Келли Ламберт

Нейробиология здравого смысла

Правила выживания и процветания в мире, полном неопределенностей

Kelly Lambert

WELLGROUNDED

The Neurobiology of Rational Decisions

Published with assistance from the Mary Cady Tew Memorial Fund

Перевод с английского Валентины Феоклистовой

Научный редактор: П. А. Зыкин, кандидат биологических наук, доцент (Санкт-Петербургский государственный университет, биологический факультет, кафедра цитологии и гистологии, лаборатория функциональной нейроморфологии)

© Kelly Lambert, 2018

© Феоклистова В. М., перевод на русский язык, 2020

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа «Азбука-Аттикус», 2020

КоЛибри®

* * *

Интригующая книга, своевременное руководство по тому, как не попасть в ловушку опасных «мозговых пузырей».

Кэтрин Эллисон, лауреат Пулитцеровской премии по журналистике

Потрясающее исследование, написанное одним из немногих ученых, кто прекрасно понимает, как результаты их научной работы могут быть применимы в реальном мире и почему это так важно, и, что еще более ценно, способен объяснить сложные вещи доступно и увлекательно.

Пол Рейберн, лауреат Mom’s Choice Award, обладатель золотой медали National Parenting Publications

Эта книга, написанная легким языком и поражающая внушительной доказательной базой, содержит множество глубоких прозрений относительно человеческого поведения.

Питер Стерлинг, нейробиолог, профессор неврологии

Автор обладает настоящим даром популяризации сложных научных концепций и навыком построения интересного и убедительного рассказа на основе многослойных исследовательских данных.

Дональд Штейн, директор Лаборатории исследования мозга Университета Эмори

Доктору Крейгу Ховарду Кинсли (1954–2016), коллеге, другу, энтузиасту знаний

Его страсть к поведенческой нейронауке продолжает вдохновлять бывших коллег и студентов. Несомненно, она влияет и на мои мысли о чудесах мозга

Введение

В XVIII веке британские торговцы увлеклись новой возможностью «зарабатывания» денег. Созданная парламентом в 1711 году Компания Южных морей (South Sea Company) должна была наладить торговлю с испанской частью Южной Америки. Появление финансовых рынков позволило воспользоваться новым способом возвращения инвестиций. Если в недалеком прошлом приобретение ресурсов было напрямую связано с вложением личных затрат, обычно задействующих физический труд, то новые финансовые вложения и рыночные схемы, казалось, позволяли обойтись без таковых. Меньше работы, больше денег – идеально! Через несколько лет Компания Южных морей приобрела мощное корпоративное влияние, а ее рыночная капитализация, то есть общая стоимость акций, превысила 200 миллионов фунтов стерлингов.

В период вроде бы очевидного успеха Компании Южных морей некто Арчибальд Хатчесон, опытный юрист и экономист, обнаружил у нее проблему, которую он назвал «вздутием» (bulge). Он предупредил инвесторов, что оценка стоимости этой акционерной компании нереалистична, а ее внутренняя ценность раздута. Как выяснилось, Арчибальд действительно кое-что обнаружил. Необоснованный ажиотаж вокруг явного успеха Компании Южных морей привел к возникновению того, что он позднее описал как финансовый пузырь. Отсутствие у совета директоров компании необходимого опыта в итоге привело к тому, что в 1720 году пузырь лопнул, и произошел первый международный биржевой крах[1].

Перенесемся на три века вперед в настоящее время. Мы видим, что биржевой крах по-прежнему угрожает даже смелому новому миру финансовых рынков. Еще в 1996 году Алан Гринспен, тогдашний председатель совета директоров Федеральной резервной системы США, предупреждал, что иррациональное изобилие, сходное с тем, что наблюдалось во время краха Компании Южных морей, искусственно повышает номинальную стоимость активов, приводя к ложным допущениям относительно их истинной внутренней ценности[2]. Но это не остановило чрезмерного вздутия внутренней ценности объектов недвижимости в Соединенных Штатах, которое в 2006 году достигло пика и привело к тому, что два года спустя пузырь недвижимости лопнул. Получается, что во избежание финансовых пузырей, приводящих к краху финансовых рынков, необходимо поддерживать тесную связь между реальной и воспринимаемой стоимостью активов.

Как специалист по поведенческой нейронауке я постоянно отслеживаю тенденции, которые определяют способы, с помощью которых млекопитающие ориентируются в сложной среде обитания для выживания и процветания в мире, наполненном бесконечными неопределенностями. Во что животные вкладывают время, энергию и ресурсы в условиях множественного выбора? Во многих отношениях наши «рынки» выживания сходны с финансовыми рынками. Мы ищем способы испытывать максимальные эмоциональные взлеты при минимальных эмоциональных вложениях аналогично желанию получать максимальные доходы при минимальных расходах. Кто собирается спорить с такой отличной формулой? Действительно, такие истории эмоционального успеха иногда кажутся слишком хорошими, чтобы быть правдой…

Мои научные изыскания, связанные главным образом с умными крысами, только подтверждают, что нашей системе нейронной обработки необходимо позволять поддерживать важные и многозначные связи с внешним миром. Если мозг или окружающая среда далеко отклоняются от своего естественного курса, то эта изящная и сложная система становится шаткой и нуждается в повторной калибровке для переустановки оптимальных базовых линий «мозг – поведение». Если потерять контроль над ситуацией, то мозг начнет устанавливать неверные ценности, давать неточные оценки поведения и окружающего мира – иногда с плачевным результатом. Вероятно, самым показательным примером такого эмоционального краха можно назвать прием психотропных препаратов. Достижение эмоционального пика отведено природой для укрепления самых ценных жизненных инвестиций, таких как еда, секс, социальные отношения и личностные достижения. Когда индивид нарушает важные модели поведения, принимая препараты для скорейшего достижения эйфории, он теряет способность оценивать реальную значимость внутренних ценностей естественных элементов окружающего мира. Подъем, обусловленный приемом препаратов, представляет собой олицетворение иррационального изобилия. Разумеется, последствия наступления зависимости более разрушительны, чем крах финансового рынка. В самых тяжелых случаях искаженная оценка, возникающая под воздействием таких препаратов, может привести к смерти. Такое искажение реальности представляет форму нейронной пропаганды, поскольку входящая информация о подлинной среде, от которой зависит наше выживание, изменяет свою оригинальную форму. Подобного рода искажение представляет собой предмет изучения в данной книге.

Когда отдача от инвестиций на финансовом или эмоциональном рынке кажется слишком хорошей, чтобы быть правдой, велика вероятность того, что это именно тот случай. В идеале мы сами корректируем эти искажения, или миниатюрные пузыри активов, чтобы перенастроить несовпадения между нашими усилиями и эмоциональной отдачей. Если новая диета не дает реальной потери веса, мы переходим на другую диету или просто перестаем следовать неэффективной. Таким образом, важно, чтобы наш прошлый опыт точно направлял будущий. Если мозговой пузырь приводит к искажению реальности, а это делает наши будущие решения ущербными, тогда и наше благополучие, в самом широком понимании, будет подвергаться риску.

Немалый «вклад» в такое искажение вносит популярность, звездность. Большие доходы, роскошный образ жизни и безоговорочное одобрение со стороны социума порой уводят знаменитого человека настолько далеко от реальности в любой ее форме, что нейронные сети начинают путаться в определении истинной внутренней ценности некогда безусловных жизненных активов, таких как отдых после трудового дня, налаживание полноценных социальных отношений и удовольствие от вкуснейшей маминой лазаньи. В лучах славы некоторые люди утрачивают способность настраивать нейронные реакции и реагировать на новые вызовы в жизни, что зачастую требует различных вмешательств.

Актер Морган Фримен, получивший несколько «Оскаров», прожил, как посчитали бы многие, «нормальную» жизнь, оттачивая свое актерское мастерство. Наконец, когда ему исполнилось 50 лет, он получил прорывную роль, которая буквально распахнула перед ним карьерную дверь и привела к огромному успеху. Несмотря на такой благоприятный поворот событий, Морган не начал вести звездную жизнь. Он вовремя понял, что необходимо перенастроить свои эмоциональные установки. Фримен построил дом в родном городе Кларксдейле, штат Миссисипи, где мог любоваться прекрасными южными видами, вести беседы с не избалованными славой друзьями, наслаждаться любимой южной кухней и слушать блюзы в баре, принадлежащем самому Моргану и его близкому другу. В таких условиях связи между окружающим миром и внутренним состоянием Фримена были более комфортными и менее навязанными, и это помогло ему избежать возникновения пузырей эмоциональных активов, которые, вероятно, лопнули бы, сделав его уязвимым для разных психических заболеваний. Для Моргана периодические поездки в Миссисипи представляют здоровый контраст с жизнью знаменитостей в таких мегаполисах, как Лос-Анджелес или Нью-Йорк[3]. Далее мы сравним этот здоровый подход к статусу знаменитости со стратегией Майкла Джексона, который раздувал свой мозговой пузырь звездности, создав самый фантастический особняк, какой только можно вообразить. Он назвал его Неверленд, или Волшебная страна. Кроме собственно дома в Неверленде у него был и зверинец с экзотическими питомцами, включая шимпанзе с пророческой кличкой Бабблз («Пузыри»)[4]. Образ жизни и ее итог у Моргана и Майкла совершенно различаются.

Независимо от нашего социального статуса, профессии или местонахождения, одной из определяющих сторон жизни можно назвать то, что она полна неопределенностей. Даже когда мы сознательно ведем не оторванный от реальности, самокорректирующийся образ жизни, мы встречаемся с бесконечным выбором и множеством решений. Когда в течение жизни мы принимаем решения, не всегда очевиден выбор с самой высокой отдачей. Наше важное и полное смысла взаимодействие с окружающим миром, наша жизненная предыстория создают инвентарь возможных реакций, так что мы увеличиваем свои шансы достигнуть желаемых эмоциональных результатов, а не двигаемся вперед к эмоциональному краху. На самом деле наш разум – это настоящий подарок природы за эффективное взаимодействие с изменчивым миром; вызовы и жизненный опыт буквально строят новые нейронные связи. Возможно ли, чтобы наше самое ценное достижение – способность мозга опираться на опыт реальной жизни и находить оптимальные решения – подрывалось неутолимым желанием найти кратчайший путь к жизненным благам?

На страницах этой книги мы сравним современный взгляд на процветание – получение ресурсов при минимальных энергетических затратах – с данными научного исследования, которое придает особое значение моделям поведения и образу жизни, связанным с богатейшими реакциями мозга. Есть сходство между обновлением биржевых индексов ценных бумаг и изменениями в нейронных связях – одном из самых ценных активов нашего мозга, который своевременно обновляет самую важную информацию об окружающем нас мире. Если и в самом деле существует расстыковка между общественными и нейронными взглядами на благосостояние, как мы можем выработать наиболее правильный взгляд на это понятие и получить максимальную отдачу от наших эмоциональных и физических инвестиций? Одновременно с поиском экологически устойчивого образа жизни, который поможет сохранить планету, мы также должны быть мотивированы на определение образа жизни, который поможет нам сохранить свое психическое здоровье и счастье. Такой образ жизни позволит понять, какие ответные реакции дают оптимальные результаты, настоящие и будущие. Немного забегу вперед: насколько мне известно, невозможно избежать столкновения с «вздутиями мозга», или эмоциональными пузырями, но если быть внимательными и слегка подкорректировать свой образ жизни, вы обретете способность в будущем застраховать себя от эмоциональных крахов и взрывов мозговых пузырей.

В следующих главах будут рассмотрены различные поведенческие реакции как с обычных, так и с неожиданных ракурсов. Для этого потребуется тщательно изучить мозг, поскольку современные эксперименты в нейробиологии подтвердили, что он представляет собой основу наших поведенческих, когнитивных и эмоциональных реакций. Хотя знаменитый философ Рене Декарт внес ценный вклад во многие научные области, его дуалистическое учение о том, что тело и разум представляют отдельные независимые субстанции, не принимается современными нейробиологами и врачами-психиатрами[5]. Таким образом, в этой книге, далекой от дуалистического подхода, обсуждение ответных реакций мозга будет сведено к обсуждению ответных реакций в целом. Это похоже на заглядывание под капот автомобиля для определения того, как двигатель влияет на поведение машины на дороге[6]. Наполненный смыслом, основанный на реальности опыт позволяет мозгу сохранять надежные фильтры для определения оптимальных жизненных результатов; и эти фильтры будут гарантировать, что наши взлеты основаны на рациональных решениях, а не на иррациональном изобилии. Какой бы соблазнительной ни казалась сказочная богатая жизнь, вы узнаете, что мозг извлекает пользу из реального жизненного опыта точно так же, как желудок перерабатывает настоящую еду, а легкие – чистый воздух. Несмотря на тот факт, что порой на короткое время неплохо уйти от реальности, лучший совет, который я могу дать: смотри на вещи реально!

1

Контингентные расчеты мозга

Секрет нашего успеха

Контингенция (англ. contingency): будущее событие или обстоятельство, которое может произойти, но не может быть предсказано определенно[7], [8].

Человеческий мозг уникален по своей сложности и умениям. Но почему же он нередко слетает с катушек? Часто мы предсказываем один результат, а когда наш контингентный, или вероятностный, расчет оказывается неверным и мы не получаем желаемого, нас постигает разочарование. Почему, имея такой замечательный орган, люди, подобные Майклу Джексону (см. введение), которые располагают колоссальными ресурсами, принимают решения, приводящие их к краху? Когда очевидно, что болезнь уже вторглась в организм, мы принимаем меры, чтобы избавиться от угрожающего жизни фактора. Искаженная реальность или неврологические заболевания порой проникают в наши нейронные сети и подрывают способность к выживанию. Такое состояние часто маскируется популярностью или привилегиями, бедностью, религией, политикой или даже приемом лекарственных препаратов – любой способ деформации восприятия реальности становится самым страшным тихим убийцей. Опасное искажение реальности – одно из наиболее разрушительных последствий заболеваний, которые мы относим к разряду психических.

В современных западных обществах представление о благосостоянии и земных благах, сулящих роскошное окружение и различные сервисы, минимизирующие физический труд, может попросту подавить нейронные функции. Настало время пересмотреть наше представление о благосостоянии с точки зрения функционирования здорового мозга. Хотя мы начнем эту главу с обсуждения важного генетического фундамента нашей впечатляющей нервной системы, нам все-таки придется заглянуть и за пределы генома в мир, с которым мы взаимодействуем практически ежедневно. Наша способность ориентироваться и выживать в постоянно меняющемся мире требует такой нервной системы, которая в состоянии меняться вместе с ним. Поэтому мы можем поддерживать мозг в рабочем состоянии, помогая ему нейронными ресурсами в противоположность финансовым, только оставаясь ориентированными на окружающий мир.

Активное взаимодействие с внешней средой сохраняет наш опытный ресурс на здоровом уровне, способствуя нейронному процветанию в виде ощущений компетентности и успеха. Когда 16-летний школьник из Флориды Бенджамин Стерн, участвовавший в популярном телешоу «Аквариум с акулами»[9], получил инвестиции от Марка Кьюбана, владельца баскетбольной команды Dallas Mavericks, он заявил: «Это похоже на выигрыш в лотерею. Только лучше, потому что ты это заработал!» В соответствии с моей интерпретацией трудов по нейронауке, этот добытый тяжелым трудом предпринимательский опыт подростка представляет один из самых успешных моментов в деятельности мозга – результат контингентного, или вероятностного, расчета. Он начал работать в 14 лет, поэтому смог запустить свой бизнес – производство водорастворимой упаковки для шампуня, что положило бы конец использованию пластиковых бутылочек, которые каждый год формируют горы мусора[10]. Такие живущие в реальности люди накапливают ценную информацию и опыт, и это позволяет им максимально точно вычислять вероятности и достигать желаемого результата.

За пределами генома

Немногие научные открытия могут сравниться по важности с расшифровкой генома человека. Когда летом 2000 года на знаменитой пресс-конференции президент США Билл Клинтон объявил, что геном человека расшифрован, не только в зале, но и во всем научном сообществе ощущалось заметное волнение. «Это самая важная, самая удивительная карта, когда-либо созданная человечеством… Человечество стоит на пороге овладения новой силой исцеления», – с гордостью заявил Клинтон, сообщая эту потрясающую новость[11].

Без сомнения, расшифровка конечной последовательности трех миллиардов пар нуклеотидов, служащих строительными блоками для человеческой ДНК, – самое амбициозное научное достижение в истории. По мнению некоторых, оно даже затмило высадку человека на Луну. Теперь в распоряжении научного сообщества появились данные о секвенировании приблизительно 23 000 генов, служащих шаблоном для человечества. Это достижение открыло формулу жизни или, скорее, формулу человеческой природы.

Но действительно ли это так? Через десять с лишним лет после того заявления ученые разных биомедицинских дисциплин признали, что выгоды от этого научного прорыва реализовались гораздо медленнее, чем ожидалось вначале. Хотя биологические науки явно выиграли от расшифровки генома и наметился прогресс в таких областях, как генетическое секвенирование, в клинической медицине польза оказалась гораздо менее ощутимой. Несмотря на то что ученые определили специфические гены, ответственные за развитие заболеваний, сегодня, по прошествии многих лет, лечение упомянутых президентом Клинтоном болезней все еще находится в стадии разработки. После того как волнение улеглось, стало очевидно, что формула человеческой природы гораздо сложнее той, что может быть передана последовательностью нуклеотидов, определяющих гены. Расшифровка последовательности в цепочке ДНК была, несомненно, важна, и нельзя отрицать ее научную значимость, но в то же время стало ясно, что эта цепочка представляет только один компонент формулы жизни.

Очевидно, необходимы дополнительные важные ингредиенты для определения природного рецепта рождения человека, которые позволят больше узнать о том, какие специфические нуклеотидные последовательности отвечают за здоровую и счастливую жизнь. Цель этой книги – сфокусировать внимание на работе высшего достижения эволюции, человеческого мозга, и на вопросах о том, как он определяет оптимальные действия для достижения желаемых результатов, связанных со здоровьем и выживанием. Исследуя различные реакции мозга, мы подойдем ближе к пониманию особенностей человеческого успеха. С улучшением понимания усиливается ответственность за то, как в течение жизни мы обращаемся с собственным мозгом. Накапливая больше информации об оптимизации работоспособности, мы лучше подготавливаемся к тому, чтобы противостоять психическим заболеваниям и избегать опасностей, связанных с образом жизни и окружающей средой. По мере создания собственного эмпирического резерва, или контингентного капитала (англ. contingency capital), позволяющего нам жить более полной жизнью, мы также начинаем лучше понимать связи между нашими действиями и их последствиями. Например, богатый прошлый опыт общения с собаками подскажет вам, как вести себя с незнакомой собакой, которая подошла к вам и вашему той-пуделю в парке.

Не все вероятностные стратегии информативны и продуктивны. Карикатурист XX века Руби Голдберг создавал замечательные рисунки невероятно сложных изобретений, которые позволяли бы нам без усилий производить самые элементарные действия, например прихлопывать мух. В изобретении Голдберга «Автоматическая салфетка» желаемый результат – вытирание лица во время еды – достигался сложной последовательностью событий, зависящих от нескольких отдельных действий (см. рис. 1). Такой процесс, представленный в виде карикатуры, действительно выглядел комично. Однако в реальной жизни, избегая более традиционных реакций, которые могут привести к намеченным результатам, мы все чаще отказываемся от контроля над нашими жизненными контингенциями, или альтернативами. Не сможет ли использование такой хитроумной автоматической салфетки привести к тому, что человек разучится самостоятельно вытирать лицо, когда подобного изобретения не окажется под рукой? Если бы мы зависели от человека, который выгуливает собак, то в случае с упомянутым той-пуделем смогли бы мы эффективно отреагировать на появление злой собаки? Наша способность производить достаточно точные вероятностные расчеты устаревает и искажается по мере того, как мы избираем кратчайшие пути и предпочитаем пассивные реакции, приводящие к желаемым результатам. Учитывая, что мы должны уметь делать точные предсказания, нам совершенно необходимо любой ценой избегать устаревших вероятностных расчетов, выдаваемых нейронными сетями.

Рис. 1. Передача вероятностных, или контингентных, расчетов. Карикатурист XX века Руби Голдберг развлекал публику, изображая ситуации пассивного отклика для решения различных рутинных задач – например вытереть лицо салфеткой, прихлопнуть муху или выдавить пасту на зубную щетку. Хотя создание подобных сложных конструкций вместо элементарного ответного действия – простого вытирания лица салфеткой – кажется странным (как показано на этой карикатуре), люди постоянно изобретают способы избегания обычных действий для получения важных ресурсов, необходимых для их благополучия. Интересно, не разрушат ли в будущем такие пассивные отклики способность человека принимать умные решения и выдавать эффективные реакции? © TM Rube Goldberg Inc.; rubegoldberg.com

В этой книге будет обсуждаться важность прошлого опыта по предсказанию неопределенных жизненных результатов, или жизненных контингенций. Все более очевидно, что происходящее в нашей жизни часто зависит от тех действий, которыми мы руководствуемся на основании собственного опыта. Отличаясь от элементарных вероятностных расчетов, хорошо настроенные контингентные расчеты требуют от нас личной заинтересованности и участия. Прошлый опыт становится настоящим компасом, позволяющим пройти через те неопределенности, с которыми мы сталкиваемся в жизни. Для предсказания продолжительности жизни демографической группы нужно иметь достаточно данных, чтобы создать точные таблицы дожития[12]; но лишь опираясь на собственный опыт, основанный на прошлых результатах, можно определить, получится ли завязать дружеские отношения или подойдет ли выбранная программа обучения для достижения карьерного успеха. Другими словами, когда мы обращаем внимание на прошлый опыт, наш поведенческий выбор становится более обоснованным. Благодаря жизненному опыту накапливается контингентный капитал, который помогает рационально планировать последствия и защищает от иррационального избытка, способствующего возникновению мозговых пузырей. А они достаточно часто сопровождаются эмоциональным крахом (см. рис. 2).

Рис. 2. Разрывая мозговой пузырь. С помощью настоящего контингентного тестирования важно удалять мозговые пузыри до того, как они исказят реальность настолько, что это приведет к развитию психического заболевания

Расшифровывая мозг

Долгое время мозг оставался крепким орешком. Ирония метафизической загадки состояла в том, что только мозг мог декодировать мозг. Уже триста лет назад люди, вероятно, считали, что расположенный в голове орган отвечает за поведение человека. Если окружающие замечали странности в поведении человека, лекарь просверливал в его черепе отверстие, то есть проводил трепанацию, якобы выпуская наружу вредных «духов». Несмотря на достаточно ранний старт, прогресс в изучении мозга шел очень медленно. Многие научные дисциплины интересовались изучением мозга и его функционированием, включая философию, биологию, психиатрию, психологию и нейробиологию (мы перечислили лишь некоторые), но прогресс в этой области, вероятно, замедлялся присутствием на этой кухне слишком большого количества академических поваров, каждый со своими рецептами и взглядами.

Сейчас, возможно, многие из вас подумают: подожди-ка, но ведь мы уже многое знаем о мозге, и мы располагаем этой информацией достаточно давно. В конце концов, еще в IV веке до н. э. Гиппократ вполне красноречиво и кратко перечислил функции мозга, написав в одном из трудов:

Люди должны знать, что только из мозга исходят радость и восторг, веселье и спортивные игры, печаль и горе, уныние и стенания. Посредством этого мы приобретаем мудрость и знание, мы видим, слышим и понимаем, что безобразно и что красиво, что есть зло и что есть добро, что сладко, а что горько… Посредством этого органа мы сходим с ума и бредим, нас атакуют страхи и ужасы… Все эти чувства мы испытываем через мозг, когда он не здоров… И поэтому я стою на том, что мозг является в человеке величайшей силой[13].

Соглашусь, что для своего времени это было невероятно глубокое утверждение, и я ежегодно цитирую его на первой странице своего учебного курса по клинической неврологии. Хотя это заявление содержательно, оно далеко не полное, и в нем не хватает полезной информации о том, как поддерживать здоровье мозга с его способностью оптимизировать возможности. Что может исказить «мудрость и знание», о которых говорил Гиппократ? И какие факторы заставляют здоровый мозг «сходить с ума и бредить»? Нейробиологи до сих пор ищут ответы на эти вопросы.

С другими органами человеческого тела дела обстоят намного проще. Вплоть до XVII века строились предположения о том, как функционирует сердце человека, считалось, что это местоположение сознания, но ответ был дан Уильямом Харви, который определил его как насос для прокачивания крови через тело[14]. Благодаря этому базовому пониманию в области сердечно-сосудистой медицины были совершены многие открытия и найдены новые способы лечения. Большую половину XX века Фрейд и его ставшие популярными субъективные идеи морочили людям голову своими фантазийными теориями о бессознательных мотивах, суперэго и психосексуальных ступенях развития, которые не очень-то подходили для эмпирических научных исследований. И все же в XIX веке в изучении мозга были сделаны открытия. Научному сообществу представили красивые и замысловатые клетки и сети, а также дали важные подсказки об их сложных механизмах работы. Были присуждены Нобелевские премии за определение этих ключевых структур и элементов, но полная картина самой важной и главной задачи этого органа оставалась расплывчатой.

Однако в то же время появились заметные проблески в знаниях об основных средствах и функциям мозга. Зародившаяся в начале XX века новая дисциплина – физиология бихевиоризма – не только описала регулирование основных физиологических систем, но и открыла перед энтузиастами новые возможности[15]. В научной литературе появились серьезные работы пионеров в области бихевиоризма Ивана Павлова, Джона Б. Уотсона, Эдварда Ли Торндайка и Б. Ф. Скиннера. Учитывая, что реальное участие мозга в этих уникальных поведенческих исследовательских программах не упоминалось, то и связь между мозгом и поведением зачастую игнорировалась этими пионерами, особенно Скиннером. Даже сегодня, когда бихевиористические исследования стали более глубокими и детальными, а технологии в нейробиологии позволяют исследователям заглянуть в каждый уголок и закоулок мозга, его истинная идентичность покрыта тайной. Позже мы еще вернемся к проницательным открытиям пионеров бихевиоризма и стратегически рассмотрим их в контексте нейробиологии, чтобы получить ценные подсказки о самых важных функциях мозга.

Отсутствие понимания результата работы мозга и его функций наиболее заметно в области психических заболеваний. В то время как технологический прогресс способствовал успехам в лечении почти во всех медицинских областях, с психическими заболеваниями дело обстоит иначе. Мне всегда неловко, когда я читаю лекцию о развитии методов лечения психических расстройств, потому что отсутствие прогресса печально сказывается на судьбах людей, страдающих от подобных заболеваний. Томас Инсел, бывший директор Национального института психического здоровья США, отметил, что, хотя медицинское сообщество и может праздновать радикальное снижение заболеваемости от основных болезней (например, смертность среди детей с диагнозом лейкемия за последние полвека снизилась на колоссальные 85 %, а затрагивающая большую часть населения планеты смертность от сердечно-сосудистых заболеваний снизилась на 63 %), с психическими заболеваниями ситуация не столь радостная[16]. Высока частотность большого депрессивного расстройства, которое ассоциируется с сильной эмоциональной болью и значительными личностными и социальными затратами. По данным Всемирной организации здравоохранения, у депрессии незавидный статус, это серьезное заболевание, лишающее человека трудоспособности[17]. Я часто говорю своим студентам, что отсутствие прогресса в лечении психических заболеваний недопустимо. Если мы хотим, чтобы появилась надежда на радикальное изменение ситуации с психическими расстройствами, мы должны проявить больше стратегической мудрости в попытках расшифровать мозг и его самые важные функции.

Уникальные поведенческие приложения мозга

Сердце гоняет кровь, легкие качают воздух, желудок перемешивает пищу, а мозг не просто выполняет функцию насоса. Полагаю, можно утверждать, что мозг гоняет ионы и нейрохимические вещества, но в таком описании будет не хватать грамотного определения его самых важных функций. На самом деле мозг функционирует на разных уровнях, в том числе он управляет насосами, что позволяет сохранять жизнеспособность организма. В случае прекращения работы мозга врачам, чтобы избежать летального исхода, приходится подключать человека к системе искусственного поддержания жизни. Но помимо физиологических основ, у мозга млекопитающих припрятано еще несколько козырей. Например, человеческий мозг задействует 86 миллиардов нервных клеток, что позволяет ему дирижировать стратегическими движениями и сложными формами поведения, которые на многих уровнях увеличивают шансы человека на выживание.

Сложное поведение, возможно самый уникальный продукт мозга, отличает млекопитающих от их кузенов-рептилий. Хотя популярный рекламный персонаж геккон – эмблема страховой компании Geico – производит впечатление разумного, поскольку советует, как лучше сделать страховое вложение, рептилии в реальном мире демонстрируют очень простые поведенческие реакции и ориентируются в своей среде обитания благодаря врожденным рефлексам. Положите ящерицу перед зеркалом, и она, повинуясь рефлексу, начнет нападать на собственное отражение, поскольку это пресмыкающееся неспособно верно оценивать окружающую среду и понимать, что ее атаки не имеют смысла. Когда на эволюционной сцене появились млекопитающие, мозг вложился в недвижимость и орудия труда, приобрел новые формы поведения и научился принимать решения в режиме реального времени, что до максимума повысило шансы на выживание. Учитывая, что примерно 84 % из более 20 000 генов в геноме человека сосредоточены в мозге (который потребляет до 20 % ресурсов организма, но при этом составляет лишь 2 % веса тела), почти не остается сомнений, что мозг – неотъемлемый компонент формулы, или шаблона, человечества[18].

Как специалист в области поведенческой неврологии, почти три десятилетия занимающийся преподаванием и проведением исследований, я часто задумываюсь о том, почему для раскрытия тайн мозга потребовалось так много времени. Как упоминалось, еще со времен древних греков люди изучали функции мозга, однако реальный прогресс в этой области, как правило, оказывался случайным. Хотя в области нейробиологии был достигнут выдающийся прогресс, эти разработки следует оценивать в разных ситуациях и у разных биологических видов, чтобы вычленить важную информацию, понять схемы функционирования мозга и научиться эффективно лечить психические заболевания. Мозг существует не в вакууме; поэтому понимание того, как мозг влияет на поведение в тех или иных ситуациях, даст ключ к пониманию эффективности его функций. Подобно кардиологу, рекомендующему аэробную нагрузку для лечения больного сердца, человеку для поддержания психического здоровья нужно практиковать надлежащие образцы поведения. Но какие же это практики?

Важность поведения для психического здоровья стала еще больше понятна, когда мы с моими студентами разработали модели поведения для грызунов, требующие определенных поведенческих стратегий, которые помогают справляться со стрессом, предвестником многих психических расстройств. В одной поведенческой модели, которую мы назвали модель вознаграждения за усилия, крысы, чтобы заработать лакомство, должны были затратить некоторые физические усилия. В частности, группа обучаемых на результат крыс за этими стратегическими действиями проводила всего шесть минут в день. Их выпустили в лабораторные «поля» на поиски желанных хлопьев Froot Loops, чтобы таким образом выстроить связь между действием (копанием) и результатом (поеданием вкусных хлопьев). Этот результат показал, что по сравнению со своими собратьями, которые не имели обусловленного поощрения и получали лакомство без каких-либо усилий, работающие крысы улучшили свою эмоциональную устойчивость и обрели способность в трудные времена быстрее восстанавливаться. Такая способность может стать мощным буфером, спасающим от развития такого психологического заболевания, как депрессия. Эта модель для грызунов напоминает нам о важности создания прочных ассоциаций между действиями и последующим результатом[19].

На протяжении эволюции человека отношения между нашими действиями и последствиями с точки зрения выживания изменились кардинальным образом. Наши предки должны были оставаться предельно внимательными к ответным реакциям, которые либо помогали добывать ресурсы, либо давали возможность избежать опасности; в современном мире такие действия во многих, но не во всех областях стали менее значимыми. Попробовать новую, возможно, ядовитую еду, перенести стоянку в незнакомое место или поохотиться на опасное животное и добыть себе кусок мяса на обед – на смену этим решениям пришли другие: какую еду заказать навынос, какие песни загрузить в плейлист и твитнуть ли сообщение о новых социальных поражениях своих друзей. Разумеется, в нашем мире еще сохранились районы, где для выживания требуется достаточно высокий, а то и максимальный уровень бдительности, но все же сценарий развития человечества изменился в сторону обществ большого изобилия. Учитывая, что в целом мозг остался таким же, каким был у предков, стоит задуматься о последствиях этих радикальных перемен и о том, влияют ли эти перемены на рост числа психических заболеваний.

Если мы перестанем об этом думать, то не нужно будет удивляться, что секвенирование генома идет слишком медленно, чтобы можно было помочь страдающим психическими расстройствами. Помимо неврологических заболеваний, таких как болезнь Альцгеймера или Паркинсона, ответственность за которые возлагают на модифицированные белки и нейрохимические вещества, психические заболевания (шизофрения, депрессия, тревожные расстройства и т. д.) можно считать связанными с множественными факторами, и вряд ли они зависят от единственного гена, ответственного за производство конкретного белка. В своем нынешнем состоянии секвенированный геном можно сравнить с картой, на которую нанесены улицы и магистрали, но отсутствуют пункты назначения, такие как города или государства, и нет ландшафта – гор, океанов, рек, пустынь или лесов. Эту карту нужно дополнять этими интересными объектами, чтобы максимально увеличить ее ценность. Соответственно, прежде чем мы сможем заняться разработкой генетических методов лечения психологических заболеваний, таких как обсессивно-компульсивное расстройство или депрессия, геном человека, сравнимый с картой человеческого мира, должен быть совмещен с нейронными и поведенческими функциями и связанными с ними эмоциями и мыслями.

Запуск в 2007 году гарвардским генетиком Джорджем Чёрчем амбициозного проекта «Личный геном» (Personal Genome Project) стал положительным шагом в направлении нанесения на карту генома важной информации. В то время как первый расшифрованный геном человека обошелся Национальному институту здоровья в 3 миллиарда долларов, сегодня стоимость подобной операции значительно снизилась и составляет чуть больше тысячи долларов. Цель проекта «Личный геном» – расшифровать геном тысяч людей, получив от каждого волонтера образец крови, слюны и клеток кожи, а также, что актуально для ученых, информацию о поведении и образе жизни. Эти данные помогут составить более точную карту влияния генов на поведение и определить специфические гены в контексте переменных определенного образа жизни, которые могут представлять самый большой риск для человека. Как только эта информация будет получена, системный анализ поведенческих функций значительно увеличит ценность этих гигантских объемов персональных данных[20].

Чтобы не отстать от медицинского прогресса и улучшить меры профилактики и лечения психических заболеваний, необходимо систематически исследовать поведение, чтобы дополнить ценной информацией таблицу психического здоровья. Способность мозга обрабатывать данные о взаимоотношениях между нашими действиями и их последствиями – важная поведенческая стратегия для выживания и личного успеха. В научной литературе для обозначения отношения между поведением и его последствиями используется термин контингенции действия-результата (action-outcome contingencies) и контингенции реакции-результата (response-outcome contingencies). В этой книге я буду использовать оба термина. Независимо от специфичности термина, вычисление вероятности желаемого результата важно во многих областях психического здоровья и нейробиологии. Одна важная область – это увлекательное и получившее весьма широкое определение поле нейроэкономики. Стоит ли сделать еще одну ставку за игровым столом в «двадцать одно» или уйти с имеющимся выигрышем? Продать дом сейчас или подождать повышения цен на рынке недвижимости? Записать малыша Бобби в детскую бейсбольную команду или подождать, пока он подрастет? Способность поддерживать здоровье наших вероятностных, или контингентных, калькуляторов (contingency calculators), чтобы реагировать на неопределенности жизни, исходя из собственных стратегических интересов, важна для психического здоровья и благополучия и может считаться одной из самых важных функций мозга. Сердце качает кровь, легкие качают кислород, а мозг прокачивает вероятности, или контингенции, чтобы выдавать наиболее адаптивные поведенческие реакции.

Скрытые вероятности

В природе маскировка помогает выживать множеству существ. Мотылек, сливающийся с корой дерева, и насекомое, похожее на веточку, выработали важные адаптации, способствующие выживанию и защите от хищников. Однако, если определенные факторы маскируют вероятностные результаты и важные причины целевых результатов становятся неочевидными, такая ситуация грозит упущением возможности обучения. Если поедание определенных ягод вызывает недомогание – мы должны об этом знать; если определенная мимика отталкивает от нас потенциального друга – мы должны об этом знать; если некая специфическая научная стратегия ведет к провалу теста – мы должны об этом знать. Владение точной, в реальном времени, подлинной информацией об эффективности наших реакций исключительно важно для поддержания точности вероятностных калькуляторов мозга.

Хотя мы стремимся приумножать собственные возможности – скорость, силу, знания, – похоже, нас не очень беспокоит, когда мы нарушаем точность оценки своих контингентных процессоров. Часто, вместо того чтобы разобраться, почему наши решения привели к провалу, мы сразу исключаем собственную ответственность и ссылаемся на другие факторы, например некомпетентность коллеги, болезнь или элементарное невезение. Защищая своих детей, мы скрываем от них истинные причины успехов и неудач и говорим, что проигравших не бывает или что не стоит обращать внимание на приятеля, который всегда побеждает в эстафете. Обеспеченные люди нанимают других людей (например, финансовых инвесторов, дизайнеров интерьера, личных тренеров), чтобы те стратегически переадресовали им вероятности. Так они позволяют атрофироваться собственным калькуляторам контингенций. Но, возможно, хуже всего то, что, якобы помогая некоторым людям приобрести психическую компетенцию или психическое здоровье, этим уязвимым людям прописывают лекарства, которые зачастую просто маскируют вероятности, или контингенции, реального мира и делают их чувства более управляемыми. Самый трагический момент в укрощении поведенческих и эмоциональных реакций, рассматриваемых как неприемлемые, – массовое применение в середине XX века фронтальной лоботомии. Такие операции полностью купировали важные контингентные процессоры мозга. Возможно ли, что некоторые наши подходы к лечению психических заболеваний будут с такой же легкостью восприниматься как методы, которые вызывают психические заболевания в силу их маскирующих вероятности воздействий? И разве такая логика мышления может объяснить, почему поведенческая и когнитивная терапия, которая фокусируется на способности пациента осуществлять контроль над желаемыми и аутентичными контингенциями действие-результат, оказывается успешной, часто достигая 100-процентного показателя, причем без побочных эффектов? Ответ – ДА.

Точные контингентные калькуляторы камуфлируются неверно определяемой взаимосвязью между действиями и результатами. Обычно это происходит, когда результат чрезвычайно важен для человека, и поэтому он, отчаянно стараясь проконтролировать его, придумывает ошибочные причинные действия. Меня всегда поражало, почему такой сложный с когнитивной точки зрения орган, как мозг, делает вывод, что, если надеть определенную пару носков или дотронуться до отдельных частей тела в нужной последовательности, то это может повысить шансы на отличный пас или идеальную подачу в бейсболе. Тем не менее трудно не заметить почти в каждом профессиональном бейсбольном матче эти ложные контингенции, известные как суеверия. Я говорю об этом не для того, чтобы поддразнить бейсболистов, – мы все склонны к подобным предрассудкам: используем для выполнения тестового задания «заветную» ручку или надеваем на собеседование «счастливое» нижнее белье. Пока такое поведение ситуативно обусловлено и не подменяет реальных действий, ведущих к желаемому результату (бейсбольные тренировки перед грядущим сезоном, подготовка к итоговому экзамену, изучение компании перед предстоящим собеседованием), оно не представляет угрозы для психического здоровья.

Если предметом особой гордости человеческого мозга можно назвать способность без особого напряжения оценивать потенциальный результат реакции, чтобы выбрать наиболее подходящий вариант, тогда самый здоровый мозг – тот, который продолжает контролировать подобные вероятности в течение всей жизни. Мозг, «приземленный» и способный истолковывать самые важные аспекты ситуации, а значит, подбирать самые подходящие прошлые контингенции, чтобы принять наиболее информированное решение, обладает самыми впечатляющими калькуляторами вероятностей. Вместо того чтобы убегать от неудач, избегать или отрицать их, нам обязательно нужно анализировать неизбежные ошибки. Так, футбольная команда разбирает закончившуюся игру, пытаясь определить стратегические реакции, которые приведут к желаемому результату в последующих играх. Опыт своих неудач порой даже более важен, чем опыт собственных успехов, поскольку неудачи дают более существенную информацию для перенастройки контингентных калькуляторов.

Эми Бастиан, глава Лаборатории анализа движения при Медицинской школе Университета Джонса Хопкинса, обнаружила, что распознавание мозгом моторных ошибок крайне важно для реабилитации после инсульта. Этот эффект она назвала обучением за счет ошибок. Походка пациентов, у которых после инсульта была парализована одна сторона тела, как правило, была неуверенной, поэтому паттерн их ходьбы был крайне неэффективным. Команда Бастиан решила разделить беговую дорожку на две полосы, чтобы запрограммировать скорость ходьбы отдельно для каждой ноги и ускорить реабилитацию парализованной ноги. Но, внося небольшие корректировки и предлагая пациентам делать более короткие или, наоборот, более широкие шаги, чтобы исправить походку больных, врачи не получали ощутимых результатов. Возможно даже, что попытки команды помочь пациентам избежать ошибок и падений приводили к противоположным результатам. Но когда ученые настроили беговую дорожку на преувеличение асимметричности походки и вынудили пациентов совершать больше ошибок при ходьбе, тогда их нервная система начала сама вносить необходимые коррективы, отчего их походка становилась более уверенной. В недавнем выступлении на заседании Общества нейробиологов Бастиан подчеркнула важность обладания собственным механизмом «корректировки ошибок» для таких пациентов, благодаря которому удается улучшить походку. Таким образом, мозг должен осознавать ошибку в поведенческой модели, чтобы осуществить нейронную коррекцию и восстановить симметричность походки. Хотя это весьма специфическая форма поведенческого продукта, она вызывает озабоченность, ведь мы стремимся замаскировать ошибки собственных детей, когда те приобретают новые навыки[21].

Математика не нужна

Пусть такие термины, как вероятность, или контингенция, и калькулятор отсылают к теории вероятности и уравнениям, совсем не обязательно обладать математическими способностями, чтобы точно просчитывать альтернативные сценарии. Наш мозг производит физические расчеты всякий раз, когда мы ловим мяч, перепрыгиваем через барьер или делаем взмах клюшкой для гольфа. Выполняя подобные действия, мы чаще всего даже не осознаем сложность уравнений, прокручивающихся в нашей голове. Впрочем, нас это вполне устраивает, поскольку после закрепления навыка мы выполняем соответствующие действия почти без усилий. Люди, которые всегда предварительно разведывают обстановку и исследуют различные результаты, создают внушительные хранилища вероятностей, или капитал контингенций (contingency capital), которым они воспользуются в будущих неопределенных ситуациях.

Разумеется, если человек обладает математическими способностями, то они пригодятся, когда контингенции затронут действия других людей. Лауреат Нобелевской премии математик Джон Нэш выдвинул теорию равновесия, согласно которой самые успешные социальные решения учитывают вероятные действия других людей. В байопике о Нэше «Игры разума» его теория сводится к тому, что, если все мужчины в баре пригласят на свидание «самую популярную» женщину, они заблокируют действия друг друга. В таком случае самым разумным будет пригласить менее популярную женщину и избежать отказа. Это упрощенный пример (и далеко не самый политкорректный), но он демонстрирует идею Нэша о стратегических реакциях, осуществляемых через гиперосознание вероятностей. Нэш подверг собственные контингенции последнему испытанию, отказавшись от традиционных нейролептических препаратов после того, как у него диагностировали шизофрению. Более того, он продолжил работать в Принстонском университете, решая свои любимые теоремы, которые помогали ему сохранять во время работы душевное равновесие. И когда среди страшных галлюцинаций и ложных представлений возникал разумный Джон Нэш, он все лучше видел разницу между воображаемыми и реальными контингенциями реакции-результата[22]. Таким образом, чтобы улучшить расчет вероятностей, вовсе не обязательно иметь математические навыки; знание математики или статистики может служить своего рода «протезом контингенции», который облегчит самые сложные вероятностные расчеты. Однако для предсказания будущих результатов совершенно необходимо содержать в порядке соответствующий контингентный капитал. Этого можно добиться только постоянным взаимодействием с окружающими людьми и средой. Вместо того чтобы заучивать формулы вероятности, полезнее тратить время на то, чтобы проживать жизнь максимально полно! Быть увлеченным и активным, раздвигать границы мира и узнавать новое – все это исключительно важная подготовка к установлению и точной настройке вероятностных калькуляторов, которые отличают людей от других умеющих приспосабливаться млекопитающих.

Успех обеспечен! Так ли это?

Многие виды животных обладают способностями, которые превосходят способности человека. Собака может учуять запах другой собаки еще до того, как та появится в поле зрения, пчела различает оттенки света, которые глаза человека даже не определяют, а змея чувствует тепловое излучение жертвы, которое человек способен обнаружить только с помощью специальных приборов. В том, что касается сенсорного восприятия, человек во многом уступает другим живым существам. Однако животные не могут соревноваться с тонкими когнитивными способностями человека. Люди и шимпанзе на 96 % схожи (меньше, чем считалось раньше), однако оставшиеся 4 % содержат отличия в последовательности нуклеотидов[23], ведущие к огромным различиям в познавательных возможностях. Хотя способности шимпанзе к обучению и изучению впечатляют, они все же не идут ни в какое сравнение со способностями человека. Способность наших предков принимать трудные решения (находить еду, необходимые ресурсы и устанавливать товарищеские отношения в меняющемся окружающем мире и одновременно избегать многочисленных угроз), возможно, и привела к развитию колоссальных способностей мозга. Постоянное испытание контингенций наших предков дало возможность их мозгу расширить и трансформировать среду обитания (на радость или на горе!). Шимпанзе тоже добывали еду и обустраивали гнезда, но они никогда не меняли среду обитания[24]. Для этого просто сравните взрывной рост численности людей с популяциями шимпанзе в заповедниках, чтобы понять, какие виды проявляли более стратегические реакции, которые до сих пор обеспечивали им выживание и успешность…

Я уже упоминала, что окружающая среда современного человека отличается от среды обитания наших предков, благодаря которой и развился наш когнитивный гений. С этим связан вопрос, который не дает мне покоя: возможно ли, что наш приспособленный для выживания современный мир, блестящий продукт значительных вероятностных калькуляторов наших предков, на самом деле разрушает наши когнитивные способности? Не может ли человеческий мозг, который создал мир с более пассивными реакциями, сопровождаемыми к тому же меньшей зависимостью от контингентных расчетов выживания, на самом деле подрывать познавательные способности будущих поколений? Не «одомашниваем» ли мы наш мозг? Если это так, то не приведет ли продолжающаяся эволюция мозга к его уменьшению, как это отмечается у других животных? Может ли этот процесс как-то повлиять на наше здоровье? Психологи, в том числе Джеймс Данкерт из Университета Уотерлу (Канада), провели исследование, посвященное скуке – отсутствию доступных возможностей реакции (результата). Оказалось, что люди, испытывающие скуку, более склонны к депрессии, дефициту внимания, синдрому гиперактивности и даже сердечно-сосудистым заболеваниям[25]. Создание образа жизни, который избавит мозг от необходимости рассчитывать самые стратегически важные реакции, может показаться желанным, но он способен привести к смертельной скуке, которая выведет из строя калькуляторы контингенций. На эти интересные экспериментальные вопросы ученые ищут ответы, изучая человеческий мозг. Эволюция – динамический процесс, который позволяет организмам приспосабливаться к изменениям окружающей среды, и потому он никогда не завершится. Хотя мозг современного человека щедро напичкан замысловатыми сетями нейронов и глией, при отсутствии давления со стороны среды маятник его сложности вполне может качнуться в другую сторону. Возможно, нам всем следует пройти этот тест на интеллект сейчас, пока не стало слишком поздно.

Будет интересно

Темы, затронутые в вводной главе, будут детально рассмотрены далее. Таким образом мы создадим необходимые условия для расчета вероятностей, которые помогут поддерживать чувство контроля над окружающей средой и принимать наиболее оптимальные решения. Отчасти эти расчеты в реальном времени представляют собой своеобразные психологические отжимания, которые накачивают когнитивную мускулатуру перед предстоящими вызовами и помогают избежать возникновения пузырей мозга, которые приводят к искажению реальности, эмоциональным крахам и развитию психических заболеваний. Наш мир усложняется, но эта технологическая среда, похоже, представляет не самый здоровый фон для развития человеческого мозга. Многим людям знакомы продолжительный рабочий день и стресс из-за конкуренции и карьерного продвижения, но мы во многом отличаемся от предшествующих поколений. Когда задача «спастись от хищников» в последний раз значилась в вашем списке ежедневных дел? Технологически продвинутое общество позволяет нам обходить многие виды сценариев действие-результат, с которыми сталкивались еще наши бабушки и дедушки. Самые обычные задачи, такие как строительство дома, выращивание съедобных растений, ежедневное приготовление пищи, все реже встают перед современным, жаждущим нового опыта мозгом. Мы не можем позволить нынешнему «продвинутому» обществу отключить наши контингентные калькуляторы, которые способствовали процветанию человеческого вида.

В следующих главах мы погрузимся в научное изучение поведения и оценим способность мозга производить верные ответные реакции. Также мы исследуем контингентные сети мозга и узнаем, как различные жизненные ситуации (привилегии, бедность, прием психотропных препаратов) искажают оценку вероятности действие-результат. Осознание важности точных контингентных расчетов помогает понять изменяющиеся факторы, определенные Институтом Гэллапа в качестве ключевых элементов успеха в работе (например, сотрудник знает ожидания руководителя, то есть результат, в конкретной фирме). Роль контингентного предсказания в лечении психических заболеваний – несомненно важное применение точного расчета вероятностей, и об этом мы тоже поговорим. Конечно, история и общество могут влиять на вероятностные формулы действие-результат, и это порой демонстрируется чрезмерным присуждением ежегодных премий – премий, которые далеко не всегда верно связывают действия с результатом. Мысль о том, что калькуляторы вероятностей можно точно настроить, также будет рассмотрена на конкретных примерах, которые проиллюстрируют меняющиеся типы возможностей расчета способностей и карьерного успеха. Мы кратко познакомимся с тем, как мозг подготавливает себя к одному из самых резких переходов в таблице вероятностей – появлению ребенка. Защита другого человека и забота о нем, безусловно, усложняют работу вероятностных калькуляторов. Мы также коснемся стремления к поиску адаптивных связей действие-результат и узнаем, как симуляция лечения (явление, известное как эффект плацебо) может привести к положительному результату. Мы рассмотрим явления контингенций, связанных с фантазией и воображением, предрассудками и творчеством. И наконец, в последней главе я покажу, как избежать парадокса контингенций (contingency conundrum) – то есть как, используя просчитанные варианты, избежать ловушек окружающей среды, которые могут привести к подрыву нейронных способностей.

Я надеюсь, эта книга поможет понять, как мозг постоянно обрабатывает прошлый и настоящий опыт и как это влияет на нашу способность реагировать на неизбежные неопределенности жизни. Узнав эти секреты, вы сможете научиться необходимым реакциям, которые приведут к самым значительным и желанным результатам. По иронии судьбы, позволить мозгу не отрываться от реальности и оставаться приземленным в контингенциях реальной жизни – самая эффективная стратегия для претворения мечтаний в жизнь.

2

Продукт мозга

Различные формы поведения

Мне совсем не нравятся реакции, возникающие у меня при посещении кинотеатра. Хотя я склонна к гиперанализу, кажется, что эти когнитивные системы моментально закрываются, когда я, словно зомби, встаю в очередь за попкорном. Я прекрасно осознаю причины, по которым этот выбор не разумный, – цена на попкорн явно завышена, он слишком соленый, кроме того, от этого продукта, по вкусу напоминающего картон, люди толстеют. Однако, похоже, все это не имеет значения, когда я предвкушаю, как буду сидеть в темноте зрительного зала, погрузившись в происходящее на экране и испытывая богатое по ощущениям гастрономическое удовольствие.

Такой выбор перекуса в кинотеатре – вероятно, самое наивное из принятых решений, которые имеются в моем когнитивно-поведенческом инвентаре. В главе 1 я уже упоминала об ответных реакциях, которые демонстрирует сражающаяся с зеркалом рептилия, так вот мои нейронные сети в кинотеатре тоже действуют рефлекторным, нерефлективным образом. В защиту ящерицы можно сказать, что ее мозг не так сложно устроен, как мозг человека. Мозг рептилии характеризуется строго запечатленными рефлекторными реакциями, которые обычно направлены на поиск еды, пары и защиту территории. Все это прекрасно работает у ящериц, но своему рефлекторному поведению, подобному поведению рептилии, я не нахожу оправдания. Прекрасно осознавая всю порочность своего пристрастия, я продолжаю предаваться ему и наслаждаюсь каждой съеденной крошкой. Но то, что происходит в кинотеатре, должно оставаться в кинотеатре. Вне его стен, в ситуациях, когда я должна принимать сложные решения и учитывать разные результаты, мне необходимо использовать больше мощностей мозга, чтобы сделать правильный выбор.

Как поведенческий невролог я увлекалась поведением во всех его проявлениях еще со времен обучения в Сэмфордском университете в Бирмингеме, штат Алабама. По мере прочтения трудов древнегреческих философов, работ по физиологии, статей и книг поведенческих психологов и неврологов моя увлеченность только росла. Мне хотелось узнать как можно больше о формальном и систематическом анализе поведения в любых его проявлениях. Три десятилетия спустя мой энтузиазм нисколько не угас, и я по-прежнему хочу знать, как именно мозг генерирует свои ежеминутные реакции, хотя прогресс в этой области идет не так быстро, как хотелось бы. В этой главе мы проследим за развитием исследований в области поведения и попытаемся разобраться, как в разных условиях мозг выдает сложный поведенческий продукт.

Бихевиоризм обретает лицо

Более тысячи лет назад римский врач Гален предсказал, что организованные поведенческие реакции становятся продуктом некой формы взаимодействия между предполагаемыми нервами и мышцами тела. Эта идея не была востребована в течение нескольких веков, поскольку причины поведенческих реакций объяснялись в основном с помощью спиритических феноменов, таких как демоны и духи, что никак не способствовало их объективному и систематическому изучению. Наконец, в XVII веке Рене Декарт вернул исследование поведения на передний план, предположив, что к нему применим физический, а не мистический подход. Но оказалось, даже Декарт не решился утверждать, что сложное поведение может стать предметом научного исследования, поскольку придерживался мнения, что комплексное поведение не поддается научному анализу[26].

Понадобилось еще несколько столетий, и только в начале XX века случайное открытие русского физиолога Ивана Павлова позволило пионерам новой науки – психологии – вывести процесс изучения поведения на новый уровень[27]. Хотя толкование субъективной работы разума было передано в кузни академических философов и богословов, репутация Павлова как уважаемого физиолога позволила перенести изучение поведения в более объективную, научную сферу. В своем исследовании физиологии пищеварительной системы, за которое ему была присуждена Нобелевская премия, Павлов сделал важный шаг вперед, позволивший предсказать поведение его подопытных собак. Когда собаки видели человека, который обычно приносил им еду, их поведение менялось и начинало походить на поведение при реальном кормлении. Небольшие трубки, которые были вставлены в рот животных для отслеживания количества слюны, выделяемой собаками во время еды, позволили определить выработку слюны в ответ на эти предсказательные сигналы. Иными словами, в предвкушении еды у собак усиливалось слюноотделение. Хотя в то время Павлов не занимался изучением форм поведения, он понимал, что подобные рефлекторные реакции могли бы объяснить некоторые тайны, окружающие поведение. Если два внешних события – в данном случае приход лаборанта и появление миски с едой – в психической деятельности животного были связаны, то проявление одного из них вызывало ответную реакцию. Когда лаборант приносил собакам еду, у них начиналось слюноотделение, но оно начиналось и тогда, когда он появлялся без еды. Можно привести пример и похожей реакции у человека: если при сильном ударе грома вы вздрагиваете, то зная, что вспышка молнии всегда предшествует грому, вы, скорее всего, как минимум поморщитесь, увидев разряд молнии. Формула этого базового типа обучения, известного как условный классический рефлекс, была простая, но тем не менее эта формула вводила тему поведения в более научный контекст.

В Соединенных Штатах Америки развитие психологии, определяемой сегодня как научное изучение поведения и психических процессов, в начале XX века окончательно затормозилось. Несмотря на то что Уильям Джеймс, считающийся родоначальником американской психологии, внес в эту науку большой вклад (он написал известный учебник «Психологические принципы»), ей все же не хватало точности традиционных наук, таких как химия или физиология[28]. Немецкий физиолог Вильгельм Вундт, которого называют отцом психологии (в глобальной перспективе), подчеркивал важность применения в этой науке субъективного метода, более известного как интроспекция, основанного на словесном описании внутренних переживаний человека[29]. Неудивительно, что многие считали этот методологический подход недостаточно точным. Кроме того, Вундт хотел определить и элементы сознания, а в те времена это также рассматривалось как субъективная область. В защиту Вундта можно сказать, что у пионеров прошлого не было в арсенале инструментов, подобных функциональной магнитно-резонансной томографии (фМРТ), которые могли бы объективно продемонстрировать работу мозга и протекание различных психических процессов. Конечно, психология как дисциплина продолжала кружить вокруг философии, физиологии, образования и религии… пытаясь найти собственную научную идентичность.

Для харизматичного психолога с юга Америки Джеймса Бродеса Уотсона Павлов стал тем человеком, который поменял ход игры. В своей знаменитой лекции «Психология с точки зрения бихевиориста» Уотсон, как было заведено Павловым, постулировал важность систематического подхода к изучению поведения[30]. Вместо описаний субъективных историй людей, присущих интроспективному подходу Вундта, в лабораторные журналы отныне можно было заносить объективные числовые данные – задержка в секундах реакции на стимул, количество выделяемой слюны и количество связей, необходимых для выработки условного рефлекса. Эти составляющие объективного наблюдения больше подходили науке, чем философии. Наконец, в научных кругах стало укрепляться мнение, что поведение можно изучать в связке с естественными науками – биологией, химией и физикой. Хотя исследования Павлова фокусировались на элементарных рефлекторных реакциях, Уотсон сумел доказать, что его работа может перевести психологию из мистической дисциплины в эмпирическую. Занимая солидную должность в Университете Джонса Хопкинса, Уотсон начал применять подходы Павлова к зарождающейся науке – психологии. Некоторое время Уотсон сохранял авторитет, но прессе стало известно о его скандальной связи с аспиранткой, что привело к его скорому увольнению из университета.

В начале XX века другие исследователи, занимавшиеся психологией, стали публиковать свои идеи о более научном подходе к изучению поведения. Психолог из Колумбийского университета Эдвард Ли Торндайк придумал классические «проблемные ящики» – небольшие клетки с кормом, куда помещали кошек. Чтобы получить желанное лакомство, животное должно было преодолеть несколько препятствий и открыть дверцу клетки[31]. Какая реакция должна была привести к желаемому результату? Эту проблему животное решало методом проб и ошибок; в конце концов кошка находила верное решение, открывала дверцу и получала желанное лакомство. Например, кошка могла случайно наступить на рычаг, соединенный с рычагом, открывающим дверь. Когда это происходило, новые попытки становились более предсказуемыми и эффективными, поскольку кошка, по-видимому, научалась правильной реакции (наступать на рычаг), которая и приводила ее к лакомству. Чтобы точнее выразить мысль, согласно которой последствия обусловливают специфические формы поведения, Торндайк назвал это явление законом последствий, или законом эффекта. Использование термина «закон» придавало новой науке о поведении более значимый вид. Как вы узнаете из этой книги, когда дело касается изучения поведения, применение строгих законов не всегда бывает возможным. Хотя бихевиористов, пытавшихся создать уважаемую науку о поведении, этот факт расстраивал, современные ученые, представители разнообразных дисциплин, оценили эту поведенческую гибкость как одно из самых впечатляющих достижений поведенческой инженерии, позволяющих нашему виду выживать. Но мы забежали вперед…

В середине XX века выпускник Гарварда психолог Б. Ф. Скиннер внес вклад в бихевиоризм своим исследованием, которое он назвал «радикальным бихевиоризмом». Он хотел противопоставить себя психологам, занимавшимся субъективной внутренней деятельностью разума[32]. Скиннер хотел выяснить, как событие во внешней среде влияет на реакцию животного. В его версии бихевиоризма особое внимание уделялось связи стимул-реакция в противоположность связи стимул-стимул бихевиористского подхода Павлова. Таракан, бегущий по полу кухни (стимул), может побудить вас раздавить его (реакция), и если эта реакция приведет к убийству таракана (желаемый результат), то при последующих встречах с насекомым вы будете принимать схожие решения. Таким образом, Скиннер утверждал, что для получения желаемых результатов животные достигают успешных контингенций, когда демонстрируют правильную реакцию на правильный стимул[33]. В его лаборатории крысы обучались нажимать на определенные рычаги в так называемых ящиках Скиннера. Ученый подчеркивал важность подкрепляющих стимулов и даже подкрепляющих режимов для понимания поведенческих реакций. Позднее этот тип обучения стал называться оперантным обусловливанием, поскольку животное «оперировало» окружающей средой[34]. Психологи бурно отреагировали на эти свежие идеи, и казалось, что введение в научный оборот новых терминов, таких как режимы подкрепления, результаты отклика, ассоциативное обучение, формирование связей между раздражителями и реакциями, а также инженерия реагирования, добавило этой дисциплине чуть больше научного уважения. Но много ли добавило?

Скиннер был блестящим ученым и автором научных трудов, признанным авторитетом, но и в его версии поведенческой науки не хватало важного элемента… МОЗГА. Он открыто демонстрировал отсутствие интереса к работе «черного ящика», к любому упоминанию о субъективных ментальных характеристиках и игнорировал единственный орган, осуществляющий управленческие функции, которые он так отчаянно старался понять. Один шаг вперед, два шага назад.

Но ошибочно считать, что в середине XX века никто не исследовал участие мозга в психологических процессах, например обучении. Среди пионеров был психофизиолог Карл Лешли. Гарвардский университет принял его на работу после того, как члены отборочной комиссии заключили, что он подходит под их критерии лучшего психолога в мире. Лешли напомнил психологам, что мозг должен учитываться при любых попытках трактования поведения. Однако он первым и признал, что это было легко сказать, но совсем непросто реализовать, особенно если учесть, что в его распоряжении были довольно грубые методологические инструменты. После смелых попыток найти специфическую структуру мозга, отвечающую за формирование воспоминаний, – «энграмму» – ему пришлось признать, что ее не существует в той специфической форме, которую он изначально предполагал. Выяснилось, что память – «массовый продукт» коры головного мозга, а организация мозга играет важную роль в реализации комплексных функций[35]. Лешли опередил свое время, но по мере развития нейробиологических технологий роль мозга в обучении, развитии памяти и решении задач становилась более очевидной.

Открывая секреты бихевиоризма

На заре появления бихевиоризма его теории и законы казались простыми и незамысловатыми, но надо признать, что им приходилось сталкиваться с дополнительными вызовами. Когда новые бихевиориcтические законы стали проверяться вне контролируемых условий лабораторий, формы поведения плохо поддавались оценке. Психолог-экспериментатор Джон Гарсия из Калифорнийского университета в Беркли обнаружил, что, вопреки лабораторным предсказаниям, двум стимулам, или «событиям», не требовалось никакого обучения, если один из стимулов приводил к болезни животного[36]. Он обнаружил этот факт уже после первого опыта, когда крысы стали обходить миски с радиоактивной водой. Это наблюдение отличалось от версии Павлова – поведенческого обусловливания, – согласно которой нужно было проделать несколько подобных опытов. Если вы сталкивались с отравлением испорченной едой, например суши, значит, вы тоже можете считаться субъектом такого единичного опыта[37], ведь почти наверняка вы больше никогда не притронетесь к этому продукту. Очевидно, есть некоторые типы обучения, которые природа не могла доверить непредсказуемому шансу или настойчивым тренировкам.

Кроме того, фиксированное, или «запечатленное», поведение, которое формировалось в «проблемных ящиках» Торндайка, зачастую ослаблялось, если после закрепления реакций животные начинали их перенастраивать. Они переставали выполнять задание, принимались играть или с любопытством обнюхивали клетку, то есть подопытные животные больше не вели себя как хорошо настроенные роботы, что предполагалось по теории бихевиоризма. Да, животные действительно обучались, но при этом они искали новые пути достижения оптимального результата. Подобные ситуации возникают и у меня в лаборатории. Мои студенты неделями обучают животных, пока те не начинают безошибочно ориентироваться в препятствиях, чтобы добраться до желанного лакомства. Затем, в ответственный момент пробных тестов, когда лаборанты начинают записывать данные (систематизированные данные определят вероятность опубликования результатов), животные часто начинают отвлекаться. Студенты описывают их реакции как «сачкование» или скука от необходимости постоянно повторять задания. Они словно говорят себе: «Я уже получил вкусняшку, зачем спешить?.. Мне все равно дадут еще хлопья… так зачем торопиться обратно в эту проклятую клетку. Люди терзают меня целых три минуты, так что несколько минут свободы мне не помешают». Простите мне мой антропоморфизм (я заставила крыс говорить человеческим голосом), но вы понимаете, что я имею в виду. Эти новые интересные поведенческие тенденции подтверждают, что крысы действительно хороши в качестве модели для изучения человеческого поведения, особенно поведения детей в классе, но не так хороши в качестве примера в научных статьях или помощников в получении грантов.

Я не первый ученый, занимающийся изучением поведения, который разочаровался в так называемых обученных, точнее, дрессированных животных. Исключения из правил бихевиоризма Скиннера были описаны в известной статье двух его бывших аспирантов – Келлера и Мэрион Бреланд, которые к тому моменту уже поженились[38]. Дрессируя животных для рекламных роликов и других развлекательных мероприятий и используя оперантное обусловливание Скиннера, они выяснили, что оно не всегда сохранялось. Келлер и Мэрион думали, что для рекламного ролика они хорошо выдрессировали енотов класть монеты в копилку, пока еноты не стали «купать» монеты в мисках, словно стирая их, перед тем как опустить в копилку. Решив, что такой трюк будет «круче» выглядеть, если монеты в копилку в виде свиньи будут бросать поросята, супруги обучили и свинок этому фокусу. Вот только после успешной демонстрации желаемого поведения поросята, как и еноты, добавили свою деталь. Нет, они не «купали» монеты, они катали их по полу. Подобные накладки в обучении зоопсихологи и этологи считают инстинктивными отклонениями: в природе еноты, прежде чем съесть что-то, полощут еду в воде, а свиньи роют пятачком землю. Это была битва поведений!

Некоторые животные реагировали, даже если вызывающий реакцию очевидный стимул отсутствовал. Чем объясняется приступ активности у щенка, который один заперт в комнате? Почему ребенок, который тихо сидит на заднем сиденье автомобиля, вдруг начинает напевать песенку собственного сочинения? На что могли среагировать щенок и ребенок? Что могло послужить стимулом для подобной реакции? Почему ребенок демонстрирует поведение (поет импровизированную песню), с которым никогда не сталкивался? По мнению ученых, изучающих поведение, подобные реакции – результат обучения и тренировок. Можно ли научить создавать новую форму поведения? Возможно. Недавно я со своими студентами, изучающими сравнительное поведение животных, посетила Центр исследования дельфинов в Грасси-Ки во Флориде, где меня очень удивили дрессировщики, которые рассказали, что научили своих подопечных выполнять новый трюк всякий раз, когда они рукой подавали сигнал вводить новшества. Можно ли формировать инновации и обучать им? Каким бы ни был ответ, очевидно одно: такие наблюдения будут затруднять задачу для бихевиористов, придерживающихся крайних взглядов. Классическое, или оперантное, обусловливание не всегда может объяснить, как именно мы отреагируем на стимул, даже если научились формировать новые реакции.

В известном исследовании, задуманном для демонстрации неожиданного возникновения инсайта, или озарения, в поведении животного, немецкий психолог Вольфганг Кёлер создал новый проблемный сценарий, чтобы выяснить, могут ли шимпанзе решить поставленную задачу без предварительного обучения[39]. Он помещал их в клетку и подвешивал наверху банан, до которого обезьяна не могла дотянуться. В клетку помещались также ящики и длинная палка. Обезьяна довольно быстро понимала, что надо определенным образом поставить ящики, забраться на них и палкой сбить банан – так сообразительный шимпанзе произвел сенсацию в поведенческой психологии. Но этот пример не идет в сравнение с Маком Гивером – персонажем телесериала 1980-х годов, который неделями спасал собственную жизнь и жизни других. Нужно обезвредить бомбу с помощью бечевки и пластилина? Нет проблем! Хотя бихевиористы, работающие в лабораториях, очень любили диаграммы и таблицы своих обучающих программ, становилось ясно, что поведение не всегда следует правилам.

Хотя было непонятно, появлялись ли новые реакции в результате обучения, но было понятно одно: они точно стали результатом деятельности мозга. Соглашусь с Карлом Лешли: пусть инструменты исследователя были в то время довольно примитивными, работа мозга все равно должна была учитываться в формулах бихевиоризма. Пожалуй, только Иван Павлов был исключением, он уже тогда утверждал, что большие полушария головного мозга отвечают за комплексное поведение[40]. Еще надо учитывать, что попытки первых бихевиористов понять предсказуемое поведение животных увели их в неправильном направлении. Если принять, что поведение предсказуемое и негибкое, как показали данные ранних исследований поведения, то мы были бы крайне ограничены в выборе образа жизни, не смогли бы реагировать на новые вызовы или переключаться на более привлекательные жизненные сценарии. Жизнь предоставляет нам множественные контингенции, а не одну кнопку выбора.

Другим направлением в исследованиях, ставящим под угрозу строгие правила бихевиористов, стала известная экспериментальная работа Хэрри Харлоу. Если на поведение влияют внешние подкрепители, почему же тогда макаки-резусы в его опытах забирались на мягкую и теплую суррогатную маму-манекен, а не на жесткую и холодную проволочную маму, хотя она кормила их молоком? Разве молоко не должно было удерживать детеныша у такой «мамы»? Нет, малышки-обезьянки предпочитали проводить время у манекена, не имевшего дополнительных визуальных внешних подкрепителей. После эксперимента Харлоу заявил, что сместил фокус с обучения на любовь[41]. В главе 7 мы обсудим, как забота о детях и социальные связи запускают систему важных внутренних поощрений – как раз то, что игнорировали радикальные бихевиористы.

Не будем забывать, что мы не клоны и по-разному реагируем на одно и то же событие окружающего мира. Как можно втиснуть этот факт в рамки идей радикального бихевиоризма? Хотя классические бихевиористические теории не акцентировали внимание на индивидуальных различиях, отрицать их существование было невозможно[42]. В одном из своих докладов голландский психолог XIX века Ф. С. Дондерс привел первое доказательство отсутствия предсказуемости в разных типах поведения, указав на индивидуальные отличия во времени реакции. В его примере астрономы, наблюдавшие, как одна и та же звезда пересекает определенную точку небосвода, указывали разное время. Дондерс догадался, что эти различия были обусловлены разным временем реакции у наблюдателей. В последовавших затем блестящих экспериментах он обнаружил, например, что время реакции увеличивалось, когда перед испытуемыми располагались две кнопки с сигнальными лампами, которые указывали участникам на нужную кнопку, чем когда перед ними располагалась только одна кнопка. В этой работе Дондерс одним из первых объективно измерил процесс принятия решения. Другой пионер, тоже живший в XIX веке, физиолог Густав Фехнер, попытался формализовать процесс интроспекции. Он ввел термин едва уловимое отличие, относящийся к переменам, которые могут произойти в стимуле (например, яркость света), прежде чем он будет замечен субъектом как качественно отличный. Как вы можете догадаться, индивидуальные отличия были зафиксированы и в этой перцептивной работе, возможно, они возникали вследствие разной чувствительности в сенсорных системах участников исследования. На первый взгляд может показаться, что эти методологические инновации больше фокусировались на психических процессах, чем на поведенческих. Но ведь у чувственного восприятия, скорости принятия решений и поведенческого исполнения имелся общий знаменатель – мозг, который требовал особого статуса важного игрока за игровым столом этой новой дисциплины.

Хотя для бихевиористов-практиков это исследование было равносильно открытию ящика Пандоры, невозможно было двигаться вперед в понимании поведения без понимания роли мозга в поведенческих и психических процессах. Если вернуться в прошлое, то, возможно, Скиннер был прав, когда не стал учитывать деятельность мозга при объяснении поведенческих реакций. Так он избежал путаницы, ведь роль мозга совсем не проста. Но было ясно одно – получение точной информации о крайне важной роли поведения в выживании животных зависело от того, как именно нервная система координировала осуществляемое в реальном времени релевантное поведение, независимо от его формы.

Пытаясь понять поведение: мышление внутри черного ящика

Хотя пионерам бихевиоризма нужно отдать должное за открытие методов, которые восполнили пробел между философским и физиологическим подходами к поведению, ранние подходы все равно фокусировались на более примитивных поведенческих проявлениях… скорее рефлексивных, чем рефлективных. Если говорить словами нобелевского лауреата Даниэля Канемана, это были реакции, возникающие вследствие быстрого мышления, а не медленного[43]. Эта тенденция начала складываться еще до Павлова, когда Декарт описал упрощенный алгоритм сенсорного входа – моторного выхода. Конечно, при самом примитивном раскладе это была правильная мысль. Если вы дотронетесь до раскаленной плиты, ваши сенсорные нейроны доставят сообщение о температуре, боли и дискомфорте в центральную нервную систему, которая быстро перенаправит это сообщение в соответствующие нервные клетки, и вы сразу отдернете руку, еще до того, как получите сильный ожог. На входе – сенсорная информация, на выходе – моторная реакция, причем эта реакция должна быть моментальной, позволяющей избежать серьезного повреждения тканей. На самом деле сверхбыстрая реакция даже не требует участия головного мозга, поскольку и спинной мозг может справиться с такими простейшими задачами.

Описание механизма обработки информации мозгом, данное пионером нейробиологии Чарльзом Шеррингтоном, подкрепило эту простую мысль о функциях нейронов. Термин синапс, буквально означающий «скреплять», был введен Шеррингтоном для обозначения крошечного промежутка между двумя нервными клетками, заполненного нейрохимическим веществом, выборочно активирующим определенные реакции у соседних клеток мозга. За эту работу в 1932 году Шеррингтону была присуждена Нобелевская премия, кроме того, его открытие еще более укрепило идею о том, что простые входящие сообщения вызывают простые рефлексивные и предсказуемые моторные реакции[44]. Вдобавок ко всему появляющиеся новые работы по бихевиоризму тоже подкрепляли идею простого поведенческого отклика. Рефлексы Павлова, законы решения проблем Торндайка, культовые графики различных схем подкрепления Скиннера – все указывало на простое механическое протекание внутренней работы черного ящика.

Но если бы выбор, который дает жизнь, был так прост. Как только вы переходите от крыс в клетках в реальный мир и оказываетесь перед выбором, то реагировать на него рефлекторно уже не так просто. Даже выбор зубной пасты из дюжины тюбиков на аптечной полке требует иной формы научения и нейронных связей, чем те, что были описаны пионерами бихевиоризма и неврологии. И выбор зубной пасты – еще самое простое дело в широком спектре принимаемых нами решений. Стоит ли мне заводить ребенка, какого партнера выбрать, правильным ли делом я занимаюсь? И возможно, самое важное – стоит ли вообще жить? Как только реакция переходит от простого к сложному и от предсказуемого к непредсказуемому, принятие решения (поведенческий отклик) усложняется, и уже не важно, что там утверждали первые учебники по психологии поведения.

В 1990-е годы исследователи в области нейроэкономики хотели понять, как мозг принимает сложные решения. Пока первые бихевиористы пытались уйти от субъективных внутренних механизмов психических процессов, эти смелые новые ученые приняли вызов. Для подтверждения важности бихевиоризма не только для дрессуры лабораторных или цирковых животных это направление нуждалось в слиянии с другими науками, такими как когнитивистика и экономика. Такое слияние позволило бы бихевиоризму точно ответить на вопрос, как и почему мозг продуцирует поведение. Демонстрируя свежий подход к проблеме, Пауль Глимхер из Нью-Йоркского университета и его коллеги сфокусировались именно на том, чего так старался избежать Скиннер, – на работе внутри черного ящика[45]. Чтобы достичь цели, пионеры нейроэкономики поставили себе совершенно другие задачи. Вместо того чтобы сфокусироваться на четко определенных ответах, которые ведут к получению вознаграждения, эти ученые сосредоточились на неясных и неопределенных экспериментальных сценариях. Кроме того, усовершенствование инструментов визуализации мозга в конце XX века позволило этим ученым взглянуть на внутренние процессы, происходящие в мозге, под другим углом.

В этих первых нейроэкономических исследованиях самыми популярными подопытными были макаки-резусы. Осознавая, что в реальном мире связь между определенным стимулом и вознаграждением зачастую остается неявной, исследователи сымитировали похожую ситуацию в лаборатории, поставив перед обезьянами неопределенные задачи. Например, обезьянок обучали ассоциировать движение точек на экране (направо/налево) с вознаграждением (сок). Когда ассоциация закреплялась, эксперимент усложнялся. На экран проецировали хаотично движущиеся точки, среди которых была связанная группа, двигавшаяся в определенном направлении. Когда обезьянки соотносили входящую зрительную информацию с прошлым вознаграждением, активировались клетки коры больших полушарий, которые отвечали за движения глаз, а также клетки, которые взаимодействовали с этой областью, то есть с задней теменной корой[46]. Это была куда более сложная реакция, чем простое нажимание на клавишу при появлении светового сигнала в «проблемном ящике» Скиннера!

В отличие от ранних поведенческих исследований, сфокусированных на рефлексах, нейроэкономический подход заставлял животное стратегически оценивать информацию и выдавать более обоснованную реакцию. В итоге макакам удавалось верно определить группу связанных точек и правильно на нее отреагировать. Но в реальном мире для построения оптимальных реакций может недоставать данных, даже несмотря на то что мозг пытается найти основание для определенной реакции. В ситуациях, когда мозг не может отличить варианты, есть способ склонить чашу весов в определенном направлении. Невролог Рид Монтегю из Виргинского исследовательского технологического института Carilion с коллегами провели такой эксперимент: они попросили участников отличить на вкус два популярных напитка – кока-колу и пепси[47]. В их мозг заглянули с помощью МРТ, и выяснилось, что при отсутствии опознавательной информации (например, красная банка кока-колы и синяя пепси) мозг не мог уловить разницу в напитках, задействуя только вкусовые ощущения. Но когда участникам показали привычные этикетки, на снимках мозга неожиданно появилась совсем иная картина. Теперь большинство участников заявляли, что кока-кола вкуснее пепси, при этом активировалась область префронтальной коры, отвечающая за функции регуляции, программирования и контроля психических процессов, а также область, ответственная за память. Это исследование, направленное на раскрытие тайн внутренней работы черного ящика, до того как обнаружить определенные типы поведения, позволило Монтегю визуализировать нейронные корреляты убеждения. Неожиданно некогда столь знаменитые «законы поведения» гораздо усложнились. Стало ясно, что реакция мозга на внешние подсказки оказывает огромное влияние на реакции, которые поминутно продуцируются в течение дня.

Если вы слушаете выступление двух политиков и хотите определить, кто из них лучше соответствует вашим представлениям, участки мозга, такие как задняя теменная кора (над областью уха), префронтальная кора (за глазами), новая кора, или неокортекс, скорее всего, в этот момент активированы, пока нейронная система решает, кто из кандидатов заслуживает вашего голоса. Нейроэкономику и специфические участки мозга, помогающие нам ориентироваться в неопределенностях жизни, мы будем обсуждать в главе 4. Мы все больше понимаем, как сложна работа мозга при выборе реакций в тех или иных ситуациях. Но все же есть доказательства того, что мозг часто использует привычки как наиболее легкий путь с минимальными затратами времени и сил, когда ситуаций неопределенности становится меньше.

Привычки мозга

Когда мы воспроизводим знакомые типы поведения и они приводят нас к ожидаемым результатам, мозг сокращает количество реакций, необходимых для образования моделей поведенческих откликов. Я уверена, что, когда я только начала водить машину, мой мозг буквально вскипал, обрабатывая входящую информацию, чтобы поскорее определить, когда нужно опустить педаль газа и обогнать впереди идущую машину, при этом не пропустив съезд, или сколько секунд нужно для того, чтобы светофор с желтого света переключился на красный. Став более опытным водителем, я трачу на эти решения намного меньше нейронной энергии. Но наличие большого опыта – не всегда идеальное решение для адаптивного поведенческого отклика. Хотя опыт и сделал стиль моего вождения более уверенным, моя расслабленность за рулем и возможность думать о чем-то кроме дороги, возможно, сделали меня более уязвимой перед водителем-новичком, который вцепился в руль. По мере того как неловкие и неуверенные реакции сменяются отлаженными привычками, происходит сдвиг внимания как своего рода уступка опыту. Но, безусловно, вырабатывать такие привычки необходимо.

Энн Грейбил, невролог из Массачусетского технологического института, работает над тем, чтобы отделить устоявшиеся привычки от целенаправленного поведения. Это можно сделать, если точно определить, какие области мозга управляют переходом от направленных форм поведения к устоявшимся и почти рефлекторным моделям[48]. Польза привычек очевидна. Как только вы нарабатываете определенные поведенческие образцы, исчезает необходимость тратить на них большое количество ресурсов. Если вы учитесь делать омлет, то сначала вам придется обдумывать каждый шаг, но очень скоро приготовление этого незамысловатого блюда войдет в привычку и вы станете выполнять все этапы не задумываясь. Сэкономленные ресурсы можно посвятить другим задачам, например разговору или планированию следующего дня.

Рис. 3. Базальные ядра управляют привычным поведением. По мере того как поведение переходит от типов, требующих внимания, к более рефлекторному режиму, большое скопление структур в центре мозга, известное как базальные ядра, приобретает все более важную роль. Хотя рефлекторные реакции на первый взгляд кажутся более эффективными, недостаток внимания в привычном поведении может приводить к несчастным случаям при выполнении задач, в которых уже наработалось мастерство и компетенция, например в вождении автомобиля, приготовлении еды и т. д. Рисунок Билла Нельсона (Bill Nelson)

На рис. 3 показано то, что обнаружила Энн Грейбил, а именно большое скопление серого вещества в центральной области мозга, или так называемые базальные ядра, которые облегчают переход от режима обучения к режиму «автопилота». На ранних этапах обучения задействована нижняя доля этой структуры мозга, пока вы пытаетесь понять, как все работает. Эта нижняя, или вентральная, часть расположена рядом с участком мозга, упрощенно рассматриваемым как центр удовольствия, или прилежащее ядро (более подробно мы рассмотрим этот участок мозга в главе 6). Ключевое нейрохимическое вещество этой структуры, дофамин, определяет исследовательское поведение, выделяя важные аспекты нового ответа. Но как только исследование завершается и происходит овладение новым окружением, в дело вступает верхний отдел базальных ядер. Этот переход в мозге отражает смещение внимания, поскольку по мере овладения навыком решения задачи задействуется все меньше сил на исследование и действия становятся более автоматическими. Подобная «автоматика» может объяснять, почему, например, в приготовленном омлете вы не заметили осколки яичной скорлупы.

Хотя эффективность часто бывает востребована, несложно заметить, как привычки могут приводить к опасным и нежелательным ситуациям. Когда наша защитная система отключается и организм переходит в режим «автопилота», мы становимся уязвимыми перед ловушками, которые расставляет мир. Так, сидя за рулем, но думая о работе, вы можете не заметить машину, выскочившую на красный свет, или ребенка, бросившегося на проезжую часть за мячом. Получается, что разумнее оставаться максимально бдительным, даже занимаясь повседневными делами. И уж тем более не спускать базальные ядра с короткого поводка в режиме закрепленной привычки, когда нужно выполнять не только рутинные дела. Вряд ли кто-то обрадуется, когда хирург, в режиме привычки, зашьет легкие и не заметит, что в них остался скальпель. Кей Дисмьюкс, бывший ведущий ученый по изучению человеческого фактора в научном центре НАСА, провел исследование, которое подтвердило, что при переходе самолета в режим автопилота в кабине чаще совершаются ошибки; так что вряд ли кто-то захочет, чтобы настоящий пилот тоже перешел в режим привычки. Даже при множестве контрольных проверок порой бывает трудно сосредоточиться на задаче, особенно в мире, полном отвлекающих моментов. Дисмьюкс вместе с коллегами написал книгу «Миф о многозадачности» (The Multitasking Myth), в которой рассказал об уязвимости мозга в опасной ситуации, когда человек пытается решить несколько задач[49]. Мы считаем, что можем эффективно выполнять несколько задач одновременно, но имеется множество доказательств того, что даже при выполнении самых простых и рутинных дел наша так называемая многозадачность приводит к трагедиям. Возможно, самые страшные примеры такой поведенческой уязвимости – это случаи, когда родители, погрузившись в рутинную закупку продуктов, забывают, что оставили в машине ребенка, а ведь это смертельно опасно, особенно при высоких летних температурах. Мы и представить не можем, что человек может настолько отвлечься, но огромное количество подобных историй, даже с летальным исходом, доказывает обратное.

Переключимся к менее серьезным вещам. Около двадцати лет назад, когда я присутствовала на ежегодном собрании Общества философии и психологии юга США (Southern Society for Philosophy and Psychology), один из докладчиков, прежде чем представить свои исследования, рассказал забавную историю о том, как привычка сыграла с ним злую шутку. Решив перед выступлением почистить зубы, он слишком поздно заметил, что вместо зубной пасты выдавил на щетку Preparation H, популярное средство от геморроя, упакованное в похожий на зубную пасту тюбик. Поскольку он не знал, какой эффект может оказать местное применение этого препарата, он решил предупредить присутствующих на тот случай, если во время доклада ему станет плохо. Этот пример показывает, что ни надпись на тюбике, ни странный вкус «пасты» не смогли преодолеть привычный барьер, поставленный базальными ядрами этого мужчины. Подобную реакцию можно объяснить знанием нейронных цепей, лежащих в основе привычных реакций. Однако сложнее объяснить решение мужчины поделиться этой пикантной информацией с коллегами-профессионалами, которые могли бы задаться вопросом, почему столь специфический препарат хранился рядом с зубной пастой. Непонятно, какой участок мозга следует винить в этом интересном поведенческом проявлении, известном как ложный шаг.

Что делать землеройке?

Во многих культурах сегодня наблюдается изобилие пищи, она буквально повсюду, куда ни бросишь взгляд, и людям сложно представить те времена, когда их предки постоянно испытывали голод. У людей прошлого познавательные способности, несомненно, были направлены на поиск и накопление пищевых запасов. Эта реакция известна как фуражирование, или поведение, связанное с поиском и добыванием корма. Исследователи посвятили много времени определению оптимальных стратегий фуражирования, которые дают наибольшую пищевую результативность для разных видов животных. Следует отдать должное и первопроходцу Скиннеру, который одним из первых исследовал (в лаборатории) поведенческие реакции фуражирования с различными схемами подкрепления. Вне стен лаборатории, если животному приходится тратить много энергии на преследование добычи или захват источника пропитания, имеющего минимальную пищевую ценность, такое поведение нельзя квалифицировать как оптимальную тактику фуражирования. Однако если речь идет о единственном пищевом источнике, то даже такая тактика превращается в оптимальную стратегию фуражирования. Теперь мы знаем, что множество факторов вносит вклад в стратегию оптимального фуражирования. Расход энергии, безопасность, постоянная доступность, степень пищевой ценности и конкуренция – вот лишь некоторые факторы, влияющие на пищевой результат. В ходе эволюции постоянно возникала необходимость совершенствовать вероятностные навыки, помогающие определять оптимальные стратегии поиска пищи, что способствовало усложнению структуры мозга.

Рассмотрим, например, обыкновенную землеройку – крошечного грызуна с заостренным носом, как у трубкозуба, и крошечными глазками, широко распространенного по всей Европе. Ее вес примерно равен весу двух-трех одноцентовых монеток, и, чтобы выжить, она ежедневно должна обильно питаться. Из-за крохотного размера у животного чрезвычайно высокий метаболизм и огромный расход энергии, поэтому эти крохотные млекопитающие должны есть каждые несколько часов, чтобы не умереть, и они не могут заказывать еду навынос! Хотя мы не знаем, осознает ли землеройка опасность своего положения – постоянную угрозу для жизни, но ее нервная система настроена на почти непрерывный поиск пищи, поскольку от беды ее отделяет одна порция еды и пара часов[50].

Постоянный метаболический кризис не позволяет землеройке ошибаться при поиске еды. Она должна не только тратить минимум энергии, чтобы получить наиболее калорийный результат, но и быть предельно осторожной в этих поисках, чтобы не стать добычей совы или лисицы. И только представьте, какое дополнительное давление оказывает на эту опасную метаболическую формулу нервная система самки с выводком детенышей, требующих дополнительного расхода энергии. Ученые воспользовались этими особенностями землероек и, изменяя в лаборатории условия добывания пищи, постарались узнать как можно больше об их поведенческих откликах, например о готовности рисковать и принимать те или иные решения. В одном из экспериментов исследователи ставили грызунов перед выбором между постоянным источником небольшого количества пищи и несистематической, но обильной кормежкой. Вначале хвостатые подопытные предпочли надежный и постоянный источник пищи, но, когда ученые на некоторое время убрали обе кормушки, а потом вернули их, грызуны предпочли миску с большим количеством корма, поскольку проголодались сильнее[51]. Этот пример показывает, как мозг реагирует на изменившиеся условия окружающей среды и направляет животных на иные контингенции, позволяющие оптимизировать калорийный результат.

Таким образом, стало понятно, что землеройки инстинктивно осуществляют достаточно сложные контингентные расчеты. Возможно, подобные стратегии поиска пищи объяснят давнюю загадку мозга. В то время как вес мозга человека обычно составляет всего 2 % от веса тела, мозг землеройки занимает колоссальные 10 %. Во всем царстве животных ни у одного животного нет более высокого отношения массы тела к массе мозга, чем у крошечной землеройки. Теперь-то мы знаем, что на интеллект и познавательные способности влияет не только соотношение массы мозга к массе тела, однако такой большой размер мозга землеройки не имеет внятных объяснений. Для чего же ей такой большой мозг? Хотя нам еще предстоит найти свидетельства впечатляющих интеллектуальных способностей этих животных, возможно, постоянный пищевой кризис, в котором пребывает землеройка, требует сверхкогнитивных ухищрений для решения задач в таких специфических пищевых условиях. Впрочем, поскольку у грызунов отсутствует способность импровизированного решения задач, вероятно, им нужно хранить большие объемы информации о том, как реагировать на различные фуражные сценарии, и поэтому им требуется больший мозг. Возможно, крайняя необходимость, заставляющая землеройку каждые два-три часа отправляться на поиски еды, требует от их мозга более серьезных затрат в нейронных механизмах, чем у крупных млекопитающих с меньшими энергозатратами и медленным обменом веществ. Это непритязательное маленькое животное – один из самых крупных специалистов по поиску корма.

Настоящая головоломка!

В этой главе описывались научные исследования Павлова, которые должны были пролить свет на прогнозирование поведенческих реакций. Животные сообразили, что свет предвещает появление еды, и после достаточной тренировки они стали реагировать на зажигающийся свет как на появление еды. Исследования условного рефлекса были достаточно революционными, но при всей значимости этих наблюдений нужно отметить, что мы не живем в мире совершенных предсказаний. В действительности самое предсказуемое явление в нашей жизни – это непредсказуемость происходящих событий.

Позднее одна из ассистенток Павлова, Н. Р. Шенгер-Крестовникова, разработала эксперимент, с помощью которого она смогла определить, насколько разрушительной может быть неопределенность ситуаций. В этой экспериментальной прелюдии к будущим исследованиям по нейроэкономике она обучала собак реагировать на круг, чтобы получить желанную еду. Животные запомнили, что, если они реагировали на овал, они не получали корм, а когда им одновременно показывали круг и овал, собаки знали, что для получения корма нужно выбрать круг. В ходе эксперимента форма овала изменялась и все больше приближалась к кругу, что в конце концов приводило собаку в полное замешательство. Можно подумать, что в огромной схеме жизненных контингенций такая ситуация для собак не очень важна, но, по мнению Павлова, собаки считали иначе.

Поведение животных резко менялось. Собаки, спокойные до этого, начинали скулить и вести себя беспокойно, они вырывали провода механизма, стимулирующего кожу, и, чего не случалось ранее, пытались избавиться от закрепленных во рту пробирок для сбора слюны[52].

Ученые, изучающие поведение животных, называют типы поведения, наблюдаемые в неожиданных ситуациях, поведенческими смещениями. Для людей это тоже характерно. Когда мы сталкиваемся с ситуацией, на которую нет четкого ответа, мы можем начать озадаченно почесывать затылок или постукивать ручкой по столу. Не важно, в чем состоит проблема, но как чесание затылка или постукивание ручкой может помочь ее разрешить? Если мы хотим отобразить неопределенность в программе PowerPoint, мы тоже «чешем затылок» – ставим знак вопроса. Конечно, затылок можно почесать, потому что зачесалась голова, но в неопределенной ситуации подобное действие вряд ли будет уместным.

Эти наблюдения убедительно доказывают, что поведенческие смещения сигнализируют о том, что мозг продирается через контингентные формулы, если он не в состоянии определить последствия конкретной реакции. Но интересно, что такое смещенное, кажущееся нефункциональным поведение может иметь и собственную функцию – оно позволяет нам реагировать (расхаживать, почесываться и т. д.) на неопределенную ситуацию понятным образом и, снижая уровень тревоги, позволяет прорываться сквозь неопределенность и находить оптимальное поведение. Однако иногда, как бы сильно мы в терапевтических целях не почесывали затылок, обстоятельства не позволяют нашим контингентным калькуляторам правильно отреагировать. Обстоятельства, подобные бедности, популярности, приему психотропных веществ, эмоциональному и физическому насилию, а также неисправным нейронным функциям, могут привести к дефициту контингенций и в итоге проявиться в виде психического заболевания, такого как обсессивно-компульсивное расстройство, посттравматическое стрессовое расстройство или депрессия[53]. В восьмой главе я подробно расскажу о таких реакциях, которые вовсе не способствуют адаптации к неопределенности.

Интересно поразмышлять над тем, что подобные контингентные расчеты могут быть эмпирической основой того, что философы называют свободой воли. Философы – предшественники психологии – считали, что свобода воли присуща исключительно человеку и не зависит от природных сил, которые влияют на другие функции. То, что мозг вычисляет последствия возможных реакций, может считаться более естественным толкованием свободы воли в том смысле, что такие мозговые расчеты, в большинстве случаев основанные на прошлом опыте, влияют на индивидуальные реакции. Принимая во внимание эту сложность, маловероятно, что два человека будут абсолютно одинаково реагировать на схожие ситуации. Соответственно, «свобода воли» – это более точное описание гибкого и информированного поведенческого отклика, чем «закрепленная воля», которая предполагает предсказуемые реакции, а похоже, именно так считали первые бихевиористы[54].

Каким бы интересным ни было обсуждение философских терминов, таких как свобода воли, мы перейдем к обсуждению внутренней работы мозга – контрольного центра вероятностных расчетов. Чтобы узнать больше о самом эффективном расчете контингенций, важно лучше понимать принцип работы того органа, который принимает эти стратегические решения. Это понимание подведет нас на шаг ближе к предотвращению возникновения пузырей мозга, поскольку мы сможем лучше разобраться в нейронных реакциях, которые приводят к адаптивному поведению и желаемым результатам.

3

Человеческий мозг

Глаза разбегаются

Хотя многие функции мозга до сих пор покрыты тайной, скорость, с которой нейробиологи заполняют информационные реестры физических свойств мозга, ошеломляет. За последние полвека развитие передовых методов дало нейробиологам возможность разными способами исследовать мозг, что позволило уйти от страшных экспериментов с подопытными животными, которым ученые специально повреждали мозг, чтобы наблюдать за последствиями, или от экспериментов с людьми, имевшими естественные нарушения в работе мозга[55]. Такими жестокими методами исследователи смогли только найти связь между определенными областями мозга и врожденными способностями и чувствами, такими как агрессия или голод, но эти примитивные методы не могли объяснить, как и почему возникают те или иные реакции. Современные методы – от генетических манипуляций до визуализации мозга в реальном времени – предоставили в руки ученых целые тома новых данных.

Сегодня, в условиях информационного цунами, нам трудно представить, что когда-то о мозге не было известно ничего. Но еще в конце XVIII века состояние этой области было именно таким. В то время ученые не располагали объективными и надежными данными, которые помогли бы хотя бы умозрительно понять, как работает мозг; неблагоприятная с точки зрения методологии ситуация отодвигала науку о мозге на задний план, отводя ей место после таких точных и признанных дисциплин, как физика и математика. Но все же первые исследователи сосредоточились на правильном органе – мозге. Несмотря на примитивность ранних методов, признание того, что мозг – единственный орган, связанный с мыслями, поведением и эмоциями (смелое предположение, которое сделал Гиппократ еще в IV веке до н. э.), само по себе явилось важным шагом. Однако даже сегодня, когда мозг уже обстоятельно исследован, ученые все еще не понимают, как он включается и что поддерживает его функции. В этой главе мы немного отклонимся от обсуждения поведенческих результатов и обсудим работу нейронных сетей мозга. Но уже в следующих главах мы вернемся к поведению и отлаженным расчетам контингенций.

Изображение мозга сквозь века

Когда мозг впервые оказался в центре внимания ученых, этот орган, весом всего в полтора килограмма, рассматривали как некую кашеобразную массу. Так продолжалось до тех пор, пока во второй половине XIX века не был открыт «мозговой краситель», с помощью которого удалось увидеть очертания клеток, содержащихся в ткани мозга. Такой способ окрашивания открыл итальянский ученый Камилло Гольджи в надежде больше узнать о том, как мозг совершает свои впечатляющие подвиги. К сожалению, Гольджи упустил то, что было прямо перед его глазами, и не понял индивидуальных особенностей этих клеток. В Испании Сантьяго Рамон-и-Кахаль стал изучать ткань мозга, окрашенную красителем Гольджи, и точно установил, что она состоит из отдельных клеток, а не представляет собой непрерывную сеть, как считал Гольджи (на рис. 4 показана ткань мозга из моей лаборатории, окрашенная знаменитым красителем Гольджи). За эти открытия в 1906 году Кахалю и Гольджи была присуждена Нобелевская премия[56].

Примерно десять лет назад, приехав на собрание Общества неврологов, я предалась одному из своих тайных пристрастий – посещению букинистического магазинчика Джона Гэша, очень толкового собирателя книг, который специализируется на оригинальных трудах, посвященных мозгу и поведению. В тот раз меня «зацепила» книга Джона Бэтти Тьюка «Безумие от перенапряжения мозга» (The Insanity of Over-Exertion of the Brain), опубликованная в 1894 году[57].

Рис. 4. Разные нервные клетки. Хотя Камилло Гольджи создал «мозговой краситель», который позволил увидеть отдельные клетки мозга, он остался верен своему представлению о непрерывной сети этих клеток. Лишь Сантьяго Рамон-и-Кахаль смог свежим взглядом определить, что клетки мозга, или нейроны, безусловно, независимы. Однако потребовались долгие годы исследований, прежде чем ученые поняли, как эти отдельные клетки взаимодействуют друг с другом © Lambert Neuroscience Laboratory, University of Richmond

Эта книга представляла собой записи лекций, прочитанных Тьюком перед Королевской коллегией врачей Эдинбурга, в которых он пытался убедить медицинское сообщество в том, что ключ к разгадке психических заболеваний лежит в понимании внутренней работы мозга. Главным украшением этой книги был прекрасный цветной фронтиспис – раскладывающийся рисунок клеток мозга, или нейронов, изображенных в виде притоков реки. Наверное, для английского книгоиздания это было первое изображение странных крохотных клеточек. Думаю, слушателям лекций и читателям книги труд Тьюка доставил огромное наслаждение, когда они вслушивались и вчитывались в замысловатые детали величественной красоты этой непонятной кашеобразной массы. Более века спустя, держа это великолепное издание в своих руках, я пришла в восторг от этой картинки и довольно быстро убедила себя, что, невзирая на стоимость, книга должна стоять на моей книжной полке.

После того как были описаны характеристики нейронов, возникла необходимость выяснить, как они объединены и расположены в мозге. Задолго до изобретения функциональной магнитно-резонансной томографии, которая позволила получать изображения мозга в высоком разрешении и в реальном времени и сопоставлять специфические функции мозга (например, во время прослушивания музыкальных произведений или решения математических задач) с определенными его областями, в самом начале XIX века один из моих любимых пионеров в исследовании мозга Франц Йозеф Галль уже начал картографировать функциональные зоны мозга человека. Галль был так увлечен изучением, что не замечал, как его исследование тормозится отсутствием оборудования для создания изображений. Казалось, что пусть и ограниченных, но уже накопленных им знаний и безграничного воображения достаточно для осуществления этой задачи. Он предположил, что размер скоплений клеток на выпуклостях коры головного мозга прямо пропорционален способностям человека. Он имел в виду не те «вздутия», о которых мы говорили во введении, а те неровности и выпуклости, что «украшают» череп каждого человека. Например, у людей с хорошо развитым чувством времени такая выпуклость якобы гораздо больше, чем у тех, кто постоянно опаздывает. После того как Галль стал сотрудничать с коллегой, обладавшим предпринимательской жилкой, Йоганном Шпурцхаймом, его идеи оформились в целое направление, получившее название «френология». В США даже появились эксперты, которые перед приемом на работу оценивали потенциальных кандидатов по схемам Галля[58]. В итоге отсутствие доказательств (то есть настоящих выпуклостей мозга) остановило распространение френологии, но стремление узнать о специфических областях мозга и связанных с ними функциях как можно больше осталось.

Сегодня мы с помощью больших сканеров можем отследить активность мозга человека при разных видах деятельности. Благодаря сканерам, основанным на технологии функциональной магнитно-резонансной томографии (фМРТ), мы получаем прекрасные цветные изображения самых активных участков мозга во время выполнения человеком специфических задач. Тщательное изучение снимков человеческого мозга и качественные лабораторные исследования подопытных животных дают ценную информацию о функционировании отдельных областей мозга. Хотя у ученых до сих пор больше вопросов, чем ответов, они уже смогли точно определить, какие участки мозга отвечают[59] за сон, осторожность, страх, зрение, слух, голод, движение и речь. С точки зрения эволюционного развития природа сохранила один шаблон для производственного отдела мозга. Например, у крыс, моих основных подопытных, основные области в мозге расположены так же, как у человека, хотя между нами имеются уникальные различия. Но об этом мы поговорим позже. Помимо изображений, полученных с помощью МРТ, технический прогресс добавил в арсенал нейробиологии еще несколько замечательных методов, подобных диффузионной спектральной томографии, которая позволяет проследить связи между участками мозга. Эти связи иногда называют «белым веществом», потому что клеточный материал окрашен в жемчужно-белый цвет. Еще один метод, CLARITY («ясность»), разработанный Карлом Диссеротом из Стэнфордского университета, позволяет удалить из ткани липиды, сделав мозг настолько прозрачным, что окрашенные области становятся видны целиком[60][61]. По мнению Гарвардского нейробиолога Джеффа Лихтмана, который для реконструкции нейронов использует 3D-моделирование[62], сложность новых методов построения изображений состоит в том, что они производят огромное количество данных. Чтобы проиллюстрировать цифры наглядно, можно привести его работу по составлению карты нейронных связей мозга мыши. Работая с тонким срезом мозговой ткани размером с крупинку соли, исследователь получил сотню терабайт информации. Для сравнения: сотня терабайт – это примерно 25 000 кинофильмов в высоком разрешении[63]. Учитывая, что такой массивный объем данных был получен после анализа небольшого фрагмента ткани мозга мыши, только представьте, сколько информации будет получено после анализа целого мозга мыши, или, да помогут нам небеса, человеческого мозга, который в 3000 раз больше мышиного!

Подобные исследования, конечно, очень увлекательны, но мы по-прежнему находимся далеко от того, чтобы считать их значимым терапевтическим подспорьем для поддержания мозга в здоровом состоянии. Я уже упоминала, что мощный взрыв в нейробиологических исследованиях в прошлом веке позволил ученым локализовать зоны мозга, отвечающие за отдельные функции. Например, рассмотрим простые категории. Гиппокамп, что в переводе с латинского языка означает «морской конек», отвечает за обучение и память; миндалевидное тело – за страх; таламус – своего рода ретрансляционная станция, которая задействована во многих основных функциях мозга; кора поясной извилины участвует в реакциях, вовлекающих эмоциональные и когнитивные компоненты, а префронтальная кора отвечает за исполнительные функции.

Рис. 5. Строительные блоки мозга: нейронная локализация, организация и интеграция. По мере того как поведение усложняется, например в игре, многие области мозга начинают работать сообща, задействуя одновременно сенсорную систему, движение, эмоции и принятие решений и выдавая соответствующую реакцию. Гиппокамп, миндалевидное тело и кора поясной извилины нередко рассматриваются как часть эмоциональной (или лимбической) системы, префронтальная кора участвует в принятии самых сложных решений, а за сенсорную информацию и моторику отвечает таламус. Два полушария человеческого мозга расположились на верхушке одного мозгового ствола; эти полушария соединяет мозолистое тело. Рисунок Билла Нельсона (Bill Nelson)

На рис. 5 показано, что в здоровом развивающемся мозге все зоны работают сообща, продуцируя сложные реакции, например при игре с кубиками. Но не стоит думать, что эти участки мозга – независимые агенты, наделенные строго определенными функциями. Я хочу еще раз подчеркнуть, что совместная работа всех областей мозга, по всей вероятности, еще более важна для его оптимальной работы. Брайан Баррел в своей увлекательной книге «Открытки из Музея мозга» (Postcards from the Brain Museum) задается вопросом: что конкретно подразумевается под локализацией, когда речь заходит о локализации функций? Даже с самыми подробными снимками и технологически продвинутыми методами многие термины, использующиеся для описания мозга, все еще остаются очень расплывчатыми[64].

В поисках «кнопки включения»: мозговые разряды и ликвидные активы

Во второй половине XVIII века итальянский физик и физиолог Луиджи Гальвани в ходе одного опыта обнаружил «выключатель» мозга. Он пропустил электрический разряд через отрезанную лапку лягушки, и ее мышцы начали сокращаться, напоминая странный танец. Тогда Гальвани заявил, что разряд активировал естественное электричество, которое обычно существует в теле и проходит по нервам – замкнутым притокам мозга[65]. Соответственно, родилась мысль, что нервная система человека напоминает электрические провода, а мозг – это батарейка.

Безусловно, опыты с лягушками были увлекательными, но как обстояли дела с мозгом и нервами человека? Неужели электрические разряды активировали и наше поведение? Прошло немного времени, и Гальвани решил попробовать с помощью электричества «оживлять» покойников. Для выполнения этого трюка племянник Гальвани, Джованни Альдини, собирал у гильотины только что отрубленные человеческие головы и пропускал через них электрический ток, под действием которого головы начинали «гримасничать» – открывать и закрывать глаза[66]. Позднее, признав вклад Гальвани в понимание электрической природы нервов, научный мир ввел термин гальванизм. Вскоре все европейское научное сообщество погрязло в бесконечных спорах о роли электричества в поведенческих реакциях человека и возможности с помощью электрического разряда оживлять покойников.

Этот путь развития медицины вдохновил английского поэта лорда Байрона, а также писателей Перси и Мэри Шелли. Они сравнили явление гальванизма с греческим мифологическим героем Прометеем, чье смелое противостояние богам привело к трагическим последствиям. Вдохновленная открытием, Мэри Шелли написала роман «Франкенштейн, или Современный Прометей», который был опубликован в 1818 году. В предисловии она написала, что на создание романа повлияли ее беседы о философии, природе жизни и гальванизме. Главный герой Виктор Франкенштейн так рассказывал о том, как впервые ожило созданное им существо:

Однажды ненастной ноябрьской ночью я узрел завершение моих трудов. С мучительным волнением я собрал все необходимое, чтобы зажечь жизнь в бесчувственном создании, лежавшем у моих ног. Был час пополуночи; дождь уныло стучал в оконное стекло; свеча почти догорела; и вот при ее неверном свете я увидел, как открылись тусклые желтью глаза; существо начало дышать и судорожно подергиваться[67][68].

Итак, первая и, пожалуй, самая выдающаяся история о Франкенштейне родилась в умах пытливых ученых, задавшихся вопросом, какая именно сила побуждает мозг работать. История о том, как интерес к работе нейронных функций породил жанр готического романа, показывает, насколько далеко мы продвинулись в изучении «нейронных функций». Когда Мэри Шелли писала «Франкенштейна», художественные произведения и научные труды, в общем-то, несильно отличались друг от друга. Сегодня, несмотря на то что многие вопросы остаются без ответа, ученые постепенно раскрывают секретный язык нервной системы. Для тех, кто продолжил заниматься этой дисциплиной, прогресс преуменьшил мистицизм контролирующих сил организма. Однако шаги в этой области делались медленно, к тому же порой путешествие прерывалось из-за отвлекающих моментов.

В первой половине XX века немецкий физиолог Отто Лёви продолжил раскрывать тайны мозга, развивая тему лягушек. Он подхватил исследования, начатые английским ученым Генри Дейлом, который считал, что за прекрасно отлаженными функциями мозга стоит нечто большее, чем просто электрический разряд[69]. Работая в фармакологии, Дейл начал изучать воздействие химических веществ на нервную систему. Он выяснил, что химическое вещество ацетилхолин, которое раньше ассоциировалось только с растениями, воздействует на нервную систему особым образом. Правда, его интерес был обращен к нервной системе за пределами мозга. Головной и спинной мозг часто объединяются в центральную нервную систему, а ответвления нервной системы в форме нервов составляют периферическую нервную систему[70]. Друг Дейла, немецкий физиолог Отто Лёви подтвердил его подозрения: именно химические вещества, а не электрические разряды отвечают за работу отдельных функций нервной системы. Интересно, что в этих исследованиях немаловажную роль сыграл сон.

Лёви рассказывал, что увидел во сне, насколько важно это химическое вещество для нервной системы животных, но, проснувшись, никак не мог вспомнить деталей. Через некоторое время ему вновь приснился тот же сон, и поутру он поспешил в лабораторию, чтобы на сей раз все зафиксировать. Погрузив сердца двух лягушек в физиологический раствор, Лёви начал стимулировать у одной из них блуждающий нерв, после чего сердечный ритм замедлился. Тогда ученый путем инъекции ввел некоторое количество проходящей через первое сердце жидкости во второе сердце, и вуаля! – второе сердце тоже замедлило ритм. Это означало, что именно химические вещества, которые выделились в первом сердце в протекающую через него жидкость, повлияли на изменение ритма. В то время Лёви назвал это вещество «вагус-веществом», или «вагус-субстанцией», поскольку ему казалось, что оно больше относилось к блуждающему нерву, идущему от мозга к брюшной полости. Но дальнейшие исследования позволили сделать вывод, что именно ацетилхолин воздействует на периферическую нервную систему, о чем в свое время выдвинул гипотезу Дейл. Похоже, что растения и животные имеют общие химические корни.

Хотя на нервные клетки действительно оказывается небольшая электрическая стимуляция, мы выяснили, что в основном коммуникация осуществляется за счет выделения определенных химических веществ. В то время было известно одно такое вещество – адреналин, активирующий сердцебиение и другие функции, связанные с периферической, или симпатической, нервной системой, которая включается в случае угрозы или иной важной ситуации. Вагус-вещество, или ацетилхолин, в случае угрозы успокаивающе действует на парасимпатическую нервную систему. В 1936 году Дейл и Лёви за свою работу, осуществившую сдвиг парадигмы от электрических разрядов к химическим веществам, получили Нобелевскую премию[71]. Сегодня обнаружено около ста химических веществ (известных как нейромедиаторы), имеющих специальные нейронные функции. В этой книге я не могу рассказать обо всех нейромедиаторах, но мы обязательно обсудим самые известные из них. Уверена, вам они знакомы из рекламы фармацевтических компаний. Я говорю о наших старых друзьях – серотонине, дофамине и окситоцине.

Визуализация нейронов и информация о важности связанных с ними химических веществ позволили исследователям приблизиться к определению того, что именно побуждает работать человеческий мозг. Ответ возвращал в те времена, когда речь шла об электрическом разряде, но во время Первой мировой войны появилась технология усиления беспроводных сигналов, и позже этот метод был использован в нейрофизиологии. Английский нейрофизиолог Эдгар Эдриан применил эту технологию, исследуя тончайшие нейронные нити, или аксоны, которые берут начало в теле клетки, и выяснил, что между наружной и внутренней поверхностью нейрона существует разность напряжений. Крошечный микроэлектрод был помещен снаружи клеточной мембраны, полученные данные сравнили с показаниями напряжения внутренней части мембраны. Внутренний отрицательный заряд был примерно на 70 милливольт больше. Это наблюдение позднее назвали мембранным потенциалом покоя, и его открытие позволило предположить, что даже в состоянии полного покоя нервная система находится в небольшом возбуждении и готова к действию. Но по мере распознавания нейронами поступающей информации происходит сдвиг электрически заряженных ионов, что меняет потенциал мембраны. Чтобы выявить эти изменения, английские физиологи Ходжкин и Хаксли исследовали нейрон гигантского кальмара и обнаружили, что для зарождения нейронного импульса необходимо, чтобы положительно заряженные ионы натрия и калия прошли сквозь мембрану – это движение стало первым шагом в нейронной коммуникации. Вторым важным шагом стало открытие ранее описанных нейрохимических веществ[72]. Если входящее сообщение из внешней среды или из доли мозга настолько сильное, что способно переместить ионы к заранее определенному порогу, то импульс электрической активации проходит по всей протяженности нейрона[73], прежде чем достигнуть конечного назначения в конце аксона. Пройдя по аксону, активация стимулирует выделение нейрохимических клеточных веществ, которые, просачиваясь сквозь крошечные промежутки, или синапсы, активируют следующий нейрон.

Вы следите за моей мыслью? Очевидно, наше страстное желание заглянуть в черепную коробку стало палкой о двух концах. Ведь с каждым новым открытием в этом одновременно и захватывающем, и страшном путешествии мы все дальше и дальше удаляемся от четкого понимания работы мозга. Впрочем, несмотря ни на что, исследователи раскрыли некоторые из трюков мозга, которые позволяли ему адаптироваться к изменяющимся условиям окружающего мира. Один из самых впечатляющих нейронных подвигов мы обсудим в следующем разделе.

Подарок, который всегда с тобой: нейрогенез

Хотя много сил было вложено в определение количества нейронов в мозге, одним из наиболее интересных аспектов строения этой структуры могут оказаться те нейроны, которые пока не существуют. В ранний период нейронаучных исследований считалось, что человек рождается с определенным количеством нейронов и этот набор клеток сохраняется в течение всей его жизни. Однако в 1960-х годах ученые обнаружили, что разные области мозга, или нейрогенные зоны, продолжают производить новые нейроны[74]. Результаты недавних исследований позволяют предположить, что нейрогенез наиболее активно протекает в детстве, но для точного понимания его интенсивности на протяжении всей жизни необходимы дальнейшие исследования[75]. Мы все еще пытаемся понять функцию этих новых нейронов, но, скорее всего, она связана с нашей способностью приспосабливаться к изменениям внешней среды. Эту мысль подкрепляют данные исследований, согласно которым нейрогенез ускоряется, когда животных помещают в комплексную среду со множеством стимулов[76].

По мнению немецкого нейробиолога Герда Кемперманна, ключ к самому проницательному и точно настроенному мозгу хранится в нейрогенезисных стратегиях животных. Одна из зон, производящих нейроны, – это гиппокамп, который расположен прямо под внешней корой головного мозга. Гиппокамп известен своей ролью в организации обучения и памяти[77]. Кемперманн отмечает, что один из компонентов этой структуры – зубчатая извилина – довольно поздно оказался на эволюционной сцене. Гиппокамп или подобные ему области можно обнаружить у разных животных, включая рыб, рептилий и птиц, но позже развившаяся зубчатая извилина, по всей вероятности, дает млекопитающим безусловное преимущество в борьбе за выживание, поскольку оценивает новые и значимые события, происходящие в окружающей среде. Если вы инвестируете в фондовый рынок, то вряд ли станете принимать во внимание исключительно прибыли прошлого года, скорее вы начнете искать информацию о текущем состоянии рынка и учтете все преобладающие тенденции и факторы, которые в настоящее время влияют на доходность. То есть, если вы не хотите вкладываться в еще один финансовый пузырь, который лопнет прежде, чем успеет окупиться, важная текущая информация должна быть интегрирована в исторический анализ поведения акций. Хорошо налаженный нейрогенез в зубчатой извилине, вероятно, обеспечивает эту дополнительную услугу, столь необходимую для выживания. Нейрогенез в зубчатой извилине можно представить в виде брокерской фирмы, которая проверяет окружающую обстановку, чтобы определить, нужны ли новые нейроны и связи для обработки меняющихся условий. Кемперманн называет такое направление для инвестирования нейронной энергии, основанной на текущих контекстуальных требованиях, «когнитивной гибкостью». Хотя некоторые виды муравьев прекрасно ориентируются в безжизненной пустыне, они совершенно потеряются, если переселить их в густой лес. Млекопитающие, обладающие зубчатой извилиной, способны включить новую информацию в навигационную систему и пережить столь кардинальную перемену[78]. Способность менять нейронные и поведенческие реакции при изменении окружающей обстановки обозначается как пластичность. Эта когнитивная гибкость представляется одной из самых сложных поведенческих реакций, запрограммированных мозгом млекопитающих, в особенности мозгом человека.

Разумеется, существует шаткое равновесие между способностью наших нейронных цепей сохранять стабильность и в то же время модифицировать существующие цепи при изменении окружающей обстановки. Фиксированное поведенческое программирование муравья очень сильно уменьшает его способность быть гибким. Если прошлый опыт не транслируется в стабильные нейронные сети, животное будет постоянно изобретать колесо. Это положение ученые называют дилеммой стабильности-пластичности, которая столь же значима для выживания бизнеса, как и для выживания животных. Кемперманн утверждает: «Слишком стабильные сети не могут приобретать что-то новое, а слишком гибкие сети не могут запоминать, поскольку они не в состоянии сохранять информацию продолжительное время»[79]. Интересно, что размер гиппокампа современного человека примерно в четыре раза больше, чем у ранних предков-приматов, хотя размер тела последних увеличился. Кроме дарованного гиппокампа, позволяющего людям приспособиться к любой среде обитания на планете, у мозга имеются и другие уникальные характеристики.

Скрытые сокровища мозга

За годы работы я пришла к выводу, что для оценки уникальности человеческого мозга полезна любая информация о мозге млекопитающих[80]. Действительно, на многих уровнях мозг человека поразительно похож на мозг других животных. Хотя уже указывалось, что при некоторых ограничениях, например отсутствии языкового центра в мозге у крыс, человеческий мозг располагает такими же базовыми структурами и нейрохимическими веществами, как и другие виды млекопитающих, более того, наблюдается значительное сходство с рыбами, рептилиями и птицами. Если составить простую опись имеющихся в мозге структур и химических веществ, то легко увидеть, что человеческий мозг ничего особенного собой не представляет. Но эти структуры почему-то организованы так, что вносят качественные различия в выдаваемый нами поведенческий продукт. Другие виды животных тоже развили весьма изощренные формы коммуникации, но человек – уникальный вид, создавший такие формы коммуникации, как поэзия или компьютерные программы. Насколько мне известно, мы – единственный биологический вид, который размышляет над функциями собственного мозга и разума, строит планы для будущих поколений и тратит силы на создание абсолютно ненужных для выживания вещей, например абстрактное искусство. И наблюдение, которое оценили мои коллеги и университетские профессора: человек – единственное животное, посвящающее значительное количество времени и сил получению различных задокументированных «академических степеней», которые, возможно, и улучшат нашу эволюционную пригодность, а возможно – и нет. В ряду млекопитающих мы относим себя к приматам (от лат. primatus, букв. «первое место»), а значит, подразумеваем, что представляем собой нечто особенное[81].

Так как же эти «когнитивные богатства» проявляются в мозге высших приматов? Как мы добрались до «первого ряда»? Напрашивается очевидный ответ: у нас большой размер мозга – чуть больше килограмма нейронной ткани, окруженной нейронными связями. Но этот факт не может быть решающим, потому что в животном царстве у человека не самый большой мозг – в этой весовой категории нас легко обходят слоны, дельфины и киты. Хотя эти виды заслуживают уважения за свои когнитивные способности, человек прекрасно понимает, что его способности превосходят способности тех, кто имеет больший мозг.

А что насчет относительного размера мозга? У слонов, дельфинов и китов крупные туловища, и если вес мозга рассматривать в процентном отношении к весу тела, то на каком месте будет человеческий мозг? У людей соотношение мозг/тело составляет 1,86 %, у дельфинов – 1,5 %, а у шимпанзе – 0,88 %. У попугая, которого считают самой смышленой птицей, это соотношение составляет 1,72 %, что довольно близко к показателям человека, но это птицы, и не стоит сравнивать их мозг с мозгом млекопитающих. Когда речь заходит о цифрах, не возносит ли человека на пьедестал списка млекопитающих относительный размер его мозга и не может ли им объясняться наше когнитивное богатство? Из предыдущих глав мы знаем, что есть одно крохотное млекопитающее, которое обходит человека по этому показателю, ведь у землеройки соотношение мозг/тело составляет целых 10 %[82].

Когда ученые создали новую формулу, известную как отношение массы тела к массе мозга (ОММ), которая учитывала факторы роста и поддержки, влияющие на размер тела, рейтинг стал более привычным. По новой формуле могучая землеройка получила ОММ 2,5, что гораздо ниже человеческого – 6,54. Китовидные дельфины (Lissodelphis borealis) с индексом 5,55 оказались ближе к человеку, а павианы с индексом 2,63, что интересно, ранжировались выше горилл с индексом 1,75 (ниже, чем у землеройки). Возможно, павианы в тот момент просто не успели показать все свои когнитивные способности, так что приматологи смогли их раскрыть. Поскольку эта формула чувствительна к массе тела, падение ОММ у страдающих ожирением людей не отражается на изменении в когнитивных способностях. Приведу в пример Эйнштейна, обладателя колоссальных когнитивных богатств. У него отношение массы тела к массе мозга составляло 5,76, что гораздо ниже показателя среднего человека. Вероятно, этот факт можно объяснить тем, что кора головного мозга великого ученого была тоньше коры обычного человека, даже несмотря на то, что нейроны у него были более плотно упакованы[83]. По этим причинам некоторые исследователи предположили, что у приматов абсолютный размер мозга представляет собой лучший прогностический показатель когнитивных способностей (в широком смысле сюда относятся способности к обучению, определение образцов, опознавание концепций, демонстрация гибкости и даже использование инструментов)[84].

Безусловно, отношение массы тела к массе мозга заслуживает внимания, но этот фактор, по-видимому, нельзя назвать окончательным показателем когнитивного совершенства. Может быть, важный ключ к утонченным когнитивным способностям дает кора головного мозга с высокой плотностью нейронов? Не может ли это пролить свет на вычисление контингенций и сложное поведение? Один из самых передовых нейробиологов, с которым я имею честь быть знакомой, Сюзана Херкулано-Хузел из Бразилии (в настоящее время она работает в Университете Вандербильта) с энтузиазмом подошла к этому вопросу. Сюзана заинтересовалась плотностью нейронов, когда после окончания университета начала разрабатывать учебную программу по нейробиологии. Во время подготовки материалов она поразилась отсутствию оригинальных ссылок на один из самых базовых параметров человеческого мозга – количество имеющихся в нем нейронов. До недавнего времени в любом уважаемом учебнике по нейробиологии было четко прописано, что человеческий мозг содержит сто миллиардов нейронов. Это симпатичное круглое число никто не подвергал сомнению до тех пор, пока Сюзана не начала собирать свои учебные материалы. Она обратилась к своему наставнику Роберто Ленту из Федерального университета Рио-де-Жанейро с вопросом, откуда появилась такая уверенность в том, что человеческий мозг состоит из ста миллиардов нейронов. Будучи добросовестным исследователем, Сюзана стала искать оригинальное исследование, в котором впервые упоминалось бы это число. Но она так и не смогла его найти: учебники ссылались на предыдущие работы, и казалось, что первоисточника этой информации просто не существует. Создавалось впечатление, что этот так называемый факт, который поддерживали в аудиториях самых престижных академических заведений, было бы правильнее назвать учебным мифом.

Роберто возразил, что это число должно быть правильным, потому что всем известно, что количество нейронов составляет сто миллиардов. Однако он быстро признал, что такой ответ не лучше ответа родителя на очередной настойчивый вопрос ребенка – «Потому что» или «Так случилось». Как ученые Роберто и Сюзана понимали, что этот вопрос далек от окончательного разрешения.

Допустим, имелась серьезная причина, почему никто не сел и не пересчитал все нейроны мозга. Ведь потребовалось бы очень много времени, чтобы пересчитать все сто миллиардов нейронов. Если пересчитывать нейроны со скоростью одной клетки в секунду, то и тогда потребуется почти 32 года (непрерывной работы!) для подсчета только одного миллиарда нейронов. Стало быть, для пересчета всех ста миллиардов понадобится почти 3200 лет. Но, возможно, мы могли бы подсчитать клетки в небольшом репрезентативном образце ткани мозга и затем перенести эти данные на весь его объем. Это хорошая идея, но дело в том, что плотность клеток в разных отделах мозга разная, так что пришлось бы учитывать огромное количество репрезентативных образцов. Наверное, кто-то пытался применять подобную методику, но официально она нигде не обсуждалась, и данные о ее применении не публиковались. Кроме того, не стоит забывать, что глиальных клеток (вспомогательные клетки нервной системы) примерно в десять раз больше, чем нейронов[85]. А значит, годы на подсчет клеток мозга все прибавляются!

Озабоченная идеей включить в учебную программу как можно более точную информацию, Сюзана выдвинула гипотезу, которую сама же признала безумной, но все же предложила ее Роберто. Она решила взять образцы каждого точно определенного отдела мозга – мозгового ствола, коры, гиппокампа – и гомогенизировать их, то есть перемешать, превратив в своеобразный суп. Полученную нейронную смесь затем оставалось только окрасить специальными химическими веществами. Поскольку каждая клетка содержит только одно ядро, метод должен был сработать. Сюзана окрасила только ядра нейронов, а ядра глиальных клеток остались неокрашенными. Она подсчитала количество нейронов в некотором объеме этого мозгового супа, после чего просто экстраполировала полученные данные на вес мозга. И – вуаля! Так ей удалось вычислить количество нейронов и глии в коре мозга, мозжечке, гиппокампе, мозговом стволе и т. д. Для примитивного пересчета клеток мозга потребовались бы тысячи лет, но метод Сюзаны позволил определить их количество всего за несколько дней. А понадобились для этого только пытливый ум ученого и блендер – вот что значит инновация!

Я узнала об этом потрясающем научном достижении на конференции Международного бихевиористического нейробиологического общества, которая проходила в Рио-де-Жанейро. Представлял эту работу Роберто Ленту, а я по ходу доклада с лихорадочной поспешностью конспектировала его выступление, чтобы потом внести полученные данные в учебник, который тогда сама собиралась писать. Изготовление мозговой суспензии на техническом языке называется сухо – изотропное фракционирование. Этот метод позволил выяснить, что человеческий мозг состоит из 86 миллиардов нейронов и примерно такого же количества глии. Согласитесь, это число несколько отличается от того, что напечатано в учебниках[86]. Человеческий мозг удерживает рекорд по упакованности коры головного мозга нейронами, если сравнивать его с показателями примерно сорока млекопитающих видов. Например, если бы у крысы был мозг размером с человеческий, он состоял бы из всего лишь 12 миллиардов нейронов. Получается, что если бы в крысином мозге имелось такое же количество нейронов, как у человека, то он бы весил колоссальные 35 килограммов, а это в восемь раз превосходит самый большой мозг в мире – мозг синего кита. Это объясняется тем, что, в соответствии с важным нейронным правилом, у грызунов с увеличением размера мозга размер нейронов увеличивается. Но с приматами все обстоит иначе. У них при увеличении размера мозга размер нейронов сохраняется. Кстати, о приматах: если мозг крошечной беличьей обезьянки увеличить до размера мозга человека, то количество нейронов в нем будет сравнимо с количеством этих клеток в мозге человека. Итак, среди приматов, как гласит название статьи Сюзаны, человек имеет значительный, но не экстраординарный мозг. Интересным исключением из приматов становятся большие человекообразные обезьяны. Горилла весит гораздо больше, чем средний человек, но ее мозг весит всего лишь 450 граммов и содержит скромные 33 миллиарда нейронов[87]. Учитывая, что мозг человека использует примерно 20 % всей потребляемой человеком энергии, большие обезьяны, по всей вероятности, в основном направляют свою энергию на поддержание физической формы и обеспечение биологических функций.

Если бы у этих животных мозг был размером с человеческий, они бы наверняка испытывали трудности с обеспечением организма достаточным количеством энергии. Антропологи много рассуждали, как человеку удается поддерживать деятельность такого большого мозга и почему другие приматы не могут этого делать. Гарвардский антрополог Ричард Рангхэм предположил, что к увеличению мозга человека привело, вероятно, приручение огня. Использование огня позволило смягчить мясо и жесткую растительную пищу, а значит, на питание первобытные люди стали тратить меньше энергии, что, в свою очередь, позволило питать энергией внушительный мозг[88]. Насколько мне известно, человек – единственное млекопитающее, готовящее себе еду[89]. Это умение, вероятно, привело к уменьшению размера зубов и желудка, поэтому на пережевывание и переваривание пищи люди стали тратить меньше энергии. Отпала необходимость подолгу разжевывать жесткую растительную пищу и жилистое мясо, появилась возможность совершенствовать речь, а это, в свою очередь, способствовало быстрому развитию мозга. Таким образом, сократив потребности желудка, наши далекие предки улучшили свои нейрокогнитивные способности.

После конференции в Рио я связалась с Роберто Ленту и задала ему несколько вопросов относительно некоторых исследовательских идей. Роберто познакомил меня с Сюзаной, и с тех пор мы с ней сотрудничаем. Она помогает мне в изучении одного специфического млекопитающего, которое с детства привлекало мое внимание; этот интерес сохранился до сих пор и даже перерос в профессиональную одержимость. Это североамериканский енот, известный своим умом, любопытством и озорством – когнитивными и поведенческими богатствами, которые я никак не могла поймать у своих подопытных грызунов. Как и первые колонисты, еноты мигрировали в Северную Америку и там размножились; более того, они плодились везде, где оказывались, – от Германии до Японии, порой немало беспокоя местных жителей. Мои исследования грызунов показывают, как важно уметь управлять контингенциями окружающей среды посредством экспериментальных воздействий. Крысы мастерски умеют пользоваться своими лапками, чтобы менять окружающую обстановку, еноты своими удивительными передними лапами совершают потрясающе ловкие трюки, особенно когда животные делают это сообща. Вероятно, это возможно потому, что за движение лап у енотов отвечает тот же участок на внешней коре головного мозга, что и у человека. Я всегда считала, что еноты могут помочь раскрыть секрет того, как животные, приспосабливаясь и выстраивая цепи вероятностей, взаимодействуют с окружающей средой. Я расписала Сюзане, насколько важно и интересно заглянуть в мозг енотов, и она тоже загорелась. Пока наша работа лишь сильнее укрепляет меня в том, что мозг енотов нужно исследовать. Из всех млекопитающих, мозг которых проиндексировала Сюзана, индекс енотов оказался ближе всего к приматам. Данные, которыми мы располагаем сегодня, демонстрируют, что мозг енота вполне сопоставим с мозгом совиной обезьянки. Если увеличить мозг енота до размеров мозга человека, в нем окажется такое же количество нейронов. Теперь вы понимаете, почему еноты зачастую способны перехитрить человека, особенно если дело касается того, чтобы пробраться в кладовку с припасами или в контейнер с пищевыми отходами. Теоретически, в нейронном масштабе, мы действительно похожи на енотов[90].

В настоящее время мы полагаем, что в сравнении с другими плотоядными животными плотность нейронов в коре больших полушарий мозга енотов выше, чем у золотистого ретривера или льва, хотя, конечно, необходимы дальнейшие исследования. Я привожу эти предварительные данные не только потому, что еноты – моя любимая тема. Я хочу показать, что виды, развившие эволюционные адаптации для манипулирования окружающей средой и создающие свои реестры контингенций, получают преимущество в игре на выживание. Но даже в этих условиях мозг енота уступает нейронным богатствам человеческого мозга. Склонность енотов менять окружающую среду порой доставляет им неприятности и даже доводит до беды. Еноты живут так, словно у них отсутствуют контингентные фильтры, предупреждающие об опасностях; похоже, они настоящие оптимисты и никогда не думают о негативных вариантах. Возможно, именно поэтому еноты в дикой природе часто гибнут, не прожив и трех лет, хотя, будь они поосторожней, легко могли бы дожить и до двадцати. Значит, можно сделать вывод: когда мы решаем взаимодействовать с окружающей средой, важно помнить о педали акселератора в мозге и о тормозах. Пример рискованного поведения енотов говорит о том, что однонаправленные контингенции неадекватны. Мы должны принимать в расчет все потенциальные результаты, как риск, так и выгоду. Мозговые механизмы, усиливающие цепи контингенций, мы рассмотрим в следующей главе.

Вернемся к человеку. Помимо плотности нейронов рассматривались и другие переменные, которые могут влиять на производительность нашего замечательного мозга. Большое внимание уделялось внешней поверхности коры больших полушарий, наиболее молодой из эволюционировавших областей. Хотя меня учили, что большинство нейронов сконцентрировано именно в этой области мозга, теперь известно (благодаря бразильской команде, придумавшей метод изотропического фракционирования), что самая ценная недвижимость мозга – это мозжечок – область, задействованная в координации движений (и других функциях). Сегодня мы знаем, что в знаменитой коре головного мозга человека располагается примерно 19 % нейронов, в то время как колоссальные 79 % находятся в мозжечке, а оставшееся небольшое число нейронов разбросано по другим областям[91]. Сходные пропорциональные различия можно наблюдать и у грызунов. По-видимому, мозг вложил такую массу нейронной энергии в этот отдел, чтобы мы могли эффективно и безопасно передвигаться в окружающей среде. Эффективные маневры, разумеется, – продукт как мозжечка (координированное движение), так и коры головного мозга (расчет контингенций и принятие решений), – факт, который усиливается нейронным распределением образцов.

Размер коры головного мозга человека в сравнении с другими млекопитающими ничем не примечателен; мы не выделяемся ни абсолютным размером, ни количеством извилин в коре. Мы отличаемся лишь небольшим превосходством в процентном соотношении коры и общей массы мозга. Кора человеческого мозга занимает 75 % массы мозга, у шимпанзе этот показатель составляет 71–73 %, а у лошадей 74 %[92]. А вот более специфический участок мозга, известный как префронтальная кора, у людей выделяется, занимая 29 % массы мозга, в то время как у шимпанзе и макак-резусов эти цифры составляют соответственно 17 и 12 %. Причина такого крупного размера человеческой префронтальной коры, по-видимому, заключается в большем скоплении в этой области белого вещества и нейронов[93].

Область, известная как островок Рейля[94], не так давно привлекла внимание ученых своими разнообразными функциями, включая эмоциональное самосознание, самоузнавание, сопереживание и принятие решений. Чтобы выполнять все эти функции, данный участок мозга взаимодействует с множеством других областей, отслеживая входящие ощущения, выходящие реакции и все промежуточные процессы. Этот островок определенно претендует на лидерство в принятии млекопитающими оптимальных решений и реализации последующих реакций в меняющихся условиях окружающей среды – задач, решение которых необходимо для эффективных расчетов контингенций. Недавнее исследование позволяет предположить, что определенные компоненты островковой доли у человека превосходят таковые у ближайших живых родственников – шимпанзе[95].

Помимо большого объема префронтальной коры, в человеческом мозге есть еще один не менее важный фактор – связь между полушариями. Она осуществляется с помощью структуры под названием мозолистое тело, в котором содержатся аксоны скромных двухсот миллионов нейронов. Если у вас есть бизнес-партнер, то вы знаете, как важно для эффективной работы правильно объединить усилия. Если каждый из вас выполняет одинаковые функции, то вы действуете только на уровне одного человека, а то и менее эффективно. Но когда вы интегрируете и координируете усилия и разделяете их, то достигаете двойного уровня продуктивности. Несмотря на то что в полушариях головного мозга есть избыточность, некоторые функции делегируются определенному полушарию, например: языковая – левому, а распознавание лиц – правому (как правило). Что касается других функций, например зрения, полушария обмениваются информацией, что позволяет нам создавать непрерывную визуальную картину[96]. Имеются доказательства, что по мере укрупнения мозга коммуникация между полушариями отнимала больше времени, в результате в них началась усиленная специализация, которая позволяла принимать мгновенные решения[97].

Передача конкретных функций конкретным полушариям известна как специализация полушарий мозга, или латерализация функций: например, умение говорить связывают с левым полушарием. Латерализация определенных функций в некоторых случаях может быть выгодной – организм как бы обретает два мозга. Например, дельфины спят только одним полушарием, в то время как второе бодрствует, не позволяя млекопитающему утонуть, но оставляя способность дышать и безопасно ориентироваться в окружающей среде[98].

В свое время даже выдвигалась гипотеза, что гениальность Леонардо да Винчи проявилась благодаря глубокой латерализации его мозга и наличию более массивного мозолистого тела, что позволяло ему создавать уникальные сочетания из информации, содержавшейся в каждом полушарии. Конечно, во времена да Винчи были недоступны функциональные изображения мозга, поэтому мы не знаем специфических характеристик его мозга, но он был левшой, кроме того, по слухам, гений проявлял склонность к гомосексуальности – два фенотипа, которые ассоциируются с варьирующейся латерализацией. Таким образом, специализация и интеграция полушарий, возможно, способствовали бурному развитию творческих способностей Леонардо да Винчи и его передовых естественно-научных и социальных взглядов. Он также показывал в своих работах руки, хотя в то время традиционными считались изображения лишь груди и лица на портретах. Художник аргументировал это тем, что выразительная природа рук представляет собой врата в разум. Сегодня можно сказать, что уникальная латерализация и связь между полушариями у людей обусловливают богатство познавательных способностей и поведенческую гибкость. Так что идеи, высказанные о мозге да Винчи, пусть и не подтвержденные надлежащим образом, имеют право на существование[99].

Как можно понять из этого краткого турне по человеческому мозгу, есть довольно много кандидатов на роль «хозяина» нейронной поддержки когнитивных «богатств». И в этой книге я не смогу описать их все. Однако есть особый кандидат, который привлек мое внимание, – уникальный тип нервных клеток, известный как нейроны фон Экономо. Они называются также веретенообразными нейронами благодаря своей вытянутой структуре. Они крупнее других нейронов и могут повышать скорость связи между нейронами посредством отлаженных процессов, которые способствуют быстрому получению и передаче информации от значительного «лоскута» ткани коры. Даже если мозг функционирует правильно, на скорость передачи информации влияют многие переменные, одной из которых могут быть подобные специализированные нейроны. Эти нейроны расположены в островковой доле, а также в областях, которые регулируют эмоции и сложные реакции, по-видимому присущие только человеку, – смущение, чувство вины, ложь и негодование[100]. Кроме того, эти нейроны упоминают в связи с некоторыми состояниями, например аутизмом[101][102]. Однако сегодня мы знаем, что эти нейроны не характерны для приматов, так что пока нет достаточных доказательств, а значит, рано делать громкие заявления об их роли в когнитивных функциях человека и его психическом здоровье. И все же я обязательно продолжу следить за этими интересными клетками, поскольку даже не их присутствие, а паттерны распределения могут оказывать свое воздействие. Если эти клетки влияют на скорость нейронной обработки, то это может повышать скорость, с которой мозг вычисляет возможные варианты соперничающих реакций, что важно при социальной конкуренции. Вместе с Мэри Энн Раганти из Кентского государственного университета и Патриком Хофом из Синайской медицинской школы мы исследовали нейроны фон Экономо в мозге енотов (см. рис. 6). В островковой доле эти клетки присутствовали в значительном количестве. Хотя мы пока не знаем, к чему приведет это открытие, мы продолжаем изучать этих животных в их естественной среде обитания, чтобы больше узнать об их настоящих стратегиях реакции-результата.

Человеческий мозг – нейронное суфле, а не нейронная запеканка

Итак, одолев главу, насыщенную нейроанатомической и нейрофизиологической информацией, вы узнали о той неразберихе, которая окружает ученых, пытающихся выяснить, что делает человеческий мозг особенным.

Рис. 6. Нейроны фон Экономо у енота. Изучая енотов в Майами, мы были немало удивлены сложностью и гибкостью их поведения даже в процессе перехода от ночной активности к дневной. На фотографии вы можете увидеть одного представителя этой популяции. Мы испытали глубокое волнение, когда обнаружили нейроны фон Экономо (в центре) в островковой доле (внизу), хотя функция этих вытянутых клеток все еще не до конца понятна. Фотографии любезно предоставлены Тимом Ландисом и Молли Кент © Lambert Neuroscience Laboratory, University of Richmond

Человеческий мозг по своей структуре очень похож на мозг других млекопитающих, однако в некоторых отношениях, которые сложно описать, он все же отличается. Этот факт побуждает меня вспомнить о рецепте маковой запеканки из цыпленка. Возможно, вы и сами готовили это блюдо. Мой брат, похоже унаследовавший кулинарный ген нашей семьи, любит готовить для друзей и родных самые сложные и экзотические блюда, рецепты которых ему удается отыскать. Хотя я и сама люблю готовить, когда у меня есть время, моя кулинарная смелость не простирается так далеко. Зная это, мой брат, когда я только вышла замуж, прислал мне рецепт запеканки из цыпленка, сопроводив его запиской: «Даже ты сможешь это приготовить». И добавил, что это блюдо невозможно испортить. Что ж, брат оказался прав: мне достаточно было смешать основные ингредиенты, причем в любом порядке и без жестких ограничений по количеству. Вареный цыпленок, протертый куриный суп-пюре, сметана, соль и перец, смешанные с крекерами и маковыми зернами, завершает картину сливочное масло, которым полагалось смазать верх блюда. Запекать при температуре примерно 180 градусов около получаса – и аппетитная запеканка из цыпленка готова! Мои дети ее обожали. Другие запеканки готовятся похожим образом: смешиваешь нужные продукты, слегка взбиваешь и получаешь настоящее лакомство.

Другое дело – суфле. Не буду говорить, что я пыталась его приготовить. Меня пугала одна мысль об этом. Казалось бы, обычные ингредиенты – яйца, масло и сахар, но кажется, что не хватает алхимического компонента, от которого и будет зависеть подъем и оседание смеси, а этим-то компонентом просто невозможно овладеть. Я шучу, конечно, но очевидно, что время, количество ингредиентов, обработка и условия приготовления чувствительны к малейшим изменениям – и это решающий фактор. Мозг в целом, особенно человеческий мозг со всеми его функциональными «примочками», можно сравнить с суфле, а не с запеканкой. При приготовлении суфле нельзя забыть о каком-то ингредиенте и забросить его в миску позже. У человеческого мозга также существуют критически важные окна[103], которые подвергаются воздействию определенных жизненных ингредиентов, таких как родительская любовь, радующий глаз пейзаж или суровая окружающая среда, – о таких составляющих нельзя забыть и добавить их позже. Определенные эволюционные события объединяются, чтобы поднять когнитивные богатства человека до уровня, превосходящего все ожидания, притом что такие же ингредиенты находятся и в мозге других видов – нейроны, глия и т. д. Подобно крошечным пузырькам горячего воздуха, содержащимся в идеально перемешанной нежной смеси и обеспечивающим подъем суфле, структура коры головного мозга, скорость обработки информации и подходящие условия окружающей среды кажутся тщательно перемешанными согласно идеальному эволюционному рецепту когнитивных богатств, свойственных только человеку[104]. Качество суфле зависит от множества факторов – и мозг зависит от своей хрупкой кортикальной структуры, которая может привести к его «опаданию» в виде поврежденной ткани и нарушенных функций. В определенном смысле и суфле, и человеческий мозг никогда не остаются «законченными», они постоянно меняются в ответ на вызовы окружающей среды. В следующей главе мы рассмотрим важность управления сложными нейронными цепями для расчета оптимальных вероятностей.

4

Построение мозговой цепочки контингенций

Когда я впервые прочитала вдохновляющую историю Джонсона Спенсера «Где мой сыр?» – книгу, вошедшую в список бестселлеров 1998 года, я, безусловно, была заинтригована, но даже не представляла, что через десять лет буду в собственной лаборатории оценивать схожие «уроки жизни», наблюдая за поведением мышей и крыс[105]. Для тех, кто не читал эту книгу, скажу, что ее герои – две мышки, Снифф и Скарри, и два крохотных человечка, Хем и Хо. Вы, вероятно, догадываетесь, какая пара обладает меньшей решимостью и адаптивными реакциями на неопределенные ситуации. По сюжету обе пары живут в одном лабиринте, но каждый день ходят разными путями, чтобы отыскать свою любимую еду – сыр. И они действительно находят сыр в так называемой Сырной станции С. Обе пары чертовски радуются, обнаружив такой богатый источник лакомства, но на свою удачу реагируют по-разному. Снифф и Скарри продолжают исследовать лабиринт и отмечают, что с каждым днем количество сыра уменьшается, а вот Хем и Хо бегут прямиком на Сырную станцию С и не чувствуют необходимости изучать окружающую обстановку. По сути, чрезмерная уверенность человечков в стабильном статусе Сырной станции ослепляет их, не позволяя увидеть изменения вокруг. И когда запасы сыра истощаются, это не удивляет Сниффа и Скарри, которые уже догадывались о таком исходе, но становится настоящим шоком для Хема и Хо.

Реакция человечков и мышей на неопределенность, связанную с исчезновением сыра, безусловно, возникла из их прежнего поведения. Поскольку Снифф и Скарри ежедневно исследуют новые участки лабиринта, они точно знают, куда идти, чтобы найти любимое лакомство. А вот человечки продолжают просто ходить на опустевшую Сырную станцию, так и не рискнув исследовать лабиринт, чтобы найти новое хранилище сыра. По мере развития сюжета этой притчи Джонсон выделяет некоторые мудрые мысли, как бы напоминая руководителям компаний, что изменения (и неопределенность) всегда будут иметь место, и успешный бизнес должен учитывать эти неизбежные изменения, чтобы своевременно к ним приспособиться.

Оставим в стороне вопрос о том, насколько необходимо руководителям следить за изменениями в своем бизнесе. Нас в этой главе больше интересует суть притчи. Как мы реагируем на изменения в мире и откуда узнаём, как лучше всего отвечать на неопределенность? В технических терминах такое «изменение» называется погрешностью предсказания – сыр больше не находится там, где ожидалось, отсюда и ошибка. Поскольку мир полон неопределенности, не стоит удивляться тому, что мозг припрятал несколько козырей, чтобы с готовностью отвечать на изменяющиеся условия. Когда наша жизнь или пусть даже хорошо приготовленное блюдо ставится на карту, нам нужно использовать эти козыри, чтобы перенастроить контингенции в свою пользу.

Да решай же наконец! Возвращение к нейроэкономике

В главе 2 я ввела базовые понятия нейроэкономики, но дополнительную информацию приберегла для этой главы, решив, что она легче усвоится после того, как читатель познакомится с работой мозга в предыдущей главе. Конечно, с помощью этой новой развивающейся области нейронауки нам предстоит узнать о расчете контингенций еще очень многое. Как я уже говорила, нейроэкономика довольно точно определила, как мы принимаем решения, когда стоим перед выбором из двух или более конкурирующих вариантов. Например, как мы решаем, что заказать на обед, когда видим в меню пятнадцать разных вкусных блюд? Как правило, в такой ситуации сложно сделать выбор, поскольку слишком много чертовски привлекательных вариантов. Кому нужны пятнадцать блюд на ланч? Разве наши предки сталкивались с такими трудными решениями? По мнению пионера нейроэкономики Пола Глимчера, богатство выбора снижает нашу способность принимать окончательное решение при оценке важности каждого отдельного варианта. Нейронная активность коры на топографической карте перетекает из одной области в другую, что, например, вызывает некоторую растерянность у вашего приятеля, когда он изучает ресторанное меню с выбором блюд. И прежде чем воскликнуть «Да решай же наконец!», постарайтесь понять, что ресторан, предоставив такой богатый выбор, серьезно осложнил работу нейронных цепей вашего приятеля, отвечающих за принятие решений[106].

Результаты нейроэкономических исследований, в которых изучались предпочтения апельсинов яблокам, показали активность определенных областей мозга, потому что вам больше нравились апельсины, чем яблоки, по крайней мере в тот момент, когда принималось такое решение. Если вы помните эксперимент, проведенный с кока-колой и пепси, описанный в главе 2, то в принятии решения тогда была задействована задняя теменная область конечного мозга, то есть его кора. Дальнейшее исследование, в котором обезьянам нужно было сделать выбор в условиях неопределенной задачи, указало на включение более ограниченной зоны мозга, отвечающей за принятие решения в ситуации неопределенности. Этот участок располагается в пределах теменной, или пристеночной, коры и называется боковой внутритеменной зоной. Она выступает в роли поведенческого директора, поскольку подводит к самым значимым стимулам и реакциям[107].

Обработка возможных вариантов и ценностей в задачах нейроэкономики называется вычислением полезности[108]. Исследование Глимчера показало, что при выборе, например, между книгой и DVD-диском помимо боковой внутритеменной области коры человек задействует еще две области мозга. Медиальная префронтальная кора (также задействованная в исследовании с кока-колой и пепси) и зона вокруг центра удовольствия мозга – вентральной области покрышки – особенно важны в определении ценности конкретных опций выбора, и именно они отвечают за оценку предметов потребления[109]. Другой компонент эмоциональной системы мозга – миндалина – известен тем, что участвует в возникновении чувства страха, а также влияет на принимаемые решения, сообщаясь с медиальной префронтальной корой[110]. Следовательно, игроками в коре мозга, участвующими в принятии решений, управляют подкорковые эмоциональные области, в частности те, которые связаны с вознаграждением и страхом. Однако выбор решения может оказаться куда сложнее, если вы вместо бургера с картофелем заказываете салат. В этой ситуации активируется другая относительно недавно развившаяся область мозга – дорсолатеральная префронтальная кора. Именно она помогает вам подавить желание схватить бургер и картофель, потому что вы стараетесь употреблять низкокалорийную еду, особенно когда садитесь на диету[111]. Главные области коры, участвующие в принятии решений, показаны на рис. 7. Интегрированная работа этих областей, способствующая принятию адаптивного решения в ситуации неопределенности, обеспечивает нисходящую обработку информации. Хотя активные действия по принятию решений обрабатываются во множественных корковых и подкорковых областях мозга, в более сложной схеме принятия решений и поведенческих реакций в условиях реального мира подобные лабораторные упражнения попадают в категорию простых выборов.

Рис. 7. Созерцание областей мозга, отвечающих за выбор решения. Во многих реакциях задействуются разные области мозга, что далеко от представлений о специфичности их функций, предложенных в ходе ранних попыток исследования мозга, таких как френология. Принятие решений требует участия и объединения многих участков мозга, расположенных в коре. В этой главе уже упоминались эти области: медиальная префронтальная кора (medial prefrontal cortex, mPFC), орбитофронтальная кора (orbitofrontal cortex, OFC), дорсолатеральная префронтальная кора (dorsolateral prefrontal cortex, dlPFC), боковая межтеменная кора (lateral intraparietal cortex, LIP) и задняя теменная кора (posterior parietal cortex, PPC). Рисунок Билла Нельсона (Bill Nelson)

Возникновению нейроэкономики предшествовало исследование процесса принятия решений, которое было удостоено Нобелевской премии. Оно было проведено Даниэлем Канеманом и Амосом Тверски, которые вместе работали в Стэнфордском университете. Канеман писал о быстром и медленном мышлении[112], о котором я уже упоминала в главе 2. Классическое исследование, проведенное Канеманом и Тверски, выявило устойчивые ошибки при построении мыслительных стратегий, когда решение принималось в тестовом формате при множественном выборе. Например, вам говорят, что некую группу людей на 70 % составляют учителя и на 30 % – юристы. Затем вам в общих чертах описывают молодого специалиста и просят угадать его профессию. В данном случае тот факт, что группа на 70 % состоит из учителей, на самом деле не влияет на вашу догадку. Но поскольку нет подсказок, что молодой специалист – юрист, то логично ответить, что он учитель, поскольку в группе их намного больше. Но многие рассуждают совсем не так. Некоторые полагают, что обладают особой проницательностью и видят нечто, более подходящее юристу, и делают именно такой выбор, игнорируя предварительную информацию, которая должна была бы повлиять на вероятный результат[113].

В книге «Новая поведенческая экономика» поведенческий экономист из Чикагского университета и нобелевский лауреат Ричард Талер отметил интересную ошибку в принятии решения у своих студентов, связанную с количеством набранных баллов за промежуточный экзамен в одной из групп. Студенты проходили тест на определение усвояемости ими материала. По окончании теста, в котором за 80 баллов профессор ставил отметку «отлично», а за 65 баллов и выше – «хорошо», средний балл составил 72 из 100 возможных, что вызвало недовольство у студентов.

Профессор провел еще один эксперимент, добавив к тесту новые вопросы и увеличив максимальное количество баллов до 137. Средний балл вырос до 96. И хотя в процентном отношении результаты тестов почти не отличались, на сей раз студенты были очень довольны. На слух большее количество набранных баллов воспринималось лучше, и лучше воспринималось также решение, по которому вымышленный молодой человек был скорее юристом, чем учителем, независимо от того, что предлагал расчет вероятностей. К такой нерациональной форме потребительского поведения привели и результаты совместной работы Талера и Канемана[114].

Хотя определенные Канеманом и Тверски непредсказуемые практики, связанные с решением задач, и интересные данные, которые предоставляет нейроэкономика, очень увлекательны, в центр этой главы и всей книги помещены события, которые приводят к точкам принятия решения, а не к тому, что происходит в конкретный момент. Как жизнь приводит нас к разным ценностям, влияет на наш выбор апельсина вместо яблока? Мы должны принять в жизни так много важных решений, выходящих за рамки вынужденного выбора и относящихся к сложным решениям, не имеющим ясной подсказки в виде символа или объекта. В какой момент наши контингентные калькуляторы решают, что нынешняя работа ничего не приносит и пора подумать о карьерных изменениях?[115]. Подобные решения сильно отличаются от определения профессии у придуманного персонажа (юрист или учитель?) в вымышленной группе. Именно прошлый опыт, ведущий к точке принятия решения, влияет на последующие вероятностные расчеты, независимо от того, решает ли кто-то вынужденную одномоментную задачу, делая специфический заказ баристе из Starbucks, или принимает гораздо более «важное» решение, например при покупке обручального кольца с бриллиантом и преподнесении его дорогому человеку.

Хотя индивидуальная эмпирическая предыстория не всегда подчеркивается в нейроэкономических исследованиях, само понятие существует достаточно давно. В начале XX века Эдвард Толмен, психолог-экспериментатор, который долгое время работал в Калифорнийском университете в Беркли, ввел в область психологии термин «латентное научение». Его эксперименты с крысами и лабиринтами позволили предположить, что крысы не нуждались в вознаграждении, чтобы накапливать информацию об окружающей среде; напротив, они развивали когнитивные карты своих миров, просто исследуя их. Например, в его экспериментах поведение одной группы крыс, которой позволялось исследовать лабиринт без соответствующего вознаграждения, сравнивали с поведением тех животных, передвижения которых в том же лабиринте были предельно мотивированы. В ходе эксперимента выяснилось, что в экспериментах с подкреплением животные в обеих группах действовали примерно одинаково. Как только крысы поняли, что в кормушке появилось желанное вознаграждение, они воспользовались своим предыдущим опытом исследования лабиринта. Как и в истории со Сниффи и Скарри, лабораторные крысы Толмена показали, что они исследуют окружающую обстановку даже без вознаграждения, которое пионеры бихевиоризма называли обязательной составляющей обучения[116]. Тем не менее исследование роли эмпирической предыстории в процессе обучения было отложено на многие годы, пока ученые, исследующие поведение и познание, наконец не объединили свои усилия.

В известной песне рок-группы Talking Heads есть слова «Как я сюда попал?». Они как нельзя лучше подходят нейробиологам, которые изучают вопрос о том, как человеческий мозг приобрел способность выдавать моментальную реакцию и как он к этому пришел. Эксперименты Толмена и действия умных мышек из книги «Где мой сыр?» можно сравнить с тем, как мы нажимаем определенные нейронные кнопки, которые руководят нашими реакциями в специфических ситуациях. Если регулярно нажимать такие нейронные кнопки, то возникнет нейронная сеть – готовый «плейлист» для мозга. Нейронные сети состоят из координированных нейронных реакций на различные стимулы окружающего мира, что, в свою очередь, формирует нашу личность, привычки и мечты о будущем. В отличие от лабораторных сценариев принятия решений наши жизни состоят из сложных вопросов, для решения которых нужны пласты жизненного опыта. Этот жизненный опыт – накопленный человеком капитал контингенций – преобразует нейронные сети мозга, и по мере расчета специфических вероятностей он оказывает влияние как на наши решения, так и на наши действия.

В меняющемся мире жизненный опыт разных людей сильно отличается, но этот опыт, безусловно, влияет на ценности, упрочившиеся в нейронных сетях мозга. И сложно найти аргументы против фразы «И так было всегда» из упомянутой песни рок-группы Talking Heads, что никак не соответствует состоянию нашего мозга в некое конкретное время. Наше нейронное «железо» и связанные с ним функции изменяются каждую секунду, иначе мозг, который остается таким, «каким был всегда», не мог бы адаптироваться к изменяющейся обстановке, и в конечном итоге это не позволило бы человеку бороться за выживание. Чтобы узнать, как прошлый опыт влияет на наши ценности и последующие решения и реакции (на профессиональном жаргоне – на контингенции реакции-результата), мне пришлось обратиться к давним деловым партнерам – крысам. Именно они могли бы подсказать, как основанные на прошлом опыте расчеты контингенций позволяют нам в течение жизни принимать стратегически важные решения и предпринимать необходимые действия. Неудивительно, что крысы не разочаровали.

Кто украл мои фруктовые колечки?

В прошлом веке ученые создали много умных приборов и придумали множество хитроумных экспериментов, чтобы выяснить, какие способности к обучению есть у разных животных. Вначале подобные опыты ограничивались лабиринтами различной сложности. В свое время в журнале Slate была напечатана увлекательная статья журналиста Даниэля Энгбера, посвященная истории упадка интереса к таким экспериментам с грызунами. Но поначалу такие опыты были весьма популярны, а самый первый лабиринт был придуман в Университете Кларка исследователем Уиллардом Смоллом. Созданный по образцу детально продуманного английского Хэмптон-Кортского садового лабиринта, этот первый экспериментальный лабиринт был огромен, не уступая по размеру помещениям в современных лабораториях (183 × 244 см), и включал открытое пространство в середине и шесть тупиков, которые грызуны должны были исследовать. В тот ранний период Смолла интересовало то, как крысы исследуют лабиринт и чему учатся. Хотя в подобные условия помещались и другие животные, именно крысы стали самыми популярными лабораторными животными, которые стали прочно ассоциироваться с лабиринтами. Пионер бихевиоризма Джон Б. Уотсон из Чикагского университета для своей диссертации проводил эксперименты с грызунами именно в лабиринте. Снизив у одних животных зрение, а у других слух, он хотел выяснить, смогут ли крысы при таких ограничениях ориентироваться в лабиринте, и обнаружил, что животные сохранили эту способность[117].

Существует множество вариантов лабиринтов для грызунов, но сегодня ученые чаще всего используют водный лабиринт Морриса со скрытой платформой, расположенной в специальном секторе круглого бассейна, к которой и должны плыть крысы. Для измерения уровня тревожности была разработана конструкция, известная как приподнятый крестообразный лабиринт, она подвешена над полом и имеет два открытых и два закрытых рукава. Когда на лабораторных сценах стали появляться различные пространственные лабиринты, в 1920-х годах Б. Ф. Скиннер изобрел высокомеханизированную и странную оперантную камеру, или камеру оперантного обусловливания. Учитывая, как быстро крыса обучалась ориентироваться в лабиринте, нажатие на нужный рычаг казалось гораздо более эффективным для оценки обучения с подкреплением, а именно это интересовало Скиннера. Будучи пионером-бихевиористом и бихевиористом-минималистом, Скиннер, несомненно, упрощал поведение крысы в заданиях, которые он придумывал.

Дух первых крысиных лабиринтов и тестов для обучения грызунов сохранился и в моей лаборатории, присутствует он и в конструкции сухого лабиринта, который я разработала на основе пространственного лабиринта Рея Кеснера из Университета Юты[118]. Меня меньше интересует способность крыс преодолевать пространственные препятствия, я сконцентрирована на оценке ошибок в предсказаниях и реакциях на неопределенность – именно это я считаю «главным вопросом» в области поведения. Буду до конца откровенна: моя способность ориентироваться в пространстве оставляет желать лучшего, поэтому неудивительно, что меня не слишком-то радует перспектива связывать пространственное ориентирование с общим интеллектуальным уровнем. Но умение ориентироваться в пространстве очень важно крысам для выживания, поэтому при оценке их способности к обучению такая стратегия действительно уместна.

В качестве примера приведу протокол прохода через сухой лабиринт. Как и первые лабиринты, это большое круглое сооружение составляет примерно 180 см в диаметре. Пол засыпан обычной лабораторной подстилкой – сухой кукурузной стружкой, стены примерно 30 см в высоту, так что животные не могут выпрыгнуть (по крайней мере, не предполагается, что они будут выпрыгивать). По периметру лабиринта расположены восемь небольших пластиковых стаканов, прикрепленных к полу, так что во время эксперимента они фиксированы на месте. В первый день опыта крысам насыпают немного фруктовых колечек в каждый стаканчик и оставляют их на десять минут, чтобы они смогли осмотреться и ознакомиться с устройством.

Хотя крысы, участвовавшие в этом эксперименте, ранее уже были знакомы с фруктовыми колечками, их обеспокоенность новой средой не позволила им тут же наброситься на лакомство. Но даже если животные не притрагивались к еде в первый день, они исследовали новую среду и наверняка отмечали расположение стаканчиков с колечками. На следующий день лакомство было положено не во все стаканчики – так мы дали крысам понять, что источник не всегда наполнен едой. На третий и последний день адаптации лакомство оказалось только в двух стаканах. Следующий день стал решающим днем тестирования, поскольку на сей раз в лабиринте был оставлен только ОДИН стаканчик с едой. Начиная с этого дня и в течение еще трех дней мы с разных позиций на 3 минуты запускали крыс в лабиринт. По ходу опыта мои ассистенты записывали, как быстро животные находили вознаграждение, а также фиксировали дополнительные поведенческие акты, такие как исследование других источников, груминг или попытка сбежать из лабиринта. Как вы можете догадаться, к третьему дню эти крысы «врубались» и, как правило, сразу направлялись к стаканчику с лакомством, не испытывая ни малейших сложностей с ориентированием.

Такое обучение и тестирование крыс – лишь первый шаг к тому, что мне на самом деле интересно изучить. После того как были проведены все тесты, мы поставили еще один эксперимент и запустили грызунов в уже знакомый лабиринт, но убрали из него ВСЕ стаканчики с лакомством. Впервые за крысиную «карьеру» во всем лабиринте не было ни одного фруктового колечка. Конечно, крысы не произносили этого вслух, но в воздухе буквально висело: «Кто украл мои фруктовые колечки?» Так мы создали погрешность предсказания, похожую на ту, с которой сталкивались Хем, Хо, Сниф и Скарри. И здесь возникал вопрос: какой стратегией они воспользуются? Стратегией Хема и Хо – пассивных, нерешительных маленьких человечков? Или стратегией Сниффа и Скарри – изобретательных мышек, трудолюбиво собиравших информацию?

Я никогда не устану наблюдать за крысами. Что они будут делать? В водном лабиринте Морриса, когда в ходе аналогичного теста платформу убирали, наиболее разумным казалось остаться плавать в том секторе, где изначально располагалась платформа, рассуждая так: «Она была здесь еще вчера… она должна быть здесь… где же эта чертова платформа?» Действительно, столь настойчивый поиск в одной области подтверждает, что крыса помнила расположение платформы, так что такая стратегия вполне уместна, если вы исследуете память. Но нас интересовали более сложные принятия решений и обработка вероятностей, поэтому мы наблюдали за крысами и ждали, что же они нам сообщат. Крысы, более устойчивые к стрессу и в других ситуациях демонстрировавшие более адаптивное поведение, использовали несколько стратегий, пытаясь разрешить возникшую проблему. Разумеется, они прежде всего направлялись к тому месту, где ранее находилось лакомство, как это делали Хем и Хо, но, тщательно исследовав участок и убедившись, что еды больше нет, они применяли другой подход, больше похожий на поведение Сниффа и Скарри. Мы отмечали и такую тактику – крысы обследовали и те места, в которых еда находилась во время обучения. Хотя некоторые исследователи считают такое поведение ошибочным, на мой взгляд, оно вполне разумно, ведь фруктовые колечки попеременно оказывались во всех источниках. Другие крысы вставали на задние лапки, словно пытаясь лучше осмотреться и найти подсказку, где может быть угощение. Такое поведение напоминает Сниффа и Скарри, которые искали потерянную сырную базу, и, по-видимому, самые умные грызуны – это те, которые, столкнувшись с погрешностью предсказаний, использовали наибольшее количество стратегий. Я представляю, как у крыс крутятся шестеренки контингенций, особенно если перед запуском в лабиринт с фруктовыми колечками их «обучить» в «учебном лагере контингенций».

Такой «лагерь новобранцев» мы разработали для того, чтобы животные смогли построить собственные вероятностные цепи, и вкратце я упоминала об этом в главе 1, он достаточно прост, поскольку основан на связи приложенных усилий и вознаграждения. В ходе классического психологического исследования, связанного с понятием «выученная, или приобретенная, беспомощность», животные учатся определять, что между усилиями и вознаграждением не всегда образуется связь. Например, человек, пребывающий в депрессии, с трудом встает по утрам, поскольку ему кажется, что все его усилия бессмысленны – они не дают положительного результата. Меня же в тех экспериментах интересовало как раз закрепление связи усилие-вознаграждение, которая позволяла подкрепить связь между специфическими реакциями и результатом. Поэтому я отправила своих крыс в «поля», в данном случае в лабораторные, чтобы они могли собрать урожай фруктовых колечек. Каждый день крыс помещали на квадратную площадку размером 30 × 30 см, где были разложены лоскуты знакомой им подстилки, под которыми скрывались желанные фруктовые колечки. Через несколько недель крысы научились находить холмики и раскапывать свое запрятанное в них сладкое угощение. Примерно через шесть недель ежедневных шестиминутных тренировок стало понятно, что эти крысы, называемые «контингентными», понимали свою задачу – они отыскивали холмики и откапывали вкусные колечки. Настоящее тестирование подобного построения вероятностей происходило, когда после обучения в «учебном лагере» перед крысами ставили задачу решить иную проблему. И вновь для оценки мы использовали низкотехнологичное задание: проводили опыты с помощью кошачьего мячика с колокольчиком внутри. Этот новый предмет вызвал у крыс некоторое беспокойство, особенно из-за странного звука. «Фишка» заключалась в том, что в мячике были спрятаны желанные фруктовые колечки, которые невозможно было достать, хотя мы надеялись, что крыса решит иначе.

Когда мы проводили эти опыты, то задействовали еще одну группу крыс, которых дрессировали по другой схеме – мы не ставили перед грызунами цель построить цепи вероятностей. Этих крыс мы выпускали на площадку, и они получали лакомство без каких-либо усилий. Думаю, понятно, почему эта группа крыс, у которых не происходило контингентного построения, была названа группой «крыс-рантье» в противоположность контингентной группе «крыс-трудяг». Столкнувшись с проблемной задачей в виде мячика, контингентные крысы-трудяги с большим упорством пытались достать фруктовые колечки из странного кошачьего мячика, чем неконтингентные крысы-рантье[119]. Таким образом, вместо приобретенной беспомощности мы смоделировали приобретенную, или заученную, настойчивость.

Но какое воздействие это контингентное, или вероятностное, обучение оказывает на крыс во время пробного теста в сухом лабиринте, в котором животных лишили лакомства? По сравнению с крысами-рантье контингентные крысы-трудяги использовали больше стратегий для решения проблем, проводили больше времени на предыдущем источнике пищи, а также обследовали лабиринт для сбора дополнительной информации. Похоже, что хвостатые нажимали в своем мозге кнопку «перезагрузка». Мы также записали такие поведенческие акты, как груминг, и выяснили, что животные-рантье чистили свою шерсть с явными отклонениями от естественного процесса: они начинали груминг, но очень скоро словно приходили в замешательство и начинали все сначала или время от времени пропускали отдельные движения[120]. Кроме того, у рабочих крыс уровень гормонов стресса был понижен. В нашей лаборатории мы делаем анализ этих гормонов из помета – биологического образца, которым крысы с большим удовольствием делятся с исследователями. Мы проверяем уровень типичного гормона стресса, кортикостерона, а также уровень дегидроэпиандростерона (ДГЭА), гормона повышающего устойчивость крысиного организма к внешним воздействиям. Когда мы смотрим на соотношение ДГЭА/кортикостерон, то отмечаем, что у контингентных крыс-трудяг эти показатели лучше, что позволяет предположить, что рабочие крысы для борьбы с вредными гормонами стресса вырабатывают намного больше ДГЭА.

Результаты исследований крыс-трудяг и крыс-рантье позволяют сделать вывод, что контингентное обучение в ходе решения одной задачи, по-видимому, распространяется и на другие. Если эти данные можно будет обобщить и применить к людям, то значит, взаимодействие со средой и обретение чувства контроля и самоэффективности[121] (и это от тренировок по нескольку минут в день) поможет создать своего рода буфер перед бесконечными приступами неуверенности, которые мы испытываем в течение жизни. Как же мозг организует все эти изменяющиеся условия и вероятности, чтобы выдать оптимальную реакцию? Ученые решили изучить как участникам азартных игр удается наращивать контингентную «мускулатуру» и преодолевать погрешности предсказаний.

Наращивая когнитивный капитал

Если одна из важных функций мозга заключается в производстве реалистичных контингенций, необходимых для управления поведением, то как именно это происходит? Теперь, когда ученые определили основные рабочие области мозга и даже догадываются об их функциях, мы ближе чем когда-либо подошли к раскрытию этой тайны. При выходе за пределы простого выбора, на котором сделан акцент в классическом исследовании принятия решения (как у Канемана и Тверски) и в нейроэкономике, нужна более сложная задача, чтобы моделировать неопределенность реального мира. Такая задача должна позволять человеку делать выбор из реакций, которые могут окупиться в будущем, и излишне рискованных реакций. Если это напоминает вам азартную игру, то мы на одной волне! Классическая задача для описания этого сложного поведения известна как «игра в карты по-айовски» (Iowa Gambling Task), и это исследование оценивает реакции на неопределенность. Участникам дают две колоды карт, последствия при выборе карт из каждой колоды в начале задания неизвестны, но участники быстро понимают, что некоторые карты приносят прибыль, а другие приводят к финансовым потерям. Поначалу все, что может сделать человек, – это собрать информацию, выбирая карты из разных колод, и при выборе мысленно делать заметки. Ким Стерелни, философ и биолог из Австралийского национального университета, называет информацию, полученную на этих этапах, разновидностью накопления когнитивного капитала, необходимого для управления будущими решениями. По его мнению, наши предрасположенные нейронные цепи требуют личного взаимодействия с меняющимися условиями среды для создания оптимальных когнитивных инструментов, своеобразного основанного на опыте хранилища, содержимое которого помогает нам ориентироваться в нововведениях жизни. Сталкиваясь с постоянными изменениями среды, наши предрасположенные нейронные реакции, унаследованные от генетического капитала, не справляются с информированием нас о лучших реакциях в шквале новых контингентных вызовов, изо дня в день встающих перед человеком[122].

Итак, когнитивный капитал, необходимый для «игры в карты по-айовски», игроки приобретают, вытаскивая карты из разных колод и оценивая последствия выбора в реальном времени. Спустя некоторое время начинают проявляться образцы контингенций. Одна колода (колода А) ассоциируется с бо́льшими прибылями, но и с бо́льшими потерями, тогда как вторая колода (колода В) – с меньшими прибылями, но и с меньшими потерями. Внимательный наблюдатель быстро сообразит, что колода с наименьшими потерями в конечном итоге принесет более крупный выигрыш, но, чтобы сделать такой выбор, нужно не выбирать карты из колоды А с бо́льшими выигрышами. Интересным аспектом этой задачи выступает время, которое требуется участникам, чтобы прийти к выводам о разности прибылей двух колод. Нейропсихологи заметили, что людям с повреждениями в области префронтальной коры требуется больше времени для осознания вероятностных образцов, если они вообще способны это сделать[123]. В этом задании они, скорее всего, будут выбирать из колоды с бо́льшими выигрышами и с бо́льшими потерями, а в условиях реального мира, в социальной или профессиональной жизни эти люди продолжат использовать стратегии с низкими выигрышами (или совсем без них), цепляясь за бесперспективную работу или унизительные отношения и полагаясь на ошибки, которые не дают им возможность осознать желанные цели. Вне клинических испытаний «игра в карты по-айовски» – популярный инструмент, который предоставляет информацию о специфических областях мозга, отвечающих за успешное действие.

Прежде чем рассмотреть области мозга, регулирующие поведение в задании со сложными контингентными вызовами, важно отметить еще один замечательный аспект этой методики – аспект, который побуждает нас с осторожностью относиться к отчетам, получаемым от непосредственных участников эксперимента. В «игре в карты по-айовски» здоровые игроки достаточно быстро начинали чаще выбирать из колоды карты с небольшими выигрышами и потерями, но, когда экспериментаторы задавали им вопрос о причине такого выбора, они не могли точно объяснить свою реакцию. Как правило, участники отвечали, что «нутром чуяли», или ссылались на интуицию.

Такое ошибочное наблюдение интересно по двум причинам. Прежде всего оно подтверждает, что в некоторых случаях участники исследования генерировали данные о вероятностном результате, которые в конечном итоге направляли их поведение, до того как осознавали, почему возникала именно такая реакция. И результаты исследований напоминают, что нужно проявлять осмотрительность к человеку, который пытается объяснять свои поступки[124]. Ошибка в отчете приводится в исследовании, где участников просили оценить угол наклона холма. Большинство определяло угол как более крутой. Например, участники считали наклон холма в 7 градусов как в 30. Вероятно, человеку действительно трудно на глаз определить градус наклона. Это не самая страшная ошибка, возможно, она связана с тем, что мозг не может верно оценить параметры такого большого объекта. Однако если мы попытаемся подняться по этому холму, то наши мышцы точно определят уклон и придадут телу необходимое положение. И вновь нейронная обработка и связанный с ней поведенческий продукт на несколько шагов опередят наше когнитивное осознание. Мой коллега Седар Райнер вместе со своим бывшим научным руководителем Деннисом Проффиттом из Университета Виргинии обнаружили, что, если участники пребывали в подавленном состоянии, ошибка в оценке степени наклона возрастала[125]. В общем, если у вас плохое настроение, гора покажется вам слишком крутой, чтобы на нее можно было подняться.

Такое необъективное восприятие, возможно, связано с доступными резервами энергии, которые в конечном итоге оказываются вполне адаптивными, но такие опыты подтверждают, что мы не всегда можем доверять испытуемым или собственной оценке. Другими словами, наш мозг обрабатывает информацию гораздо точнее, чем мы можем описать ее вербально. Люди стали настоящими чемпионами по придумыванию историй, позволяющих объяснить несоответствия между реакциями и результатами. Если студент не справился с тестом, не исключено, что он станет винить в этом вопросник, хотя на самом деле он просто плохо подготовился. В своей книге «Хроники лабораторной крысы» (The Lab Rat Chronicles) я объясняю, почему предпочитаю работать с животными, а не с людьми: они не сочиняют статьи, вызывающие нездоровый интерес, как это порой делают люди, чей сложный мозг позволяет им не только фиксировать факты, но и выдумывать их, причем последнее бывает чаще![126] Помимо данных отчета, которым не всегда стоит доверять, отложенное осознание вероятностных образцов у игроков в «карточной игре по-айовски» подтверждает, что нашим «внутренним чутьем» и интуицией управляют сложные нейробиологические связи. Предчувствия – это далеко не случайные мимолетные чувства, это первые признаки накопления опыта и когнитивного капитала, которые направляют наши реакции в определенное русло.

Интересно, что исследователи разработали аналогичное задание для крысы, известное как «крысиный покер». Животных невозможно научить вытаскивать карты из колоды, поэтому они просто суют мордочку в определенное отверстие и получают различные лакомства, например, из одного отверстия грызун может достать хлебный шарик, а из другого – кусочек сахара. Время от времени крысам устраивают своего рода тайм-аут, во время которого они не получают угощения. В этом крысином казино можно определить наиболее тонко настроенные участки мозга, которые задействуются для успешного определения лучших контингенций, позволяющих получить большее вознаграждение. Франсуаза Делю-Хагедорн из Университета Бордо установила, какие области префронтальной коры участвуют в решении задач «крысиного покера». Кроме того, ей удалось выяснить, что помимо различных областей префронтальной коры в решении задачи регулирования обработки вероятностей участвует поясная кора и связанные с ней области (посредники между эмоциями и познанием)[127]. Говоря конкретнее, скорость, с которой животное приходит к правильным вероятностям, связанным с конкретными отверстиями, куда можно просовывать нос, регулируется передней поясной корой, которая чрезвычайно важна для приобретения подходящего когнитивного капитала, необходимого для определения стратегических контингенций прибыли.

Передняя поясная кора, возможно, определяет темп создания когнитивного капитала и принятия решений, основанного на этом капитале, а орбитофронтальная кора (ОФК), часть префронтальной коры, расположенная за глазницами (показана на рис. 7), все больше известна как «критик контингенций». Другая крысиная модель, в которой определенные запахи предсказывают подачу раствора сахарозы (вознаграждение) или горького раствора хинина (наказание), используется для исследований участков мозга, активирующихся в процессе расчета контингенций. Как только формируются связи между запахами и растворами, Джеффри Шенбаум со своей группой перемешивают ассоциативные связи. Таким образом, чтобы научиться подстраиваться к постоянным изменениям запахов, от крыс требуется определенная когнитивная гибкость. Здоровые крысы могут быстро раскодировать изменения в ситуации запах-результат, но крысы с повреждением орбитофронтальной коры не успевают менять свое поведение при новых условиях. Исследователи пришли к выводу, что ОФК важна для передачи сигнала об ожидаемом результате, например, о том, что определенный запах больше не предсказывает появление сладкого раствора. Таким образом, возможно, орбитофронтальная кора – конечная область мозга, регулирующая контингенции. Но она, разумеется, действует не одна. Согласно житейской мудрости «критиковать все горазды», многие области мозга становятся такими «критиками» и пристально следят за тем, как мы определяем возникающие погрешности предсказания. Шенбаум с коллегами называет подобные ошибки предсказания обучающими сигналами. Ученые предполагают, что мозг задействует свои базовые области, например центр удовольствия, для выделения важности этих ошибок[128].

Легко оценить роль ошибок как обучающих сигналов, когда речь идет, скажем, о вождении автомобиля. Но трудно представить, что даже многие часы, проведенные за виртуальным обучением, смогут заменить наращивание контингентного капитала во время реального вождения. Начинающие автолюбители должны водить настоящий автомобиль на настоящий дороге, чтобы приобрести достаточный опыт и стать умелыми водителями. Ошибки, подобные заносам, грубому подрезанию при перестроении и несвоевременному перестроению при выезде на автостраду, приводят к несоответствиям ожиданий и погрешностям в предсказаниях, которые советуют мозгу подготовиться к таким водительским сюрпризам (считай, промахам). Хотя подобные контингенции реакции-результата считаются простыми, вождение – это информативная модель, позволяющая понять, как мы опираемся на ошибки, чтобы перенастроить вероятности реакции-результата. Как говорилось в главе 1, когда пациенты с травмами вновь учатся ходить, важно, чтобы они, совершая ошибки, самостоятельно их исправляли, а не только следовали указаниям врачей. Прежде чем будет достигнут прогресс в физиотерапии, как и в различных сферах жизни, нужно набраться определенного ошибочного опыта и сделать соответствующую перенастройку.

Оптогенетика: цепи контингенций в центре внимания

Даже после прочтения в уважаемых научных журналах рецензируемых статей об оптогенетике – достаточно новой нейрометодике – мне приходится напоминать себе, что это не научная фантастика. Вкратце: были обнаружены светочувствительные белки, или опсины, которые в определенных микроорганизмах меняют их клеточные функции. Когда естественный свет попадает на эти микроорганизмы, крошечные каналы на поверхности их мембраны открываются или закрываются в зависимости от специфического белка опсина и природы света, что в итоге подсказывает определенные примитивные поведенческие реакции[129]. Все это очень интересно и работает у простых организмов, но будут ли эти светочувствительные опсины влиять на мозг млекопитающих? Такой вопрос кажется немного преждевременным, но именно поиском ответа на него занимается оптогенетика. Гены, кодирующие опсины, выделяют из микроорганизмов-хозяев и определенным образом встраивают в нейроны отдельного участка мозга мыши[130]. Оптические волокна располагают над этим участком, так что после того, как опсины синтезируются данными нейронами, свет через специальную шапочку, надетую на голову мыши, попадает на них[131].

Оказывает ли такая световая техника воздействие на мозг млекопитающего и его поведение? Определенно оказывает. В первых опытах по оптогенетике крысы просыпались от сна сразу после включения лазера[132]. Таким образом, нейробиологи могли смоделировать определенное поведение, вживляя опсины в разные области мозга. В мультфильме, чтобы изобразить рождение мысли, над головой персонажа зажигают электрическую лампочку – так и включение света внутри мозга грызуна порождает нейронные импульсы. И благодаря появлению оптогенетики подобные мультипликационные приемы приобретают новый смысл.

Читая об этой новой нейробиологической методике, я никогда не задумывалась о том, чтобы включить ее в собственное исследование. Поначалу мне казалось, что этот метод намного сложнее, чем те инструменты, которые мы со студентами обычно используем в лабораторной работе. Однако после некоторых размышлений и обсуждений с коллегами мы решили, что эта технология может предложить более механистическое объяснение некоторых результатов наших исследований. Несмотря на то что оптогенетика, без сомнения, нацелена на возможное терапевтическое использование, я думала о другом.

Не можем ли мы протестировать эффективность контингентного обучения при выполнении задания по поиску фруктовых колечек, применив оптогенетические технологии для активации или подавления мозга? Результаты моих предыдущих работ показали, что поведенческое обучение вносит некоторые поправки в активность мозга, и это же отмечалось и в опытах оптогенетиков. Может ли контингентно-поведенческое обучение и связанная с ним нейронная схема противостоять открытию и закрытию клеточных каналов под воздействием быстро пульсирующего света? Эта идея совсем не походила на мои прежние, более приземленные исследовательские программы, но меня очень увлекла мысль об использовании этой технологии для сравнения активации нейронных цепей, возникших в результате накопленного опыта, с возможно сопоставимой активацией определенных областей мозга лазерным лучом. Мне повезло, что Гаррет Штубер, один из выдающихся исследователей в этой области, и его коллега Дженна Макгенри согласились сотрудничать со мной[133]. Они любезно позволили моим ученицам Эмили Кирк и Брук Томпсон провести опыт с мышами в своей лаборатории в Чейпел-Хиллском университете в Северной Каролине. Я не собиралась заниматься «профайлингом грызунов», но все же немного беспокоилась, что мыши не справятся с интенсивной программой обучения, – я всегда делала ставку на крыс, более сложных в познавательном плане животных. Но время покажет…

Хотя результаты этих опытов носили предварительный характер, оказалось, что эта технология смогла несколько прояснить и обучающие поведенческие модели грызунов. Чтобы повысить эффект опыта, мы провели эксперимент с мышами, которым в паравентрикулярное ядро таламуса, ответственное за реакцию на стресс, уже был вживлен опсин. Эта структура расположена в глубине центральной области головного мозга. Говоря проще, при воздействии на этот участок лазерным лучом животное должно расслабиться. После вживления опсинов в эту область мозга и при отсутствии такого белка у контрольной группы мышам в течение пяти недель давали задания по схеме усилие-вознаграждение. Каждый день эти мыши 10 минут «работали», отыскивая в подстилке вкусные фруктовые колечки. Мышам-рантье, то есть контрольной группе, лакомство доставалось «даром».

В конце обучения экспериментаторы ставили перед мышами новую, эмоционально трудную и проблемную задачу, предложив им добыть сладкие колечки из кошачьих мячиков. Это задание походило на те задачи, которые мы предлагали крысам. Решатся ли мыши ответить на этот вызов или постараются избежать его в новых условиях? Я приехала из Виргинии в лабораторию Штубера в Северной Каролине, чтобы понаблюдать за этими финальными испытаниями, которые проводили мои студенты-старшекурсники. После пяти недель дрессировки с помощью этого теста мы смогли проверить уровень приобретенной настойчивости мышей.

После того как мышей подсоединили к оптическому волокну, по которому должен был передаваться пульсирующий свет на зону под влиянием опсина, мы со студентами отследили реакцию каждой мыши на трудности с помощью дистанционных видеокамер. Еще до официального анализа полученных данных я уже заметила, что некоторые животные проводили больше времени, усевшись на верхушке мячика, который был надежно закреплен в центре площадки. Проявляли ли контингентные животные-трудяги больше настойчивости ради получения награды? Или воздействие опсина модифицировало их тревожные реакции, позволяя им чувствовать себя более расслабленно? Мне не терпелось это выяснить! Хотя это было предварительное исследование, наблюдаемые нами тенденции были очень интересными. Как подавление опсина, так и контингентное обучение приводили к тому, что животные оказывались в меньшем стрессе. Например, обе «терапии» привели к тому, что животные принимались за выполнение задания быстрее, но контингентно натасканная группа проводила больше времени на мяче, словно пытаясь вычислить способ добывания колечек. И наоборот, животные под воздействием опсина проводили больше времени, вставая на задние лапы, возможно, чтобы перенастроиться или собрать новую информацию. На одном уровне была «ничья» в этих двух типах терапии, но контингентно тренированные животные в итоге проявили более настроенное на выполнение задачи поведение, так что, возможно, здесь имелся потенциал для большей эффективности. Однако истинно переломным можно назвать тот факт, что контингентное обучение не требует инвазивного вмешательства и не имеет негативных или долгосрочных побочных эффектов. Это наблюдение подтверждает данные исследований с участием людей: когнитивно-поведенческая терапия – неинвазивный, нелекарственный терапевтический метод – более эффективна, чем многие другие лечебные мероприятия, и эту темы мы обсудим в главе 8[134].

«Театр принятия итогового решения»

В апреле 2013 года Президентская библиотека и Музей Джорджа Буша предложили посетителям поучаствовать в интерактивной игре «Театр принятия решения» (Decision Points Theater)[135]. Поскольку я фокусировала свои эксперименты с грызунами на принятии решений и связанных с ними нейронных реакциях, мне захотелось больше узнать, каковы стратегии Буша в информированном принятии решений.

Конечно, президента Буша многие критиковали за принятые им решения, особенно за войну в Ираке, начатую после терактов 2001 года. Многие люди, поначалу поддержавшие это решение, даже те, кто разделял убежденность президента в наличии у Ирака оружия массового уничтожения, позднее, когда война затянулась, а гарантированная победа казалась недостижимой, изменили свое мнение. Поскольку эта книга о поведении, на которое влияют нейронные отклики, а не о политике, я не стану задерживаться на одобрении или критике политических мнений, а сконцентрируюсь на основных уроках по принятию решений, представленных на этой увлекательной интерактивной выставке.

Посетителей встречал виртуальный гид, который предлагал им выбрать один из самых сложных вопросов, которые вставали перед Бушем во время его президентства. Среди этих событий – ввод войск в Ирак и ураган «Катрина». Поскольку Буша критиковали за решения, принятые по обоим вопросам, у меня возникли сомнения: куда заведет посетителей эта выставка? На чем будет сделан акцент?

Как только аудитория выбирала сложный вопрос, по экрану в течение четырех минут проносились комментарии различных экспертов по этой теме – политиков, военных, правоохранителей, чиновников и т. д. Замечательно – участники игры накапливали когнитивный капитал! Присутствующим по ходу задавали вопрос: верят ли они этим советам и заявлениям, а в конце экспертного блица им предлагалось выбрать наилучшее решение из трех предлагаемых вариантов, среди которых было и решение Буша.

Думаю, идея заключалась в том, что участники будут выбирать, основываясь только на информации, представленной на выставке, то есть располагая данными, которые были в распоряжении президента на момент принятия решения. Однако большинство участников игры, по всей вероятности, уже были знакомы с реальными событиями и последствиями принятых Бушем решений. Для объективной работы с такими вызовами участники интерактивной игры должны или жить в информационном вакууме, в течение десятилетий защищающем их от мировых новостей, или перед началом игры начисто стирать свою память. Оба сценария маловероятны. Помните песню, которую я упоминала выше? На этой выставке ситуация с принятием решения ошибочна, то есть такая же, как была всегда. В конце игры на экране появлялось решение, принятое Бушем, которое сопровождалось объяснением, почему оно было принято и почему его следовало считать «правильным». Эту игру никак нельзя назвать научным исследованием, поскольку она не учитывала, что при принятии решения участники могли опираться на прошлый общественный и личный опыт. К тому же советы и заявления на экране сменялись довольно быстро и участники просто не успевали их проанализировать, а значит, не могли выдать реакцию, которая требовалась для принятия эффективного решения. В этот момент выстраивающая контингенции поясная кора и ОФК, определяющая расхождение в результатах, скорее всего, в отчаянии опускали символические нейронные руки. Хотя в этой политической игре подразумевалась стратегия «чистого листа», здоровый мозг, в котором нет искажающих реальность мозговых пузырей, просто не мог отказаться от собственных знаний, ограничив таким образом вариантность принятия решений.

После рассуждений об этой сбивающей с толку информации в президентском «театре принятия решений» я вернулась к своим крысам, чтобы понять, как недавно появившаяся в процессе эволюции кора стала «театром» принятия итогового и настоящего решения. Определенные помещения этого «коркового театра» подавляют реакции, другие прогнозируют результаты решений, и, наконец, третьи наблюдают за внутренними и внешними факторами, чтобы сделать верный выбор. В большинстве идеальных сценариев по принятию решений мы постоянно обновляем необходимую для мозга информацию, чтобы принять наиболее правильное решение – и это совсем не так, как было всегда. Можно ли откорректировать этот вымышленный «театр» принятия решений? Основываясь на своих наблюдениях, я предпочитаю обращаться к «театру» естественного принятия решений – то есть к нейронным сетям – и надеюсь, что мы сможем сохранить монолитность его сцены в условиях современного, технологически продвинутого общества.

Учитывая столь большое количество деталей, неудивительно, что в процессе принятия решений что-то может пойти не так. Когда мозг теряет способность принимать информированные решения в реальном времени, подрывается благополучие человека, в худшем случае эти факторы могут привести к самым трагическим реакциям и в конечном итоге к смерти. Лучшие решения и контингентные расчеты появляются в результате приобретения подлинного когнитивного капитала. Когда этот капитал не отвечает реальности или каким-то образом искажается, мозг теряет способность делать точные прогнозы, что приводит к неудачным решениям. В следующей главе мы обсудим несколько примеров несоответствия между реальным и предполагаемым когнитивным капиталом.

5

Когда жизнь искажает фильтры контингенций

Хотя в этой книге я подчеркиваю важность реалистичных контингентных расчетов, есть одна область в воспитании детей, где я полностью удалила правило точного расчета вероятностей. Несколько лет назад я написала очерк «Санта в голове» (Santa on the Brain) для газеты New York Times, в котором я публично повинилась в том, что долгое время создавала и распространяла многостороннее контингентное искажение у двух моих милых дочек. В течение нескольких лет я довольно легко поддерживала миф о Санта-Клаусе, но однажды муж позвонил мне и предупредил, что соседский мальчик, который был их старше, убедил девочек поискать подарки на чердаке, где они и нашли все, что Санта должен был принести на Рождество. При мысли о том, что мои маленькие девочки лишились веры в Санту, я совершенно запаниковала, и по какой-то непонятной нейронной прихоти из моих уст полилась следующая история. «Но ведь есть договор, – с волнением в голосе сказала я своим девочкам, Ларе и Скайлер. – Санта заставил меня подписать договор, что вы не увидите этих подарков до рождественского утра». Дети смотрели на меня в замешательстве, и мои ориентированные на обман нейронные сети продолжили плести замысловатую историю, которая по ходу рассказа удивляла даже меня. Я рассказала дочкам, что у Санты возникли проблемы со спиной, и его доктор, а также миссис Клаус потребовали, чтобы он позаботился о своем здоровье и разнес основную часть подарков до Рождества, чтобы уменьшить нагрузку на спину. «Проблема в том, – продолжала я, – что теперь, когда вы увидели подарки, по договору я обязана отослать их обратно». «Нет, нет, мамочка! Тебе не нужно этого делать, мы ничего не видели». Я изобразила на лице глубокую задумчивость, словно всерьез оценивала возможные варианты, и согласилась, что, если они видели не слишком много, возможно, Санта с пониманием отнесется к тому, что мы оставим подарки[136].

С чего вдруг трезвомыслящий нейробиолог и увлеченный автор этой книги, подчеркивающий важность неискажения реальности, стал вдруг прилагать такие усилия по искажению реальности на многих уровнях? Я писала в очерке, что до того, как у моих повзрослевших дочерей развился нынешний критический склад ума, история Санты развивала у них воображение и представляла ожидание чего-то фантастического и даже магического, а это весьма ценный аспект интеллектуального развития ребенка, тем более что во вселенной Санта-Клауса могут летать даже северные олени. По мере развития нейронных связей становится все сложнее оказаться в сказочном, эмоционально насыщенном месте. Как мама я искренне хотела создать для своих дочерей несколько таких местечек, наполненных положительными эмоциями, в которые они могли бы возвращаться даже повзрослев. Я хотела, чтобы в следующие праздники они снова могли переживать ту теплую, эмоциональную реакцию, которую вызывают условные сигналы, отмечающие наступление праздничного дня. Знакомые запахи хвои и праздничных десертов, вид праздничных украшений и звучание старых рождественских песен – все эти чувственные ощущения будут открывать порталы доступа к таким радостным и теплым воспоминаниям. На мой взгляд, это форма эмоционального путешествия в прошлое, в безопасность и бесконечное предвкушение детства – подарок, который я, абсолютно уверенная в своей правоте, сделала своим дочерям. Конечно, я не могу предсказать, с чем столкнутся мои дочери во время очередного праздника через пятьдесят лет, но я тешу себя надеждой, что создала для них положительно заряженные эмоциональные ниши, в которых они смогут укрыться даже от стрессовой ситуации. Такой подарок сделала мне моя мама, любившая праздники и позволившая мне вновь и вновь испытывать почти волшебные детские эмоции каждый раз, когда я встречаю давно знакомые праздничные подсказки – даже теперь, двадцать лет спустя после ее смерти.

Можно найти и другие примеры искажающих контингентных фильтров, которые могут быть полезными или, по крайней мере, безвредными для нашей эмоциональной и когнитивной жизни, и такие примеры (например, игра и творчество) мы обсудим в главе 10. Но если взаимодействия между реакциями и последующими результатами размываются, то нужно двигаться с особой осторожностью. Искажение реальности может быть оправдано при просмотре фильма или посещении тематического парка, но в опирающейся на реальность повседневной жизни чрезвычайно важно поддерживать функционирование мозга в рабочем состоянии. Вне связанного с Сантой отрыва от реальности я приложила немало усилий, чтобы поддержать у моих дочерей ощущение подлинной, не искаженной реальности. В этой главе мы обсудим влияние многих жизненных переменных, ослабляющих нашу способность пополнять запасы когнитивного, эмоционального и социального капитала, необходимого для самых точных и аутентичных вероятностных расчетов. В качестве кандидатов на искажение мы рассмотрим известность, привилегии, бедность, мысли о самоубийстве, бесчисленные спорные награды и религию. В конце главы мы придем к тому, с чего начали, – к потенциально благотворному искажению, в данном случае – оптимистическому отношению.

Человек в зеркале

Ценность зеркала в том, что оно создает наш репрезентативный образ – здоровую дозу реальности. Даже в сказке братьев Гримм «Белоснежка и семь гномов» волшебное зеркало на вопрос злой королевы, кто на свете прекрасней всех, честно отвечало: «Белоснежка». За страницами сказок ценность таких правдивых отражений нельзя недооценивать. Зеркала позволяют нам перед выходом на важную встречу посмотреть, не застрял ли в зубах лист шпината, или перед отправкой на работу определить, насколько заметно кофейное пятно на рубашке и не стоит ли переодеться. В этих случаях отражение предоставляет нам важную информацию, необходимую для того, чтобы отреагировать соответствующим образом и исправить или улучшить ситуацию.

Зеркала жизни несколько сложнее. Как мы узнаем, что выступление на конференции было продуктивным, а наш неформальный и веселый стиль общения понравился новым коллегам? Этот список можно продолжать бесконечно: нам нужны отзывы о нашем умении готовить, родительских способностях, вождении, социальных талантах, учебных привычках, стратегиях финансовых вложений, о чувстве стиля и вкусах в моде – это лишь некоторые примеры, которые выигрывают от здорового мониторинга. И откуда же мы получаем эти ценные отзывы? Где находятся лучшие зеркала жизни?

Результаты основываются на важных связях реакция-результат и наилучшим образом отражают их эффективность: если результаты точны, то мы интерпретируем их без искажающих фильтров. Но если, например, друзья, пытаясь поддержать, говорят, что новая диета, похоже, помогла сбросить вес, а весы показывают совсем иную картину, то такое зеркало жизни в виде конкретного социального отклика предоставляет неточную информацию для оценки эффективности диеты. Таким образом, не так уж и плохо, если вас окружают критики, по крайней мере честные. В реальном мире, где мы должны подавать себя в наилучшей форме, льстецы бесполезны. В действительности такая ложь может привести к смерти, так же как и наркотики, дающие ложное и мимолетное ощущение удовольствия и счастья.

По иронии судьбы, один из самых потрясающих эстрадных артистов новейшей истории, Майкл Джексон, в свое время исполнил хит «Человек в зеркале». В этой песне говорилось о том, как важно отслеживать изменения в своем отражении в зеркале, вот только, скорее всего, к гибели его привели собственные кривые зеркала, до предела исказившие реальность. В жизни Джексон не услышал важного послания своей песни и, к сожалению, закончил жизнь в окружении искажающих зеркал, которых, по мере роста его популярности, становилось все больше. Кроме внешности, которая стала неестественной после множества пластических операций, его поведение, казалось, было настолько искажено, что способствовало его раннему уходу. Как же это произошло?

Хотя подробности жизни Майкла Джексона и состояние его здоровья не описаны в научных журналах, на которые я, как правило, опираюсь, существует множество свидетельств вполне уважаемых источников, говорящих, что реальность поп-идола по мере роста его славы становилась все более извращенной. Свое имение он превратил в подобие тематического парка, который назвал «Нетландия», или «Неверленд». Так называется страна, придуманная писателем Джеймсом Барри, в которой живет, пожалуй, самый популярный у детей сказочный мальчик Питер Пэн. В «Нетландии» был даже зоопарк с жирафами, обезьянами и слоном – отнюдь не домашними животными. Своего шимпанзе по кличке Бабблз Джексон одевал как маленького ребенка и не расставался с ним. В имении Джексона часто гостили дети, иногда оставаясь на ночь, что в конце концов привело к обвинениям в растлении малолетних.

По мере того как жизненные зеркала Майкла Джексона давали все менее и менее реалистичное отражение его образа жизни, мозговой пузырь становился все больше и опаснее. Получается, что его неверные поведенческие реакции, не обладавшие самоконтролем, бесконтрольно разрастались подобно раковой опухоли и в итоге погубили певца. После его смерти журнал Rolling Stone опубликовал статью, в которой говорилось и об искаженных взглядах Майкла: «Иногда приходилось задаваться вопросом, имел ли Джексон реальное представление о том, как его действия влияли на мир…»[137]

Певец погиб, потому что пузырь нереалистичного образа жизни затронул основные физиологические функции и здоровье, что в итоге и привело к смерти. В 2011 году Би-би-си обнародовала список наркотиков, обнаруженных в теле певца при вскрытии. Длинный перечень самых разных таблеток убедительно показывает, насколько Джексон утратил контроль над своей жизнью и эмоциями. СМИ писали, что Джексон принимал успокоительное пропофол[138] – препарат, используемый в больницах в качестве обезболивающего, но певец применял его как снотворное. Столь сильное средство для улучшения сна в домашних условиях – беспрецедентный случай. Систематический прием этого лекарства вызвал привыкание, и довольно скоро Джексон уже не мог спать без него. Помимо проблем со сном у Джексона, по всей вероятности, были и серьезные проблемы с нервной системой; вскрытие показало наличие в его организме следов по крайней мере трех сильнейших успокоительных препаратов – диазепама, лоразепама и мидазолама. Кроме того, в его аптечке обнаружили эфедрин[139] – довольно сильный стимулирующий препарат, который он, скорее всего, принимал, чтобы компенсировать седативный эффект успокоительных средств; также был обнаружен лидокаин, применяемый для местной анестезии[140]. Такие фармакологические запасы позволяют предположить, что Джексон обеспечил своему мозгу настолько мощную искусственную химическую среду, что тот уже не мог существовать – с лекарствами или без них. Он включил фармакологический режим, который снижал уровень тревожности и боль в часы бодрствования и поддерживал искусственный сон, когда ему нужно было сбежать от своей искаженной дневной реальности. Поскольку его ослабленный лекарствами мозг был не в состоянии контролировать хоть какое-либо подобие реальности, Джексон все глубже погружался в омут физического и психического нездоровья. В отличие от здорового мозга, который в ответ на вызовы среды может управлять своим химическим инвентарем при помощи собственных нейрохимических веществ, мозг Джексона, под действием сложной смеси фармакологических препаратов, влиял на его физическое состояние. Прием психотропных препаратов, вероятно, самый быстрый путь к образованию мозговых пузырей, самым опасным образом искажающих реальность. Случай с Джексоном стал в полном смысле слова трагедией разума.

Привилегии и бедность

Трагическая история Майкла Джексона – пример сбоя в работе реалистических контингентных калькуляторов. Она подтверждает мысль о том, что финансовое процветание часто ведет к возникновению новых вызовов, хотя многие из нас думают, что большие деньги могут решить все проблемы. На другом конце финансового спектра – бедность, которая также может самым беспощадным образом исказить жизненные контингентные фильтры, нарушив картинку в мозге.

Одно исследование, в котором участвовала почти тысяча детей, показало, как социально-экономический статус (СЭС) влияет на нейронную и когнитивную функции. В исследовании такого типа СЭС обычно высчитывается с учетом дохода, образования и рода занятий, но для упрощения подсчета часто сводится лишь к учету дохода. Однако для поведенческих нейробиологов, к которым я отношу и себя, СЭС касается модифицированных взаимодействий со средой, которые в конечном итоге влияют на нейронные функции и результаты. В данном исследовании ученые Кимберли Ноубл из Колумбийского университета и Элизабет Соуэлл из Калифорнийского университета в Лос-Анджелесе сосредоточились на МРТ-сканах для поиска нейронных отпечатков, оставленных крайними вариантами СЭС[141]. Это исследование интересно, но в то же время и сложно, поскольку в нем должны учитываться многие факторы, и порой неясно, хорошо ли иметь толстый слой коры головного мозга. На первый взгляд можно решить, что лидирует толстая кора, но этот факт может означать меньшую площадь поверхности, которая также важна в мозговой деятельности. Путаницу создает и то, что поверхность коры продолжает увеличиваться в раннем подростковом возрасте, но, когда человек достигает среднего возраста, она начинает медленно уменьшаться. Дети с высоким уровнем интеллекта имеют более тонкую кору с большей площадью поверхности. Небольшое отступление: если вам стукнуло сорок, и снимок мозга показал утолщение коры мозга – не паникуйте. С возрастом интеллект положительно коррелирует с толщиной коры[142].

Так что же обнаружили исследователи? Семейный годовой доход варьировался от 5000 до 300 000 долларов в год, и у людей с более высокими доходами оказалась бо́льшая площадь поверхности коры головного мозга. У детей из семей с годовым доходом, не превышающим 25 000 долларов, площадь поверхности коры была на 6 % меньше, чем у детей из семей, где родители зарабатывали по меньшей мере 150 000 в год. Интересно, что на этом более высоком уровне СЭС преимущества прироста выравнивались. В дополнение к этому образование родителей, которое часто учитывается в СЭС, положительно коррелировало с площадью поверхности коры: дети, у которых родители окончили колледж, имели примерно на 3 % большую поверхность коры, чем дети родителей со средним образованием. Что касается функциональных результатов мозга, более высокий СЭС ассоциировался с улучшением функций четырех познавательных способностей, включая тормозную реакцию, рабочую память, словарный запас и способность к чтению. Также стоило отметить, что ни расовая, ни этническая принадлежность не влияли на результаты[143].

Полученные данные подкреплялись аналогичным исследованием нейробиолога Сета Поллака и его коллег из Университета Висконсин-Мэдисон. Они установили зависимость между успеваемостью детей, родившихся в семьях с низким уровнем бедности, и задержкой у них развития коры головного мозга, а также фронтальных долей, отвечающих за исполнительные функции, и височной доли, участвующей в обработке эмоциональной информации[144].

Как было описано, нейроэкономика фокусируется на том, как в течение жизни мозг делает выбор, основываясь, как хотелось бы надеяться, на приобретенном когнитивном капитале и информированном опыте индивида, которые указывают на выбор, ведущий к лучшему результату. Несмотря на то что существуют исключения, низкий СЭС может ассоциироваться с не соответствующим стандартам перинатальным уходом, некачественным питанием, плохими условиями жизни, повышенным стрессом, воздействием отравляющих веществ и с неблагополучным образом жизни[145]. Повышенный стресс и ограниченные средства не благоприятствуют проведению исследования о том, как ребенок наращивает контингентный капитал, чтобы компетентно решать возникающие задачи. Таким образом, низкий экономический статус очевидно оказывает значительный негативный эффект на способность мозга создавать надлежащий контингентный капитал, необходимый для принятия оптимального решения.

Угнетающее воздействие бедности особенно заметно, если рассмотреть вероятность получения высшего образования ребенком из семьи с низким СЭС. Два десятилетия назад Департамент образования США дал старт длительному исследованию, которое должно было наблюдать за судьбой учеников восьмого класса в течение последующих 12 лет, то есть в период их учебы в школе, колледже и на раннем этапе карьеры. Результаты оказались шокирующими. В соответствии с баллами, набранными при выполнении математического теста, школьников восьмого класса разделили на три группы: наименьшее, среднее и самое высокое количество баллов. Школьники из группы с наименьшим количеством баллов, но из самых обеспеченных семей, имели такие же шансы на получение высшего образования, как и учащиеся, набравшие самое большое количество баллов, но из наименее обеспеченных семей. Другими словами, если вы набрали наибольшее количество баллов и у вашей семьи был высокий доход, то ваш шанс получить высшее образование был больше в два с половиной раза, чем шанс школьника с такими же способностями, чья семья имела низкий СЭС[146].

Независимо от специфических механизмов, посредством которых жизнь в бедности подрывает функции мозга, потенциальный токсичный эффект бедности абсолютно ясен. Эта проблема подчеркивает необходимость вмешательства и обеспечения дополнительной поддержки детей, которые находятся в подобных сложных условиях. Наличие одинаковых способностей к обучению никоим образом не способствует созданию равного академического игрового поля, если дети находятся на противоположных концах спектра СЭС. Кеннет Олдфилд, профессор административного управления из Университета Иллинойса, родившийся в семье с низким уровнем СЭС, в эмоциональном очерке «Застенчивый, но полный надежд» (Humble and Hopeful) рассказал о своей учебе в колледже. В нем профессор описывает трудности, с которыми сталкивались студенты в первом поколении из-за отсутствия «культурного капитала», не приобретенного ими в детском и подростковом возрасте. В колледже необходим приличный запас когнитивного, социального и культурного капитала, дающий студенту возможность ориентироваться в финансовом, социальном и информационном лабиринте, а также в специфике студенческого образа жизни[147]. Очевидно, что к этому вопросу следует отнестись со всей серьезностью, чтобы непропорционально большая группа способных школьников из семей средней и низкой категории СЭС не оказалась выброшенной за борт академизма. Если школьникам вовремя предоставить информацию, они смогут улучшить свои знания в соответствующих областях и приобрести необходимый для студенческой жизни когнитивный капитал.

Разумеется, привилегированная жизнь в высшей категории СЭС не гарантирует защиту от нейронных рисков и поведенческих неудач, представляющих собой часть сопутствующих искаженных контингентных фильтров и недостаточного когнитивного капитала. Так, в случае с Майклом Джексоном бесконтрольный доступ к лекарственным препаратам, похоже, помог его мозгу погрузиться в токсичную среду и в итоге погубил певца. Привилегированная жизнь, характеризующаяся обилием доступных ресурсов без ясных подлинных контингенций, связывающих реакции и результаты, также может подрывать будущие решения и реакции.

СМИ много писали о недавнем инциденте, в котором адвокат 16-летнего Этана Коуча, защищая его, ссылался на «аффлюенцу», которой якобы страдал подросток. Коуч в состоянии алкогольного и наркотического опьянения попал в аварию, в результате четыре человека погибли и одиннадцать были ранены. Термин аффлюэнца впервые был предложен в книге психотерапевта Джесси О’Нейл, внучки покойного президента компании General Motors. Книга, вышедшая в 1996 году, называлась «Золотое гетто: психология аффлюэнцы» (The Golden Ghetto: The Psychology of Affluenza)[148]. В этом контексте термин обозначал потенциально вредное влияние взросления в привилегированном обществе.

Защита Коуча использовала этот термин, описывая ненормальность жизни подростка в условиях вседозволенности и безнаказанности. По этой причине, как утверждали адвокаты, молодой человек был не в состоянии понять, что определенное поведение может повлечь за собой специфические результаты. С точки зрения психологического здравоохранения аффлюэнца не считается психическим расстройством или официальным заболеванием, но такое состояние зачастую приводит к недостатку контингенций, возникающему в том случае, если ребенку не дают возможности получить истинные результаты своих реакций. В ходе расследования мать Коуча сообщила, что не помнит, наказывала ли она сына. Более того, он, по-видимому, получал все что хотел, независимо от своего поведения (прямо как мои крысы-рантье!), включая дом площадью 37 квадратных метров с бассейном и крупные суммы денег, дававшие ему доступ к алкоголю и наркотикам. Пионеры бихевиоризма Дж. Б. Уотсон и Б. Ф. Скиннер не удивились бы поведению Коуча, учитывая, что истинные результаты поведенческих реакций были искажены и отфильтрованы вмешательством родителей.

Что ж, защите удалось убедить судью, и парень не получил реального тюремного срока. Коуча приговорили к 10 годам условно и отправили в частный реабилитационный центр. Судью много критиковали за то, что он лишил этого подростка возможности вылечить свою «аффлюэнцу» хорошей дозой контингентной терапии в лишенных изобилия условиях тюрьмы. Никого не удивило, что предложенная судьей реабилитационная терапия никак не повлияла на поведение Коуча, поскольку два года спустя его снова арестовали – на этот раз за нарушение условного срока и бегство в Мексику. И опять ему помогла мать, продолжившая опираться на антиконтингенции своего сына[149].

Крайности СЭС приводят к потенциальному дефициту в создании контингенций, который угрожает способности индивидуума не только процветать, но и выживать в современном мире. Поэтому невозможно отрицать, что бедность наносит самые глубокие и серьезные раны способности мозга в течение жизни обрабатывать информацию и принимать оптимальные решения. Независимо от категории СЭС, воспитание – сложный процесс, который можно легко нарушить, если связи между реакциями и результатами ограничивают способность ребенка накапливать знания о важных жизненных ресурсах. Трудно отпустить руку малыша, когда он делает первые шаги, или несколько лет спустя снять страховочные колеса с его велосипеда. Не менее трудно отпускать своего с любовью воспитанного ребенка в мир, наполненный агрессией и негативом. Родителей, которые так и не решились на это, называют «родителями-вертолетами» – они продолжают кружить над своими взрослыми детьми, контролируя каждый их шаг. Недавно появилось прозвище «снегоочистители» – так называют родителей, которые очищают жизненный путь своих детей от тех препятствий, с которыми обычно сталкиваются другие подростки. Я понимаю, что крайне трудно позволить детям приобретать собственный контингентный инвентарь, но психически здоровые дети должны пройти через это испытание, наполненное положительными и отрицательными результатами, чтобы избежать возникновения мозговых пузырей, которые не позволят им преуспеть. Информацию о полезных стратегиях воспитания, помогающих приобретению необходимого инвентаря для создания контингентного капитала у детей, вы найдете в главе 7.

Награда достается…

Что может лучше повысить уверенность и компетентность ребенка, чем присуждение ему различных наград, подтверждающих его успехи в классе, на спортивной площадке или танцполе? Если бы для того, чтобы стать победителем, было достаточно лишь приложения усилий, это был бы эффективный способ создания аутентичных поведенческих инвентарей реакции-результата, но все мы знаем, что дело обстоит иначе. Мы одержимы наградами – этой, вероятно, величайшей аферой и настоящим преступлением против мозга, естественным образом предрасположенного к созданию контингенций.

Не могу представить крысу, которая будет трудиться ради блестящей, но совершенно бесполезной медали или таблички с надписью, которая будет болтаться у нее на шее. Каким бы привлекательным ни был титул, скажем, «Лабораторной крысы года» или значок «Самый креативный путь по лабиринту», подобными знаками отличия грызунов мотивировать невозможно. Вместо этого хвостатые хотят реальной сделки – еды, безопасности, социальных контактов и даже простого поглаживания от экспериментатора (см. рис. 8). В действительности институт награждения развит только в человеческом обществе, в мире нет других организмов, которые будут прилагать усилия ради призов и сертификатов. Некоторые животные могут ассоциировать слова или команды с возможностью получить реальную награду, то есть еду, но медали, ленточки и хвалебные отзывы могут мотивировать только человека. Назначение награды – выделить одного индивида из группы себе подобных, что абсолютно не свойственно остальным животным.

Делая карьеру в сфере высшего образования, все это время я с болью осознавала, насколько академическое общество одержимо наградами. Я помню, как каждый весенний семестр в колледже устраивался «день награждений», и все собирались на присуждение наград, которыми отмечали студентов, преподавателей и сотрудников за некие выдающиеся достижения, и награждаемым приходилось чуть ли не бегать по сцене, чтобы церемония не затянулась допоздна. Однако есть исключения из стремительных академических признаний. Некоторые самые знаменитые награды сопровождаются щедрым потоком комментариев, восхваляющих достижения награждаемых. Такие сопроводительные речи производят самое приятное впечатление, и мы с удовольствием аплодируем тем, кто получил награду за действительно выдающиеся достижения.

Поймите меня правильно: получить награду – это здорово. Когда мне повезло оказаться в числе награжденных, я наслаждалась каждой минутой. Наш мозг, похоже, впитывает такое признание как наркотик. По мере распределения знаков отличия и в процессе пожимания рук наши нейронные цепи буквально тонут в эмоциях. И тем не менее реальная оценка заслуженности награды обычно приходит спустя несколько минут. В нашем студенческом городке так много серьезных ученых, что очевидно: мои работы не такие уж и выдающиеся. Я прекрасно понимаю, что администратор, вручающий награду, мог бы сказать такие приятные слова похвалы и другим профессорам. Поэтому, с благодарностью приняв награду, я стараюсь быстро перенастроиться на здоровую реальность, чтобы в моей голове не закрепился искаженный взгляд на собственные достижения.

Рис. 8. Крысы трудятся ради первичного подкрепления. Многие мои лабораторные крысы ради вкусных фруктовых колечек могут научиться чему угодно. Как описывалось ранее (главы 1 и 4), это лакомство используется в качестве вознаграждения за приложенные усилия в исследованиях по обучению контингенциям, нацеленным на создание эмоциональной устойчивости. В других опытах и демонстрациях мы обучали крыс преодолевать препятствия, карабкаться по веревке и даже водить маленькую гоночную машинку – и все это они проделывали за столь желанные фруктовые колечки. Хотя некоторые животные могут трудиться ради вторичного подкрепления, например жетона, который они могут обменять на лакомство, или ради другого первичного подкрепления, человек, по-видимому, уникален в том, что он готов работать за медали и сертификаты, которые не относятся к традиционным первичным ресурсам. Среди людей признание со стороны коллег, ассоциируемое с наградами, поднимается на уровень других важных ресурсов, например еды и безопасности © Lambert Neuroscience Laboratory, University of Richmond

Немногие ученые занимаются исследованиями награждений, один из них – Бруно Фрей из Цюрихского университета. Он отмечает, что мотивация к получению социального знака отличия, похоже, запрограммирована в природе человека[150]. К этой главе прямое отношение имеет влияние наград на последующие реалистичные связи действия-результата у награждаемых. Улучшают или искажают такие «награды за достижения» контингентные фильтры? Но награждают не только в учебных заведениях, выдающиеся достижения отмечаются и в других областях: премия Американской киноакадемии «Оскар», Нобелевская премия, Пулитцеровская премия. Многие спортивные награды присуждают, основываясь на объективных количественных показателях: самое быстрое время в забеге, наибольшее количество очков, набранное на баскетбольной площадке, высота, взятая в прыжке с шестом. При этом многие самые почетные награды в обществе весьма субъективны. Таким образом, спортивные призы, основанные на объективных показателях, предоставляют более точную оценку выступления, чем другие награды.

Нобелевская премия, учрежденная Альфредом Нобелем в 1895 году, призвана отмечать заслуги ученых, которые «в течение года принесли самую большую пользу человечеству»[151]. Вот это да! И как же это оценить? Существует ли какой-то тест или инструмент для оценки и определения «наибольшей пользы человечеству»? Тот факт, что большинство этих наград присуждают на основании многолетней работы ученых, позволяет предположить: основываясь на результатах одного года, невозможно прийти к такому заключению. Ведь сложно рассмотреть даже достижения ученого за всю его жизнь. Как решить, что открытие, которое помогает сохранить окружающую среду, столь же важно, как и находка, на основании которой можно создать лекарство от некой опасной болезни? Существует множество объективных способов измерения успеха ученого, в том числе количество публикаций и полученных грантов или наград, но вклад на «благо человечества» не всегда очевиден.

Связь подлинной реакции-результата с аутентичным восприятием реальности, необходимым для адаптивных контингентных расчетов, убеждает нас с осторожностью относиться к наградам, присужденным на основании субъективных данных. Лауреатам Нобелевской премии, вероятно, следует понять: факт, что они сделали самый важный научный вклад, совсем не очевиден. Если мы действительно верим, что заслуживаем всех этих наград, то, скорее всего, мы совершаем между собой своего рода сделку, поэтому вполне вероятно, что наши контингентные фильтры могут быть несколько искажены. На самом деле лауреаты Филдсовской премии (аналог Нобелевской премии, присуждаемой каждые четыре года математикам в возрасте до сорока лет) демонстрируют снижение научной продуктивности по сравнению с математиками того же уровня, но не получившими награду. Существует несколько возможных причин такого снижения продуктивности. Например, замечено, что лауреаты Филдсовской премии склонны расширять рамки своих интересов, они часто выходят за пределы той конкретной области, которая привела их к этой высокой награде[152]. Аналогичные спады продуктивности отмечаются и у лауреатов Нобелевской премии[153]. Что собой представляют эти спады – продукт искаженного контингентного фильтра или негативный результат – вопрос спорный. С поведенческой точки зрения интересно, что получение главного приза в одной дисциплине заставляло исследователей переключать интерес на другие области, в которых они не обладали достаточными компетенциями, как это было у лауреатов Филдсовской премии. И если мерить традиционными мерками, эта уверенность в возможности работать за пределами основной области определенно могла способствовать спаду профессиональной активности. Таким образом, пусть все и рады получить награду, но если эти «почести» будут искажать реальность, то это приведет к подорванным контингенциям.

Замещение основанных на реальности контингентных расчетов религиозными благословениями и проклятиями

Мне повезло: за свою жизнь я приобрела достаточно разнообразный религиозный опыт. Я росла в консервативной среде южных баптистов Алабамы и несколько раз в неделю, сидя в церкви на первом ряду, слушала проповеди и наблюдала за различными ритуалами этого ответвления христианской церкви. После поступления в университет мои взгляды на религию изменились, и я обратилась к той вере, которая не критиковала нейробиологические проекты и исследование поведенческих реакций.

Я не собираюсь обсуждать религиозность, меня больше интересует, как религия влияет на нашу жизнь, контингентные расчеты, а также последующие решения и реакции. Для подобного рода исследований я, безусловно, должна сосредоточиться на людях, ведь больше никто в мире, как и в случае с наградами, не уличен в отправлении религиозных обрядов. Данные нейробиологических исследований показывают, что одна из причин столь широкого распространения различных религий может заключаться в том, что верующие опираются на те же нейронные сети, которые необходимы для выполнения социальных и когнитивных функций. Вот почему религиозный опыт ощущается как «реальный» опыт – ведь он активирует те же участки мозга, что и опыт нерелигиозный. Соответственно, мы можем рассматривать его как любой жизненный опыт. Неудивительно, что, обращаясь к вере через лики икон, образы или молитвы, мозг действует на более глубоком, чем академический, личностном уровне. Хотя во многих аспектах вера бывает противоречивой, религиозные убеждения все-таки существуют и их можно изучать в нейробиологических лабораториях[154]. Снимки МРТ показывают, что у людей, думающих о вере, активируются те области мозга, которые связаны с эмоциями, самоопределением и познанием[155].

Процесс приобретения «религиозного капитала» очень отличается от процесса создания когнитивного капитала, требующегося для расчета аутентичных контингенций в реальном мире – в том самом мире, где оказываются люди, выйдя из церквей, синагог, монастырей или мечетей. К несчастью, эти процессы могут серьезно конфликтовать в человеке, живущем как в светском мире, так и в мире религии. Например, женщина с диагнозом «рак молочной железы» постарается приобрести когнитивный капитал, отыскивая сообщения и статьи об успешном излечении болезни и будет консультироваться с лучшими специалистами в этой области. А верующая женщина с подобным же диагнозом начнет приобретать религиозный капитал, постоянно молясь и по-своему истолковывая библейские тексты. Не всегда, но все же случается, что столь разные подходы к решению проблемы дополняют друг друга. Иногда медицина решает, что человека вылечить невозможно, а религия утверждает, что вера поможет ему исцелиться. Чуть позже вы узнаете, что мозг более склонен к принятию позитивных результатов, так что вера человека в собственную защищенность, противостоящая поставленному диагнозу, обычно перевешивает традиционные и зачастую более мрачные прогнозы реального мира. В этой ситуации вероятности реального мира часто отвергаются в пользу духовно обоснованных контингенций.

Пожалуй, нет более яркого примера смешения естественных и сверхъестественных контингенций, чем состоявшийся в XVII веке процесс над салемскими ведьмами. Пуритане, узнав, что у некоторых женщин из массачусетской общины случаются галлюцинации и наблюдаются некоторые психические отклонения, объявили об их сверхъестественной природе. Поскольку с такими явлениями люди сталкивались достаточно редко, они не располагали достаточным когнитивным капиталом, чтобы дать случившемуся верное объяснение. К примеру, такие физиологические процессы, как рвота, люди издавна объясняли несвежестью продуктов или болезнью, но истолковать незнакомое и необычное поведение было гораздо сложнее.

Неизвестность пугает, и члены общины с готовностью приняли версию о сверхъестественной природе происходящего с женщинами, решив, что только вселившиеся в несчастных бесы могли вызвать столь странное поведение. К сентябрю 1692 года двадцать мужчин и женщин были обвинены в колдовстве и казнены; из них девятнадцать были повешены, а один забит камнями. Хотя обвинения в колдовстве продолжились и в следующем году, казни все же прекратились.

Если бы тем летом священники попытались объяснить произошедшее естественными причинами, финал был бы совсем иным. И только несколько веков спустя, в 1976 году, достаточно логичный и правдоподобный анализ причин появления этих симптомов был описан в статье «Эрготизм: Сатана разгулялся в Салеме?» (Ergotism: The Satan Loosed in Salem?), опубликованной в журнале Science. За свою жизнь я прочитала множество научных статей, но именно эту я считаю одной из самых ярких и убедительных. Качество публикации впечатлит еще больше, если учесть, что ее автор, Линда Капорел, осуществившая это инновационное исследование, которое, по существу, доказало, что ненормальное поведение жителей Салема было вызвано эрготизмом, или отравлением спорыньей, была студенткой последнего курса института[156]. Линда вспоминала, что для завершения учебы ей нужно было добрать еще один общеобразовательный курс, дабы соответствовать выпускным требованиям, и тогда она выбрала историю. Именно на этих занятиях девушка узнала о странных событиях в Салеме и после тщательного изучения материалов опубликовала работу.

Когда ей предложили написать статью о салемских судилищах, Капорел выбрала историю Энн Патнэм, которая на этих процессах выступала в качестве свидетеля. Свой интерес Линда объясняет так: женщины могут быть не менее жестокими, чем мужчины. К такому выводу Капорел пришла после просмотра пьесы Артура Миллера «Суровое испытание» (The Crucible) и решила его подтвердить. Изучая судебные протоколы, она заинтересовалась описаниями неизвестных «болезненных состояний», которые вначале проявились у восьми девушек. Капорел знала, что симптомы отравления спорыньей были похожи на действие наркотика ЛСД, который влияет на психические и поведенческие реакции. Контингентные «шестеренки» студентки пришли в движение, и она задалась вопросом: а не могут ли бессвязная речь, нарушение координации движений и необычные позы, описанные в судебных документах, быть следствием отравления спорыньей? Спорынья – грибок, паразитирующий на многих растениях, в частности на ржи, из которой в те времена пекли хлеб жители Салема. Известно, что этот грибок вызывает эрготизм, отравившийся человек сначала испытывает неприятное покалывание, затем у него появляются галлюцинации, он может начать ползать, а в конце дело заканчивается судорогами. Капорел предположила, что обвиненные в колдовстве контактировали с пораженным грибком зерном при выпечке хлеба, кроме того, ей удалось выяснить, что зима 1692 года выдалась теплой и влажной, что способствовало развитию мицелия грибка. На следующий год, когда условия для распространения спорыньи стали менее благоприятными, симптомы, похоже, пошли на спад. Хотя это были лишь косвенные доказательства, основанные на архивных данных, Линда Капорел проявила настоящее научное упорство и получила право высказать свою версию произошедшего.

Джон Хейл, салемский священник, поначалу участвовавший в судах над ведьмами, позже с сожалением писал о страшных решениях, принятых тем жутким летом, и о смутных временах. В своих воспоминаниях он признался: «Мы шли во мраке и не могли видеть свой путь»[157]. В этом случае контингентные калькуляторы пасторов и управителей Салема, по-видимому, исказились в силу их пуританских убеждений. Хотя в течение нескольких веков миру не было предъявлено правдоподобное объяснение произошедшего, проверка реалий того лета могла бы поставить под сомнение колдовство и спасти жизни несчастных. Таким образом, если мы будем игнорировать природные факторы, могущие повлиять на многие жизненные результаты, то увеличим возможность искажения связи реакция-результат и создания губительных контингенций.

Фатальные искажения, приводящие к самоубийству

Мозг позволяет нам просчитывать последствия, что помогает ориентироваться в путешествии по жизни. Будущее и его перспективы движут нашими реакциями, по мере того как мы выбираем предпочтительные для нас перспективные результаты. Нейробиологи уже подтвердили, что в самые ответственные моменты мозг подпитывается движением различных ионов и нейрохимических веществ, но на другом уровне – психологическом – именно надежда представляется последним топливом, помогающим пережить все жизненные удачи и неурядицы. В фильме «Якоб-лжец», вышедшем в 1999 году, главный герой Якоб Хаим, в исполнении Робина Уильямса, загнанный фашистами в гетто на территории Польши, произнес очень глубокую фразу: «Голод надежды может быть невыносимее, чем голод желудка». Без надежды у человека остается очень немногое, ради чего стоит жить.

Когда у человека нет надежды на будущее, он порой начинает думать о том, чтобы свести счеты с жизнью. Самоубийство в настоящее время представляет собой серьезную проблему в области здравоохранения – каждый год примерно миллион людей по всему миру добровольно уходят из жизни. В Соединенных Штатах в списке причин смерти суицид стоит на четырнадцатом месте[158]. Считается, что примерно в 90 % случаев речь идет о психических заболеваниях. Чаще всего именно депрессия приводит к самоубийству, примерно двум третям жертв суицида был поставлен именно такой диагноз[159]. Самоубийство – третья по частоте причина смерти подростков после несчастных случаев и убийств; в кампусах колледжей самоубийство опережает инциденты, связанные с употреблением алкоголя[160]. Попытки самоубийства увеличились среди немолодых людей, особенно тех, кто служил в армии[161]. Печально, что через много лет после исполнения роли сильного и мотивирующего Якоба Хаима актер Робин Уильямс, откровенно рассказывавший о своей наркозависимости и перепадах настроения, покончил с собой. Впрочем, не исключено, что актер впал в деменцию[162]. Хотя этой темой сегодня интересуются многие исследователи, причины, приводящие к подобному последнему расчету реакции-результата, все еще не ясны.

В 2014 году покончила с собой Мэдисон Холлеран, студентка Пенсильванского университета. Трагедия широко освещалась в прессе, и я тогда много о ней думала. Самоубийство?[163]. Эта красивая девушка была талантливой студенткой и настоящей спортивной звездой, у нее была любящая и заботливая семья. На фотографии она выглядела как человек, полный надежд на будущее. Как ее когнитивные калькуляторы могли прийти к такому фатальному решению?

Когда я читала статьи, в которых рассказывалось о Мэдисон и ее самоубийстве, меня поразили некоторые высказывания девушки о своих занятиях в первом семестре. Оказывается, она говорила своей семье, что ее беспокоят оценки по некоторым предметам. По словам Мэдисон, она очень старалась, но ей не удавалось получить оценку «отлично», к которой она привыкла. Девушке казалось, что она не получает того отклика, который позволил бы ей изменить свои реакции и получить желаемые результаты, и поэтому она продолжала получать не удовлетворяющие ее оценки. Позднее отец рассказал, что дочь по итогам семестра в конце концов получила хорошую оценку за курс, но сочла ее незаслуженной. Несоответствие между прилагаемыми усилиями и полученными оценками наложилось на другие источники тревог и волнений, сопровождающих жизнь почти каждого первокурсника в начале учебы. После того как они не исчезают в течение семестра, уровень тревожности студента по понятным причинам начинает расти. Ощущение бесконтрольности учебного процесса, вероятно, становится фактором риска в университетах, подобных Пенсильванскому, где конкуренция среди преподавателей чрезвычайно сильна. После смерти Мэдисон представитель учебного заведения сообщил о шести самоубийствах, случившихся за 15 месяцев в этом университете[164]. К уязвимости первокурсника добавляется и ощущение того, что в социальных сетях жизнь других молодых людей выглядит идеально. Таким образом, хотя со стороны жизнь Мэдисон выглядела замечательно, скорее всего, она не могла внутренне контролировать собственную жизнь, что изменило ее контингентные расчеты, поскольку старые правила, так хорошо действовавшие в прежней жизни, в студенческой уже не работали.

Несомненно, к решению уйти из жизни Мэдисон подтолкнули многие факторы. Обеспокоенность учебой, спортивными успехами и социальным признанием служит важным напоминанием о том, что преподаватели и сотрудники колледжей и университетов должны проявлять бдительность и стараться усилить реалистичные расчеты реакций-результатов, чтобы поддерживать мозг и контингентные калькуляторы в здоровом состоянии у студентов. Мои ученики подтвердят, что я не предлагаю снижать академические требования, но необходимо прикладывать все усилия для того, чтобы обеспечить необходимую и своевременную обратную связь. Тогда мотивированные студенты смогут перенаправить свои усилия, вовремя овладеть материалом и получить желаемые оценки. Кроме того, родителям и преподавателям следует признать искажающее действие социальных сетей. У каждого человека бывают трудные и даже опасные дни, неуверенность и сомнения в будущем, но эти моменты редко отражаются в социальных сетях – мы чаще видим фотографии улыбающихся красивых людей, которые регулярно сообщают о своих успехах. В этом новом мире «общественного совершенства», в котором каждый выглядит ПОТРЯСАЮЩИМ во всех своих проявлениях, полезно иногда увидеть парочку постов, когда все идет наперекосяк: на лбу выскакивают прыщи, весы показывают лишние три килограмма, набранные за время каникул, а в комнате ужасный бардак, который никак не заставить себя ликвидировать. Такие фотографии гораздо ближе к реальности, в которой живет большинство людей. Правдивая информация крайне важна для нейронных сетей, принимающих решения, и нужно внушать детям и студентам, что многие уроки можно извлечь как из своих успехов, так и из собственных неизбежных неудач.

В исследованиях анализируются и обсуждаются конкретные ситуации, а что говорится о снижении риска самоубийств? Связано ли это с уменьшением искажения реальности? Как исследуют функционирование и состояние суицидального мозга? Здесь есть два вида исследовательских стратегий – исследование, проводимое при вскрытии мозга самоубийц, и оценка психических функций мозга людей из группы суицидального риска. Мы начнем с аутопсии, но не будем забывать, что получим лишь корреляционные, а не причинные данные, которые могут и не выявить истинных причин самоубийства; тем не менее с них стоит начать. Одной из самых частых находок становится разница в рецепторах, которые активируются нейромедиатором серотонином. В одном исследовании было обнаружено, что рецепторное связывание для конкретного типа рецепторов серотонина, или рецепторов 1A, было выше ожидаемого в случае самоубийства, особенно в области префронтальной коры, занятой решением проблемы, что и обсуждается в этой книге[165]. Однако в префронтальной коре также был обнаружен рецептор серотонина 2A[166]. Другим химическим веществом, вовлеченным в суицидальные состояния, является ГАМК (гамма-аминомасляная кислота), одно из самых распространенных химических веществ в мозге, известное подавляющими, или тормозными, функциями. Доктор Поултер, ученый-исследователь из Университета Западного Онтарио, и его коллеги обнаружили аномальные, или реорганизованные, распределения специфического рецептора ГАМК-А во фронтальной коре мозга самоубийц[167]. Учитывая, что ГАМК – это своего рода тормоз мозга, его действие может быть сопряжено со сбоем в подавлении суицидальных мыслей.

Изучение мозга людей из группы суицидального риска также показало интересные результаты, но не дало исчерпывающих ответов. Лена Брундин из Мичиганского университета сообщила об изменениях в другом нейромедиаторе, на этот раз – самом распространенном возбуждающем нейромедиаторе, глютамате. Пациенты, которые предпринимали попытку самоубийства, имели более высокие показатели активности глютамата в спинномозговой жидкости, чем пациенты, не помышлявшие о самоубийстве. Этот биологический маркер глютамата – а именно хинолиновая кислота – также активируется во время воспаления, что дает возможность предположить, что нейровоспаление может быть еще одним фактором суицидального риска[168].

Помимо маркеров мозга ученые изучают и мыслительные паттерны склонных к суициду пациентов. Мэтью Нок из Гарвардского университета использует имплицитный ассоциативный тест, в котором от пациентов требуется быстро соотносить с собой или с другими людьми различные термины, имеющие отношение к жизни или смерти. По сравнению с пациентами, не склонными к суициду, люди с историей суицидальных мыслей быстрее ассоциируют термины, связанные со смертью, с собой, чем с другими. Интересно, что у людей с подобной тенденцией вероятность самоубийства в ближайшие шесть месяцев будет в шесть раз выше[169]. В таких случаях контингентные фильтры склоняются к смертельному исходу. Хотя такой тест не выявляет конкретную причину самоубийства, он может использоваться для определения группы риска или, наоборот, в качестве маркера успеха различных типов лечения, направленных на предотвращение самоубийства.

Нок и его коллеги рассмотрели множество психологических факторов, которые ассоциируются с суицидальным поведением. Их исследование показало, что мысли о суициде появляются у человека в тот момент, когда он начинает ощущать себя обременяющим других людей, у него обостряется чувство собственной ненужности, появляется высокая чувствительность к боли и интенсивные ощущения поражения и ловушки (неспособности выйти из стрессовых, ставящих в тупик или унизительных ситуаций). Самоубийство часто связано с прошлыми негативными событиями, например с жестоким обращением в детстве или полученной тяжелой травмой. Отсутствие гибкости и неспособность переключать внимание на другие факторы или события также относятся к факторам риска, то же можно сказать и о сложностях с решением проблем[170]. Когнитивные стили, или характерные стили, используемые для решения задач, подобные пессимистическому настрою или безнадежности, также приводят к повышению суицидального риска[171].

Совокупность этих данных позволяет предположить, что многие факторы, провоцирующие повышенную склонность к суициду, могут значительно исказить контингентные калькуляторы и лишить человека способности видеть положительные моменты в своей жизни. В такие минуты человек не в состоянии отвлечься от засевшей в его голове мысли и подумать о других возможностях или хотя бы на короткое время забыть о неприятностях. Похоже, в такой ситуации фильтры жизненной перспективы выходят из фокуса. В своем предсмертном письме Мэдисон Холлеран написала: «Я думала, что очень неприятно быть запертой снаружи, а теперь думаю, что, наверное, гораздо неприятнее быть запертой изнутри. Мама… тебе ожерелье… Вам, бабушка и папа… имбирное печенье (всегда напоминало мне о вас)… Тебе, Ингрид… проект “Счастье”. И папочке… шоколадные трюфели. Люблю вас всех… Мне очень жаль. Я люблю вас»[172]. Из этой записки становится ясно, что Мэдисон оказалась в ловушке собственных мыслей и не смогла представить альтернативные решения и перспективы.

Когда я рассматриваю ткань мозга под микроскопом, мое восприятие меняется вместе со сменой увеличения. Например, рассматривая материал в 100-кратном объективе, я могу сфокусироваться только на нескольких клетках одновременно со слабым информационным контекстом, с трудом позволяющим определить участок мозга. И только когда я, используя револьверную головку микроскопа, перехожу от увеличения 100x к 40x, к 20x, к 10x или ниже, становятся различимы знакомые участки мозга. Когда я вижу эти структуры – гиппокамп, миндалину, переднюю поясную кору, базальные ганглии, то вижу и перспективу, я начинаю лучше представлять, как клетки, на которых я была так сосредоточена, вписываются в широкую картину мозга.

Человек с суицидальными мыслями, видимо, оказывается зажат, или, говоря словами Мэдисон, заперт изнутри в режиме сильного увеличения, он не может смотреть шире и рассчитать уместные для данной ситуации контингенции. Какими бы страшными в данный момент ни казались разорванные отношения, плохая оценка или потерянная работа, такая ситуация обычно проходит и оказывает минимальное воздействие на долгосрочный успех человека или его счастье. Различные нейробиологические и физиологические факторы – от изменения нейрохимических веществ, которые вырабатываются в мозге и отвечают за поиск решения проблем, до деструктивных когнитивных стратегий, парализующих мышление и вызывающих ощущение поражения и захлопнувшейся ловушки, – не позволяют человеку отвлечься от собственных рефлексий и увидеть возможные варианты.

Моя преподавательская работа заключается в том, чтобы поддерживать студентов в их стремлении соответствовать высоким академическим стандартам, напоминать о важности в достижении целей и о получении удовлетворения от достигнутого. Но при этом исследование, показавшее эмоциональную уязвимость студентов, напоминает мне о необходимости помогать молодым людям использовать свои нейробиологические и психологические «револьверные головки» и рассматривать полученный «неуд» с разных ракурсов, а потом двигаться вперед и улучшать ситуацию, спроецировав ее на общую картину мира. Такой баланс порой дается с трудом, но он совершенно необходим для сохранения эмоционального здоровья студентов. Чем лучше я смогу объяснить, что неудачи и разочарования – всего лишь переходные эмоциональные результаты, необходимые для конечного успеха, тем меньше вероятность искажения контингентных фильтров или их засорения. Именно здесь размываются границы между профессором и родителем. Все это чрезвычайно важно для обеих ролей.

Оптимизм: полезные искажения контингентных фильтров?

В начале этой главы я призналась, что порой сознательно искажала контингентные фильтры у своих дочерей в надежде, что это принесет им радость в будущем. В природе человека подстраиваться под реалии окружающего мира, чтобы давать передышку в трудные времена. Как же человек пришел к этому? Благодаря феномену, известному как оптимизм, который позволяет видеть стакан наполовину полным, а не наполовину пустым. Оказывается, это очень важно для сохранения нейронных функций. Исследование показало, что молодые люди, полные оптимизма, с большей вероятностью закончат колледж, они лучше определяют, когда нужно поднапрячься и больше акцентированы на поставленных целях[173]. Таким образом, оптимизм, по-видимому, сосредоточен на возможных положительных результатах и помогает идти к достижению целей. Конечно, за такие преимущества приходится платить. Негативные последствия от чрезмерного оптимизма видны на примере краха рынка недвижимости в США в 2008 году, приведшего впоследствии к обвалу финансового рынка[174]. Майкл Льюис в книге «Большая игра на понижение» пишет, что в то время банковская сфера и сфера недвижимости демонстрировали крайне позитивную позицию, игнорируя информацию об образовании пузыря[175]. Оказывается, жилищным пузырям предшествуют пузыри мозговые.

Тали Шэрот с коллегами исследовали способности человека к оптимизму в своей лаборатории при Университетском колледже Лондона. Участников просили ответить на вопрос, какова вероятность того, что в их жизни произойдут определенные события. В этом качестве были предложены: измена мужа или жены, появление камней в почках, банкротство и кончина до 70 лет. В целом опрошенные были склонны преуменьшать вероятность таких событий. Даже когда им были предоставлены факты, с помощью которых они могли откорректировать ошибки в прогнозах, это происходило не всегда. При сканировании их мозга ученые отметили активность во фронтальных областях, отвечающих за решение проблем, и мозжечке, который отвечает за связь отклика с другими функциями и обучением. Активность этих областей возрастала, если субъект настаивал на своих ошибочных оценках и продолжал преуменьшать действительную вероятность негативного события[176].

Самые оптимистичные из нас ловко игнорируют полученные сведения, если они снижают положительность результата. Вы можете думать: «…Шанс, что я выиграю в лотерею, 1 из 250 000 000, но, черт возьми, всякое может быть». Разумеется, когда дело доходит до различных интерпретаций реальности, нужно придерживаться золотой середины между категорическим отрицанием и полным отчаянием[177]. Финансовый кризис 2008 года наглядно показал, что, если нечто кажется слишком хорошим, чтобы быть правдой, стоит задуматься, хотя, как правило, мы слишком поздно это осознаем.

Учитывая рост доказательств важности оптимизма для здоровых реакций, нейробиологи попытались исследовать этот когнитивный ингредиент на крысах. Да, вы поняли правильно: оптимистичные крысы. Маловероятно, что оптимизм возник на эволюционной сцене только с появлением людей. Возможно, столь важные когнитивные стили поведения проявлялись у животных и до человека. Могут ли крысы быть оптимистичными? Проработав с ними три десятилетия, я склонна ответить: да. Но, разумеется, необходимы систематические доказательства, чтобы подтвердить мое смелое предположение.

Рафал Ригула, член Польской академии наук, взялся за изучение этого вопроса. Он разработал хитрое исследование, которое позволило ему разделить крыс на оптимистов и пессимистов. Используя старые поведенческие методики, он воздействовал на крыс двумя тональными сигналами: первый – частотой 2000 Гц, который ассоциировался у грызунов с положительным подкреплением в виде сладкой воды (для этого крыса нажимала на рычаг в левой части клетки), и второй – частотой 9000 Гц, который вызывал звуковой шок. Чтобы выключить звук, животное должно было нажать на рычаг в правой части клетки. Как только крысы выполняли это задание достаточно уверенно, их начинали тестировать. Чтобы определить степень когнитивного искажения, на крыс воздействовали промежуточным и неоднозначным для них тоном частотой 5000 Гц. Догадались, к чему все шло? Если крыса была оптимистом, она интерпретировала этот неоднозначный стимул как позитивный и нажимала на левый рычаг, чтобы получить сладкое вознаграждение. И наоборот: польские крысы-пессимисты толковали эту неоднозначность как наказание и нажимали на правый рычаг, чтобы выключить звук. После скрининга когнитивного искажения и распределения крыс по группам в соответствии с уровнем их позитивного настроя животным предлагалась первая задача с несколько измененными условиями. Теперь, чтобы получить желаемый результат, хвостатые должны были нажимать на рычаги с бо́льшим усилием. Чтобы получить вознаграждение, оптимистичные крысы работали усерднее пессимистичных, однако при включении отрицательного раздражителя обе группы действовали одинаково. Таким образом, этот эксперимент, подтверждая результаты исследований с участием людей, показал, что повышенный уровень оптимизма предполагает повышение уровня работоспособности и обучаемости.

Для продолжения работы по изучению крысиного оптимизма Ригула использовал программу оптимистического вмешательства. Он слегка щекотал крыс, играл с ними и почесывал им животы, пока хвостатые не начинали издавать звуки от удовольствия. Подобные звуки зверьки издают, когда едят что-то очень вкусное, спариваются или демонстрируют положительное социальное взаимодействие. Ригула щекотал крыс перед тем, как сделать им скрининг искажения восприятия, и обнаружил, что крысы скорее оптимисты, если от простой щекотки получают такое удовольствие[178]. Хотя, играя со своим ребенком и щекоча его, родители, как правило, вовсе не думают, что смогут сместить его контингентные расчеты, и тогда привередливый малыш согласится попробовать на ужин новую тыквенную запеканку.

Я хочу закончить эту главу одной забавной историей об оптимистично настроенной крысе, вот только не знаю, насколько она реальна. Недавно ко мне обратился нью-йоркский телерепортер с просьбой прокомментировать одно популярное видео о «крысе с пиццей». Посмотрите, это довольно смешная запись. Кажется, что оптимизм этого зверька просто зашкаливает, ведь крыса тащит по крутым ступенькам нью-йоркской подземки кусок пиццы, который гораздо больше ее. Если она делала это сознательно, чтобы в одиночестве насладиться лакомством, я бы вполне могла назвать ее оптимисткой. Не собираюсь вас разочаровывать, но репортер сказал, что, по его данным, это розыгрыш, постановочный трюк, замаскированный под случайную съемку на телефон, которая в итоге принесла создателям приличные деньги. Ведь огромная популярность ролика породила целую линейку товаров на тему «крысиная пицца», включая и костюмы для Хэллоуина. Потом репортер спросил меня, насколько сложно научить грызуна такому трюку. Не знаю, что тронуло меня тогда больше – вероятность постановки или тот факт, что меня посчитали экспертом, который может оценить поведение крысы из подземки.

Мой ответ? Разумеется, крысу можно научить такому простому трюку. Однако дрессировщик должен учитывать окружающую обстановку. Поскольку крысы склонны избегать новой среды, их нужно обучать в условиях, сходных с теми, в которых будет выполняться «трюк». Не важно, было ли поведение крысы на видео естественным или это была постановка, возможно, оно стало таким популярным, потому что оказалось созвучным нашему собственному когнитивному искажению в сторону оптимизма. Мысль о том, что путешествующие по городу крысы Нью-Йорка оптимистичны и находчивы, кажется, греет людям душу. Подобно маленькому муравью из песни Фрэнка Синатры «Большие надежды», который решает забраться на высоченное каучуковое дерево, мозг заранее настраивается на большие надежды, активируя высшие зоны коры головного мозга, которые порой подавляют реальность.

Однако с подобными искажениями реальности мы ходим по тонкому льду, поэтому надо быть осторожными и поддерживать здоровый контингентный баланс. Хотя и неплохо время от времени уходить от реальности, пора вновь сфокусироваться на создании оптимальных и точных вероятностных калькуляций, а также на последующих положительных результатах. Тем не менее мы не останемся до конца книги на этом пути чистой реальности и в последней главе рассмотрим полезные варианты искажающих реальность пузырей мозга.

6

Настройка когнитивных контингентных калькуляторов

Обоснованные уроки от крыс, комедиантов и владельцев лошадей, выигравших скачки «Тройная корона»

Хотя термин well-grounded (англ. хорошо подготовленный, обоснованный, заземленный) в научной литературе по нейробиологии фактически отсутствует, его следует внимательно рассмотреть. В словаре Merriam-Webster так характеризуется человек, получивший «хорошую подготовку» по предмету или в своем виде деятельности. Считается, что хорошо подготовленные люди лучше других выполняют свою работу. На мой взгляд, нейробиологическое изучение того, как хорошо подготовленный мозг обрабатывает прошлый опыт реакции-результата и в режиме реального времени выдает контингентные расчеты, необходимые для здоровых реакций, столь же значимо, как и исследование того, насколько эффективно здоровое сердце качает кровь. Достоверность и значимость опыта столь же важны, что и состав крови, – синтетическая, разбавленная или искусственная кровь не может доставлять в организм здоровые энергетические ресурсы.

Даже если мы выясним, как хорошо настроить и подготовить мозг, нам придется остерегаться возникновения мозговых пузырей, которые могут посеять хаос в наших контингентных цепях. По мере накопления опыта контингентных результатов мы обретаем уверенность, но наша бдительность может слабеть, поскольку мы все больше и больше начинаем доверять собственному восприятию, игнорируя важную обратную связь с окружающим миром. И вот совершенно неожиданно наше восприятие себя и окружающих теряет достоверность, искажается и, грубо вторгаясь в мозг, подрывает с трудом приобретенные и созданные контингенции. Теперь мы сталкиваемся с определенной контингентной головоломкой, загадка которой состоит в том, что наша удивительная способность к обучению, базирующаяся на условиях и данных окружающей среды, а также опыте, приводит к росту уверенности и в то же время снижает способность к обучению на основе опыта.

По мнению нейробиолога Дженнифер Бир, директора Лаборатории саморегуляции при техасском Университете Остина (иногда ее остроумно называют Лабораторией опьяняющей науки!), чрезмерная самооценка может стать для наших нейронных сетей самым ослабляющим из самогенерируемых состояний. Высокомерие можно рассматривать как уход от подлинных контингентных результатов, поскольку чрезмерная уверенность начинает влиять на расчеты. Во время сканирования мозга добровольцев Дженнифер предлагала им оценить собственные положительные и отрицательные качества (таким образом определяя их самооценку). Эксперимент позволил обнаружить, что у самых высокомерных субъектов отмечалась меньшая активность орбитофронтальной области коры (ОФК) головного мозга. В действительности эффект был весьма существенным: в сравнении с менее уверенными в себе людьми у них оказалась нарушена связь с другими важными областями мозга, в частности с лобной корой, височной и затылочной долями. Из главы 4 мы помним, что у крыс с поражением ОФК имелись трудности с приспособлением к новым условиям окружающей среды, что ограничивало их способность прогнозировать возможные результаты. Таким образом, самонадеянность буквально замыкает те области мозга, которые отвечают за наиболее важные аспекты в процессе принятия решений, не позволяя высокомерным людям делать объективные контингентные расчеты. Следует отметить, что активность ОФК резко повышалась при появлении угрозы для самооценки и необходимости ее защиты, что усложняло когнитивные попытки. Вспомните самых высокомерных людей, которых вам доводилось встречать в жизни… и открытия Дженнифер Бир многое объяснят[179].

Независимо от того, страдает ли человек от чрезмерной самонадеянности или менее опасного излишнего оптимизма (что обсуждалось в предыдущей главе), в любом случае зоны нейронной контингентности изменятся. Пониженная способность воспринимать объективную реальность мешает принимать информированные решения. Именно поэтому в этой главе мы сосредоточимся на необходимости сохранять осведомленность наших нейронных цепей. Это позволит провести параллели между нашим внутренним и внешним мирами. Кроме того, так мы сможем сопоставить наш прошлый, нынешний и будущий опыт и точно настроить вычисление самых обоснованных контингенций реакции-результата, необходимых для правильного функционирования. Такая приземленность нейронных цепей станет вакциной от чрезмерной самонадеянности, излишней оптимистичности и других препятствий, которые могут возникнуть перед нашим мозгом при восприятии реальности[180].

Джей Лено разгоняет свой мозг с помощью проверки

Майк Лейси, владелец клуба Comedy and Magic Clu, расположенного недалеко от Лос-Анджелеса, однажды сказал мне: «Знаешь, Джей, Джерри, Дейм и Тим – настоящие фанаты автомобилей». Он продолжал говорить, а мой мозг лихорадочно пытался найти уточняющую информацию… Джей Лено, Джерри Сайнфелд, Дейв Леттерман и Тим Аллен… настоящие знаменитости среди комедийных артистов[181].

Почему меня так заинтересовали автомобильные пристрастия этих звездных комиков?

Могут ли приземленные контингенции, необходимые для того, чтобы разбираться в машинах, помогать комедийным контингенциям этих исполнителей? Может, им удалось заземлить свои нейронные цепи, поменяв заземление в цепи своих автомобилей? Коллекцию автомобилей Джея Лено, в которой более ста машин, вполне можно рассматривать как учебный лагерь по созданию контингенций, подобный тренажеру для моих подопытных крыс, которых за приложенные усилия награждали фруктовыми колечками. Выполняя сложную работу руками, набираешься опыта и становишься хорошим механиком, одновременно получая интеллектуальное удовлетворение, которое дают различные нейрохимические вещества и нейронные цепи. Действительно, довольное урчание двигателя или восстановленная до первозданного состояния старая проржавевшая колымага, наверное, заставляют щедро одаренные мозговые цепи работать на повышенных оборотах. В мире неопределенностей знание того, что с помощью замены свечей зажигания, клапанов и поршней можно отремонтировать неработающий двигатель, позволяет осуществлять точную настройку контингентных цепей для поддержания психического здоровья. Наверное, между работой в гараже и сочинением смешного монолога нет явной связи, но репертуар создания контингенций Джея Лено, направленный на точную настройку двигателя, также настраивает активность между интеллектуальным вознаграждением и областями мозга, ответственными за принятие решений.

И хотя Джей не использует такую формулировку, его воспоминания позволяют предположить, что большую часть жизни он придерживался здорового режима контингентных расчетов. Еще в раннем детстве, осознав, какое удовольствие доставляет ему возможность смешить людей, он стал изучать их поведение, чтобы лучше понять столь чудесную реакцию, как смех. В своей книге «Поступать опрометчиво» (Leading with My Chin)[182] Джей вспоминал, что его отец часто шутил по поводу договоров страхования. Уже тогда будущий комик понял: чтобы рассмешить аудиторию, нужно уметь ее считывать и понимать[183]. Отец говорил ему, что присказка «бежать как черт» уместна в компании его коллег из страховой компании, но в обществе верующих людей лучше говорить «бежать что есть духу». Джей хорошо усвоил этот урок, и, начав карьеру комедийного артиста, использовал для своих выступлений любую возможность. Со временем ему удалось накопить внушительный арсенал юмористических сценариев.

Когда Джей стал ведущим The Tonight Show на канале NBC, список мест, в которых он выступал до этого, оказался внушительным: стрип-клубы и тюрьмы, больницы и клубы Kiwanis, а также бары и забегаловки – и это не полный перечень. Похоже, Джей достаточно быстро понял: если хочешь стать успешным комиком, нужно четко понимать, какие шутки приемлемы в той или иной аудитории. Для того чтобы рассмешить людей, он должен был учитывать самые разные факторы – пол и возраст зрителей, их социально-экономический статус и даже степень опьянения. Научиться таким ценным методам настройки он смог только благодаря большому опыту комедийных выступлений.

Стремление Джея получить юмористическое образование сослужило ему хорошую службу в самый ответственный для его карьеры вечер. В период его становления как эстрадного артиста мерилом успеха комика считалось приглашение выступить в передаче The Tonight Show, которую тогда вел Джонни Карсон. После нескольких отказов и предложения поработать над репертуаром 2 марта 1977 года ему наконец предложили выступить в шоу, но артиста предупредили: если выступление не понравится ведущему, то его сразу выставят за дверь, а если все пойдет как по маслу, то Джонни позовет его на беседу в заключительной части шоу. Без вариантов!

Хотя за плечами у Джея были долгие годы наблюдений за реакциями аудитории, он не мог знать свои шансы на успех в коротком выступлении на национальном телевидении. Чтобы суметь рассмешить зрителей, ему нужно было добиться полного взаимопонимания с коллективным когнитивным сознанием зрителей. Хотя у комиков, как правило, есть в запасе заготовленные монологи, лучшие артисты готовы к непредсказуемому – к комедийным ошибкам предсказания. В ту ночь случилось так, что окупился весь наработанный капитал выступлений перед самыми разными аудиториями. Во время решающего выступления произошла неприятность: один из зрителей начал прерывать Джея. Такие перебивки и подколы хуже, чем равнодушное молчание аудитории – результат, который для Джея был невообразимым. Артист быстро проанализировал ситуацию и, отказавшись от подготовленного материала, сумел сымпровизировать в прямом эфире. Этот комедийный контингентный расчет был достоен супергероя. Джей не растерялся и заявил аудитории, что этот выскочка – один из тех персонажей, кто каждый вечер разговаривает с телевизором: «Эй, Коджак, вон там за тобой плохой парень», а полицейский благодарит и машет рукой сидящему у телевизора придурку. (Коджак в исполнении Телли Саваласа – детектив, герой популярного телесериала.) Казалось, прошла целая вечность после окончания выступления и заслуженных аплодисментов, прежде чем Джонни наконец пригласил его для заключительной беседы.

После появления в The Tonight Show карьера Джея пошла вверх, и в итоге, когда Джонни ушел на пенсию, отработав в качестве ведущего 22 года, Джей сам стал ведущим этого шоу. Даже когда Джей достиг вершины успеха, он не переставал корректировать свои юмористические контингентные цепи, регулярно выступая перед живой аудиторией. Его часто можно было видеть в небольшом клубе Comedy and Magic Club в Эрмоза-Бич, штат Калифорния, где он обкатывал новые шутки и решал, какие из них могут стать успешными в The Tonight Show. Джей не такой самонадеянный, какими были испытуемые в лаборатории Дженнифер Бир, и продолжает учиться. Сохранив связь с комедией реального мира, он не утратил способность считывать настроение аудитории и смешить публику.

Интересно, что привычка Джея внимательно просматривать газеты в поисках смешных тем натолкнула его на мысль подшутить и над моими опытами с грызунами. Это случилось в 1999 году, когда мы с коллегой Крейгом Кинсли представляли результаты совместной работы на конференции Общества нейробиологии в Лос-Анджелесе. Мы обсуждали наши опыты с крысами, имевшими опыт материнства, и отметили, что они при обучении превосходили нерожавших крыс. До сих пор не могу поверить, что рассказ об этом исследовании – о крысах и их удивительных способностях – на следующий день оказался на первой полосе Los Angeles Times. В своем монологе, произнесенном тем же вечером, Джей рассказал об открытии ричмондских ученых, которые смогли выяснить, что беременность делает женщин умнее. Однако, продолжал он, забеременев, женщины слишком поздно понимают, какой болван – отец ребенка. Разумеется, в исполнении Джея все это звучало гораздо интереснее, но было очень забавно услышать о наших мамочках-крысах в The Tonight Show, хотя шутка совершенно не отражала наши реальные научные результаты. Мы работали с грызунами и оценивали крысиных мамочек после, а не во время беременности. В ходе экспериментов мы пускали крыс по лабиринтам разной сложности и оценивали их умение ориентироваться, при этом мы не учитывали умственные способности самцов, но эти детали не помешали шуткам на нейробиологические темы.

Трезвая аудитория лучше реагирует на комедийных артистов, а поскольку Майк Лейси хотел, чтобы его Comedy and Magic Club поддерживал профессиональное развитие комиков, он ввел правило – максимум два напитка, в противоположность традиционному – минимум два напитка. Даже если бы он зарабатывал больше денег, позволяя публике напиваться до потери сознания, это не помогло бы комикам получать реальные отзывы и правильно оценивать свой материал.

Итак, хвала Джею Лено за увлеченность в работе и за гибкость. Сохранять эти качества ему помогает увлеченность автомобилями; он остается приземленным комиком и последовательно отслеживает отклики реального мира. Как я уже говорила, известность может опасно исказить реальность и спровоцировать появление мозговых пузырей, но Джей точно рассчитал, как уклониться от такого риска. В следующей части, при рассмотрении способов повышения вероятности будущего успеха, мы обсудим важность обучения на собственных ошибках.

Ценность провальных контингенций

Однажды после долгой смены Дэвид Ринг, хирург Массачусетской больницы, отделение хирургии рук, решил просмотреть истории болезни своих пациентов и пришел в ужас. Согласно карточке, пациентке нужно было провести операцию на левом безымянном пальце, который не двигался при выполнении определенных движений. Когда врач понял, что сделал не ту операцию и по ошибке провел процедуру по открытию запястного канала, он запаниковал. Рассказывая эту историю, он заметил: «Представьте самое плохое событие в вашей жизни и вспомните свои ощущения»[184].

Каждый человек знает, что и четкий план, и отработанная процедура в один прекрасный момент могут пойти не так. Хотя Дэвид Ринг думал, что следует хирургическому протоколу, этот протокол явно был нарушен. И такие ошибочные хирургические операции не столь уж редки. С марта 2009 по июнь 2010 года в США было проведено 137 таких операций. В нашей культуре ошибка ассоциируется с чувством вины и стыда, тем более замечательно выглядит реакция Ринга на свой промах. Он незамедлительно сообщил о произошедшем руководству больницы и пациентке, признав свою вину и предложив ей бесплатное корректировочное лечение. Доктору грозил судебный иск, но окружающие отнеслись к ситуации с пониманием и доброжелательностью.

Неприятно осознавать, что ни интенсивная подготовка, ни знания и квалификация не смогли защитить врача от ошибки, но такие обстоятельства предоставляют нашему мозгу прекрасную возможность обновить ложные ожидания и неэффективные стратегии при изменении жизненных обстоятельств. Дэвид Ринг увидел в случившемся возможность понять ошибку, и вместо того, чтобы замять ситуацию, он вынес ее на передний план. Он тщательно проанализировал тот день, стараясь определить момент принятия ошибочного решения. Этот инцидент особенно удивляет, если учесть, что существует протокол процедуры, который обязательно проводят перед каждой операцией: это своего рода общий сбор, во время которого медсестра подтверждает личность пациента, а врачи еще раз определяют локализацию и тип операции. Как при таком контроле все пошло не так?

Оказывается, в тот день Ринг, можно сказать, попал в «идеальный шторм». У него было много плановых операций, на это напряжение наложилась эмоциональная реакция на боль у другого пациента после операции, проведенной на запястном канале. Ринг рассказывал, что очень беспокоился за эту пациентку. Под конец долгого рабочего дня пациентку, которой сделали неправильную операцию, подготовили в соответствии с протоколом, точно разметили запястье. Но тут в расписании Ринга начались задержки и накладки. Сначала пациентку перевели в другую операционную, и этот «переезд» совпал с пересменкой медперсонала. Во время этой паузы доктора вызвали к больной с сильными болями, и он вспомнил, что после ее осмотра пообещал себе, что следующую подобную операцию проведет идеально и избавит пациента от таких послеоперационных осложнений. Потом была операция на указательном пальце у пациентки, которая говорила только по-испански. Переводчика не было, и перед операцией Ринг вынужден был беседовать с ней на неродном языке, объясняя, к чему надо быть готовой. В это время новая смена медсестер снова начала готовить пациентку с больным безымянным пальцем к операции, не зная, что в первой операционной ее уже подготовили. Во время процедуры сестра по неосторожности смыла сделанные хирургом метки. В результате из-за беспокойства, рассеянности и усталости, объединившихся с не зависящими от хирурга обстоятельствами, он ошибся и прооперировал не тот сустав.

Ринг не замедлил сообщить об ошибке администрации и рассказал пациентке, что произошло, принеся свои извинения. Проявив немалое мужество, врач опубликовал подробности этой истории в журнале New England Journal of Medicine, представив их как материал для исследования. Он хотел заострить внимание на обстоятельствах, чтобы другие хирурги тоже не теряли бдительность. Кроме того, Ринг посчитал, что произошедшее может положить начало дискуссии о дополнительных защитных мерах при проведении хирургических операций, что может снизить вероятность подобных несчастных случаев. Хотя Ринг и боялся обвинений в некомпетентности, коллеги доктора отреагировали неожиданно. Смелость хирурга произвела на них сильное впечатление, они были благодарны за предоставленную возможность проанализировать эту ситуацию[185]. Ринг использовал опыт, чтобы тонко настроить свои действия и подготовиться к будущей сходной ситуации. Честную реакцию на ошибку оценили коллеги, и в 2013 году его назначили заведующим отделением хирургии верхних конечностей Массачусетской больницы.

Я не собираюсь рассматривать врачебные ошибки, поэтому напомню, что результаты исследования по нейровизуализации, проведенного Ридом Монтегю среди врачей, показали, насколько важно концентрироваться в жизни не только на неудачах, но и на успехах. В одном из своих исследований Монтегю с коллегами провели функциональную магнитно-резонансную томографию (фМРТ) головного мозга 35 опытным врачам, предлагая в ходе виртуального общения с пациентами выбрать один из двух способов лечения. Проанализировав снимки, Монтегю, опираясь на правильность реакций, разделил врачей на две группы: высоко- и низкоэффективную. Врачи из группы высокоэффективных специалистов в ходе виртуального обучения продемонстрировали одинаковую активность мозга как в случае принятия верного решения, так и в случае ошибки. А вот доктора из низкоэффективной группы показали активный мозговой отклик после принятия верных решений, но этот отклик был хуже при неудачных решениях, которые в реальном мире привели бы к совсем неадекватному лечению пациента. Снимки мозга показали, что у высокоэффективных врачей наблюдалась повышенная активность в дорсолатеральной и смежной с ней теменной коре в случае принятия неверного решения, тогда как во второй группе повышенная активность в этих областях наблюдалась в ответ на верные решения. Интересно, что при тестировании врачей из низкоэффективной группы у них активировалось так называемое прилежащее ядро – область мозга, ответственная за систему предвкушений и вознаграждений. Получалось, что они предвкушали успех еще до того, как детально изучили ситуацию, и шли по пути, который авторы исследования назвали погоней за удачей[186]. Таким образом, по-видимому, мозг чаще пытается предвидеть успех, чем неудачу, так что требуются немалые усилия, чтобы перетерпеть боль и, сосредоточившись на неудаче, извлечь из нее урок. Такая концентрация крайне важна для настройки мозга на вычисление вероятности.

Исследование Монтегю помогает понять процессы, которые мозг использует для того, чтобы разбираться в окружающем мире. Какие факторы мы отмечаем как важные для получения последующих желаемых результатов, если сталкиваемся с новым опытом? Порой выбор оказывается весьма далек от приземленной реальности. Когда я писала эту главу, в новостях сообщили, что на Гобблерс-Ноб, или Индюшачьей горке, в Панксутони, штат Пенсильвания, собралась группа наблюдателей в смокингах и цилиндрах и стала дожидаться появления сурка, которого с любовью называют панксутонский Фил. Выманив Фила из домика, наблюдатели посадили его на крышу, чтобы понять, видит ли он свою тень. Когда стало очевидно, что сурок своей тени не видит, раздались аплодисменты, ведь такая примета говорит о приходе ранней весны. Подобный способ прогнозирования погоды практикуется в США с 1886 года. Вероятно, это похоже на европейскую традицию празднования 2 февраля. Этот день в календаре равно удален от зимнего солнцестояния и весеннего равноденствия. Определение прогноза погоды важно для планирования займов и предсказания урожая[187]. Но нужно понимать, что никакой сурок не сможет уточнить ваш собственный хорошо обоснованный контингентный расчет!

Пример контингентного расчета при помощи сурка, а также исследование Рида Монтегю напоминают нам, насколько может снизиться активность мозга при неправильном прогнозировании будущего. Даже несмотря на отсутствие достаточных доказательств способности у крупного грызуна предсказывать приход ранней весны, мы приняли эту традицию, а некоторые даже искренне верят в такой прогноз. Но даже если большинство людей скептически относится к предсказаниям сурка, убежденность в существовании предсказывающих положительные результаты факторов воспринимается нами почти как истина, хотя в действительности они не менее ошибочны. Чтобы избежать вторжения будущих панксутонских филов в наши нейронные цепи, ответственные за принятие решений, необходимо применять все нейронные тактики, имеющиеся в нашем арсенале. Для людей, у которых доход не зависит от урожая, прогноз погоды не имеет значения. На этой легкой ноте мы можем немного ослабить нашу охранную систему. Но в большинстве случаев мы никогда не позволяем своим контингентным охранникам расслабиться, особенно при прогнозировании чего-то важного. Например, мы не можем позволить им расслабиться при выборе партнера или политического лидера или определении стратегии в воспитании ребенка! Но ни один из аспектов нашей жизни не может быть абсолютно защищенным от ошибочных или компромиссных контингентных расчетов, независимо от долгосрочности их действия. В следующей части мы обсудим нейрохимическое вещество, которое участвует в прогнозировании с помощью контингентных расчетов.

Капля дофамина

Поскольку мозг, предсказывая результат, отдает предпочтение положительным прогнозам, такое его поведение может привести к неприятностям, и здесь в дело вступает нейрохимическое вещество дофамин, который помогает переживать сложные периоды опыта создания контингенций. Недавно, во многом благодаря таланту Джона Саламона из Университета Коннектикута, выяснилась истинная функция этого вещества[188].

Хотя его студенты на каждом курсе психологии и нейробиологии знакомятся с дофамином как с субстратом нейрохимического вознаграждения, такая ассоциация не совсем точна. Подобно тому, как Уотсон и Крик писали, что открытая ими структура ДНК отличается «новыми чертами, представляющими значительный биологический интерес», утверждалось, что точка зрения, согласно которой дофамин задействован исключительно в системе вознаграждения или удовольствия, не состоятельна[189]. В ранних исследованиях было сделано предположение, что нарушение в системе дофамина мозга и активности в прилежащем ядре прерывало вероятность получения крысой вознаграждения. За прошедшие полвека эта гипотеза усложнилась и обрела основания.

В новом списке функций Саламон с коллегами дополнили функцию дофамина до облегчения мотивации – достаточно расплывчатая перспектива. Считается, что дофамин влияет на оценку вероятности получения желаемого вознаграждающего стимула или результата. Учитывая силу устремлений для получения вознаграждения у моих лабораторных крыс, неудивительно, что мотивация и движение переплелись так тесно. Более того, они происходят от одного слова mover, что означает «двигать». После десятилетий изучения научной литературы Саламон предложил новый профессиональный профиль для дофамина, включающий многие аспекты мотивации, в том числе следующие: активация поведения, приложение усилий, направленных на достижение цели, гибкое поведение и мониторинг расхода энергии. Дофамин, по-видимому, больше связан с предвкушением награды, чем с действительным опытом ее получения. Разумеется, никакое химическое вещество не работает самостоятельно, и многие нейрохимические вещества влияют на наши повседневные реакции. Дофамин взаимодействует с другими химическими веществами, к примеру с «тормозным» нейромедиатором ГАМК (гамма-аминомасляная кислота) в мезолимбической области мозга[190]. Также в этой области были выявлены так называемые «гедонистические горячие точки», действующие независимо от дофамина и задействующие рецепторы, реагирующие на опиаты и марихуану[191]. Но тем не менее дофамин – это действительно претендент на лидерство в том, что касается наших больших выигрышей. Здоровая дофаминовая система позволяет нам напряженно работать, прилагая дополнительные усилия, чтобы мы достигли целей, а поврежденная система побуждает нас срывать низко висящие плоды и выбирать легкий путь, даже если результат будет менее желанным. Если коротко: здоровая дофаминовая система воодушевляет наши поведенческие реакции, а это позволяет нам выдерживать напряженную работу, гибко реагируя на изменение обстоятельств, для достижения поставленных целей. Это невероятно важно! В длинном списке веществ, необходимых для выживания и благополучия человека, дофамин занимает одно из самых важных мест. Деньги не растут на деревьях, и многим из нас они не достаются на блюдечке, но именно дофамин уменьшает психологическую дистанцию между нашим нынешним состоянием и вознаграждением, которое мы хотим получить в будущем[192].

Таким образом, дофамин можно назвать своеобразным нейрохимическим мостом, ведущим к нашим мечтам и желаниям, или по крайней мере к ближайшим целям. Без него мы вполне удовлетворяемся существующим положением дел. Возьмем, к примеру, двух студентов, которые хотят работать в медицине. Благодаря капле дофамина один студент решит продолжить обучение и получит высшее медицинское образование, а второй предпочтет стать фельдшером скорой помощи, что избавит его от долгих лет дополнительной учебы. Обе профессии важны и уважаемы, но предшествующие их получению подготовительные усилия совершенно различны. Помимо вдохновляющего воздействия на наши реакции, дофамин, по-видимому, поддерживает контингентно-вычислительные области нашего мозга в активном состоянии для опознавания самых желаемых альтернатив реакции-результата.

Колин Де Янг, нейробиолог из Университета Миннесоты, предположил, что именно дофамин становится движителем любых исследований. Этот фундаментальный ингредиент построения поведенческих репертуаров ведет к эффективным способам приобретения опытного капитала для проведения оптимальных контингентных расчетов на протяжении всей нашей жизни[193]. Эта система, вероятно, рано начинает участвовать в развитии ребенка, о чем свидетельствует пристрастие малыша тянуть все в рот, хватать все, что попадется на глаза, и экспериментировать с различными звуковыми и двигательными стратегиями. Мозг должен получить опыт подобных действий, чтобы определять будущие контингенции реакции-результата. Собаки лижутся слюняво, экран камина горячий, мама смеется, когда слышит потешные звуки, если быстро идти, можно упасть и будет бо-бо… – все это начальные ингредиенты самых сложных поведенческих рецептов, и ими изначально движет дофаминовая разведка.

Питер (Пит) Пидкое, профессор-физиотерапевт из Университета Содружества Виргинии, недавно представил замечательное устройство для улучшения исследовательских навыков детей с ограниченными возможностями передвижения, связанными с нервно-мышечными расстройствами, такими как церебральный паралич. Если наш мозг успешно функционирует при сокращении психологического расстояния между нами и предполагаемой целью (для малыша это обычно означает коснуться чего-либо, находящегося в поле зрения), только представьте, насколько подрывает веру в свои силы НЕВОЗМОЖНОСТЬ сократить это психологическое расстояние самостоятельно и совершить очередное открытие. Родители носят детей на руках, показывая им вещи, которые, по их мнению, могут быть интересны, но это слабая замена недостатку самостоятельного инициирования процесса изучения окружающей обстановки. Пит объединил свои технические навыки и знания в области физиотерапии и создал Self-Initiated Prone Progressive Crawler (SIPPC) – роботизированное устройство, которое, по сути, представляет собой модифицированный скейтборд. Ребенок фиксируется на нем и получает возможность передвигаться и изучать окружающую обстановку. С этим устройством малыш выработает здоровые паттерны мозговой активности, необходимые для заложения основ наиболее важных нейронных цепей. Кроме того, такой опыт помогает ребенку ощутить себя личностью, а также дает возможность отчасти контролировать свои движения, что позволяет малышу контролировать некоторые аспекты взаимодействия с окружающей обстановкой. Таким образом, этот робот-ползунок помогает строить систему тело – мозг, как у здоровых сверстников[194].

Самоинициированное исследование необходимо не только для создания опытного капитала в период раннего развития, оно также важно на протяжении всей жизни, особенно когда нервно-мышечная система человека поражена из-за инсульта. Джон Кракауэр, нейробиолог из Университета Джонса Хопкинса, занимается проблемой недостатка самопознания у больных в процессе реабилитации. После инсульта, в случае долгого паралича, многие пациенты испытывают проблемы с бесконечным повторением реабилитационных движений, которые не дают быстрого и явного результата и не приводят к скорому восстановлению функций. Более того, в силу страховых ограничений, физические нагрузки в такой лечебной гимнастике столь незначительны, что вероятность добиться эффекта ничтожна. Если воздействие дофамина действительно важно для нейронного роста – главной составляющей процесса реабилитации, то простого повторения примитивных движений явно недостаточно, чтобы снова включить мозговой рост, необходимый для восстановления.

Разочарованный результатами традиционной восстановительной терапии для пациентов, перенесших инсульт, Кракауэр собрал необычную исследовательскую команду, чтобы определить недостатки лечебного курса. В штат Лаборатории мозга, обучения, анимации и движения он принял артистов, аниматоров, инженеров и программистов. План Кракауэра заключался в том, чтобы сделать процесс реабилитации увлекательным, для чего он с помощью капли дофамина собирался добавить мотивацию и вознаграждение! Он хотел разбудить в своих пациентах то детское любопытство, которое в раннем детстве двигало развитием их мозга.

Команда Кракауэра разработала высококачественную компьютерную реабилитационную игру, в которой главным героем стал дельфин по кличке Разбойник. Пациенты учились контролировать джойстик, чтобы управлять движениями Разбойника в воде – искать пищу, находить друзей и уворачиваться от случайных акул. Двигая джойстиком, больной в виртуальном мире погружался в анимационный мир, образуя моторную связь с воспринимаемой окружающей средой. Кроме того, пациент должен был быстро принимать решения, что способствовало строительству и укреплению нейронных цепей. Чтобы повысить шансы на успешную реабилитацию, Кракауэр давал больным щедрую порцию интерактивного общения с Разбойником не менее двух часов в день[195].

Добились ли Разбойник и команда из Университета Джонса Хопкинса успеха? Пока говорить об этом рано, поскольку данные еще анализируются. И все же я снимаю шляпу перед этой командой за нестандартный подход в попытке заправить мозг горючим, которое поможет больному вновь обрести эмпирический капитал и оптимизировать контингентные цепи.

Пересекая линию контингенций с Секретариатом

Недалеко от колледжа Рэндольфа-Мейкона в Досуэлле, Виргиния, где я проработала 28 лет (до того, как перейти в Университет Ричмонда), находится красивая ферма Медоу. Сегодня это место проведения Государственной ярмарки Виргинии, а в начале 70-х годов прошлого века ферма прославилась благодаря двум ее обитателям – Секретариату, лошади, взявшей приз «Тройной короны», и его не менее замечательной хозяйке Хелен (Пенни) Ченери. В 1973 году фотографии этого дуэта украсили обложки журналов Newsweek, Time и Sports Illustrated. Пример Пенни и Секретариата демонстрирует тот уровень достижений, которого можно добиться, если объединиться в команду, в данном случае эта команда состоит из человека и лошади.

Пенни Ченери всегда увлекалась лошадьми, эту страсть она унаследовала от отца, Криса Ченери. Она жила в Колорадо с мужем и четырьмя детьми, когда ей позвонили и сообщили о смерти матери. Тогда Пенни решила, что отцу нужна помощь на ферме в Виргинии, где он разводил скаковых лошадей. Он отремонтировал старое поместье в Медоу и на протяжении десятилетий изучал секреты разведения и подготовки чистокровных верховых лошадей, но с возрастом ему стало тяжело одному справляться с огромным хозяйством. Брат и сестра Пенни предлагали продать ферму, но Пенни нашла более удачную альтернативу. Она увидела возможность сохранить дело отца, а может, даже реализовать давнюю, но так и не сбывшуюся мечту Криса Ченери – завоевать приз на скачках в Кентукки.

Пенни занялась семейным бизнесом в Медоу и начала наращивать опытный капитал, чтобы ориентироваться в сложных решениях, повышающих вероятность победы в дерби и даже завоевания титула победителя «Тройной короны». Пенни с головой погрузилась в чтение специальной литературы, чутко прислушиваясь к специалистам, многие из которых были давними и верными друзьями ее отца. Будучи женщиной, она, разумеется, была чужаком в кругу владельцев скаковых лошадей. Но степень МВА, которую она к этому времени получила в Колумбийском университете, профессиональные знания в скачках и всеобъемлющая страсть к лошадям позволили Пенни за сравнительно короткое время приобрести необходимую деловую хватку. В отличие от Джея Лено, который мог годами оттачивать свое мастерство, Пенни должна была взять с места в карьер (как ее скакуны), чтобы сохранить успешное дело, созданное отцом. К счастью для Пенни, наставники давали ей возможность самой принимать решения, а не настаивали на следовании своим советам. Такая самостоятельность стала, вероятно, решающим фактором при расчете вероятностей и ускорила ее становление как уважаемого игрока на поле, где доминируют мужчины. По словам Кейт Ченери Твиди, дочери Пенни, эта новая роль чрезвычайно вдохновила мать, и она взялась за нее с огромным энтузиазмом и страстью. Возможно, именно дофамин подпитывал эту новую вдохновляющую, основанную на опыте роль, прокладывая дорогу обучению и успешным результатам[196].

Хотя войти в семейный бизнес и поддерживать его успешность не всегда легко (что будет обсуждаться в главе 9), Пенни выбрала правильную стратегию – прислушиваться к мнению самых информированных и уважаемых специалистов и учиться у них, что в конце концов и окупилось. Она не просто сохранила бизнес отца: всего за три года она сделала его успешным, что превзошло все ожидания – ее лошадь стала победителем «Тройной короны». Это достижение легло в основу фильма, снятого в 2010 году на студии Disney с Дайан Лэдд в роли Пенни. А в 2013 году Пенни получила Почетную степень колледжа Рэндольфа-Мейкона за быстрое развитие бизнеса. Мне посчастливилось присутствовать при этом знаменательном событии. Услышав рассказ Пенни об опыте, полученном в Медоу, я спросила, не боялась ли она вступать в этот чисто мужской клуб скачек. Усмехнувшись, она, не поведя бровью, ответила: «Нет, нисколько, пусть у них были связи и круговая порука, но у меня была эта чертова лошадь!»

В конюшнях Пенни было много лошадей, но успех ее дела зависел от выбора самой резвой из них, на которую и стоило делать ставку. Благодаря сочетанию недавно полученного опыта и советов тренера Люсьена Лорена Пенни приобрела ценное умение уже в жеребятах видеть будущих победителей. Как и людям, лошадям необходима тренировка и соответствующая обратная связь, только тогда они смогут показать отличные результаты на скаковой дорожке, и чем раньше начнется такая подготовка, тем выше шанс к скачкам подвести лошадь в лучшей форме. Прислушиваясь к советам тренера и применяя недавно приобретенный эмпирический и когнитивный капитал, Пенни сделала ставку на двух лошадей – их звали Рива Ридж и Секретариат. До того как Секретариат потрясающе дебютировал, Рива Ридж стала первой лошадью из конюшен Медоу, которая выиграла Кентуккийское дерби. И хотя отец Пенни не дожил до того момента, когда Секретариат взял приз «Тройной короны», лошадь Рива Ридж победила в 1972 году, еще при его жизни. Тогда Крис уже не мог говорить, но о том, что он оценил долгожданную новость, сказали слезы, покатившиеся по его щекам. Всего год спустя Секретариат выиграл Кентуккийское дерби, Бельмонт Стейкс и Прикнесс Стейкс – заветную «Тройную корону»![197]

Хотя, возможно, у многих появится соблазн приписать это везению, но успех чаще всего становится продуктом хорошо подготовленного и тонко настроенного контингентного созидания. Но даже если достижение заработано посредством надлежащего эмпирического обучения, успех может исказить хорошо подготовленные и с трудом наработанные нейронные цепи. После тяжелой работы по подготовке Пенни проницательно заметила: «Хорошая лошадь порождает амбиции и подрывает уроки, полученные в результате упорной работы». Идеи и выводы Пенни от уроков, полученных при подготовке лошади, были своевременны, и в тренировках Секретариата ее команду вывела на верный путь необходимая повторная калибровка. В этой области не было места для излишней уверенности – каждая лошадь давала новый опыт. Рива Ридж – болезненный, нервный молодой конь, который, казалось, во время скачек в страхе убегал от табуна. Секретариат же был сильным жеребцом и стал настоящим лидером табуна. Разница между этими двумя лошадьми напоминает о том, как важно учитывать уникальные особенности и индивидуальные черты каждого кандидата.

Как ученый я не склонна верить в магию или мистику, но я допускаю, что способ, каким Пенни приобрела свой качественный эмпирический капитал, к которому добавились физическая активность и способность к обучению Секретариата, можно назвать волшебством. Однако, в отличие от магии, достижения Секретариата и Пенни были результатом хорошей подготовки.

К сожалению, вскоре после того, как Пенни просмотрела рукопись этой книги, она скончалась, прожив активную и сложную жизнь. Сорок лет спустя после потрясающей победы Секретариата я брала у нее интервью, и Пенни рассказала, каким удивительным способом тренирует свой мозг и укрепляет здоровье. В тот год ей исполнялось 94 года, и свой день рождения она собиралась отметить, играя в покер на РЕАЛЬНЫЕ деньги. Еженедельная игра была одним из тех увлечений Пенни, которые поддерживали активность ее нейронных цепей. Кроме того, она занималась йогой, делала зарядку и массаж, интересовалась искусством и новостями. Ее недельный распорядок казался идеальной моделью для сохранения здравого рассудка. Когда я гостила в имении Пенни, то старалась придерживаться ее активного образа жизни и видела постоянную ментальную дисциплинированность пожилой женщины. Тогда мы много говорили о победах ее лошадей. Она с удовольствием отвечала на вопросы и расстраивалась, если они были непонятны или отклонялись от темы беседы. Меня потрясло, что в свои годы она могла так быстро и полноценно поддерживать разговор. Именно тогда я поняла, как почти полвека назад стратегии Пенни позволили ей не только предугадать победителей, но и самой добиться успеха в этой требующей огромного напряжения области.

Давайте заключим контингентную сделку… со статистикой

Даже самые опытные люди, владеющие наиболее эффективными стратегиями создания когнитивного капитала, необходимого для принятия наиболее осознанных решений, доходят до предела в некоторых сценариях реакции-результата. Рассмотрим на первый взгляд простую классическую телеигру «Давайте заключим сделку», которую изначально вел Монти Холл. В этом шоу участники заключали «сделки», обменивая известные призы на неизвестные, некоторые из них были действительно стоящими – например поездка на острова, а другие, так называемые зонки, совершенно бесполезны, к примеру живая коза или сломанная стиральная машина. В 1990 году Мэрилин Савант, колумнистка еженедельного журнала Parade, которая освещала сложные интеллектуальные вопросы и дилеммы, описала вероятностный вызов, используя гипотетическую проблему, встающую перед участниками шоу «Давайте заключим сделку»[198]. Как отмечала Савант, нет никаких подсказок относительно того, за какой дверью с наибольшей вероятностью скрывается приз. Итак, участник выбирает любую дверь, скажем дверь № 1. Затем ему показывают, что находится за одной из оставшихся дверей, – и это всегда бесполезный приз (скажем, коза). В этот момент участнику предлагают изменить изначально принятое решение. Получив новую информацию, он должен принять окончательное решение – оставить первоначальный выбор (дверь № 1) или выбрать дверь № 3. Что бы выбрали вы? Большинство людей знают, что шансы на получение приза 50/50, поскольку он находится за одной из двух дверей. Таким образом, не имеет значения, останетесь ли вы при своем первоначальном выборе или измените решение и переключитесь на новую дверь. В этом случае принять решение не поможет ни когнитивный капитал, приобретенный на других игровых шоу, ни открывание дверей в других жизненных сценариях. Эта проблема известна как «парадокс Монти Холла», помочь с ее решением может… статистика или курс анализа решений.

Решение «парадокса Монти Холла» предложил когнитивист Гарри Клейн. Подсказка – это когнитивная гибкость человека, позволяющая забыть о варианте 50 на 50. Да, такая когнитивная гибкость требует участия дофамина. Оказывается, что шансы на получение приза повышаются, если переключиться на последнюю закрытую дверь. Если вы почесываете затылок, сомневаясь в решении, подумайте над следующим рассуждением. Предположим, что приз находится за дверью № 1 и вы уже выбрали дверь № 1; если вы меняете выбор, то лишаетесь приза. Но, минуточку, это ведь только один сценарий. Для второго возможного результата давайте перенесем приз за дверь № 2. Помните, что вы выбрали дверь № 1. После того как вам показали шутливый приз за дверью № 3, вы переключаетесь на дверь № 2, и – бац! – вы получаете приз! Следите за ходом моих рассуждений, поскольку у нас есть еще одно условие для проверки вашего выбора двери № 1. Если приз находится за дверью № 3, и вам уже показали ненужный приз за дверью № 2, и вы переходите к двери № 3, то вы получаете приз. А теперь обратимся к математике. Если вы выбрали дверь № 1 и не изменили свой выбор, вы выиграете в 33 % случаев, но если вы изменили решение, то шансы получить приз увеличатся до 66 %. Можно провести другую аналогию: ведущий предлагает вам открыть дверь, которую выбрали вы, или две другие (поскольку одна открыта, вы можете выбрать другую); и если так, то вы, скорее всего, предпочтете опцию с двумя дверями, а не одной. В результате это все равно даст проигрыш в 33 % случаев, даже если вы учтете эту информацию. Но если у вас есть возможность стать серийным игроком, вы действительно можете увеличить свой шанс получить желанный приз, используя способ переключения.

Это совершенно иной тип когнитивного капитала, который противоречит здравому смыслу и требует, чтобы мы задействовали исполнительные области принятия решений, такие как передняя поясная кора. Таким образом, мы сможем преодолеть свою веру в то, что, если ненужный приз открыт, шансы на выигрыш главного составляют 50/50. В этом случае при появлении новых стратегий умение отказаться от первоначальных установок позволяет нам точно настроить свою способность принимать решения[199]. Как и крысам в моей лаборатории, которым приходится бороться с ошибками предсказания, если лакомство спрятано в новом месте, нам необходимо использовать каждую возможную стратегию, чтобы обновлять свою способность делать более точные предсказания и избегать досадных погрешностей в прогнозе. Клейн утверждает, что для принятия лучших решений недостаточно просто накапливать опыт, иногда следует проводить своего рода уборку и применять, как он ее называет, тактику змеиной кожи, то есть избавляться от устаревшего опыта, по необходимости обновляя свои наблюдения.

В 2008 году бейсбольный аналитик Нейт Сильвер с помощью своих остро отточенных навыков рассмотрел ситуацию на политической арене и удивил всех точным предсказанием результата президентских выборов. Сильвер пошел дальше простой методики выборочного опроса граждан на избирательных участках и учел все переменные, такие как возраст избирателей, мировоззрение и недавние события, повлиявшие на их мнение. Он сопоставил эту значимую информацию с лучшим опытом опроса населения и сделал точный прогноз. Такие предсказания выходят за пределы наших интуитивных возможностей; в подобных случаях нам приходится не соглашаться с собственными предчувствиями и убеждениями и обращаться к сложным методикам. Таким образом, помимо того что в течение жизни мы приобретаем существенный опыт настройки наших знаний и навыков, статистика порой выводит нашу способность принимать решения на сверхвысокий уровень. Сегодня Нейт Сильвер работает главным редактором веб-сайта FiveThirtyEight.com, принадлежащего коммерческой телесети ESPN, и вносит важный вклад в обогащение сферы политического анализа, который сопровождает каждые президентские выборы. Разумеется, требуется соответствующий опыт, чтобы знать, когда именно применять такой статистический анализ и понимать, стоит ли ему доверять. Однако в умелых руках аналитика статистика может поднять основанное на опыте принятие решений на новый уровень[200].

Энн Милграм, бывший окружной прокурор штата Нью-Джерси, увидела необходимость в более системном анализе решений в уголовном правосудии. Слишком большие средства тратились на заключение в тюрьму многих правонарушителей, а уровень повторных преступлений продолжал оставаться высоким. Ее план был как будто взят из популярного фильма «Человек, который изменил все». В этой кинокартине, снятой по книге Майкла Льюиса, рассказывалось о знатоке бейсбольной статистики Билле Бине, который перестал опираться на интуицию и обратился к статистическим данным, чтобы с их помощью предсказать шансы на успех Оклендской бейсбольной команды[201]. Милграм поставила перед собой цель привнести аналогичную стратегию в сферу уголовного правосудия, чтобы судьи могли делать наиболее точные прогнозы и при принятии решений полагались не только на собственный опыт, но и на логический анализ. Результаты впечатляли. Используя массивы данных, команда Милграм создала инструмент оценки риска, который помогает судье решить, совершит ли конкретный подсудимый новое преступление, и если да, то какова вероятность того, что это будет тяжкое преступление. Соответственно, снизились расходы на заключение под стражу преступников, осужденных за не столь тяжкие преступления, а к злостным нарушителям закона стали приглядываться пристальнее, выделяя на борьбу с ними больше ресурсов. Исследование Энн Милграм подтвердило, что без использования статистики и методов логического анализа эмпирический и когнитивный капитал, который судьи приносили с собой в зал суда, даже при благих намерениях, не мог повысить безопасность жителей Нью-Джерси. И это неудивительно; видимо, когда решения влияют на жизнь других людей, труднее опираться на собственный опыт. В этих случаях статистика и анализ решений служат своего рода контингентной подпоркой, которая помогает выдавать самые обоснованные и эффективные реакции. Если коротко: когда ставки касаются не только нас, необходимые аналитические стратегии могут раздвинуть границы нашей способности принимать решения.

Зеленые контингенции

Если вы с трудом продираетесь сквозь строчки о сложной работе по приобретению необходимого эмпирического капитала и методическому анализу решений для настройки контингентных калькуляторов, возможно, у вас возникнет желание закрыть эту книгу и пойти прогуляться. Что ж, правильно, сходите в парк или пройдитесь по улице, где растут деревья; а если такой возможности нет, подойдите к ближайшему растению дома или в офисе. В противоположность активным стратегиям настройки наших контингентных калькуляторов, рекомендуемым в этой главе, время, проведенное на природе, по-видимому, представляет собой эффективное средство наращивания контингентной «мускулатуры».

Я заинтересовалась тем, как природная среда влияет на поведение лабораторных крыс, еще несколько лет назад, когда я вместе со студентами разработала вариант классического исследования обогащенной окружающей среды, проведенного в 1960-х годах. В типичном исследовании обогащенной окружающей среды крысы, помещенные в обстановку с различными игрушками, к примеру «беличьими колесами» и другими стимулами, развивали более богатые нейронные связи, чем крысы, попавшие в бедные условия. Таким образом, казалось, что обогащенная среда активирует нейронную активность. Десятилетия спустя ученые все еще изучают влияние обогащенной окружающей среды, а данные продолжают подкреплять проникающее влияние сложной среды. Например, недавнее исследование показало, что потомство молодых крыс, которые во время беременности пребывали в обогащенной среде (но были переведены в более скучные стандартные клетки после рождения потомства), демонстрировало повышенную нейронную сложность – даже после мозговой травмы, нанесенной в раннем возрасте[202]. Таким образом, дородовое влияние обогащенной среды изменяло поведение и мозг потомства от рождения и до взросления – серьезное вмешательство!

Хотя меня всегда интересовало то, какое воздействие оказывает обогащенная среда и какие последствия она несет, мы со студентами заметили, что в большинстве исследований этой сферы подопытным животным предлагали искусственные стимулы. Искусственная среда определенно показывала интересные результаты, но лучший ли это вид обогащенной среды? Может ли среда, обогащенная естественными стимулами – полым стволом вместо пластикового для гнезда, с веткой вместо капроновой лесенки для лазания, с куском обычного камня, – быть более эффективной? Как видно на рис. 9, мы назвали крыс, обитавших в естественной и искусственной средах, «деревенскими» и, соответственно, «городскими». В третьей группе было такое же количество животных, но среда была без обогащения, бедной до примитивности. Мэрион Даймонд, нейроанатом из Университета Беркли, который специализируется на оригинальной «обогащенной среде», и ее коллеги провели аналогичное исследование, в котором одну группу крыс размещали в вольере с элементами естественной природной среды. Исследование мозга крыс, обитавших в естественной среде, показало, что мозг у них развит лучше, но официально эти данные не были опубликованы[203]. Так что эта естественная территория стала также новой территорией для поведенческих нейроисследований.

Помимо использования традиционных обучающих и эмоциональных задач в рамках этой новой области, мы собирались наблюдать за животными ночью, когда они были особенно активны. В течение часа мы записывали происходящее в клетке, чтобы потом сравнить поведенческие реакции в каждой группе: занимаются ли животные грумингом, взаимодействуют со средой, отдыхают и т. д. Чем-то это напоминает социальную рекламу с лозунгом: «Уже полночь, а вы знаете, где ваши дети?» Мы знали точно, где находились наши крысы, но нам было интересно узнать, чем они занимаются в ночное время. Более подходящим будет другой вариант: «Уже полночь, а вы знаете, чем сейчас занимаются ваши дети?» Мы проанализировали спонтанное поведение, и результаты нас удивили. Прошло несколько недель после распределения животных по разным условиям обитания, и мы ожидали, что крысы, оказавшись в обедненных условиях, будут проводить больше времени, взаимодействуя друг с другом. Нас также интересовали любые отклонения во взаимодействии с предметами в естественной и искусственной средах, но мы не были уверены в прогнозе. Что лучше стимулирует мозг – жизнь в деревенской или городской среде?

Рис. 9. Деревенские и городские крысы. В моей лаборатории мы исследуем воздействия разных типов обогащенной среды. Крыса слева находится в среде, обогащенной естественными материалами – землей, ветками, отрезком полого ствола, в котором животное может прятаться. На правом фото грызуны помещены в среду, где все изготовлено из искусственных материалов – поилка из пластиковой бутылки, пластмассовая норка и даже подстилка из пластиковой стружки. Хотя «деревенские» и «городские» крысы демонстрировали равные способности к обучению, крысы, помещенные в естественную среду, проявляли большую эмоциональную устойчивость © Lambert Neuroscience Laboratory, University of Richmond

Оказалось, что животные, находясь в окружении естественных материалов, проявляли больше активности. Они взаимодействовали с бо́льшим количеством предметов, чем животные в искусственно обогащенной среде, и, что удивительно, даже друг с другом общались лучше, чем животные из обедненной и искусственно обогащенной среды. Такое улучшенное взаимодействие, возможно усиливавшее стимуляцию животных, повышало спонтанное контингентное обучение и увеличивало количество связанных с этим преимуществ. Завершив оценку дополнительных данных, мы выяснили, что когнитивные умения обогащенных групп похожи, но животные, обитавшие в среде, обогащенной естественными материалами, демонстрировали повышенную эмоциональную смелость. Например, в задании на предупреждение угрозы в «деревенской группе» миндалина, организующая страх, активировалась слабее[204]. В аналогичном исследовании животные из естественно обогащенной среды не только демонстрировали смелую реакцию, ныряя в водный резервуар, но и показывали более здоровые профили гормонов стресса[205]. Этих доказательств достаточно, чтобы понять – пора перебираться в деревню!

Таким образом, если вы лабораторная крыса, то сможете показать более здоровые эмоциональные реакции, если окажетесь на лужайке среди камешков и веточек. Однако не исключено, что такая атмосфера никак не повлияет на сдачу теста или когнитивные способности. А если говорить не о крысах? Может ли природа предложить какие-либо когнитивные или эмоциональные преимущества человеку? Дэвид Стрейер, нейропсихолог из Университета Юты, и его команда выдвинули теорию восстановления внимания, которая предполагает, что пребывание на природе перенастраивает префронтальную кору, отвечающую за внимание. Эксперимент показал, что участники, проведя всего четыре дня на природе, на 50 % улучшили результаты тестов на креативное мышление и решение задач. Хотя механизмы таких улучшений нуждаются в уточнении и исследовании, авторы предположили, что повседневная жизнь человека, заполненная социальными сетями и бесчисленными отвлекающими моментами, мешает префронтальной коре эффективно концентрироваться на отдельных проблемах. Можно предположить, что пребывание на природе помогает человеку восстановить нейронную активность, что, вероятно, приводит к более спокойному и сфокусированному самоанализу – важной составляющей точного контингентного построения.

Если на мою просьбу придумать слово, связанное со словами «дверь», «разгадка», «вода», вам ничего не приходит на ум, то хватайте рюкзак и отправляйтесь на природу. Если же вы подобрали слово «ключ», то ваша нейронная активность на хорошем уровне – вы на верном пути[206]. Несколько лет назад мы с коллегой Масси Барди провели курс по сравнительному поведению животных. Тогда мы посетили заповедник приматов Дюмонда в Майами, Флорида, и предложили нашим студентам провести 30 минут в прекрасном тропическом лесу, после чего взяли у них образец слюны, чтобы определить уровень гормона стресса – кортизола. Мы сравнили полученные образцы со взятыми ранее в лагере, где, как вы понимаете, не было ни красивых видов, ни завораживающих звуков дикой природы. Анализ показал, что даже после тридцатиминутного пребывания в лесу уровень кортизола снизился на 20 %. Как жаль, что нельзя расфасовать природу по бутылочкам и отпускать ее столь эффективными тридцатиминутными дозами!

Резкая смена контингенций

По мере настройки контингентных калькуляторов мозг приспосабливается и начинает все больше гармонировать с окружающим миром. Такой заряженный мозг хорошо служит человеку и обеспечивает своевременную обработку аутентичной информации. Но осмотрительность не помешает. При изменении контингентного контекста развивающийся мозг может получить парализующий удар. Если мы вернемся к контингентно обученным крысам, которые отыскивали фруктовые колечки, извлекая пользу из опыта получения вознаграждения за приложенные усилия и укрепляя контингентные цепи, то узнаем, что в ходе одного исследования обнаружился небольшой сбой.

В лаборатории мы изучали использование крысами различных способов преодоления трудностей. Оказывается, крысы, как пассивные, так и активные (или гибкие), обычно профилируют свои реакции на угрожающие ситуации. Их реакции можно воспринимать как характеристики темперамента, и, возможно, те же характеристики можно экстраполировать на людей: одни постоянно «тормозят», оказавшись в опасной ситуации (пассивный тип), другие начинают бороться (активный тип), у третьих реакции меняются вместе с ситуацией (гибкий тип).

Возможно, вы тут же подумали, что гибкий тип задействует в обработке информации больше нейронных цепей для контингентного прогноза, связанного с различным реагированием, до того как сгенерировать поведенческий отклик. Догадываюсь, что вам хотелось бы знать, как можно определить способы преодоления крысами возникших трудностей. Естественно, я не могу полагаться на крысиную самоотчетность. Впервые идея такого эксперимента родилась в Голландии, правда, там эксперимент проводили со свиньями[207]. Когда исследователи укладывали поросят на спинки, была заметна разница в прилагаемых ими усилиях к освобождению, и подобный уровень реактивности сохранялся и в дальнейшем. Мы приспособили эти «спинные тесты» для крыс, добавив третий способ преодоления трудностей к пассивным и активным реакциям. Два раза в неделю мы подвергали крыс этому испытанию и заметили, что реакция некоторых из них менялась, переходя от активной фазы к пассивной и наоборот. Таких грызунов мы отнесли к гибкому типу, представители которого в многочисленных экспериментах демонстрировали пластичность реакций. Одной из таких гибких реакций стала адаптивность животных к опасности упасть в воду. Когда крысы впервые оказывались в воде, они начинали изо всех сил грести лапками, пытаясь найти выход на сушу, но в какой-то момент переставали паниковать и начинали беречь силы, просто удерживаясь на поверхности воды. Некоторые исследователи интерпретировали такую реакцию как «обусловленное отчаяние» и признак того, что грызун сдался, возможно, даже как симптом депрессии, но я воспринимаю такое поведение иначе. Как только крыса понимает, что выхода нет, она старается сберечь энергию и просто держится на поверхности. Если на протяжении трех дней проводить с крысами такой водный эксперимент, то можно увидеть интересную реакцию. Грызуны из активной и пассивной групп в течение трех дней постепенно меняли время спокойного плавания, при этом животные из гибкой группы скачкообразно увеличивали этот период уже на второй день. Похоже, они раньше собратьев понимали, что выхода нет и не стоит зря тратить силы. Гибкие переключали свои реакции, чтобы соответствовать ситуации. Контингентная настройка в режиме реального времени – любопытная область.

Итак, мы с интересом проводим эксперименты по овладению крысами различными стратегиями преодоления трудностей: от поиска лакомства (пятинедельное обучение с вознаграждением за приложенные усилия) до водного эксперимента. Я выдвинула гипотезу, что контингентное обучение может служить своего рода «поведенческой терапией» для крыс из активной и пассивной групп, приближая их способность справляться с трудностями к способностям грызунов из гибкой группы. Но этого не произошло, контингентное обучение лишь усилило способность гибких справляться с трудностями, побуждая их раньше переходить в режим спокойного плавания. Это интересное открытие, но его значение стало понятно только сегодня. Мы получили супернастроенных крыс. Если животные из гибкой группы уже были настроены на контингентное строительство, то, немного подучив их, мы повысили способность зверьков правильно воспринимать ситуацию и быстро адаптироваться к изменившейся обстановке. Тогда мы решили, что этот эффект распространится и на менее эффективные группы и позволит им догнать лидеров. Но каково же было наше удивление, когда мы провели эксперимент с неконтингентной, или с группой крыс-рантье, получавшей лакомство без каких-либо усилий. Грызуны из этой группы, которые, как мы считали, относились к гибкому типу, не смогли адаптироваться к стрессовой ситуации в течение всего водного эксперимента. Они вообще не справились с задачей! Остальные группы тоже реагировали хуже, но все же самая разительная перемена произошла с животными, относящимися к гибкому типу. И вновь в ретроспективе это имеет смысл. Если животные, обладающие гибкими контингенциями, могут считывать окружающую обстановку и генерировать правильные связи между своими реакциями и результатами, то в случае неожиданного провала привычной стратегии для этих животных, находившихся в положении рантье, эффект будет более сильным[208].

Если бы мне пришлось разделить людей по их способности принимать решения на категории, то я бы многих отнесла к гибкой категории, чувствительной к контингенциям. Я уже говорила, что одним из факторов увеличения случаев депрессии в нашем высокотехнологичном и ориентированном на оказание услуг обществе становится устранение контингентного обучения из повседневной жизни. Вместо того чтобы заниматься тем, что делали наши предки, – готовкой, уборкой, строительством, работой в саду, – делами, требующими постоянных контингентных расчетов, мы нажимаем на кнопки, облегчая себе жизнь и ускоряя получение ресурсов. Боюсь, что многие из нас все больше склоняются к тому, чтобы оказаться в неконтингентной группе рантье с низкой способностью эффективно адаптироваться к изменениям окружающей обстановки. Независимо от того, сокращаем ли мы количество собственных действий по созданию контингенций внезапно или постепенно, наше чувство контроля и эффективности также снижается, приводя к эмоциональным и когнитивным проблемам, а в худших случаях – к психическим заболеваниям, таким как депрессия. Последствия пребывания гибких крыс в положении рантье действительно очень информативны для определения психического здоровья человека.

Способность к контингентным вычислениям непостоянна. Она может настраиваться с помощью самых разнообразных методов, которые облегчают доступность аутентичного отклика. Это может быть и разная работа руками (вспомните Джея Лено и его автомобили), и уточнение данных в процессе принятия решений с помощью статистики, и укрепление собственных нейронных цепей посредством обычной прогулки на свежем воздухе.

Бо́льшую часть жизни мы сами отвечаем за собственные возможности контингентного строительства для самоэффективности и самоорганизации. Однако в раннем детстве набор шаблонов контингентного строительства формируют прежде всего родители или те, кто ухаживает за ребенком. Важное влияние родительских реакций на нейронные сети создания контингенций станет темой следующей главы.

7

Воспитание детей

Пора рассчитать заново жизненные контингенции

В лаборатории я видела множество крыс-мамаш, которые отлично и, казалось, без каких-либо усилий заботились о своем потомстве. Когда я забеременела сама, то по мере приближения родов я проникалась все большим уважением к родительским реакциям этих грызунов. Я записалась на курсы для будущих родителей в местной больнице, и очень скоро на моем прикроватном столике появилась целая стопка книг для родителей, включая популярную брошюру «Чего ждать, когда ждешь ребенка» (What to Expect When You’re Expecting). После прочтения этих книг мое и без того высокое мнение о крысах-мамочках, которые, видимо, точно знали, что и как надо делать, только укрепилось. Крысы, в отличие от меня, у которой был прекрасный муж, готовый помогать с родительскими обязанностями, больница с первоклассным оборудованием, обученным персоналом и необходимыми лекарствами, могли полагаться только на себя. Без подготовительных занятий, без книг, без крысиной социальной поддержки, без подарков новорожденному, без крысиных блогов для мамочек, больницы или лекарств – многие крысы успешно рождают по 10–14 здоровых детенышей. Бывало, что я оставляла беременную крысу в лаборатории, а на следующий день обнаруживала новоиспеченную мамочку в аккуратно прибранном гнезде с маленькими розовыми детенышами, которые, уткнувшись ей в живот, сосали молоко своими крохотными мордочками. При этом новоиспеченная мамаша выглядела спокойной – у нее все было под контролем. Я же, в отличие от нее, по шкале родительской компетентности в широком природном спектре подготовленных матерей чувствовала себя совершенно неподготовленной.

Но список впечатляющих родительских умений грызунов на этом не заканчивается. У них нет ни крыс-помощников, на которых можно было бы рассчитывать (по крайней мере, в лаборатории), ни крысиных яслей, ни садиков для пищащей оравы детенышей – вся забота лежит на плечах мамаши.

Период кормления у них продолжительный, а голодных отпрысков не оттащить от двенадцати сосков, стратегически расположенных на животе. У этих маленьких розовых комочков очень скоро вырастут острые зубки, но они по-прежнему не смогут обходиться без молока матери. Кроме того, мать помогает малышам избавляться и от продуктов жизнедеятельности, стимулируя анально-генитальную область. Посмотрите на рис. 10 – у этих животных нет ни влажных салфеток, ни подгузников. Белок выходит (из детеныша) и входит (в маму). Я знаю, что так говорить не научно, но все же: «ФУУУУУУУУ!»

Теперь вы понимаете, почему я так уважаю крысиных мамочек. Я хорошо помню, как наблюдала за ними в лаборатории во время своей первой беременности. Я видела, как во время кормления крыса выгибала спинку, чтобы все детеныши получили доступ к соскам, а потом вылизывала их, осторожно придерживая лапками, так похожими на человеческие руки. Тогда я испытала благоговейный трепет и очень надеялась, что буду такой же успешной супермамой.

Как мать и нейробиолог я хотела как можно больше узнать об этих неутомимых крысиных мамочках. Вместе с моим давним коллегой из Университета Ричмонда, в то время только ставшим отцом, мы перенесли родительское любопытство в лабораторию и начали исследовательскую программу, которая и сегодня, более двух десятилетий спустя, продолжается в моей лаборатории.

Наши дети уже выросли и состоялись, а это позволяет заключить, что наши действия на родительском фронте были достаточно успешными. Но по мере того как мы все больше узнавали о прекрасно скоординированных реакциях мамочек-крыс, наш лабораторный энтузиазм неуклонно рос.

Рис. 10. Грызуны-супермамы. Эта мама-крыса собрала своих детенышей в кучу и занимается их гигиеной, вылизывая не только шерстку, но и анальные отверстия, чтобы стимулировать дефекацию, ведь она не может надеть своим малышам подгузники! © Lambert Neuroscience Laboratory, University of Richmond

Столь впечатляющие родительские реакции и нейронные цепи, их рождающие, можно рассматривать как нейроархитектуру или как некий фундамент симпатий, сопереживаний, а также различных форм социальной заботы и воспитания. Некоторые черты, по которым якобы человека можно отличить от животных, начали зарождаться за миллионы лет до появления на эволюционной сцене Homo sapiens. Не исключено, что такие характеристики высокого порядка проявились, когда первое животное дало потомство, которое в выживании зависело от родителей. И когда проявились зачатки родительского поведения, эволюционные контингенции выживания начали меняться. В отличие от рептилий, которые откладывали яйца и после оставляли отпрысков самих заботиться о себе, эти животные крутились вокруг своего потомства – они строили гнезда и добывали еду. Первые прототипы кормления появились у динозавров больше сотни миллионов лет назад. Первые млекопитающие Agilodocodon и Docofossor были совсем небольшими, достигали нескольких сантиметров в длину, но именно это позволяло им оставаться незаметными и выживать в мире огромных рептилий[209]. Таким образом, появление млекопитающих с их впечатляющими способностями к адаптации, совпало с зарождением кормления, ухода и воспитания. Это наблюдение греет мне душу каждый раз, когда я о нем думаю. Что ж, я, безусловно, рада расположиться на млекопитающей ветке эволюционного дерева.

В этой главе мы рассмотрим изменения, происходящие с мозгом матери после рождения ребенка. Я не знаю других примеров такого резкого изменения контингентных расчетов, кроме того огромного влияния, которое репродуктивный опыт оказывает на мозг самки и ее поведение. Прежние поведенческие контингенции крысы-мамы претерпевают серьезные изменения, когда детеныши, которые раньше воспринимались негативно, становятся объектом желания и одержимости. Разумеется, всех млекопитающих можно назвать хорошими родителями, в противном случае они бы просто вымерли. Отсюда следует, что трудно недооценивать важность изменения контингенций, сопровождающих период материнства и отцовства у многих видов млекопитающих. Помимо крыс-матерей, с которыми я работала три последних десятилетия, мы также рассмотрим поведение других родителей, включая человека, чтобы больше узнать о том, как изменяются их нейронные и поведенческие контингенции по отношению к беспомощным малышам, которые полностью от них зависят. Мы обсудим те изменяющиеся контингенции, которые максимально увеличивают доход от долгосрочных родительских инвестиций и позволяют иметь здоровое и функционально развитое потомство. К сожалению, родительство – не та система, которую можно гарантированно защитить от случайных ошибок; иногда среда или другие факторы подрывают возможности родительских вложений. Но как только проблема определена, ее можно откорректировать, чтобы родительские контингенции и окончательные результаты – а именно здоровые и счастливые дети – шли по правильному пути.

Трансформация родительского мозга: уроки от грызунов

В начале нашего путешествия по исследованию мозга и поведения крысы-мамы мы изначально сосредоточились на отделах мозга, связанных с изменением контингентных цепей. Эти цепи меняют восприятие мамы-крысы, которая перестает воспринимать своих вечно голодных и пищащих детенышей как некую помеху и начинает относиться к ним с предельной заботливостью. Естественно, что начали мы с гипоталамуса, который отвечает за мотивацию и влияет на основные побудители – голод, жажду, инстинкт продолжения рода, агрессию и стресс. Трудно представить, что основные побудители регулируются в мозге областью величиной не больше миндального орешка, но, похоже, это именно так. Разумеется, как и большинство отделов мозга, гипоталамус распространяет свое поведенческое влияние, опираясь на связи с другими отделами мозга, так что не лишним будет отметить, что этот участок работает в тесном контакте с остальными нейронными цепями. Кроме того, гипоталамус ответствен за многие поведенческие реакции, необходимые для выживания, поэтому совсем неудивительно, что этот небольшой отдел также влияет и на материнские реакции. Полвека назад этот участок мозга выбрал темой своей докторской диссертации один из «отцов» материнского поведения Майкл Ньюман из Чикагского университета. В своей новаторской работе Ньюман представил безусловные доказательства того, что гипоталамус играет ключевую роль в формировании материнских реакций у грызунов. В случае повреждения медиальной преоптической области – небольшого участка гипоталамуса – ранее обожавшие своих детенышей крысы переставали обращать на них внимание[210].

Сегодня мы знаем, что первым млекопитающим приходилось путаться под лапами динозавров, и медиальная преоптическая область их гипоталамуса стала центром материнских реакций, необходимых для выживания видов. Но вполне очевидно, что этому отделу помогали и другие области мозга, которые подпитывали его различными половыми гормонами, такими как прогестерон, пролактин и окситоцин[211]. Например, прилежащее ядро, традиционно ассоциирующееся с вознаграждением, о котором мы уже говорили, также входит в материнскую нейронную цепь крыс. Крейг Феррис, нейробиолог и изобретатель из Северо-Восточного университета, разработал мозговой сканер размером с мозг крысы. С его помощью он обнаружил, что, когда крысам-матерям подносили детенышей, прилежащее ядро у них активировалось. Более того, при виде крысят мозг матери проявлял бо́льшую активность, чем от воздействия наркотика[212]. Такое исследование подтверждает, что детеныши активируют у крыс-мамочек фундаментальные центры мозга, связанные с мотивацией и вознаграждением. Теперь можно понять и тех мам-наседок, которые встречаются среди людей.

По сравнению с рептилиями мозг млекопитающих, безусловно, эволюционировал, и они начали обеспечивать потребности других. Однако мы с Крейгом Кинсли и студентами меньше интересовались такими обширными эволюционными преобразованиями и были больше заинтересованы в исследовании индивидуального преображения, происходящего с млекопитающим после рождения потомства. Изменения, которые происходят в гипоталамусе, ориентируют самку на заботу о потомстве, что крайне важно для выживания детенышей, но самка должна заботиться не только о своих детенышах. Крыса должна добывать пищу, чтобы сохранить лактацию и суметь выкормить свое иногда многочисленное потомство. Хвостатая мамаша должна уметь регулировать свои эмоциональные реакции, чтобы не тратить энергию на неконтролируемые стрессовые и другие метаболически затратные ситуации, она также должна сохранять бдительность и защищать потомство от хищников. Получается, что изменения, запускаемые материнством, вызывают у крысы не только ожидаемые поведенческие адаптации «в гнезде», но и готовят ее к поведению «вне гнезда». Описание забот эффективной мамочки получилось пространным, но мы хотели знать, как мозг помогает мамашам адаптироваться к этим новым образцам поведения, с новыми материнскими контингенциями, ранее не считавшимися таковыми, но оказавшимися чрезвычайно существенными для родительского успеха.

Поскольку свои эксперименты мы проводили на факультете психологии, неудивительно, что мы начали с лабиринтов. Чтобы как можно скорее вернуться к своим беспомощным отпрыскам, в поисках пищи за пределами гнезда мамы-крысы должны проявлять максимальную эффективность. Такое поведение животных называется фуражированием (вспомните ненасытных землероек). Мамы-крысы должны потратить как можно меньше энергии и быстро вернуться обратно в гнездо. В такие моменты крысе не до ленивых прогулок за кусочком сыра и не до исследований незнакомых мусорных контейнеров с прицелом на обустройство гнезда. Реакцию фуражирования можно симулировать и оценить с помощью различных лабиринтов, описанных в главе 2. В лаборатории Кинсли используют лабиринт с радиальными рукавами, который представляет собой подобие восьмилучевой звезды. Чтобы найти пропитание, крысы должны войти в рукава, а потом научиться игнорировать те из них, где нет еды. Таким образом, чтобы эффективно выполнить подобное пространственное задание по добыванию корма, крысы должны использовать рабочую память. В моей лаборатории мы использовали сухой лабиринт, который я описывала в главе 4. В этом лабиринте крысам нужно запомнить, где расположен один источник пищи из восьми.

В наших лабораториях в ходе этих экспериментов начала вырисовываться определенная тема. В отличие от крыс, не имевших потомства и опыта репродуктивного поведения, крысы-мамы справлялись с этими задачами эффективнее. В радиальном лабиринте крысы-мамы делали меньше ошибок, а в сухом лабиринте добирались до источников с приманкой быстрее. Это нас не удивило, учитывая, что эти матери-одиночки должны были раздобыть еду и поскорее вернуться в гнездо. Впечатляло то, как материнские изменения отражались на выполнении этих лабораторных задач[213]. Затем мы повысили мотивацию крыс, заменив фруктовые колечки высококалорийными сверчками, и в этом эксперименте крысы-матери значительно превзошли своих нерожавших товарок[214].

Но неужели животным действительно необходимо пройти через беременность и лактацию, чтобы улучшить способность добывать пропитание? Для ответа на этот вопрос мы добавили группу «приемных матерей» и обнаружили, что даже при виде детенышей крысы начинают отыскивать корм значительно быстрей[215]. Вероятно, крысы, прошедшие через беременность и лактацию, были более подготовлены к таким материнским изменениям, но и опыт заботы о потомстве (как видно на примере «приемных матерей») также стал важным фактором активации материнского инстинкта и его контингентных модификаций. Интересно, что контингентные расчеты, проявляющиеся после рождения потомства, продолжают меняться в период приобретения родительского опыта (я писала об этом в книге «Хроники лабораторной крысы» (The Lab Rat Chronicles)[216].) Например, Джоан Моррел, нейробиолог из Университета Рутгерса, доказала, что крысы-мамочки предпочитают общение со своими новорожденными детенышами кокаину. Однако примерно через 16 дней предпочтения меняются, сдвигаясь в сторону кокаина[217]. Разумеется, крысята растут гораздо быстрее, чем наши дети, причем так быстро, что, когда они перестают сосать материнское молоко, их можно считать подростками – и контингентный переход от родительской заботы к наркотику происходит примерно в то время, когда крысята уже вырастают.

После того как мы установили поведенческие изменения у крыс-матерей, нашей следующей целью стали те области мозга, которые регулируют дополнительные задачи, добавившиеся к обязанностям крысы-мамы. Казалось, что нужно учитывать изменения в связях, расположенных в гиппокампе, участке мозга, связанном с обучением и памятью. По сравнению с нерожавшими крысами, у кормящих самок было больше синапсов на дендритных шипиках нейронов, которые располагаются в гиппокампе. Такое обновление мозга, вероятно, играло важную роль в изменении контингенций, происходящих у самок, выносивших потомство. Но не стоит забывать и о папах. Когда мы изучали, как родительский опыт влияет на мозг самцов, у замечательных маленьких калифорнийских хомячков, их еще называют оленьими мышами (Peromyscus californicus), отмечались аналогичные изменения и в поиске пропитания, и в гиппокампе[218]. Интересно, что только 5 % самцов млекопитающих демонстрируют родительское поведение, и на них оно влияет так же, как и на самок. Видимо, природа дает равные возможности для изменения мозговой игры, когда дело касается адаптаций для заботы о беспомощном потомстве.

Даже когда самки вступали в период закатных лет (или скорее закатных месяцев, учитывая, что продолжительность их жизни составляет два-три года), у них сохранялись положительные особенности поведения, вызванные материнством. Когда самки выполняли соревновательное задание, то есть искали корм вместе с другими крысами, материнский опыт имел решающее значение и давал зависимый эффект. Самки, имеющие опыт выращивания двух пометов, выиграли большинство состязаний с фруктовыми колечками, самки с единичным опытом материнства заняли второе место, а нерожавшие самки – не выиграли ни разу[219].

Теперь обратимся к эмоциональным реакциям. Исследование областей, отвечающих за эмоции, а именно миндалины[220], ответственной за чувство страха, подтвердило, что материнский опыт притупляет эмоциональные реакции самок при выполнении задач, не касавшихся благополучия детенышей[221]. Однако эмоциональная реактивность в виде взрывного роста материнской агрессии усиливалась, если вмешательство угрожало детенышам крысы. Материнская агрессия достигала своего пика примерно к концу первой недели лактации, но к концу второй недели, по мере того как крысята становились более подвижными, значительно снижалась. Примерно в это же время самки начинали отдавать предпочтение наркотику. Возможно, коррекция контингенций происходила перед началом пубертатного периода отпрысков, сохраняя здравость материнского мозга. Проиллюстрирую на личном примере: приблизительно в это время мои дочери-подростки, замечая, что я не в состоянии корректировать свои реакции, советовали мне принимать успокоительное. В жизни бывают периоды, когда родителям не стоит просчитывать все возможные последствия, и период воспитания подростков, очевидно, попадает в этот промежуток. Возможно, наш мозг не располагает подходящим инструментом, позволяющим справиться со стрессом от осознания того, что наши все более независимые отпрыски могут принимать решения с разрушительными последствиями. Сюда как нельзя лучше подходят слова полковника Джессепа в исполнении Джека Николсона, героя фильма «Несколько хороших парней», вышедшего в 1992 году: «Родителям, вероятно, правда не по зубам!» Да, в эти трудные времена, возможно, нам следует просто принять успокоительное и довольствоваться нашим состоянием частичного контингентного отрицания.

Хотя родительские перерасчеты грызунов очень интересны (по крайней мере, для меня), пора внимательнее присмотреться к тому, как эти процессы реализуются у людей. Конечно, человеческим мамашам не нужно ловить сверчков, чтобы обеспечить свое потомство едой, но их мозговые цепи поразительно похожи на нейронные цепи грызунов.

Сканируя родительские перерасчеты у людей

Насколько велико сходство материнских цепей в мозге человека и грызунов, с которыми я проводила эксперименты? Я хотела это понять… для себя. С коллегой Крейгом Кинсли мы семьями поехали на юг в Медицинскую школу Южной Каролины, чтобы нанести визит Джеффри Лорбербауму – психиатру, который также разделял наш интерес к материнскому мозгу. Джефф придумал опыт с самками, которые слышали писк детенышей – своих или чужих. Схема была проста и, по словам Джеффа, предложена восхищавшим нас первопроходцем в изучении мозга Полом Маклином. Наряду с другими достижениями Маклин известен тем, что дал название области мозга, участвующей в эмоциях, – лимбической системе[222]. Маклин много писал о материнском мозге, а в беседах с Джеффом не раз замечал, что было бы интересно просканировать мозг мамочек в тот момент, когда они слышат плач ребенка, и посмотреть, какие области мозга при этом активируются. Опыты Джеффа были разработаны именно с этой целью.

Когда я приехала в лабораторию Джеффа, которая находится в замечательном городе Чарльстоне в Южной Каролине, он уже собрал ценные данные по этой теме[223]. Например, в одном эксперименте он с помощью функциональной магнитно-резонансной томографии (фМРТ) сделал снимки мозга мамочек, кормящих своих первенцев, именно в тот момент, когда они слышали плач ребенка, и сравнил полученные результаты с контрольными группами, снимки которых делались на общем шумовом фоне или в полной тишине. Он обнаружил, что участки материнского мозга, описанные в литературе о грызунах, по-разному активировались при плаче малыша – активность проявлял гипоталамус и области мозга, отвечающие за вознаграждение. Более того, Джефф смог подтвердить раннюю идею Маклина, что в поведении матери прослеживается активность цепей, идущих от таламуса, расположенного в глубине мозга, к различным кортикальным областям. Я была так заинтригована тем, что Маклин писал о материнском мозге, что придумала, как наглядно проиллюстрировать эволюцию материнского мозга от рептилий до млекопитающих (см. рис. 11). Но вернемся к исследованию Джеффа. Учитывая, что такие области мозга, как префронтальная, глазнично-лобная кора и поясная кора, участвуют во множественных когнитивных и эмоциональных реакциях, плач ребенка сильнейшим образом воздействует на мозг матери – поскольку она должна срочно решить, как добраться до малыша максимально быстро!

Как же мой мозг реагировал на плач ребенка? Дочери на тот момент уже переросли период детского плача, но все же мне пришлось занять сторону матерей – участниц эксперимента. На самом деле довольно утомительно слушать пронзительные крики и плач (в данном случае – чужих детей). И, признаюсь, я сделала серьезную ошибку: выпив свой утренний кофе, я поленилась зайти в туалет, и, уже находясь в сканере и не имея возможности выбраться из него до истечения назначенного времени, поскольку мои коллеги Крейг и Джефф с интересом следили за паттерном активации моего мозга, я испытала сильнейшее желание выйти из этой чертовой трубы и броситься в туалетную комнату. Урок на будущее!

Рис. 11. Воспитание материнского мозга. По мнению Пола Маклина, триединый мозг состоит из родившихся на ранних эволюционных этапах частей мозга рептилий и древних млекопитающих. Такое краткое изложение может показаться упрощением, но очевидно, что, хотя у позже развившегося мозга приматов такой же мозговой ствол, как и у рептилий, строение коры головного мозга млекопитающих уникально по своей сложности. Рептилия, изображенная на рисунке, символизирует мозговой ствол, маленькая обезьянка – гиппокамп, а большая, точнее кора ее мозга, обозначает различные развитые реакции, характеризующие материнское поведение млекопитающих, такие как игривость, общение и забота о потомстве. Именно эти реакции, возможно, повлияли на развитие родительского инстинкта. Я это придумала, когда была молодой мамой, а реализовала эту идею талантливая няня моей дочери Жаклин Берри. На симпозиуме, посвященном исследованиям Пола Маклина, я даже хотела подарить ему этот рисунок © Lambert Neuroscience Laboratory, University of Richmond

Джеймс Суэйн, другой психиатр из Университета Стоуни Брук, продолжил работу Лорбербаума. Джеймс и его коллеги показали, что определенные области мозга, задействованные в материнском вознаграждении и мотивации, к примеру гипоталамус, демонстрируют структурный рост даже через три-четыре месяца после родов[224]. И хотя многие мамы посмеивались над нашими опытами с крысами, когда мы расхваливали более сложную работу материнского мозга, потому что сами они совсем не чувствовали себя «поумневшими» в тот период, теперь у нас имелись доказательства, подтверждающие, что похожие изменения происходят и у человеческих мамочек.

Наблюдая изменения в мозге матерей, Суэйн также заинтересовался исследованием паттернов активности в мозге отцов. В то время как у матерей между 3-й и 15-й неделями после рождения ребенка в гипоталамусе и префронтальной коре – областях, которые раньше ассоциировались со скоростью реакции, отмечалась повышенная активность, в некоторых корковых областях, например в орбитофронтальной, ученые зафиксировали странное снижение активности. Это в самом деле головоломка: регистрировались противоположные негативные корреляции между отцовской депрессией и ростом активности в некоторых областях мозга, что указывало на то, что отцы с большей мозговой реактивностью меньше испытывали депрессию после рождения ребенка[225]. Мозг отцов тоже меняется с появлением потомства, но необходимы еще исследования, чтобы определить, как пластичность мозга различается между полами. Эта информация может быть полезна для определения лучших практик, способных поддержать здоровые родительские стратегии.

Хотя я не оценивала родительские изменения в мозге человека, мы с коллегами и студентами изучали воздействие родительства на представителей двух замечательных моногамных видов – эдипова тамарина и трехполосого дурукуля. Мне повезло, что я проводила неинвазивные полевые исследования с несколькими видами приматов в сотрудничестве с природоохранной организацией Дю-Монд в Майами, Флорида. Нам не терпелось узнать, насколько эффективными кормильцами будут матери и отцы по сравнению с грызунами. Мы поставили фуражное дерево, на котором развесили по-разному помеченные резиновые мешочки с различным количеством лакомства: например, в мешочке с вертикальными полосками было два кусочка сладкой добычи, горизонтальные полоски указывали на один кусочек, а пентаграммой были отмечены пустые мешочки. Развесив приманку, мы стали наблюдать за тактикой добычи пищи, которую проявляли обезьяны. Конечно, приматы обоих видов, имевшие родительский опыт, чаще заглядывали в наполненные мешочки[226]. Более того, анализ мочи трехполосых дурукулей показал, что у обезьян-родителей был понижен уровень гормонов стресса, а это позволяло предположить, что, как и грызуны, где-то к середине своего родительского пути обезьяны стали более эмоционально устойчивыми. Думаю, родители всего царства млекопитающих будут рады узнать, что свидетельства, полученные с помощью крыс, людей и обезьян, подтвердили – рождение потомства действительно перепрограммирует контингентные расчеты, особенно контингенции, связанные с поиском пищи и поддержанием эффективных эмоциональных реакций.

Нейроэкономика воспитания детей в неспокойную пору

Хотя «цунами» мозговых изменений возникает, чтобы подготовить самку к изменяющимся контингенциям, сопровождающим материнство, даже такая отличная трансформация не всегда может противостоять физическим и эмоциональным вызовам, а также вызовам окружающей среды, встающим перед некоторыми мамами. Я всегда напоминаю студентам, что большая часть исследований животных проводится в условиях, когда все их потребности удовлетворены – у них есть еда, вода, безопасность, комфортная температура и т. д. Разумеется, сидеть в лабораторной клетке неприятно, но зато там отсутствуют угрозы, с которыми сталкиваются грызуны в природе. В случае истощения ресурсов крыса-мать должна озаботиться не только сохранением потомства, но и сохранением собственной жизни. Значительное перераспределение ресурсов происходит при их существенном уменьшении, и как раз в этом случае, в тяжелых условиях, мать старается спасти свое потомство.

Если крыса-мать при достаточном количестве корма и воды оказывается в клетке с проволочным полом, на котором почти нет подстилки, ее способность заботиться о потомстве ослабевает[227]. Недавно группа моих студентов разработала способ исследования материнского ресурса. Они попытались смоделировать ситуацию низкого социоэкономического статуса (СЭС), поместив животных в обычную клетку с подстилкой, но только толщиной 1,3 см вместо 3 см и с одним лоскутом бумажного полотенца вместо привычных трех. Типичная подстилка в 3 см считалась условием высокого социоэкономического статуса. На мой взгляд, группе с низким СЭС были предоставлены не самые худшие в сравнении с обычными условия (высокий СЭС), но все же эту тему можно было использовать в качестве студенческого проекта. Однажды утром мне повезло оказаться в лаборатории, после того как накануне крысы в каждой группе СЭС принесли помет. Разница между животными была очевидна. Самка с более высоким СЭС собрала своих детенышей в добротном гнезде, построенном из бумажных полотенец. Выгнув спинку дугой, она спокойно кормила крысят – было видно, что у нее все хорошо. Самка с более низким СЭС, казалось, не очень понимала, что делать. Да, она собрала детенышей, но не смогла устроить теплое гнездо, обрывки бумаги были разбросаны по всей клетке, более того, про одного детеныша мамаша и вовсе забыла – новорожденные крысята не в состоянии сохранять тепло, и их выживание полностью зависит от матери, братьев и сестер. Похоже, ограниченные ресурсы ограничили и определенные материнские контингентные расчеты. В настоящее время мы продолжаем изучать полученные данные.

Другое открытие, сделанное в ходе этого опыта, было достаточно неожиданным. Чтобы понять, как материнская забота в условиях ограничения ресурсов влияет на развитие потомства, я попросила студентов отследить их физические параметры, разработать своего рода аналог шкалы Апгар. Очень скоро выяснилось, что у крысят с более низким СЭС хвосты оказались короче примерно на 20 %. Понятно, что длина хвоста не входит в число показателей по шкале Апгар. Но разве это не любопытно? Поскольку наш интерес в основном фокусировался на работе мозга, подобное влияние на длину хвоста было совершенно удивительным. Мы проанализировали это открытие и решили, что, возможно, большой хвост – это почти роскошь, когда ресурсы для роста ограниченны. Просмотрев специальную литературу, мы выяснили, что не только в нашей лаборатории были отмечены такие особенности. Профессор анатомии Шалиграм Дхунгел из Непала заметил, что, если на некоторое время удалить мать из гнезда, у детенышей будет коротким не только хвост, но и размер тела будет меньше. Пока не очень понятно, какую функцию выполняет хвост крысы, но есть мнение, что он помогает сохранять баланс и регулировать температуру грызуна[228]. Когда количество ресурсов резко снижается, даже если это всего лишь материалы для обустройства гнезда, некоторые физические и, наверное, нужные для выживания параметры, которые обеспечивает длинный хвост, могут ухудшиться, чтобы обеспечить функциональность более важных органов.

Ресурсное ограничение у человека может оказать на развитие ребенка даже более пагубное воздействие. Из главы 5 вы помните, что социоэкономический статус и образовательный уровень родителей приводит к значительному сокращению площади поверхности коры головного мозга ребенка[229]. Дополнительное исследование, проведенное во Франции, также показало, что у детей из семей с более низким СЭС уменьшался и размер гиппокампа, ответственного за обучение и память[230]. Ослабление языковых способностей было подтверждено данными, полученными Галлум Херт, неонатологом Детской больницы Филадельфии. Она с командой ученых установила, что у четырехлетних детей, живущих в семьях, располагающих бо́льшими культурно-интеллектуальными ресурсами, например книгами и музыкальными центрами, и посвящающих больше времени социальному общению, память была развита лучше, они раньше начинали говорить, а их гиппокамп был более крупного размера. Богатый словарный запас родителей, по-видимому, оказывал влияние на накопление когнитивных резервов у детей, что в будущем способствовало эффективным контингентным расчетам. Другое исследование обнаружило, что дети родителей с более высоким СЭС (например, окончивших колледж) слышали примерно 2200 слов в час, тогда как дети из семей с низким СЭС слышали приблизительно 600 слов в час, что к четырем годам означало разницу примерно в 30 миллионов слов[231]. Таким образом, независимо от действительного СЭС, высокий уровень общения может быть существенным фактором в развитии здорового мозга. Разумеется, язык – это важный компонент растущей контингенции и опытного капитала ребенка.

Одна интересная исследовательская программа позволяет предположить, что ограниченная материнская забота изменяет генетический код и генетический выход через естественный феномен, известный как эпигенетика. Эпигенетика – популярная область исследований, которая фокусируется на факторах окружающей среды, изменяющих степень включения и выключения генов. Эти средовые и поведенческие условия могут менять генетический код, что раньше считалось незыблемым. Майкл Мини из Университета Макгилла и другие исследователи, такие как Фрэнсис Шампань из Колумбийского университета, провели важные исследования по этой теме. В частности, крысята, которые получали много родительского внимания в виде вылизывания и чистки, демонстрировали во взрослом возрасте бо́льшую эмоциональную устойчивость и более здоровый мозг по сравнению с детенышами, получившими меньше внимания. Следовательно, унаследованный генетический код может меняться под влиянием окружающей среды[232]. Хотя некоторые исследователи считают, что такие перемены нельзя полностью объяснить эпигенетическими изменениями, эта новая идея сопровождается внушительным эмпирическим подкреплением[233]. Подобные потенциальные эпигенетические изменения, проявившиеся в результате реакции на стресс, вероятно, могут привести к пожизненным изменениям в контингентных расчетах у этих животных.

Таким образом, в контексте нейроэкономики щедрые инвестиции в материнскую заботу в долгосрочной перспективе принесут немалый доход в виде здорового и благополучного потомства. Не менее интересны и отцовские инвестиции, например у самцов голубоногой олуши, которые представляют, возможно, самый яркий пример родительской нейроэкономики. Как и у большинства птиц, в семье голубоногой олуши о птенцах заботятся оба родителя. Отцы высиживают яйца, кормят птенцов и при необходимости защищают их. В природе отцы проводят с выводком примерно шесть месяцев. Исследователи наблюдали проявление подобной родительской заботы у молодых и старых олуш на мексиканском вулканическом острове Изабелла, который благодаря богатому разнообразию представителей дикой фауны иногда называют мексиканскими Галапагосами. Исследователи тестировали молодых и старых самцов, подмешивая в еду некоторое количество липополисахарида (ЛПС), который в зависимости от количества на несколько дней или недель ослаблял птиц, а затем отслеживали, насколько отличались родительские реакции у молодых и опытных самцов.

По сравнению с контрольными здоровыми птицами ослабевшие молодые отцы небрежнее относились к своему потомству, что привело к снижению числа вылупившихся птенцов на 16 %, а также к уменьшению количества птенцов, сумевших встать на крыло (то есть птенцов, способных успешно покинуть гнездо, – птичья версия отъезда ребенка на работу или в колледж). Примечательно, что более опытные отцы разыграли свои репродуктивные карты несколько иначе. По сравнению с контрольными особями они высидели на 50 % больше птенцов, а «выпустили» из гнезда на целых 59 % больше. По всей вероятности, этот факт можно объяснить тем, что у птиц старше десяти лет это, скорее всего, был последний выводок, и в него были вложены максимальные родительские инвестиции. Однако молодые птицы после выздоровления могли дать больше потомства, так что забота о собственном здоровье, вероятно, имела значение в долгосрочной перспективе, приводя к увеличению числа вылупившихся и оперившихся птенцов. Биологи-эволюционисты называют это явление гипотезой терминального вклада. Такое кардинальное изменение в родительском поведении обеспечивает прекрасный переход от заботы о себе к заботе о других. Хотя подобный эффект чаще наблюдается у млекопитающих, есть немало доказательств того, что он актуален для всего животного мира, особенно для птиц, у которых в воспитании птенцов участвуют оба родителя[234].

Я завершу эту часть еще одним примером меняющейся нейроэкономики, проявляющейся у крыс после рождения потомства. Я часто показываю своим студентам видео крысы-мамы, которая построила гнездо на краю ливневого стока, в хорошем сухом местечке рядом с водой, приносящей остатки пищи из расположенных поблизости домов. Но когда вода прибывает, мать и крысята оказываются в опасности. На видео крыса-мама осторожно прихватывает зубами детеныша и относит его в безопасное место, старательно обходя поднимающуюся воду[235]. Можно подумать, что после спасения одного крысенка она остановится и останется с малышом в безопасном месте. Но крыса не успокаивалась, пока не обезопасила всех детенышей – и это несмотря на то, что существовала угроза и для ее жизни. По сути это был генетический вклад в будущее. Меня приводит в восторг мысль об изменяющихся нейронных цепях, которые крысу-эгоцентристку с рождением детенышей превращают в ориентированную на потомство крысу-мать – и это всего лишь за три недели беременности. Мы постоянно видим примеры такой родительской самоотверженности у людей. Забота и любовь, направленные на других, по-видимому, изначально заложены в наших нейронных цепях. Однако не стоит удивляться и тому, что в случае изменения этой направленности нейронные цепи, отвечающие за здоровое функционирование мозга, ломаются на многих уровнях.

Когда детские контингентные счета заморожены: уроки румынских сирот

В планы румынского диктатора Николае Чаушеску не входило увеличение населения страны, а ведь для общества важно, чтобы дети – его важнейший ресурс – рождались здоровыми и росли в полноценных семьях. Поэтому план Чаушеску сделать Румынию более сильной за счет резкого роста населения привел к обратному результату, поскольку посеял семена национального мозгового кризиса. По мнению Чаушеску, женщины должны были рожать как можно больше детей: если в семье было меньше пяти детей, ее вынуждали платить соответствующий налог, если же в семье было семь и более детей, таких матерей награждали орденом Материнской Славы. Кроме того, по его указанию была создана «менструальная полиция», которая проверяла способность женщин к деторождению. По мере того как молодежь переезжала в города в поисках работы, подальше от больших семей, семейные объединения сменялись «рабочими». Семьи имели больше детей, чем могли содержать, и ситуацию обостряла разваливающаяся экономика Румынии, родители вынуждены были оставлять детей в государственных учреждениях. Хотя многие считали, что делают это на время, очень редко финансовые условия улучшались настолько, что позволяли вернуть ребенка в семью[236].

В 1989 году Чаушеску казнили, и мир получил представление о тех учреждениях, которые служили домом для примерно 170 000 детей. СМИ сообщали, что служащие в этих учреждениях работали в три смены, на одного воспитателя приходилось до 15 детей. Воспитанники были обеспечены едой и крышей над головой, но при этом социальные контакты и сенсорная/двигательная стимуляция были сведены к минимуму. Телеоператоры снимали детей, бездумно рассматривающих стены: эти несчастные очень напоминали продукцию детского комбината. Камера ловила отсутствующие взгляды и монотонные движения никак не реагирующих на съемочную группу детей, поражала и их чахлость. Этот репортаж вызвал у мировой общественности немалое удивление и сильное желание помочь[237].

Невролог Чарльз Нельсон из Гарвардского университета и его коллеги Натан Фокс и Чарльз Зенах предложили амбициозный план по извлечению уроков из этой ужасной ситуации. Они надеялись получить информацию, которая поможет миллионам детей во всем мире, оказавшимся в государственных учреждениях. Ключевым для их программы, позднее названной «Бухарестский проект раннего вмешательства» (БПРВ), стал фундаментальный статистический трюк, известный как рандомизация субъектов. Исходя из требований этого базового компонента исследования, ученые должны были проверить воздействие конкретной манипуляции, например диеты, на группу схожих по нескольким параметрам людей, а затем произвольно отнести каждого участника к определенной экспериментальной или контрольной группе. В примере с диетой люди сходного телосложения произвольно распределялись в группы, участники которых должны были или соблюдать, или не соблюдать диету. В идеале единственной разницей между двумя группами может быть тип назначенной диеты. Так можно удостовериться, что любые различия, проявившиеся после воздействия, вызваны именно воздействием, а не имеющимися различиями между участниками исследования, например разным исходным весом, скоростью обмена веществ или принадлежностью к культуре, где предпочтение отдается жирной пище.

Вернемся к вопросу о детях. Исследования уже показывали, что ухудшенные условия приводят к серьезным задержкам в развитии. Однако в таких реальных ситуациях довольно сложно выбрать потенциально разрушительное воздействие других переменных, потому что участники не были рандомизированы. Например, перинатальные условия или информация о том, что у родителей были другие основания, чтобы оставить ребенка или отправить его в детдом, могли учитываться в прошлых исследованиях. Поскольку в румынских детских домах оказалось так много детей, необходимо было, в соответствии с Бухарестским проектом, создать систему воспитания детей в приемных семьях и произвольно распределить детей либо в группу патронажного воспитания, либо в группу, остающуюся в воспитательном учреждении (ее назвали «группой обычного ухода»). С этической стороны это была сложная дилемма, ведь решалась судьба реальных детей, а не лабораторных крыс. Исследователи приложили все усилия, чтобы учесть интересы детей: они получали согласие родителей, помещали братьев и сестер в одну семью и, когда появлялась такая возможность, с энтузиазмом поддерживали усыновление детей из групп обычного ухода[238].

Когда Нельсон и его коллеги впервые побывали в этих воспитательных учреждениях, их поразила царившая там тишина. В отличие от шумных детей из американских дошкольных учреждений, эти дети были пугающе тихими. Нельсон отмечал, что такое заторможенное развитие обычно можно было наблюдать у запущенных детей. Мы привыкли к тому, что детские сады наполнены детским смехом, визгом и криками. Дети, растущие в отзывчивой среде, знают, что все формы коммуникации имеют последствия – например, если ты заплачешь, к тебе сразу подойдут, чтобы успокоить. Однако с румынскими детьми дело обстояло иначе. Они усвоили самую печальную из контингенций: «Если я заплачу, это никого не будет волновать и никто не подойдет, чтобы узнать причину… Так зачем плакать?» Это эмоциональный шрам, оставленный пренебрежением, но он невидим – нет ни синяков, ни переломов, которые говорили бы о необходимости экстренной медицинской помощи. Это всего лишь усвоенные контингенции, что реакции не приводят к желаемым результатам. Нельсон сделал вывод, что беспризорность можно отнести к самым разрушительным формам обращения с детьми и приравнять к физическому насилию.

Смогли ли ученые, задействованные в Бухарестском проекте, найти подтверждение того, что детей из сиротских учреждений можно спасти, размещая их в приемных семьях? Годы наблюдений позволяют предположить, что усыновление помогает физическому и интеллектуальному развитию детей, приближая их к показателям детей, воспитывавшихся в семьях (контрольная группа). Однако приемные дети так и не смогли достичь уровня детей из группы сообщества. Наиболее успешными в плане развития оказались дети, которых усыновили в возрасте двух лет. Не менее обнадеживающими были данные электроэнцефалограмм головного мозга (ЭЭГ). ЭЭГ детей из детских домов показали, что их мозг генерирует меньшее количество волн высокой частоты (то есть альфа и бета, которые, как правило, связывают с большей активностью) и производит больше волн низкой частоты (то есть тета), характерных для слабых и замедленных эмоциональных реакций. Когда тестирование провели в возрасте восьми лет, у приемных детей, вошедших в семьи в двухлетнем возрасте, ЭЭГ не отличались от энцефалограмм детей, выросших в полноценных семьях. Забота в приемных семьях также снижала дефицит мозговой ткани (определяемый с помощью магнитно-резонансной томографии), который наблюдался у детей из сиротских приютов. Как только эти результаты были обнародованы, Румыния начала создавать более здоровую систему патронажного воспитания детей. Хочется надеяться, что эти научные данные помогут сформировать стратегию заботы о 8 миллионах детей в сиротских приютах по всему миру[239]. Не так давно в Соединенных Штатах были обнародованы данные, что у детей, принятых в американские семьи из заграничных приютов, кора (внешний слой головного мозга) была меньше, чем у детей, воспитанных своими биологическими родителями, причем тестировали их уже в подростковом возрасте. Этот дефицит был особенно выражен в префронтальной области, которая чрезвычайно важна для овладения способностью формировать новые контингенции, чтобы решать задачи и принимать верные решения. Более того, чем дольше ребенок находился в воспитательном учреждении, тем меньше становился объем его гиппокампа – еще одной области мозга, участвующей в обучении и памяти[240].

Приращение контингентного капитала: историческое поражение бихевиористского воспитания и просвещенные взгляды Марии Монтессори и Кэрол Дуэк

В этой книге я восхваляю бихевиоризм, но с определенной осторожностью отношусь к некоторым теориям, которые поддерживал Дж. Б. Уотсон, известный пионер этого направления в рамках психологии. Как я уже упоминала во второй главе, выявление психологами сути бихевиористических перспектив представляло большой интерес, поскольку они смогли понять и оценить значимость физических и эмоциональных реакций. Нет сомнения, что вклад бихевиористов-первопроходцев – Павлова, Уотсона, Скиннера и других – оказал огромное влияние на психологию как науку и развивающуюся нейронауку. Однако идеи Уотсона об уходе за детьми и их воспитании определенно не вписываются в эту категорию. Хотя я семнадцать лет была заведующей кафедрой факультета психологии и всегда с уважением относилась к принципам бихевиоризма, я бы не «поставила зачет» этим знаменитым психологам по предмету «Понимание родительских реакций».

Когда Уотсон работал в Университете Джонса Хопкинса, он прославился опытами с младенцами, у которых он фиксировал рефлексы и реакции на различные раздражители. Он исследовал младенцев, которым было всего лишь несколько дней от роду, и заставлял их висеть на перекладине, чтобы определить, сколько они продержатся. В 1920 году Уотсон предложил президенту университета выделить ему «лабораторию», в которой он мог бы выращивать детей от рождения до трех лет[241]. В своей, как потом выяснится, последней официальной «научной публикации» он с гордостью описывал, как вместе со своей молодой протеже Розали Рейнер проводил опыты с девятимесячным младенцем, известным как Малыш Альберт. Заметив, что малыш совершенно не боится белой крысы, они, сопровождая ее появление чрезвычайно громким шумом, смогли выработать у ребенка «условно-рефлекторный страх». После нескольких опытов по связыванию контингенций раздражитель-реакция, Малыша Альберта вовсе не радовало появление крысы. Более того, его страх распространился и на другие окружающие объекты, в данном случае на белых кроликов. Что ж, господина Уотсона и госпожу Рейнер можно было поздравить с тем, что они успешно сформировали условно-рефлекторную реакцию страха у беспомощного малыша[242].

Перечитав знаменитую статью Уотсона и Рейнер, в которой они описывали этот эксперимент, я задумалась, насколько же он не соответствует общепринятым стандартам. Во-первых, они проводили опыт только с одним участником, во-вторых, применение тактики «закрепления реакции» при снижении уровня страха никак не соответствует методологическим идеалам. Если попробовать забыть об этическом аспекте эксперимента, за такую работу мой студент в лучшем случае получил бы замечание за незавершенность работы и отсутствие надлежащей экспериментальной точности. Кроме того, Уотсон и Рейнер не потрудились «расформировать» у Малыша Альберта эту реакцию, чтобы снизить уровень условно-рефлекторного страха. Как мы теперь знаем, нельзя исключить, что этот опыт мог оказать влияние на всю его дальнейшую жизнь. Ситуация осложнилась тем, что во время проведения этого эксперимента Уотсон завел роман со своей студенткой Розали, которая была вдвое моложе его. Возникший в результате скандал закончился увольнением Уотсона, и он больше никогда не работал ни в одном учебном заведении. Позднее юная Розали, так и не завершившая учебу в Университете Джонса Хопкинса, вышла замуж за Уотсона.

В своей книге «Психологический уход за ребенком», вышедшей в 1928 году, Уотсон не советовал баловать ребенка «слащавым и сентиментальным» поведением. Это полностью противоречит тому, что мы с тех пор узнали, изучая психологию детей из сиротских приютов. Уотсон утверждал, что детей нужно растить в «сменных» семьях и даже заявлял, что жизнь в традиционной семье пагубно влияет на развитие индивидуальности и независимости ребенка. Далее следовали и вовсе шокирующие советы: «Никогда не обнимайте и не целуйте детей, никогда не сажайте на колени. Если необходимо, поцелуйте раз в лоб, когда они пожелают вам спокойной ночи. Утром пожимайте им руки. Погладьте по головке, если они исключительно хорошо выполнили работу или решили трудную задачу. Когда возникнет соблазн приласкать ребенка, вспомните, что материнская любовь – опасный инструмент. Инструмент, который может нанести незаживающую рану, что сделает младенчество и раннее детство несчастливым, а подростковый возраст превратит в кошмар. Инструмент, который может разрушить профессиональное будущее вашего взрослого сына или дочери и шансы на счастливую семейную жизнь»[243]. Все это полностью противоречило работе Гарри Харлоу, о которой мы говорили во второй главе. Данные этого исследователя, полученные при изучении поведения детенышей макак-резусов, показали, что тактильные контакты для них чрезвычайно важны.

Трудно представить страдания детей, родители которых следовали советам бывших авторитетов Университета Джонса Хопкинса. Когда Уотсон гарантировал, что сможет воспитать ребенка, который добьется успеха в любой профессии – будь то врач, артист или вор, он признавал, что выходит за рамки имеющихся в его распоряжении данных, или фактов, как он их называл[244]. К тому времени его уже уволили из университета, и он начал применять свои бихевиористические взгляды в одной из манхэттенских рекламных фирм. Несмотря на то что Уотсон оказался вне знакомой академической обстановки, он сохранил авторитет и влияние. Он создавал новые тренды, например перерыв на кофе, что резко увеличило потребление этого напитка. Но, оказавшись далеко от университетской науки, он перестал заботиться об эмпирическом подтверждении своих теорий, поэтому строгость его научных подходов к воспитанию детей пошла на убыль. К этому времени Джон Уотсон был исключен, но этот факт не смог уменьшить негативное воздействие на детей, которых воспитывали, руководствуясь его неверными принципами. Жизнь собственных детей этой пары, воспитанных в соответствии с бихевиористическими принципами, показала пагубную сущность этого подхода. Один из них, Джеймс Уотсон (Джимми), повзрослев, вспоминал, что убеждения родителей подорвали его способность правильно реагировать на человеческие эмоции, понизили самооценку и способствовали развитию эмоционального кризиса, а возможно, также стали причиной самоубийства брата[245]. Внучка Уотсона актриса Мариетта Хартли открыто писала о том, насколько сильно исповедуемые им принципы воспитания отравили и ее жизнь, и жизнь ее матери, дочери Уотсона от первого брака[246].

Когда я проанализировала работу Уотсона по воспитанию, мне стало очевидно, что его противоречивые опыты, а также изданные труды, можно назвать трагической ошибкой в истории психологии. Интересно, что и другие ранние бихевиористы не преуспели на этой ниве. Например, в 1940-х годах психолога Гарвардского университета Б. Ф. Скиннера критиковали за так называемую воздушную кроватку Скиннера, которая постоянно поддерживала для ребенка комфортную температуру, освобождая от необходимости носить теплую одежду и укрываться одеялом. Но стоит отметить, что негативных результатов у такого подхода было немного, о воздушных кроватках люди в основном отзывались положительно[247].

В отличие от уотсоновского искаженного взгляда на мозг ребенка Мария Монтессори придерживалась иного мнения о создании эффективной обучающей и воспитательной окружающей среды. Влияние Уотсона практически сошло на нет (возможное исключение – термин «тайм-аут»), в то время как идеи Монтессори по воспитанию детей, появившиеся за несколько лет до публикации работы Уотсона, все еще с жаром обсуждаются специалистами в области детского развития и образования. Практическим свидетельством ее влияния можно назвать не теряющую популярности образовательную систему Монтессори: свыше 5000 американских школ используют ее метод. Они формируют разновозрастные классы, подбирают специализированные учебные материалы, учитывающие темп усвоения и предпочтения воспитанников в выборе заданий, придают меньшее значение различным тестам и оценкам. В этой системе отсутствует пассивное построение контингенций, и дети сами выбирают когнитивный и эмпирический инвентарь[248].

Мария Монтессори родилась в 1870 году в итальянском городке Кьяравалле, она стала первой женщиной в Италии, получившей медицинскую степень по нейропатологии. Работая с детьми, страдающими психическими заболеваниями, Монтессори убедилась в том, что и у них есть определенные потребности и желания, соответствующие их уровню развития. Она поставила себе цель помочь этим детям удовлетворить свои потребности, при этом она постаралась извлечь максимальную пользу из такого воспитательного опыта. В то время как другие, вероятно, предпочли бы отправить таких психически нестабильных детей в детские дома и сосредоточиться на развитии здоровых ребятишек, Монтессори прислушалась к таким детям и стала учиться у них, задаваясь вопросом: как можно выстроить ассортимент их поведенческих контингенций? Наблюдая за ними, она отмечала, как они с помощью рук и сенсорных систем исследуют свое довольно ограниченное окружающее пространство, и всерьез заинтересовалась сенсорной стимуляцией. Возможно, их мозг нуждался в большей стимуляции такого типа[249].

Поскольку Монтессори хотела разработать образовательные программы для детей не только с задержкой развития, она старалась найти баланс между научными принципами и благополучием детей. Разумеется, в своих наблюдениях Монтессори не заставляла малышей удерживаться на турнике и не пугала их громким шумом для закрепления фобий. Вместо этого она делала упор на индивидуальном обучении и самостоятельных открытиях, планируя обучение детей таким образом, чтобы каждый ребенок мог руководствоваться собственным опытом. Дети выполняли сенсорные и наполненные мелкой моторикой задания. Она предлагала им с закрытыми глазами на ощупь определять текстуру дерева, по запаху угадывать цветок или вслепую строить из кубиков устойчивую башенку. Моя старшая дочка ходила в детский сад по системе Монтессори; раз в неделю я работала там волонтером и помогала воспитателям. Больше всего меня поразило то, как старательно дети работали над полученными заданиями, они не шумели и не отвлекались на игрушки. Никакой раздражающей фоновой музыки и никаких громких разговоров. Оказалось, что интересное задание вполне может удержать внимание ребенка.

Хотя Мария Монтессори подчеркивала важность научной оценки обучающих и развивающих детей процессов, она не смогла предоставить достаточно данных, которые бы подтвердили обоснованность ее теории. Рассказанные ею истории и смешные примеры производили сильное впечатление, но для окончательных выводов необходимы были строгие научные факты. Однако не так давно образовательную программу Монтессори официально протестировали научными методами. В опыте, проведенном психологами Анджелиной Лиллард из Университета Виргинии и Николь Эльз-Квест из Университета Висконсин, участвовали несколько групп, но распределение отличалось от случайного распределения в Бухарестском проекте. У исследователей не было возможности провести рандомный подбор детей в экспериментальную и контрольную группы, поэтому они проводили опыт в уже сформированных школьных классах. Кроме того, такой подход позволял исключить влияние родителей на ход эксперимента, поскольку изначально предполагалось, что родители, ратующие за систему Монтессори, отличались от сторонников традиционной школы. В пятилетнем возрасте дети, обучавшиеся по методу Монтессори, лучше умели убеждать, чтобы уговорить другого ребенка чем-то поделиться. Например, по сравнению с детьми из обычных школ они охотнее говорили о справедливости и честности. В двенадцать лет дети из Монтессори-школ писали более сложные и творческие сочинения. В пять лет, выполняя стандартные тесты, дети из школ, работавших по методу Монтессори, набирали больше баллов, но к двенадцати годам это различие снижалось. И наконец, двенадцатилетние дети реагировали более позитивно и демонстрировали больше коллективизма, чем школьники из обычных школ[250].

Таким образом, оказывается, что подход Монтессори к строительству эмпирических контингенций у детей давал отдачу в познавательном и эмоциональном плане.

Другой исследователь, Кэрол Дуэк из Стэнфордского университета, подчеркивала важность внимательного отношения к расширению эмпирических и когнитивных компетенций на протяжении всей жизни. Она подразделяла типы мышления на «фиксированный», когда дети знали, что у когнитивных способностей мало пространства для изменения, независимо от приложенных усилий по созданию когнитивного капитала, и «растущий», когда дети понимали, что благодаря напряженной работе их когнитивные способности могут стать более эффективными и утонченными. Когда Кэрол научила детей из средней школы осознавать важность «растущего» типа мышления, их оценки по математике улучшились больше по сравнению с детьми из контрольных групп, которых учили лишь правильно решать задачи. Таким образом, используя тип мышления, позволяющий нам в течение всей жизни создавать контингентный ассортимент, мы, вероятно, получаем лучший источник умственных «витаминов», поддерживающих здоровье мозга[251]. Хотя большинство родителей хотят контролировать жизненные контингенции своих детей, лучшее, что можно им подарить, – это самостоятельность, которая позволит каждому ребенку понять, что только он в состоянии проложить маршрут своего нейронного путешествия. Без сомнения, прилагая определенные обдуманные усилия, мы на протяжении жизни формируем новые и усовершенствованные контингенции, которые дают нам рост и источник бонусов.

Неудачный опыт бухарестского эксперимента позволяет предположить, что существуют критические периоды для определенных аспектов воспитания, но недавно я познакомилась с человеком, считающим, что сделать себе подарок в виде контингентной самонастройки никогда не поздно. Однако, чтобы узнать об этом больше, нам придется отправиться в тюрьму.

Воспитывая бывших заключенных: судьей быть вам

Независимо от воспитания неверные контингентные расчеты некоторых людей вынуждают их делать неправильный выбор, который может привести к самым тяжелым последствиям, вплоть до тюремного заключения. В обычной тюрьме развитие «растущего» типа мышления, о котором говорила Кэрол Дуэк, строго ограничено, поскольку решения, когда и что есть, что носить, где и когда спать, ежедневно принимают другие. Независимо от того, на каком этапе когнитивно-контингентного развития находился человек на момент заключения, тюрьма редко способствует принятию оптимальных решений, которые могут удержать освободившегося человека от повторного ареста. В Соединенных Штатах уровень рецидивной преступности в течение пяти лет после освобождения составляет 77 %, а это значит, что тюремный опыт не влияет на контингентные расчеты освободившихся заключенных[252]. Поскольку мои опыты с крысами позволяют предположить, что наихудшее, что можно сделать для развития мозга грызуна, – это вырастить животное в ужасных условиях, то решение реабилитировать заключенного, поместив его в неблагоприятную обстановку, кажется далеко не идеальным.

Когда я изучала условия жизни бывших заключенных и существующие для них реабилитационные программы, в выпуске новостей я услышала о системе реабилитации, действующей в Техасе, штате известном жестким отношением к преступникам. В огромном Техасе немало тюрем и очень много заключенных, но речь не об этом. Я хочу рассказать об уникальной программе реабилитации освободившихся заключенных-наркоманов. Судья, руководивший этой программой, произвел на меня столь сильное впечатление, что я позвонила ему и попросила разрешения побывать на одном из его судебных заседаний. Судья Роберт Фрэнсис согласился, и я поехала в Даллас на слушание по делам о торговле наркотиками. Я даже представить не могла, какое впечатление окажет на мой образ мыслей ученого, матери и гражданина проницательность этого человека и его преданность делу[253].

Немного предыстории. Техас успешно отправлял торговцев наркотиками в тюрьмы, но, к сожалению, не мог их реабилитировать. Судья Фрэнсис считает себя лишь винтиком в тюремном механизме Техаса, точнее, «специалистом по переезду», поскольку он помогает перемещать правонарушителей из одного места преступления в другое. Часто перед ним представали ранее осужденные им же люди, и тогда Фрэнсис понял, что в системе есть сбои[254]. Тогда он решил оставить свой пост и открыл собственный растительный питомник – занялся разведением растений, чтобы увидеть крепкие и здоровые плоды своего труда. В это время возник интерес к тому, чтобы дать правонарушителям-наркоманам возможность ступить на альтернативный путь. Даже если вы не сочувствуете людям, попавшим в жернова этой системы (хотя судья Фрэнсис несомненно сочувствовал), задумайтесь о высокой стоимости такой неэффективной программы. Проект бюджета на 2007 год показывал, что при сохранении тогдашних темпов через пять лет Техасу потребовалось бы приблизительно 17 000 дополнительных тюремных коек и 1 миллиард долларов[255].

Явный провал существующей пенитенциарной системы вынудил законодательные власти ассигновать 217 миллионов долларов на программу реабилитации наркоманов, которая включала психиатрическое лечение, обучение профессии и специализированные суды. В 2009 году судье Фрэнсису были выделены средства, позволившие ему включить в штатное расписание 20 сотрудников, в основном офицеров службы надзора за наркоманами и консультантов (в настоящее время у него в штате 27 человек). Первые результаты впечатляли. Губернатору Техаса не только не пришлось строить новые тюрьмы, но удалось закрыть три уже действующих и несколько исправительных учреждений для несовершеннолетних. Кроме того, с 2005 по 2010 год в штате было отмечено 13-процентное падение уровня преступности, а в 2007–2008 годах отмена условно-досрочного освобождения сократилась на 27 %; в следующем году этот показатель составил уже 30 %. Независимо от политических взглядов человека и его отношения к преступникам, эти первые результаты выглядели обнадеживающими[256].

В Техасе я узнала, что участники программы не считали ее легкой. Их периодически тестировали на наркотики, они должны были постоянно отмечаться у надзирающего офицера и посещать собеседования по трудоустройству. В случае невыполнения этих требований или положительного результата наркотеста их минимум на трое суток возвращали в камеру. Судья предупреждал, что не выносит двух вещей: побега и лжи. Если бывший заключенный нарушал правила и признавался в этом, судья мог проявить терпимость к проступку. Но даже такой толерантный судья без колебаний был готов отправить участника программы обратно в тюрьму отсиживать полный срок, если тот нарушал правила условно-досрочного освобождения несколько раз. В недавнем интервью судья Фрэнсис сказал, что программа – это тоже работа: «Если вы усердно трудитесь и соблюдаете дисциплину, я плачу вам зарплату. Я сокращу часы общественных работ, штрафы и судебные издержки, я помогу вам выйти на свободу раньше срока, я напишу куратору, и он поможет вам найти работу. Если вы заработали 20 лет тюрьмы, то такой “чек” я тоже выпишу»[257]. Очевидно, что судья Фрэнсис подчеркивал контингенции своего суда и в то же время предоставлял участникам программы возможность контролировать собственные жизненные контингенции.

Мне довелось присутствовать на одном из еженедельных собраний участников программы. В небольшом кабинете судьи собралось около сорока человек, совершивших тяжкие преступления и имеющих проблемы с наркотиками. В ходе встречи обсуждались проблемы, которые мешают успешному завершению программы и полному освобождению «условников». Я задалась вопросом: разбирается ли поведение учеников в самых элитных частных школах с такой озабоченностью и интересом, какие я наблюдала на этом собрании. Эти бывшие заключенные больше не безликие номера – у них есть имя, история, а самое главное – будущее. Мне казалось, будто я нахожусь за кадром одного из самых интересных документальных фильмов, какие только можно увидеть.

Самый потрясающий момент той встречи – обсуждение оступившегося участника программы. Это был тот самый человек, который неделей ранее выиграл желанную золотую звезду. Да, все это о людях, которые еще недавно отбывали свой срок в тюрьме. Эти бывшие заключенные ценили получение золотой звезды больше денег, сигарет и других материальных наград. Получение награды приносило чувство гордости от признания исключительно позитивных решений и действий бывшего заключенного. Бонусом также служила возможность разделения ланч-барбекю с судьей. У участников программы менялась структура контингенций – снижалась значимость материальных вознаграждений и повышалась важность нематериальных, таких как самооценка и гордость.

В ходе собрания один из присутствующих, получивший награду на прошлой неделе, признался, что не ходил на собеседование по трудоустройству, а просто подделал подпись инспектора. Парень рассказал куратору, что после получения золотой звезды, видя, как гордится им судья, он испытал огромное чувство вины, из-за того, что всех обманул. Его обман мог остаться незамеченным, но он, полностью осознавая последствия, тем не менее признался в жульничестве. Наблюдая за судьей Фрэнсисом, который слушал рассказ оступившегося, я видела, что он был впечатлен его чувством ответственности. Этот человек действительно пострадает от последствий, но он будет знать, что в конечном итоге принял правильное решение.

Мне нужно было остановиться и переварить услышанное. Бывший заключенный, который обманул 27 человек, в том числе и судью, пожертвовал своим успехом, потому что его мучило чувство вины. Что-то изменилось в ценностях этого участника программы и в его оценке желаемых результатов. Контингентные правила перестроились, теперь речь шла не о сиюминутном результате, теперь дело касалось обстоятельств, окружающих результат или вознаграждение. Доверие и честность между друзьями важны, но значение имеет и ответственность за свои действия. Такие перемены обычно меняют процесс расчета контингенций. Даже взрослому человеку сделать это никогда не поздно. Я лихорадочно размышляла о том, какие области мозга меняются в таких случаях… какие нейронные сети отвечают за формирование ответственности, гордости и честности.

Как только собрание участников программы закончилось, наступило время суда. Собравшиеся перешли в зал заседаний и расселись по деревянным скамейкам, через несколько минут вошел судья Фрэнсис, в джинсах, клетчатой рубашке и традиционных для Техаса ковбойских сапогах. Никакой официальной черной мантии, никаких заумных канцелярских речей, никакого высокомерно-снисходительного отношения. Даже находясь вне зоны комфорта привычных мне академических стен, я наблюдала серьезный процесс обучения, проходящий под опекой судьи. Он называл каждого участника по имени и по-настоящему заинтересованным тоном осведомлялся, как у него или у нее идут дела. Как прошло последнее собеседование? Как прошла встреча с обеспокоенным родственником? Что на самом деле произошло на той вечеринке в прошлые выходные? Эти вопросы ничем не отличались от тех, что задают любящие родители, переживающие за жизнь своего ребенка и желающие убедиться, что с ним все в порядке. Этот воображаемый документальный фильм становился все интереснее. Предоставили слово одному из вышедших по условно-досрочному освобождению новичков в программе реабилитации. Его рассказ напомнил мне, что, независимо от прошлого, каждый стремится обрести надежду – даже, казалось бы, в безнадежных ситуациях.

Парень рассказал, что бросил школу в десятом классе, стал слоняться по улицам и в конечном итоге ступил на кривую дорожку. С тех пор он сменил много тюрем, пропустив рождение двух сыновей. Он сказал, что никогда ничего не доводил до конца и надеется, что эта программа станет первым делом в его жизни, которое он успешно завершит.

Как же завершается эта программа? Разумеется, предусмотрен выпускной вечер – музыка, мантии и традиционные торжественные мероприятия. Приглашают родственников и друзей, потом судья поздравляет каждого выпускника, ему вручают сертификат и напутствуют. Улыбки на их лицах свидетельствуют о чувстве гордости, которое они испытывают.

Во время своего визита, желая узнать больше об отдельных участниках, я побеседовала с выпускницей программы Ланикой Питтман. В 2011 году Ланика предстала перед судом по обвинению в краже, ей грозило до 25 лет тюрьмы. В качестве альтернативы ей предложили шестимесячное участие в «Программе наказания за тяжкие преступления», которую она назвала консультационной тюрьмой. Ланика согласилась. По ее словам, раньше ей не удавалось контролировать свою жизнь, обычно она просто ела, спала или искала, где достать наркотики. Чтобы успешно завершить реабилитацию, она должна была изменить свой деструктивный образ жизни. По словам Ланики, программа научила ее справляться с трудностями, пусть даже и в 35 лет. И вновь у женщины появилась надежда не погрязнуть в запутанных и страшных жизненных ситуациях. Она закончила эту программу два года назад, но ощущение надежды не покинуло ее, и поэтому Ланика решила получить степень консультанта в вопросах наркотической зависимости. Напоследок она добавила: «Я не хочу носить казенное нижнее белье. Я не хочу есть из тюремной миски. Я не хочу, чтобы мне указывали, что можно и нельзя делать. Я не хочу пить грязную вонючую воду, которую не пьет никто в городе кроме заключенных. Я покончила с такой жизнью, я сама приняла такое решение, а команда судьи помогла мне в этом»[258]. Что ж, хочется верить, что ее злоключения остались в прошлом. Ее прошлые контингентные расчеты изжили себя, и теперь их заменили обновленные возможности реакции-результата. К Ланике Питтман постепенно приходит ощущение контроля над своей жизнью.

Ланика и другие участники программы, с которыми мне удалось побеседовать, отзывались о судье Фрэнсисе как о человеке, который отнесся к ним по-отечески, или как об ангеле, посланном Господом. После суда мы – я, судья и два его помощника – отправились пообедать. Судья Фрэнсис признал, что у большинства заключенных не было заботливых родителей, какие были у него, и о них не заботились так, как он заботился о своих детях. Но, по его мнению, ко многим подсудимым было не поздно применить толику строгой родительской заботы. И он напоминал участникам программы, как важно для них самих проявлять внимание и любовь к своим детям и участвовать в их жизни. Судья Фрэнсис достал фотографию своей чудесной племянницы и сказал, что показывал ее участникам программы, чтобы напомнить им, что́ они могут потерять, если будут употреблять наркотики или опять попадут в тюрьму. Так стоит ли рисковать?[259].

Вот такая история. Этот суровый по отношению к преступникам судья исповедовал искреннюю заботу и бдительный контроль, выступал за заслуженные награды и рассказывал о своей замечательной племяннице, чтобы пробудить в бывших заключенных их лучшие чувства. Я действительно многому научилась в тот день в кабинете судьи Фрэнсиса. Поездка в Техас напомнила мне, что, несмотря на важный период формирования и воспитания социальных взаимодействий, никогда не поздно внести определенные улучшения. А исходя из опыта судьи Фрэнсиса – колоссальные положительные изменения, позволяющие применять более эффективные контингентные расчеты.

В этой главе мы рассмотрели различные аспекты воспитания и их влияние на изменения контингентных расчетов как у воспитанников, так и у воспитателей. Независимо от методов воспитания и условий жизни в детстве некоторые люди входят в этот мир с предрасположенностью к измененному психическому функционированию. Психические заболевания, типа шизофрении, депрессии и обсессивно-компульсивного расстройства, кардинально меняют способность мозга производить правильные вероятностные расчеты. Печальный отпечаток, который психические заболевания оставляют на способности человека принимать взвешенные решения о будущих реакциях и связанных с ними последствиях, станет темой следующей главы.

8

Определение эффективных стратегий для лечения психических расстройств

На первой стадии психического расстройства происходит искажение мыслей и эмоций, проявляющееся в различных формах мозговых пузырей измененной действительности. Пациенты с шизофренией могут погружаться в выдуманную реальность в форме звуковых, а точнее, голосовых галлюцинаций, которые пациенты считают реальными. Эти галлюцинации и сопровождающие их ложные убеждения или бред, по-видимому, создаются нарушенной активностью мозга. Обсессивно-компульсивные расстройства (ОКР) искажают реальность, преувеличивая слабые угрозы до такой степени, что человек перестает сохранять работоспособность. Например, гипертрофированный страх перед микробами вынуждает человека постоянно мыть руки в силу ложной убежденности (известной как навязчивое состояние) в токсичности этих невидимых существ. У человека, страдающего депрессией, негативные мысли настолько искажают реальность, что он начинает испытывать отвращение к малейшему риску и неопределенности, и возникающие в мозге «пузыри» подрывают его мотивацию достигать намеченных целей.

Шизофрения, ОКР и депрессия – всего лишь три примера психических расстройств, связанных с мозговыми пузырями, которые так сильно меняют реальность, что влияют на мысли, эмоции и поведение человека. Такое нарушение способности вычислять контингенции реального мира серьезно мешает переживать взлеты и падения, которые случаются в жизни. С учетом важности поддержания точных контингентных расчетов, необходимых для оптимального реагирования, эффективное лечение должно фокусироваться на уничтожении существующих мозговых пузырей, чтобы мозг мог снова отфильтровывать настоящую информацию, поступающую из внешней и внутренней среды. Если бы психически больные люди могли приобретать или восстанавливать способность реалистичного принятия решений и осуществлять эффективные контингентные расчеты, то дело пошло бы на поправку.

Как вы уже знаете из главы 1, нобелевский лауреат Джон Нэш, герой биографического фильма «Игры разума», многие годы, после того как у него диагностировали шизофрению, работал на математическом факультете Принстонского университета, выводя математические формулы и заново накапливая когнитивный капитал[260]. До того как болезнь начала влиять на академическую жизнь математика, он создал свою теорию равновесия – одно из понятий теории игр, применяемое не только в экономике и принятии решений, но и в контингентных расчетах! Антипсихотическим препаратам и искусственной коме, в которую доктора рекомендовали его поместить, Нэш предпочел самолечение с помощью решения сложных задач. Его появление на церемонии вручения Нобелевской премии стало свидетельством того прогресса, которого ученый смог добиться в борьбе с болезнью, угрожавшей тем областям мозга, которые позволили ему сделать открытие, принесшее математику престижную премию[261].

Нэш вооружился стратегией самовосстановления, но обычно упор на реабилитацию контингентно-расчетных цепей для борьбы с психическим расстройством не стоит считать ключевым. На самом деле с большой натяжкой можно использовать слово «стратегия» при описании многих популярных видов лечения психических расстройств. Некоторые из этих методов появились случайно, а не благодаря стратегическим, обоснованным гипотезам. Тот факт, что мы не видим ожидаемого снижения уровня подобных заболеваний, подтверждается незначительным прогрессом на этом фронте. На сегодняшний день примерно полтора миллиона взрослых американцев страдает различными заболеваниями психики, что мешает им обрести личное счастье, а также не дает удержаться на работе и укрепить свое благополучие, – прогресс, несомненно, идет очень медленно. По оценкам экспертов, потери, вызванные этими заболеваниями, включающие расходы на лечение и социальную службу, а также потерянные зарплаты, ежегодно достигают 500 миллиардов долларов[262]. Каждый семестр я повторяю своим студентам: пациенты заслуживают лучшего. Стратегические методы должны прийти на смену бессистемному лечению прошлого, они должны не просто временно облегчать симптомы болезни, но выводить пациента на путь полного выздоровления. Хотя существует множество причин для возникновения психических расстройств – от генетических нарушений до влияния окружающей среды, исследователи и клиницисты все еще надеются, что люди с подобными расстройствами личности смогут восстанавливать работоспособность.

В этой главе мы рассмотрим разные способы лечения психических заболеваний, но с упором на точные контингентно-расчетные функции. Сначала я расскажу о чрезвычайном случае, когда врач с достойной лучшего применения тщательностью понизил способность пациентки совершать контингентные расчеты. Без стратегической обработки она больше не могла эффективно взаимодействовать с окружающим миром и впала в полную зависимость от врача.

Контингентэктомия Шери

Как-то мне на электронную почту пришло письмо от некой Шери Дж. Шторм, пациентки Кеннета Ольсона, психиатра, практиковавшего в то время в Милуоки, штат Висконсин. Ранее в учебнике по клинической неврологии я уже описывала историю другой пациентки Ольсона, Надин Кул, в качестве примера того, насколько разрушительным может быть так называемое психиатрическое лечение, если его эффективность изучена не досконально. Я узнала о случае Надин из газет и передачи «60 минут», в которой рассказывалось о том, как Ольсон лечил свою пациентку.

Я связалась с Надин, и та рассказала мне, что стала посещать доктора Ольсона, чтобы избавиться от тревожного состояния, которое возникло после того, как ее дочь получила серьезную травму. Она и представить не могла, какой кошмар ее ждал. У Надин диагностировали расщепление личности, по мнению врача, в ее голове разместились более двухсот сущностей (включая невесту Сатаны и парочку животных). Женщину «лечили» гипнозом и различными психоактивными веществами. После нескольких совершенно необязательных госпитализаций, обнуливших ее страховку, был даже проведен обряд экзорцизма, причем рядом со священником поставили огнетушитель на случай самовозгорания одержимой. Абсурдность этих «лечебных» методов в конце концов стала очевидной, и Надин подала на психиатра в суд; в конечном итоге она согласилась отозвать иск, получив от Ольсона 2,4 миллиона долларов отступных[263].

И тут появилась Шери, которую возмутило такое окончание судебного процесса, ведь Надин несколько недель подвергалась назойливым и унизительным допросам адвокатов Ольсона, и это притом что самого психиатра допросили гораздо позже. Но главное заключалось в том, что при таком соглашении Ольсон освобождался от уголовной ответственности, а Шери очень рассчитывала на суд и обвинительный приговор. Шери прочитала мою статью из малоизвестного журнала Journal of Undergraduate Neuroscience Education, в которой я анализировала произошедшее с Надин. Она указала мне на ошибку: я написала, что дело Надин было урегулировано в судебном порядке, но конечно же оно было внесудебным[264]. Понятно, что Шери была расстроена моими далеко не точными юридическими подробностями. Я и сама расстроилась. Позже я узнала, что Шери тоже была пациенткой Ольсона. Я пересмотрела передачу о Надин и, как и ожидала, увидела Шери, которой ведущий задавал вопросы, представив ее аудитории тоже как пациентку скандального доктора. Кроме Надин и Шери в программе участвовало еще три человека с похожими историями. У меня екнуло сердце – еще одна жертва лженаучного лечения. Я посочувствовала Шери, поскольку догадывалась, через что она прошла, и попросила ее рассказать детали истории. Конечно, я предупредила женщину, что я нейробиолог, а не практикующий врач, но смогу ее выслушать, и мы вместе попытаемся разобраться, как залечить психологическую травму, основываясь на моем знании того, какое воздействие она могла оказать на нейронные функции и психическое здоровье мозга.

Шерри согласилась, и ее рассказ буквально шокировал меня. Я испытала и отвращение, и гнев, когда узнала подробности. Меня возмутило, что некоторые недобросовестные психиатры используют сомнительную «терапию», более того, мне было стыдно за то, что другие специалисты области, к которой я имею достаточно отдаленное отношение, не осудили такие безрассудные терапевтические методы. Но я забежала вперед. Начну рассказ Шери с самого начала…

Шери пребывала в состоянии повышенной тревожности и страдала от бессонницы, поскольку безуспешно пыталась справиться со сложностями на работе и последствиями развода после 13 лет брака. Сначала она побывала на приеме у психотерапевта в надежде, что он поможет ей справиться с эмоциональными проблемами. Хотя состояние Шери оставляло желать лучшего, психотерапевт подтвердил, что ее симптомы типичны для людей, оказавшихся в такой ситуации. Ее контингентные калькуляторы все еще действовали, указывая путь к помощи, которая позволит снизить тревожность и двигаться дальше. Тем не менее ей посоветовали обратиться к психиатру, который мог бы выписать успокоительное, чтобы нормализовать сон. Так Шери оказалась в приемной Кеннета Ольсона. Изначально большое впечатление на нее произвели его академические регалии – дипломы университета и медицинской школы, различные грамоты и свидетельства, а также множество медицинских справочников, стоящих на полках, – все говорило о том, что она попала в приемную высококвалифицированного специалиста с отличной репутацией. Она поверила, что о ней позаботятся, и почувствовала себя в безопасности.

Правда, диагноз, поставленный Ольсоном, множественное расщепление личности, несколько смутил Шери, вызывали сомнение и его лечебные методы. Начал Ольсон с проведения «терапии по восстановлению памяти», которая включала в себя бесконечные сеансы гипноза и прием психотропных препаратов. Например, он давал Шери амитал натрия (сыворотка правды), после чего вводил ее в гипнотическое состояние и начинал настоящий допрос. На время лечения ей было рекомендовано прекратить общение с семьей, для чего Шери часто госпитализировали. Все эти меры предпринимались якобы для того, чтобы избавить ее от тревожности и бессонницы, возникших в результате жизненных обстоятельств.

В какой-то момент Шери начала сомневаться в отчетах Ольсона о сеансах гипноза, поэтому он начал записывать их на видео. Шери показала мне несколько видеозаписей, смотреть их было тяжело. Женщина была так накачана лекарствами, что не могла сидеть без помощи медсестры, в то время как Ольсон задавал ей странные вопросы, например, с кем он говорит в данный момент. Да, вы все прочитали правильно, но Шери никогда не говорила, что ощущает себя иной личностью. Тем не менее Ольсон обнаруживал эту другую личность и начинал обращаться именно к ней. Наверное, я пропустила эту информацию, когда изучала психологию и биологию, но я не понимаю, как иная личность может обитать в теле человека. В какой области мозга находится это второе Я? Эта история больше походит на вымысел, чем на лечение психического расстройства, но, к сожалению, то, что случилось с Шери и с другими пациентами – правда. Приведенный далее диалог с одной видеозаписи передает атмосферу таких сеансов с использованием амитала натрия[265]:

Шери Шторм. Как это (амитал натрия) действует на мозг? Похоже на алкоголь?

Кеннет Ольсон. Полагаю, да.

Шери Шторм. Значит ли это, что я не буду помнить эту часть?

Кеннет Ольсон. [невнятно]

Шери Шторм. Это записывается.

Кеннет Ольсон. Думаю, первый вопрос, который хотела задать Шери, и, вероятно, самый важный – было ли это на самом деле?

Шери Шторм. [невнятно]

Кеннет Ольсон. Это действительно произошло? И я хочу, чтобы вы говорили на камеру, будто вы говорите с Шери.

Шери Шторм. Действительно произошло что?

Кеннет Ольсон. Она хочет знать, действительно ли она подверглась насилию. Она в замешательстве и думает, что все сочиняет… Есть ли кто-то, кто появится и ответит на этот вопрос? Для Шери? Привет. Кто здесь?

Шери Шторм. Я не знаю.

Кеннет Ольсон. Я не знаю здесь?

Шери Шторм. Должно быть.

По словам Шери, во время первого сеанса (не записанного) Ольсон заявил ей, что обнаружил в ней пятилетнюю девочку, которая рассказала, что подвергалась сексуальному насилию. Шери возразила, что не верит, будто такое могло произойти, и передала мне не раз повторенные слова доктора, что наш разум похож на компьютер, который надежно хранит все воспоминания. В этой книге я говорю о том, что мы можем быть уверены в необходимости хорошей порции реальности для мозга, которая облегчит эффективные контингентные вычисления и поможет достичь максимума функциональной мощности. Исходя из этого, чрезвычайно трудно логически обосновать применение «терапии восстановления памяти». В других случаях привнесение реального опыта в структуру психиатрического лечения при создании когнитивного и эмпирического капитала активно способствует восстановлению этой способности. Оставляю на ваше усмотрение, принимать или нет подобные методы «лечения» и считать ли их подходящими для контингентных расчетов, приводящих к полному и стабильному выздоровлению. Нельзя восстановить растянутую мышцу, как принимая болеутоляющее, так и оказывая седативное действие на мозг, погружая его в мир сказки, невозможно активировать его функциональные цепи. Мышце необходима физическая нагрузка, которая облегчит восстановление, а мозгу для функционирования нейронных цепей и поддержания их в режиме принятия решений требуется собирать и обрабатывать информацию.

Если контингентные расчеты действительно важны для психического здоровья, тогда лечение Шери, при котором психиатр создавал обстоятельства, в которых она даже не контролировала ЛИЧНОСТЬ, занимавшую ее психическое пространство (за неимением лучшего термина), должно было серьезно снизить уровень ее функционирования. Именно это и произошло. Несмотря на то что поначалу она не приняла диагноз Ольсона, он продолжил сеансы «терапии», и Шери в конце концов поверила, что, если она не продолжит сеансы восстановления памяти, ей станет хуже. Используя тактику устрашения, Ольсон не раз предупреждал женщину, что, если она прекратит лечение, ее так называемые другие сущности смогут навредить детям. Однажды утром, сидя в McDonald’s, Шери открыла Milwaukee Journal Sentinel и увидела статью «Иск о профессиональной небрежности: истец рассказывает об ужасе воспоминаний» (Malpractice Lawsuit: Plaintiff Tells Horror of Memories), тут же ее ослабевшие фильтры реальности столкнулись с мозговыми пузырями, созданными «терапией» Ольсона. Казалось бы, по невероятному совпадению у другой пациентки местной больницы (Надин) было выявлено более двухсот иных сущностей и обнаружены очень похожие воспоминания о пережитом в детстве насилии, а лечащим врачом этой пациентки был Ольсон. (Приблизительно в это же время Американская ассоциация психиатров отказалась от диагностической категории «множественное расстройство личности» и заменила его диссоциативным расстройством идентичности.)

Мы с физиологом-клиницистом из Университета Эмори Скоттом Лилиенфельдом написали статью «Мозговые пятна» (Brain Stains) для научно-популярного журнала Scientific American MIND, где рассказали о случившемся с Шери[266]. Название указывало на тот факт, что через годы после завершения «терапии» в мозге Шери все еще имелись следы психиатрической работы Ольсона. У женщины остался страх, что в детстве она действительно пережила насилие, и, конечно, осталась боязнь причинить вред своим детям. Я пригласила Шери и Скотта на встречу со студентами, чтобы поговорить о важности доказательной медицины в области психического здоровья, и студенты с предельным вниманием слушали историю Шери. На их лицах читалось смущение и недоумение оттого, что в конце XX века американский врач мог применять такие методы лечения.

После подобной контингентэктомии восстановление Шерил шло очень медленно. Конечно, работая и общаясь с людьми, она снова набиралась опыта, но прогресс был небыстрым. Оставшиеся темные пятна в ее мозге вынуждали Шерил внимательно оценивать намерения окружающих, потому что реальное мировосприятие несчастной женщины по-прежнему было затуманено и медленно восстанавливалось. Если доктор, которому она доверяла, поставил ее мир с ног на голову, чего можно было тогда ожидать от посторонних людей? Это была самая сильная вероятность, которую усвоил ее мозг за время ольсоновской «терапии», поэтому в настоящее время она с недоверием относится к окружающим. Но жизнь не стоит на месте, и недавно она прислала мне записку с фотографией своего нового «лекарства». На снимке она была с очаровательным щенком по кличке Титус (см. рис. 12). Конечно, я поинтересовалась, как на нее подействовала такая «собачья терапия». На что получила ответ: «Это не идет ни в какое сравнение. Собака иногда причиняет ущерб имуществу, но эндорфины радости, которые она пробуждает своей бескорыстной любовью и преданностью, заставляют меня забыть о порванном любимом шерстяном одеяле или изначально чистом ковре»[267]. Какая замечательная реакция! Было очевидно, что Шери начинает постепенно контролировать свой опыт, реакции и эмоции… Браво, Титус!

Рис. 12. Канистерапия, или лечение с помощью собак. Шери прошла курс неправильного лечения от «множественного расстройства личности» разными психоактивными препаратами и продолжительными сеансами гипноза, применяемыми ее психиатром, но забота о ее домашнем питомце, собаке Титусе, принесла куда более положительный результат © Sheri J. Storm

Хотелось бы мне сказать, что терапия восстановления памяти при множественном расстройстве личности – это редкое, неэффективное пятнышко на экране радара терапий, применяемых для лечения психических расстройств, но, к сожалению, нет никакой логики в старых и новых методах лечения. Более того, попытки улучшить контингентные расчеты, чтобы защитить пациента от возникающих мозговых пузырей, присутствуют лишь в некоторых лечебных методиках. По большей части восстановлению нарушенного восприятия реальности не уделяется должного внимания в самых разных методах лечения.

Контингентная пустота в психиатрической терапии

Я люблю рассказывать своим студентам о разных научных и медицинских случаях, потому что мне интересны их реакции на невероятные истории о пациентах с психическими расстройствами и их многолетних и довольно неубедительных попытках лечения. Важно, чтобы будущие поколения докторов, исследователей, консультантов, учителей и родителей знали эти истории, только так траектория сможет однажды измениться и привести к счастливому финалу. Бесспорно, миллионы людей, страдающие от психических расстройств и не находящие облегчения в методах лечения, заслуживают лучшей доли.

Одна провальная характеристика методов лечения, применявшихся в прошлом, заключается в явном отсутствии теоретической базы, которая могла бы определить причины развития подобных заболеваний. К таким методам относились префронтальная лоботомия, сверление черепа, повреждение части мозга, сеансы психоанализа, во время которых пациенты узнавали, как на их мысли и эмоции влияет подсознание.

Популярное современное лечение – психофармакологический подход, при котором пациенту вводят препараты для лечения так называемого химического дисбаланса. Но такая терапия во многом основана на интуитивном методе[268]. В 1930-х годах, после открытия синтезированного из каменноугольной смолы фиолетового красителя, у него обнаружились антигистаминные свойства, после чего права на него были куплены фармацевтической компанией. По случайному совпадению, в первом клиническом испытании этого антигистамина, проведенного во французской больнице, группа участвовавших в исследовании пациентов страдала шизофренией. Врачи сообщили, что симптомы болезни (бред и галлюцинации) у пациентов, получавших препарат, уменьшились, по сравнению с теми, кому была проведена лоботомия. Поэтому эффект подобных лекарств иногда называют «химической лоботомией». Это лекарство также назвали нейролептиком (leptic – по-гречески «удержание»), поскольку оно оказывало схожий эффект от тех методов лечения мозговых нарушений, которые вызывали припадки (например, электросудорожная шоковая терапия). Один из таких препаратов, хлорпромазин, продолжают использовать и в XXI веке, хотя он малоэффективен и вызывает побочные явления[269]. Благодаря нейролептикам возникла дофаминовая теория развития шизофрении, по которой, если препарат, блокирующий активность дофамина, снижает симптомы, то шизофрения должна вызываться слишком большим количеством циркулирующего в организме дофамина. Открытие, описывающее роль дофамина в здоровом мозге и мозге с нарушенными функциями, принесло Арвиду Карлссону Нобелевскую премию за объяснение нейробиологического эффекта применения подобных препаратов. Но сегодняшние исследования позволяют предположить, что участие дофамина в подавлении симптомов шизофрении несколько сложнее. Следуя логике этого открытия, если куриный бульон помогает при простуде, то его дефицит вызывает простуду – но разве это так?

Лекарство от туберкулеза, ипрониазид[270], иногда применяют для лечения депрессии, поскольку в свое время медсестры заметили, что после его приема у пациентов улучшалось настроение. Другое лекарство для лечения депрессии – имипрамин, изначально прописывалось как антигистаминное средство. Оказалось, что эти лекарства повышали уровень моноаминовой категории нейрохимических веществ в синапсах, то есть микропромежутках между нейронами. Моноаминовая теория развития депрессии появилась после того, как выяснилось, что препараты, повышающие уровень нейрохимических веществ в синапсах, облегчают симптомы болезни. Несколько десятилетий спустя начали выпускать таргетные препараты, нацеленные на одно нейрохимическое вещество – серотонин. Они были также эффективны и вызывали меньше побочных явлений. Одним из первых селективных ингибиторов обратного захвата серотонина (СИОЗС) стал препарат, появившийся на рынке под названием «прозак»[271].

Хотя с помощью подобных веществ можно было лечить некоторые психические расстройства, они не давали долгосрочного эффекта и не полностью избавляли от симптомов. В тот период к самым популярным методам относились шоковая терапия, введение в искусственную кому и помещение в психиатрическую лечебницу, поэтому, когда появились новые препараты, это стало настоящим прорывом. Например, исследования, отслеживающие долгосрочные результаты у пациентов с шизофренией, не отмечали улучшений даже после 29 лет приема нейролептиков. Интересно, что по результатам многолетних наблюдений, в менее развитых странах, таких как Нигерия, где для лечения шизофрении традиционно не используют медикаментозные препараты, случаи заболевания этим расстройством встречаются гораздо реже[272]. Парадокс результатов (когда по сравнению с менее развитыми странами самые богатые и развитые государства имеют худшие показатели по количеству психических расстройств) может объясняться несколькими факторами: так, большое число выздоровевших в Индии, скорее всего, можно объяснить огромным влиянием семьи, которая оказывает заболевшему необходимую социальную поддержку[273].

Моих студентов совсем не впечатляют такие бессистемные и малоэффективные знания о терапии подобных заболеваний. Когда они понимают, что эффективность современных лекарств, которым люди всегда доверяли, на самом деле невысока и эти препараты имеют недопустимо высокие побочные явления, студенты проявляют озабоченность. Дело еще и в том, что многие из них тоже принимают препараты, снижающие тревожность, улучшающие сон или помогающие решать проблемы в учебе и повышающие концентрацию. На конференции кураторов колледжей, проходившей в Виргинии, Ира Бирки, директор консультативной службы Лихайского университета, зачитала письмо от студентки, в котором та делилась историей своего нервного расстройства. Она пристрастилась к спиртному и почти забросила учебу, ей пришлось брать годичный академический отпуск, из-за чего ее преследовало сильнейшее чувство вины. Психиатр, диагностировавший у девушки депрессию, сообщил ей также о наличии у нее предрасположенности к дисбалансу химических веществ. Конечно, ей стало легче оттого, что не проблемы с учебой привели к нервному срыву. Психиатр также добавил, что девушка была обречена на такой срыв. Поверив в диагноз, она стала принимать сразу четыре психотропных препарата[274]. Можно представить, какое разрушительное воздействие оказало такое большое количество таблеток на нейрохимическое и нейрофизиологическое состояние девушки.

Теперь, когда мы рассмотрели терапевтические пути, которые сработали неэффективно, давайте проведем мысленный эксперимент по разработке лучших стратегий для лечения таких заболеваний, как депрессия, шизофрения и тревожные расстройства. Начнем с теории, которая красной нитью проходит через всю книгу: когда наш мозг накапливает эмпирический капитал и в режиме реального времени получает, фильтрует и обрабатывает важнейшие сигналы, поступающие из окружающей среды, мы функционируем в оптимальном режиме. Такая способность крайне важна для оттачивания контингентных расчетов, которые способствуют принятию наилучших решений, благодаря которым можно достичь полезных и желаемых результатов. Пациент, которому поставлен диагноз «психическое расстройство», должен избегать лечебных методик, которые могут привести к развитию мозговых пузырей и препятствовать обработке ценной информации, необходимой для принятия разумных решений. Поскольку нет явных доказательств существования химического дисбаланса и его связи с психическими расстройствами, рискованно прописывать сильнодействующие препараты, которые могут негативно повлиять на нормальное функционирование мозга. Пионер нейропластичности Майкл Мерцених писал: «Клиницист-бихевиорист рассматривает такие подходы как вынужденно сырые… лечить пациента с поврежденным или дисфункциональным мозгом путем химического повторного его искажения? Как это может обеспечить коррекцию ключевых дефицитов, лежащих в основе расстройства, когда сотни химических процессов были изменены вследствие повреждения или болезни?»[275]

В качестве альтернативы химическим методам лечения Майкл Мерцених, исследовавший нейропластичность грызунов и обезьян, применил имевшиеся данные к людям и получил очень интересные результаты. Он соучредитель и главный научный сотрудник Posit Science – компании, которая разработала программное обеспечение для когнитивного тренинга, позволяющего отточить сенсорные, когнитивные и связанные с принятием решений умения, которые позволят укрепить и стабилизировать психическое здоровье. Основанная на успешной доклинической работе с пациентами с диагнозом шизофрения терапия в настоящее время проходит апробацию в Американском управлении по контролю над продовольствием и лекарственными средствами для оценки ее эффективности и безопасности[276]. Нам придется ждать окончательных результатов, но идея создания программного обеспечения для улучшения контингентного строительства без использования традиционных лекарственных средств и хирургических процедур весьма привлекательна.

Опираясь на рабочую теоретическую структуру восстановления точных контингентных расчетов, разрушающие ткань мозга хирургические операции, при которых отсутствует явная структурная аномалия, а также фармакологический подход, вызывающий нейрохимические отклонения, следует исключить из числа эффективных методов лечения. Фронтальная лоботомия осталась в прошлом – слава богу! – и на смену ей в 1960-х годах пришла более тонкая и сложная фармакологическая терапия. К сожалению, с середины 1990-х до середины 2000-х годов использование антидепрессантов почти удвоилось, но количество выявленных депрессивных состояний продолжает увеличиваться[277]. Конечно, некоторым людям становится лучше, но показатели успеха все равно составляют 20–30 %, что можно сравнить с эффектом плацебо (подробнее о нем в главе 10). Более того, при таких скромных успехах антидепрессантов побочные эффекты порой создают больше проблем, чем само расстройство, а частота рецидивов остается неприемлемо высокой, даже в том случае, если пациенты продолжают медикаментозное лечение[278].

При ретроспективном взгляде легко отказаться от малоэффективных методов лечения, но как определить потенциал новой или экспериментальной терапии? В качестве критерия «улучшенных контингентных расчетов» и потенциальных кандидатов можно выделить несколько стратегий. К ним относится способность пациентов восстанавливать цепи контингентного строительства и улучшать эмпирический и когнитивный инвентарь, подводя мозг к режиму нормального функционирования. Интересно, что самое эффективное психологическое лечение, экспозиционная терапия, или систематическая десенсибилизация, именно так и работает. Она заключается в построении у пациентов точных контингентных расчетов путем систематического воздействия на него стимулами, которые раньше вызывали у больного страх (к примеру, пауками). Уже имеются доказательства эффективности использования этого метода при лечении фобий. По некоторым данным, почти у 90 % пациентов в течение четырех лет наблюдалось стойкое улучшение состояния[279]. Простота этой методики, помогающей человеку бороться с самыми сильными страхами, привлекает, хотя сами пациенты не очень ее любят. По сути, пациент с арахнофобией узнает, что при контакте с пауком не случается ничего страшного, и повторные испытания реакция-результат в итоге позволяют освободиться от такого страха. Разумеется, и другие страхи, такие как страх публичных выступлений, боязнь высоты или экзаменов, тоже можно лечить экспозиционной терапией.

Другой метод, так называемую когнитивно-поведенческую психотерапию (КПТ), используют в основном для лечения депрессии, хотя она показала свою эффективность в купировании и других расстройств. Терапия базируется на утверждении, что симптомы депрессии – результат ошибочных знаний или мыслей. Другими словами, эта терапия рассматривает мозговые пузыри как формы неправильного мышления, которые мешают обработке подлинной информации. КПТ включает интервенции под руководством терапевта, которые изменяют познавательную схему пациента, так что он вновь может достигать желаемых жизненных результатов. Внимание сосредоточено на ослаблении симптомов, что приводит к ремиссии, независимо от нейробиологической причины расстройства. Во время сеанса КПТ пациенты выполняют активную роль, оценивая обоснованность мыслей и убеждений и способы достижения желаемого поведения. Хотя провести идеальное исследование для определения успешности методики практически невозможно, учитывая широту историй пациентов, КПТ, по-видимому, все-таки более эффективна, чем лечение антидепрессантами. Особенно если учесть, что эта методика приводит к меньшему количеству рецидивов, у нее более низкий показатель возникновения побочных явлений и более низкая стоимость[280].

Хотя современные виды поведенческой терапии во многом новаторские и многообещающие, они не являются разновидностью неинвазивной терапии, которая требует активного участия пациента. (Здесь «неинвазивный» означает, что в тело пациента не вводят инструмент для доставки терапевтического агента.) В начале XIX века была популярна квакерская система лечения, когда к больным относились как к обычным людям, позволяя им, например, работать в саду и заниматься рукоделием. Если судить по архивным данным, то показатель реабилитации в больнице Пенсильвании, которой руководил Томас Киркбрайд, составлял 50 %, что приравнивается к лучшим способам лечения сегодня (за исключением экспозиционной терапии) – и это в то время, когда о мозге и причинах возникновения психических расстройств было мало что известно. С переходом от бесчувственного XVII века, когда «безумцев» подвергали публичной демонстрации, к достойным больницам XIX века, в которых пациенты получали гуманное лечение, произошло коренное изменение в лечении душевнобольных. Название, данное в 1813 году первой частной лечебнице, которую содержали квакеры Филадельфии, замечательно: «Дружеское убежище для облегчения страданий людей, лишенных возможности использовать свой разум»[281]. Печально, что в XXI веке, когда разработаны перспективные методы лечения, почти не удалось достигнуть прогресса, сравнимого с тем, который был в начале XIX века. Нам следует действовать лучше.

Таким образом, наш мысленный эксперимент позволяет предположить, что методы лечения без активного участия пациента (хирургические операции и лекарства) с меньшей вероятностью восстанавливают нормальную работу мозга, чего не скажешь о более активных и объединяющих стратегиях лечения. В следующем разделе мы поговорим о терапии депрессии. Этим расстройством моя лаборатория занималась многие годы. За это время я поняла, насколько важно, с появлением новых данных, пересматривать устоявшиеся идеи о причинах, вызывающих данное расстройство, и его лечении. Я постоянно обновляю собственные контингентные расчеты, пытаясь найти лучшие терапевтические подходы к лечению. Что касается современного состояния дел, то терапия поведенческой активации позволяет уточнить критерии как теоретических, так и эмпирических доказательств, важных для определения эффективности этого лечения.

«Булькины подсказки»

Даже когда мои дочки были маленькими, я не любила детские телевизионные шоу – они не показывали реальную жизнь, а их глупость раздражала. Но было одно шоу, Blue’s Clues, или «Булькины подсказки», которое вызывало у меня интерес, хотя тогда я с большой натяжкой могла связать его со сферой собственных профессиональных интересов. Мое уважение к этому шоу с годами даже выросло, и я готова утверждать, что его создатели закладывали дошколятам основу для развития мыслительных процессов, которые в будущем могли сделать их чемпионами по контингентным расчетам. Шоу «Булькины подсказки» помогало в воспитании устойчивости к эмоциональной хандре.

Что же в этом шоу помогало школьникам сохранять стабильность? Продюсеры опирались на литературу по детскому воспитанию и использовали формат, который вовлекал бы детей. Сработало! Такой подход напоминал наши «лучшие практики» для выработки эмоциональной устойчивости. Шоу напоминало развлекательный вариант когнитивно-поведенческой терапии – до того, как возникала реальная необходимость в такой терапии. Кроме того, инновационная стратегия – повторение одной серии всю неделю – была введена после того, как было замечено, что дошкольники все время пересматривают пилотную серию. В каждом эпизоде собачка по кличке Булька загадывала загадку, после чего ее хозяин Стив начинал процесс сбора подсказок, которые могли бы помочь ребятам ее разгадать. Как только Стив собирал и систематизировал в своей знаменитой записной книжке всю информацию, он приглашал детей ему помочь. Ничего не напоминает? Это контингентные калькуляции для дошкольников!

Положительно ли влияло это шоу на зрителей? В одном исследовании говорилось, что повторный показ одного и того же эпизода улучшал умственные способности зрителей и тактику решения задач. Со временем у детей, смотревших «Булькины подсказки», также развивались навыки сбора информации, что позволяло им эффективнее решать сложные задачи[282]. Хотя исследование спонсировалось кабельной сетью Nickelodeon, а значит, работа прежде всего была проделана в интересах этой компании, результаты впечатляют, поскольку доказывают, что необходимо тренировать мозг, чтобы с раннего детства проводить наиболее эффективные контингентные расчеты.

Аналога «Булькиных подсказок» для взрослых нет, но есть программа когнитивно-поведенческой терапии, которая тоже дает ценные подсказки по лечению депрессии.

Упомянутая терапия активации поведения (ТАП) была официально признана в 1990 году Нейлом Джекобсоном из Вашингтонского университета. Она направлена на активное вовлечение пациента в участие и работает интенсивнее телешоу[283]. По сути, Джекобсон вычленил этот подход из традиционной когнитивно-поведенческой терапии. Он хотел выяснить, будет ли она столь же эффективной, как и методика, на которой она строилась. ТАП заключается в том, что пациенты работают с терапевтом-наставником, они ставят перед собой цель и определяют стратегию, которая и приведет к ней. По моему мнению и судя по данным исследований, положительные эмоции, связанные с получением желаемых результатов, естественным образом избавляют от депрессии. Метод позволяет нивелировать симптомы депрессии, выявляя те шаблоны поведения, которые усугубляют состояние пациента, вынуждая его уклоняться от решения проблем или опускать руки. Таким образом, с помощью ТАП осуществляется переход от индивидуальной модели болезни, когда в центре внимания – дисфункция человеческого организма, к тому, что называют функциональной моделью, в которой внимание сосредотачивается на установлении связи между поведением и окружающей средой. Тактика позволяет пациентам лучше контролировать свои реакции-результаты. Но важно понимать и нейробиологические механизмы, относящиеся к оптимальному взаимодействию с окружающей средой. И именно этим мы занимаемся в лаборатории, проводя эксперименты по контингентному строительству, основанному на связи вознаграждения и приложенного усилия. Какие изменения происходят в мозге, когда человек начинает контролировать окружающую среду и становится более подготовленным к принятию оптимальных решений, ведущих к желаемым результатам? Конечно, наши пациенты – крысы, а не люди, но они задействованы в сложных типах поведения, так что можно транслировать полученный опыт на человека и попытаться найти новые стратегические терапевтические подходы.

Как я уже писала, модель вознаграждения за приложенные усилия позволяет крысам «зарабатывать» фруктовые колечки, откапывая их в подстилке. После обучения, в том случае, если ожидаемое вознаграждение нигде не обнаруживалось, грызуны переходили к гибкому поведению, включающему разную поисковую тактику. Улучшенные стратегии и повышенная стрессоустойчивость, которые отмечались у животных, получающих крысиный вариант ТАП, позволяли предположить, что, когда дело касалось эмпирического мозгового капитала, крысы не слишком отличались от человека.

Неопределенность, представленная в виде погрешностей предсказаний при выполнении поведенческих задач грызунами при отсутствии лакомства, помогала понять, насколько объект исследования был подвержен тревожности и депрессии. На страницах этой книги уже не раз упоминалось, что неопределенность часто провоцирует тревогу. Когда отклик на реакцию неясен, некоторые люди могут отсрочить реагирование из опасения принять неправильное решение. Опираясь на наработанные нами модели, боязнь контингентного расчета можно снизить за счет набора эмпирического капитала, в чем также заключается цель ТАП. Общей характеристикой психических расстройств становится непереносимость неопределенности[284]. Соответственно, жизненный опыт и терапия, которые помогают обрести чувство контроля над неопределенностью, будут эффективно работать. И этот факт отлично вписывается в обширную теорию о ключевой роли контингентных расчетов для поддержания здорового состояния мозга. Поэтому я с большим интересом отнеслась к доказательствам канадской исследовательницы и писателя Стефани Вестланд, которая показала, что активная работа в саду позволяет значительно ослабить симптомы посттравматического стрессового расстройства (ПТСР), даже когда традиционные методы лечения оказываются недостаточно эффективными[285].

Как обстоят дела с неврологическими нарушениями, например при опухоли головного мозга или болезни Альцгеймера[286], которые сопровождаются видимыми нейроанатомическими изменениями? Применима ли теория контингентного строительства при этих заболеваниях? Безусловно, эта область нуждается в дополнительных исследованиях, но полученные недавно свидетельства о применении упражнений для тренировки мозга позволяют сделать вывод, что подобная смоделированная форма контингентного строительства может отточить умение принимать решения. По сути, это и есть доказательство того, что тренировки влияют на контингентные расчеты. Например, в исследовании Джерри Эдвардса из Университета Южной Флориды использовался компьютерный тренажер для мозга «Двойное решение» (Double Decision), и он снизил предрасположенность к болезни Альцгеймера. В программе, разработанной компанией Posit Science, на экране монитора с возрастающей скоростью мелькали изображения грузовика и легкового автомобиля, а участники эксперимента должны были определить тип транспортного средства. В конце концов скорость смены изображений увеличилась настолько, что автомобили стало трудно различать. Более того, на периферийном участке экрана иногда появлялся указатель съезда на шоссе 66, добавьте сюда повышенную четкость прорисовки фона, отвлекающего от основного задания, и вы поймете, какого напряженного внимания требовало выполнение упражнения. Этот метод терапии не задействует ни таблетки, ни иголки, ни хирургические инструменты, ни электроды. В исследовании, проводившемся на протяжении 10 лет, приняли участие примерно 2900 человек в возрасте от 65 до 94 лет. Десять часовых сеансов на протяжении пяти недель позволили снизить риск заболевания болезнью Альцгеймера в течение следующих десяти лет на треть, а прохождение дополнительных сеансов после первого и четвертого года привело к уменьшению риска на 49 %[287]. Эти показатели еще более впечатляют, если учесть низкую стоимость и (к лучшему или к худшему) отсутствие необходимости в медперсонале. Оглядываясь на историю терапии психического здоровья, трудно утверждать, что был достигнут значительный прогресс[288].

В ретроспективе подходы квакеров, по-видимому, были самыми многообещающими из всех видов ранней терапии, хотя для выбора самых важных аспектов требуются серьезные исследования такого многогранного подхода. Каковы точные механизмы оценки преимуществ, связанных с активирующей средой для пациентов? Контингентно обучающая модель для грызунов определила потенциальные маркеры эмоциональной устойчивости, ассоциирующиеся с активным взаимодействием с окружающей средой и вероятным успехом терапии активации поведения. Занятия на компьютерных тренажерах и ТАП, а также новые перспективные компьютерные интервенции для тренировки мозга дают формальные лабораторные методики для лучшего понимания связи между различными методами активации мозга и здоровым способом обработки информации. Все это подчеркивает активное вовлечение пациента в процесс излечения. Последние данные подтверждают важность достижения пациентом той точки, в которой он не только избавится от симптомов болезни, но и сможет использовать собственный разум, – точки, из которой он вернется к основанным на реальности когнитивным цепям, настроенным на будущие успешные контингентные расчеты.

Слияние магнитных и контингентно созидательных полей

Хотя прогресс в определении эффективных методов лечения психических расстройств шел небыстро, исследования медленно продвигались вперед, причем в увлекательных и инновационных областях. Ученые сегодня изучают генетические маркеры для лечения мозга, которые варьируются от глубокой стимуляции до оптогенетики (см. главу 4). Семестр за семестром я не устаю повторять студентам, что при всех этих увлекательных исследованиях мы отстаем в преобразующих методах лечения. Я думаю, что кроме поведенческой терапии перспективным способом лечения мозга можно считать деликатное воздействие на электрическое поле мозга очень мощного магнита.

Такая терапия, известная как повторяющаяся транскраниальная магнитная стимуляция (рТМС), имеет минимальные риски. Это дает ей преимущество в лабиринте методов лечения психических заболеваний. рТМС оказалась эффективной при лечении депрессивных состояний у пациентов, которым не помогают фармакологические средства – таких пациентов называют медикаментозно-резистентными. Примерно половина пациентов реагируют на рТМС, при этом ремиссия достигает 33 %[289]. Поскольку магнитом можно направленно воздействовать на различные участки мозга[290], невролог-клиницист Джонатан Даунар и его коллеги из Университета Торонто занимаются тем, что определяют подходящие для этой терапии мишени в мозге. Это поможет сделать лечение максимально эффективным, то есть даст самый быстрый отклик и показатели ремиссии с минимальными побочными явлениями.

Для начала мишенью рТМС стала префронтальная кора с ее интегрированной схемой нейросетей, которая служит ядром эмоциональных и когнитивных функций. В последнее время Даунар и его коллеги сосредоточились на дорсомедиальной области префронтальной коры, поскольку этот специфический участок тесно связан с улучшением состояния пациента при использовании этой методики. Более того, в случае повреждения этой области отмечается 80-процентный риск депрессии, в то время как при поражении самой популярной мишени рТМС, дорсолатеральной области префронтальной коры, отмечаются меньшие риски[291]. Масштабные исследования ведутся по обеспечению безопасности этой процедуры и установлению таких параметров, как продолжительность стимуляции и количество сеансов, что позволит оптимизировать стоимость, ослабить побочные эффекты и уменьшить время на лечение. Как упоминалось ранее, подобная неинвазивная терапия и сегодня остается очень перспективной, особенно в лечении резистентных депрессивных больных. Интересно, что улучшения их состояния были связаны с усилением внимания и скорости обработки информации. Знакомо, не правда ли? Возможно, и тренировка мозга, и рТМС стимулируют одни и те же мозговые цепи и влияют на сходные реакции-результаты, только разными способами[292].

Вы можете подумать, что процедура рТМС, когда пациент абсолютно пассивен, не соответствует терапевтическим критериям активного участия больного в лечении. Что ж, меня это тоже беспокоит. Однако, поскольку рТМС влияет на участки мозга, которые облегчают обработку контингентных расчетов в начале взаимодействия с реальным миром, эта методика оказывается полезной. Но если активную когнитивно-поведенческую терапию объединить с рТМС? Возможно, удастся достичь более тонкой специфической настройки мозга и контингентно-расчетных цепей. Такую стратегию применили к 26-летней пациентке. Она страдала от депрессии, но принимаемые таблетки не давали эффекта. Во время сеанса женщина с помощью радиогарнитуры общалась со своим терапевтом, рассказывая ему о своих мыслях и связанных с ними реакциях. По окончании процедуры пациентка сказала, что такой комбинированный метод позволил ей вовремя опознать негативные мысли и «поработать» над снижением их токсичности[293]. Подобные дополнительные лечебные мероприятия – многообещающие. Врач рассказывает пациенту об изменениях, которые могут произойти в его жизни после приема некоторых лекарств, но надо учитывать, что и взаимодействие с реальным миром очень важно, поскольку помогает разрывать мозговые пузыри, которые могут приводить к тяжелым психическим расстройствам.

Я с нетерпением жду результатов исследований, в которых изучалось сочетание разных типов неинвазивной терапии. Мозг нуждается в настоящем опыте, чтобы настраивать контингентно-расчетные цепи, и активные типы терапии, такие как компьютерная тренировка или поведенческая терапия, нужны для достижения психического здоровья. Тренировка мозга, рТМС или даже «самоназначенные» активные программы, например новое хобби или смена работы, могут еще больше усиливать активацию необходимых цепей, чтобы вызволить пациента из тумана мозгового пузыря в ясную реальность.

В то время как большая часть исследований, упомянутых в этой главе, была сосредоточена на лечении существующих заболеваний ПОСЛЕ их возникновения, более важен вопрос, можно ли снизить вероятность возникновения психического заболевания. Есть ли меры профилактики, которые могут защитить от психических расстройств?

Шепот мозга

Традиционно для проведения нейробиологических исследований используют прошлое лечение и опыт, затем выдвигают гипотезу с участием конкретного участка мозга, представляющего интерес для решения поставленного научного вопроса. Какой участок или какие участки улучшают реакции у животных, когда еда не оказывается в ожидаемом месте или когда они эффективно справляются с задачей в условиях хронического стресса и выдают стратегические и активные реакции в условиях неопределенности? После того как сделан обзор литературы и рассмотрены данные прошлых исследований, мы проводим новые исследования и изучаем мозг, чтобы определить правильность гипотезы, – так устроено в моей лаборатории. Год за годом один студенческий проект сменяется другим, и мы постепенно накапливаем данные, на основании которых строим интересные теории, например, о том, что стратегические контингентные расчеты представляют собой важную функцию мозга. И я всегда с нетерпением жду результатов этих исследований, желая поскорее узнать, подкрепят ли они гипотезу – каждый раз это похоже на настоящий триллер. Кроме того, начиная новое исследование, я обязательно рассматриваю под микроскопом мозговую ткань, чтобы понять, какие области были активными. Как патологоанатом, который проводит аутопсию, чтобы найти подсказки, проливающие свет на причину смерти, я осматриваю все закоулки мозга, чтобы определить клетки или нейрохимические вещества, которые участвовали в формировании устойчивости у грызунов. Мы со студентами называем это шепотом мозга, который указывает нам путь к интересным открытиям для следующего увлекательного исследования.

В серии исследований по определению нейробиологических маркеров устойчивости, которые могут защищать крыс от депрессии, я, работая с микроскопом, смогла выделить две активировавшиеся области мозга – поводок эпиталамуса и островок Рейля[294] (см. рис. 13). Интересные примеры активации у крыс при эмоциональной угрозе заставили меня выяснить, какое отношение эти области имеют к эмоциональной устойчивости и проведению действенных контингентных расчетов, позволяющих избежать образования мозговых пузырей. В своих работах мы уделяем этим участкам мозга большое внимание. Но они уже находятся под пристальным вниманием клиницистов, поскольку могут стать важной частью разработки новых терапевтических стратегий в борьбе с распространенными психическими расстройствами. Я не буду утверждать, что они могут вылечить психически ослабленный мозг, но, без сомнения, они представляют собой важный компонент нейронных цепочек, от целостности которых зависит психическое здоровье.

Давайте рассмотрим боковой участок поводка. Как только я обратила внимание на эту область, мы включили ее в исследования по регуляции эмоций и обнаружили, что, по-видимому, она активируется у самых уязвимых животных. К сведению. Боковая часть поводка эпиталамуса – это посредник между мозгом и реакциями на стресс, тревожность, сон, вознаграждение и боль. Кроме того, этот участок связан с областями, влияющими на нейрохимические цепи, которые используют моноаминовые нейромедиаторы, отвечающие за эмоции и депрессии (то есть серотонин, норадреналин и дофамин). Хотя считается, что повышенная активность – это хорошо, в этом случае гиперактивность бокового поводка связана с симптомами депрессии как у животных, так и у людей. Когда эта область повреждена у животных, наблюдается антидепрессивный эффект, то есть животное элементарно теряет чувство страха[295]. Дальнейшие исследования показали, что боковой поводок отвечает за потенциально неприятные реакции, таким образом он может направить человека на избегание неопределенных обстоятельств и снижение вероятности получения нежелательных результатов[296]. Помимо этого, мы обнаружили, что концентрация нейротрофического фактора мозга (BDNF) повышена в боковом поводке тех грызунов, которые не прошли контингентное обучение, то есть в группе с контингентными проблемами.

Рис. 13. Новые данные об участках мозга, связанных с депрессией. Исследования в моей лаборатории и за ее пределами позволяют предположить, что помимо участков мозга, задействованных в эмоциональной обработке, поводок эпиталамуса (в опасной ситуации отвечает за реакцию ступора) и островок Рейля (задействован в ощущениях организма) могут также играть важную роль в возникновении психических расстройств, например депрессии. Рисунок Билла Нельсона (Bill Nelson)

В других лабораториях повышенную активность этого участка мозга исследователи связали с невозможностью животного изменить ситуацию и «смиренно» принять обстоятельства. Таким образом, боковой поводок, по-видимому, участвует в оценке возникшей угрозы и принимает решение не реагировать на нее[297].

Действительно, иногда отсутствие активной реакции приводит к оптимальному результату, животному лучше замереть, чем проявить активность в присутствии хищника. Однако, пережидая эмоциональную бурю, надолго затаиваться тоже не стоит. Пока, скажем, крыса находится в вызванном стрессом пассивном состоянии, другие грызуны получают самку или самца, пищу и другие ресурсы. Таким образом, если гиперактивность бокового поводка связана с приобретенной беспомощностью и симптомами депрессии, его можно лечить, например глубокой стимуляцией или инвазивными методиками с введением электродов. Вероятно, есть также и неинвазивные способы подавления повышенной мозговой активности бокового поводка[298].

А как обстоит дело с другой областью, к которой привел наш «шепот», – с островком Рейля? Нейроанатом Бад Крейг, который проводит исследование в Неврологическом институте Барроу в Финиксе, собрал исчерпывающую информацию об этом участке мозга. Его исследования выявили связь этой области с чувствительностью, которой он дал название интероцепция – тип обработки информации, посылаемой в мозг организмом человека или животного. Как терморецепция контролирует температуру тела, а проприоцепция отвечает за положение конечностей и движение, так интероцепция отслеживает ощущения во внутренних органах. Когда кто-то задает вам вопрос «Как вы себя чувствуете?», скорее всего, именно островок Рейля начинает процесс интероцепции, позволяя вам ответить. Островок Рейля также связан с нейроэкономикой и стратегическим принятием решений, которые способствуют выживанию и успеху, поскольку эта область мозга контролирует энергозатраты организма при различных потенциальных реакциях. По мнению Крейга, исследуя этот участок, можно выяснить, как с помощью интероцепции мозг при разных реакциях производит энергозатраты. Таким образом, процесс интероцепции вызывает чувства или эмоции, которые направляют нас к наиболее эффективным реакциям. Как и в отношениях с деньгами, отрицательные эмоции и чувства (печаль, страх) предполагают непропорционально высокие энергозатраты (или физиологический ценник), что побуждает человека всячески избегать возникновения таких ситуаций, в то время как положительные эмоции (радость) вызывают реакцию, которая с большей вероятностью принесет желаемую выгоду. Такая оценка конкретных действий, по мнению Крейга, крайне важна, поскольку помогает нам принимать решения и участвовать в реакциях, не выходящих из зоны приемлемых энергозатрат[299]. Оценкой конкретных действий, по предположению Крейга, занимается именно островок Рейля, который помогает решать, стоит ли овчинка выделки. Я бы назвала это настоящей контингентной калькуляцией!

Исследование наводит на мысль, что островок Рейля отвечает за эмоциональную реакцию отвращения, что, как правило, побуждает человека избегать ситуаций, которые могут вызывать такую реакцию, поскольку это с большой долей вероятности будет слишком затратно или опасно. Больные депрессией демонстрируют нарушения в распознавании отвращения на лицах и, соответственно, у них мало серого вещества в островке Рейля. Этот факт наводит на мысль, что у них этот участок мозга, возможно, недостаточно чувствителен, чтобы правильно принимать решения, и тем самым подрывает контингентные расчеты[300]. При этом наши опыты с крысами, которые относились к группе гибких и умелых, показывают, что, если перед грызунами встает проблема ошибки предсказания, то есть лакомства нет на ожидаемом месте, у них с более высокой эмоциональной регуляцией в этом участке мозга наблюдается меньшая нейронная активность. По-видимому, эмоционально гибкие и умелые крысы не поддаются влиянию неопределенности, подобно зверькам с иными стратегиями реагирования[301].

Островок Рейля всерьез учитывается в лечении депрессии. В одном исследовании пациентам с различными показателями реагирования на лечение и когнитивно-поведенческую терапию депрессии сканировали мозг для определения уровня метаболизма глюкозы (этот тест известен как позитронно-эмиссионная томография, или ПЭТ). После такой процедуры в островке Рейля были отмечены интересные отличия. Пациенты с замедленным метаболизмом положительно реагировали на когнитивно-поведенческую терапию, тогда как на пациентов, демонстрировавших гиперактивную метаболическую реакцию, более сильное воздействие оказывали антидепрессанты. Такие результаты наводят на мысль, что слишком большое самоосознавание внутренних функций гасится лекарствами, в то время как в группе с низким метаболизмом когнитивно-поведенческая терапия, похоже, обеспечивает островку Рейля необходимый стартовый импульс[302]. В другом исследовании, где использовался другой способ сканирования мозга, а именно фМРТ, участникам показали страшную картинку, которая должна была активировать островок Рейля. Затем участники, опираясь на полученный при обучении опыт, самостоятельно повышали активность этого участка мозга, чтобы оценить угрозу и выдать адекватную реакцию[303]. Выходит, на эту область мозга можно влиять посредством базовых обучающих/поведенческих интервенций.

Возможно, вы уже решили, что невозможно найти волшебную пулю, которая сможет пристрелить депрессию. Однако боковой поводок и островок Рейля представляют две дополнительные мишени, которые можно внести в реестр важнейших участков мозга, в дополнение к префронтальной коре (ответственной за исполнительную деятельность), гиппокампу (отвечающему за нейропластичность) и миндалине (связанной с чувством страха). Все эти участки мозга – важная часть схемы нейросетей, которые подпитываются и корректируются нейрохимическими веществами. Все вместе это позволяет нам день за днем принимать оптимальные решения. Существует множество научных доказательств того, что стратегии лечения, нацеленные на тонкую настройку способности мозга воспринимать необходимую информацию, обрабатывать и реагировать на нее эффективно, позволяют ускорить прогресс в лечении психических расстройств. Уходят в прошлое попытки восполнить несуществующий химический дефицит или разорвать нейросхему, не имеющую явных повреждений. Несмотря на это, официальная психиатрия все еще очень неохотно принимает нетрадиционные медицинские подходы, такие как терапия активации поведения и когнитивный тренинг. По мнению Майка Мерцениха, это происходит потому, что эти методы считаются подрывной терапией в том смысле, что они вступают в конфликт с привычными психиатрическими методами – таблетками, психотерапией, оперативным вмешательством. Конечно, на традиционных методах лечения можно сделать большие деньги и навязывать определенные лечебные подходы. Однако для индустрии психического здоровья пришло время пересчитать реакции-результаты, связанные с подобными традиционными терапевтическими подходами. Тогда можно выдвинуть на передний план самые эффективные методы лечения и вернуть людей с тяжелыми психическими расстройствами в зону контингентных калькуляций, то есть восстановить их когнитивный и эмоциональный капитал, который снова позволит им доверять своим решениям и получать удовлетворение от взаимодействия с внешним миром.

Контингентные пути для профилактики психического здоровья

В области психического здоровья внедрить эффективные методы лечения быстро не так просто, как в других областях медицины. Почему? По мнению Томаса Инсела (см. главу 1), бывшего директора Национального института психического здоровья (НИПЗ), современная психиатрия прежде всего лечит симптомы. Звучит неплохо, но надо помнить: если проявились симптомы и поведение изменилось, значит, время уже упущено и заболевание прогрессирует. Представьте, насколько опоздало бы лечение сердечно-сосудистых заболеваний, если бы мы стали дожидаться сердечного приступа и только после него начали принимать лекарство. В сердечно-сосудистой медицине, впрочем как и во многих других областях, врачи уделяют особое внимание факторам риска – высокому кровяному давлению, нарушениям сердечного ритма или высокому уровню холестерина, то есть факторы риска учитывают до того, как случится сердечный приступ[304]. Таким образом, следует сделать упор на предотвращение психических расстройств, определив биомаркеры и обратив на них внимание до того, как разовьется болезнь.

Мы знаем, что неисправный мозг нуждается в реакциях в реальном времени, чтобы перенастраивать структуру нейронной сети. Но почему же требуется так много времени, чтобы использовать это знание в реальном лечении, чтобы облегчить страдания пациентов? Мерцених считает, что новые подходы будут основываться на инновационных технологиях, которые будут использовать новые нетрадиционные способы – персональные и «умные» приборы, а не психотропные лекарства или хирургические операции. Новые стратегии лечения, такие как терапия активации поведения, не требуют обязательного личного присутствия врача, что можно назвать еще одним положительным аспектом новых методов, медленно принимаемых обществом. Интересно, что даже Инсел, который считался главным авторитетом в психиатрии не только в Соединенных Штатах, но, возможно, и в мире, после своей отставки из НИПЗ присоединился к блоку Alphabet Life Sciences компании Google. Инсел был разочарован медленными темпами развития эффективных стратегий лечения психических расстройств. В одном интервью он отметил: «Биологическая наука не слишком преуспела в лечении депрессии или шизофрении, хотя Национальный институт психического здоровья ежегодно выделяет 1,5 миллиарда долларов на гранты и исследования. Эффективность психотропных препаратов не улучшилась за последние десятилетия, а поиски причин возникновения психических заболеваний так и не увенчались успехом… В будущем, когда мы будем думать о частном секторе и медицинских исследованиях, возможно, мы будем чаще вспоминать Apple и IBM, чем фармацевтические компании Lilly и Pfizer»[305].

Разумеется, по мере роста знаний о факторах риска и биомаркерах отслеживать состояние психического здоровья можно будет так же, как сегодня контролируется развитие других болезней, например сахарного диабета и сердечно-сосудистых заболеваний. Все больше людей понимает, что нейронные сети пластичны и их можно перенастраивать, чтобы добиться оптимального функционирования без применения инвазивных технологий. К этому можно будет добавить образ жизни, что позволит избежать повышенной восприимчивости к психическим расстройствам. Полагаю, никто не будет отрицать, что в отношении данной группы заболеваний появление в ближайшем будущем волшебной пули в виде пилюли вряд ли возможно. Неврологические заболевания, такие как болезнь Паркинсона и рассеянный склероз, которые связаны с нейрохимическими и нейроанатомическими аномалиями, лучше реагируют на традиционное лечение, но даже в этом случае экспериментальная терапия может служить важным дополнением к существующим лечебным подходам.

Хотя психические расстройства могут возникнуть у многих людей, к счастью, психически здоровых людей больше, чем больных. Тема следующей главы касается многих – она о работе! Мы рассмотрим, как можно заставить контингентно-расчетные функции мозга работать на нас и тем самым построить целенаправленную и эффективную карьеру.

9

Займемся бизнесом и заставим контингентные калькуляторы работать

Если реалистичный взгляд на действительность важен для мозга, чтобы взаимодействовать с окружающим миром, то можно ли это правило перенести в профессиональную сферу? Может ли появление искажающих реальность мозговых пузырей ухудшать работу служащих, менеджеров и руководителей корпораций?

Трудовая деятельность – это сфера профессиональных интересов моего мужа, он занимается психологией труда. Он рассказывал мне о важности оценки соответствия кандидата и должности, используя ряд тестов, в частности популярный тест на определение типа личности по Майерс-Бриггс. Для моего «образования» он предложил мне пройти такое тестирование. Я всегда ворчу, когда меня просят выбрать вариант, который лучше всего меня описывает… потому что мне кажется, что ни один из них мне не подходит. «Не заморачивайся», – много раз повторял муж. Я думаю, что чрезмерное погружение в тему – это наиболее характерный признак моей личности, делающий меня неподходящим кандидатом для подобных оценок.

Мой подлинный интерес простирается за пределы моего профиля личности (или отсутствия такового) к более широкому вопросу о важности реалистичной обратной связи для всех игроков конкретных бизнес-экосистем. Принимая во внимание мои прошлые исследования, я буду чувствовать себя комфортно, изучая эту тему в условиях лаборатории, где все находится под контролем. Но я не могу нанять маленьких крыс-служащих и менеджеров и изучать их неврологические реакции на итоговый баланс или кризис в управлении в условиях контролируемой лабораторной среды. Или могу? Я попробовала провести своего рода тренинг на рабочем месте, обучая крыс «работать» за фруктовые колечки, и, как я уже писала, обнаружила, что эта работа приносит нейробиологическую пользу. Результаты такого «карьерного» обучения дают основания предполагать, что подобная работа способствует росту чувства самоэффективности или самостоятельности. Хотя полученные нами данные о крысиных успехах выглядят интересно, я не уверена, что эта история заинтересует журнал Harvard Business Review… Пока!

Чтобы понять, необходимо ли бизнесмену избегать возникновения мозговых пузырей, я расширила рамки лабораторных наблюдений до исследований с участием людей. Кроме того, мы изучили множество случаев и научных статей, чтобы получить более полную информационную картину и помочь людям добиться успеха в бизнесе.

Стремление к успеху: история создателя компании Overnite Transportation Харвуда Кокрейна

В начале 30-х годов прошлого века, когда еще совсем молодой Харвуд Кокрейн доставлял молоко в Ричмондский клуб джентльменов, он и представить не мог, что однажды войдет в это закрытое сообщество через парадный вход. Такая перемена случится благодаря колоссальному состоянию, которое Кокрейн наживет собственным трудом. Как же этот человек смог добиться успеха, когда его накануне выпускного исключили из школы за то, что он ударил директора? Его первый рабочий опыт тоже оказался неудачным: устроившись автомехаником, Харвуд недолго проработал в мастерской и был уволен, потому что бесплатно оказал знакомому услугу[306].

В конце концов юноша стал заниматься доставкой молока и льда. Будучи не отягощенным строгими принципами, он мог запросто выпить бутылку молока, если у него не было денег на обед, а потом сказать боссу, что бутылка разбилась. Работа с обедами «все включено» стала началом путешествия Харвуда в мир бизнеса[307].

В этих молочных поездках Харвуд понял, как важна своевременная доставка, и решил расширить ассортимент доставляемых товаров. Они с братом подкопили денег, купили несколько грузовиков и решили доставлять товары быстрее, чем это делал основной перевозчик того времени – железная дорога. Несмотря на ужасные дороги, нехватку механиков и отсутствие парковок для большегрузов, машины все же оказались более гибким и быстрым средством доставки, чем поезд, тем более что время было главным фактором в этом соревновании. Быстрые доставки означали более оперативные расчеты. Вначале Харвуд развозил товары для дома и удобрения и даже вывозил жителей Ричмонда на прогулки[308].

Несколько лет спустя он расширил дело и начал доставлять сахар и планшеты (бумажные, не компьютерные) по всему Восточному побережью. В те времена жизнь водителя грузовика мало отличалась от жизни ковбоя и была лишена элементарных удобств; никто не знал, где будет ночлег или перекус, а плохие дороги заставляли быть готовыми к поломкам. Харвуд и другие водители возили инструменты с собой, чтобы самостоятельно устранять неисправности: шины, оси, аккумуляторы… Профессия требовала огромного опыта в деле ремонта машин. Во время одной поездки, из Роанока в Бристоль, Виргиния, водителям пришлось форсировать реку. Эти полные приключений первые перевозки омрачались постоянными трудностями, неудачами и разочарованиями. Однако Харвуд не отступал от цели и, несмотря на сложности, вовремя доставлял товар покупателю. С самого начала было ясно, что Харвуд – парень, нацеленный на результат[309].

Накопленный опыт Кокрейна позволил ему в 1935 году открыть собственную компанию – Overnite Transportation. По-видимому, в то время уже существовала компания с похожим названием Overnight Transportation, поэтому он слегка изменил правописание.

В предыдущей главе мы говорили об эмоциональной депрессии, но для Харвуда огромным вызовом стала Великая экономическая депрессия, время мало подходило для начала нового бизнеса. Но это не обеспокоило Кокрейна, поскольку он относился к всеобщему экономическому спаду как к очередной дорожной колдобине[310].

Бизнес рос, а вместе с ним росла и ответственность, прибавились обязанности, нужно было нанимать сотрудников и заботиться об их благополучии, следить за соблюдением законов и быть готовым к появлению новых требований к быстро развивающейся автомобильной индустрии. Все это были обычные дорожные неприятности, и, даже не имея полноценного образования, Харвуд, благодаря приобретенному эмпирическому капиталу, смог сформировать реалистические контингенции и успешно развивать бизнес. Возможно, самым серьезным дорожным ухабом, с которым столкнулся Кокрейн, стало создание профсоюза. Он догадывался, что в таком случае гибкость фирмы снизится, а это лишит его преимуществ перед конкурентами. После того как Overnite выиграла иск против профсоюза водителей грузового транспорта, возглавляемого Хоффом, самым ценным призом для Харвуда стал чек, полученный в качестве моральной компенсации[311].

Несмотря на рост прибылей компании, Харвуд не отказался от стратегии экономии. Например, в один из сомнительных маршрутов он отправился вместе со своим заместителем. Остановившись переночевать в скромном мотеле, Харвуд не стал снимать отдельный номер и заселился вместе с коллегой в более дешевую двухместную комнату. Следуя логике этого предпринимателя, если вы вместе с напарником выдержали целый день в пятифутовой кабине, то и переночевать сможете в одной комнате. Это лишь один пример экономической стратегии, которой следовал Кокрейн, управляя компанией. Благодаря такой экономности Харвуд значительно повысил стоимость компании, а полученный доход, по его мнению, был выгоден всей «семье» сотрудников. Выступив против создания профсоюза, Харвуд платил сотрудникам меньше обычного, оправдывая это возможностью держать бизнес на плаву. Похоже, работников Overnite объединяло то, что они трудились в единственной автотранспортной компании такого размера, которая не входила в профсоюз. Заниженные зарплаты Кокрейн компенсировал другими способами поощрения. Впоследствии о нем говорили как о бизнесмене, который «очеловечил» бизнес[312].

Насколько же успешной была фирма Харвуда? В 1980-х годах железная дорога Union Pacific решила обзавестись собственной автокомпанией, которая могла бы быстро доставлять потребителю небольшие грузы. С большой неохотой Харвуд согласился продать свой бизнес Union Pacific за 1,2 миллиарда долларов – неплохо, если вспомнить скромный фургон, с которого он начинал[313].

Мне посчастливилось жить в маленьком городке Роквилл в западной части округа Хановер, прекрасной сельской местности штата Виргиния. Я знаю историю Харвуда, потому что в 1950-х годах именно в этом районе он построил свой знаменитый особняк. Бережливый, даже несколько скуповатый в бизнесе, Кокрейн после отхода от дел проявлял удивительную щедрость в делах благотворительности. Благодаря его деньгам в Роквилле появилась библиотека и общественный центр, кроме того, семейство Кокрейн вкладывалось и в другие заведения Ричмонда, включая виргинский Музей изящных искусств, получивший от него солидные подношения.

Опираясь на нейробиологическую информацию, уже представленную в этой книге, вы, вероятно, разглядели некоторые закулисные стратегии контингентных расчетов, которые способствовали успеху Харвуда. Он нарастил эмпирический и когнитивный капитал, прорабатывая все аспекты своего бизнеса и не отказываясь ежедневно решать сложные задачи. Опыт позволял ему делать правильные вероятностные расчеты при выборе места для строительства нового терминала или покупки недвижимости. Тот же опыт способствовал выработке наилучших методов управления служащими. Его стабильная устойчивость к постоянным угрозам и вызовам, исходящим от профсоюза водителей, позволяла ему внимательно относиться к малейшим деталям растущего бизнеса. Даже разбогатев, Кокрейн не отрывался от реалий того мира, в котором оставались его работники. Как мы помним, привилегии и популярность могут разрушить чувство реальности и привести к образованию искаженной действительности. Жизнь богатого человека меняется, но Харвуд и его жена Луиза сделали все, чтобы помнить о своем прошлом. Своему биографу Кокрейн как-то сказал: «В один прекрасный день ты понимаешь, что можешь позволить себе что угодно. Тогда ты должен взглянуть на себя со стороны и осознать, как важно… смотреть на вещи реально и помнить, откуда ты пришел. Я никогда не забывал… и не сожалел о том, что у меня ничего не было»[314].

Теперь вы понимаете, что для примера здоровых контингентных расчетов и успеха в бизнесе мне достаточно было выглянуть из окна моего сельского дома. Более того, я думаю, что факторы, сделавшие из Харвуда успешного бизнесмена, с большой долей вероятности позволили ему сохранить отличное здоровье и ощутить истинное благополучие. Когда я писала эту главу, Харвуд ушел из жизни в возрасте 103 лет, через семь месяцев после смерти своей любимой жены Луизы, которая скончалась за месяц до своего сотого дня рождения. Насколько мне известно, эти двое, похоже, хорошо прожили вместе: растили детей, делились богатством с общиной, устраивали для друзей и родственников праздники и вечеринки в своем поместье. Их брак, продлившийся 81 год, должен войти в анналы истории: по данным Википедии, в Соединенных Штатах они занимают 25-е место по продолжительности семейной жизни. И все это в маленьком городке Роквилл в Виргинии!

Гэллапом по успешному бизнесу

Одно из крупнейших исследований эффективности управления было проведено известным Институтом Гэллапа и описано Маркусом Бакингемом и Куртом Коффманом в популярной книге «Сначала нарушьте все правила». Институт проанализировал работу 80 000 менеджеров разного уровня в организациях разных размеров. Главные характеристики сильнейших организаций, определяемых по объективным данным, а не частным мнением или личными предпочтениями. Они выявили условия работы, позволяющие оттачивать умения и повышать производительность труда, что положительно сказывалось как на менеджерах, так и на служащих. Какие же это характеристики? Как вы увидите, они подкрепляют вероятность достижения наилучшей производительности труда с помощью наращивания у работников эмпирического капитала для генерирования оптимальных реакций, основанных на точных контингентных расчетах.

1. Знаю ли я, чего от меня ждут на работе?

2. Есть ли у меня оборудование и материалы, необходимые для качественного выполнения моей работы?

3. Есть ли у меня возможность ежедневно делать то, что я делаю лучше всего?

4. Получил ли я за последние семь дней признание или похвалу за хорошую работу?

5. Воспринимает ли меня начальник или другие коллеги как личность?

6. Волнует ли кого-либо на работе мое развитие?[315]

«Подождите минутку, – возможно, скажете вы, – а как насчет конкурентной шкалы оплаты труда? Льгот и страховок? Программ повышения квалификации для сотрудников?» То были старые производственные стандарты для успешных организаций. Новые стандарты соответствовали некоторым поведенческим пунктам или условиям окружающей среды, представленным в главе 2, и, вероятно, они заставили бы первопроходцев-бихевиористов аплодировать от восторга. Ресурсы окружающей среды, конкретные ожидания оптимальной производительности, отзывы о работе в формате реального времени и личностное развитие с учетом индивидуальных потребностей – все это попадает в сферу контингентного строительства на работе.

Другое общепринятое правило, которое этот анализ представил как ложное, касается приема на работу или того, что некоторые руководители называют «талантом» к работе. Сталкиваясь с подобным, я чувствую раздражение, поскольку испытываю отвращение к этому слову с тех пор, как меня не приняли в программу для одаренных детей в средней школе в Пелл-Сити, штат Алабама, посчитав, что я слишком много занимаюсь (по крайней мере, так было сказано в ответе, который я получила). То есть руководители программы решили, что я не обладаю врожденной способностью к обучению и потому должна усердно работать, чтобы не отстать от действительно «талантливых». Я и в самом деле много занималась и получала хорошие отметки, но усердие никогда не казалось мне чем-то плохим. В то время этот ответ буквально убил надежду на то, что у меня есть способности. Разумеется, такое послание заставит ребенка сомневаться в себе, что, несомненно, и произошло в моем случае. С той поры я ни в каком виде не принимаю навешивания академических или когнитивных ярлыков, сосредоточиваясь на конкретной задаче и пути к ее успешному решению. И хотя в конечном итоге после пары дополнительных тестов меня приняли в эту программу, я навсегда осталась противником разделения детей по категориям и навешивания на них ярлыков.

Однако забавно было читать определение «таланта», которое использовалось в этом обширном анализе работы менеджеров. Этот вариант значения слова не употреблялся для описания способности, которая возникала без всякой подготовки или практики, а применялась как «повторяющийся паттерн мысли, чувства или поведения, применение которых может быть эффективно»[316]. Таким образом, по мнению исследователей из Института Гэллапа, составляющими таланта были такие характеристики, как цельность, выдержка, компетенция, дисциплина и способность к творчеству. Эти способности особенно интересны, поскольку считается, что обычным навыкам и знаниям, важным для конкретной работы, можно легко научить. При этом труднее научить самодисциплине или силе духа. Значит, если творческие способности важны для конкретной работы, рекомендуется побеседовать с кандидатами об этом и не считать, что подобные важные личные качества можно легко привить.

Опрос Института Гэллапа также выявил другое правило, которое стоит нарушить, а именно распространенное мнение, что менеджеры должны обращаться со всеми одинаково и учить остальных поступать так же. Важнее знать, что разные люди имеют разные сильные стороны. И наконец, непосредственное окружение перевешивает долгосрочные выгоды работы в конкретной компании. Уверенность в будущем, подкрепленная покупкой акций и перспективой повышения, бита козырями товарищества, признания и заботы. И наоборот: долгосрочной выгоды может и не быть, но тогда не надо каждый день ходить на работу и испытывать неприятные чувства от встречи с коллегами.

История Харвуда Кокрейна показывает, что он обладал достаточной дальновидностью, чтобы нарушать многие из этих правил, не зацикливаясь на предложении только высоких зарплат. Но все же он был весьма заинтересован в благополучии работников, потому и называл свою компанию «семейством Овернайт». Он считал обязанностью лично знакомиться с водителями и их семьями. Успех его бизнеса был предельно ясен – своевременная доставка грузов по заранее оговоренной цене. Когда его спрашивали об успехе компании, Кокрейн предъявлял точные данные, опираясь на реальные документы, а не на расплывчатые обобщения и субъективные мнения. В общем, в успехе Харвуда и его компании не было особой тайны.

Таким образом, широкомасштабный исследовательский проект Института Гэллапа представил интересные идеи о характеристиках успешных отношений между менеджером и служащим. Написанная об этом исследовании книга стала бестселлером, и нынешнее поколение менеджеров должно быть с ней знакомо. Как бы ни было сложно мозгу управлять большинством процессов, происходящих в организме, менеджерам и руководителям корпораций ради сохранения жизнеспособности компании приходится координировать не менее сложные действия многих, порой нескольких сотен людей. В том и другом случае успех часто связан с точностью контингентных расчетов.

Что может произойти, если после приобретения контингентного капитала человек, накопивший весь этот ценный опыт, попытается передать свои знания и управление семейным бизнесом следующему поколению? В этом случае успех не гарантирован.

Передача контингентного капитала следующему поколению

В теории, если приобретение жизненного опыта способствует успеху в бизнесе, то передача его следующим поколениям должна еще больше повышать успех, не так ли? Многие корпорации действительно представляют собой семейный бизнес, вот лишь несколько примеров – Walmart, Hyundai, Samsung и Ford[317]. Однако иногда в такие бизнес-системы проникают сторонние «жучки».

В роли такого «жучка» выступила семья Роллинс из Атланты, штат Джорджия. Когда в середине 1960-х годов Уэйн Роллинс узнал, что Отто Оркин собирается продать свою фирму по борьбе с домашними грызунами и насекомыми, он увидел в этой стабильной и доходной компании огромный потенциал. Идея заключалась в следующем: поскольку женщины ненавидят тараканов, они будут готовы платить, лишь бы от них избавиться. Покупка фирмы Orkin, годовой оборот которой в то время достигал 40 миллионов долларов, потребовала от Роллинса немалого финансового напряжения и привлечения сторонних инвестиций. К 2014 году годовой доход фирмы составил 680 миллионов долларов – хороший стабильный рост. Сыновья Уэйна, Гэри и Рэндалл, работали с отцом, им он и передал руководство компанией. Умирая в 91 год, Уэйн считал, что оставляет компанию в хороших руках.

Но оказалось, что Уэйн Роллинс совершил несколько ошибок, которые стали угрожать его семье и бизнесу. Будто управляя делами даже из могилы, он определил генеральные направления, рассредоточив семейные фонды и по сути разделив империю, капитализация которой в настоящее время составляет 8 миллиардов долларов. Чтобы получать ежегодные выплаты, внуки должны доказывать, что выполняют «представительские» обязательства. После смерти патриарха такая практика получила дальнейшее распространение. Второе поколение Роллинсов стало еще больше контролировать детей. Они наняли частных детективов, чтобы те предоставляли отчеты о каждом шаге детей, дополненные внезапными проверками на наркотики, чтобы определить, заслуживают ли те ежегодных денежных выплат. Это переполнило чашу терпения потомков, в том числе и Глена Роллинса, генерального директора Rollins Corporation. Они подали коллективный иск против отца и дяди, что вынудило Гэри оставить должность. Последовали грандиозные семейные разборки[318].

Наверное, неудивительно, что такой глобальный контроль подрывает способность наследников успешно руководить семейным бизнесом. Хотя в лучших обстоятельствах человек мог бы раньше накапливать опытный бизнес-капитал; в реальности почти 70 % семейных компаний не переходят под управление наследников. Всего лишь в 10 % случаев к руководству приступает третье поколение семейств, а четвертое поколение и вовсе становится у руля в 3 %. Один из факторов, почему такие случаи редки, заключается в долгом сроке пребывания у власти первого босса – примерно четверть века, тогда как пришлый руководитель занимает эту должность не более шести лет. Столь длительное пребывание у власти одного человека может привести к потере гибкости бизнеса, что недопустимо в быстро меняющемся мире[319].

Продолжительный период руководства лишает руководителей следующего поколения важных знаний и опыта, которые основатель приобрел на этой работе, адекватно реагируя на собственные неудачи и успехи. Более того, если второе поколение уверено, что вхождение в семейный бизнес возможно всегда, то такой выбор становится скорее запасным вариантом, и потому соответствующее обучение не становится задачей первостепенной важности, а вхождение в бизнес без надлежащей подготовки и опыта, конечно, угрожает жизнеспособности дела. Понимая это, некоторые боссы предупреждают своих отпрысков, что для получения должности сыну или внуку придется получить соответствующее образование и набраться опыта и только тогда он сможет конкурировать с квалифицированным кандидатом[320].

Разумеется, если семья предполагает передавать семейный бизнес по наследству, он, чтобы обеспечить растущее семейство, должен развиваться очень успешно. Если, скажем, у основателя и его жены трое детей, которые вступают в брак и у них тоже появляются дети, то уже в третьем поколении семья легко сможет вырасти с двух до 25 человек. Будет трудно обеспечить работой всех членов семьи![321]

Однако те семейные компании, которые смогли сохраниться, играют важную роль в мировой экономике. Только в Соединенных Штатах семейный бизнес обеспечивает 60 % рабочих мест. Часто члены семьи продолжают владеть значительной долей капитала компании, во Франции и Германии это составляет 40 %, или в количественном соотношении 259 самых успешных фирм[322].

Таким образом, следующие поколения, возможно, окажутся в лучшем положении, поскольку получат преимущество в приобретении эмпирического капитала в специфической деловой сфере. Однако этот процесс часто тормозится привилегиями, правом наследования и ограничением возможностей, связанным с поколением, находящимся у власти. Все это затрудняет вхождение в бизнес и обучение контингентным расчетам. Когда это происходит, второе и третье поколения сталкиваются с ослаблением возможности для контингентного строительства, что приводит к росту искажающих реальность мозговых пузырей и влияет на устойчивость человека и его управленческие навыки. О важности неудач в процессе накопления профессиональной компетенции образно выразился Томас Эдисон, придумавший электрическую лампочку: «Я не терпел поражений. Я просто нашел 10 000 способов, которые не работают»[323]. Еще одна инновационная и успешная компания Google X вручает командам призы, если те находят неудачные решения до момента их внедрения. И это совсем иная деловая философия – обычно вознаграждение дается только за успехи[324]. Без сомнения, Эдисон и Google X отметили первостепенную важность неудач в построении опытного капитала – процесса, необходимого для настройки ценных контингентных калькуляторов на всем пути к успеху. В семейных, передающихся по наследству бизнесах, каждому новому поколению руководителей становится все сложнее использовать ценный опыт неудач.

Развитие нацеленного на бизнес мозга

Стандартная бизнес-модель для лабораторных мышей – это прохождение лабиринтов, но один из аспектов рабочей среды, стресс, представляет большую угрозу для оптимального выполнения задания. В эксперименте, проведенном нейробиологом Джонатаном Годбаутом из Университета Огайо, мыши быстро выясняли, где расположены выходы из лабиринта, так что при малейших признаках опасности они сразу же бросались наутек. Однако когда мыши оказывались в длительной стрессовой ситуации, например в лабиринт на несколько недель запускались пугающие их более крупные сородичи, они забывали об имеющихся путях к спасению и бестолково носились по лабиринту[325]. По-видимому, стресс формировал мозговой пузырь, который не позволял мозгу воспользоваться прошлыми контингентными расчетами. Этот факт не удивляет нейробиологов, поскольку стресс негативно влияет на работу префронтальной коры, которая отвечает за практическое мышление, а также гиппокампа (задействованного в развитии пространственной памяти) и даже перестраивает связи в обширной сети нейронов[326].

Неясно, относились ли мыши Годбаута к числу «менеджеров», но исследования по принятию решений с участием людей показали, что, если бы эти мыши и в самом деле были «менеджерами», они бы действовали успешнее, столкнувшись с мышиной «дедовщиной». В ходе одного эксперимента, когда испытуемым предлагали выбрать определенное слово, у менеджеров активировалась подкорковая область мозга, известная как хвостатое ядро. Из главы 3 вы помните, что эта область мозга задействована в обучении и может генерировать у менеджеров более надежную схему определенных реакций. Возможно, эти фундаментальные и знакомые реакции будут менее подвержены стрессу, что позволит как людям, так и мышам находить запасные выходы в кризисных ситуациях[327].

Принятие решений на рабочем месте в момент эмоционального кризиса у работника называется «горячим». Легко сделать правильный выбор, если все спокойно, нет эмоционального возбуждения, – такую задачу Барбара Сахакьян из Кембриджа называет «холодным» решением. А как обстоит дело с горячими решениями, когда присутствует риск и всплеск эмоций? Пытаясь найти ответ на этот вопрос, Сахакьян и ее коллеги исследовали такие эмоционально окрашенные решения, принятые компетентными и подходящими по возрасту служащими предприятий и компаний. У участников эксперимента имелся одинаковый деловой опыт: одна половина участников уже занималась предпринимательством, а вторая половина никогда ранее такого опыта не имела. Примером «холодного» решения может служить планирование открытия нового филиала компании. Это требует больших затрат времени и ресурсов, а «горячее» решение может быть связано с завершением очень крупной и рискованной финансовой сделки, требующей от компании сокращения потерь и определенных действий в четко установленные сроки.

Что же обнаружила Сахакьян? Как предприниматели, так и менеджеры одинаково справились с заданиями на принятие холодных решений. А вот в задании на принятие горячего решения различия между группами были очевидными. Менеджеры были более консервативны в своих решениях, тогда как предприниматели демонстрировали большую готовность к риску, что удивило исследователей, поскольку в 51 год, а именно таков был возраст испытуемых, люди стараются избегать рисков. Разумеется, суть игры не в том, чтобы в неблагоприятной ситуации брать на себя риск, а в том, чтобы в таком случае принимать оптимальные решения. В сегодняшнем деловом мире часто приходится принимать горячие решения, поэтому крайне важно иметь гибкий ум и уметь рисковать. Пожалуй, о большинстве успешных предпринимателей можно сказать, что это расчетливые авантюристы, которые встраивают соответствующие контингентные расчеты в каждое свое решение[328].

Когда мозг предпринимателей и менеджеров исследуют с помощью фМРТ, проявляются различные операционные системы мозга. В одном исследовании перед участниками были поставлены два типа инновационных задач – эксплуатационные, которые требовали поиска оригинальных путей оптимизации существующих рабочих практик, и исследовательские, когда нужно было отстраниться от существующего положения дел и рассмотреть альтернативные варианты достижения целей. При выполнении обеих задач предприниматели и менеджеры должны были продемонстрировать гибкость мышления, поскольку им предложили выйти из зоны комфорта своей рабочей среды. Интересно, что при выполнении этих инновационных заданий, в частности исследовательского, менеджеры чаще «включали» левое полушарие префронтальной коры, которая отвечает за решение задач. У предпринимателей также наблюдали активность в этой области мозга, но у них активировалось и правое полушарие, ответственное за творчество. Таким образом, эксперимент показал, что предприниматели при принятии решений включали не только логику, но и новаторство – способности, которые, возможно, влияют на выбор между запуском бизнеса и управлением уже существующим[329].

Дофамин – это нейрохимическое вещество, которое может иметь отношение к работе. Мы уже обсуждали этот нейромедиатор ранее – его возможное участие в функциях внимания, определения вероятности вознаграждения, и даже участие в проявлении симптомов шизофрении. В целом дофаминовая система вдохновляет на реакции, которые позволяют человеку противостоять трудностям и неудачам и достигать целей наиболее оптимальными способами. Когда достижение цели предполагает далекое будущее, дофамин смягчает это психологическое расстояние, давая ощущение досягаемости цели[330]. Дофамин получил дополнительную функцию вызывания желания награды, а не только классического удовлетворения от вознаграждения[331]. В этом случае не совсем ясно, создает ли дофамин мозговые пузыри или уменьшает их, впрочем, независимо от этого он помогает идти к намеченным целям.

Опыты с грызунами позволяют предположить, что снижение уровня дофамина в области мозга, связанной с вознаграждением, смещает мотивацию грызунов работать за желаемое угощение. При низкой дофаминергической активности они прикладывают меньше усилий, чтобы получить посредственную еду – в противоположность более усердной работе за вкусняшку[332]. Стэн Флореско и его коллеги из Университета Британской Колумбии обнаружили, что повышенный фазный ответ дофамина в вентральной тегментальной области головного мозга побуждал животных делать более рискованный выбор в пользу более желанного угощения, вероятность получения которого была меньше. Это противопоставлялось гарантированному, но менее вкусному вознаграждению[333]. Повышенная склонность к риску, отмеченная у предпринимателей, позволяет предположить, что дофамин может и в самом деле быть одним из важных факторов проведения успешных деловых операций.

Эволюция труда

Как бы ни было интересно классифицировать менеджеров, неменеджеров и предпринимателей, более существенный вопрос о человеческом мозге заключается в том, насколько он запрограммирован на работу. Можно ли сказать, что по сравнению с другими видами животных люди больше настроены на работу? Если работа важна, то могут ли возникнуть какие-либо последствия из-за перерывов в ней?

Если понаблюдать за поведением животных, то можно обнаружить, что работа – занятие, присущее не только человеку. Бобры тратят огромное количество энергии, выступая в качестве инженеров-экологов, когда строят отличные плотины и создают необходимые для выживания запруды. В одном случае раненый бобер, посаженный в клетку для реабилитации далеко от места строительства плотины, пытался выбраться каждый раз, когда слышал спуск воды в унитазе[334]. Еноты, по-видимому, генетически запрограммированы работать в воде[335]. Они часто добывают пищу, лапками отыскивая ее на дне ручья или другого водоема. Когда енотов сажают в клетку и просто дают им еду, они смачивают ее в миске с водой, словно пытаясь имитировать процесс добычи. В главе 2 мы обсуждали инстинктивное смещение, то есть предрасположенность к поиску еды в воде и связи воды с едой, даже в случае легкого доступа к пище[336]. По моему мнению, приз за самую впечатляющую и даже дизайнерскую работу должны получить самцы шалашника, которые не жалея сил и времени строят конструктивно сложные гнезда, а потом украшают их цветами и ракушками, чтобы завлечь самку. Но и после завершения строительства работа самца не заканчивается – чтобы привлечь внимание самки, он должен исполнить брачный танец[337].

Но как происходит у людей? Разве мы не мечтаем не работать ни дня в жизни? По данным Бюро трудовой статистики Соединенных Штатов, люди работают вне дома около восьми часов в день. Кроме того, домашняя работа может отнимать еще около двух часов. В целом работа занимает большую часть активного времени. Так запрограммировано или это необходимые усилия, чтобы сводить концы с концами?

Если результаты моей работы с крысами-рантье можно применить к людям, то при утрате ресурсов (то есть работы) человек может утратить способность противостоять стрессам. Опыты с грызунами наводят на мысль, что работа ради получения желаемого результата действительно необходима для здоровой нейронной обработки, поскольку дает ощущение самостоятельности и самоконтроля в беспорядочном мире, который вовсе не гарантирует получения необходимых жизненных ресурсов.

Автор статьи «Мир без работы» (A World Without Work), опубликованной в журнале Atlantic, приходит к выводу, что мир, в котором не нужно будет работать, реален. В прошлом, когда в сфере труда происходили революционные изменения, например при переходе от сельскохозяйственной эры к индустриальной, менялось не количество рабочих мест, а сама природа работы. Благодаря технологической революции сегодня люди довольно успешно освобождают себя от работы. Наши прошлые успешные контингентные расчеты позволяют использовать роботов вместо продавцов в продуктовых магазинах на кассах самообслуживания, дронов вместо пилотов, автомобили без водителя, снижающие риск дорожно-транспортных происшествий, и маленьких роботов, снующих по складам и быстрее любого кладовщика упаковывающих товар. Да уж, можно отдыхать!

Если работа и в самом деле «переоценена», тогда постепенное ее удаление должно стать желанной переменой. В 2014 году опрос Института Гэллапа показал, что до 70 % американцев не увлечены своей работой. Если дело обстоит именно так, может, и в самом деле пришло время двигаться дальше и использовать время более эффективно, например воспитывать детей, ухаживать за больными, заводить новые хобби, защищать планету. Однако современные исследования показывают, что неработающие люди обычно не занимаются такими полезными делами, вместо этого они тупо смотрят телевизор или спят[338].

Как я уже упоминала, сегодня не проводятся контролируемые лабораторные исследования, которые могли бы подсказать, как кардинальные изменения в характере работы влияют на мозг и психическое здоровье. Однако, по моему мнению, если принять во внимание сходство различных исследований с участием людей и животных, то есть все основания сделать паузу и еще раз обдумать возможные последствия отказа от работы. Множественные подкрепления в виде достижений, увлеченности и вовлеченности, умений и приобретенных знаний и социального взаимодействия создают мощную мотивационную силу, оставляющую человека в рабочей среде. Мы не запрограммированы реагировать на льющуюся воду или разноцветные ракушки, но наш сложно устроенный и гибкий мозг, по-видимому, настроен на то, чтобы влиять на окружающую среду такими способами, которые позволяют добывать необходимые для выживания ресурсы. По моему мнению, когда такое взаимодействие нарушается, в мозге человека происходят негативные изменения, которые приводят к таким заболеваниям, как депрессия и тревожность, поскольку человеку начинает казаться, что он потерял контроль над окружающим миром[339].

По мнению политолога и отличного мотомеханика Мэтта Кроуфорда, изменение рабочей среды и снижение количества ручного труда может привести к тяжелым последствиям. Мэтт рассказал вдохновляющую историю о том, как он получил ученую степень и стал высококвалифицированным специалистом. Став доктором политической философии, он начал заниматься наукой и в итоге оказался в «мозговом центре» в Вашингтоне (округ Колумбия). Учеба в лучших университетах и работа в учреждении – это типичная американская мечта, но такой карьерный путь не привлекал Мэтта. Работа в офисе не удовлетворяла его, поскольку он испытывал чувство интеллектуального голода и потерю удовольствия от работы. Тогда, бросив все, он открыл в Ричмонде, штат Виргиния, мастерскую по ремонту мотоциклов. В своей книге «Урок труда как ремесло души» (Shop Class as Soul Craft) Мэтт писал, что работать руками и видеть результаты своего труда и радость у клиентов, которые с гордостью выкатывают отремонтированные байки из мастерской, уже достаточно для «заправки» собственного нейронного мотивационного двигателя необходимыми нейрохимическими веществами[340]. История Мэтта интересна еще и тем, что в отрасли промышленности США с 2000 года число рабочих мест сократилось на 5 миллионов (30 %)[341].

Поскольку природа поведенческого и когнитивного аспектов работы в XXI веке сильно поменялась, нам следует учитывать влияние этих изменений на нашу способность сохранять физиологическое и психическое здоровье (см. рис. 14). История Мэтта наводит на мысль о том, что мозгу необходимо постоянно взаимодействовать с окружающим миром, чтобы поддерживать психическое и физическое благополучие, а чтобы успешно справляться с работой, мозгу нужно продолжать работать! Впрочем, вероятно, существуют серьезные индивидуальные отличия относительно наиболее подходящей работы.

Рис. 14. «Вращающаяся» дверь рабочего пространства (игра слов: evolving door – revolving door). По мере того как люди становятся все более эффективными в своих контингентных расчетах, они создают технологии, которые больше не требуют использования традиционного физического труда. Соответственно, потребность в простых рабочих сокращается (слева), а офисная среда меняет типичное представление об офисном служащем (справа) © Adam Levey

Я – шпион: корректировка мозгового пузыря

Как мама я много размышляю о карьере и образе жизни своих дочерей; одна дочь сейчас учится в колледже, а вторая недавно получила диплом и начала работать. Какие же профессии могут принести им удовлетворение, пусть будут трудными, но увлекательными и в будущем дадут детям все, чего желает каждый родитель? У большинства родителей первые места в списке престижных традиционно занимают профессии врача и юриста. Многие родители, желающие, чтобы их ребенок хорошо зарабатывал, считают, что неплохим выбором может стать профессия инженера. Я, в свою очередь, часто думала о контингентно-расчетном профессиональном обучении, которое даст мне уверенность, что дочери будут готовы к жизненным трудностям и смогут позаботиться о себе, когда меня не будет рядом.

Долгие годы меня интересовала профессия, которая привлекает самых сильных и самодостаточных людей. Шпионаж! Уметь просчитывать ситуацию и предвосхищать результат раньше других, быть физически сильным и ловким, развивать проницательный гибкий ум – все это, несомненно, могло бы гарантировать, что мои девочки смогут справиться с любым вызовом, который поставит перед ними жизнь. Конечно, в этой профессии есть и опасности, и некоторая социальная изоляция, но у любой работы есть свои особенности. Если бы эти недостатки можно было удалить из общей картинки, профессия шпиона занимала бы одно из главных мест в моем списке оптимальных для моих детей.

Но поскольку эти минусы удерживали меня от рассмотрения подобного варианта, мою увлеченность этой профессией можно рассматривать как мысленный эксперимент. Я все больше узнавала об опасности искажающих реальность мозговых пузырей и важности реалистичного контингентного строительства, и становилось понятно, почему я нахожу профессию шпиона такой привлекательной. В 1940-х годах Управлением стратегических служб США был снят замечательный фильм о подготовке разведчиков. Хорошо подготовленный тайный агент должен обладать сверхчеловеческой способностью контингентного строительства без права на ошибку и без малейшей возможности возникновения мозговых пузырей[342].

В этом классическом фильме показывается процесс подготовки двух агентов. Им дают задания, и сразу становится видна разница в подходах агентов к их выполнению. Шпион «А» уверен, импульсивен и, возможно, не слишком отличается от идеального киногероя Джеймса Бонда. Однако, в отличие от кино, уверенность агента «А» подорвала его способность успешно выступать разведчиком. В силу чрезмерной самоуверенности он недостаточно тщательно подготовился к заданию. Он полагал, что сможет справиться с любой ситуацией, и не понимал, что без надлежащего контингентного построения «тестового» задания не сможет его выполнить. Работая на рыболовецкой шхуне, агент «А» должен был знать, как местные рыбаки вяжут узлы, и перенять их манеру поведения. Недостатки подготовки агента «А» в итоге привели к разоблачению и провалу миссии.

Агент «Б», в свою очередь, тщательно изучил обстановку, в которой ему предстояло работать. Он выяснил, какую одежду предпочитают местные жители, как стригутся и какие жесты употребляют чаще всего. Кроме того, он детально проработал легенду, объяснявшую его появление в данной местности, и овладел профессией механика, которая позволила ему без проблем устроиться на работу. Таким образом, профессия разведчика требует от человека перед каждым новым заданием заново учиться всему – манере разговаривать, жестикулировать, думать, чувствовать. Контингентное создание нового облика требуется для каждого задания. Для этого нужен сверхгибкий мозг! Более того, воспоминания перетасовываются так, что их на время заменяет вымышленный детский, семейный и жизненный опыт. Порой нужно отказаться от некоторых привычек, например напевать себе под нос, ведь мурлыканье родной мелодии может привести к разоблачению. В ходе подготовки агент «Б» стал бдительным, приобрел необходимую уверенность в себе, что заставляло его мозг быть настороже все время, пока выполнялось задание.

Ключевым элементом успеха этого фильма о подготовке шпионов стала способность участников учитывать все возможные контингенции и таким образом избегать нежелательного, возможно, фатального исхода. Эта профессия определенно требует от человека постоянно держать свои контингенции в активном состоянии, чтобы не терять бдительность во время выполнения задания. Не выбросил из кармана корешок от билета на концерт, на который ходил на родине? Арестован! Не удалось сочинить правдоподобную историю о шраме на руке? Не удалил остатки средства для ухода за волосами, которое нельзя приобрести в стране, где выполняется задание? Не понял значения жаргонного слова? Арестован! Арестован! Арестован! Представление о контингентных расчетах, которые в перспективе могут начать действовать во время выполнения будущего задания, – необходимый аспект профессиональной подготовки шпионов. Когда эти потенциальные контингенции перестраиваются, чтобы вписаться в новое задание, шансы выжить сильно повышаются.

Я убеждена, что успешный разведчик должен обладать выдающимися способностями к вероятностным расчетам, которые пригодятся и обычным людям. В реальности большинству служащих не приходится волноваться о провале, если был упущен главный контингентный расчет, но если бы каждый служащий, менеджер или руководитель был бы более проницательным в прогнозах, касающихся бизнеса и карьерных устремлений, то последующие деловые результаты были бы более впечатляющими.

Какой бы ни была выбранная профессия, условия работы и связанные с ними контингентные требования заправляют нейронные двигатели необходимым топливом. В будущем многие профессии ждут преобразования, и интересно будет определить воздействие этого фактора на коллективное психическое здоровье. В следующей главе точные и подлинные контингентные расчеты, важность которых подчеркивалась на страницах всей книги, будут ослаблены. Иногда снижение точности контингентно-расчетных ожиданий может так менять потенциал мозга, что никому и не снилось!

10

Раздвигая контингентные границы

Новые и воображаемые реальности

После моих рассуждений о необходимости контингентного строительства в реальном мире для прироста необходимого эмпирического капитала я все же готова признать, что изредка стоит использовать нетрадиционные или просто приблизительные контингентные калькуляции. Как мы знаем, контингенции, не основанные на опыте, или контингенции, которые сдвигают границы реальности, иногда как раз необходимы для преодоления жизненных трудностей. Целенаправленные и стратегически верные мозговые пузыри могут привести к результатам, отличным от тех, к которым приводят искажающие реальность мозговые пузыри. Воображаемые друзья, если они у вас были в детстве, могли облегчать социальное взаимодействие в реальном мире. Идеи, заимствованные из фантастических романов, приводят к космическим полетам и реальным путешествиям на Луну, а утешающий поцелуй матери на самом деле снимает у ребенка боль в раненой коленке. Подобные редкие вмешательства в реальность, дающие положительный опыт, кардинально отличаются от устойчивого искажения действительности, которое происходит в мозге наркомана или психопата, что в итоге приводит к образованию мозговых пузырей и нарушению работы мозга.

Как эти воображаемые и порой наивные контингенции исхитряются не порождать искажающие реальность мозговые пузыри, которые могут мешать контингентным прогнозам? В этой главе мы обсудим, как реакции, порождаемые воображаемым миром, сплетаются с реалиями, обеспечивающими необходимые результаты и, возможно, защищающие от эмоционального краха. Плацебо, игра и любопытство – все они задействуют солидную долю воображаемых и творческих контингенций и являются своего рода лечебными мозговыми пузырями, поскольку довольно часто способствуют получению положительных результатов в реальном мире, которые важны для нашего благополучия. Однако сначала мы вернемся к поведенческой обусловленности, на этот раз со странным новым игроком.

Нейронно-иммунные контингенции: за рамками учебника

Двадцать лет назад моя мама начала жаловаться на странные симптомы – лихорадку в течение дня, ночное потоотделение, которое не давало ей спать, и хроническую усталость. Тогда ей было около 50 лет, и доктора предположили, что это связано с менопаузой. Гормонозаместительная терапия и другая терапия не помогали и не облегчали симптомы. Постоянная лихорадка наводила на мысль, что ее организм борется не просто с менопаузой. В конечном итоге у нее диагностировали неходжкинскую лимфому. Конечно, мы расстроились, узнав о тяжелом заболевании, но в то же время были уверены, что при эффективном и правильном лечении мама справится с болезнью. Я постаралась изучить все, что науке было известно об этой болезни. Какие методы лечения существуют? Каковы статистические данные восстановления и излечения? Есть ли экспериментальные методики лечения? Есть ли надежда в этом массиве исследований и статистических данных? В то время (середина 1990-х) ни статистика, ни методики лечения не обнадеживали. Мой брат, тогда молодой доктор, рылся в медицинских книгах и изучал сайты медицинских колледжей, я же изучала научные рефераты в надежде найти для мамы эффективное лечение.

Наконец мы выбрали лечение, которое во многом было сложнее самой болезни. Мы с мамой решили остановиться на трансплантации аутологичных стволовых клеток (ТАСК). Использование этого метода предполагает забор стволовых клеток из крови с последующей их заморозкой на время курса интенсивной химиотерапии. По сути, врачи хотели убить опухолевые клетки токсичными лекарствами, не разрушая иммунную систему. Решение казалось изящным при обязательной химиотерапии. После завершения курса стволовые клетки снова вводились в кровь, чтобы производить необходимые для выздоровления иммунные клетки.

Мы мучились при виде того, как мама страдает от лечения. Уверена, сегодня с побочными эффектами справляются гораздо эффективнее, но в то время лечение одной системы разрушало другие. Однако польза (то есть надежда на ремиссию), похоже, должна была перевесить все минусы. Мама постоянно чувствовала тошноту и усталость, появились воспаления во рту, выпали волосы, кроме того, ее сознание было спутанным, появились страх и беспокойство. К сожалению, все это были сопутствующие лечению эффекты, которые, как мы надеялись, позволят ей выздороветь. Мама стоически переносила лечение, не теряя надежды на выздоровление. Я сидела возле ее постели и чувствовала себя совершенно беспомощной. Конечно, я отдавала ей всю свою любовь и внимание, но как можно было вернуть хотя бы подобие нормальной жизни?

Многие симптомы болезни были следствием ослабления иммунной системы, работа которой должна была наладиться после лечения, но на это требовалось время. Как мы могли помочь ее иммунитету? В тот период ее организм был предельно уязвим, и всех, кто приходил навещать маму, заставляли тщательно мыть руки, а также «экипировали» стерильными масками и бахилами. При нарушении иммунных реакций любой патоген, занесенный в организм, может привести к смерти. Если химиотерапия не сможет уничтожить новообразование, то для борьбы с опухолью необходима эффективно функционирующая иммунная система.

Однажды мне попалась статья о новой области медицины – психонейроиммунологии. В 1970-х годах Роберт Адер, психолог-экспериментатор из Университета Рочестера, сделал удивительное открытие, связанное с иммунными контингенциями. Работая в паре с иммунологом Николасом Коэном, Адер провел простой, но интересный опыт. Подопытным крысам давали иммунодепрессант, который расшатывал их иммунную систему, и зверьки начинали болеть, причем вещество растворяли в подслащенной питьевой воде, так что даже крысы глотали лекарство. Опыт проводился в соответствии с протоколом, за крысами наблюдали, а данные записывали. На этом исследование могло бы и закончиться, но самое интересное было впереди.

Когда Адер и Коэн начали давать крысам подслащенную воду без лекарства, произошло нечто удивительное: грызуны тоже заболевали, а если такое питье давали достаточно долго, то и умирали. Но было одно но! Крысам не подсыпали иммунодепрессант, а давали только подслащенную воду. Как сладкая вода могла превратиться в яд? Если вы помните краткий обзор истории бихевиоризма из главы 2, вы, вероятно, уже сообразили, в чем дело… и Павлов бы вами гордился. Адер объяснил это так: сладкую воду крысы ассоциировали с симптомами болезни, так же как появление лаборантов ассоциировалось с едой у собак Павлова. По прошествии времени приход лаборанта вызывал у животных слюноотделение, даже если он не приносил лакомство. Так и сладкая вода вызывала болезненную реакцию у крыс даже при отсутствии препарата.

Однако объяснить появление болезни у крыс оказалось сложнее, чем реакцию у собак. Приход лаборанта и вид еды давали мозгу сенсорный сигнал, что приводило к выработке условного рефлекса, подготавливавшего животное к приему пищи. Вкус сладкой воды через вкусовые рецепторы и связанные с ними нервы поступал в мозг… но как это было связано с иммунным эффектом? В ходе эксперимента Адер и Коэн не нашли никаких формальных доказательств того, что нервная система связана с иммунитетом. Студенты-медики изучали в институте обе системы, но нигде не упоминалось об их взаимовлиянии. Но данные Адера и Коэна показывали, что такое влияние все-таки могло быть[343]. Как? Где? При каких обстоятельствах? Мы не говорим здесь об искажающих реальность мозговых пузырях, мы говорим о контингентных расчетах, которые не должны существовать между двумя якобы не взаимодействующими друг с другом системами.

Когда Адер и Коэн попытались представить свое интригующее открытие медицинскому сообществу, это стало настоящим вызовом. Клиницисты и исследователи, которые всегда рассматривали нервную и иммунную системы раздельно, восприняли новую информацию скорее как магию, а не науку. Дело шло к тому, что открытие грозились отложить в дальний ящик. Однако Адер и Коэн упорно стояли на своем и официально призвали выделить работы по исследованию связи между нервной и иммунной системами в отдельную область медицины. Дополнительное исследование Дэвида Фелтена, который в это время тоже работал в Университете Рочестера, помогло прояснить механизм этого замечательного открытия. Он обнаружил нервные волокна, тянущиеся к различным органам, отвечающим за иммунитет, – селезенке, лимфоузлам и костному мозгу. Позднее удалось подтвердить, что нейрохимические вещества, которые управляли работой мозга, также воздействовали на иммунную систему. Фелтен сделал границу между мозгом и физической оболочкой более расплывчатой[344].

Со временем психонейроиммунология была признана и клиницистами, и учеными. Использование условного рефлекса для подавления иммунной системы, конечно, интересно, но для меня был важнее другой вопрос: как использовать эту информацию, чтобы активировать иммунную систему и заставить ее бороться с болезнью, от которой страдала мама? Не могли ли новые открытия привести к усилению иммунитета, а не к его подавлению?

Я рассказала о своем интересе к иммунной обусловленности лечащему врачу мамы. К нашей всеобщей радости, именно в этой больнице занимались изучением этой темы. Команда врачей, лечившая ее в Университете Алабамы в Бирмингеме, ранее обнаружила, что запах камфары вместе с лекарственным препаратом усиливали рост белых клеток и увеличивали продолжительность жизни мыши с имплантированной опухолью. В странном мире условных иммунных контингенций камфара и связанные с ней ассоциации обретали медицинскую ценность. Когда камфару вводили без лекарства, она также усиливала иммунный ответ, как и при введении лекарственного препарата. Низкая стоимость, отсутствие побочных эффектов… Казалось, ученые что-то нащупали. Позднее выяснилось, что этот вопрос еще в начале XX века изучался русскими учеными, после того как Павлов получил Нобелевскую премию за опыты с собаками. Если исследование Павлова позволяло предположить, что нервная система влияет на способность к обучению и образованию условных связей с пищеварительной системой, то почему бы не перенести то же самое на иммунную систему? Первое русское исследование привело к удивительным результатам, выявившим нейроиммунные связи; однако эти волнующие открытия не произвели впечатления на научное сообщество[345].

Что именно делали русские ученые? В 1920-х годах Сергей Метальников решил выяснить, возможно ли повлиять на иммунную систему методами Павлова. Экспериментируя с морскими свинками, он нагревал их кожу, прежде чем инъецировать бактерии, которые активизировали иммунную систему для защиты от патогенных нарушителей. Затем, вновь нагревая их кожу, он вводил модифицированным и «чистым» свинкам смертельную дозу Vibrio cholera – холерного вибриона. «Чистые» животные умерли через 8 часов, модифицированные прожили 36 часов, а некоторые выздоровели. Для них тепло действительно стало спасением[346].

Мне было достаточно этой информации. Но могла ли я отвести маму на такую усиливающую иммунитет терапию? Тогда испытания на людях не проводились. Но зачем получать разрешение, если на первый взгляд такой эксперимент не представляет риска? Тем более мама продолжала традиционное лечение, так что с медицинской точки зрения никаких нарушений не было. Маме прописали ежедневные уколы филграстима, которые назначают пациентам с серьезным ослаблением иммунной системы на курсе химиотерапии. Это лекарство способствует выработке лейкоцитов, или белых кровяных клеток, – настоящих солдат, борющихся с инфекциями. Ежедневные уколы были весьма болезненными и довольно дорогими. Могла ли я усилить эффективность этого лекарства, воспользовавшись догадками русского ученого? Или исследованиями онкологов, которые проводили опыты на мышах в этом же здании? Я вкратце рассказала лечащему врачу о своей идее и побежала в аптеку за лимонными леденцами. Все, что мне было нужно, – это явный сенсорный опыт, и этот трюк могли совершить вкусовые ощущения (по крайней мере, такой была моя задумка). Я знала, что в прошлом мама обычно не покупала лимонные леденцы, так что этот опыт мог стать уникальным и в некоторой степени оригинальным и должен был легко соотноситься с одновременным изменением в иммунной системе.

На следующий день примерно за минуту до инъекции филграстима я дала маме лимонный леденец. Ее иммунные клетки активировались под действием лекарства, и процесс сопровождался ощущением горьковатого вкуса. На следующий день она повторила эту комбинацию: лимонный леденец – филграстим. Начиная с третьего дня она держала леденец за щекой не только во время утреннего укола филграстима, но и в полдень. Я надеялась вдвое повысить эффективность инъекции филграстима с помощью воображаемой дозы. Конечно, это могло быть совпадением, но доктора с воодушевлением сообщали, что количество лейкоцитов с началом обусловливания начало повышаться. Не знаю, кем считала меня моя мама – безумцем или гением, но благодаря лимонным леденцам мы получили положительный опыт и искру надежды в обстановке страха и неопределенности.

Хотя количество белых клеток росло, их все же не хватало для борьбы с опухолями. Несколько месяцев спустя после того, как мама перенесла тяжелую операцию по пересадке стволовых клеток, ее иммунная система перестала работать. В августе 1996 года, вернувшись из Виргинии, я отвезла ее в ту же больницу, где ей делали пересадку. Мама сумела продержаться до моего приезда, и я всегда буду ей за это благодарна, но после мужественной борьбы ее иммунная система не выдержала. Как я писала в своей книге «Выходя из депрессии» (Lifting Depression), потеря мамы пошатнула мой мир, в одно мгновение изменив все мои жизненные контингенции[347].

Хотя поначалу казалось, что надежда есть, мой персональный психонейроиммунологический эксперимент провалился. Однако ученый во мне знал, что связь между нервной и иммунной системами – это шаг на пути к удивительному прогрессу в медицине. И даже двадцать лет спустя прогресс идет очень медленно, поскольку этот подход медики воспринимают как слишком далекий от основных направлений, тогда как традиционные методы лечения принимаются с энтузиазмом. Можно с уверенностью сказать, что «терапия лимонных леденцов» не прижилась в основных направлениях лечения онкозаболеваний. Возникла ситуация, сходная с поведенческими подходами к лечению психических заболеваний. Мы комфортнее чувствуем себя, если принимаем таблетку или делаем укол. Контингенции принять таблетку – почувствовать себя лучше нейронные сети принимают гораздо легче, чем контингенции активировать поведение – почувствовать себя лучше. Над подобным контингентным искажением в медицине нужно работать.

Когда в середине 1990-х годов немецкий исследователь Манфред Шедловски начал свой эксперимент по иммунному обусловливанию, его подход назвали скорее искусством, чем наукой. Его работа заключалась в изучении свойств циклофосфамида подавлять иммунитет. У некоторых пациентов иммунная система становилась гиперактивной, а препараты подавления эту активность снижали. Например, такую гиперактивность иммунной системы можно наблюдать у пациентов, страдающих от сильной аллергии или артрита. Кроме того, пациенты, перенесшие пересадку органов, должны принимать иммунодепрессанты, чтобы минимизировать вероятность отторжения ткани. После того как у крыс вырабатывалась прочная связь между лекарством и сладкой водой, Шедловски пересадил грызунам второе сердце в брюшную полость и начал давать им сладкую воду без иммунодепрессанта. Животные с предварительным обусловливанием проживали на три дня дольше, чем контрольная группа, которая до пересадки получала только лекарство. Когда небольшую дозу лекарства добавляли в ежедневную порцию сладкой воды, выживание увеличилось примерно на месяц, а 20 % смогли прожить весь экспериментальный период[348]. Этот подход позволяет предположить, что иммунное обусловливание может использоваться в качестве дополнительных лечебных мероприятий вместе с традиционными иммунными препаратами.

Какими бы интригующими ни были обусловленные иммунные реакции, другой поворот в контингенциях, связанных со здоровьем, наблюдается в реакции на плацебо. Здесь контингентные границы становятся еще более расплывчатыми, поскольку улучшение может наблюдаться и без приема лекарств.

Опасность и перспективы плацебо: ожидаемая рецептурная контингенция

В то время как обусловленные реакции используют прошлый опыт для предсказания будущих результатов, плацебо, что заложено в значении этого термина, полагается на ожидаемые результаты, которые, возможно, никогда раньше не проявлялись. Плацебо (в буквальном переводе «нравиться») бросает вызов процессу создания в реальном времени контингентного капитала, определяющего будущий результат. В этом случае воображаемые контингенции становятся звездными игроками в формуле реакция-результат. Некоторые исследователи считают иммунное обусловливание, наблюдаемое у животных и людей, разновидностью плацебо, но, на мой взгляд, истинную реакцию плацебо можно наблюдать только у людей, так как такая реакция может проявиться лишь в надежде на конкретный метод лечения.

В классическом смысле эффект плацебо означает, что пациенту дают сладкую пилюлю или какое-то вещество, не оказывающее воздействия, и говорят, что это сильное лекарство или, как в контролируемых исследованиях, что это «потенциальное» сильное лекарство. Когда эту информацию преподносит врач или лицо, которому пациент доверяет, у него появляется надежда на выздоровление, и эта надежда сохраняется независимо от того, есть лекарство или нет.

Термин плацебо был официально введен в медицинскую литературу в XVIII веке, скорее от безысходности. Когда ребенок задает один и тот же вопрос, это может настолько раздражать родителя, что он будет готов сказать что угодно, лишь бы тот отстал. (Я надеюсь, такое случается со всеми родителями.) Когда пациенты постоянно жаловались на симптомы, устранить которые врачи были не в силах, они слегка привирали, чтобы больной переставал им докучать. Какой вред может быть от того, что пациент получит заведомо безобидное лекарство и будет уверен, что оно облегчит симптомы болезни? Нередко больные вполне удовлетворялись таким фальшивым лечением. В 1807 году президент США Томас Джефферсон писал: «Один из самых успешных врачей, которых я когда-либо знал, уверял меня, что он так много использовал подкрашенную воду или порошок из пепла карии как плацебо, что это не шло ни в какое сравнение с использованием им настоящих лекарств. Конечно, это была ложь во спасение»[349].

Вопрос, которым задаются сегодня исследователи и клиницисты: подобное лечение – это элементарная ложь или реальная польза? Удивительные истории о плацебо и излечении больных впечатляют. Рассмотрим случай «мистера Райта». У него диагностировали последнюю стадию рака, в лимфоузлах образовались опухоли размером с апельсин. Никакое из существующих тогда лечений не помогало. В 1957 году Райт услышал о новом лекарстве против рака, кребиоцене, и уверился, что оно ему поможет. Он был прикован к постели, когда ему сделали первую инъекцию, но уже через три дня смог ходить по комнате и шутить с медсестрами. Результаты тестов показали, что его опухоли уменьшились наполовину, и Райта выписали из больницы. Когда позднее он прочитал в газете, что кребиоцен не оправдал ожиданий, он поделился своими опасениями с докторами, и те сказали мужчине, что получили новую улучшенную версию препарата. Вместо этого они сделали ему укол безобидного раствора. Улучшение продолжилось, и Райт прожил еще два месяца, но потом ему снова попалась статья, в которой автор полностью развенчивал миф об этом лекарстве. Несколько дней спустя мистер Райт умер[350].

Конечно, нельзя точно знать, что происходило с организмом Райта и вернулись бы опухоли, если бы он не узнал о неэффективности лекарства. Однако отсутствие лечения для некоторых болезней, надежда, возлагаемая на плацебо и подкрепляемая такими историями, конечно же интригуют. Когда стало ясно, что пересадка костного мозга не вылечит маму от рака, я часто думала о хитроумной схеме, по которой мы с ее врачами могли бы рассказать ей о потрясающей новой терапии от ее болезни. Могло бы это ее спасти? Дало бы больше времени или шанс укрепить ее иммунную систему сильнее, чем это сделали лимонные леденцы? Ответа я никогда не узнаю, потому что не смогла бы заставить себя лгать любимому человеку, но я до сих пор задаю себе этот вопрос.

Механизмы плацебо не ясны, но связи между нервной и иммунной системами, которые поддерживают иммунное обусловливание, проявляются и в случае с плацебо. Более того, когда плацебо используют для лечения психических расстройств, эффективность может быть более высокой, поскольку ключом к выздоровлению является мозг. Удивительные возможности плацебо выявлены у пациентов с болезнью Паркинсона. При этом нейромышечном заболевании клетки черного вещества мозга постепенно отмирают, что приводит к снижению уровня дофамина, который они вырабатывают. Симптоматика включает ригидность мышц, дрожание конечностей и гипокинезию. Лекарства, которые заменяют утраченный дофамин, облегчают симптомы, но период лечения часто ограничен, поскольку количество клеток, вырабатывающих это важное нейрохимическое вещество, продолжает уменьшаться.

В 1980-х годах молодые люди в Калифорнии сделали себе инъекции синтетического героина, который был смешан определенным образом и разрушал клетки в черном веществе, как при болезни Паркинсона. Однако героин действовал быстрее, и несколько человек, которые вкололи себе эту ядовитую смесь, перестали двигаться – они не могли ходить и говорить. Невролог и медэксперт Билл Лангстон, занимавшийся их лечением, пытался понять, почему эти молодые люди превратились в очеловеченные статуи. Вскоре он выяснил, что причина заключалась в героине. В то время некоторые заболевшие подходили для клинического испытания нового лечения, разработанного шведским неврологом Андерсом Бьоркландом. Метод заключался в том, что черное вещество эмбриона пересаживали в мозг взрослого человека. Опыты проводили на грызунах, и результаты были обнадеживающими, но проводить такую операцию на людях было рискованно. Одному из самых возрастных пострадавших, Джорджу Гарильо, который десять лет назад употреблял этот наркотик, на момент операции было 52 года. После хирургического вмешательства наметились значительные улучшения, и операцию провели еще нескольким пациентам[351]. Казалось, что пересадка эмбриональных клеток и есть долгожданное лечение болезни Паркинсона. Но не будем забывать об эффекте плацебо.

Озабоченность этической стороной дела вынудила ограничить применение этого метода в Соединенных Штатах. Интересно, что эти сомнения привели к открытию альтернативного типа клеток. Например, фармацевтическая компания Titan Pharmaceuticals представила экспериментальный препарат сферамин, который позволял обходиться без эмбриональных клеток. Лечение заключалось в имплантации клеток сетчатки глаза, которые тоже вырабатывают дофамин.

Пегги Уиллокс было всего 44 года, когда у нее диагностировали прогрессирующую болезнь Паркинсона, четыре года спустя ей даже пришлось оставить работу. Новый метод лечения давал широкие возможности, и у Пегги появилась надежда. В 2000 году она стала вторым человеком, которому была сделана операция. Эффект проявлялся медленно, но был довольно впечатляющим. Примерно через шесть месяцев она почувствовала улучшение, а через девять месяцев – пошла на поправку. По прошествии года было отмечено 48-процентное улучшение двигательной способности – результат, который сохранился в течение последующих четырех лет! Этот метод лечения оказался эффективным и давал надежду больным.

Частью экспериментального исследования по пересадке зародышевых клеток и клеток сетчатки стало формирование группы фиктивной хирургии. В нее были включены произвольно отобранные пациенты, у которых исследователи контролировали результаты лечения. Этим больным тоже делали операцию, но имплантировали не лекарство, а нейтральное вещество. С трудом верилось, что такое фиктивное лечение может облегчить симптомы неврологического заболевания и не снижать количества мозговой ткани, ведь в черное вещество врачи не вводили клетки… То есть не было предпринято ничего, что могло бы увеличить выработку дофамина, необходимого для восстановления двигательных функций. Однако в 2008 году испытания перспективного нового препарата сферамина были остановлены, поскольку группа фиктивной хирургии реагировала на «лечение» почти так же, как группа с имплантированным лекарством[352]. Могла ли только вера в действенность нового препарата стимулировать дофаминэнергическую систему и заставить ее вырабатывать больше дофамина? (Помните, пациенты не знали, получают ли они реальное лечение, так что у всех была надежда, что им действительно имплантируют клетки.)

Сходный эффект плацебо отмечался у пациентов, принимавших антидепрессанты. Поскольку одним из характерных признаков депрессии становится утрата надежды, вера в будущее излечение может также изменить нейрохимию для борьбы со специфическими симптомами депрессии. Блестящая работа Ирвинга Кирша (сейчас он работает в Гарвардской медицинской школе и Медицинской школе Израиля) наталкивает на мысль, что улучшение можно наблюдать даже в том случае, когда пациентам с депрессией дают любое лекарство – сладкие пилюли, антидепрессант, лекарство для лечения щитовидной железы, список можете продолжить сами[353]. Кирш высказывает интересную мысль о необходимости использования в фармацевтических испытаниях активного плацебо. Несмотря на то что пациенты не знают, что именно они принимают (препарат или плацебо), они тем не менее готовы к любым побочным эффектам от настоящих лекарств. Такой лечебный эффект, даже если он не связан с симптомами депрессии, убеждает больного в том, что он действительно принял настоящий препарат, а это повышает надежду на выздоровление. Активное плацебо не содержит таргетное химическое вещество, имеющееся в лекарственном препарате, но действительно дает характерные побочные эффекты. Как и в случае с болезнью Паркинсона, если лекарство или плацебо повышает надежду и ожидания, эти эмоции могут разными способами влиять на нейрохимию и ослабить симптомы депрессии. Принимая во внимание все сказанное в главе 8 о когнитивной и поведенческой терапии, плацебо надо считать нефармакологическим методом лечения депрессии.

Располагая такими данными, ученые и клиницисты почесывают затылки, обдумывая требования для надлежащего плацебо-контроля, а в случае фиктивной хирургии им приходится решать, насколько этично подвергать пациента инвазивным процедурам[354]. Разумеется, ответа на эти вопросы нет, но, надеюсь, мне удалось привести доводы в пользу того, что воображаемые контингенции могут влиять на действительные мозговые реакции и наше благополучие. По-видимому, медицине будет полезна сильная доза понимания контингентных расчетов, реальных и воображаемых, чтобы влиять на здоровье человека.

Игровые контингенции

Перейдем к простой теме. В своих веселых играх дети создают воображаемые контингенции. Несомненно, они наращивают реальный контингентный капитал, когда определяют, насколько сильно можно толкнуть приятеля, прежде чем он заплачет, или вычисляют самую высокую ветку, с которой можно прыгнуть на землю, не сломав руку. Эта жесткая контактная игра может считаться контингентным строительством на стероидах – в важный период развития, безусловно, это отлично подпитывает развивающийся мозг. Дополняя игровую реальность, ребенок может вообразить себя кем угодно, хотя бы супергероем, или нафантазировать. Оказывается, элементы как реальной, так и воображаемой игры вносят вклад в эмпирический и когнитивный контингентный инвентарь молодого поколения.

Интересно, что такая игра характерна не только для людей. В «Хрониках лабораторной крысы» я описывала крысиные игры, за которыми я люблю следить. Мои студенты рассаживают крыс по отдельным клеткам, но потом устраивают им «свидания в песочнице», подсаживая каждому грызуну пару, и зверьки тотчас после обнюхивания начинают гоняться друг за другом, возиться, дергать за хвосты, словно стараются компенсировать потерянное игровое время (см. рис. 15)[355]. Наблюдать за ними – одно удовольствие. Они похожи на играющих детей.

Если мой любимый тип поведения крыс – это игра, то любимым «крысоведом» я могу назвать Яака Панксеппа, возможно самого выдающегося исследователя игр у млекопитающих. К большому сожалению, не так давно ученый скончался. В условиях контролируемой среды лаборатории Панксепп и его коллеги получили данные о том, что игра крайне важна для развития мозга. Он также предположил, что когда игры приходится систематически исключать из жизни детей (к примеру, на время занятий в школе), то это нарушает процесс взросления и ослабляет способность фокусировать внимание на значимых переменных. Интересно поразмышлять, проявляется ли этот эффект при таком заболевании, как синдром дефицита внимания и гиперактивности (СДВГ)[356]. Учитывая, что с 2003 года заболеваемость СДВГ выросла на колоссальные 43 %, заслуживают внимания все сопутствующие переменные этого расстройства[357]. Независимо от причины, у детей, по-видимому, нарушаются контингентные расчеты, поскольку они с трудом сосредоточиваются на важных ассоциациях стимул-реакция и наиболее предсказуемых результатах. Даже Платон в своей книге «Республика» признал пользу неструктурированной, свободной игры: «Дети с ранних лет должны принимать участие в естественных играх, ибо, если их не окружить такой атмосферой, они никогда не станут организованными и добропорядочными гражданами»[358].

Рис. 15. На этой и предыдущей странице: опытный капитал, приобретаемый во время игры. Игровое поведение схоже у многих видов млекопитающих, и можно предположить, что оно играет важную роль в формировании адаптивных нейронных сетей. На этих фотографиях, сделанных в лаборатории социальной нейронауки Алексы Веенема из Мичиганского университета, грызуны демонстрируют сложное игровое поведение, и оно может служить ценной моделью для исследования игр у человека © Alexa H. Veenema

Игра, действительная или воображаемая, в отличие от других типов поведения (поиск еды и социальных контактов или строительство убежища), характеризуется меньшим упором на реальный результат. И этот аспект озадачивает эволюционных биологов.

Какие задачи ставятся в игре? Затрачивается энергия, возникают определенные риски, но для чего? Мы знаем, какова реакция – бег, прыжки, прятки, толкание, но какова производная этих действий? Пока можно утверждать, что игра позволяет накапливать опыт, который в будущем будет способствовать благополучию. Мне нравится представлять игру как свободный способ контингентного строительства или мозгового тренировочного лагеря. Дети воспроизводят неразумные и бесполезные на первый взгляд образцы поведения, не приносящие немедленного результата, и это напоминает тренировки спортсменов, эффективность которых проявится только в будущем. И хотя с возрастом польза физических упражнений начинает осознаваться лучше, сторонний наблюдатель вряд ли поймет, зачем люди тратят столько времени и энергии на бессмысленное на первый взгляд «тягание железа» в спортзале. Но тем не менее игру можно считать вариантом контингентной ритмической гимнастики для мозга млекопитающих.

Несмотря на отсутствие быстрых результатов, игровой тип поведения может вызывать в мозге молниеносную реакцию. Хотя у животных во время игры не было выявлено ярких всплесков нейронной активности, исследование обозначило несколько любопытных тем. Отслеживая FOS-белок, который маркирует активные области мозга, ученые смогли определить, что у недавно участвовавших в игре крыс повышалась нейронная активность во многих областях коры головного мозга и подкорковой области, включая зону, отвечающую за выработку дофамина. Кроме того, во время игры, по-видимому, происходил рост мозга, это было связано с белком, известным как нейротрофический фактор мозга (BDNF). BDNF повышает важную для развивающегося мозга нейропластичность. Таким образом, влияние игры на мозг столь же важно, как и сама игра. По-видимому, игра необходима для развития здорового мозга, и животные стараются восполнить игровое время, упущенное в результате социальной депривации или недостатка общения[359]. Более того, существует обратная связь между игрой и стрессом (повышенная игривость снижает стресс), и, возможно, игры – это именно то, что нужно прописывать людям для снижения токсичности хронического стресса, распространенного в человеческом сообществе[360].

Хотя игры встречаются и у рептилий, и у птиц, млекопитающие демонстрируют такое поведение гораздо ярче. У собак и кошек, медведей и слонов можно наблюдать образцовые формы подобного поведения[361]. Поскольку мозг млекопитающих отличается наиболее сложной организацией, игра может выполнять важную функцию в формировании сложных нейронных цепей для быстрого и гибкого обучения, а также для продуцирования необходимых для выживания спонтанных реакций. Впрочем, это не отменяет важности заученных навыков, ассоциаций и рефлексов. Нейробиологи Сержио и Вивьен Пеллис, Хизер Белл и Брайен Колб из Университета Летбриджа обнаружили, что игра меняет форму нейронов в префронтальной коре, отвечающей за контингентные расчеты, и даже служит детонатором для последующего развития нейропластичности у крыс[362]. Таким образом, непосредственное физическое взаимодействие в контактных играх, вероятно, готовит животных к неожиданным жизненным перипетиям, с которыми они могут столкнуться в будущем[363]. В главе 7 я упоминала Пола Маклина, пионера американской нейронауки. В своей книге «Триединый мозг» (The Triune Brain) он писал, что млекопитающих от других классов животных отличают три типа поведения – кормление грудью, общение матери с потомством и… игра[364].

В то время как поведенческие контингенции реакция-результат расплывчаты, когда речь заходит об игре, все традиционные элементы поведенческих и когнитивных ассоциаций просто не учитываются, когда речь заходит о творчестве. В этой сфере как процесс, так и результат уникальны и нестандартны. И хотя классических бихевиористов творческие способности заводят в тупик, невозможно отрицать, что мы культивируем любопытство и любознательность в культурной среде.

Творческие контингенции, движимые любопытством

В какой-то степени исследовательской деятельностью животных руководит любопытство. Что скрывается за скалой? Что за фрукт упал с дерева? Почему это животное прыгает по тропинке… и куда ведет эта тропинка? Это изучение новой среды рискованно и энергозатратно, но оно дает новую информацию и богатый эмпирический капитал для расчета будущих возможностей. Помните, как в книге «Где мой сыр?» два грызуна-исследователя переживали пропажу лакомства. Хотя трудно объективно определить, как возникают творческие способности, похоже, они включаются при переходе от размышления над вопросом «Что это?» к вопросу «А что, если?».

Креативность в целом определяется как нестандартная реакция, в результате которой генерируется идея или продукт, воспринимаемый окружающими как некая ценность. Творческий продукт может иметь практическую (более удобный консервный нож) или художественную ценность (интересная картина, выполненная в оригинальной технике). Хотя никакое поведение не существует в эмпирическом вакууме, творческие реакции, по-видимому, более независимы и свободны от предыдущего опыта. Разумеется, прошлые взаимодействия влияют на творческие решения, но линейная траектория приобретения надлежащего опыта для проведения точных контингенций, намеченная Павловым, Скиннером и Уотсоном, становится менее четкой, когда дело касается творческих поисков.

Приходя в лабораторию к своим грызунам, я, конечно, могу попытаться определить, когда они спрашивают себя «Что это такое?» и когда решаются обследовать новую территорию или обнюхать новый предмет. Но для этого мне нужно прийти в лабораторию утром, увидеть, что кубики сложены не так, создать новый путь отхода или найти изгрызенную игрушку, которую явно использовали в необычных целях. Потом я должна обратиться к своим творческим возможностям, чтобы суметь верно оценить креативные способности своих подопытных. Пока никто не доказал, что крысы способны перейти к фазе «А что, если?», которая, как мы считаем, лежит в основе творческого процесса. Возможно, это объясняется тем, что творчество прежде всего требует рождения идеи, которую сможет сохранить и реализовать животное или человек. Я много писала о том, как умны крысы, но я не знаю, способны ли они сохранить идею в своем крысином мозге.

Более века назад Уолтер Хантер провел исследование, которое расширило наше представление о том, могут ли животные продуцировать идеи. Учителем Хантера был Харви Карр, ученый, который возглавлял лабораторию животных в Университете Чикаго после перехода Дж. Б. Уотсона в Университет Джонса Хопкинса. Для проведения сравнительных исследований интеллекта Хантер сосредоточился на крысах, енотах, собаках и детях. Испытуемым показывали трехпанельный аппарат с тремя лампочками; они должны были заметить ту лампочку, которая горела, и после специфической задержки подойти к ней и получить вкусное вознаграждение. Крысы выполняли задание только в том случае, если пауза длилась не более секунды, еноты успешно справлялись с задачей и через 25 секунд. Но и еноты проиграли собакам и детям, которые помнили, куда надо вернуться за угощением, даже через пять минут. Важно отметить, что последующие исследования с обучением и выполнением сложных задач позволяют предположить, что крысы действительно могут удерживать информацию в своей памяти, известной как рабочая память, больше секунды, и эта способность, вероятно, обеспечивается медиальной префронтальной корой[365]. Однако Хантер заметил еще кое-что. В фазе задержки собаки и крысы продолжали фокусироваться на ранее загоравшейся лампочке, так что после задержки им достаточно было просто подойти к ней. Но дети и еноты во время паузы продолжали заниматься своими делами и только в нужное время подходили к панели, которую должны были запомнить. Сохранялся ли образ задачи в нейронных цепях енотов и детей, пока они занимались другими делами? Можно ли образ задачи считать идеей?[366]Если, например, енот подходит к дереву с висящей на нем кормушкой для птиц, возникает ли у него некий план, который позволит ему добраться до корма? Могут ли возникать новые идеи, которых не придумали люди, стараясь защитить кормушки от енотов?

В начале XX века ученые решили, что нельзя однозначно отрицать способность у енотов формировать и запоминать идеи, возможно, поэтому их решили не использовать в качестве лабораторных животных. Герберт Дэвис писал, что его еноты однажды пробрались в вентиляционную систему лаборатории и едва не сбежали. Оказалось, что из-за их любви к самостоятельности очень трудно работать с этими животными в лабораторных условиях. Позднее у енотов были обнаружены сильные индивидуальные отличия в способности к обучению, что затрудняло получение обобщающих статистических данных, и от работы с енотами отказались окончательно. Роберт Йеркс, известный специалист в области сравнительной психологии, предложил использовать в лабораторных исследованиях мышей. Маленькие, ручные и постоянно активные мышки характером и поведением сильно отличались от енотов и, разумеется, от людей, для моделирования поведения которых их использовали[367]. Сегодня примерно в 85 случаях из ста в биомедицинских исследованиях ученые используют мышей и крыс[368].

Любопытство и определенные творческие подходы присущи всем животным, даже беспозвоночным. Например, осьминоги используют скорлупу кокосового ореха в качестве убежища, а чтобы перенести свой «дом» на новое место, они идут на щупальцах как на ходулях[369]. Как упоминалось в предыдущей главе, шалашник для привлечения самок строит причудливые оригинальные гнезда[370]. Однако никакой другой вид, кроме людей, не использует свои творческие способности, чтобы менять собственную среду обитания. Возможно, бобры в этом несколько приблизились к людям, но мы одерживаем явную победу, пусть и с некоторым ущербом для себя. В этом случае в человеческом мозге вопрос «Что это?» определенно меняется на вопрос «А что, если?».

Интересные исследования проводят ученые, изучая артистов, выступающих в стиле фристайл-рэп. Импровизируя, рэпер на ходу сочиняет рифмованный текст под ритмичное музыкальное сопровождение. Новые тексты рождаются без предварительной подготовки. На мой взгляд, это удивительно. Какая нейронная область или сеть позволяет человеку выдавать настолько свободную реакцию? В одном опыте мозг рэпера, читающего тексты, изучили с помощью фМРТ. Оказалось, что во время импровизации снижается активность дорсолатеральной префронтальной коры головного мозга, которая передает часть управляющих функций медиальной префронтальной коре, ответственной за мотивацию и стимулирование. Отключение важной части мозга, связанной с информационным фильтрованием, подходит для фристайл-рэпа, но может не подходить для принятия важных решений, таких как выбор профессии или спутника жизни[371].

Еще один способ изменить рабочее состояние мозга и улучшить способность к творчеству – это расслабить нейронные цепи внимания и отвлечься перед генерированием идеи. Такой метод отвлечения применялся в одном исследовании креативности, когда одна группа пыталась творчески подойти к проблеме, а вторую группу периодически отвлекали, а затем участников обеих групп просили поделиться идеями. И хотя обе группы продемонстрировали значительный творческий потенциал, качество идей второй группы оказалось выше[372]. Получается, что судорожные попытки создать нечто творческое побуждают мозговые фильтры задерживать кажущиеся не особо интересными идеи, что в итоге приводит к снижению результативности творческого процесса. Таким образом, можно сделать предварительный вывод, что в творческой сфере нет места рациональному фильтрованию и точным контингентным расчетам.

Пытаясь понять нейрохимию творческого процесса, ученые Тель-Авивского университета провели опыт среди участников старше 60 лет. В этой проверке творческих способностей одной группе испытуемых давали лекарство, повышающее уровень дофамина, которое применяется при лечении болезни Паркинсона. Результаты были замечательными. Те, кто принимал лекарство, даже при наличии неврологического диагноза демонстрировали бо́льшую творческую активность, чем участники, не страдающие заболеванием мозга[373]. Дополнительный дофамин может усиливать мотивацию и стимул, равно как и импульсивность, что приводит к образованию эффективного коктейля для раскрытия творческих возможностей. Этот нейрохимический коктейль работает без ограничений. Больных шизофренией, частичным виновником которой становится повышенная дофаминэргическая активность, порой преследуют творческие мысли, которые, впрочем, трансформируются в галлюцинации и бред. Более того, известно, что использование в рекреационных целях психоактивных веществ, которые укрепляют дофаминовые сети (амфетамин, кокаин), затрудняет контроль над импульсивным поведением и искажает реальность. Это подводит нас к проблемной территории мозговых пузырей, и можно предположить, что существует тонкая грань между здоровой интеграцией мысленных приключений при контингентно расслабленном мышлении, ведущих к творческим проявлениям, и настоящим психозом.

Таким образом, у людей любопытство и раскрытие творческих способностей проявляется лучше, чем у других существ на планете. Поведенческая и познавательная гибкость позволяет нам легко выходить из зоны комфорта, исследовать новые территории и осваивать их. Она также активирует те области мозга, которые отвечают за мотивацию и побуждение, что приводит к достижению цели. Но есть еще поэзия, скульптура и музыка. И наш мозг неохотно раскрывает специфические цели этих видов творчества. Хотя точная природа таких творческих контингенций остается загадочной, невозможно отрицать, что они привносят в жизнь радость и удовольствие. Может быть, совет моего мужа Гэри по поводу теста для оценки личности, описанного в предыдущей главе, можно применить и к моим робким попыткам анализировать творчество… Не заморачивайся.

Темы, обсуждаемые в этой главе, – нейроимунное обусловливание, плацебо, игра и творчество – разными путями раздвигают границы контингентного строительства. Выход за пределы зоны комфорта контингенций приводит к увлекательным и замечательным реакциям, которые улучшают качество жизни. Однако все хорошо в меру. Самый здоровый мозг нуждается в балансе заземленных контингенций и редких творческих контингентных отклонений. В эпилоге мы рассмотрим важность удержания образов в надлежащих зонах контингентного строительства, чтобы защититься от потери контакта с подлинным физическим и социальным мирами. Если все время идти по пути наименьшего сопротивления, то можно безнадежно нарушить эффективность контингентных расчетов. А если таких «спрямленных» дорожек окажется слишком много, то можно вовсе потерять связь с миром и в конце концов уничтожить свой мозг.

Эпилог

Переопределяя успех

От правильных пузырьков шампанского к точно выверенным жизненным возможностям

Эта книга началась с обсуждения пузырей на рынке недвижимости. Если позволить им расти, эти пузыри могут привести к экономическому кризису. Крах рынка недвижимости 2008 года возник из-за того, что реальная цена домов была искажена, – иррациональное изобилие, как сказал об этом Алан Гринспен. Мы приближаемся к концу книги, и я хочу, чтобы у вас осталось более цельное восприятие стратегических мозговых пузырей или далеких фантазий и реальной жизни. Как было описано в предыдущей главе, мозговые пузыри в форме игры, надежды и творческих идей добавляют чудесную фактуру в нейронную ткань контингентных расчетов. Но не нужно ли усвоить некоторые дополнительные уроки о пузырях на нашей нейронной территории?

После обращения к литературе по недвижимости для примера искажающих жизнь мозговых пузырей я обращусь к пузырькам шампанского. Физик и океанограф Хелен Черски – самый квалифицированный специалист по физике пузырьков в мире. В Университетском колледже Лондона она выявила тонкую связь между активностью пузырьков шампанского и воспринимаемой ценностью конкретного бокала шампанского. По мнению Черски, неидеально гладкая внутренняя поверхность бокала запускает процесс образования пузырьков. В идеале ровный и спокойный поток углекислого газа должен начать выходить на поверхность со дна бокала[374]. Однако если в бокале имеются мелкие дефекты, например крохотные пылинки, пузырьки будут подниматься хаотично, не позволив образоваться изящному спокойному потоку. Гавайский певец (и, возможно, философ) Дон Хо хотя и имел в виду вино в своем хите 1960-х, но он знал толк в правильных пузырьках. Крошечные пузырьки… в вине… делают меня счастливым… мне так хорошо. Он определил подходящий размер пузырьков, приводящих к эмоциональному благополучию.

Хотя мы обычно пьем шампанское во время празднования важных событий (свадьба, карьерный успех, Новый год), похоже, что шампанское также показывает и правильное расположение пузырьков в здоровой психической жизни. Дефекты в бокале приводят к образованию слишком большого числа неправильно организованных пузырьков, что портит общее впечатление – по крайней мере, для ценителей шампанского. Даже в этом случае важна здоровая среда в виде безупречных бокалов. Точно так же подлинные взаимодействия с окружающими до предела усиливают наши впечатления – по крайней мере, у тех из нас, кто ценит жизнь. Поток эмоциональных подъемов и спадов, представляющих собой следствие таких негативных явлений, как наркомания, бедность и, как ни странно, популярность, разрушает способность мозга не отрываться от реальности и генерировать подлинные контингентные расчеты для будущих реакций, которые приводят к положительным результатам.

Хотя уже имеются доказательства того, что нейронные цепи мозга могут выдерживать небольшие мозговые пузыри, самым важным критерием психического здоровья и успеха остается сохранение «прямого провода» с окружением. Такая связь позволяет наращивать эмпирический капитал, благодаря чему мозг может генерировать точные контингентные расчеты и принимать взвешенные решения. Как подчеркивалось на протяжении всей книги, если ценный жизненный опыт искажается возникшими мозговыми пузырями, индивид утрачивает способность реагировать на действительность адекватным образом. Иммунной системе необходимы T-клетки и B-клетки, защищающие организм от вторжения болезнетворных бактерий, а мозгу необходим эмпирический опыт, чтобы с его помощью защищать нейронные сети от факторов, нивелирующих действие положительных эмоций и вызывающих психические расстройства. Как говорилось в предыдущих главах, нищета, стресс и привилегии – это лишь малая толика тех потенциально опасных состояний, которые могут угрожать психическому здоровью.

Продолживший просветительскую работу ранних бихевиористов психолог-экспериментатор Джеймс Гибсон придумал термин «аффордансы». Есть английское слово afford (позволять себе), и оно часто приходит на ум, когда мы размышляем над тем, можем ли позволить себе купить новую машину. Но что же Гибсон имел в виду под аффордансами? Он определял этот термин как возможность специфических действий, обеспечиваемых определенными аспектами среды.

Ручка чайника дает нам аффорданс, то есть возможность взять горячий сосуд и налить чай; улыбка коллеги – аффорданс для будущих приятельских отношений, а клочок свободной земли на заднем дворе – аффорданс для маленького огорода и свежих овощей[375].

Гибсон также выдвинул теорию, что в течение жизни человек накапливает некоторое количество неизменных, или инвариантных, ценностей мира. То есть тех ценностей, постоянство которых не меняется на фоне нестабильности и непредсказуемости результатов. Для некоторых инвариантными становятся отношения с близкими людьми, для других – успешная карьера, для третьих – творческая или духовная жизнь. Все это помогает людям не отрываться от действительности и не погружаться в искаженную реальность. Наши инварианты, создавая тихую гавань, также могут снижать тревожность и ослаблять стресс, когда мы оказываемся перед лицом неизбежных перемен. Конечно, нет ничего абсолютно постоянного в жизни, и в какой-то момент инвариант может обернуться вариантом. Потеря любимого человека, друга или работы посеет в контингентных калькуляторах хаос и потребует повторной калибровки. Это похоже на серьезный сбой в работе компьютера, требующий полной перезагрузки системы[376].

Суммы на счете определяют, что мы можем себе позволить с финансовой точки зрения, а вот опыт вложений и накопленный в течение жизни когнитивный и социальный капитал определяют аффордансы. Точные контингентные расчеты позволяют держаться на пути максимизации аффордансов, помогая избегать вредных, деформирующих жизнь мозговых пузырей, описываемых в этой книге, и пользоваться преимуществом новых возможностей, которые появляются на жизненном горизонте. По иронии судьбы эти самые контингентные калькуляторы успешно создают мир, для которого в технологически развитых странах характерно резкое ослабление взаимодействия с окружающей средой. Сегодня нам достаточно нажать на кнопку, чтобы получить одежду, еду… все, что душа пожелает. Недавно люди стали пренебрегать и этим минимальным усилием, придумав Алексу – виртуального связного между человеком и сервисом, она помогает заказывать еду навынос или приятным голоском подсказывает, где находится ближайшая автомойка. По мере того как мы затрачиваем меньше усилий, чтобы получить ценные ресурсы, мы можем испытывать контингентный парадокс (contingency conundrum), при котором мозг в конечном счете теряет способность генерировать самые взвешенные варианты реакций для эмоционального благополучия. Хотя кратчайший путь к желаемым ресурсам и кажется привлекательным, он может разорвать нейронные цепи, столь необходимые для продуцирования адекватных реакций. Таким образом, интерпретация процветания, которую дает мозг, может расходиться с мировоззрением технологически продвинутого общества. Западный взгляд на процветание ограничивает эмпирический капитал и повышает уязвимость перед эмоциональными кризисами.

Жена Гибсона, Элеонора, тоже психолог-экспериментатор, писала в своей биографии, что «каждый день приносит новые аффордансы. Вся разница в их восприятии, особенно когда можно воспользоваться более чем одной возможностью, чтобы сделать выбор»[377]. Как мы знаем, запасы контингентного капитала должны поступать на мозговой склад всю жизнь, и только тогда можно принимать обоснованные решения и получать самые значительные эмоциональные вознаграждения.

Без жизненного опыта можно упустить или неверно истолковать многие возможности, которые предоставляет нам жизнь. После расшифровки генома человека ученые решили, что вот-вот раскроют все тайны мозга, но единственное, что они смогли выяснить на сегодняшний день, – это то, что наши жизненные результаты определяются чем-то большим, нежели последовательностью нуклеотидных оснований. Генетические последовательности, конечно, необходимы для мозговых операций, однако поведенческие переменные и переменные окружающей среды также важны для производства реакций и определения результатов, которые тоже вносят вклад в жизненный опыт индивида. Как мы помним из главы 3, самый высокофункциональный мозг больше похож на суфле, чем на запеканку, поэтому надо бережно относиться не только к тому, какой жизненный опыт мы закладываем в закрома мозга, но и контролировать информацию, поступающую в мозг на разных этапах жизни.

Пионер бихевиоризма Б. Ф. Скиннер был прав, когда сказал: «Человеческое поведение, возможно, самый трудный для изучения предмет, к которому никогда ранее не применялись научные методы». Последовавшие затем исследования в таких областях, как нейронаука, экспериментальная психология и эволюционная биология, подтверждают, что мы начинаем постигать тайны человеческого мозга и поведенческого отклика[378]. Продолжая исследование мозга, мы в конце концов сможем понять, как мозг ухитряется производить точный контингентный расчет в условиях множественного выбора. В конечном итоге здоровые и правильные контингентные расчеты помогают видеть жизненные возможности и пользоваться ими, максимизируя эмоциональные вознаграждения и минимизируя эмоциональные кризисы.

Благодарности

Эта книга – сплав интереснейших исследований многих специалистов в области нейронаук, внесших значительный вклад в науку. Работая над разными проблемами, они смогли собрать данные, которые легли в основу развивающейся адаптивной неврологии и изучения работы головного мозга. Приведенные в книге истории сложны и динамичны, и я хочу выразить искреннюю признательность Брайену Кольбу (Университет Летбриджа) и Дону Штайну (Университет Эмори) – крупным специалистам в области поведенческой психологии – за великодушно предоставленные компетентные комментарии. Без сомнения, мне не удалось избежать ошибок, и они остались в книге, но замечания Брайена и Дона были чрезвычайно ценными, поскольку помогли мне избавиться от ненужных отступлений и неверных толкований.

Джон Саламон (Университет Коннектикута) также предоставил ценный отзыв о разделах книги, посвященных нейрохимическим процессам и веществам.

Я также признательна тем, кто уделил мне время и ответил на мои вопросы, в частности Пенни Ченери, судье Роберту Фрэнсису, Джудит Кокрейн Гилман-Хайнс, Майку Лейси, Шери Шторм и Кейт Твиди.

Мои бывшие и нынешние студенты, которых невозможно назвать поименно, также внесли свой вклад в исследования, о которых я рассказываю в этой книге. Для меня было большой честью последние тридцать лет работать со студентами, и эта работа была для меня, несомненно, полезна.

Мне также посчастливилось на протяжении многих лет сотрудничать со многими потрясающими учеными. Меня поддерживали мои коллеги и сотрудники факультетов психологии и биологии колледжа Рэндольфа-Мейкона, а с недавнего времени Университета Ричмонда.

Поддержка, которую я получила от Macon and Joan Brock Neuroscience Professorship, и щедрые пожертвования от Пеппер и Стюарта Лафон и других коллег из колледжа Рэндольфа-Мейкона, внесли ощутимый вклад в эмпирический капитал, необходимый для моих литературных изысканий.

Не менее важной была и поддержка моих исследований со стороны Национального института психиатрии и Национального научного фонда.

Неудивительно, что написание этой книги потребовало от меня выхода за рамки моей «настоящей» профессорской работы, и я благодарю мужа и дочек за понимание сложности писательского труда и прошу прощения за то, что долгое время не могла уделять им должного внимания.

Мои дочери, Лара и Скайлер, смирились с тем, что их мама, любящая крыс и секреты мозга, немного отличается от других мам. Благодаря тому, что у меня родились дочери, мой мозг смог значительно обогатиться и качественно измениться, и только поэтому я раскрыла в этой книге некоторые семейные тайны!

Мой муж Гэри всячески поддерживал меня и провел бесчисленные часы, выслушивая мои идеи о мозговых пузырях и контингентных расчетах, – его проницательность и помощь в редактировании были очень важны при написании рукописи.

И наконец, превращение моей теории искажающих «мозговых пузырей» в книгу – это результат усилий моих коллег из издательского мира. Я всегда буду признательна Кэтрин Эллисон, хорошему писателю и дорогому другу, которая много лет назад убедила меня, что я смогу написать научно-популярную книгу для широкой публики, что в итоге позволило мне расширить аудиторию.

Мой агент Мишель Тесслер проделала отличную работу, сумев не только оценить концепцию книги, но и дав высокопрофессиональный отзыв, позволивший претворить сырую идею в настоящее предложение.

Мой редактор в Yale University Press, Жан Томсон Блэк, был терпелив, пока я пробиралась через тернии создания этой нейронаучной истории, поддерживал меня и давал ценные советы, направляя к финишу.

Майкл Денин, помощник редактора, выполнил трудную работу по оформлению рукописи. Я ценю его профессионализм и терпение, проявленные в процессе этой работы.

Наконец, упущением с моей стороны было бы не признать главных «вкладчиков» в мой эмпирический капитал. Я благодарна семье за отсутствие излишней опеки в детстве, именно благодаря этому мое любопытство и любознательность способствовали моему нейронному развитию. Я благодарна тем членам семьи, которые поощряли меня в моих увлечениях и желании как можно больше узнать о человеческом мозге и поведении, хотя карьера в этой научной области была, по их представлению, малоперспективной.

Я также признательна моим профессорам, которые не только пробудили во мне интерес к нейронауке, но и предоставили необходимые для работы материалы.

Честно говоря, презентуя эту книгу, я думаю о недавно полученных образцах нервной ткани, лежащих в моей лаборатории, и не могу дождаться начала работы с замечательной коллегой доктором наук Молли Кент. Нам будут помогать и мои студенты-исследователи, и вместе мы постараемся выяснить, как человеческий мозг приспосабливается к многочисленным жизненным вызовам.

Примечания

1

Dale R. The First Crash: Lessons from the South Sea Bubble. Princeton, NJ: Princeton University Press, 2004.

2

Udland M. On This Day in 1996, Alan Greenspan Made His Famous Speech About ‘Irrational Exuberance’ // Business Insider. 2015. December 5. URL: http://www.businessinsider.com/alan-greenspan-irrational-exuberance-2014–12

3

Sachs A. Morgan Freeman, down home // Washington Post. 2005. November 13. URL: http://www.washingtonpost.com/wp-dyn/content/article/2005/11/11/AR2005111100606.html

4

Triumph & Tragedy: The Life of Michael Jackson // Rolling Stone India. 2009. August 25. URL: http://rollingstoneindia.com/triumph-tragedy-the-life-of-michael-jackson/

5

Metha N. Mind-body dualism: a critique from a health perspective // Mens Sana Monographs. 2011. Vol. 9. P. 202–209.

6

Mudrik L., Maoz U. Me and my brain: exposing neuroscience’s closet dualism // Journal of Cognitive Neuroscience. 2014. Vol. 27. P. 211–221.

7

В русском языке нет тождественного понятия. В контексте данной книги термин «контингентность» можно объяснить как ситуативность, привязанность любого феномена к определенному месту и времени при невозможности статистически точно предсказать вероятность проявления данного феномена. Таким образом, контингентность – это нечто среднее между тем, что точно должно случиться при наступлении определенных условий, и тем, что можно назвать случайным явлением. – Здесь и далее, если не указано иное, прим. науч. ред.

8

Online English Oxford Living Dictionary, s. v. “contingency (n)”. URL: https://en.oxforddictionaries.com/definition/contingency

9

Shark Tank – реалити-шоу, в котором группа потенциальных инвесторов, так называемых акул, рассматривает предложения предпринимателей, жаждущих получить инвестиции в свой бизнес или товар. – Прим. перев.

10

Sangalang J. Viera Teen Lands Deal on “Shark Tank” // Florida Today. 2016. February 19.

11

The White House Office of the Press Secretary // June 2000 White House Event – National Human Genome Research Institute (NHGRI). 2000. June 26. URL: https://www.genome.gov/10001356

12

Actuary table – таблица дожития – числовая модель смертности, характеризующая ее общий уровень и распределение по возрастам. – Прим. перев.

13

Hippocrates. On the Sacred Disease // Great Books of the Western World. Chicago: Benton, 1952. Vol. 10: Hippocrates and Galen. P. 69.

14

Ribatti D. William Harvey and the discovery of the circulation of the blood // Journal of Angiogenesis Research. 2009. doi.org/10.1186/2040–2384–1–3

15

Schneider S. M., Morris E. K. A history of the term radical behaviorism: from Watson to Skinner // Behavior Analyst. 1987. Vol. 10. P. 27–39; Catania A. C. B. F. Skinner, organism // American Psychologist. 1992. Vol. 47. P. 1521–1530.

16

Insel T. Toward a New Understanding of Mental Illness // TEDxCaltech. January 2013. URL: https://www.ted.com/talks/thomas_insel_toward_a_new_understanding_of_mental_illness?language=en; Insel T. R., Scolnick E. M. Cure therapeutics and strategic prevention: raising the bar for mental health research // Molecular Psychiatry. 2006. Vol. 11. P. 11–17.

17

Depression // World Health Organization. URL: http://www.who.int/mediacentre/factsheets/fs369/en/

18

Hawrylycz M. J. et al. An anatomically comprehensive atlas of the adult human brain transcriptome // Nature. 2012. Vol. 489. doi.org/10.1038/nature11405; Raichle M. E., Gusnard D. A. Appraising the brain’s energy budget // Proceedings of the National Academy of Sciences. 2002. Vol. 99. P. 10237–10239.

19

Lambert K. G. Rising rates of depression in today’s society: consideration for the roles of effort-based rewards and enhanced resilience in day to day functioning // Neuroscience and Biobehavioral Reviews. 2006. Vol. 30. P. 497–510; Lambert K. G. et al. Contingency-based emotional resilience: effort-based reward training and flexible coping lead to adaptive responses to uncertainty in male rats // Frontiers in Behavioral Neuroscience. 2014. doi.org/10.3389/fnbeh.2014.00124.

20

Lunshof J. E. et al. Personal genomes in progress: from the human genome project to the personal genome project // Dialogues in Clinical Neuroscience. 2010. Vol. 12. P. 47–60.

21

Reisman D. S., McLean H., Keller J., Danks K. A., Bastian A. J. Repeated split-belt treadmill training improves poststroke step length asymmetry // Neurorehabilitation and Neural Repair. 2013. Vol. 27. P. 460–468; Личная беседа по почте с Эми Бастиан, 8 декабря 2014; Bastian A. Learning and Relearning Movement // Society for Neuroscience Meeting. 2014. November 18.

22

Nasar S. A Beautiful Mind. N. Y.: Simon and Schuster, 1998.

23

Имеется в виду трансформация последовательности или количества белков, кодируемая измененной последовательностью нуклеотидов.

24

Sterelny K. The Evolved Apprentice: How Evolution Made Humans Unique. Boston, MA: MIT Press, 2012.

25

Koerth-Baker M. Boredom gets interesting // Nature. 2016. Vol. 529. P. 146–148.

26

Glimcher P. Decisions, Uncertainty and the Brain. Cambridge, MA: MIT Press, 2004.

27

Pavlov I. P. The reply of a physiologist to psychologists // Psychological Review. 1932. Vol. 39. P. 91–127.

28

James W. Principles of Psychology. N. Y.: Henry Holt and Company, 1890.

29

Hothersall D. History of Psychology / 3rd ed. N. Y.: McGraw-Hill, 1995.

30

Watson J. B. Psychology as the behaviorist views it // Psychological Review, 1994. P. 101, 248–277.

31

Herrnstein R. J. On the law of effect // Journal of the Experimental Analysis of Behavior. 1970. Vol. 13. P. 243–266.

32

Schneider S. M., Morris E. K. A history of the term Radical Behaviorism: from Watson to Skinner // Behavior Analyst. 1987. Vol. 10. P. 27–39.

33

Timberlake W. Is the operant contingency enough for a science of purposive behavior? // Behavior and Philosophy. 2003. Vol. 32. P. 197–229.

34

Skinner B. F. How to teach animals // Scientific American. 1951. Vol. 185. P. 26–29; Skinner B. F. A case history in scientific method // American Psychologist. 1955. Vol. 11. P. 221–233.

35

Beach F. A. Karl Spencer Lashley. Washington, DC: National Academy of Sciences, 1961.

36

Garcia J., Kimeldorf D. J., Koelling R. A. Conditioned aversion to saccharin resulting from exposure to gamma radiation // Science. 1955. Vol. 122. P. 157–158.

37

Эффект, известный в научной литературе как «пищевая аверсия».

38

Breland K., Breland B. The misbehavior of organisms // American Psychologist. 1961. Vol. 16. P. 681–684.

39

Hothersall D. History of Psychology / 3rd ed. N. Y.: McGraw-Hill, 1995.

40

Pavlov I. P. Conditioned reflexes: An investigation of the physiological activity of the cerebral cortex // Annals of Neuroscience. 1927. Vol. 17. doi.org/10.5214/ans.0972–7531.1017309.

41

Horst F. C. P. van der, Veer R. van der. Loneliness in infancy: Harry Harlow, John Bowlby and issues of separation // Integrative Psychological and Behavior Science. 2008. Vol. 42. P. 325–335.

42

Baum W. M. Understanding Behaviorism: Behavior, Culture and Evolution. Malden, MA: Blackwell Publications, 2005.

43

Kahneman D. Thinking, Fast and Slow. N. Y.: Farrar, Straus, and Giroux, 2011.

44

Finger S. Minds Behind the Brain. N. Y.: Oxford University Press, 2000.

45

Glimcher P. Decisions, Uncertainty and the Brain.

46

Ibid.

47

McClure S. M., Li J., Tomlin D. et al. Neural correlates of behavioral preference for culturally familiar drinks // Neuron. 2004. Vol. 44. P. 379–387.

48

Graybiel A. M., Smith K. S. Good habits, bad habits // Scientific American. 2014. Vol. 310. P. 38–43.

49

Loukopoulos L. D., Dismukes R. K. The Multitasking Myth. N. Y.: Ashgate Publishing, 2009.

50

Saarikko J. Foraging behaviour of shrews // Annales Zoologici Fennici. 1989. Vol. 26. P. 411–423.

51

Barnard C. J., Brown C. A. J. Risk-sensitive foraging in common shrews // Behavioral Ecology & Sociobiology. 1985. Vol. 16. P. 161–164.

52

Pavlov I. P. Conditioned reflexes. P. 291.

53

Troisi A. Displacement activities as a behavioral measure of stress in nonhuman primates and human subjected // Stress. 2002. Vol. 5. P. 47–54.

54

Baum W. M. Understanding Behaviorism.

55

Knight R. T., Heinze H. J. The human brain: the final journey // Frontiers in Neuroscience. 2008. Vol. 2 (1). P. 15, 16. doi.org/10.3389/neuro01.020.2008.

56

Mazzarello P. Golgi: A Biography of the Founder of Modern Neuroscience. N. Y.: Oxford University Press, 2010.

57

Tuke J. B. The Insanity of Over-Exertion of the Brain. Edinburgh: Oliver and Boyd, 1894.

58

Finger S. Minds Behind the Brain: A History of the Pioneers and Their Discoveries. N. Y.: Oxford University Press, 2000.

59

Для осуществления каждого вида деятельности необходима совместная работа многих областей мозга и выделение одной отдельной области как отвечающей за конкретную функцию, это значительное упрощение. Наиболее верно считать такую область участвующей в реализации конкретной функции или организовывающей ее совместно с другими структурами мозга.

60

Основное достоинство этой группы методов – отсутствие необходимости изготовления тонких срезов, что позволяет увидеть не отдельные клетки, а достаточно крупный, до сантиметра, блок ткани со всеми помеченными клетками. Более подробно о методе: http://clarityresourcecenter.org.

61

Alexander A. L., Lee J. E., Lazar M., Field A. S. Diffusion tensor imaging of the brain // Neurotherapeutics. 2007. Vol. 4. P. 316–329; Zimmer C. Secrets of the Brain // National Geographic. 2014. February. P. 28–57.

62

В данном случае с использованием электронной микроскопии.

63

Zimmer C. Secrets of the Brain. P. 28–57.

64

Burrell B. Postcards from the Brain Museum. N. Y.: Broadway Books, 2004.

65

Finger S. Minds Behind the Brain: A History of the Pioneers and Their Discoveries; Piccolino M. Luigi Galvani and animal electricity: two centuries after the foundation of electrophysiology // Trends in Neuroscience. 1997. Vol. 20. P. 443–447.

66

Finger S. Minds Behind the Brain: A History of the Pioneers and Their Discoveries.

67

Цит. по: Шелли М. Франкенштейн, или Современный Прометей / Пер. З. Александровой. СПб.: Азбука-классика, 2004.

68

Shelley M. Frankenstein. London: Henry Colburn and Richard Bentley, 1831. P. 57.

69

Valenstein E. S. The War of the Soups and the Sparks. N. Y.: Columbia University Press, 2005.

70

Fishman M. C. Sir Henry Hallett Dale and the acetylcholine story // Yale Journal of Biology and Medicine. 1972. Vol. 45. P. 104–118.

71

Tansey E. M. Henry Dale and the discovery of acetylcholine // C. R. Biologies. 2006. Vol. 329. P. 419–425.

72

Ochs S. A History of Nerve Functions: From Animal Spirits to Molecular Mechanisms. N. Y.: Cambridge University Press, 2004.

73

Строго говоря, электрически возбудимым является только небольшой участок тела нейрона – аксонный холмик и сам аксон.

74

Gould E., Gross C. G. Neurogenesis in adult mammals: Some progress and Problems // Journal of Neuroscience. 2002. Vol. 22. P. 619–623.

75

Sorrells S. et al. Human hippocampal neurogenesis drops sharply in children to undetectable levels in adults // Nature. 2018. doi:10.1038/nature25975.

76

Kempermann G., Kuhn H. G., Gage F. H. More hippocampal neurons in adult mice living in an enriched environment // Nature. 1997. Vol. 386. P. 493–495.

77

По современным представлениям, гиппокамп участвует в организации одного из видов памяти, а именно декларативной, или автобиографической.

78

Kempermann G. New neurons for ‘survival of the fittest’ // Nature Reviews Neuroscience. 2012. Vol. 13. P. 727–736.

79

Kempermann G. New neurons for ‘survival of the fittest’. P. 729.

80

Sherwood C. C., Bauernfeind A. L., Bianchi S., Raghanti M. A., Hof P. R. Human brain evolution writ large and small // Progress in Brain Research. 2012. Vol. 195. P. 237–254.

81

Herculano-Houzel S. The remarkable, yet not extraordinary, human brain as a scaled-up primate brain and its associated cost // Proceedings of the National Academy of Sciences. 2012. Vol. 109. P. 10661–10668.

82

Cairo O. External measures of cognition // Frontiers in Human Neuroscience. 2011. Vol. 5. doi.org/10.3389/fnhum.2011.00108.

83

Anderson B., Harvey T. Alterations in cortical thickness and neural density in the frontal cortex of Albert Einstein // Neuroscience Letters. 1996. Vol. 210. P. 161–164.

84

Deaner R. O., Isler K., Burkart J., Schaik C. Overall brain size, and not encephalization quotient, best predicts cognitive ability across nonhuman primates // Brain, Behavior and Evolution. 2007. Vol. 70. P. 115–124.

85

Hilgetag C. C., Barbas H. Are there ten times more glia than neurons in the brain? // Brain Structure and Function. 2009. Vol. 213. P. 365, 366.

86

Herculano-Houzel S. The human brain in numbers: a linearly scaled-up primate brain // Frontiers in Human Neuroscience. 2009. doi.org/10.3389/neuro.09.031.2009.

87

Herculano-Houzel S. Brains matter, bodies maybe not: the case for examining neuron numbers irrespective of body size // Annals of the N. Y. Academy of Sciences. 2009. Vol. 1225. P. 191–199.

88

Wrangham R. Catching Fire: How Cooking Made Us Human. N. Y.: Basic Books, 2009.

89

В качестве немногочисленных примеров можно привести использование соленой воды для мытья и подсаливания сладкого картофеля одной семьей японских макак и размачивание твердой еды воронами. Человек – единственный вид, использующий для приготовления еды огонь.

90

Jardin-Messedu D., Lambert K. et al. Dogs have the most neurons, though not the largest brain: trade-off between body mass and number of neurons in the cerebral cortex of large carnivoran species // Frontiers in Neuroanatomy. 2017. December 12. doi.org/10.3389/fnana.2017.00118.

91

Herculano-Houzel S. The human brain in numbers: a linearly scaled-up primate brain.

92

Herculano-Houzel S. Brains matter, bodies maybe not: the case for examining neuron numbers irrespective of body size.

93

Ribeiro P. F. M., Ventura-Antunes L., Gabi M. et al. The human cerebral cortex is neither one nor many: Neuronal distribution reveals two quantitatively different zones in the gray matter, three in the white matter, and explains local variations in cortical folding // Frontiers in Neuroanatomy. 2013. doi.org/10.3389/fnane.2013.0028.

94

В отечественной литературе эта область чаще известна под названием островковая доля (лат. lobus insularis), или просто островок (лат. Insula). Представляет собой часть коры головного мозга, которая не видна с поверхности у взрослого человека, так как находится в глубине латеральной борозды и закрыта лобной, височной и теменной долями.

95

Bauernfeind A. L., de Sousa A. A., Avasthi T. et al. A volumetric comparison of the insular cortex and its subregions in primates // Journal of Human Evolution. 2013. Vol. 64. P. 263–279.

96

Pietrasanta M., Restani L., Caleo M. The corpus callosum and the visual cortex: plasticity is a game for two // Neural Plasticity. 2012. doi.org/10.1155/2012/838672.

97

Hanggi J., Fovenyi L., Liem F., Meyer M., Jancke L. The hypothesis of neuronal interconnectivity as a function of brain size – a general organization principle of the human connectome // Frontiers in Human Neuroscience. 2014. doi.org/10.3389/fnhum.2014.00915.

98

Branstetter B. K., Finnergan J. J., Fletcher E. A., Weisman B. C., Ridgway S. H. Dolphins can maintain vigilant behavior through echolocation for 15 days without interruption or cognitive impairment // PLoS ONE. 2012. doi.org/10.1371/journal.pone.004748.

99

Shlain L. Leonardo’s Brain. Guilford, Connecticut: Lyon’s Press, 2014.

100

Allman J. M., Tetreault N. A., Hakeem A. Y. et al. The von Economoneurons in fronto-insular and anterior cingulate cortex // Annals of the N. Y. Academy of Sciences. 2011. Vol. 1225. P. 59–71.

101

Аутизм – расстройство полифакторное, и объяснить все случаи только одним фактором, будь то генетический фактор или один тип нейронов, еще не удалось.

102

Santos M., Uppal N., Butti C. et al. Von Economo neurons in autism: a stereologic study of the frontoinsular cortex in children // Brain Research. 2011. Vol. 1380. P. 206–217; Butti C., Santos M., Uppal N., Hof P. R. Von Economo neurons: clinical and evolutionary perspectives // Cortex. 2013. Vol. 49. P. 312–326.

103

Так называемые критические периоды развития.

104

Roth G., Dicke U. Evolution of the brain and intelligence // Trends in Cognitive Science. 2005. Vol. 9. P. 250–257.

105

Johnson S. Who Moved My Cheese? N. Y.: Putman, 1998.

106

Glimcher P. W. Decisions, decisions, decisions: choosing a biological theory of choice // Neuron. 2002. Vol. 36. P. 323–332; Levy I., Lazzaro S. C., Rutledge R. B., Glimcher P. W. Choice from non-choice: predicting consumer preferences from blood oxygenation level-dependent signals obtained during passive viewing // Journal of Neuroscience. 2011. Vol. 31. P. 118–125.

107

Glimcher P. W. Decisions, Uncertainty, and the Brain. Cambridge, MA: MIT Press, 2004.

108

Sanfey A. G., Loewenstein G., McClure S. M., Cohen J. D. Neuroeconomics: cross-currents in research on decision-making // TRENDS in Cognitive Sciences. 2006. Vol. 10. P. 108–116; Glimcher P. W., Dorris M. C., Bayer H. M. Physiological utility theory and the neuroeconomics of choice // Games and Economic Behavior. 2005. Vol. 52. P. 213–256.

109

Levy I., Lazzaro S. C., Rutledge R. B., Glimcher P. W. Choice from non-choice. P. 118–125.

110

Gutnik L. A., Hakimzada A. F., Yoskowitz N. A., Patel V. L. The role of emotion in decision-making: a cognitive neuroeconomic approach towards understanding sexual risk behavior // Journal of Biomedical Informatics. 2006. Vol. 39. P. 720–736.

111

Hege M. A., Preissl H., Krunoslav T. S. Magnetoencephalographic signatures of right prefrontal cortex involvement in response inhibition // Human Brain Mapping. 2014. Vol. 35. P. 5236–5248; Kadota H., Sekiguchi H., Takeuchi S., Miyazaki M., Kohno Y., Nakajima Y. The role of the dorsolateral prefrontal cortex in the inhibition of stereotyped responses // Experimental Brain Research. 2010. Vol. 203. P. 595–600.

112

Подробнее о нерациональности принимаемых человеком интуитивных решений можно прочитать в книге нобелевского лауреата Даниэля Канемана «Думай медленно… Решай быстро».

113

Tversky A., Kahneman D. Judgment under uncertainty: heuristics and biases // Science. 1974. Vol. 185. P. 1124–1131.

114

Thayer R. H. Misbehaving. N. Y.: W. W. Norton and Company, Inc., 2015.

115

Glimcher P. W., Dorris M. C., Bayer H. M. Physiological utility theory and the neuroeconomics of choice // Games and Economic Behavior. 2005. Vol. 52. P. 213–256.

116

Hothersall D. History of Psychology. Boston: McGraw Hill, 1995.

117

Engber D. The end of the maze // Slate. 2011. URL: http://www.slate.com/articles/health_and_science/the_mouse_trap/2011/11/rat_mazes_and_mouse_mazes_a_history_.html

118

Lee I., Hunsaker M. R., Kesner R. P. The role of hippocampal subregions in detecting spatial novelty // Behavioral Neuroscience. 2005. Vol. 119. P. 145–153.

119

Lambert K. G. Rising rates of depression in today’s society: consideration for the roles of effort-based rewards and enhanced resilience in day to day functioning // Neuroscience and Biobehavioral Reviews. 2006. Vol. 30. P. 497–510.

120

Lambert K. G., Hyer M. M., Rzucidlo A., Bergeron T., Landis T., Bardi B. Contingency-based emotional resilience: effort-based reward training and flexible coping lead to adaptive responses to uncertainty in male rats // Frontiers in Behavioral Neuroscience. 2014. doi.org/10.3389/fnbeh.2014.00124.

121

Самоэффективность – понятие, введенное А. Бандурой, означающее убеждение человека в том, что в сложной ситуации он сможет активно действовать. – Прим. перев.

122

Sterelny K. The Evolved Apprentice: How Evolution Made Humans Unique. Cambridge, MA: MIT Press, 2012.

123

Rivalan M., Coutureau E., Fitoussi A., Dellu-Hagedorn F. Inter-individual decision-making differences in the effects of cingulate, orbitofrontal, and prelimbic cortex lesions in a rat gambling task // Frontiers in Behavioral Neuroscience. 2011. Vol. 5. doi.org/10.3389/fnbeh.2011.00022; Rivalan M., Valton V., Series P., Marchand A. R., Dellu-Hagedorn F. Elucidating poor decision-making in a rat gambling task // PLoS ONE. 2013. Vol. 8. P. e82052.

124

Turnbull O. H., Bowman C. H., Shanker S., Davies J. L. Emotion-based learning: insights from the Iowa gambling task // Frontiers in Psychology. 2014. doi.org/10.3389/fpsyg.2014.00162.

125

Riener C. R., Stefanucci J. K., Proffitt D. R., Clore G. An effect of mood on the perception of geographical slant // Cognitive Emotion. 2011. Vol. 25. P. 174–182.

126

Lambert K. The Lab Rat Chronicles: A Neuroscientist Reveals Life Lessons from the Planet’s Most Successful Mammals. N. Y.: Perigee, 2011.

127

Rivalan M., Coutureau E., Fitoussi A., Dellu-Hagedorn F. Inter-individual decision-making differences in the effects of cingulate, orbitofrontal, and prelimbic cortex lesions in a rat gambling task.

128

Schoenbaum G., Roesch M. R., Stalnaker T. A., Takahashi Y. K. A new perspective on the role of the orbitofrontal cortex in adaptive behavior // Nature Reviews Neuroscience. 2009. Vol. 10. P. 885–892.

129

Если мы говорим об одноклеточных (хламида-монада или даже прокариоты), то нейронов у них нет.

130

Поэтому этот метод и называется оптогенетика. Ученые создают трансгенных животных с геном, кодирующим такой родопсин, причем так, что он активируется только в определенных нейронах. Но есть и второй способ – использование вируса для доставки такого гена к строго выбранным клеткам.

131

Tischer D., Weiner O. D. Illuminating cell signaling with optogenetic tools // Nature Reviews Molecular Cell Biology. 2014. Vol. 15. P. 551–558; Deisseroth K. Optogenetics: controlling the brain with light // Scientific American. 2010. URL: http://www.scientificamerican.com/article/optogenetics-controlling

132

Adamantidis A., Carter M. C., Lecea L. de. Optogenetic deconstruction of sleep-wake circuitry in the brain // Frontiers in Molecular Neuroscience. 2010. Vol. 20. doi.org/10.3389/neuro.02.031.2009.

133

Stuber G. D., Sparta D. R., Stamatakis A. M., Leeuwen W. van, Harjoprajitno J. E., Cho S., Tye K. M., Kempadoo K. A., Zhang F., Deisseroth K., Bonci A. Amygdala to nucleus accumbens excitatory transmission facilitates reward seeking // Nature. 2011. Vol. 475. P. 377–380; Jennings J. H., Sparta D. R., Stamatakis A. M., Ung R. L., Pleil K. E., Kash T. L., Stuber G. D. Distinct extended amygdala circuits for divergent motivational states // Nature. 2013. Vol. 496. P. 224–228.

134

Hofmann S. G., Asnaani A., Vonk I. J. J., Sawyer A. T., Fang M. A. The efficacy of cognitive behavioral therapy: a review of meta-analyses // Cognitive Therapy Research. 2012. Vol. 36. P. 427–440.

135

Baker P. Rewinding history, Bush museum lets you decide // N. Y. Times. URL: http://www.nytimes.com/2013/04/21/us/politics/hitting-rewind-bush-museum-says-you-decide.html?_r=0

136

Lambert K. Santa on the brain // N. Y. Times. 2013. December 12. URL: http://www.nytimes.com/2013/12/22/opinion/sunday/santa-on-the-brain.html

137

Triumph & tragedy: The life of Michael Jackson // Rolling Stone India. 2009. August 25. URL: http://rollingstoneindia.com/triumph-tragedy-the-life-of-michael-jackson/

138

Упомянутые здесь и далее препараты не предназначены для самостоятельного приема без контроля врача и используются учеными исключительно в научных целях во время экспериментов. – Прим. ред.

139

В России эфедрин находится в списке IV прекурсоров, оборот которых ограничен. Кустарно изготовленные препараты эфедрина входят как в Список I Перечня наркотических средств, психотропных веществ и их прекурсоров, подлежащих контролю в Российской Федерации, их оборот запрещен. – Прим. ред.

140

The drugs found in Michael Jackson’s body after he died // BBC Newsbeat. 2011. November 8. URL: http://www.bbc.co.uk/newsbeat/article/15634083/the-drugs-found-in-michael-jacksons-body-after-he-died

141

Noble K. G., Houston S. M., Brito N. H. et al. Family income, parental education and brain structure in children and adolescents // Nature Neuroscience. 2015. Vol. 18. P. 773–778.

142

Schnack H. G., van Haren N. E., Brouwer R. M. et al. Changes in thickness and surface area of the human cortex and their relationship with intelligence // Cerebral Cortex. 2015. Vol. 25. P. 1608–1617.

143

Noble K. G., Houston S. M., Brito N. H. et al. Family income, parental education and brain structure in children and adolescents. P. 773–778.

144

Hair N. L., Hanson J. L., Wolfe B. L., Pollack S. D. Association of child poverty, brain development, and academic achievement // JAMA Pediatrics. 2015. Vol. 169. P. 822–829.

145

Noble K. G., Houston S. M., Brito N. H. et al. Family income, parental education and brain structure in children and adolescents. P. 773–778.

146

Fox M. A., Connolly B. A., Snyder T. D. Youth indicators 2005: trends in the well-being of American youth // Washington, DC: U. S. Department of Education, National Center for Education Statistics. 2005. Table 21. URL: http://nces.ed.gov/pubs2005/2005050.pdf

147

Oldfield K. Humble and hopeful: welcoming first-gender poor and working-class students to college // About Campus. 2007. Vol. 11. P. 2–12.

148

O’Neill J. H. The Golden Ghetto: The Psychology of Affluence (Milwaukee, WI: The Affluenza Project, 1997).

149

Rosenberg R. S. There’s no defense for affluenza // Slate. 2013. URL: http://www.slate.com/articles/health_and_science/medical_examiner/2013/12/ethan_couch_affluenza_defense_critique_of_the_psychology_of_no_consequences.html

150

Frey B. S. Giving and receiving awards // Perspectives on Psychological Science. 2006. Vol. 1. P. 377–388.

151

The Nobel Prize Amounts // The Nobel Foundation. URL: https://www.nobelprize.org/prizes/about/the-nobel-prize-amounts

152

Borjas G. J., Doran K. B. Prizes and productivity: how winning the Fields medal affects scientific output // Journal of Human Resources. 2013. Vol. 50. P. 728–758.

153

Chan H. F., Gleeson L., Torgler B. Awards before and after the Nobel prize: a Matthew effect and/or a ticket to one’s own funeral? // Research Evaluation. 2014. Vol. 1–11. doi.org/10.1093/reseval/rvu011.

154

Kapogiannis D., Barbey A. K., Su M., Zamboni G., Krueger F., Grafman J. Cognitive and neural foundations of religious belief // Proceedings of the National Academy of Sciences. 2009. Vol. 106. P. 4876–4881; Kapogiannis D., Deshpande G., Krueger F., Thornburg M. P., Grafman J. H. Brain networks shaping religious belief // Brain Connectivity. 2014. Vol. 4. P. 70–79.

155

Harris S., Kaplan J. T., Curiel A., Bookheimer S. Y., Iacoboni M., Cohen M. S. The neural correlates of religious and nonreligious belief // PLoS ONE. 2009. Vol. 4. doi.org/10.1371/journal.pone.0007272.t001.

156

Caporael L. R. Ergotism: The Satan loosed in Salem? // Science. 1976. Vol. 192. P. 21–26.

157

Hale J. A modest enquiry into the nature of witchcraft, and how persons guilty of that crime may be convicted: and the means used for their discovery discussed, both negatively and affirmatively, according to Scripture and experience. Ann Arbor, MI: Text Creation Partnership, 2008–2009. URL: http://name.umdl.umich.edu/N00872.0001.001

158

O’Connor R. C., Nock M. K. The psychology of suicidal behavior // Lancet. 2014. Vol. 1. P. 73–88; Dracheva S., Patel N., Woo D. A., Marcus S. M., Siever L. J., Haroutunian V. Increased serotonin 2C receptor mRNA editing: a possible risk factor for suicide // Molecular Psychiatry. 2008. Vol. 13. P. 1001–1010.

159

Bertolote J. M., Fleischmann A. Suicide and psychiatric diagnosis: a worldwide perspective // World Psychiatry. 2002. Vol. 1. P. 181–185.

160

Mortality among teenagers aged 12–19 years: United States, 1999–2006 // National Center for Health and Human Services (NCHS), NCHS Data Brief, no. 37. May 2010. URL: http://chronicle.com/article/After-6-Suicides-U-of/228095/; Turner J. C., Keller A. American Public Health Association (APHA), leading causes of mortality among American college students at 4-year institutions // Paper 241696. 2011.

161

Nock M. K., Stein M. B., Heeringa S. G. et al. Prevalence and correlates of suicidal behavior among new soldiers in the US army: results from the army study to assess risk and research in service members (army STARRs) // JAMA Psychiatry. 2014. Vol. 71. P. 514–522.

162

Jacobsen R. Robin Williams: depression alone rarely causes suicide // Scientific American. 2014. URL: http://www.scientificamerican.com/article/robin-williams-depression-alone-rarely-causes-suicide/; Itzkoff D., Carey B. Robin Williams’s widow points to dementia as a suicide cause // N. Y. Times. 2015. November 3. URL: http://www.nytimes.com/2015/11/04/health/robin-williams-lewy-body-dementia.html

163

Egan N. W. Perfect student, shocking suicide // People. 2015. February 2. P. 74–78.

164

Fabris C. After six suicides, University of Pennsylvania takes a tough look at its campus culture // Chronicle of Higher Education. 2015. March 3. URL: http://chronicle.com/article/After-6-Suicides-U-of/228095/

165

Aragno V., Underwood M. D., Boldrini M. et al. Serotonin1A receptors, serotonin transporter binding and serotonin transporter mRNA expression in the brainstem of depressed suicide victims // Neuropsychopharmacology. 2001. Vol. 25. P. 892–903.

166

van Heeringen C., Marusic A. Understanding the suicidal brain // British Journal of Psychiatry. 2003. Vol. 183. P. 282–284; van Heeringen C, van Laere K. et al. Prefrontal 5-HT2a receptor binding potential, hopelessness and personality characteristics in attempted suicide patients // Journal of Affective Disorders. 2003. Vol. 74. P. 149–158.

167

Poulter M. O., Du L., Zhurov V., Paldovits M., Faludi G., Merali Z., Anisman H. Altered organization of GABAA receptor mRNA expression in the depressed suicide brain // Frontiers in Molecular Neuroscience. 2010. doi.org/10.3389/neuro.02.003.2010.

168

Erhardt S., Lim C. K., Linderholm K. R. et al. Connecting inflammation with glutamate agonism in suicidality // Neuropsychopharmacology. 2013. Vol. 38. P. 743–752; Bay-Richter C., Linderholm K. R., Lim C. K. et al. A role for inflammatory metabolites as modulators of the glutamate N-methyl-D-asparate receptor in depression and suicidality // Brain, Behavior and Immunity. 2015. Vol. 43. P. 110–117.

169

Nock M., Park J. M., Finn C. T., Deliberto T. L., Pour H. J., Bangji M. R. Measuring the suicidal mind and implicit cognition predicts suicidal behavior // Psychological Science. 2010. Vol. 21. P. 511–517.

170

O’Connor R. C., Nock M. K. The psychology of suicidal behavior. P. 73–88.

171

Alloy L. B., Abramson L. Y., Whitehouse W. G., Hogan M. E., Tashman N. A., Steinberg D. L., Rose D. T., Donovan P. Depressogenic cognitive styles: predictive validity information processing and personality characteristics, and developmental origins // Behaviour Research and Therapy. 1999. Vol. 37. P. 503–531.

172

Egan N. W. Perfect student, shocking suicide. P. 74–78.

173

Rygula R., Golebiowska J., Kregiel J., Kubik J., Popik P. Effects of optimism on motivation in rats // Frontiers in Behavioral Neuroscience. 2015. Vol. 9. doi.org/10.3389/fnbeh.2015.00032.

174

Shefrin H. How psychological pitfalls generated the global financial crisis // Voices of Wisdom: Understanding the Global Financial Crisis / ed. L. B. Siegel, SCU Leavey School of Business Research Paper, No. 10–04. 2010.

175

Lewis M. The Big Short: Inside the Doomsday Machine. N. Y.: W. W. Norton and Company, 2010.

176

Sharot T., Korn C. W., Dolan R. How unrealistic optimism is maintained in the face of reality // Nature Neuroscience. 2011. Vol. 14. P. 1475; Izuma K., Adolphs R. The brain’s rose-colored glasses // Nature Neuroscience. 2011. Vol. P. 141355–1356.

177

Sharot T., Korn C. W., Dolan R. How unrealistic optimism is maintained in the face of reality. P. 1475.

178

Rygula R., Pluta H., Popik P. Laughing rats are optimistic // PLoS ONE. 2012. Vol. 7. doi.org/10.1371/journal.pone.0051959.

179

Beer J. S., Hughes B. L. Neural systems of social comparison and the “above-average” effect // Neuroimage. 2010. Vol. 267. P. 2671–2679; Beer J. Exaggerated positivity in self-evaluation: a social neuroscience approach to reconciling the role of self-esteem protection and cognitive bias // Social and Personality Psychology Compass. 2014. Vol. 8. P. 583–594.

180

Beer J. S., Hughes B. L. Neural systems of social comparison and the “above-average” effect. P. 2671–2679.

181

Личная беседа с Майком Лейси, январь 2016.

182

Игра слов в названии книги – идиома «поступать опрометчиво» и намек на выступающий подбородок. Джей Лено часто шутит над собой, упоминая большой подбородок, ставший своего рода визитной карточкой комика. – Прим. перев.

183

Leno J. Leading with My Chin. N. Y.: Harper Collins, 1996.

184

Aleccia J. Surgery error leads doc to public mea culpa // NBCNEWS.com. 2010. URL: http://www.nbcnews.com/id/40096673/ns/health-health_care/t/surgery-error-leads-doc-public-mea-culpa/#.VtxFh00UWUk

185

Ring D. C., Herndon J. H., Meyer G. S. Case 34–2010: a 65-year old woman with an incorrect operation on the left hand // New England Journal of Medicine. 2010. Vol. 363. P. 1950–1955.

186

Downar J., Bhatt M., Montague P. R. Neural correlates of effective learning in experienced medical decision-makers // PLoS ONE. 2011. Vol. 6. P. 222768.

187

Chappell B. Groundhog Day: Punxsutawney Phil did not see his shadow // National Public Radio. February 2, 2016. URL: http://www.npr.org/sections/thetwo-way/2016/02/02/465253970/groundhog-day-punxsutawney-phil-did-not-see-his-shadow; Yoder D. Groundhog Day. Mechanicsburg, PA: Stackpole Books, 2003.

188

Salamone J. D., Correa M. The mysterious motivational functions of mesolimbic dopamine // Neuron. 2012. Vol. 76. P. 470–485.

189

Watson J. D., Crick F. H. C. A structure for deoxyribose nucleic acid // Nature. 1953. Vol. 171. P. 737–738.

190

Merrill C. B., Friend L. N., Newton S. T., Hopkins Z. H., Edwards J. G. Ventral tegmental area dopamine and GABA neurons: physiological properties and expression of mRNA for endocannabinoid biosynthetic elements // Scientific Reports. 2015. Vol. 5. P. 16176. https: doi.org/10.1038/srep16176.

191

Robinson T. E., Berridge K. C. Beyond Wise et al. Neuroleptic-induced ‘anhedonia’ in rats: pimozide blocks reward quality of food // Brain and Behaviour: Revisiting the Classic Studies / ed. B. Kolb, I. Whishaw. Washington, DC: Sage, 2017.

192

Salamone J. D., Correa M. The mysterious motivational functions of mesolimbic dopamine. P. 470–485.

193

De Young C. The neuromodulator of exploration: a unifying theory of dopamine inpPersonality // Frontiers in Human Neuroscience. 2013. doi.org/10.3389/fnhum.2013.00762.peters.

194

Peters E. Baby steps: helping babies with neuromuscular disorders crawl and explore the world // VCU News. 2015. URL: https://news.vcu.edu/article/Baby_steps_Helping_babies_with_neuromuscular_disorders_crawl

195

Russel K. Helping hand: robots, video games, and a radical new approach to treating stroke patients // N. Y. Times. November 23, 2015.

196

Tweedy K. C., Ladin L. Secretariat’s Meadow. Manakin-Sabot, VA: Dementi Milestone Publishing, Inc., 2010.

197

Личная беседа с Пенни Ченери, 6 февраля 2016; Tweedy K. C., Ladin L. Secretariat’s Meadow.

198

Savant Marilyn vos. Ask Marilyn // Parade Magazine. 1990. September 9. Vol. 16.

199

Klein G. Streetlights and Shadows. Cambridge, MA: MIT Press, 2009.

200

Sternbergh A. The spreadsheet psychic // N. Y. Magazine, 2008. URL: http://nymag.com/news/features/51170/

201

Lewis M. Moneyball: The Art of Winning an Unfair Game. N. Y.: W. W. Norton and Co., 2004.

202

Gibb R. L., Gonzalez C. L. R., Kolb B. Prenatal enrichment and recovery from perinatal cortical damage: effects of maternal complex housing // Frontiers in Behavioral Neuroscience. 2014. https: doi.org/10.3389/fnbeh.2014.00223.

203

Rosenzweig M. H., Bennett E. I., Diamond M. C. Brain changes in response to experience // Scientific American. 1972. Vol. 226. P. 22–29.

204

Lambert K., Nelson R. J., Jovanovic T., Cerda M. Brains in the city: neurobiological effects of urbanization // Neuroscience and Biobehavioral Reviews. 2015. Vol. 58. P. 107–122; Lambert K., Hyer M., Bardi M., RzucidloA., Scott S., Terhune-Cotter B., Hazelgrove A., Silva I., Kinsley C. Natural-enriched environments lead to enhanced environmental engagement and altered neurobiological resilience // Neuroscience. 2016. Vol. 330. P. 386–394.

205

Bardi M., Kaufman C., Franssen C., Hyer M. M., Rzucidlo A., Brown M., TschirhartM., Lambert K. G. Paper or plastic? exploring the effects of natural enrichment on behavioral and neuroendocrine responses in Long-Evans rats // Journal of Neuroendocrinology. 2016. doi.org/10.1111/jne.12383.

206

Atchley R. A., Strayer D. L., Atchley P. Creativity in the wild: improving creative reasoning through immersion in natural settings // PLoS ONE. 2012. Vol. 7. P. e51474.

207

Geverink N. A., Heetkamp M. J. W., Schouten W. G. P., Wiegant V. W., Schrams J. W. Backtest type and housing condition of pigs influence energy metabolism // Journal of Animal Science. 2004. Vol. 82. P. 1227–1233.

208

Lambert K. G., Hyer M. M., Rzucidlo A., Bergeron T., Landis T., Bardi B. Contingency-based emotional resilience: effort-based reward training and flexible coping lead to adaptive responses to uncertainty in male rats // Frontiers in Behavioral Neuroscience. 2014. doi.org/10.3389/fnbeh.2014.00124.

209

Meng Q. J., Ji Y. G., Zhang D., Liu D., Grossnickley D. M., Lou Z. X. An aroboreal docodont from the Jurassic and mammaliaform ecological diversification // Science. 2015. Vol. 347. P. 764; Luo Z. X., Meng Q. J., Ji Q., Liu D., Zhang Y. G., Neander A. I. Evolutionary development in basal mammaliaforms as revealed by a docodontan // Science. 2015. Vol. 347. P. 760.

210

Numan M. Medial preoptic area and maternal behavior in the female rat // Journal of Comparative and Physiological Psychology. 1974. Vol. 87. P. 746–759.

211

Numan M., Insel T. R. The neurobiology of parental behavior. N. Y.: Springer, 2003.

212

Ferris C. F., Kulkarni P., Sullivan J. M., Harder J. A., Messenger T. L., Febo M. Pup suckling is more rewarding than cocaine: evidence from functional magnetic resonance imaging and three-dimensional computational analysis // Journal of Neuroscience. 2005. Vol. 25. P. 149–156.

213

Kinsley C. H., Madonia L., Gifford G., Tureski K., Griffin G., Lowry C., Williams J., Collins J., McLearie H., Lambert K. G. Motherhood improves learning and memory // Nature. 1999. Vol. 402. P. 137–138.

214

Kinsley C. H., Blair J. C., Karp N. E. et al. The mother as hunter: significant reduction in foraging costs through enhancements of predation in maternal rats // Hormones and Behavior. 2014. Vol. 66. P. 649–654.

215

Ibid.

216

Lambert K. The Lab Rat Chronicles. N. Y.: Perigee, 2011.

217

Seip K. M., Pereira M., Wansaw M. P., Reiss J. I., Dziopa E. I., Morrell J. I. Incentive salience of cocaine across the postpartum period of the female rat // Psychopharmacology. 2008. Vol. 199. P. 119–130.

218

Franssen C. L., Bardi M., Shea E. A., Hampton J. E., Franssen R. A., Kinsley C. H., Lambert K. G. Fatherhood alters behavioural and neural responsiveness in a spatial task // Journal of Neuroendocrinology. 2011. Vol. 23. P. 1177–1187.

219

Love G., Torrey N., McNamara I., Morgan M., Banks M., Hester N. W., Glasper E. R., DeVries A. C., Lambert K. G. Maternal experience produces long-lasting behavioral modifications in the rat // Behavioral Neuroscience. 2005. Vol. 119. P. 1084–1096.

220

Амигдала (мозжечковая миндалина) находится в составе конечного мозга.

221

Bosch O. J. Maternal aggression in rodents: brain oxytocin and vasopressin mediate pup defense // Philosophical Transactions of the Royal Society B. 2013. Vol. 368. http://dx.doi.org/10.1098/rstb.2013.0085.

222

Lambert K. G. The life and career of Paul MacLean: a journey toward neurobiological and social harmony // Physiology and Behavior. 2003. Vol. 79. P. 343–349; MacLean P. The Triune Brain in Evolution: Role in Paleocerebral Functions. N. Y.: Plenum, 1990.

223

Lorberbaum J. P., Newman J. D., Horwitz A. R., Dubno J. R., Lydiard R. B., Hamner M. B., Bohning D. E., George M. S. A potential role for thalamocingulate circuitry in human maternal behavior // Biological Psychiatry. 2002. Vol. 51. P. 431–445.

224

Kim P., Strathearn L., Swain J. E. The maternal brain and its plasticity in humans // Hormones and Behavior. 2015. Vol. 77. P. 113–123.

225

Kim P., Rigo P., Mayes L. C., Feldman R., Leckman J. F., Swain J. E. Neural plasticity in fathers of human infants // Social Neuroscience. 2014. Vol. 9. P. 522–535.

226

Bardi M., Eckles M., Kirk E., Landis T., Evans S., Lambert K. G. Parity modifies endocrine hormones in urine and problem-solving strategies of captive owl monkeys (Aotus spp.) // Comparative Medicine. 2014. Vol. 64. P. 486–495; Garrett A., Capri V. J., Torrey N., Evans S., Hughes A., Kinsley C. H., Lambert K. G. Parenting experience enhances spatial learning in common marmosets (Callithrix jacchus). Poster presented at Mother and Infant Conference. Montreal, Canada, 2003.

227

Ivy A. S., Brunson K. L., Sandman C., Baram T. Z. Dysfunctional nurturing behavior in rat dams with limited access to nesting material: a clinically relevant model for early-life stress // Neuroscience. 2008. Vol. 154. P. 1132–1142.

228

Dhungel S. Effect of maternal deprivation on growth of wistar rats in preweaning period // Kathmandu University Medical Journal. 2007. Vol. 5. P. 210–214.

229

Noble K. G., Houston S. M., Brito N. H., Bartsch H., Kan E., Kuperman J. M., Sowell E. R. Family income, parental education and brain structure in children and Adolescents // Nature Neuroscience. 2015. Vol. 18. P. 773–778.

230

Jednorog K., Altarelli I., Monzalvo K., Fluss J., Dubois J., Billard C., Dehaene-Lambertz G., Ramus F. The influence of socioeconomic status on children’s brain structure // PLoS One. 2012. Vol. 8. P. e42486.

231

Bhattacharjec Y. The first year // National Geographic. January 2015. URL: http://ngm.nationalgeographic.com/2015/01/baby-brains/bhattacharjee-text

232

Buchen L. In their nurture // Nature. 2010. Vol. 467. P. 146–148.

233

Hartley M., Commire A. Breaking the Silence. N. Y.: G. P. Putnam’s Sons, 1990.

234

Velando A., Drummond H., Torres R. Senescent birds redouble reproductive effort when ill: confirmation of the terminal investment hypothesis // Proceedings of the Royal Society B. 2006. Vol. 273. P. 1443–1448.

235

Brown rat removing young // ARKive. URL: http://www.arkive.org/brown-rat/rattus-norvegicus/video-09d.html

236

Nelson C. A., Fox N. A., Zeanah C. H. Romania’s Abandoned Children. Cambridge, MA: Harvard University Press, 2014.

237

Marshall E. An experiment in zero parenting: a controversial study of Romanian orphans reveals long-term harm to the intellect // Science. 2014. Vol. 345. P. 752–754.

238

Nelson C. A., Fox N. A., Zeanah C. H. Romania’s Abandoned Children.

239

Marshall E. An experiment in zero parenting: a controversial study of Romanian orphans reveals long-term harm to the intellect. P. 752–754.

240

Hodel A. S., Hunt R. H., Cowell R. A., van den Heuvel S., Gunnar M. R., Thomas K. T. Duration of early adversity and structural brain development in post-institutionalized adolescents // NeuroImage. 2015. Vol. 105. P. 112–119.

241

Simpson J. C. It’s all in the upbringing // Johns Hopkins Magazine. April 2000. URL: http://pages.jh.edu/jhumag/0400web/35.html

242

Watson J. B., Rayner R. Conditioned emotional reactions // Journal of Experimental Psychology. 1920. Vol. 3. P. 1–14.

243

Watson J. B., Watson R. R. Psychological care of the infant and child. N. Y.: Norton, 1928. P. 81–82.

244

Watson J. B. Behaviorism / rev. ed. Chicago: University of Chicago Press, 1930. P. 82.

245

Smirle C. Profile of Rosalie Rayner // Psychology’s Feminist Voices Multimedia Internet Archive / ed. A. Rutherford. 2013. URL: http://www.feministvoices.com/rosalie-rayner/

246

Hartley M., Commire A. Breaking the Silence. N. Y.: G. P. Putnam’s Sons, 1990.

247

Joyce N., Faye C. Skinner Air Crib // Observer. 2010. Vol. 23. URL: http://www.psychologicalscience.org/index.php/publications/observer/2010/september-10/skinner-air-crib.html

248

Rohrs H. Maria Montessori // Prospects: the quarterly review of comparative education. Paris, UNESCO: International Bureau of Education, 1994.

249

Ibid.

250

Lillard A., Else-Quest N. Evaluating Montessori education // Science. 2006. Vol. 313. P. 1893–1894.

251

Dweck C. S Mindset. N. Y.: Random House, 2006; The secret to raising smart kids // Scientific American. 2015. URL: http://www.scientificamerican.com/article/the-secret-to-raising-smart-kids1/; Carol Dweck revisits the ‘growth mindset,’ // Education Week. 2015. URL: http://www.edweek.org/ew/articles/2015/09/23/carol-dweck-revisits-the-growth-mindset.html

252

Dickson C. America’s recidivism nightmare // Daily Beast. 2014. URL: http://www.thedailybeast.com/articles/2014/04/22/america-s-recidivism-nightmare.html

253

Судья Фрэнсис, его команда и участники программы Drug Court Program, личная беседа, 16 декабря 2014, Даллас, Техас.

254

Там же.

255

Khan N. Crime and punishment is looking a lot different in tough-on-crime Texas // Al Jazeera America. 2014. URL: http://america.aljazeera.com/articles/2014/5/30/texas-criminal-justiceprisonreform.html

256

Khan N. Crime and punishment is looking a lot different in tough-on-crime Texas.

257

Ibid.

258

Ibid.

259

Судья Фрэнсис, его команда и участники программы Drug Court Program, личная беседа, 16 декабря 2014, Даллас, Техас.

260

Nasar S. A Beautiful Mind. N. Y.: Simon and Schuster, 2001.

261

Lambert K. G., Kinsley C. H. Clinical Neuroscience: Psychopathology and the Brain. N. Y.: Oxford University Press, 2011.

262

Rampell C. The half-trillion dollar depression // N. Y. Times. 2013. July 2. URL: http://www.nytimes.com/2013/07/02/magazine/the-half-trillion-dollar-depression.html?_r=0

263

Lambert K. G., Kinsley C. H. Clinical Neuroscience.

264

Lambert K. G. The clinical neuroscience course: viewing mental health from neurobiological perspectives // Journal of Undergraduate Neuroscience Education. 2005. Vol. 3 (2). URL: http://www.funjournal.org/downloads/Lambert.pdf

265

Lambert K., Lilienfeld S. O. Brain stains // Scientific American Mind. 2007. October/November. P. 46–53.

266

Ibid.

267

Sheri J. Storm, личная беседа, 2016.

268

Ban T. The role of serendipity in drug discovery // Dialogues in Clinical Neuroscience. 2006. Vol. 8. P. 335–334.

269

Lambert K. G., Kinsley C. H. Clinical Neuroscience.

270

В России ипрониазид изъят из оборота в связи с неблагоприятным соотношением риска и пользы, а также из-за недоказанной эффективности. – Прим. ред.

271

Castren E. Is mood chemistry? // Nature Reviews Neuroscience. 2005. Vol. 6. P. 241–246.

272

Whitaker R. Mad in America. N. Y.: Perseus Publishing, 2002.

273

Padma T. V. The outcomes paradox // Nature. 2014. Vol. 508. P. 14–15.

274

Личная беседа с Йеном Бирки, июнь 2016.

275

Merzenich M. M., van Vleet T. M., Nahum M. Brain plasticity based therapeutics // Frontiers in Human Neuroscience. 2014. Vol. 1. doi.org/10.3389/fnhum.2014.00385.

276

Fisher M., Holland C., Merzenich M. M., Vinogradov S. Using neuroplasticity-based cognitive training to impact verbal memory in schizophrenia // American Journal of Psychiatry. 2009. Vol. 166. P. 805–811; Merzenich M. Soft-wired. San Francisco: Parnassus, 2013.

277

Kessler R. C., Petukhova M., Sampson N. A., Zaslavsky A. M., Wittchen H. U. Twelve-month and lifetime prevalence and lifetime morbid risk of anxiety and mood disorders in the United States // International Journal of Methods in Psychiatric Research. 2012. Vol. 21. P. 169–184; Kaplan J. S., Tolin D. F. Exposure therapy for anxiety disorders // Psychiatric Times. 2011. URL: http://www.psychiatrictimes.com/anxiety/exposure-therapy-anxiety-disorders; Olfson M., Marcus S. C. National patterns in antidepressant medication treatment // Archives of General Psychiatry. 2010. Vol. 67. P. 1265–1273; Nemeroff C. B., Owens M. J. Treatment of mood disorders // Nature Neuroscience (supplement 5). 2002. P. 1068–1070; Lambert K. Biological Psychology. N. Y.: Oxford University Press, 2018.

278

Hollon S. D., DeRubeis R. J., Shelton R. C., Amsterdam J. D., Salomon R. M., O’Reardon J. P., Lovett M. L., Young P. R., Haman K. L., Freeman B. B., Gallop R. Prevention of relapse following cognitive therapy vs. medications in moderate to severe depression // Archives of General Psychology. 2005. Vol. 62. P. 417–22.

279

Kaplan J. S., Tolin D. F. Exposure therapy for anxiety disorders.

280

Anthes E. Depression: a change of mind // Nature. 2014. Vol. 515. P. 185–187; Hollon DeRubeis, Shelton, Amsterdam, Salomon, O’Reardon, Lovett, Young, Haman, Freeman, and Gallop. Prevention of relapse following cognitive therapy vs. medications in moderate to severe depression.

281

Price D. M. For 175 years: treating mentally ill with dignity // N. Y. Times. 1988. URL: http://www.nytimes.com/1988/04/17/us/for-175-years-treating-mentally-ill-with-dignity.html?pagewanted=print

282

Anderson D. R., Bryant J., Wilder A., Sanbnero A., Williams M., Crawley A. M. Researching blues clues: viewing behavior and impact // Media Psychology. 2000. Vol. 2. P. 179–194.

283

Jacobson N. S., Martell C. R., Dimidjian S. Behavioral activation treatment for depression: returning to contextual roots // Clinical Psychology: Science and Practice. 2001. Vol. 8. P. 255–270.

284

Carleton R. N., Mulvogue M. K., Thibodeau M. A., McCabe R. E., Antony M. M., Asmundson G. J. G. Increasingly certain about uncertainty: intolerance of uncertainty across anxiety and depression // Journal of Anxiety Disorders. 2012. Vol. 26. P. 468–479.

285

Westlund S. Field Exercises. British Columbia: Gabrioloa Island, 2014.

286

Надо понимать, что эти заболевания вызываются множеством факторов, и определенные действия могут снизить вероятность, срок или силу их появления, но не могут вылечить или предотвратить их появление.

287

Brain training reduces dementia risk across 10 years // American Psychological Association. 2016. URL: http://www.apa.org/news/press/releases/2016/08/brain-training-dementia.aspx

288

На сегодняшний день существуют публикации, указывающие на то, что многие другие виды деятельности также могут отсрочить наступление симптомов болезни Альцгеймера, например изучение второго языка (Klimova B. et al., 2017), занятие на музыкальных инструментах (Balbag M. et al., 2014; Román-Caballero R. et al., 2018), физическая активность (Martin Ginis K. A. et al., 2017). Однако открытым остается вопрос, могут ли люди, занимающиеся подобной деятельностью, изначально быть более устойчивыми к этой болезни?

289

Carpenter L. L. Janicak P. G., Aaronson S. T. et al. Transcranial magnetic stimulation (TMS) for major depression: a multisite, naturalistic, observational study of acute treatment outcomes in clinical practice // Depression and Anxiety. 2012. Vol. 29. P. 587–596; Ciobanu C., Girard M., Marin B., Labrunie A., Malauzat D. rTMS for pharmacoresistant major depression in the clinical setting of a psychiatric hospital: effectiveness and effects of age // Journal of Affective Disorders. 2013. Vol. 150. P. 677–681.

290

Современные инструменты в основном рассчитаны на неглубокую стимуляцию коры.

291

Koenings M., Huey E. D., Calamia M., Raymont V., Trand D., Grafman J. Distinct regions of prefrontal cortex mediate resistance and vulnerability to depression // Journal of Neuroscience. 2008. Vol. 28. P. 12341–12348.

292

Schulze L., Wheeler S., McAndrews M. P., Solomon C. J. E., Biacobbe P., Downar J. Cognitive safety of dorsomedial prefrontal repetitive transcranial magnetic stimulation in major depression // European Neuropsychopharmacology. 2016. Vol. 26. P. 1213–1226; Bakker N., Shahab S., Giacobbe P., Blumberger D. M., Daskalakis Z. J., Kennedy S. H., Downar J. rTMS of the dorsomedial prefrontal cortex for major depression: safety, tolerability, effectiveness, and outcome predictors for 10 Hz versus intermittent theta-burst stimulation // Brain Stimulation 8 (2015): 208–215.

293

Vedeniapin A., Cheng L., George M. Feasibility of simultaneous cognitive behavioral therapy (CBT) and left prefrontal rTMS for treatment resistant depression // Brain Stimulation. 2010. Vol. 3. P. 207–210.

294

У крысы нет островка в нейроанатомическом понимании, но можно говорить об областях коры со сходными функциями.

295

Christensen T., Jensen L. Bouzinova E. V. Molecular profiling of the lateral habenula in a rat model of depression // PLoS One. 2013. doi.org/10.1371/journal.pone.0080666.

296

Baker P. M., Oh S. E., Kidder K. S., Mizumori S. J. Ongoing behavioral state information signaled in the lateral habenula guides choice flexibility in freely moving rats // Frontiers in Behavioral Neuroscience. 2015. doi.org/10.3389/fnbeh.2015.00295.

297

Li B., Piriz J., Mirrione M., Prulx C. D., Schulz D., Henn F. et al. Synaptic potentiation onto habenula neurons in the learned helpless model of depression // Nature. 2011. Vol. 470. P. 535–539.

298

Lecca S., Meye F. J., Mameli M. The lateral habenula in addiction and depression: anatomical synaptic and behavioral overview // European Journal of Neuroscience. 2014. Vol. 39 (7). P. 1170–1178.

299

Craig A. D. How Do You Feel? An Interoceptive Moment with Your Neurobiological Self. Princeton, NJ: Princeton University Press, 2015.

300

Sprengelmeyer R., Steele J. D., Mwangi B., Kuman P., Christmas D., Milders M., Matthews K. The insular cortex and the neuroanatomy of major depression // Journal of Affective Disorders. 2011. Vol. 133. P. 120–127.

301

Kent M., Bardi M., Hazelgrove A., Sewell K., Kirk E., Thompson B., Trexler K., Terhune-Cotter B., Lambert K. Profiling coping strategies in male and female rats: potential neurobehavioral markers of increased resilience to depressive symptoms // Hormones and Behavior (forthcoming).

302

McGrath C. L., Kelley M. E., Holtzheimer P. E., Dunlop B. W., Craighead W., Franco A. R., Craddock D. C., Mayberg H. S. Toward a neuroimaging treatment selection biomarker for major depressive disorder // Journal of American Medical Association. 2013. Vol. 70. P. 821–829.

303

Veit R., Singh V., Sitaram R., Caria A., Rauss K., Birbaumer N. Using real-time fMRI to learn voluntary regulation of the anterior insula in the presence of threat-related stimuli // Social Cognitive and Affective Neuroscience. 2011, Vol. 7. P. 623–634.

304

Toward a new understanding of mental illness. A TED talk by T. Insel. 2013. URL: http://www.ted.com/talks/thomas_insel_toward_a_new_understanding_of_mental_illness

305

Regalado A. Why America’s top mental health researcher joined Alphabet // MIT Technology Review. 2015. URL: https://www.technologyreview.com/s/541446/why-americas-top-mental-health-researcher-joined-alphabet/

306

Личная беседа с Джудит Кокрейн Гилман-Хайнс, июль 2016.

307

Jackson E. S. Mr. Cochrane’s Overnite. Richmond, VA: William Byrd Press, 1989.

308

Ibid.

309

Ibid.

310

Гилман-Хайнс, личная беседа; Jackson E. S Mr. Cochrane’s Overnite.

311

Jackson E. S. Mr. Cochrane’s Overnite.

312

Ibid.

313

Ibid.

314

Ibid.

315

Buckingham M., Coffman C. First, Break All the Rules: What the World’s Greatest Managers Do Differently. N. Y.: Simon and Schuster, 1999. P. 48.

316

Ibid. P. 71.

317

Passing on the Crown // Economist. 2004, November 4. URL: http://www.economist.com/node/3352686/print

318

O’Conner C. Inside an $ 8 billion family feud: who poisoned the Orkin fortune? // Forbes. 2014. URL: http://www.forbes.com/sites/clareoconnor/2014/09/29/inside-the-3-billion-feud-tearing-georgias-rollins-family-apart/#fd315b638ab7

319

Stalk G., Foley H. Avoid the traps that can destroy family businesses // Harvard Business Review. 2012. January – February. URL: https://hbr.org/2012/01/avoid-the-traps-that-can-destroy-family-businesses; Fernandez-Araoz C., Iqbal S., Ritter J. Leadership lessons from great family Businesses // Harvard Business Review. 2015, April. URL: https://hbr.org/2015/04/leadership-lessons-from-great-family-businesses

320

Stalk G., Foley H. Avoid the traps that can destroy family businesses.

321

Ibid.

322

Fernandez-Araoz C., Iqbal S., Ritter J. Leadership lessons from great family Businesses.

323

Hendry E. R. 7 epic fails brought to you by the genius mind of Thomas Edison // Smithsonian.com. 2013.

324

Grossman D. Secret Google lab ‘rewards staff for failure’ // BBC Newsnight. 2014, January 24. URL: http://www.bbc.com/news/technology-25880738

325

McKim D. B., Niraula A., Tarr A. J., Wohleb E. S., Sheridan J. F., Godbout J. P. Neuroinflammatory dynamics underlie memory impairments after repeated social defeat // Journal of Neuroscience. 2016. Vol. 36. P. 2590–2604.

326

Arnsten A. F. T. Stress signaling pathways that impair prefrontal cortex structure and function // Nature Review Neuroscience. 2009. Vol. 10. P. 410–422; McEwen B. S., Nasca C., Gray J. D. Stress effects on neuronal structure: hippocampus, amygdala, and the prefrontal cortex // Neuropsychopharmacology Reviews. 2016. Vol. 41 (1). P. 3–23.

327

Caspers S., Heim S., Lucas M. G., Stephan E., Fischer L., Amunts K., Zilles K. Dissociated neural processing for decisions in managers and non-managers // PLoS ONE. 2012. Vol. 8. P. e43537.

328

Lawrence A., Clark L., Nicole J., Labuzetta J. N., Sahakian B., Vyakarnum S. The innovative brain // Nature. 2008. Vol. 456 (7219). P. 168–169; Kotler S. Training the brain of an entrepreneur // Forbes. 2012. March 15. URL: http://www.forbes.com/sites/stevenkotler/2012/05/14/training-the-brain-of-an-entrepreneur/#56f3f64a3b3d; Gladwell M. The sure thing: how entrepreneurs really succeed // N. Y.er. 2010. URL: http://www.newyorker.com/magazine/2010/01/18/the-sure-thing

329

Zollo M. The innovative brain // MIT Management. 2013.

330

De Young C. The neuromodulator of exploration: a unifying theory of dopamine in personality // Frontiers in Human Neuroscience. 2013. doi.org/10.3389/fnhum.2013.00762.peters.

331

Robinson T. E., Berridge K. C. Neurolepticinduced ‘anhedonia’ in rats: pimozide blocks reward quality of food // Brain and Behaviour: Revisiting the Studies / ed. B. Kolb, I. Whishaw. Washington, DC: Sage, 2017.

332

Salamone J. D., Correa M. The mysterious motivational functions of mesolimbic dopamine // Neuron. 2012. Vol. 76. P. 470–485.

333

Stopper C. M., Floresco S. B. Dopaminergic circuitry and risk/reward decision making: implications for schizophrenia // Schizophrenia Bulletin. 2015. Vol. 41. P. 9–14.

334

Robbins J. Reversing course on beavers // N. Y. Times. 2014. October 27.

335

Owen S. F., Berl J. L., Edwards J. W. Raccoon spatial requirements and multi-scale habitat shelter within an intensively managed central Appalachian forest // American Midland Naturalist. 2015. Vol. 174. P. 87–95.

336

Kennedy K. Forest-preserve raccoons seeking food, water in city // Chicago Tribune. 2005. August 8.

337

Humphries S., Ruxton G. D. Bower-building: coevolution of display traits in response to the costs of female choice // Ecology Letters. 1999. Vol. 2. P. 404–413.

338

Thompson D. A world without work // Atlantic. 2015. July/August. P. 50–61.

339

Lambert K. G. Lifting Depression: A Neuroscientist’s Hands-on Approach to Activating Your Brain’s Healing Power. N. Y.: Basic Books, 2008.

340

Crawford M. B. Shop Class as Soul Craft. N. Y.: Penguin Books, 2009.

341

Thompson D. A world without work.

342

U. S. Office of Strategic Services (OSS), тренировочный фильм (ок. 1944).

343

Ader R., Cohen N. Behaviorally conditioned immunosuppression // Psychosomatic Medicine. 1975. Vol. 37. P. 333–340.

344

Thomas K. Q. The mind-body connection: Granny was right, after all // Rochester Review. 1977.

345

Marchant J. Cure: A Journey into the Science of Mind over Body. N. Y.: Broadway Books, 2016.

346

Metalnikov S., Chorine V. The role of conditioned reflexes in immunity // Foundations of psychoneuroimmunology / ed. S. Locke, R. Ader, H. Besedovsky, N. Hall, G. Solemon, T. Strom. N. Y.: Aldine, 1926. P. 263–267; Marchant J. Cure.

347

Lambert K. Lifting Depression. N. Y.: Basic Books, 2008.

348

Schedlowski M., Pacheco-Lopez G. The learned immune response: Pavlov and beyond // Brain, Behavior, and Immunity. 2010. Vol. 24. P. 176–185; Vits S., Cesko E., Enck P., Hillen U., Schadendorf D., Schedlowski M. Behavioral conditioning as the mediator of placebo responses in the immune system // Philosophical Transactions of the Royal Society. 2011. Vol. B 366. P. 1799–1807.

349

Jutte R. The early history of the placebo // Complementary Therapies in Medicine. 2013. Vol. 21. P. 94–97.

350

Niemi M. J. Placebo effect: a cure in the mind // Scientific American Mind. 2009. URL: http://www.scientificamerican.com/article/placebo-effect-a-cure-in-the-mind/

351

Langston J. W., Palfryman J. The Case of the Frozen Addicts. N. Y.: Pantheon Books, 1995.

352

Katsnelson A. Why fake it? // Nature. 2011. Vol. 476. P. 142–144.

353

Kirsch I. Antidepressants and the placebo effect // Zeitschrift fur Psychologie. 2014. Bd. 22. S. 128–134.

354

Katsnelson A. Why fake it?; Clark P. A. Placebo surgery for Parkinson’s short disease: do the benefits outweigh the risks? // Journal of Law, Medicine and Ethics. 2002. Vol. 30. P. 58–68.

355

Lambert K. The Lab Rat Chronicles: A Neuroscientist Reveals Life Lessons from the Planet’s Most Successful Mammals. N. Y.: Perigee, 2011.

356

Panksepp J. Can PLAY diminish ADHD and facilitate the construction of the social brain? // Journal of Canadian Academy of Child Adolescent Psychiatry. 2007. Vol. 16. P. 57–66.

357

Collins A., Koechin E. Reasoning, learning, and creativity: frontal lobe function and human decision-making // PLoS Biology. 2012. Vol. 10. P. e1001293. doi.org/10.1371/jounal/pbio.1001293

358

Panksepp J. Can PLAY diminish ADHD and facilitate the construction of the social brain?

359

Cooke B. M., Shukla D. Double-helix: Reciprocity between juvenile play and brain development // Developmental Cognitive Neuroscience. 2011. Vol. 1. P. 459–470.

360

Vicino G. A., Marcacci E. S. Intensity of play behavior as a potential measure of welfare: a novel method for quantifying the integrated intensity of behavior in African elephants // Zoo Biology. 2015. Vol. 34. P. 492–496.

361

Burghardt G. M. The comparative reach of play and brain: perspective, evidence, and implications // American Journal of Play. 2010. Winter. P. 338–356.

362

Bell H. C., Pellis S. M., Kolb B. Juvenile peer play experience and the development of the orbitofrontal and medial prefrontal cortices // Behavioural Brain Research. 2010. Vol. 207. P. 7–13; Himmler B. T., Pellis S. M. Juvenile play experience primes neurons in the medial prefrontal cortex to be more responsive to later experiences // Neuroscience Letters. 2013. Vol. 556. P. 42–45.

363

Pellis S. M., Pellis V. C., Bell H. C. The function of play in the development of the social brain // American Journal of Play. 2010. Winter. P. 278–296.

364

MacLean P. D. The Triune Brain in Evolution. N. Y.: Plenum Press, 1990.

365

Lind J., Enquist M., Ghirlanda S. Animal memory: a review of delayed matching-to-sample data // Behavioural Processes. 2015. Vol. 117. P. 52–58; Yang S. T., Shi Y., Wang Q., Peng J. Y., Yi B. M. Neuronal representation of working memory in the medial prefrontal cortex of rats // Molecular Brain. 2014. Vol. 7. URL: https://molecularbrain.biomedcentral.com/articles/10.1186/s13041–014–0061–2

366

Petit M. The problem of raccoon intelligence in the behaviourist America // British Journal for the History of Science. 2010. doi.org/10.1017/S 0007087409990677

367

Ibid.

368

Sengupta P. The laboratory rat: relating its age with humans // International Journal of Preventative Medicine. 2013. Vol. 4. P. 624–630.

369

Finn J. K., Tregenza T., Norman M. D. Defensive tool use in a coconut-carrying Octopus // Current Biology. 2009. Vol. 19. P. R 1069–R 1070.

370

Endler J. A., Day L. B. Ornament colour selection, visual contrast and the shape of colour preference functions in great bowerbirds, Chlamydera nuchalis // Animal Behaviour. 2006. Vol. 72. P. 1405–1416.

371

Liu S., Chow H. M., Xu Y., Erkkinen M. G., Swett K. E., Eagle M. W., Rizik-Baer D. A., Braun A. R. Neural correlates of lyrical improvisation: an fMRI study of freestyle rap // Scientific Reports. 2012. Vol. 2. P. 834. doi.org/10.1038/srep00834.

372

Ritter S. M., van Baaren R. B., Dijksterhuis A. Creativity: the role of unconscious processes in idea generation and idea selection // Thinking Skills and Creativity. 2012. Vol. 7. P. 21–27.

373

Faust-Socher A., Kenett Y. N., Cohen O. S., Hassin-Baer S., Inzelberg R. Enhanced creative thinking under dopaminergic therapy in Parkinson disease // Annals of Neurology. 2014. Vol. 75. P. 935–942.

374

Champagne bubbles: it’s all in the glass // Guardian. 2012. URL: https://www.theguardian.com/lifeandstyle/the-womens-blog-with-jane-martinson/2012/dec/31/champagne-bubbles-in-the-glass

375

Gibson J. J. The theory of affordances // Perceiving, Acting, and Knowing: Toward an Ecological Psychology / ed. R. Shaw and J. Bransford. Hillsdale, NJ: Lawrence Erlbaum, 1977.

376

Averill F., Bernad D. M. Review of perceiving the affordances: a portrait of two psychologists // Cognitive Systems Research. 2002. Vol. 4. P. 385–389.

377

Gibson E. J. Perceiving the Affordances: A Portrait of Two Psychologists. N. Y.: Taylor and Francis Group, 160.

378

Skinner B. F. Science and Human Behavior. N. Y.: Free Press, 1953.

Content

Келли Ламберт
Нейробиология здравого смысла
Правила выживания и процветания в мире, полном неопределенностей

Введение

1 Контингентные расчеты мозга Секрет нашего успеха

2 Продукт мозга Различные формы поведения

3 Человеческий мозг Глаза разбегаются

4 Построение мозговой цепочки контингенций

5 Когда жизнь искажает фильтры контингенций

6 Настройка когнитивных контингентных калькуляторов Обоснованные уроки от крыс, комедиантов и владельцев лошадей, выигравших скачки «Тройная корона»

7 Воспитание детей Пора рассчитать заново жизненные контингенции

8 Определение эффективных стратегий для лечения психических расстройств

9 Займемся бизнесом и заставим контингентные калькуляторы работать

10 Раздвигая контингентные границы Новые и воображаемые реальности

Эпилог Переопределяя успех От правильных пузырьков шампанского к точно выверенным жизненным возможностям

Благодарности

Примечания