Инна Юрьевна Бачинская

Кто там прячется во мраке?

У женщины должен быть лунный

характер,

И чтобы в ней вечно сквозила весна,

Манящая с нею кататься на яхте —

Качели солено-зеленого сна…

Игорь Северянин. «Колыбель женственности»

Я упал с высокого дерева

И вот теперь

Весь поломанный

Валяюсь на травке

Смеюсь.

Егор Летов. «Будда»

Все действующие лица и события романа вымышлены, любое сходство их с реальными лицами и событиями абсолютно случайно.

Автор

© Бачинская И.Ю., 2021

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2021

Пролог

Осторожно провернув ключ, человек открыл дверь, шагнул внутрь и замер, прислушиваясь. Все было тихо; слабо горел пульт сигнализации. Человек постоял, привыкая к темноте – через пару минут он стал различать предметы: полированный стенной шкаф с зеркальными створками, тумбу с сине-красной, расписанной драконами китайской вазой, больше похожей на таз, заполненной одуряющей ароматической смесью, растительной трухой из сена и стружек – резкий запах ванили и корицы шибанул в нос. У него заслезились глаза и запершило в горле, и он испытал мгновенный приступ ярости, с трудом подавляя желание сбросить таз на пол и растоптать.

Он пошел по коридору, медленно ступая по скрипящему паркету; остановился у двери в спальню; постоял, прислушиваясь. В доме стояла густая, вязкая тишина; запах ванили и корицы здесь ощущался слабее, но проступил явственный душок сандала от индийских свечей, которые здесь жгли каждый вечер. Прикрыв рот, он неслышно кашлянул, избавляясь от неприятного шерстяного комка в горле.

Дверь была приоткрыта; он подошел к ней вплотную и прижался ухом. Ему показалось, он различает дыхание спящего человека. Постояв, словно решаясь, он потянул за ручку и проскользнул внутрь.

Спальня была набита тумбочками с фарфоровыми фигурками детей, котов и собак, перламутровыми картинами с цветущими сакурами и женщинами в кимоно, пуфиками, пушистыми ковриками из искусственного меха и настенными светильниками. Через окно с отдернутой шторой падал слабый свет уличного фонаря, в нем угадывались стенные шкафы до потолка и в центре громадная, как помост, деревянная кровать с высоким резным изголовьем. Закрыв глаза, он мог описать эту комнату в деталях, которые знал наизусть. На прикроватной тумбочке мерцал ночник – бронзовая статуэтка обнаженной женщины с матовым шаром в поднятых руках. На плоской подушке лежала голова женщины – на ее лоснящемся от крема бледном лице выделялись густые черные брови, крупный торчащий нос и узкий рот, напоминавший щель; диссонанс с лицом являли крупные разноцветные бигуди, забранные под сетчатый чепчик; руки ее были сложены на груди. Если бы не легкое похрапывание, можно было бы подумать, что женщина мертва.

В ее ногах лежала на пестрой велюровой подушке роскошная персидская кошка, дымчато-серая, с желтыми глазами. Подергивая ушами, она настороженно уставилась на чужака.

Человек рассматривал лежащую в кровати женщину со смешанным чувством любопытства и злобы. Женщина вдруг открыла глаза, и долгий миг они смотрели друг на друга. Мужчина резко втянул воздух и отступил назад. Женщина, не проснувшись, закрыла глаза, и он перевел дух. На цыпочках подошел к кровати, протянул руку и, придерживая кошку одной рукой, другой вытащил из-под нее подушку. Кошка недовольно зашипела и ударила его лапой. Он выругался сквозь зубы и лизнул царапину. В следующий миг он накрыл лицо спящей подушкой и с силой прижал…

Глава 1. Всем сестрам по серьгам

Одежда делает человека. Голые люди имеют малое или вообще нулевое влияние на общество.

Марк Твен

Девочки уселись кто на диван, кто в кресло; опоздавшая Сандра Сахно примостилась на низком пуфике. Сандра всегда опаздывает, за что получает плюхи от Регины Чумаровой, хозяйки Дома. Если быть точным, то хозяйки наполовину, так как вторая половина бизнеса принадлежит ее деловому партнеру – Игорю Нгелу-Икеара.

Дом моды так и называется «Икеара-Регия», в честь обоих совладельцев. Между ними существует договор: каждый занимается своим делом, уважает суверенитет и держится в рамках при близком общении. Короче говоря, не лезет в дела коллеги своими грязными лапами. Кесарю – кесарево, а каину – каиново, как говорится. Игорю – дизайн, Регине – финансы, цифирь и отчеты, а посередине – жирная красная полоса. Насчет рамок при близком общении… ага, разбежались! До драк, бывает, тоже доходит, когда не хватает слов и выражений. Творческий процесс, как правило, непредсказуем, импульсивен и чреват взрывом. Зачинателем всегда выступает Регина: ей нравится распускать руки и часто не хватает слов.

А Игорь, Игорек… художник в стиле фэнтези, карикатурист, делающий мгновенные, очень похожие карандашные шаржи, и успешный дизайнер одежды, тонко чувствующий стиль и удачно сочетающий в фасонах и расцветках сочный африканский фольклор и экзотику с европейской прохладной сдержанностью и утонченностью. Созерцателен, высокомерен, спокоен. Словарный запас нормальный, плюс богатая мимика – приподнятая бровь, ироническая кривоватая ухмылка, взгляд… Даже поза! Выразительнее всяких слов.

У этих двоих долгая история драк, поражений и побед. В свое время Игорек работал в Доме моделей Регины, бывшем трикотажном ателье, которое называлось «Регина» и выдавало на-гора неуклюжую продукцию, главным достоинством которой была дешевизна. И тут вдруг случился Игорек! Феерический показ в День святого Валентина, шикарные модели, шикарные девушки…

Регина была потрясена, но делала вид, мол, подумаешь, мы и сами с усами, а Чертушка пусть знает свое место и не забывается, а то, понимашь, возомнил из себя!

Игорёк стал чем-то вроде талисмана для Дома моделей. Грубиянка Регина поверила в него безоговорочно и так же ему подчинялась, хотя постоянно давала понять, кто в доме хозяин… хозяйка! Она не была бы Региной, если бы по привычке не скандалила с дизайнером и не кричала, что он её разорит своими дурацкими причудами. Об этом уже упоминалось ранее. Но Игорёк, молодой человек с мягкими, кошачьими манерами, стоял насмерть, защищая свои модели и не соглашаясь на более дешевые ткани или аксессуары.

– Надо держать марку, – повторял он твердо.

Но в конце концов в один прекрасный момент он не выдержал, плюнул и уехал в столицу. Через пару лет, не преуспев, вернулся, и они встретились как старые, давно расставшиеся любовники, зорко отмечая признаки беспощадного времени: новые морщинки, лишние килограммы, седые волоски. Регина – ревниво, Игорек – с ухмылкой. И начался великий торг.

– Вернусь только на своих условиях, совладельцем, – заявил Игорек.

– Очень надо, – парировала Регина. – В гробу мы таких видали, ишь, замахнулся, губа не треснет?

– Тогда большой привет, – отвечал он, – я тебя тоже видал в белых тапках. Прогоришь, коллега, модели твои так себе, продаются через пень-колоду, дизайнер слабоват. А помнишь наш День святого Валентина? Триумф, фурор, восторг! Эх, было время…

Тяжеловес Регина испепеляла его яростным взглядом, Игорек ухмылялся и танцевал мотыльком. Оба выжидали, кто первым моргнет. Из всего вышеизложенного даже самому неискушенному в интригах человеку ясно, кто оказался первым…

В итоге ателье «Регина» превратилось в Дом моды «Икеара-Регия», и было заключено соглашение о невмешательстве, красных линиях и грязных лапах. Игорек придерживался условий – финансы его утомляли; Регина же перла буром и при каждом удобном случае орала, как раненый бегемот. Причем слов при этом не выбирала. Психотип у нее такой. Игорек, сложив руки на груди, был спокоен, как охотник-масаи, его предок, выслеживающий этого самого носорога. Цедил слова, изредка роняя: «нет, не согласен»; «я все сказал»; «или так, или никак». Покричав, Регина доставала из тумбы письменного стола бутылку виски, блюдце с кружочками лимона, и они пили мировую.

– Очень неприятная особа, прямо хабалка, – однажды поделился Игорек с другом, профессором философии Федором Алексеевым. – Даром что прекрасный пол. И похожа на бегемота – тонна весу, дурной рев и подлючий характер…

– Знаешь, мне кажется, вы друг друга дополняете, – ответил ему Федор. – Регина вроде допинга – после скандалов твой потенциал дизайнера раскрывается, как бутон экзотического цветка. Не замечал?

Игорек задумался и не сразу сказал:

– Это ты мне как философ? Очень интересная мысль. Я подумаю. А ей какая польза?

– Она прекрасно знает тебе цену, но не хочет признавать, потому орет и топает ногами. Но в итоге всегда принимает твою точку зрения.

– Типа в лом сразу капитулировать?

Федор развел руками…

Да, так о чем мы… Девушки примостились на диване и в кресле, Сандра – на пуфике, Регина – за письменным столом, а Игорек, сложив руки на груди, в немыслимо изящной позе – слегка опираясь плечом о стену, – сбоку, рядом с большим фикусом. Игорек, с его коричневой лоснящейся физиономией, гладко-обритым сверкающим черепом с мощной затылочной костью и безукоризненно белыми крупными зубами, был необычайно хорош собой. Добавить сюда запредельной красоты лиловый пиджак из тонкой лайки с большими пуговицами черненого серебра и белую блузу с рюшами и блестками по вороту; ну, еще всякие мелочи-аксессуары, вроде тончайшего кашемирового шарфа фисташкового цвета, небрежно обмотанного вокруг шеи, и серьги в левом ухе – серебро и аметист…

Регина бросала на него скорые завистливые взгляды, пытаясь запомнить детали костюма, в то же время понимая, что запоминай не запоминай – без толку, так как ни кожаный пиджак, ни шарф в несколько слоев на ней не «прозвучат». Тем более рюши. И вообще, что можно высокому гибкому Чертушке, ей, Регине, похожей на обрубок, зась. Тем более, будучи женщиной прямой и бескомпромиссной, ужимкам и ухмылкам не обучена. С нее достанет и белого жакета с короткой юбкой, а в качестве аксессуаров кило золота: на груди, в ушах и на руках. «Падла!» – привычно подумала Регина, сжимая кулаки.

…Она сидела, прочно установив локти на стол – крупная, широкая, с мощными плечами борца, – и рассматривала девушек. Они, в свою очередь, не сводили взгляда с ее лица. Их было четыре. Четыре модельки… и один парень-унисекс, отличимый от них только здоровенными ботинками, которые не наденет даже самая продвинутая девушка. А так и не скажешь, кто есть кто.

Сейчас автор представит их.

Прима, любимица Регины, ее правая рука и доносчица Снежана Рубович. На самом деле она Людмила, но имя Снежана подходит ей больше. Это высокая кукольно-красивая платиновая блондинка с глазами цвета арктического льда. Неулыбчивая, высокомерная, холодная… Снежная королева. С гладко зачесанными, собранными в узел волосами, в голубом коротком платье, с колье белого металла с синими камешками на тонкой длинной шее и с такими же серьгами; острые коленки, ногти, покрытые опаловым лаком…

Рядом ее подруга, Тамара Голик, широкоскулая и зеленоглазая, с веснушками на переносице и прямыми рыжими волосами до плеч, в черных брюках и длинном зеленом свитере. Чувствуется их обособленность – они здесь давно, в отличие от сидящей в кресле Алины Ким: узкоглазой, невозмутимой, молчаливой девушки, по-мальчишечьи плоской, со скупыми движениями и ротиком обиженной рыбки. Она сидит очень прямо, смотрит в окно, руки сложены на коленях. Чувствуется, что здесь лишь ее телесная оболочка, а дух витает в иных сферах.

Четвертая – Сандра Сахно, экзотическая мулатка, та, что всегда опаздывает, – примостилась на пуфике. Здесь есть на что посмотреть: пышная черная грива, тяжелый грим, карие глаза слегка навыкате и крупный сочный рот. Одежда под стать: красный балахон и сверкающее бижу на шее, в ушах и на руках. Она напоминает новогоднюю елку, подвижна, гибка, любит петь, все время мурлычет какой-то напев и даже слегка пританцовывает в такт. У нее громкий низкий голос, резкий бесшабашный характер, она завсегдатай баров и клубов и неразборчива в знакомствах. Протеже Игорька, между прочим. Он наткнулся на девушку в каком-то баре и был очарован ее пластикой и непосредственностью – она попыталась танцевать на столе, и ее выперла охрана. При этом Сандра сопротивлялась и заворачивала словеса, которые и повторить-то неудобно.

Регина, разумеется, встала на дыбы, но Игорек сказал, что им нужен импульс, драйв, новые лица и формы, а еще праздник, поэтому Сандра остается. Специально для нее была подготовлена феерическая коллекция, которая произвела фурор на показе. Не то чтобы все сразу кинулись покупать зубодробительных расцветок пышные юбки и блузки с оборками и рюшами, но смотрелось это замечательно.

У двери стоит вялое, бледное недокормленное существо без пола, не то мальчик, не то девочка. В широких черных штанах али-баба с мотней до колен, в черном свитере с клобуком и в громадных ботинках. Выбритые виски, серьга – черный крестик в левом ухе – и проколотая левая ноздря, тоже с черным крестиком, но поменьше. Все-таки мальчик. Молодой человек, Юлиан Крещановский, бывший танцор кордебалета, – также приобретение Игорька. Незаменим для демонстрации унисекс-моделей. Юлиан. Юлька. Молчалив, в ушах наушники-затычки, или «арматура», взгляд отсутствующий. Регина фыркает и называет его недоделанным папуасом.

Все, кажется? Нет, еще одна девушка полуспряталась за гигантским гибискусом с красными цветками. Это Анна Кулик, студентка педуниверситета и по совместительству уборщица на полставки. Присутствует Анна на летучке, так как Игорек по странной фантазии решил выпустить ее на подиум и приставил к ней Алину в качестве инструктора.

– Совсем уже? – вызверилась Регина, услышав новость. – Она же как корова – ни стать, ни сесть, едва ноги волочит. На хрен?

– Надоел гламур, хочется простоты и свежести, – поделился Игорек. – Выпущу в паре с Юлькой, прямо вижу, как они идут и держатся за руки… дети-цветы!

– И хрен поймешь, где кто! – фыркнула Регина. – А уши-то, уши!

– Именно! Стирание граней между полами – мировой тренд, англичане насчитали целых шестнадцать…

– Кто бы сомневался, – перебила Регина. – А пол мыть кто будет?

– Она справится, – заверил Игорек.

Анна… Аня, щуплая дробная стриженная почти наголо блондинка в джинсах и синей футболке с блестящим сердечком на груди, стеснялась и старалась занимать как можно меньше места. Игорек ей нравился, он всегда здоровался первым и расспрашивал, как ей работается. Регину она побаивалась и, заслышав начальственный рык, ныряла в первое попавшееся укрытие.

Алина Ким больше молчала, улыбалась своим ротиком обиженной рыбки и добросовестно показывала, как нужно двигаться: идти, ставить ступни, крутить кормой и плечами, поворачиваться, куда смотреть и девать руки. С Алиной было легко, от нее исходили флюиды покоя и доброжелательности.

Сандра хлопает Аню по спине и, хохоча, орет: «Анька, сложи ухи, а то улетишь!», намекая на худобу девушки и оттопыренные уши. Звучит это ни капли не обидно, Сандра – добродушная девушка. Снежана и Тамара Аню не замечают вовсе. Почти не замечают.

Персонал Дома собрался для последнего инструктажа-накачки перед весенне-летним показом, назначенным на послезавтра. Показ – знаковое событие: ожидаются высокие гости, пресса, бизнес, конкуренты вроде кутюрье Рощенко, пропади он пропадом, и просто покупатели. Любую понравившуюся модель можно заказать до того, как версия прет-а-порте поступит в магазин.

Шоу готовит Игорек, а Регина путается под ногами и вмешивается. Они общаются на повышенных тонах и хлопают дверьми. Регина хочет видеть всю программу, но на вчерашний прогон ее не пустили: сюрприз! Конечно, она знает о замыслах Игорька от Снежаны, но он не так прост, и Снежане известно далеко не все. Игорек тот еще интриган.

– Не вздумайте опоздать! – Регина ляпает по столу ладонью. – Никаких посиделок до утра! Выспаться, не жрать, не пить, бойфренда послать на… э-э-э… подальше. Все ясно? Вопросы?

Вопросов не было. Регина говорила еще минут десять, пока не выдохлась.

– Всем ясно?

Это был последний аккорд. Девушки зашевелились. Сандра вскочила с пуфика и потянулась; Алина сказала «до свидания» и вышла; Аня выскользнула вслед: Юлька проводил ее бессмысленным взглядом, вытащил затычку из одного уха и взглянул на Игорька, тот кивнул, парень кивнул в ответ и, не прощаясь, направился к двери. Игорек наклонился к Регине:

– Прекрасное выступление, Регина. Кажется, обсудили все. Если я тебе не нужен…

– Останься! – приказала она. – Остальные свободны.

Снежана неторопливо поднялась, поправила прическу, одернула платье; движения ее были грациозны – она напоминала породистую кошку. Тамара тоже встала. Девушки попрощались и вышли.

– Ну! – Регина уставилась на Игорька.

– В каком смысле? – ухмыльнулся дизайнер.

– Мне твои сюрпризы во где! – Регина резанула себя ребром ладони по горлу. – Имею право знать. Покажи запись!

– Какую запись? – Игорек откровенно издевался. – Ничего нет, так, кое-какие рабочие материалы…

– Ага, так я и поверила. Имей в виду…

– Давай не будем нарушать конвенцию, – перебил Игорек. – Я когда-нибудь подводил Дом? Ты у нас финансовый гений, вот и не… – Он хотел сказать: «Не суйся», – но передумал и вместо этого сказал: – У нас еще день, есть кое-какие сыроватые места, нужно доработать. Если у тебя все, я пошел.

– Подожди, – Регина вытащила из тумбы бутыль «Джонни Уокера» и стаканы, разлила: – Примем за успех. Первая, как говорится, колом! – Она махом опрокинула стакан; Игорек медленно цедил, глаза его были закрыты. Он устал, ему хотелось домой – подремать в теплой ванне с пеной до потолка, отхлебывая из стакана и закусывая лимоном.

– Лимона нет? – спросил он.

– Забыла купить. – Регина снова потянулась за бутылкой: – Вторая соколом!

– Мне хватит, – дизайнер убрал стакан.

– Тебе обязательно все изгадить? Ну вот что ты за человек такой?

Игорек скользнул взглядом по отдутловатому лицу соратницы, мешкам под глазами, обвисшим брылам щек и отвел глаза.

– Что, старая? – Регина заметила его взгляд.

– Ну-у… Тебе бы гимнастикой заняться, бегать по утрам и не… – он осекся.

– Да пошел ты! – Регина опрокинула стакан, резко выдохнула. – Хорошо пошла, зараза. Свободен! Иди, работай.

Хозяйка! Игорек только головой покачал…

Глава 2. Из дневника отличницы

«Игорек хочет, чтобы я выступила на показе. Я отказалась. Он настаивает…»

Аня оторвалась от экрана компьютера и задумалась. Ну какая из нее модель! Даже не смешно. Снежана – красотка, Тамара, Сандра, Алина… а она, Аня, другая. Боится людей – при одной мысли, что нужно пройти по длинному помосту, а вокруг зрители перешептываются, фотографируют, смотрят осуждающе, – чуть не падает в обморок… ужас! Смеются! Скажи она девочкам из группы, что ее отобрали для показа, ни за что не поверят. Они и не мечтают о таком счастье, а она отказывается. Дура ты, Анюта! Игорек говорит, нужно хватать все, что идет в руки, ни от чего нельзя отказываться, это жизненный опыт…

– А ты сидишь в норке как… мидия!

Аня невольно рассмеялась:

– Может, улитка?

– Какая разница, – махнул рукой Игорек. – Алина тебя поднатаскает, ты как с ней?

– Нормально, – пожала плечами Аня. – Она хорошая.

– Ты слишком зажатая, кого боишься? Ты именно то, что мне нужно. Гламур и ботокс приелись, хочу естественности. Заметила, в современных фильмах актрисы почти без грима? Все девчонки мечтают стать моделями…

– Я не мечтала, – сказала Аня. – Я хочу быть учительницей.

– Одно другому не мешает, – ответил Игорек. – И деньжат побольше… в смысле, добавлю за участие. Пошли, покажу модели, ты такого еще не видела.

– А Регина Павловна?

– Боишься? Не твоя забота. Сменим имидж, цвет волос, подберем гамму… Ты как с Юлькой?

– Нормально. Он меня не замечает.

– Он никого не замечает. Присмотрись, какая пластика, – не ходит, а плывет! Танцует.

– Уж скорее Сандра!

– Э, нет! Сандра приплясывает, потому что душа поет, а у Юльки грация кота, от выучки. Он танцует с трех лет, работал в театре оперетты, фестивали разные, шоу… Разбился на байке и вылетел. Стал пить…

«Игорек кого хочешь уговорит. Да и самой хочется попробовать, если честно. Страшно и тянет! Не верится… Представляю, как иду, и страшно! Все смотрят, перешептываются, удивляются. А я как… как… не знаю! Они все красавицы, даже Сандра с ее лишними кэгэ. А я иду! Даже дух захватывает. Господи, не упасть бы! Они иногда падают, Сандра рассказывала. Снежана однажды чуть не упала… Снежана – принцесса, модели фантастической красоты, атлас, кожа, шелк… цена запредельная. Тамара попроще, барышня-крестьянка, подружка Снежаны, заглядывает ей в рот и подражает, но не сильно получается. Алина, как статуэтка слоновой кости, спокойная и созерцательная, недаром у нее кличка Будда. Сандра… Ох уж эта Сандра! Шумная, бесцеремонная, нахальная. И унисекс Юлька. Регина Павловна называет его папуасом… непонятно почему. Наверное, и у меня есть кличка… Игорек, например, Чертушка. Тамара… не знаю! Ее не очень любят, Сандра говорит, она – шестерка, стукачка. Алина называет меня «воробей». Она очень спокойная и терпеливая, Сандра говорит, у нее нервы, как у слона. Азия! По десять раз показывает, как надо, а я деревянная, честное слово! Никогда не думала, что пройти туда-сюда так трудно. Подбородок, руки, коленки, плечи… Взгляд! Не смотри в зал – собьешься, представь, что их нет, ты одна! Главное, не смотреть на их лица! Интересно, какие модели у меня? У Игорька модели… странные, если честно! Буффонада, фэнтези, буйство красок… африканская кровь, не иначе… И любимые цвета: лиловый, желтый, белый и черный. Вернее, не белый, а всякие оттенки «под». Их, оказывается, десятки: белый, кремовый, слоновая кость, магнолия, морская раковина, бежевый, снежный, дымчатый, белый призрак, цветочно-белый, лен, молоко. И так любой цвет. Конечно, не только буффонада – для Снежаны, например, сплошная элегантность, дух Милана и Парижа… никакой Африки и солдатских ботинок. А что, интересно, для меня? Что-нибудь под мальчика: короткие брюки, ботинки, здоровенный жакет, клетчатая мужская рубаха оверсайз до колен, кепи… Гаврош! Недаром он спросил, как я с Юлькой. Меня часто принимают за мальчика, особенно сейчас, с этой стрижкой…»

– Анюта, ты чего удумала? – удивился протрезвевший дядя Толя, на третий день заметив ее новый облик. – Вроде на пацана похожа… раньше было лучше. С какого перепугу?

Дядя Толя – муж маминой сестры тети Лии. На самом деле она Аглая. Дядя Толя называл ее Лайкой и говорил, что с удовольствием посадил бы на цепь. Тетя Лия могла исчезнуть из дома на неделю или на месяц, а однажды вообще не вернулась, и они остались одни. Ей, Ане, было тогда четырнадцать. Дядя Толя – свободный художник и на все руки мастер: пишет вывески и портреты, льет чугунные оградки, кладет печи и режет кладбищенские памятники. Неплохо зарабатывает, но пьет. Аня сначала боялась, когда он лежал на полу, не сумев добраться до дивана, – ей казалось, что он умер. Но потом привыкла. Наутро отпаивала рассолом и заставляла поесть, прятала водку, выговаривала, как малому ребенку. Дядя Толя каялся и клялся, что все, завязывает, иногда плакал и жалел ее, Аню, держался неделю-другую – и опять срывался. От тети Лии через два года пришло письмо из Торонто: жива, здорова, работает в театре-кабаре, домой пока не собирается. Она – певица. «Надо же, куда залетела», – удивился дядя Толя и поспешил в магазин за водкой.

Спрашивается, а почему жалел? Когда Ане было семь, а брату Саше двадцать два, их родители погибли в аварии. Говорили, солнце ослепило, и машина врезалась в рефрижератор. Папа был за рулем… Она долго не могла поверить, что их больше нет. Были закрытые страшные гробы, которые закопали в землю и положили сверху венки. Она прижималась к Саше, он обнимал ее, словно оберегал. Она была растеряна и не плакала. Тетя Лия плакала, дядя Толя держал ее под руку. Потом они сидели за столом – Саша сказал, поминки; потом гости ушли и остались только свои. Она ушла к себе в комнату, а они еще долго сидели. Через два дня все уехали, и они с Сашей остались одни.

Саша… Умный, добрый, работяга… Дядя Толя говорил, что Сашка мог запросто отдать ее в какой-нибудь интернат, спихнуть с глаз долой и не тянуть семью, учебу, работу, молодой ведь парень, в соку. «Саша никогда не отдал бы меня, – кричала Аня, глотая слезы. – «Слышишь, никогда!» – «Это я к примеру, – говорил дядя Толя примирительно, – я ж понимаю, свое ж дите, а Сашка золотой человек был, жаль, рано ушел. Надо помянуть, эх, жизня наша подлая…»

Саша умер от сердечного приступа, когда ему было двадцать четыре, а ей девять. У него была невеста, готовились к свадьбе, а он взял и умер. Причем никогда никаких проблем с сердцем. А ее, Аню, забрали тетя Лия и дядя Толя. Они жили в Зареченске…

Тетя Лия – очень красивая, яркая, от нее всегда приятно пахло. А дядя Толя на полголовы короче, лысоватый, с носом, как у артиста Леонова. Аня как-то спросила у мамы, почему тетя Лия вышла за него замуж, неужели не могла найти кого-нибудь покрасивее? А мама ответила: «Пусть спасибо скажет, что попался приличный и добрый человек, а не свистулька как обычно». Дядя Толя не был свистулькой, он действительно добрый и приличный, но пил. Выпив, становился веселым, смеялся, рассказывал всякие смешные истории про заказчиков, а потом вдруг умолкал на полуслове и засыпал прямо за столом. И ни скандалов тебе, ни драк, ни злобы. Она вытаскивала его из-за стола и приговаривая: «осторожненько, держись за меня, вот сюда, смотри под ноги», – отводила в спальню, укладывала в кровать и укрывала одеялом. С облегчением и чувством выполненного долга смотрела на него, спящего: доставила, теперь с ним ничего не случится – не упадет, не разобьется, а мирно проспит до утра…

Год назад она уехала из Зареченска, вернулась в город, где родилась, где остались родители и Саша, и поступила в педуниверситет. Дядя Толя часто звонит, скучает; подкидывает на жизнь, но она отказывается брать: стесняется. Берет, конечно, но ей стыдно. Дядя Толя приехал в гости, рассмотрел крошечную квартирку на окраине, которую она снимает с девочкой из их группы, сказал, что она похудела, стала совсем прозрачная, наверное, ничего не кушает. Накупил продуктов, пригласил в ресторан, выпил прилично; на другой день они вместе сходили на кладбище, положили цветы и посидели у могил. Памятники и оградки – работа дядя Толи. У родителей парный памятник черного мрамора, у Саши гранитный. Строго, без излишеств, без фотографий – так хотела мама, даже оставила письмо Саше, на всякий случай, мол, никаких фотографий, они еще посмеялись… А через два года их не стало. А на Сашином фотография есть – дядя Толя постарался – брат как живой. Он с улыбкой смотрит на нее, и Аня мысленно рассказывает ему про себя.

Дядя Толя выпил и заплакал, сказал, что вот так и проходит жизнь и ничего не остается, только кусок камня и две даты. После водки его тянуло философствовать. Раньше – смешные истории, сейчас – разговоры за жизнь…

Она нашла работу в Доме моды – повезло, можно сказать, причем совершенно случайно. Пришла спросить, а там, оказалось, только ее и ждали. Уволили накануне менеджера по уборке и курьера, как сообщил ей при входе здоровенный мужчина в бордовой униформе. Так что иди, давай, спроси у начальницы.

Регина с сомнением рассмотрела соискательницу и спросила:

– А потянешь? Уж больно ты хлипкая! Совершеннолетняя? Паспорт есть?

– Потяну! – пообещала Аня. – Честное слово! Мне уже девятнадцать. Скоро двадцать!

Трудновато, конечно, учеба и работа, но это ничего, она справится. Зато интересно. Девушки такие… потрясающие! Регина Павловна, конечно, с характером, и Аня старается не попадаться ей под ноги. Игорек славный. Всегда расспросит, как ей у них, как учеба, потрогает за плечико, возьмет за локоток, улыбнется. Ладошки розовые, похоже на дизайн. Его все любят, а Регина побаивается. Так ей, Ане, кажется. Хотя орет так, что слышно на улице. Он все с улыбочкой: руки сложит на груди, смотрит молча, а ее просто бомбит. А одет как! Торчит на шарфах и лайке: у него целая коллекция лайковых пиджаков и шарфов. Дизайнер от Бога! Чувствует «натуру», говорит Сандра, видит баб насквозь, в его шмотках любая клизма засверкает. Они все такие, мода на таких держится… в смысле, гм, это самое! Сандра многозначительно закатывает глаза и трясет головой…

Месяц назад Игорек отвел Аню в сторонку и сказал, что хочет выпустить ее на подиум. Подумай, сказал, новый опыт, у меня интересные мысли и задумки, не отказывайся! И ушел, не слушая возражений…

…Аня сидела на низкой скамеечке в загородке у Саши, рассказывала брату про Дом моды и неожиданное предложение дизайнера Игорька.

– Знаешь, Сашенька, мне так страшно! И радость тоже – что-то новенькое, девчонкам из группы пока не сказала. А вдруг не получится… Зато потом покажу фотки и расскажу. Они не поверят! Игорек сказал, если что-нибудь понравится, можно купить задешево. И распродажи для своих. К его моделям не подступиться, а тут можно! Он хороший, добрый, всегда скажет что-нибудь, расспросит… Саш, что мне делать?

«Чего тут долго думать, – Саша смотрел на нее с улыбкой. – Конечно, соглашайся, человек не должен отказываться, в жизни все надо попробовать».

Аня кивнула: совсем как Игорек. Поставила принесенные цветы – свои любимые синие ирисы – в мраморную вазу, попрощалась с Сашей и медленно пошла к главной аллее, туда, где памятник родителей. Синие ирисы… Она не знает, какие цветы любил Саша – не успела узнать, – и всякий раз мысленно извинялась перед ним. Синие ирисы красиво смотрелись на фоне зеленовато-серого со слюдяными высверками гранита…

Глава 3. Парад монстров

Талии – кубки.

Ногти – в глянце.

Крашеные губки

розой убиганятся[1].

Упадая с высоты,

пол метут шлейфы…

В. Маяковский. Красавицы

Зал был полон. В первых рядах – Регина Чумарова, главные особы города, мэр с супругой – всем известна его маленькая слабость открывать все подряд и перерезать ленточки: от детской площадки до Дня города; богатые и знаменитые, спонсоры, а также пресса в лице культового журналиста Алексея Добродеева. Читателю он, возможно, знаком под именем Лео Глюка. Рядом с ним дипломированный мастер художественной фотографии, лауреат многих премий, в том числе зарубежных, Иван Денисенко. Тут же конкурент Дома, кутюрье Рощенко, полный зависти и скепсиса, в своей обычной красной бейсболке козырьком назад. Публика – в основном женщины – пребывает в состоянии эйфории и ожидании чудес. Негромкие голоса, стук стульев, смех, шелест программок; едва слышная музыка, где-то очень далеко, классика…

Игорек Нгелу-Икеара стремительно проходит по длинному помосту; его встречает шквал аплодисментов. Он стоит, немыслимо красивый, в белом костюме, его гладко обритая голова сверкает в свете люстры. Он протягивает вперед руку с розовой ладошкой, призывая к тишине, и начинает свой спич:

– Дорогие гости! Дамы и господа! Позвольте мне поблагодарить всех вас за интерес и поддержку, которые «Икеара-Регия» чувствует головой, сердцем и нервами. Надеюсь, мы не подведем и не разочаруем. Наше представление в двух частях: фантасмагория, навеянная Венецианским карнавалом, и реалити-шоу. Виват! Виват! Виват!

Он поклонился – зал утонул в овациях; Иван Денисенко защелкал камерой; Леша Добродеев возился с мобильным телефоном, мысленно чертыхаясь – что-то там заклинило. Регина не выдержала и поднялась. Служитель подскочил к ней с микрофоном. Игорек протянул руку и втащил ее на подиум. Она стояла рядом с ним: крупная, широкая, большеголовая, тоже в белом костюме, в красных туфлях на высоких каблуках. С багровым лицом и сбитым дыханием – запыхалась, пока лезла наверх. В глазах светилось торжество – вставила фитиля Чертушке! Ее выступление в программе не предусматривалось. Они стояли рядом, плечом к плечу, заклятые соперники-партнеры.

– Дорогие мои! – Регина взмахивает рукой. – Это знаковое событие останется в истории города навсегда. Что я хочу сказать… – она слегка запнулась. – Э-э-э… вы увидите феерическое шоу, в которое мы вложили всю душу! Да! Всю душу! А помните… помните, как начинался Дом? Помните? Позвольте напомнить! Он тогда назывался «Регина»! Сколько… воды с тех пор… даже не вспомнить! До слез!

Игорек шевельнулся и потянул носом; улыбка сползла с его лица. Если мадам ударяется в воспоминания, то это надолго. Кроме того, от нее тянет виски – не выдержала, приняла от волнения. Игорек обнимает ее, прижимает к себе, целует руку и проникновенно произносит:

– Наш Дом – заслуга вот этой замечательной женщины, ее усилий, воли, дерзаний! Вы все ее знаете! Ваши аплодисменты, господа, Регине Чумаровой!

Он снова целует опешившей Регине руку и уволакивает ее с подиума. Она до того растерялась, что безропотно уходит. Их сопровождает новый шквал аплодисментов.

– Она чуть не упала, видели? – злорадно шепчет кутюрье Рощенко соседу. – Говорят, пьет как лошадь, не понимаю, зачем ее выпускают!

Классическую музыку сменяет галоп. На подиуме, подпрыгивая в ритме мелодии, появляется странное существо с головой жирафа: длинная шея, желтая с коричневыми пятнами голова, уши и рожки. Секундой позже – новое существо с головой зебры: резкие черные полоски и черная грива. На существах белые курточки из искусственного каракуля с короткими рукавами, кюлоты чуть ниже колен, на тонких ножках громадные ботинки на толстой подошве. Они допрыгивают до конца подиума и кланяются. Их встречают гром аплодисментов и хохот. Некоторые привстают, чтобы рассмотреть получше. Непрерывно щелкают камеры и айфоны. Клац-клац-клац…

Жираф и зебра упрыгивают за ширмы. На смену им марширует высокая девушка в ботфортах, в пышной черной с белыми полосами юбке с четырьмя разрезами и черном лифчике, усыпанном блестками; на лбу у нее обруч с торчащими рожками, на лице черная сверкающая маска. Она похожа на робота: движения ее скупы, выверены, бесчеловечно совершенны.

Мгновенная тишина – и снова взрыв аплодисментов.

Девушку в маске сменяют три новые – в шляпках-кастрюлях с полупрозрачной вуалью, закрывающей лицо; сверху прозрачный черный бант; на них длинные узкие юбки с высокими разрезами спереди и сзади, на плечах черное в блестках болеро фасона «летучая мышь», а на ногах высокие шнурованные ботинки. Движения девушек синхронны, глаза таинственно сверкают под вуалью, ярко-красные губы выделяются резким пятном. Они удаляются в сопровождении аплодисментов.

Их сменяет пара карикатурно тонких, стриженных почти наголо, с мертвенно белыми лицами существ – ни бровей, ни ресниц; громадные рты, накрашенные бордовой помадой; на скулах – сердечки и блестки, вокруг глаз – черные круги. Они наряжены в серо-синие пышные полупрозрачные шифоновые платья с рукавами, как крылья; оба босы, с красным лаком на ногтях. Идут, держась за руки. У одного заметно оттопыренные уши.

Мгновенная тишина – и тут же вопли «браво» и хохот!

Дальше выход девушки в черной короткой кожаной юбке и лиловом свитере с пышными рукавами-буфами; ноги в черных непрозрачных чулках чуть выше колен тонкие и кривые; поверх чулок видна полоска голой кожи. Ботинки.

Аплодисменты!

Еще одна девушка-соло в расклешенной куртке под леопарда и такой же юбке, на голове соломенная шляпка с широкими полями и большим красным цветком спереди. Она проходит, приплясывая и покачивая бедрами; развеваются полы, открывая символический топ на бретельках и коричневую кожу. На ее шее раскачивается маятником сверкающий медальон на длинной массивной цепочке.

– Не могу понять, – говорит Леша Добродеев, наклоняясь к Ивану Денисенко, – что это? Какое-то гениальное уродство! Как тебе?

– Супер! – Иван показывает ему большой палец, не отрываясь от камеры. – Восторг, встряска. Все осточертело, а тут смотрел бы и смотрел! Зрелище! Ну, Игорек! Порадовал старика. – Насчет старика, конечно, кокетство: Иван – мужчина в соку и самом расцвете.

Снова тонкая бледная парочка существ без пола. Впереди то, что повыше, за ним второе, пониже. Первое с зелеными торчащими на голове перышками, второе с розовыми. Лица раскрашены сообразно в зеленое и розовое. Пышные белые воротники-жабо, белые платья в форме трапеции с разноцветными вертикальными полосками, и туфли-котурны на высокой платформе. Они проковыляли до конца – было видно, что ходить им трудно, – повернулись, доковыляли обратно и исчезли.

– Фантастика! – восторженно выдохнул Иван. – Где он их берет?

– Не знаю, не знаю, – сказал Леша Добродеев. – Я традиционал, а эти… это… какой смысл?

– Опт-арт, – сказал Иван. – Визия, праздник для глаз. А традиции надо ломать. На хрен тебе смысл? Ты такое раньше видел?

– Не видел! Кто это наденет?

– Никто. Мода в чистом виде, как идея и зрелище. Смотри, у Рощика морду перекосило – обзавидовался, бедняга!

– А парнокопытные на хрен?

– Изюминка! Африканская визия художника. Кстати, может, смотаемся на сафари? Поохотимся на слонов или тигров! Как идейка?

Добродеев хотел ответить «индейка», но только вздохнул: Иван и его дурацкие идеи! Разве в Африке водятся тигры?

Жена мэра повернулась к Регине и выдохнула:

– Потрясающе! Региночка, это просто потрясающе! Так необычно, так свежо! Поздравляю!

Регина кивнула и почувствовала, как сжатая внутри пружина начала понемногу распрямляться. Зрелище, устроенное Чертушкой, ничего, кроме раздражения и неловкости, у нее не вызывало, и она уже представляла, как устроит ему разнос. Даже кулаки сжала в предвкушении. Что он себе возомнил? Устроить балаган, выставить каких-то бомжей… Господи! Зеленые морды, блестки, сердечки… чисто монстры! Хиппарь несчастный! Стыдоба! Совсем крышей поехал. Недаром не пускал на репетиции, крутился как уж на сковородке. А оно, оказывается, необычно и свежо? Получается, она, Регина, ни хрена не понимает? Не врубается? Отстала от мировых трендов? И вообще старая дура? В глазах защипало, она всхлипнула.

– Региночка, как я вас понимаю! – щебетала жена мэра. – Эти слезы… гордость художника! Знаковое событие, которое останется в памяти города! Особенно это трогательное существо с ушами!

Знаковое событие, надо же! «Останется в памяти…» Что называется, накликала. Но об этом позже.

Вторая часть шоу была вполне традиционна. Снежана блистала королевой. Весенние туалеты, немыслимо элегантные костюмы и платья, калейдоскоп расцветок, минимум экзотики, классика и легкость. Широкие плечи снова в моде; длинные узкие юбки с разрезом, строгие блузки, короткие жакеты; куртки и жакеты из лайки, а как же! Бархат и велюр! Нежнейшие расцветки: оливковые, бледно-фиолетовые, оттенки мха и старого золота. Розовое и малина снова в моде. Кюлоты в тренде. Туники и легинсы вернулись! Джинсы-скинни и клетчатые рубахи оверсайз. Вечерние платья с торчащими разноцветными перьями на плечах; розовые и голубые невесомые облака рюшей и оборок; открытые спины, угловатые плечи, тонкие ключицы, острые немыслимой красоты коленки; легкие движения – воинствующая женственность, стиль, восторг. И главное, почти классика. Изюминка – свадебные платья! Узкие, длинные, короткие, открытые и закрытые, розовые, кремовые, голубые. И главная изюминка… Суперизюминка, гвоздь программы и фурор: длинное белое платье с пышной юбкой, на тонких бретельках, расшитое стразами. Снежана, конечно. С гладкой прической, в руках букетик мелких палевых роз, глазки опущены. Невинность и шик. Она идет медленно – выступает! Покачивается пышная юбка, вспыхивают стекляшки, сияют плечи; она восхитительно красива, до слез, как мечта, как… цветущее деревце!

Публика поднимается, хлопают сиденья, крики и аплодисменты…

…Потом, как водится, фуршет, поздравления, шампанское, интервью, бурный обмен восторгами. Игорек чувствует себя именинником, Регина ревнует, но без фанатизма – славы хватит на двоих. Шампанское, канапе и крекеры, оливки, креветки, листики салата. Очень тонко, на один зуб. Экономная Регина была против, но Игорек настоял. Не надо жалеть на представительство – его девиз. А еще: ноблесс оближ![2] Что примерно то же самое.

Украшение приема – девушки, появившиеся в зале. Их встречают аплодисментами. Ослепительная Снежана в узком платье белого атласа, с синими камешками на шее и в ушах; Тамара в зеленом костюме: короткий жакет из глянцевитой жесткой ткани и юбка в пол; Алина в синем кимоно с драконами, Сандра в огненно-красном с рюшами и оборками, с каскадом сверкающего бижу на шее и руках. С ними фотографируются и суют программки для автографа; дипломированный фотограф Иван Денисенко взмок, в полнейшем восторге бегая по залу в поисках удачного ракурса. Леша Добродеев хватает присутствующих за руки и устраивает блиц-интервью.

Около Снежаны представительный молодой человек, заметно, что они близки. Кто-то пустил слушок, что это жених. Леша Добродеев подскочил, оттеснил желающих пообщаться и выпалил:

– «Вечерняя лошадь»! Лео Глюк! Вы сегодня самая красивая пара! А вы, Снежаночка, самая красивая модель Дома «Икеара-Регия»! Говорят, вскоре мы услышим звон свадебных колоколов… Короче, наших читателей интересует, когда свадьба.

У «Вечерней лошади» та еще репутация! Новости, слухи, сплетни, откровенное вранье, выволакивание скелетов, разоблачения, интервью с местными и заезжими знаменитостями, а также свидетельства очевидцев на тему барабашек, привидений и пришельцев из космоса. Попса на все вкусы.

Снежана и молодой человек переглянулись; девушка улыбнулась, парень приобнял ее за плечи:

– Не скажем!

– Значит, правда? – наступал Добродеев.

– Конечно, правда! – рядом с ним появился Иван Денисенко. – Позвольте на память! Совет да любовь! – Он затанцевал вокруг пары, клацая камерой.

– Горько! – закричал кто-то, и остальные подхватили: – Горько!

Снежана смутилась и покраснела, молодой человек обнял ее, и они поцеловались. Взрыв аплодисментов.

…Через час прием увял, оставались считаные гости, официантки убирали пустые тарелки. Леша Добродеев и Иван Денисенко принимали водку, случайно оказавшуюся в кофре фотографа, и закусывали остатками крекеров с салатными листиками.

Регина была измотана – подъем прошел, она чувствовала себя выжатым лимоном; девушки исчезли одна за другой. Последней, послав всем дюжину воздушных поцелуев, пританцовывая, ушла Сандра, умудрившаяся хватить лишку. Померкла парадная люстра; Регина упала на стул и расстегнула блузку; Игорек сел рядом, взял ее руку и поцеловал. У нее не хватило сил удивиться, она просто кивнула. И тут вдруг дикий вопль резанул уши, на пороге появилась визжащая Сандра. Вид ее был страшен…

Глава 4. Спасите наши души!

Гордо морду,

Гордо стянет

Профиль птичий…

И. Уткин. «Стихи красивой женщине»

Федор Алексеев проснулся от резких тактов «Голубой рапсодии», протянул руку и похлопал по журнальному столику, пытаясь нащупать айфон. Он дремал, и ему снился сон: пляж, красивые девушки, блики солнечного света на речной ряби. Он лежал на теплом песке, испытывая умиротворение и покой от горячего солнца, гомона народа, шлепков ладоней по мячу, от того, что не нужно спешить – летние каникулы, никто нигде его не ждет.

Звонок вытолкнул его из сна, он попытался удержать в памяти картинки, но они таяли на глазах, оставляя после себя пустоту. Увидев имя звонившего, он удивился, и первым его побуждением было не принимать звонок. Но он тут же устыдился и произнес:

– Регина? Здравствуй!

– Федя, у нас беда! – Вопль Регины резанул уши. – Только на тебя вся надежда! Федечка, помоги! Господи, я не выдержу!

– Регина… Что случилось? Ты меня пугаешь.

– Ты не можешь прийти? Сейчас! Пожалуйста!

– Я простудился, лежу… Что-нибудь серьезное?

– Убийство! Федечка, у нас убийство! Ты придешь?

– Приду, – сказал Федор после паузы. – Через час.

…Сандра пронзительно визжала, схватившись за голову. Народу в зале оставалось уже немного. «К счастью, – как потом выразилась Регина. – Меньше паники». Они сидели на диванчике, она и Чертушка, уставшие, в приподнятом настроении, заключив негласное перемирие. Игорек снова поцеловал ей руку, чем окончательно вышиб из колеи – она даже прослезилась. И тут вдруг появилась Сандра. Вид ее был страшен!

– Господи, – пробормотала Регина, – чего она вечно орет? В чем дело?

Игорек поднялся, подошел, тряхнул девушку за плечи. Сандра перестала кричать и уставилась бессмысленно. Все смотрели в их сторону.

– Ну? – спросил Игорек.

– Там… – Сандра взмахнула рукой. – Она там!

– Пошли, покажешь! – Игорек вытолкнул ее из зала.

Регина, не желая ничего пускать на самотек, бросилась следом. Леша Добродеев и Иван Денисенко, переглянувшись, тоже выскочили из зала. Несколько уходивших гостей задержались, полные любопытства. Спустя минуту вся компания сгрудилась на пороге гримерки. Регина издала сдавленный звук и закрыла рот рукой. В кресле у зеркала лежала Снежана; им бросились в глаза ее запрокинутая голова, окровавленное лицо и безвольно свесившиеся руки; разорванное у ворота белое платье было залито кровью. Изящная белая лодочка на невысоком каблуке отлетела на середину комнаты…

… – Знаешь, Федя, это был ужас! Я подумала, она еще жива, бросилась к ней, схватила за плечо, а Игорь оттащил, слава богу! – Регина всхлипнула. – Я прямо растерялась! Сандра рыдает, Иван фоткает, лезет под руки, стоим как дураки. Потом Игорь позвонил в «Скорую», а те уже вызвали полицию. А тут жених с криками: рвется к ней, начал трясти и звать! Леша с Иваном его скрутили. А дальше вообще кошмар! Коля Астахов, твой дружбан между прочим… слух был, что его убили. Живой! Все перевернули, обыскали, вывернули наизнанку. Гостей задержали и допросили! Почти все разошлись. Он не рассказывал? – Федор покачал головой. – Спасибо, что приехал, Федечка, я им не верю ни на грош! Вся надежда только на тебя. Помню, как ты раскрутил убийство той тележурналистки…

– И певички из «Английского клуба», – добавил Игорек[3].

– Как ее? – спросил Федор. – Ножом?

– Задушили. На шее были красные пятна. Шнуром или шарфом…

– А кровь откуда?

– Они ничего не сказали, но мы думаем, ее несколько раз ударили лицом об стол, – там тоже была кровь, – а потом задушили. Или сначала задушили… Бедная Снежана!

– Ее никто не трогал? Со стола ничего не брали? Регина, ты сказала, что бросилась к ней…

– Никто! Я дотронулась, чуть-чуть… Игорь не пустил. Честное слово! Никто даже не подходил. Только Руслан… он думал, она живая.

– Я вызвал «Скорую», – сказал Игорек. – Не мог поверить…

– Такой замечательный показ, все довольные, прием на высоте, и вдруг такое! Снежана… Бедная девочка! – Регина всхлипнула. – Наша прима! Лучшая модель, актриса и красавица, замуж собиралась… Руслана прямо трясло всего! Это жених… До сих пор не могу опомниться!

– Фотографии есть?

– Есть! – Игорек протянул Федору целую пачку. – Ее звали Снежана Рубович. То есть на самом деле она Людмила. Людмила Рубович.

– Сколько у вас моделей?

– Четыре… пять девушек и один парень.

– Как давно они работают?

– Несколько лет. Только двое недавно – Юлька… Юлий Крещановский – год, Аня Кулик – четыре месяца. Она уборщица, в показе участвовала впервые.

Федор Алексеев рассматривал фотографии. Они стояли, отражаясь в зеркалах, посередине небольшой ярко освещенной гримерной: бледный Федор с трехдневной щетиной, в черном свитере и джинсах; длинный тонкий Игорек в лиловом пиджаке и таких же обтягивающих штанах; поникшая, совершенно непохожая на себя Регина в скромном темном платье, страшная, без грима…

– Что дал обыск? – спросил Федор. – Нашли, чем ее?..

– Не знаю! – воскликнула Регина. – Выдвинули ящики, вытащили личные вещи из шкафчиков, допросили всех, кого поймали. Держали три часа! Жениха вывернули наизнанку – где был, когда видел в последний раз… Ужас! От нас теперь шарахаться будут!

– Напротив, – сказал Игорек. – Теперь про нас узнают все. Народ валом повалит. Плохой рекламы не бывает.

Регина только рукой махнула.

– Пропало колье, что Руслан подарил, – сказал Игорек. – Оно слишком яркое – синие камни, – я попросил не надевать. А в зале она была уже в нем. И одна сережка. Вторая осталась. Есть фотки. При обыске ни колье, ни сережки не нашли. Я бы не удивился, если бы убили из-за них.

– А где был жених?

– Ожидал внизу. Она пошла взять шубу, сказала мигом. Они раздеваются здесь, гардеробная тут же, за дверью, – он кивнул на дверь в торце комнаты. – У каждой свой шкафчик. Через двадцать минут он пошел за ней, а тут Сандра навстречу! Она уже уходила, зашла забрать вещи и увидела Снежану. Начала орать, все повыскакивали из зала, никто ничего не понимает, а она орет как резаная! Прибегаем и… о господи! Я надеялась, что она живая… Мы все надеялись. Знаешь, невозможно поверить, – каких-то двадцать минут назад живая, а тут вдруг… А потом началось!

– Приехали… Бригада! – подхватила Регина. – Топают, всюду лезут, вытаскивают личные вещи, бюстье там, белье, косметику… так все грубо, бесцеремонно! Даже коробочки с чаем и кофе! Нашли бутылку водки… Твой дружбан, между прочим! И так ехидно, даже не ожидала: «Расслабляетесь?» Люди хотели уйти, а они всех допросили, переписали и только потом отпустили. Ее увезли, а мы остались…

– Время убийства известно?

– Известно, – сказал Игорек. – Иван Денисенко ее снимал, на снимках дата и время. Последняя фотка в десять пятьдесят семь, она уже в дверях была – повернулась и помахала. Попрощалась. А Сандра прибежала в одиннадцать двадцать три, в коридоре часы на стене, я заметил время, когда мы выскочили. Двадцать шесть минут. Минус пару минут, пока она бежала… Сандра. Получается, примерно двадцать четыре.

– А где были остальные девушки? И парень?

– Тамара Голик ушла, по-моему, чуть раньше; Алина Ким ушла сразу после показа, на прием не осталась, она у нас «вещь-в-себе» и держит дистанцию. Юлька тоже ушел, не его компания. К сожалению, камера на выходе из Дома вышла из строя. Аня была здесь, убирала, я хотел затащить ее в зал, но она ни в какую – стеснялась. Потом ушла Снежана, и осталась одна Сандра: она у нас любит потусоваться на публике. Она уходила последней.

– Алина была на приеме! – сказала Регина. – Я приказала всем быть, хотела снимки с гостями.

– Точно! Недолго, – сказал Игорек. – Ани и Юльки не было вообще.

– Понятно. То есть когда уходила Снежана, из ваших оставалась одна Сандра?

– Вроде да.

– А гости? Кто был в зале?

– Оставалось человек одиннадцать, почти все уже разошлись. Кое-кто еще был внизу. Когда Сандра стала кричать, они кинулись наверх. В зале были Леша Добродеев, Иван Денисенко и Рощик – Рощенко, конкурент. Леон Маркин крутился, мы с Региной не в счет. Если с нами, то тринадцать. Чертова дюжина. Все вроде.

– Без Рощика не обошлось, – сказала Регина. – Он способен на любую подлянку.

– Рощик мухи не обидит, – сказал Игорек. – Язык как помело, согласен. Но чтобы убить? Категорически нет!

– Ты откуда знаешь? – пробурчала Регина. – Еще Ленька Маркин крутился.

– Кто такой Ленька Маркин?

– Аферист из Парижа, не пропускает ни одного показа, всюду лезет… без мыла. Леон Маркин… Федя, поможешь? Нам же ничего не говорят!

Федор достал носовой платок и высморкался:

– Если смогу. Надо бы поговорить с девушками и женихом. Кто он такой?

– Руслан Бродский, у него строительный бизнес. Я позвоню, попрошу встретиться с тобой. Девушки всегда под рукой. Когда?

– Завтра в десять. Начнем… – он замялся на миг. – Начнем с Сандры. Значит, Сандра в десять. С кем Снежана дружила?

– С Тамарой Голик.

– Следующая Тамара. Потом уборщица, как ее?

– Анна Кулик.

– Да. Потом та, которая ушла… Алина, кажется? И молодой человек, Юлий Крещановский. Примерно по полчаса на душу. А потом жених. С ним я встречусь в городе. Кто из охраны дежурил? У вас амбал на входе, он?

– Он. Стас Зубов. Их двое. Второй болеет уже неделю.

– Камеры?

– Есть. Одна – в зале, другая – внизу на выходе. Как назло, нижняя вырубилась в девять с минутами. Твой дружбан забрал записи. Могу дать запись дефиле и приема, – сказал Игорек. – Посмотришь на девушек. Может, сам захочешь. – Он ухмыльнулся. – Всегда примем.

Это была старая история – Игорек и Регина приглашали Федора в «мужские модели»: как раз такой и нужен, говорила Регина, красавчик и фигура, подумай, Федя. Федор отбивался, Регина приставала и требовала; Игорек хихикал и закатывал глаза.

– Давай посмотрю. Тогда все. До завтра.

– Куда? – Регина схватила его за рукав. – Не пущу! Ты же совсем больной! Сейчас мы тебя поправим народным средством, по бабкиному рецепту. Стас потом доставит домой.

Федор попятился:

– Ребята, я лечусь дома, накупил всего… Врач был. Все в норме. Мне уже лучше, честное слово!

– Игорь, держи его! – приказала Регина; она уже утерла слезы и пришла в себя. – Ничего не хочу слушать!

Кончилось тем, что они оказались в кабинете Регины. Она достала бутылку виски, стаканы и блюдце с нарезанным лимоном, разлила:

– За успех! Поехали, Федя! Это тебе не отрава из аптеки, чистый продукт. Все как рукой снимет. Ну! Первая колом! За здоровье!

Игорек подмигнул Федору; они чокнулись и выпили…

– Вторая соколом! – скомандовала неугомонная Регина. – За истину!

Они снова выпили. Федор попытался ускользнуть, но не тут-то было.

– Третья – мелкой пташечкой! – объявила Регина. – За нас!

Глава 5. Цветник… или рассадник?

Ты – женщина, ты – книга между книг,

Ты – свернутый, запечатленный свиток;

В его строках и дум и слов избыток,

В его листах безумен каждый миг.

Валерий Брюсов. «Женщине»

…Она сидела перед Федором: пышная, с торчащей дыбом львиной гривой, в синем платье с глубоким декольте, увешанная блестящими побрякушками, слишком крупная для моделек. Рассматривала его. Он, в свою очередь, скользнул взглядом по ее лицу… Сандра! Выпуклые карие глаза Сандры напоминали кофейные зерна на белом фарфоре, вывернутые губы сверкали лиловой с золотыми искорками… помадой? Лаком? Федор затруднился с определением: среди его знакомых женщин с подобной экзотикой не наблюдалось. Ее кожа была теплого и приятного глазу цвета молочного шоколада. Она сидела перед ним, грудь вперед, забросив ногу на ногу и сцепив руки на коленях. Он заметил, что у нее поразительно красивые руки с длинными лиловыми ногтями… с золотыми узорами! Фамилия Сахно плохо вязалась с ее внешностью. Дитя любви и страсти, сказал Игорек: папа из Танзании, мама наша, сгоряча вышла замуж, а потом сбежала, не выдержала африканской экзотики.

– Добрый день, Сандра, – сказал Федор. – Спасибо, что согласились встретиться. Меня зовут Федор Алексеев, я…

– Знаю! Игорек сказал, вы – профессор из университета! – ухмыльнулась Сандра, беспардонно разглядывая Федора. – Он сказал, вы – частный детектив и у вас свой дедуктивный метод, а еще вы консультируете полицию и сразу просекаете, кто убийца. Я первая ее увидела! – похвасталась она. – Все уже разошлись, я тоже собиралась, пошла за пальто, вхожу, а Снежана в кресле перед зеркалом… Ну, думаю, никак не налюбуется! Горел один светильник, полумрак… Я еще подумала: что, интересно, в такой темноте можно увидеть? Присмотрелась… – Она ахнула и приложила ладони к щекам. – А там кровь! У нее все лицо в крови! Белое платье в крови, на столике все залито. И туфля посередине комнаты – я споткнулась! Прямо застыла вся, не могу пошевелиться, чувствую, сейчас упаду! И голос пропал! Хочу закричать и не могу! А потом как закричу! Выскочила оттуда, прибегаю в зал, кричу, не могу остановиться! И главное, чувствую, что кто-то бежит следом и сейчас ка-а-ак схватит!

У девушки была выразительная мимика, она кричала и размахивала руками, не забывая стрелять глазами и поправлять свою пышную гриву. Федор поднял руку, останавливая ее, и спросил:

– Сандра, вы никого не заметили в коридоре? Когда шли в гримерную и потом? Вам показалось, что за вами кто-то бежал…

Она замолчала, уставившись на него, словно переваривая вопрос, и Федор подумал, что она напоминает остановленную на скаку лошадь.

– Не заметила, – сказала она не сразу. – Там никого не было. Если честно, я боялась оглянуться. Может, и бежал. Все уже разошлись, оставалось всего несколько человек. Регина Павловна, ее подруги, еще фотограф Иван Денисенко… он говорит, что художник, и журналист Леша Добродеев из «Вечерней лошади». Все свои. А я бегу и кричу, прибегаю в зал и кричу, не могу остановиться! Игорек подскакивает, хватает меня и трясет, а я не могу остановиться! Никогда не забуду! Колье пропало! И еще сережка! Ее убили из-за колье! Она после показа надела… с сапфирами.

– Понятно. А жених Снежаны там был?

– Руслан? Его не было. Он ждал ее внизу, а она пошла за шубой. Он говорит, что прождал ее двадцать минут или даже больше и пришел посмотреть, в чем дело, а тут мы все и она в кресле! Он бросился к ней, приподнял, стал звать, а Иван и Леша его схватили и оттащили. А у нее лицо в крови, платье тоже, на столике кровь… На полу! Ужас! Регина кричит: вызывай «Скорую», может, жива! Игорек чуть в обморок не упал: он боится крови. Все стоят и молчат, а Игорек уже звонит… Знаете, сейчас все как в тумане, реально плохо помню, только как коленки подламываются, упала на диванчик… Анюта побрызгала на меня водой и валерьянки накапала. Она первый раз в дефиле, вообще работает уборщицей, ее Игорек притащил, а Регина была против, они страшно поругались, но Игорек настоял. Классно получилось! С кенгуру и зеброй, публика вообще в отпаде. А тут вдруг такое… Я не верила, что убийство, думала, потеряла сознание и ударилась лицом… ну там, кровь из носа, а потом оказалось, что ее задушили! А кровь откуда? Я думаю… – Сандра понизила голос: – Он ее задушил, а потом разбил лицо об стол!

– Он?

– Э-э-э… он? – повторила она, недоумевая.

– Вы сказали «он задушил». По-вашему, это был мужчина?

Долгую минуту Сандра смотрела на него бессмысленно, потом отвела глаза. Задумалась. Федор ждал.

– Ну а кто? – сказала она после паузы. – Женщины больше ядом травят, во всех детективах показывают. Страшно вот так взять и задушить. И силу надо иметь какую… – В глаза Федору она больше не смотрела.

– Что она за человек? Была…

– Снежана? – Сандра облизнула губы. – Красивая очень. Самая красивая… Прямо Снежная королева. Регина Павловна ее очень любила. Прямо обожала.

– Вы дружили?

– Я с ней? Нет, конечно! Она была высокомерная, нос драла до потолка. Она только с Тамарой дружила, они у нас самые старые… в смысле, раньше всех пришли.

– Конфликты были?

– Ну… – Она снова отвела глаза. – Понимаете, у всех свой характер, все на нервах, любое слово может обидеть. Не то чтобы конфликты, а так, по мелочам.

– С кем в последнее время?

– Вы что, думаете, это кто-то из нас ее? Глупости! У нас некому. Ее не любили, конечно, но чтобы вот так взять и убить… Нет! Снежана гадости про Анюту говорила, – она у нас как мышка: маленькая, неуверенная в себе, семьи нет… Называла ее заморышем и вертолетом…

– Вертолетом?

– У нее уши торчат. А Игорек обыграл, и классно получилось. Знаете, сейчас подтяжками и филлингом уже никого не удивишь, приелось, а вот уши! И лицо розовое… краска, в смысле. Но если вы думаете, что Анюта могла… Господи, нет! У Снежаны даже с Алиной конфликт был… Алина Ким из Казахстана, характер спокойный, больше молчит, страшно вежливая, никогда не остается на тусовки и не пьет даже вина – ей религия не позволяет. Снежана обвинила ее в краже: у нее пропал кулон, говорит, на столе лежал, она вышла, а в гримерной только Алина была. Потребовала обыск. Алина ничего не ответила, только посмотрела… Я бы так не смогла! Я бы ей ее белые патлы с корнем выдрала! А она повернулась и вышла. Во выдержка! Между нами, я ее называю Будда. Она хорошая…

– Подвеска нашлась?

– Нашлась. Упала на пол.

– А с вами из-за чего? – спросил Федор.

– Со мной? – Сандра на миг запнулась. – Она сказала, что мои шмотки как из секонд-хенда! Да, я люблю все яркое, Игорек понимает, а эта крыса… Ой! В смысле Снежана. Я ей врезала, что не надо строить из себя задрипанную аристократку, тоже мне, овца! Даже не улыбалась, чтобы морщин не было, морда застывшая. Уж кто аристократка, так это Алина. Манеры как у принцессы, вежливая, никогда не опаздывает, всегда выручит, если попросишь.

– Вы сказали, Снежана дружила с Тамарой…

– Ну да! Томка Голик – ее шестерка. Она ей в рот заглядывала, подражала во всем, а та ее всюду таскала, денег немерено…

– Что она за человек?

– Томка? Ну… Вынюхивает, доносит Регине, кто что сказал. Регина к нам вообще не пришей кобыле хвост, с нами Игорек работает, а Регина лезет, хозяйка типа. – Сандра понизила голос и оглянулась на дверь. – Они вдвоем доносили. Только это между нами. Мы при них ни о чем таком не говорим. Нос дерет перед Анютой: ты уборщица, вот и знай свое место. Заставляет кофе варить, корчит из себя. Анюта из-за нее не хотела участвовать в дефиле, но Игорек уговорил. Косит под девочку: веснушки, глазками хлопает, бровки под лоб закатит… Притвора! Как же она теперь без Снежаны? Лоханка!

– Лоханка?

– Ага! У нее пасть здоровенная – накололась и врет, что ничего не делала. Смотреть противно!

Федор подавил улыбку; Сандра поняла и сказала:

– У меня от природы!

– А Юлий Крещановский? Какие отношения у него со Снежаной?

– Ой, да какие там отношения! Он же из параллельного мира! Правда… – Сандра запнулась. – Однажды Снежана и Томка сперли у него наушники. Он все время слушает музыку, весь там, а они спрятали. Он чуть не плакал, говорит, страшно дорогие. Мой шарф порезали… не знаю кто. Кашемировый, красный. Любимый. Я вообще люблю шарфы.

– А вы?

– А я… – Сандра запнулась. – Я ее перчатки! Снежаны. Только вы никому – мне до сих пор стыдно, что я повелась на провокацию. Как увидела шарф, аж в глазах потемнело. А еще они высыпали на пол чай Алины – у нее какой-то особенный. Я зашла, а под ногами хрустит. Они, больше некому! Облили ей лаком сапоги… Да мало ли. Их бесит, что она не отвечает. Просто уходит. Знаете, как бесит, когда не отвечают? Она бы совсем ушла, но тут у нас и платят неплохо, и одеться можно, а в бутике не подступишься.

– Понятно. А что за человек Руслан Бродский?

– Нормальный парень, приветливый… приносит дорогие конфеты. Они с понтами: мол, нельзя, ах, диета, – а я люблю и ни в чем себе не отказываю. Схожу в фитнес и в сауну – все мигом слетает. Обмен веществ такой. Мне его жалко, не знает, с кем связался. Очень переживает! Помню, как увидел ее, лицо такое стало… не передать! Прямо серое! И губы белые. Бросился к ней, зовет, а Иван и Леша схватили его и оттащили. Леша ведет криминальные хроники, он все знает. Приказал никого не впускать, не выпускать и ничего не трогать. Хотел позвонить в полицию, но Регина закричала: сначала в «Скорую», а вдруг живая? Снежана говорила, что свадьба будет в «Английском клубе». Я была там однажды, знакомый пригласил… – Сандра потупилась. – Все такое шикарное, красота… не передать! До сих пор помню. Устрицы, белое вино, баранина. Люблю баранину. А пирожные! Правда, у нас ничего не получилось, он был женатый. – Она вздохнула. – А Руслан может себе позволить, он очень богатый, у него строительный бизнес. Рад до смерти, что обломилось такое чудо, влюблен как пацан. Подарил шикарное колье – белое золото, сапфиры и бриллианты, – она его не снимала, страшно хвасталась. Дорогущее! А Регина подарила ей свадебное платье, она была в нем на показе. Наш Костик снимал, можно посмотреть. Иван Денисенко – фотки, а Костик – кино. Шикарное, расшитое стразами. Они с Русланом четыре месяца встречались. Между прочим, наша бухгалтерша Вера Васильевна говорит, он сначала встречался с Томкой, а уже она познакомила его со Снежаной… Ну не дура? Все знают: красивые подруги отбивают парней. А теперь врет, что они просто друзья и ничего такого. Ага, так мы ей и поверили. Отхватить такого парня, как Руслан, и просто друзья? Теперь кинется утешать, проявлять заботу… все такое. Игорек сказал, вы когда-то работали в полиции и у вас опыт. Колье-то пропало! И еще говорят, одна сережка. Вот вам и мотив! Хотя мотивов много, это же Снежана. Звезда серпентария! А у вас уже есть подозреваемый?

Федор невольно улыбнулся:

– Пока нет. В полиции работал… когда-то. – Он достал визитную карточку: – Сандра, здесь мой телефон. На всякий случай – вдруг что-то вспомните или услышите. Спасибо за беседу.

– Конечно! – Она схватила карточку. – Позвоню обязательно. Можно спросить… – Она вздернула бровку, уставилась в упор. – А вы женатый? Игорек говорит, что вроде нет, но точно не знает.

– Я не женат, – сказал Федор после паузы. – Спасибо, Сандра. – Он поднялся…

Глава 6. Подруга

Вот идет состав товарный.

Слышен окрик матерный.

Женщины – народ коварный,

Но очаровательный…

Н. Глазков. «Вот идет состав…»

Федор откинулся на спинку кресла и закрыл глаза. Он устал. Сандра – энергетический вампир, не иначе! У него появилась мысль перенести интервью с другими девушками на завтра, но тут дверь приоткрылась, и в щель просунулась голова Игорька:

– Федя, запускать следующую? Ты как? Живой?

– Кажется, живой.

Игорек ухмыльнулся:

– Сандра, она такая. Между прочим, Регина ее боится, я сказал, что она практикует вуду.

– Правда?

– Нет, конечно. Чтобы не цеплялась – она ее не жалует. Может, чайку с лимоном? Или чего покрепче?

– Кофе, большую кружку. Можно с лимоном. Запускай через двадцать минут.

Голова Игорька исчезла.

Следующей была подруга жертвы Тамара Голик. После беседы с Сандрой Федор составил себе ее портрет и ему было интересно, насколько он промахнулся. Дверь отворилась, и на пороге появилось… появилась высокая тоненькая девушка в черном свитере и джинсах. С прической ежиком. В руках у нее был поднос с кружкой и блюдце с печеньем. Она закрыла дверь ногой и сказала:

– Вам передали. Вот. Это кофе.

Федор вскочил, взял у нее поднос.

– Спасибо, Аня. Вы ведь Аня?

Она кивнула. Федор с улыбкой рассматривал девушку. Миловидное бледное личико – острый подбородок, голубые глаза. Он вспомнил «кино» c показа. У нее было выкрашенное розовой краской лицо, волосы тоже розовые. И уши! «Ухи как вертолет», – сказала Сандра. Она стояла перед ним, опустив глаза. Скулы вспыхнули красными точками.

– Вы знаете, кто я? – спросил Федор.

– Знаю. Профессор философии и частный детектив, Игорек сказал. Я видела вас в университете.

– Частный детектив – это громко сказано. Скорее любитель. Мы можем поговорить?

– Сейчас?

– Сейчас. Присядьте, Аня.

Она села и наконец посмотрела ему в глаза; попыталась улыбнуться, выдавила:

– Только… – и запнулась.

– Только?

– Только я ничего не видела, честное слово!

– Иногда человек и сам не знает, что видел, – назидательно произнес Федор, мысленно поморщившись – уж очень банально это прозвучало.

Она кивнула и отвела взгляд. Федор взял кружку обеими руками – его знобило. Кружка была горячей, он отдернул руки и пробормотал: «Черт!» Аня рассмеялась. Федор улыбнулся, вспомнив, как она и Юлиан, держась за руки, ковыляли в жутких туфлях-платформах, и сказал:

– Я видел запись, впечатляет! Особенно зебра и кенгуру. Это Игорек придумал?

Аня вспыхнула:

– Да! Он знаете, какой выдумщик! Регина ничего не знала, она бы не разрешила, а он никому ничего не сказал, знали только мы с Юлькой. Даже девочки ничего не знали. Полная неожиданность… Я не хотела, но он просил, и я подумала, меня все равно никто не узнает. А они так хлопали! – Она приложила ладони к горящим щекам.

Федор смотрел на нее с улыбкой.

– Пейте, пока горячий. Игорек сказал, вы совсем больной.

– Да, спасибо. Аня, что вы думаете об… этом? Вы говорите с коллегами, обсуждаете в своей группе, вы знали Снежану… Что это было?

– В смысле, мотив? Все говорят, это из-за колье. Оно же пропало!

Девушка смотрела на него настороженным взглядом, и Федор подумал, что она похожа на зверька с большими глазами… суриката? Лемура? Что-то маленькое, пугливое, готовое сбежать.

– Колье… да. Что она была за человек?

Аня опустила глаза, задумалась. Пауза затягивалась.

– Она была красивая, – сказала девушка наконец, и Федор насторожился – что-то было в ее голосе… – Когда она вышла на подиум в свадебном платье, все встали. Мы не общались, она меня не замечала. Я иногда варила кофе, и все. Больше ничего. – Она словно оправдывалась – почему? – Я не модель, убираю у них, это Игорек уговорил… все страшно удивились…

– Вам она нравилась?

– Не очень. Нет… наверное. Она была очень красивая…

– Нет или, наверное, нет?

Она пожала плечами:

– Нет.

– Почему? – Федор чувствовал себя вивисектором.

– Почему… Бывает по-всякому, кто-то нравится, кто-то не нравится… – Она не смотрела на Федора. – Понимаете, я не существовала для нее, даже если бы мы столкнулись где-нибудь, она бы меня не узнала. Ничтожно малая величина. А она… она могла все!

– В каком смысле?

– В прямом. Она была настолько выше… понимаете, никаких рамок! Делаю, что хочу!

– Она обижала вас?

Аня снова пожала плечами:

– Она всех обижала… даже ненамеренно. Она не понимала, что некоторые вещи делать нельзя, есть правила, границы… Не то чтобы обижала… для нее это было естественно. Не знаю, как сказать…

– Вы знали ее раньше? – спросил Федор.

Аня вспыхнула и помотала головой. В глаза ему она по-прежнему не смотрела…

…Тамара Голик, подруга жертвы. Молочно-белая кожа, широко расставленные зеленовато-карие глаза, крупный рот. Похожа на «Продавщицу креветок» Хогарта. Несколько веснушек на переносице. Темно-каштановые с рыжинкой волосы, собранные в хвостик на затылке. Ненакрашена. Он ожидал другого. «Шестерка, заглядывала в рот Снежане, познакомила своего парня… дура!»

Она поздоровалась, села. Взглянула вопросительно.

– Меня зовут Федор. Федор Алексеев. Я знаю вас заочно, видел запись с показа. Красивое шоу, – он улыбнулся. – Спасибо, что согласились поговорить.

Формулы вежливости, ритуал. Теперь ее очередь. Тамара кивнула и облизнула губы, промолчала. Федор словно почувствовал ее настороженность и неуверенность.

– Вы дружили со Снежаной…

– Игорек сказал, что вы – профессор философии, почему вы?.. – перебила девушка; она не закончила фразы, но Федор понял: почему вы допрашиваете нас?

– Я когда-то работал оперативником, сейчас иногда консультирую. Остаюсь на орбите, так сказать.

– Консультируете с точки зрения философии? Какое отношение философия имеет к убийству?

Жестко, ничего не скажешь. Настороженность? Неуверенность? Скорее готовность к бою.

– А что такое философия, по-вашему? – спросил он.

– Субъективное восприятие мира и умение долго рассуждать ни о чем.

Федор рассмеялся – неглупа! Сказал после короткой паузы:

– В субъективном восприятии часто спрятано рациональное зерно, не находите? Зависит от опыта, образования, широты взглядов. Умение анализировать, обобщать, выводить частное из целого… Любое действие можно объяснить с точки зрения философии. В том числе убийство.

– Жесты и мимику вы тоже умеете читать?

– Это из другой области. Умею на уровне любителя.

– Вы считаете это наукой?

– Скажем так: кинесику принято считать наукой о языке тела. Считается, это не менее информативно, чем вербальное общение, и любой человек, достаточно наблюдательный, способен этот язык истолковать. Утверждение верно, но также верно и то, что люди очень разные, и я не уверен, есть ли общее для всех правило. Это зависит от характера, мотивации, выучки. Даже эмоциональности. У эмоциональных людей мимика живая, «играет», у замкнутых, наоборот, лицо неподвижно. Слышали выражение «покер фейс»? – Тамара кивнула. – Игроки-виртуозы прекрасно считывают информацию по лицу, поэтому тренируют неподвижность и безмятежность. Например, считается, что, если человек врет или не уверен в себе, он трогает себя за нос. Каков диапазон – врет или не уверен в себе! Гнев, удивление, отвращение – все на лице, но только в том случае, если реакции спонтанны, человек захвачен врасплох и не успел подготовиться. А если успел, картина будет другая. Все мы актеры, правда? Особенно женщины. Взгляд может выдать многое, тут подготовиться сложнее – сокращение зрачка при определенной эмоции невозможно контролировать. Очень помогают черные очки… – Он улыбнулся. – Ну вот, я вам по привычке целую лекцию… – Он успокаивал ее интонацией, улыбкой, взглядом, словно говорил: «Не бойся, я не страшный, сними маску!»

Тамара тоже улыбнулась:

– То есть язык жестов не работает?

– Я больше полагаюсь на интонацию и взгляд. И на чутье, пожалуй.

– И никогда не ошибаетесь?

Федор развел руками и спросил:

– Что за человек была Снежана? Или Людмила? Как вы называли ее в быту?

Тамара отвела взгляд, задумалась.

– Знаете, я рада, что не видела ее… там. Девочки сказали, было много крови. – Она обхватила себя руками, поежилась. – Снежана… Я привыкла называть ее Снежаной. Она не любила свое имя, считала слишком простым. Она была самоуверенной, считала, что заслуживает и имеет право на подарки от судьбы, ей все доставалось легко. Мне трудно поверить, что это случилось именно с ней. Отец души в ней не чаял, отказу ни в чем не было. Мама рано умерла, отец – два года назад. Оставил ей дом, квартиру, деньги. Она смотрела на всех мужчин, как на отца – протягивала руку и требовала. Причем это выглядело так естественно, что никому бы и в голову не пришло отказать. Все признавали за ней право получать. То, что случилось, неправильно – с кем угодно, только не с ней. Она была успешной, знала, чего хочет, у нее не было врагов. Может, это случайность…

– Враги есть у всех, – заметил Федор.

– Нет! Ее превосходство принимали безоговорочно. Регина любила ее, подарила свадебное платье, Игорек восхищался. Иван Денисенко… наш фотограф все время повторял, что она его любимая модель. А этот журналист, Леша Добродеев, тот просто таял…

– Что же произошло, по-вашему? Ни врагов, ни соперниц, все любили…

– Пропало колье, страшно дорогое. Она его очень любила. Подарок Руслана. Я думаю, это ограбление. Народу было полно… выходили, заходили. Я ушла раньше, все уже расходились, но кто-то мог задержаться в коридоре и дождаться… Не знаю. До сих пор не могу опомниться.

– Что за человек Руслан?

– Руслан? – Тамара снова задумалась. – Хороший человек, они собирались пожениться. Я давно его знаю, мы учились в одной школе, он старше на несколько лет. Я их познакомила четыре месяца назад. Ему сейчас трудно…

Как ни пытался Федор уловить горечь в ее словах, ему это не удалось. Она была бесстрастна, думала перед тем, как ответить, говорила скупо, произносила слова раздельно; речь ее была бесцветной, равно как и характеристики Снежане и Руслану; руки она держала сжатыми на коленях, в отличие от Сандры с ее размашистыми жестами и яркими словечками. Иногда она поднимала на него глаза, они сцеплялись взглядами на секунду-другую, на ее скулах вспыхивали красные точки, и она отводила взгляд. Девушка-загадка. Отсутствие мимики и жестов также несет информацию… Сдержанность от природы или намеренная? Он с разочарованием подумал, что, несмотря на его подходы, маску она так и не сняла…

– Вы были близки с подругой?

– Да, мы были близки. Снежана привела меня в Дом, мы познакомились случайно. Четыре года назад. Я тогда работала менеджером в «Белой сове». Я окончила наш экономический…

– Что такое менеджер?

– Это все. Планирование, организация, кухня, пиар… Мальчик для битья. Вернее, девочка. Я не умею отвечать за других, мне было… – она замялась, – неуютно. Но ничего другого не нашла. Снежана уговорила меня уйти. Мне помогло то, что я десять лет занималась бальными танцами, не нужно учить…

– Понятно. У нее кто-то был до Руслана?

Тамара пожала плечами.

– Это не любопытство, я пытаюсь нащупать хоть какую-то зацепку. Вы сказали ни врагов, ни соперниц… Подумайте.

– У всех кто-то был. Снежана привлекала внимание, к ней приставали на улице, ее фотографии печатали в нашем журнале, десятки – в Инстаграме, сотни посланий, предложений познакомиться. Были, конечно, какие-то угрозы, можете сами почитать… Попытки зацепить побольнее, но это от зависти, женщины в основном. До Руслана она встречалась с Павлом Шереметом, автогонщиком… Здоровое грубое животное. Я удивлялась, как она с ним может, а она только смеялась.

– Где он сейчас?

– Был в Германии, но, по-моему, я его видела на дефиле. Был Слава Громов, врач. Потом хозяин сети кафе «Челентано», потом учитель английского нашего лицея, потом художник Володя Фоменко… Больше не помню.

– Отношения были серьезные?

– Нет. Она смеялась над ними, ждала принца. Слава Громов был жадный, хозяин кафе – старый и с пузом, учитель – нудный, художник – нищий… А Руслан был принцем.

– Кто знал о свадьбе?

Тамара снова пожала плечами:

– Все. Город небольшой. Но… – Она запнулась.

– Но?..

– Я думаю, свадьба не состоялась бы.

– Почему?

– Снежана собиралась уехать за границу. Тут у нас трется представитель фешен-агентства, представляет девушек известным европейским домам моды. Бывший наш человек, зовут Леня… Леон Маркин. Знаете, в этой области много жулья, но этот приезжает регулярно, мы его знаем. Четыре года назад он вывез в большой свет Сашу Гросс, она работала у Рощенко. Теперь делает карьеру в Париже, каждый год приезжает на каникулы. Городская легенда. Я знаю, что они встречались, Снежана и Маркин, я их видела осенью в «Песне кукушки»… это кафе, около театра. Спросила у нее потом, и она сказала, что Леон предлагает уехать с ним, но она еще не решила. Сейчас он снова тут, был на показе. Регина что-то подозревает, подарила ей свадебное платье, чтобы удержать, боялась, что Снежана уедет. Платье из новой коллекции, очень дорогое.

– Руслан знал?

– Нет, к счастью, а то попал бы в подозреваемые.

– Думаете, он способен? – Дурацкий вопрос, если подумать, но Федору хотелось увидеть ее реакцию.

Она пожала плечами и промолчала.

– А что же свадьба?

– Я спросила про свадьбу, а она только рассмеялась. Пошутила про синицу в руках и журавля в небе. Руслан несовременный, очень домашний, хочет семью… – В голосе прозвучали ностальгические нотки… так показалось Федору. – Он уже был женат, но неудачно. Снежана не хотела детей. Да она и замуж-то не сильно рвалась, свадьба – его инициатива, Снежана… как это говорится? Один любит, другой позволяет себя любить… так, кажется? Снежана позволяла себя любить. Руслан – собственник, ревновал ее, звонил по сто раз на дню. Она иногда выключала айфон, чтобы подразнить его. Она была… – Тамара запнулась. – Не хотела себя связывать, говорила: главное – свобода. Тем более Руслан немного, как бы это сказать… старомодный и лидер. Старший в доме, типичный домострой. Снежана не стала бы подчиняться.

– Понятно. Скажите, Тамара, как складывались отношения Снежаны и других девушек?

– Нажаловались? – Тамара усмехнулась. – По-всякому. Мы – одна семья только в воображении Регины. Она мамка, а мы – неразумные дети. Сандра вульгарна и криклива, Снежана ее терпеть не могла. Алина… никакая, вечно пьет свои чаи, запах неприятный. Снежана начинала кашлять, злилась. Попросила прекратить, Алина даже не ответила. В этом показе Игорек выпустил нашу уборщицу Анюту… – Тамара усмехнулась. – Она безобидная, какая-то перепуганная. Снежана требовала, чтобы она мыла руки, а она с нее взгляда не сводила… как зверек, смотрит и смотрит. Юлиан… Юлька всегда отсутствует, двигается как во сне, в ушах затычки. Столкнись я с ним где-нибудь на улице, не узнает. Подколки, насмешки, мелкие пакости… Ничего сверх того. Это не мотив для убийства. И вообще… если вам нужны факты, это не ко мне. Меня тогда не было. Да и что я знаю? Ничего. Так, в общем.

– Факты не помешают, но меня больше интересует атмосфера. То, что носится в воздухе и дает толчок воображению.

– Флюиды? Ну да, вы же философ. – Она снова усмехнулась, и Федор подумал, что смерть подруги не стала для нее потрясением, хотя… скорбь все выражают по-разному и ее улыбку не назовешь радостной. Но чувствуется, что она расслабилась, исчезла настороженность. Почти исчезла.

– Флюиды. Скажите, Тамара, вы же обсуждаете между собой убийство…

– Вас интересует, что они говорят?

Вопрос прозвучал резко. Она выделила интонацией «они», и это о многом сказало Федору. Отношения между девушками далеко не дружественные, она не пытается скрыть это и сделать вид, что все нормально: особой дружбы нет, отношения в пределах дипломатии. С чужим человеком о сварах в коллективе говорят, как правило, неохотно. Болтливая Сандра вывалила из общих шкафов все скелеты, Тамара по сути сделала то же самое, но изящнее. Соперницы! Соперницы? А что им делить? «У каждой своя ниша и свой типаж», – сказал Игорек. Снежана – аристократка с налетом стервозности, Сандра – добродушная смешливая хабалка, Алина – вещь в себе, Будда. Тамара – простушка, продавщица креветок, вечно на вторых ролях…

Не пляшет! Диссонанс налицо. Она умна, образованна, честолюбива, жесткость чувствуется… и на вторых ролях? Обязана подруге – возможно, Снежана давала ей это почувствовать… Стоп, остановись, философ! Эта дорога никуда не ведет. Досада, зависть, ревность – это… флюиды, а где факты?

– Да, – сказал Федор. – Меня интересует все. Вы же обсуждаете это между собой.

– Обсуждаем. О чем еще говорить… В гримерную мог зайти кто угодно, тот, кто уже бывал у нас. Или работник, или знакомый. Да и чужак мог ошибиться дверью. В той стороне туалеты. Мотив? Возможно, колье. Оно же пропало, так? К сожалению, в коридоре нет камер, только в зале и в вестибюле. Убийца может быть как женщиной, так и мужчиной. Она сидела перед зеркалом, он подошел сзади. Или подошла… – Девушка поежилась. – Говорят много, – сказала после паузы, – но всё домыслы и фантазии, свидетелей-то нет. И в городе всякое болтают, Снежану многие знали. Возможно, в полиции уже что-то известно… – Она давала понять, что сказать ей больше нечего.

Он проводил ее до двери, попросил звонить… если что. Она молча кивнула. Федор вернулся за стол, сел, закрыл глаза. Ему было плохо, бил озноб – видимо, поднялась температура. И росло раздражающее чувство неудовлетворенности, как будто упустил что-то важное. Он чувствовал, что устал. Оставалась еще одна девушка: Алина Ким. Он с силой провел ладонями по лицу, допил остывший кофе и закрыл глаза, чутко прислушиваясь к шагам за дверью. Но там было тихо, девушка опаздывала. Прошло пять минут, десять… Дверь распахнулась, и вошел Игорек.

– Где она? – спросил Федор.

– Алина не придет, – сказал Игорек. – Позвонила, извинилась: лежит с температурой. Придется отложить. Ты как?

Федор пожал плечами…

Глава 7. Что это было?

Посети меня

В одиночестве моем!

Первый лист упал…

Мацуо Басё. «Другу»

Тренькнул дверной звонок, и Савелий бросился в прихожую. Капитан Коля Астахов переступил порог и громко спросил:

– Жив?

– Тише, не кричи! – замахал руками Савелий. – По-моему, он уснул. Температура тридцать восемь. Я хотел «Скорую», он ни в какую.

Был Савелий наряжен в клетчатый фартук, лицо имел озабоченное и скорбное.

Капитан сунул Савелию торбу и спросил:

– Думаешь, серьезно? Он же бегает по утрам! Вся эта ваша закалка – фигня, я всегда говорил. Я тут взял на свое усмотрение апельсины, мясо, какие-то салаты. Ирка передала овсяное печенье. И принять.

– Что принять? – не понял Савелий.

– То, – ответил капитан, пристраивая на вешалку куртку. – Можно на него посмотреть?

– Только осторожно, не разбуди. – Савелий заглянул в торбу и ахнул:

– Водка! Ему нельзя!

– Лучшее лекарство от насморка, – сказал капитан Астахов и прошел в комнату. Савелий с озабоченным лицом поспешил следом.

…Савелий Зотов, главный редактор отдела дамской литературы местного издательства «Арт-нуво», человек тонкий, трепетный и полный эмпатии ко всему миру. Старинный друг Федора Алексеева и капитана Астахова. Красивым его не назовешь, но человек он очень хороший. Семьянин и отец двоих славных детишек – Насти и Германа. В данный момент Савелий в фартуке, с красным от жара лицом, с пегими прядками, упавшими на лоб, занят разогреванием куриного бульона и котлет для Федора. Бульон и котлеты передала жена Савелия Зося.

Они стояли у дивана и рассматривали спящего Федора.

– Бледный какой-то. Думаешь, выживет? – спросил грубый капитан Астахов, чтобы подразнить Савелия.

– Господи, о чем ты! – вскричал тот, всплескивая руками. – Конечно, выживет!

– Я все слышу, – Федор открыл глаза. – Коля, что по убийству?

Савелий испуганно уставился на капитана, тот пожал плечами:

– Бредит, наверное.

Федор сел, подложил под себя подушку и сказал:

– Раз уж все тут, предлагаю сесть за стол и обсудить текущий момент. Савелий, командуй.

Савелий потрогал тыльной стороной ладони лоб Федора, сказал озабоченно:

– По-моему, cпа́ла. Коля, придвинь стол, ему нельзя вставать. Я сейчас! – Он побежал на кухню.

– Савелий сказал, что ты помираешь, – сказал Коля, когда тот вышел. – А вот не хрен бегать голяком под дождем, я всегда говорю. И жрать сырую свеклу. Задолбали своим здоровым образом жизни!

– Это вирус. Что-то раскопали?

– Раскопали, как же! Убийца гуляет на свободе, как говорится. Терпеть не могу бабские коллективы! Истерики, визги, бредятина и ничего конкретного. Твоя Регина, этот прибацанный негр… Ирка тоже под руку суется со своим… кутюрье! – Последнее слово прозвучало как ругательство.

Ирочка – гражданская жена капитана Астахова, девушка небольшого росточка с прекрасным характером – ей все пофиг. Они хорошая пара, так как капитан склонен к пессимизму, полон дурных предчувствий и любит поназидать, а Ирочка, наоборот, скачет по жизни кузнечиком и пропускает все мимо ушей. Работает она у кутюрье Рощенко с «тонкой кишкой», по выражению Игорька, вечного соперника Дома «Икеара-Регия». Не моделью, как читатель мог бы подумать, а старшим, куда пошлют: варит кофе, помогает швее, отвечает за готовую продукцию; иногда ее даже выпускают на подиум… ну там, когда модель сломает ногу или заболеет. «Эх, Ирка, тебе бы росточку малеха добавить, цены бы тебе не было», – любит повторять Рощик.

Город после убийства девушки из Дома Регины захлестнула волна сплетен и домыслов, и вся команда Рощенко принимает в этом посильное участие. А как же! Ирочка стала героиней дня, так как знает обо всем из первоисточника. Она же доносит до Коли версии убийства «от Рощика», за что Коля обозвал ее мембраной. Ирочка не совсем представляет, что такое «мембрана», но чувствует себя польщенной, решив, что это что-то вроде «тайного агента».

– Какой убийца гуляет на свободе? – спросил Савелий.

Капитан, не ответив, достал из буфета стаканы, открыл бутылку.

– Коля, ему нельзя! – бросился Савелий. – Я же просил!

– Будешь? – Капитан повернулся к Федору. – От вируса. Савелий, ты тоже! У тебя семья, ты у нас в группе риска.

Он разлил. Они выпили: Коля одним махом, Федор в несколько глотков, Савелий, страшно сморщившись, отпил чуть и отставил стакан.

– Котлеты! – обрадовался Коля, нацеливаясь вилкой. – Зося? – Савелий кивнул. – А моя Ирка только пельмени и яичницу, да и то… Повезло тебе, Савелий. Наш философ небось локти кусает. Кусаешь?

– Кусаю, – согласился Федор. – Как подумаю…

– Да ладно вам, ребята, – смутился тот.

– Я тебя простил, Савелий. Зося сделала правильный выбор, подумай сам, какой из меня муж?

В их кругу бытовала легенда о том, что Савелий отбил Зосю у Федора. Да, да, Савелий, с его сомнительной внешностью, у красавчика Федора Алексеева. Капитан издевается над обоими, Федор делает вид, что до сих пор переживает, Савелий чувствует себя виноватым и оправдывается.

– Ну что ты, Федя! – заволновался Савелий. – Ты прекрасный муж… в смысле, если когда-нибудь… Честное слово! Ты умный, тебя все любят, студенты и коллеги, ты хороший товарищ! Книгу пишешь…

– Особенно коллеги, – фыркнул Коля. – Бабье так и бросается. Вот скажи мне, Савелий, как ему удается пропетлять? Засады и подставы на каждом шагу, рвут на части, зов природы, опять-таки, а он до сих пор на свободе! Твоя Зося подружек подсовывает, моя Ирка своих безмозглых тащит, а он между капельками, между капельками! – Коля сделал извилистый жест рукой. – Из таких, как философ, получаются классные аферюги. Со своей честной физией ябеды-отличника он запросто обнесет любой банк.

Савелий укоризненно покачал головой – подобных разговоров он не одобрял.

– Что по убийству? – спросил Федор.

– Какому убийству? – спросил Савелий. – У нас произошло убийство?

– Савелий, ты прямо как из космоса. Произошло. В ателье… как его? – Коля пощелкал пальцами.

– В Доме моды «Икеара-Регия», – подсказал Федор. – Твоя Зося у них работала когда-то. Убили одну из девушек, во время приема. Народ уже расходился, никто ничего не заметил.

– Какой ужас! Убийцу нашли?

– Работаем, Савелий. Философ вот подключился, ты на месте. Теперь точно поймаем.

– Федя больной! – заволновался Савелий. – Ему лежать надо! А за что ее убили? Какой мотив?

Капитан вздохнул и потянулся за бутылкой:

– Мотив… До черта, выбирай любой! – Он разлил водку, поднял стакан: – За женщин!

– А почему… – начал было Савелий, но Федор перебил: – Мотив пока неясен. У нее было очень дорогое колье, оно пропало. Подарок жениха.

– Жениха? У нее был жених?

– У всех девушек есть жених, – сказал Коля. – Что тебя так удивляет, Савелий? Колье подарил жених, любовь до гроба, свадьба через месяц. Вот оно и пропало. И сережка, одна – убийца выдернул ее и поцарапал ухо. Вторая осталась, не успел, видимо. Там шлялись и свои, и чужие, одних билетов было продано больше сотни, да еще блатных полно. Дефиле называется. Потом прием: халявное шампанское и крекеры. Нашла жертву подружка, подняла крик. Вызвали «Скорую», те – нас. Вид, доложу вам… Савелий, закрой уши!

– А… как ее? – спросил тот.

– Ее удавили шнурком или узким шарфом, пока неясно. Разбили лицо… уже мертвой. Ударили об стол, причем несколько раз. Всюду кровь, на свидетелях тоже, затоптали все к черту! Руководил ваш кореш из «Лошади», Лешка Добродеев, криминалист гребаный! Говорит, держал и не пускал, процедуру, мол, знаю. Кровь на женихе – он схватил ее, на дизайнере… Тот вообще плохой был, сидел на полу, глазки закатил. Даже на Регине!

Савелий издал сдавленный звук и сказал после паузы:

– Зачем?

– В смысле? – не понял капитан.

– Зачем ударили? Может, это не он?

– А кто?

– Савелий имеет в виду, убил один, а ударил другой, – сказал Федор. – Чувствуется сильный личностный мотив. Савелий!

Савелий кивнул. Он хороший человек и прекрасный редактор, но излагает мысли путано, и постороннему человеку не всегда ясно, что он имеет в виду. Его нужно толковать – Федор, поднаторевший в объяснении словес Савелия, называет его Дельфийским оракулом.

– Личностный мотив! – фыркнул капитан. – Куда ж нам без личностного мотива! И убийство по личностному мотиву, и колье сперли, и лицо разбили… Жертва была та еще оторва. Могла сесть в незнакомую машину, уйти из ресторана с чужим мужиком… Полно брошенных хахалей, ревнивых баб, угрозы в соцсетях и по телефону, пару раз кто-то ломился в квартиру, пришлось вызывать полицию. Трое бывших засветились на показе. К сожалению, ушли раньше – охранник запомнил. Ресторатор «Челентано» с пузом и врач-дерматолог из третьей поликлиники, бледная немочь, все руки потирал – нервный тик! Или экзема. «Челентано» был с подругой, а доктор – с супругой. Да, встречались, делали подарки, врач даже хотел жениться. Сделал предложение, а она рассмеялась ему в лицо и сказала, что только под наркозом. До сих пор мужик обижается, хотя успел жениться. Вот такой расклад. – Савелий открыл рот, но капитан опередил его: – Убийца не он, Савелий, кишка тонка. Ресторатор тоже был непрочь: девушка, говорит, огонь, но, к сожалению, женат, а она хотела замуж. Так ему показалось. Еще одного бывшего, Егора Шеремета, гонщика, пока не разыскали, по адресу его нет. Он на записи, ты должен был его видеть – здоровый лось в черном костюме, морда зверская. Короче, жертва ходила по лезвию. Нарывалась. Семьи нет, красивая, избалованная… Прима-балерина этой самой «Икеары». Так что непонятно, то ли грабеж, то ли месть. Да и свои, уверен, ее терпеть не могли, характерец у жертвы был тот еще, могла запросто обидеть, а то и рукам волю давала…

– Дралась?

– До рукоприкладства вроде не доходило. Могла шарф изрезать, испортить обувь, рассыпать чай.

– Не факт, что она, – сказал Федор. – Ее звали Снежана Рубович, Савелий. На самом деле она Людмила. Очень красивая девушка…

– Не факт, – согласился капитан. – Для общей картины. Из семьи осталась одна сестра, живет в Загребе, выехала почти десять лет назад. Пока нашли, сообщили… Прилетает завтра. Между прочим, удавить могла и женщина.

– Бедная сестра, – вздохнул Савелий. – Не верю, что женщина! А жениху не позавидуешь.

– Вот тут я с тобой согласен – ни невесты, ни бриллиантов, – сказал капитан. – Насчет женщины не согласен, всякие бывают. Для такого дела много сил не надо.

– Ее подруга Тамара Голик сказала, что до свадьбы вряд ли дошло бы, так как Снежана собиралась в Париж, – сказал Федор. – Жених ничего не знал. Между прочим, она их познакомила – знает жениха много лет…

– Может, он узнал? Подруга могла сказать…

– Могла, Савелий, еще как могла! – фыркнул Коля. – Подруги они такие, тем более жертва отбила у нее парня. Эта Тамара Голик – крученая особа, полный контроль: ни да, ни нет, все хорошо, никаких проблем. Ушла до убийства, по ее словам. Проверить трудно. Камеры есть, но та, что на выходе, накрылась в девять вечера, так что сам понимаешь. Между прочим, мне она не сказала, что встречалась с женихом, а философу – нате вам, пожалуйста! Спела, как по нотам. Чем не мотив? Другая моделька, Сандра Сахно, та, что нашла жертву и подняла крик, ее терпеть не могла и вывалила все как на духу. Крику и болтовни навалом, смысла чуть. Два года назад в фитнес-клубе «Арес» была история с пропажей денег, подозревали Сандру – она работала у них тренером. Деньги нашлись, но осадочек остался. Между прочим, притащила с собой дружка, Геннадия Смолика, охранника из «Английского клуба». На дармовую выпивку, видать.

– Я его знаю, – заметил Федор. – Заметная личность.

– Его все знают. Алина Ким, еще одна, из Казахстана. Ушла рано, что опять-таки недоказуемо. Из тех, кто всегда в тени. Встретился с ней, поговорили. Говорит мало, смотрит в сторону. Спросил насчет рассыпанного чая… какой-то там у нее страшно ценный, думал, заведется. Так она знаете, что сказала? – Коля посмотрел поочередно на Федора и Савелия. – Не помню такого, говорит, возможно, я сама уронила. Во характерец! Ничего не выдавишь. Хорошенькая, как кукла. Еще парень у них, Юлиан Крещановский, вообще ни хрена не понимает, по три раза пришлось повторять, морда дурная. Следующий кадр – уборщица с ушами, Анна Кулик, – какая-то перепуганная… Хозяйка, Регина, Федькина подруга, закатила истерику, была подшофе. Негр позеленел, руки трясутся – боится крови. Какой-то прямо этот… паноптикум! Да еще и Рощик Иркин под ногами болтался, лез со всякой фигней. Посмотрел запись этой моды… Мама дорогая! Кто эти шмотки наденет? Да еще и голова лошади!

– Голова лошади? – с недоумением спросил Савелий. – Живая?

– Живая? О чем ты, Савелий? Они наперли на себя картонные головы зебры и кенгуру, моду изображали. Ирка говорит: я ни хрена не понимаю и это капец как круто. Ладно, говорю, натяну на тебя голову лошади, будешь крутая. Поржем вместе.

Раздосадованный Коля снова потянулся за бутылкой и выпил один. Савелий отказался – он пьет, исключительно чтобы поддержать компанию, так как человек мягкий и не может отказать. Первую дозу он принял: приличия соблюдены. Федор лишь пригубил, спросил:

– Что за человек жених? Руслан Бродский, кажется?

– Он самый. Архитектор, успешный строительный бизнес. Не знает, не подозревает, врагов не было, все ее любили. Чертово колье! Лучше бы не дарил, – сам виноват, а теперь сопли и слезы.

– Он тебе не понравился? – спросил Савелий.

Коля пожал плечами:

– Нормальный вроде. Переживает. Оказывается, они были созданы друг для друга. Снежана святая, чистая, ангел во плоти, любовь до гроба… О том, что собиралась свалить в Париж, он не знал. Дурят они нас на каждом шагу и ни хрена не докажешь.

– Надо бы поискать по ломбардам, – сказал Федор.

– Не дураки, ищем.

– Что сестра?

– Сестру зовут Ольга Рубович, работает в какой-то торговой фирме в Загребе, последний раз приезжала на похороны отца два года назад. Сообщили, прибывает завтра. Это все.

– Неужели ничего? – спросил Савелий. – Ни одной зацепки? Помню, в одном романе описано убийство актрисы – ее застрелили, а на самом деле это она попросила, потому что у нее был рак.

Коля и Федор переглянулись.

– Ну и?.. – спросил Коля. – Каким боком?

– Не все так, как выглядит… – Савелий беспомощно умолк.

Коля посмотрел на Федора, и тот сказал:

– Самая сильная версия на данный момент – ограбление, так? – У него было чувство человека, продирающегося через тернии. Савелий кивнул. – Но на самом деле ограбление и убийство, возможно, не связаны… да? – Савелий снова кивнул. – То есть ограбил грабитель, а убил…

– Убийца! – Коля хлопнул по столу ладонью. – Конечно! Убил убийца! Прямо глаза открылись. Оказывается, их было двое и на стреме стояли по очереди. Такое у вас внутреннее чувство и ви́дение. Опять мутная философия?

Коля испытывал досаду – он терпеть не мог богемную братию с их истериками, розовыми соплями, поцелуйчиками и сплетнями. Угораздило же его… встрять. Не его компания, хватит с него одного Рощика. В том, что сказал Савелий, было рациональное зерно, но Коля не хотел этого признавать, опять-таки из-за досады и духа противоречия.

– А что Геннадий Смолик? – спросил Федор.

– Ушел за машиной около десяти, были свидетели. Машину оставил на стоянке за несколько кварталов, есть квитанция. Подал к подъезду и стал ждать Сандру, даже задремал, а потом увидел, что приехала «Скорая» и менты. Скотина! Открытым текстом: менты, говорит, приехали. Сунулся в Дом, а его не пустили.

Обсудили, кажется, все. Федор спросил про детишек, и Савелий с радостью доложил, что Настенька – отличница, а Герман на утреннике вцепился в медведя и не хотел отпускать. В смысле в артиста, который изображал медведя; еле оторвали. Капитан Астахов зевнул и демонстративно посмотрел на часы…

…Прощаясь, Савелий наказал Федору немедленно лечь спать, предварительно напившись чаю с малиной, приняв таблетку и заперев дверь на все замки, а то мало ли. Еще не открывать форточку или балконную дверь, потому что это чревато осложнениями и вообще. Малиновое варенье в шкафчике на верхней полке, Зося сама варила, у нее свой рецепт с лимонной корочкой и еще…

Капитан, которому вся эта лирика надоела, сгреб Савелия в охапку и вытолкал за дверь. Они ушли, и Федор остался один. Следуя наказам Савелия, сделал чай с лимоном и добавил ложку малинового варенья; потянул носом, но ничего не почувствовал – обоняние отшибло начисто. Закутавшись в плед, он сидел на диване и пил чай. Хотелось спать, голова была тяжелой, по спине стекали теплые струйки. Температура никак? У него никогда не бывает температуры! Какой-то новый вирус… вот угораздило!

Он задремал, и ему стал сниться сон: танцующая зебра. Зебра цокала копытцами и прядала головой с плюмажем. Досмотреть танец не удалось, так как подал голос его айфон. К удивлению Федора, звонил капитан Астахов.

– Ты как? – спросил капитан, как будто они давно не виделись.

– Живой, – сказал Федор. – Пью чай с малиной. Что-то случилось? Где Савелий?

– Дома. Не хотел при нем, а то сразу крики… Мы вышли на Леона Маркина, помнишь такого? Сутенер! Проживает в «Градецкой». Хочешь со мной?

– Хочу. Он еще здесь? Не улетел в Париж?

– Не улетел. Завтра в десять сможешь? У него французский паспорт, надо деликатно, а у меня на богему аллергия.

– Понимаю. Буду ждать.

К удивлению Федора, головная боль утихла, озноб прекратился, и сна не было ни в одном глазу. Неужели малина животворящая?

…Он в который уже раз «крутил кино», пытаясь рассмотреть выражения лиц и взглядов присутствующих, соотнося их с тем, что услышал от Тамары Голик и Сандры Сахно. Снежана… Снежная королева. Хороша! Капризна, своенравна, высокомерна, способна унизить и оскорбить; отбила жениха у лучшей подруги…

Не факт. Тамара сказала, что они не встречались. Тоже не факт, а что ей остается говорить? Снежана и Руслан, пьют шампанское. Снежана в белом, жених счастлив. Синие камешки. Красивая пара – ни убрать, ни добавить.

Иван Денисенко с неизменной камерой прыгает вокруг. Тут же Леша Добродеев, самое бессовестное перо местной журналистики – физиономия красная сияющая, галстук-бабочка сбился набок, в поднятой руке бокал. Надо бы поговорить, может, заметил что-нибудь – глаз у журналиста, как у орла, недаром ведет криминальные хроники. Правда, привирает изрядно.

Сандра Сахно… странное сочетание. Живая, пританцовывает, рот до ушей. Снежану не любила. Смотрит на нее с ухмылкой, будто знает что-то… Не улыбается. Стерта улыбка, присутствует ухмылка… недобрая. Остановись, философ, не надо фантазий! Просто смотрит… может, завидует. Все мы люди. Была замешана в деле о краже… то ли да, то ли нет.

Алина Ким в темно-красном кимоно, в руке стакан с прозрачной жидкостью… вряд ли водка! Вода. Лицо непроницаемо, взгляд в пространство. На Снежану не смотрит. Игнорирует? Намеренно или вообще ни на кого не смотрит? Азиатская невозмутимость и отрешенность… Федор вздохнул, вспомнив Саиду, они даже похожи. Саида тоже из Казахстана. Женщина, которая прошла мимо…[4]

А вот и «у́хи»! Сандра сказала: Анюта-вертолет. Анна Кулик, уборщица, студентка и новая модель. Та, что в маске зебры и на котурнах, с трогательными ушами. Ковыляли на пару с Юлием, который в маске жирафа. Точнее, в голове жирафа. А еще точнее, на обоих были надеты головы жирафа и зебры. Уф! Есть понятия, которые трудно облечь в слова, особенно если у тебя температура. Смотрит на Снежану в упор, лицо напряженное, рот приоткрыт. Симпатией и не пахнет. Тем более восторгом. Снежана ее шпыняла. Коля сказал – эта, с ушами, какая-то пришибленная… Боялась Снежану? Ожидала от нее окрика и оскорбления? Неглупая девочка, студентка до такой степени боялась?

Тощий Юлиан Крещановский мелькнул и исчез. Человек в себе, все пофиг. Капитан сказал: ничего не знает, ничего не помнит…

Тамара Голик, подруга. Смотрит пристально. На кого? На жениха Руслана. Выражение лица… Слишком серьезна для приема, даже нахмурена. И ушла раньше. Завидует? Не может простить? Притворяется подругой? А на самом деле соперница? Сказала: многим обязана Снежане. Следит за лицом и взглядом, держится настороже – недаром спросила, как он, Федор, относится к языку мимики и жестов. Что же она чувствует? Что скрывает? Зависть, это понятно. Ненависть? Скоро свадьба… Тамара сказала, что свадьба не состоялась бы… Почему? Ей хотелось так думать? А вот это обсудим завтра с Леоном Маркиным. Спросить о нем Игорька – он должен что-то знать. А вот и он! Тонкий, гибкий, с бородкой. Поднял бокал, смотрит на Снежану, улыбается. Или ухмыляется?

Регина! Преданная поклонница Федора с тех самых пор, как он расследовал убийство тележурналистки. Громогласная, хабалистая, нахальная. Пьющая. В состоянии перманентной драки с Игорьком, но выпивают на пару. Смотрит на Снежану с восхищением, что-то кричит, подняв бокал. Который по счету, интересно. Говорит тост, видимо, желает счастья и долгих лет жизни…

Несколько знакомых лиц: жена мэра, администратор их университета с супругой, бывшая мисс города, художник Виталий Щанский с новой подругой, режиссер молодежного театра Виталий Вербицкий с косой-блонд до лопаток, в смокинге – не иначе реквизит, в гордом одиночестве. Еще пара-тройка неизвестных мужчин… а эти что здесь делают? Заезжие дизайнеры на охоте за идеями? Непохоже. Один – высокий, крупный, мрачный, с квадратной челюстью; второй – небольшой лысоватый с бегающим взглядом, фланирующий взад-вперед по залу; третий – непрерывно жующий и пьющий, торчащий у стола и у бара. Еще один – с мальчишеской физиономией, во фраке и бабочке, то здесь, то там, похоже, всех знает – свой человек. Кто таков? Почему они бросились в глаза? Без пары, не похожи на типов из мира моды, лавируют, вырастают из-за спины. Надо бы спросить у Игорька, кто такие. Тот, что с квадратной челюстью, подпирает стену, сложив руки на груди, не пытаясь сделать вид, что ему интересно, без стакана и тарелочки… Смотрит… куда? Непонятно. Куда-то.

А это кто? Знакомая личность! Толстый важный с длинными патлами и лысиной… Никак Рома Пригудов по прозвищу Прыщ, владелец арт-студии «Декорум»? Жив, курилка! С девушкой. На жену Аню непохожа, новая никак? Федор улыбнулся невольно, вспомнил, как Рома однажды предложил ему выступить конферансье в конкурсе на мисс города. Леон Маркин местного розлива.

А вот и Гена Смолик, который пригнал машину, а его не пустили в Дом. Бойфренд Сандры. Охранник из «Английского клуба». Здоровенный краснорожий блондин со стрижкой ежиком. В свитере и кожаной куртке; подпирает стенку, в ручище хрупкий бокал с чем-то зеленым. Фигура явно на приеме неуместная. Сандра притащила! Вот она подошла с бокалами, один протягивает ему; он залпом допивает зеленую жидкость из своего бокала и берет у нее новый. Федор усмехается: привела на дармовое угощение. При всей своей болтливости Сандра о нем не упомянула. А куда же он смотрит? Туда, куда и все – на прекрасную пару. Набычившись, свободная рука сжата в кулак, явно не в своей тарелке. И кой черт занес тебя на эти галеры, Гена Смолик?

Кутюрье Рощенко… Федор столкнулся с этим добродушным и болтливым толстяком в больнице, где навещал раненого Колю, и Рощик задолбал его своими версиями нескольких взбудораживших город убийств. Федор улыбнулся невольно, вспомнив, как Рощик при встрече бросается с поцелуями… И всякий раз капитан Астахов не успевает увернуться и получает сочный чмок в щеку – в результате чего у него окончательно портится настроение. И главное, всегда одно и то же, не успеваю отскочить, жалуется капитан. Кидается как удав! Ирочкин босс…

Часа через два, после трех чашек кофе, уставший Федор наконец выключил компьютер и отправился спать…

Глава 8. Возвращение домой

Будто в зыбке я качаюсь,

засыпаю без снов…

Возвращаюсь, возвращаюсь

под родимый кров.

В. Тушнова. «Еду я дорогой длинной…»

За окном машины проносились деревеньки, поля, громадные, торчащие посреди пустоты павильоны торговых центров, окруженных обширными парковками. На полях еще лежали латки снега, от которого Оля отвыкла. Она рассеянно смотрела на сменяющиеся, как картинки в калейдоскопе, пейзажи, не узнавая, не испытывая ничего, кроме озабоченности и печали. Возвращение домой не радовало. Последний раз она приезжала два года назад – хоронить отчима, дядю Пашу…

Она так и не смогла назвать его папой. Он был хороший, добрый, покупал ей игрушки и красивые платья, но она все равно не смогла. Стеснялась. Язык не поворачивался. Мама умерла, когда ей было тринадцать. Оле кажется, что она осталась там, маленькая девочка, потрясенная и растерянная… Милочке было три года, она мало что понимала. Оля помнит, как стояла у гроба мамы, а вокруг было много цветов, они пахли надрывно и печально. Дядя Паша плакал. Держал на руках Милочку и обнимал ее, Олю. Она не плакала, застыла, просто смотрела на мамино бледное лицо. Позже она пыталась вспомнить события того дня, но не смогла. Перед глазами возникала только одна картинка: она стоит у гроба мамы, вокруг какие-то люди, много цветов, глубокая яма и горка черной земли. И одна мысль: маме там будет страшно!

Дядя Паша был хороший, она благодарна ему. Он так и не женился после смерти мамы. Иногда появлялись какие-то женщины, но надолго не задерживались. Домом заправляла Алевтина: «прислуга за все». Дядя Паша горел на работе, возвращался за полночь. Позже она поняла, что работа была для него допингом, манией, алкоголем, она заменила ему многое. Работа и любовь к дочери. Когда он смотрел на Милочку, у него было такое лицо…

Милочка была принцессой, а она, Оля, сестричкой принцессы. Алевтина учила Олю жизни и житейским премудростям: учись, детка, у тебя светлая голова, ты должна быть сильной, никто ничего не даст даром, манна на голову на посыплется; и выше нос, смелее, спинку прямо, подбородок кверху, смотри гоголем. Оля не знала, кто такой гоголь. Оказалось, смешная птичка-уточка с большой головой и короткими лапками. А Милочка – белый лебедь…

«Милка у нас – красавица, – говорила Алевтина, – ей обломится и без учебы, а ты учись! Носом рой, поняла? И не реви, глазки испортишь». Оля никогда не ревела, стеснялась, робела, но не плакала. Алевтина передавала общий настрой и давала установку: не реветь! «Смотри людя́м в глаза и улыбайся! Ласковое теля двух маток сосет, как ты к людя́м, так и они к тебе. Милка-то наша недобрая, злыдня. Уже сейчас видать, хлебнет в жизни, одна радость, что ей плевать на все, переступит и пойдет дальше по головам, а ты не такая, тебя можно убить словом, сильно нежная, надо быть попроще, ну да уж какая уродилась. Значит, надо учиться, чтобы зарабатывать на хлеб, а то будешь вроде меня по чужим хатам на старости лет, бесприютная».

«Ты не хотела учиться? – спрашивала Оля. – Не могла, поднимала двух сестричек, учила, замуж выдавала, а сама кругом опоздала. Ты везучая, и твоя мама была везучая. Повезло вам с Павлом Ивановичем, редкой души человек, а мог оказаться извергом, мало ли таких. А то, что Милку больше жалует, так это ж нормально: своя рубашка ближе к телу. И тебя не забывает. Вон, сережки золотые прикупил что тебе, что ей, да и одежку, все поровну, и на учителей не жалеет… репетиторов! Только учись! Кто знает, что впереди, на Милку расчету нет, а ты всегда долг отдашь, ты добрая и благодарная, не забудешь».

Алевтина готовила, прибиралась, мыла посуду и говорила, говорила… Наставляла, приводила всякие примеры из собственной жизни. Оля помнит, как делала уроки под ее негромкий глуховатый голос. Когда Оле было восемнадцать, Алевтина ушла от них нянчить внуков – детей одной из племяшек, «не чужим же людям отдавать», сказала. Они посидели, выпили вина, поплакали…

Новые экономки несильно приживались, в основном из-за Милочки – уходили одна за другой. Она, Оля, поступила на экономический. Дядя Паша гордился и радовался, говорил, что смена растет. Она работала в его компании до самого отъезда… Два года назад он умер, и Оля часто думает, что свой долг ему она не отдала. Не успела.

Милочка встретила ее в аэропорту, они обнялись. Сестра стала красавицей! На нее оглядывались – казалось, когда она шла своей размашистой походкой, и развевались белые одежды – вокруг сразу же образовывался вакуум и завихрялось пустое пространство. Она приехала на красивой красной машине. Моя «Альфочка», сказала небрежно и потом всю дорогу рассказывала, что работает в Доме моды… пока здесь, но с прицелом на Европу, мосты уже наведены. Об отце она не вспоминала. Вскользь заметила, что он умер внезапно от сердечного приступа, и есть завещание… «Хочешь, возвращайся, тяни бизнес, он всегда повторял, что ты умная, а я красивая!» – рассмеялась она.

– Ты, Олька, скучная и одета, как старуха! – Милочка смерила Олю критическим взглядом. – Пошли к нам, я тебя приодену, знаешь, какие у нас модели! Наш кутюр-дизайнер учился в Париже! Негр, между прочим, фантазия дикая!

…Она уехала сразу после похорон, отказавшись «тянуть» бизнес. Ей было душно в родном доме. На похороны пришла Алевтина, постаревшая, располневшая, седая. Сказала: «Слава богу, свиделись, а то я думала, что так и помру, не повидавшись».

– Павла Ивановича жаль, хороший человек был. А ты как, не останешься? Не тяжко на чужбине, домой не надумала?

– Не надумала, – ответила Оля коротко.

– Ну, коли согрела место… Наследство-то он как поделил? Поровну или своей поболе оставил?

Оля пожала плечами и ответила, что не знает, ее это не интересует.

– Ну и дурочка! – всплеснула руками Алевтина. – Не поумнела. Он же от сердца, а лишнее не помешает. Не вздумай отказаться! Имеешь право. Тебе на пользу пойдет, а эта… – Она запнулась и добавила: – Все просвистит! Машину ее видела? Миллионы стоит! Заграничная. Моду показывает, в журналах фотографии, так и написано: Снежана! И по телевизору. Новое имя себе придумала… Ну, девка! Говорят, крутит подолом направо и налево, новые хахали каждый день. Так и просвистит отцовы деньги, копейки не заработавши. Поняла?

Милочка представила ее своему бойфренду, немногословному накачанному красавчику, не то тренеру, не то гонщику. «Шикарный мужик и в постели класс, – сказала, – но слишком ревнивый». Пообещала приехать в гости – «давно хотела побывать в Дубровнике. Поедем путешествовать по твоей Хорватии, посмотрим, что ты выбрала. Не жалеешь, что уехала?»

О том, что произошло десять лет назад, они не говорили…

Зимой Милочка написала, что вскоре выходит замуж. Возможно – еще не решила, а жених настаивает. «Нормальный мужик, небедный, влюблен как мальчишка. А я еще не знаю: то «да» скажу, то «нет», а он прямо с ума сходит. Ревнивый страшно! Везет мне на ревнивых мужиков. Обещает медовый месяц в Мексике, рядом с пирамидами…»

Три дня назад ей позвонили и сообщили, что сестра погибла…

Глава 9. Осиротевшие

…Ах! Лучше б умерла Елизавета —

бельгийская старушка-королева.

В. Уфлянд. «Смерь любимой»

Игорек Нгелу-Икеара принес Регине цветы… Скажи ему кто-нибудь еще недавно, что он подарит розы этому крокодилу, он рассмеялся бы этому кому-то в лицо. Не просто цветы, а кремовые розы необыкновенной красоты. Регина отперла дверь и уставилась на розы. Перевела глаза на Игорька. Лицо ее сморщилось, и она заплакала. Собачка, маленький мопс по имени Чапи, поднял голову и тонко взвыл.

Игорек протянул розы:

– Это тебе, Региночка. Можно?

Регина взяла цветы, прижала к лицу. Они были холодными и влажными…

…Они сидели на диване; на журнальном столике в высокой хрустальной вазе стояли розы. Чапи сидел на ковре, переводил взгляд с хозяйки на гостя и время от времени вздыхал с подвывом.

– Чумаров дарил мне розы, – сказала Регина. – В этой вазе они стояли в последний раз, когда он умер. Подарил и умер. Красные. Попросил прощения и ушел[5]. Чапи похож на него, как посмотрю, так прямо Чумаров перед глазами…

– Он был хороший человек, – заметил Игорек.

– Он был слабак и трус, но не злой, добрый. В гости ходили, в театр, у себя принимали, на дачу ездили… Поверишь, я с тех пор была там всего два раза. Крыша прохудилась, дверь осела. Крыльцо тоже… Рядом скамейка, которую он сбил своими руками, я еще смеялась, что руки не оттуда растут. Порвала штаны, там гвоздь торчал… обругала его, а он стоял такой расстроенный, покраснел весь, руки опустил. Не стоила этого проклятая скамейка! Но понимаешь только потом, когда уже поздно…

Они помолчали.

– Хочешь виски? – спросила Регина. – Надо помянуть. Вроде есть еще…

– Я принес, – сказал Игорек. – Помянем. Ты когда ела?

– Когда? – Регина задумалась. – Утром пила кофе.

– Мясо будешь? Пошли на кухню, посидим по-домашнему.

– Не понимаю, – сказала Регина. – Почему? Кто ее убил? Всю голову сломала. И Федя молчит, на него только и надежда. Эти ни хрена не найдут, слишком много народу. И главное, все на виду, все свои! Я любила ее, ты знаешь…

Игорек кивнул.

– Не знаю, как сказать, только не смейся, – Регина посмотрела на Игорька, он кивнул. – Она была мне как сестра! Сильный характер, независимая, ничего не боялась. Или как дочка. Я боялась, что она уедет с этим аферистом Ленькой Маркиным, прямо душа болела. Думаешь, я ничего не знала? Знала! А потом вдруг появился Руслан, и у меня отлегло от сердца. Порядочный, умный, правильный… сейчас таких не делают. Ты бы позвонил Даньке Драге, как он там… еще повесится с горя!

– Типун тебе на язык! – воскликнул Игорек. – Он звонил позавчера, хотел с тобой поговорить, что-то по налогам, но ты себя… э-э-э… плохо чувствовала. – Игорек ухмыльнулся.

– А чего не сказал? Удивительное дело, пацан, клоун, а голова варит! Может, он чего знает. Поверишь, не могу забыть, как она идет… плывет! Платье колышется, стразы сверкают… и все встают! На радостях подарила ей, это было ее платье… твоя «Голубка». Она обрадовалась, мы расцеловались. Блеснула наша звездочка в последний раз и погасла. Визг этой заполошной до сих пор в ушах! Мне все время звонят… соболезнования, сопли, охи, ахи, а сами аж лопаются от любопытства. Я перестала брать трубку. Все из рук валится, за что ни возьмись…

Игорек разлил виски, поднял стакан:

– Царствие небесное!

Они выпили.

– Федя не звонил? Хоть что-нибудь уже есть?

– Звонил, уточнял кое-что. Много народу было, ты права. Как назло, видеокамера внизу накрылась, а та, что в зале, захватывает только часть. Она попрощалась и пошла за шубой, а Сандра прибежала через двадцать пять минут. Вне подозрения только те, кто засветился на камере в это время. Алиби. А остальные… народу прорва, внизу и в зале… кто где был, когда ушли, куда пошли… установить нельзя. Среди гостей ее бывшие, могли быть претензии. Колье пропало… и сережка. Я зайду к нему, узнаю, что и как…

– Зайди. Господи! Двадцать минут! Каких-то двадцать минут… И никто ничего не видел!

– Он мог услышать шаги Сандры и спрятаться в гардеробной, а потом выскочить и спуститься по лестнице. Или смешаться с толпой, когда все ломанулись смотреть!

– Ты хочешь сказать, что он был среди нас?

– Он мог быть среди нас. Куда-то же он делся, правда? Они даже не знают, женщина или мужчина…

– Женщина? Почему женщина?

– Соперница. Или не устояла перед камешками. Или месть… Если ее задушили, незачем было разбивать лицо… уже мертвой. Это ненависть.

Регина поежилась:

– Месть? Ненависть? Ты хочешь сказать, что у нее были враги?

– У всех нас есть враги, – не сразу сказал Игорек. – Ей многие завидовали…

– Тамарка Голик! – перебила Регина. – Говорят, Бродский сначала встречался с Тамаркой. Она никогда мне не нравилась, что-то в ней змеиное.

– Откуда ты знаешь?

– Вера Васильевна, главбух, сказала. Может, это она ее? А теперь замутит с Русланом. Для нее это самое то: и деньги, и положение. Сколько она у нас еще продержится? Год, два… Возраст! А потом снова в менеджеры, корячиться за копейки?

– Тамара умная… – сказал Игорек. – Не думаю.

– Думаешь, убивают одни дураки?

– Я имел в виду, что надежды вернуть Руслана у нее нет… почти нет. Она больше теряет, чем приобретает. И риск страшный… Я бы не смог.

Регина хмыкнула:

– Ты бы не смог, а она смогла. В состоянии аффекта – потому и лицо разбила. Такое у меня внутреннее чувство. А цацки? Каких деньжищ стоят! Она даже не заплакала, когда мы говорили об убийстве. Ее подругу убили, а у нее ни слезинки! Она ей завидовала. Снежана – принцесса, а эта… никто, шавка. Я думаю, она теперь уйдет от нас…

– Если это она. Я не верю. Мое внутреннее чувство молчит. Кто угодно мог, совершенно чужой человек… Тот же Леон Маркин. Ты ее просто не любишь. Ревнуешь к Снежане?

– Что ты мелешь, какая, к черту, ревность! Ленька? Из-за свадьбы? – Регина задумалась. – Вряд ли. Он аферист, а не убийца.

– Убийца ненавидел ее. Сама говоришь, он действовал в состоянии аффекта. Или она. Бывает, человек и мухи не обидит, а в состоянии аффекта… способен на все.

– Может, Алина? Все внутри, все прячет. Как уставится, у меня аж мурашки бегут. Без улыбки, молчит, слова не скажет. В глазах презрение. Мы для нее – язычники, а она – истинно верующая. Пришла-ушла, ни с кем не дружит… Будда! Снежана ее боялась, сама мне говорила. Кто-то рассыпал ее чай, и она на нее так зыркнула, что Снежана, бедная, выронила косметичку. Твоя протеже, между прочим. Да и Сандра… та еще ведьма! У меня последнее время голова болит, не иначе как иголок в куклу навтыкала. Тоже твоя. И Анька с ушами… И Юлька недоделанный! Паноптикум! Одна Снежана была нормальная… Где-то она сейчас, наша девочка…

Игорек снова разлил, и они выпили.

– Я хотела сказать… – Регина запнулась. – Это шоу… Фантастика! Я даже не ожидала! Хорошо, что не показал заранее, я бы костьми легла… Старая стала, чутье уже не то.

Игорек подумал, что с чутьем у Регины всегда было туго, она так и осталась хозяйкой ателье с топорными и дешевыми одежками…

– Спасибо. Я суеверный, сама знаешь, потому и не показал. Согласен, получилось свежо и необычно. Все в Интернете, видела? Прекрасные отзывы…

– Не могу. Везде она, красивая, живая… Не могу. Ты ее не любил! – Она взглянула на Игорька в упор.

– Любил, не любил… Она была лучшей! Гибкая, схватывала с полуслова, прекрасная походка, сумасшедшая пластика… Стать! Для меня это главное. Мы потеряли, Регина. Заменить ее некем. Да, я ее не любил, но не убивал! Мотива не было. А вот у тебя… Ты боялась, что она сбежит с Маркиным. Ты собственница, моя дорогая, и ты бы ее не отпустила.

– Дурак! – фыркнула Регина. – Ну что ты мелешь? Уж скорее замочила бы Леньку. И рука бы не дрогнула, та еще падла. А ты… ну вот что ты имел против нее? Сам говоришь, она была лучшая…

– Ничего не имел. Не было искры, вибрации не совпадали. С Сандрой искра есть, даже с Алиной… с Тамарой меньше, но тоже ладили. Я чувствую их. А ее не чувствовал… представил однажды, как она в детстве сбрасывает кошку с десятого этажа, – кошка летит, а она смотрит с любопытством. Или ткнет иголкой и смотрит: как тебе, больно? Это даже не жестокость, это… даже не знаю! Социопатия?

– Тебе к психиатру надо, родной, – фыркнула Регина. – Нормальная девка, капризная, согласна, знала себе цену, а ты развел тут… Все вы, художники, с вывертом. Давай за нее!

Глава 10. Друзья

По-видимому, на свете нет ничего, что не могло бы случиться.

Гипотеза Марка Твена

– Послушай, ну сколько можно! Ты теряешь клиентов, тебе все пофиг… Ты даже на работу перестал ходить! Злой, депрессивный… Секретаршу зашугал, зареванная ходит! Пить начал… Посмотри, на кого ты похож! Возьми себя в руки, пока не поздно… Как друг говорю!

Даниил Драга… Даня, Данька! пытался привести в чувство друга Руслана Бродского. Руслан реагировал слабо, вернее, вовсе не реагировал, так как был пьян. Лежал с закрытыми глазами и, казалось, дремал. Даниил сидел в кресле напротив, и рот у него не закрывался. На журнальном столике стояли полупустая бутылка виски и два стакана.

– Ты же понимаешь, что ничего у вас не получилось бы, – говорил Даня. – Она – львица, а ты – рабочая лошадь. Вол! Считай, что вмешалась судьба…

– Заткнись! – выкрикнул Руслан, открывая глаза.

– Ладно, ладно… – Даня скорчил испуганную рожу и поднял руки, словно сдавался. – Как скажешь. О тебе беспокоюсь, дурак. Тебе, между прочим, полезно послушать мнение человека со стороны. От несчастья никто не застрахован, это я тебе как юрист. То кирпич на голову, то пожар, то вообще убийство! Ни одна собака не застрахована от подлянок судьбы, поэтому все документы должны быть в ажуре… я всегда говорю. А то мало ли! Руслик, слышишь меня? – Он потряс друга за плечо. – Жизнь продолжается! – Он разлил виски, подтолкнул стакан: – Давай, за упокой нашей жар-птицы! Пей!

Руслан взял стакан. Выглядел он плохо – осунувшийся, небритый, с глубокой синевой под глазами. Они выпили. Не чокаясь.

– Жизнь продолжается, – повторил Даниил. – Ты не один, я с тобой. Никогда не забуду, как ты помогал мне с алгеброй. Недавно подумал почему-то… что-то навеяло, а ведь я ни одного проклятого примера не решил сам, мозги переставали работать на фиг… как увижу эти иксы, игреки… тоска! Все у тебя передирал. Ты на цифрах повернут, а я – гуманитарий. Эх, Руслик, ты за любовью света не видел! Мы собирались на рыбалку с ночевкой… помнишь? Еще в конце лета! Или осенью, пока тепло. Ушица, луна, звезды… Рыба плещет, ночная птица кричит… А поплавать под луной? Плывешь на луну, вода теплая, а ты кричишь: «Э-ге-ге! Я здесь! Я живой!» Любовь приходит и уходит, а дружба остается. Может, махнем?

Руслан молчал. Он полулежал, откинувшись на диванные подушки; глаза его снова были закрыты.

– Если хочешь знать, я с самого начала не верил… Вы с Томкой сколько были вместе? Два? Три года? Нормальная деваха, замуж хотела, а ты ее… – Даня цыкнул зубом. – Если бы был с ней… сам понимаешь. И подарки за миллион тоже, извини меня, как-то не комильфо. Я верю в судьбу! А тут не судьба, я с самого начала чувствовал. Пролетела, как комета, опалила, обожгла. Я ее побаивался, честное слово! Ее бы под стекло да в музей. Создаст же природа такое… чудо! И вдруг узнаю, что мой дружбан Руслан Бродский хапнул джек-пот, поймал жар-птицу за хвост! Прямо охренел! – Он расхохотался. – Не поверишь, я все время ждал… сам не знаю! Хребтом чувствовал… как будто тигра дикая на тебя из кустов целится… Понимаешь, все время! Смотрю на нее и думаю: это же охренеть, какая фемина! Царица! Интересно, какая она… Красивые телки, как бревно, по себе знаю. Ладно, ладно, молчу. – Он налил себе виски и спросил: – Будешь? – Не получив ответа, выпил один, резко вдохнул и сказал: – А эти… хоть за что-нибудь зацепились? Или, как всегда, топчутся на месте? Сериальные следаки… такая чушь! Нет уже старых сыскарей с чутьем, повывелись как класс… Спорим, не найдут! Хапнут первого попавшегося, влепят срок и давай звездочки делить. А как же, такое сложное дело, прямо охренеть! Или висяк. И главное, время выбрал, подлец! Полно народу, все подшофе, глаза в кучу свести не могут… И камешки пропали! Я как узнал, сколько ты за них выложил прямо… Не пожалел! Вот это я понимаю – высокое чувство! – Он фыркнул. – Не найдут, помяни мое слово. Он умнее их всех, вместе взятых. Красиво рассчитал! Надеюсь, тебя не подозревают? А то всегда виновен муж или любовник… классика! Вокруг таких, как… она, всегда зависть, ревность, злоба… Народ злой, особенно бабы, удавить готовы за модную тряпку или мужика… уж я насмотрелся. Поверишь, до сих пор вижу, как она идет, вся в белом, сверкает… плывет! Даже снилась. Между прочим, я на свадьбу себе прикидец присмотрел… Хорошо, что не взял. Теперь он мне и даром не нужен. Судьба.

Даня говорил и говорил, корча гримасы и размахивая руками. Его мальчишеское лицо раскраснелось, вихры стояли дыбом. Ему было жарко, он стащил свитер и сидел в футболке с короткими рукавами. Время от времени наливал себе виски и залпом выпивал. Про Руслана он, похоже, забыл…

Глава 11. Скользкий тип

Если вы попали впросак, напускайте туману.

Решение Халгрена

Капитан Астахов постучал в дверь номера триста пять. Люкс, между прочим. Никто не спешил им открывать. Они переглянулись. «Сбежал!» – было написано на лице капитана. Он постучал сильнее. Легкий шелест за дверью и тишина.

– Откройте, полиция! – страшным голосом произнес капитан.

Дверь распахнулась, и их глазам предстал французский гражданин Леон Маркин. Аккуратно причесанный, при полном параде и благоухающий парфюмом.

– Господин Маркин? Капитан Астахов, – капитан раскрыл удостоверение. – Консультант Алексеев. Мы можем поговорить?

– Прошу! – Маркин отступил внутрь. – Я вас ожидал, господа. Прошу садиться. – Он повел рукой на диван и кресло; сверкнул массивный серебряный перстень. – Поверите, я до сих пор в шоке! Сет орибль![6] Ужасно! То, что случилось, беспрецедентно! Зверское убийство на дефиле… это импоссибль! У нас в Париже это невозможно! Такой скандал! Разумеется, я расскажу все, что видел.

У него оказалась неприятная манера растягивать слова и тонкий голос. Дверь в спальню была полуоткрыта, и там виднелась королевских размеров кровать – на ней стоял чемодан с откинутой крышкой.

Капитан и Федор сели на диван, Маркин поместился в кресло; он смотрел вопросительно и выжидающе.

– Куда-то собираетесь? – Астахов кивнул на спальню.

– Домой, в Париж. Пора, знаете ли. Я вас слушаю.

– Вы присутствовали в Доме мод во время убийства… – сказал капитан. Маркин кивнул. – Возможно, что-то бросилось вам в глаза?

– Бросилось в глаза? – тот задумался. – Ну, все было, как всегда, – сказал после паузы. – Я у них не в первый раз. Шикарные модели, что просто удивительно для такого небольшого города, красивые девушки… Новенькая, с ушами, просто очаровательна! И эта находка, зебра и кенгуру… Игорек превзошел себя! Я предлагал ему переехать в Париж, обещал познакомить с нужными людьми… раньше еще, но он отказался. Глупо, конечно, здесь его все равно не оценят. Художник должен расти, а расти можно только в Европе.

– А вы здесь в каком качестве, в гостях или по делу? – спросил Федор.

– И то, и другое. У меня антрепренерское агентство, я бываю в разных странах, ищу перспективные лица, приглашаю, помогаю найти себя. Например, ваша землячка, Саша Гросс, с моей помощью сделала блестящую карьеру…

– Наслышаны, как же, – сказал Федор. – Снежану вы тоже приглашали в Париж?

– Приглашал, это не тайна. Все знают. Летом мы обсуждали ее карьеру, строили планы, а сейчас я вдруг узнал, что она выходит замуж. Весьма неожиданно.

– От кого вы узнали, что она выходит замуж? – спросил капитан.

– От ее подруги Тамары… рыженькая такая, вы ее, должно быть, знаете. Мы столкнулись на улице, и она рассказала.

– А со Снежаной вы не говорили?

Маркин, казалось, колебался.

– Говорили, – сказал наконец. – Мы встретились, посидели в каком-то кафе…

– О чем, если не секрет? Вы сделали ей деловое предложение? Возможно, привезли контракт?

Маркин облизнул губы:

– Это была встреча скорее добрых друзей, бизнес мы не обсуждали. Она свой выбор сделала, не о чем говорить.

– То есть, если бы она захотела поехать с вами, вы бы пристроили ее в модельный бизнес? – спросил капитан. – В какой, если не секрет? – Он достал из кармана бумажку и старательно прочитал: – Диор? Нина Риччи? Шанель?

– Вы как-то не так все понимаете…

– То есть никакого контракта не было? Куда же вы собирались ее пристроить? – вопрос прозвучал двусмысленно.

– Капитан хочет сказать, что возможный мотив убийства – отъезд Снежаны или наоборот… – поспешил вставить Федор. Фраза получилась туманной и плохо вязалась с тем, что сказал капитан, но, тем не менее, прозвучала многозначительно. – Так собиралась она с вами в Париж или нет?

– Она же выходит… выходила замуж! Нет, не собиралась.

– А раньше собиралась? – давил капитан. – Летом?

– Летом… Ну да, мы обсуждали ее возможную карьеру… там.

– Поэтому вы вернулись? И узнали, что она выходит замуж? Вас это очень… – Астахов запнулся.

– Вас это очень разочаровало? – подхватил Федор.

– Вы поссорились? – спросил капитан.

– Что за инсинуации! Мы не ссорились, просто поговорили как старые добрые друзья.

– Кто платит вам комиссионные? Девушка или модельная компания? Или оба? Приличная сумма набегает, должно быть.

– Вы что, подозреваете меня в убийстве? Из-за денег? Вы с ума сошли! Я требую консула! Немедленно. Я – гражданин Франции! Я не скажу больше ни слова. Вы не имеете права!

– Понятно, – сказал капитан. – Права не имею, но настоятельно рекомендую не покидать город. Консула мы вам предоставим, а как же. Наверное, во Франции еще не знают, что вы замешаны в убийстве.

– У меня самолет сегодня в пять.

– Поменяйте билет, а то придется разыскивать вас через Интерпол.

Это был блеф чистейшей воды, и Федор с трудом удержался от улыбки.

– Вы не понимаете! Мы встречались, она сказала, что уедет со мной! Я влюбился, хотел увезти ее, показать Европу, Париж…

– Вы женаты?

– Какое это имеет значение? У меня семья, да, но мы с женой давно чужие люди.

– То есть речь шла о частной поездке? – спросил Федор. – А как же модельный бизнес?

– Понимаете, есть нюансы… – На Маркина было жалко смотреть. – Если бы раньше… Ей было двадцать четыре… почти двадцать пять, это слишком много, понимаете? Саше Гросс было девятнадцать. Кроме того, стандарты… Понимаете, у нас другие стандарты! Классическая внешность вышла из моды, сейчас нужны… ну вроде этой молоденькой девушки с ушами. Изюминка нужна, понимаете?

– Ей вы ничего не предлагали?

– Нет. Мы даже не разговаривали, она какая-то дикая.

– Понятно. Значит, вы предложили Снежане… А что, собственно, вы ей предложили? Не модельный бизнес, не замуж, а просто поехать посмотреть Европу? Или все-таки бизнес, где любят блондинок и не присматриваются к возрасту? В Париже или в какой-нибудь другой стране? Как называется ваше агентство?

– «Вернисаж». Модельный бизнес, театр, эстрада…

– Порнофильмы? Картинки?

– Что вы себе позволяете?! – вскричал Маркин, вскакивая. – Я отказываюсь отвечать. Немедленно уходите!

– Снежана ушла из зала в десять пятьдесят семь, это доказано. Там есть видеокамера. Вы – через семь минут. – Это было чистой воды вранье, камера не зафиксировала Леона выходящим из зала по той простой причине, что не захватывала выход. Капитан часто пер напролом, чего не одобрял Федор. – Вы пошли за ней… зачем?

– Ну пошел, и что? – воскликнул Леон. – Я ее не убивал! Хотел поговорить еще раз! Сказать, что она делает ошибку, этот человек… ее жених… Что он мог ей дать? Дети, дом, кухня… это не для нее! Она… она жар-птица, она должна блистать… была. Я любил ее! Представлял, как увезу, покажу мир… Даже подумывал развестись, честное слово! Я потерял голову, вы даже не представляете себе, какая она была! Я был готов на все и…

– Поговорили? – перебил капитан.

– Нет, – сник Леон. – Не поговорил.

– Почему? Передумали?

– Она была не одна.

– А с кем?

– Я не знаю. Я его не видел. Просто услышал голоса и… – Леон пожал плечами.

– И?..

– И ушел.

– Вот так сразу взял и ушел? И ничего не услышал? И не подождал, пока тот выйдет, чтобы посмотреть на него?

– Если бы я знал, что ее убьют, я бы посмотрел! Да, сразу ушел.

– Это был мужчина?

– Кажется… не знаю! Снежана смеялась и говорила… что-то вроде: мы же друзья, я тебя люблю, мы друг друга понимаем… Как-то так.

– И вы ушли, не дослушав? Не заглянули?

На лице Леона промелькнуло сожаление.

– Там дамская комната рядом, вышли две женщины… пришлось уйти. И свет слабый…

– И куда же вы пошли?

– Вернулся в зал. Минут через двадцать или больше поднялся крик, все побежали… Никогда не забуду! Она вся в крови… лицо, платье…

– Снежана навещала вас в гостинице? – наугад спросил Федор. – Мы, конечно, можем выяснить у персонала…

– Навещала, – сказал Маркин. – Ну и что? Она совершеннолетняя!

– Еще увидимся! – капитан поднялся. – Насчет билетов мы договорились?

… – Вербует девочек для борделей, сволочь! Модельный бизнес! А жертва тоже хороша! Свадьба на носу, а она по гостиницам шастает.

– Ты заметил, он сказал, что она совершеннолетняя?

– И что?

– Он мог сказать, что она приходила поговорить…

– То есть она приходила потрахаться? Оговорочка получилась. Полиция врывается в номер, а мужик на автомате орет из койки, что девочка совершеннолетняя.

– Примерно. А если это любовь? Он переживает, это видно.

– Вот только не надо разводить тут… любит он! На нем клейма негде ставить.

– Игорек сказал, что Маркин – аферист, он предупреждал Снежану. Тамара уверена, что свадьба не состоялась бы, так как Снежана собиралась в Париж. Так ей показалось.

– Думаешь, Руслан узнал? Если да, то это мотив.

– Вряд ли. За полчаса до убийства им кричали «горько» и он, судя по всему, был счастлив. Такое не сыграешь.

– Думаешь, Маркин способен на убийство? Допустим, подписался на доставку товара, показал фотки, взял деньги и облом?

– Деньги взять мог, а убить… – Федор пожал плечами. – Кишка тонка. Вряд ли. Да и мотив слабоват. Даже если он подрядился доставить девушку и взял деньги… вернет и все дела.

– А если заказчики – серьезные люди? А так никаких претензий – несчастный случай. Убийца ее ненавидел, ты сам сказал. В состоянии аффекта вполне мог. Он обо всем договорился, а барышня соскочила.

– В состоянии аффекта мог, – согласился Федор. – Я бы присмотрелся к гонщику, Егору Шеремету. Они встречались два года назад, до его отъезда. Он явился в Дом, причем в очень плохом настроении. Зачем-то он пришел туда, правда? Мода вряд ли его интересует. И еще. Девушки ее не очень жаловали, она была высокомерна, могла обидеть. Зависть тоже нельзя скидывать со счетов, это мощный стимул…

– Тем более колье! Думаешь, кто-то из них?

– Трудно сказать. Это была ярость! Но смущает кровь. Женщины боятся крови, сам знаешь. Сережку вырвали из уха… вряд ли женщина. Вот если бы яд… Снежана была девушкой популярной, часто меняла любовников, расставалась не очень красиво. Среди гостей были ее бывшие. Кто-то из них попытался застать ее одну, пошел следом, стал выяснять отношения. Нужно еще раз поговорить с Тамарой Голик…

– Ты бы пошел? – спросил капитан.

– Я? Нет, конечно. Ненавижу выяснять отношения и не вижу проблемы: сегодня меня бросили, завтра – я.

– Конечно, ты же у нас философ. А если у тебя любовь, а она с другим?

– Нельзя терять лицо, Коля.

– Ну да, ну да, главное, чтобы лицо. Если бы я не взял его на понт, хрен бы он выложил, что жертва была не одна. И главное, не сунулся посмотреть, бабы ему, видите ли, помешали! Это мог быть кто угодно, та же любимая подруга. И еще чертова камера внизу! Подгадала в масть. Тусовался в зале – засветился, спустился – тоже засветился, все на виду. А теперь хрен его знает, куда кто пошел из зала: гулять по коридору или в сортир. Думаешь, он не врет?

– Думаю, не врет. Сразу не сказал, не хотел связываться, а после твоего понта пришлось. Напугал ты его.

Капитан покрутил головой и бросил в сердцах:

– Там было полгорода. Ненавижу богему! Рощик тоже мог… тот еще тип. Конкурент!

Федор рассмеялся, представив толстого болтливого кутюрье в роли убийцы.

– Набирается прилично. Француз, гонщик, жених и Рощик… это навскидку! Вершина айсберга. – Они помолчали.

– По кофейку? – спросил Федор, и капитан согласно кивнул…

Глава 12. Овдовевший жених

…Как ни люби, хоть день один, хоть век,

Любовь есть сон, а сон – одно мгновенье,

И рано ль, поздно ль пробужденье…

Федор Тютчев. «В разлуке…»

Федор Алексеев поднялся на третий этаж старинного приземистого четырехэтажного здания в центре города, бывшего Управления архитектуры и градостроительства. Управление по-прежнему квартировало здесь, но занимало лишь первый и второй этажи, в то время как верхние арендовались различными строительными и дизайнерскими компаниями. Широкая лестница серого мрамора и тяжеловесные массивные перила оставляли впечатление прошлой эпохи; ощущение это усиливалось специфическим канцелярским запахом, въевшимся в толстые стены за добрую сотню лет.

Архитектурно-строительная компания «Атлант» располагалась под номером триста двадцать четыре. Федор постучал и, не дождавшись ответа, вошел. Большая комната оказалась пуста, за письменным столом никого не было, но компьютер работал, а кресло было отодвинуто к стене – казалось, человека позвали, и он резко вскочил.

За дверью, обитой черной кожей, слышались неясные голоса. Мужской голос выговаривал, тонкий женский оправдывался. Федор присел на диванчик, взял с журнального столика красочный постер-рекламку.

Он узнал, что компания «Атлант» является известным генеральным подрядчиком по строительству, архитектурному проектированию, ремонту и дизайну проектов; предлагает полноценную разработку проектов от А до Я; пользуется заслуженной репутацией самой успешной в городе и области и т. д.; подробности изложены на сайте компании, адрес прилагается. Сайт Федор уже видел, и он ему понравился. Жесткий стиль, внушающий доверие, скупые, рубленые фразы и красивые картинки. Отзывы клиентов, положительные в основном, но есть и пара отрицательных, вполне несущественных, впрочем. Тут же фотографии работников компании во главе с шефом, Русланом Бродским, серьезным молодым человеком с приятными чертами.

Дверь резко распахнулась, и из комнаты шефа вылетела молоденькая девушка с заплаканным лицом. Не обратив ни малейшего внимания на Федора, а может, не заметив его, она бросилась к письменному столу, рывком открыла ящик, достала сумочку и стала бросать туда какие-то мелкие блестящие предметы – видимо, косметику. При этом девушка всхлипывала и неразборчиво бормотала. Дверь снова открылась, и на пороге появился Руслан Бродский. Взглянув на девушку, он перевел взгляд на Федора и спросил:

– Вы ко мне? Прошу!

Он пропустил Федора вперед; было слышно, как он обратился к девушке:

– Лена, успокойся. Документы мне нужны через час. Пожалуйста, без опозданий.

Кабинет оказался довольно большим, оставляющим впечатление прозрачности и арктического холода. Большой стеклянный письменный стол с компьютером, ровной кипой бумаг и хромированным кубом, из которого торчали остро заточенные карандаши. Куб стоял углом на квадратной подставке и был скорее предметом интерьера, чем необходимостью. Большое кресло из черной кожи, еще один стол, перпендикулярно письменному, и черные кожаные полукресла числом восемь; на столе пачка уже знакомых Федору постеров с рекламой «Атланта». Все в идеальном порядке, словно расставлено под линейку.

Высокое окно, приспущенные жалюзи, закрывающие солнце, отчего в кабинете было еще холоднее; по правую сторону от письменного стола невысокий шкаф – снова стекло и хром, – полный черных папок на кольцах. В углу черный кожаный диван, такое же кресло и необычной конструкции журнальный столик – прямоугольник тонированного стекла на двух хромированных полусферах.

Четыре картины… скорее зарисовки карандашом, черно-белые городские пейзажи. Ведута. Стена Троицкого монастыря с двумя башнями; центр города, вид сверху; местный драматический театр с колоннами; двадцатиэтажная геометрически расчерченная башня жилого комплекса «Тетрис плаза». Холодно, безлико, стерильно. Что можно сказать о хозяине такого кабинета? Упорядоченный, дисциплинированный, жесткий, холодный педант. Федор невольно усмехнулся, вспомнив заплаканную девушку-секретаршу…

Они сели – Руслан за стол, Федор в полукресло – и посмотрели друг на друга выжидающе. У Бродского была приятная наружность, которая, тем не менее, не располагала к себе: он выглядел слишком серьезным и отстраненным, что должно отпугивать клиентов. А с другой стороны, это, возможно, неплохо, так как говорит об уверенности и о том, что ему необязательно заискивать перед ними, мельтешить и улыбаться. А с третьей – он только что потерял любимого человека…

– Хочу извиниться за ту сцену, – сказал Бродский, скупо улыбнувшись. – Лена у нас новенькая, путается пока. За последние две недели она собиралась увольняться три раза. Что вас интересует? Я вас слушаю.

Это самый сложный момент в презентации Федора, так как никаких полномочий являться непрошеным и расспрашивать у него нет. Как пойдет общение, зависит исключительно от его красноречия и обаяния. На женщин то и другое действует безоговорочно, с мужчинами бывает сложнее.

«Что ты им впариваешь?» – часто спрашивает капитан Астахов. Федор только пожимает плечами. Тут расчет на то, что «клиент» заинтересуется или захочет выговориться. То, что Федор – философ, вызывает любопытство и притупляет бдительность. Но глядя на серьезное лицо Бродского, Федор сомневался, что тому захочется выговориться и существует нечто, способное притупить его бдительность.

– Руслан Николаевич, я не собираюсь строить дом, во всяком случае пока. Я здесь по другому поводу. Позвольте представиться. Меня зовут Федор Алексеев. Я преподаватель кафедры философии нашего педуниверситета. – Он сделал паузу для вопроса Бродского, но тот ею не воспользовался и продолжал смотреть выжидающе. – А также консультант следственного отдела прокуратуры, – продолжил Федор. – Если позволите, я хотел бы задать вам несколько вопросов по поводу убийства…

Самое время спросить, какое отношение философия имеет к расследованию убийства – это в лучшем случае, и тут для Федора с его красноречием поле непаханое. В худшем Бродский заявит, что уже обо всем рассказал полиции и добавить ему нечего. Тогда Федору останется лишь встать и откланяться.

Бродский ни о чем не спросил. Он посмотрел на окно, полуприкрытое жалюзи, – в его глазах была тоска. Казалось, он забыл о Федоре. Потом вдруг сказал:

– Спрашивайте. – Нажал кнопку селектора и приказал:

– Лена, кофе, пожалуйста.

– Руслан Николаевич… – начал Федор, но Бродский остановил его жестом: – Руслан. Можно по имени.

– Руслан, что произошло в «Икеара-Регия»? Я уверен, вы пытаетесь найти рациональное объяснение…

– Пытаюсь. Я не знаю, что там произошло. Все нелепо, дико… Мы собирались поужинать в «Английском клубе», я заказал столик. Снежана пошла за шубой в гримерку, я спустился в холл. Она сказала: пять минут. Снежана не такая, как другие, она любила повторять, что точность – это вежливость королей… Через двадцать минут она не вернулась, и я пошел наверх. Следователь спросил, почему я не позвонил. Не знаю, просто пошел. Какая разница?

Бродский говорил монотонно, глядя в стол, казалось, не столько для Федора, сколько для себя, в который раз расставляя все по полочкам. Открылась дверь, и вошла Лена с подносом. Они оба смотрели, как она неловко прошла через кабинет и с видимым облегчением опустила поднос на стол. Повернулась и молча пошла к двери. Они проводили ее взглядами. Дверь с негромким щелчком закрылась. Федор испытывал странное чувство нереальности происходящего.

– Прошу, – сказал Бродский. – Какой есть…

Было непонятно, что значит его фраза: то ли девушка не умеет варить кофе, то ли забыли купить хороший.

– Когда я поднимался, раздался крик. Визг! – Он замолчал, снова уставясь в стол. – Пытаюсь вспомнить, что почувствовал… Я остановился и прислушался. Женщина снова закричала и кричала уже непрерывно. И я понял, что случилось страшное. Есть выражение: сердце ухнуло вниз… Как я добрался до гримерной, не помню. Все бежали и кричали, и я побежал за ними.

Встал на пороге и увидел Снежану. Узнал ее по платью и прическе, потому что… лица не было… одна кровь. На платье, на столике, на полу. Я рванулся… не помню, кажется, схватил ее за плечо. Какой-то толстый тип навалился на меня и скрутил. Женщины кричали… Помню крики: «Может, она еще живая!», «Скорую!», «Полицию!» Меня потом, на допросе, спрашивали про врагов и недоброжелателей… Нет! Никаких врагов, Снежану все любили! От нее шел свет…

– Одна из версий – грабеж, – сказал Федор.

– Да, пропало колье. И, кажется, сережка. Лучше бы я не дарил… Снежана сказала, что видела в «Золотом льве» колье с синими камнями, это ее цвет. У нее были сережки с сапфирами, она их очень любила. Сказала между прочим и больше к этому не возвращалась. Я сделал ей предложение месяц назад и подарил это колье. Я никогда не забуду, как она открыла футляр и ахнула! Потом посмотрела на меня, а в глазах слезы. И сказала: не нужно было, это же страшно дорого…

Они помолчали. Федор пригубил кофе – для приличия, чтобы заполнить паузу. Он понял, что ни о чем спрашивать не нужно, Бродскому необходимо выговориться. И еще понял, что архитектор одинок. Работоголик, для которого главное в жизни – его бизнес, и ни на что другое времени уже не остается. Даже на друзей.

– Нас познакомила Тамара Голик, моя подруга детства, можно сказать. Мы когда-то жили в одном доме, иногда пересекались. Я намного старше, помню ее совсем малышкой. Случайно столкнулись пару лет назад, разговорились, посмеялись, вспомнили школу, учителей. Тамара – легкий человек. А Снежана… она другая. У нее даже имя необыкновенное! Я никогда не думал, что она обратит на меня внимание. Я встречался с Тамарой – так, ничего серьезного, ни к чему не обязывающие отношения. Она познакомила нас, Снежану и меня. Стали встречаться втроем, а потом я решился пригласить Снежану в театр… Впервые мы были без Тамары. Я не верил, что такой сухарь, как я, может привлечь такую… как Снежана! Она была королевой. – Он снова замолчал, а Федор отхлебнул остывший кофе. – Вокруг нее был свет! Свет, чистота, белизна…

Федор подумал, что в кабинете Бродского тоже свет, белизна и прозрачность. То, что архитектор мог выстроить согласно своим вкусам, он строил, а в том, чего не мог, домысливал все те же чистоту, свет и белизну. Его мир был четким, как графика, без полутонов, без светотеней, без красок…

– Я был женат, – продолжал Бродский. – Шесть лет назад. Моя жена была пианисткой, я влюбился в нее, когда увидел за роялем на сцене, в ярком цвете, в звуках… Мы прожили вместе два года, и она ушла. Потом я встречался с коллегой, около полугода, потом… Все это было не то, и наверное, они это чувствовали. Было что-то, чего они ожидали, а я не мог дать. И я понял, что тепло, семья не для меня, что я ущербен… Родители расстались, когда мне было девять. Мама ушла от нас, обещала забрать меня, и я все время ждал. Отец стал пить, не мог больше оперировать – он был хирургом. Работал на «Скорой», скатывался по наклонной, а я все ждал, что мама приедет за мной. Она поздравляла меня с днем рождения – письма приходили из Германии. Я даже не знаю, жива ли она: последние пять лет писем не было. Я постоянно испытывал страх, что меня бросят, даже сейчас, когда я смотрю на женщину, спрашиваю себя: эта тоже уйдет? А Снежана… Она была не такая! Мы понимали друг друга с полуслова, с полувзгляда. То, что случилось, дикость! Мы были вместе, нас поздравляли, мы пили шампанское, на нас смотрели, а спустя полчаса она с окровавленным лицом, в залитом кровью платье… Если бы я пошел с ней, она взяла бы шубу и мы ушли вместе. Если бы только я пошел с ней! Какой смысл? Следователь сказал, что его найдут обязательно… Я хочу посмотреть на него и спросить: почему? Из-за ничтожных стекляшек? Почему так жестоко? Он не просто убил, а унизил и надругался… Ее разбитое лицо постоянно перед глазами… я этого никогда не забуду. Мне дали запись дефиле и приема, я смотрю ее снова и снова, рассматриваю чужие лица, примеряю роль убийцы то одному, то другому и чувствую, что схожу с ума…

Они сидели молча. Федор ждал, когда Бродский станет оправдываться за то, что позволил себе слабость быть искренним; ему казалось, он понял его: сухой, нелюдим, осторожный в знакомствах, закрытый, не умеющий говорить о чувствах. И еще подумал, что гоняет запись не только Бродский – он, Федор, тоже каждый вечер смотрит, пытаясь рассмотреть…

– Вы извините, я не должен был… – сказал Руслан. – Не привык быть слабым, в моем бизнесе нужна жесткость. Не узнаю себя. Должно быть, философия навеяла, никогда не общался с философом… – он скупо улыбнулся. – Вы сказали, у вас есть вопросы?

– Вы никого не видели, когда поднимались по лестнице? Или в коридоре?

– На лестнице никого не было, а по коридору уже бежала толпа из зала. Все бежали в одну сторону, если бы кто-то шел от гримерной, я бы заметил. Разве что… – он запнулся. – Не знаю.

«Разве что убийца развернулся и побежал со всеми обратно», – мысленно закончил Федор. – Вы знакомы с сестрой Снежаны?

– Нет, она живет в Загребе. Обещала прибыть на свадьбу, но… опоздала. Мне сказали, она приезжает.

– Почему она уехала, не знаете?

Бродский пожал плечами:

– Снежана говорила, что ее сокурсник открыл там бизнес и позвал ее. Это было давно, кажется, десять лет назад. Она – экономист.

Он замолчал, выжидающе глядя на Федора. Тот не удержался и сказал:

– Вы встречались с Тамарой Голик…

– Мы не встречались в полном смысле слова, я уже сказал. Так, виделись изредка. Я не любил ее, да и она… – Он развел руками. – Друзья детства, знали друг друга, доверяли. Она была рада за нас, сказала: приготовила подарок-бомбу на свадьбу. – Он помолчал. – Послушайте, у меня есть коньяк… не против? Одному не хочется.

Федор кивнул, и Бродский поднялся; распахнул сейф, достал бутылку и стаканы, разлил. Федор был уверен, что он предложит помянуть Снежану, но Руслан сказал:

– За философию! Говорят, она помогает выжить…

Они выпили, и Бродский спросил:

– Это правда? Насчет выживания? – Он смотрел на Федора в упор.

– Это дверь, – сказал Федор. – Вы открываете и входите, оставляя суету сует позади. Теперь только вы и мысль, и еще титаны, которые были за тысячи лет до вас, но каким-то образом родственны и понятны вам. Извините за пафос, – прибавил он.

Бродский кивнул…

Глава 13. Из дневника отличницы

«Страшно, страшно, страшно! Настоящее убийство! До сих пор страшно, аж мурашки по коже. После выступления ничего не помню, все как в тумане. Пока шла, одна мысль: не упасть! Не упасть! Юлька держал меня за руку, а я вцепилась в него и только считала шаги: один, два, три! Смотреть надо перед собой, над головами, не рассматривать лица и не глядеть под ноги. Да и в голове зебры несильно видно. А они шепчутся, смеются, разговаривают, щелкают камеры. Так и хочется посмотреть, но тогда можно споткнуться, а надо как автомат: тебя завели ключиком и ты идешь. И еще эти каблуки! А голова зебры вообще! А потом разноцветное лицо и розовые волосы! Зато никто не узнает, когда увидит без грима. И Снежана, наша королева! Все встали, когда она вышла в свадебном платье в стразах, – и сразу гром аплодисментов. Сандра потом сказала, что почувствовала: мол, добром это не кончится, прямо кольнуло в сердце! А потом был прием. Регина сказала, надо все время убирать грязные тарелки, хорошо хоть не мыть, а просто собрать в пластиковые мешки, вынести в кладовую и принести новые.

Игорек поздравил меня с боевым крещением, сказал, что я супер! Он принес бокалы с шампанским, и мы выпили. И Алина тоже поздравила. Она рано ушла, не любит толпы, живет в собственном мире и никого не пускает. И Сандра! Обняла, расцеловала, кричит: «Анька, лошадка ты моя с ушами!» По-моему, она перебрала с шампанским, у нее проблемы, и я слышала, как Регина ее ругала. С ней я тоже выпила – немножко, а потом села в кладовой, голова кругом, едва отдышалась. Мне все понравилось, такие интересные люди! Все радуются, обнимают Регину, хотя это все Игорек, а не она. А я как в тумане… ежик! А потом, когда уже начали расходиться, вдруг кто-то закричал! Сандра! Прямо мороз по коже! Пронзительный непрерывный крик! И все побежали…

Никогда не забуду! Никогда! Лучше бы я туда не заходила! Все столпились на пороге, а в кресле перед зеркалом лежала Снежана. Я сначала увидела ее в зеркале, а потом… Все красное от крови! Белое платье, лицо, кровь на туалетном столике… А Сандра кричит, не может остановиться. Игорек ударил ее по щеке, и она замолчала. Отошла к стенке и села на пол. Регина закричала: «Скорую!» Может, она живая!» А потом пришел Руслан, ее жених. Все замолчали, стояли и смотрели на него, а он – на Снежану. Тишина была страшная. Он рванулся к ней, но журналист Леша Добродеев схватил его и не пустил…

Они объявили о свадьбе, все их поздравляли и кричали: «Горько!» Регина подарила ей платье! Полчаса назад. И вдруг такой ужас! Так не бывает… как страшный сон! Я никогда не видела столько крови… Не могу больше писать, дрожат пальцы…

…Через два часа. Нужно написать, а то потом детали забудутся. У нас говорят, что убийца украл колье с сапфирами и сережку, одну… почему-то. Не успел? Это кто-то из гостей, увидел и пошел за ней в гримерную. А Руслан ожидал внизу. Каких-то двадцать минут, и никто ничего не заметил! Сандра все время рассказывает, как она зашла и увидела… Говорит, как в театре: много света, а она как на сцене – белое платье и кровь!

Она Людмила, а не Снежана. Милочка… Она была нехорошая. Злая, завистливая, жестокая… я все помню! Я ничего не забыла! Никогда не забуду! Но все равно жалко… не жалко, а просто так не должно быть. У Регины крыша поехала, Сандра говорит, мадам не просыхает. Она приносит всякие слухи: якобы грабеж, ревность или зависть… Сандра в смысле. Снежана отбила у Тамары жениха, этого самого Руслана, может, были и другие… И главное – момент выбрали, когда толпа и полно людей, все ходят туда-сюда, выпили, фоткаются, кричат… никто ничего не заметил. Правда, многие уже ушли.

Нас потом всех допрашивали: сначала следователь, а потом профессор Алексеев – я его знаю, он с кафедры философии и истории. Говорят, когда-то работал в полиции, а теперь тоже помогает. Его все любят, у него классное чувство юмора, и он очень красивый, а студенты ведут блог про него: всякие истории, фразочки, даже анекдоты. И фотки. Говорят, он находит убийцу на раз-два. Все девчонки от него без ума. Не женат, между прочим. Говорят, дерется будь здоров! Каратист.

Я принесла ему кофе: он простудился. Сидит, бедный, глаза красные, голос почти пропал. Сразу видно, что температура. Спасибо, говорит, вы – Аня? Которая зебра? А я слова не могу выдавить, как дура, даже в коленках слабость! Потом говорю, а я вас знаю! А он говорит, ну вот и познакомились, очень рад!! И так посмотрел… А я стою, чувствую, красная вся, сердце колотится… Ужас! Расскажу девчонкам! Спросил, как я к ней относилась и вообще. Я сказала, что она меня не замечала, а сейчас думаю, надо было рассказать ему все… Не знаю, честное слово! Я думала о ней все время, с той самой минуты, как увидела. Вхожу, тяну пылесос, а она у зеркала: наклонилась, рассматривает себя. Я сначала увидела ее отражение – она сидела спиной. А когда ее убили, тоже сначала увидела в зеркале. Прямо знак! Не реальность, а в зеркале! Если подумать, зеркала… магия какая-то! Она смотрела на меня как на пустое место. Подчеркнуто пустое! Она меня не вспомнила. А я смотрела, не могла глаз отвести, прямо транс, и думала: а если подсыпать ей… И не стыдно, и совесть не мучает. Не-на-ви-жу! Слабительное! Или толченых поганок! Представляла, как ей станет плохо, как упадет на пол… Не смогла. Просто не смогла. Или натянуть леску… где-нибудь, чтобы она споткнулась и сломала ногу! Как у Агаты Кристи. Не успела! А может, это моя мыслеформа подействовала?

Дядя Толя сразу же позвонил, испугался за меня, говорит, может, вернешься? А то у вас там шизофреники вяжут веники и убивают средь бела дня. Насчет шизофреников его любимое присловье. Шизофреники вяжут веники везде: в политике, в ЖЭКе, в мэрии, в кино и на эстраде. Время такое ненормальное. «Хочешь, я приеду, – сказал, в случае чего, – отобью». Наказал, чтобы вечером из дому ни ногой, «сидеть как штык и никому не отпирать».

Моя группа тоже в курсе, я – герой дня, а Светик, наш единственный мальчик, каждый день меня провожает, хотя это вряд ли поможет, если кто-то захочет меня убить. В крайнем случае, как говорит Сандра, афишу накрасит. Хотя это тоже вряд ли, скорее ему… накрасят. Нам обоим. Нет! Я буду кусаться, кричать и царапаться! Ленка Сидорова сказала, что это, во-первых, грабеж – колье, говорят, чуть ли не миллион стоит, а во-вторых, конкуренты или промышленный шпионаж. Она лично читала, что за дизайн могут убить.

Зачем убивать? Все в свободном доступе, иди на сайт Дома и копируй сколько влезет. Я сначала ничего им не говорила, не хотелось хвастаться, что я рассекала на подиуме в голове зебры, но про убийство уже весь город в курсе, и они тормошат с расспросами: а кто это там с розовой мордой, да с головой зебры, а кто с сердечками и блестками? Ползет, спотыкается. Пришлось признаться. Ленка Сидорова сказала, что она бы лично ни за что в голове зебры, но девчонки говорят, что она просто завидует. Подумаешь, голова зебры! Ну и что? Зато модель!

Лично я думаю, что Снежана была ведьма. Ведьма с негативной энергией. Она была подлая… Может, это карма? И я желала ей… Ей все желали, даже Алина, я видела, как она однажды положила руку на ее косметичку и что-то шептала… заклинания! Она же буддистка! Алина мне нравится, даже постоять рядом приятно, и пахнет от нее какими-то травками: нежно, тепло… В ней чувствуется какая-то тайна. Сандра, например, выливает на себя целый литр духов, прямо дышать нечем! Говорит, вертолетик ты наш! Не так уж они и торчат! Ну, то есть торчат, конечно, но в глаза не бросаются. Надо просто волосы подлиннее. Игорек говорит, не комплексуй, это твоя фишка! Гордись! Ага, гордись… Все, решено, отпускаю длинные волосы!

И все же… кто ее? А если она случайная жертва? В смысле, первая? Вдруг убийца поубивает нас всех? Допустим, мстит Регине? Не знаешь, что и думать. Бедный Руслан, он мне очень нравится. Сандра говорит, Тамарка теперь его из рук не выпустит, они когда-то встречались, а С. отбила… А вдруг это Тамара? Она вся себе на уме и… даже не знаю… Фальшивая! Даже улыбается фальшиво. И все время поддакивала… ей, они у нас самые старые, в смысле раньше всех. Все, хватит! Больше об этом ни слова. Когда убийцу найдут, тогда напишу. Спорим, что найдет его профессор Алексеев?

Глава 14. Послевкусие

Больной опустился гусь

На поле холодной ночью.

Сон одинокий в пути.

Басё. «Больной опустился гусь…»

Руслан Бродский Федору понравился. Суховат, слишком серьезен, не умеет улыбаться, но чувствуется личность. Сказал, что не мог поверить, когда Снежана обратила на него внимание. Федору тоже верилось с трудом, особенно после рассказа Тамары Голик о вербовщике из Парижа и предыдущих приятелях. Насколько Федор разобрался в характере Снежаны, из двух чаш весов – с замужеством и Парижем – она выбрала бы Париж. С другой стороны, ей уже двадцать четыре… было, и с карьерой модели она, скорее всего, опоздала. Леон Маркин обещал, правда, но черт знает, что было у него на уме. Может, для себя старался. Надо бы поговорить с ним еще раз, если он еще не сбежал. Руслан – завидный жених, но в качестве мужа излишне… как бы это… собственник. Такой будет обшаривать телефон и сумочку супруги… возможно. Федор тут же устыдился своих подозрений – как было уже упомянуто, Руслан ему понравился. Бедняга, такой удар!

Еще нужно поговорить с Игорьком, расспросить про тех типов, которые на записи. Кто такие, интересно. Если рассчитать по минутам, то с момента ухода Снежаны из банкетного зала прошло все-навсего около двадцати пяти минут. Она ушла в десять пятьдесят семь, а уже в одиннадцать двадцать пять прибежала кричащая Сандра. Двадцать восемь минус пару минут: пока Сандра дошла до гримерки, пока пришла в себя, пока прибежала назад… Около двадцати пяти.

Убийце повезло, его никто не видел. Не видел? Так ли это? Он мог спрятаться в гардеробной, а когда Сандра выбежала, поспешил за ней… Она сказала, сзади кто-то был. Потом сказала, что показалось. А если не показалось? Он мог смешаться с бегущей толпой и побежать обратно. В таком случае он мог находиться среди тех, кто толпился в гримерной, когда прибыла полиция. Надо бы еще раз поговорить с Игорьком. И Сандра могла вполне видеть кого-то, но не поняла, что это убийца. Но рано или поздно она вспомнит… Поговорить еще раз?

Подруга жертвы Тамара Голик… Неужели она вот так, за здорово живешь, подарила своего парня Снежане? Руслан – прекрасная партия. Она ушла примерно в половине одиннадцатого, по ее словам. А если она была еще в гримерной, когда пришла Снежана? Потом проскользнула в гардеробную и подождала, пока выбежит Сандра? Могли заметить, ее все знают…

До Руслана Снежана встречалась с Павлом Шереметом, автогонщиком, до Шеремета – с хозяином кафе «Челентано», учителем английского, художником Фоменко… Должно быть, были и другие. Поговорить с Тамарой еще раз? Снежана смеялась над ними и ждала принца. Принцем был Руслан. О свадьбе знали все: город невелик. Свадьба, которая, по словам Тамары, не состоялась бы, потому что Снежана собиралась покорять Европу. Идем по кругу…

А эта девушка, Аня Кулик… Странная. В глаза ему, Федору, не смотрела, отвечала неуверенно, через силу. Она у них уже несколько месяцев, не могла не почувствовать обстановку. Девочки сейчас бойкие, слов не выбирают, а эта буквально выдавливала из себя… испугалась его, Федора? Непохоже – сказала, что видела в бурсе. Даже улыбнулась. А когда он стал расспрашивать про Снежану, замкнулась…

Интересно было бы встретиться с Алиной Ким, хотя Коля Астахов сказал: кукла – ни эмоций, ни живости. И не сказала ничего, даже историю с чаем отрицала. Сандра называет ее Буддой. Еще Юлий Крещановский… Тоже странная личность, судя по словам капитана. Скорее всего, пустой номер…

Голова у Федора раскалывалась, мысли неслись дерганые и до конца не додумывались. Наверное, не стоило подниматься, Савелий недаром требовал соблюдать постельный режим. А с другой стороны, говорят, если лечить простуду, то она проходит за неделю, а если не лечить, то за семь дней. Таблетки он глотает, чай пьет, бегать в парке перестал и балконную дверь держит закрытой…

Глава 15. Сестра

…Цветы бессмертны, небо целокупно,

И всё, что будет, – только обещанье…

И. Мандельштам. «Классика в неклассическое время…»

Оля Рубович остановилась в гостинице – не хотела и не могла заставить себя войти в квартиру Милочки. Их квартиру. Но войти все равно пришлось – человек из полиции, капитан Астахов, попросил разрешения осмотреть личные вещи сестры. Она показала ее комнату, а сама села на диване в гостиной. В последний раз она была здесь два года назад, когда умер отчим. А теперь ушла Милочка… умерла такой страшной смертью. Алевтина сказала, отец забрал ее к себе… свою любимицу…

Оля позвонила Алевтине, когда приехала. Та обрадовалась и расплакалась. Они встретились в тот же день, посидели в кафе на площади. Алевтина еще больше сдала: располнела, почти вся голова седая. Все выспрашивала, что уже известно. Оля сказала, что разговор со следователем только завтра. Она еще ничего не знает. Милочка пару недель назад пригласила ее на свадьбу, рассказала, что жених – хороший парень, очень любит ее, и медовый месяц у них будет в Мексике.

Алевтина слушала, подперев щеку рукой: пригорюнилась.

– Такая молодая! – сказала она, вздыхая. – Жестокая смерть! Нет чтобы забрать старую перечницу вроде меня… Может, вернешься? Теперь ты одна осталась, твой дом здесь. Нечего делить…

– Я не одна, – сказала Оля.

– Замуж вышла? – обрадовалась Алевтина. – За ихнего или нашего? Хороший человек?

Оля улыбнулась:

– Не вышла.

– А как? – удивилась Алевтина. – Просто так живете? Без венчания?

– Нет. Аля, у меня сын…

– У тебя ребенок? – всплеснула руками Алевтина. – Ты ж никогда не говорила! Большой?

– Большой. Девять лет.

– Девять? – Алевтина смотрела на нее испытующе.

Оля кивнула.

– Ну девка! И ни словечка! Как зовут?

– Саша.

– Понятно… – не сразу сказала Алевтина. – Почему ж не привезла? С кем он там?

– С подругой. Не хотела, чтобы он видел похороны. Да и занята буду…

– Наследством?

– Не до наследства. Похоронить надо по-человечески, поминки… Допросы тоже… наверное. – Оля промокнула глаза салфеткой.

– Горе горькое, – вздохнула Алевтина. – Говорят, ее убили ножом, прямо во время праздника. У них праздник был, показывали одежду, и ее прямо там убили. Народу полно, пьют-гуляют, разве за всеми уследишь! Еще говорят, украшение пропало, женихов подарок, страшно дорогое. Вот как оно бывает: вроде все приличные люди, небедные, а ведь польстился ж кто-то, не побоялся лишить человека жизни из-за какой-то цацки. Ты жениха знаешь? Что за человек? Фото есть?

– Не знаю. Архитектор, кажется. Милочка говорила, хороший. Фотографии нет.

– Несчастье-то какое! Такая молодая, красивая… Принцесса! И ему не позавидуешь, жениху-то. Хорошо, что Павел Иванович ушел первый, не пережил бы. А тебе вот что я скажу: замуж надо! Замуж. А то докукуешься вроде меня… Одной плохо, некому заступиться, как сирота. Детвора выросла, и не нужна стала. Нет, сестра не гонит, конечно. Живи, говорит, сколько хочешь, не чужая, а только я же вижу! И комната лишняя им не помешает.

– Хочешь пожить в нашей квартире?

– Правда? – обрадовалась Алевтина. – Спасибо! А ты ее не продашь?

– Пока нет. Живи. Я скажу, когда можно переехать. Наверное, они захотят посмотреть… или обыскать.

– Компьютер заберут, – сказала Алевтина. – В кино всегда компьютер забирают…

Она нерешительно смотрела на Олю, словно хотела спросить о чем-то, но не решалась. Оля поняла и сказала:

– Алечка, это Сашин сын. Мой и Сашин.

Алевтина беззвучно ахнула; закрыла лицо руками и расплакалась…

– Ну-ну, перестань, моя хорошая! Сашка – замечательный мальчик, похож на Сашу. Я вас познакомлю.

– Как же так, Олечка? Почему же ты не сказала? Он хороший был, твой Саша. И Павел Иванович его очень уважал. Такое горе! Молодой, здоровый, красивый… Так любил тебя! Сердечный приступ на ровном месте, вот так живешь и не знаешь… В одночасье!

Оля молчала.

– И Милка его любила, все вешалась на шею: братик, братик… А теперь никого не осталось, ты одна.

– Я не одна, у меня есть Саша и ты. Хочешь приехать к нам?

– Старая я стала, Олечка, боюсь далеко от дома. Лучше ты возвращайся. Вместе с сыном возвращайтесь, ваш дом здесь. А Милка знала про ребенка?

– Нет. Никто не знал.

– Получается, ты сбежала? От кого?

– Просто уехала…

…Она вздрогнула при виде капитана Астахова, о котором успела забыть.

– У меня к вам просьба, – он смотрел на нее… Нет! Рассматривал! Подозрительно, как показалось Оле. Она кивнула. – Вы остановились в гостинице?

Он прекрасно знал, где она остановилась!

– Да, в гостинице. – Оля смотрела выжидающе. Неприятный человек! Из тех, кто никому не верит и всех подозревает.

– Но вы жили здесь раньше…

– Десять лет назад.

– Вы не могли бы пройтись по комнатам, посмотреть, все ли на месте? Тут есть сейф?

– Сейф в кабинете отца. Пройтись по комнатам? – переспросила она с недоумением. – За десять лет многое изменилось… – она кивнула на диван и бар. – Наверное, в комнате сестры тоже. Она любила украшения, держала в шкатулке из нефрита… Отец подарил. А что именно и сколько… я не знаю. Когда я уехала, сестре было четырнадцать. Я приезжала только один раз, два года назад. На похороны отца. И теперь…

– Выражаю вам свои соболезнования, – сказал капитан Астахов, и Оля почувствовала, что сейчас расплачется.

Она словно видела их всех: радостных, оживленных! Дядя Паша рассказывал какой-то глупый анекдот, они хохотали; Алевтина возилась на кухне. Саша смотрел на нее, а Милочка – на него… Его сестренка Нюта, которой он заменил родителей, совсем маленькая и смешная, с двумя тощими косичками, сидела как мышонок, только переводила сияющий взгляд с Саши на нее, Олю. Они засиделись до вечера, обсуждая свадьбу, гостей, венчание в Спасском соборе…

Оля готовила кофе, дядя Паша достал коньяк, хранимый для особых случаев – чуть не столетней выдержки. Им не хотелось расходиться. Она сидела около Саши, он обнимал ее за плечи; дядя Паша был в ударе, после анекдотов он перешел на воспоминания… Даже прослезился, рассказывая, какой Оля была, когда он увидел ее впервые.

– Маленькая, пугливая девчушка! – кричал дядя Паша. – А посмотрите сейчас! Умница! Красавица! Красный диплом! А?

Он разливал коньяк, и они пили. А потом случилось страшное… Саша вдруг упал лицом в стол и захрипел. Дядя Паша успел сказать: «Саш, ты чего?» – и замолчал. Саша стал соскальзывать со стула, и она схватила его за руку, безуспешно пытаясь удержать. Он упал на пол, неловко подогнув под себя руки. Стук его рук… костяшек пальцев об пол – до сих пор стоит в ушах. Нюта закричала отчаянно: «Саша! Сашенька!» – и бросилась поднимать его с пола. Оля помнит, что в голове звенело тонко и мерзко, помнит горечь во рту, помнит свой страх… ужас! И понимание, что произошло непоправимое… Помнит, как трясла Сашу, а дядя Паша звонил в «Скорую»… Она помнит взгляд Милочки – сестра улыбалась… Позже она убедила себя, что ей показалось – они все были испуганы и растеряны, гримасу испуга и растерянности легко принять за улыбку…

Они перенесли Сашу на диван. Она держала его руку и звала по имени, ей казалось, он сейчас придет в себя… Уговаривала себя, что не может быть, так просто не бывает, вот сейчас, сейчас он откроет глаза и улыбнется… Перепил, он непривычный… перебрал! От этого не умирают! Саша, Сашенька… Его сестренка привалилась к ней как маленький испуганный зверек – Оле казалось, она слышит, как колотится ее сердце. Дядя Паша выскочил во двор, чтобы встретить «Скорую».

…Врач, совсем молоденький парень, приложил руку к Сашиной шее, пытаясь нащупать пульс; поднял глаза на них, столпившихся у дивана, и покачал головой…

Она потом пыталась восстановить события того вечера, но восстанавливать было нечего. Сидели, смеялись, пили кофе и коньяк. По чуть-чуть. Вдруг Саша упал и захрипел, а потом соскользнул на пол – она не сумела его удержать. Следующая картинка: он неподвижно лежит на полу, подогнув под себя руки, а она, обмирая от страха и отчаяния, тормошит его и зовет… Сколько времени занял переход от жизни к смерти? Три минуты? Две? Одну? Оказывается, стенка совсем тоненькая…

И еще одна сценка впечаталась ей в память! Нюта вдруг закричала, бросилась на Милочку и стала молотить ее кулаками! Милочка оттолкнула девочку, та упала на пол и заплакала – громко, отчаянно…

… – Ольга Павловна! – позвал капитан Астахов. – Вы меня слышите? Вам плохо? Может, воды?

Несколько секунд Оля смотрела на него бессмысленным взглядом, потом с силой провела ладонями по лицу и поднялась…

Глава 16. Ожидание

Я ночью жду тебя.

Осины умирают,

Беспомощно шумя туманною листвой.

Надежды то уснут, то снова заиграют…

В. Набоков. «Я ночью жду тебя…»

В дверь позвонили. Тамара Голик отложила книгу и прислушалась. Высокие часы в углу гостиной показывали без двух двенадцать. Маятник с медным диском, сверкая, мотался туда-сюда – звук напоминал падающие капли. Прошла минута, другая. Часы с астматическим всхлипом начали отбивать полночь, и сразу же раздался новый звонок. Она знала, кто это, но медлила, не летела открывать… как когда-то. Сидела, обхватив себя руками, чувствуя бьющееся в горле сердце. Звонок раздался снова, и тогда она поднялась и пошла в прихожую.

Руслан вошел, они молча смотрели друг на друга. Пауза затягивалась.

– Можно? – спросил Руслан. – Извини, что поздно. Не хотел звонить… – Он не закончил фразу, но Тамара поняла: – Не хотел звонить, потому что не уверен, что нужно и ты позволишь… А так сразу как в омут головой.

– Проходи. – Она повернулась и пошла из прихожей…

– Мы друзья? – спросил Руслан.

Тамара промолчала. Гость сидел на диване, она примостилась в кресле. На журнальном столике стояла бутылка красного вина. Бокалов не было. Бутылка смотрелась сиротливо.

– Я виноват перед тобой, я должен был поговорить, объяснить, но все произошло так быстро… Это было наваждение! Магия! Я не узнавал себя… Мы с тобой друзья, знакомы столько лет… я уверен, ты меня понимаешь. Скажи хоть что-нибудь! Мне некуда идти, ты единственный человек, который знает про меня все…

– Я тебе сочувствую, – сказала Тамара деревянным голосом. – Я тебя понимаю… магия! Конечно.

– Я влюбился как мальчишка! Ты знала ее лучше меня, вы дружили… Нам было хорошо вместе, я часто вспоминаю, как мы втроем ходили в театр, на природу… А потом, сам не знаю, как получилось, ты отдалилась… наверное, почувствовала?

Почувствовала? Нет, она ничего не чувствовала. Она была спокойна и не считала Снежану опасной, так как Руслан был не в ее вкусе. В нем нет искры, он не умел болтать, не был заводилой. Снежана так и сказала ей: «Как ты можешь с ним? От него же мухи дохнут!» Конечно, после забияки-гонщика, кутилы-ресторатора, целой вереницы других – ярких, шумных, драчливых – Руслан казался пресным. А потом что-то случилось…

Она не сразу почувствовала, что эти двое отдалились, не сразу заметила их взгляды друг на друга… А потом Снежана сказала, что они – любовники. Тамара помнит, как подруга смотрела на нее – с любопытством, улыбаясь…

Рассматривала, как раздавленную букашку – дергается или уже испустила дух. Она сказала: «Ты же сама говорила, что вы всего-навсего друзья! Руслан сделал мне предложение, и я согласилась. Знаешь, хочется праздника, чтобы весь город знал, шикарное платье, медовый месяц где-нибудь в Испании или в Мексике… Ты ведь не сердишься?»

Снежана смотрела на нее в упор, а она думала: только бы не показать, как ей больно. Почему-то самым важным было не показать… Вместо того чтобы вцепиться ей в волосы, закричать, обругать, толкнуть, Тамара пожала плечами… нарочито равнодушно и сказала: «Не говори глупости, конечно, не сержусь!»

Ничтожество! У нее отнимают любимого человека, вот так, походя, между прочим, а она больше всего боится показать, как ей больно! Выучка сказывается. С тех пор как она в школе делала вид, что ей наплевать на красивую одежду одноклассниц – не это главное в жизни, она выше… Ей, заморышу в дешевых платьях с базара, приходилось очень стараться, чтобы не выдать боль, зависть, даже ненависть… Сохранять лицо, не показывать виду, не ронять себя. Она выросла, нашла себя, стала самоуверенной и успешной, гордилась собой! А сейчас оказалось, что маленькая неуверенная девочка никуда не ушла, она все еще здесь: затаилась где-то глубоко и по-прежнему ждет удара…

Они дружили, и она возомнила себе, что они равны – Тамара и Снежана, Золушка и принцесса. И вот принцесса протянула руку и взяла то, что принадлежало Золушке, только потому, что ей было интересно, как та отреагирует. Закричит, заплачет, станет просить…

Самым ужасным было то, что Снежана имела право, а она, Тамара, нет, и она это приняла безоговорочно. В душе ее бушевала буря, но в лице не дрогнуло ничего: она улыбалась и спокойно смотрела на подругу. Автор не может утверждать, что Тамара была права и целью Снежаны было унизить и обидеть ее… Вряд ли, зачем так сложно?

Потом она часто думала, лежа без сна, что сама отказалась от Руслана. Если бы она сказала… дала понять, что любит его, Снежана, возможно… Она крутила ситуацию так и этак, винила во всем себя: ах, если бы она была понастойчивей и не подчеркивала все время, что они друзья… подзалетела, наконец! И тогда Руслан сделал бы ей предложение. Ей, а не Снежане! Если бы да кабы… Улыбающееся лицо Снежаны стояло у нее перед глазами, и ее слова звучали в ушах: «Мы – любовники!» Они причиняли такую боль, что у нее перехватывало дыхание. Тамара плакала, с силой сжимала кулаки, колотила подушку и повторяла: «Ненавижу, ненавижу, ненавижу!»

– Ты будешь свидетельницей, – сказала Снежана. – Руслан очень обрадовался, он прекрасно к тебе относится.

Тут бы ей повернуться и уйти, хлопнуть дверью, закричать что-нибудь обидное, но она осталась. И возненавидела себя за слабость.

… – Ты меня не осуждаешь? – спросил Руслан. – Ты же знаешь, какая она была… От нее исходил свет! Мы с тобой осиротели…

Тамара поднялась, достала бокалы. Принесла штопор, протянула ему. Руслан разлил вино. Красное бордо, любимое вино Снежаны. Тамара дрогнула уголком рта, удерживаясь от улыбки: на поминках любимое вино покойницы. Кровь врага. Что испытывает победитель, пьющий кровь врага? Перед ее мысленным взором возникла картинка, которая останется с ней навсегда: неподвижная Снежана в кресле, с окровавленным лицом, в окровавленном платье; рука свесилась, туфелька отлетела на середину комнаты. Невеста! Соперница… А полчаса назад крики «горько!» и шампанское за здоровье молодых…

Тамара смотрела в бокал, избегая смотреть на Руслана – боялась, что он заметит торжество в ее глазах. Они выпили. Он – залпом, она лишь пригубила.

– У меня есть мясо, – сказала. – Ты обедал сегодня?

Руслан не ответил. Он сидел с закрытыми глазами, откинувшись на спинку дивана; казался спящим.

Тамара принесла нарезанное копченое мясо, хлеб, салат. Позвала:

– Руслан!

Он не шелохнулся. Она положила кусок мяса на хлеб и стала есть. Допила вино. Взяла еще мяса; жевала и смотрела на спящего Руслана. «Прекрасное мясо», – подумала мельком. Руслан дышал неслышно… Он всегда спал как ребенок – она помнит, как смотрела на него в слабом свете ночника, иногда гладила по лицу, чувствовала пальцами его теплое дыхание…

Она сидела в кресле и смотрела на спящего Руслана…

Он спросил: «Мы друзья?» От Снежаны шел свет… или как там он сказал? И что они оба осиротели… Тамара усмехнулась; потянулась за бутылкой, налила себе вина. Отпивала маленькими глотками и рассматривала спящего Руслана…

Впервые за долгое время она ощутила умиротворение. Голова приятно кружилась. Ненависть к Снежане стала размытой и напоминала туманную дымку. Руслан вернулся, ему нужны ее участие и поддержка, и она протянет ему руку. «Все правильно, – прошептала Тамара. – Все правильно!»

Руслан спал. Она поднялась и укрыла его пледом. Постояла и пошла в спальню. Включила свет, закрыла дверь, села у туалетного столика. Достала из шкатулки колье с синими камешками, надела. Рассматривала себя в зеркало и думала, что изумруды подходят ей больше: ее рыжие волосы и веснушки делаются ярче, а глаза зеленеют как… как ряска на пруду! Она сделала себе подарок на прошлый день рождения: серьги с крошечными зелеными камешками. Но синие камни тоже красиво…

Глава 17. Карма или… что?

Неподражаемо лжет жизнь:

Сверх ожидания, сверх лжи…

Но по дрожанию всех жил

Можешь узнать: жизнь!

по дрожанию: жизнь!

М. Цветаева. «Неподражаемо лжет жизнь…»

Адрес был незнакомым, и мужчина заколебался: открыть или сразу в спам? Открыл. Там было всего несколько слов: «Я знаю про тебя. Смотри». И файл. Он пожал плечами, сглотнул невольно и собирался уничтожить послание, но рука остановилась в воздухе. Поколебавшись, он открыл файл. Там были две фотографии. На одной в слабом свете от включенного ночника – матового шара – спящая на кровати женщина и стоящий у кровати мужчина. На второй – тот же мужчина, нагнувшись, с силой удерживает подушку на лице женщины; виден его оскаленный рот и упавшие на лоб прядки волос.

Он почувствовал мгновенную сухость во рту, сердце пустилось вскачь и замерло; голова стала невесомой, а спина покрылась испариной. Он смотрел на фотографии, бессмысленно перескакивая с одной на другую, снова и снова… бесконечное число раз. Облизывая пересохшие губы, снимая со лба несуществующую паутинку, тыча одеревеневшим пальцем туда-сюда снова и снова, пытаясь понять, что это. Он воскрешал в памяти детали той ночи, шаг за шагом, до мельчайших подробностей! Там никого не было! Он открыл дверь своим ключом, бесшумно добрался до спальни, тронул полузакрытую дверь, вошел. Он ненавидел спящую женщину, свою будущую жертву, повторяя: она виновна в том, что ему приходится…

Только она и никто другой! Глупая ничтожная баба! Он стоял и смотрел на нее: прислушивался к ее дыханию, настраивал себя, называя ее всякими гадкими словами; чувствовал, как вспыхивает и растет в нем ненависть, ожидая, пока дьявольская смесь из ненависти, презрения и страха достигнет нужного градуса… В ногах спящей шевельнулась кошка, незамеченная им, и он вздрогнул. Он помнит, как смотрел в желтые круглые глаза, а кошка смотрела на него, прижав уши, припав на передние лапы, распластавшись на пестрой велюровой подушке…

Там никого не было! Он готов поклясться, что там никого не было! Что за?.. Как это понимать? Кто? Чего хочет? Столько лет прошло… Почему только сейчас? Вопросы, вопросы, вопросы. Этот написал: «Я знаю про тебя. Смотри». Это заявка. Часть первая. За ней последует вторая, где он озвучит сумму. Классика жанра…

* * *

…Федор Алексеев и Игорек Нгелу-Икеара смотрели запись раута, так как у Федора были вопросы. Игорек пришел навестить больного, принес продукты и бутылку от Регины, которая рвалась с ним, и с трудом удалось ее отговорить.

– На записи есть несколько персонажей, которые не вписываются, – сказал Федор.

– Наверное, Гена Смолик? – ухмыльнулся Игорек. – Это ее бойфренд. Ей нравятся брутальные мачо, я видел их в «Белой сове». Нормальный парень, но глуповат. Она представила нас, а он уставился на меня, как на привидение. Сандра пихнула его локтем и фыркнула: «Чего вылупился? Негра не видел?»

– Глуповат, согласен. Я с ним знаком. А эти двое? Без дам, один лысый, все время крутился у столов и жевал, другой похож на вампира, отирал углы, смотрел исподлобья и не пил, что удивительно. Кто такие, не знаешь?

Игорек рассмеялся:

– Знаю! У лысого три лавки одежды, подбирает у нас остатки и некондицию. Вампир – известный блогер, спец по сплетням и слухам. Не пьет и не ест по причине язвы; злой как собака, болтается по междусобойчикам и пускает слюни. Личный друг Регины.

– Этот?

– Это наш юрист, Даниил Драга. Между прочим, одноклассник Бродского, он его к нам и привел. Если бы не Руслан, мы бы его не наняли, уж очень вид у него несерьезный – мальчишка! Но юрист дельный. Регина его полюбила, души в нем не чает. Он умеет растормошить ее: то анекдот расскажет, то сплетню. Она любит молодых вокруг себя. Виталя Вербицкий – ее слабость, у них был роман когда-то… Да, да, роман! Не знал? Все знали. Она его вытащила из долговой ямы, уплатила карточный долг. Роман закончился, но дружба процветает. Тебя она тоже любит… Обожает! И Даньку… он вроде шута при королеве. Он встречался с одной нашей девочкой, даже до свадьбы дошло, но сбежал из-под венца. Сказал, что свобода дороже, чем любовь. Он из тех, кто никогда не женится: любит только себя, никто не нужен, приятелей полгорода. Ему и так хорошо. Ты вот тоже никак не женишься, хотя…

– А Руслана она тоже любит? – перебил Федор.

– Э, нет! Руслана нельзя любить, его можно уважать. Он никого не подпускает близко и застегнут на все пуговицы. И не знает ни одного анекдота… Архитектор классный, между прочим. Делал ремонт у нас в Доме, перекроил все! Он тогда еще на хозяина работал. Регина хотела лепнину, позолоту, колонны… всякую фигню, одним словом. Вкусы у нее варварские. А он спокойно так, но твердо убедил ее, что не надо. «Вам это не надо!» И она сдалась. Я сначала не поверил, что он и Снежана… Тамара ему больше подходит: капризов меньше, спокойная… А Снежане нужен блеск… был.

– Понятно. А вот этот? Тоже выпадает из общего стиля – здоровый, накачанный, короткая стрижка, ни серег, ни цепей. Костюм простоват. Вот тут он с бокалом, смотрит на невесту… кажется. В ту сторону, во всяком случае. Погляди на выражение лица… зверское, похоже, завелся и сейчас полезет в драку. Кто таков?

– Это Егор Шеремет, гонщик.

– Я так и думал! Что ты о нем знаешь?

– Они встречались, потом Снежана его бросила… или он ее, и он уехал в Германию. Два года назад, кажется. Теперь вернулся и… сам видишь. Может, думал, что она его ждет, а она с женихом, и все кричат «горько!». Одно время пил, за драки и дебоши выгоняли из спорта. Получил условный срок за нанесение увечий официанту из «Прадо». Его все знают, фигура в городе известная. Был женат два раза. Откуда у него пригласительный… – Игорек пожал плечами. – Черт его знает! Может, Тамара подсуетилась, надеясь на скандал. Она встречалась с Русланом, а Снежана отбила. Тамара – тихушница, все в себе, виду не показывает, а что у нее внутри варится… – Он развел руками. – И вот что интересно, Федя! Алина наша, из Казахстана которая, тоже тихая: никуда не лезет, никаких конфликтов, ее просто не замечаешь. Но никакого негатива, один позитив. А Тамара… что-то в ней есть такое, понимаешь… – Игорек запнулся. – Опасное, что ли. Змеиное! Такая не забудет, выждет и ударит. Я бы не удивился… – Ладно, – он оборвал себя, – ты меня понял. Это не то, она ушла раньше и не могла видеть торжества Снежаны.

– А гонщик мог? То, что ей разбили лицо, говорит о сильном чувстве. Убийца ее ненавидел.

– Шеремет? – Игорек пожал плечами. – Я знаю его по слухам, лично не знаком. Ревность – страшное чувство, Федя. Правда, непонятно, почему исчезли украшения. Убийца убивает, а не грабит. Наверное, решил, не пропадать же добру. Твой капитан Астахов трясет гостей и девочек, Регина ушла в запой, Леша Добродеев штампует слезные статейки про дефиле, гостей, биографию жертвы и жениха… все такое. Выжимает ситуацию досуха. С фотками, домыслами, и «продолжение следует». Вот кому счастье! Иван Денисенко выложил картинки на своем сайте – сразу несколько сотен лайков, бешеный успех! Странно устроена жизнь, Федя… Одному – горе, другому – радость… философия? – Он помолчал и спросил после паузы: – Хочешь поговорить с Шереметом?

– Не помешало бы. А этот Леон Маркин… Что ты о нем знаешь?

– Аферист. Морочит девчонкам головы. Вывез в Европу местную мисс, давно уже… Та вроде сделала карьеру, причем непонятно, то ли сама – она девушка бойкая, то ли он подтолкнул. Пустое место, но щеки надувает. Его видели со Снежаной. Я говорил ей, что он – трепло и мошенник. Ответила, что она девушка самостоятельная и это ее личные дела. Типа отстань. Ты с ним не говорил?

– Говорили вместе с капитаном. Похоже, ты прав, скользкий тип…

– А потом появился Руслан. Любовь, свадьбу готовили. Так что аферист промахнулся.

– Тамара сказала, что свадьбы не было бы, Снежана собиралась в Париж. Не факт, что промахнулся.

– Не знал. Снежана была девушкой непредсказуемой. Но… Понимаешь, Федя, модельный бизнес молодеет, посмотри на девочек! Шестнадцать, семнадцать… А Снежане было почти двадцать пять. Ее поезд давно ушел. Леон прекрасно это понимал. Может, личный интерес… не знаю.

– Она тебе нравилась?

– Как модель – супер! Красивая, гибкая, замечательное чувство стиля. Как человек… Принцесса! Капризная, высокомерная… запросто обидит. Так что желающих могло набраться прилично. А вот Регина ее любила, говорила, что они родственные души. Она редко кого любит. Тебя еще! Говорит, эх, была бы я помоложе… – Игорек рассмеялся. – Платье подарила. Мою любимую модель, «Голубку».

– Как?

– Свадебное платье «Голубка». Классика, никаких понтов. Благородная линия, предельная открытость, стразы. Ну да ты видел.

– Видел. Ты был против?

– Ну что ты! Это было ее платье. – Игорек вздохнул и сказал после паузы: – Кстати, Регина передала тебе «Ред лейбл». Я тоже кое-что принес. Картошка есть? Сделаю сам, мое фирменное. Баранину любишь? – Федор кивнул. – Как у нас дома, в Кении. С травками. Посидим, поговорим… Настроение паршивое, не могу оставаться один. Девчонки вечером боятся выходить из дома… а у меня перед глазами она… Снежана! Белое платье и кровь… Он разбил ей лицо! Какое-то зверство… – Он помолчал. – Капитан не сказал, когда можно ее забрать? Как подумаю, что она где-то там лежит… Скорей бы! Надо пережить. – Он поежился. – Сразу набежит толпа… Прощание будет у нас в Доме. Речи, показушные рыдания на камеру, дурное любопытство… Траурные туалеты, а как же! Бедный Руслан! Нет чтобы тихая скорбь в кругу самых близких, не стесняясь слез… А на публике нужно держать лицо. Это жестоко!

Глава 18. Сандра

Вот и любовь прошла,

Речка белым-бела,

Свёрнуты паруса,

Хмурятся небеса.

Ю. Визбор. «Солнце дрожит в воде…»

Двое сидели в уютном кафе «Песня кукушки»: крупная мулатка с копной курчавых волос, в красном платье с блестками, с золотыми украшениями, размер которых предполагал, что золото ненастоящее, и мужчина в кожаной куртке с обветренным грубым лицом, не лишенным известной привлекательности – этакий брутальный мачо. Это были модель Сандра Сахно и гонщик Егор Шеремет.

Шеремет пил кофе, Сандра – какао с пирожными. Одно она уже съела, еще два лежали на тарелочке. В кафе было уютно, почти пусто и приятно пахло ванилью.

– Не боишься? – Шеремет кивнул на пирожные.

– Я? Ни капельки! Люблю сладкое. – Сандра облизнула ложечку и отпила из чашки, промокнула салфеткой влажный лоб: – Жарко! А ты чего, на диете?

– Нет, просто не ем сладкого. Лучше пива. У них есть пиво?

– Это кондитерская, пива нет. А ты надолго домой?

– Пока не знаю. – Шеремет помрачнел.

– Ты думал, она тебя ждет? – в лоб спросила Сандра. – Ты когда уехал? Два года назад! Знаешь, сколько у нее было за эти два года?

– Не знаю. Наплевать. Можешь о чем-нибудь другом?

– Извини! Просто… Ну почему вы, мужики, такие дураки! Разве нам с тобой было плохо? Помнишь, как мы гуляли в «Белой сове»! Не была там ни разу с тех пор. Новый год, дни рождения… шикарная тусовка! Боб, Макс, Линка, Зюзя… Помнишь, как мы танцевали? А шашлыки на природе, а ночные купания… Хорошее было время. Помнишь, как ты подрался и бармен вызвал ментов? Нас всех тогда загребли! Держали до утра, пока не приехал Линкин батя. Ты был такой заводной! Часто вспоминаю, как ты прыгнул с пешеходного моста. Одетый! И доплыл под водой до сваи, а мы думали, каюк! Прямо охренели!

– Дурак был, – нехотя сказал Шеремет.

– Ты что, до сих пор ее любишь?

Он пожал плечами и промолчал.

– Знаешь, когда я ее увидела… ужас! – Сандра прижала ладошки к лицу. – Вся в крови! И колье пропало. Бегу по коридору, ору как ненормальная и кажется, что кто-то догоняет! Вроде был там кто-то, понимаешь? Сначала не поняла, а теперь вспоминаю: точно, был кто-то. Из гримерной дверь в гардероб, он мог спрятаться там, а когда я побежала, выбежал следом… Ты когда ушел?

– Около одиннадцати. Не мое это… Спасибо за пригласительный, конечно.

– Ты подходил к ней, я видела! – Сандра сгорала от любопытства. – Что она сказала?

– Ничего. Мы просто поздоровались.

– Тебя еще не вызывали в ментовку?

– Меня? С какой радости?

– Они всех таскают! Нас допрашивали уже несколько раз. В зале видеокамера, они вычисляют, кто когда ушел, и выворачивают наизнанку. Считают по минутам.

Шеремет промолчал.

– Все их поздравляли, они целовались… Видел?

– Не видел! – набычился Егор.

– Напрасно ты ушел! У меня есть запись, хочешь, дам? – Сандра смотрела на Шеремета с простодушной улыбкой. – Их интересует, кто к ней подходил, с кем она говорила, кто когда ушел. Ты у нас в Доме раньше вроде не был… не заплутал в коридоре? Там несколько дверей. Гримерная, где ее… – Сандра кашлянула, – в самом конце, там, где туалеты. Я до сих пор не могу опомниться! Каждый день обсуждаем с девочками, кто что видел, о чем говорят в городе…

Шеремет махнул официантке, та принесла счет. Он поднялся и бросил на стол несколько смятых купюр.

– Уже уходишь? Посидели бы… Егор!

– Ты хорошая девочка, Сандра, только не надо забивать себе голову и выдумывать. – Он потрепал ее по пышной гриве. – Удачи!

– Позвони мне! – крикнула она ему вслед, но он не оглянулся; хлопнула дверь, по маленькому залу пролетел сквознячок, и Шеремет исчез.

Разочарованная Сандра доела пирожные и допила какао. Посидела в нерешительности – а не повторить ли? Похлопала себя по животу и скомандовала:

– Подъем, корова! – но осталась сидеть.

Настроение было испорчено, она надеялась, что Егор… что он вернется, когда-то им было хорошо вместе… а он ушел! Вместе, пока эта не отбила! Она, правда, сейчас не одна, у нее есть друг, Гена Смолик из «Английского клуба»… Она никогда не бывает одна, мужики так и липнут как мухи! Она посмотрела в окно – на улице было пасмурно и сеял холодный весенний дождик. Крокодил Гена… Бывает Данди, а бывает просто крокодил. Господи, ну и дурак! Даже для мужика есть предел глупости. Егор не такой, он умный и знает, чего хочет.

«Сказал, не надо забивать себе голову и выдумывать… – вспомнила она. – Что значит не надо забивать голову? В каком смысле? Чем? И в каком смысле я хорошая девочка? Бросил меня ради этой куклы… Весь вечер терся по углам, все глаза об нее обломал… Нет чтобы начистить Руслану морду, а ей выдать пару теплых! Сдулся парень, даже не поговорил… Говорит, подошел поздороваться. И все? – Она хмыкнула: – Голову не надо забивать… а то что?»

Она, как дура, вылезла с пригласительным, хотела подлянку кинуть этой… невесте, а он сдулся. Был орел и весь вышел. Уж на скандал-то она точно рассчитывала! Ну, мужики пошли! А может, врет все же, переговорили? Он же два года назад вообще с катушек слетел! Да и сейчас морда перекосилась, когда узнал, что его принцесса выходит замуж. Он же бешеный был, всегда лез в драку, себя не помнил. Точно, не мог не подойти. Или подмигнул: выйди, мол, подруга, разговор есть. Дура ты, мать, и ни хрена в мужиках не понимаешь! Так он тебе и расколется. И плевать он хотел на ее шашни с мужиками, это только нам, девушкам, кажется, что они ценят верность, преданность, дать пожрать лишний раз… Ни фига! Они ценят совсем другое.

Когда Шеремет позвонил, она обрадовалась, думала, соскучился, хочет встретиться, вспомнить старое… Ага, разбежалась! Он хотел узнать про следствие: что говорят, кого подозревают. Выспросил и свалил… козел! Вот на фиг ему знать про следствие? Он-то здесь каким боком? Боится, что поинтересуются, какого рожна приперся? Посмотреть на старую любовь? На счастливого жениха? Или… зачем? Сказал, не выдумывай себе… Что не выдумывай? В смысле, про нас? Прошлое не вернешь?

Она махнула официантке и заказала еще два пирожных и какао. Кутить так кутить! Сосредоточенно жевала, думала, вспоминала…

Глава 19. Траур

Умeршим мир! Пусть спят в покое

В немой и черной тишине…

В. Брюсов. «Умершим мир»

Простуда или вирус все не отступали, Федор Алексеев чихал и сморкался, пил чай с малиной и коньяком и глотал таблетки. Температуры, правда, не было – и на том спасибо. Он перестал бегать в парке в шесть утра и спал… Нет! Дрых! Дрых до упора.

Потом, вялый и сонный, шел на пары, подкидывал учням тему для эссе и сидел молча, невидяще скользя взглядом по их головам, и прокручивал в памяти запись из Дома моделей; рисовал на листке квадратики и круги. Ему легче думается, когда рука чертит геометрические фигуры.

Сегодня учни пишут о феномене смеха: что это такое, какова природа, зачем нужно, что является триггером… и вообще. Смех как реакция на юмор, а юмор как когнитивная стимуляция, в отличие от тактильной, то есть банальной щекотки. С точки зрения философии. Да, да, философы занимались также и феноменом смеха. Аристотель, например.

Есть даже наука о смехе – гелатология, которая пришла к выводу, что смеяться наши супердалекие предки – гоминиды, – начали около четырех миллионов лет назад. Тут возникает законный вопрос: а над чем можно было смеяться четыре миллиона лет назад? Даже трудно себе вообразить! Хотя… Например, над попытками смельчаков ходить на двух ногах вместо четырёх. Бедняги спотыкались и падали, что вызывало хохот у аудитории. Четыре миллиона лет назад! А гомо сапиенс появился всего-навсего около двухсот тысяч лет назад. Из чего следует, что чувство юмора предшествует интеллекту и речи. И как прикажете это понимать?

…Федора разбудил телефонный звонок. Часы показывали девять утра. Звонила Регина Чумарова.

– Федечка! – простонала она. – Ты придешь? Я сойду с ума, честное слово!

– Здравствуй, Регина. Куда я должен прийти?

– Капитан не сказал? Я же просила! Сегодня прощание, в двенадцать, у нас в Доме! Похороны в два. Поминки в «Сове» в четыре. Расписано по минутам, до хрена народу! У меня уже нет сил!

– Регина, я не уверен…

– Федечка, ты не можешь меня бросить! – закричала Регина. – Убийца будет в зале! Они всегда приходят на место преступления… пожалуйста, Федя! Ты его сразу узнаешь! Чертушка тоже просит! Только на тебя вся надежда, ты его сразу узнаешь!

– Регина, у меня занятия…

– Отпусти детей и приходи! Ты хочешь моей погибели? – Она всхлипнула.

– Не хочу. Я приду, – сдался Федор.

«Вся наша жизнь – театр», – сказал классик. А мы не то актеры, не то зрители. Или то и другое: половина на сцене, половина в зале. Или в какой-нибудь другой пропорции. Зрелище – вторая натура человека. Дикарь, потрясая копьем, плясал перед убитым буйволом и падал ниц, приветствуя восход солнца; шаманы устраивали ритуальные танцы с бубном, хранители ритуалов устраивали роскошные свадьбы коронованных особ и их же пышные похороны, отправляя за усопшим свиту, гарем и табун лошадей. Зрелище, театр, картинка! О, дайте нам зрелищ! Дайте, дайте, дайте! Пищу – воображению, горючее – мозгам, тему – для обсуждения, пересудов и сплетен.

Хрустальный гроб, где спит вечным сном принцесса в подвенечном платье и фате, в сложенные на груди руки воткнута горящая свеча. Синеватый огонек колеблется от сквознячков, но не гаснет. И никакому принцу уже не под силу разбудить ее поцелуем. Едва слышная фоновая музыка; море цветов – белых лилий, пахнущих удушливо и печально; стены, затянутые черным крепом. На посту у изголовья гроба – жених Руслан Бродский, Регина Чумарова, Игорек, стайка девушек: Тамара, Сандра, Алина и Аня: все в черном.

Даже в такой печальный день они верны профессиональной выучке: накрашены, элегантны, спина прямая; Сандра по обыкновению раскрашена, как индейский вождь, Тамара – само высокомерие, эффектна и выглядит вдовствующей герцогиней; иногда коротко взглядывает на Руслана. На ней платье с глубоким вырезом, открывающим длинную красивую шею и соблазнительную ложбинку. Алина вполне незаметна и словно в тени; Аня с торчащими ушами и короткими негустыми волосиками, в лиловом шарфе, замотанном вокруг шеи; тут же притулился Юлиан Крещановский в длинном кителе с золотыми пуговицами, отвернувшийся от всех, с несчастным лицом. По другую сторону от Руслана – молодая женщина с гладкой прической, бледная, без грима; рядом с ней полная старуха в кружевной шали и юрист Даниил Драга, очень серьезный, без обычной мальчишеской ухмылки.

Людей пока немного; прибывшие подходят, кладут цветы на длинный столик у изножия гроба; соблюдая приличия, стоят минуту, опустив голову; подходят к группе жениха, негромко выражают соболезнования, жмут руки и отходят, уступая место новым гостям. Дипломированный фотограф Иван Денисенко на работе: сосредоточенно выбирает ракурс и щелкает как заведенный. Тут и там мелькает красная физиономия живчика Леши Добродеева из «Вечерней лошади» – он тоже щелкает происходящее на телефон и одновременно наговаривает на диктофон.

Федор Алексеев стоит поодаль, рассматривает лица скорбящих, полные любопытства. Мрачный жених, не сводящий взгляда с лица Снежаны, заплаканная Регина, застывший Игорек с опущенной головой – в неярком свете сверкает его гладко выбритая макушка, девушки с потупленными взорами. Женщина в гробу бледна, спокойна, отрешена от всего земного. Она – часть ритуала. Зрелище. Вещь… уже. Душа ее, если душа существует, плывет в поднебесной выси, свободная и счастливая. Бледная незнакомка промокает глаза; полная старуха не отрываясь смотрит на Снежану, иногда шепчет что-то и качает головой. Читает молитву?

Народу прибывает. Ритуальный круг повторяется снова и снова: цветы на стол, пожатие рук, соболезнования; лица скорбные и любопытствующие одновременно. Почти все снимают действо на айфон. Распорядитель, бесшумно скользящий по залу, шепотом требует прекратить съемку. Никто не уходит – все толпятся у стен, крутят головами и стреляют глазами, разглядывая друг друга; перешептываются. Приличествующая скорбь на лицах, слезы, носовые платочки. Известные узнаваемые особы города: мэр с супругой, кутюрье Рощенко со своей бандой, светские львицы, режиссер Виталий Вербицкий с его лицедеями; бизнесмены, репортеры, блогеры и другие…

Становится тесно – к жениху уже приходится протискиваться; гости толкаются, дамы поправляют съехавшие шляпки, душно; в зале висит густое облако, тяжелая надрывная смесь из запахов белых лилий, парфюма, дыхания; шепот, шелест, шорох шагов заглушают музыку…

Зрелище. Ритуал. Как и тысячу лет назад.

Как сказал Игорек: «Надо выдержать…»

Федор Алексеев тоже подошел. Пожал руку Бродскому, обнялся с Региной и похлопал по плечу Игорька. Кивнул девушкам, остановив взгляд на кукольном личике Алины, с которой так и не поговорил. Вспомнил Саиду… Вздохнул.

Он скользил взглядом по лицам, прокручивая мысленно «кино» от Игорька. Те же люди, та же толпа. С той разницей, что толпа не радостная, а нарочито печальная, в черном. Возвращался к группе с Бродским. Отмечал его застывшее лицо, растерянный вид Регины – он никогда не видел ее в подобном размазанном состоянии, мрачное лицо Игорька. Взглянув в очередной раз на Бродского, Федор отметил, как на его лице промелькнуло выражение растерянности… во всяком случае, так ему показалось. Вспомнил что-то? Вот Бродский поднял голову и обвел взглядом толпу, задерживаясь на отдельных лицах… словно проснулся и спросил себя, что он тут делает. Выражение напряженное, губы плотно сжаты…

…К Федору протиснулся Игорек, спросил:

– Ты с нами? Через двадцать минут погрузка, автобусы уже прибыли.

– Я домой, – сказал Федор. – Нужно проверить работы: задолжал. Сможешь закинуть запись? Есть пара интересных персонажей… Вон тот, в черном и почему-то в черных перчатках. Шеремет никак?

– Он самый.

– Кто привел его на показ, не выяснил?

– Нет. Не до того было. Это важно?

– Не знаю. Я бы еще раз поговорил с Сандрой…

– Что-то почуял?

Федор пожал плечами:

– Не знаю. Всегда есть какие-то детали… нужно правильно задать вопрос. А новые вопросы возникают после того, как осмыслишь услышанное. Сможешь устроить?

– Когда?

– Давай послезавтра. В два. Нормально?

– Нормально. Только с ней?

– Еще с Алиной… чтобы поставить точку. Что за человек сестра Снежаны? Это она с Русланом? А кто старая женщина рядом?

– Она. Я вас познакомлю, ее зовут Ольга. Ольга Рубович. Старуха – бывшая домоправительница и нянька. Может, все-таки с нами? Регина расстроится. Она снова закурила и уже неделю не просыхает.

Они посмотрели на Регину. Лицо ее было багровым и блестело от пота; она привалилась к плечу Бродского словно боялась упасть.

– Если заметит, – сказал Федор.

Игорек хмыкнул, соглашаясь…

…Он подвел Олю к Федору, представил:

– Ольга, это мой добрый друг, философ Федор Алексеев. Консультирует полицию, раскрывает самые запутанные преступления. Вот, попросил познакомить с вами. А это Ольга Рубович. Можно, Оля?

Девушка улыбнулась и кивнула.

– Очень приятно, – сказал Федор, рассматривая ее. Загадал: сейчас спросит, при чем тут философия. Но она ни о чем не спросила. – Мы можем поговорить? В любое удобное для вас время.

– Можно завтра, – сказала Оля. – Где? В городе так много нового…

– Давайте в одиннадцать в «Пасте-басте». Это кафе на площади, напротив театра. Там у входа стоит старое пианино. Сможете?

Она кивнула:

– В одиннадцать я буду в кафе.

– Все? – спросил Игорек. – Тогда я умыкаю Олечку. Оревуар!

Федор вдруг увидел Аню – она стояла поодаль, пристально глядя на них. Он улыбнулся и сказал шутливо:

– А это самая юная модель «Икеары», Анечка!

Аня вспыхнула и подошла, все так же пристально глядя на Олю. Спросила:

– Оля, ты меня не узнаешь?

– Нюта? – неуверенно произнесла Оля, вглядываясь в девушку. – Девочка моя! Откуда ты тут? – Она обняла Аню, прижала к себе, поцеловала в макушку. – Нюточка, родная! Какая ты стала большая! Я бы ни за что тебя не узнала. Пойдем, поговорим. Аля будет рада, она тоже здесь. Помнишь Алю?

О Федоре они забыли. Игорек пожал плечами, подмигнул ему и последовал за девушками.

Они ушли, а Федор остался. Пропустил вперед толпу, и побрел к выходу…

– Нюточка, девочка моя, я перед тобой виновата, – говорила Оля. – Все время думала о тебе, хотела разыскать… Знаю, что тебя забрали родные, куда-то в другой город. А я уехала через два месяца, страшно спешила, оформляла документы… А это Аля! Она жила у нас, помнишь?

– Помню! Вы пекли ванильное печенье.

– Ах ты ж моя красавица! – всхлипнула Алевтина, обнимая Аню. – Помнит она меня! И я тебя помню, часто думала: а где это наша мышка? Как ты, Нюточка? Учишься или работаешь?

– Учусь и работаю. Поступила в пед, первый курс заканчиваю. И убираю у них в Доме моделей. А Игорек… наш дизайнер уговорил показать несколько моделей, совершенно случайно получилось. Я тоже часто вас вспоминаю! И дядю Пашу тоже помню: веселый такой, всегда шутил.

– Отец умер два года назад, – сказала Оля.

– Ой! Я не знала… очень жаль. А ты насовсем приехала? Вернулась?

– Нет, на несколько дней всего. Хочешь ко мне?

– Хочу! На каникулах… А можно?

– Можно! Алю я тоже зову, но она никак. Приезжайте вдвоем.

– Девушки, карета подана! – вмешался Игорек. – Потом, потом… все потом. Еще наговоритесь. Прошу!

Алевтина ехать на кладбище отказалась – устала и колено разболелось. Девушки остались вдвоем.

– Нюта, ты была… присутствовала, когда сестру… Хоть что-то уже известно? – спросила Оля. – Вы работали вместе…

– Она меня не узнала, – жестко сказала Аня. – Я была для нее никто, кофе готовила. Она требовала, чтобы я мыла руки. Я присутствовала, но ничего не видела, даже не заходила туда.

– Я знаю, что был показ, много людей…

– Да. Сначала показ, потом фуршет. Им кричали «горько!», поздравляли. Руслан подарил ей колье, страшно дорогое, с сапфирами. Говорят, из-за него, – Аня запнулась, – все случилось. Наша Сандра вошла и увидела, стала кричать, прибежала в зал… Руслан ожидал ее внизу, а потом поднялся, чтобы поторопить, а там уже толпа. Сандра говорит, что никого не видела. А колье пропало… И сережка, одна – говорят, он не успел снять вторую… – Аня ни разу не назвала Снежану по имени. – Нас всех допрашивали, сначала полиция, потом профессор из универа, Федор Андреевич. Тот, который с Игорьком. Наверное, он захочет с тобой поговорить.

– Мы встречаемся завтра. Какое отношение он имеет к следствию?

– Федор Андреевич когда-то работал в полиции. Он очень умный, просто невероятно! Леня Лаптев говорит, что у него блестящие мозги и опера́ без него, как слепые котята. И еще он каратист.

За окном автобуса меж тем потянулся пригород – сады, маленькие домики, пустые пространства; блеснула лента реки. Девушки молчали; Аня испытующе поглядывала на Олю, словно не решаясь спросить о чем-то.

– Ты из-за нее уехала? – спросила она наконец, уставившись на Олю в упор. Та отвела взгляд и не спешила отвечать. – Это она! – воскликнула Аня. – У Саши было здоровое сердце, ты сама знаешь! Врачи сказали, острая сердечная недостаточность… Это неправда! Саша занимался спортом, он был крепкий и здоровый! Это все она! Ты ведь сама все знаешь! – Аня почти кричала. – Ты не уехала, а сбежала, не хотела ее видеть! Не хотела жить с ними!

– Нюточка, родная моя девочка, ты ее не любила, я понимаю, но…

– Она ревновала его к тебе! – перебила Аня. – И завидовала! Как ты не понимаешь? Она отравила Сашу, подсыпала ему в чай!

– Нюточка, ей было четырнадцать, что она могла подсыпать?

– Не знаю! Крысиный яд! Траву какую-нибудь или грибы… Не знаю! Она улыбалась, когда Саша упал, я помню! Никогда не забуду… Улыбалась! Так ей и надо! Я ее ненавижу!

На них стали оглядываться.

– Нюточка, девочка моя, мы поговорим об этом, – Оля притянула ее к себе. – Честное слово. Сядем и поговорим, хорошо? Расскажи мне про учебу… Как ты учишься? Кем будешь, когда закончишь?

– Учусь хорошо, буду учительницей начальных классов, – не сразу ответила Аня. – Ты меня осуждаешь? Я понимаю, никто ничего не докажет… но она улыбалась! Я как увидела ее здесь, глазам не поверила, она не изменилась, такая же… подлая! И улыбочка! Хотела уволиться, но нужны деньги, а работу найти трудно. Дядя Толя присылает, но я не хочу у него брать, я могу сама заработать. Снимаю квартиру с девочкой из нашей группы…

– Теперь ты модель, все девочки мечтают об этом. Я когда-то тоже…

– Ты мечтала стать моделью? – удивилась Аня. – Ни за что не поверю! Ты была такая серьезная… Саша говорил, самая умная на курсе. Он так тебя любил… Сходим к нему?

Оля прижала ее к себе:

– Конечно!

– А ты где сейчас? В Сербии?

– В Хорватии, в Загребе. Работаю экономистом в торговой фирме. Нюточка, у меня есть сын…

– Правда? Ты вышла замуж?

Оля покачала головой:

– Нет, мы одни. Саша и я. Ему девять лет. Твой племянник, Нюточка. Очень похож на нашего Сашу…

– У тебя… Сашин сын? – Аня порывисто обняла Ольгу. – Он тоже приехал?

– Он остался дома. Возможно, привезу его летом, покажу город, познакомлю с тобой, с Алей. Хочешь?

– Конечно! Фотки есть? Покажи!

Оля достала айфон:

– Смотри! Правда, похож?

Аня рассматривала фотографии, улыбалась:

– Какой хорошенький! Похож на Сашу… Очень!

Глава 20. Из дневника отличницы

Оля приехала! Невеста Саши! У нее есть сын, Сашин и ее, тоже Саша! Я теперь тетя! Она совсем не изменилась и замуж тоже не вышла, наверное, не может забыть Сашу. Пригласила меня к себе в Загреб. Летом они приедут вместе. Тетя Аля тоже пришла на прощание… Я не хотела, но Регина Павловна приказала всем быть. Оля сразу меня узнала и тетя Аля! На прощание пришел почти весь город, все, кто был на показе, и многие еще. Пускали всех. Мне жалко Руслана, он был сам не свой… бледный, мрачный! Регина Павловна все время плакала: она ее очень любила. Игорек, девочки, Леша Добродеев, фотограф Иван Денисенко… Виталий Вербицкий! Он такой красавец! Коса по спине, высокий, статный… Весь его театр пришел, некоторых я уже видела на сцене. Почти как Федор Андреевич, но Федор Андреевич мне нравится больше. Он похож на средневекового ученого-алхимика – как посмотрит, так и кажется, что видит тебя насквозь, и мороз по коже! Игорек говорит, он найдет убийцу, у него чутье и нестандартные методы. Ко мне уже подходил его студент Леня Лаптев, расспрашивал про убийство. Вся группа знает, что Федор Андреевич ведет следствие. Я обещала держать его в курсе.

Послезавтра мы с Олей сходим на кладбище к Саше и ее отцу дяде Паше. Он, правда, ей не отец, но все равно очень хороший человек. Я не знала, что он умер…

Сандра считает, что ее убил кто-то из ее бывших из ревности, говорит, что лично она тоже могла бы убить из ревности. Тамара молчит, она вообще с нами не разговаривает. Алина тоже молчит, она очень скрытная… наверное, в ее стране культура такая – не болтать лишнего. Игорек сказал, что с понедельника отправляет нас на каникулы.

Я пытаюсь вспомнить, кого я видела около гримерки, я же ходила туда-сюда, выносила посуду… были какие-то люди в коридоре, входили и выходили… знать бы заранее! На поминки я не поехала: устала и настроение ужасное. Все время думаю, а ведь я его видела! Должна была видеть. Вспоминаю… и ничего! А может, это кара за Сашу? Оля не верит, говорит, не может быть, ей было всего четырнадцать. Но я же помню, как она улыбалась! Все кинулись к Саше, а она улыбалась! Она могла, она была жестокая и подлая. Она ревновала его к Оле. Оля говорит: не может быть, а почему тогда уехала? Она просто сбежала! Она не хотела больше с ними… не могла. Может, боялась, что она и ей подсыпет? Или боялась за ребенка? Ладно, хватит. Не хочу больше думать об этом…

Глава 21. Странный вечер

Ты, Ненависть, живешь по пьяному закону:

Сколь в глотку ни вливай, а жажды не унять…

Шарль Бодлер. «Бочка ненависти»

Тамара Голик лежала на диване перед телевизором с выключенным звуком, невидяще смотрела на экран. Шел бесконечный сериал о любви, тягомотный, слюнявый, бьющий на эмоции и ничего, кроме раздражения, не вызывающий. Героиня смотрела глазами больной коровы, с вечным укором, он – мачо, только и делал, что устраивал ей гадости, а она терпела, чтобы сохранить семью. И еще любовь. Она любила. Они оба любили, а ведь любовь – самое в жизни главное, особенно если персонажи созданы друг для друга. Ну, переспал с ее подругой, надрался как свинья, не пришел ночевать, обматерил… но ведь любит! И так все четырнадцать серий, конца-краю нет.

На журнальном столике стояла бутылка красного и бокал…

Краем глаза Тамара отмечала движение на экране и вспоминала прощание в Доме, толпу, ее жадное любопытство, едва державшуюся на ногах Регину, девушек, Игорька и Руслана. Мрачного, убитого горем, несчастного Руслана… Толпа, шелест платьев и шорох шагов, у всех в руках мобильные телефоны – как же, событие века! И ведь просили же, никаких съемок! Венки, цветы… Белые лилии: их надрывный тошнотворный запах, от которого меркнет в глазах и сбивается дыхание. Ее тесные туфли, шикарное платье – вырядилась, дура! А он даже не посмотрел. Отвратительный день! Вычеркнутый из жизни.

Вычеркнутый? Ну уж нет! День, когда вздрогнула Земля, или как-то там… был, кажется, такой роман, читанный в юности. Судьба поставила точку в романе Снежаны и Руслана. Любимой подруги и любимого друга. Все. Точка. Роман остался в прошлом. Скорбь, печаль, траур… Да, конечно, пусть, надо отдать долг. Прекрасная невеста в гробу, цветы, музыка… Сольное выступление, все взгляды прикованы – она так любила вызывать восторг! Звездная роль. Овации! Все бывшие собрались, целая команда: Егор Шеремет с каменной рожей, учитель с мучительной гримасой, толстый красномордый ресторатор… Ах, какая красотка! Ангел! Чудо как хороша! Только никто не завидует. Все осталось в прошлом. Зависть, ненависть, злоба, ревность… Тяжелый день. Зато сейчас облегчение и приятная усталость – все кончилось, останется в прошлом, можно забыть… начать забывать.

Тамара ушла с кладбища по-английски, ни с кем не попрощавшись. Ускользнула. Не пошла на поминки. День выдался не только тяжелый, но и мрачный, холодный. И туфли жали… чертовы туфли! Нет, какова ирония! Любимая подруга в гробу, все рыдают, и она, Тамара, тоже в слезах – туфли жмут, больно до обморока! Прощай, Снежана! Наши дорожки разошлись, встретимся ли? Твои и Руслана дорожки тоже разошлись… навсегда.

Руслан… Весь день она была рядом, на подхвате; они иногда встречались взглядами – ему нужна поддержка, он хочет говорить о Снежане, вспоминать, ему нужен слушатель. Молчаливый, печальный, понимающий слушатель. Плечо друга ему нужно, жилетка и локоть. Она согласна слушать, вспоминать, сочувствовать… Ах, какое неизбывное горе! Какая вопиющая несправедливость! За что? Такая красавица, ангел, светлое чудо! Поплачь, мой дорогой, выпей вина, залей горе… Я рядом! Я выпью с тобой: пусть земля ей пухом и царствие небесное. Я с тобой, обопрись о мое плечо, я так тебя понимаю! О, как я тебя понимаю! А там посмотрим…

На экране мелькают чьи-то лица, за окном шелестит дождь и ветер бьет ветками в окно – к вечеру разыгралась непогода. Тамара представила себе пустое темное кладбище, как ветер сбрасывает мокрые венки с могильного холма, перекручивает черные траурные ленты, а она там одна, под землей… и ее лицо искажает неприятная торжествующая гримаса. «Все правильно, – шепчет Тамара, – все правильно, за все нужно платить, не надо брать чужое. Я прощаю тебя, Снежана, любимая моя подружка…»

Она уснула под работающий телевизор и бесконечный тягомотный сериал, действующий как снотворное, если выключить звук. Разбудил ее звонок в дверь. Часы показывали полночь. Сериал закончился, шли новости. Она прислушалась. Звонок повторился.

Тамара поднялась и пошла в прихожую. Руслан! Что и требовалось доказать. Друзей у него нет, идти ему некуда. Она отперла дверь и отпрянула. Это был не Руслан. Егор Шеремет переступил порог и спросил:

– Можно?

– Что тебе нужно? – опомнилась Тамара.

– Поговорить пришел, пустишь?

Вопрос прозвучал издевательски, так как Шеремет уже вошел. Он стоял перед девушкой ухмыляясь. Был он нетрезв, встрепан, с красным одутловатым лицом; тяжело дышал.

Тамара повернулась и пошла из прихожей. Шеремет сбросил куртку и двинулся следом. Плюхнулся в кресло, уставился на бутылку и бокал.

– Киряешь в одиночку? Поминаешь подругу?

– Что тебе надо? – жестко спросила Тамара. – Поговорить? Говори!

– А помнишь, как ты отваживала ее от меня? И пьет, и чуть не подсел, и руки распускает? Помнишь? Змея! Я все помню.

– Ты же ей морду побил! Забыл? Она неделю с синяком под глазом ходила!

– За дело! Вести себя хорошо надо, а не вешаться на кого попало. Степа вообще в больницу попал. Я же любил ее! Уехал, чтобы поднять бабла, открыть свой спортклуб… У нас четкий договор был! Два года! Я звонил, звал к себе, а она все: не могу, показ, работа, а сама замуж! Все вы, бабы, одинаковые.

– Ты звонил? Ничего не перепутал? Ты же орал, что бросил ее, что она… растакая и тебе не нужна! Забыл?

– Мы поссорились! – Шеремет налил вина, выпил залпом.

– Все сказал? – спросила Тамара.

– Не все. Она хоть вспоминала про меня?

– Не знаю, не говорила. Мы вообще про тебя не говорили. С глаз долой, из сердца вон. Я же не спрашиваю тебя, с кем ты два года хороводился. Еще вопросы?

– Она как живая в гробу… – Шеремет засопел. – Я ее любил! Летел, думал, сейчас встретимся, она ждет, а меня по морде – свадьба! Хмырь слабосильный… на кого променяла? Так и вился вокруг! Скажи спасибо, что кости ему не переломал!

– Спасибо. Уже поздно, тебе не пора?

– Ты все про нас знаешь, Томка! Мы же дружили, хорошо было… чего как неродная? Как мы гуляли в Новый год! Помню, как ты на меня кидалась… Да если бы я захотел, пальцем только шевельнул, ты бы ко мне в койку… запросто! Стерва! А ведь она твоя подруга! Все вы шалавы! – Переход от сентиментальности к агрессии был мгновенен.

– Что ты несешь? – вскочила Тамара. – Я с тобой? Размечтался, придурок!

– Это из-за тебя! Ты ей завидовала! Ты ее ненавидела! Она из-за тебя не дождалась, это ты ей подсунула… я все знаю! Этого недоделанного… хиляка! Сядь, сказал! – Он сжал кулаки, его речь становилась бессвязной и все больше напоминала бред. Тамара послушно опустилась на диван. – Говорила? – рявкнул Шеремет.

– Что? Что говорила?

– Про меня? Ну? Говорила? – Шеремет отпихнул от себя журнальный столик, он налетел на горку – зазвенело стекло, бутылка опрокинулась, и вино пролилось на ковер.

– Да что же ты творишь такое! – закричала Тамара, снова вскакивая. – Идиот! Ничего я не говорила!

Она выскочила из гостиной и принесла тряпку, опустилась на колени.

– Ага, не говорила она! – Шеремет смотрел, как она вытирает пол. – Ты подлянки кидала, подсунула ей этого… Ты! Думала, я не знаю? Я все про тебя знаю! Думала отбить? Все вы, бабы, одинаковые! И эта, черная ваша, вешалась… туда же! Все ей завидовали… моей звездочке… она сама говорила!

Тамара выпрямилась:

– Что она говорила?

– Что ты наговаривала… и этого ей ты подсунула! Она его не любила! Это все ты! Ты ей завидовала… вы все!

– Когда это она тебе сказала? Вы что, виделись?

– Ничего мы не виделись, я как дурак прибежал. А ты… Я все про тебя знаю! Здесь все! – Шеремет постучал себя пальцем по лбу. – Со всех спрошу! Я вам всем… – Он потряс кулаком.

– Откуда у тебя пригласительный? Ты с ней говорил?

– Не твое дело! Я сразу ушел…

– Сразу после чего? – Тамара смотрела на него в упор.

– После выступления! Не мог видеть ваши морды! Вы убили ее! Все из-за вас!

– Ушел? Во сколько?

– Пошла ты знаешь куда? – заорал Шеремет, вскакивая. – Что ты лепишь? Дура! Да я тебя размажу!

Тамара попятилась. Шеремет шагнул к ней, она вскрикнула и замахнулась на него тряпкой. Он перехватил ее руку и с силой сжал. Тамара закричала.

– Ага, покричи, давай! Люблю бабский визг!

– Пусти!

Она оттолкнула Шеремета, тогда он размахнулся и ударил ее по лицу. Тамара упала на диван, закрываясь руками. Шеремет стоял, покачиваясь, тяжело дышал. Тамара не шевелилась и, казалось, перестала дышать. Он вдруг пошел прочь из гостиной. Она услышала, как открылась и громко захлопнулась входная дверь и стало тихо. Она вскочила и бросилась в прихожую, дрожащими руками заперла замок. Прислонилась к стене и закрыла глаза. Потрогала разбитое лицо, охнула и отдернула руку; увидела кровь и заплакала, бормоча:

– Скотина, сволочь, мразь… допился до белой горячки… ненавижу! Всех вас ненавижу!

Глава 22. Вы найдете его?

Красивая женщина – это профессия.

И если она до сих пор не устроена,

ее осуждают и каждая версия

имеет своих безусловных сторонников.

Р. Рождественский. «Красивая женщина»

Федор Алексеев никогда не опаздывает. Внутреннее устройство такое или прошлая выучка сказывается – годы оперской работы даром не проходят. Внимание к деталям, желание разломать и заглянуть внутрь, пристальное изучение антуража, ворошение прошлого и поиски скелетов в шкафу; еще рефлексия, любопытство, и самое главное – удовольствие от мыслительного процесса. Благо есть время для раздумий, так как никто не требует немедленного результата, чтобы не портить показатели раскрываемости.

Капитан Астахов, например, всегда опаздывает, по натуре скептик и зануда, ожидает от окружающей действительности всяких гадостей, не умеет радоваться праздникам, так как в праздники криминальная статистика дает скачок и получается, что всем – радость, а ему наоборот – головная боль и… зла не хватает! Кроме того, он неформальный перфекционист и любит поговорить о несовершенстве той же окружающей действительности, начальства, гражданской жены Ирочки, из которой он никак не может воспитать настоящую жену мента – чтобы с котлетами, теплыми носками, термосом с кофе и бутербродами. Почему неформальный? По той простой причине, что сам далек от идеала. Из тех, кто знает, как до́лжно и что делать другим, а сам… (См. выше.) Кто без греха, бросьте в него чем-нибудь.

Савелий Зотов… Порядочен, щепетилен, трепетен, прекрасный редактор и никудышный оратор. Отличный муж и отец. Ах да! Автор начал с опозданий. Савелий никогда не опаздывает, более того, приходит намного раньше, так как, упаси бог, боится показаться невежливым и обидеть. Он человек сугубо штатский и никогда не работал в полиции, его криминальный опыт зиждется на прочтении большого количества дамских остросюжетных романов, что порождает в нем ассоциации книжных сюжетов с реальными, иногда весьма странные. Бывает, выслушает капитан Астахов версию Савелия и… тихо вздохнет. Федор поспешит с толкованием, а капитан вздохнет еще раз и скажет мягко, с дружеской укоризной что-нибудь вроде: «Совсем охренели, блин?! Бабских книжек, блин, перечитали? Крышу совсем, на хрен, перекосило?»

Ну ладно, это так, лирика, между прочим. Речь об опозданиях. Без пяти десять Федор Алексеев как штык сидел за угловым столиком ресторанчика «Паста-баста» и смотрел в окно, в ту сторону, откуда, по его расчетам, должна была появиться сестра жертвы Ольга… Оля Рубович. Женщины всегда опаздывают, и Федор приготовился ждать. Сторону он определил правильно, а потому сразу увидел девушку, которая шла, рассматривая вывески. Она приостановилась, и на ее лице отразилось облегчение – Федор понял, что она увидела пианино у входа в «Пасту-басту». Он поднялся ей навстречу…

Она села, с выжидающей улыбкой глядя на Федора, и он спросил:

– Бывали здесь раньше?

– Я уехала десять лет назад, тогда здесь была кондитерская. Интересный интерьер! Никогда не любила стиль рустик: кирпичные стены, грубые деревянные столы, запыленные бутылки на полках… какая-то в этом искусственная нарочитость, но здесь уместно. И старое пианино у входа, и славный мальчик в тельняшке – пицца-мастер, и очаг прямо в зале, и запах горелого хлеба… все в стиле. Девочки все такие молоденькие… студентки?

– Можем спросить.

Федор рассматривал ее, пытаясь найти сходство со Снежаной. Сходства не было вовсе. Он бы ни за что не догадался, что они сестры. Снежана была женщиной-вамп с глянцевой обложки, Оля же – обычной молодой женщиной с приятными чертами, мягкой улыбкой и своеобразным разрезом зеленовато-серых глаз – узких и приподнятых к вискам.

– Вы не похожи на сестру, – сказал Федор.

– Не похожа. Мы сестры по маме. Милочка всегда была красавицей. Сестру звали Людмила…

Самое время сделать комплимент, заметив, что они обе красавицы, но Федор паузой не воспользовался, рассудив, что сейчас это лишнее. К ним подошла девушка в длинном черном переднике, улыбнулась и спросила, что им принести.

– Мне капучино, – сказала Оля.

– Хотите пиццу? – спросил Федор. – С козьим сыром!

– Это наша новинка, – сказала девушка. – С козьим сыром, оливками и помидорами. Всем очень нравится.

Было видно, что Оля колеблется.

– Боитесь поправиться?

– Нет! Я вообще-то завтракала… Точно с козьим сыром?

– Честное слово! – воскликнула девушка, и они рассмеялись…

– Какое отношение вы имеете к… Частный детектив? Нюта сказала, что вы – профессор философии. Почему?

– Наверное, от природного занудства. Нравится крутить ситуацию до абсурда… в поисках рацио. Или озарения. Потом долго удивляешься: ответ лежал на поверхности! Когда-то я работал в полиции…

– Какая связь между философией и полицией?

– Склонность к аналитике, должно быть. Наблюдательность, поиск ассоциаций. Ничто не ново, все уже было, нужно только перекинуть мостик.

– Действительно просто, – улыбнулась Оля. – Что же вас интересует?

– Каким человеком была ваша сестра? Это не праздное любопытство – поэтому, если можно, честно.

Оля кивнула:

– Она была любимицей. Отец ее обожал, ей все позволялось, она была очень хорошенькая – на улице оглядывались. Она знала, что ей можно все. Красота – большое преимущество в жизни, не находите?

– Я предпочитаю мозги, – сказал Федор. – А ваши родители…

– Мама умерла, когда ей было три, а мне тринадцать. Отец очень переживал… Он умер два года назад. Хороший был человек, добрый, порядочный. Воспитал меня…

– Почему вы уехали?

– Почему? Должно быть, захотелось чего-то нового. Мой однокурсник предложил работу в Загребе, и я согласилась. Отец думал, что я заменю его – у него был торговый бизнес, но не сложилось.

– Вы замужем?

– Я могла бы спросить, какое отношение это имеет к убийству, но… не буду. Читала где-то про метод «мелких царапин» – каскад вопросов, абсолютно не связанных, на первый взгляд, из которых, тем не менее, строятся логические цепочки и делаются выводы. На мой взгляд, это трудно, я бы не сумела…

– В одном рассказе Чапека сыщик играл с подозреваемым в слова… Помните?

– Помню. Он называл любое слово, а оппонент, не раздумывая, по ассоциации, называл свое. Так он подводил его к признанию. Раскалывал, как говорят в сериалах.

Федор улыбнулся:

– Хотите попробовать?

– Разве я подозреваемая?

– Нет. Любопытства ради, посмотреть, как это работает. Когда чужой человек или официальное лицо задает вам вопрос, вы принимаете оборонительную стойку: хотите понравиться, подбираете слова, осторожничаете. Даже ваша мимика уверяет, что вы хороший, неопасный, свой. И совсем другое дело, когда реакция спонтанна. Тут вы открываетесь, теряете контроль и осторожность, так как не успеваете подумать. Ну что? Согласны?

– Согласна.

Они смотрели в глаза друг другу. Оля почувствовала, как вспыхнули скулы… Нюта сказала, он такой красивый! Все девчонки сходят по нему с ума…

– Семья! – произнес Федор.

– Дети!

– Работа.

– Карьера.

– Красота.

– Красные туфли.

– Диплом.

– Красный.

– Зеркало.

– Вход.

– Любовь.

– Музыка.

– Сестра.

– Взрыв.

Слова «вылетали» без запинки; они по-прежнему смотрели друг другу в глаза. Федор рассмеялся и сказал:

– Теперь я знаю про вас все!

– Говорите! – потребовала Оля.

– Вы не замужем, у вас ребенок, вы прекрасный специалист, мечтаете о любви, с сестрой не ладили, любите красный цвет. Или наоборот, не любите, предпочитаете спокойные тона. Опасаетесь зеркал… вход куда? В параллельный мир?

Оля улыбнулась:

– Я тоже так могу. Наверное, это работает только с глупыми преступниками. Но кое-что верно. Вы правы, я не замужем. У меня есть сын. Я люблю свою работу. Диплом красный. С сестрой мы не были близки, уж очень большая разница в возрасте. Красный цвет… – она задумалась. – Не знаю. В детстве у меня был красный берет с помпоном, я его очень любила. Туфель красных не было, не знаю, почему так сказала. Зеркала… говорят, вход в зазеркалье. Замечали: чем дольше смотришь на себя в зеркало, тем меньше узнаешь? И начинает казаться, что там не ты, а чужой человек?

– Правда? Никогда не замечал. Надо будет проверить.

– Просто вспомнилось. Эксперимент интересный.

– Интересный. Как часто вы общались с сестрой?

– Нечасто. Перезванивались на праздники. Месяц назад Мила позвонила и пригласила на свадьбу. Сказала, что жених – замечательный человек, состоятельный, очень ее любит и ревнует, а она ни в чем не уверена, потому что свобода дороже. Но очень хочется праздника и свадебного платья. И потом, всегда можно переиграть. Прошлым летом она собиралась в Европу, в известный Дом моделей. Два года назад у нее был бойфренд-спортсмен, как она сказала – настоящий мачо, безумно ревнивый, они часто ссорятся и когда-нибудь он ее убьет. Сказала с удовольствием, намекая на то, что у меня такой бурной и яркой жизни не будет никогда. Она подчеркивала, что я скучна, незаметна, не умею одеваться, только и знаю, что сухие цифры. О сыне я ей не сказала.

Оля выкладывала все про себя и сестру, с любопытством рассматривая Федора, и он подумал, что она не так проста, как кажется. Она словно ставила над ним свой эксперимент: я искренна, все как на духу, даже то, о чем ты не спрашивал – на, лови, интересно, как ты это используешь?

– Почему не сказали? Это ее племянник…

– Федор, почему я не сказала сестре о сыне? Вы же философ и аналитик… ну-ка?

Федор молчал; пауза затягивалась.

– Ваша сестра знала отца вашего сына? – спросил он наконец.

– Да, она его знала. Он умер за несколько дней до нашей свадьбы. Это было десять лет назад. Его знали все.

– И вы сразу уехали?

Оля кивнула.

– Отчего умер ваш жених?

– Острая сердечная недостаточность. Врач сказал, перенервничал перед свадьбой.

– Судя по тону, вы в это не верите.

– Я не знаю. Саша никогда не жаловался на сердце.

– И вы сразу уехали, не сказав ни слова о ребенке. Вы кого-то подозревали… в чем? Как отец относился к вашему жениху?

– Очень хорошо.

– А сестра?

– Тоже. Такая, знаете, детская влюбленность. Ей было тогда четырнадцать.

– Откуда вы знаете Анну Кулик?

– Это Сашина сестра. Мы называли ее Нютой. Она была маленькая, как мышка. Саша заменил ей родителей, она его обожала. После его смерти родственники увезли ее в другой город, и мы потерялись. Мне очень стыдно, теперь я ее не отпущу.

– Аня не жаловала вашу сестру и не сказала, что они были знакомы. Вы не сказали сестре о племяннике. Она любила Сашу, значит, ревновала… Что она сделала? В чем вы ее обвиняете?

– Господи, ни в чем! – Оля всплеснула руками. – Я не могу ее обвинять. Она была очень импульсивна, верно, и если ей чего-то хотелось, она добивалась этого любыми способами – оговаривала наших домоправительниц, и тех изгоняли, учителей в школе, закатывала истерики и кричала, что отравится. Дядя Паша… это мой отчим, бросался исполнять любую ее прихоть. Я не знаю, что она сделала. Но я не могу избавиться от мысли: она сделала бы все, чтобы помешать свадьбе. Повторяю себе, что она была ребенком и не могла, не надо ее демонизировать, но ничего не могу с собой поделать. Да, я сбежала, чтобы не видеть ее! Нюта считает, что она отравила Сашу. Травами, грибами… не суть! Это абсурд, я ни минуты не верю, но я знаю… мне кажется, что если бы она могла, то отравила бы. Никаких тормозов, никаких границ, полная вседозволенность. Она бы не отдала его…

Федор молчал, переваривая услышанное.

– Извините, я не должна была… – сказала Оля, но раскаяния в ее голосе не было, она смотрела на него с усмешкой.

– Это я виноват, – сказал он. – Иногда не нужно ворошить прошлое. Пережито, забыто. Тем более сейчас.

– Да. Но я рада, что сказала… – Она оборвала себя и спросила: – Что вам уже известно? Версии, мотив?

– Так, ничего конкретного. Ваша сестра обладала талантом наживать врагов. Она играла людьми. Вам знакомо имя Леон Маркин?

– Нет. – Оля не спросила, кто это, как девяносто девять женщин из ста.

– А Егор Шеремет?

– Так, кажется, звали того мачо… я говорила о нем.

– Что вы думаете о Руслане Бродском?

– Он мне понравился. Честный, порядочный… немного скучный. Вы с ним знакомы?

– Имел удовольствие. Мне он тоже понравился – дельный, предприимчивый. Те, кто с ним работал, его хвалят. Талантливый архитектор.

– Он очень любил сестру… Все время расспрашивает про наше детство, какой она была, про отца… Он искренне переживает.

– Не факт, что свадьба состоялась бы.

– Почему вы так думаете?

– А вам это не приходило в голову?

– Ну… Приходило, да. Но я ее хорошо знала, в отличие от вас. Откуда подобная мысль?

– Разные психотипы. Руслан не ее мужчина, в отличие от гонщика, с которым она дралась. Руслан – респектабельный, пресный и скучный.

Ольга кивнула, соглашаясь.

– Кстати, Егор Шеремет был на показе, где и узнал про свадьбу.

– Егор был в Доме? А кто его пригласил?

– Наверное, тот, кто рассчитывал на скандал. Или та. Не исключаю, что ваша сестра захотела устроить спектакль. Игорек сказал, она была актрисой и постоянно играла роль. Тем более если свадьба была блефом…

– Вы его подозреваете? Что он говорит?

– Поговорить с ним не удалось. Квартира заперта, соседи сказали, что Шеремет не появлялся там уже несколько дней…

* * *

…Мужчина сидел за письменным столом, задумчиво глядя в пространство. Стояла ночь, горела зеленая лампа. Рядом с ней стояла бутылка виски; в руке он держал стакан, напрочь забыв о нем. В центре вытянутого овала света лежал скомканный клочок бумаги с одной скупой строчкой: «10.000$» Продолжение картинок. Он нашел это у себя в кармане. Шантажист был рядом. Настолько, что сумел сунуть ему в карман записку. Он снова и снова перебирал всех, кто оказывался рядом, и ничего!

Почти три недели шантажист не давал о себе знать, и он было подумал, что того поразила молния. Оказывается, жив и здоров. Десять тысяч – сравнительно немного, значит, будет продолжение. Пробный камень. Эта сволочь будет тянуть из него соки, упиваясь его бессилием. Сидеть в темноте, а он как на сцене – щурясь от яркого света, беспомощный и ослепший. Он будет ходить и озираться, настороженно рассматривая тех, кто вокруг, подозревая их, ненавидя и пугаясь собственной тени.

Никогда не платите шантажистам! Откусят руку. Проще убить. Подпустить поближе и ударить. Главное, принять решение. А схему можно придумать. Посмотрим, кто умнее. Нет, не так. Я умнее. Я! А потому потягаемся. Поиграем. Усыпим его бдительность, предусмотрим все ходы, вызовем из тени и ударим. Потом переступим и уйдем. Тогда он останется лежать на освещенной сцене, а жертва исчезнет в темноте. Навсегда. И неважно, кто это, как он туда попал, что видел и где прятался несколько лет. Неважно. Важно заставить его замолчать. А оригиналы… черт с ними! Их не к чему привязать, тот, кто не знает, не поймет. А свидетеля уже не будет. А если есть сообщник? Даже если так, ну и что? Значит, избавимся от обоих. Он налил в стакан виски, выпил одним глотком, задохнулся и сморщился, издав хриплое «а-а-х».

Он не сказал, куда принести деньги. Значит, позвонит или напишет. А пока дает время переварить и привыкнуть к мысли, что платить придется. Мужчина с силой сжал кулаки, представив, что сжимает их на шее шантажиста…

Глава 23. Налет

Ты совсем не похожа на женщин других:

У тебя в меру длинные платья,

У тебя выразительный, сдержанный смех

И выскальзыванье из объятья.

И. Северянин. «Отличной от других»

Сандра Сахно постучала в дверь гостиничного номера. Была она по своему обыкновению одета с огоньком: распахнутое красное пальто открывало белое платье, красные сапоги на высоких каблуках и красивый белый шарф в несколько слоев вокруг шеи. Вьющиеся вихры стояли дыбом, в ушах раскачивались длинные золотые сережки, резкий запах духов шибал в нос. Но справедливости ради необходимо заметить, что все это вкупе с ослепительной улыбкой и сверкающими белками выпуклых глаз производило зубодробительный эффект – Сандра походила на райскую птичку, случайно залетевшую в наши широты. Крупную экзотичную райскую птичку.

Дверь открылась. Леон Маркин с удивлением смерил с головы до ног улыбающуюся Сандру и спросил:

– Вы ко мне?

– К вам! Можно? – она бесцеремонно вошла, и мужчине пришлось отступить. – Я Сандра! Поговорим? Мы виделись в Доме.

– Вы девушка Регины? Чем обязан, так сказать?

– Шла мимо, решила зайти. Девочки говорили, что вы в «Градецкой». Это люкс? Шикарный номер! Две комнаты? Спальня там? – Сандра бесцеремонно распахнула дверь в спальню. – Красиво!

– Куда вы! – запоздало закричал Леон. – Что вам нужно?

– Поговорить. – Сандра плюхнулась на диван. – Я знаю, что Снежана собиралась с вами в Париж. Все знают!

– Ну и что?

– Если вы до сих не уехали, значит, у вас тут дела. Ищете замену? Про Сашу Гросс легенды ходят, а ведь есть девушки поинтереснее. Мы с ней дружили, а теперь она нос воротит. Приезжала и даже не позвонила! Нет чтобы помочь подруге. А мне это болото вот где… – Она скорчила гримаску. – Нахлебалась!

– Что вам нужно? – повторил Леон. – У меня встреча, так что извините…

– Я тебя видела! – Сандра перестала улыбаться. – Ты выскочил из гримерной и бросился в туалет. И руки в крови!

– Какие руки? – остолбенел Маркин. – Что ты несешь! Меня там не было!

– Было. Я никому не сказала, понял? Пока. Если мы договоримся, это останется между нами.

– Да пошла ты! Не о чем договариваться! Уходи, или я позову секьюрити.

– Зови! А я скажу всем, что ты убийца! – с удовольствием припечатала Сандра.

– Дура! Со мной такие номера не проходят, поняла? Меня допрашивали, они все знают.

– Ох, какие мы смелые! Я не говорю, что ты убил! Чего не видела, того не видела. Но биографию испортить могу: не отмоешься.

– Что тебе надо?

– Мне надо свалить отсюда. С тобой легче, ты там свой. Перевезешь на ту сторону и гуляй, дальше я сама. Ну, подкинешь на первое время. И с работой подмогнешь. Я кем угодно могу! Танцовщицей, официанткой, моделью…

– Я не уверен…

– А ты подумай! – перебила Сандра. – Я везучая, меня только на старте подтолкнуть. Ты же все можешь! Между прочим, я говорю по-французски, в школе первая была. Ты Сашке Гросс карьеру сделал, Снежану тащил… Она бы все равно не поехала, все говорят. Критический возраст… она же не дура! А тут мужик подвернулся… Принц! Богатый, влюбленный и не старый козел, а молодой и красивый. Сильно расстроился? Может, ты ее за это и… а? Ладно, шучу! – закричала Сандра, видя что Леон протестующе шевельнулся. – Ты там свой, тебе нетрудно! – она распахнула пальто пошире и поддернула подол платья, облизнула губы:

– Жарко! Попить есть? Может, пивка?

…Она вышла из гостиницы спустя пару часов и сразу же нарвалась на неприятность. У входа, поджидая ее, околачивался мрачный как туча Гена Смолик…

Глава 24. Открытие

На групповом снимке всегда есть кто-то, кто зевает или закрыл глаза. Если никто не зевает, то кто-нибудь чихает.

О фотографах и их фотокамерах

А Федор Алексеев допоздна гонял новое «прощальное» кино от Игорька, пытаясь высмотреть среди публики нечто, что дало бы зацепку и подтолкнуло воображение: взгляд, выражение лица, жест. Тот самый язык жестов и мимики, в который он не очень верил, но как вспомогательное средство он был вполне приемлем.

Федор поймал себя на мысли, что воспринимает собравшихся как старых знакомых и, наверное, узнает при встрече. Не всех, но многих. Присутствовали в основном те, кто посетил дефиле. Но было много незнакомых лиц – тем более пригласительный не требовался. Пришли любители зрелищ. Абсолютно разные, вполне неуместные и далекие от моды зеваки.

Убийство модели из «Икеары-Регии» стало знаковым событием, о нем еще долго будут вспоминать. Федор так пристально вглядывался в экран, что перед глазами заплясали черные точки. Нечто ускользало и не давалось. Иногда у Федора появлялось чувство, что вот здесь, в этом месте, что-то промелькнуло, он перематывал запись и вглядывался сосредоточенно. Но его нутро молчало…

…Утром позвонил Игорек и сообщил, что Алина Ким придет в два. Сандра сказала, что сможет завтра, так как приболела.

…Алина вошла и поздоровалась. Федор с неким душевным трепетом вглядывался в ее лицо – сейчас она еще больше напоминала Саиду. Скорее всего, это было не так, но как для азиата все европейцы на одно лицо, так и для европейцев все азиаты похожи. Он вскочил ей навстречу, предложил сесть. С удивлением отметил, что волнуется, и внутренне усмехнулся.

Алина присела на кончик стула напротив, сложила руки на коленях, как примерная ученица, взглянула вопросительно.

Была она высокой и тонкой, с короткими черными волосами и челкой до бровей; в черной короткой юбке и кремовом свитере с широким воротом, похожим на шарф. Изящна, статична, невозмутима. Федора позабавила мысль, что она не умеет говорить на языке жестов и мимики и придется полагаться только на слова.

– Спасибо, что уделяете мне время, – сказал он, стараясь не слишком настойчиво ее рассматривать.

Она кивнула:

– Я понимаю. – На ее лице не промелькнуло ровным счетом ничего. Она даже не улыбнулась. Голос был низковатый и глуховатый, такой знакомый…

– Алина… – его собственный голос дрогнул, и он сглотнул невольно. – Алина… или как-то иначе? Отчество?

– Алина достаточно, – сказала она.

– А я Федор Алексеев. – Она кивнула. – Нам не удалось поговорить раньше, к сожалению. Вы знаете, кто я?

– Знаю. Вы философ и детектив, пытаетесь найти убийцу.

– Да. Только не очень получается. Поэтому я тормошу всех причастных и задаю вопросы. Вы читаете детективы?

– Читаю.

– Кто ваш любимый автор?

– Росс Макдональд.

– Почему?

– В его романах чувствуется закон кармы. Старые преступления, давно забытые, нераскрытые, вдруг прорастают – и жизнь рушится, как карточный домик.

– Вы верите в закон кармы?

– Да. А вы?

– Как-то не думал. Но всегда считал, что по счетам нужно платить. Правда, это не всегда происходит… к сожалению. Алина, что вы думаете об убийстве? Это закон кармы?

Алина помолчала; сказала после паузы:

– Не знаю, не могу судить. Это не человеческий закон.

– Хорошо, беру обратно про карму. Что вы думаете об убийстве?

– Мне жаль, что оно произошло. Я не видела, но Сандра рассказывала, что Снежану убили очень жестоко. Пропало колье, но… – Она запнулась. – Я думаю, оно ни при чем.

– Почему вы так думаете?

– Не могу представить себе, что кто-то пошел за ней с целью ограбить… Было много людей, все на виду… нет. В книжках пишут: те, кто грабит, не убивают.

– Но кто-то же убил. Кроме того, пропала также и сережка.

– Этот кто-то не собирался убивать, он просто не мог сдержаться.

– Почему?

– Произошло то, что вывело его из себя. А колье и сережка… не знаю. Это неважно. Подобрать мог кто угодно. Затоптать, отбросить в сторону…

– Что она была за человек?

– Игрок. Играла людьми. Как ребенок: ткнет палочкой в жука и смотрит, интересно, что он будет делать. Играть людьми опасно.

У Алины была манера высказываться очень точно, не оставляя места для разночтений. И мыслила она так же четко и убежденно, как будто давно решила для себя: это хорошо, это плохо, это черное, это белое, это можно, это нельзя. В ней чувствовалась твердость и несгибаемость клинка, и она все больше напоминала ему Саиду. Саида была первой и единственной женщиной, которой он рассказал об убийстве тележурналистки, взбудоражившем город. Выложил как на духу и попросил совета. И она подсказала ему здравую мысль. Тогда он еще служил в полиции…

– Кто-то сказал, что она рассыпала ваш чай, – вспомнил Федор.

– Я не видела, кто рассыпал. Возможно, случайно.

– Какой-то особенный?

Она впервые улыбнулась:

– Обыкновенный. Жасминовый.

– Как, по-вашему, убийца – мужчина?

Алина снова задумалась.

– Не знаю, – сказала она наконец. – Это может быть кто угодно.

– Вы не спешите? – вырвалось у Федора. – Я могу пригласить вас… на кофе?

Он видел, что девушка колеблется.

– Извините, Алина. Студенческая простота заразительна. Привык без церемоний.

– Я не пью кофе.

– Тогда чай?

К его удивлению, девушка кивнула. Но посидеть за чашкой чая им было не суждено. В коридоре на них налетел Игорек, смерил обоих внимательным взглядом и спросил:

– Уже закончили? Федя, Регина просила зайти, она у себя.

– Через час, – сказал Федор. – У меня перерыв.

– Она совсем плохая, – Игорек покосился на Алину. – Пожалуйста, Федя.

– Нестрашно, мы выпьем чай в другой раз, – сказала Алина. – До свидания.

– До свидания, – ответил разочарованный Федор. – Я позвоню!

Она ушла – мелко ступая, чуть покачиваясь, напоминая механическую куклу. Они смотрели ей вслед, пока она не скрылась за углом.

– Три года вместе, а раскусить не могу, не подпускает близко, – сказал Игорек. – Человек в себе. Будда. А куда это вы собирались?

– Не твое дело! Ты нарочно торчал в коридоре? Какого черта? – Федор испытывал досаду…

– И она согласилась? – невпопад спросил Игорек. – Она никогда никуда не ходит! Не остается на междусобойчики, не отмечает дни рождения, не пьет вина. Чем ты ее взял? Ну, Федор! Но как друг, не советую! Ничего у тебя с ней не получится.

– Почему это? – вырвалось у него.

– Она другая. Я видел ее с соотечественником… Шикарно одетый парень, очень красивый. Свой. Понимаешь, о чем я?

– Где вы храните последние модели? – внезапно спросил Федор.

– На складе, под замком. А что? Хочешь посмотреть? Зачем?

– Я видел какую-то одежду в раздевалке в углу, что это? Часть коллекции?

– Нет, это запоротые модели. Неликвид, который жалко выбросить.

– Можно взглянуть?

– Зачем?

– Не знаю. Там был обыск?

– Точно не знаю. По-моему, только в шкафчиках и в столах. При чем тут старое барахло? Это Алина навеяла?

…Федор отодвинул чехол, покрывающий длинную стойку с одеждой, и стал рассматривать платья и костюмы. Игорек стоял рядом, в свою очередь не сводя с него взгляда. Федор дошел до конца ряда и раздвинул вешалки.

– Что? – насторожился Игорек.

– Смотри! – Федор отступил и кивнул на бордовый костюм с синим шарфом из тяжелой рыхлой ткани – на нем были заметны черные засохшие пятна.

– Эта модель идет без шарфа! – воскликнул Игорек. – Это… кровь?

– Похоже. Чей шарф?

– Ну, я не могу так сразу… – замялся Игорек. – По-моему, Сандры: она любит шарфы. В ее столе и на вешалке их полно. Любой мог взять… – добавил он после паузы…

* * *

…Сандра закончила замазывать сочный синяк под левым глазом, отодвинулась от зеркала, критически рассмотрела свое отражение и осталась довольна. Ну не идиот? Ревнует он! Потом, правда, извинился, распустил сопли: ах, любит, жить без нее не может, давай поженимся. Обещал убить Леона. Вычислил все-таки! И что удумал, скотина… Мало того что выследил, так еще и торчал там, дожидался, пока она выйдет. Он бы сунулся и к Леону в номер, но побоялся секьюрити. Схватил за руку, морда зверская! А она так ему прямо и врезала: «Не твое собачье дело! Я свободная женщина, жену свою будешь воспитывать!» И толкнула, да так, что он отлетел на полкилометра и растянулся. Скользко, дождь… повезло.

Потом помирились. А вечером этот идиот снова накинулся. Соседка стала стучать… сплетница старая! Руки он распустил, скотина! Ну она тоже не осталась в долгу, морда у любимого еще долго не заживет. Недаром ноготь сломала. Еле вытолкала. Сегодня целый день пролежала: лечила синяк. В баре вечером собираются ребята, а она сказала, что не пойдет. Теперь передумала, надоело дома сидеть. Синяка совсем не видно.

Она вздрогнула, заслышав звонок в дверь. Соскучился? Некстати! Нечего ему делать в баре, хватит вчерашних разборок. Не открывать? Она замерла, прислушиваясь. Звонок повторился. Теперь не отцепится. Крокодил Гена хочет поговорить? Поговорим! Сандра достала из ящика перцовый баллончик, поднялась и пошла в прихожую. Отперла дверь и отступила от неожиданности. Спросила после секундного замешательства:

– Что-то случилось?

Глава 25. Девочки

Невыразимая печаль

Открыла два огромных глаза…

О. Мандельштам. «Невыразимая печаль…»

Они сидели на скамеечке у скромного памятника, почти скрытого колючими плетями ежевики. На темно-серой плите лежали красные и желтые герберы, являя собой резкий контраст с мрачным днем, темными туями, разбросанными тут и там латками серого тающего снега.

– Летом здесь цветы, – сказала Аня. – Барвинки и флоксы. И ежевика цветет, а потом ягоды. И птиц много. Я рада, что ты пришла, Саша будет рад. Я не знала, что он любил герберы… Приносила ему ирисы.

– Он всегда дарил мне герберы. Говорил, что это удивительно жизнерадостный цветок. Я была здесь два года назад, когда умер дядя Паша. Видела ягоды. – Оля улыбнулась. – Птицы клевали ягоды, чирикали и дрались. Мы часто ездили в лес, Саша любил лес… Это ты придумала посадить куст? – спросила она.

– Нет, он сам. Тут когда-то была роща и заросли ежевики, потом расширили кладбище, все выкорчевали. А он выжил. А барвинки и флоксы – я и дядя Толя. Он сказал, чтобы ему тоже барвинки и флоксы… когда-нибудь. У них странный запах, не цветочный, а как кора дерева… необычный.

– Как тебе с ними? Что они за люди?

– Хорошие люди. Тетя Лия – мамина сестра, и дядя Толя – ее муж… толстый и лысый, – Аня улыбнулась. – А тетя Лия – красавица, прекрасный голос. Пела в филармонии. Вокруг нее всегда много поклонников. Они часто ссорились, она убегала из дома, потом возвращалась, а он прощал и принимал. Я не могла понять, а он сказал, что я еще маленькая. Сейчас она в Канаде, звонит, говорит, все у нее хорошо. А он ждет – знает, что вернется. Она всегда возвращается. Мне повезло с ними. Дядя Толя очень добрый, только пьет. Но не скандалит, а наоборот, радуется, смеется, вспоминает детство и всякие смешные случаи, а потом спокойно ложится спать.

Они помолчали.

– Как будто вчера, – сказала Аня. – Несправедливо. Саше было двадцать четыре, мне через пять лет тоже. А кажется, только вчера. Я все забыла… как это было, что потом… ничего не помнила. Помню только, как он упал… И только позже стала вспоминать… кто что сказал, как его подняли, положили на диван… Мне было страшно, я не могла дышать, даже плакать… стояла и смотрела на него. Он был такой бледный… я думала, он спит. А дальше туман…

Оля обняла ее, прижала к себе. Они смотрели на красивого парня, который улыбался им с фотографии…

– Знаешь, я думаю сделать операцию, – сказала вдруг Аня. – Видела в Интернете, называется пластика ушей. Только дорого. Дядя Толя сказал: глупости, а я хочу. Игорек, наш дизайнер, уверяет, что это моя фишка. Фишка! Не хочу я такую фишку! Сандра говорит, я как вертолет. Снежана тоже… смеялась. Я прижимаю их ладонями и держу, но не помогает. Сильно заметно?

Оля рассмеялась:

– Несильно. Сейчас, по-моему, на это вообще внимания не обращают. Я видела запись с дефиле, ты смотрелась прекрасно. И этот мальчик…

– Юлька! Да уж. Парочка из зоопарка. Сандра говорит, Игорек притянул меня за уши! Сандра страшно прикольная, как скажет что-нибудь, хоть стой, хоть падай. Но шуточки необидные. А Игорек вообще любит все нестандартное, говорит, классика – это скучно. Я шла в голове зебры: жарко, трудно дышать и почти ничего не видно. Сейчас, думаю, как грохнусь! Вцепилась в Юльку! И вдруг все начали хлопать! Игорек сказал: Снежан много, а таких, как я, раз-два и обчелся. Уникальные уши, говорит. Только я не поверила, не надо меня утешать. Она была очень красивая… Руслан нам всем нравится, он надежный. Игорек говорит, он каждый день к ней ходит, приносит цветы. Он чем-то похож на дядю Толю.

– Разве? – удивилась Оля. – Ты сказала, он толстый и лысый!

– Да! Похож не внешне, а по-другому. Тетя Лия тоже очень красивая, все на нее смотрят, она любит блистать, а дядя Толя сидит дома и ждет, понимаешь? Только Руслан не дядя Толя, он не стал бы сидеть и ждать…

– Ты хочешь сказать, что у них не было будущего?

– Все говорят, что они разбежались бы через год. Или раньше. Он очень правильный, понимаешь? Говорят, она собиралась в Париж. Есть тут у нас один тип со связями, обещает карьеру в мире европейской моды. Их видели вместе. Может, и свадьбы не было бы. Ты с ним говорила? Как он тебе?

– Руслан? Понравился. Серьезный, умница. Сам раскрутил бизнес.

– Говорят, он талант. Не пьет, не курит, работоголик. Сандра уверена, что она его приворожила, и лучше бы ему оставаться с Тамарой Голик. Он сначала с ней встречался, это ее подруга. А она отбила, только чтобы ей насолить. Она никого не любила и всегда старалась уколоть. Извини, конечно, что я так… Сандра говорит, он теперь вернется к Тамаре. Он тебе как? Как мужчина?

Оля пожала плечами и промолчала.

– А почему ты не замужем? Никого не встретила? Или тоже работоголик?

– Не знаю, Нюточка, как-то не сложилось. Привыкла одна, должно быть. Семейная жизнь – это всегда компромиссы, а я к ним не готова. У меня есть сын, он – моя жизнь. Нам хорошо вместе. Он будет рад познакомиться с тобой, вот увидишь. Тетя Нюта!

– И с Сашей тоже компромиссы?

– Нет. Саша был родной. Мы думали одинаково, взаимопонимание полное… мы дышали одинаково, понимаешь? Знали, что это судьба. Наверное, я все еще там. Всех сравниваю с Сашей и не могу, понимаешь?

Аня кивнула…

Глава 26. Тризна

Прошлое! Пусти меня, пожалуйста, на ночь!

Это я бьюсь бронзовой головой в твои морозные ставни…

Л. Губанов. «Чаевые черной розы»

Они сидели в ресторанчике «Альфонсо». У Оли впервые была возможность как следует рассмотреть Бродского, и она бросала на него взгляды украдкой. Ей был интересен мужчина ее сестры. Правильные черты лица, неулыбчив, сосредоточен. Она смотрела на него и задавала себе вопрос: что Милочка нашла в этом безликом человеке? Капризная, бесшабашная, яркая Милочка и этот… спокойный и немногословный мужчина, с его манерой смотреть прямо в глаза собеседнику! Чего такие, как он, ожидают от семейной жизни? А чего ожидала сестра? Праздника! Подарка, который вряд ли получила бы.

Все в жизни закономерно, но любовь ломает каноны и резоны. Влюбленный видит искаженный мир, без правил, и ожидает, что этот мир будет подчиняться правилам, к которым он привык и считает единственно правильными. Она думала, что более неподходящих людей трудно себе вообразить. Тот парень, гонщик, с которым ее познакомила сестра, подходил ей больше. Даже синяк у нее под глазом был органичен! Она сказала, что с ним не скучно, есть драйв, а в постели… вообще! И тут возникает вопрос: зачем ей Бродский? Скучный, скромный, не обладающий харизмой… Ради свадебного платья? Праздника для всего города?

– Их фирменное блюдо – теплый салат, мясо с овощами, хотите? Я не гурман, беру обычно то, что рекомендует официант. – Бродский смотрел на нее поверх карты меню, словно спрашивал: – «Где ты? О чем ты думаешь?»

– Я тоже не гурман, – улыбнулась Оля. – Пусть будет салат.

– Вино?

– Белое. Что-нибудь полегче.

– Мне жаль, что мы познакомились при таких трагических обстоятельствах. Снежана много рассказывала о вас, говорила, что летом можно махнуть на Адриатику, в Дубровник… Вы бывали там?

– Мы ездили туда с Сашей, в прошлом году.

– Это ваш друг?

– Это мой сын. Ему девять лет.

Бродский удивился:

– Снежана не говорила, что у вас есть сын.

Оля промолчала.

– Вы с ней похожи… не внешне, а по духу. Мне тепло с вами… – В голосе Бродского слышалась тоска.

Они помолчали.

– Я могу попросить вас… Я напишу вам, ответите? Насколько я понимаю, у вас там своя жизнь и вы не собираетесь возвращаться… так?

Оля кивнула.

– Я понимаю. Найти свою стаю трудно. Жаль, что мы не познакомились раньше… Я хочу сказать, что мы не чужие… правда? – Он смотрел на нее выжидающе, и Оля снова кивнула. – Вы другая, более серьезная…

– Я на десять лет старше, – сказала она.

– Снежана была ребенком! Избалованным капризным ребенком… это привлекало меня, понимаете? Она как младшая сестра, я был готов на все для нее. Это несправедливо, понимаете? Она не заслужила… Мы оба не заслужили! Я не знаю, как жить дальше…

Бродский замолчал. Пауза затягивалась. Оля испытывала дискомфорт – какой-то недужный разговор… чего он хочет? Младшая сестра? Как это понять? Они же были любовниками… Она вспомнила гонщика, грубого мужика, с которым сестре было хорошо в постели. Уж он-то не считал Милочку младшей сестрой. Оля сидела, опустив глаза, мучительно придумывая, что сказать. Ничего путного в голову ей не приходило. Да скажи ты хоть что-нибудь, взмолилась она, не молчи!

– Вы были близки с сестрой? – Бродский словно услышал ее молитвы.

– Я уехала, когда ей было четырнадцать. Приезжала всего один раз – умер отец. Два года назад.

– Что за человек был ваш отец?

– Павел Иванович… Хороший человек. У нас с сестрой одна мама, своего отца я не знаю. Он относился ко мне как к родной. А сестра… Между нами очень большая разница, разные друзья, разные компании… – Оля словно извинялась. – Я старалась получить образование… Думаю, мне хотелось доказать ему, что я достойна, ценю его отношение. Мама умерла, когда мне было тринадцать, а сестре – три. По сути, он нас вырастил.

– Удивительно! – воскликнул Бродский. – Я тоже потерял маму, мне было девять. До сих пор помню боль…

– Ваша мама умерла?

– Она ушла от нас. Просто ушла. Бросила меня и отца. Еще несколько лет писала письма, обещала приехать, а потом пропала. Я не знаю, где она. Да мне и неинтересно, если честно. Есть долг, обязательства… Нельзя переступать черту. Это не прощается. А вы… не собираетесь вернуться? Снежана говорила, что отец оставил вам компанию… Что с ней, кстати?

– Вернуться? Наверное, не собираюсь, привыкла… там. Компанией руководит бывший генеральный директор, друг отца, очень добросовестный человек… правда, старой школы. Что дальше? Не знаю, не думала. Все время отодвигаю проблемы, сейчас как-то не до того. Есть покупатели, но… Понимаете, отец вложил в дело душу, жалко… Не знаю пока.

– Если нужна помощь, с удовольствием помогу. Я открыл свое дело четыре года назад. Было трудно, но сейчас чувствую, что втянулся. Продавать не спешите, вдруг надумаете вернуться. А ваш муж… – Фраза повисла в воздухе, Бродский смотрел выжидающе.

– Я не замужем. Мой жених умер за несколько дней до свадьбы…

– Совпадение… Я не знал, извините. Вы поэтому уехали?

– Да нет… так получилось. Мой сокурсник предложил работу, и я решила сменить обстановку. Думала, на пару лет, а получилось навсегда.

– Навсегда?

– Страшно что-то менять. У меня там устоявшаяся жизнь, друзья, коллеги, а здесь только могилы. – Оля почувствовала, еще миг, и она расплачется… все было не так!

Остывший дом, печальное прошлое, трагическая гибель сестры, человек напротив, лезущий в душу своими расспросами в поисках сочувствия и тепла, настойчиво подчеркивающий, что у них так много общего. Ее жених умер за несколько дней до свадьбы и его невеста тоже… ах, какое совпадение! Его воспитывал отец, как и ее. Больше всего ей хотелось забыться, она с тоской думала о кипе документов, принесенных из офиса, – сесть и разобрать их не получилось, гостиница не лучшее место для работы, сосредоточиться невозможно. Она жалела Бродского и вместе с тем испытывала… Что же она испытывала? Удивление, пожалуй. Он серьезен, дотошен… просто скучен. Жених Милочки! Сестра и этот мужчина были не просто разными – полярными! Что же свело их вместе?

Оля вдруг подумала, что сестра, возможно, осталась бы жива, если бы не дурацкая затея со свадьбой. Мысль, что она любила его, казалась невероятной. Нет и нет! Он замечательный, порядочный, честный… сплошной позитив. Но боже мой, как же мало он ей подходил! Руслан достоин любви, кто-то любит его… возможно. Любят всяких. Анюта рассказала, что он встречался с подругой Милочки, а сестра отбила. Вот и причина! Милочка потянулась к чужой игрушке! Верная себе, схватила чужое и… поплатилась? Так ли это, не так… кто может сказать. Бродский до сих пор любит сестру…

Пусть остынет, и утихнет боль, а она будет слушать. Пусть говорит, если ему так легче. Она будет отвечать на вопросы, кивать, смотреть сочувственно… не испытывая при этом ничего! Ей жаль сестру, как было бы жаль любого другого безвременно погибшего человека, но ничего похожего на боль от потери Саши она сейчас не испытывала. И как ни гнала она от себя мысль о том, что сестра заплатила, это кара… эта юркая, острая, вкрадчивая мысль… мыслишка… вилась и жалила, не хотела уходить.

Им принесли заказ. Бродский поднял бокал, взглянул на нее. Она кивнула. Слова были не нужны, им больше не за что пить – только за упокой. Их связывала лишь сестра… Они выпили. Оля опьянела мгновенно и почувствовала, как растекается в ней мягкое сонное тепло…

Глава 27. Сандра! Ох, Сандра…

Даже если неприятность не может случиться, она случается.

Обобщение следствий Шнэттеpли

…Шантажист дал о себе знать телефонным звонком. Голос был незнакомым, звучал глухо, как из бочки; он сказал всего несколько слов: «Двадцатого марта, в двенадцать, «Мегацентр», кафе, положишь в кадку с деревом в углу». После чего наступила тишина. Он тут же набрал высветившийся номер, понимая, что тот уже вытащил сим-карту. Не ошибся – абонент был недоступен.

Он сидел с телефоном в руке и улыбался, чувствуя удовлетворение: наконец определенность! Удовлетворение и азарт: сигнал к охоте на лис подан! Три дня до срока, есть время, чтобы подготовиться. Тот не дурак, примет меры предосторожности. Уверен в выигрыше. Жертва также уверена. Ее, то есть жертву, по-прежнему смущает сравнительно небольшая сумма – ясно, что это только начало и аркан на шее будет затягиваться все туже. А раз так, тот не оставил ему выбора. Придется перекусить капкан или отгрызть лапу. Или добраться до горла и… Он рассмеялся, представив себе, как хрустнет горло врага. Подумал, что хороший враг украшает жизнь. Стал представлять, как бы он обустроил передачу денег на месте того. Рефлексия называется. Поставить себя на место врага и действовать на опережение…

* * *

Да, Вы со мною были не честны.

Вы предали меня, и может статься,

Не стоило бы вовсе разбираться,

Нужны Вы мне иль больше не нужны.

Эдуард Асадов. «Итог»

Капитан Астахов в третий раз ткнул пальцем в красную кнопку звонка, уже понимая, что за дверью никого нет. Куда же она делась, интересно? Не ночевала дома? Она девушка общительная, любит тусовки, танцы и не дура принять. А еще говорят, что модельки сидят на строжайшей диете, пьют только воду и спят по двенадцать часов, а остальное время проводят в фитнес-зале. Ни пива, ни мяса, ни жареной картошки! И главное, добровольно! Ирка тоже время от времени садится на диету, выдерживает два дня на кислом кефире, а он демонстративно жарит себе картошку и варит сосиски. И под пивко из холодильника! Запах на всю квартиру. Капитан невольно сглотнул.

Из двери напротив высунулась голова в бигуди и строго спросила:

– Кого-то ищете, молодой человек?

Коля достал удостоверение:

– Полиция. Где ваша соседка, не в курсе?

– Давно пора! – обрадовалась голова. – Мы уже писали, приходил участковый. А она ему не открывает! Ну никакой управы! Крики, драки, пьяные дебоши, никаких сил нету! Надо взломать, она не откроет.

– Когда вы видели гражданку Сахно в последний раз?

– Когда? – Голова задумалась. – Вчера не видела. Позавчера вечером! Пришла со своим хахалем, скандалить начали уже на площадке. Крик стоял страшный! Вчера было тихо. Правда, кто-то приходил…

– Кто, не видели случайно? – спросил капитан, не рассчитывая на подобную удачу.

– Не видела, – с сожалением сказала соседка. – Он уже вошел. Слышала звонок, он позвонил, а потом еще раз. Два раза, ага. Она открыла. У нас страшная слышимость – слова сказать нельзя, весь дом будет знать. Между нами, ваш визит меня не удивляет. А что она наделала?

– Ничего. Протокольное мероприятие, – сказал капитан.

Эту туманную фразу когда-то придумал философ Федор Алексеев для выхода из двусмысленных ситуаций и отпугивания любопытных.

– А вы не стесняйтесь, – голова скрылась, и тотчас на лестничную площадку выплыла полная дама в пестром халате. Она замолотила в дверь кулаком и рявкнула басом: – Откройте! Полиция! Вот так! – Она выразительно посмотрела на капитана. – Сейчас мигом откроет.

Но им не открыли.

– Ломать надо, – сказала дама. – Она по утрам поет, а сегодня было тихо. И душ не принимала. Вчера тоже не выходила… Он тоже – дверь не хлопала. Он еще там. Тут все слышно! – Она дернула за ручку, и дверь подалась. Дама ахнула: – Открыто! Убили! Доигралась!

– Не входите! – приказал капитан.

… – Нутром чуял, что это не конец! – покачал головой капитан Астахов. – Печенкой! Как увидел ту, первую: всюду кровь, толпа ряженых… высокая мода! Так и знал – где-нибудь что-нибудь снова вылезет. Как чувствовал! Шарф… ну конечно, он не мог забрать его с собой, тем более весь в крови. Ну, я своим разгон устроил! Ни хрена не могут! Все под носом, на виду, пошевели извилиной лишний раз! Негр сказал, что шарф вроде как их модельки Сандры Сахно. Не факт, что ее, и не факт, что она причастна, но, похоже, орудие убийства. Задушил, метнулся в гардеробную, сунул между шмоток и выскочил вслед за этой самой Сандрой. Она в зал, а он по лестнице вниз и на выход. Или за ней. На шарфе кровь. Они все там перепачкались! Даже мадам! Да, значит, звоню я, а она не открывает. Соседка выскочила, кричит: «Полиция! Открывай!» и давай лупить в дверь кулаками. А дверь, оказывается, незаперта. Отпихиваю соседку, которая рвется в прихожую, вхожу. В квартире тишина какая-то особая… Смотрю, соседка креститься начала. Иду через прихожую в гостиную и вижу… Она лежит на диване, одетая. Холодная уже. Больше никого, квартира пустая. На журнальном столике бутылка красного и бокал. Один! И следы обыска! Ящики вывернуты, одежда разбросана; соль и крупы рассыпаны; горшки с цветами разбиты. Причина смерти пока неясна. Похоже на отравление, чем – неизвестно. Соседка утверждает, что накануне вечером к ней кто-то приходил около десяти. Женщина или мужчина, она не разобрала. Наш судмед Лисица говорит: смерть наступила около двенадцати часов назад. К ней пришли, возможно, пили вместе, потом гость ушел, предварительно вымыв свой бокал. Дверь не захлопнул, а просто прикрыл. Вторая жертва из Дома моды!

…Они сидели в уютном заведении старого доброго Митрича, в баре «Тутси», который давно стал местом их встреч – любимым клубом с бормочущей плазмой, фотогалереей знаменитостей и приятной девушкой, поющей старинные романсы под гитару. А за стойкой, на фоне разноцветных бутылок плавает неторопливой рыбой хозяин Митрич с полотенцем через плечо.

Капитан Астахов докладывал обстановку. Федор Алексеев и Савелий Зотов внимательно слушали. Митрич смотрел издалека, умирая от любопытства…

Глава 28. Стратегия и тактика

Легче изменить постановку задачи так, чтобы она совпадала с программой, чем наоборот.

Из полезных афоризмов

День в субботу, наперекор прогнозам, выдался серый, с утра шел дождь – нудный, мелкий, надоедливый. Одна радость – было тепло, и трава радостно стремилась из земли, придавая окружающей действительности зеленый и свежий вид. Стеклянные двери «Мегацентра» были распахнуты настежь, народ, осознавший, что запланированный пикник срывается, валил валом. Женщины в основном. Вот уж где можно отвести душу! Десятки бутиков! Яркие люстры! На первом этаже сверкающие ювелирные магазинчики и предметы искусства: картины, бронза, иконы; рядом посуда, в центре фойе бассейн с золотыми рыбками… Рыбами! Рыбищами. Красные с золотом, с выпученными серыми глазами, застывшие, напоминающие муляжи. И только если присмотреться, видно, как они лениво шевелят плавниками и хвостом. Тут же кафе: стойка с никелированной кофеваркой, четыре круглых столика и плетеные креслица, по периметру цветы в вазах, в углу большой фикус в ярком фаянсовом горшке; запах кофе чувствуется уже на улице.

Неторопливый эскалатор возносит посетителей на второй этаж, где одежда, косметика, аксессуары. Везде бьющие в глаза объявления о распродаже шуб и дубленок, новые летние коллекции всех цветов радуги, красочные фото пляжей, бирюзовых морей, загорелых прекрасных тел, купальников, шляп, зонтов и пальм – замечательный контраст с безрадостным серым днем.

За столиком в углу, под фикусом, сидит мужчина в черной куртке и такой же бейсбольной шапочке. Перед ним кофе в синей чашке, на блюдечке – крошечное круглое печенье. Он копается в смартфоне и отпивает кофе. Внезапно мужчина поднимается и стремительно покидает кафе. На столике остаются недопитый кофе и блюдечко с печеньем.

Минут через пять за столик садятся дама с девочкой. Дама призывно машет официантке; заказывает кофе для себя, сок для девочки и два пирожных. Девушка принимает заказ и уносит недопитый кофе предыдущего клиента. Через двадцать минут они уходят, и на их место тут же садится старик в длинном вытертом плаще, в фетровой шляпе с обвисшими полями, в темных очках; заказывает чай. Пьет и уходит, прихрамывая и опираясь на палку. Потом парень с девушкой, потом немолодая женщина, потом… И так далее. Народу много, столики не пустуют. Кто-то пьет кофе стоя, любуясь рыбами; дети трогают их руками – верхние плавники торчат из воды. Рыбы никак не реагируют.

Толпа прибывает. Давешний старик с палкой семенит мимо бутиков, останавливаясь и внимательно рассматривая витрины с яркими платьями. «Вспомнил молодость, старый», – бросает случившийся рядом парень своей спутнице. Девушка смеется. Молодая женщина, засмотревшись на платье в витрине, налетает на старика и отскакивает. У нее длинные белые волосы и красная с золотыми молниями куртка. От нее оглушительно несет крепкими сладкими духами. Старик пятится, выставив вперед руку с палкой. «Извини, папаша, – говорит женщина, – не заметила! Живой?» – У нее неприятный тонкий голос.

Старик бормочет ругательство, разворачивается и уходит. Женщина пожимает плечами и продолжает рассматривать витрину…

Глава 29. Бывшие

Там косы сухая жердь:

Входит гостья, щелкнет костью,

Взвеет саван: гостья – смерть…

Андрей Белый. Маскарад

Тамара Голик два дня не выходила из дому – боялась наткнуться на Егора Шеремета. Если этот придурок повадится ходить сюда… Дверь она больше не откроет, дураку понятно – так с него станется поджидать ее около дома. Она выходила на балкон, высматривала знакомую фигуру, но двор был пуст. Тамара уговаривала себя выйти, но было страшно: ей казалось, как только она откроет дверь, этот псих кинется на нее… откуда-нибудь. Он даже приснился ей, и она проснулась в холодном поту. Во сне он тянул руки к ее горлу: скрюченные пальцы, гнусная ухмылка, а она не могла шевельнуться. И Снежана путалась с этим быком! Говорила, прекрасный любовник. Бык! Бычара. Нервы стали ни к черту. Надо бы уехать на пару недель. Сбежать.

А как же Руслан? Тамара звонит ему, он радуется и повторяет, что она единственная, кто его понимает. Она собирается позвать его на ужин – их двое, красное вино… Он всегда приносил красное вино. Раньше. Когда-то. Она думала, что они вместе, а оказалось, нет. А что сейчас? Можно и дальше, сцепив зубы, слушать его стоны про принцессу Снежану, такую чистую, светлую, притворяться, фальшиво сочувствовать и соглашаться, а можно поставить точку. Переступить и уйти. Послать к черту. Не ломать себя.

Она спрашивала себя: зачем? Неужели он нужен ей такой, полный любви к… сопернице, принимающий ее, Тамару, только в качестве слушателя, обрушивая на нее свою боль и бесконечные воспоминания о былом счастье? Она старается не слушать, думает о чем-то постороннем. Вспоминает зеленые туфли на высоком каблуке… в бутике на площади. Просто изумительные, правда, страшно дорогие. Решает, купить или ну их на фиг за такие бабки.

Тамара смотрит на Руслана и не слышит его, но на ее лице выражение участия, она кивает, иногда гладит его руку, утешая. Но не слышит. Не слушает и не слышит. Сначала это ее забавляло, она внутренне усмехалась, сейчас же вызывает раздражение. Хватит! Куда делся умный, жесткий, решительный Руслан с замечательным чувством юмора? Нет его. Перед ней сидит и жалуется слабое, плаксивое… ничтожество!

Иногда она спрашивает себя: может, это ревность? Она до сих пор ревнует к той? Она проиграла тогда, она проигрывает сейчас. «Не хочу!» – кричит Тамара. Не могу больше! Пьет красное вино, без которого уже не засыпает. После бокала начинает жалеть себя, вспоминает, что ей скоро двадцать семь, а на горизонте никого. После всех ее усилий, притворства, воспоминаний и намеков, которые он просто не воспринимает, вот так все взять и бросить? А ведь ему некуда деваться, кроме нее у него никого нет. «Терпи, – приказала она себе. – Немного осталось. Главное, дорога свободна. Немного притворства, немного фальши… оно того стоит. Любовь? Черт ее знает». Тамара вздыхает и тянется за бокалом…

Заслышав звонок в дверь, привычно натягивает на себя маску сострадания и участия, кривит губы, хмурит брови и идет открывать. Заглядывает в глазок, хотя знает, что это Руслан. Чувствует…

Он садится на диван. Она достает из серванта второй бокал. Они выпивают. Руслан откидывается на спинку дивана и закрывает глаза. Она сидит рядом и, пытаясь унять ставшее уже привычным раздражение, вспоминает про зеленые туфли. Похоже, это стало ритуалом. Снежана никуда не делась, она по-прежнему с ними. Смотрит сверху и ухмыляется. Тамара как будто слышит ее голос: «Напрасно губу раскатала, подруга, не обломится! Забыла, кто я и кто ты? Дешевка! Мой Руслан не для тебя». «Ненавижу, – думает Тамара. – Даже мертвую». Она смотрит на Руслана, он дремлет. Она накрывает его пледом и уходит. В спальне садится перед зеркалом и достает из шкатулки колье с синими камешками…

* * *

GPS-навигаторы ненадежны, но люди еще ненадежнее.

Закон Джилба

…Окна дома освещены, и при желании можно рассмотреть, что там происходит, так как шторы были не задернуты или вовсе отсутствовали.

Неизвестный мужчина стоял неподалеку, за кустами и внимательно наблюдал. Ему была видна небольшая комната с выгоревшими обоями и скромной мебелью. На непокрытом столе стояли бутылка водки, стакан и тарелки с закуской, тут же лежали нож и буханка хлеба. Хозяин дома, некрупный и нечесаный, в майке и спортивных брюках, сидел и с кем-то разговаривал, бурно жестикулируя и ударяя кулаком по столу. Выражение лица у него было недовольным, иногда он срывался на крик. Мужчина, стоявший за кустами, не сразу сообразил, что хозяин один и речь его не что иное, как монолог. Время от времени он наливал в стакан водку, опрокидывал, кривился и брал кусок из тарелки. Жевал и продолжал говорить. Закуривал, выпуская клубы дыма. Иногда лицо его становилось бессмысленным, он замолкал, и голова падала на стол. Потом просыпался, словно от толчка, тянулся за бутылкой, и все повторялось. Вот он достал из кармана брюк мобильный телефон и сосредоточенно набрал номер. Мужчина, стоявший за кустами, вздрогнул от первых тактов свадебного марша Мендельсона и сунул руку в карман. Он смотрел на светящийся экран айфона и переводил взгляд на человека за окном. Тот, не дождавшись ответа, швырнул трубку на стол…

Через час примерно мужчина вышел из засады и направился к дому. В руке он нес желтую пластиковую канистру с бензином. Он облил дверь дома, крыльцо и веранду; выбив стекло в комнате, плеснул туда. Проделал он это спокойно и не спеша. Закончив, постоял минуту-другую, рассматривая уснувшего за столом хозяина, и достал зажигалку. Полыхнуло сразу, осветив дальние деревья! Он уходил под треск пламени, чувствуя спиной жар; раз или два оглянулся на столб огня…

…Он остановил машину у пустыря и вышел. Прислушался. Потом вытащил из багажника женскую одежду, бросил на землю и поджег. Не дожидаясь, пока тряпки сгорят, сел в машину и уехал…

Глава 30. Из дневника отличницы

Листаю жизнь свою,

Где говорю шутейно

И с залетейской тенью,

И с ангелом в раю.

Давид Самойлов. Дневник

Убили Сандру! Не могу опомниться! Мы все в ужасе! Регина в больнице, мы ее навестили, она очень переживает и постарела. И вся седая! Игорек ее утешает, говорит, за лето найдем новых девочек и к осени забацаем такой показ… город на уши встанет! А я думаю: не надо на уши… встали уже! Дом закрыт, нас выперли в отпуск. Боятся, что это не конец?

Алина Ким уехала: пришла попрощаться. Сказала, выходит замуж, семья нашла жениха. Подарила мне чай и четки из сандалового дерева с золотыми бусинками… запах нежный такой. Я даже заплакала: она очень хорошая. И Сандра была хорошая… называла меня «вертолет». Как подумаю про нее, сразу начинаю плакать. Они такие разные, Сандра и Алина… Я думаю, Алина боится, поэтому уезжает. Как это – выходить замуж за человека, которого не знаешь… Не понимаю.

Оля тоже скоро уезжает, говорит, очень скучает по Саше. Собирается привезти его летом… Она встречается иногда с Русланом, он все время зовет ее, говорит, что она похожа на Снежану. Ну уж нет! Совсем не похожа! Оля добрая, а та… Не хочу про нее! Наверное, я сама злая! Нельзя так, поэтому вообще не буду про нее. Может, Оля и не такая красивая… Саша любил ее, и я тоже ее люблю. Она – моя семья. И Алевтина – моя семья. И дядя Толя с тетей Лией. Он все время зовет домой, боится за меня. «Хотя бы, говорит, уйди из моделек, ну какая из тебя моделька, сама подумай? Тебе учиться надо, а это все ерунда. И опасное это дело, мало ли психов!»

Я тоже побаиваюсь: не выхожу вечером, иду по улице и оглядываюсь. Как подумаю, что никого уже не осталось… только мы с Юлькой! Тамара тоже, наверное, уйдет. Я не люблю ее, она недобрая. Может, она из-за Снежаны была такая, а на самом деле нормальная. Скоро конец семестра, полно зачетов. Оля предложила мне пожить в ее квартире, но я не знаю пока, не решила. Неудобно как-то… Хотя оттуда мне ближе. Она сказала, что будет платить за квартиру сама и безопаснее, если там кто-то живет. Летом она приедет с Сашей, а потом мы вместе уедем в Загреб. Она сказала, надо получить загранпаспорт.

А теперь секрет! Мне кажется, между Олей и нашим Федором Андреевичем что-то есть. Оля расспрашивает о нем. И я думаю, а вдруг? Он такой… такой… просто красавец! И тогда она вернется! Я хочу, чтобы она вернулась…

Глава 31. Триумвират в баре «Тутси»

Любая ошибка, которая может закрасться в любой расчет, вкрадется в него.

Из Универсальных законов для молодых инженеров-философов

– Какой ужас! – ахнул Савелий Зотов. – Думаешь, убийства связаны? Почему ты вообще пошел к ней?

– Не знаю, Савелий. Может, и связаны. А может, убийце костюмчик в ателье запороли и он теперь их всех замочит. Почему пошел к ней? Разве я не сказал? По наводке философа. Он нашел шарфик в пятнах крови, по заключению экспертизы, кровь принадлежит Снежане Рубович. А шарфик – предположительно Сандре Сахно. Философ собирался с ней встретиться… кстати, зачем? Ты с ней уже говорил.

– Говорил. Подумал, что она могла кого-то видеть. Даже неосознанно. Хотел вытащить. Она согласилась, а потом перезвонила и сказала, что не сможет. А когда мы нашли шарф, Игорек вспомнил, что он, возможно, принадлежит Сандре. Я позвонил Коле, он пошел к ней, но к сожалению, опоздал.

– Шарф ее. Был использован как орудие убийства Рубович. Ее сначала шарфом, а потом… – капитан цокнул языком.

– Федя, ты думаешь, она видела убийцу? – взволнованно спросил Савелий. – Тебя что-то насторожило?

– В коридоре все время были люди, в конце коридора туалеты. Народ уже расходился. Я уверен, что он попался на глаза хотя бы одному человеку. Но поскольку он не бежал с выпученными глазами, не выскочил из гримерной, вытирая о себя окровавленные руки, то на него не обратили внимания. Это говорит о его хладнокровии и выдержке, о способности мгновенно переключаться с ярости на состояние покоя. Он вошел, что-то сказал, жертва не вскочила, а осталась сидеть в кресле. Значит, ничего не опасалась, это был свой…

– Почему ты думаешь, что он что-то сказал? – спросил Савелий. – Мог сразу накинуться на нее и…

– Он разбил ей лицо, так ее ненавидел. Вообрази себе, Савелий, что ты идешь к женщине, с которой тебя что-то связывает, и требуешь объяснений. Не думаю, что это был чужой. Она резко отвечает, ты впадаешь в ярость и накидываешься на нее. Ты должен что-то сказать! Возмутиться, обругать… хоть что-нибудь! Она не остается в долгу и… вот.

Савелий поежился.

– Гипотетически, Савелий. Могу в качестве примера взять капитана. Допустим, он выразил будущей жертве свое недовольство, а она его послала, сказав, что его претензии просто смешны. После чего капитан в ярости набросился на нее, задушил, а потом разбил ей лицо. И только после этого его ярость стала утихать, перестали дрожать руки и колотиться сердце. Он собирался выйти, зная, что в коридоре могут быть люди, но не успел, так как услышал шаги Сандры. Он метнулся в гардеробную, схватив орудие убийства.

– А может, он уже был в гардеробной, когда пришла Сандра!

Федор пожал плечами:

– Не суть, Савелий. Может, и был. В любом случае, он ее видел!

– А зачем он прятал шарф? Мог оставить его на месте преступления…

– Не мог! – вмешался капитан. – На ткани остаются следы рук. Сериалы смотрите? А в карман сунуть побоялся.

– А когда Сандра выбежала из гримерной, он мог выскочить за ней вслед, – сказал Федор. – Вот об этом я и хотел с ней поговорить. Она могла вспомнить звук, шорох… или запах.

– А куда же он делся? – спросил Савелий.

– Спустился и ушел или вернулся в зал, а потом уже с толпой прибежал в гримерную.

– Но если там была кровь… – Савелий запнулся.

– Ты хочешь сказать, что он испачкался? – спросил Федор.

– Не только он, половина зевак отметилась, – сказал капитан. – Жених тряс ее за плечи, Регина тоже сунулась. Даже негр, который боится крови. И многие другие.

– А если он ушел еще до появления Сандры? – спросил Савелий. – Спрятал шарф и ушел, а уже потом пришла девушка.

– Если предположить, что убийца один и тот же, Савелий, то напрашивается мысль: он ее видел и опасался, что она может его вспомнить. Если бы он ушел раньше, она осталась бы жива. Согласен?

– А если он все-таки ушел раньше и не видел ее, а она как-то догадалась… – Савелий запнулся. Капитан и Федор смотрели выжидательно, причем капитан ухмылялся. Савелий вдруг ахнул:

– Знаю!

– Думаешь, она полезла шантажировать убийцу? – спросил капитан. – Идиотская затея, но как версия имеет право, как говорит философ. В ее телефоне звонки от бойфренда Геннадия Смолика, охранника из «Английского клуба». Между прочим, приятель философа.

– Просто знакомый, – заметил Федор.

– Соседка показала, что за день до убийства у Сандры в квартире была драка. Там вообще часто дрались и шумели, соседи жаловались, но все без толку. Геннадий Смолик утверждает, что конфликт действительно имел место, но не драка, а ссора. За дело. Он ее любит, а она по гостиницам шляется. Он случайно увидел ее у «Градецкой» и ждал, пока выйдет. Два часа, говорит, торчал как дурак, позорился. Люблю таких свидетелей, выложил все как на духу. Он мне понравился, хотя дурак дураком. Они начали ссориться еще перед гостиницей, их запомнили. Она его толкнула, он упал, потому что шел дождь, и вывихнул палец. Средний, на правой руке. А потом они помирились. Она сказала, что ходила к агенту по найму моделек за границу и тот обещал поспособствовать. Два часа, потому что надо было все обсудить. Вместе уедем, сказала. А что, говорит этот дурак, я согласен, кем угодно могу: я каратист, у меня черный пояс. А дома они снова поругались, потому что у нее платье сзади оказалось расстегнутым и он заподозрил, что они там не только дела обсуждали. Она его поцарапала: у нее когти, как у кошки. Действительно, две здоровенные царапины на левой щеке. А на другой день он ее не видел. Звонил, но она сбрасывала, и он решил: пусть остынет.

– А если это Леон Маркин? В смысле, если она его шантажировала?

– Вполне, Савелий. Проверим. Убийца не уйдет от правосудия.

– А у него есть алиби?

– В день убийства Маркин обедал в ресторане при гостинице, после чего вернулся к себе в номер и больше в тот день не выходил.

– А может, он через черный ход или по пожарной лестнице! – не сдавался Савелий.

– В ресторане Маркин наклюкался, по дороге к себе в номер подвернул ногу и уже два дня не выходит. Был врач, наложил тугую повязку. Хлипкий мужик пошел нонче.

– По телефону все? – спросил Федор после паузы.

– Не все. Около недели назад Сандра несколько раз звонила Егору Шеремету. Они, оказывается, знакомы, о чем Смолик не имел понятия. Шеремет когда-то встречался с Рубович. Засветился на показе и на церемонии прощания. Тот еще персонаж. Драки, дебоши, выбитые зубы и витрины. Из тех, кто сначала бьет морду, а потом спрашивает, чего надо. Два года был в отъезде, вернулся, а любимая девушка собралась замуж. Морда у него на записи очень грустная. Так что сами понимаете. Она вышла, он за ней… Парень он решительный, тем более хватил шампанского. Шампанское с непривычки ударило в голову, и его потянуло на подвиги. Призвал ее к ответу… как нам тут описал философ, а она сказала, что между ними все кончено, типа отвянь. И он полез на рожон. Гипотетически, как говорит философ. Тем более на косяке двери в гримерку четыре его отпечатка. Когда он попал в поле зрения, смогли сравнить.

– Я бы на его месте убил жениха, – сказал Савелий.

Капитан заржал, Федор позволил себе улыбнуться и спросил:

– Вы с ним уже говорили?

– Мы его не нашли. Квартира пустая, соседи его несколько дней не видели. Опрашиваем друзей по мотоклубу, знакомых, соседей.

– А как же теперь? – озабоченно спросил Савелий.

– Что-нибудь придумаем, не парься.

– Я подумал вот о чем… – неуверенно начал тот и замолчал.

Капитан и Федор переглянулись.

– Ну! – подбодрил Астахов.

– Федя говорил, что ее убили в состоянии аффекта, поэтому разбили лицо. Это говорит о сильном чувстве, так? Ненависти, зависти… А если это ревность?

– Вполне, Савелий. Ревность – нормальное чувство. Даже моя Клара ревнует.

Клара – любимая собака капитана, буль с отвратительным характером старой девы, перекусавшая всех его друзей и знакомых. Всех, кроме Федора. Как ни странно, к Федору Клара благоволит. «Аферист, – говорит капитан, – даже собака купилась. Савелий, ну вот что в нем такое, что они липнут к нему, как мухи на… мед?»

– Желающих приревновать Рубович набирается прилично, – сказал капитан. – Как говорится, кому много дано, с того много спросится. Шеремет, подруга, у которой она отбила жениха, торговец живым товаром из Парижа, коллеги по работе… хотя тут скорее зависть. Опять-таки, ходят слухи, что она собиралась свалить с этим типом в Париж, а мадам Чумарова страшно переживала…

– Регина? Ты думаешь, она могла?

– Савелий, я говорю… гипотетически. Не пойман, не вор.

– Зависть – слабый мотив, – сказал Федор. – Регина мухи не обидит, только крику много. А вот Шеремета нужно разыскать.

– А ее подруга? – вспомнил Савелий.

– Тамара Голик ушла раньше, есть свидетели. Леон Маркин? Этого вывернем наизнанку. Шеремета разыщем. Из страны он не выедет. Маркин тоже.

– А другие? – спросил Федор. – Она была популярной девушкой.

– Выявлены двое, с ними провели беседу. Еще идеи?

– А ее жених… – сказал Савелий. – Он мог ревновать.

– Мог. Я бы тоже ее ревновал. Вот не понимаю мужиков, которые женятся на… как сказал философ, популярных девушках и ожидают, что те будут рожать детей, варить борщ и стирать носки. Да ваша Рубович наставила бы ему рога еще до свадьбы! А может, и наставила.

– Ты такой пессимист, Коля, – вздохнул Савелий. – А если это любовь? У него есть алиби?

– Любовь! – с отвращением произнес капитан Астахов, и прозвучало это как ругательство. – Бродский ждал в холле внизу, потом пошел наверх, потому что ее долго не было, и тут раздался крик. Около двадцати пяти минут! Мы рассчитали их по секундам, можете мне поверить. На входе дежурил здоровенный амбал по имени Стас, по его словам, он никуда не отлучался. Там же раздевалка для публики с гардеробщицей, которая тоже не отходила. Бродский все время был на виду, ожидал Рубович. Убийца после всего, возможно, прятался в гардеробной, согласен. Там же он сунул под чехол шарф. В столе Сандры с десяток шарфов, еще пара на спинке стула…

– Это говорит о том, что убийство было спонтанным, – сказал Савелий. – Он использовал то, что нашлось под рукой. Помню, в одном романе…

– Молоток, Савелий! – перебил капитан. – Сечешь. Жизненный опыт со счетов не скинешь. Книжки интересные опять-таки. Жду не дождусь, когда вы на пару с философом откроете детективную контору. Сразу подам в отставку и попрошусь к вам подшивать бумажки. Возьмете?

– Почему бумажки? Ты прекрасный оперативник, – сказал Савелий.

Астахов радостно ухмыльнулся:

– Спасибо, Савелий! Ты – настоящий друг. А теперь раздача слонов, как говорит наш философ.

– Каких слонов?

– Не суть, Савелий. Слоны и слоны. В смысле бомба. – Он смотрел на них, ухмыляясь загадочно. – Делайте ваши ставки, господа. Философ!

– Что дал обыск у Сандры? – спросил Федор после паузы.

С лица капитана сползла ухмылка:

– Догадайся сам, если такой умный.

– Колье! – ахнул Савелий. – Вы нашли у нее колье Снежаны! Так это она… ее?

– Не факт! Скорее всего, она подобрала его, когда нашла труп, – сказал Федор. – А убийца увидел, так как находился в это время в гардеробной. Потому и пришел к ней. Где оно было?

– Догадайся, если такой умный! Савелий, а что в твоих книжках?

Савелий пожал плечами.

– Где твоя Зося, к примеру, хранит фамильные драгоценности?

– У нас нет фамильных драгоценностей, – сказал тот. – Честное слово!

– Философ?

– В комоде? Тайник под полом? Двойной ящик в серванте?

И всякий раз капитан Астахов мотал головой: нет, нет и нет!

– Сдаешься? – спросил он наконец.

– Сдаюсь. Ну?

– В розетке!

– Как это? – не понял Савелий.

– Элементарно! Она вытащила начинку, и получился тайник. А убийца не сообразил и устроил погром.

– Подождите, а разве она не могла убить? – спросил Савелий. – Пошла вслед за Снежаной, убила, забрала колье и вернулась в зал. Громко попрощалась и снова ушла, а потом подняла крик…

– Зачем? – спросил капитан.

– Что – зачем? – не понял Савелий.

– Зачем она вернулась в гримерную? На хрен ей было соваться туда снова, поднимать крик и привлекать к себе внимание? Разве в твоих книжках не написано, что подозревают в первую очередь того, кто обнаружил труп? Оно ей надо? Гуляла бы себе по залу с фужером…

– Вы же их обыскали! – сказал Савелий после паузы.

– Обыскали. Она могла скинуть цацку в зале, в коридоре, в туалете, а потом забрать. Она там своя, знает все входы-выходы.

– Я уверен, что убийца один. Первое убийство было спонтанным, второе вынужденным, – сказал Федор.

– Гипотетически, разумеется? – В голосе капитана звучала ирония.

– И еще. Сандра все-таки могла его увидеть. Или он опасался этого. Кроме того, колье – замечательная приманка! Бродский узнал его?

– Узнал. Еще вопросы?

Вопросов не оказалось. Лицо у Савелия было сосредоточенным, как будто он прислушивался к голосам внутри себя или у него болел зуб. Федор тоже молчал.

– А чего это мы сидим, как на утреннике в детском садике? – капитан помахал измаявшемуся Митричу, сидевшему за стойкой бара. Тот встрепенулся и помахал в ответ.

Читатель, возможно, спросит, каким боком тут детский садик? А таким. Как-то Савелий, пытаясь доказать друзьям, как хорошо иметь семью и детишек, привел их в детский сад своей дочки Настеньки, на утренник. Федор с удовольствием принял участие в конкурсе на самую смешную рожу, а капитан в ужасе сбежал через двадцать минут. Федор любит детей и однажды несколько месяцев проработал воспитателем в старшей группе. Было дело[7]. Не то чтобы любит… вернее, не только, а еще исполнен к ним любопытства как к объектам философских наблюдений.

Их молчание перебил Митрич, споро подкативший со своей визжащей тележкой, полной тарелок и кружек:

– Ребята, я вам тут пивка и бутерброды. Для разгона. Скажите, чего еще!

Бутерброды Митрича! Кто в городе не знает этих бутербродов! И главное, никаких изысков, все очень просто, а вот поди ж ты! Фирмовые Митрича – узнаваемый бренд. Поджаренный хлеб с копченой колбасой и маринованным огурчиком. Ну еще можно всякой травы – по желанию. Под пиво просто фантастика!

– Митрич, что бы мы без тебя делали! – Капитан потер руки.

– Да ладно вам, ребята, вы же знаете, я всегда вам рад.

Пароль и отзыв. Ритуал.

Митрич принялся разгружать тележку, попутно задавая мучившие его вопросы об убийстве модели из Дома «Икеара-Регия».

– Ребята, вы его уже нашли? Снежана такая… удивительно эффектная и красавица! Весь город потрясен, я собираю материалы Леши Добродеева, он главный очевидец. И еще фотки от Ивана Денисенко. Они были у меня вчера, рассказывали. В Интернете полно картинок… зебра и кенгуру потрясающи! Пик славы и такая трагедия! У меня фото с автографом, ее приводил Гоша Шеремет. Они были замечательной парой! Потом он подписал контракт и уехал в Германию. Очень талантливый гонщик, хотя и бузотер. Эх, молодость! Тоже красавец. Богатырь! Прямо в голове не укладывается… Мамочка считает, что убийца – ее бывший и все дело в ревности. Хорошо, что Гоши нет, а то бы попал в подозреваемые. А что уже известно?

– Работаем, Митрич, – неопределенно сказал капитан.

– Там было очень много народу, – заметил Савелий. – Пока всех допросили, да посмотрели все записи с камер…

– Я понимаю! – вскричал Митрич. – В городе полно слухов и сплетен. У всех своя версия. У нас тут крутится владелец известного Дома моделей из Парижа, говорят, она собиралась бежать с ним. А жених ничего не знал и забрасывал ее подарками. Одно колье стоит чуть ли не миллион или даже два. У него сейчас нервный срыв: он в реанимации и врачи опасаются за его жизнь. Я думаю, ее убили из-за колье. А мамочка считает, что это любовь. Она смотрит слишком много сериалов. Ее подружка говорит: виноват жених, во всех детективах всегда убивает или муж, или жених. Если бы соперник, то убил бы его, а не ее.

– Егор Шеремет вернулся, – сказал Федор.

Митрич ахнул:

– Как вернулся? Я ничего не знал. Что он говорит?

– Мы не можем его найти, – сказал капитан. – Только это пока между нами.

– Я понимаю! – бармен приложил руки к груди. – Неужели вы его подозреваете?

– Мы всех подозреваем. Не знаешь случайно, где он может быть? Может, на даче? Есть у него дача?

– Точно не знаю, – сказал Митрич не сразу.

– Мы его все равно достанем, ты же понимаешь, – надавил капитан.

– По-моему, у него бабушкин дом в Посадовке… – Вид у Митрича был пришибленный. – Он собирался его продать, лет пять назад… сейчас не знаю. Но я не верю, он хороший человек. Он не мог убить, он любил ее… Адреса не знаю, честное слово!

Он неловко повернулся и смахнул со свободного стула папку капитана. Папка раскрылась, оттуда выпали несколько черно-белых фотографий. Митрич охнул и бросился подбирать, Федор вскочил ему на помощь. Он задержал взгляд на одной из фотографий и посмотрел на капитана:

– Что это?

– Позавчера в Еловице сгорел дом, это жертва.

– Сгорел дом? – переспросил Митрич, рассматривая снимок. – В новостях не говорили. А этот… заживо сгорел?

– Он не сгорел, а задохнулся. Соседи увидели огонь и вызвали пожарных. Сгорела часть дома, хозяину просто не повезло.

– Ты занимаешься пожарами? – удивился Савелий.

– Подозревают поджог. Хозяин – мой старый знакомый, вор-домушник, несколько месяцев как освободился. Проходил по делу об убийстве, так и познакомились. Я был на опознании, никого другого под рукой не оказалось.

– За что он сидел?

– За воровство. Он вор, Савелий. Щипач. Знаешь, что такое щипач?

– Карманник, – подсказал Митрич.

– Точно. А попался на ограблении квартиры. Решил резко поменять профиль, так сказать, и пролетел.

– Я его где-то видел, – сказал Федор, рассматривая снимок. – Кажется, видел…

Глава 32. Распутье. Неожиданное явление

Пустяковые вопросы решаются быстро; важные никогда не решаются.

Закон Грехэма

Алевтина силком заставила Олю переехать из гостиницы домой.

– Да что же ты творишь такое! – сокрушалась старуха. – У тебя есть родной дом, а ты по казенным гостиницам ночуешь, как сирота! Я и сготовлю – хватит тебе по ресторанам шастать, не девочка. Твоя комната нетронутая стоит, все как было. Я приберусь, постираю, окна вымою. Или ты хочешь продать?

– Пока не знаю, – говорила Оля. – Мне удобнее в гостинице.

– Глупости! – сердилась Алевтина. – Павел Иванович был бы рад. И контору его не продавай, он всегда говорил, что оставит тебе. У тебя голова и способности: я ж помню, как ты по ночам сидела с книжками. Не отрекайся от дома, ему человеческое тепло надо. Слышать ничего не хочу, поняла?

В конце концов Оля вняла и переехала. Алевтина, как и обещала, взялась за уборку. Оля и Аня ей помогали. Оля закрыла комнату сестры, понимая, что еще долго не сможет войти туда. В ее собственной комнате все было как когда-то, только добавилось хлама: коробки со старой одеждой и обувью, устаревшая техника, поломанная мебель – торшер, журнальный столик, пара стульев. И паутина в углах. Алевтина ойкала и повторяла, что при Павле Ивановиче такого не было, он бы все починил, руки золотые. Они закончили уже под вечер и сели ужинать. Оля достала вино. Аня рассказывала про учебу, Алевтина – про внуков. Оля – про Сашу, который скучает и звонит по несколько раз в день, спрашивает, когда она вернется.

– Ну и что ты надумала? – в лоб спросила Алевтина. – Может, хватит по заграницам? Набегалась! Павел Иванович очень переживал, когда ты уехала. Дело тебе оставил, а ты передала чужому. Небось все теперь развалено. Разве чужой будет стараться? Посидела там, пора и честь знать. И дитя ни разу дома не было. Возвращайся, Оля! И сына привози, мы всегда поможем.

Оля молчала…

Они ушли, и она осталась одна. Оля предложила им остаться, но они отказались. Алевтина утром должна подменить сестру в киоске – та торгует прессой на рынке; Аня собиралась позаниматься, а учебники все на квартире.

Она убрала со стола, вымыла посуду. Прилегла на диван. В квартире было тихо; откуда-то слышались невнятные голоса, стук, музыка. Оля вдруг почувствовала, что это ее дом. Здесь она жила маленькой, здесь умерла мама. В шкафу еще висит ее одежда: дядя Паша никогда ничего не выбрасывал.

Алевтина угадала – семейный бизнес переживал спад. Генеральный директор – хороший и честный человек, друг дяди Паши, но как производственник безнадежно устарел. Спросил, что она думает делать дальше. Если собирается продать, он поможет. «Не хочешь попробовать? – спросил. Паша гордился тобой, красный диплом не шутка. Все меняется, ты теперь больше меня знаешь, ученая, сказал. А я…» Он махнул рукой. Не сказал прямо, что она должна взять компанию в свои руки, но это слышалось в его осторожных расспросах о семье, о планах, о работе.

Оля чувствовала неуверенность и не знала, как поступить. Мысль вернуться посещала ее все чаще. Бизнес дяди Паши, семейный… Работы непочатый край. Она привыкла к размеренной жизни в Загребе, где все ясно и просто: знакомая работа, минимум ответственности, сын, несколько друзей. Если она все-таки решится, придется начинать все заново, перекраивать устоявшееся, все менять. Не хочешь попробовать? – спросила она себя. Ответила честно: хочу! Но… страшно. И уже прикидывала увлеченно, с чего начать… если все-таки надумает.

Оля задремала – устала; разбудил ее сигнал домофона. В комнате был полумрак, лишь слабо горел торшер в углу. Она почувствовала страх – словно сквознячок дунул, и трепыхнулось тревожно сердце. Села прислушиваясь. Звонок не повторился. Она услышала, как на их этаже остановился лифт и спустя пару минут раздался скрежет ключа в замочной скважине. Оля застыла, испытывая не страх… ужас! Схватила айфон, прижала к груди. Позвонить! Куда? Кому? В полицию! Она услышала, как открылась и закрылась с металлическим щелчком дверь и в прихожей зажегся свет. Человек прошел по коридору и стал в дверях. Пошарил рукой по стене – и тут же вспыхнула люстра. Оля ахнула. Мужчина, стоявший на пороге, сказал:

– Не бойся, свои!

Это был Егор Шеремет.

* * *

Вечером позвонил Игорек Нгелу-Икеара, спросил печально:

– Федечка, что происходит? Сандра… в голове не укладывается… кто угодно, только не Сандра! В ней было столько жизни… Это он? Тот же, что и Снежану? Почему? Регина в больнице, гипертонический криз. Она все время плачет… это страшно! Сломалась. Что уже известно? Хоть что-нибудь? Она так на тебя надеется. Зашел бы к ней, она будет рада. Третья городская, кардиология. Алинка Ким уехала, замуж выходит. Она тебе нравилась, я же видел…

– Нравилась. Если бы ты не налетел на нас тогда… Мы шли пить чай.

– Ничего бы у вас не получилось, можешь мне поверить. Она… другая.

– Это я понял. К Регине зайду, – пообещал Федор. – Завтра же.

Глава 33. А своей головой подумать?

Как-то в полночь, в час угрюмый, утомившись от раздумий…

Эдгар А. По. «Ворон»

Светлая ночь. Полнолуние. В марте луна зеленая, а сладкий ночной воздух пахнет морозом. Блаженные часы у экрана: дымится сигара, кофе, высокие мысли… Стоп, стоп, стоп! Какая сигара! Федор Алексеев не курит, потому что ведет здоровый образ жизни. Правда, последние две недели он не бегает в шесть утра в парке по причине зловредного вируса, который оказался удивительно живучим и устойчивым к малиновому чаю, лимону, коньяку и молоку с медом. Но температуры уже нет, проклятая хворь постепенно сдает позиции, и уже можно вернуться к привычке работать по ночам. Особенно когда лунная ночь, балконная дверь открыта и сладкий ночной воздух пахнет морозом. Во избежание рецидива можно набросить на плечи плед.

И большая керамическая кружка кофе! Это да.

«Итак, что мы имеем на сегодня? – спросил себя Федор. – Что известно реально и со слов свидетелей; добавить сюда подсказки из области мимики, жестов и гримас, а также случайно оброненных слов и догадок насчет мотива и ответов на вопрос: кому выгодно? Сплетни тоже туда и сварим зелье. Поехали!»

Тамара Голик сказала, что свадьбы не было бы. Так она думает. Так ей хочется думать. А кто еще так считает? А что думает жених? Тамара дружила с жертвой; та отбила у нее парня и подчеркивала, что она тут главная. Подруги!

Леон Маркин сказал, что жертва ехать с ним не собиралась. Но посещала его в гостинице. А как же жених? Жених ничего не знал. Как и муж, он обо всем узнает последним. Веры Маркину нет, там клейма негде ставить.

Егор Шеремет все время крутится рядом. Его до сих не нашли. Жених о нем ничего не знал. Драчун, скандалист, альфа-самец и мачо. Экс-бойфренд. Экс?

Алина Ким… Алина! Сказала, что любит Росса Макдоналда, потому что в его книгах закон кармы. То есть реальность связана… или повязана с прошлым, у старых грехов длинные тени, все тайное рано или поздно вылезает… Нет, она сказала, что прорастает! Ну да, прорастает и предъявляет счета к оплате. А еще она уверена, что убийство и кража не связаны. Убийца действовал спонтанно. Никто не собирался никого убивать. Колье и серьга пропали случайно. Женская интуиция? Умная девушка. Как Саида.

Сандра Сахно… Бедняга! Девушка без тормозов. Знала Егора Шеремета. Провела пару часов у Маркина в гостинице. Намекнула ему: ей кое-что известно. Он, конечно, не признается и утверждает, что она просто хотела уехать в Париж. Но! Она пошла к нему не просто так, а вооруженная до зубов. Она обнаружила жертву, а значит, могла намекать направо и налево, что видела нечто. Или слышала. Или подслушала. О чем ему и упомянула… Гипотетически.

И тут возникает вопрос: а что она сказала убийце? Если сказала… Убийства связаны. Не бывает таких случайностей. Это звенья одной цепи: жертва и особа, обнаружившая ее, она же вторая жертва. Она увиделась с Леоном Маркиным, озвучила требования и пригрозила.

То же она могла проделать с убийцей… гипотетически! Намекнула ему, что видела или слышала… Не факт! Убийца мог подумать, что она могла видеть, слышать или подслушать нечто, что может его изобличить, но пока не осознала этого. Но осознает рано или поздно… возможно. И он сыграл на опережение. Подстраховался. Тем более колье. А может, все дело именно в колье и все домыслы, кого она видела или не видела, гроша ломаного не стоят. Главное, он знал, что колье у нее, значит, он ее видел. Точка, как говорит капитан.

Претензии к жертве. Целый букет! У всех, кроме жениха. Но на мотив они не тянут. Тут нужна причина повесомее – внезапно вспыхнувшая ярость! Савелий сказал, ревность. Резонно.

А каким боком тут карманник Валерий Гущин? Что он делал в Доме? Рассчитывал пощипать богатых и знаменитых? Тем более пропускали всех желающих. Или… что? Пожар, больше похожий на поджог. Недавно вернулся из мест не столь отдаленных, отбыв кару за квартирную кражу. Причем попался сразу: не повезло. Вернулся и… опять не повезло, на сей раз основательно. Случайность? Старые счеты? Или что?

Алиби у всех. Слишком много народу. Трудно уследить. Видеокамера внизу вырубилась. Показания свидетелей… Никогда им не верил!

Алина Ким и закон кармы. Прошлое висит камнем и направляет… Люди не меняются. Прощай, Алина, будь счастлива! Жаль…

Кубики, ромбы, кружки и овалы. Система. Порядок. Аналитика.

Реальных подозреваемых всегда больше, чем тех, кто попал в поле зрения. Ид ест[8], слишком много народу – раз, слишком много знакомых у жертвы – два, слишком много задетых и обиженных ею – три.

Мудрая Саида дала ему когда-то дельный совет. Алина Ким… жаль, что не получилось посидеть с ней в неформальной обстановке, выпить чаю. Федор закрыл глаза и представил себе кукольное личико Алины…

Говорят, человек все время наступает на одни и те же грабли, спотыкается в одном и том же месте и совершает одни и те же глупости. Жизненный почерк у всех свой собственный, и все болтаются на коротком поводке судьбы.

А что, если… если… если…

Федор схватил айфон и набрал Астахова.

– Вообще охерел?! – завопил разбуженный Астахов. – Какого хрена? Три ночи! Убью!

– Коля, я тут подумал…

– Пошел ты знаешь куда?! – выкрикнул капитан, и наступила оглушительная тишина.

Разочарованный Федор отложил телефон. Придется ждать до утра.

…Кутаясь в плед, он вышел на балкон. Было холодно. Над домом висела громадная луна. Белая и чуть-чуть зеленая. Посверкивали колючие далекие звезды; воздух был хрустален, чист и сладок. Ночную тишину не нарушал ни один звук…

Глава 34. Недужность, ненужность… Тоска

Если любовь уходит, какое найти решенье?

Можно прибегнуть к доводам, спорить и убеждать,

Можно пойти на просьбы и даже на униженья…

Э. Асадов. «Если любовь уходит…»

Тамара Голик достала из буфета бутылку красного и бокал, налила и выпила залпом. Второй она будет пить медленно, смакуя, под музыку. Любимую музыку Руслана. Он любил ее под эту музыку. Бравурная «Ода к радости»! Они пили вино и целовались… когда-то. Она застыла с компакт-диском в руке, вдруг осознав, что не хочет это слышать. Правильный Руслан любит высокую музыку, а она, Тамара, попсу. Да, попсу! Плебейка. И ни за что не признается ему, что «Ода» ей… э-э-э… не заходит. Да, красиво, сильно, мощно, но валяться на диване и пить вино она хочет под другую музыку. Даже в этом они не совпадают. Они ни в чем не совпадают! Со Снежаной она тоже не совпадала, просто пыталась быть похожей, из шкуры лезла, соревновалась. Эллочка Людоедка и Вандербильдиха. Она и познакомила их, Снежану и Руслана, чтобы утереть подруге нос, в чем никогда бы не призналась даже самой себе: смотри, мол – солидный, умный, с положением, не то что твои… гонщики! Тогда не призналась бы, а сейчас осознала с беспощадной ясностью. Дура! Стыдно. Нельзя всю жизнь притворяться…

Она включила телевизор, нашла какую-то музыкальную передачу, но смотреть не смогла – раскрашенные безголосые девочки в трусах… Отвыкла? Вернула диск, налила себе вина, пила, всхлипывая, мелкими глотками, под мощные, бьющие в голову аккорды и спрашивала себя: что же делать?

Услышав звонок в дверь, поспешно вскочила и побежала в прихожую. Посмотрелась в зеркало, вытерла слезы, надела радостную улыбку и… застыла. Стояла, разглядывая себе в зеркале, и вздрогнула от нового звонка. Улыбка сползла, лицо стало угрюмым. Звонок повторился, но Тамара не сдвинулась с места – смотрела и смотрела на чужую некрасивую женщину, чувствуя, как нарастают в ней тоска и злоба. Ей казалось, она слышит дыхание человека за дверью, понимает его недоумение и разочарование. Ненавидя себя, с вымученной улыбкой, она отперла дверь и воскликнула:

– Руслан! Молодец, что пришел. А я задремала…

* * *

…Федор Алексеев сидел у постели Регины, отмечая, как резко она постарела. Седые волосы, красные глаза, бледный рот… старуха!

– Федечка, родной! Спасибо, что пришел! Я что-то совсем расклеилась… – Лицо ее сморщилось, и она расплакалась.

– Регина, отставить! – приказал Федор, чувствуя, как сжалось сердце. «Хабалка и бегемот», вспомнил он характеристики Игорька своей деловой партнерше. – Прекрати немедленно!

– Федя, что происходит? – Регина заглядывала ему в глаза, говорила горячечно и бессвязно, сжимая пальцами край одеяла. – Он что, всех убьет? Меня тоже? Сандра… в ней было столько жизни! Не верю! Я ее не любила, она ведьма. И на похороны не смогу пойти… А Снежаночка, девочка… почему? Что происходит, Федя? Ты хоть что-нибудь понимаешь? Я перестала спать, Дом закрыт, Чертушка сам не свой… Он забрал Чапи… Чапи его любит! Алина Ким уехала насовсем. Все уедут, все меня бросят! По городу ползут страшные слухи, приходила подруга, рассказала… Что делать, Федя?

– Регина, успокойся! Что делать? Поправляться и жить дальше. Мы его найдем, это я тебе твердо обещаю. Ты мне веришь? – Она кивнула и отвела глаза. – Он больше никого не убьет! – Федор говорил рублеными фразами, продуцируя уверенность, которой не ощущал. – Ты поправишься, мы его поймаем и выпьем у тебя в кабинете! Продолжим традицию. Игорек говорит, что осенний показ станет фурором, он придумает что-нибудь фантастическое!

Регина попыталась улыбнуться, но получилось плохо. Она вдруг схватила Федора за руку и прошептала:

– Федя, а если это моя карма? Вдруг я виновата? За мои грехи, за Чумарова? – Она смотрела на него умоляющими глазами, блестящими от слез. – Чумаров однажды сказал мне, что я жестокая! Я уговариваю себя, что он выпал с балкона, а не выбросился… Но я знаю правду! Он не хотел жить!

Карма! Опять карма…

– Регина, он мог уйти, люди разводятся в конце концов, – рассудительно сказал Федор.

– Он не мог, он был слабый… он всегда был слабый! Я задавила его… А теперь убивают моих девочек…

Появившаяся медсестра перебила тягостную сцену:

– У нас капельница! – пропела она. – Регина Павловна, прощайтесь с молодым человеком!

Пообещав прийти снова, Федор с облегчением выскочил из палаты…

Глава 35. Ткни пальцем и посмотри, что будет

Если у веревки есть один конец, значит, у нее должен быть и другой.

Закон Микша

Федор Алексеев купил коробку шоколадных конфет и пошел в разведку. Дама-архивариус в судебном архиве приходилась ему старинной знакомой, еще по оперским временам. При виде посетителя она обрадовалась и всплеснула руками:

– Федор Алексеев! Здравствуйте, дорогой! Вот уж кого не ожидала увидеть! Сколько это вы у нас не были? Надумали обратно?

– Доброе утро, Маргарита Ивановна! – Федор улыбнулся самой обаятельной из своих улыбок. – Пока не надумал, но соскучился. Нужна помощь, на вас вся надежда.

– Федя, вы же знаете наши правила…

– Двадцать минут! Пять!

Он едва не забыл о шоколаде и спохватился, уже распрощавшись. Пришлось вернуться. Маргарита Ивановна вспыхнула и замахала руками…

Федор был похож на охотничьего пса, взявшего след. След вел неизвестно куда от угоревшего карманника, поменявшего профиль, Валерия Гущина. Кончик нитки мозолил глаза, и Федор с готовностью потянул за него.

Гущин явился на церемонию прощания с погибшей моделью из Дома «Икеара-Регия», и это не давало Федору покоя. Зачем? Чтобы пощипать публику или для чего-то другого? Допустим, для встречи с кем-то. Или чтобы рассмотреть кого-то поближе и убедиться, что это тот персонаж, который ему нужен. Или не тот. Назовем его Икс.

За пять лет отсутствия черты лица Икса могли слегка стереться в памяти. Итак, Гущин фланировал по залу, принюхивался и присматривался к собравшимся – это видно на записи. Ни к кому не подходил… или этот момент не попал в кадр. А спустя две недели он погибает в пожаре, причем экспертиза подозревает поджог. Тут даже Савелий догадался бы: карманник, убедившись, что персонаж тот, предпринял против Икса некие меры и погиб. Некие? Ясно какие. Шантаж. Как это связано с убийством Снежаны?.. Черт его знает. Скорее всего, никак. Тем более на дефиле Гущина не было. Тогда каким образом он догадался, что Икс будет там присутствовать? Это была случайная встреча и счастливая случайность? Или следил? А с другой стороны, неизвестно, с кем Гущин встречался до своей гибели.

Федор напоминал себе героя анекдота, который потерял ключ неизвестно где, но ищет под фонарем, потому что там светло. Кто поручится, что «засветка» Гущина на записи вообще имеет какой-то смысл? Фактора случайности никто не отменял…

Ответов у Федора не было, потому пришлось зайти с другой стороны и посетить архив. Его интересовало последнее дело Гущина, после которого его упекли на пять лет. Он предположил, что причина для шантажа осталась в прошлом и, возможно, связана с грабежом. Каким-то образом.

И вот он стоит перед домом номер семнадцать по улице Монастырской, где находилась ограбленная квартира. Проникновение с преступной целью имело место пятнадцатого сентября пять лет назад. Дом, окруженный кривоватым забором, был полуразрушен, без крыши и, видимо, ожидал сноса. Похоже на взрыв. Напротив через дорогу – основательный массивный четырехэтажный домина сталинской застройки, под номером двадцать два – похоже, близнец руины.

Недолго думая Федор нырнул в щель забора и, балансируя по грудам битого стекла, кирпича и всякого хлама, пробрался к дому. Вошел внутрь через пустой дверной проем и попытался определить, где находилась нужная ему квартира. На первом этаже квартир было три, на правой двери висела чудом сохранившаяся ржавая цифра девять. Гущина взяли в двенадцатой – это на втором этаже. Федор, с опаской рассмотрев потолок и ступеньки, пошел наверх, опираясь рукой о стену. Сквозняк шевелил сухие листья и мелкий мусор – казалось, кто-то невидимый бродит по пустому дому; из щелей между ступеньками торчала жухлая прошлогодняя трава, а кое-где уже показались свежие зеленые ростки.

Дверь в квартиру номер двенадцать отсутствовала. Федор вошел и тут же шарахнулся в сторону – под ноги ему метнулась большая серая кошка. Он пробормотал крепкое словцо, чего обычно избегал, и постоял, восстанавливая дыхание. Здесь, как и внизу, было пусто, холодно и печально. Зияли пустые проемы окон и дверей, резал слух треск стекла под ногами; всюду царила мерзость запустения. В центральной комнате два больших окна, выходящие во двор, заросший кустами и травой. Окна двух других комнат и кухни также выходили во двор. А вот из окон спальни видна как на ладони четырехэтажка напротив. В окнах квартиры на втором этаже горел свет, и Федор увидел мужчину, лежащего в кровати и читающего журнал. Тоже спальня. Вошла женщина, что-то сказала; мужчина отложил газету и отбросил одеяло…

Федор спустился по лестнице и вышел из дома. Верный своей привычке доводить все до логического завершения, а также ради галочки, он попытался разузнать побольше про жильцов квартиры напротив. Ему повезло и тут: на скамейке около дома сидела скучающая старушка. Федор нравится немолодым женщинам, вызывая в них материнское желание накормить его, обженить и надавать кучу полезных советов. Старушка с удовольствием откликнулась на заданный издалека вопрос о доме напротив. Оказалось, имел место взрыв газа. Никто не пострадал, правда, только двое получили травмы. Участок купил какой-то богатей, стал разгребать да бросил. У них после этого каждый квартал ходит газовщик и проверяет утечку, потому что дом старый и трубы тоже старые. Люди живут давно, все надежные и проверенные. Свои. Пять лет назад умерла Светочка Шмугаль из двенадцатой квартиры, пятнадцатого сентября, как сейчас помню, очень достойная женщина, и отписала квартиру племяннику Руслану.

Руслану Бродскому?! Ничего подобного Федор не ожидал. Бинго? Похоже…

Умерла Светочка от сердца и давления, часто жаловалась и пила лекарства, продолжала старушка. Руслан к ней часто приходил с цветами. Очень порядочный, всегда поздоровается, спросит, как здоровье. Работает архитектором. На вопрос, почему квартиру племяннику и где муж, старушка рассказала, что супруг Светочки, судья, давно умер. Достойнейший человек. Светочка была очень видная из себя, и время от времени появлялись мужчины… «Ну вы понимаете!» – она взглянула выразительно. Один все время вился, а потом обокрал ее, унес дорогую брошку – мужнин подарок. Светочка так плакала, так жаловалась! Мы с ней очень дружили. Я тут на первом этаже, вон мое окно. Плакала не из-за брошки: она к нему со всей душой, как к родному, а он оказался подлецом. И ночью сердечный приступ! Разве ж такое можно пережить… Она покачала головой. Новые соседи тоже очень приличные: он доктор в третьей городской больнице, она учительница. Повезло, можно сказать.

– А персидскую кошечку Светочки, Мику, я забрала к себе, – сказала старушка. – До сих пор живет у меня…

Цепочка прослеживалась интересная. Пять лет назад, пятнадцатого сентября, умирает богатая вдова, тетка Бродского, оставляет ему дорогую квартиру и сбережения. В тот же вечер или ночь неудачливый грабитель Валерий Гущин проникает в квартиру двенадцать в доме напротив и видит, что происходит в спальне тетки Бродского – а именно момент убийства, – и запоминает убийцу. Версия, разумеется, гипотетическая. Пять лет он вынашивает замысел заработка, предвкушает и строит планы. После освобождения разыскивает убийцу и… неосторожно подставляется ему. Кви продест, или кому выгодно? Руслану. Зануде, математику, педанту, человеку в футляре. Устранив тетку и получив наследство, Бродский открыл свой бизнес. Появление Гущина оказалось неприятной неожиданностью, но он с этим справился.

Ни удовлетворения, ни радости от своего открытия Федор не испытывал. Скорее разочарование – Бродский был ему симпатичен. А оказывается, у архитектора большой скелет в шкафу. Федор крутил ситуацию и так, и этак, пытаясь найти брешь в версии, которая шла ему в руки, но она была логична, прямолинейна и упряма. Тетка написала завещание и умерла. Гущин видел… что-то и попытался шантажировать убийцу. На церемонию прощания он пришел, чтобы рассмотреть Бродского или подбросить ему в карман записку. Федор вспомнил эпизод на записи, привлекший его внимание: Бродский озирается с растерянным лицом…

Ну вот и все. Финита. Занавес.

Как говорил герой культового плутовского романа: «Все крупные современные состояния нажиты самым бесчестным путем»…

* * *

…Вечером пришел Савелий Зотов с кастрюлями и сказал, что Зося очень волнуется, так как после тяжелой болезни Федору нужно усиленное питание, а не бутерброды и кофе. Федор только вздохнул, понимая, что план сесть, подумать и решить, что делать дальше, отодвигается. Савелий, надев фартук, хозяйничал на кухне, подогревая котлеты и картофельное пюре, а Федор сидел за столом и наблюдал.

Время от времени они перебрасывались ничего не значащими фразами. Федор сказал исключительно ради приличия, что ему неудобно отрывать Савелия от семьи, сварить картошку он может и сам. Савелий отвечал, что ему тоже нетрудно, а наоборот, спокойнее знать, что Федор не голодает. А Зося беспокоится. И вообще, не накроет ли Федор на стол, чтобы он, Савелий, лично убедился, что он все съест. В свою очередь, Федор спросил, что Савелий будет пить, так как у него есть пиво и коньяк. Савелий задумался с ножом в руке, и Федор достал из холодильника пару бутылок пива. На секунду заколебался – пиво холодное, стоит ли? Решил, что будет пить мелкими глотками, а оно тем временем согреется.

Котлеты были фантастические, о чем Федор не преминул сообщить Савелию. Тот порозовел от удовольствия. «И картошка тоже», – добавил Федор.

– И вообще, твоя Зося чудо, а не человек!

Комплимент получился так себе и напомнил старую поговорку насчет того, что курица не птица, а баба не человек. Но Савелию понравилось, и он согласно кивнул.

– Помнишь вора, угоревшего при пожаре? – Федор решился «обкатать» свою версию на простодушном друге.

– Помню. Коля сказал, что подозревают поджог. А что?

– Я знаю, почему его убили.

– Ты знаешь, почему его убили? – удивился Савелий. – Откуда?

Федор постучал себя пальцем по лбу:

– Отсюда.

– Умозрительно?

– Не совсем. Была проведена полевая разведка. В итоге получилась интересная версия. В какой-то степени гипотетическая, согласен, так как доказательств у меня нет. Хочешь послушать?

– Хочу. А Коля знает?

– Пока нет, ты первый. Вора звали Валерий Гущин. Пять лет назад он попытался ограбить квартиру на улице Монастырской, но попался и подсел на пять лет. Несколько месяцев назад он вышел на свободу и попытался претворить в жизнь некий план, который обдумывал во время отсидки. Напротив дома семнадцать, куда он сунулся с целью грабежа, стоит такой же, окна в окна, и он мог увидеть, что там происходило. Это часть первая, так сказать.

– Что он мог увидеть?

– Допускаю, что он увидел убийство, Савелий. Допускаю также, что он мог заснять его на мобильник. Вот он выходит и начинает искать убийцу. Находит и пытается его шантажировать. Это часть вторая.

– Там действительно произошло убийство?

– Если и произошло, то об этом никто не знает. В ту же ночь, пятнадцатого сентября пять лет назад в доме напротив от сердечного приступа умерла некая гражданка Шмугаль, вдова. Такое интересное совпадение. Это преамбула нашей версии. Идем дальше. На записи с церемонии прощания я заметил человека со снимка, выпавшего из папки капитана. То есть Гущин зачем-то заявился в Дом моды, хотя там собирался не его контингент. Возможно, чтобы подсунуть письмо с требованием выкупа в карман убийцы. Это часть третья. Убийца, в свою очередь, вычислил неудачника и убил. Это четвертая.

– А кто убийца?

– Кто убийца… До сих пор все ясно?

Савелий подумал и сказал:

– Ну… более или менее.

– Тут скорее возникает вопрос, кем была покойная вдова Шмугаль. – Федор сделал драматическую паузу и сказал: – Она была теткой Руслана Бродского. После ее смерти он получил наследство и открыл свое дело.

– Тетка Бродского? Подожди, Федя, ты хочешь сказать, что Гущин видел, как Бродский убил свою тетку? Он же тебе понравился!

– Да, я думаю, он видел, как Бродский ее убил. Именно поэтому Гущин явился на церемонию прощания – он хотел увидеть Бродского и, возможно, передать ему что-то. Бродский мне понравился, не спорю, но к делу это не имеет никакого отношения.

– Подожди, Федя… а почему тогда никто ничего не заподозрил? Если было убийство…

– Разные бывают способы убийства, Савелий.

Савелий поежился:

– Надо сказать Коле. А Снежану тоже он?

– Снежану? – удивился Федор. – У него алиби, не думаю. Ты как-то нестандартно мыслишь, Савелий, это разные случаи…

…Ужин завершился в молчании. Савелий был подавлен; Федор изнывал от нетерпения засесть за компьютер и хорошенько поразмыслить.

В начале двенадцатого трепыхнулся его айфон. К удивлению Федора, звонила Оля Рубович. С ходу стала извиняться за поздний звонок, повторяла снова и снова, что не хочет беспокоить, и Федор почуял недоброе.

– Оля, что случилось? Вы в порядке? Вы плакали?

– Федор, я хочу поговорить… Я не плакала. Извините, что так поздно…

– Хотите, я приеду? Вы где? В гостинице?

– Я дома. Не нужно, все в порядке. Я хочу… Мы можем встретиться завтра в том кафе, с пианино… в десять?

– Можем, конечно! Вы уверены, что с вами все в порядке? Вы одна?

– Спасибо! Я одна, все ушли… Да! – Она запнулась. – Спокойной ночи!

Озадаченный Федор смотрел на трубку. Она сказала: «Все ушли»… Кто все? Голос звучал испуганно, что на нее непохоже – девушка самостоятельная и с характером. Он вскочил, намереваясь немедленно бежать и спасать, испытывая страх и неуверенность.

До сих пор убийство Снежаны Рубович было для Федора головоломкой, пазлом, вызовом интеллекту и аналитическим способностям, вполне абстрактным и не задевающим чувств… почти не задевающим, а сейчас казалось, оно коснулось его лично, и он почувствовал оторопь и страх. Где-то там, в темноте, бродил невидимый убийца, который перестал быть абстрактной фигурой. Никто не знает, куда он направляется и что взбредет ему в голову.

Бежать? Куда? У него нет адреса. Стоп, философ. Остынь. Включи мозги. Она была напугана чем-то или кем-то – бессвязная речь, паузы… Телефонный звонок с угрозами? Как бы там ни было, сейчас ей ничего не угрожает. Дурак ты, Алексеев! Она в порядке, иначе не смогла бы позвонить. Может, приснился кошмар. Она не была дома десять лет… Семейные привидения? Вспомнила что-нибудь из прошлого? Прошлое… Он, Федор, тоже столкнулся с прошлым, с большим скелетом, который, гремя костями, случайно выпал из старого шкафа. Правда, прошлое это чужое…

Он набрал капитана Астахова и, предупреждая его недовольство, сказал:

– Коля, у меня есть кое-что по Гущину…

Глава 36. Двое и старое пианино

О, эти встречи мимолетные

На гулких улицах столиц!

В. Брюсов. «Встреча»

Федор Алексеев переступил порог кафе и заметил Олю Рубович – она пришла первой. Сидела за их столиком, смотрела в окно. Он приостановился, рассматривая девушку. Она была печальной, с поникшими плечами. Вздрогнула, когда он подошел, подняла на него глаза и попыталась улыбнуться. Он отметил синяки под глазами и осунувшееся лицо.

– Рад вас видеть, Оля. Доброе утро! Я, кажется, опоздал?

– Это я пришла раньше. С детства боюсь опоздать. Аля ругала меня, говорила, что женщина должна опаздывать.

– Аля… это ваша няня?

– Да. Учила меня жить и делилась опытом. Спасибо, что пришли… Я ругала себя за то, что позвонила, вы, наверное, уже легли…

– Ну что вы! По ночам я обычно работаю, жаль терять время. Никто и ничто не отвлекает, тишина, соседи спят, телевизоры выключены. Вы уже завтракали?

– Мне только кофе. А вы…

– Тоже кофе. – Он махнул официантке. – Я не завтракаю… обычно.

– Жаль терять время?

Федор улыбнулся:

– Утром не хочется. Зато к вечеру, а особенно ночью… прямо наваждение! Пока болел, набрал пару лишних кэгэ. Друзья подкармливали…

– А я почему-то не сплю… не могу. В гостинице не спала из-за шума, а дома… не знаю! Отвыкла от нашей квартиры, меня Аля уговорила переехать. Я взяла документы, думала поработать, но не работается. Лежу, думаю… Моя комната не тронута, все, как раньше, только всякий хлам накопился. Мы целый день прибирались… Нюта тоже помогала. Комнату сестры я заперла. Дядя Паша никогда ничего не выбрасывал, хранил мамины платья… представляете? Столько лет прошло… Все пахнет нафталином, старые фасоны, смешные такие. Смотришь на эти вещи и понимаешь, как все переменилось…

Она говорила, а Федор слушал, понимая, что ей нужно выговориться и не надо ни о чем спрашивать, она сама расскажет. Он рассматривал ее лицо, в который раз пытаясь найти сходство с сестрой. Это напоминало пазл: найди различия в двух одинаковых картинках, с той разницей, что искал он сходство, а картинки разные. Сходства не было. Он не сразу понял, что Оля замолчала и смотрит на него выжидающе.

Федор кашлянул и сказал неопределенно:

– Времена меняются, и мы меняемся вместе с ними… – подумав, что есть спасительные фразы-формулы, уместные для поддержания любого разговора.

– Вы, наверное, хотите спросить, что мне нужно? Я все время думаю о той девушке, Сандре… Нюта сказала, что она тоже умерла. Это… случайность?

– Пока неизвестно, – сказал Федор.

– Это… он? Тот, кто убил Милочку? Разве бывают такие совпадения? Нюта говорит, девушки боятся, что это маньяк и теперь убьет их всех… как в сериалах. Я виделась с Русланом… мне показалось, ему совсем плохо. Я раньше как-то не думала, а сейчас не понимаю, что заставило сестру… В нем нет ровным счетом ничего! Пресный, скучный, неразговорчивый человек… не понимаю! Я не знаю, какой он на самом деле, сейчас он… помешан на сестре. Он говорит только о ней! Иногда кажется, что он все еще считает ее живой. Расспрашивает о нашем детстве, о том, какой она была, просит найти детские фотографии. Это как рана, которая не скоро затянется, потому что он ее снова и снова расковыривает. Или никогда.

– Вы виделись с ним… вчера?

– Вчера? Нет! Я позвонила вам… – Она запнулась. – Хотела спросить, у вас уже есть подозреваемый? Тот человек, гонщик, я видела его на записи… Игорек показал. Он приходил, чтобы увидеть сестру…

– Егор Шеремет. Да, он приходил. И был знаком с Сандрой Сахно. Допускаю, именно она пригласила его на показ. Допускаю также, что свадьба вашей сестры явилась для него неприятным сюрпризом. Он исчез, его не могут найти. Почему вы спросили? – Федор испытующе смотрел на Олю. – Вам что-то известно?

Оля молчала, сосредоточенно глядя в чашку.

– Где вы с ним встретились? – в лоб спросил Федор.

– Он пришел вчера, было уже поздно…

– К вам домой? Зачем вы его впустили?

– Я не впускала! У него был ключ. Пьяный… мне показалось.

– Не бойся… – Шеремет протянул руку, пытаясь ее успокоить. Он стоял на пороге, громадный, краснорожий, в расстегнутой кожаной куртке, и рассматривал ее. – Оля, я помню, ты приезжала два года назад. А я шел и вдруг вижу свет! Все перевернулось, стою, не верю… как раньше! Она дала ключ, я приходил каждую ночь. Вижу свет в окне и бегу, скидываю шмотки прямо на лестнице, заскакиваю в хату уже на взводе, а она хохочет! Отпихивает меня, вырывается… вроде игра такая! До сих пор слышу, как она хохочет! Закрою глаза и вижу ее! Звонил чуть не каждый день, планы строили… Приезжаю, а она замуж собралась! И ни словечка! Ну вот как это, а? Посмотрел я на него… Мозгляк! Шибздик на один щелчок! Как подумал, что он с ней… – Шеремет сжал кулаки. – Не бойся! – сказал, заметив, что Оля отшатнулась. – Я ж ничего… Увидел свет и подумал, а вдруг она? Аж в голову ударило! Чудо, думаю… Душа у меня болит, понимаешь? Она была особенная… Таких больше нету. Судьба. Стою, смотрю на нее, она в белом платье… а он рядом! Морда радостная… Ну меня и накрыло! Все, думаю, сейчас я вас… Я бы разнес там все, понимаешь? Но она вдруг посмотрела на меня и кивнула на выход…

– Он вас… обидел? – спросил Федор. – Почему вы не сказали вчера?

Девушка словно очнулась:

– Он меня не обидел, все в порядке. Увидел свет в окнах и пришел… по старой памяти. Сначала я испугалась… когда услышала, что кто-то открывает дверь. Понимаете, я все время чего-то жду, боюсь, что-то случится… озираюсь, прислушиваюсь. Иногда мне кажется, что я схожу с ума… везде шорохи, шаги, какие-то непонятные звуки. Скорей бы уехать… – Она поежилась. – Этот Шеремет – несчастный человек, потерянный какой-то, на распутье. Я раньше думала, что он способен на убийство… взрывной, глаза с кровью… Буйвол! Сейчас не знаю. Не уверена. Он ее любил… – Она помолчала, а потом резко сказала: – Это не любовь! Бродский сходит с ума, Шеремета трясет от ярости и в то же время он готов заплакать… Разве это любовь? Это психоз… Сестра была неистовая, без границ, без жалости! И любовь вызывала такую же… Они несчастны, каждый по-своему. Мне кажется, она играла обоими. Это в ее стиле. Я позвонила вам, когда он ушел, хотела рассказать, а потом меня вдруг осенило: а если затея со свадьбой – блеф и она не собиралась замуж? Это был спектакль, шутка в ее стиле, жестокая и подлая! Увести Бродского у подруги и бросить в день свадьбы! Сбежать с Шереметом… Мне нужно было подумать.

– Вы действительно так думаете?

– Господи, не знаю! И никто уже не узнает, что там было на самом деле. Просто я знаю сестру. Знала… Они договорились встретиться на другой день, она дала понять, что у них все… как он сказал «на мази». Он прождал ее несколько часов, но она не пришла. Только на следующий день он узнал, что сестра убита.

– Он вернул ключ?

– Да. Посидел за столом, выговорился и ушел. Мне его жалко! Сильный грубый человек в таком размазанном состоянии… И я подумала, что больше не могу, хочу уехать! Разберусь с документами и… Соскучилась по сыну, он все время спрашивает, когда я приеду.

– Шеремет не сказал, где он сейчас? – спросил Федор. – В квартире он не появлялся уже несколько дней, на даче его нет.

– Я не спрашивала. Мне и в голову не пришло… Я все время боялась, вдруг он что-нибудь выкинет, понимаете? Начнет крушить все… Он неистовый! А он подпер голову руками, глаза закрыл… Я боялась шевельнуться. А потом он вдруг говорит: можно посмотреть ее комнату?.. Я кивнула, и он вошел в спальню сестры. Закрыл дверь и оставался там минут десять. А потом ушел, не сказав ни слова, как будто забыл обо мне. Даже дверь не захлопнул, а прикрыл. Он не мог убить… я думаю.

Они помолчали.

– Вы сказали, что Бродский сходит с ума. Это фигура речи или…

– Он постоянно звонит мне, ему хочется поговорить о сестре. Он ищет в нас сходство, говорит, что мы похожи… Я отказываюсь встречаться, но иногда приходится соглашаться, мне его жалко. Он смотрит на меня, и мне кажется, что он видит во мне сестру, хотя мы совершенно не похожи. А я смотрю на него, слушаю и думаю, что в нем нет ровным счетом ничего из того, что могло бы ее привлечь. Он неинтересный, скучный, нудный человек… Да, порядочный, честный, но… этого мало! Не понимаю! Все это так нелепо…

– Говорят, он талантливый архитектор…

– Да, знаю. И человек наверное, хороший, но я не представляю себе их семейную жизнь… Я не верю в эти отношения! Наверное, я не должна так говорить, но действительно не понимаю… Хотя сейчас это уже неважно, – она махнула рукой. – И еще я подумала: если сестру убили из-за свадьбы… ревность, зависть, колье напоказ, то она сама подготовила почву для убийства… понимаете? И самое ужасное, что свадьба – скорее всего, блеф, шутка. Я останавливаю себя, так можно додуматься до чудовищных вещей…

– Что вы собираетесь делать с бизнесом? – спросил Федор после продолжительной паузы.

– Не знаю. Сама себя все время спрашиваю… ожидаю, что осенит. Не могу уснуть, все представляю, с чего начать, если вдруг решусь… Дядя Паша был мне настоящим отцом, хотя я так и не сумела сказать ему «папа». Он часто повторял, что оставит все мне, а сам построит шалаш на реке, и в город только по праздникам. Меня мучает совесть, я чувствую, что должна… Но это такая ноша! А с другой стороны… азарт, что ли! Вы извините, что я все вот так вываливаю… просто не знаю, что делать.

– Оля, можно пригласить вас на ужин? – вдруг спросил Федор.

– На ужин? – Она растерялась и порозовела скулами. – Но вы меня уже приглашали… и сейчас тоже! Мне здесь очень нравится, это пианино при входе, такое наивное…

– Это молодежное кафе, а я имел в виду куда-нибудь для взрослых. В «Белую сову», например, там интересная программа. Тем более вы не можете уснуть ночью…

Оля смотрела на него с улыбкой, и Федор заметил, что глаза у нее не голубые, а зеленые!

– Я нечасто бываю в ресторанах… Знаете, давайте я лучше приготовлю стубицу и приглашу вас в гости!

– Стубицу? Никогда не слышал! Это… что?

– Мясо с черносливом, тушенное в вине. Его подают с клецками, но я могу сделать с картошкой. Хотите?

– Хочу! Мой аппетит просыпается к ночи… По-моему я уже упоминал. Мясо с черносливом… интересно! Умеете вы убеждать.

Оля обрадовалась:

– Тогда завтра? Часов в семь?

– Прекрасно! Завтра в семь. Диктуйте адрес. Утром позвоню и напомню.

Глава 37. Друг в беде

У него вагон достоинств,

Недостатков нет почти…

А. Барто. «Мой друг»

Астахов, не здороваясь, рявкнул:

– Ну? Давай по-быстрому. А то меня тут… имеют в хвост и гриву! Начальство собирало, мозги чистило… э-э-э… – Тут капитан выразился сильно и от души.

– Что ты собираешься делать с Бродским? – спросил Федор.

– С Бродским? Ну да, конечно, Бродский! Расстрелять к чертовой матери и всех делов!

– Я серьезно.

– Я тоже. Ты… ты… ты же опером был! Диплом юриста… пока не ударился об науку! Что ему предъявлять, по-твоему? Подумай своей умной головой, философ! Грабитель видел убийство, но это не точно. Жертва оставила наследство Бродскому, значит, убийца – он, но это не точно. Сапожники выдали заключение, что сердечный приступ, но это не точно. Вор откинулся и стал его шантажировать, но это, опять-таки, не точно. Он его замочил, но это снова не точно. На пару с Савелием сочиняли?

– Ты же понимаешь, что подобные совпадения…

– Не понимаю! Не вижу никаких на хрен совпадений! Дай мне факты, а не… фигню!

– Не будешь?

– Угадал. Еще вопросы?

– Кто составил завещание? – Федор слишком хорошо знал своего друга.

– Даниил Драга, кореш твоего Бродского, – после паузы сказал Астахов.

– Сам проверил? – не удержался он.

– Курсант. Иди к черту! – Капитан всех стажеров называл курсантами.

На том они расстались, и Федор пошел… не к черту, разумеется, а в нотариальную контору Даниила Драги, что на улице Пятницкой. В приемной он спросил господина Драгу. Строгая девочка в очках уточнила, по какому вопросу и есть ли предварительная запись. Федор улыбнулся и сказал, что по личному. Поколебавшись, девочка сняла трубку внутреннего телефона.

Федор знал юриста визуально, по «кино», и ему было интересно, насколько созданный им образ отличается от оригинала. Игорек Нгелу-Икеара сказал: мальчишка мальчишкой, но юрист дельный. Регина его любит, так как он развлекает ее городскими сплетнями и анекдотами. Школьный друг Бродского. Удивительно, что они сошлись – педант и сухарь Бродский и зубоскал Драга. Общие интересы? Завещание, например. Да и бизнесу не помешает дельный юрист…

За столом сидел мальчишка в строгом темном костюме и дорогом галстуке, как сразу отметил Федор, питающий слабость к красивой одежде. Его рыжие волосы были тщательно приглажены, бледно-голубые глаза смотрели выжидающе, кончики крупного рта чуть приподняты – казалось, он улыбается. Что-то шутовское почудилось Федору в лице Драги и располагающее одновременно. На манжетах его дорогой рубахи Федор заметил скромные овальные запонки белого металла. Платина?

Налицо попытка смикшировать несерьезную физиономию строгим и внушительным антуражем. Даже две картины – одна над головой хозяина кабинета: богиня Фемида с завязанными глазами, с весами в одной руке и мечом, пронзающим преступника, в другой, и радостный зеленый пейзаж напротив письменного стола – говорили о некой двойственности. Внушительный письменный стол темного дерева, массивные стулья, пышные кремовые драпри на окнах усиливали ощущение. Этому мальчику больше подошла бы суперсовременная светлая простая мебель и жалюзи на окнах. Контраст с обстановкой в кабинете Бродского – холодной и безликой – был разителен.

– Прошу вас, присядьте, – Драга жестом указал на стул. – Я вас слушаю.

Федор представился; на лице юриста промелькнуло удивление.

– Консультант-философ? – переспросил он. – Вы занимаетесь убийством Снежаны Рубович? Неужели все так безнадежно?

Федор улыбнулся:

– Я не занимаюсь убийством, я, скорее, психолог…

– Профайлер! – воскликнул Драга. – Знаю! Видел в кино. Что же вас интересует?

– Меня интересует все. Вы были на дефиле, многих знаете. В силу вашей профессии вы наблюдательны. У меня просьба: не могли бы вы дать общую картину того вечера? Возможно, что-то бросилось в глаза, показалось неуместным, необычным… Меня интересует все.

– Понял, – кивнул Драга. – Я сам все время спрашиваю себя, кто из них… Понимаете? Убийца был среди нас. Ходил по залу, пил шампанское, рассматривал гостей и выжидал. Мы пожимали ему руку. Это… абсурд! Я многих знаю. Там были чужие, верно, но… Понимаете, ничего злодейского я не заметил! Никто не прятался по углам, не подслушивал, не терся рядом… Все, как всегда. Правда, я ушел раньше. Снежана была великолепна! По сути, это ее триумф, на подиуме и в зале. Мне потом рассказали, что их поздравляли, кричали «горько!», я видел фотографии… И такой финал!

– Вы ушли раньше? – спросил Федор.

– У меня была встреча. Собственно, программа закончилась, народ потихоньку расходился. Последнее, что я помню, – это Руслан! Счастливый, гордый… Он интроверт, боится выражать чувства, не умеет прощать. Я его не узнавал. Мы учились вместе, сто лет знакомы. Он очень замкнут, высокомерен, раним. Максималист! Ему никто не нужен, он держит дистанцию. Я был при нем рыбой-прилипалой, – Драга рассмеялся. – Он первый математик класса, а я полный ноль, цеплялся за него как за соломинку. Так и подружились. Даже сейчас я пытаюсь растормошить его, сделать… человечнее, что ли. Однажды он сказал, что чувствует себя не таким, как все, потому что его бросила мать, все смотрят на него и считают его прокаженным. И это при том, что у половины класса были неполные семьи! Очень высокая планка, не умеет прогибаться, не понимает тех, кто прогибается. Взять хотя бы бизнес… – Драга махнул рукой.

– Мне показалось, у него успешный бизнес, он сумел встать на ноги, – заметил Федор.

– Он мог быть успешнее, если бы не его дурацкая принципиальность. Руслан просто отпугивает клиентов. А на ноги встал, потому что получил наследство, повезло.

– Дядя-миллионер из Америки?

– Скорее, тетя. Причем даже не родственница, а подруга матери. Любила его, жалела. Своих детей у нее не было.

– Вы ее знали?

– Виделись два раза. Я помог ей продать дачу и оформил завещание. Яркая, интересная женщина. Умерла от сердечного приступа…

– Понятно. Такой вопрос… Сейчас, когда прошло какое-то время, как вы оцениваете то, что произошло? Что это было, по-вашему? Случайность, заданность…

Драга задумался.

– Черт его знает, – сказал после паузы. – Поверите, у меня с самого начала было чувство, что это все понарошку, ненастоящее… этот их роман, любовь. Снежана – яркая, жадная до жизни тусовщица… Львица! А Руслан… Конь и трепетная лань. Для меня загадка, почему она согласилась выйти за него. Его я понимал, ее – нет.

– Вы не пытались поговорить с ним?

– Пытался! Он и слушать не хотел. Я не знаю, кто или что вмешалось, чтобы не допустить… понимаете? Не судьба. А мотив… скорее всего, колье. Она до сих пор стоит у меня перед глазами – ослепительно красивая, в белом атласном платье, на шее синие камни. Синие лучики на коже… Живая, радостная… Обидно.

– Вы думаете, у них не было будущего?

Драга снова задумался.

– Я видел ее с мужчиной, – сказал он наконец. – Они вели себя как любовники… Понимаете, о чем я? Это был ее мужчина – прекрасно одетый, самоуверенный, из тех, кто везде свой. Я никогда не видел ее такой оживленной, им было хорошо вместе. Я навел кое-какие справки… профессия такая: совать нос во все дыры. Не буду вдаваться в подробности, но результат подтвердил мои опасения.

– Вы сказали об этом Бродскому?

– Нет, разумеется. Да он бы и не поверил.

– Если я правильно понял, вы расцениваете убийство как некую закономерность? Или… кару?

– Философский вопрос! – Драга снова рассмеялся. – Я маленький и ничтожный человечек, что я знаю о промыслах и карах? – Он поднял взгляд на потолок. – Закономерность? Принимая во внимание ее образ жизни… Да, возможно, в этом была… некая закономерность. Чтобы расставить все точки и исключить возможный мотив, заявляю: Руслан ничего не знал! А я… Я жалею, что ушел раньше, возможно, сумел бы заметить что-нибудь. Ну да что уж теперь.

– Бродский был женат, кажется…

– Был. Юлия – блестящая пианистка, а он требовал, чтобы она бросила работу и рожала детей. Кончилось тем, что она его бросила. Он даже не понял почему. Для него существует некий придуманный им порядок, и всякий, кто переступит черту, – враг, которого нужно уничтожить. Фигурально, разумеется. Уничтожить или отодвинуть. Клиенты его побаиваются…

* * *

…Вечером Федору позвонил остывший капитан Астахов и сообщил, что Шеремет сдался полиции. Сам явился, спросил, кто занимается убийством гражданки Рубович.

– Он что, признался?

– Признался? Ни разу. Пришел поговорить. Сообщил, что это не он. Дома его не было, жил на даче у друга. Бухали и поминали. Вернулся, а соседи сказали, что приходила полиция, спрашивала про него. И он решил сдаться добровольно.

– И что?

– Ничего, придержим пока у себя. А ты как? Кашляешь?

– Уже нет. Ничего мне не скажешь?

– По убийству вдовы? Когда нароешь по делу, обсудим. Спокойной ночи, философ! Кстати, пригласила его на показ Сандра Сахно!

Глава 38. Погружение. Криминальные хроники

Врут все, но это не имеет значения, потому что никто не слушает.

Закон Либермана

Золотое перо отечественной журналистики и гордость «Вечерней лошади» Леша Добродеев, он же Лео Глюк, фигура культовая, вхожая в кулуары, любимая читателями и вездесущая. Что бы ни случилось в городе – прилет инопланетян, клад, обнаруженный в Ильинских пещерах, драка в «Белой сове», приезд знаменитости или убийство, – Леша в первых рядах и тут же опрокидывает на голову обывателя гору домыслов, сплетен, версий из самых достоверных источников. Разброс его интересов впечатляет, человек он суперобщительный, любопытный, с богатым воображением и всеядный. «Как сообщает наш инсайдер», – начинается почти каждый его репортаж, где искусно переплетаются крупицы истины и самое беспардонное вранье. Что есть, то есть, зато рейтинг зашкаливает.

Клички «Пионер» и «Лоботомик» как нельзя лучше передают суть Лео, готового в любой момент, днем и ночью, тряся изрядным животом, бежать, хлопать крыльями, оповещать, а также вгрызаться и хватать мертвой хваткой очевидцев и свидетелей происшествия. Одна из его рубрик называется «Спроси Лео Глюка!». Это каша, где есть все: от рецептов варенья из вишни с крапивой до рекомендаций по конному спорту, а также советов начинающему нумизмату. Но это так, между прочим, от широты натуры.

Любимое же детище Леши – криминальные хроники, на которых он давно съел собаку. Сожрал! Здоровенную собаку. Его гордость и слабость. Свои репортажи он выписывает с восторгом и трепетом, погружая читателя в атмосферу оменов, красочных деталей, крови и ужаса.

Убийство модели из «Икеары-Регия» стало знаковым событием, и Леша оттянулся по полной. Тем более он был знаком с жертвой, прекрасно ее знал и часто общался. Притом у него было много фоток дефиле, моделей в костюмах, гостей, счастливых жениха и невесты. «Ничего не предвещало беды» – так начинался первый репортаж с места кровавого преступления.

Почти каждый день выходил новый материал об убийстве Снежаны Рубович, в результате чего тираж увеличился втрое! А после убийства второй модели, Сандры Сахно, фантазия Леши Добродеева слетела с катушек окончательно. Мрачные прогнозы, предчувствия, вещие сны, маньяки, зловещие ассоциации… «Что это? Чья извращенная тяга к убийствам, крови, желание растоптать и уничтожить красоту? Это конец? Или начало? Свидетелями каких страшных событий нам всем еще предстоит оказаться? Где подстерегает рок? Жестокий и кровавый убийца? В какой тени? За каким углом? Возможно, он не прячется? Возможно, он среди нас и нужно лишь оглянуться? Ужас вошел в нашу жизнь!»

И так далее…

Федор Алексеев, пробегая одним глазом репортажи Лео Глюка, только вздыхал, удивляясь, что кто-то на это клюет. Лео есть Лео, но, похоже, без него не обойтись, этого летописца криминальных хроник. Капитан Астахов и слушать не станет, дама из архива не отказала бы, знай он точно, что ищет. То есть Федор представлял, что ему нужно, но разброс во времени слишком велик. Десять-пятнадцать лет! А вот Лешу Добродеева можно задействовать: у него память, как у слона. Вздохнув и все еще сомневаясь, Федор потянулся за айфоном…

…Они сошлись через час у гостеприимного Митрича: сгорающий от любопытства и бьющий копытом от нетерпения Леша Добродеев и все еще сомневающийся Федор Алексеев.

– Я знаю, ты копаешь насчет убийства, – с ходу приступил к делу Добродеев. – Нужна помощь? Я готов! Все, что могу! Ты меня знаешь. Следствие зависло, мой инсайд говорит, просеивают всех через сито, там народу до фига было! И камешки пропали за миллион, это тебе не кот начихал! Что надо? – Глаза журналиста вспыхивали зелеными искрами.

– Даже не знаю, Леша… – философ продолжал сомневаться, справедливо опасаясь, что завтра весь город будет в курсе.

– Я весь внимание! – Добродеев подался вперед, сверля его взглядом в упор.

– Ладно, – решился Федор. – Но строго конфиденциально. – Журналист приложил одну руку к сердцу, а другой закрыл рот на воображаемый замок. – Мне нужны твои архивы, Леша. За пятнадцать последних лет. Сможешь?

– Все здесь! – Добродеев постучал себя пальцем по лбу. – Спроси Лео Глюка!

– Понимаешь, Леша, то, как была убита Снежана… Ее не просто убили, а разбили лицо… уже потом.

– Ты думаешь, это почерк? – деловито спросил тот.

– Я допускаю, что это может быть почерком. У него была задача уничтожить ее. Не просто убить, а уничтожить. Изуродовать. Кстати, колье нашлось, ты в курсе?

– Как нашлось? – Добродеев был поражен. – Я понятия не имел… Где?

– У Сандры Сахно. Там сломана застежка, видимо, оно упало, а она подняла.

– А серьга?

– Серьга не нашлась.

– А ты уверен, что это не она Снежану?

– Не думаю. Тут скорее напрашивается версия о том, что она подняла колье, а убийца увидел…

– Явился к ней и убил! – подхватил Добродеев. – А почему он не взял колье?

– Не нашел, оно было в тайнике. Она несколько раз звонила Шеремету, он все время крутился в городе – его видели, а после убийства исчез. Вчера пришел сам, его задержали.

– С повинной?

– Нет. Утверждает, что он ни при чем.

– Я его прекрасно знаю! Он, конечно, бузотер, но… не думаю. Как ее убили?

– Какой-то токсин, экспертиза пока не установила.

– Не верю, что это Шеремет. Он парень заводной, были неприятности, скандалы… но насыпать яду? Не верю. А если она сама?

– Если бы она сама, то должен быть контейнер с ядом, а его не нашли. На столе в кухне вымытый бокал. Из второго она пила, он остался на журнальном столике.

– Два бокала? Убийца даже не попытался выдать это за самоубийство? Почему?

– Хороший вопрос, Леша. Должно быть, уверен, что его не найдут. Не знаю.

– Значит, убийца Снежаны не взял колье… Почему? Я бы взял! В смысле как сувенир… Шучу!

– Возможно, не успел. Спешил.

– А она его тоже видела? Ты не думаешь, что она могла его шантажировать? В итоге он пришел разобраться с ней и заодно хапнуть колье.

– Трудно сказать. Не факт, что она его видела. А вот в случае с Леоном Маркиным, я думаю, она действовала наобум. Блефовала. Знаешь такого?

– Ну как же! Его все знают. Аферюга! Что значит блефовала?

– Пришла к нему и потребовала, чтобы он вывез ее за границу, намекнув, что ей кое-что известно. Таким же образом она могла засветиться перед убийцей, не зная наверняка, что это он. Предполагая, что он может быть убийцей и желая вымутить для себя какие-то преференции. Но это, как ты понимаешь, недоказуемо… так, мысли вслух.

– Интересная девушка была, мы с ней ужинали несколько раз… Веселая, смеялась все время… – Добродеев вздохнул. – Все время думаю… там оставались все свои, не представляю… и никто ничего!

– Он мог выйти раньше и прятаться в коридоре… Не суть. Напряги память и скажи, помнишь ли ты что-либо подобное? Удушение жертвы с последующим избиением? Это говорит о ярости, Леша. Если убийца засветился раньше, то это вполне может оказаться почерком. Подумай! Мне нужны глухари за последние пятнадцать лет.

Добродеев задумался. Он смотрел в потолок и жевал губами. Федору казалось, он видит, как внутри его головы крутятся на бешеной скорости мыслительные шестеренки.

– Предприниматель Н. застрелен у собственного дома – подозревали партнера, – начал Добродеев. – Отравление старика – подозревали племянника; директор банка застрелен у себя дома, девять выстрелов – подозреваемых не было; женщина изнасилована и убита в подъезде; директор музея сброшен с балкона…

К ним подъехал Митрич со своей тележкой, издающей леденящий кровь в жилах визг.

– Я тут вам, ребята, привез, как всегда… Ну что, Федя? Ничего? – Голос у Митрича был скорбным. – Леша, читаю твои статьи и мамочка тоже. Большой привет от нее, она тебя очень любит и уважает. Если можно, статью с автографом, я обещал. Кстати, Федя, мамочка говорит, что помнит убийство девочки-студентки лет пятнадцать назад: она бегала в парке, дело было осенью…

– Помню! – обрадовался Добродеев. – Подозревали ее парня, но не сумели доказать. Убийца повалил ее на землю и уже мертвую ударил камнем. Двенадцать лет назад!

– Спасибо, Митрич! – с чувством сказал Федор.

– Вы думаете, это один и тот же? Но целых двенадцать лет ничего подобного не случалось… Тогда весь город прямо бурлил! Вряд ли тот самый, столько лет прошло…

– То, что жертв не нашли, не говорит о том, что убийств не было. Человек исчез, никто не заявил. Не нашли или нашли, но не сумели установить личность… Леша? Ничего такого не припоминаешь?

– Тебя интересуют Джейн Доу? Я не могу так сразу, Федя. Одно дело, когда жертва известна, и другое – когда нет. О них сразу забывают.

– Как можно исчезнуть без следа? – печально спросил Митрич. – Кто такая Джейн Доу?

– В криминалистике англосаксонских стран так называют неопознанный женский труп, Митрич, – пояснил Добродеев. – Исчезнуть без следа можно, к сожалению…

– А что по той девочке? – спросил Федор. – Все, что помнишь, Леша.

– В моем личном архиве должны быть детали, – нахмурился Добродеев. – Вечером отзвонюсь.

…Он позвонил поздно вечером и сообщил, что девочку звали Ирина Сутеева, двадцати одного года, и была она студенткой третьего курса университета. Убийца напал на нее во время утренней пробежки в парке, девятнадцатого сентября. Двенадцать лет назад. Предполагали грабеж: пропал мобильный телефон и золотое украшение. Свидетелей не было. Дело зависло и через пару лет пошло в архив.

– Спасибо, Леша!

– Это не все, Федя. Четыре года назад, весной, в Еловице был найден неопознанный труп женщины, пролежавший несколько месяцев под снегом. Причем не бомжихи, а хорошо одетой, с золотой цепочкой, которая разорвалась и зацепилась за одежду. Возможно, убийца ее не заметил. У меня есть фотка кулона – знак Стрельца. У жертвы были сломаны шейные позвонки, что указывало на удушение. Было ли у нее разбито лицо, непонятно, установить не удалось… сам понимаешь. Заявлений об исчезновении не было, дело закрыли. Теперь все. Имей в виду, я с тобой! У меня есть адрес жертвы. Давай утром?

Федор чертыхнулся было, но потом сообразил, что присутствие журналиста облегчит ему задачу: не придется объяснять, кто он такой и что ему нужно – Добродеев по привычке вечно соваться вперед все сделает сам…

Глава 39. Мясо с черносливом и красное вино…

Ты не красишь лица, не сгущаешь бровей

И волос не стрижешь в жертву моде.

И. Северянин. «Отличной от других»

Вечером Федор Алексеев отправился в гости к Оле. С бутылкой хорошего вина, коробкой шоколада и цветами – какими-то мелкими розово-белыми кисточками, очень нежными. Банально, конечно, но ничего интереснее он не придумал. Да и что тут придумаешь? Можно торт вместо конфет, но это еще банальнее.

Запах тушеного мяса он ощутил еще на лестничной площадке и невольно сглотнул. Ему всегда нравились самоуверенные сильные женщины с чувством юмора, а вот умение готовить не входило в обязательный перечень достоинств… до сих пор, во всяком случае. Сейчас же он подумал: все-таки неплохо, когда женщина умеет готовить – ты приходишь домой голодный, уставший, а на пороге тебя сшибает с ног сумасшедший запах тушеного мяса. И выходит навстречу она, румяная от жара плиты, улыбается, принимает портфель… Не в вечернем платье, а в кокетливом фартучке с кроликами или ромашками. Стареешь, попенял себе Федор. Философ должен быть аскетом – голова лучше работает. Как говорится: сатур вентер нон студет либентер[9].

Дверь открылась, и он вошел. Оля была непохожей на себя – в белом свободном свитерке и джинсах, с распущенными волосами. Он протянул ей цветы, она вспыхнула и поднесла их к лицу.

– Добрый вечер, Оля, – сказал Федор. – Выбрал на свой вкус. Вино тоже.

– Спасибо, не нужно было. Очень красивые. Вино у меня есть… Заходите! Я сейчас!

Стол был накрыт. Красивые тарелки, бокалы, два тонких подсвечника с красными свечами; они горели, пламя подрагивало от воздушных токов. Федор сел на диван и огляделся. Большая комната, почти пустая – что ему понравилось, он любил пустые пространства. Высокие потолки, никаких тряпок! Тяжелая люстра ретро с пятью плафонами, на окнах гардина-сетка цвета мха, за окном видны ветки дерева. Большой тяжелый стол на львиных лапах, массивные стулья и два кресла в торцах – тоже на лапах. Диван, на котором он сидел, коричневый, мягкий и широкий; несколько ковровых подушек; квадратный темно-коричневый журнальный столик и кресло в тон дивану; рядом торшер с темно-желтым абажуром с кистями. Солидно, дорого, вне времени. Подал голос его телефон. Это был Савелий Зотов.

– Федя, ты дома? – спросил он озабоченно. – Я сейчас принесу куриный бульон, Зося сварила. Тебе нужно восстанавливать силы. Ты как?

– Я нормально, Савелий. Бульон не нужно, Зосе спасибо.

– Почему? Ты не любишь бульон?

– Люблю! Я в гостях, меня здесь обещали накормить.

– Ой, кто сейчас кормит в гостях! Одни чипсы и орешки. Ты у коллеги?

– Потом расскажу. Зосе привет!

…Он встал на пороге кухни:

– Помочь?

– Спасибо! – Оля улыбнулась. – Все готово. Вы умеете открывать вино?

– Не пробовал, но готов, – сказал Федор, и она рассмеялась. – У вас красивый дом.

– Да! Я начинаю привыкать, тем более здесь почти ничего не изменилось. Сестра купила новую мебель в свою комнату, а все остальное, как было. Это гнездо, мы жили здесь все вместе. Все чаще думаю, что у человека должен быть дом. Не место, где он живет, а дом!

…Федор разлил вино. Они смотрели друг на друга. Подрагивало пламя свечей, подрагивало вино в бокалах – на столешнице обозначились крошечные овалы теплого красного цвета.

– За вас, Оля! – сказал Федор. – За возвращение! – Она кивнула, лицо ее было серьезным.

Возвращение? Куда? Туда или сюда?

Они выпили.

– Скажите, что страшно голодны, – сказала Оля. – Кухня – тот же театр, нужны голодные зрители и аплодисменты!

– Готов съесть волка, – сказал Федор. – Или надо говорить собаку?

Оля рассмеялась:

– Надо говорить голодный как волк! Это козий сыр, попробуйте!

– Как в «Пасте-басте»?

– Да! И зелень. А вот это тушеные баклажаны с болгарским перцем – подарок Али. Она закручивает осенью не меньше сотни всяких салатов и маринадов. Старое поколение! Магазинным не доверяет. Там много специй, осторожнее!

– Вкусно. Еще вина? – Она кивнула, и Федор снова налил. – Теперь ваша очередь!

– Пусть скорей идет время… Нет! Пусть скорей все закончится!

Федор понял, что она хотела сказать. Страшно быть в подвешенном состоянии, подозревать всех вокруг, лежать без сна и прислушиваться к шорохам и шагам…

…Федор рассматривал блюдо с кусками тушеного мяса и чернослива в окружении крупно нарезанной и политой соусом вареной картошки.

– Я посмотрел в Интернете, как готовится стубица, – он передал ей тарелку и стал накладывать себе. – Думаю, тоже смогу. А вы оцените, договорились?

Оля кивнула и спросила:

– Ну как? Не очень сладко?

– Потрясающе! – искренне воскликнул Федор. – Даже Зося так не сумеет!

– Зося?

– Жена моего друга Савелия Зотова. Он собирался принести бульон, а я сказал, что я в гостях и меня накормят. Теперь расскажу им, что такое стубица. Пусть завидуют. – Он помолчал и спросил: – Как вам живется, Оля? Где теперь ваш дом?

– Наверное, у меня два дома. Я рассказываю сыну про дедушку и бабушку, про отца… хочу привезти его сюда. Пусть посмотрит, где мы жили. Не знаю, Федя, здесь ничего не осталось, кроме могил…

– Еще вина?

…Они долго сидели, разговаривая ни о чем, старательно избегая упоминать о последних событиях. Федор рассказал про Магистерское озеро, которое когда-то принадлежало чернокнижнику и колдуну, где живут русалки – одна, во всяком случае, он сам видел. А еще там очень яркие звезды и хорошо сидеть у костра, а потом спать под открытым небом и просыпаться с первыми лучами солнца. Правда, Федор не упомянул, что уже год они никак туда не выберутся… Чертово время! Летит как сумасшедшее… Оля сказала, что дядя Паша брал их маленькими на рыбалку и они сидели у костра… полешки трещат, пахнет дымом, ночные бабочки… И звезды! А дядя Паша рассказывает всякие истории из детства…

Они убрали со стола, и Федор засобирался домой. Оля проводила его в прихожую, он попрощался, но медлил, пауза затягивалась, оба молчали. Федор притянул ее к себе, она ответила поспешно и с готовностью…

Глава 40. Ретроспекция

Жизнь умерла кругом, но тайны воскресают. Неуловимые, как легкий вздох ночной…

Поликсена Соловьева. «Тайна смерти»

Леша Добродеев по своему обыкновению кипел и булькал, Федор Алексеев хранил молчание и был полон мыслями об Оле. Он ушел утром, выскочил по-английски, не прощаясь – спешил на пару. Не хотел ее будить… но не только. Ему нужно было подумать, все случилось слишком неожиданно. С другой стороны, ужин со свечами, красное вино, мясо с черносливом… а чего вы еще ожидали?

Освободившись около часу дня, он набрал Олю, но она не ответила. Поколебавшись, Федор позвонил Добродееву, сказал, что ожидает его в скверике около театра – нужно поговорить. Взмыленный Добродеев примчался через двадцать минут. Хватаясь за сердце, упал на скамейку рядом, выдохнул:

– Ну?

– Я бы выпил кофе, – сказал Федор. – Не против? Заодно и поговорим.

– Давай! – с готовностью согласился тот. – Тут рядом «Кукушка», за театром.

– Федя, на что ты рассчитываешь? – спросил Добродеев, когда они уже сидели за столиком в полупустом кафе. – Неужели думаешь, что убийца один и тот же? Девочку-студентку ограбили, пропали золотые сережки и телефон, официальная версия ограбление. А в нашем случае все иначе! Колье нашлось, ограбления не было. Сережка случайно завалилась куда-то. Кроме того, двенадцать лет ничего подобного… так не бывает! Ее задушили, но насчет того, что ударили камнем по лицу, извини, не уверен. Она лежала лицом вниз, может, ударилась при падении. Он схватил ее вещи и удрал – не думаю, что намеренно изуродовал. Смысла не вижу. А Снежану ударили специально, несколько раз… это была ненависть! Можешь объяснить? Того не нашли и не могли найти, это спонтанное убийство, он наткнулся на нее случайно. Там были люди: выгуливали собак, все знали друг друга, здоровались. Следствие установило круг лиц, всех допросили. Солидные люди, все вне подозрений. Не вижу связи, Федя. Или это философский вопрос?

– Ты прав, Леша. Я все понимаю. Вопрос не философский, какая философия… Но ведь зацепка где-то сидит и ждет, чтобы ее вытащили. Не верю в тупики, просто мы плохо ищем. Скорее верю в интуицию. Два убийства, и ничего! Шеремета задержали, но я не думаю…

– И я не думаю, прекрасно его знаю, я уже говорил, – сказал Добродеев. – Парень безбашенный, но убийство? Что до интуиции… штука опасная, Федя. Из области эмоций – ты мне не нравишься, значит, ты сволочь! А этот, наоборот, нравится, и я ни за что не поверю, что он украл галоши!

– Согласен, Леша. Скажем, интуиция, подкрепленная доказательствами, как указующий перст. Например, он ограбил студентку, чтобы навести на ложный след, чтобы заподозрили грабеж…

– А твоя интуиция предполагает, что мотив был другой? Я же вижу, что у тебя на уме… Старик Добродеев тоже не лыком шит, у него с интуицией полный порядок. Скажешь?

– Скажу, – сказал после паузы Федор. – Что мы знаем о жертве? Я имею в виду Снежану.

– Львица, красотка, без царя в голове, все наслышаны о ее похождениях.

– А Бродский?

– Бродский… Конь и трепетная лань? Я тоже об этом думал! С одной стороны, завидовал, а с другой – э, нет, думаю, эта жар-птица тебе не по зубам! Даст она тебе прикурить!

– Именно. Ты это понимаешь, а он не понимал. Любовь, страсть… Ему и в голову не приходило, что она ему не по зубам. Они были знакомы всего-навсего четыре месяца. Он любил и думал, что она тоже влюблена, а как же! Для таких, как он, неверность – преступление, даже взгляд на чужого мужчину – уже трагедия. Он однолюб, причем ограниченный! И очень ревнивый. Он был женат, шесть лет назад, на пианистке из филармонии. Жена его бросила – просто взяла и уехала. Его друг, Даниил Драга, сказал: Бродский не хотел, чтобы она работала, безумно ревновал и она в конце концов не выдержала и сбежала. Он не умеет прощать и все время боится, что его бросят. Мать оставила их с отцом, когда ему было девять, и рана до сих пор не затянулась. Он порвал с ней отношения, не простил. Его этическая планка очень высока, судит он беспощадно и прощать не умеет. Представь себе, Леша, что…

– …он мог узнать про Снежану что-нибудь… компрометирующее?

– Узнать или увидеть. Ее экс, Шеремет, был на приеме, там же крутился Леон Маркин. Да и другие.

– Но у Бродского алиби! Когда Сандра закричала, он был внизу уже минут двадцать! Есть свидетели. Там все крутится вокруг этих чертовых двадцати минут!

– Верно. А если было так… Снежана пошла за шубой, а он собирался спуститься, но увидел их с Шереметом вместе. Шеремет рассказал… моему свидетелю, что Снежана позвала его взглядом и он пошел за ней. Она была рада его видеть, они поцеловались…

– А Бродский увидел! – подхватил Добродеев. – Дождался, пока Шеремет уйдет, а потом… А Сандру тоже он? Из-за колье?

– Я не говорю, что это Бродский, Леша. Это всего лишь версия. Я присматриваюсь к нему. Ко всем. В телефоне Сандры были вызовы Шеремету и Маркину. Бродскому она не звонила.

– Необязательно звонить, можно как-то по другому связаться. А кто привел Шеремета на показ? Сандра?

– Сандра. Расчет был на скандал – она прекрасно знала, как он ревнив. Они когда-то встречались.

– Она не просчиталась! Скандал получился из ряда вон. Как интересно все закрутилось, однако… Войдет в местные анналы, можешь мне поверить!

Федор кивнул. Он смотрел на Добродеева, и на лице его было странное выражение – он словно сомневался и спрашивал себя, сто́ит или нет.

– Что? – спросил Добродеев. – Говори уже! Что еще?

– Пять лет назад умерла подруга матери Бродского. Она его любила и жалела, они сохраняли дружеские отношения до самой ее смерти. Пятнадцатого сентября она умерла от сердечного приступа. В ту же ночь некто Валерий Гущин грабил квартиру в доме напротив. Ты должен знать этот дом, там пару лет назад случился взрыв газа.

– На Монастырской! Знаю. И?..

– Гущин попался и отсидел несколько лет в тюрьме. Недавно вернулся и засветился на церемонии прощания в «Икеара-Регия». У меня есть запись.

– Откуда ты его знаешь?

– Я его не знаю. Коля Астахов упомянул, что был пожар, в котором погиб этот самый Гущин, и он был на опознании. Я увидел его фотографию – он не сгорел, а угорел – и узнал человека с записи. Задал себе вопрос: что он там делал?

– Ты думаешь, явился с целью увидеться с кем-то?

– Да. Напрашивается именно такое предположение. Я был в разрушенном доме, в той квартире – ее окна выходят на квартиру знакомой Бродского. Спустя пару недель после визита в «Икеару» он погибает при пожаре. Причем подозревают умышленный поджог. Это может оказаться совпадением… еще одним.

Добродеев покрутил головой:

– Совпадения… дело такое. То есть ты предполагаешь, что грабитель видел убийство, шантажировал Бродского, и тот его убил? А та женщина… какая причина смерти? Что в свидетельстве?

– Сердечный приступ. Она была немолода и нездорова. Я не думаю, Леша, я собираю информацию. Кстати, через год после ее смерти Бродский открыл свое дело.

– Астахов знает? Ты с ним говорил?

– Говорил. Доказательства косвенные, Леша. Надо что-то повесомее. И раз всплыло похожее убийство двенадцатилетней давности, проверить необходимо. Возможно… даже, скорее всего, Бродский непричастен, но я хочу убедиться. Поставить галочку. Как тебе должно быть известно, рано или поздно количество переходит в качество. Или не переходит. А потом мы поговорим с кем-нибудь из коллег его бывшей жены. Драга говорил, что она была нездешняя и уехала из города. Документы на развод прислала по почте. Отношений с ней Бродский не поддерживает. Но, возможно, поддерживает кто-то из ее коллег. – Федор помолчал немного и сказал после паузы: – Если у тебя есть фотография кулона, найденного на трупе… что лежал под снегом, нужно показать: может, кто-то узнает.

Они молчали. Добродеев переваривал услышанное и время от времени поглядывал на Федора испытующе…

…Женщина, открывшая им, сообщила, что Сутеевы здесь больше не живут. Восемь лет назад они купили квартиру у Оксаны Сутеевой, которая вышла замуж и уехала за границу. Ни адреса, ни телефона у нее нет. Но в соседнем подъезде живет ее подруга, может, она знает. Она сейчас гуляет с ребенком, сидит около песочницы на лавочке.

Миловидная молодая женщина и правда сидела на скамейке, а малыш рылся в песке. Добродеев выступил вперед и сказал, что они ищут семью Сутеевых, которые когда-то проживали в этом доме.

– Уже никого не осталось… Ой, а я вас знаю! – воскликнула женщина. – Видела по телевизору, вы журналист Алексей Добродеев! – Тот зарделся. – Вы хотите написать про убийство Иришки? Его поймали?

– Как вас зовут? – спросил Федор.

– Валя… Валентина Храмова. А вы тоже журналист? Их мама Светлана Гавриловна умерла через три года после смерти Иришки, а Ксанка продала квартиру и уехала в Польшу, восемь лет уже.

Ее не нужно было понукать и задавать наводящие вопросы, она была рада поговорить. Не сводя взгляда с Добродеева, выкладывала все, что знала и помнила. Они дружили с Иришкой, вместе учились в педе, но она бросила, потому что вышла замуж.

– Славик третий, – Валя кивнула на сынишку. – Все мальчики! Иришка была умная, собиралась в аспирантуру, знала, чего хочет. Училась на третьем курсе, когда ее убили. Это был такой ужас! Ее задушили и ограбили, нас вызывали на допросы, всю группу. Она встречалась тогда с одним мальчиком с информатики… его допрашивали несколько раз. Игорь Славченко. Они встречались три месяца, но Иришка говорила, ничего серьезного, сначала надо получить диплом. А я вот бросила… – Она вздохнула. – Так и не нашли! А мы целый год боялись ходить в парк… ее убили утром, она там бегала. Меня тоже звала, но я люблю поспать. Это был такой ужас, не передать!

– Она встречалась с кем-то до Игоря Славченко? – спросил Федор.

– С мальчиком из нашей группы… у нас все девочки и только два мальчика. Эрик Горский! Недолго, месяц примерно. Сказала, что он глупый. Между прочим, сейчас в министерстве просвещения большая шишка! Был еще один, – Валя задумалась. – Цветы дарил… не из наших, у нас цветы как-то не особенно… Не знаю, как звали.

Добродеев открыл рот, но Федор толкнул его локтем и спросил:

– Он был студент?

– Нет вроде. Цветы дорогие… розы, у нас таких денег не было. Работал где-то…

– Где? В какой области? Военный? Архитектор? Врач?

– Архитектор? Нет! С архитектором она встречалась раньше, недолго. Его звали Руслан, фамилии не знаю. Постарше нас. А этот… может, в банке… что-то, связанное с финансами, кажется.

– Почему она рассталась с архитектором?

– Иришка говорила, он страшно ревнивый. Мы часто собирались, все наши, танцевали у кого-нибудь или в кафе, отмечали дни рождения, а он злился, не звонил. А с нами не хотел: стеснялся, наверное. Работал в крупной компании, весь из себя…

– Кто был инициатором разрыва? Ваша подруга?

– Нет! Он ее первый бросил. Сказал, что они очень разные, не подходят друг другу… все такое. Спокойно так высказал, повернулся и ушел. Иришка очень переживала…

– Вы сможете его узнать?

– Смогу! Он был красивый, только очень серьезный, никогда не улыбался…

– Куод эрат демонстрандум[10], – сказал Добродеев, когда они, распрощавшись с разговорчивой девушкой, шли по улице. – Ты был прав, это он. Жаль нет фотки…

– Фотография Бродского у меня в смартфоне, – сказал Федор.

– Так чего ж ты? – вскричал Добродеев. – Чтобы наверняка!

– Леша, существует процедура опознания, это дело следствия. А мы с тобой займемся филармонией. Я только позвоню…

Добродеев, не страдавший излишней деликатностью, тем не менее отошел в сторонку, и Федор набрал Олю. Она снова не ответила. Он чувствовал неловкость – сбежал как мальчишка! Идея ускользнуть по-английски уже не казалась ему удачной: не попрощавшись, ничего не сказав… Идиот! Что она подумает… Обиделась? Он задумался на миг и наспех отстукал: «Скучаю! Ужин готовлю сам. До встречи!»

…В холле филармонии было пусто и сумрачно. Дежурная взглянула вопросительно; Добродеев достал журналистское удостоверение и внушительно произнес:

– Пресса! Нам к директору!

Но идти к директору им не пришлось. Среди больших черно-белых фотографий артистов на стенах холла была фотография Юлии Бродской. Красивая молодая женщина в вечернем платье с открытыми плечами, с украшением на цепочке…

– Смотри, Стрелец! – возбужденно прошептал Добродеев. – Это она!

Глава 41. Вторжение. Взрыв

Они снова сидели в «Кукушке», пили кофе и обсуждали нарытую информацию. Добродеев был возбужден, кричал и размахивал руками – предвкушал удачный материал; Федор был молчалив и встревожен. Он снова позвонил Оле, и опять она не ответила. Гудки шли, но ответа не было, а потом абонент вообще исчез из зоны досягаемости…

– Мы его сделали! – кричал сияющий Добродеев. – Таких совпадений не бывает! Смотри, что получается: убийство студентки, пропавшая жена с подвеской-Стрельцом, убийство старой дамы, наследство, свой бизнес, роман с моделью, ревность и вуаля! А если покопать и это не единственные жертвы? После исчезновения супруги прошло четыре года – ни за что не поверю, что у него никого не было! Все шло по накатанной: ревность, скандалы, завышенные требования и в результате убийство! Он не маньяк, поэтому способы убийства необязательно одинаковые. Это могли быть утопление, выпадение из окна, дэтэпэ… отравление грибами, наконец! Надо опросить знакомых, того же Драгу, про женщин Бродского. Если исчезли или смерть в результате несчастного случая – это улика! Федя, ты меня слушаешь?

– Да, да, слушаю. Ты прав, Леша, таких совпадений… почти не бывает. Не пиши ничего пока, нам нужны твердые доказательства. Сегодня же позвоню капитану Астахову…

Они расстались, когда уже темнело и зажигались уличные фонари. Добродеев никак не мог успокоиться, хватал Федора за рукав, выдвигал идеи одна другой красочнее и нелепее. Наконец, Федор, который ни о чем другом не мог думать, обеспокоенный отсутствием Оли, осторожно высвободился из рук журналиста, пообещал позвонить и, сославшись на безотлагательное дело, сбежал. Добродеев с минуту разочарованно смотрел ему вслед, потом сунул руки в карманы и не торопясь направился домой.

Федор подошел к дому Оли – света в ее окнах не было. Он присел на скамейку у подъезда, рассудив, что она не может вернуться слишком поздно – побаивается ходить по вечерам. Он вздрогнул, когда подал голос его айфон. Это была Аня Кулик.

– Федор Андреевич! – закричала она. – Оля исчезла! Ее нигде нет, она не отвечает! Мы договорились встретиться в пять, я пришла, а ее нет! Я боюсь, что с ней что-то случилось… Что делать? Надо в полицию!

– Аня, успокойся. Когда ты говорила с ней в последний раз?

– Утром! Она пригласила меня к себе, я пришла после занятий, в пять, а ее нет! Я с тех пор все время звоню, но она не отвечает. Тетя Аля тоже ничего не знает! Федор Андреевич, что делать?

– Ты где сейчас?

– Дома!

– Вот и сиди дома, никуда не выходи. Я позвоню, когда что-нибудь узнаю. Договорились?

– Ладно, Федор Андреевич. Только позвоните!

– Обещаю.

Федор поднялся на третий этаж, позвонил и на всякий случай подергал ручку двери. Никто ему не ответил, дверь была заперта. Он вернулся домой и стал обзванивать больницы и морги. Ничего! Он набрал Добродеева и, попросив достать сводку дэтэпэ за сегодня, не стал ничего объяснять, только сказал:

– Сделай, Леша, это важно. Возможная жертва – молодая женщина, русые волосы…

– Молодых женщин среди пострадавших нет! – доложил журналист минут через сорок. – Не скажешь, в чем дело? Неужели новое убийство?

– Спасибо, Леша! Потом!

Около трех ночи Федор позвонил в дверь капитана Астахова…

– Ты понимаешь, о чем ты просишь? – кричал всклокоченный Астахов, босой, в одних трусах, вырванный из сна. Дело происходило в кухне капитана. – Мало ли куда она делась! Ты о ней ничего не знаешь, может, она завела себе… – Он осекся и взглянул на Федора: – Неужели? Успел отметиться? Ну, философ! Ты же сам понимаешь, что мы не можем заявиться просто так! Почему именно к нему? Какого хрена? И что скажем? Предъявим твою философскую интуицию? А кроме интуиции?

– А если он ее убьет? – повысил голос Федор. – Тебе мало трупов?

– С какого перепугу? Ты что-то нарыл? Ну?

– Студентка, задушенная в парке двенадцать лет назад, встречалась с Бродским. Жена, которую он ревновал, исчезла четыре года назад. На трупе, пролежавшем зиму под снегом, найдена подвеска – Стрелец, такая же у жены Бродского на фотографии в филармонии. А если он узнал что-то про модель? Взрыв ревности и убийство! И наследство не забудь, и Валерия Гущина. Мало? Он все время приглашает ее в ресторан, говорит о своей любви к ее сестре, о том, что она похожа на нее, хватает за руку… Мало? Оля сказала, у него что-то с головой, он ей неприятен, но отказать ему не может, жалеет… Коля!

– Ладно, сейчас оденусь, – буркнул Астахов. – Но если твоя барышня загуляла… смотри, философ! Ты на тачке?

…Они въехали на территорию кооператива «Октавия», когда уже светало. Нашли нужный дом. Окна на первом этаже светились. Капитан позвонил. Отпирать двери никто не спешил. Ни звука не долетало изнутри. Он снова надавил на звонок. На сей раз они услышали шаги и щелчок замка; дверь открылась. Бродский, небритый, в мятой одежде, вопросительно уставился на них. Было похоже, что он пьян.

– Где Оля? – Федор оттолкнул его и ринулся в дом. Бродский молча посторонился, пропуская капитана Астахова.

Они стояли посреди большой гостиной. Работал телевизор с выключенным звуком, на диване лежали в беспорядке подушки. На журнальном столике стояли бутылка вина, два бокала и ваза с конфетами в блестящих фантиках.

– Где Оля? – Федор схватил Бродского за грудки. – Что ты с ней сделал?

Тот все так же молча стал отдирать от себя его руки. Капитан Астахов оттащил Федора и рявкнул:

– Не лезь! – А потом повернулся к Бродскому: – Где она?

Тот сел на диван и закрыл лицо руками.

– Федя, посмотри в доме, – приказал капитан.

Федор, чувствуя слабость в коленях, толкнул дверь в ближайшую комнату – это был кабинет с письменным столом и книгами на стеллажах.

Он взлетел на второй этаж – там было несколько дверей; он рванул ручку первой и увидел Олю! Она лежала на кровати, накрытая до подбородка белым с серебром покрывалом. Здесь все было белым: стены, мебель, ковер на полу, и только тяжелые атласные гардины бледно-серые, с оливковым подзором. Он отметил это все мельком, на автомате, сразу рванувшись к ней. Схватил за плечи и стал трясти…

Глава 42. Это сумасшедший дом какой-то!

Черт его знает какая неразбериха!

А сколько их, таких неразберих?!

В. Маяковский. «Неразбериха»

– Федя, я не понимаю! – Митрич бросился к Федору Алексееву, переступившему порог бара «Тутси». – Савелий ничего не знает, по городу ползут всякие слухи! Это правда, что Бродский арестован?

…Федор вспомнил, какое почувствовал облегчение, когда она открыла глаза – сердце ухнуло куда-то вниз и исчезло. Она жива! Он прижал ее к себе с такой силой, что она вскрикнула. Отодвинулась, с недоуменнием повела глазами по комнате, перевела на него затуманенный взгляд…

– Ты помнишь хоть что-нибудь? – спросил он.

– Помню… Мы пили вино, а потом у меня закружилась голова… открываю глаза, а тут ты! Что случилось? Это комната Милочки, Руслан хотел показать… Почему я здесь? – Она потерла лоб. – А где Руслан?

– Внизу. Как ты сюда попала?

– Руслан пригласил пообедать в «Прадо», а потом предложил показать дом. Я согласилась… Он показал мне комнату сестры… эту! Сказал, что сам выбирал мебель и дизайн, ей очень нравилось…

– Что было дальше?

– Мы пили вино, а потом я не знаю… открываю глаза, а тут ты! Это ее комната… почему я здесь? – повторила она, отбросила покрывало и села. Поправила ворот блузки, одернула юбку. – Ничего не понимаю! Как ты узнал…

– Случайно. Звонил целый день, вечером пошел к тебе домой…

– Вечером? А… который час?

Федор посмотрел на часы:

– Шесть утра.

– Как… шесть утра? – Вид у нее был ошеломленный. – Не понимаю…

– Как ты себя чувствуешь?

– Хорошо… голова кружится… немного. Федя, я хочу домой.

– Можешь идти? – Он помог ей встать, и они спустились в гостиную.

– Мы уходим, – сказал Федор капитану.

Бродский сидел на диване, закрыв лицо ладонями. Было похоже, что он не шевельнулся за время его отсутствия.

– Надо кровь на экспертизу, – сказал капитан. – Я скажу, куда ехать. Понял?

– Руслан! – позвала Оля. – Что случилось? Почему, Руслан? Ты хотел меня убить?

Он отнял руки от лица и сказал страстно:

– Нет! Нет! Ты спала на ее кровати, а я думал, что это она… Понимаешь? Ты была наверху, а я здесь… Снежана оставалась несколько раз, а теперь там была ты… а я думал, что там она! Это снотворное, пройдет… Я не могу спать, принимаю…

Оля подошла к нему, обняла, и Руслан, прижав ее к себе, разрыдался. Федор и капитан переглянулись; капитан возвел глаза к потолку и покачал головой.

Сдавать кровь на анализ Оля отказалась…

– Федя! Он арестован? – вернул его в реальность голос Митрича.

– Да, Митрич, Бродский арестован. Его подозревают в убийстве Снежаны.

– Значит, он убийца? Но… почему?

– Ревность, Митрич. Жестокая, как ад, с огненными стрелами.

– Какой ужас! – простонал Митрич. – Я ничего не понимаю! Мамочка была права, она сразу сказала, что это преступление из-за любви. Она что, отказалась выходить за него?

– Не знаю, Митрич. Капитан придет и все расскажет. – Он помолчал и сказал после паузы: – После болезни я все время хожу голодный! Накормишь?

Митрич встрепенулся и убежал.

– Я видел его работы, – печально сказал Савелий. – Он очень талантлив. Может, что-то с головой? У талантливых людей часто проблемы с психикой. Ты предупредил бы сестру Снежаны… мало ли что он себе вообразит!

– Ты прав, Савелий. И почти угадал. Он умыкнул Олю!

Савелий ахнул:

– Как умыкнул? И… что? Он пытался ее убить?

– Нет. Он хотел, чтобы она… – Федор запнулся. – Он привез ее к себе и представлял, что это Снежана.

– Он ее… – тот порозовел.

– Нет, Савелий. Он бросил в ее бокал две таблетки снотворного, а когда она уснула, отнес в спальню Снежаны. А сам спустился, сидел внизу и представлял, что наверху его невеста.

– Бедный человек, – сказал Савелий. – А как вы узнали?

– Она не отвечала на звонки и не вернулась домой, и я подумал… тут много чего насобиралось. Одним словом, я вытащил капитана и мы поехали к Бродскому… в пять утра.

– Его обвинят еще и в этом?

– Не думаю. Оля отказалась выдвигать обвинения. А раз так, то пусть это останется между нами. Это не наша тайна, Савелий. Бродского жаль, согласен.

Тот кивнул…

Глава 43. Игра в бисер

Почему ты плачешь? – Так. —

Плакать так смешно и глупо.

Марина Цветаева. «Так»

Федор Алексеев забыл отключить айфон, и тот рявкнул первыми аккордами «Голубой рапсодии» в самое неподходящее время – во время занятий. Учни, занятые тестом, тут же оторвались от работы и с любопытством уставились на преподавателя. Номер был незнакомым, и Федор собирался сбросить звонок, но удержался и ответил. Звонила женщина. Взволнованная, она глотала слова и заикалась и почти кричала.

– Федор Андреевич, это я, Лена! Вы у нас были! Я хочу поговорить! Я у вас внизу, в холле! Пожалуйста!

– Простите, кто? – Федор отошел к окну, полуотвернувшись от аудитории, шкурой чувствуя, как у группы от любопытства зашевелились уши.

– Лена! Вы к нам приходили, я сварила кофе, а вы не захотели, помните? Я не очень умею… Сейчас у нас закрыто, Руслана Николаевича арестовали, и, наверное, меня уволят. Это очень важно… честное слово! Анечка сказала, что вы вроде детектив и расследуете всякие убийства, мы с ней недавно познакомились в парке, я плакала, а она спросила… а потом говорит, вы очень умный, и дала ваш телефон! И я вспомнила, что вы к нам приходили! Мне сказали, пара кончается через двадцать минут… я буду ждать около фикуса внизу, потому что меня не пускают! Вы придете?

– Приду, – сказал Федор. – Не уходите.

Он улыбнулся, вспомнив заплаканную девушку из офиса Бродского, секретаршу, не умеющую варить кофе, которая все время увольняется. Тут же стер улыбку, поймав полные любопытства взгляды учней, нахмурился и внушительно произнес:

– Работаем.

…Она стояла под громадным фикусом – тоненькая, взволнованная, заплаканная. Завидев Федора, бросилась к нему, прижала руки к груди и выпалила:

– Я думала, вы не придете! Понимаете, я невезучая, вы даже кофе не выпили, а Руслан Николаевич сказал, чтобы я нашла в Интернете! Я думала, он меня выгонит!

– Лена, сделайте глубокий вдох и задержите дыхание! – приказал Федор. – Мы сейчас выйдем в парк, сядем на скамейку и поговорим. Вам понятно? – Она кивнула. – Теперь выдохните!

Я вас слушаю. – Они сидели на скамейке у большой пестрой клумбы. – Не плачьте, соберитесь и расскажите. Вы правильно сделали, что позвонили. Кофе я не выпил, потому что пью чай. – Это была ложь во спасение – ему хотелось ее успокоить. Удивительно несовременная барышня!

– Понимаете, Анечка просто заставила меня рассказать… Руслан Николаевич не мог никого убить! Он только на вид такой… как робот, а на самом деле хороший. Он дал флешку распечатать… документы, еще в самом начале, а я стерла нечаянно! Он спросил, а я боялась признаться, думала, он меня убьет. Мой старый начальник однажды схватил меня за плечи и стал трясти! И выгнал! Я слова не могу сказать, боюсь посмотреть на него, а Руслан Николаевич говорит: в чем дело, неужели запорола, что же мне с тобой делать! А я слова не могу… А он говорит, ладно, у меня есть черновики, попробую восстановить, жалко времени, а ты имей в виду, поняла? Кофе свари! Посмотри в Интернете, как надо. Представляете? Я ему сразу заявление на стол, думаю, не буду ждать, пока выгонит, а он говорит: не выдумывай, иди работай! Он не мог убить! Он ее очень любил! Подарил дорогущее колье… Аня говорит, ее страшно убили, разбили лицо… он ее ненавидел, говорят, в состоянии аффекта… Руслан Николаевич не такой, он держит себя в руках, понимаете, он никогда не кричит, очень спокойный, сдержанный, работает допоздна. Это не он! Там же было полно людей… И еще одну девушку убили, Анечка сказала… Он не мог! Надо проверить алиби, он, скорее всего, был дома… Понимаете, после убийства Снежаны он перестал ходить на работу, я принесла ему продукты, а он не открыл…

– Понятно. Извините, Лена, но мне нужно знать. Я вижу, Бродский вам нравится. Он не пытался… э-э-э… познакомиться с вами поближе? Пригласить куда-нибудь…

– Вы думаете, он меня не уволил, потому что я… что мы с ним… – Девушка вспыхнула. – Нет! Что вы! Никогда! Даже до Снежаны… никогда! Мой старый начальник сразу стал лапы тянуть, угрожал уволить. А Руслан Николаевич не такой! Знаете, все думают, раз секретарша, значит, все можно… Нет! А вот наш юрист Драга наоборот, тот еще подонок! Просто удивительно, что они дружат! Даже деловые партнеры!

– Даниил Драга?

– Он самый. Пригласил в ресторан, улыбался, шутил, я и пошла. Он мне понравился, веселый такой. В «Белую сову». А он напился и стал говорить гадости! Выспрашивал про наши отношения, всякие мерзости… даже повторять не хочется. Обозвал меня по-всякому! Я хотела уйти, а он схватил за руку, глаза белые, страшные, перекошенный весь, слюной брызжет… угрожать стал. Я вырвала руку и ушла. Слава богу, дело в ресторане было, на нас смотрели… На другой день принес громадный букет роз, очень извинялся, говорил, что выпил лишнее, проблемы на работе… все такое. Я думала, он снова будет приставать, но он больше ни разу. А Руслану Николаевичу я ничего не сказала, это же его друг.

…Федор проводил ее до выхода из парка.

– Вы поможете Руслану Николаевичу? – спросила Лена, заглядывая ему в глаза. – Анечка сказала, вы все можете, у вас свое видение… как у этого, профайлера, я в кино видела.

– Попытаюсь. Спасибо, Лена, вы настоящий друг, – сказал Федор. – Звоните, телефон у вас есть.

– Профайлер! Надо же! – он ухмыльнулся, глядя ей вслед.

Драга тоже назвал его профайлером. Приставал к ней, жучила! Такая вот интересная цепочка протянулась между этой девушкой и Даниилом Драгой, подонком и другом Бродского.

Глава 44. Перекресток

О, берегитесь, убегайте

От жизни лёгкой пустоты.

И прах земной не принимайте

За апельсинные цветы.

З. Гиппиус. «Апельсинные цветы»

Тамара Голик сидела в кафе «Веселые клоуны», куда заскочила, спасаясь от дождя. Весна выдалась холодная и дождливая, и прогнозы знающих людей не обнадеживали. Она грела руки о чашку с горячим шоколадом и с улыбкой рассматривала картинки на стенах. На картинках были клоуны всех мастей: красные, синие, желтые, толстые и тощие, с улыбками до ушей, делающие стойку, дующие в дудку, играющие на гармошке, танцующие и жонглирующие; с попугаями, собачками и кошками, наряженными в крошечные клоунские костюмчики. «Веселые клоуны» – излюбленное место детворы, и здесь обычно не протолкнуться. Но сегодня пусто – плохая погода, будний день.

Впервые за долгое время ей было спокойно – метания, притворство, фальшь… все отодвинулось. Она не думала ни о Снежане, ни о Руслане, а просто сидела, рассматривая клоунов и грея руки о горячую чашку. Словно заслонка опустилась и отсекла ее от жизни. Мысли текли вяло, она чувствовала себя уставшей и невыспавшейся. Вспомнила гороскоп для Близнецов, наткнулась случайно утром… что-то псевдофилософское: «Остановитесь и подумайте о своих целях и о цене, которую вы готовы платить. Представьте себе, что вы получили то, к чему стремились. Что дальше?» В смысле, да пошло оно все!

Что дальше? Семья, дети, уверенность в завтрашнем дне. Деньги, статус, счастливый дом. Немного фальши и немного притворства… ну и что? Все имеет цену. Она представила, как Руслан возвращается с работы, а она, красивая и заботливая жена, встречает его в прихожей. Он целует ее в щеку, а она принимает его портфель; накрывает на стол – его любимые блюда, любимое вино, любимый десерт. Он рассказывает о работе, она притворяется, что внимательно слушает, удивляется, восхищается, задает дурацкие вопросы, кричит каждым словом: ты лучший, самый-рассамый, лидер, вожак, гений!

Он замечает пятнышко на вилке, смотрит укоризненно, она извиняется и бежит за другой; он замечает, что льняная салфетка недостаточно хорошо выглажена, и смотрит укоризненно. Нет, он никогда ничего не скажет, просто будет смотреть укоризненно или замолчит и будет молчать весь вечер. Она попытается рассказать, как провела день, но он перебьет и попросит передать соль. И все время у нее будет чувство, что ее сравнивают с той, другой, ангелом во плоти, идеалом. А она, Тамара, не идеал, она обыкновенная! Игорек говорит, что идеал – это скучно. Она обыкновенная, со своими недостатками, сломанным ногтем, ненамазанная, растолстевшая… когда-нибудь. Она храпит по ночам, икает от холодного шампанского, любит пиво и соленые чипсы.

Игорек однажды прочитал им сонет Шекспира о том, что тело любимой «пахнет так, как пахнет тело, а не фиалки нежный лепесток». Потому что любимая живая и вовсе не идеал. А она, Тамара, нелюбимая и должна быть идеалом. И она лезет вон из шкуры, чтобы нравиться ему, покупает любимые духи… любимые духи той, сладкие до тошноты, загоняет себя в рамки, меняет стиль, перекраивает… Даже проклятое колье купила – синие стразы, хотя ей нравятся зеленые камешки!

Да, да, она делает все, чтобы соответствовать, но все чаще думает о том, что безнадежно проиграла. Заранее проиграла, потому что тягаться с тем, кто ушел, невозможно. И в постели он будет с той, и за столом, и в гостях. Он никогда не перестанет сравнивать их, и сравнение будет не в ее пользу. Она и раньше иногда думала об этом, но никогда так отрешенно, словно глядя со стороны. А ведь когда-то она любила его… или ей так казалось.

Входная дверь открылась, впустив струю холодного воздуха, Тамара услышала громкие и возбужденные детские голоса. Мужской голос призывал детишек к тишине и обещал все купить: и мороженое, и шоколадные шарики, и торт, и какао.

Компания села в дальнем углу: мужчина и двое детей лет пяти, мальчик и девочка. Близнецы. Дети принялись стаскивать с себя куртки и шапочки, все так же возбужденно переговариваясь. Тамара видела, как к ним подошла улыбающаяся официантка.

– Всем тихо! – приказал мужчина. – Здравствуйте, Мариночка! Им как всегда, мне кофе… тоже как всегда. Ну и погодка! Садик на карантине, няня простудилась, девать их некуда. Вот, пришлось взять отгул.

Девушка погладила по голове мальчика, что-то сказала девочке и отошла.

– Как нужно вести себя в кафе? – спросил мужчина. – Ну-ка! Таня!

– Не кричать и не бегать!

– Правильно. Павлик!

– Не трогать сахар! – выкрикнул мальчик.

– Папа, он кричит!

– Сама кричишь! Папа!

– Все молчат. Кто первый заговорит, останется без шоколадного шарика.

В зале воцарилась тишина. Девочка закрыла рот ладошкой. Мальчик соскользнул под стол и исчез.

Тамара рассмеялась. Мужчина повернулся к ней:

– Хорошо, что никого нет. Обычно здесь столпотворение. Наше любимое кафе…

– Я здесь в первый раз, спряталась от дождя.

Мальчик вылез из-под стола и уставился на девушку.

– Как тебя зовут? – спросила девочка. – Я Таня, он Павлик, а это наш папа Владик.

– А я Тамара.

– Тамара Голик? Томка? – воскликнул мужчина. – Вторая школа? Не помнишь меня?

Тамара покачала головой – нет.

– В седьмом я перевелся, мы переехали в другой район. Тебя еще дразнили… постой! У кого четыре глаза, тот похож на водолаза! Ты носила очки, я помню!

– Носила. Владик?..

– Горовой! Вспомнила? У меня была кликуха Владик-оладик!

– Вспомнила! – воскликнула Тамара. – Теперь вспомнила. Ты был такой… крупный!

– Я был толстый! А в девятом классе влюбился в девочку и занялся спортом. Греблей и лыжами.

– Папа Владик-оладик! – обрадовалась девочка.

– Том, иди к нам! – пригласил Владик. – Чего одной сидеть, в компании веселее.

Тамара взяла свою чашку и пересела к ним. Девочка тут же обняла ее, прижалась, заглядывая в глаза. Тамара испытала желание отодвинуться, она никогда не умела с детьми. Заставила себя приобнять ее, почувствовала острые плечики, испытывая странное чувство оторопи и неловкости. Кашлянула и вымученно сказала:

– У тебя красивое платье…

– Это папа купил! – похвасталась девочка. – У меня еще есть!

– И у меня! – сказал Павлик. – Кимоно называется. Это такой спортивный костюм! Настоящий!

– Ты занимаешься спортом?

– Рукопашным боем. Показать?

– Павлик, в кафе нельзя, – сказал Владик. – Покажешь в другой раз.

– Это не страшно? – спросила Тамара. – А если тебя ударят?

– Я тоже ка-а-ак ударю! Папа говорит, мужчина должен уметь драться.

– Молодец. Танечка, у тебя пуговка оторвалась, надо пришить.

– Не успел, – сказал Владик. – Мы ее спрятали, чтобы не потерялась, да? Придем домой и пришьем.

– Спрятали в шкатулку, – сказала Таня. – А ты умеешь собирать пазлы?

…Тамара постепенно приходила в себя. Чувство неловкости прошло, она прижимала к себе девочку, чувствуя ее тяжесть и тепло, испытывая странную жалость… нет, не к малышке, а к себе. Ее жизнь вдруг показалась ей ничтожной… Суета, попытки привязать к себе Руслана, притворство, лицемерие… мышиные гонки! Стыдно. Она почувствовала жжение в глазах и опустила голову, чтобы никто не заметил ее слез…

Глава 45. Друзья познаются… как говорится

Ибо ничто не длится вечно.

Даже холодный ноябрьский дождь.

Эксл Роуз, амер. музыкант

…Федор Алексеев сразу узнал голос звонившего. Это был юрист Даниил Драга, друг Бродского.

– Господин Алексеев, вы оставили визитку, сказали, в случае чего звонить. Это Драга, помните? У меня к вам просьба, больше не к кому обратиться! В полицию не пойду, они не станут слушать. Понимаете, я уговорил мэтра Рыдаева защищать Руслана, он лучший у нас. Он его отобьет, докажет состояние аффекта, невменяемость… возможен небольшой срок. Руслан не выживет в тюрьме, он слишком негибкий, его там убьют! Поговорите с ним!

– Поговорить? О чем? Я знаю Рыдаева, он действительно лучший. В чем проблема?

– Он отказался от услуг адвоката! – закричал Драга. – Этот дурак отказался! Он не знает, что его ждет! Ему все равно, понимаете? Он не хочет жить. Чувство вины, раскаяние… Мне не дают свидания, я не родственник. Я бы сумел вправить ему мозги. Я видел ее с мужчиной в тот вечер! У входа в гримерную, я уже уходил, замешкался с кем-то, и увидел парня, который сунулся туда. Она как раз выходила. Я помню ее лицо… Он схватил ее за плечи… Они поцеловались! А потом она оттолкнула его, засмеялась и что-то сказала. И он ушел, сбежал вниз, а она вошла в гримерную. Я не знаю, кто еще мог видеть, может, Руслан тоже… не знаю! Это смягчающее обстоятельство, Рыдаев сумеет его обыграть. Я готов выступить свидетелем. Я прекрасно его помню и узнаю, если придется. А Руслан отказался! Поговорите с ним. Он мне как брат, я сделаю все, чтобы его вытащить. Я бы тоже ее прибил, честное слово! Она дурила его! Вы поможете нам? Поговорите с ним, вам не откажут. Вы обещаете?

– Я попытаюсь, – сказал Федор. – Но, вы же понимаете, ничего обещать не могу…

– Хоть попытайтесь. Буду благодарен. Я ваш должник.

Федор вспомнил секретаршу Бродского, которая тоже просила за шефа…

Готовый убеждать и настаивать, он набрал капитана Астахова и узнал, что Руслан Бродский ночью пытался покончить с собой, перерезав вены на запястьях; потерял много крови. Пока жив, но в коме. Врачи ни в чем не уверены, прогноз самый неутешительный.

– Ты же понимаешь, это был бы самый удачный для него расклад, – сказал капитан. – Два убийства, которые мы можем доказать… практически. Одно с отягчающими… В Интернете полно портретов жертвы до и после, живая невеста в белом и труп в крови! Почитай комменты, узнаешь много о милосердии. Убить, четвертовать, повесить, разобрать на органы! Без суда и следствия! На площади! Уже приговорили. – Он помолчал и сказал после паузы: – Два, а возможно все четыре, считая вдову и вора Гущина. Пятое и шестое под вопросом… той девочки-студентки и жены. Точно, с головой не в порядке. Не парься, философ, ты сделал все, что мог. Надо бы сбежаться, ты как? Позовем Савелия… как-то хреново на душе, пусть расскажет что-нибудь из своих бабских книжек. Митрич обрадуется… Да и пельмени уже поперек горла, если честно. И надраться хочется до чертиков. Остохерело все!

Глава 46. Ночные бдения. Квадраты, ромбы, треугольники. Прозрение?

Была туманная луна…

Как корочку, хрустящий след

Жуют рассветные морозы…

Д. Самойлов. «Была туманная луна»

Туман в природе, туман в голове. Сна ни в одном глазу. Дверь балкона открыта, оттуда тянет холодом. Конец марта. Рядом с компьютером большая керамическая чашка с кофе, парок поднимается и тает. На листке кривоватые геометрические фигуры. Спроси кто у Федора: а ну скажи-ка, друг любезный, что это ты тут накалякал? – он взглянет недоуменно и спросит: где? Рука поспешает за полетом мысли вполне неосознанно…

Как сказал герой старого итальянского кино: следствие закончено, забудьте. Леон Маркин улетел домой. Шеремета отпустили, он навестил Федора и рассказал, что открывает спортивный клуб и философ получит пожизненный абонемент. Оля уехала…

…Перед ее отъездом они собрались на прощальный ужин – Оля, Федор Алексеев, Анечка и старая Алевтина. Федор, как и обещал, собирался приготовить свое коронное блюдо – мясо-гриль, но Оля сказала, в другой раз, потому что ужин вызвалась приготовить Аля. Никаких изысков – котлеты, картошка и салаты из банки.

Они пили вино, Аня переводила сияющий взгляд с Оли на Федора, Алевтина суетилась и подкладывала гостям угощения. Она немного стеснялась Федора, так как в компании с профессором оказалась впервые.

Оля раскраснелась и много смеялась. Алевтина с упоением вспоминала, как она вечно с книжкой, первая ученица в школе, старательная и умненькая. Аня поддакивала и добавляла, что Оля помогала ей с уроками. Федор именно так представлял себе сваху, расхваливающую невесту; они встречались взглядами, улыбались понимающе, а Оля чуть пожимала плечами, словно оправдывалась.

Долго пили чай с трюфельным тортом. Около десяти Алевтина засобиралась домой и позвонила племяннику, который обещал за ней заехать.

– Нюта, ты с нами! – скомандовала она. – Ольге надо собраться!

Аня открыла было рот, но Алевтина подтолкнула ее локтем, и девушка промолчала. Они долго прощались; Алевтина крестила Олю и желала счастливой дороги, говорила, что будет ждать летом с мальчиком. Аня не сводила сияющего взгляда с Федора…

Они наконец остались одни. Федор разлил вино, они чокнулись…

* * *

…От претензий к Бродскому Оля отказалась, как уже было упомянуто раньше – сказала, что у него горе и он был сам не свой. Руслан Бродский… пока жив, но как сказал капитан Астахов, во-первых, скорее всего, ненадолго, а во-вторых, может, оно так и лучше – для него самого и для всех. Мэтр Рыдаев был разочарован: уж он-то ни за что не упустил бы шанса устроить театр одного актера! О таком деле можно только мечтать. Правда, Бродский отказался от его услуг. Он молчал, уперто молчал. Психиатрическая экспертиза признала его вменяемым, так что в случае чего он ответит по полной. Но капитан считает, что с головой у него большие проблемы.

Мэтр Рыдаев строил бы защиту на состоянии аффекта, приплел бы сюда трудное детство и безумную любовь… Тем более улики скорее косвенные. Убийство Ирины Сутеевой и Юлии Бродской практически недоказуемы – слишком много времени прошло. По словам Драги, он ревновал жену, заставлял бросить работу. Ирину Сутееву тоже ревновал… Убийство моделек Снежаны и Сандры… плюс гибель неудавшегося грабителя и подозрительная смерть вдовы Шмугаль… тут есть с чем поработать. Везде Бродский… Совпадение? Слишком много совпадений. А ты, Федор Алексеев, хоть через пень-колоду, но докопался до истины. Постепенно, но потом как-то сразу. Количество все-таки переползло в качество… в конце концов.

Профиль убийцы… как это работает? Бродский. Интроверт. Параноик, боящийся, что его бросят, обманут, предадут. Не умеющий прощать максималист, влюбленный и счастливый в одну минуту, преданный в другую. Один шаг – и низвержение с небес в бездну. Смягчающие обстоятельства… да, конечно. Она заслужила смерти, сказал Драга о Снежане. У Руслана смягчающие обстоятельства, сказал он. Рыдаев его вытащит! Федор вспомнил кабинет Бродского – стекло и арктический холод. Ничего лишнего, никаких слабостей… Он вспомнил спальню Снежаны в его доме – тот же арктический холод, стерильность, сочетание белого с жемчужно-серым и бледно-оливковым. Снежана, яркая, капризная, безудержная, собиралась жить в холодном пустом доме Бродского? Или права Оля, до свадьбы не дошло бы?

Он открыл в Интернете проекты Бродского: двадцатиэтажка «Тетрис», выстроенная совместно с крупной строительной фирмой, сам он не потянул бы; винтовая башня «Облако», кинотеатр «Иллюзион», торговый центр «Бульвар» – пока проекты. Он действительно талантлив. У него свое видение, нешаблонное, возможно, слишком жесткое, угловатое… но, безусловно, это было талантливо!

Лучший математик школы, сказал Драга. А я рыба-прилипала! Самокритично, ничего не скажешь. Единственный друг Бродского, других не было. Дистанция, высокомерие, минимум эмоций, комплекс… неполноценности? Считал себя неудачником из-за матери и компенсировал это совершенством и холодом. Не подпускал к себе никого, чтобы не потерять и не испытать боль. Человек в футляре. Кто-то сказал «застегнутый на все пуговицы».

Федор вспомнил, как Бродский спросил, правда ли, что философия помогает уйти… забиться в норку еще глубже? Жалел ли он о том, что совершил? Раскаивался ли? Прекрасный математик, талантливый архитектор, нечеловечески выверенные и просчитанные проекты… Федор вспомнил фотографии Снежаны с разбитым лицом, кровь на полу, на стенах… Он добрый, убеждала секретарша Бродского Елена, он только с виду как робот, помогите ему! Уговорите его согласиться на адвоката, просил Драга. Я видел любовника Снежаны! Алиби Шеремету обеспечил именно Драга, косвенно подтвердив вину Бродского. Я понимаю Руслана, Снежана не подходила ему, слишком красива и избалованна… колье стоит сумасшедших денег… синие лучики на ее коже…

Голоса в голове Федора ускоряются, их уже не разобрать.

Если Бродский умрет… а он, скорее всего, умрет – слишком много крови потерял… Если! Тем более он не хочет жить. Боится жить. Ему незачем жить. Жалко их всех: и убийцу, и жертв… Следствие закончено, забудьте. Убийства войдут в местные анналы и превратятся в легенду про маньяка, обсуждать их в городе будут еще долго. Леша Добродеев грозится написать книгу. Детектив. Он уже начал. Написал первую главу, позвонил Федору и зачитал: с пафосом и очень громко. Федор словно видел, как Леша держит в одной руке листки с текстом, а другой бурно размахивает в такт словам…

Ему казалось, что он посмотрел захватывающий фильм, вот уже финал и пошли титры, в зале включили свет и нужно уходить… а не хочется, что-то недосказанное вьется, какие-то незамеченные и непонятые тайные смыслы…

Неожиданная мысль пришла Федору в голову. Он накинул на плечи плед, взял кружку с остывшим кофе и вышел на балкон полюбоваться на луну, а заодно хорошенько обдумать неожиданно пришедшую мысль…

…В десять утра он был уже на Монастырской семнадцать и стучал в окно словоохотливой старушки, от души надеясь, что она его помнит и не придется долго объясняться. Она его помнила…

Пунктом вторым программы на сегодня числился визит к юристу Даниилу Драге. С выражениями сочувствия и сожаления, что помочь Руслану Бродскому он, Федор Алексеев, не в состоянии.

Драга со скорбным лицом поднялся ему навстречу. Он уже знал о попытке самоубийства. Они обменялись рукопожатием. Драга вытащил из тумбы бутылку коньяку и рюмки. Ни о чем не спрашивая, разлил. Чокнется или нет? – мелькнуло в голове у Федора. Драга коснулся своей рюмкой его:

– За Руслана!

Они выпили.

– В этом весь Руслан! – сказал Драга. – Он не боец, не будет цепляться за соломинку. Он не понимает, что попытка суицида будет расценена как признание…

– Я предпринял кое-какие шаги по вашей просьбе, – сказал Федор. – А вчера узнал, что Бродский в больнице. Очень жаль.

– Спасибо. Состояние у него тяжелое, но самое главное, он не хочет жить. После трагической смерти Снежаны он не хочет жить…

– У него есть родные? Я помню, он говорил о матери…

– У Руслана никого нет. С матерью он не поддерживает отношений уже много лет. По-моему, я рассказывал…

– Кто его наследник?

– По завещанию Руслана бенефициар я. Согласно моему – он. Ближе у него никого нет. Да и у меня… – Голос Драги прервался. – Кроме того, нас связывали определенные финансовые отношения.

– Примите мои соболезнования, – сказал Федор, надеясь, что Драга возразит. Но тот промолчал…

Пунктом третьим предполагался выход примы-балерины – Леши Добродеева. Федор позвонил, и журналист немедленно откликнулся, выпалив:

– Федя, привет! Всегда готов! Где встречаемся?

Федор в который раз восхитился готовностью Добродеева лететь сломя голову в любую сторону, откуда запахло жареным. А стиль-то, стиль!

– Через полчаса, в «Кукушке». – Не удержался и прибавил: – Роджер[11].

…«Они сошлися, лед и пламень…» Трепещущий Добродеев и спокойный Федор Алексеев. Слишком спокойный.

– Федя, что?

– Нужно взять интервью у одного человека…

– Интервью? – Тон у Добродеева был обескураженный. – Почему… у кого? Я думал, это по делу Бродского!

– Это по делу Бродского, Леша. Тебе нужно продержать его два часа, не меньше. Продумай вопросы! Не суть какие, публиковать интервью ты вряд ли будешь. Хотя… время покажет.

Добродеев некоторое время испытующе рассматривал Федора, потом спросил:

– Ты уверен? Это не рискованно? Может, расскажешь?

– Расскажу, но не сейчас. Согласен?

– Спрашиваешь! Два часа гарантирую. Когда выступаем?

– Прямо сейчас. Звони и договаривайся. Вот номер.

Он слушал, как Добродеева тут же понесло и он с реверансами многословно излагает резоны встречи.

– Порядок! – доложил тот. – В три!

– Сумеешь подготовиться? – спросил Федор, и журналист иронически фыркнул. – Прекрасно. Встречаемся здесь же в пять. Удачи!

– А если… – Добродеев запнулся.

– Я вернусь, Леша. Честное слово. До встречи!

Он поднялся и пошел к двери; взволнованный Добродеев перекрестил его вслед. Потом заказал еще одну чашку кофе, проверил диктофон и стал мысленно сочинять вопросы для интервью…

Глава 47. Авантюра

По определению: когда вы исследуете неизвестное, то не знаете, что обнаружите.

Принцип окончательного результата

Федор Алексеев дождался трех пополудни и отправился на дело. Когда из подъезда вышла жилица – пожилая дама, любезно поздоровался и придержал дверь. Поднялся на третий этаж, остановился перед восьмой квартирой и позвонил: раз, другой. Оглянулся и достал проволочку с крючком – подарок завязавшего домушника, от души надеясь, что за ним не наблюдает в глазок любопытный сосед.

Дверь открылась, Федор нырнул внутрь и перевел дух. Однажды он уже проделывал нечто подобное, а на стреме в полуобморочном состоянии стоял Савелий, который не сумел ему отказать. Добродеев же, в отличие от трепетного Савелия, бросился в сомнительную затею со всем пылом прожженного авантюриста. Федор посмотрел на часы и скомандовал себе: ад рем!

Он обежал взглядом гостиную, отметил красивую мебель и ковер на полу, все в темных тонах, включая картины на стенах: грозовое небо, руины, увитые плющом, бурные потоки. Надев резиновые перчатки, начал деловито открывать дверцы и выдвигать ящики серванта. То, что он искал и рассчитывал найти, должно занимать место, это не листок или письмо, а сверток или толстая пачка бумаг. Если он правильно определил характер человека, в чьей квартире сейчас находился. Профайлер, говорите? Ладно, пусть будет профайлер.

Он вошел в кабинет, проделал то же самое и там: открывал дверцы и выдвигал ящики, наскоро просматривая бумаги; проводил рукой по дну с наружной стороны в поисках тайника. Внимательно рассмотрел книги на полках, вытащил самые толстые тома и пролистал.

Потом Федор перешел к спальне. Небольшая комната, широкая деревянная кровать, темно-синее покрывало, синие муаровые обои. Мрачновато, но стильно. На тумбочке темного дерева бокал с остатками вина. Шкаф-купе во всю стену – в одной половине десятка два костюмов и рубах, внизу коробки с обувью; в другой полки для постельного белья и полотенец; горки свитеров и футболок; внизу сложены одеяла на случай холодов.

Сбоку от шкафа бра на длинном держателе-шарнире. Федор дернул за цепочку – вспыхнул свет. Это был прожектор, а не лампа – яркий сноп упал на дверцу, высветив мельчайшие детали текстуры. Зачем так ярко? В нескольких шагах стояло кресло, развернутое к шкафу. Федор почувствовал, как замерло и дернулось вскачь сердце! Он провел рукой по боковой стенке шкафа и нащупал узкий длинный паз. Запустил туда пальцы и осторожно потянул. Шкаф медленно поехал на него, и он поспешно отступил. Шкаф оказался не чем иным, как дверью. За ним была глубокая ниша, где умещался консольный столик с двумя выдвижными ящичками, а над столиком до потолка располагалась галерея фотографий, освещаемая с беспощадной яркостью лампой-прожектором. Федор выдвинул один из них – там лежали женские украшения. Рассмотрев одно из них, он присвистнул – это была сережка с синим камешком, испачканная черной запекшейся кровью…

…Он сел в кресло и принялся рассматривать фотографии. Вдруг ожил его айфон. Это был Добродеев.

– Федя, он вырвался! – закричал журналист. – Беги, Федя! Ему позвонили, и он сказал, срочная встреча! Не знаю, где ты, но давай, делай ноги!

Федор чертыхнулся, вскочил и принялся щелкать камерой…

…Отойдя на приличное расстояние от дома, он опустился на скамейку в каком-то чахлом скверике, достал айфон и принялся «листать» фотографии. Потом позвонил капитану Астахову, который по обыкновению закричал, что занят и «давай вечером».

– Коля, я знаю, кто убийца! – сказал Федор. – Через полчаса у тебя.

Тон у него был такой, что капитан не стал сопротивляться и буркнул:

– Давай. Жду.

Несколько раз Федору звонил Добродеев, но он сбрасывал звонки, ему было не до журналиста да и время поджимало.

…Он переступил порог кабинета капитана Астахова и достал айфон:

– Смотри! Он сидел в кресле, пил вино и смотрел на них.

– Ну… сука! – пробормотал капитан. – Сколько их?

– Я насчитал пять. Снежана, Юлия Бродская, Ирина Сутеева – те, кого я узнал. Еще двух не знаю. Надо бы обыск, Коля, пока он не почуял опасность. Боюсь, Добродеев так заметал следы и вибрировал, что он мог заподозрить неладное, не дурак. В ящиках стола женские украшения. Там же серьга с синим камнем… по-моему, на ней запекшаяся кровь. Смотри, вот она! Я думаю, это Снежаны. Нетрудно будет доказать. Остальные вещи тоже опознают. На его костюме должна быть кровь. Кстати, соседка вдовы Шмугаль опознала его: он был ее любовником и украл брошку. Нужен обыск! Сможешь? Он засветился в списке «черных нотариусов», которые подозреваются в незаконных махинациях с собственностью на сайте «Незаконные законники», народ там пишет про всякие нарушения. На этом его можно прихватить и получить ордер. А там будет видно. Он убил студентку в парке двенадцать лет назад, жену Бродского… и не только. Это идеальное преступление – убийца подсовывает вместо себя другого…

Он уже выходил от капитана, когда его настиг очередной звонок от Леши Добродеева. На сей раз он ответил. Возбужденный журналист закричал:

– Федя, я в «Кукушке»! Ты как? Успел? Нормально? Звоню-звоню, а ты не отвечаешь! Уж не знал, что и думать!

– Нормально, Леша. Сейчас приеду, расскажу.

Глава 48. У Митрича

Луцилия приветствует Сенека!

Ты спрашиваешь: как я все узнал? —

Молва все знает, хоть таись в отсеке,

Хоть вырой неприступнейший канал.

Сенека. «О тайном и явном»

– И тогда я подумал, Савелий, что не один Бродский на виду, есть еще тот, кто все время рядом! Но подозрений не вызывает, доверие к нему полное, ни поводов, ни мотива для убийства у него нет. Все его любят, похож он на мальчишку – рот до ушей и всегда в запасе свежий анекдот. Джокер.

Федор Алексеев и Савелий Зотов сидели в гостеприимном заведении Митрича в ожидании капитана Астахова, который по своему обыкновению запаздывал – работа у него такая, то облава, то засада. Федор рассказывал, Савелий внимательно слушал и задавал вопросы. Взволнованный Митрич поглядывал издали и, сгорая от любопытства, пытался поскорее избавиться от привередливого клиента.

– Но есть движения, Савелий, которые человек не контролирует, нельзя все держать под контролем, – продолжал Федор. – Слово, жест, взгляд… интонация. Везде Бродский, везде Драга. Оба, плечом к плечу. Юрист не женат. Завещание вдовы Шмугаль составлял он; офис свой открыл четыре года назад, и мысль, что деньги ему после получения наследства ссудил Бродский, лежит на поверхности. Напрашивается вопрос: кому была выгодна ее смерть и кого видел Гущин в ту роковую ночь? И еще. Согласно завещанию Бродского, составленному также Драгой, он бенефициар, других родственников у Руслана нет.

– Но он не мог знать заранее, что Бродский попытается покончить с собой, – сказал Савелий. – Он же просил тебя повлиять на него, договорился с Рыдаевым…

– Не мог. Но предполагал, зная своего друга. Он действительно просил повлиять на Бродского, прекрасно зная, что тот не согласится. Он ничем не рисковал. Зачем же он звонил? Я потом еще раз прокрутил наш разговор… Он упомянул, что видел Шеремета со Снежаной: они поцеловались, и тот ушел. По сути, он обеспечил ему алиби и тут же заявил, что готов выступить свидетелем измены Снежаны. Сказал, что понимает Бродского – так, мол, ей и надо! Она заслужила… Он так это сказал… в этом было что-то большее, чем обида за друга. Он просто подталкивал к тому, что убийца Бродский, понимаешь? Уже записал друга в виновные и не стеснялся заявлять об этом. И это в то время, когда Шеремет еще ходил в подозреваемых. А потом было еще кое-что. Секретарша Бродского, Елена, просила за шефа, утверждала, что он добрый и порядочный человек, никакой не убийца! А Драга подонок! Наговорил ей гадостей, кричал, что она любовница Бродского, брызгал слюной, хватал за руку. Дело было в ресторане. Она уверена, если бы не люди вокруг, он бы ее ударил. А на другой день очень извинился и подарил розы. Красные! Подруга студентки, которую убили в парке двенадцать лет назад, рассказала, что она встречалась с Бродским, но он порвал с ней, так как считал, что они очень разные. Спокойно и деловито отодвинул. Но был еще кто-то, кто дарил ей красные розы, очень дорогие, которые студенту не по карману. Снова красные розы. Одна из капель, которые точат камень, Савелий. Бродский и Драга в то время уже работали, деньги у них водились. Во время нашего первого разговора Драга упомянул очень дорогое колье, подаренное Бродским Снежане, сказал… «синие лучики на ее коже». Очень образно, ты не находишь? Слова любовника, пусть даже неудавшегося. Не понимаю, как я пропустил это мимо ушей.

– Ты хочешь сказать, что он крутился около женщин Бродского?

– Да, Савелий. Он крутился около женщин Бродского. Ревновал и завидовал. Тянул к ним руки… пытался, во всяком случае. Тот нравился женщинам, а Драга, с его пацанскими манерами, нет. Бродский – прекрасный математик, талантливый архитектор, он нравился женщинам, а Драга всю жизнь был рыбой-прилипалой. И еще одно, что с самого начала не давалось, а только… ощущалось. Елена назвала меня профайлером… Поторопилась, как оказалось, профайлер из меня так себе. Так вот, профиль Бродского не совпадал с профилем убийцы. Бродский холоден, расчетлив, очень сдержан. Елена сказала, он держит себя в руках. Убийца же наоборот: несдержан, азартен, легко впадает в ярость. Это разные люди.

– А улики?

– В тайнике в его спальне фотогалерея женских портретов…

– Убитых? – ахнул Савелий.

– Портретов, Савелий. Живых. Несколько десятков фотографий Снежаны, Юлии Бродской, Ирины Сутеевой, двух других… Думаю, они были так или иначе связаны с Бродским. Похоже, Драга был одержим его женщинами.

– Этого достаточно?

– Там еще коллекция ювелирных изделий жертв, их опознают. Это были его трофеи. Думаю, достаточно. Да и кровь на серьге Снежаны, на его одежде…

– А почему он не взял колье?

– Спешил, должно быть. Цепочка разорвалась, оно упало, и он не стал его искать. Выдернул сережку…

– А Сандра подобрала, и он это видел…

Они помолчали.

– Ты хочешь сказать, Федя, что мотив – зависть? – спросил Савелий.

– Зависть и ревность. Допускаю, что он пытался познакомиться с моделью поближе, а когда увидел ее с Шереметом, то уже не мог себя сдержать. Зависть и ревность… В случае со вдовой Шмугаль еще и деньги. Он был ее любовником, видимо, в расчете на подарки или завещание, а потом обокрал ее. Она прогнала его и пригрозила рассказать все Бродскому. В ту же ночь она умирает от сердечного приступа. Бродский получает наследство и делится с другом. Гущин шантажировал не Бродского, а Драгу. Именно его он видел в ночь неудачного грабежа. Неудачный грабитель оказался неудачным шантажистом, Драга его вычислил. Между прочим, защищать его будет Паша Рыдаев. Уж он-то устроит из защиты фейерверк…

– А Бродский… эта странная история с сестрой Снежаны…

– Странная. Когда мы с ней уходили, он заплакал, понимая, что больше ее не увидит. И не сказал ни слова.

– Какое-то извращение… – пробормотал Савелий.

– Максималист. Или все, или ничего. Всех нас терзают демоны.

– Меня не терзают, – сказал тот.

Митрич тем временем вырвался из лап привередливого клиента, прибежал и выпалил:

– Ребята, а это правда, что Бродский порезал вены и теперь в больнице? Он жив? А Шеремета выпустили! Я сразу сказал, что это не он! Кто бы мог подумать, что Драга… я прекрасно его знаю! Дал мне пару толковых советов и не взял ни копейки, очень порядочный человек! Может, неправда? Мамочка говорит, это все любовь! Любовь толкает людей на страшные поступки…

– Как же, как же, любовь-морковь! – услышали они родной голос капитана Астахова, подошедшего незаметно. – Одна любовь виновата. Ах, он так ее любил! Слегка придушил и приложил об стол, но это от большой и чистой любви. А то, что он подонок, вор, предатель, – это все так, мелочи! Что пьем?

– Коля! – обрадовался Митрич. – Он признался?

– В чем-то признался, в чем-то сопротивляется. Петляет как заяц, хватается за сердце, два раза упал в обморок. Этот идиот хранил украшения жертв! Серьга Рубович, браслет Юлии Бродской… там много чего.

– Он и колье хотел себе в коллекцию… Бедная Сандра! Федя сказал, там были две незнакомые девушки, – вспомнил Савелий. – Уже известно, кто они?

– Выясняем, Савелий. Работаем. Кстати, когда он мыл свой бокал, то оставил два отчетливых отпечатка на кухонном кране. Просто сравнить было не с чем. Теперь есть.

– А старую даму тоже он?

– Ее соседка показала, что он украл брошку. Кража и убийство не одно и то же, Савелий.

– А грабителя Гущина кто?

– Не все сразу. Следствие продолжается, там еще копать и копать. Может, хватит?

– Леша Добродеев приходил вчера с целой компанией, хвастался, что раскрыл преступление века, и если бы не он… с риском для жизни! – сказал после паузы Митрич. – Книжку начал писать, читал первую главу! Громко, с выражением… прямо артист! Талант! Иван Денисенко фотографировал, обещал подарить фотки. И Шеремет приходил, говорит, открывает спортивный клуб, приглашал. Вам как всегда? Я сейчас, ребята!

Митрич убежал, а они смотрели ему вслед.

– Я бы упек вашего архитектора за киднеппинг, – сказал капитан. – Чтобы неповадно было, а то развели, понимаешь! А если у нее аллергия на вино? Это каким нужно быть идиотом… что хочу, то и ворочу! Ничего не буду слушать! – капитан повысил голос, заметив, что Савелий открыл рот. – Все! Если бы не философ… А ты уверен, что он отпустил бы ее? А то закопал бы в саду, чтобы не расставаться, и поставил скамейку. Я лично не уверен.

– А он выживет?

Капитан пожал плечами, помолчал и сказал:

– Между прочим, Савелий, у них роман!

– У кого?

– У философа и сестры жертвы. Нигде своего не упустит, спасатель!

– У Феди и Оли? – Савелий посмотрел на Федора. – Но она же уехала!

– Как уехала, так и приедет. Или философ рванет… куда? – Он пошевелил пальцами.

– В Хорватию, – подсказал Савелий.

– Туда. И готовый ребенок!

– Федя! – воззвал Савелий.

– Кого ты слушаешь, – сказал Федор. – У него одна любовь на уме.

– У меня?! – капитан даже задохнулся от возмущения. – А кто провожал ее в аэропорт? И вообще! Ну, философ! Одного не понимаю…

– Чего? – спросил Савелий.

– Вот скажи, что он в ней нашел, а? Не танцовщица из мюзик-холла, не барышня по вызову, не тощая малолетка… Обыкновенный бухгалтер! Никакой экзотики.

– Ты не прав, Коля, среди бухгалтеров попадаются очень интересные женщины! – заволновался Савелий – например, подруга Зоси, бухгалтер, дрессирует кроликов: они у нее прыгают через обруч. Замечательная женщина! Не замужем, между прочим.

Капитан радостно заржал и в знак одобрения показал большой палец, а Федор сказал с чувством:

– Спасибо, Савелий. А вообще, как сказал один философ, любовь – самый большой риск, который мы можем себе позволить…

И тому подобное, и так далее…

* * *

Последний вечер перед ее отъездом они провели вместе.

– Спасибо за Руслана, – сказала Оля. – Мне его жалко, он хороший и порядочный человек. Если бы не ты…

Федор хотел сказать: «все хорошо, что хорошо кончается», но промолчал, только кивнув.

– Скорей бы шло время… Думаешь, он забудет ее?

«Если выживет», – хотел выдать Федор, но передумал – не хотел ее пугать; сказал неопределенно: – Со временем боль утихнет… Его секретарша, Елена… приятная девчушка, хотя не умеет варить кофе. Как она бросилась его защищать! Именно после встречи с ней я обратил внимание на юриста. Она его не оставит, я думаю.

– Они были школьными друзьями… – Оля поежилась. – Страшно! Аля говорит, никому нельзя верить… Он больной?

– С ним работают психиатры, целый консилиум. Не знаю. Адвокат, скорее всего, построит защиту на его невменяемости.

– Думаешь, у него есть шансы?

– Надеюсь, что нет.

– Откуда ты знаешь, что она не умеет варить кофе?

– Когда я был у Бродского, он попросил ее сделать кофе и извинился за то, что кофе будет плохой. А она плакала, потому что потеряла какие-то бумаги, и писала заявление по собственному желанию. Бродский сказал, что это третье за последние две недели. – Оля рассмеялась. – А когда его арестовали, она… раскрылась. Тигрица! Ты приедешь летом? – спросил он после паузы.

– А ты хочешь, чтобы я приехала? – Оля смотрела на него с улыбкой.

– Хочу. Очень!

– Значит, приеду!

Глава 49. Прощание

Какую радость

Мне принесла в сновиденье

Встреча с тобою!

Но после еще грустнее

Тебя вспоминать наяву.

Сайгё. «Любовная встреча во сне»

Тамара Голик вошла в палату Бродского. Он лежал с закрытыми глазами. Бледный, исхудавший, с жалко торчащим кадыком, с перевязанными запястьями. Рядом на стуле сидела и читала журнал девушка с длинными светлыми волосами. Она взглянула вопросительно, и Тамара сказала:

– Я знакомая Руслана, мы жили когда-то в одном доме. Как он?

– Лучше, но еще очень слабый. Мы работаем вместе, я Елена…

– Здравствуйте, Елена. Я принесла сок, яблоки, шоколад… Помню, он любит.

– Спасибо! Вы садитесь, возьмите стул.

Тамара принесла стул и села. Бродский открыл глаза, увидел ее и улыбнулся:

– Томка! Пришла… А это Лена, познакомились уже? Лена – мой злой гений, заставляет работать, приносит отчеты…

– Как ты, Руслик? – Тамара назвала его полузабытым именем, и он снова улыбнулся.

– Хорошо. Весна… солнца больше, дни длинные. Хочу на волю…

– Когда тебя отпустят? Что говорят врачи?

– Скоро… говорят.

– Что тебе принести? Я приготовлю, скажи!

– Спасибо. Лена готовит… Как ты? Что нового?

– Я выхожу замуж… одноклассник, случайно встретились.

– Молодец! Рад за тебя… Кто он?

– Программист. У него двое детей, близнецы. Танечка и Павлик. Они называют меня мамой… Представляешь?

– Представляю и завидую. Ты сильная… Ты все там же, у Регины?

Он сказал «ты сильная», а Тамара мысленно закончила фразу: «А она была слабая», – неприметно вздохнула и сказала:

– Нет, я теперь работаю у Славика, у него свой офис. Видела Игорька на днях, передает тебе привет. Хочет прийти, можно?

– Конечно, буду рад. Посидишь со мной?

Тамара кивнула. Бродский закрыл глаза и задремал. Она накрыла его руку своей, смотрела на него с улыбкой, вспоминала… Прощалась, наверное.

…Елена вышла проводить ее. Они шли по длинному коридору к выходу.

– Вы его не оставляйте, – попросила Тамара. – Ему сильно досталось. Нелепая история…

– Не оставлю. Я для Руслана Николаевича все сделаю! Это такой человек… необыкновенный! Я ни на минуту не верила, что это он… – голос девушки дрогнул. – Не оставлю. Знаете, ему не только из-за Снежаны плохо, он не мог поверить, что это Драга! Его единственный друг… Жену Руслана Николаевича тоже, говорят, он. И других… всякое говорят. А я чувствовала, что без него не обошлось: он подлый и завистливый. Вы приходите, ладно? Руслан Николаевич будет рад.

– Приду, – сказала Тамара, и они распрощались.

Девушка вернулась в палату, а Тамара пошла к выходу. Она шла и думала: ну вот и все, перевернута страничка и поставлена точка. Прощай, Руслан, прощай глупая и недужная любовь, прощай глупая наивная прежняя Тамара… Томка!

Вот и все…

Примечания

1

«Убиганиться» – глагол, придуманный Маяковским, производное от названия французской парфюмерной фирмы «Убиган» (Houbigant).

2

Noblesse oblige (фр.) – в пер. Положение обязывает.

3

Подробнее читайте об этом в романах Инны Бачинской «Лучшие уходят первыми» и «Отражение бабочки».

4

Подробнее читайте об этом в романах Инны Бачинской «Лучшие уходят первыми», «Отражение бабочки» и «Девушка сбитого летчика».

5

Подробнее об этом читайте в романе Инны Бачинской «Лучшие уходят первыми».

6

C’est horrible! (фр.) – Это ужасно!

7

Подробнее читайте об этом в романе Инны Бачинской «Бородавки Святого Джона».

8

Id est (лат.) – то есть.

9

Satur venter non studet libenter (лат.) – Сытое брюхо к ученью глухо.

10

Quod erat demonstrandum (лат.) – Что и требовалось доказать.

11

ROGER (англ.) – Из англ. армейского радиожаргона, значит: вас понял, принято.

Content

Инна Юрьевна Бачинская
Кто там прячется во мраке?

Пролог

Глава 1. Всем сестрам по серьгам

Глава 2. Из дневника отличницы

Глава 3. Парад монстров

Глава 4. Спасите наши души!

Глава 5. Цветник… или рассадник?

Глава 6. Подруга

Глава 7. Что это было?

Глава 8. Возвращение домой

Глава 9. Осиротевшие

Глава 10. Друзья

Глава 11. Скользкий тип

Глава 12. Овдовевший жених

Глава 13. Из дневника отличницы

Глава 14. Послевкусие

Глава 15. Сестра

Глава 16. Ожидание

Глава 17. Карма или… что?

Глава 18. Сандра

Глава 19. Траур

Глава 20. Из дневника отличницы

Глава 21. Странный вечер

Глава 22. Вы найдете его?

Глава 23. Налет

Глава 24. Открытие

Глава 25. Девочки

Глава 26. Тризна

Глава 27. Сандра! Ох, Сандра…

Глава 28. Стратегия и тактика

Глава 29. Бывшие

Глава 30. Из дневника отличницы

Глава 31. Триумвират в баре «Тутси»

Глава 32. Распутье. Неожиданное явление

Глава 33. А своей головой подумать?

Глава 34. Недужность, ненужность… Тоска

Глава 35. Ткни пальцем и посмотри, что будет

Глава 36. Двое и старое пианино

Глава 37. Друг в беде

Глава 38. Погружение. Криминальные хроники

Глава 39. Мясо с черносливом и красное вино…

Глава 40. Ретроспекция

Глава 41. Вторжение. Взрыв

Глава 42. Это сумасшедший дом какой-то!

Глава 43. Игра в бисер

Глава 44. Перекресток

Глава 45. Друзья познаются… как говорится

Глава 46. Ночные бдения. Квадраты, ромбы, треугольники. Прозрение?

Глава 47. Авантюра

Глава 48. У Митрича

Глава 49. Прощание

Примечания