своей непосредственности засыпала на его кровати. Почему он не будил ее? Не говорил: иди спать к себе? Потому что она слишком много для него значила. Он сознавал, что она любит спать у него, что она любит его больше всех остальных членов семьи: ради такого стоило потерпеть неудобство и поспать на полу. Если бы она, просыпаясь, смущалась, когда видела его на полу, если бы принималась извиняться за то, что заняла его кровать, если бы это случилось всего один раз, не было бы так странно. Но она делала это снова и снова – позволяла ему спать на полу, не смущаясь и не извиняясь, – и условия их договора были ясны: он готов ради нее на что угодно, а она это принимает. Со стороны могло показаться, будто Бекки ведет себя как эгоистка. Лишь он видел любовь в ее согласии на то, чтобы ее так любили.

Потом он уехал в университет, встретил Шэрон, и той нужно было, чтобы ее так сильно любили, но в своей отвратительной честности он признался, что не любит ее той любовью, на которую способно его сердце. В свете спички, зажженной этим письмом, Клем видел, что сердце его по-прежнему принадлежит Бекки, что именно поэтому он расстался с Шэрон. Но пока он спал с Шэрон, условия договора изменились, Бекки больше в нем не нуждалась, а он цеплялся за нее, пытался напомнить ей о былом договоре, повлиять на ее решение – и лишился ее любви. Она так на него разозлилась, ненависть ее оказалась настолько невыносима, что он безо всякого плана сел в автобус и укатил в Мексику. В свете спички он видел, что пытался вытеснить одну муку другой, муку от потери Бекки – мукой тяжелого труда, и это письмо открыло ему страшную правду: ничего не изменилось.

Клем положил обжегшее его письмо в карман, направился в деревушку и по дороге нагнал Фелипе Куэйяра, который нес на плече мотыгу с крепкой рукоятью. Фелипе был худощавый, на голову ниже Клема, однако практически без усилий справлялся с любой тяжелой работой. Клем пристроился за Фелипе и, стараясь не наткнуться на мотыгу, спросил, когда будут выкапывать картофель.

Когда вырастет, ответил Фелипе.

Да, сказал Клем, но когда именно?

Обычно в мае. Это тяжелый труд.

Не тяжелее, чем сажать его в дождь.

Нет, тяжелее. Сам увидишь.

Некоторое время они шагали молча. В верхнем конце долины за горой собирались тучи – амазонская влажность, – но последнее время до запада, до деревушки, дожди не доходили. Тропа через пуну пересыхала.

Я хотел кое-что спросить, сказал Клем. Если я уеду сейчас – скоро, – можно мне приехать снова? Я думал остаться до конца уборки урожая, но мне нужно увидеть родных.

Фелипе остановился, развернулся с мотыгой. Нахмурился.

Тебе пришли плохие новости? Кто-то болен?

Да. В общем, да.

Тогда езжай немедленно, ответил Фелипе. Нет ничего важнее семьи.

Последнего водителя, который ранним утром в субботу накануне Пасхи подвез Клема на роскошном “бьюике ривьера” из Блумингтона в Орору, звали Мортон, он был дважды в разводе, торговал удобрениями и хотел говорить о Боге. Мортон остановился возле придорожного кафе, куда Клем добрался автостопом, доел остатки еды со стола, принял душ и прикорнул на несколько часов за парковкой. Деньги, присланные матерью, ушли на авиабилет до Панамы и на автобус до Мексики, дальше пришлось ехать на попутках, в основном с дальнобойщиками. Когда Мортон узнал, что Клем толком не ел пять дней, то заехал по пути в “Стакиз”, купил ему блинчики и яичницу с беконом. Лицо у Мортона было испитое, рябое, тело словно собирали заново: он смахивал на завязавшего алкоголика. Казалось, ему нравится наблюдать, как Клем ест.

– Знаешь, почему я тебя взял? – спросил он. – Я как увидел, что ты голосуешь, решил, что ты ангел.

Клем удивился. Он кто угодно, только не хиппи, но с бородкой, длинными волосами, в перуанском свитере с капюшоном смахивает на хиппаря. Он изумился, когда рядом с ним затормозил “бьюик ривьера”.

– Знаю, о чем ты думаешь, – продолжал Мортон. – Но они существуют. Ангелы-то. Внешне обычные люди, но когда они уходят, ты понимаешь, что это были ангелы Божьи.

Клем еще не привык говорить по-английски – ему до сих пор казалось чудом, что это возможно.

– Я совершенно точно не ангел.

– А у Бога всегда так. Он заботится о нас таким образом – побуждая нас заботиться друг о друге. И когда ты отказываешься помочь незнакомцу, который нуждается в твоей помощи, ты, возможно, отказываешься помочь ангелу. Знаешь, когда я это понял? Четыре года назад, двадцать седьмого июня. Мне было плохо, вторая жена только-только ушла, меня выгнали с работы – я тогда работал в школе, – да еще в грозу сломалась машина. Кстати, неподалеку отсюда, на проселке. Дождь стеной, генератор закоротило. В общем, так худо, что дальше некуда. Сижу в машине, мокрый как мышь, жалею себя, вдруг вижу в зеркале – сзади кто-то идет. Не поверишь, но это был парень примерно твоих лет, весь в белом. Я опускаю стекло, он спрашивает, что случилось. Тоже мокрый как мышь, заглядывает под капот, говорит, а теперь заводи. Умереть мне на этом месте – завелась! Прислушиваюсь – работает, ну я выхожу, хочу поблагодарить его, может, денег дать, а его нет. Кругом кукурузное поле, ровное-преровное, а его нигде нет! Исчез. Тут дождь прекратился, и ты не поверишь, на небе появилась надпись – гляжу, а это числа. Числа от горизонта до горизонта. И я понял, что это число дней моей жизни, ангел показал мне всю мою жизнь, прошлое и будущее. Потом числа на миг выстроились в идеальную последовательность, и я все понял. Я понял, что вечная жизнь – в Иисусе Христе. Я в церкви сто лет не был, а тут рухнул на колени, прямо на дороге, и излил душу Иисусу. С этого дня началась моя новая жизнь.

Нельзя отрицать, Мортон отличался христианской добротой, блинчики с сиропом и сбитым сливочным маслом тому подтверждение, да и рассказывал с трогательной убедительностью, но сама история не выдерживает объективной критики. В Перу Клему доводилось работать бок о бок с людьми, полными всевозможных суеверий. В хижине Куэйяров висело распятие, Клем видел, как Фелипе крестится у церкви и на кладбище в Трес-Фуэнтесе. Но то был простой рабочий люд. Мортон – образованный американец, по его словам, лучший торговец в своем районе, владелец “бьюика”, сконструированного проверенными научными методами. Еще больше Клема удивляло, что и прочие взрослые люди в его жизни, мать, отец, теперь вот Бекки, современные люди развитого ума рассуждают о Боге так, словно за этим словом что-то стоит. Неверующий среди верующих еще более одинок, чем гринго в Трес-Фуэнтесе. Гринго отличается лишь внешне и может найти общее с местными. У науки же и заблуждений нет ничего общего.

Мортон отвез бы его в Нью-Проспект, но в десять утра ему надо было забрать дочку в Ороре. Он высадил Клема на вокзале, дал пять долларов. И, потянувшись к бардачку, достал открытку, на которой был густо напечатан какой-то религиозный текст.

– Вы невероятно добры. – Клем взял открытку. На лицевой стороне красовался растровый Иисус, на обороте – растровый парадиз.

– Хорошей тебе Пасхи с родными.

Оставшись один на платформе, Клем выбросил открытку в мусорный бак. А заодно, раз уж оказался возле бака, сунул туда грязную вязаную сумку и лежащую в ней грязную одежду, оставил только паспорт. Сегодня начинается его новая жизнь. Прибывший поезд ждал его с открытыми дверями.

Клем узнавал Нью-Проспект, имел на него права, помнил в нем каждый дом и название улицы, и это казалось ему таким же чудом, как собственная английская речь. Он мог бы с дороги позвонить родителям, сообщить о своем приезде, но тяготы автостопа легче переносить, не задумываясь о будущем, да и не из-за родителей он уехал из Трес-Фуэнтеса.

На Пирсиг-авеню густо пахло весной; в Перу весна пахла совершенно иначе. В витрине музыкального магазина компании “Эолиан” стояли выгоревшие джазовые и симфонические пластинки: казалось, с тех пор как Клем уехал, к ним никто не притрагивался. В магазине под недоверчивым взглядом владельца рылись в корзинах с кассетами рок-альбомов два длинноволосых парнишки. Клем свернул в переулок за магазином. Замер в нерешительности у подножия лестницы на второй этаж. Вспомнил, как точно так же медлил на площадке дома хиппи, прежде чем подняться к Шэрон.

К двери квартиры на верху лестницы была прибита табличка, на которой кто-то, наверняка Бекки, красивым наклонным почерком написал “Таннер и Бекки Эванс”, а сбоку нарисовал цветы. Со слезами на глазах Клем постучал в дверь. Бекки в детстве никогда не играла в дочки-матери. В Индиане, где она целиком принадлежала Клему, Бекки ходила за ним по пятам. Он учил ее кидать бейсбольный мяч и ловить рукавицей (его рукавицей, их единственной рукавицей), когда Клем кидал его обратно. Она носилась за ним с куском высохшего собачьего дерьма, кричала: “Ископаемая какашка! Ископаемая какашка!” И с радостью выдумывала жестокие пытки впавшему в немилость игрушечному кролику, со злорадным хихиканьем перечисляла его грехи: с чего этой девочке вдруг вздумалось играть в дочки-матери?

Он постучал еще раз. Никого нет дома.

Клем вернулся на улицу; на него вдруг навалилась усталость пройденных миль. Ему хотелось повидаться с Бекки, прежде чем идти к родителям, сказать ей, что вернулся из-за нее, но он не мог думать ни о чем, кроме своей постели. День выдался теплый, солнце стояло почти в зените. Как же приятно поспать в настоящей постели. Полусонный, Клем направил стопы домой, мимо книжного магазина, аптеки, страховой конторы.

У магазина “Скрипичный ключ” он встрепенулся. За витриной Таннер Эванс показывал электрогитару немолодой покупательнице, чьей-то матери. Клем остановился в нерешительности. Таннер мельком взглянул на него, повернулся к клиентке. Потом вновь посмотрел на Клема, округлив глаза, и выбежал из магазина.

– Не может быть!

– Я вернулся, – сказал Клем.

– А я думаю: откуда я его знаю?

Таннер ни капли не изменился. Наверное, он никогда не изменится. Он раскрыл объятия так же охотно, как некогда в “Перекрестках”, и Клем шагнул к нему.

– Вот здорово, – сказал Таннер, – Бекки очень обрадуется.

– Правда?

На лицо Таннера набежало облачко – насколько позволяла его природная солнечность.

– Ну да. Разумеется. Она скучала по тебе.

– Поздравляю тебя со всем сразу. Со свадьбой, рождением дочери. Поздравляю.

– Спасибо, я так счастлив.

– Потом непременно расскажешь, а пока… где она?

– Наверное, в Скофилде с Грейси. Джинни Кросс приехала на каникулы.

Второй раз обняв парня, который стал его зятем, Клем пошел в Скофилд-парк. Деревья в Нью-Проспекте были живые на сто процентов, к стволам ревниво льнула кора без единого пятнышка, и каждый дом казался Клему дворцом. Влажная изумрудная трава, которую незнакомый мужчина вытряхивал, как мусор, из мешка для газонокосилки, стала бы лучшим лакомством для альпак. Клем остановился, снял свитер, повязал вокруг пояса, и мужчина с газонокосилкой посмотрел на него с подозрением. То ли почувствовал, что Клем его с кем-то сравнивает и мысленно критикует, то ли просто не любил хиппи.

Среди мамочек на детской площадке Бекки не оказалось, не было ее и за столами для пикника. В глубине парка располагалось бейсбольное поле с ограждением. Взрослые молодые мужчины, некоторые по пояс голые, играли в софтбол. На базе отбил подачу, послав мяч высоко над головой левого филдера, мерзкий тип, которого Клем помнил по старшим классам, Кент Кардуччи. Он вскинул кулак и с животным ревом побежал к первой базе.

Девушки (там, где такие парни, непременно толпятся девушки) стояли вдоль линии первой базы, вокруг алюминиевых трибун. На нижнем ряду возле Джинни Кросс расположилась Бекки. Выше прочих, такая же очаровательная, как прежде, точно королева среди придворных. Девушки ниже ростом сидели по-турецки на траве у ее ног, одна из них держала за ручки стоящего ребенка.

Первой Клема заметила Джинни Кросс. Схватила Бекки за плечо, и та тоже его увидела. Мгновение Бекки недоуменно глядела на Клема. Потом бросилась ему навстречу. Он раскрыл объятия, но она остановилась чуть поодаль. На ней была вельветовая куртка, некогда принадлежавшая Клему. Бекки улыбалась скорее недоверчиво, чем радостно.

– Что ты здесь делаешь?

– Приехал тебя повидать.

– Ух ты.

– Можно тебя обнять?

Она не вспомнила шутку, но шагнула к нему, обняла его одной рукой и тут же отстранилась.

– Все съезжаются домой на Пасху, – сказала Бекки. – И ты тоже.

– Я не думал о Пасхе. Я приехал увидеть тебя.

Кент Кардуччи на поле крикнул какую-то гадость.

– Идем, познакомлю тебя с Грейси. – Бекки подбежала к девочке, подхватила на руки. – Грейси, познакомься с дядей Клемом.

Малышка зарылась лицом в шею Бекки. Наверное, Клем показался ей волосатым чудовищем. Он поймал себя на том, что до этой минуты толком не верил, что сестра родила ребенка. Девочка была изящная, волосики, на макушке тоненькие и редкие, густели на висках: новый маленький человек, ех nihilo, ее мать сама почти ребенок. Клем помнил Бекки, когда той был годик. На его глаза вновь навернулись слезы.

– На, подержи, – сказала Бекки. – Она не сломается.

Под взглядами подруг Бекки он взял Грейси на руки. От малышки в свитере исходило тепло, ее переполняла энергия, она извивалась, тянулась к матери. С тех пор как Джадсон вырос, Клему не доводилось держать на руках детей. Он осторожно покачал племянницу, стараясь отсрочить неизбежный плач, но улыбающаяся Бекки не сводила глаз с дочки, словно напоминала, с кем ей лучше. Девочка захныкала, и Бекки взяла ее.

Клем не так представлял себе обстоятельства их воссоединения: на поле кишели парни, мускулистые от спорта, а не тяжелой работы, у алюминиевых трибун выстроились красавицы на любой вкус, одни из “Перекрестков” (Кэрол Пинелла, младшая сестра Салли Перкинс), другие из команды чирлидеров, большинство приехало из колледжей на каникулы, минимум одна так и осталась в Нью-Проспекте, и ни одна из них не сумела бы даже представить себе тот мир, в котором Клем прожил два года. Рубашка провоняла, джинсы в андской грязи, его тянет в деревушку Куэйяров. Нью-Проспект не изменился, Бекки явно оставалась душой его общества, Клем же и раньше держался в стороне, а теперь отодвинулся еще дальше. Ему хотелось поболтать с Джинни Кросс, она манила его сильнее прежнего, но Клем чувствовал себя настолько чужим, что стоял за оградой поля, наблюдал, как люди, которых он терпеть не может, играют в софтбол, и ждал, когда Бекки найдет для него время.

Грейси спала в хлипкой коляске, которую Бекки подкатила к ограде.

– Кое-кому нужно поменять подгузник, – сказала она. – Проводишь нас до дому?

– А ты как думаешь?

– Не знаю.

– Я приехал ради тебя. Получил твое письмо – и вернулся.

– А, ясно.

Она покатила коляску к тротуару, Клем двинулся следом.

– Я рад, что ты носишь эту куртку.

– Точно, – сказала Бекки, – она же твоя. А я так давно в ней хожу, что уже и забыла.

На тротуаре она нагнулась, всмотрелась в дочь.

– Красавица, – заметил Клем.

– Спасибо. Ты не представляешь, как я ее люблю.

Прямо перед ним стояла сестра, которую он любил больше всего на свете, такая же, какой ее помнил Клем, но его неожиданное появление, похоже, ничуть ее не тронуло. Бекки, поглядывая на Грейси, шагала с коляской к выходу из парка, и Клем испугался, что снова ошибся и лучше бы ему было остаться в Трес-Фуэнтесе убирать картофель.

– Бекки, – наконец произнес он.

– Что?

– Прости, что я пытался учить тебя жить.

– Ничего страшного. Я тебя прощаю.

– Я не хочу тебе мешать. Об одном прошу: дай мне возможность снова стать частью твоей жизни.

Она словно не слышала его и, пока они переходили Хайленд-стрит, не сказала ни слова. Вдали, у дома, замаячили высокие дубы. Клем подумал, что Бекки так его и не простила.

– Ты уже был дома? – спросила она.

– Нет. Сначала хотел повидаться с тобой.

Она кивком отметила эту честь.

– Мама недавно заходила. Заявилась без звонка. Приглашала нас завтра на ужин. Пыталась внушить мне чувство вины – мол, это последняя папина Пасха в Нью-Проспекте.

– Ну, в этом она права.

– Но я уже пригласила к нам родителей Таннера. Это первая Пасха Грейси. Я купила окорок.

Клем почувствовал, что его проверяют – ждут, что он возразит: годовалому ребенку, в отличие от их с Бекки родителей, все равно, Пасха или ночь Гая Фокса.

– Так почему бы, э-э, не позвать и маму с папой?

– Потому что они придут с Перри, а это уже не праздник. Рядом с ним задыхаешься, даже если он сидит молча. Стоит заговорить о чем-то, что никак не связано с ним, как он тут же вклинится и заметит, мол, мне так плохо, или вставит что-нибудь невпопад, лишь бы привлечь к себе внимание, а родители во всем ему потакают.

– Он болен, Бекки.

– Безусловно. Я понимаю, почему они так с ним носятся. Но его болезнь отравит родителям Таннера весь вечер, а это несправедливо.

– Папа с мамой мирятся с этим каждый день.

– Да. Я не сомневаюсь в том, что им тяжело. Но это их сын, не мой, и я как сестра уже выполнила свой долг. И не обязана общаться с Перри еще и в праздник.

Клем еле удержался, чтобы не возразить. Соблюдать первое правило Бекки – уважать ее отношение к родителям – будет нелегко. Но она же не запрещает ему быть к ним добрым.

Бекки словно догадалась, о чем он думает, остановилась, повернулась к нему.

– Ты придешь к нам на ужин? – спросила она.

– Сегодня?

– Нет, завтра. На Пасху. Я тебя приглашаю.

У него невольно екнуло сердце. Но это ловушка. Он так долго отсутствовал дома, что жестоко будет уйти от родителей на Пасху, и Бекки это понимала.

– Не знаю, – ответил Клем.

Она отвернулась с деланным равнодушием. Он попросил дать ему шанс, она дала. Клем еще не сообразил, правда ли она хочет с ним общаться или всего-навсего испытывает его преданность. Но ему было ясно одно: в его отсутствие Бекки не лишилась власти, как он полагал, а стала еще сильнее. У нее чудесная дочка, верный муж, обаяние и популярность, и ей ничего не надо ни от родителей, ни от Клема. Условия диктует она.

– Я подумаю, – пообещал он, хотя уже знал, как поступит.

Примечания

1

Американская компания, один из крупнейших производителей военной и аэрокосмической техники.

2

То есть с длинными вислыми усами. Доктор Фу Манчу – литературный персонаж, придуманный британским писателем Саксом Ромером; воплощение зла.

3

Чарлтон Хестон (1923–2008) – американский актер, лауреат премии “Оскар”.

4

Роберт Лерой Джонсон (1911–1938) – американский певец, гитарист и автор песен, один из самых известных блюзменов XX века. Блюз “Перекрестки” (“Cross Road Blues”, или просто “Crossroads”) вышел в 1937 г.

5

Аллюзия на Пс.17:12: “И мрак сделал покровом Своим, сению вокруг Себя мрак вод, облаков воздушных”.

6

Марка консервированных макаронных изделий.

7

Сэйфти – в американском футболе: ситуация, когда игрок команды нападения падает в своей зачетной зоне. В этом случае команда защиты получает два очка.

8

Джошуа Слокам (1844–1909) – канадско-американский мореплаватель и исследователь, первый человек, совершивший одиночное кругосветное плавание. Автор книги “Один под парусом вокруг света”.

9

“Whiskey train” — композиция рок-группы Procol Нагит.

10

Искаж. франц, couture (в данном случае речь о моде, haute couture).

11

Джеймс Вернон Тейлор (род.1948) – известный американский фолк-музыкант.

12

Песня певицы Лоры Ниро (1947–1997).

13

Карл Пауль Рейнгольд Нибур (1892–1971) – американский протестантский теолог, социальный философ, политолог.

14

Пегги Ли (настоящее имя Норма Делорис Эгстром, 1920–2002) – американская джазовая певица, актриса, автор песен.

15

Речь о выборочном призыве на военную службу. Лотерея проводилась дважды – в 1969 и в 1970 гг.

16

Цитата из сонета 116 У. Шекспира (пер. С. Маршака).

17

Юджин Джозеф Маккарти (1916–2005) – американский политик, лидер леволиберального крыла Демократической партии.

18

Стокли Кармайкл (1941–1998) – американский общественный деятель, участник движения за гражданские права. В 1960-е участвовал в демонстрациях против расовой сегрегации.

19

Общество этической культуры (осн.1876) – организация, цель которой – проповедью и личным примером участников укреплять в людях, независимо от их конфессиональной принадлежности, высшие нравственные идеалы. Основатель– Феликс Адлер (1851–1933), американский философ, политолог, общественный деятель.

20

Уильям Пауэлл (1892–1984) – американский актер театра и кино.

21

Герой-рассказчик романа Э. Хемингуэя “Фиеста (И восходит солнце)”, из-за ранения на войне ставший импотентом.

22

Строчки из сонета 73 У. Шекспира.

23

Сказка Р. Киплинга из сборника “Просто сказки”. Пер. Г. Кружкова, Е. Чистяковой-Вэр.

24

Даниэль Эллсберг (род. 1931) – бывший американский военный аналитик, передавший в 1971 г. журналистам секретные документы, благодаря которым стала известна правда о Вьетнамской войне.

25

Джон Гершель Гленн-младший (1921–2016) – американский космонавт, изобретатель, политический деятель.

26

Юджин Виктор Дебс (1855–1926) – деятель рабочего и левого движения в США, один из организаторов Социалистической партии Америки. Джон Дьюи (1859–1952) – американский философ и педагог. Маргарет Хиггинс Сэнгер (1879–1966) – американская активистка, основательница “Американской лиги контроля над рождаемостью”. Ричард Натаниэль Райт (1908–1960) – писатель, автор произведений о жизни чернокожего населения Америки.

27

В Бирмингеме, штат Алабама, в 1963 г. проходили массовые протесты против расовой сегрегации.

28

Бетти Фридан (1921–2006) и Глория Стайнем (род.1934) – известные американские феминистки.

29

Лк. 2:ю, 2:14.

30

Менш – благородный, добрый и хороший человек (идши).

31

2 Царств 1:19.

32

“Улетаю на реактивном самолете” (“Leaving on a Jet Plane”) – песня автора-исполнителя Джона Денвера.

33

Речь о песне “Если бы у меня был молоток” (“If I Had a Hammer”) Пита Сигера и Ли Хейса.

34

“В дуновении ветра” (“Blowin in the Wind”) – песня Боба Дилана.

35

“Деревянные корабли” (“Wooden Ships”) – знаменитая антивоенная песня группы Crosby, Stills & Nash. Авторы-исполнители – Дэвид Кросби, Пол Кантнер и Стивен Стиллз.

36

Felix – счастливый, удачливый (лат.).

37

В 1968 году Ричард Никсон баллотировался в президенты, а Спиро Агню – в вице-президенты США.

38

Vanilla Fudge — американская психоделическая рок-группа.

39

Первый день Великого поста в римско-католической, англиканской и некоторых лютеранских церквях.

40

Родни Марвин Маккьюэн (1933–2015) – американский поэт, певец, автор песен, актер.

41

Билагаана – белый человек (навахо).

42

Ричард Бакминстер Фуллер (1895–1983) – американский архитектор, дизайнер, инженер, изобретатель, философ, математик, писатель, поэт.

43

Пс.34:20: “Ибо не о мире говорят они, но против мирных земли составляют лукавые замыслы”.

44

Мф. 5:9.

45

Опа – дедушка (нем.).

46

Марк 9:47.

47

Гражданский корпус охраны окружающей среды – программа государственного трудоустройства безработных в рамках “Нового курса” Ф. Д. Рузвельта. Действовала в 1933–1942 гг., была направлена преимущественно на сохранение природных ресурсов.

48

Американский комитет друзей на службе обществу – организация, аффилированная с религиозным обществом друзей (квакеров), работает во благо мира и социальной справедливости – как в США, так и в других странах.

49

Запрещено (нем.).

50

Десятичная классификация Дьюи – система классификации книг, разработанная в XIX веке американским библиотекарем Мелвилом Дьюи.

51

Прозвище епископальной церкви (потому что ее прихожанам разрешается употреблять алкоголь).

52

Лк.18:22.

53

“Три балбеса” (Three Stooges) – трио американских артистов водевиля и комедийных актеров.

54

Филип Сент-Джон Бэзил Рэтбоун (1892–1967) – английский актер.

55

Навахо-нейшн – резервация племени навахо, полуавтономное государственное образование в США.

56

Пики (spades) – разновидность виста.

57

Джордж Армстронг Кастер (1839–1876) – американский кавалерийский генерал, погиб при битве с индейцами при Литтл-Бигхорне.

58

Арройо – сухое русло реки, дно оврага.

59

“Я вас позабавлю” (“Let me entertain you”) – песня из мюзикла “Джипси”.

60

Неистовый конь (англ. Crazy Horse, 1840–1877) – вождь племени оглала. Воевал против армии генерала Кастера.

61

“Сьерра-Клаб” – американская природоохранная организация.

62

Зд.: именно поэтому (лат.).

63

Compos mentis – в здравом уме и твердой памяти (лат.).

64

Джон Лютер Джонс по прозвищу “Кейси” (1863–1900) – американский машинист. 29 апреля 1900 года пассажирский поезд, которым управлял Джонс, врезался в оставшиеся на путях товарные вагоны – как ни старался Джонс, катастрофы избежать не удалось. Машинист погиб, но все пассажиры остались живы. Подвигу Джонса посвящено множество песен. Так, в песне “Кейси Джонс” группы Grateful Dead утверждается, что герой якобы был под кайфом.

65

Церковь коренных американцев – религиозная конфессия, практикующая пейотизм.

66

Lawless — беззаконный (англ.).

67

Цитата из песни “Простые дары” (“Simple Gifts”). Написана в 1848 году Джозефом Брэкеттом.

68

Донован Филипс Литч (род. 1946) – шотландский музыкант, певец, автор песен.

69

Дословно – “горячий стол”, буфет с горячими закусками (ит.).

70

Пуна – высокогорное плато в Андах.

71

Объединенная церковь Христа – одна из протестантских общин США.

72

Моте – каша из маисовой крупы.

73

Чича – слабоалкогольный южноамериканский напиток, похожий на пиво.

Content

Джонатан Франзен
Перекрестки

Адвент

Пасха

Примечания