Tony Lonk

Упадальщики. Отторжение

Глава 1. Суть, которую можно только проглотить, и ею же неминуемо подавиться

«Я знаю, смерть страшна только лишь потому, что она навсегда отнимает у меня тех, кого я люблю. Утрата возможности любить и быть любимой в данном, конкретном, особенном случае, забирает с собой частичку меня самой – недолюбившей и недолюбленной по факту настоящего и в будущем.

Когда смерть проявилась предо мною впервые, в секунду и навсегда отняв у меня того, чья любовь была со мной с первых дней моей жизни, я познала утрату, с которой не могла примириться – утрату жизнеутверждающей любви…любви к отцу, которая родилась вместе со мной. Нет, я не перестала его любить. При мне осталась любовь, как память и благодарность, но больше никогда я не смогу любить его, созидая всё то прекрасное, что наполняло его жизнь.

Как же страшно любить. Это куда страшнее, чем жить с нелюбимыми. Это куда страшнее, чем сама смерть.

Находясь в западне не принятой и как следствие не пережитой скорби, я не делаю ничего, чтобы из неё выбраться. Для этого нужна отвага, которой у меня нет. Отвага воспринимать правду, как правду, и не прятать истину от самой же себя в тёмных, непродуманных уголках наспех выстроенных заблуждений.

Я верила, что любовь – лекарь, спаситель, волшебный проводник к радостям и удовольствию. Об этом писали в книгах. Об этом снимали фильмы. Об этом пели песни. Об этом говорили мои одноклассницы, не пересекая зыбкие границы общего для них – сопливого пространства, где находили свою призрачную реализацию их розовые теории. Об этом есть слишком много информации. И что?

Я искала любовь в других людях, ослеплённая иллюзорной надеждой добыть облегчение. Думая только о тех, кого случайно, либо по роковому стечению обстоятельств, занесло в мою жизнь, я забыла о себе. У меня не было ощущения ценности моего существования. Я забыла о своих личных потребностях и совершенно перестала чувствовать собственное тело. Мне было хорошо, если в результате моих усилий хорошо и комфортно чувствовали себя те, кто диктовали мне правила игры. День за днём, год за годом я терялась в чужих судьбах. Так прошло несколько десятков лет. Я не получила ни исцеления, ни спасения, а мой муж стал для меня проводником к страданиям и тотальному неудовлетворению.

Сегодня меня настигло запоздалое озарение, и теперь я не знаю, как распорядиться знанием, добытым мною после раскрытия изначальной тайны. Эта тайна очень проста, но слишком опасна. До недавнего времени я боялась простоты, но никак не опасности. Сорокалетней женщине стыдно бояться в принципе. О тайне, какой бы страшной она ни была, важно хотя бы просто знать.

Наше будущее, а также будущее тех, кто любят нас, зависит от того, как мы пережили любимых. Пережить чужого человека так же легко, как забыть вчерашний, ничем непримечательный, день. Пережить своего человека – равно оставить во вчерашнем дне самого себя с этим человеком. Сегодня, завтра и в будущем ты не будешь прежним, и только от тебя зависит, с каким тобой будут делить свои судьбы все те, с кем ты продолжишь делить собственную судьбу. Это сложный процесс, который мы загодя упрощаем, пытаясь защитить своё сердце. Поддаваясь нежеланию видеть то, что несёт угрозу нашей стабильности, мы стремительно слепнем и довольствуемся способностью видеть только то, что можем представить.

Помни, Ромуальда, просто помни – убегая от врага, ты догонишь саму себя.

Всему своё время и свой срок. Ты всё упустила и пошла по ложному пути. А смерть близка, и она отнимет у тебя последнее, что согревало твоё сердце».

– Сучище-сучонка, где я могу найти тебя, моя сладкая девчонка?

Голос Саймона звучал по обыкновению мерзко. Околоэротические высказывания из его уст оповещали не о его желании заняться сексом, а всего лишь пошло сигнализировали о намерении поскандалить, и, если ему будет угодно, подраться до очередных телесных повреждений, по жребию самой судьбы определённых для кого-то из них, а то и сразу для двоих с разницей в степени тяжести. Секс друг с другом в их паре с некоторых пор считался зазорным, а кровопролитные драки полюбились обоим в равной степени. От намечающегося жестокого столкновения их отделяла старая битая дверь.

– Иди в задницу, мудень! – крикнула Ромуальда в ответ, тем самым, развёрнуто обозначая свой настрой.

– Я как раз в пути!

Услышав приближающиеся шаги мужа, Ромуальда судорожно схватила лист бумаги, на котором всего минуту назад ею было написано важное послание самой себе. В страхе, что это может прочесть Саймон, она скомкала фактическое доказательство собственной уязвимости и запихнула бесформенный комок нечаянного откровения себе в рот.

Самозвано несчастный муж вошёл в комнату как раз в тот момент, когда его непризнанно несчастная жена давилась познанной ею истиной. Саймон мог спасти Ромуальду сразу, однако, следуя исключительно собственному предпочтению, он спокойно переждал момент, пока это считалось своевременным, и вытащил слизкий комок чужого секрета, когда было почти поздно.

– Бумага, – презрительно произнёс он, – Ты в каком веке, идиотина? Пыталась сохранить конфиденциальность, сожрав свою писанину? Мне давно насрать на тебя и всё, что с тобой связано. В следующий раз погрызи дискету. Позорище.

Глава 2. Идентификация раздора

Саймон явно чего-то ждал.

– Я жду благодарности. Не подведи, малышка,– прошептал он, обращаясь к лежащей у его ног Ромуальде, которая всё ещё задыхалась.

В этот момент он явно переживал чувственный пик сродни оргазму.

– За что я должна тебя благодарить?

Получив ответную дерзость, на которую он рассчитывал, Саймон мастерски разыграл карту справедливого гнева. По-зверски агрессивно, он схватил Ромуальду за волосы и приподнял её голову, с целью добиться зрительного контакта между ними. При наличии крови, данная картина из мира людей ничем не отличалась бы от той, которую снимают для Animal Planet в мире диких животных. Это был хищник, терзающий свою жертву.

– А что сейчас произошло? – спросил он, смакуя каждое слово.

Будь его воля, он говорил бы не умолкая, однако для того, чтобы разумно выразиться много слов не требуется. Рядом с Ромуальдой, его посредственный словарный запас и вовсе мельчал. Сохраняя бдительность, он не выходил за пределы привычных речевых оборотов и проходил один и тот же лексический путь, как протоптанную им безопасную дорожку. Коренные изменения смысловой подачи, транслируемой Саймоном без устали и логических пауз, произошли в период его очередного экзистенциального кризиса. Именно тогда он нашёл близких по духу людей, которые сразу же стали его лучшими друзьями. Мощное влияние на его сознание со стороны небольшой группки подозрительных людей было невозможно не заметить. Прежде скудная лексика Саймона обрела неожиданное развитие и подчас гротескную форму. Его достижением было то, что он всего лишь повторял всё, что слышал от тех, кого хотел слушать.

Саймон явно упивался сладостью доминирующего положения над женой, ставшей для него главным противником в жизни. Слабое положение Ромуальды оказалось сродни джекпоту, сорвать который мог тот, кто в результате гарантированно почувствовал бы себя счастливчиком. Куш такой величины давался Саймону всего пару раз за десятилетие.

Он тряс Ромуальду излюбленным способом, «взбадривая одуревшую жёнушку» для качественного продолжения их дальнейшего диалога. Только так, по его глубокому убеждению, он мог добиться нужной ему концентрации её внимания.

Вопреки обыкновению, Ромуальда не чинила активного физического сопротивления. Она смотрела мужу в глаза, демонстративно подтверждая безжалостную истину – страшно было скорее ему, чем ей.

– Да, формально ты меня спас, – ответила она, срывая голос от напряжения, – но перед этим ты выпустил на божий свет свою маниакальную сущность.

– Да, я спас тебя, – растягивая каждый слог, напевал Саймон, – и неважно, как я это сделал.

Своими руками он жёстко дёргал голову Ромуальды, имитируя утвердительный кивок. Только таким способом он мог получить её согласие.

– Спасибо, – нехотя и достаточно грубо произнесла Ромуальда.

Саймон ощущал едкую концентрацию лжи, стремительно расползающейся в пространстве вокруг них, но навязанная им игра продолжалась.

– Нет! Волшебное слово!

Ромуальда знала много «волшебных слов», но Саймон всегда хотел слышать в свой адрес лишь одно из них:

– Благодарю.

Это доставляло ему неведомое для неё и особенное для него удовольствие. Банальное слово, куда более банальное лицемерие, и повторяющиеся ситуации, когда он агрессивно выпрашивал слова благодарности, одобрения и согласия – всё это давало ему кратковременную экстатическую встряску.

– Теперь ты должна добиться моего прощения.

Да, он никогда не мог остановиться. Последняя фаза любого их с Саймоном конфликта считалась самой ненавистной для Ромуальды, поскольку запросы Саймона провоцировали у неё натуральные приступы тошноты. С другой стороны, эта фаза давала ей своеобразную перезагрузку и Ромуальда могла выступать против агрессора с новыми силами, каждый раз появляющимися непонятно откуда.

– Я должна молить о прощении? За что?

– Десять из тридцати пяти лет единственной и бесценной жизни я прожил с больной на всю голову женой. Мои лучшие годы смешались с дерьмом! Кто знает, что нас ждёт впереди, а я уже достаточно пострадал. Вопрос о том, кто над кем издевается, остаётся открытым, и будет висеть на твоей совести мёртвым грузом моей загубленной судьбы. Ты должна держать ответ за причинённое тобой зло. Вчера, сегодня, завтра – всегда, сучка! Всегда!

Прежде, Ромуальда соблюдала устоявшийся порядок выяснения отношений с мужем и в конце, после оскорблений и потасовок, просила прощения у Саймона с одной лишь целью – чтобы он отстал от неё и не вынуждал его добивать. В этот раз, из её уст вырвалось слово, перечёркивающее весь сценарий:

– Уходи.

Саймон был обескуражен. Новые условия игры он считал неприемлемыми. Ситуация вынуждала его либо отступить, либо действовать радикально, но ему было страшно двигаться в направлении, заданном другим человеком. Он не изменял привычке действовать только в том случае, когда имеет возможность предвидеть последствия собственного выбора. Отступление приравнивалось к унижению, причиняющему невыносимую душевную боль.

У двери, в момент, когда казалось, что он намерен уйти, Саймон остановился, и дал понять, что намерен остаться. Он был не в силах меняться сам, а уж тем более менять свои привычки.

Исхитряясь по максимуму, он продолжал свою злобную импровизацию, даже не пытаясь устоять перед соблазном прибегнуть к прежним садистским трюкам.

– Идиотское имя – Ро-му-а-а-а-ль-да. Идиотские имена дают идиотам. Напомни, кто тебя так обозвал? Грешник-отец или дура-мать?

Ромуальда не отвечала.

– Идиоты. Только идиоты называют своих детей странными именами. Цель отличиться от других оказалась сильнее здравого смысла. Маркер их ущербного поколения.

Слушая мужа, Ромуальда в который раз задавалась простым вопросом, не дающим ей покоя уже не один год: «Почему?». Так и не найдя ответа, она без должного сопротивления постаралась перетерпеть направленное на неё психологическое насилие. Стойко выслушивая оскорбительные выпады Саймона, она пыталась ответить спокойно и всеобъемлюще, как человек, занимающийся просветительской деятельностью.

– Так звали мою бабушку. В регионе, откуда она родом, это имя распространено. Как жаль, что ты до сих пор не в курсе, что мы живём в мультикультурном государстве.

Саймон был явно настроен на острую дискуссию. Он также считал себя в праве возразить её возражениям.

– Мы живём не в тех далёких краях и никогда там не будем. Из-за твоей заграничной клички я могу воспринимать тебя не иначе, как собаку. И не трахай мне мозги своей херней про комиксокультурное государство!

Игнорируя спасительную осторожность, Саймон поддался импульсу и пошёл по заведомо провальному пути. Идти назад было поздно – Ромуальда уже схватила его за слабое место. Его слабым местом оказалась горячая голова.

– Про заграничное имя мне говорит Саймон, который стесняется быть Семёном?

Сравнение с собакой Ромуальду нисколько не оскорбило, а вот Саймон, услышав напоминание об отверженной им же правде, был серьёзно оскорблён.

– Не подменяй понятия! То имя идентифицировало меня по национальному признаку, к которому я не хочу иметь никакого отношения. Это мой сознательный выбор.

– Тебе стыдно быть национальным признаком?

Жестокая игра перешла на сложный уровень. Саймон не справлялся с новыми вводными.

– Заткнись, шавка! – защищал он своё право на раздражение.

Подобно собаке, Ромуальда учуяла его слабину. Ей выпал шанс зайти ещё дальше.

– Будь ты хоть лордом Ричардом, национальный признак никуда не денется. Советую тебе поджечь себя, и если тебе повезёт выжить, ты будешь навсегда лишён национального признака не только на словах. По-другому никак. Тебе никогда не заработать на пластические операции.

Услышав это, Саймон набросился на неё с намерением «сжечь суку первой».

Его горячее намерение было внезапно погашено преждевременным визитом званых гостей в лице близких друзей-наставников. Ромуальда презирала званых гостей. Званые гости презирали Ромуальду. Взвесив все «за» и «против», она решила уйти туда где, как ей казалось, её презирали все сорок лет, которые она прожила в надежде на то, что когда-то всё изменится.

Глава 3. Горечь материнской любви

Много лет тому назад «Красный дом» на правой набережной был огромным шумным гнездом беспокойного и когда-то счастливого семейства Нойманн. Давно покинутый своими певчими птицами, приют её вымирающего рода встретил Ромуальду невыразимой тоской и тёмно-багровой мрачностью. Кое-где стены некогда образцового фасада и вовсе почернели. Большой дом медленно погибал без энергии полноценной человеческой жизни под его кровом.

Тихо отворив двери своим ключом, Ромуальда направилась к месту, где находился бесценный след давно ушедшего счастья. Этот необыкновенный след, соединяющий настоящее с прошлым, хранила стена заброшенной спальни. Там, скрытый от солнца и мира за плотнозанавешенным окном, доживал свои дни её отец. Над его кроватью, уже после его смерти, по приказу матери была прибита самодельная книжная полка с грубыми деревянными створками. Некрасивая, наспех сколоченная конструкция скрывала надпись на стене, которую оставил Отто, когда понял, что жить ему осталось недолго.

«За каждым чудом может скрываться чья-то любовь».

Единственным поводом возвращаться в родительский дом снова и снова для Ромуальды была неописуемая тяга к медитативному созерцанию корявых буковок. Забывая о времени и насущных вопросах, она застывала перед посланием, наполненным безоговорочной любовью и надеждой на лучшее. И как бы ни хотела она верить отцу, у неё этого ни разу не получилось. Ей не посчастливилось найти чудо, которое могло бы спасти её от самой себя.

«Красный дом Нойманнов» превратился в «Склеп Нойманнов». Внутри особняка колонистов-основателей Старого Света царил безнадёжный мрак. Только в одной комнате, дни и ночи, горел яркий жизнеутверждающий свет.

Это было крохотное убежище для матери Ромуальды. София встретила старость в положении, о котором в молодости и помыслить не могла. Отверженная по вине её личных убеждений. Бессильная, чтобы воплотить хотя бы один из своих многочисленных замыслов. Широта её желаний неминуемо сталкивалась с ограничениями её возможностей. Одинокая, и поэтому лишённая деятельного функционала. Слишком старая, чтобы пересмотреть жизнь и собственные позиции заново. Ментально, она была юна и активна. Физически, она была дряхлой развалиной с множеством неизлечимых болезней. К её счастью, она не видела ничего плохого в себе. К её несчастью, она видела только плохое в других.

– Ужасно выглядишь, – вместо приветствия, сказала она своей дочери, – гораздо хуже, чем кое-кто. Тебе нужно в больницу.

Ромуальду поразило то, как близко, сама того не ведая, мать подошла к цели её визита. Непутёвая дочь заглянула в родительский дом в надежде одолжить много денег.

– Я записалась на скрининг. В пятницу, – ответила Ромуальда в своей манере – развёрнуто, но с элементами недосказанности.

София смотрела на дочь с присущей ей строгостью, но с некоторых пор Ромуальда жила без страха и материнский взгляд не затрагивал ни одну из струн её души, которые очевидно заглохли навсегда. С трудом проглотив невидимый, но твёрдый как камень комок в горле, она продолжала говорить:

–Я хотела тебе сказать, но не по телефону, а сейчас как-то трудно всё это вывалить одним разом…

Предвосхищая продолжение, мать остановила монолог, мучивший их обоих:

– Мне всё хорошо известно.

– Элла?

– Элла.

– Ну что же, теперь мне гораздо легче. Прямо отлегло. Ох-х-хорошо!

– Да что ж тут хорошего, дура?!

– Даже не знаю…

Случайно нащупав почти удачный шанс, когда почти уместно просить о финансовой помощи, Ромуальда стала невольно тормозить саму себя. Это был не страх, а давняя обида за то, что в матери ей определили совсем не того человека. Не желая проваливаться в бездну неловкой паузы, София радикально сместила фокус своего внимания в сторону старинного шкафа, где хранились семейные реликвии Нейманнов, при этом она продолжала говорить, явно ностальгируя о времени, которое никогда не ценила и о людях, которых никогда не прощала:

– Вы всегда вместе. В радости и в горе. Хоть что-то путное я в вас вложила. Помню, как в первый день с тобой возникли серьёзные трудности. Тебя забрали от нас на две недели. Ох, как же плакал Альгрид. Мне казалось, он шевелил ручками и ножками, не переставая – так он искал тебя, хотел прикоснуться. В нём было столько любви. Бог отдал ему всё, чего недодал всем нам. Он был хорошим, светлым и правильным мальчиком.

– Ты звонила ему?

– Нет.

– Позвони.

София сердито отмахнулась.

– Почему ты так жестока? Я не понимаю, как мать способна в одночасье потерять любовь к своим детям. Материнская любовь либо есть и навсегда, либо её нет изначально.

Очередной трудный разговор с матерью ознаменовался для Ромуальды дополнительным усложнением. Последние три недели она мучилась от сильной боли глубоко в горле у корня языка. Болезнь, о которой она могла только догадываться, прогрессировала очень быстро, с каждым днём увеличивая интенсивность болезненных симптомов и сокращая время действия принимаемых ею лекарств. Ощущения при глотании и шевелении языком она мысленно прозвала краткосрочными пытками. Каждое произнесённое слово давалось ей через усилие и терпение. Мать, как и остальные люди, вызывали у неё чувство зависти, ведь говоря всё, что им вздумается, они ничего не ощущали. Не желая терпеть боль, которая только усиливалась холодным приёмом Софии, Ромуальда выпила болеутоляющую таблетку, сознательно превышая суточную дозу. Спешно выдвинув несколько теорий о происходящем с дочерью, София растревожилась ещё сильнее. Тревожная мать всегда первым и последним делом выражала свои обиды, которые из года в год оставались неизменными, и, разумеется, неразрешёнными.

– Я выносила под сердцем две дочери и одного сына, но вы двое мне отчаянно доказываете, что у меня три дочери, предлагая мне игнорировать факт того, что вместо сына, я дала этому миру и своему роду непонятно кого. Хвала Элле, она осознаёт, что над нами висит Дамоклов меч! Я родила нелюдя и Бог всё видит! Он наказал Альгрида, и, наверное, это справедливо, но вместе с ним Бог наказал меня – человека, который не предал честь и не попрал святые истины! Я виновата только лишь в том, что под моим сердцем нашлось место для человека, который отказался от своей божественной природы. В какой-то степени, я даже рада, что отец не застал эти чудовищные времена. Он был бы убит вами! Мои родительские чувства превратились в огромную душевную рану, которую ничто не способно исцелить. И я не знаю, что мне с этим делать. Моя живучесть – это мой тяжкий крест. Мои дети – моя Голгофа. Но Бог терпел, и нам велел.

Глядя на мать, Ромуальда подумала: «Как жаль, что папа слышит всё это, но ничего не может сказать». Она верила, что отец не был бы таким жестоко непримиримым по отношению к ней и брату.

– Альгрид – твой сын. Он ничего не изменил в себе и не собирался этого делать. Просто он оказался смелее и честнее всех нас. Сейчас ему нужна твоя любовь. Он отдал все свои силы на борьбу. Мы почти победили, мам!

– Бог не даст ему жизни! – закричала София, озвучивая свой личный вердикт сыну.

– Следуя твоей логике, отец тоже был ужасным человеком.

Сказав это, Ромуальда больше не могла рассчитывать на поддержку Софии, которая и без того была маловероятной. Соблазн хотя бы на словах пойти против матери оказался сильнее недоразвитого рационализма. Ей вспомнился их эмоциональный разговор с братом, когда они покидали родительский дом и в последний раз говорили о семье, общем прошлом и ожидаемом будущем. «Не знаю, как для тебя, а для меня наступает эпоха бесстрашного самовыражения», – говорил Альгрид, испытывая чистый восторг от предвкушения тотальной свободы, – «Я счастлив и не упущу ни малейшего шанса отжать у новой жизни всё лучшее, что есть для меня и не только для меня». Тогда Ромуальда тоже определила свой путь, которому верно следовала, сколько могла. Оглядываясь назад, она поняла, что изначально вышла не на ту дорожку и продолжала свою жизнь в эпохе унижения.

– Убирайся вон, мерзавка, – вопила мать, – и не приходи сюда, пока я тебя не позову!

Вытолкав дочь на улицу, София добилась сатисфакции, но ей не стало легче. Застыв у входа, сквозь дверь, Ромуальда слушала отдаляющийся, когда-то самый родной, голос:

–Ох, не зря я так наказана! С такими детками Божьей милости не дождёшься.

Горечь материнской любви донеслась и до старшей дочери, которая всю свою жизнь качественно доказывала родным чистоту своих намерений, чести и достоинства. Как обычно, Элла пришла навестить обожаемую ею мать. Как обычно, Элла не искала встреч с «младшенькими». В этот вечер всё оказалось необычным.

– Зачем приходила? – грубо по форме, но как никогда мягко по содержанию спросила Элла.

– Нам нужны деньги.

– И, наверняка, очень много денег?

– Слишком много.

Молча и так же забавно, как их покойная бабушка, Элла принялась резво копошиться у себя в сумочке. Визуально и ментально старшая сестра походила скорее на тётю Альгрида и Ромуальды. Много лет назад между ними внезапно и необратимо образовалась громадная пропасть. Диаметрально противоположные стороны этой пропасти занимали их непримиримо разные: культура, мироощущение, жизненные ценности и социальное положение. Не сходились они и в отношении к деньгам. Привычка Эллы раскладывать купюры определённого достоинства в разных местах её сумочки, для Ромуальды казалась дикостью. Опустошив все карманы и тайнички, Элла внимательно пересчитала свои предстоящие потери, после чего, отводя взгляд в сторону, передала младшей сестре всё, что у неё имелось.

– Не знаю, как для вас, а в моём случае это слишком много денег.

Не дожидаясь слов благодарности и вообще каких-либо слов, Элла побежала в дом к горюющей матери. Оставшийся вечер, они горевали уже вдвоём.

Таинственным образом, в памяти Ромуальды всплыл непримечательный эпизод прошлых лет, когда их с Эллой общение играло иными красками – неумолимо блекнущими, но ещё живыми. Во время очередной ссоры по поводу, не заслуживающему даже малой толики внимания уважающего себя человека, Элла произнесла фразу, значение которой сознание Ромуальды отвергло на этапе подхода: «Тебе поможет только Бог. Просто научись просить о помощи». Богобаязненный и удушливо раболепный образ матери являлся своего рода пугалом, отгоняющим от Ромуальды как саму веру, так и любые мысли о вере. Она не верила ни во что и ни за что не могла зацепиться в своей жизни, лишив свой мятежный дух хотя бы какого-нибудь спасательного круга, который мог бы помочь ей удержаться на плаву в эпицентре бесконечного экзистенциального шторма. Будучи не в силах задаваться поиском истинного Бога, она стала обращаться к тому, кто готов её услышать.

В гневе, она сквозь зубы процедила свою первую просьбу: «Пусть из моей жизни исчезнут эти люди! Я готова иметь дело с кем угодно, но только не с ними!».

Глава 4. Блистательное отражение

Неоновая вывеска кабаре «Распутники» манила на свой искусственный свет мятежные тени жителей провинциального города Старый Свет и случайных путников, рассекающих по 29 трассе, рядом с которой Ефим Распутин отстроил собственное имение свободы. Это были те люди, кто первыми отвергли самих себя. «Место, где у времени и условностей нет власти» даровало им полуночные иллюзии воли и неприкосновенности. Несколько поколений «распутников» сформировали закрытый круг избранных, куда входили те, кому в обычной жизни отводили последние места либо их вовсе списывали со счетов и предавали досрочному забвению. Случайно оказываясь рядом в общей будничной картине, никто из них не выдавал факта их знакомства, и только томные взгляды, обращенные друг к другу, свидетельствовали об особой близости между ними и желании в ближайшую ночь встретиться под бронзовым куполом культового места. Там в экстатическом единении они по традиции преклонялись перед идолом, который создал для них пёстрый эрзац рая.

Альгрид был не первым любовником Распутина, но он оказался единственным, кто мог дать Ефиму не только молодое красивое тело, как дань собственной благосклонности, но и даровать нечто несоизмеримо ценнее стандартной возможности потребления – он организовал между ними достойный взаимообмен. С дивной регулярностью обворожительный красавец выдавал уникальные идеи, и всегда имел про запас пару-тройку удачных вариантов, позволяющих реализовать даже самые дерзкие замыслы, какого бы уровня сложности они ни были и всегда в наилучшем виде. Помимо этого, Альгрид обладал непоколебимой верой в свои идеи и в человека, который воплощал их в жизнь, то есть в Распутина. Эта вера оказалась необычайно сильна и заразительна.

Союз Альгрида и Распутина как любовников был короток, но оставил после себя их совместное детище, гордость обоих, кабаре «Распутники». Благодаря их контркультурному вкладу тихий провинциальный городок превратился в ночную столицу представителей сословия проклятых отщепенцев. Официально, владельцем всего был Распутин, но реальность нарекла хозяином «Места, где у времени и условностей нет власти» именно Альгрида и только его.

К пёстрой программе ночей «тотального принятия» мог приобщиться каждый, кто распутен, артистичен, затейлив и смел. Бесшабашное, шумное и удивительно красочное шоу переворачивало сознание впервые пришедшего и пестовало взор завсегдатая. Здесь все могли представить публике личный манифест, в котором им было позволено смело выражать собственное прочтение мирового порядка, экстравагантно обозначить своё положение в усиленно рефлексирующем обществе, и красивейшим образом подать личный секрет, из-за которого им приходилось страдать в обычной жизни. Первопроходцем, решительно преодолевшим откровенный путь, был Альгрид. Он смог воссоздать уникальное видение прекрасного. Его дрэг-квин персонаж Ромуальда Суперстар, изначально стала культовой, ибо он сам считал её таковой.

Альгрид не знал покоя, приводя к исполнению одну дерзкую задумку за другой. Собранный им «кошарий» – коллектив из творческих воспитанников и носителей его наследия, был уникален в своём роде. Некогда обездоленные и лишённые одобрения общества, благодаря Альгриду все они стали звёздами на волшебном небосклоне, который открыл для них любящий и болеющий за них наставник. Альгрид обладал ещё одним, не менее уникальным, даром – создавать противоположное. Ему всегда удавалось превращать уродство в прелесть, грязь в вызывающую роскошь, а высокомерный штамп «бесталанность» он сразу же и навсегда перекрывал своим – «уникальность». Он вынашивал и рождал личность заново и если первичная личность, по тем или иным обстоятельствам, была обречена, то перерождённая ступала на новый путь, вымощенный жестокосердной судьбой, будучи абсолютно жизнеспособной.

Единственный в его жизни провал, с которым он никак не мог примириться, был связан с безнадёжным образом жизни сестры. Хитрые уловки, уникальные манипуляции, и, главным образом – его любовь, не могли повлиять на упрямый нрав женщины, которую он боготворил.

Сценическое alter ego Ромуальда Суперстар родилось в его мире задолго до встречи с Распутиным. Причиной тому послужило устойчивое непринятие Альгридом жизненного выбора сестры. Ромуальда бездарно распоряжалась собственным временем и подпускала на недопустимо близкое расстояние к своему открытому и ранимому сердцу тех, кого нельзя было изначально впускать в личное пространство, которое по вечному и незыблемому праву принадлежало только ей. Она угасла, не успев разгореться.

По известным только ей причинам, о которых Альгрид мог лишь догадываться, из года в год Ромуальда умерщвляла в себе женщину. Возможно, в её жизненной позиции крылся некий глубокий смысл, однако ничего путного из этого не вышло. Ромуальда превратилась в человека, которого оставалось только пожалеть. Однако Альгрид упорно культивировал, хотя бы в самом себе, блистательный образ необыкновенной, смелой, сексуальной красавицы – эталонной женщины, вызывающей подлинное, до дрожи в теле, восхищение.

Они были похожи как две капли воды и представляли собой единое целое, о чем не раз признавались друг другу. Ромуальда Суперстар была идеальной версией реальной, но совсем неидеальной Ромуальды. Это поражало и пугало одновременно. Казалось, безграничная любовь Альгрида к сестре превратилась в болезненное желание отнять и переделать её жизнь по своему усмотрению. Изо всех сил Ромуальда пыталась игнорировать своё блистательное отражение, но в глубине души она давно признала – брат ценил её жизнь больше, чем кто бы то ни было и даже она сама.

В свою очередь, она принимала брата таким, каким он был, и большую часть жизни Альгрида именно Ромуальда плечом к плечу с ним несла его тяжкую ношу. Когда остальные кричали ему в спину «псих», её возгласы «гений» звучали громче. Когда над ним поднимался карательный кулак, её кулаки не прятались в карманах и разбивались в кровь. Физическая сила Ромуальды закалялась как сталь в те нелёгкие времена, когда закалялась воля Альгрида. Но почему-то она не могла или не хотела защитить саму себя, позволив образоваться вокруг неё плотному и удушающему кольцу разного толка абьюзеров, предводителем которых был Саймон. Альгриду недоставало умения сестры, отстаивать любимого человека, даже если придётся вступить в кровопролитный бой во имя чести и достоинства. Ему не удавалось вытащить её из жестокого окружения, и, думая о ней, он каждый раз начинал плакать. Последние месяцы, думая о нём, начинала плакать она.

Не найдя поддержки у матери и сестры, Ромуальда направилась в кабаре за успокоением разума и торжеством души. Открыто отрицая всё, что выдавал её брат в своём супер дрэг образе, на самом деле она была благодарна ему за то, что он осмеливался демонстрировать те черты Ромуальды, которые были у неё для самой себя под строгим запретом. Она не могла пропустить шанс принести дань благодарности и почтить его творчество, ведь в тот вечер должен был состояться его последний выход на сцену. Задолго до начала, она тихо пробралась к его гримёрной, в надежде поговорить с Альгридом с глазу на глаз.

Он царственно сидел на своём месте, окружённый его перевоплощёнными детишками. «Киски» как всегда суетились, наводя красоту, и мурлыкали друг другу что-то неразборчивое, очевидно обсуждая горячие новости минувшего дня, в котором кто-то из них наверняка оскандалился. Не обращая внимания на шум и бесконечную беготню неугомонных «кошечек», Альгрид глядел в зеркало, рассматривая своё истинное отражение. Ему оставалось только признать непоправимое положение, изменившее его до неузнаваемости, и делать одну нервную затяжку за другой, чтобы скрыться от правды хотя бы в сигаретном дыму. Увидев это, Ромуальда ворвалась в гримёрную, выражая яростное и неудержимое негодование, обращённое к брату:

– Жизнь тебя ничему не учит! У тебя хватает наглости курить?! При такой болезни!

Увидев прирождённую фурию, которую он так любил и желал спасти, Альгрид оживился. Встреча с ней имела для него решающую важность. Размахивая руками перед своими воспитанниками, он манерно выпроводил неуместных свидетелей прочь:

– Ну-ка, кошечки мои, брысь-прысь-фрысь отсюда! Ко мне пришла моя богиня!

«Кошарий» разбежался за считанные секунды, оправдывая своё животное наименование.

– Быстро потуши и брось эту гадость! – не унималась Ромуальда, глядя на то, как Альгрид продолжал невозмутимо затягиваться крепкой сигаретой.

– Папа не курил, вёл здоровый образ жизни, был моложе меня и умер. Я курю, веду нездоровый и аморальный образ жизни, прожил больше лет, чем прожил отец, умираю, но пока не умер. Одна болезнь – разные судьбы. Эта крошечная подруга уже ни на что не влияет. Так дай же мне ею насладиться.

– Рак – это не повод для шуток!

– Я знаю. Рак – это повод для смерти.

В каждом споре с братом Ромуальда провозглашала собственную готовность идти до конца, но всегда проигрывала. Этот спор был выше её сил ещё на старте переговоров.

– Кис, – убаюкивающим тоном говорил Альгрид, – когда же ты поймешь, что в жизни всё не так однозначно? Я не могу умереть и бросить тебя в таком состоянии. Посмотри, на кого ты стала похожа. С этим нужно что-то делать уже сейчас. Мир не должен видеть Ромуальду поверженной.

Делая вид, что между ними нет, и не может быть разногласий, он достал всю имеющуюся у него косметику и стал наносить на болезненную кожу толстый слой грима. Альгрид был талантливым визажистом – одним из лучших на просторах Старого Света и окраин. Его лицо, изувеченное раком, преображалось буквально на глазах. Взмах-другой волшебными кисточками, щёточками, пуховками и из зеркала на Ромуальду глядела обольстительная чертовка, икона «Распутников», культовая, бессмертная Ромуальда Суперстар.

Закончив кропотливую работу над своим обликом, Альгрид неожиданно переключился на сестру, первым делом пожертвовав той своё лучшее сценическое платье, самый дорогой парик и уникальную корону с семью лучами, как у статуи Свободы. Довершали легендарный образ позолоченные муляжи факела и таблички, на которой он прямо при Ромуальде и для неё же написал короткое послание дорогой его сердцу алой помадой.

«Ты свободна! Всегда!».

Подавляя упрямое сопротивление, он начал делать из неё диву. Для Ромуальды потребовалось меньше грима, но больше сияния. Не жалея личных запасов, Альгрид нанёс золотой глиттер на её тело везде, где только мог.

К огромному сожалению, их положение нельзя было поправить так, как Альгрид это делал со своей внешностью. Ромуальда больше не могла об этом молчать.

– События разворачиваются в ужасном направлении. Дела наши – хуже некуда, а ты так праздно мажешь мой свисток!

– Это всё, что я могу себе позволить.

– А я больше ничего не могу себе позволить! Мои сбережения исчезли, и мы прекрасно знаем куда. Этот гад даже копилку спёр! Сам понимаешь, конструктивный диалог с ним невозможен, а драка, которую мне так хочется устроить, сейчас крайне нежелательна, да и смысла в этом нет. Все деньги уже давно распиханы по местам, где он клянчит для себя удовольствия.

– Неудивительно.

– Придя к матери с протянутой рукой, я ушла с позором.

– Неудивительно.

– А Элла…

– Я знаю – старая вонючка не простила мне историю с её рыжуном.

– На этот раз, Элла решила расщедриться. Даже просить не пришлось.

– Удивительно!

– Но нам не хватит того, что у нас есть. Как бы я не старалась…

Безмятежность Альгрида приводила Ромуальду в замешательство. Упреждая очередной приступ паники, он осторожно взял её за руку и успокаивающе произнёс то, что она, по его мнению, хотела услышать:

– Мы с Лоликом организовали общую кассу наших прошлогодних гонораров и отщипывали туда кое-что от побочных халтурок. Так нам удалось накопить хорошенькую сумму для умопомрачительного проекта, который мы планировали начать, но так и не начали. Лолик разрешила мне тратить эти деньги.

Предвосхищая возможные предположения и тревожные домыслы сестры, он добавил:

– Не переживай, я верну кисе её долю, как только всё закончится.

Лолик, или восходящая звезда «Распутников» Lolly Lady была их названной «младшей сестрёнкой» и давно жила вместе с Альгридом на правах члена его семьи. Самая красивая и женственная из «кошария», она была юна, самобытна и перспективна. «Грация пумы, гибкость змеи, красота экзотической птицы», – так Альгрид впервые представил её публике. Каждую пятницу «Зверские танцы» Lolly Lady пробуждали в «распутниках» животную страсть, сохранив которую они отправлялись туда, где им хотелось её оставить. Именно о такой преемнице мечтала Ромуальда Суперстар.

Лолита оставалась единственным источником подлинной душевной любви к Альгриду, основанной на благодарности. Несколькими годами ранее Альгрид случайно встретил у центральной статуи Северной Поэтической Аллеи затравленного девятнадцатилетнего мальчишку в старомодной женской одежде и резиновых пляжных шлёпанцах лилового цвета. На его затылке небрежно свисал лохматый шиньон, украденный им у знакомой старушки. Имя этого юноши ушло в вечное забвение, как только он доверил свою главную тайну живому идолу, на которого он мечтал равняться. Благодаря человеку, научившему его не бояться самого себя, стеснённый собственным положением юноша возродился в женщине, которой только предстояло стать полноценной.

Лолите с первых дней было позволено буквально всё, что справедливо вызывало ехидные, но вполне безобидные разговорчики в «кошарии». «Киски» и остальные «распутники» распускали красочные слухи о том, что Лолик с Альгридом любовники и вытворяют друг с другом разные интересности. Эти двое регулярно подливали масло в огонь пикантной сплетни забавы ради, но правда убивала всяческие ожидания фанатов интриг. На словах, их отношения были распутными, на деле они сформировали необыкновенную связь, которая оказалась крепче самой крепкой дружбы и сильнее самых сильных родственных уз.

Бесцеремонно влетев в гримёрную и застав грустные лица двух одинаковых див, Лолик набросилась на Альгрида, как верный питомец на любимого хозяина.

– Быстро прячь свои сладкие сосочки, – прозвучала шутка, в лучших традициях «кошария», – а то я сейчас лизну один, а потом второй, и увлекусь, да так увлекусь, что опоздаю на сцену!

– Брысь отсюда! – заливисто смеясь, отмахнулся Альгрид.

Довольствуясь позитивным результатом, добытым ею без особых усилий, Лолик игриво помахала подолом своего роскошного платья, словно хвостиком, и убежала, как нашкодившая кошка.

– И ты брысь отсюда! – сказал Альгрид сестре.

Он попросил её уйти в зал и занять лучшее место, чтобы там она встретила своё блистательное отражение и лучезарной улыбкой озарила его последний выход на сцену. Не успев открыть дверь, Ромуальда услышала, как Альгрид, фирменным голосом Ромуальды Суперстар, печально говорил самому себе:

– Да уж, гримом не замазать, за волосами не скрыть эту проклятую шишку. Буду скакать по сцене, как молодая кобылка, чтобы никто не заметил, как унизительно угасает Ромуальда Суперстар.

– Ты прекрасна, – сквозь слёзы произнесла Ромуальда.

Вслед за ней заплакал и сам Альгрид.

– Как же я устал, сестрёнка. Моё тело уже не то, каким было прежде. Оно не моё, чужое. Мне кажется, оно меня ненавидит. Больше нет во мне того задора, той яркой искры. Осталось только природное несовершенство. Теперь, в копилку моего позора прибавилось необратимое обезображивание.

Пытаясь перебить драматическое настроение, которое он же и задал, Альгрид начал отшучиваться, но шутки добавляли в его монолог ещё больше трагизма:

– Химиотерапия никак на сказалась на моей дикой растительности. Эти волосы непобедимы. А брови щипать так больно…я уже молчу про ноги и всё остальное. Я выгниваю изнутри. Живой труп. Кажется, от меня опять начинает вонять. Слишком много косых взглядов за последние дни. Многие думают, что у меня СПИД. Даже не знаю, стоит ли говорить правду, или сохранить таинственное молчание. Возможно, так они задумаются о собственной безопасности. Нужно из всего извлекать максимальную пользу. Не хочу быть страшным понапрасну.

– Ты лечишься?

– Разумеется, я лечусь, дурочка! К пятнице нужно привести себя в порядок. Иначе для чего это всё. Не страшно умирать. Страшно умирать с этой хернёй на лице.

Оставив брата, Ромуальда ушла искать и вскоре нашла самый тёмный угол кабаре «Распутники». Чувствуя адскую боль внутреннего надрыва, она сомкнула руки, крепко сцепив пальцы, и вновь, чуть слышно, обратилась к неизвестному ей Богу: «Пусть всё будет не так. Пусть всё будет не так. Прошу тебя, пусть всё будет не так».

Глава 5. Торжество пересмешника

Прощальная вечеринка в честь культовой Ромуальды Суперстар, приманила рекордное число поклонников древнейшей дивы «Распутников». Толчок за толчком, с усилием продвигаясь к сцене сквозь плотно стоявшую толпу экстравагантно одетых гостей мероприятия, Ромуальда намеревалась добраться до нужного места, не привлекая лишних взглядов, совершенно забыв о том, как её нарядил и накрасил Альгрид. К сияющему золотым глиттером телу то и дело кто-то прикасался, а те из «распутников», кто оказались рядом, настойчиво пытались её обнять. Некоторые, не стесняясь, напрашивались на поцелуй в губы. Они кричали ей «Мы любим тебя!», «Ты лучшая!», «Наша богиня!», явно путая её с Ромуальдой Суперстар. Благодаря странному стечению обстоятельств, женщине, которую в обычной жизни не считали хоть сколько-нибудь привлекательной, удалось пережить минуту славы, принадлежавшую не ей, а тому, кто выгодно продавал её внешность и имя в месте, где у времени и условностей нет власти.

Ближе к середине нелёгкого пути она лицом к лицу столкнулась с тем самым рыжуном, из-за которого между Эллой и Альгридом точилась многолетняя холодная война. Он сразу понял, с кем именно из близнецов состоялась эта неловкая встреча. Резко опустив испуганный взгляд, рыжун по имени Альфред моментально растворился в людской толчее, словно делал это не в первый раз. Как и Ромуальда, Альфред помнил всё.

Казалось никогда, но всё же когда-то давно, Элла была неописуемой красавицей, очаровывающей каждого, кто представал перед ней, намеренно шёл ей навстречу или случайно оказывался на её пути. Личный успех, дарованный ей природой, юностью и дорогой косметикой, оказался не так дружественен и безобиден, как она полагала. Со временем, плотно припудренным было не только её лицо, но и мозги. Будучи абсолютно убеждённой в собственном превосходстве над Ромуальдой, которая только начинала формироваться, как женщина и уже могла составить здоровую конкуренцию старшей сестрёнке, Элла не брезговала низкопробными оборонительными выпадами в сторону младшенькой. Слово за словом, и при каждом разговоре зарождалась пара-тройка фраз, унижающих достоинство девушки, чья вина заключалась в том, что в недалёкой перспективе она могла бы иметь такой же личный успех, дарованный ей природой и юностью без дополнений, обозначенных дорогой косметикой. В день двадцатилетия близнецов, выпив лишнего, Элла дополнила свой прекрасный поздравительный тост едкой сентенцией, нацеленной на то, чтобы ранить Ромуальду, но её поздравительный монолог случайно ранил Альгрида.

«Ты несовершенна, но у тебя есть я, и мой пример позволит тебе стать роковой женщиной. Хотя заданная мною планка слишком высока, а ты прирождённая лентяйка, и вряд ли стоит ожидать чудес в твоём случае. Успех не терпит ничтожеств. Ничего личного. Я просто мотивирую тебя стать лучше».

Три месяца спустя, в день, когда двадцать девятый раз приветствовали её появление на свет, невольно опоздав на праздник, в тёмном углу у входа в любимый ресторан их семьи Элла случайно застукала уединившуюся парочку страстно целующихся и ласкающих друг друга молодых людей. Придя в себя после полуминутного оцепенения от нечаянного зрелища, она рассмотрела, что эти люди – Альфред и Ромуальда, но более пристальный взор в их сторону раскрыл ей куда более страшную истину. Альфреда соблазнил Альгрид, который в тот вечер впервые предстал перед матерью и сёстрами в образе женщины. Он исчез, когда спровоцированный его предательским поступком скандал доходил до пика, захватив с собой первую добытую им жертву. Тогда исполнилась тайная, постыдная, но при этом терпко-сладкая мечта Альфреда, о которой до встречи с Альгридом он боялся даже думать.

Альгрид поступил так, не думая, что тем самым он разрушил песочный замок, внутри которого его сестра уместила собственную жизнь. Элла по-настоящему любила своего рыжуна, и была готова простить ему измену, но Альфред отверг её, как только познал запретный чувственный опыт с Альгридом.

В поистине печальный вечер прощания «распутников» с Ромуальдой Суперстар, Альфред одним из первых увидел свою многолетнюю и давно безответную страсть. На сцене, перед возбуждёнными зрителями, предстала не та божественная дива, которую все знали. Разрушителем пёстрых ожиданий публики оказался гротескно накрашенный, страшноватый мужик, с которого сползало платье, расшитое дешёвыми серебристыми пайетками. Альгрид не надел свои любимые «сисюшечки» и его откровенное декольте обнажало измождённую грудную клетку выболевшего человека. Это было его твёрдое решение, принятое в окончательный момент. Отпустив Ромуальду, он быстро смыл старательно наложенный грим, после чего ужасно накрасился по велению сильнейшего иррационального импульса.

Лихо, и как всегда талантливо отыграв перед любимейшими «распутниками» признанные коронными номера – «Ревущая с двадцатых» и «Я покажу тебе канкан», неузнаваемая Ромуальда Суперстар замертво свалилась в центре сцены и после непродолжительного отдохновения, вместо неё к публике поднялся Альгрид. Закурив сигарету, он бесцеремонно выхватил микрофон у конферансье, желая сказать своё последнее слово дорогим его сердцу поклонникам, пришедшим с ним попрощаться. В первую очередь, он обратился к Альфреду, преданное присутствие которого он ощущал все прошедшие годы:

«Ну что, рыжун, испугался?! Не с таким уродом ты трахался 20 лет назад?! Жизнь, а вернее смерть, вносит свои коррективы, не спросив моего дозволения! Ты…никто из вас не застрахован от болячки, которая сильнее любой молитвы, обращённой к любому Богу. Бац, и твоя жизнь…или его…или её жизнь…или того хера паршивого, который живёт исключительно в долг, или той шлюшки, которая забыла каково оно – добиваться чего-либо не трахаясь, любая жизнь внезапно заканчивается.

Бац, и жизнь уже не заинтересована в человеке. Бац, и жизнь не заинтересована в тебе, человек. Бац, и ты, не успев умереть, начинаешь гнить и просто чудовищно, невыносимо, до темноты в глазах, вонять. Бац, и ты, как последний позорник, не в состоянии справиться с самим собой и взять хотя бы элементарные процессы собственного тела под личный контроль. Об этом едва ли кто-то говорит. До того момента, как болезнь превратила моё существование в лютую дичь, я не слышал ни слова, ни полслова, даже слабого намёка о том, что теперь садистски нагибает меня день за днём.

Завтра многие из вас проснутся с мыслью: «Хорошо бы нормально провести денёк. Чтобы на работе не трахали во все дыры. Чтобы потом дома не трахнутой осталась хотя бы одна дыра. Чтобы вечером в кайф посмотреть новый кинчик или пару-тройку серий нового сезона любимого сериала. Чтобы в конце нормального дня, перед сном, уже я потрахал или потрахала ту или того, кого хочу».

А я завтра, как и сегодня, как и каждый день своей новой бесславной эпохи, проснусь с мыслю: «Как бы нормально поссать, пожрать и посрать». В данном случае, на мои пожелания так же положен большой собачий хер. Меня, как человека, придавила огромная херюга, но я пытаюсь спастись, бросая последние силы в неравный бой с дерзким вызовом судьбы, брошенным мне прямо в рожу, которая, к слову, тоже изрядно подпортилась.

Уж не знаю, сколько мне ещё осталось, но я буду помнить о вас до конца, вспоминая о каждом вечере наших встреч с любовью и благодарностью. Вы не обязаны помнить меня дольше пары-тройки лет, но мне было бы приятно, если в вашей памяти для моего образа найдётся укромное местечко. Я люблю вас, мои сладкие! Не просрите лучшее, что есть сейчас при вас! Не просрите самих себя! Не просрите свою жизнь! Чао!»

Искренние и трогающие до глубины души слова Альгрида убили те скудные остатки оптимизма, которыми так дорожила его сестра. Ощущая, как неотвратимо гибнет её последняя надежда, под единодушные крики «Мы любим тебя, дива!», Ромуальда вырвалась из плотного оцепления «распутников», желая навсегда покинуть клуб. Испытывая злость к брату, не упустившему возможность испортить всё и сразу, она вновь обратилась за помощью свыше: «Пусть эта мука закончится!»

Глава 6. Жизнь собачья

Положение стало невыносимым. В какую бы из условных дверей к возможностям не стучалась обезумевшая от собственного свирепого отчаяния Ромуальда, все выходы были заперты, а по ту сторону царила глухая тишина. В возбуждённые, спутанные мысли как назло въелось ужасное слово-приговор «безысходность». Это слово, перечёркнутое жирной красной линией, обнадёживающе красовалось на всех табличках, намертво прибитых к каждой, хоть и воображаемой, двери к реально заветному шансу на спасение.

Гадкое ощущение, возникшее по итогу осмысления результата реализации собственной самости, в одночасье породило куда более гадкую зависть к брату, который в отличие от неё был действительно обречён, но за отведённый ему короткий срок жизни добился куда большего с куда меньшим набором позитивных вероятностей. Даже в самом кошмарном из многообразия жизненных этапов, прожитых им с полной самоотдачей, Альгрида по-прежнему продолжали ценить и дорожить его жизнью. Больной и некрасивый, грубый и откровенный до неприличия, нищий и мало на что годный, он слышал заветные слова «Мы тебя любим». С его уходом, образ Ромуальды Суперстар должен был неминуемо остаться в прошлом, как и любовь к ней – девушке, однажды вдохновившей будущую диву, и это оказалось самым страшным для Ромуальды, которая продолжала оставаться никем.

– Тебе полезно побыть сучкой, – в который раз за последний год, настаивала Лолита, чье тихое преследование Ромуальда заметила сразу же, как вышла из «Распутников», – хотя бы попробуй. Всё вокруг моментально заиграет другими красками.

– Нет смысла мелочиться. Если верить Саймону, я уже давным-давно целая сука.

Предвкушая интересную беседу, подружки сровнялись и дальше пошли уже вместе, держась за руки. Со знанием дела, Лолита продолжала нести возложенную на саму себя миссию просветительства:

– Моя хорошая, между определениями «сучка» и «сука» огромная и непреодолимая идейная пропасть.

– По твоей логике, чтобы из «суки» превратиться в «сучку» я должна преодолеть идейную пропасть, которая согласно парадигме твоего мироощущения изначально непреодолима.

– Ну, ты и сука!

– Само собой.

Ромуальда уловила тревожный сигнал своего подсознания, предупреждающий её о том, что из-за собственного характера она рискует разругаться с самым добрым и безобидным человеком в мире. Не в первый раз, постигая масштаб личных упущений, как человека, который делит мир с другими людьми, она по обыкновению продолжила упрямо и топорно не признавать худшие из ошибок, систематически допускаемых ею. Подсознательно желая извиниться, сознательно она настойчиво нагнетала критическое положение к максимально неприятному итогу для всех сторон.

К её счастью, Лолита никогда не стыдилась делать первый шаг:

– Киська, тебе нельзя так жить. Ты либо сдуреешь, либо сдохнешь.

– Тебе легко говорить, глядя на мою жизнь с высоты твоего розового облачка.

– Ну, если ты так считаешь, я не вправе возражать. Кто из нас не злится.

– Я злюсь вовсе не из-за того, что ты счастлива, Лолик! Твоя беззаботность вызывает у меня ослепительно белую зависть!

Признавая собственное бессилие перед необычайно дерьмистым характером подруги, Лолита остановила Ромуальду. Став перед ней, глядя глаза в глаза, она сказала ей то, чего никогда не хотела говорить:

– Каждый проклятый день моей благословенной жизни я проживаю с тревожным напрягом. Чувствую себя собакой Лайкой, которую швырнули в космос на верную смерть, так запросто поправ её право, хоть и на собачью, но всё-таки жизнь. Роковое стечение обстоятельств – большие суки приговорили маленькую сучку. Я тоже миролюбивый друг человека, сгорающий в противоестественной для меня среде. И всё чаще и чаще я испытываю чувство омерзительной жалости к себе. А всё потому, что я стала оглядываться назад и позволяю прошлому сжирать меня заживо. Сейчас, идя с тобой, я упиваюсь той, давней и навсегда ушедшей атмосферой. Тогда всё было другим – более приятным и правильным. Ароматы, ощущения, звуки…я помню их досконально! Они бесценны! Всего этого больше нет, как и людей, с которыми было по-настоящему хорошо. Остались только вы двое, но одна из вас сдохнет в любую минуту, а вторая – в любую минуту сойдёт с ума. Хорошенькое дело! Теперь мне снова придётся приспосабливаться к ужасным людям и их условиям. Теперь я сама себя хозяйка, и по-честному хозяйка из меня херовая. Для большинства я обыкновенная…хотя нет, для всех этих знатных обмудков я – необыкновенная шлюха. Такова жизнь, малышка. Для избранных, я – человек, и это важнее всего. Счастлива ли я? Нет! У меня хватает ума и смелости понять и принять то, чего я не могу изменить. Счастье не предусмотрено для таких отбросов, по мнению лицемерного общества, как я. Счастье в принципе – атрибут избалованности единичных засранцев. Я никогда не буду счастливой, но и ни за что не стану несчастной. Я другая и буду погружаться во все известные мне состояния, кроме этих двух. На крайний случай, я буду никакой. А сейчас мне просто хочется плакать, но я не буду!

Закончив мысль лаконичной и сказанной от души фразой: «Идите в жопу, твари эгоистичные!», Лолита в слезах убежала обратно к своим «распутникам».

До этого, почти тридцать лет назад, эгоистами их с братом назвал родной дедушка. Последние воспоминания, связанные с ним, сохранились в памяти Ромуальды во всех подробностях, включая чувства, проживаемые снова и снова, как только образ дедушки всплывал в её мыслях.

О смерти своего сына – отца Ромуальды и Альгрида, Отто-старший узнал в день прощания с Отто-младшим. Тогда, дядя Грегор попросил близнецов отправиться с ним по важному делу. Безвольным и встревоженным до онемения, им не оставалось ничего иного, кроме как согласиться. Они медленно ехали в старой и до неприличия дряхлой машине к дому, где с конца осени до начала весны жил их старик. Прибыв на место, дядя передумал посвящать племянников в детали важного дела, о котором они прежде договаривались. Нервно переминаясь с ноги на ногу, он выкурил сигарету, после чего, осторожно ступая, направился к дому, где не ждали его появления.

Оставаясь в машине, дети тихо и спокойно ждали того, что должно было произойти дальше. Через какое-то время дядя привёл под руку их дедушку и аккуратно посадил Отто-старшего в машину рядом с ними. Будучи в несвойственном для них состоянии, вызванным горем и смятением, Альгрид и Ромуальда сидели настолько смирно, что слепой старик даже не подозревал о присутствии в машине кого-то ещё.

Половину обратного пути, не выдавая себя, они наблюдали за дедушкой. Их поражало и даже немного обижало его спокойствие. Отто-старший сидел ровно и статично. Казалось, он даже не моргал.

Когда машина остановилась у входа в ритуальный зал, дети отважились поздороваться с дедушкой, напугав того и немного рассердив старика, который и без того раздражался по любому поводу. После сухого ответного приветствия, Альгрид спросил Отто-старшего:

– Дедушка, почему ты не плачешь? Тебе всё равно?

– Вы ничего не знаете о моей жизни и о цене каждой пролитой мною слезы. Эгоисты.

Это был их первый и последний серьезный разговор. В жизни Отто-старшего, как отшельника, не было места для тех, кто дорожил своим настоящим и продолжал надеяться на будущее. Много позже, они узнали скрытый от них чудовищный отрезок его жизни. Будучи причастным к массовым убийствам невинных людей, придя к раскаянию спустя годы снедающей боли и саморазрушения, Отто-старший дал зарок, что будет оплакивать каждого, кого он обрёк на мучительную смерть, и не проронит ни единой слезы по тем, кого он поистине любит. Тогда же он дал ещё один зарок, который так и не смог сдержать, поскольку Отто-старший посягнул на то, что было выше и сильнее его предубеждений. Он зарекался, что не будет любить своих детей, дабы не накладывать на их невинные головы проклятие его прежних злодеяний, но он продолжал любить их, хоть и не показывал этого, отталкивая от себя тех, в ком очень сильно нуждался.

Отойдя от реальности в далёкое прошлое, в настоящем, двигаясь по наитию, Ромуальда преодолела длинный путь к своему дому пешком. В одном из соседних кварталов, она стала невольной свидетельницей ужасной картины. Рядом с ней, из проезжающей машины выпала большая и очень худая собака с картонной коробкой на голове. Как только живой груз, который не могла вынести чужая совесть, был успешно сброшен, машина набрала полный ход и скрылась за первым поворотом. Проходящие мимо люди, все как один, говорили: «Это собака Шувалова». Избавившись от коробки, испуганная лабрадориха стала лихорадочно бегать по дороге в поисках хозяина.

Внимательно прислушиваясь к людям, которые останавливались, чтобы обсудить новое происшествие, Ромуальда узнала историю преданного существа. Эта собака была куплена неким Шуваловым, увлекающимся охотой. Сие обретение стало для Шувалова большим разочарованием, ибо лабрадориха не обладала тем характером, которым так славятся представители её породы. В наказание за причинённое огорчение, лабрадориха подвергалась истязаниям и регулярному голоду. Очевидно, найдя ей замену, Шувалов решил избавиться от прежней собаки максимально гуманным, в его понимании, образом.

Встречу с отверженным существом Ромуальда расценила, как знак свыше. Она подождала, пока лабрадориха хоть немного успокоится, а затем, вспомнив переданные отцом бесценные навыки обращения с животными, начала осторожно налаживать с ней контакт. Когда собака доверилась ей, Ромуальда повела Одри – так она её назвала, к себе домой.

Рассмотрев лабрадориху вблизи, Ромуальда не сомневалась, что собака уже старая, но при достойном уходе это могло бы быть не страшное и отверженное, а самое прекрасное существо в мире. У неё были красивые, добрые глаза и волнистая шерсть цвета молочного шоколада. Прекрасное существо было погублено только лишь потому, что оно было собой, тем самым не оправдывая чужие ожидания.

– Это что ещё за страшилище?! – закричал Саймон.

Как всегда, он подло подкрался сзади и появился в самый неподходящий момент. Услышав его крик, Одри испугалась и скорчилась, очевидно, ожидая удар.

– Моя собака Одри, – спокойно ответила Ромуальда.

Нежно поглаживая тощую спину своей питомицы, она пыталась успокоить лабрадориху, но её позитивный опыт обращения с животными сильно уступал негативному опыту собаки, с которой до этого по-своему обращались другие люди.

Саймон впал в ярость.

– В моём доме?! Это чудовище?! Ты шутишь?!

– В моём доме. Если здесь нет места для чудовищ, тогда собирай чемодан и проваливай.

Побаиваясь радикального настроения Ромуальды, Саймон демонстративно ушёл из дома, но не навсегда. Его ждали друзья, с которыми он мог посоветоваться о способах мести жене. Сладкой мести за проявленное неуважение.

Глава 7. Запах распущенности

Ромуальда нашла себя в редакции городской газеты «Улицы Старого Света», являющейся весьма странным местом, где нормальная жизнь работавших там людей прогибалась под давлением давно отживших своё условий по 8 часов 45 минут пять дней в неделю. Там, она добросовестно абстрагировалась от окружающей её неутешительной действительности, погружаясь в столь же неутешительную рабочую атмосферу. Дел в редакции было до неприличия мало, а новые требования начальства образовывались ежедневно.

Однажды зимой, выпускница гуманитарного института – филиала столичного университета совершенствования человека нового поколения или коротко ССИ УСЧНП «SFERA», юная и неопытная в сфере общения с людьми старой формации, Ромуальда откликнулась на заманчивое объявление «Мы ищем сотрудника. Требования: грамотная устная и письменная речь, умение работать с компьютером». Охваченная радостной надеждой, она упорно двигалась навстречу выгодному шансу на самореализацию.

В день, когда город парализовал гололёд, она брала осадой большое серое здание, где находилось рабочее место, которое она намеревалась закрепить за собой. Открывая одну дверь за другой, каждый раз попадая не туда, куда ей было нужно, скользя, падая и снова поднимаясь, Ромуальда не отступала от заявленной цели. В конце концов, заветная дверь была найдена.

Газета «Улицы Старого Света» официально брала прогрессивный курс подачи информации, но каково же было удивление, когда юная и перспективная личность столкнулась со старорежимной организацией работы редакции. Её встретили хмурые лица таких же молодых девушек, походивших на немых невольниц женщины, которая сурово надзирала над их деятельностью и внешне выглядела ещё хуже.

Взяв на себя ответственность за подготовительный процесс перед собеседованием с главным редактором, псевдо-главный человек в редакции Варвара Мефодиевна Нейбатинская первым делом подвела Ромуальду к стене, где висела обычная распечатка на листе А4 с памяткой, в которой указывались стандарты внешнего вида и кодекс поведения кадрового состава газеты. Несколько пунктов справедливо вызывали вопросы: 1. Запрещено пользоваться декоративной косметикой и парфюмерией. 2. Запрещено носить брюки, юбки выше колен, майки и одежду с принтом. На просьбу пояснить суть требований Нейбатинская отреагировала остро. Её ответ был безапелляционным: «Это установленный порядок, в который никто не будет вмешиваться».

Случайно окинув взглядом рабочий стол Варвары Мефодиевны и заметив там, у монитора, рамку с чёрно-белой фотографией юродивой старицы, образу которой благоговели некоторые консервативные представители религии, девушка догадалась насколько специфическими могли быть ответы на тревожные вопросы. Тогда, всё увиденное не воспринималось ею как реальная проблема.

Игнорируя самые скверные прогнозы собственного бессознательного, Ромуальда решила принять на себя очевидные тяготы сотрудничества с человеком, напитывающимся вдохновением от образа юродивой. Она с лёгкостью прошла испытательные тесты, подготовила три статьи, соблюдая предписанные стандарты, и была высоко оценена главным редактором газеты, что явно огорчило Варвару Мефодиевну. К чести Нейбатинской – она всегда была искренней и демонстрировала собственное презрение чистой подачей, без этических правок, но как неистово религиозный человек она не выражала этого открытым текстом. Не раз, Ромуальда хотела жёстко ответить на унижение и бесчеловечное отношение к ней со стороны Нейбатинской, но она не могла зацепиться ни за одно слово, которое давало бы ей шанс начать войну.

С фатальным для себя настроем она вошла в новое десятилетие, заживо похоронившее милую Ромуальду, не дав ей раскрыться в образе полноценной, прекрасной женщины. По собственной доброй воле, она не совершила одно из главнейших трансформационных действий, без чего жизнь человеческая, лишённая закономерного развития, застывала в недозрелом, несформированном, не утверждённом состоянии. Вокруг неё сменялись лица юных девушек, чьи индивидуальности подвергались грубой шлифовке со стороны Нейбатинской, но все они предпочитали не терпеть без цели и смысла, а искать новые возможности. Другие люди, даже те, кто были много младше Ромуальды, имели смелость действовать вопреки авторитету, не подтверждённому реальными достижениями. Они осознавали, что над ними довлеет закостенелый груз нежизнеспособных табу и клише, который они не были обязаны нести на своих плечах. Промежуточные сотрудники покидали пространство «Улиц Старого Света» с ровной спиной и расправленными плечами. Ромуальда оставалась на своём месте, пустив глубокие корни в болотистую почву чужих предрассудков, задыхаясь, обрастая тиной, и нисколько не сопротивляясь силе, выступающей против неё в роди реального зла.

Позволяя растаптывать нежные ростки собственной привлекательности и первоцветы юности во имя тусклой памятки, придуманной Варварой Мефодиевной, Ромуальда допустила гибель самой себя, как женщины. Страшнее этого была её же реакция на положение, в котором она оказалась – Ромуальда не жалела о безвозвратной потере той, кем она могла бы быть, но не стала. Это была жертва, оценённая минимальной ставкой с нестабильными авансами и смехотворной надбавкой за самоотдачу. Со временем Нейбатинская растерзала подающую большие надежды журналистку, которая в перспективе была бы признана мастером своего дела, указывая конкурентке уготованное той место аутсайдера. Без малейшего сопротивления, Ромуальда позволила старшей коллеге безраздельно властвовать над всей порученной ей деятельностью. Это привело к тому, что реализация любой её идеи, имеющей ценность и неплохую отдачу в будущем, была заведомо обречёна.

Ромуальда не соображала здраво. Когда-то, очень важный человек не принял и тем самым не подтвердил её ценность. Встав на след авторитетного мнения, она так же не приняла и не подтвердила собственную ценность. Не сходя с этого следа, Ромуальда продолжила свою жизнь и каждый встречный, случайно проходящий мимо, подтверждал её никчёмность.

Одного из череды случайных людей она намеренно остановила, чтобы тот остался рядом с ней навсегда. Возложенную на него миссию подтверждать никчёмность Ромуальды данный персонаж поднял на качественно новый уровень, с упоением отыгрывая свою главную роль во второстепенной жизни собственной жертвы.

Это был Саймон, по роковому стечению обстоятельств забежавший в святая святых «Улиц Старого Света» – кабинет, где освещались еженедельные новости и писались развлекательные статьи, и куда был закрыт вход для обывателя. Тогда он суетно искал свою мамочку, но случайно нашёл будущую жену. К несчастью для Ромуальды его мамочкой, а точнее опекуном, оказалась Варвара Мефодиевна. Родная мать Сёмы умерла от тяжёлой руки его отчима, когда мальчику было 4 года. Сёму ждала та же участь, поскольку отчим, как тогда водилось, не понёс справедливого наказания, но в решающий момент беззащитный малыш был спасён. Единственная подруга Иды Эйсмонт – незамужняя и бездетная Нейбатинская приняла под своим кровом её сына, отдавая дань былой дружбе и собственному нереализованному материнству.

В противовес благостной чистоте и непогрешимости Варвары Мефодиевны, от её воспитанника разило порочными вибрациями. Юный стервец был необычайно харизматичен и остр на язык. Однако, при полной развязности в плане словесных выражений, в каждом его движении улавливалась скованность, которую он стремился побороть, но то ли в силу возраста, то ли в связи с таинственными обстоятельствами, он оказался неготовым для сопротивления чему-то неведомому и пугающему – тому, что ломало его изнутри.

Как того хотело её мятежное нутро, Ромуальда связалась с незрелым парнем, наивно полагая, что в будущем её избранник станет именно тем мужчиной, в котором она отчаянно нуждалась. Он был на четыре года младше её, и это сыграло определяющую роль в их союзе.

Разнообразные ожидания Ромуальды, из которых она остервенело раскладывала придуманный ею психологический пасьянс, расклад за раскладом формировали личность Саймона. Переманив любимого под свой кров, она разыграла последний из имеющихся при ней козырей перед ненавистной Нейбатинской – мироносицей, которая не допускала поражений. Потеряв любимого мальчика, Варвара Мефодиевна убрала вражеский лик Ромуальды с глаз долой – в рекламный отдел. Возможно, благодаря этому решению Ромуальда смогла проработать в редакции последующие десять лет.

Ожидания Ромуальды переродились в тотальную неудовлетворённость. Противоречивая фигура Саймона уже давно перестала играть возложенную на неё сакральную роль. Взбалмошный и жестокосердный муж перестал быть ей интересен – он более не мог удовлетворять потребности женщины, в союз с которой он вступал, на словах обязуясь нести ответственность, в том числе, за её жизнь. Чем старше становилась Ромуальда, тем более изощрёнными были её внутренние запросы.

С годами, Саймон понял, что Ромуальда выстраивает отношения, как с ним, так и с другими, вкладывая в основу взаимодействия деструктив, которым наградил её тот, кто однозначно нанёс ей серьёзную психологическую травму. Осознавая проблему, он не желал ничего менять, поскольку и сам располагал непроработанным деструктивом, и его негативный опыт был куда более опасным.

Ромуальда стоически вынесла добровольно возложенное на себя испытание терпением длиною в маленькую жизнь. Этим она ничего не обрела, а вот потеряла почти всё, что имела. В отношениях с Саймоном она перестала чувствовать себя жертвой, что полностью нивелировало смысл её многолетней борьбы. Застойная атмосфера редакции «Улиц Старого Света» так же перестала подкидывать ей азарт к сопротивлению диктату Нейбатинской. Все мысли Ромуальды были обращены к безнадёжному положению Альгрида, а её вниманием овладела непрекращающаяся ни на минуту, крайне подозрительная боль, засевшая в корне языка.

«Очевидно, я много и часто болтаю лишнего», – подумала она.

Подловив удачный момент, когда Ромуальда отвлеклась от работы, отслеживая собственное глотание и анализируя нарастающую боль, к ней тихонько подкралась Нейбатинская. С присущим ей скрипучим голосом, старшая коллега разразилась новой претензией:

– Вы пришли на работу, нарушив правила.

– Не думаю.

– Вы душились парфюмом!

– Нет, – спокойно и честно ответила Ромуальда.

– От Вас пахнет!

– Это всего лишь крем для рук.

– В этом месте не должно быть никаких запахов! Если каждый из нас начнёт вонять…

За эти слова Ромуальда наконец-то смогла зацепиться и начать войну:

– Если так, тогда начните регулярно мыться и ежедневно менять нижнее бельё. Десять лет тут воняет только от Вас. Вот она – настоящая распущенность, а не духи и помадки.

Эти страшные слова были куда более страшной правдой. За неудобную правду принято жестоко платить. Ромуальда заплатила увольнением, но для неё это была адекватная цена за полученное удовольствие и первый шаг к освобождению.

Глава 8. Судьбой начертанная сучья жизнь

Отрезвляющая возбуждённость, родившаяся в момент её внезапного бунта, покидала Ромуальду столь же стремительно, как живительная вода, которую невозможно удержать в своих ладонях. На короткий миг, ощутив себя полноправной хозяйкой собственной жизни, она смогла в полной мере испытать то прекрасное, непознанное или давно позабытое – необъяснимое чувство, с которым было страшно расставаться.

Неотвратимость конечности заслуженной радости подтвердилась и на этот раз. Повторился очередной цикл, когда Ромуальда имела решимость взмыть над болотом, безликой частью которого стала она сама, получив необходимый импульс для реализации важнейшего намерения. Она взмыла и…плюхнулась обратно в пузырящуюся зловонную трясину. Там, высоко – на пике свободы, в бескрайнем пространстве, где нужно было учиться планировать и ловить нужный поток ветра, ей было слишком некомфортно. Не признавая собственной трусости, она сделала всё, чтобы в этой жалкой и безнадёжной трусости утвердиться.

Стоило ей только поддаться отъявленно лживым представлениям о себе, своём настоящем и будущем, как в одночасье вокруг неё стали проявляться грязными пятнами, медленно сливающимися в единое целое, очертания замкнутого круга, в который она вернулась смелой и уверенной походкой триумфатора. Она опять победила собственные перспективы.

Поздним вечером, блуждая по узким переулкам вместе со своей собакой, Ромуальда брезгливо оглядывалась по сторонам с мыслью, что этот серый и убогий маршрут они с Одри будут проходить снова и снова. Битой жизнью и прежним хозяином собаке даже такой сценарий дальнейшего существования был в большую радость.

По всем признакам, что подмечала Ромуальда, психика отверженного животного была сломлена. Последствия жестокой дрессировки Шувалова приняли непоправимый характер. В лице новой хозяйки Одри видела свою спасительницу и из-за этого собака не давала покоя такой же сломленной женщине. Для исцеления столь глубокой раны, нанесённой преданному созданию, требовалось то, чем человек не мог пожертвовать ради «друга человека».

Ромуальда не была честна даже с собакой. Не признавая недобрый исход совершённого ею милосердного поступка, ей приходилось усиленно подавлять мысли, в которых было искреннее сожаление о том, что она приручила Одри. Любовь живого существа, которое полностью зависело от неё, оказалась слишком утомительной. Ромуальду тяготила привязанность собаки, ведь любая привязанность не может быть односторонней, как бы кто ни обманывался. Ей становилось не по себе от одной только мысли, что в её отсутствие Саймон может причинить собаке вред. Её напрягало постыдное осознание, что собака ей не нужна.

Символично, именно в момент честного разговора с самой собой, она наткнулась на корявую надпись, уродующую фасад старинного дома – «Ты сдохнешь, тварь, и никто не будет по тебе плакать». Ей сразу же вспомнились слова отца, которые она однажды подслушала. «Живи так, чтобы с твоей смертью могли примириться те, кто любят тебя», – говорил он дяде Грегору, в надежде дать достойное напутствие. Дядя Грегор так боялся не успеть попрощаться с умирающим братом, что умудрился успеть попрощаться с тем добрый десяток раз, поскольку состояние Отто кардинально менялось от раза к разу. На следующий день после этого разговора Отто умер и Ромуальда с Альгридом, его любимые дети, только догадывались, как именно это случилось. Их версии разнились, но не противоречили друг другу.

Пытаясь развеять болезненный отпечаток минувших событий, Ромуальда крепко зажмурила глаза, но как только её веки сомкнулись, сознание провернуло с ней один из самых грязных и бесчестных трюков. В спасительной темноте возникла вспышка, открывшая перед внутренним взором ещё одну картину, воспроизведение которой до этого момента её подсознание упорно блокировало.

Она вернулась на 25 лет назад в ту самую комнату, где отец оставил свою таинственную надпись. Он был там – тихонько лежал на левом боку, мечтая о том, чтобы повернуться на правый бок, что было уже невозможным. Словно наяву, Ромуальда слышала тот страшный запах распада, предвещающий плохие последствия. Ужас от этого запаха преследовал её долгие годы. Тогда, войдя в комнату, она не подала виду, что ей тошно и страшно. Отец ждал её, чтобы успеть сказать ей о том, что было для него важным:

«Присядь рядом и просто послушай. Мне нужно серьезно с тобой поговорить. Это совсем невовремя, я знаю. В нашем случае время не ждёт. Побудь немного взрослой и постарайся понять всё из того, что будет мною сказано.

Я прожил короткую, но хорошую жизнь. У меня было большее из того, чего я желал. Тосковать об утраченном или несбывшемся мне не приходилось. Жалею лишь о том, что не смогу защищать и оберегать тебя. У Эллы останется папа – пусть непутёвый, но она будет знать, что он жив и ей будет легче при одной мысли об этом. Такие вещи вселяют необъяснимую надежду и чувство безопасности. Тебе самой придётся оберегать себя. Может, это и к лучшему. Нет ничего хуже, чем быть кому-то обязанным.

Не позволяй обижать тебя. Борись за себя и защищайся изо всех сил. Оберегай своё личное пространство так, как оберегал бы его я. Этот мир очень жесток потому, что в нём нашлось место для людей. Мы жестоки к другим. Мы жестоки к самим себе. Будь для себя другом.

Прости меня. Моя беспечность стоила мне жизни, а вам с Альгридом – жизненной опоры. Но таких, как мы, много. Такие, как я, умирают. Такие, как вы, продолжают жизнь, формируя жизненную опору самостоятельно. Просто так бывает».

Время и события показали, что напутственные слова отца Ромуальда восприняла буквально. С момента его смерти она стала чувствовать уязвимость, о которой прежде ничего не знала. Её психику терзали смешанные, противоречащие друг другу чувства. Тревожные мысли с оттенком паранойи, одна за другой, заводили её в смысловой тупик. Взаимоотношения с людьми она выстраивала таким образом, чтобы ей приходилось защищаться изо всех сил, как завещал отец. Каждый человек олицетворял потенциальную угрозу, но самым изощренным агрессором по отношению к ней выступала она сама. Со временем, воображаемая угроза стала вполне реальной, а уязвимость Ромуальды из психологической плоскости перешла на физический уровень. Однажды, наречённая прозвищем «сучище», она стала жить поистине сучьей жизнью.

Её могла понять только Одри, и, возможно по этой причине, Ромуальда желала избавиться от собаки, которая из-за присущей ей животной эмпатии зашла слишком далеко.

Глава 9. Кровавая метка

Та самая пятница, которую нервно ждали Ромуальда и Альгрид, наступила незаметно, как любой другой роковой день. Ожидание было мучительно долгим, застывшим в худшем времени, а переживания с каждым часом становились всё более опустошающими. Зависнув в неизвестности, они оба едва не упустили из виду жизненно важную дату. Для Ромуальды в этот день решалось, каким будет её будущее, для Альгрида – будет ли у него будущее.

«Плоскоклеточная карцинома правой миндалины. Простым языком – рак. Третья стадия. На данный момент опухоль в состоянии распада, из-за этого ему больно глотать, и появились характерные зловония».

Воспоминание о том чудовищном дне, с которого всё началось, преследовало её долгие месяцы, не давая ей спокойно думать, сытно есть и полноценно спать. Травмирующая сердце вспышка возникала, как скелет, выскакивающий из шкатулки, которую Ромуальда когда-то украла у кузины Эльзы. Как только выпадал редкий и драгоценный шанс отрешиться от нагрузки повседневной суеты, расслабиться, закрыть глаза, дав им и самой себе отдых – этот проклятый первый раз в кабинете онколога выхватывал её из реальности, заставляя переживать мучительные минуты из прошлого снова и снова.

«С этим ещё можно бороться?»

Тогда, она задала этот страшный вопрос, переживая за брата. К несчастью или всё же к недооценённому счастью, Ромуальда не подозревала, что считанные месяцы отделяют её от момента, когда этот же вопрос ей нужно будет задавать, переживая за саму себя.

«Комиссия определит порядок лечения, но первым делом разберитесь с распадом. Сейчас у него там всё поражено и бактериальными, и грибковыми инфекциями. Вам, как человеку, которому и так нелегко, конечно, лучше об этом не знать, но для дела знать об этом важно и нужно. В таком состоянии никто не возьмётся его лечить. Лекарства, что мы сейчас выпишем, ему помогут. Запах пройдёт через пару дней. Не бойтесь. Настраивайтесь на долгий и трудный период лечения. Начинайте подготовку уже сегодня. И позвольте дать Вам совет. Внизу, рядом с регистратурой, есть информационный стенд с контактным номером телефона психолога. Не отвергайте профессиональную помощь».

Невыносимый аммиачный запах, которым разило на пару метров в радиусе вокруг Альгрида, и в самом деле исчез после курса антибиотиков. Отверженные Нойманны прилежно готовились к главному бою за жизнь, которую оба высоко ценили и бесстрашно перешли на новый виток их мятежного существования, где от них одновременно зависело и всё, и ничего. Общее горе так сплотило близнецов, что они, будучи занятыми бесконечным утешением друг друга, даже не замечали оказанной им реальной помощи со стороны другого человека. Лолита строго следила за тем, чтобы Альгрид вовремя принимал лекарства, и, выслушивая капризные тирады человека, привыкшего спать до полудня, водила любимого друга на подготовительные обследования в клинику, где её оскорбляли и поднимали на смех люди, которые документально были признаны больными.

Три курса химиотерапии дались Альгриду гораздо легче, чем ожидалось. Не покидая дома и к своему счастью не познав тягот лечения в отделении онкодиспансера, он принимал таблетки, убивающие его внутреннего врага, и продолжал жить так, словно он уже победитель. Вопреки прогнозам тех, кто догадывались о ситуации, которую не принято было обсуждать, хоть и изредка, но Ромуальда Суперстар блистала на сцене «Распутников». Все страшные предположения о болезни, забравшей больше человеческих жизней, чем самые страшные войны, ровно, как и десятки историй о личном опыте тех, кто столкнулись с раком раньше, чем он, казались ему преувеличивающими ужас страшилками. Иногда, Альгрид говорил, что у него не рак, безоговорочно в это веря. Его вера всегда была заразительной и Ромуальда вместе с ним попадалась на крючок многообещающих заблуждений. Это были кратковременные моменты помутнения его рассудка, который, казалось, был у них с сестрой один на двоих. Регулярно появляющийся характерный запах оказывал на них отрезвляющее воздействие от беспечных, но спасительных иллюзий. Для этого запаха невозможно было найти ни одного обнадёживающего объяснения.

Первые результаты лечения вселяли веру в будущее, которое могло быть. Позитивная динамика открывала новые возможности. К борьбе с раком должна была подключиться «тяжёлая артиллерия» – лучевая терапия.

Перспектива затеряться в больничных стенах на три недели казалась Альгриду чудовищной. С другой стороны, новый поворот давал ему право вполне обоснованно полагать, что до победного конца осталось совершить два, от силы три, волевых рывка, ведь половина трудного пути уже была им пройдена.

По иронии судьбы, госпитализацию назначили на единственный день недели, когда он мог чувствовать себя счастливым человеком. Особое отношение к пятнице сформировалось и утвердилось в зыбком и нестабильном периоде расцвета его взрослой жизни. Пятница всегда оправдывала лучшие из ожиданий. Решающая пятница, когда он был вынужден отдаться на волю случая, пробуждала в Альгриде куда больше ожиданий и куда меньше веры. В последние дни с ним стало происходить что-то странное, чего он не мог объяснить другим, поскольку не мог понять этого сам. Чувствуя себя по-новому, Альгрид иначе посмотрел на свою личность, болезнь и на то, ради чего, как ему казалось, он жил. В момент, когда сбилась его идеальная самонастройка и режим «преждевременного победителя» выключился, рядом с ним никого не было. Альгрид трезво оценил свои шансы, но предпочёл не сходить с дистанции, преодолев которую, возможно, он не станет победителем. Более не располагая необходимой силой и желанием держать сопротивление, он принял как должное проклятую такими же мучениками глухую тоску, которая всегда была рядом.

Глухая тоска охватывала Ромуальду при виде умирающих посёлков, в которых доживали свой скромный век бедные люди. Неприглядная картина, длинным до бесконечности и гротескным до неприличия полотном, простиралась от крайних районов Старого Света до Околицы – административного центра Южного Округа. Седьмой по счёту раз они с Альгридом двигались в этом мрачном направлении. Им приходилось преодолевать нелёгкий путь к онкологическому диспансеру, укачиваясь до тошноты и замерзая до костей в старом, грязном, холодном, ненавистном для них автобусе, названном ими «раковой колесницей». Этот чудовищно ранний рейс на рассвете собирал десятки людей, опустошённых горестями и ежедневными проблемами, требующими немедленного решения. У каждого при себе была пара-тройка пёстрых сумок. Половина из них, впервые или в очередной раз, держали свой путь всё в тот же онкодиспансер. «Раковая колесница» останавливалась в каждом городишке, посёлочке и даже в самой мрачной деревушке. Одна из остановок символично находилась у входа на кладбище.

«Это ужасно, но нас не касается», – уверенно декларировала Ромуальда, пытаясь блокировать любую мысль, порождённую чувством страха. В день, когда они узнали диагноз, в одном богом забытом сквере неподалёку онкодиспансера Ромуальда впервые за долгие годы осознанно посмотрела на небо. Взгляд её устремился к пышной кроне самого большого, и, наверное, очень старого дерева. Женщина, как и её жизнь, застыла на месте, с упоением созерцая за тем, что ещё вчера не имело для неё значения. «Он больше не увидит жёлтых листьев», – внезапно подумала она. Беспощадная мысль жестко выдернула её из приятного медитативного транса и вернула обратно к жизни, в которой из приятного остались только выдуманные воспоминания. С того дня она ни разу не думала о том, что Альгрид совсем скоро может умереть, и предпочитала не поднимать голову вверх. Ей удалось сохранить взращенную братом крепкую и непреклонную веру в то, что он будет спасён.

Знаковая пятница была насыщена дурными предзнаменованиями. Ещё ночью начался непрерывный проливной дождь. Подозрительное действо в начале февраля наталкивало Лолиту на тревожные мысли, о которых она не могла молчать. Её страхи были достаточно убедительными. Казалось, стихия намеревалась что-то или кого-то смыть с лица земли. С трудом успокоив подругу, Нойманны решительно пошли встречать «раковую колесницу».

Когда они проезжали череду захолустных поселений, поражённых тотальным упадком, Ромуальда услышала тот самый – до боли знакомый аммиачный запах. Монотонный стук дождя, адский холод, грустные лица больных людей, остановка у кладбища и любимый брат, который так не вовремя начал вонять, всё это в одночасье стало живым кошмаром, но вера в благоприятный исход обладала равноценной силой воздействия, позволяя ей сохранять странный, но эффективный внутренний баланс.

Прервав непривычное для него долгое молчание, Альгрид резко вскрикнул и немного наклонился вперёд. Не успев понять, что происходит, он выплюнул на свою ладонь кровянистый сгусток чёрного цвета. Бросив вопросительный взгляд на сестру в надежде найти утешение, он встретил такой же вопросительный взгляд и ещё сильнее испугался, когда увидел гримасу ужаса Ромуальды.

«Что ты творишь?!», – закричала она, – «Что ты творишь, ненормальный?!».

Первое кровотечение застигло их врасплох. Они даже представить не могли, что это в принципе может случиться. Крови было немного, но в панике Альгрид успел испачкать себя, сестру, свои вещи и сидения автобуса. Посмотрев вниз, Ромуальда оцепенела. Под их ногами образовался маленький ручеёк из дождевой воды, обретающей рядом с ними жуткий багровый оттенок. С каждой минутой Альгриду становилось всё хуже и хуже. Сильнее физического кризиса его подтачивал страх. Ромуальда, снова и снова, повторяла: «Давай остановимся и выйдем отсюда. На воздухе станет легче. Должно стать легче. Должно», и каждый раз получала его молчаливый отказ. Альгрид стоял на своём. Он знал, что доедет до онкодиспансера и надеялся, что там его спасут.

В онкодиспансере ему вынесли смертный приговор. Придерживаясь принципа гуманности, честный и страшный ответ на главный вопрос доктор огласил Ромуальде с глазу на глаз:

«О госпитализации не может быть и речи. У него огромная язва рядом с язычной артерией. Лучевая терапия спровоцирует обширное кровотечение с летальным исходом. Проконсультируйтесь с химиотерапевтом, но я уверяю вас, вы получите такой же ответ. Ваш брат проживёт дольше, если его не трогать. Увы, это не последний раз. Скорее всего, во время очередного кровотечения он умрёт. И всё же, не торопитесь его хоронить. Нормальное состояние можно будет поддерживать какое-то время. Обращайтесь к семейному доктору».

У них были семейные тайны и семейные распри, но не было семейного доктора.

Обратная поездка на «раковой колеснице» казалась вечной. Вместо триумфа они везли поражение. Ромуальда боялась, что у Альгрида снова откроется кровотечение, и страшнее всего было то, по каким местам пролегала их дорога к дому. Сжимаясь от холода и пережитого стресса, она держала наготове уже заплёванный кровью целлофановый пакет и с опаской смотрела в окно. Там мелькали леса, поля, заброшенные жилища, то самое кладбище и серые полуразрушенные городишки. Она представляла, как самое страшное может произойти в одном из этих мест.

Погрязнув в драматической суете происходящего, она забыла о том, что в этот день у неё была запись на скрининг в том же онкодиспансере. Вспомнив о своей упущенной возможности, Ромуальда решительно отказалась от перспективы проходить тот же мучительный путь, который протоптали её отец и брат.

– Это всё тот…третий, которого я поглотил в утробе, – заговорил Альгрид, – в моём теле не только его зубы, но и его озлобленная душа. Он мстит мне за то, что я живу, а он не жил и дня. За то, что я стёр даже память о нём. Я хищник.

– Не говори чепухи! И без того тошно.

– Это вовсе не чепуха! То, что сейчас со мной происходит…оно живое, с разумом! Оно тактично меня изводит! Этот третий – та ещё паскуда!

– Мы все паскуды. За паскудство мы и платим такую цену.

Думая о паскудстве, Ромуальда возвращалась домой. Она знала, что её встретит восторженная Одри. Ей не хотелось отвечать любовью, которой не было на любовь, которой было в избытке. В свой ад она втянула существо, для которого там не было места. «Я спасу её от меня же», – решила она, подходя к входной двери своей квартиры. Но Одри исчезла. Собаки не было слышно. Собакой даже не пахло.

Предвосхищая закономерный вопрос, Саймон сказал:

– Собаки нет.

– Её нет в нашем доме или нет совсем?

– Скажем так, она стала ещё одной чистой капелькой вечной радуги.

– Ладно, – спокойно ответила Ромуальда, тем самым, уничтожив дерзкие ожидания своего мужа.

Месть Саймона обернулась против него же. Он полагал, что потеря собаки уничтожит Ромуальду, но его подлый поступок даровал ей облегчение, а ему – нанёс вечный и ужасный отпечаток на совести.

«Да, я паскуда, и я готова за это заплатить», – признала Ромуальда, погружаясь в тёмную глубину своих мыслей. Некрасивая правда была направлена в неведомые сферы – туда, где мог быть услышанным любой человек, даже если он самый ужасный представитель человечества.

Глава 10. Прощальная матерщина

Два с половиной месяца потребовались Ромуальде для многократных и безуспешных попыток принять факт близкого присутствия смерти. Точка зрения сухого прагматика наделяла её зрелым пониманием, что к трагическому и травмирующему психику развитию событий нужно подходить с особым терпением, формирующим специфическую привычку, то есть ей требовалось привыкнуть к тотальному негативу и заранее свыкнуться с будущей утратой. Пока нужный навык не был наработан, она избегала встреч с Альгридом, не отвечала на его звонки, игнорировала однотипные жалобные сообщения Лолиты и не открывала дверь, когда та приходила к ней домой.

Её персональный режим эскапизма мгновенно отключился, как только она прочла последнее сообщение. Подробно описывая их с Альгридом положение, Лолик вложила всю горечь накопившегося за эти месяцы отчаяния, с которым её оставили наедине:

«Он добивает себя и меня! Делает то, что нельзя, а потом начинает вонять, жаловаться на боль и не спать ночами! Я опять пичкаю его тонной таблеток и как только ситуация исправляется, он начинает всё заново!

Ему страшно. Мы кое-как управляемся с тем, что приносит ему телесные муки. В каждом его дурацком поступке из него вместе с истерикой выходит то, что мучает его ум. Но мне не легче оттого, что всему этому ужасу находится адекватное объяснение. Как он не понимает, что мне тоже больно?! Возможно, мне гораздо больнее, чем ему! Когда он плачет, я хочу убить себя!

Каждый раз, входя в дом, я смотрю на его туфли. Он всегда ставит их ровненько и они так прекрасно смотрятся на своём местечке. Мне невыносимо от одной только мысли, что настанет время, когда я больше не смогу увидеть эти туфельки. Мне не жить без него. Я пропаду».

Откладывать неизбежное можно сколько угодно, но это не избавит от самой неизбежности. Оставаться в стороне, потворствуя мелочному желанию оградить себя от плохих чувств, не имело смысла с самого начала.

Ромуальда чувствовала всё, ведь между ней и Альгридом была мистическая связь, о которой в общих чертах знают едва ли не все, но истинно знают только близнецы. Тем не менее, она активно пыталась разрушить эту связь. Ей казалось, что брат вредит ей, словно паразит, но она не понимала, как он это делает. Ей хотелось решительно покончить с тем, что связывало их сильнее, чем должно. С её позволения, процесс сепарации самопроизвольно развивался в её сознании, но требуемый результат был недостижим. Для этого мало было одного ума. Без дозволения сердца невозможно влиять на то, что родилось вместе с человеком и для чего-то осталось при нём.

Направляясь к брату, Ромуальда рассчитывала увидеть его таким, каким он запомнился ей с момента их последней встречи. Она позволила себе в последний раз довериться позитивным ожиданиям, поскольку моральные силы, требуемые для встречи с неутешительной действительностью, всё ещё были для неё в дефиците. Соблюдая укоренившееся правило жизни «ничего не делать, но надеяться», Ромуальда саботировала любое положение дел и в лучшем случае получала ничто. Относительно Альгрида, она с радостью приняла бы даже ничто.

Игнорируя звонки брата и большую часть сообщений Лолиты, она не узнала, что Альгрид пережил два критических кровотечения и дважды чудом остался жив. Она не видела тех внешних перемен, которые окончательно обезобразили его внешность, не услышала, как исказилась его речь. Её не было рядом, когда родной человек переживал самое страшное унижение в своей жизни. На его глазах умирала его же сила. До этого, умерла его красота. Он слышал, как умирал его дивный голос. Для самого себя, он превратился в мерзкого монстра, ненавистного, и, как назло, живучего.

Лолита была единственной свидетельницей этих перемен. Прекрасно понимая, какой ужас настигнет Ромуальду, она пыталась предупредить подругу, но та ворвалась в их дом, словно хищная птица, наспех поздоровавшись и даже не посмотрев в её сторону.

Облачившись в плюшевое одеяло, Альгрид танцевал перед зеркалом под любимую песню о Венере в мехах. Одной рукой он прикрывал правую челюсть, а в другой держал ведёрко из-под пломбира. Туда он сплёвывал слизь, которая постоянно скапливалась у него во рту и стекала по подбородку, когда он пытался заговорить.

Надвигающаяся смерть оформила его так же, как и всех, кого постигла подобная участь. На его плечах уже лежал тот невидимый груз, неся который, человек с каждым днём склоняется всё ниже и ниже, приближаясь к земле. Его взгляд стал холодным. Пропала та глубина и чувственность, когда-то захватывающая с первого же мгновения, как только поднимались его веки. В этих глазах уже нельзя было усмотреть осознанности и понимания. Всё осталось в прошлом, которое предстояло забыть тем, кто будут жить дальше.

Осторожно развернувшись, чтобы встать лицом к лицу с сестрой, Альгрид выровнял спину и полминуты просто смотрел ей в глаза. Никогда до этого он не приветствовал её так холодно и враждебно. Он не произнёс ни слова. Он не встретил её своей особенной улыбкой, посвящённой только ей одной. Он просто стоял, уставившись на неё с завистью и злобой. Затем, его рука игриво проделала несколько гротескных жестов. Так когда-то размахивали своими ловкими руками экзотического вида фокусники, которые при каждом волшебном действе говорили: «Трах-тибидох-тибидох». У Альгрида вместо маленького милого кролика апогеем фокуса стала большая уродливая опухоль на нижней челюсти.

– Ой…ужас…ты что?! – вскрикнула Ромуальда от неожиданности.

Альгрид молчал. С помощью языка примитивных, но вполне понятных жестов, он пригласил её разделить с ним обед за общим столом, как было заведено у них дома в сказочные времена, когда главой семьи был их отец.

Ничуть не стесняясь неприглядной картины, жалким персонажем которой был он сам, Альгрид ел свою порцию супа, как мог. Со знанием дела и вынужденной сноровкой, указательным пальцем он проталкивал в глотку то, что мог прожевать, а остальное выбрасывал в ещё одно специальное «отходное» ведёрко, расписанное его авторскими узорами. Лолита была рядом и помогала ему преодолеть каждый неловкий момент, словно мать, опекающая своё дитя.

– Как видишь, так и живём, – сказала она, обращаясь Ромуальде, что явно не понравилось Альгриду.

– Вижу. Это ужасно. Это безнадёжно. Это меня убивает.

Услышав ответ сестры, Альгрид горько заплакал. Это было окончательное подтверждение его поражения, к которому никто из них не был готов. Ромуальда отказывалась верить в то, что видела. Так плакать мог кто угодно, но только не Альгрид. Душераздирающее зрелище подспудно наталкивало её на куда более страшную мысль о том, что ему было бы лучше умереть.

Альгрид не мог сдержать своей обиды на Ромуальду за то, что она не была рядом с ним с момента, как он стал провозглашённым смертником. Ему было стыдно, что именно таким его видят любимые люди. Но добило его всеобъемлющее понимание собственного положения. Он нуждался в помощи самого слабого человека из всех, с кем ему приходилось иметь дело за сорок лет его многогранной жизни. Некогда желая быть достойным покровителем Лолиты, он сам попал под её откровенно неудачное покровительство. Не успев ей дать ничего стоящего, он невольно отнимал единственную ценность, которая у неё оставалась – драгоценное время, отданное Лолитой в жертву его болезни. Альгрид возненавидел Ромуальду и Лолиту в равной степени за то, какими они были, а себя за то, что продолжал всё так же сильно их любить, тем самым, усугубляя собственную муку.

Теряя самообладание, он стал неразборчиво кричать:

– Иг-и-и а-уи огс-юг-а-а, и оп а-я е-е и-и-геу ипя икак-га-а-а.

Эти слова оказались неразборчивыми по форме, но вполне понятными и конкретными по сути. Ромуальде не потребовалось времени для осознания и постороннего разъяснения того, как и куда она была послана. Однако оскорбительное послание Альгрид адресовал им двоим. Единственным условием была готовность кого-то из них принять это на свой счёт.

– Ты ещё попросишь у меня прощения! – крикнула Ромуальда в ответ, после чего сразу же ушла, громко хлопнув всеми дверьми, что были на её пути.

Она сбежала от ненависти брата и бессилия Лолиты, мысленно отрекаясь от единственных людей, которых считала своими.

Глава 11. Багровый занавес

В ночь с 3 на 4 мая, Ромуальда встала с постели и покинула свой дом. У неё случился приступ сомнамбулизма – далеко не первый, но беспамятство никогда не уводило её дальше спальни.

Не чувствуя холода и боли, босиком, сбивая нежные ступни в кровь она прошла семь кварталов, признанных самыми опасными в пределах Старого Света. Иногда к ней возвращалась некая ясность относительно происходящего, но она продолжала путь, доверяя неизвестной силе, ведущей её вперёд. Ничто не чинило ей препятствий. Пространство словно очистилось на короткое время от вещей и людей, несущих потенциальную опасность и уязвимая сомнамбула в тоненькой ночной рубашке пронеслась незамеченной «охотниками» из запутанных и людных даже в глухую ночь улиц 35 района. Дорогу ей освещала убывающая луна, но это была всего лишь красивая картина. Мистика, таившая возвышенный смысл, в котором не было нужды. Дорогу к Альгриду Ромуальда могла отыскать даже в кромешной тьме.

Дверь в его квартиру была открытой. Именно такой бывает своевременная и важная мистика. Оказавшись на месте, Ромуальда не видела последствий того, что там произошло, поскольку взор её не был сознательным. Открытые глаза безжизненно смотрели сквозь пространство и событие. Следуя по велению незримой силы, она сразу же направилась к ванной комнате, где на полу, в луже крови, лежали Альгрид и Лолита.

Алая кровь была всюду: от множества мелких брызг на стенах до ужасающей струи, медленно уходящей в сток самой ванны. Только те, кто были там в момент, когда всё произошло, могли знать, как много крови уже стекло к моменту прихода Ромуальды.

Хрупкая психика Лолиты имела свои крошечные пределы, и эти пределы были нарушены в ту злополучную ночь. Она потеряла сознание, пытаясь вытащить Альгрида, который, вслед за кровью, потерял свои последние силы.

Альгрид оставался в сознании, но ни на что не реагировал. Он тяжело дышал. Вместо глубокого вдоха был протяжный хрип. Вместо выдоха был необычный звук, подобный свисту. Помутневшие глаза его были открытыми, но он не смотрел на сестру, которая чудом оказалась рядом.

Появление Ромуальды вернуло Лолите утраченное сознание. Присутствие рядом друга гарантировало хотя бы какие-то шансы, и, как оказалось, даже маленькая надежда может вытащить испуганного человека из глубокого обморока. Сомнамбулический образ Ромуальды внушал чувство безопасности. В ней не осталось ничего от прежней Ромуальды – истерички и паникёрши. Это была уверенная и бесстрашная суперженщина.

Ей удалось то, что оказалось не под силу Лолите, то есть женщине в мужском теле. Проявив свою таинственную силу, Ромуальда взяла брата на руки и отнесла в спальню, а там, со всей оставшейся при ней нежностью, уложила его на кровать, где он вскоре умер.

Последние минуты она сидела рядом, глядя на него, при этом не испытывая никаких чувств. Её сознание не выходило из забвения, очевидно, оберегая психику от удара, после которого невозможно оправиться.

Лолита осмелилась подойти к ним лишь один раз. Ей было страшно после того, что уже произошло, но куда сильнее она боялась того, что должно было произойти. Её пугало состояние Ромуальды. В ней было трудно узнать живого человека. Однако самые интенсивные и необъяснимые чувства вызывало понимание, что в эти минуты Альгрид был в сознании, и, возможно, всё понимал.

Когда Лолита стала укрывать Альгрида его любимым плюшевым одеялом, пытаясь сделать хоть что-нибудь, что могло бы облегчить его страдания, Ромуальда заговорила:

– Не нужно, – сердито сказала она.

– Он замёрз, – испуганно ответила Лолита, продолжая своё дело, – он холодный, как лёд.

– Не нужно, – настаивала Ромуальда, – одеяло его душит.

Одеяло действительно его душило. Как только Лолита отошла в сторону, Альгрид очень медленно, преодолевая предсмертную слабость, раскрыл себя полностью. Это было его последнее действие и последнее беспокойство.

Ромуальда пробудилась, как только перестало биться сердце Альгрида. Первым делом, она пыталась понять, как оказалась в его доме. Далее ей предстояло понять, что самое страшное уже произошло, и она ничего не пропустила.

Перед ней лежал мёртвый Альгрид, но она отчётливо видела на смертном одре саму себя. Его маленькое бездыханное тело – было её телом. Изуродованное болезнью лицо с обострёнными чертами – было её лицом. Приторный запах его крови – был запахом её крови. Глухая тишина, наступившая с прекращением биения его сердца – это неспетая песня о её жизни.

Глава 12. Последний пир

Найдя приют в уникальном месте, где можно скрыться от всего мира – небольшом домике на острове посреди широкой полноводной реки Отрады, доставшемся ей в наследство от дедушки Отто, одинокая Ромуальда, окончательно уступив беспамятству, ошалело проносилась сквозь числа в календаре, посвящая оставшееся ей время на поиски любого источника, способного даровать моральное облегчение. На старенькой моторной лодке, ставшей самой практичной частью семейного наследия Нойманнов, она каждый день пересекала Отраду в разных направлениях, желая найти для себя то, что было на первый взгляд только названием, но на деле являлось ценнейшим даром, о котором ей приходилось только мечтать. Дни, вслед за которыми шли недели, переходящие в месяцы, показали ей правду, на которую она заслуживала. Отрада принадлежала только реке.

Первое время, она бесцельно бродила по плавням, в глубине души желая заблудиться и погибнуть там, встретив собственную смерть не так, как все остальные. Когда-то Альгрид бесстрашно исследовал, а затем открывал для неё каждую дикую тропку, каждый из десятка маленьких каналов, испещряющих остров, каждое озеро, в одном из которых они ловили маленьких черепашек. Эти места ничуть не изменились и были всё так же сказочно прекрасны, какими видели их детские наивные глазки, из которых ещё не была изгнана абсолютная вера в чудеса. Человек лишает себя сказки с первым желанием стать взрослым, и, достигнув цели, продолжает желать для себя чуда, подчас по-детски обижаясь из-за того, что чуда не происходит. Как и положено Ромуальда вынесла из детства не те качества, которые были бы ей полезны. Она, давно изгнавшая лучшее из того, чем могла жить, более не находила спасения ни в среде собственного обитания, ни на псевдо сказочном острове. Теперь в этих местах таилась жестокая кара, насланная на неё за бездействие. Наказание приятными воспоминаниями оказалось тяжелейшим, из всех возможных, которые она могла только себе представить.

Ей не оставалось ничего иного, кроме как вытеснить охватившее её горе систематическим и крайне изнурительным трудом. Небольшой деревянный домик превратился в грязную развалину ещё при жизни дедушки Отто. Старик намеренно лишал себя комфорта, придерживаясь принятого им морального курса на отшельничество. Его аскеза заключалась в способности жить тягостью с чувством глубокой благодарности за такую возможность. Ромуальда выбрала для себя аскезу попроще и принялась восстанавливать маленькое родовое гнёздышко, вкладывая в процесс все силы и лучшие из своих намерений. В противовес Альгриду, с детства всей своей сущностью тянущегося к символам и образам из мира женщин, Ромуальда тогда же постигала символы и образы из мира мужчин. Отыскав инструменты дяди, оставшиеся на острове после того, как Грегор предпринял неуверенную и провальную попытку облагородить заброшенное место своими руками, Ромуальда первым делом вооружилась топором и ушла вглубь зарослей за древесиной. Она знала, что ей было нужно, и помнила, где это можно было достать. Идея заблудиться и погибнуть незаметно исчезла из повестки её текущего существования.

Неделями напролёт, сменяющие друг друга шумы молотка, пилы и топора заглушали упаднические мысли, не дающие ей покоя в часы бездействия. Ретроспективные воспоминания бесконтрольно заполняли её сознание, лишая возможности даже ненадолго подумать о настоящем, а уж тем более о будущем. Пытаясь наладить контроль над собой, она налегала на работу с большим усердием, устанавливая суровые ограничения для отдыха, чтобы как можно реже ей удавалось подлавливать саму себя в моменты расслабленности и вынуждать к созерцанию честной картины, повествующей о её неприглядной судьбе.

Результатом её усилий стал абсолютно новый небольшой дом, который был куда прочнее и красивее оригинального строения. В отличие от неуютного последнего пристанища старика Отто, пространство дома Ромуальды было продумано до мелочей, что позволяло жить там долгое время, не чувствуя разницы между этим фактически диким местом и концептуальным жилищем в центре Околицы.

Когда она уплывала в город, на полпути её настигала паника и желание вернуться обратно. В пределах Старого Света Ромуальда не могла вольно дышать и в перспективе остаться там ей виделась реальная угроза для её жизни. Ей не страшно было умирать – она боялась доживать свою историю в муках. К концу лета, Ромуальда стала всё реже покидать остров и всё меньше времени проводить в родном городе.

Отшельничество не как бегство, а как осознанный выбор, преподносило неожиданные и приятные сюрпризы. В часы размышлений, к Ромуальде раз за разом приходило чистое понимание относительно многих вещей и событий, относительно которых она годами не могла найти достойных объяснений. Многое из понятого и принятого ею невозможно было исправить, однако лёгкость, пришедшая вслед за знанием, была едва ли не лучшим подарком, чем новое переживание или очередной опыт.

Помимо необходимого в её положении переживания мощнейшего катарсиса, Ромуальда получила возможность проделать нелёгкую работу над допущенными ею прежде ошибками. Чувственная сфера упрямой женщины, игнорировавшей собственную природу, совершила уникальное обновление и связанные с этим события заставили её перейти на новый виток познания своих возможностей.

Её отсутствие оказало благотворное влияние на их с Саймоном отношения. Время, отмерянное для коротких встреч, они тратили с любовью, главным образом к себе, и нерастраченной страстью направленной друг на друга. В страхе нарушить нечаянную идиллию, каждый из них изо всех сил удерживал при себе излишки накопленного яда. В их диалогах появилось тепло, которого между ними никогда не было или они попросту забыли, что когда-то давно им удавалось разговаривать друг с другом по-человечески.

Складывалось устойчивое впечатление, что жизнь предоставила Ромуальде второй шанс. После затяжного периода, когда для неё всё складывалось плохо или очень плохо, новое время, когда для неё всё складывалось исключительно хорошо, не могло восприниматься ею без обоснованных подозрений. Отказ от привычки страдать был выше её сил. Ощущая гаденькое пресыщение от нечаянно свалившейся на её голову благости, Ромуальда вновь вернулась к родному, ставшему частью её подлинного естества, чувству глубокого недовольства. Не имея ни малейшего представления о силе собственного намерения, она радикально изменила ход событий, и это было не в первый раз.

Подтверждением перемен, возвративших Ромуальду к привычному порядку, стал внезапный визит Саймона на остров, что скорее можно было назвать варварским набегом, чем актом проявления вежливости по отношению к любимой жене. Вместе с ним на арендованной яхте «Шалунья» приплыли его вечные друзья: Ник, Дэймон, Джулия и Лора, то есть Николай, Дмитрий, Юлия и Лариса – верные единомышленники, заменившие ему семью. Каждый из них всецело отдавался дружбе с Саймоном, а Лора отдавалась с особым усердием. На правах самопровозглашённого хозяина, Саймон устроил очередной называемый им «пир». Ему всегда казалось, что пафосное название должно украсить каждую из их бытовых попоек, которые всегда разворачивались по классическому сценарию, где водка пилась как вода в летний зной, с перебивками на бестолковые разговоры, сотканные из вереницы заумных слов, разрастающихся в ультра философские фразы.

Ромуальда понимала, выйти из пьяного оцепления недругов и при этом обойтись малой кровью у неё не получится. Ей не пришлось долго ждать момента предсказуемого накала обстановки. Фактическая хозяйка маленького домика занимала своё место за столом как незваный гость, при этом Ромуальда держалась нейтрально и учтиво ровно настолько, насколько позволяло её лицемерие. Она не давала ни малейшего повода сцепиться с ней в схватке характеров, что ещё сильнее раззадоривало Ника, Дэймона, Джулию и особенно Лору.

– Выглядишь просветлённой, – обращаясь к ней, съязвила Джулия, тем самым, сделав первый и решающий тактический ход, – видно, каждый день беседуешь с Богом.

– На какой стадии ваши с ним отношения? – присоединился к наступлению Ник.

– Она его невеста, – насмехался Дэймон, обозначая своё активное участие в травле.

– Ты уже его невеста? – с невинным видом, интересовалась Лора.

– Её аскеза предполагает наличие путей отступления, – злобно ответил Саймон, – не ищите святости там, где воняет серой.

– Милый, не будь так суров, – сказал Дэймон, – бедняжка потеряла брата.

– Брата? Я думал, она потеряла сестру, – наигранно удивился Ник.

– Это и то, и другое. Она сама не знает – кого или что потеряла.

Это была не первая коллективная травля Ромуальды. Такое отношение к ней нарабатывалось годами, а идейным лидером, подбивающим остальных часто на отъявленный произвол, был Саймон. Возможно, он мстил ей за когда-то принятое им же радикальное, и, как обычно в его случае, необдуманное решение оторваться от тотального влияния прежней покровительницы. Время показало, что не до конца предусмотренный переход из-под одного крыла к другому давал куда больше трудностей, чем ожидаемых им привилегий. Женщина, которой он позволял себя любить, любила его не настолько, насколько он рассчитывал. Варвара Мефодиевна была готова принять своего воспитанника в любой момент, но Саймон не желал возвращаться в жёсткие тиски её опеки. Ромуальда была повинна в том, что показала ему другую жизнь и при этом не хотела брать на себя его ответственность, вынуждая неприспособленного к трудностям карикатурно-тепличного мальчика интегрироваться в столь же карикатурную зрелость, не давая ему времени на поиски обходных путей.

Агрессивный набег Саймона и его команды на остров был актом его очередной мести – на этот раз за то, что Ромуальда, в отличие от него, смогла найти своё место. Пристально наблюдая за её поведением, он понял, что она готова оставить его навсегда.

Саймон оказался прав, отмечая перемену, которая коренным образом влияла на Ромуальду, их отношения и его будущее. Прежняя Ромуальда, пытаясь отвоевать своего мужа в каждой схватке с его верными друзьями, шла на все известные ей меры, чтобы отогнать врагов от себя и своей территории как можно дальше. Изменившаяся Ромуальда больше не имела намерения бороться за своё желание. Десять лет она ограничивала себя единственным заветным желанием, которое было связанно с одним человеком и зависело от его выбора. Это желание оказалось самым долгоиграющим из множества её фатальных заблуждений.

Нарушая стандартный план их вражеского взаимодействия, Ромуальда не стала проявлять агрессию в той форме, которая давно за ней закрепилась. Время показало, что позиция отчаянной ярости зарекомендовала себя как малоэффективная. Подозрительно спокойно, она обратилась к своим недругам:

– Вы думаете, что смеётесь надо мной. Это не так. Вы насмехаетесь над собственным достоинством. Вы не познали боль потери, ведь вы не теряли. Теряет тот, кому посчастливилось обрести. Эту ценность вы обошли стороной.

Не зря вас так тянет друг к другу. Ваш образ жизни ничем не уступает существованию опарышей. Вы хуже опарышей. Вы – ничтожества с идентично наработанным уровнем хамства, общими пороками и равноценной глупостью.

Того, кто потерял любимого человека, согласно вашей логике, можно и нужно унизить, ведь он испытывает странные чувства, смешивающие горе утраты с лёгким безумием. Да, первые месяцы мне было больно осознавать, что тело моего брата находится в могиле и стремительно разрушается. И сейчас мне больно от одной лишь мысли, что разложение дошло до его рук, ведь они были прекрасны всегда, даже когда он болел. Это очень странно, но я не скрываю своей правды.

Когда ты появился в моей жизни, я была честна перед тобой и не удерживала тебя. Ты был волен уйти в любой из дней за эти проклятые десять лет, но ты остался. Я знала, что рано или поздно ты обратишь моё отчаяние против меня. Я давно готова к ножу, который ты сейчас вонзаешь мне в спину.

– Что ты несёшь, психопатка?! – закричал Саймон.

– Вызови скорую! – закричала Джулия.

– Ей нужен психиатр! – закричала Лора.

– Ага, на одной лодке скорая, а на другой – психиатр, – как всегда цинично, подытожил Ник.

Ромуальда игнорировала шквал коллективного негодования. Ей ещё было что сказать:

– По меркам справедливости поздно, но всегда вовремя, момент личной утраты настигает даже самое отъявленное ничтожество. Ждите своего часа. Тогда вы поймёте: ваши предположения и чужие рассказы – пустышка. Каждый теряет по-разному. Каждый видит, слышит и чувствует по-разному. Чужой опыт – ничто. И рядом с вами будут такие же ничтожества, которых вы собрали вокруг себя. И это вас уничтожит.

По веской причине, родом из его детства, эти слова больнее всего задели Саймона. Краснея от ярости, он толкнул её, и, когда Ромуальда упала на пол, навалился на неё сверху. Схватив её за шею, он пытался реализовать своё давнее желание задушить виновницу всех своих бед, но в решающий момент его руки таинственным образом утратили силу. Мёртвая хватка превратилась в мёртвое намерение.

– Сука! Какая же ты сука! Вали отсюда пока не поздно! – кричал он, брызжа на неё слюной, напоминая при этом животное, поражённое бешенством, – Не накаляй меня, иначе уже завтра ляжешь рядом со своим братцем! Мне не будет обидно из-за того, что ты начнёшь разлагаться! Для меня ты давно гниль!

Нарушая стандартный план их вражеского взаимодействия во второй раз, Ромуальда так же спокойно ответила:

– Ладно. Я уйду. Но сначала отпусти меня.

Не отводя взгляда от жены, Саймон медленно поднялся и попятился назад – в открытые объятия любящей его Лоры. Долгие годы, декларируя собственное горячее желание отделаться от ненавистной Ромуальды, теперь, когда ему удалось добиться своего, он так же горячо не хотел её отпускать. За одну минуту его настигло невероятное потрясение. Объятия Лоры стали ему неприятны, а сама Лора в его глазах превратилась в поистине уродливую женщину. Активная поддержка друзей оказалась ничем иным, как очередным давлением, которое он допускал по отношению к себе. Внезапное очищение восприятия действительности давало ему последний шанс хоть что-то исправить в свою пользу, однако Саймону снова не хватило мужества даже на один маленький шажочек вперёд.

Оставив недругов безраздельно властвовать на её территории, Ромуальда спустила на воду старую лодку дедушки Отто – единственный, проверенный временем и не одним поколением инструмент спасения, который никогда не подводил. Не успела она отплыть, как назло новый мотор, купленный ею на последние деньги, заглох и не запускался, издавая напоследок необычайно раздражающий звук, тем самым как бы насмехаясь над её отчаянными усилиями. Отвергая любой предлог, чтобы остаться на острове, она нашла вёсла и спешно сбежала из своего маленького рая.

Когда лодка дошла до центра Отрады, Ромуальду настигла тьма, от которой она скрывалась не один год, пока та медленно пожирала её брата. Альгрид забрал с собой в могилу собственную тень, за которой она пряталась, отсрочив для себя тяжёлый фатум, отмерянный и разделённый для них с братом в равной степени.

Это была невозможность, чёрным полотном застилающая её зрение. Невозможность, невыносимым шумом раскалывающая голову, где в агонии угасали суетные мысли. Невозможность, нарастающей тошнотой грозящая вывернуть её наизнанку. Невозможность, неровным биением сердца отмеряющая её пределы и с каждым толчком забирающая жизненные силы. Ромуальда лишилась контроля над собственным телом, но оставалась в сознании, что только усиливало пытку. Она чувствовала всё, что происходило с её телом. Процессы, которые когда-то считались ею унизительными, теперь не имели значения. Единственным и главным неожиданно оказалось запоздалое желание жить.

Всё ещё имеющая власть над мыслями, в намерении выбраться из тёмной мёртвой пустоты, она проговаривала одну и ту же просьбу, обращённую и к собственному телу, и к тому неведомому, кто мог её слышать:

«Только не сейчас! Я не жила, чтобы умирать! Я не жила! Не жила! Я всё исправлю! Всё исправлю! Исправлю!».

Возможно, тьма приняла дерзкий вызов Ромуальды и отступила, чтобы в будущем проверить искренность намерений женщины, неспособной оправдать даже собственные ожидания. Чёрное полотно, застилающее взор превратилось в строгий фон игривого калейдоскопа из мерцающих светлых огоньков. Напряжение, сковавшее тело мёртвой хваткой перешло в мягкое расслабление. Прошла тошнота. Успокоилось сердце. Дыхание вновь стало вольным.

Как только вернулось её зрение, Ромуальда с усилием поднялась и осмотрелась по сторонам, пытаясь разобраться, как далеко её могло унести течением. Вокруг была только Отрада, уходящая за горизонт. Старый Свет и противоположные ему дикие острова были смыты с лица земли. Остался лишь мусор, поднятый водой наружу и грязь, отравляющая первозданную чистоту.

«Хорошая шутка», – подумала Ромуальда и принялась плыть, полагаясь на собственное предчувствие, в сторону, где должна была начаться её новая жизнь.

Продолжение следует.

Content

Tony Lonk
Упадальщики. Отторжение

Глава 1. Суть, которую можно только проглотить, и ею же неминуемо подавиться

Глава 2. Идентификация раздора

Глава 3. Горечь материнской любви

Глава 4. Блистательное отражение

Глава 5. Торжество пересмешника

Глава 6. Жизнь собачья

Глава 7. Запах распущенности

Глава 8. Судьбой начертанная сучья жизнь

Глава 9. Кровавая метка

Глава 10. Прощальная матерщина

Глава 11. Багровый занавес

Глава 12. Последний пир