Майкл Газзанига

Истории от разных полушарий мозга. Жизнь в нейронауке

Michael Gazzaniga

Tales from Both Sides of the Brain a Life in Neuroscience

© Michael S. Gazzaniga, 2015

© Ю. Плискина (главы 4, 6, 8, 9, эпилог, благодарности, приложения), С. Ястребова, перевод на русский язык, 2021

© ООО “Издательство АСТ”, 2021

Издательство CORPUS®

Вступление Стивена Пинкера

Вскоре после поступления в аспирантуру я стал раздумывать, а подходит ли мне жизнь в науке. У меня не возникало вопроса, подходит ли мне сама наука, мои сомнения касались именно научной жизни. Будучи студентом Университета Макгилла, я проводил исследование слухового восприятия с Алом Брегманом, связавшим эту работу с фундаментальными вопросами сознания и эпистемологии, и логичным продолжением для меня стал бы переход в прославленную лабораторию психофизики в Гарварде. Но когда я узнал эту лабораторию изнутри, то ощутил, как жажда жизни покидает меня. Большая освещенная флуоресцентными лампами комната была забита пыльным аудиооборудованием и устаревающими мини-компьютерами, которые, как мне сказали, нужно было программировать на низкоуровневом языке, потому что готовые пакеты программ – для слабаков. Сотрудники лаборатории были сплошь астеники с бледными лицами, в одежде в клеточку, некоторые женатые и с детьми, которых они, впрочем, редко видели, и ни у кого не наблюдалось и следа чувства юмора. Главное их развлечение состояло в том, чтобы насмехаться над отсутствием математической строгости у других психологов, хотя одну поблажку они себе делали – собирались перед черно-белым телевизором по воскресным вечерам и смотрели “МЭШ” под пиццу.

Первый лабораторный семинар и мое знакомство с проводившими его угрюмыми профессорами не добавили энтузиазма. Один из них предложил обсудить последние работы, посвященные закону Вебера, функции из области психофизики, связывающей различимые, воспринятые изменения интенсивности стимула с абсолютной величиной его интенсивности. А я-то думал, эту задачу решили еще сто лет назад. О ней Уильям Джеймс написал: “Исследования в области психофизики доказывают: нет ничего, что могло бы вогнать немца в скуку”.

К счастью, я выстоял, поскольку моя вера в ценность научной жизни возродилась несколькими годами позже. Когда я был простым постдоком, меня в последнюю минуту бросили на замену заболевшего профессора представлять Массачусетский технологический институт на частной конференции в Санта-Барбаре в Калифорнии, где светила психологии Джордж Миллер и Майкл Газзанига собирались анонсировать свои планы по изучению новой области, которую они окрестили “когнитивной нейронаукой”. Встречу открыли под красное вино и антипасто на изысканном патио, с которого открывался захватывающий вид на отель с говорящим названием El Encanto[1]. Вступительный доклад Газзаниги периодически прерывался подколами и смехом его коллабораторов, а еще чаще – подколами и еще более душевным смехом самого докладчика. В течение следующего дня обсуждение касалось различных тем, начиная с поражающих воображение открытий Газзаниги о двух разумах, заключенных в расщепленном мозге, и заканчивая рассуждениями о том, как в свете новой науки будут выглядеть вечные философские вопросы. В конце дня мы отправились в красивый дом, который Газзанига построил своими руками, с видом на Тихий океан, и там было еще больше еды, вина и смеха и, если память мне не изменяет, дочь Газзаниги, увенчанная азалиями, весело водила со своими друзьями хоровод. Возвращаясь мысленно в тот день, я также вижу лазурных птиц и радугу, но подозреваю, что их “прифотошопило” к моему воспоминанию общим ощущением теплоты, живости и широты интересов нашего радушного хозяина.

Майкл Газзанига известен своими фундаментальными открытиями и тем, что способствовал зарождению когнитивной нейронауки, а еще его пример явил миру, что наука совместима со всем, что помимо нее есть в жизни хорошего. Конечно, наука – это изнурительный труд и вечный бой, но Майк показал, что ей можно заниматься с юмором, в дружеской атмосфере, с детским любопытством и удовольствием. Его тематические конференции, проводимые в таких местах, как Лиссабон, Венеция и Напа, когда за двухчасовым докладом следуют четырехчасовые разговоры за едой и вином, – завидная альтернатива обычной череде десятиминутных презентаций, сделанных в PowerPoint, или рядам постеров и стоящих около них “продажников”. Притом не нужно быть убеленным сединами, чтобы извлекать пользу из взглядов Майка на приносящую удовольствие науку. Его Летние институты когнитивной нейронауки (участники называют их Brain Camp) ввели несколько поколений студентов в курс дел в этой области и одновременно представили более старшим коллегам новые идеи.

Восхитительные мемуары, которые вы держите в руках, рассказывают историю когнитивной нейронауки глазами одного из ее основателей и наиболее именитых практиков. Знающие Майка лично услышат его голос в каждом предложении. Незнакомые с ним узнают об идеях, открытиях, значимых персонажах и политических последствиях – и научных, и общественных – этой потрясающей области знания. Обе категории читателей восхитятся изобретательными демонстрациями ключевых открытий, записанными в реальном времени на видео, – это очень в духе Майка: ниспровергать стереотипный образ чурающегося технологий старикана и пробовать новые способы донесения информации, характерные для XXI века.

Узнавая о ярких людях, появлявшихся в жизни Майка и исчезавших из нее, удивляешься, как один человек может быть постоянно окружен таким количеством настолько умных, добрых и веселых, как он их описывает, людей. Пусть читатель решает, притягивает ли Майк таких людей, описывает ли столь великодушно своих коллег или выявляет в них самое лучшее.

С того чудесного дня в Санта-Барбаре Майк уж точно выявил лучшее во мне, обучая меня, ставя передо мной сложные задачи, консультируя меня, развлекая меня и, что, вероятно, важнее всего, показывая мне, что можно быть одновременно и ученым, и достойным человеком. Так что для меня было честью написать по просьбе Американской психологической ассоциации формулировку для его награждения в 2008 году за выдающийся вклад в науку:

За инновационные исследования пациентов с расщепленным мозгом, пролившие свет на функции полушарий мозга. Его открытие, что правое полушарие может работать без ведома левого, которое затем выдумывает историю о том, что делал “весь” человек, стало классикой психологии и позволило существенно пересмотреть взгляды на понятия сознания, свободы воли и личности. Он создал область когнитивной нейронауки, и благодаря его трудам, написанным доступным языком, она стала предметом общественной дискуссии. Его остроумие и жизнелюбие открыли нескольким поколениям студентов и коллег-ученых человеческое лицо науки.

Предисловие

Более пятидесяти лет назад я оказался причастен к одному из наиболее потрясающих наблюдений во всей нейронауке: после разъединения левого и правого полушарий в одной голове появляются два независимых разума. Даже я, молодой неофит, понимал, что эти уникальные пациенты изменят область исследований мозга. В итоге они изменили еще и мою собственную жизнь – настолько, что с тех самых пор я продолжаю раскрывать их секреты. Размышляя, как рассказать об исследованиях расщепленного мозга и об истории их развития, я осознал, в какой большой степени на мой собственный жизненный путь влияли другие и что на самом деле мы, ученые, все являем собой сплав научного и ненаучного опыта. Разобрать, какие события, относящиеся к какому опыту, к чему привели, невозможно. Гораздо лучше рассказать все так, как оно действительно происходило.

Большинство попыток запечатлеть хронику научной мысли описывают внешне упорядоченное и логичное развитие конкретных идей. Пишущие о науке обычно не пытаются дополнить сюжет сторонними реалиями повседневной жизни, например рассказами о людях, окружавших авторов в разное время. В конце концов, научное знание, а не ученые – вот что действительно важно. Хотя я прекрасно понимаю эту точку зрения, сейчас я осознаю, что такой подход редко показывает, каково это – заниматься наукой или быть ученым. Сырые данные измерений – это одно. Но вот их интерпретация представляет читателю самого ученого и все влияния и предубеждения, оказывающие воздействие на его разум. Прослеживая эволюцию своих идей, я четко вижу, насколько сильно повлияли на меня другие люди.

Итак, реальное положение дел в науке может заметно отличаться от идеализированного представления о нем. Между научными экспериментами происходит множество событий, ведь жизнь идет своим чередом. Наука – это результат многочисленных социальных взаимодействий. Популярное представление, будто наука делается гениями-одиночками, всегда трудящимися изолированно и не обязанными никому и ничем, попросту неверно. Также неправильно транслировать начинающему ученому, или тому, кто финансирует исследования, или общественности неверное представление о том, как делается наука. В этой книге я хочу показать иную картину: наукой движет дружба, а открытия совершаются благодаря социальным взаимодействиям людей из всех слоев общества. Это чудесный способ жить – проводить годы с умными людьми, раздумывая над загадками и сюрпризами природы. Мою жизнь осветило немало невероятных личностей; некоторые из них были знаменитостями, многие – замечательными учеными, а кое-кто – занятными пациентами с расщепленным мозгом. Все они сыграли определенную роль в развитии моего понимания самого главного вопроса: каким же образом мозг порождает разум?

Часть первая

Познавая мозг

1

Погружение в науку

Физика подобна сексу: иногда дает практические результаты, но занимаются ей не поэтому.

Ричард Фейнман

В 1960 году в большинстве колледжей не было совместного обучения юношей и девушек. Я учился в Дартмутском колледже, глубоко в дебрях Хановера в штате Нью-Гэмпшир, с сотнями парней. К началу лета у меня в голове крутилась лишь одна мысль. Я подал заявку на стажировку в Калифорнийском технологическом институте, поскольку хотел провести лето рядом с девушкой из Уэллсли, которую встретил той зимой. Итогом стало чудесное лето в Калтехе, легендарном месте занятий биологией и совершения открытий. Девушка пошла своей дорогой, я пристрастился к занятиям наукой. И часто думаю: действительно ли я поехал туда из-за ненасытного интереса к науке? Или из-за интереса к девушке, жившей неподалеку? Кто знает, как это реально устроено в непостоянном юношеском разуме? Толковые мысли действительно порой пробивают себе путь внутри одурманенной гормонами головы.

Для меня одной из таких мыслей была следующая: “Но как же мозг обеспечивает всю эту работу?” Калтех привлек меня, когда я прочитал статью в Scientific American о формировании нервных сетей, написанную Роджером Сперри[2]. В ней повествовалось об исследованиях того, как нейрон растет от точки А до точки Б, чтобы сформировать нужную связь. Многое в нейробиологии, если не бо́льшая ее часть, завязано на этом простом вопросе. Сперри был лучшим, и я хотел узнать больше по теме. Кроме того, как я уже сказал, моя девушка жила неподалеку, в Сан-Марино.

Лишь годы спустя, когда мне рассказали о наблюдении, сделанном Луисом Альваресом, великим физиком из Калифорнийского университета в Беркли, я осознал, что за тем моим вопросом стояло не просто любопытство. Альварес отметил, что ученые занимаются наукой не потому, что они любопытные, а потому, что инстинктивно чувствуют: нечто устроено не так, как им рассказывали[3]. Их пытливые умы включаются в работу и придумывают, как еще это могло бы быть устроено. И пусть они даже приходят в восторг от какого-то открытия или изобретения, они инстинктивно, автоматически начинают искать альтернативные методы или объяснения.

Что касается меня, то я всегда ищу различные подходы к задачам. Частично так происходит потому, что мои математические способности скудны. Математика дается мне нелегко, и я обычно избегаю мудреных технических обсуждений почти чего угодно. Я обнаружил, что во многих случаях сложные задачи вполне можно разобрать, используя разговорный язык. Устройство мира это позволяет. В конце концов, не надо понимать строение атомов в составе бильярдного шара и квантовую механику, чтобы играть в бильярд. Простой и надежной классической физики вполне достаточно.

Мы, люди, постоянно обобщаем, то есть берем реальные факты и на их основе формируем более общую теорию и более общие представления. Таким образом мы постоянно получаем новые уровни описания процессов, более простые для восприятия мозгом, имеющим ограниченную емкость. К примеру, возьмем мой грузовик. “Грузовик” – это новый уровень описания транспортного средства с открытым пространством для перевозки различных предметов, состоящий из шестицилиндрового двигателя, радиатора, системы охлаждения, рамы и так далее. Теперь, когда у меня есть новое описание, каждый раз, когда я думаю о своем грузовике или касаюсь его в разговоре, мне не нужно перечислять все его части и мысленно собирать их в машину. Мне вообще не нужно о них думать (пока какая-нибудь из них не придет в негодность). Мы не можем оперировать в голове всеми деталями устройства предметов и явлений всякий раз, когда ссылаемся на них. Наш разум не способен на такое, для него это чересчур. Так что мы группируем их – даем механизму имя, “грузовик”, за счет этого снижая нагрузку на мыслительный аппарат с тысяч или миллионов наименований до одного. Как только у нас появляется обобщенный взгляд на ранее высокодетализированный объект, новые способы думать о нем – о том, как он устроен и работает, – становятся удивительно хорошо заметны. Получив новый термин и точку отсчета, разум высвобождается для обдумывания новых вопросов. Мать-природа словно бы вся слоиста.

То, что я называю “слоистым” взглядом на мир (я еще вернусь к нему позже), – это идея, идущая от естественных наук, пытающихся понять сложные системы, такие как клетки, компьютерные сети, бактерии и мозг. Концепцию разделения на слои можно использовать при рассмотрении практически любой сложной системы, даже мира наших социальных отношений, то есть, по сути, нашей личной жизни. Один слой работает как надо, управляя нами при помощи своих конкретных систем вознаграждения. Затем внезапно нас может вынести в другой слой, где работают другие правила. Калтех должен был стать для меня таким вот новым слоем. Все, что я видел и делал, было “первым разом”, и таких “первых” было множество.

Как бы то ни было, летом перед последним курсом обучения в Дартмуте, волнуясь, я оказываюсь в Калтехе, где происходит первый из длинной череды моих “первых разов” – встреча с Роджером Сперри в его офисе в Керкхофф-холле. Он оказался мягким, рассудительным человеком, которого мало что могло вывести из себя. Я позже слышал, что за несколько недель до моей встречи с ним из вивария сбежала обезьяна и прискакала в его офис, где уселась на стол. Он поднял глаза и сказал своему гостю: “Думаю, нам лучше перейти в другую комнату. Там, наверное, будет тише”.

В Калтехе была своя пьянящая атмосфера. Все были действительно умны[4]. За офисными дверями высококлассные ученые всех мастей занимались каждый своим делом. Все университеты заявляют нечто подобное (особенно сейчас, на своих хвалебных веб-страницах), вечно превознося свою междисциплинарность. На деле же обычно все не так. Но в Калтехе реальность соответствовала (и соответствует) разговорам о ней: проекты делались, а потом объединялись. Дух этого места хорошо выражает следующая фраза: “Я знаю, что он изобрел огонь, но что он сделал после?” Работа в группе, принуждающей тебя думать нетрадиционно, всегда напряженная. Кроме того, непросто поспевать за ее ритмом, если не сказать больше. Это касалось всех групп в Калтехе, но особенно – лаборатории Роджера Сперри.

Пока я был новичком, я никак не мог всем этим насытиться. Наверное, оглядываясь назад, ни один человек не может сказать, какие жизненные перипетии определили его путь, или объяснить, как произошли те или иные события. Конечно, бывают случайные и одновременно масштабные вещи, из-за которых мы обнаруживаем себя в новых ситуациях и обстоятельствах. Столь же загадочным образом в этих новых обстоятельствах мы почти моментально вживаемся в иную динамику и иную фактологию. Довольно быстро у нас возникает желание достигать каких-то новых целей.

Скоро стало очевидно, что еще одно горячее направление исследований в лаборатории наряду с сетями роста нервов – идеей, которая и притянула меня туда, – это изучение расщепленного мозга в попытке выяснить, может ли одно полушарие учиться независимо от другого. Лаборатория кишела постдоками, исследующими поведение обезьян и кошек после операции по разделению полушарий – хирургической процедуры, разъединяющей половины мозга. Как бы мне влиться в эту работу?

Вскоре я придумал сделать “временно расщепленный мозг”. Моя идея заключалась в том, чтобы применять на крысах процедуру под названием “распространяющаяся депрессия”. В ходе этой процедуры кусочек марли или желатиновой губки, смоченный раствором соединения калия, кладется на одно из полушарий мозга, чтобы спровоцировать сон или период неактивности, а другое полушарие остается бодрствующим и способным к обучению[5]. Офис одного из мировых авторитетов в этой области, Антони ван Харревелда, находился рядом с помещениями Сперри, так что получить нужную консультацию было бы легко. Он был добрым и обходительным человеком, очень отзывчивым, особенно если речь шла о науке. К сожалению, из той моей затеи так ничего и не вышло, потому, вероятно, что от крыс у меня мурашки бегали по коже!

Поэтому я переключился на кроликов. И тут идея тоже была весьма простой. Почему бы не ввести анестетик в левую или правую внутреннюю сонную артерию, каждая из которых независимо снабжает кровью левое и правое полушарие соответственно? Это позволило бы мне заставить спать одно полушарие мозга в конкретный момент времени, а другое полушарие оставить бодрствующим, способным обучаться. Сработает ли это? В то время в науке и особенно в Калтехе единственной преградой, стоящей на пути идеи или эксперимента, была ограниченность энтузиазма и возможностей конкретного человека. Никаких комиссий по биоэтике, никакой нехватки средств, никаких обескураживающих нотаций от окружающих, никаких бесконечных бумажек. Просто бери и делай.

Мне необходимо было измерять нейронную активность, дабы убедиться, что нужная половина мозга спит, пока другая бодрствует, поэтому я начал со сборки электроэнцефалографа, то есть прибора для записи ЭЭГ. Затем мне надо было научиться обучать кроликов определенному действию – чтобы их бодрствующему полушарию было что осваивать. Мы решили обучать кролика моргать в ответ на звук. С этим я разобрался. Затем мне необходимо было научиться устанавливать регистрирующие электроды на небольшой кроличий череп, чтобы записывать электрическую активность, ЭЭГ. Я сумел освоить и это. Наконец, мне нужно было научиться вводить в левую или правую внутреннюю сонную артерию (это главные артерии, ведущие от сердца к мозгу) анестетик и удостоверяться, что он не просочился в другое полушарие мозга и тем самым не усыпил и его. После долгого поиска литературы по анатомии виллизиева круга, образования из артерий в основании мозга, я решил, что на кролике все сработает. И хотя кровь артерий, снабжающих два полушария по отдельности, должна, по идее, смешиваться в виллизиевом круге, некоторые исследования показывали, что благодаря особой гемодинамике этого не происходит. Я продолжил изыскания, убежденный, что гемодинамика спасет положение, и понадеявшись, что анестетик, введенный в одну сонную артерию, задержится достаточно надолго в одной половине мозга, чтобы я успел провести эксперимент. Наконец я был готов к бою.

Помещение, где я мог проводить подобные эксперименты, находилось на одном этаже с лабораторией Сперри. Места не хватало, поскольку рядом вкалывало множество активных постдоков, занимающихся собственными исследованиями. Как-то провожу я пробный эксперимент. Все на месте: кролик, электроэнцефалограф, регистрирующий активность мозга и выдающий результаты на бумагу, и восемь чернильных стержней, скачущих туда-сюда. Мимо проходит Лайнус Полинг. Все знали, кто такой Лайнус Полинг, и особенно хорошо это знали работающие в нашем здании, поскольку его офис был совсем недалеко, в химическом корпусе[6]. Он был одним из основателей квантовой химии и молекулярной биологии, его считают одним из наиболее значимых ученых XX века – в 2000 году в Америке даже выпустили марку с его изображением. Полинг останавливается и спрашивает, что я делаю. Оценив ситуацию, он говорит: “Знаете, вот эти закорючки, которые вы «регистрируете», могут оказаться ничем иным, как последствиями обычных механических колебаний желеобразной субстанции в чашке. Вам бы сначала проверить эту версию”[7].

Пока он удалялся по коридору, меня трясло. Посыл Полинга был прост: ничего не принимайте на веру, молодой человек, и все проверяйте. Куда ни повернись, люди вокруг испытывали, сомневались, подкалывали, но при этом подбадривали и, да, поддерживали представление, что изучаемое может быть устроено по-другому, а такое подстегивает молодых ученых. Это пьянило. Я и подумать не мог, что пару лет спустя, после получения второй Нобелевской премии, Полинг подаст в суд за клевету на Уильяма Фрэнка Бакли – младшего, с которым мы вскоре сдружились на всю жизнь!

Сходным образом чуть больше чем через год я протестировал первых пациентов с расщепленным мозгом. Мне хотелось понять, какими были люди, которым по медицинским показаниям пришлось хирургически разделить два полушария головного мозга, из-за чего левая половина больше не соединялась с правой. Эта книга посвящена тому, что собой представляет данный медицинский феномен, что он означает и чему научил нас. Детали биографий многих ученых, напрямую и косвенно связанных с ним, которые упомянуты в этом повествовании, были вырезаны из других рассказов, по большей части чисто о науке. Как я уже отметил, рассказывая о собственном исследовательском опыте, я считаю важным зафиксировать хотя бы одну историю о том, как много внешне не связанных между собой событий вместе определяют ход жизни, в данном случае – моей жизни в науке. Но я забегаю вперед.

За то лето, показавшееся слишком коротким, я наладил эксперименты с кроликами. Сотрудники лаборатории постоянно давали мне непрошеные советы, но выбранную задачу должен был решить я сам. Возможность открыть нечто новое о том, как что-то работает, вызывала физически ощутимый восторг. Я был одурманен ей. Я уже знал, что это придется обсудить с отцом. В его мечтах я шел по его стопам и стопам брата и должен был поступить в медицинскую школу. Мой отец обладал авторитетом. Отступление от его плана требовало проведения переговоров.

Корни

Данте Ахиллес Газзанига родился в Мальборо, штат Массачусетс, в 1905 году. Он посещал Колледж Святого Ансельма в Манчестере в штате Нью-Гэмпшир, но ему пришлось вернуться домой, чтобы работать на обувной фабрике, где работал и его отец, с тех пор как эмигрировал из Италии. Местный священник – тот, что способствовал и его поступлению в колледж, – вмешался и сказал моему отцу, что поможет ему поступить в медицинскую школу Университета Лойолы, в далеком Чикаго, если тот выучит за лето химию и физику. Эх, как просто тогда было принимать важные жизненные решения! Выучи необходимое – и получи желаемое. Так отец и сделал. Он поехал в Чикаго в 1928 году, а на скопленные матерью деньги собирался купить себе микроскоп. К несчастью, деньги лежали в банке – и все были потеряны в биржевом крахе 1929 года.

В Чикаго он жил неподалеку от того места, где произошла печально известная бойня в День святого Валентина, устроенная гангстером Аль Капоне. Он даже слышал выстрелы на Кларк-стрит. Мой отец иногда добывал крем-суп из моллюсков в местной забегаловке прямо у закоулка, где была та перестрелка, и выкрадывал упаковки устричных крекеров, составлявшие основу его рациона. Чтобы прокормиться и заплатить за обучение, он играл в полупрофессиональной футбольной команде, ведь он был высоким и сильным, а еще управлял лифтом, в котором делал большую часть домашних заданий. Каким-то образом он со всем этим справился, и, наслаждаясь оплачиваемой стажировкой в роскошной Пасадене в Калифорнии, я думал, насколько же разный у нас жизненный опыт.

Прожив в Чикаго четыре года, он направился на железнодорожную станцию с продуманным планом: сесть на первый поезд в сторону какого-нибудь солнечного городка. Он достиг своей цели, сойдя в Лос-Анджелесе, где проходил практику в знаменитом окружном госпитале в 1932–1933 годах. В канун нового 1933 года, направляясь на матч “Роуз Боул” с друзьями, он спускался по ступенькам главного входа госпиталя, когда впервые встретил мою мать – она шла на работу. Через три с половиной месяца они поженились. В какой-то момент своей насыщенной жизни мама была секретарем знаменитой Эйми Семпл Макферсон, евангелистки, которая основала Церковь четырехстороннего Евангелия и захватила умы Лос-Анджелеса своими проповедями в построенном ею храме Ангелов. Вполне вероятно, что прославленный отец моей матери, доктор Роберт Гриффит, нашел дочери работу в этом городе с повышенным вниманием к средствам массовой информации. Он был первым пластическим хирургом в Лос-Анджелесе, а также весьма талантливым и успешным терапевтом. В числе его пациентов были голливудские звезды, такие как Мэри Пикфорд, Чарли Чаплин, звезда ковбойских фильмов Том Микс и Мэрион Дэвис.

Отец моей матери, которого я никогда не видел, также был известен в местных кругах как прекрасный игрок в шахматы (на уровне мастера спорта). Он был хорошим другом Германа Стейнера, долгое время писавшего колонки о шахматах в Los Angeles Times. Когда они возвращались в Голливуд с соревнования по шахматам в 1937 году, в их машину лоб в лоб врезался пьяный водитель. Моя мама узнала о том, что ее отец погиб в автокатастрофе, из газеты. Я недавно впервые увидел фотографию своего деда и заметил некоторое сходство наших черт лица, хотя мне (в отличие от моего брата Эла) и не передались его гены шахматиста.

Жизнь в Лос-Анджелесе была динамичной и яркой, но то была эпоха Великой депрессии – и работы было мало, даже для терапевтов. Не сумев найти работу в Лос-Анджелесе, мой отец стал врачом на строительстве акведука реки Колорадо, подававшего воду из Аризоны в Калифорнию. Это был масштабный проект. Тем не менее в свободное время в пустыне отец занимался и другими вещами. Он разведал множество месторождений по соседству и составил заявки на открытие рудников, но передал их в правительство лишь годы спустя, когда записался в добровольцы для участия во Второй мировой войне. У моего отца всегда одновременно было несколько занятий, и он уделял внимание каждому из них. Все его дети унаследовали эту черту.

Двоюродный брат моего отца, работавший врачом в Норт-Адамсе в штате Массачусетс, утонул. Семья попросила моего отца вернуться, так что весной 1934 года он, моя мать и их новорожденный ребенок, мой старший брат Дональд, в семейной машине, седане DeSoto, отправились в Норт-Адамс. Их разместили в доме далеко за городом. Во время снежных бурь, когда отец не мог выбраться из города, мама, уроженка Калифорнии, сидела одна в захолустье перед открытой духовкой, чтобы согреть ребенка. Тем временем отец в городе играл с друзьями в карты. Долго так продолжаться не могло. В феврале того же года, когда в Массачусетсе лютовала зима, двоюродная сестра матери прислала ей из солнечной Калифорнии веточку с цветками апельсина. Это окончательно вывело маму из равновесия. Моему отцу тоже не нравился местный климат, поэтому месяцев через девять семья вернулась в Лос-Анджелес. Отец связался с медицинской группой Ross-Loos, которая только набирала обороты, и вступил в ряды партнеров-основателей. Эта медицинская группа стала первой организацией медицинского обеспечения в американской истории и послужила моделью для ныне гигантской Kaiser Permanente. Чтобы вступить в ряды ВМС США и нести военную службу во время Второй мировой войны, отец бросил все, чем занимался в Лос-Анджелесе. Он оперировал солдат на базах в Новой Каледонии и на Новых Гебридах.

Определенно, мой отец был очень храбрым и порой шел против течения. Его петляющий путь к профессиональному успеху был очевиден для меня, но видел ли его таким он сам? Я не знал, чего ожидать, когда вывалил на него весть о своем новом плане. “Папа, думаю, я хочу поступить в Калтех, а не в медицинскую школу”. Вот так. Я выложил все как есть, начистоту. Отец посмотрел на меня взглядом опытного диагноста и сказал: “Майк, почему ты хочешь сам получить ученую степень, вместо того чтобы нанять такого человека?” Он был в полном недоумении. Мой отец был предан медицине, как никто другой, и считал помощь больным своей миссией. На моей памяти он чаще отменял или урезал отпуск, чем действительно отдыхал во время него, поскольку пациенты всегда были на первом месте.

Тем не менее после небольшой паузы папа улыбнулся и пожелал мне удачи. В конце концов, меня должны были еще принять в Калтех. Я совсем не подходил под описание того, каким студент должен быть, чтобы его кандидатура вообще была рассмотрена Калтехом. Как я уже упоминал, институт был под завязку забит умниками, и большинство из них могли дать мне огромную фору. Правда, я узнал, что значительное число студентов оказались там по другой причине: они каким-то образом доказали своим будущим наставникам, что знают, как делать свое дело. Обычно доказательством служило успешное участие в летних стажировках, подобных той, на которой побывал я. Этот путь был моей единственной надеждой на поступление в Калтех.

Студенческая жизнь

Сперри вступился за меня. Его впечатлили моя работа с кроликами и общая энергичность, и следующей весной, на моем последнем курсе в Дартмуте, биологический факультет Калтеха условно принял меня в аспирантуру. Очевидно, мне нужно было хорошо зарекомендовать себя в первый год.

Четыре года в Дартмуте были непростыми. И я даже не подозревал, что благодаря моему членству в печально известном “Зверинце”[8] социальная жизнь там станет моим более существенным достижением, чем все, что я когда-либо делал в науке. В братстве я слыл “ботаником”, поскольку предпочитал проводить больше времени за работой в лаборатории психолога Уильяма Смита, чем за распитием спиртного в подвале дома Альфа-Дельта-Фи. Среди прочих более развязных “зверей” я был Жирафом.

Смит страстно любил научные исследования. Он обустроил небольшую лабораторию на последнем этаже Макнатт-холла и разрабатывал там методы регистрации движений глаз. Мы часто работали вместе до глубокой ночи. Научные исследования были для меня в новинку и приводили в восторг, и первые манящие озарения по поводу одной из загадок матери-природы завладели мной. Однако тогда, перед тем судьбоносным летом в Калтехе, мне казалось, что это просто одно из многих действий, которые надо проделать, чтобы попасть в медицинскую школу. В “Зверинце” я обрел некоторых из своих самых близких друзей, и атмосфера места мотивировала меня на новые свершения.

Итак, на последнем курсе, когда мои дни в Дартмуте подходили к концу, а моя тяга к Калтеху нарастала, я задался вопросом: “Что будет с человеком, если ему перерезать мозолистое тело?” (Под перерезанием тут имеется в виду хирургическая процедура, рассекающая самый крупный пучок нервных волокон в головном мозге.) После моего лета в Калтехе с кроликами и упором на фундаментальную науку стало очевидно, что я буду заниматься и тем и другим. Тогда казалось немыслимым, что у людей при разъединении двух полушарий мозга могут проявиться серьезные изменения, наблюдаемые у животных. Никто на самом деле не предполагал, что человек, держа некий предмет в левой руке, будет не способен подобрать ему пару правой рукой. Это казалось просто безумием.

При таком положении дел, по заветам Фрэнсиса Бэкона, нужно было пересчитать лошади зубы. Эта история – возможно, апокрифическая – отражает суть науки[9]:

В Средние века во времена схоластических споров в 1432 году в одном из крупных монастырей Италии возникла горячая дискуссия, которая привлекла выдающихся ученых того времени со всех концов Европы. На диспуте обсуждался вопрос: сколько зубов у лошади. Тринадцать дней продолжались бурные споры с утра до ночи. Было поднято все Священное Писание, сочинения Отцов Церкви и святых. Проявлена была грандиозная эрудиция, сталкивались противоположные мнения, но спорящие никак не могли прийти все-таки к какому-нибудь определенному выводу. А на четырнадцатый день один молодой монах внес неслыханное и чудовищное предложение. Он предложил привести лошадь, открыть ей рот и подсчитать, сколько у нее зубов. Предложение это вызвало яростный гнев всей высокоученой аудитории. Ученые мужи и монахи обрушились на молодого богохульника с воплями, что он предлагает невиданные, еретические, богохульственные способы исследования. Его избили и выбросили из аудитории. А высокий ученый совет принял решение, что сей вопрос о количестве зубов у лошади навеки останется для людей глубокой тайной, потому что, к сожалению, нигде в Писании Святых Отцов Церкви об этом не сказано…[10]

Зубами в моем случае были пациенты-люди из Рочестерского университета, которым провели операцию, сходную с той, что делали животным в Калтехе. В начале 1940-х этой известной группе пациентов перерезали мозолистое тело, чтобы ограничить эпилептическую активность нервных клеток одним полушарием мозга. Эта процедура разделяла полушария, нарушая между ними связи.

Операции проводил нейрохирург Уильям ван Вагенен, заметивший, что пациент с эпилепсией, у которого развилась опухоль мозолистого тела, стал реже страдать припадками. Ван Вагенен хотел узнать, предотвратит ли рассечение мозолистого тела распространение по мозгу электрических импульсов, вызывающих припадки. Поэтому он разрезал мозолистое тело двадцати шести пациентам с тяжелой некурабельной эпилепсией. Тщательное (по крайней мере, на первый взгляд) обследование молодым и талантливым неврологом Эндрю Акелайтисом показало, что после операции у этих пациентов значительно уменьшилась частота припадков, а серьезных изменений интеллекта и поведения не произошло. Разъедините два полушария, и ничего будто бы не меняется! Все счастливы. Этот тезис перепечатывали из книги в книгу десять лет. Карл Лешли, ведущий экспериментальный психолог того времени и научный руководитель Сперри, уцепился за это наблюдение, чтобы с его помощью продвигать идею, будто кора больших полушарий действует единой массой и эквипотенциальна; он утверждал, что конкретные цепи нейронных связей в мозге не имеют значения, а имеет значение только общая масса его коры[11]. Цитируя работу Акелайтиса, он заключил, что рассечение крупного нервного пучка, соединяющего половины мозга, видимо, не оказывает влияния на обмен информацией между полушариями, и пошутил, что функция мозолистого тела – не давать полушариям обвиснуть[12].

Пациенты Акелайтиса, как их называли, казались идеальными объектами для проверки того, применимы ли к людям результаты работы на животных, выполненной в Калтехе Роджером Сперри и его аспирантом Роном Майерсом. Тогда из работ на животных было известно, что после разделения полушарий мозга левая рука обезьяны не знает, что делает правая. Могло ли это быть справедливым и для людей? Хотя это казалось безумием, я был убежден, что да. Я хотел снова протестировать рочестерских пациентов.

Я выяснил, кто может обладать информацией об этих пациентах в Рочестерском университете, и позвонил тому человеку. Это сработало, и через канцелярию доктора Фрэнка Смита, который в начале 1940-х работал в университете и оперировал тех самых пациентов, я смог получить разрешение увидеть их, если сумею отыскать.

Я спланировал множество экспериментов, отличных от тех, что проводил Акелайтис, и обменялся со Сперри письмами по поводу моих идей и плана действий. Я подал заявку в фонд Мэри Хичкок в Дартмутской медицинской школе и получил небольшой грант (двести долларов) на аренду машины и оплату моего проживания в Рочестере. Я выехал туда и направился сразу в офис Смита, чтобы начать поиск нужных имен и телефонных номеров в его картотеке. Пока я там находился, он позвонил, чтобы сказать, что передумал, и фактически попросил меня убраться восвояси. И хотя моя машина была набита позаимствованными тахистоскопами (приборами докомпьютерной эпохи, показывающими изображения на экране определенное количество времени) и другим инвентарем с психологического факультета Дартмута, я уехал, как меня и попросили. Попытку выяснить, как рассечение мозолистого тела влияет на людей, пришлось отложить на потом.

Тем не менее через несколько месяцев я снова был в пути, и на сей раз не разочарованный, а радостный. Я направлялся в Пасадену. На следующие пять славных лет Калтех должен был стать моим домом.

Исследуя Калтех

Большим приключением стал переезд из “Зверинца” в так называемый Дом Дж. Альфреда Пруфрока, через дорогу от биологического факультета Калтеха. Обустроиться мне помогал один из аспирантов Сперри, Чарльз Хэмилтон, который вскоре стал моим лучшим калтеховским другом. Он настоял, чтобы я жил в Доме Пруфрока. К тому времени дом приобрел невероятную известность благодаря своим жильцам, закатываемым там вечеринкам, да и всему остальному. В число соседей Чака по комнате, уже украсивших своим присутствием арендованный двухэтажный дом, входили Говард Темин, впоследствии получивший Нобелевскую премию за свои прорывные исследования вирусов, и Мэтт Мезельсон, который вместе с Франклином Сталем поставил один из наиболее известных экспериментов во всей молекулярной биологии[13]. Когда я въехал, там жили Сидни Коулман и Норман Домби, два физика-теоретика – один учился с Ричардом Фейнманом, нобелевским лауреатом и прославленным популяризатором науки, а другой учился с Марри Гелл-Манном, еще одним нобелиатом, автором термина “кварк”. Коулман в итоге сделал выдающуюся карьеру в Гарварде и стал известен как “физик физиков”.

Вечеринки на выходных в Доме Пруфрока были иного калибра, чем вечеринки в “Зверинце”. На одной из них появился Ричард Фейнман. Перед уходом он подошел ко мне и сказал: “Можете расщепить мой мозг, если гарантируете, что после этого я смогу заниматься физикой”. Смеясь, я сказал: “Гарантирую”. В мгновение ока Фейнман протянул мне обе руки, чтобы скрепить договор!

Маргарет Мид однажды отметила, что думала, будто все мужчины Калтеха считают главной частью женщины пупок, ведь голую женщину они видели только на развороте журнала “Плейбой”. Она отзывалась об учащихся в Калтехе очень резко, и студенческая газета в апреле 1961 года упрекала ее за это:

Во вторник вечером при полном аншлаге доктор Мид обсудила проблему “Дилеммы студента колледжа: четыре года сексуальной неопределенности”. Отпустив несколько колких замечаний в адрес калтеховцев, присутствовавших среди слушателей, она рассмотрела культуру, в рамках которой живет Калтех, и некоторые возможности развития. В этой культуре, по словам доктора Мид, принято считать, что секс совершенно обязателен для здоровья. Такое отношение привело к ранним бракам, которые, согласно доктору Мид, несовместимы с максимальным развитием умственных способностей. В ее речи подразумевалось, что калтеховцам стоит жениться значительно позже или даже не жениться вовсе[14].

Таинственное обаяние студенческой жизни Калтеха существует и сейчас, и оно отражено в телесериале “Теория Большого взрыва”.

В мою бытность аспирантом я свел знакомство со множеством студентов, многие из которых остаются моими близкими друзьями по сей день. К примеру, в Калтехе я познакомился со Стивеном Хилльярдом, поскольку он давно интересовался пациентами с расщепленным мозгом; он определенно один из лучших известных мне ученых. Он полагается главным образом на экспериментальные данные и щепетилен в деталях. Мы со Стивом работали над совместными проектами в течение многих лет, и по сей день мы постоянно поддерживаем связь. Его тихий нрав скрывает проницательный ум и четкое понимание происходящего в любой запутанной ситуации, будь то массив научных данных или бар, полный пьяных. Эта способность позволила ему воспитать плеяду талантливых студентов, из которых все до единого достигли успеха. Он задавал им планку.

Гарвард, Стэнфорд, Калтех и им подобные имеют престижные аспирантские программы в области естественных наук. Один незаслуженно забываемый факт академической жизни заключается в том, что большинство аспирантов в свое время не вошли в число студентов заведения, где проходят аспирантуру. Конечно, всегда есть исключения, подобные моим соседям по Дому Пруфрока, но тенденция такова, что наиболее престижные факультеты, готовящие бакалавров, не снабжают науку своими выпускниками. Есть ощущение, что юридические, медицинские школы и школы бизнеса забирают себе бо́льшую часть студентов с лучших факультетов для подготовки бакалавров. В Калтехе аспиранты умные, но часто между ними и пресловутыми студентами наблюдаются разительные отличия.

В самый первый день моей аспирантской работы Сперри выдал мне задание. Мне нужно было провести эксперименты с расщепленным мозгом, которые мы с ним разработали во время моего последнего года обучения в Дартмуте, но на пациентах из Калтеха, а не из Рочестера. Не успел я опомниться, как оказался в эпицентре захватывающего и изматывающего проекта, тестируя крепкого и обаятельного мужчину, У. Дж., которому вот-вот должны были сделать комиссуротомию, так называемую операцию по расщеплению мозга, чтобы усмирить его своенравную эпилепсию, не поддающуюся лечению другими методами. Он относился к типу уравновешенных людей, внушающих уважение, особенно такому молодому, зеленому аспиранту, каким был тогда я.

Джозеф Боген, штатный нейрохирург Калтеха в те годы, сделал критический обзор медицинской литературы и пришел к убеждению, что операция по расщеплению мозга должна оказать благоприятный эффект. Это именно он запустил тот проект. Он попросил провести операцию доктора Филипа Вогеля, профессора нейрохирургии в медицинской школе Университета Лома Линда, расположенной в Лос-Анджелесе. В мои задачи входило оценить психологические и неврологические изменения, если таковые возникнут, по поведению У. Дж. после рассечения соединений между полушариями его мозга.

По общепринятому мнению, изменений не должно было возникнуть. Как я уже упоминал, за двадцать лет до этого Эндрю Акелайтис обнаружил, что рассечение мозолистого тела не влияет на поведение и интеллект людей. Мне выпало счастье тестировать У. Дж. Я был самым удачливым человеком на земле!

Насколько я могу судить, удача играет огромную роль в жизни в науке. Многие люди обладают достаточной интеллектуальной мощью, чтобы заниматься наукой, и большинство ученых умны. Также верно, что многие ученые из академических кругов занимаются своим делом, вносят вклад в свои области науки, ведут по ним курсы и живут приносящей удовлетворение жизнью. А вот некоторым улыбается удача. Их эксперименты открывают нечто не просто интересное, а важное. Какое-то время всеобщее внимание остается приковано к ним, и они либо упиваются им и пожинают плоды, либо спокойно принимают и продолжают свою работу в надежде открыть еще что-то интересное.

Сперри выпало больше удачи, чем многим другим. К примеру, в начале 1960-х его лаборант-гистолог Октавия Чин извинялась перед Роджером за то, что не могла добиться такого же окрашивания регенерирующих нервных волокон золотой рыбки, как и нетронутых волокон. Как раз тогда Доменика (Ника) Аттарди, молодой итальянский постдок, пришла к Сперри на неполную ставку. Ника занялась вопросом, почему нервные волокна не окрашиваются, и в итоге родилась элегантная работа за авторством Аттарди и Сперри[15] о пути, по которому двигается регенерирующий аксон в зрительной системе рыбы, ставшая классическим примером идей Сперри о специфичности нейронов. Чистая случайность. Я знаю, что такое бывает, поскольку несколько раз испытал это на себе.

Когда я начал работу над аспирантским проектом, дни были длинными и насыщенными. Однажды, придя домой поздно, около четырех часов утра, я заметил, что свет в комнате Сидни Коулмана еще горит. Сидни лежал на кровати и смотрел в потолок. Я спросил его, что случилось. Сидни рявкнул в ответ: “Замолкни! Я работаю”. По-новому взглянув на различия физиков и биологов, я как-то спросил Нормана Домби, о чем он думает, когда ходит по дому с каким-то отрешенным лицом. “А, – ответил он, – я обычно гадаю, есть ли у нас газировка”.

Даже в те дни, когда жить было относительно просто, обычный рабочий день с девяти до пяти был суматошным, слишком коротким, беспрерывно кто-нибудь подходил и мешал, поэтому работа затягивалась до ночи. Чтобы решить эту проблему, я стал приходить в лабораторию к полуночи, а домой уходил в полдень следующего дня, чтобы проспать до шести. Ночами прекрасно работалось, никто не мешал, я спокойно обдумывал эксперименты и собирал новые нужные мне приборы. По такому расписанию я жил долгое время.

Одна из множества других вещей, которые я осознал, – важность технического персонала. Все подшучивали над тем, как мойщики посуды для молекулярно-биологических лабораторий выйдут на работу в праздники и выходные, если это понадобится аспиранту. Это было правдой. Царило всеобщее возбуждение. В конце концов, Мезельсон и Сталь только что провели свой знаменитый эксперимент, а Говард Темин совместно с Ренато Дульбекко[16] стал работать с вирусами. Добавьте сюда Боба Синсхаймера, Макса Дельбрюка, Эда Льюиса, Рэя Оуэна, Сеймура Бензера и еще около дюжины всемирно известных молекулярных биологов, и вы поймете, что там была за атмосфера.

Я осознал ценность специалиста по закупкам, Реджи, когда он помог мне сделать установку для обучения животных. Главной опорой лаборатории Сперри была другая техническая работница, Лоис Макбёрд, которая готовила все для операций, помимо других своих обязанностей (она заправляла вообще всем). Митч Гликстайн, бывший в то время старшим научным сотрудником, недавно вспоминал: “Лоис была надежным фундаментом технической помощи. Она обучала обезьян, совершала приготовления к операциям и ассистировала во время них. Сперри никогда не попрекал сотрудников, он их подкалывал. Харбанс Арора, научный сотрудник, обучавшийся на рыбном хозяйстве в Индии, с большим трудом мог определить, когда Сперри подшучивает. Однажды Сперри зашел, когда Харбанс оперировал, и отметил, что его белый хирургический халат не сочетается по цвету с зеленым хирургическим набором. Не сообразив, что Сперри его подкалывает, Харбанс после операции нашел Лоис и сказал ей: «Лоис! Никогда не стерилизуй белый халат с зеленым хирургическим набором. Роджер был очень зол»”[17]. Лоис обладала волшебной способностью переводить подобное в шутку, после чего жизнь возвращалась на круги своя.

Конечно, именно такие люди, как Митч, и делали атмосферу в лаборатории Сперри упоительно иной. Когорта постдоков критически важна для подготовки научных сотрудников. Постдоки приходят в лабораторию уже хорошо подкованными в конкретной области знаний. Подхватывая неофитов-аспирантов, постдоки помогали им не только в интеллектуальном, но и в социальном плане. Митч, окончивший Бостонскую латинскую школу и Чикагский университет, с удовольствием делился своей восприимчивостью к жизни – в плане как работы, так и отдыха. Мы вместе тайком смывались с работы посреди недели и отправлялись на скачки в Голливуд-парк и Санта-Анита-парк. Помимо прочего Митч научил меня ориентироваться в программах скачек.

Джо Боген тоже был из этой категории. Но его сложно было воспринимать как постдока, поскольку Джо был нейрохирургом, настоящим медиком, который провел некоторое время в Калтехе как постдок, но на тот момент был полностью погружен в обучение медицине и хирургии в Мемориальной больнице Уайта, тогда аффилированной с Университетом Лома Линда. Джо и его потрясающая жена Гленда внесли свежую, яркую нотку в спокойную атмосферу Калтеха. Я очень часто ходил к ним в квартиру обедать, где подглядел полезную уловку: всегда держать в морозилке бутылку замороженной водки. В их квартире постоянно обсуждали левых политиков, что мне нравилось, хотя мои собственные взгляды в то время смещались в сторону консерватизма. Боген рассказывал о своем отце, адвокате, который, по словам Джо, был известен тем, что проводил “линию Богена” в призывной комиссии. Он говорил, что его отец выиграл прецедентное дело уклониста по убеждениям, который утверждал, что никогда не приносил присягу. После того как отец Богена доказал свою точку зрения, орган воинской повинности заставил призывников физически делать шаг вперед за “линию Богена”, чтобы тем самым они доказывали серьезность своих намерений. Эта история – из разряда тех, что слишком хороши, чтобы их проверять.

Несмотря на все это многообразие и активность, неоспоримой движущей силой лаборатории был Роджер Сперри, или доктор Сперри, как мы все его называли. Он был вдохновенным лидером калтеховской программы по психобиологии. Один из пионеров нейробиологических исследований, поменявших взгляды многих ученых на развитие головного мозга, он продолжил развивать психобиологическую программу в Калтехе. Сперри был одновременно неуловим и вездесущ. Он мог быть неприветливым, как когда он не вышел из своего офиса, чтобы встретиться с Олдосом Хаксли, или всецело поглощенным общением с простым смертным, который, казалось, со всеми остальными общего языка не находил. Учтивый, но поддерживающий статус-кво огромным множеством способов, он не упускал случая подколоть своих соперников. После одной из его лекций слушатель, особенно агрессивно задававший вопросы, поймал пристальный взгляд Сперри, который сказал просто: “Молодой человек, похоже, вам в жизни сопутствует успех”[18]. И отвернулся.

С самого моего поступления в аспирантуру я начал изучать пациентов и сразу же стал проводить часа два в день за разговорами со Сперри. Этот обычай сохранялся на протяжении всего моего пребывания в Калтехе. Мы говорили обо всем. После частых одиночных поездок домой к пациенту для его тестирования я всегда приходил, чтобы дать Сперри полный отчет, что подчас занимало столько же времени, сколько и само тестирование. Сперри всегда делал очень подробные заметки, и в эти часы, очевидно, наши идеи переплетались и укрепляли друг друга. Я был новичком, а он – профи. Но поскольку он еще не был профи в этой новой области исследований человека, я также выступал в роли его разведчика. Вместе мы проясняли картину происходящего в ходе десятков таких встреч. Гликстайн утверждает, что я единственный из ныне живущих, кому когда-либо удавалось вызвать у Роджера улыбку. Сам я в этом не уверен, но признаю, что у нас действительно сложились прекрасные отношения, во многом благодаря описанным встречам. Джеймс Боннер, прославленный биолог, однажды съязвил: “Может, нам надо держать Майка под боком, чтобы Роджеру было с кем поговорить?” Для меня это было бы счастьем, ведь я был предан работе, Сперри и его уму.

Конечно, запоминающиеся моменты жизни идут вперемежку со множеством трудных и нередко муторных дней работы. Одним ярким воскресным утром Стив Аллен, с которым я познакомился, привел всю свою семью в лабораторию, чтобы увидеть, чем же мы занимаемся. Стив, ставший моим другом на всю жизнь, был таким: совершенно непритязательным, бесконечно любопытным и всегда жизнерадостным – его, как Тома Хэнкса, считали в Голливуде “своим парнем”. Его родные тоже были достаточно заинтересованы и вежливы. В конце встречи Стив спросил: “Какая часть работы, в процентах, тебя радует?” Подумав немного, я ответил: “Процентов десять. Все остальное – рутина”. Как показала мне жизнь, 10 % – неплохое число для большинства профессий. Этого хватало, чтобы я каждый день шел на работу с улыбкой.

Именно случавшиеся порой встречи с публичными людьми вроде Аллена постепенно помогли мне осознать, что неспециалистам тоже интересны фундаментальные исследования. В 1960-х “просветительских программ” не существовало. Дискурс интеллектуалов проходил словно бы в башне из слоновой кости, и в результате естественная социальная изоляция исследователей только усугубляла различия между двумя культурами. Когда Стив, один из лучших комиков своих дней, захотел узнать больше о волокнах мозолистого тела, я начал понимать, что научная коммуникация – это хорошо, если наука пересказывается без искажения сути.

Рассказывая о прошлом, мы обычно концентрируемся на хорошем. Было и много неприятного опыта, но я не зацикливался на нем. Помимо сильнейшего разочарования от неудавшегося эксперимента, бесполезных результатов или провалившегося теста, в науке всегда возможны межличностные конфликты, такие как академическая травля. Я, хоть убей, не знаю почему, но умные люди любят указывать другим, какими глупыми те кажутся. Считается, что более высокий уровень образования ведет к повышенной толерантности и уважению чужой индивидуальности. Если бы… Люди постоянно выпендриваются, демонстрируют свою подкованность и просто обожают утирать нос друг другу. Вот, например, Макс Дельбрюк.

Дельбрюк был легендарной фигурой в Калтехе и заслуженно остается иконой в истории биологии. Хотя его собственные исследования были проведены на высоком уровне, его слава на самом деле основывалась на его способности критиковать. Часто говорят, что на заре молекулярной биологии ни одна заслуживающая внимания статья не могла быть опубликована, пока Дельбрюк ее не одобрит.

Мероприятием, на котором люди пускали друг другу пыль в глаза, был еженедельный калтеховский семинар по биологии. Макс всегда садился так, чтобы его было видно и ничто не ускользнуло от его внимания. Митч Гликстайн, помимо всех своих достоинств, еще и превосходный историк нейронауки. Он вспоминает типичную сцену, когда его пытались припереть к стенке:

Когда я только попал в Калтех, меня вынудили провести семинар. Я изучал психологию, поэтому мало интересного мог рассказать по биологии, но я год проработал в лаборатории Клейтмана, поэтому рассказал о фазе сна с быстрым движением глаз (БДГ). Я начертил таблицу два на два: БДГ / не БДГ; Сообщалось о сновидениях / Не сообщалось о сновидениях. Макс моментально встал и сказал: “О нет, это неверно”. Я снова взглянул на таблицу и сказал: “Это верно”, на что он ответил: “О да, конечно верно”[19].

По моему опыту, любители поспорить не все время несговорчивы. Макс, к примеру, выбирался со студентами и коллегами в Национальный парк Джошуа-Три с палатками. Макс расслаблялся во время этих поездок, и они часто были наполнены шутками, знаниями и приключениями. Все жаждали получить приглашение, и каждый неизменно возвращался в восторге от мероприятия. Социальный психолог Леон Фестингер однажды сказал мне, что для поддержания должной дисциплины во французском Иностранном легионе требовалось расстрелять всего несколько дезертиров, а не три сотни. Периодическое проявление умеренной жестокости здорово помогало поддерживать нужный курс и не давать людям расслабиться.

Политические приключения

Для меня жизнь в науке никогда наукой не ограничивалась. Хотя последняя и занимала много времени, всепоглощающей она не была. Существуют и другие личные потребности: зарабатывать, участвовать в политической жизни, снимать тревожность, возникающую от боязни, что плохо справляешься в лаборатории. Как следствие, роль простого новичка погрузила меня во всевозможные активности, далекие от самой науки. Однажды кто-то заметил, что я как аспирант мог бы подзаработать, возглавив отдел по делам магистрантов и аспирантов в новехоньком студенческом центре Уиннетта в Калтехе. На этой должности полагались офис, секретарь и небольшая зарплата. Я ухватился за эту возможность, которая, думалось, хорошо ляжет на всевозможные проекты, что я запускал. Странно, но я не могу вспомнить ни единого дела, которое я выполнил под эгидой этой организации. У меня был очень приятный секретарь, выполнявший рутинную работу, но что это была за работа? Без понятия. Должно быть, она немного для меня значила. В то же время я осознавал, насколько важно набрать несрочных сторонних проектов, чтобы умудряться платить по счетам, получая зарплату научного сотрудника.

Как бы то ни было, я действительно вписывался и в другие сторонние проекты, и они были по-настоящему странными, учитывая выбранный мной род деятельности. В последний год обучения в Дартмуте я обменивался письмами со священником-иезуитом, который беспокоился обо мне и моих волнениях и сомнениях насчет католичества. Он постоянно долбил, что не надо сердиться на церковь, так как все мы есть церковь. Аргументы не работали, и со временем я потерял веру.

Что во времена аспирантуры меня коробило, так это всеобщая приверженность светскому либерализму и его настояниям, что, мол, социальная справедливость должна достигаться главным образом силами государства. Я унаследовал от отца католическое чувство социальной справедливости – с верой в благородство труда, семьи, ответственности и помощи бедным. Католическая социальная справедливость и светская социальная справедливость имеют много общего, хотя эти взгляды проистекают из различных основополагающих убеждений. Если коротко, во мне бурлили нарождающиеся сомнения в собственных социальных и политических суждениях. Мои восторженные взгляды времен колледжа, что якобы все можно исправить, а если не исправить, то простить, рушились. Убежденность светского мира, будто общественные учреждения способны починить все сломанное, привели меня к мысли, что либерализм – это жестокий обман. В то время считалось, что разум не так просто заглушить, как хотелось бы либеральным активистам. Я также начинал сомневаться в модных психологических теориях развития, и во мне росла уверенность, что почти невозможно изменить чье-либо поведение сколько-нибудь серьезным образом. Мои мысли, конечно, были сборной солянкой из новообретенных знаний о мозге, о том, как в нем особым образом проложены связи, и присущего большинству из нас желания исправить людей и общественные институты, с которыми что-то не в порядке. Эти примитивные порывы побудили меня попытаться узнать больше о политике и других способах времяпрепровождения.

В общем, мы с несколькими моими друзьями запустили нечто под названием “Комитет аспирантов и магистрантов по политическому просвещению”. Мы устали от спикеров-либералов, которых обычно приглашали в Калтех. А где же консерваторы? Мы знали, что Калтех не примет их быстро и с распростертыми объятиями, так что создали свою собственную независимую группу, арендовали зал для публичных выступлений в расположенной неподалеку Монровии и пригласили enfant terrible[20] от правых, Уильяма Бакли – младшего, выступить с вечерней лекцией. Бакли был нагловатым редактором нового журнала консерваторов под названием National Review и человеком, который мог расшевелить это болото своим остроумием и толикой непочтительности. Я и два других моих приятеля, дерзкие адвокаты из Гарварда, работавшие в Лос-Анджелесе, считали, что мы недурно, даже круто все придумали. И, увлекшись, усердно работали. Когда сенатор Барри Голдуотер посетил Калтех, меня представили ему и я спросил, не согласится ли он помочь в распространении информации о нашей лекции. Он согласился.

Я встретил Билла Бакли за день до лекции в доме его невестки, которая была главой местного отделения Красного Креста и жила в Пасадене. Мы завтракали у бассейна – никогда не забуду – луковыми сэндвичами. Вы когда-нибудь ели луковые сэндвичи? Билл быстро расположил меня к себе, хотя ему было всего тридцать шесть. Мы болтали обо всем: начиная с сэндвичей его невестки и заканчивая Джоном Кеннеди. Я помню, как употреблял слово “потенцировать” (potentiate), обычное в фармакологии, и как он объяснял мне, что такого слова в английском языке не существует. Это был первый и единственный раз, когда я был прав в наших с ним спорах о языке.

В те выходные зародилась наша дружба, и сохранялась она более пятидесяти лет. И вновь я осознал, что те, кто не занимается наукой, хотят знать о ней больше. В то время как мне была интересна политика, ему хотелось больше узнать про мозг, употребление наркотиков, компьютеры и про все, что узнавали нового про жизнь! Я и не подозревал тогда, что всю его жизнь буду служить для него одним из связующих звеньев с миром науки, его проводником в этот мир. Меня зачаровывала каждая деталь, когда он рассказывал о политике, тогда как сам он хотел проникнуть в лазейки научного мышления, что я и помогал ему сделать.

Билл по своей природе был дружелюбным и неизменно щедрым, хотя, думаю, не замечал многого из того, чем одаривал своих друзей. Большинство моих близких друзей занимаются наукой, поэтому машинально анализируют предположения, претендующие на научную ценность. Однако в массе своей они не склонны применять эти навыки к социальным и политическим вопросам, не говоря уж о том, чтобы делать это остроумно. Билл ставил под сомнение все, но неизменно с усмешкой и с юмором. Его характер был таков, что другим сложно было поколебать его решимость. Он держал все под контролем и видел общую картину происходящего, и его отношение к жизни помогало знающим его людям во многом, хотя сам он, думаю, не вполне это сознавал. Он однозначно повлиял на то, как я обращался со своими друзьями-учеными всю оставшуюся жизнь. Я понял, что придерживаться непопулярных взглядов может быть весело и что, если делать это в хорошем расположении духа, все вокруг тебя тоже получат удовольствие. Билл в целом был рисковым, но здравомыслящим и деликатным. Он однажды поведал мне, что не любит встречаться с людьми, которыми восхищается, так как при личном общении они неизменно разочаровывают. Общительный и в то же время скрытный, Билл никогда не разочаровывал.

Вскоре после лекции в Монровии я обнаружил в себе задатки Сола Юрока[21]. Через пару недель после громкого успеха того вечера мы решили действовать масштабно. Почему бы не устроить серию диспутов по американской конституции? Почему бы не опубликовать книгу?[22] Почему бы не устроить что-нибудь крутое? Поэтому я предложил Биллу провести серию дискуссий со Стивом Алленом по поводу президентства в США. Он ответил: “Конечно”. Затем я спросил, сможет ли он написать Стиву Аллену, поскольку я сам еще не был с ним знаком. И снова он ответил утвердительно, добавив, что жена Стива, Джейн Медоуз, выросла в его родном городе. Билл написал письмо, Стив согласился, и через пару недель я уже договаривался насчет других двух дискуссий. Я устроил дебаты Роберта Хатчинса, бывшего президента Чикагского университета – эту должность он занял в возрасте тридцати лет, – с зятем Билла, Лео Брентом Бозеллом, еще одним адвокатом и “литературным негром”, написавшим книгу “Совесть консерватора” Барри Голдуотера о Верховном суде. Наконец, я каким-то образом организовал диспут Джеймса Макгрегора Бёрнса, одного из биографов Джона Кеннеди, с Уилмуром Кендаллом, эксцентричным политологом-консерватором, которого выгнали из Йеля. Темой их дебатов был Конгресс США. Не знаю, о чем я думал. Через несколько недель я осознал, что подписал контракты на аренду публичных площадок и оплату спикерам в сумме больше чем на десять тысяч долларов. Бюджет Комитета аспирантов и магистрантов по политическому просвещению составлял двести долларов.

К утру перед первым диспутом, который должен был пройти в громадном здании “Голливуд-Палладиума”, было куплено всего двести билетов, притом часть всучила людям моя младшая сестра в своей средней школе. Накануне вечером Стив участвовал в съемках своего телешоу с Биллом в качестве гостя. Они разминались перед дебатами о Кеннеди, но шоу должны были показать недели через две, так что продажам билетов оно поспособствовать не могло. Я беспокоился и поделился своими сомнениями со Стивом. Стив очень буднично сказал: “Не волнуйся, Майк, – три тысячи людей придут посмотреть на то, как я дурачусь”. Я не был в этом уверен. По дороге на мероприятие мы остановились у дома друга моей жены, работавшего в ресторанном бизнесе. Я встретил свою жену Линду благодаря Колвину Тревартену, студенту Сперри, и его жене, чья семья долгое время жила в Пасадене. Линда тоже выросла в Пасадене. Ее семья была знакома с бизнес-сообществом, и она близко общалась со многими людьми оттуда. Друг Линды задал один вопрос: “Деньги на сдачу приготовили?” Я не только не продумал, как мы будем давать сдачу, но и вообще довольно скоро понял, что не представляю себе, что делаю. Он вмешался, схватил свою жену, спустился в свой ресторан, собрал в общей сложности несколько сотен долларов 25-центовыми монетами и долларовыми купюрами и помог найти продавцов в билетные киоски “Палладиума”. В итоге тем вечером билеты купили три тысячи человек, и среди них были мистер и миссис Граучо Маркс. Десятки других лимузинов и “роллс-ройсов” подтянулись на большое событие, чтобы купить эти билеты по 2 доллара 75 центов.

За кулисами Билл и его соратники ожидали в одной комнате, а Стив и его сторонники – в другой. Поскольку предполагались дебаты, все должно было начаться с заранее подготовленных вступительных заявлений, а дальше участникам нужно было импровизировать. Билл Бакли делал это лучше, чем кто бы то ни было, и в этом смысле поединок был нечестным. Но Стив собирался как на войну. Чтобы подстраховаться от немого замирания на сцене, он заготовил и реплики с возможными контраргументами, просто на всякий случай.

Перед сценой толпа неистовствовала. Она ожидала события века: Стива Аллена, главу SANE (отделения национальной группы активистов, выступающих против ядерного оружия, от работников киноиндустрии), любимого либерала Голливуда, выставили против Уильяма Бакли – младшего, ведущего консерватора Америки, готового заявить Советам, что мы сбросим на них ядерную бомбу, если они сделают хоть один неверный шаг. Они собирались пройтись по внешней политике Кеннеди, разобрав отношения с Вьетнамом, Кубой и Советским Союзом. Когда участники диспута вышли на сцену, зрители встали и начали подбадривать их перед боем. Гомер Одум, ведущий местных новостей, также помогавший мне продвигать шоу, вызвался быть модератором дискуссии. Я прошел в самый конец зала в оцепенении. Что я наделал? Охранников было всего двое.

К счастью, остаток вечера прошел как по маслу. Два великих шоумена отстаивали свои точки зрения. В какой-то момент Бакли заметил Граучо Маркса, сидящего в переднем ряду. Чувствуя, что толпе нужна небольшая встряска, он и глазом не моргнув воспользовался представившейся возможностью. Он уставился на Стива Аллена и воскликнул: “Согласись, Стив, внешнеполитический курс президента Кеннеди с тем же успехом могли бы разработать и братья Маркс”. В тот момент большинство еще не понимало, что Граучо Маркс в зале. Он будто по команде встал, поднялся на сцену и прошелся по ней под оглушительные аплодисменты, все это время поднимая и опуская свои знаменитые брови и куря сигару.

Плодотворный Сол Юрок во мне живет и здравствует. Оглядываясь на последующие годы, я не уверен, что поучаствовал бы в таком множестве диспутов и профессиональных проектов по продвижению идей, если бы не имел за плечами того опыта с политическими дебатами. Есть что-то пьянящее в том, чтобы взять пустое пространство и заполнить его яркими событиями. Вероятно, все это помогает разогнать тоску. Пусть те мероприятия и стали моими единственными вылазками в политику за всю жизнь, десятки научных конференций, которые я организовал, определенно выросли из того опыта. Камерные дискуссии или публичные дебаты, если их проводить правильно, показывают, что на самом деле думают люди. Как минимум, я понял, как происходит переложение сложных тем на язык общественной дискуссии.

Вот в таком питательном и насыщенном бульоне я варился, когда зарождалась вся та наука, что составляет ядро этой книги. Свое влияние на те события оказали члены моей семьи, калтеховцы, неповторимое обаяние самого Калтеха, жители Лос-Анджелеса и его окрестностей и невероятное везение, подарившее мне шанс исследовать самых потрясающих людей на земле.

С тех пор как я провел самые первые эксперименты с пациентом У. Дж., которого я опишу наряду с несколькими другими, я пятьдесят лет занимался изучением множества пациентов с неврологическими расстройствами – со всевозможными необычными состояниями. Из всех этих людей в данной книге я опишу шесть пациентов с расщепленным мозгом, изменивших наше представление о том, как этот орган работает. Эти пациенты во всех смыслах слова выдающиеся, и они были не только центром моей научной жизни, но и большой частью моей личной жизни и жизней десятков моих коллег-ученых, также их изучавших (илл. 1). Некоторые из них уже умерли, а другие живы и остаются очень необычными людьми. Они создали эту историю, и во многих отношениях на них она и зиждется. Даже несмотря на то, что их мозг разделен по медицинским показаниям, они покорили жизнь с небывалой целеустремленностью и силой воли. То, как они этого добились, приоткрывает завесу тайны над тем, как мы, кто через подобную операцию не проходил, достигаем того же.

Илл. 1. Пациенты, посвятившие так много времени нашим исследованиям на протяжении последних пятидесяти лет. В верхнем ряду (слева направо) – пациенты из Калтеха, благодаря которым были получены основные данные: У. Дж., Н. Г. и Л. Б. В нижнем ряду – пациенты с восточного побережья: П. С., Дж. У. и В. П.

2

Открытие расщепленного разума

Если я видел дальше других, то потому, что стоял на плечах гигантов.

Исаак Ньютон

Майкл Газзанига (М. Г.): Зафиксируйте взгляд на точке.

У. Дж.: Вы имеете в виду маленький кусочек бумаги, прилипший к экрану?

М. Г.: Да, это точка… Смотрите прямо на нее.

У. Дж.: Хорошо.

Я убеждаюсь, что он смотрит прямо на точку, и вывожу на экран изображение простого объекта, квадрата, расположенного справа от точки, ровно на 100 миллисекунд. Объект, расположенный таким образом, проецируется в левое, “говорящее” полушарие мозга. Этот разработанный мной тест с пациентами Акелайтиса еще не проводился.

М. Г.: Что вы видели?

У. Дж.: Прямоугольник.

М. Г.: Хорошо, давайте попробуем еще раз. Зафиксируйте взгляд на точке.

У. Дж.: Вы имеете в виду кусочек бумаги?

М. Г.: Да, именно. Смотрите на него.

И снова я вывожу на экран изображение квадрата, но на этот раз слева от точки, на которой зафиксирован взгляд пациента, и оно попадает только в правое полушарие мозга, то, что не способно говорить[23]. Из-за особой операции, при которой связующие волокна между полушариями рассекли, правое полушарие У. Дж. больше не могло обмениваться информацией с левым. Это был решающий момент. Сердцебиение у меня учащается, во рту пересыхает, когда я спрашиваю:

М. Г.: Что вы видели?

У. Дж.: Ничего.

М. Г.: Ничего? Вы ничего не видели?

У. Дж.: Ничего.

Сердце колотится. Я начинаю потеть. Неужели я только что лицезрел два мозга, вернее сказать, два разума, работающих отдельно друг от друга в одной голове? Один мог говорить, другой – нет. Это ведь происходило?

У. Дж.: Хотите, чтобы я что-нибудь еще сделал?

М. Г.: Да, один момент.

Я быстро нахожу еще более простые слайды, когда на экран проецируются только отдельные маленькие круги. На каждом слайде изображен только один круг, но появляется он на экране всякий раз в новом месте. Что будет, если пациента просто попросить указывать на то, что он видит?

М. Г.: Просто показывайте рукой на то, что увидите.

У. Дж.: На экране?

М. Г.: Да, причем какой хотите рукой.

У. Дж.: Хорошо.

М. Г.: Зафиксируйте взгляд на точке.

Круг высвечивается справа от точки, на которой зафиксирован взгляд, что позволяет левому полушарию пациента увидеть его. Правая рука У. Дж. поднимается со стола и указывает на то место, где был круг. Мы проделываем это еще несколько раз, причем круг появляется то на одной половине экрана, то на другой. Ничего не меняется. Когда круг находится справа от точки фиксации взгляда, правая рука, контролируемая левым полушарием, указывает на него. Когда круг расположен слева от точки фиксации взгляда, на него указывает левая рука, контролируемая правым полушарием[24]. Одна рука или другая верно показывает на нужное место на экране. Это означает, что каждое полушарие действительно видит круг, когда он находится в противоположном поле зрения, и каждое отдельно от второго может направлять контролируемую им руку для ответа на стимул. Однако лишь левое полушарие способно сказать об этом. Я едва могу сдерживаться. О сладость открытия (см. видео 1)!

Так начинается направление исследований, которое двадцатью годами позже, почти день в день, будет отмечено Нобелевской премией.

Выберите любой период жизни, в событиях которого принимало участие много людей, – и каждый из них перескажет историю по-своему. У меня шестеро детей, и на рождественские каникулы вся орава приезжает домой. Слушая их воспоминания о детстве, я диву даюсь, насколько по-разному у них в памяти запечатлелись одни и те же события. Это верно и для всех нас, когда мы вспоминаем события из профессиональной жизни. На переднем плане находилась фактическая сторона научных исследований, а что происходило на заднем плане? Конечно же, тот волшебный миг с У. Дж. случился не только благодаря нам двоим.

Смелый доктор и его добровольный пациент

Джозеф Боген был молодым нейрохирургом, ярким и напористым, и он продвигал идею проводить операции по расщеплению мозга на человеке. Он убедил главу нейрохирургического отделения, Питера Вогеля, провести первые современные операции по расщеплению мозга. Джо был неутомимым интеллектуалом с особым вкусом к жизни и помог взглянуть на проект с ценной медицинской точки зрения. А еще именно он нашел первого подходящего пациента. Я мог бы объяснить, как это вышло, но гораздо лучше об этом расскажет он сам, вспоминая того пациента и те ранние годы. Революционный вклад пациента У. Дж. очевиден с самого начала:

Я впервые встретил Билла Дженкинса летом 1960 года, когда его привезли в реанимацию в эпилептическом статусе[25]; я в тот момент дежурил в неврологическом отделении[26]. В последующие месяцы мне стали очевидны гетерогенность вкупе с устойчивостью к медикаментозному лечению и тяжестью его многоочаговых припадков. И в клинике, и в госпитале я был свидетелем психомоторных нарушений, внезапных падений тонуса мышц и односторонних подергиваний, а также генерализованных судорог. В конце 1960-го я написал Мейтленду Болдуину, на тот момент главе нейрохирургического отделения НИЗ (Национальных институтов здравоохранения) в Бетесде, штат Мэриленд. Несколькими месяцами позже Билла перевели в эпилептологический центр НИЗ, где он провел шесть недель. Его отправили домой весной 1961-го, сказав, что для его случая не существует эффективного метода лечения, ни уже проверенного, ни экспериментального.

Тогда Биллу и его жене Ферн рассказали о результатах работы Ван Вагенена[27], главным образом с частичным рассечением комиссур мозга. Я высказал предположение, что поможет полное рассечение. Их энтузиазм вдохновил меня обратиться к Филу (моему шефу): у него имелся большой опыт по удалению артериовенозных мальформаций мозолистого тела. Он предложил пять-шесть раз попрактиковаться в морге. К концу лета (в течение которого я снова работал нейрохирургом) мы уверенно овладели техникой операции. В разговорах со Сперри я упирал на то, что это уникальная возможность проверить результаты его экспериментов с кошками и обезьянами на людях и что его направление исследований было крайне важным. Он упомянул, что студент, который вот-вот выпустится из Дартмутского колледжа, провел предыдущее лето в лаборатории и будет рад протестировать человека. Майк Газзанига начал свою аспирантскую работу в сентябре и, как сказал Сперри, жаждал протестировать испытуемого-человека. Мы с ним вскоре подружились и стали вместе планировать эксперименты, которые нужно провести до и после операции. Перед ней случилась небольшая задержка, во время которой Билла тестировали в лаборатории Сперри. Во время этой отсрочки у нас также была возможность достаточно полно и подробно зарегистрировать многократные припадки Билла.

Шел период предоперационного тестирования, когда Билл сказал: “Знаете, даже если операция не поможет унять мои припадки, но вы благодаря ей узнаете что-то новое, это принесет больше пользы, чем что-либо сделанное мною за долгие годы”. Его прооперировали в феврале 1962 года. Оглядываясь назад, я думаю, что, если бы тогда в нашем госпитале существовал исследовательский комитет, одобрение членов которого требовалось бы для проведения любой процедуры, эту операцию никогда бы не сделали. В то время глава отделения в одиночку мог принять подобное решение, что, полагаю, напоминало ситуацию в Рочестерском университете в конце 1930-х[28].

Наука тогда и сейчас

Тогда, в 1961-м, жизнь была простой. Или так кажется сейчас. То было время, когда люди уезжали в колледж, усердно учились, поступали в магистратуру или аспирантуру, получали ученую степень, становились постдоками, переходили на оплачиваемую позицию, затем становились профессорами в каком-нибудь институте. Они проживали жизнь, преследуя свои интересы в интеллектуальной сфере. Сегодня карьерные пути не так четко определены и все больше постдоков уходят в индустрию, просветительскую деятельность, стартапы, зарубежные исследовательские организации и так далее. У многих есть коллеги, приехавшие из-за рубежа или проведшие там некоторое время. Это все тоже прекрасно, но отличается от прежнего порядка и в социальном смысле более сложно устроено.

В начале 1960-х некоторые аспекты биологии тоже обманчиво казались простыми. Уотсон и Крик совершили свое прорывное открытие структуры ДНК и ее роли в наследственности[29]. По сегодняшним стандартам молекулярных механизмов, построенная ими модель проста. Гены продуцируют белки, а белки затем выполняют всевозможные функции организма. Раз-два – и вот у вас полный механизм. Он стал известен под названием “центральная догма”. Информация перемещалась в одном направлении – от ДНК к белкам, которые затем давали команды организму. Сегодня уже, правда, существуют серьезные расхождения даже по поводу того, что именовать геном, и уж тем более по поводу того, сколько разных взаимодействий существует между молекулами, которые, как считается, составляют звенья некоей причинно-следственной цепи. Чтобы еще усложнить картину, добавим, что информация идет в обоих направлениях: то, что образуется, в свою очередь, влияет на то, как оно образуется. Молекулярные аспекты жизни отражают сложную систему, основанную на петлях обратной связи и множественных взаимодействиях, – в ней нет ничего линейного и простого.

На заре современной науки о мозге обсуждения велись в незатейливых терминах. Нейрон A посылал сигнал нейрону Б, а тот – нейрону В. Информация передавалась по цепочке и каким-то образом постепенно трансформировалась из ощущений от сенсорных систем в действия, под влиянием внешних подкреплений. Сегодня столь упрощенное описание работы мозга выглядит смешным. Взаимодействия различных сетей мозга так же сложны, как и взаимодействия составляющих их молекул. Построение схемы их работы почти парализующе по своей сложности. Хорошо, что тогда мы этого не осознавали, а то бы никто не отважился взяться за эту работу.

Оглядываясь на те ранние годы, я думаю: исследованию расщепленного мозга на людях сыграло на руку, что его развивал наивнейший из исследователей – я. Я не знал ничего. Я просто пытался понять проблему, используя собственный словарь и собственную простую логику. Это все, что у меня было помимо нескончаемой энергии. По иронии судьбы то же было верно и для Сперри, самого продвинутого специалиста по нейронауке своей эпохи. Он ранее никогда не работал с людьми в качестве испытуемых, так что мы пробивали путь вперед вместе.

В каком-то смысле, конечно, мы все понимали, что пациенты с расщепленным мозгом – это пациенты с неврологическими расстройствами, а неврология была уже сформировавшейся областью с богатым словарем. Джо был нашим проводником по минному полю специальных терминов. Обследование пациента с инсультом или дегенеративным заболеванием было надежно отработано и точно описано. Богатая история первых неврологов принесла нам массу информации о том, какая часть мозга за какие когнитивные функции отвечает. Жившие в XIX веке гиганты профессии, Поль Брока и Джон Хьюлингс Джексон, и их коллеги из XX века, такие как нейрохирург Уайлдер Пенфилд и Норман Гешвинд, все сыграли важные роли в развитии медицинской точки зрения на устройство мозга.

Я все еще помню день, когда Джо приехал в Калтех из Мемориальной больницы Уайта, чтобы провести у нас в лаборатории семинар. Он описал наши первые результаты, используя классическую неврологическую терминологию. Хотя это не было абракадаброй, звучало это для меня именно так, и я помню, как сказал об этом Джо и Сперри. Джо был очень открытым и неизменно прогрессивным. Он просто сказал мне: “Хорошо, опиши лучше”, и Сперри кивнул в знак согласия. В последующие годы мы это сделали, разработав в наших первых четырех статьях[30] словарь научных терминов для описания происходящего с людьми, которым разделили половины мозга.

Начало исследований расщепленного мозга

Исследования расщепленного мозга на животных имеют богатую историю. Все описанное случилось до моего появления в лаборатории, поэтому легко представить себе существование множества версий этой истории. Самая бесхитростная начинается с Рональда Майерса, учившегося на врача и работавшего над получением ученой степени в Чикагском университете в середине 1950-х годов.

Его проект был посвящен рассечению посередине перекреста зрительных нервов (хиазмы) у кошки – задача, мягко говоря, не из простых. Казалось, до этой хиазмы вообще нельзя добраться. Располагается она в основании мозга, где пересекаются некоторые нервные волокна от левого и правого глаза, позволяя информации от обоих глаз передаваться в каждое полушарие мозга. Если бы он сумел успешно перерезать хиазму, это бы означало, что зрительная информация, приходящая от правого глаза, осталась бы латерализованной – то есть шла бы только в правое полушарие, а информация, приходящая от левого глаза, попадала бы только в левое. Операция нарушила бы перемешивание информации, обычно происходящее в основании мозга. Если бы такую операцию возможно было провести, это означало бы, что можно начать проверять, как информация от одного глаза соединяется в мозге с информацией от другого глаза. Все это диктовалось рабочей гипотезой, на тот момент не доказанной, что структурой нервной системы, интегрирующей информацию, является мозолистое тело – гигантский нервный тракт, соединяющий половины мозга. Были и те (как вышеупомянутый Карл Лешли), кто считал, что мозолистое тело – всего лишь структурный элемент, поддерживающий два полушария. В эксперименте Майерса планировалось сначала обучить зрительной задаче один глаз кошки с рассеченной хиазмой, а затем проверить другой глаз. Если бы информация от двух глаз интегрировалась, то по замыслу надо было бы снова протестировать животное после рассечения мозолистого тела, чтобы проверить, прекратится ли интеграция. Согласно гипотезе, должна была бы прекратиться. Было бы здорово, если бы это подтвердилось.

Майерс оттачивал технику операции и наконец довел до совершенства исходно невероятно сложную методику. После многих часов практики она стала вполне подъемной, хотя ее описание вовсе не просто. Оригинальное описание Майерса звучит так:

Зрительная хиазма была рассечена в средней сагиттальной плоскости с трансбуккальным доступом [через рот]. Во время этой процедуры мягкое небо надрезалось от места его прикрепления к твердому небу (передняя точка) до примерно полусантиметра от его свободного края (задняя точка). Концы разреза затем оттягивались кетгутовыми швами, что создавало ромбовидное отверстие. Лоскут слизистой оболочки носа отодвигался от клиновидной кости, и зубным буром в кости проделывалось овальное отверстие 1 на 5 мм непосредственно спереди от шва, соединяющего клиновидную и переднюю клиновидную кости. Через это отверстие в кости аккуратно доставалась и надрезалась твердая оболочка мозга, благодаря чему открывался доступ к лежащей под ней хиазме зрительных нервов. Затем хиазма перерезалась стальным лезвием под визуальным контролем посредством бинокулярной препаровальной лупы. Небольшой кусочек танталовой фольги помещался между разрезанными половинками хиазмы, чтобы сделать возможной посмертную проверку полноты рассечения беглым осмотром.

После рассечения хиазмы отверстие в кости заполнялось “Гельфоумом”, смоченным кровью, чтобы сформировать барьер между носоглоткой и черепной полостью. Лоскут слизистой помещался над “Гельфоумом”, и надрезанное мягкое небо возвращалось на место с помощью кетгутовых швов[31].

Все ясно? Майерс был полон решимости провести свой эксперимент. Он обнаружил, что у кошек с перерезанной хиазмой информация интегрируется, а после рассечения мозолистого тела, как он и предполагал, интеграция прекращается. Этот эксперимент наряду с открытием, что мозолистое тело передает информацию от одного полушария к другому, совершил переворот. Теперь после обеих операций каждому полушарию можно было непосредственно предъявлять зрительную информацию, а другое полушарие проверять на знание этой информации.

Благодаря прорывной операции Майерса по разрезанию хиазмы и логичному следующему шагу по рассечению мозолистого тела рос интерес к тому, что сначала казалось сравнительно непонятным, даже сбивающим с толку результатом. У пациентов Акелайтиса в Рочестерском университете вроде бы не появилось значительных изменений в поведении или когнитивных способностях после операции на мозолистом теле. Из-за той работы и позиции Лешли многие считали, что результаты новых тщательно спланированных экспериментов Майерса и Сперри на животных вряд ли будут применимы к людям.

Конечно, одна из прелестей науки в том, что она не стоит на месте. Когда тема расщепленного мозга получила продолжение и стала крайне важна и интересна научному сообществу, люди захотели узнать, откуда возникла сама идея. Кто был зачинателем? Майерс? Сперри? Оба? Кто-то другой? Происходило ли все само собой, постепенно, по мере того как со временем накапливалась информация? В конце концов, лишь спустя годы после исследования Майерса разработанная им процедура получила название “расщепление мозга” – благодаря Сперри[32], непревзойденному мастеру слова.

Одно из свидетельств о корнях идеи исходит от известного психолога Клиффорда Моргана, переехавшего из Висконсина в Санта-Барбару в начале 1960-х. Он преподавал в Гарварде в начале 1940-х и несомненно знал Сперри, поскольку оба были связаны с Лешли. Морган серьезно интересовался исследованиями эпилепсии, а также прославился как автор учебников. Его первая книга “Физиологическая психология”, опубликованная в 1943 году, получила признание за упорядочение знаний в этой области[33]. Морган сделал блистательную карьеру, основал собственную издательскую фирму, свои журналы и даже общество. Возможно, он послужил примером для моих собственных последующих антрепренерских попыток начать издавать журнал и основать научное общество.

Позже я встретился с Морганом в его офисе, когда приехал на свой первый срок в Калифорнийский университет в Санта-Барбаре в 1966 году. Он был сердечным и щедрым человеком, который, казалось, живет, чтобы воскресными вечерами слушать диксиленд-джаз в местном клубе. В самом деле, он был настолько щедр, что однажды вдруг взял да и одолжил мне пять тысяч долларов на покупку моего первого дома! Вот так запросто он, сидя за рабочим столом, выписал чек и протянул мне его со словами “Вернешь, когда сможешь”. Этот жест позволил мне устроить свой домашний быт и имел для меня большое значение. Много лет спустя, последовав его примеру, я сделал то же для двух своих молодых научных сотрудников.

Оказывается, мысль о расщепленном мозге впервые была зафиксирована в 1950 году во втором издании книги Моргана, написанном совместно с психологом из Пенсильванского университета Элиотом Стелларом[34]. Высказана она была обыденно и звучала так, будто уже в то время была частью культуры, хотя на самом деле все еще только строили догадки о предназначении мозолистого тела и о том, как информация попадает из одного полушария в другое. Не напоминает ли вам это происходившее в генетике? В конце концов, каждый знал, что существует наследственность и что существует ДНК, и до того, как Уотсон и Крик сопоставили эти факты. Возможно, крупные прорывы попросту назревают, накапливаются. В то же время – и, на мой взгляд, это важно – кому-то надо было выйти вперед и сделать что-то для подтверждения или опровержения тех идей, а не только бесконечно обсуждать их. Для меня несомненно, что Майерс и Сперри засучили рукава и превратили разговоры в экспериментальные данные.

Я встретил Майерса спустя годы на конференции, где представлял результаты работы по расщепленному мозгу на людях, а он рассказывал о некоторых своих анатомических исследованиях, выполненных на шимпанзе[35]. Я очень хотел познакомиться с ним, поскольку осознавал его ключевую роль в истории исследований расщепленного мозга и развитии этого направления. Как ученый он однозначно заслужил уважение коллег, и наука о мозге многим ему обязана.

Это не значит, что он был исключительно положительным персонажем. После моего выступления он стал брюзжать, что, мол, “странный случай из медицинской практики” не имеет особого значения, что это было странное последствие исходной эпилепсии и так далее. Я был ошеломлен и фактически потерял дар речи. Но постепенно до меня стало доходить: сферы влияния – это главное, а я вступил в его сферу влияния, его вотчину, даже несмотря на то, что продолжал его работу на других видах и к тому времени наши исследования на людях уже прошли проверку коллег в нескольких рецензируемых журналах. Мне преподали очередной урок о разнице между учеными и наукой. Помню, я еще размышлял: все ли производители интеллектуальной собственности неизбежно становятся такими? Есть ли какая-то разница между художником, ученым, каменщиком? Стану ли я таким? Не забыть бы проверить…

Доктор Сперри

Роджер Сперри был поистине гигантом в своей области. Когда я приехал в Калтех, он недавно оправился от обострения туберкулеза. Его жена, Норма, координировала поток информации к нему из лаборатории, пока он отдыхал и восстанавливал силы в санатории. Тогда он был задействован по крайней мере в трех крупных научных проектах. Его основополагающая работа в области нейробиологии, показавшая, что связи в мозге животных устроены не случайным образом и еще изменяются под действием опыта[36], укрепляла свои позиции. Он также выдвинул смелую гипотезу, что свою роль играет и хемоаффинность – благодаря которой рост нейронов направляется к определенной точке в ходе развития организма. Он конспективно изложил эту идею на конференции несколькими годами ранее, и этого было достаточно, чтобы Калтех предложил ему должность профессора.

Сперри обратился к другой проблеме. Тогда существовало понятие психофизического изоморфизма[37]. Оно предполагало, что если, к примеру, человек видел треугольник в реальном мире, то в участках мозга, отвечающих за зрение, в это время должен был регистрироваться соответствующий паттерн электрических сигналов, совпадающий по форме с реальной фигурой. Чтобы проверить эту идею, Сперри вставлял небольшие слюдяные пластинки в кору больших полушарий кошкам. Слюда служила изолятором, поэтому любой полевой[38] электрический потенциал в мозге, если он имел место, существенно нарушался множеством создающих помехи пластинок, что не давало животному выполнять задание на зрительное восприятие. Проведено было много вариаций этого эксперимента. Все результаты подтверждали идею Сперри о том, что надо отказаться от концепции психофизиологического изоморфизма (параллелизма). И от нее отказались.

Помимо этого, конечно, бурно развивались исследования расщепленного мозга на животных. Сперри держал армию постдоков, работающих в основном на кошках и обезьянах. В лаборатории проводились различнейшие эксперименты, главным образом связанные с вопросом: будет ли у животного с перерезанным мозолистым телом происходить обмен информацией между двумя полушариями, когда выполнять некое задание на восприятие научили только одно из них?

Даже одной из этих задач хватило бы, чтобы занять коллектив практически любой лаборатории и сделать эту лабораторию известной в широком научном сообществе. Сперри умел действовать так, чтобы дело спорилось. Он не говорил нам, как заниматься наукой. Он наблюдал, раздавал непрошеные советы, он определенно направлял нас такими способами, которые мы в то время до конца не понимали. Когда он замечал что-нибудь интересное, он знал, как это подчеркнуть и развить. Иными словами, он обладал чутьем на важное в потоке рутины.

Вообще, те из нас, кто провел жизнь в науке, руководя крупными лабораториями, удивляются, как же это все работает. Вне всякого сомнения, не за счет того, что заведующий лабораторией изо дня в день раздает новые указания. Лаборатории годами могут существовать, добросовестно занимаясь “обычной” наукой. Бывают бесплодные времена, застойные месяцы, периоды без финансирования. Однако порой – иногда по счастливой случайности, иногда в результате эксперимента, запланированного для проверки гипотезы, – появляется и “выстреливает” что-то интересное. Обыденность моментально уступает место радости и воодушевлению.

Помню, как Джордж Миллер, именитый психолог, сказал мне: “Все хотят думать, что наука продвигается вперед за счет четких гипотез. Она действительно продвигается вперед, но обычно за счет того, на что наткнулись случайно”. Правда, в таких случаях быстро сочиняется история, как мы логически пришли к нашим результатам, что поддерживает миф. Наука прекрасна, но ученые – люди, и они, как и все остальные, любят приукрасить.

Тем не менее поддержание работы всей лаборатории – ключевое условие для планомерного и целенаправленного проведения исследований. Молодые ученые приходят и уходят. Они вносят свой вклад в часть истории и в обмен на это получают поддержку заведующего лабораторией на протяжении всей своей карьеры. Это стандартный расклад. Студенты обычно продолжают работать над тем аспектом задачи, к которому они приложили руку, и за счет множества таких мелких проектов в конечном счете и случаются научные прорывы. Даже неспешно развивающиеся отрасли науки могут расти таким образом.

Успешные лаборатории лидируют благодаря наличию по-настоящему умных студентов и постдоков. Конечно, умники – не единственная составляющая успеха. Все интеллектуально развиты, но некоторые студенты еще и энергичны и хорошо работают руками. Сочетание трудно прогнозируемых характеристик и удачи – как у меня, когда я ворвался в бурную лабораторную жизнь, – приводит к успешной карьере в науке.

Если вспомнить мое лето в Калтехе перед окончанием колледжа, встреча со Сперри в его офисе в Керкхофф-холле стала первой из множества встреч с “боссом”. Его научная репутация была, как я уже сказал, исключительно высока. Он был интеллектуальным лидером своего времени во всем, начиная с развития нервной системы и заканчивая психобиологией животных.

У каждого на самом деле две личности: повседневная и парадная (для так называемых частной жизни и публичной). Публичная личность – это работа, репутация, та модель вас, которую строит окружающий мир, и то, чего этот мир от вас ждет. Обычно это не вы. Признайте: если бы Кит Ричардс вел тот образ жизни, который ему приписывают, он бы давно умер.

Порой выходит так, что нами управляет парадная личность. Мы живем, чтобы поддерживать ее, и делаем то, что она нам велит. Но при этом своей жизнью распоряжаетесь не вы, ваша парадная личность выдвигает вам свои требования. Параллельно вы настоящий пытаетесь собрать детей в школу, прогнать гоферов из сада, выпить с друзьями и поговорить о чем-нибудь. Мой личный двадцатилетний опыт обедов с Леоном Фестингером, известным специалистом по социальной психологии, показал, что человек, у которого мы почти всегда видим парадную личность, может быть исключительно замкнутым, не позволяя этой личности вторгаться в свою частную жизнь. Многим это удается.

Меня всегда поражали коллеги, заявлявшие, что знали Роджера Сперри. Они знали его парадную личность. Я могу сказать с высокой степенью уверенности, что никто не знал его так, как я, – и его повседневную, и его легендарную парадную личности.

Открытие и признание

В тот славный день, когда мы тестировали пациента У. Дж. и обнаружили, что рассечение мозолистого тела у человека оказывает те же эффекты, что и у животных в предшествующих исследованиях, началась пятидесятилетняя программа изучения людей-пациентов с расщепленным мозгом. Мне повезло оказаться там. Сперри дал мне расцвести, как и Боген. Другие сотрудники лаборатории, заинтересованные в результатах, позволили мне остаться ответственным за проект. Удача сопутствовала мне.

Нашей первой публикацией стало короткое сообщение в Proceedings of the National Academy of Sciences. Незадолго до этого Сперри избрали членом академии наук, а у членов академии тогда была возможность быстро опубликовать научные результаты. Мы работали как проклятые всю зиму и весну и к августу 1962 года подготовили статью, которая должна была выйти в октябре. Статья, почти лишенная медицинского жаргона[39], описывала поразительный единичный случай – это было сжатое изложение всего, что мы делали с У. Дж. Идея о том, что разъединение полушарий мозга у человека вызывает заметные изменения, получила новую жизнь. Началась эра исследований расщепленного мозга у людей.

Параллельно происходили совсем другие события, благодаря которым я начал осознавать силу духа соперничества у ученых. Норман Гешвинд[40], молодой невролог, и Эдит Каплан, столь же молодой нейрофизиолог, работали в бостонском госпитале для ветеранов. Они опубликовали отчет о случае пациента, П. К., страдавшего от мультиформной глиобластомы, опухоли, захватившей левое полушарие его мозга. Во время операции, проведенной для уменьшения объема опухоли, он перенес инфаркт[41] передней мозговой артерии[42]. Как Антонио Дамасио отмечал годы спустя в некрологе Гешвинду, “передняя часть мозолистого тела, а также медиальная область правой лобной доли были необратимо повреждены”, что “привело к серьезным проблемам с письмом, называнием предметов и контролем движений его [П. К.] левой руки”[43]. Если коротко, нехирургическое повреждение в результате инсульта, в противоположность рассечению мозолистого тела в ходе специальной операции, дало эффект потери связей между нейронами, или дисконнекции[44]. Гешвинд и Каплан впервые изложили полученные данные на заседании Бостонского общества неврологии и психиатрии 14 декабря 1961 года[45].

Гешвинд и Каплан очень умно интерпретировали случай с непонятной опухолью как включающий повреждение мозолистого тела и провели некоторые простые тесты, результаты которых согласовывались с их догадкой. После смерти пациента несколько месяцев спустя вскрытие подтвердило их диагноз. Весной была опубликована еще одна статья об этом случае. В богатом на новости разделе “Сообщения на различные темы” в майском номере The New England Journal of Medicine 1962 года вышла заметка Гешвинда, повествующая об этих удивительных наблюдениях. Специально был сделан акцент на то, что впервые эти данные были представлены на встрече 14 декабря 1961 года. Открытие наделало шума в Бостоне.

Гешвинд отправил копию рукописи своей еще не вышедшей статьи Сперри, чтобы тот прокомментировал ее, где-то в начале 1962 года, как раз когда мы тестировали У. Дж., но до того, как мы опубликовали свои результаты. В рукописи он отмечал, что работа Сперри на животных надоумила их с Каплан проверить своего пациента на наличие у него эффектов дисконнекции. Сперри устроил коллоквиум в Гарварде осенью 1961 года, где описал часть этой работы. Про нее в общих чертах тогда уже знали, и для исследователя было совершенно нормально говорить о своих “свежайших” результатах. В то время я как проклятый работал в Пасадене, тестируя У. Дж. перед операцией. Сперри не обрадовался, получив рукопись Гешвинда несколько месяцев спустя. Обе исследовательские группы работали абсолютно независимо, и он не хотел, чтобы возникла какая-либо путаница на этот счет. После долгих лет фундаментальных экспериментов Сперри с Майерсом на животных и наших более ранних, но пока не опубликованных данных по У. Дж. он не хотел, чтобы кто-то подумал, будто его работа на людях была проведена под влиянием открытий Гешвинда.

Роджер Сперри много и рьяно соревновался – в колледже он записался сразу в три спортивных команды. В начале моей работы в его лаборатории Сперри развязал войну с собственным ментором, Полом Вайссом, самым выдающимся нейробиологом своего времени. В написанном распаленным тоном специальном дополнении к обзору, который Вайсс подготовил для чего-то под названием “Исследовательская программа в области нейронауки”, Сперри дал волю словам. В автобиографическом эссе о своей выдающейся карьере другая студентка Вайсса, Бернис Графстайн, вспоминала это так:

Поэтому, когда я наконец дала выжимку полученных результатов Вайссу ближе к концу 1964 года, я испытала большое облегчение – его вроде не особенно задело, что я не продвинулась по теме регенерации двигательной системы. Казалось, его совсем не тревожит, что мои данные, видимо, хуже согласуются с его идеями, чем с идеями Роджера Сперри о специфическом восстановлении связей. И вообще, в своем обобщающем докладе на семинаре “Исследовательской программы в области нейронауки” примерно в то же время Вайсс заявил, что поддерживает идею специфичности регенерации, только не считает, что необходимо выяснять детальный механизм этих процессов [хотя он все еще настаивал на том, что они могут включать в себя функционально закодированные паттерны активности, способные служить “сообщениями для выборочного восприятия”].

Сперри, напротив, был непреклонен в своем желании откреститься от любых взглядов, связанных с Вайссом. В сообщении, которое по его настоянию сделали приложением к обзору, Сперри еще раз подчеркнул свое первенство в разработке идеи “избирательного хемотаксического (sic) роста специфических путей нервных волокон и связей, управляемого четким паттерном специфических химических аффинностей, которые берут начало от… эмбриональной дифференцировки” (Sperry, 1965). Он считал, что за время их долгого сотрудничества Вайсс пользовался его, Сперри, вкладом без должного признания его усилий и что “в литературе сформировалась сложная сеть двусмысленных утверждений, навязанной терминологии и путаницы с задачами, которую почти невозможно распутать кому бы то ни было, кто не знаком самым теснейшим образом с историей этого вопроса”. Ему было недостаточно получить от Вайсса просто подтверждение того, что специфичность играет роль при росте и образовании терминалей регенерирующих аксонов; он был убежден, что его лишили возможности, которую гарантировал ему Вайсс: “открыто обсудить все проблемы и прояснить позицию по вопросам, где есть разногласия”[46].

Все время, пока Сперри работал, остальные могли находиться лишь на двух позициях: члена его команды или члена другой команды. Гешвинд стал его новым соперником. Кроме того, если кто-то выбывал из команды Сперри и становился соперником, частота осуждающих комментариев в его адрес от Сперри взмывала ввысь. За время моего пребывания в Калтехе это случалось множество раз. Однажды, когда Сперри критиковал кого-то, кто ушел из лаборатории, я понял, что после того, как сам получу степень и перейду работать в другое место, я, вероятно, окажусь на месте нынешней жертвы. Впрочем, тогда мы еще были членами одной команды, поэтому я отогнал от себя неприятную мысль, рассудив, что это просто часть жизни в науке.

Подробное изложение открытий Гешвинда, которое в итоге опубликовали в журнале Neurology в октябре 1962 года, сыграло важную роль в пробуждении интереса неврологов к мозолистому телу. Статья вновь связала клиническую литературу с работами о важности мозолистого тела, имеющими богатую историю: в самом конце XIX века их проводили немецкий невролог Хуго Липман и французский невролог Жозеф Дежерин.

Годы спустя мы с Гешвиндом были приглашены на Международный конгресс неврологов в Киото. Событие проходило очень официозно в большом конференц-зале. Повсюду были переводчики, отчаянно пытавшиеся справиться со множеством языков, на которых говорили участники. Норман находился в компании известных неврологов со всего мира. Император Японии тоже был там вместе со своей женой, слушая речи, казавшиеся ему, должно быть, тарабарщиной. Каждый докладчик, прежде чем подняться на сцену и произнести речь, непременно вставал и кланялся императору. Но не Норман. Когда его пригласили выступить, он прошел прямо на сцену, произнес речь, а потом сразу вернулся на свое место.

После сессии я спросил Нормана, почему он так поступил. Его нежелание подчиняться этикету было, мягко говоря, заметно со стороны. Норман ответил: “Ну уж нет, не собираюсь я кланяться императору Японии, после того что он сделал с нашими войсками”. Он был человеком, воистину достойным уважения, и обладал сильным соревновательным духом. Со временем я подружился с Гешвиндом и со всей его бостонской группой по нейропсихологии. Если мы когда и говорили о проблемах первенства, то я и не припомню такого, а ведь у нас была масса возможностей обсудить это. Как ученому и собеседнику Норману было мало равных. Находиться в его компании всегда было приятно. В 1965 году он написал статью для журнала Brain, которая до сих пор считается классическим обзором неврологических синдромов дисконнекции (“disconnexion”[47], как написали в британской публикации)[48]. И действительно, та статья послужила стимулом к формированию целой отрасли поведенческой неврологии в Америке.

Пока еще не опубликованную рукопись Гешвинда передавали из рук в руки в Калтехе, она не оказывала большого влияния на наш образ мыслей. Сперри сказал, что всякий раз, когда ученый делает открытие, кто-нибудь обязательно отмечает: “Ну да, но такой-то думал об этом еще до вас”.

Во многих смыслах Сперри беспокоился о социальных аспектах своего поведения больше других. Он постоянно думал о том, как его действия повлияют на социальную жизнь ученых. Боген в своей автобиографии рассказывает одну историю, в которой отражено это качество Сперри. Он обсуждал случай, когда Сперри изменил своей манере не торопясь готовить рукопись для публикации:

Роджер не всегда медлил. Однажды, когда я пришел в лабораторию, я поднял тему статьи Гордона о латерализации обоняния у пациентов с расщепленным мозгом. Он сказал: “Нам нужно немедленно отправить в журнал эту статью об обонянии”. “Почему?” – спросил я. “Потому что я только что рецензировал статью для Neuropsychologia, где похожий эксперимент проводили на крысах. Все знают, что результаты, которые в опытах на крысах получают многие месяцы, на людях можно получить всего за несколько недель. Если мы промедлим, люди решат, что идея пришла мне в голову во время рецензирования статьи про крыс”. Казалось, Роджер продумывает все. Я боготворил его и ловил каждое его слово – а их было не так уж много. Я считал его величайшим экспериментальным физиологом нашего времени[49].

Тогда я был слишком неопытен, чтобы осмыслить, насколько сложно признавать чужие заслуги в развитии своей идеи, или осознать, что нужно постоянно отделять личность ученого от науки. К несчастью, сейчас принято давать авторам возможность составить для редакторов журнала список людей, которых они хотели бы видеть в качестве своих рецензентов, а также список тех, с кем они не хотели бы иметь дела. Эта новая тенденция возникла, поскольку многие поняли, что мелочность помешала множеству научных разработок. Новые идеи должны иметь возможность быть выраженными. Впрочем, эта практика, якобы призванная бороться с “конфликтом интересов”, еще и не дает людям выступить с какой-то критикой статьи. Действительно ли стоит лишать кого-то возможности рецензировать статью только потому, что его взгляд на интерпретацию данных отличается от мнения авторов? Это противоречит самой сути науки.

Тогда я просто продолжил ставить эксперименты, и спустя некоторое время та история с рукописями закончилась. В конце концов, мы тогда уже понимали, что изучение синдрома дисконнекции и утраты ряда способностей было не самым интересным в изучении расщепленного мозга. Мы начали понимать, что можем тестировать возможности каждого полушария мозга по отдельности, независимо от влияния второго. В отличие от классической неврологии, где изучают отсутствие конкретных умственных способностей, вызванное повреждениями мозга в определенных местах, мы могли изучать их наличие. Это было нечто принципиально новое.

Построение фундамента

Хотя волнующая радость открытия вскоре прошла, мы знали, что в наших руках – золотая жила для исследователя, способная объяснить некоторые тайны мозга. Нужно было начать медленное и осторожное исследование того, что нам требуется сделать для подтверждения и уточнения изначальных результатов. Мы сразу же столкнулись со сложной задачей. Наша первая статья о расщепленном мозге в Proceedings of the National Academy of Sciences в основном содержала результаты экспериментов, в которых ограничивали распространение зрительной информации, направляя ее в одно из двух полушарий. Это было сравнительно легко сделать. На следующем этапе необходимо было сходным образом ограничить распространение тактильной информации. Это было совсем не просто.

Зрительная система у человека и близких к нему млекопитающих очень четко связана со строением тела. Направьте взгляд вперед и смотрите в одну точку. Оба ваших глаза передают визуальную информацию в мозг. Упорядочен ли ее путь туда? Да. Каждый глаз посылает свою информацию по зрительному нерву, и половина ее остается на той же стороне мозга, а половина переходит в противоположное полушарие (илл. 2). Поэтому, если вы по-прежнему фокусируете взгляд на той точке, все, что каждый глаз видит слева от нее, проецируется только в ваше правое полушарие, то есть оба глаза вносят в это свой вклад. А зрительная информация, полученная справа от точки фиксации взора, проецируется только в левое полушарие. Это верно для всех людей, включая наших пациентов с расщепленным мозгом.

Илл. 2. Схема проецирования информации от зрительной системы в мозг.

Именно поэтому при использовании визуальных стимулов несложно тестировать каждое полушарие отдельно. Экспериментатору достаточно просто размещать интересующие его объекты в левом или правом зрительном поле. Повторимся: информация из правого зрительного поля попадает в левое полушарие, а информация из левого зрительного поля попадает в правое полушарие. Осознали? Тогда можно начинать размышлять об этих экспериментах.

Выработать стратегию проверки того, как разделенные полушария будут обрабатывать тактильную информацию – соматосенсорную, говоря более научным языком, – сложнее. Мозг получает информацию от тела совсем не так, как от глаз. Это прекрасно описали Йержи Роуз и Вернон Маунткасл в одной из глав книги 1959 года по физиологии[50], которую я тогда читал. Они были признанными во всем мире авторитетами, и ясность их изложения вдохновляла.

Вот как это работает. Левая половина тела посылает бо́льшую часть информации о прикосновениях, но не всю, правому полушарию. Если вы держите предмет левой рукой, тактильная информация, связанная с формой этого предмета, называемая стереогностической информацией, попадает в правую половину вашего мозга. Однако базовые ощущения, связанные просто с тем, касаетесь вы чего-либо или нет, попадают в оба полушария. Роуз и Маунткасл выразили это предельно ясно, описав вдобавок и анатомические аспекты этого явления. Обратное верно для правой стороны тела. Информация о форме предмета, полученная от правой руки, направляется напрямую в левое полушарие, в то время как менее детальная информация просто о самом факте прикосновения попадает в оба полушария.

Очевидно, что в рамках задачи направить всю информацию лишь в одно полушарие зрительная система была куда более удобным объектом для работы: простая, понятная и сильно латерализованная. А вот работа с соматосенсорной системой вызывала затруднения. Некоторые формы информации из мира прикосновений отправляются в противоположную часть мозга, в то время как остальные попадают в оба полушария. Как бы нам использовать это в экспериментах? Возможность казалась заманчивой, во многом благодаря работе, проведенной до нас.

Чтобы решить эту головоломку, мы сначала завязывали пациенту с расщепленным мозгом глаза и помещали предмет в его правую руку. Затем спрашивали: “Что у вас в руке?” Пациенты всегда называли объект правильно, без заминок. Информация о форме предмета попадала в левое полушарие. Затем мы клали объект в левую руку пациента и задавали тот же вопрос. На этот раз информация о форме предмета попадала в правое, “неговорящее” полушарие. Пациенты обычно были неспособны назвать предмет. Интересно, впрочем, что действия над ним они производили правильные. Это позволяло предположить, что правое полушарие знает, что лежит в руке, но, поскольку в нем нет центра речи, не может назвать этот предмет. Равно как информация о его форме не могла быть передана в левое, “говорящее” полушарие. Тот факт, что над объектом совершали подходящие действия, также показывал, что оба полушария хранят информацию о природе предметов – то есть система памяти в этой своей части избыточна, она дублируется. И все это стало известно благодаря одному экспресс-тесту[51]. Потрясающе!

В один солнечный полдень я тестировал У. Дж. в его доме в Дауни. Я до сих пор помню, какое удовольствие ему доставил следующий тест. Я приготовил набор небольших деревянных брусков, из которых торчали гвоздики. Я ожидал с их помощью понять, сумеет ли У. Дж. отличить брусок с одним гвоздиком от бруска с несколькими гвоздиками. Я завязал ему глаза и начал давать бруски. Сначала я клал их в его правую руку, и тогда он легко их различал, а затем в левую. Задание было простым – сравнить бруски. Я давал У. Дж. один брусок, потом забирал его и клал в кучку к другим. Затем У. Дж. ощупывал их и старался найти среди них нужный. Выяснилось, что каждая рука способна справиться с этим простым заданием на сопоставление с образцом.

Впрочем, интереснее всего было то, что делала его левая рука (контролируемая правым полушарием), когда в нее вкладывали брусок с одним гвоздиком. У. Дж. поднимал его за шляпку гвоздя и вращал. Казалось, будто правое полушарие пациента красуется, показывая, как ловко оно управляет подконтрольной рукой, пусть и не может передавать информацию о свойствах объекта. Еще он посмеивался, совершая эти манипуляции. Создавалось ощущение, будто правое полушарие мозга У. Дж. – самостоятельная личность, наслаждающаяся моментом. Пожалуй, тогда я впервые осознал, что в нас постоянно присутствуют “два разума”. Помню, как я спросил У. Дж.: “Почему вы смеетесь?” Он ответил: “Не знаю. Наверное, что-то смешное лежит в моей левой руке”.

Ставил в тупик тот факт, что иногда У. Дж. верно называл предмет, который держал в левой руке. Как так получалось? За счет чего? Мне потребовалось несколько месяцев, чтобы найти ответ, который сейчас кажется очевидным. Как говаривал Сперри: “Нет ничего проще, чем вчерашние решения”.

Разгадка крылась в том, чтобы вспомнить проводящие пути и двойное представление информации, о которых писали Роуз и Маунткасл: некоторые нервные волокна соматосенсорной системы не попадают в противоположную половину мозга. Они проходят ипсилатерально, то есть в полушарии, расположенном на той же стороне, где происходила стимуляция. Правда, было неясно, что эти волокна делают. В конце концов я придумал такой эксперимент, который позволил найти ответ на этот вопрос.

Я ограничил число объектов, которые надо идентифицировать, двумя – пластиковым треугольником и пластиковым шариком. Все, что от пациента с завязанными глазами требовалось сделать, – это сказать, какой из двух предметов я положил в его левую руку. После нескольких попыток У. Дж. стал каждый раз отвечать правильно. Как он это делал?

Представьте, что вам дали такое задание, но добавили еще одно требование: надеть плотную кожаную садовую перчатку. Моментально определить, что за предмет у вас в руке, не получится, так как перчатка исказит информацию об объекте и стереогностической информации сразу у вас не будет. Как вы сможете понять, что в руке? Вы быстро научитесь находить край объекта и сильно его сдавливать. Наличие или отсутствие информации – вот тот минимальный сигнал, который способны передать наши ипсилатеральные проводящие пути. У пациента с расщепленным мозгом левое (“говорящее”) полушарие, которому от правого не поступает никакой информации о форме объекта, быстро обучается различать предметы по принципу “чувствую край – не чувствую край” и затем делать вывод: если край есть, это треугольник, если же я ничего не чувствую, это шарик.

Именно это и делал У. Дж. Он перемещал объект в руке до тех пор, пока не мог сильно надавить большим пальцем на его край. Вот что запускало весь каскад событий, которые я только что описал. Подобное поведение стало одним из первых признаков того, что пациенты с расщепленным мозгом используют внешние самоподсказки, чтобы информацию, которая у них в мозге разъединена, частично собрать воедино. Под “внешними самоподсказками” я имею в виду действия, запущенные одним полушарием и воспринятые (через один или несколько типов ощущений) другим полушарием. Это, в свою очередь, позволяет другому полушарию инициировать подходящий ответ. Вы поражаетесь, когда видите это впервые.

Это простое, казалось бы, наблюдение выявляет серьезную проблему для тех из нас, кто пытается понять, как мозг работает. Как дальше станет понятно, многие исследователи считают, что мозг состоит из десятков, если не тысяч, модулей. Модуль – это локальная специализированная сеть нейронов, способная выполнять уникальные функции и адаптироваться либо эволюционировать в ответ на внешние требования. Модули работают независимо, но каким-то образом координируются, чтобы сообща формировать поведение. Представьте себе город с сотнями различных независимых организаций. Вместе они, однако, выполняют все, что нужно для того, чтобы город нормально функционировал и казался единым целым. Как все эти модули координируются, остается загадкой. С годами я понял, что один из механизмов, благодаря которым модули образуют единое целое, – это обмен подсказками, обычно вне сферы осознанного понимания. Самоподсказывание, происходящее в изолированном “говорящем” полушарии, имеет место всегда, и мы были свидетелями применения множества различных стратегий. В описанном выше случае мозг собирал простейшие тактильные подсказки, а затем эта информация сопоставлялась с ограниченным набором вариантов, состоявшим из двух предметов, для получения правильного ответа. Это лишь одна из стратегий.

Но я забежал вперед.

Первые съемки: на заре понимания различий между левым и правым мозгом

Идей о том, что нам стоит изучить, становилось все больше. Сначала мы быстро и с легкостью брались за каждую из них, по крайней мере начинали исследования в нужном направлении. Хотя Сперри, без сомнения, этими исследованиями интересовался, тогда они еще не захватили его внимания полностью. Как я уже упоминал, он был невероятно занят другими своими выдающимися проектами. Словно финансист, он поставил на небольшую компанию, где я был исполнительным директором, и ждал от нее стабильного дохода. Он продолжал пристально следить за ходом исследования, почти ежедневно встречаясь со мной для обсуждения результатов, но одновременно умел держать и дистанцию. Боген написал в своей автобиографии так:

Вскоре случилось много всего. Вначале Сперри не был так уж заинтересован. Он думал, что просто даст мне и Газзаниге возможность провести эти эксперименты. Но после второго пациента Сперри стало очевидно, что все, что можно сделать на обезьяне, при тестировании людей получается гораздо быстрее. Его интерес существенно возрос[52].

На востоке страны Норм Гешвинд немного жаловался на то, что его первоначальные наблюдения не получают достаточного признания помимо местных бостонских пересудов. Он писал:

Недостаток интереса в данном случае хорошо отражает то, что, когда мы с Эдит Каплан описали первого современного пациента с синдромом мозолистого тела, статью из журнала The New England Journal of Medicine отклонили без единого комментария[53].

Журнал Neurology тем не менее проявил к статье интерес и принял ее. Это обычное дело, когда крупные открытия таким вот образом не признают. Первая попытка Пола Лотербура опубликовать результаты своей работы, которая в конечном счете привела к разработке МРТ (магнитно-резонансной томографии), была отклонена журналом Nature. В 2003 году за свою работу Лотербур удостоился Нобелевской премии по физиологии и медицине. Позже он съязвил: “Всю историю науки за последние пятьдесят лет можно описать по статьям, которые не приняли в Science или Nature”[54].

Постепенно я понял, что на короткое время радость открытия может оказаться достаточно локальной, охватывая только того, кто это открытие совершил. Мир – место, где все заняты, каждый погружен в свои дела. На то, чтобы отвлечь других людей от их насущных проблем, требуется время. Дэвид Примак, один из самых талантливых в мире психологов, однажды заметил, что после публикации его статьи в Science (то было прорывное исследование, из которого выросла его теория мотивации, позже получившая название “принцип Примака”) думал, что дальше все пойдет как по маслу. И добавил: “Я не мог и предположить, что проведу следующие десять лет, посещая все семинары, о которых только узнавал, чтобы рассказать о своей идее”.

Интерес Сперри действительно рос. У меня не осталось в этом сомнений после доклада, который меня попросили сделать для факультета биологии, на чем-то вроде аспирантского семинара. На тот момент я работал над проектом по изучению расщепленного мозга по меньшей мере два года и был прекрасно осведомлен обо всех аспектах тестирования пациентов. Но гвоздем программы стали записи опытов.

С самого начала я настаивал на том, чтобы записывать проведение экспериментов на пленку. В 1962 году цифровых видеокамер еще не было. Были только громоздкие пленочные кинокамеры, с пленкой шириной 16 миллиметров. На этой почве я сошелся с сотрудниками магазина киноаппаратуры Алвина на Лейк-стрит в Пасадене.

Снимать не так уж просто. Поначалу я ничего не знал о съемке: ни об освещении, ни о диафрагменных числах, ни о фокусе, ни о глубине резкости или о том, как удерживать объект съемки в кадре. Хуже того, я понятия не имел, сколько стоит камера Bolex! Сотрудники магазина Алвина научили меня всему. Они начали с того, что снабдили меня ручной камерой Bolex 16 и штативом. Старт дался мне довольно легко. Один из вопросов, звучащих всякий раз, как кто-то узнавал о нашей работе, был такой: “Как расщепление мозга сказывается на повседневных действиях пациентов?” Поэтому я отправился снимать, как пациенты совершают эти самые повседневные действия. Одна пациентка, Н. Г., жила в Западной Ковине (недалеко от Калтеха), а ее муж работал на заводе “Форд”. Они жили довольно богато, и на заднем дворе у них был милый бассейн. Однажды я пошел навестить ее и поставил камеру у бассейна. Н. Г. с радостью проплыла по нему пару кругов. Затем я снял, как она садится на кушетку и читает газету, как любой другой человек (видео 2).

Чтобы запечатлеть нечто более сложное, к камере требовалось еще одно приспособление. Можно было присоединить к ней небольшой мотор, позволяющий производить удаленную съемку. Я мог бы тогда установить камеру на штатив, направить на то место, где происходит эксперимент, и контролировать процесс съемки параллельно с теми действиями, какие потребует от меня проведение теста. Те отснятые пленки оказались весьма впечатляющими.

И низкого качества – я определенно не был первоклассным кинооператором. Что делать? Мне повезло познакомиться с Бэроном Волманом, невероятным молодым фотографом, который потом будет снимать для журнала Rolling Stone. Он почему-то пришел в полный восторг от нашего исследования (еще один человек в списке встреченных мною людей не из среды ученых, но интересующихся наукой) и предложил свою помощь. Я спросил, не съездит ли он со мной в Дауни, чтобы заснять, как У. Дж. выполняет простое задание на поверхности стола. Бэрон согласился и поехал. Снятый тогда ролик стал одной из образцовых демонстраций экспериментов с расщепленным мозгом (видео 3).

Ролик получился четким и понятным. У. Дж. сначала попросили выстроить в определенном порядке кубики из набора, использующегося для оценки интеллекта взрослых по шкале Векслера. У каждого из четырех кубиков (их обычно называют кубиками Коса) все шесть граней окрашены по-разному. Пациенту показывали карточку с одним из множества возможных узоров и просили просто поставить кубики так, чтобы повторить этот узор. По причинам, до сих пор не вполне понятным, правое полушарие у человека специализируется на таких зрительно-моторных функциях, которые позволяют выполнить это задание. Значит, левая рука, движениями которой управляет правое полушарие, должна лучше справляться с этим заданием. Именно так и случилось, что мы и запечатлели на пленке. Левая рука моментально расставляет кубики как надо.

В следующей сцене показано, как правая рука пытается выполнить то же задание. Правую руку контролирует левое полушарие, то, что отвечает за язык и речь. Однако, когда оно пыталось расположить кубики так, как на картинке, у него ничего не получалось. Оно даже не могло понять, как в общем надо расположить четыре кубика друг относительно друга – что они должны составить квадрат 2 × 2. Нередко оно размещало три кубика рядом, а четвертый отдельно. Это было поразительно. И пока правая рука пробовала и ошибалась, в дело внезапно вмешивалась более умелая в этом отношении левая рука! Это случалось так часто, что нам пришлось попросить У. Дж. сидеть на своей непослушной левой руке, когда правая пытается что-то сделать.

Наконец, мы провели эксперимент, в котором оставили обе руки свободными, чтобы они пытались выполнить задание. И тут ярче всего проявилось то, чему в конечном счете научат нас исследования расщепленного мозга. Если коротко, то одна рука пыталась нивелировать то, что сделала другая. Левая рука совершала движение, чтобы правильно расставить кубики, а правая сводила на нет результаты этой работы. Выглядело все так, будто два отдельных разума борются за главенство своего видения мира. Зрелище впечатляло, если не сказать больше.

Тест с кубиками Коса вырос из двух более ранних работ. Неврологические исследования четко показали, что поражения правого полушария ухудшают способность рисовать трехмерные изображения, например куб. Мы провели такой тест почти сразу же, и для У. Дж. те наблюдения определенно оказались верны. Левой рукой он мог нарисовать приличный куб. Правой – не мог.

Тем временем Боген продолжал попытки убедить нас провести “стандартное нейропсихологическое тестирование”. Мы со Сперри не видели в этом смысла, но, к чести Джо, он своего добился. Вот как он об этом пишет:

После того как Билл оправился от своего хирургического испытания (и почувствовал себя лучше), он рвался участвовать в каких-нибудь лабораторных экспериментах. Через несколько месяцев услужливая социальная работница связалась с психологом, который время от времени тестировал пациентов клиник. Она изыскала некоторые средства, и он согласился на встречу. Мне он показался не только весьма пожилым, но и довольно немощным.

Я рассказал психологу о пациенте и о том, насколько это интересный случай. И спросил его: “Вы даете пациентам стандартные тесты?” Он ответил: “Да, Векслера”. Я толком ничего не знал об этом тесте, Майк – тоже, но он нехотя согласился после небольшого спора.

“Старый папаша Эдвардс” – так, я выяснил, психолога иногда называли в госпитале – принял наше предложение. Он сидел за карточным столом (это часть его оборудования) напротив Билла, а мы с Майком – с оставшихся двух сторон, наблюдая. Тестирование длилось уже около часа, что, на наш взгляд, было несколько утомительно, когда доктор Эдвардс вытащил кубики. Билл перемещал кубики довольно бестолково. Эдвардс оценивал результаты, как принято для этого теста, и зафиксировал невыполнение задания. Я предложил, чтобы Билл пользовался только одной рукой. Доктор Эдвардс выразил протест, поскольку по правилам тестируемые должны пользоваться обеими руками. Впрочем, мы все-таки убедили его несколько раз попробовать, так что попросили Билла использовать только правую руку, сидя на левой. <…> У него здорово получилось. Мы с Майком посмотрели друг на друга так, будто узрели святой Грааль. Я попросил: “А теперь только левой рукой”. У него весьма неплохо получилось! “А теперь другой узор”. Левой рукой он выполнил следующее задание довольно быстро. “Нет! Он должен выполнять задание обеими руками”, – сказал Эдвардс. Обстановка накалялась, поскольку он настаивал на проведении тестов по стандартной методике, а нам не терпелось раскапывать наш Грааль. Доктор Эдвардс мягко настоял на своем и завершил тестирование. Мы поблагодарили его, а он ответил: “Да, было интересно. Нам нужно протестировать еще двадцать или тридцать пациентов с эпилепсией с разнообразными повреждениями”. Это неумелое управление двумя руками, видимо, было примером того, что Акелайтис называл диагностической диспраксией, а мы позже окрестили интермануальным конфликтом.

Мы поняли, что Эдвардс остался в неведении относительно того, что произошло, какой Билл пациент и почему мы так заулыбались. Далее я одолжил набор таких кубиков Векслера (чтобы их купить, требовалась лицензия), а затем в конце концов добыл и набор цветных кубиков Коса. Мы заново протестировали Билла, и, само собой разумеется, он продемонстрировал ту же разницу: левая рука справлялась хорошо, а правая – плоховато. Эта разница в умелости рук сохранялась на протяжении по меньшей мере двух лет. Когда мы показали данные Сперри, он прокомментировал их в своем обычном мягком, но скептическом ключе: “Сдается мне, вы, ребята, хорошо натренировали парня за это время”. Правда была в том, что не у всех пациентов наблюдались такие различия. У второго пациента их не было, он выполнял задания довольно плохо обеими руками. Как бы то ни было, у некоторых пациентов эти различия определенно проявлялись[55].

К счастью, в конце 1960-х, вскоре после моей работы в Калтехе, появились черно-белые видеокамеры. Поначалу они были громоздкими, хотя и позволяли снимать эксперименты. Впрочем, по крайней мере в ранние дни видео кое-какие свойства “пленки” оставляли его далеко позади. Несколькими годами позже, когда я стал работать в Университете штата Нью-Йорк в Стоуни-Брук, все мои сбережения пошли на покупку Beaulieu News 16, шестнадцатимиллиметровой камеры, которая записывала звук на пленку. Эра немого кино завершилась. Мы могли слышать, что пациенты говорили в ответ на вопросы и просьбы различного рода. Я таскал эту камеру с собой в ее огромном модном алюминиевом чехле долгие годы, возя ее с собой в Париж и другие места и чувствуя себя довольно крутым. Много лет спустя ремонтировать и использовать ее стало слишком обременительно – и она выбыла из моего арсенала. Когда из Дартмута выпускался один талантливый студент и уезжал делать карьеру в документальном кино в Бруклине, я привел ее в порядок и отдал ему. Где-то она еще живет.

Как я уже сказал, Сперри был близок к тому, чтобы полностью погрузиться в это исследование. К семинару, на котором я впервые публично рассказывал о полученных результатах, я смонтировал пятнадцатиминутный ролик о пациентах, выполняющих разнообразные действия. Сначала я показал, как они проявляют себя в повседневных ситуациях и выглядят при этом абсолютно обычными людьми. Затем шли различные сцены, в которых пациенты демонстрировали эффекты дисконнекции, в том числе неспособность говорить о зрительной информации, поступающей от левого поля зрения. Затем шло самое главное: сцены, когда информация от левого поля зрения все-таки оказывалась учтенной – левой рукой, когда та отыскивала подходящий предмет, лежащий среди других предметов. Наконец, фильм завершался сценой, в которой У. Дж. выполнял описанный выше тест с кубиками. Это было, без преувеличений, потрясающе: сенсация. Все так говорили. Великий день.

Следующий день я бы описал иначе. Он был тяжелым. Сперри попросил меня зайти к нему в офис, и всего через несколько минут начался допрос с пристрастием. Он ставил под сомнение каждый результат, как будто не был в курсе каждого из них, словно не обсуждал их со мной часами после каждого сеанса тестирования, на многих из которых сам присутствовал. Он нападал на меня пару часов. Я был шокирован. Тогда я не понимал, что он поступает правильно. Пятнадцатиминутный ролик действительно вызвал интерес к исследованиям, и он знал, что они будут иметь огромное значение. Он хотел быть абсолютно уверенным в том, что все тесты проведены корректно. Он сделал ставку на это исследование и предоставил свою полную и беспрекословную поддержку на начальных этапах. Теперь он хотел убедиться, что исследование проведено безупречно. Он делал свою работу, а я еще только учился тому, как все устроено.

Все это происходило в атмосфере Калтеха, суть которой заключалась в неизменных исканиях. Ричард Фейнман, к примеру, имел привычку неожиданно заглядывать в комнаты, где работали аспиранты, и спрашивать, чем они занимаются. Однажды, когда я усердно работал, дверь открылась и за ней показались голубые глаза Фейнмана. Он спросил: “Ну и что вы тут делаете?” Я тогда активно занимался тестированием приматов, а это предприятие требует много усилий и денег. Конструировать установки для обучения каждой обезьяны становилось дороговато, а методы сбора и анализа данных по всем обезьянам оставляли желать лучшего. Кроме того, существовала проблема с обезьяньим вирусом герпеса B, вызывающим смертельное заболевание, способное передаваться людям при укусе. Поэтому, когда Фейнман задал мне вопрос, готовый ответ у меня уже был.

“Пытаюсь сделать устройство, – сказал я, – которое мы могли бы имплантировать каждой обезьяне, чтобы оно посылало радиосигнал для идентификации особи. Тогда мы могли бы посадить всех обезьян в одну большую клетку, а в одном ее углу поставить платформу для тестирования. Когда обезьяна залезет на нее, компьютер распознает, что это за особь, и верно рассортирует данные”. Или что-то в этом роде.

Фейнман наморщил лоб и сказал: “Предлагаю систему попроще. Давайте им разное количество еды, чтобы они отличались друг от друга по массе. Когда обезьяна окажется на платформе для тестирования, с помощью весов определите, какое животное перед вами, и используйте это как способ отслеживания данных. Никаких хитрых радиопередатчиков, никаких операций по имплантации”. Он улыбнулся, подмигнул и вышел. Я оторопел, но скоро вернулся к работе. Спустя несколько минут в лабораторию вошел Сперри, как он это часто делал. Я пересказал ему разговор с Фейнманом, мы немного поболтали, и он ушел.

Минут через тридцать Сперри вернулся. И сказал: “Не сработает”. Я не понял, о чем речь, и спросил: “Что не сработает?” “Идея Фейнмана, – ответил он. – Животные же не станут взвешиваться как положено. Они будут хвататься за прутья клетки, раскачиваясь”. Когда Сперри ушел, я вновь подумал, что работаю в лучшем месте на земле, где полно умных людей и царит соревновательный дух.

Постойте, а как работает сенсомоторная интеграция?

Сейчас, когда я читаю какую-либо научную статью, благодаря знаниям, накопленным в сотнях последующих проектов, которые были посвящены исследованию десятков разных вопросов, я сразу вспоминаю о нескольких механизмах работы мозга, задействованных во время выполнения конкретного теста. А вот во времена, когда я только начинал исследования расщепленного мозга, ни один из этих механизмов не был известен. Как отметил Боген, другие хорошо изученные пациенты из калифорнийской группы не демонстрировали таких четких различий между руками при выполнении тестов с кубиками, какие обнаружились у пациента У. Дж. В чем было дело? Что могло бы объяснить индивидуальные различия в способностях, которые проявлялись у некоторых пациентов? Индивидуальные различия всегда предоставляют шанс копнуть поглубже, разбираясь в механизмах, так что мне предстояло вернуться к работе.

В лаборатории в то время все были увлечены проблемой сенсомоторной интеграции у кошек, обезьян и человека. Мы знали, что каждое из разъединенных полушарий лучше контролирует противоположную кисть и руку. Колвин Тревартен, на тот момент постдок (квалификационную работу он тоже выполнял в Калтехе), проводил серию очень хитрых экспериментов, показывающих, что у обезьян использование одной руки либо кисти для выполнения задания означало, что обучится противоположное полушарие. Ипсилатеральное полушарие (располагающееся на той же стороне, что и конкретная конечность), хотя и имело такой же доступ к информации, не обучалось. Впрочем, стоило сменить руку, выполняющую задание, как довольно скоро обучение происходило в том полушарии, которое прежде оставалось в неведении. Итак, каждое полушарие прекрасно управляется с противоположной рукой и кистью[56]. Все изящно вставало на свои места, если учесть еще и анатомию нервной системы.

Загадка заключалась вот в чем. Как полушарие контролировало ипсилатеральную руку, что, как мы видели, у некоторых пациентов получалось? Другими словами, как левое полушарие контролировало левую руку? Хотя у пациента У. Дж. полушария мозга без труда управляли контралатеральной рукой и кистью, они были явно неспособны контролировать ипсилатеральную руку и кисть. Это весьма интересная ситуация. Многие ранние истории о расщепленном мозге, повествующие о двух разумах (в противоположность одному), заключенных у нас в черепе, возникли из четкой связи между каждым полушарием и контралатеральной рукой. В нашем фильме был сделан упор на этот основополагающий результат, который бросался в глаза любому, кто тестировал пациента. Однако по мере того, как все больше пациентов пополняло список испытуемых, многие из них стали демонстрировать хорошее управление еще и ипсилатеральной рукой, помимо контралатеральной. Впрочем, даже когда наблюдалась высокая степень контроля за ипсилатеральной рукой, хорошо управлять движениями ипсилатеральной кисти пациентам не удавалось. Как это все работало?

В конце концов нам стало ясно, почему не все пациенты демонстрировали тот же эффект в тесте с кубиками, что и У. Дж., который исключительно хорошо справлялся с заданием левой рукой. У некоторых пациентов наблюдалась более высокая степень контроля за ипсилатеральной рукой, чем у других. Обычно им требовалось некоторое время после операции, чтобы научиться контролировать ипсилатеральную руку, но большинство в итоге достигали в этом очень приличных результатов. Это означало, что полушарие, специализирующееся на выполнении конкретных задач, что выявляется, скажем, при размещении кубиков в определенном порядке, могло – после того как научится управлять ипсилатеральной рукой – выполнять эти задания любой кистью. Следовательно, мы не могли точно сказать, какое полушарие контролирует движения рук. Эта двойная система управления сделала оценку особых умений левого и правого полушарий чрезвычайно сложной.

То, что большинство пациентов в итоге обретали контроль над ипсилатеральной рукой, было очевидно. Это было верно и для первых пациентов, из калифорнийской группы, и для пациентов с восточного побережья, которых тестировали позднее. Нам потребовалось провести немало исследований, чтобы разобраться, как это происходило. Задача захватила умы всех. Майерс и Сперри изучали ее на кошках, а Тревартен – на обезьянах. Каждый занялся своим фрагментом пазла. Я задался очень простым вопросом: как обезьяна, которая смотрит на мир одним полушарием, могла брать виноградину ипсилатеральной рукой? Ответ бы многое объяснил.

Итак, загадка заключалась вот в чем: почему, когда дело доходило до осуществления целенаправленных действий, животные с расщепленным мозгом (и иногда с гораздо более сильным нарушением связей, чем у любого человека-пациента) всегда демонстрировали такое поведение, словно никакого расщепления нет? Как, к примеру, левое полушарие макака-резуса с глубоко расщепленным мозгом – связи между полушариями были разрушены вплоть до моста[57] – способно контролировать левую, ипсилатеральную, руку? Частично наша проблема заключалась в том, что мы заранее сделали предположение, в котором были убеждены. Оно заключалось в том, что сознательный контроль движений исходит из центрального командного пункта, который должен быть напрямую связан с конкретными периферическими мышцами. Из-за этого предположения то, что мы наблюдали, поначалу казалось нам бессмыслицей. Нас подвела собственная неверная идея, и когда мы отбросили все предположения, механизмы работы мозга стали выглядеть совсем иначе, чем мы их себе представляли. Идея о том, что существует некое “я” или командный пункт в мозге, оказалась иллюзией.

Я знаю, такую правду сложно принять – именно поэтому нам потребовалось так много времени, чтобы понять: в мозге нет никакого начальника. Никакого гомункулуса, раздающего указания. Десятки исследований наконец выявили истину: животные занимались самоподсказыванием[58]. Командного пункта не было. Одно полушарие использовало подсказки, данные другим, чтобы выработать единый и эффективный поведенческий ответ. Внезапно вся выстроенная нами картина того, как мозг координирует работу своих частей, пришла в движение, по масштабам сходное со сменой парадигмы.

Чтобы прояснить механизмы этой стратегии, мы сняли высокоскоростной камерой, как обезьяны с расщепленным мозгом, у каждой из которых один глаз был закрыт, пытались схватить различные объекты вроде виноградин. У этих животных зрительный перекрест тоже был рассечен, а это значит, что информация, предъявленная одному глазу, попадала только в ипсилатеральное полушарие. Поэтому, если мы закрывали правый глаз (я делал это различными способами, в том числе с помощью специально спроектированной контактной линзы), видеть могло только левое полушарие. Мы снимали, насколько хорошо две руки хватали виноградины, протягиваемые животному на конце палки. Поскольку поступление зрительной информации было ограничено левым полушарием, правая рука, которую оно контролировало, быстро и ловко доставала желанные виноградины. По мере того как рука двигалась, чтобы схватить виноградину, конечность принимала верное положение в ожидании захвата лакомства (илл. 3).

Однако, когда животное, у которого зрительная информация по-прежнему поступала только в левое полушарие, пыталось использовать левую руку, срабатывала другая стратегия. На разных уровнях происходило самоподсказывание. В первую очередь обезьяна располагала тело в направлении нужного объекта. Левое, видящее полушарие контролировало общее положение и ориентацию тела. Оно могло с легкостью правильно ориентировать тело по отношению к интересующей точке пространства, где находился виноград. Как следствие, с помощью механизмов проприоцепции, дающих обратную связь о движениях и положении тела и его частей от сухожилий и суставов, правое полушарие теперь получало общее представление о положении объекта. Затем левая рука начинала двигаться в сторону объекта. Левое полушарие было способно инициировать движения левой руки, подавая движениями тела сигнал правому полушарию “двигаться”. В итоге правое полушарие давало команду левой руке начать движение в нужном направлении, которое оно теперь знало благодаря проприоцептивной обратной связи от руки. Одним словом, правое полушарие примерно понимало, где находится объект. Но вот что поразительно: левая кисть оставалась вялой и не проявляла готовности схватить объект, поскольку контролирующее ее полушарие понятия не имело, где тот расположен. Правое полушарие не могло непосредственно видеть объект, а левое не могло контролировать пальцы левой кисти. В итоге та все время находилась в положении, казалось бы, очень неудобном для взятия виноградины – до самого финала: в конечном счете кисть натыкалась на виноградину! В этот момент соматосенсорная и двигательная системы правого полушария получали подсказку и понимали, что надо делать. Левая кисть вытягивалась, принимала правильное положение и хватала виноградину. Это очень похоже на то, как мы шарим в потемках рукой в ящике, чтобы что-то оттуда достать: как только мы наткнемся на нужный предмет, мы поймем, как его взять.

Илл. 3. Схематическая реконструкция видео в режиме замедленной съемки, использованного для изучения работы расщепленного мозга у обезьян. Запись помогла нам определить, как обезьяна с расщепленным мозгом может контролировать руку и кисть, располагающиеся с той же стороны тела, что и полушарие, позволяющее животному видеть объект, который оно хочет схватить.

Итак, то, что мы не наблюдали специализации правого полушария в заданиях с кубиками у всех пациентов, оказалось не только объяснимо, но и вполне ожидаемо. У. Дж. имел дополнительные повреждения мозга помимо нарушения целостности мозолистого тела, из-за которых ипсилатеральные сенсорная и двигательная системы со своими механизмами обратной связи не работали как надо. У других пациентов было меньше неврологических нарушений, и они быстро обучались использовать эти системы. Годы спустя, когда я начал изучать группу пациентов с восточного побережья, мы увидели, что сразу после операции контроль за ипсилатеральной рукой и кистью был слабым, а через некоторое время улучшался – когда полушария обучались подсказывать друг другу.

Невозможно заниматься одним проектом круглосуточно, тогда как довольно легко глубоко интересоваться жизнью круглосуточно. Работа над проектом по расщепленному мозгу занимала много моего времени, но не все. Параллельно я вел и другие исследовательские проекты, отчасти потому, что работу на человеке могли скоро свернуть – и что тогда?

Хотя У. Дж. был самым первым пациентом, с которого началась эра исследований хирургически расщепленного мозга, позже оказалось, что его случай был не самым интересным. Через некоторое время мы осознали, что функционирование его правого полушария было крайне ограниченным. Первоначальные эксперименты с У. Дж., впрочем, все же позволили найти ответы на ключевые вопросы об эффектах дисконнекции. Мы показали, что зрительная информация, предъявляемая одному полушарию, не попадает в другое. Мы составили более сложную схему соматосенсорной системы и определили спектр и пределы способностей мозга контролировать руки и кисти. Наконец, мы сумели показать, как одно полушарие превосходит другое в умении выполнять трехмерные реконструкции в тесте с кубиками. И, как я и говорил, мы сделали это довольно быстро[59].

Во время выполнения этой работы мы также заинтересовались исследованием когнитивных способностей “неговорящего” правого полушария и выявлением того, что еще оно умеет делать. Есть ли у него хоть какие-то языковые способности? Может ли оно решать задачи? Может ли научиться простым играм? Более двух лет мы бились над этими вопросами.

Оказалось, что правое полушарие У. Дж. обладает лишь рудиментарными когнитивными способностями. Хотя оно могло выполнить простые задания на сопоставление с образцом, в выполнении более сложных заданий оно достигало успеха не чаще, чем получалось бы по чистой случайности. Поэтому, когда мы показывали правому полушарию У. Дж. изображение треугольника, оно было способно выбрать треугольник среди других изображений. Если же мы демонстрировали ему название предмета, например слово “яблоко” или что-то подобное, правое полушарие терялось. Проверка простой способности сопоставлять объекты показала, что это полушарие работает независимо, но не на столь высоком уровне, чтобы в процессе был как-либо задействован язык. Лингвистический потенциал правого полушария стал очевиден, только когда мы изучили больше случаев.

Вот в какой мы были ситуации. Мы знали, что когнитивные способности правого полушария У. Дж. ограниченны. До того как появились новые пациенты, Н. Г. и Л. Б., все занимались еще и другими проектами. Мы находились на той стадии, когда продолжали радоваться нашим открытиям, но спрашивали себя, как долго проект продлится. Тогда мы не представляли, насколько плодотворными станут исследования расщепленного мозга, когда в них будет задействовано больше пациентов. Новые пациенты потрясающим образом изменили ситуацию, но все это произошло позже. Что касается Сперри, хотя мы и получили воодушевляющие данные, он не собирался изменять своей длительной привязанности к нейробиологии развития. Как отметил Боген, ничего удивительного, что поначалу Сперри осторожничал.

И все-таки: чем заниматься в свободное время? Вообще, в те дни вы попросту ставили дополнительные эксперименты. Не ради денег. Было время, если вы его находили, и были научные вопросы – главным образом порождаемые успешной работой на людях. После изучения У. Дж. один из главных вопросов, которые преследовали меня, звучал так: дублируются ли, сохраняясь в обоих полушариях, воспоминания о событиях, которые сформировались в течение жизни обезьяны? Воспоминания У. Дж., основанные на языке, точно находились только в левом полушарии. Как обезьяна, которую обучили визуально различать какие-то предметы, пока ее мозг был в порядке, будет извлекать из своих полушарий эти знания после операции по расщеплению мозга?

И как мне провести такие эксперименты? В лаборатории Сперри встречались самые разные личности, но все они были готовы прийти на помощь. Чтобы мое дело сдвинулось с места, Тревартен и Сперри проводили операции. Лоис Макбёрд, техническая работница в лаборатории Сперри, помогала мне освоить обучение обезьян. Специалист по закупкам Реджи учил меня конструировать установки для тестирования, пусть и выполнял при этом большую часть работы сам. А мой лучший друг в Калтехе, Чарльз Хэмилтон, продвинутый аспирант, учил меня всему остальному. Так они поддерживали меня, пока я проводил то одни, то другие исследования на приматах, более пятнадцати лет – и все это параллельно с моей работой на людях.

Работа с животными, особенно с обезьянами, – эмоционально изматывающее занятие. Хотя обезьяны и бывают агрессивными и гадкими, обычно они не такие. Мы тщательно заботились о животных и после операции находились рядом с ними до тех пор, пока они не восстанавливались. Мы делали все это по собственной воле, без каких-либо инструкций. Однако во многих лабораториях жестокость к животным была неотъемлемой частью исследований. С тех пор произошел заметный культурный сдвиг в отношении к животным, отраженный сейчас и в лабораторной практике. Сегодня исследования на животных проводятся профессионалами и контролируются тщательнее, чем исследования на людях в некоторых клиниках.

Результаты эксперимента, призванного ответить на вопрос, хранятся ли в обоих полушариях одни и те же воспоминания, были четкими и понятными. Оказалось, что мозг обезьян, которых научили решать задачи, основанные на зрительных стимулах, содержал только одну копию соответствующего воспоминания. А вот у кошек их было две, по одной в каждом полушарии[60]. Результаты тестирования У. Дж. показали, что нет явных указаний на то, что в правом полушарии хранятся копии воспоминаний, связанных с восприятием слов на слух или их чтением, тогда как в левом полушарии такие воспоминания точно есть. Однако мы знали, что оба полушария могут распознать конкретный объект, пусть даже способностей правого недостаточно, чтобы назвать его. На одном уровне люди были сходны с обезьянами, а на другом – с кошками. Конечно, проблема сильно усложнилась после проведения новых экспериментов.

Прошло столько лет, а вопрос о том, где же хранятся воспоминания, так никуда и не делся. В том первом исследовании на обезьянах мы также показали, что у разных особей полушарие, хранящее воспоминания, может быть как левым, так и правым. Это позволяло предположить, что не изначальная специализация полушарий была ответственна за односторонние следы памяти у людей. У некоторых пациентов будто бы оба полушария обладали языковыми способностями, но у большинства – нет. С течением лет, по мере того как число исследованных пациентов с расщепленным мозгом росло, индивидуальные различия тоже стали очень заметными. Как это работает, до сих пор загадка.

Нобелевская премия

Не секрет, что позже в моей карьере у меня были разногласия с Роджером Сперри. Годы шли, а я по-прежнему придерживался в своих исследованиях подхода расщепленного мозга и публиковал соответствующие статьи. Ученые часто меняют свои подходы и темы исследований, и Сперри удручало, что я этого не сделал. Мы обменялись несколькими неприятными письмами в начале 1970-х и в середине 1980-х.

Хотя признание чужих заслуг никогда не было сильной стороной Сперри, все также знают, что я всегда испытывал к нему только глубочайшее уважение. Нобелевская премия, которой он удостоился в 1981 году за исследования расщепленного мозга, была совершенно заслуженной.

Журнал Science попросил меня написать заметку о научном вкладе Сперри, что я сделал с большой радостью (см. Приложение I). Я предпочел бы, чтобы показателем моего отношения к нему осталось содержание этой заметки, а не представления, звучавшие в подчас довольно-таки жутких и сбивающих с толку письмах, которые я получал.

В поисках азбуки Морзе для мозга

Каждую минуту, когда вы злитесь на кого-то, вы теряете шестьдесят секунд счастья.

Ральф Уолдо Эмерсон

С течением времени мои взгляды менялись. Первые два кратких сообщения за авторством Джо Богена, Роджера Сперри и моим содержали данные в основном по пациенту У. Дж. Отдельные случаи всегда интересны, но по ним нельзя сделать общих выводов. Когда мы изучили больше пациентов, стало ясно, что, хотя сведения, полученные в ходе тестирования У. Дж., заложили фундамент для исследований расщепленного мозга на людях, они не определили, что можно в результате выяснить. Простая, четкая картина, которую мы получили вначале, внушала оптимизм, но была отнюдь не полной. На самом деле мы до сих пор, пятьдесят лет спустя, далеки от полного понимания всех неврологических и психологических последствий рассечения главного соединительного кабеля мозга, соединяющего две половины этого органа. Вообще, операции на мозолистом теле при эпилепсии всегда делали нечасто, но с появлением других хирургических стратегий и более эффективных фармакологических вмешательств их стали проводить еще реже.

Джо постоянно говорил, что наука продвигается вперед так: сначала делаются крупные открытия, а затем на них наслаиваются годы других исследований, обволакивая сбивающими с толку деталями. С этой точки зрения новые пациенты все усложняли. К примеру, как я упоминал в предыдущей главе, они позволили быстро выявить, что одно полушарие способно контролировать обе руки, но не обе кисти. Далее мы обнаружили, что, поскольку каждое полушарие умеет контролировать обе руки, каждая из них может указать на место прикосновения к любой стороне туловища. Это открытие заставило нас думать, что сенсорная информация от обеих сторон туловища одинаково проецируется в оба полушария, однако впоследствии мы обнаружили, что это не так. Мы также выяснили, что у некоторых пациентов правое полушарие может быть весьма умным, а порой невероятно умным, обладающим рядом невербальных навыков. Словом, казалось, что в мозге существует гораздо более интерактивная и динамическая ментальная система, даже несмотря на то, что взаимодействия контролируются двумя совершенно независимыми, разъединенными системами обработки информации. Мы постепенно начали осознавать, что будет непросто понять, изучаем ли мы отдельные психологические процессы в изолированной половине мозга, или же нас путает другая его половина.

3

Все это происходило через пару лет после запуска калтеховской программы тестирования. По мере того как все больше пациентов вливалось в исследование в Лос-Анджелесе (и в итоге из разных медицинских центров со всей страны), проблема непрерывного сложного взаимодействия двух полушарий друг с другом становилась все очевиднее. В середине 1970-х годов первые новые пациенты с восточного побережья еще больше расширили наши базовые представления. Правда, до этого развития взглядов оставалось еще почти десять лет.

К середине 1960-х я уже понимал, что в какой-то момент должен буду покинуть родное гнездо. Эта мысль тревожила, ведь Калтех оставался для меня научным раем. Долгое время я просто игнорировал этот факт и занимался своими делами. Мои последние два года в Пасадене были насыщенными, и недавно я вспомнил насколько, когда наткнулся на серию сделанных мной видеозаписей. Просмотр этих записей, как и более позднего видео о пациентке Д. Р. из группы с восточного побережья, всколыхнул во мне теплые воспоминания о том, как мы раскрывали фундаментальные механизмы работы мозга в экспериментах с обеими группами пациентов.

Один из таких механизмов был связан с эмоциями. Эмоции окрашивают наши когнитивные состояния почти все время. Более примитивные подкорковые области мозга, расположенные под мозолистым телом, сильно вовлечены в управление эмоциями, и многие из этих структур имеют связи с обоими полушариями. Неужели эмоции, испытываемые одним полушарием, могут быть замечены другим или даже повлиять на его состояние?

Эти вопросы стали возникать, когда мы начали замечать различия между У. Дж. и вторым испытуемым из Калтеха – пациенткой Н. Г. Во время тестирования Н. Г. мы заподозрили, что каждое полушарие хочет отслеживать действия другого. Н. Г. могла контролировать любую руку каждым полушарием. Мы зафиксировали случай, когда одно полушарие, запустив мельчайшее движение головы, сумело подсказать другому решение задания, которое мы дали ему самому. В каком-то смысле полушария хитрили, как два школьника на уроке. Как только мы осознали, что происходит, все полученные данные встали на свои места. Представьте, что вы оказались в тесной связке с другим человеком, хотя каждый из вас остается при этом абсолютно независимой личностью, совсем как высококлассные танцоры танго. Каждое легкое движение головы одного дает партнеру подсказку, что именно делать и когда. Конечно же, так оно и должно работать. Для наших исследований это означало, что с опытом пациенты должны становиться все виртуознее в самоподсказывании.

Сплошные подсказки

Все это малозаметное общение между хирургически разделенными полушариями четко выявлялось при проводимом нами когнитивном тестировании. Мы назвали это “перекрестным подсказыванием”[61]. Модульные или отделенные друг от друга системы, дающие друг другу подсказки, чтобы сгенерировать осмысленный и единый поведенческий ответ, казались вездесущими. Мы обнаружили это довольно скоро в экспериментах как с животными с расщепленным мозгом, так и с людьми в Калтехе и наблюдали потом снова и снова при тестировании наших пациентов в последующие пятьдесят лет.

Во время одного из первых наблюдений я выяснял, могут ли пациенты, у которых “говорящим” было только левое полушарие, назвать цвет простых вспышек, проецируемых либо в одно поле зрения, либо в другое. В первое время мы постоянно изучали, может ли информация о простых зрительных стимулах передаваться – например, по неповрежденным подкорковым проводящим путям – из правого полушария в левое, способное описать полученные сведения.

Во время одного из таких исследований пациентка Н. Г. продемонстрировала только что открытую нами стратегию самоподсказывания. Происходило следующее: если цветной огонек вспыхивал в правом поле зрения, которое проецировалось в левое, “говорящее” полушарие, заминок не возникало и пациентка быстро и правильно называла цвет. Однако, когда огонек вспыхивал в левом поле зрения, проецирующемся в правое полушарие, ситуация менялась, хотя это становилось заметно не сразу. Если мы проецировали зеленую вспышку в правое полушарие и Н. Г. произносила слово “зеленый”, а вспышка действительно была зеленого цвета, пациентка больше ничего не говорила – и мы готовились к следующему повтору. На этой стадии тестирования мы не знали, попадает ли как-то информация о вспышке из правого полушария в левое, или левое полушарие просто пытается угадать, или же правое полушарие на самом деле “говорит”.

Разрешить загадку должны были такие случаи, когда правое полушарие видело, например, красный цвет, а Н. Г. называла его неверно, допустим, зеленым. После нескольких явных ошибок пациентка начинала каждый раз называть цвет правильно. Каким-то образом она освоила стратегию, благодаря которой казалось, что левое полушарие может назвать то, что видело только правое. Она начинала говорить “зелен…”, но потом останавливалась и озвучивала верную догадку: “красный”. Это работало так: левое полушарие начинало наугад произносить название цвета. Отсоединенное от него правое полушарие слышало “зелен…”. Оно каким-то образом останавливало речь левого полушария, подавая ему какой-то знак, вроде кивка головой или пожатия плечами. Изворотливое левое полушарие понимало подсказку, которую считывало во время первых попыток с ошибочным ответом, и меняло свой ответ на единственный альтернативный! И все это происходило в мгновение ока.

Мне хотелось изучить эту стратегию самоподсказывания подробнее. В каком-то смысле такого рода самоподсказывание происходило вне мозга. Пациенты разучивали стратегии, сходные с теми, что применяются в танго, то есть одна сторона тела постукивала другой, чтобы обеспечить коммуникацию между двумя половинами мозга. Это могло выглядеть так, будто два отдельных полушария объединены внутренними связями и взаимодействиями, но на самом деле коммуникация между ними осуществлялась благодаря внешним сигналам. Мы также начали размышлять над тем, имеет ли тут место самоподсказывание, происходящее внутри мозга. В конце концов, хирургическая операция разъединила только когнитивную и сенсорную системы, расположенные в коре. Оставалось еще множество способов, которыми одно полушарие могло связаться с другим, – замысловатые, окольные пути, проходящие через неповрежденные подкорковые структуры мозга. И, как я упомянул выше, мы интересовались более деликатными проявлениями психической деятельности, такими как эмоции. Казалось, что эксперименты на обезьянах могут помочь нам прояснить вопрос с эмоциями.

Так что, в духе Калтеха, мы взяли и провели нужные эксперименты. Это потребовало конструирования более специализированных устройств для тестирования, большего числа животных и оттачивания моих собственных хирургических навыков. Мы относились к хирургическим процедурам очень серьезно и тщательно их планировали. Мы все тренировались, сначала присутствуя на операциях, выполняемых опытными сотрудниками лаборатории. Мне повезло, поскольку высококвалифицированный хирург Джованни Берлуччи, приехавший к нам на время из Пизы, разрешил мне присутствовать на его операциях. Сперри тоже был потрясающим хирургом. Однажды, когда я наблюдал за ним в сложный и ответственный момент операции, он сосредоточенно посмотрел в операционный микроскоп и тихо сказал: “Не вижу передней комиссуры”. Я подался вперед, чтобы лучше его слышать, и задел стол, на что он спокойно заметил: “А, вот она”. Всегда невозмутим.

В рамках этого эксперимента обезьянам, как только они оправлялись после операции, надевали очки с одной красной линзой, а другой – синей. Цветные светофильтры позволяли проецировать различные зрительные образы в разъединенные полушария. Мы хотели узнать, что случится с “режимом работы” одного полушария, если другому внезапно предъявить стимул, вызывающий сильные эмоции, например змею. Захватит ли власть взбудораженное полушарие, повлияет ли с помощью подкорковых путей на вторую половину мозга, выполняющую простое и не вызывающее эмоций задание на зрительное обучение?

Результаты экспериментов дали четкий ответ. Животные отпрыгивали. Полушарие, которое видело эмоциональный раздражитель (змею) и генерировало соответствующую эмоцию (страх), сигналило остальным частям тела животного: что-то не так! Получив такое неприятное и недвусмысленное сообщение, обезьяна приходила в волнение, прекращала работу над заданием на различение и больше к нему не возвращалась. Снова налицо было перекрестное подсказывание какого-то рода. В данном случае все выглядело так, будто одна отдельная и самостоятельная ментальная система может возбудиться и в этом своем возбуждении не дать другой ментальной системе функционировать в своем обычном режиме. В наши головы закралась мысль, что “разум” – это совокупность ментальных систем, а не просто одна такая система. Тогда эта идея была новой и важной. Она была абсолютно необходима для понимания того, почему обезьяны с расщепленным мозгом, равно как и люди-пациенты, ведут себя так, как они себя ведут.

Проверка различных теорий на животных и на людях продолжалась. В конце 1960-х, спустя годы после того, как мы оба покинули Калтех, мы со Стивом Хилльярдом стали совместно работать над одной задачей. Мы пытались выявить языковые способности третьего пациента из Калтеха, Л. Б., когда обнаружили еще один вариант перекрестного подсказывания. Мы разработали для пациента простой тест. Ему нужно было всего лишь назвать число (от одного до девяти), которое высвечивалось либо в левом, либо в правом поле зрения. Мы ожидали, что он быстро назовет стимул, промелькнувший в правом зрительном поле. Таким образом, если бы, например, единица, четверка и семерка высветились в произвольном порядке, левое, “говорящее” полушарие пациента ответило бы верно. Так и было. Испытуемый называл каждое число примерно с одинаковой скоростью.

А вот кое-что нас поначалу удивило: правое полушарие будто бы тоже называло все числа верно. Что происходило? Нам впервые попался пациент, у которого информация между полушариями передавалась? Или же его правое полушарие было способно говорить? (Такая возможность всегда присутствует, и ее всегда нужно проверять.) Или же это правое полушарие вновь каким-то образом подсказывало левому?

Хилльярд нанес на координатную сетку время реакции для каждого предъявления, и тактика, которую использовал Л. Б., стала очевидной. Все числа, показываемые левому полушарию, он называл быстро и примерно через одинаковые промежутки времени после их появления на экране. Однако, когда тот же случайный набор чисел предъявляли правому полушарию, на единицу Л. Б. реагировал быстрее, чем на двойку, на двойку быстрее, чем на тройку, на тройку, в свою очередь, быстрее, чем на четверку, и так далее до девятки. Еще одна стратегия перекрестного подсказывания! Левое, “говорящее” полушарие начинало считать, используя какие-то системы телесных подсказок, например небольшой кивок головой, который правое полушарие могло ощутить. Когда количество кивков достигало числа, показываемого правому полушарию, последнее посылало телесный стоп-сигнал, улавливаемый левым полушарием. Тогда левое полушарие понимало, что это и есть показанное число, и называло его. Так что это левая половина мозга, а не правая называла числа![62] Невероятно. Пытаясь перехитрить эту систему перекрестного подсказывания, мы провели еще одну серию испытаний. На сей раз от пациента требовалось отвечать сразу же. Если левое полушарие продолжало называть числа верно и быстро, то правое стало давать правильные ответы не чаще, чем получалось бы при обычном угадывании. Мозг использовал разные стратегии, чтобы достичь одной и той же цели.

Возможности, открывающиеся при тестировании пациента

При изучении пациентов с неврологическими нарушениями проявляются определенные общие принципы. К примеру, пациенты почти всегда очень стараются достичь цели, поставленной перед ними экспериментатором. Можно думать и надеяться, что пациент решает задачу одним способом, хотя на самом деле он решает ее иным образом. Главная трудность в том, чтобы определить, каким именно способом он ее решает. Когда это удается сделать, выявленные механизмы зачастую удивляют. Разбирая сотни часов видеозаписей, на которых запечатлены пациенты, я недавно наткнулся на особенно яркий пример, показывающий, как может происходить подсказывание, когда пациент просто пытается одной рукой копировать жест, показанный другой рукой (видео 4).

Это продемонстрировала Д. Р., пациентка с расщепленным мозгом из дартмутской группы испытуемых. Она окончила колледж и работала бухгалтером. Проведя некоторое время в Южной Америке, она переехала в Новую Англию. А еще стала фанаткой “Звездного пути”. Она хранила записи всех эпизодов, и у нее была довольно дорогая модель “Энтерпрайза”! После операции у нее наблюдались все стандартные проявления дисконнекции. Зрительная информация не передавалась от одного полушария другому, равно как и тактильная. Левое полушарие пациентки отвечало за язык и речь, а правое работало на более низком когнитивном уровне и было способно только распознавать картинки, но не читать. Мы хотели протестировать ее способность контролировать движения. Я попросил ее вытянуть вперед обе руки, сжав кулаки, с открытыми глазами. Из этого положения начиналось выполнение всех последующих команд. Я попросил ее показать правой рукой жест автостопщика. Она мгновенно это сделала. Далее я попросил ее показать то же самое левой рукой. Она и это выполнила быстро. Затем я попросил ее показать знак “окей” правой рукой. Она опять справилась незамедлительно. Левой рукой она тоже показала его, после небольшой заминки.

Вот где экспериментатор начинает узнавать что-то новое при тестировании пациентов с неврологическими нарушениями. Нужно убедиться, что задание, которое пациент пытается выполнить, выполняется именно тем способом, который вами и ожидался. В этом случае я, конечно, был в курсе, что пациентке сделали операцию по расщеплению мозга. К тому времени, как мы стали работать с ней в 1980-х, я уже знал, что способность изолированного полушария контролировать ипсилатеральную руку может быть очень разной. Разумеется, никогда не возникало проблем с контролем над контралатеральной рукой, поскольку и сенсорная, и двигательная системы, необходимые для этого, обе базируются в одном полушарии. Однако контроль над ипсилатеральной рукой – нечто совершенно иное. Как доминантное левое полушарие пациентки, которое должно было распознавать мои голосовые команды, пересылало их двигательной системе в правом полушарии, контролирующем левую руку? Эти системы контроля движений левой руки несомненно управлялись ее отсоединенным правым полушарием. Как информация, предъявляемая только одному полушарию, интегрировалась для использования в противоположной половине мозга, связь с которой была нарушена?

Вспомним, что пациенту У. Дж. удивительно плохо давался контроль над ипсилатеральными рукой и кистью, тогда как проблем с управлением контралатеральными рукой и кистью у его полушарий не было. Ситуация крайне интересная. Как я уже упоминал, многие ранние истории о расщепленном мозге, в которых говорилось о двух разумах, заключенных в одном черепе, возникли из наблюдений за поведением У. Дж. Тем не менее, по мере того как все больше пациентов участвовало в исследовании, многие из них начали демонстрировать хороший контроль как над ипсилатеральной, так и над контралатеральной рукой. И все же, даже когда пациенты хорошо управляли ипсилатеральной рукой, контроль над ипсилатеральной кистью давался им с трудом. Опять-таки возникал вопрос: как все это работает?

Вернемся к пациентке Д. Р. На видео она делала жесты одной либо другой рукой вроде бы в соответствии с моими словесными командами. Я знал, что ей сделали операцию по расщеплению мозга и ее доминантное “говорящее” полушарие потеряло связь с системами контроля за движениями в правом полушарии. Мне не терпелось узнать, как это она так легко выполняет задание по управлению левой рукой, учитывая, что половины ее мозга разъединили. Как бы это выяснить? Вооруженный описанным знанием, я чуточку изменил задание, и это позволило ответу проявить себя.

Вместо того чтобы просить пациентку показать жест автостопщика сначала правой рукой, я велел начать с левой. Она не сумела изобразить нужный знак. После этой неудачной попытки я попросил ее показать жест правой рукой, что она сделала моментально. То же повторилось и с жестом “окей”: она просто не могла его показать, если сначала нужно было действовать левой рукой. Почему?

Очевидно, происходило вот что: когда правая рука (контролируемая левым полушарием) должна была работать первой, она создавала образец, который правое полушарие могло видеть и копировать. Если образец для копирования имелся, правое полушарие повторяло жест и легко выполняло задание. Словом, одно полушарие пациентки давало другому зрительные подсказки вне мозга, маскируя тот факт, что связи между полушариями рассечены. Если это так, что случится, если попросить пациентку выполнять задания с закрытыми глазами? Тестирование продолжалось.

Я попросил пациентку закрыть глаза и изобразить жест автостопщика правой рукой, что она опять же моментально выполнила. Теперь, когда ее глаза оставались закрытыми, я попросил ее сделать то же левой рукой. Поразительно, но она не смогла. Правое полушарие пациентки не понимало речевых команд, а при закрытых глазах левое полушарие не могло подсказать правому, показав ему правой рукой образец для копирования. В итоге левая рука застыла в бездействии.

Этот простой тест показал очень многое. Он выявил не только масштабные эффекты дисконнекции, вызванные операцией, но и основные принципы целенаправленного поведения. Мы все жаждем достигнуть отдельных четких целей и в конкретных обстоятельствах ведем себя так, как считаем нужным. Наши реакции каким-то образом получаются слаженными, хотя наш мозг состоит из множества модулей и центров принятия решений. Если у людей-пациентов нарушены нормальные проводящие пути, они все равно могут достигнуть цели, используя какие угодно альтернативные механизмы и стратегии из тех, что остались им доступны. В данном случае ясно было следующее: во-первых, правое полушарие, потерявшее связь с левым, не могло среагировать на словесную команду, а во-вторых, оно главным образом контролировало левую руку. Быть может, объяснение заключалось в том, что левое полушарие способно управлять ипсилатеральной, левой, рукой за счет ипсилатеральных кортикоспинальных проводящих путей (небольшого количества нейронов, аксоны которых не переходят в другую половину мозга), о существовании которых мы знали. Однако мы уже показали, что это объяснение не может быть верным, поскольку пациент не в состоянии выполнить словесную команду показать жест, если у него закрыты глаза или если действовать нужно сначала левой рукой, а не правой. Что же происходит?

Очевидно, что правое полушарие могло выполнить команду, лишь когда оно видело и копировало нужный жест. Вся система, со всеми ее отдельными модулями, давала себе подсказки, чтобы достигнуть цели. Это самоподсказывание – универсальный механизм целенаправленного поведения.

Новые пациенты, новые открытия

В то время как эти эксперименты по базовому сенсомоторному контролю активно велись в Калтехе и в последующие годы в Дартмуте, меня все больше пленяла идея, что мы можем показать, на что изолированное правое, “неговорящее” полушарие способно в плане мышления, восприятия, понимания, планирования и всего остального. Добиться чего-либо от правого полушария У. Дж. оказалось сложно, хотя у него неплохо получалось выполнять задания на зрительно-моторные навыки, вроде теста с кубиками. Когда изображение или слово предъявлялось его левому полушарию, он отвечал так же и с той же легкостью, что и обычные люди. Однако предъявление той же информации правому полушарию обычно вызывало лишь незначительную реакцию. Мы ее будто клещами вытягивали. Еженедельные поездки в Дауни на моем старом “студебеккере” становились рутиной. Иногда я ехал туда только для того, чтобы мне компенсировали затраты на бензин – 3 доллара 67 центов, на эти деньги я заправлял машину так, что хватало на остаток недели.

И только когда мы начали работать с Н. Г., приятной молодой женщиной, у которой был исключительно участливый муж, мы наконец вышли за рамки основных заданий на сенсомоторную интеграцию, так тщательно изучавшуюся нами у пациента У. Дж. Как и его, Н. Г. прооперировали из-за некурабельной эпилепсии, и лечил ее Боген вместе со своим наставником в области нейрохирургии Филипом Вогелем. Она согласилась на тестирование, и, как и для большинства пациентов, оно заняло значительное место в ее жизни. Ведь мы уделяли пациентам много внимания и платили им за то время, что они нам посвящали. У всех нас сложились крепкие отношения, продолжавшиеся долгие годы. Буквально прошлой весной родственник мужа Н. Г. позвонил мне после почти сорокапятилетнего перерыва в общении, просто чтобы поприветствовать.

Вскоре после Н. Г. появился мальчик двенадцати лет, Л. Б., еще один наш любимый пациент, которого мы много и тщательно изучали. Его тоже прооперировали, чтобы взять под контроль тяжелые эпилептические припадки. Л. Б. оказался крайне интересным пациентом. Годы спустя, опять же совершенно неожиданно, он прислал мне еще не опубликованную рукопись, в которой рассказывал о своем личном опыте в качестве пациента и объекта экспериментов. Описать свои впечатления ему помогла популяризатор науки из Калтеха, удивительно чуткая Грэм Берри[63].

Эти два пациента вдохнули в проект новую жизнь. Хотя у них быстро обнаружились те же эффекты дисконнекции, что и у пациента У. Дж., они дали нам новые знания о работе правого полушария. Их правые полушария проявляли себя в наших тестах охотно и радостно, невзирая на то, что их левые полушария не ведали, какую информацию обрабатывала отсоединенная от них и в целом безмолвная правая половина мозга.

К тому времени я уже активно пользовался своей камерой Bolex. Тестируя Н. Г., я обычно водружал аппарат на треногу, располагая его так, чтобы можно было видеть не только лицо пациента, но и предметы, которые были разложены вне его поля зрения и которые пациенту в ходе эксперимента приходилось иногда трогать. Это помогало сделать наглядными как сами тесты, так и порой поразительные результаты. Во-первых, предметы, которые испытуемый держал в правой руке, он легко называл, но те, что в левой, – нет. Во-вторых, изображения объектов, показанные левому полушарию, могли заставить противоположную, правую, руку искать подходящий предмет, но не ипсилатеральную, левую, руку. В-третьих – и с этого началась новая эра исследований, – изображения и даже слова, которые показывали правому полушарию, предположительно мало способному к языку, побуждали левую руку доставать нужный предмет, находящийся вне поля зрения[64]. Это было поразительно, и остается таковым по сей день (видео 5). Мы наблюдали первое реальное свидетельство того, что правое полушарие способно на когнитивную деятельность и сложные формы поведения, происходящие без ведома левого полушария.

После многих лет изучения Н. Г. и Л. Б. мы со Сперри пришли к заключению, что у правого полушария богатый словарный запас. Оно способно верно реагировать на слова из печатных букв, равно как и на всевозможные изображения, состоящие из штриховых линий[65]. Порой оно даже могло произнести слово по буквам или написать, пусть и редко. Мы лелеяли надежду обнаружить в правом полушарии какие-нибудь признаки независимого мышления более высокого уровня и дали пациентам несколько заданий, для решения которых требовалась простая арифметика. Иногда испытуемые справлялись со сложением, но никогда с вычитанием.

Мы всегда бдительно следили, не проявятся ли такие функции мозга, которые передаются из одного отделенного полушария в другое. После работы на обезьянах со стимулами, вызывающими сильные эмоции, мне хотелось узнать, будут ли люди реагировать подобным образом. Даст ли потенциально вызывающий эмоции стимул противоположному полушарию какую-то подсказку, когда известно, что не вызывающий эмоций стимул точно не может? Чтобы это проверить, необходимо было заглянуть в магазин печатной продукции, где в те времена пикантные обложки журналов закрывали картонками. Надо было купить таких журналов, навырезать из них картинок, сфотографировать, а затем вставить эти фотографии в последовательность других изображений, более скучных, чтобы они могли внезапно появляться в левом поле зрения, перемежаясь всякими ложками и кофейными чашками. Мне было не по себе из-за этого эксперимента. Я был уже молодым мужчиной, спору нет, но ведь я был еще и католиком, так что… вы понимаете…

Каким-то образом я справился со стыдом и составил нужную последовательность картинок. Сначала я протестировал Н. Г. (видео 6). Весь эксперимент был заснят на камеру. Она должна была фиксировать выражение лица пациентки, но, поскольку то была еще эра немого кино, голоса не записывались. К счастью, пленка вышла хорошей, так что на ней четко видно, как пациентка реагирует на мои вопросы.

М. Г.: Зафиксируйте взгляд на точке.

Н. Г.: Хорошо.

Изображение ложки появляется в левом зрительном поле пациентки, так что о нем становится известно только правому полушарию.

М. Г.: Что вы видели?

Н. Г.: Ничего.

Ее лицо не выражает никаких эмоций.

М. Г.: Хорошо, зафиксируйте взгляд на точке.

На этот раз ее правому полушарию показывают изображение голой женщины.

М. Г.: Что вы видели?

Н. Г.: Ничего.

Однако затем она какое-то время борется с желанием ухмыльнуться, но в итоге перестает сдерживаться и хихикает.

М. Г.: Почему вы смеетесь?

Н. Г.: Ой, не знаю. У вас тут такой смешной аппарат.

Этот результат меня воодушевил, хотя потребовалось несколько лет, чтобы полностью осознать все следующие из него выводы. Тогда я просто очень хотел, чтобы он подтвердился на У. Дж. Через несколько дней я загрузил всю аппаратуру для тестирования в свой “студебеккер” и отправился в Дауни. Я показал У. Дж. несколько нейтральных изображений, прежде чем предъявлять правому полушарию этого ветерана Второй мировой картинки с голыми женщинами. И вновь я спросил: “Что вы видели?” С бесстрастнейшим лицом, какое я когда-либо видел, он ответил: “Ничего”. Я ужасно расстроился. Вероятно, результаты тестирования Н. Г. были просто случайностью.

Конечно, для верности я протестировал и левое, “говорящее” полушарие У. Дж. К моему удивлению, он без каких-либо эмоций сказал: “Красотка?” Я ответил: “Да”. Пока я возился с аппаратурой, У. Дж. сухо добавил: “Это у вас такие студентки в Калтехе?” Вот так вот. Ни одно из полушарий не сочло наготу хоть сколько-нибудь занимательной. Лайнус Полинг был прав: никогда ничего не предполагай заранее.

Покидая родное гнездо

Я ответил на звонок Говарда Кендлера, главы психологического факультета Калифорнийского университета в Санта-Барбаре, с телефона, стоявшего в коридоре аллесовской лаборатории в Калтехе. В лаборатории Сперри запрещалось иметь телефоны в отдельных рабочих комнатах, и, пожалуй, не зря. Телефонный звонок служил своеобразным отрицательным сигналом: каждый, кто отвечал на него, вынужден был прервать свою работу. А частенько приходилось поднимать трубку и затем идти отлавливать кого-то. Телефоны доставляли массу неудобств.

Как бы то ни было, подошел мой черед ответить на звонок. Я снял трубку, и Говард сказал: “Мы хотели бы взять вас на должность преподавателя в Калифорнийский университет в Санта-Барбаре с ошеломительной зарплатой в 9500 долларов на девять месяцев”. Контракт на девять месяцев предполагал, что на оставшиеся три месяца нужно найти финансирование самостоятельно, используя гранты или другие средства. Пока он говорил, в моем мозгу, будто в последний миг перед автокатастрофой, пронеслись некоторые важные мысли. Во-первых, нравится мне это или нет, пришло время покинуть Калтех. Я проработал там уже пять лет, и в спину дышали новые студенты. Во-вторых, я принял предложение на позицию постдока в Пизе, чтобы поработать с моим дорогим другом Джованни Берлуччи. В-третьих, по возвращении домой мне понадобится работа. И в-четвертых, приняв это предложение, я окажусь всего в какой-нибудь сотне километров от Калтеха, недалеко от пациентов, так что смогу продолжать свои исследования. И я услышал, как говорю “Согласен”. На том и порешили.

Конечно, это решение далось мне нелегко и сопровождалось чувством потери. В Калтехе я вырос не только в научном плане, но и в социальном – в частности, начал разбираться в завихрениях политики. Моя дружба с Биллом Бакли стала еще крепче, и в 1964 году он пригласил меня в качестве своего помощника на национальный съезд Республиканской партии близ Сан-Франциско. Великий американский писатель Джон Дос Пассос, примкнувший к консерваторам, хотя в юности был ярым сторонником левых, приехал туда, чтобы написать статью про съезд для National Review. Билл дал мне задание присматривать за ним. Одноглазый, разменявший седьмой десяток, Дос Пассос был энергичнее шестерых молодых мужчин. Я едва поспевал за ним. Это был грандиозный опыт, а увенчало его изнурительное выстукивание на печатной машинке его статьи, на что у меня ушла вся ночь. Когда я на следующий день встретился с Биллом, только что закончившим дебаты с Гором Видалом, он спокойно сказал мне: “Майк, вижу, что печатание на пишущей машинке не твой козырь”. Что ж, это и впрямь было так.

Я принимал участие и в других политических событиях Калтеха, включая последний визит туда Мартина Лютера Кинга – младшего в 1965 году. В тот вечер он выступал в знаменитой Баптистской церкви дружбы в историческом центре Пасадены. Это была первая в городе баптистская церковь для афроамериканцев. Я смог пробраться на проповедь, и это оказалось одним из самых волнующих событий в моей жизни. А были и другие. Роберт Кеннеди приезжал в Калтех в 1964-м, а писатель Джеймс Болдуин – в 1963-м. Встречи с такими яркими и увлеченными общественными деятелями не могли не сделать представление слушателя о социуме более зрелым. Болдуин особенно трогал за душу. Я имел честь провести вечер за разговором с ним в прокуренном кабинете в доме пасаденского мецената. Болдуин сказал, что много лет назад переехал в Париж, чтобы свободнее чувствовать себя и как афроамериканец, и как гомосексуал. На вопрос, почему же он вернулся в Штаты, он просто ответил, что, хотя Париж имеет массу преимуществ, по своей сути он американец. (Мир оказался тесен: несколько лет спустя Болдуин и Бакли участвовали в широко обсуждаемых дебатах в дискуссионном клубе Кембриджского университета в Англии. Болдуина провозгласили победителем.)

Теперь настало время двигаться дальше – от кипучего мира Калтеха в сторону собственной академической позиции. Перед началом этого нового этапа я уезжал в Италию, чтобы поработать с Берлуччи. У нас была идея из разряда настолько простых и наивных, что сейчас о ней смешно даже думать. Мы рассуждали так: люди с нетронутым мозолистым телом называют предметы и слова, предъявленные в любом из двух полей зрения. Речь базируется только в левом полушарии. Это означает, что стимулы, предъявленные правому полушарию высвечиванием их в левом зрительном поле, каким-то образом должны передаваться по мозолистому телу в левое полушарие, чтобы оно могло о них сказать. Записывая электрическую активность мозолистого тела, мы могли бы расшифровать мозговой код! Это было бы что-то вроде азбуки Морзе для мозга.

Причин поехать в Италию было множество, и наука была лишь одной из них. Я часто думаю, что Италию нужно превратить в своего рода общемировой национальный парк, чтобы все могли наслаждаться ею. Она просто поразительна, бездонна, полна историей, искусством, удовольствиями, изысканная, волнующая, умопомрачительная, дерзкая, живая. Сорок пять лет назад я начал осознавать это во время первой поездки в Пизу.

Моя жена, двухлетняя дочь Марин и я ехали в машине из Парижа в небольшом “Фольксвагене-жуке” и по расчетам должны были прибыть в Пизу очень поздно, около двух часов ночи. Я мчал по шоссе через темноту, ветер и дождь. Дела обстояли неважно и, судя по всему, скоро должны были еще ухудшиться: в зеркало заднего вида я заметил мигающие красные огни полицейских, сигналящих мне остановиться. У меня замерло сердце, когда к машине подошел блюститель порядка. Я не говорил по-итальянски, он не говорил по-английски. После строгого обмена любезностями он попросил меня показать права и паспорт. Ни один из этих документов не смягчил строгого выражения его лица. Затем он, насколько я понял, спросил, что мы делаем в Италии. Я решил так, наверное, потому, что расслышал в его речи слово turista. К счастью, у меня с собой было письмо от Джузеппе Моруцци, известного итальянского нейрофизиолога, который руководил Институтом физиологии в Пизе. Я выудил письмо и отдал полицейскому. Он с некоторой брезгливостью взял его и направил свет от фонарика на строчки. По ходу чтения он прямо на глазах превращался в чрезвычайно почтительного слугу народа. “Mi scusa, Professore[66]…” Я не видел причин поправлять его, признаваясь в своем более скромном статусе. Не успел я опомниться, как мы уже ехали дальше без всяких препятствий и штрафных квитанций. Не исключено, что мне бы даже предоставили сопровождение, если бы я знал, как об этом попросить. Полиция чтит профессоров? Ничего себе! Тогда-то я и понял, что люблю Италию, мою генетическую родину.

Заселившись в прекрасную квартиру, которую нам сняли в аренду, я отправился на работу в институт, находившийся всего в нескольких кварталах от нашего нового жилища. Для организации лаборатории в главном здании не нашлось свободной комнаты, поэтому Джованни договорился, чтобы нам разрешили использовать пустое здание, расположенное в саду. Вот так. У нас была некая идея и пустое помещение. Настало время заняться делом.

В институте также работал Джакомо Риццолатти, невероятно талантливый молодой нейрофизиолог, позднее открывший зеркальные нейроны (группу нейронов, которая есть у всех нас и необходима для отслеживания действий других). Джакомо и Джованни впоследствии стали очень близкими друзьями. Оба были высококлассными нейрофизиологами и собирались обучить меня своему ремеслу. Мне должен был открыться совершенно новый мир, другой раздел биологии, время– и энергозатратный навык, требующий большой аккуратности. Впрочем, сначала нужно было оборудовать место для экспериментов. Если в общих чертах, то нам нужны были операционный стол, регистрирующее оборудование, проектор, экран и кошки. Берлуччи решил, что нам необходим специальный экран, штуковина в форме полукупола, чтобы все точки на ней располагались на одинаковом расстоянии от глаз смотрящей вперед кошки. Местный сварщик мастерил всякого рода штуки, но, уверяю вас, он никогда еще не сваривал стальной полукупол, предназначенный для того, чтобы на него пялились кошки. Тем не менее он спокойно выслушал объяснение Берлуччи и, хотя и отнесся к заданию с некоторым недоверием, изготовил половинку купола. Изделие привезли в прицепе, прикрепленном к небольшому грузовому мотороллеру, которые можно увидеть по всей Италии. Когда агрегат подъехал, все начали смеяться. Обнаружилась небольшая трудность. Экран был слишком велик и не проходил в дверь лаборатории.

Джованни невозмутимо заявил: “Не проблема”. Он попросил разрезать купол пополам так, чтобы его части можно было снова соединить, когда они окажутся внутри помещения. Это удалось сделать. Тем временем Паскуале, лаборант, отвечавший за животных, нашел для нас кошек. Насколько же все тогда было проще! Кошек мы получали не от строго контролируемых поставщиков животных для биомедицинских учреждений, как в последние тридцать лет или даже больше. Кошек брали с улицы! Задачей Паскуале было вовремя доставлять в лабораторию новых животных. Среди них не было привыкших к людям. Все они были одичалыми, сторонились человека и не упускали случая проявить агрессию. Даже после поимки и водворения в клетку анестезировать их было целой историей.

Пока все еще обустраивалось, Роджер Сперри приехал из Калтеха навестить нас. Он был в Италии проездом и остановился у меня, когда заехал в Пизу. Как я уже сказал, мы жили в чудесной квартире, где была комната для гостей, с одним лишь недостатком – в туалете там после смыва довольно долго еще бежала вода. Роджер, чувствуя себя как дома, раздобыл нужные инструменты, забрался наверх и починил бачок. Он хотел убедиться, что мы обжились на новом месте, и мы прекрасно провели время.

В конце концов настал знаменательный для лаборатории день. Джованни и Джакомо довели до совершенства основную процедуру, которую называли операцией encéphale isolé[67], что само по себе было непростой задачей[68]. Это позволяло безболезненно протестировать животное в бодрствующем состоянии, пока оно смотрит на экран в форме полукупола, где высвечиваются различные стимулы. Кроме того, можно было погрузить одиночный электрод в мозолистое тело и “подслушать” сигналы нервных клеток, которые будут передаваться через мозолистое тело от одного полушария к другому.

В атмосфере всеобщего предвкушения Джакомо медленно начал погружать электрод в мозолистое тело. Как это обычно делается в нейрофизиологии, регистрирующая система была подсоединена к динамику, благодаря чему можно было слышать треск при генерации нейроном электрического импульса. Мы приготовились внимать морзянке мозга.

Наконец это случилось. Электрод пронзил мозолистое тело. Вместо треска, который мы ожидали услышать, динамик взорвался убийственно четким голосом Ринго Старра, поющего We all live in a yellow submarine, yellow submarine, yellow submarine. Джакомо поднял взгляд от кошки и спокойно сказал: “Вот это я понимаю высокоуровневая информация”. Произошло какое-то замыкание, и мы подключились к местной радиостанции. Мы все засмеялись, хотя поняли, что услышать азбуку Морзе в исполнении головного мозга получится еще нескоро.

В итоге мы все-таки провели добротное исследование[69]. И показали, как отдельные нейроны мозолистого тела кодируют зрительную информацию, поступающую с той или иной стороны всего поля зрения. В течение года в последующих работах Берлуччи и Риццолатти сумели выяснить, как именно мозолистое тело обеспечивает слияние двух зрительных картин окружающего в мира в одну, кажущуюся единой. Нобелевский лауреат Дэвид Хьюбел описал тот эксперимент и назвал лучшим известным ему примером исключительной специфичности нейронов:

Перерезав зрительную хиазму по средней линии, они регистрировали ответы в поле 17 вблизи границы с полем 18, отыскивая те клетки, которые могли активироваться бинокулярно. Ясно, что любая бинокулярная[70] клетка этой области в правом полушарии должна получать входные сигналы как прямо от правого глаза (через наружное коленчатое тело), так и от левого глаза и левого полушария через мозолистое тело. Как выяснилось, рецептивное поле каждой бинокулярной клетки захватывало среднюю вертикаль сетчатки, причем та его часть, которая относится к левой половине поля зрения, доставляла информацию от правого глаза, а та, которая заходит в правую половину, – от левого глаза. <…>

Полученные результаты ясно показали, что мозолистое тело связывает клетки друг с другом таким образом, чтобы их рецептивные поля могли заходить и вправо, и влево от средней вертикали. Таким образом, оно как бы склеивает две половины изображения окружающего мира[71][72].

Хочу собственную лабораторию

По прошествии нескольких месяцев в Пизе я осознал, что нейрофизиология не для меня. Она занимает много времени, как, впрочем, и любые исследования, однако еще требует колоссального терпения – а это не моя сильная сторона. Я был готов вернуться в Америку и начать независимую научную карьеру. Я соскучился по тестированию пациентов, мне хотелось провести разные дополнительные эксперименты, и стало казаться, что Санта-Барбара так далеко от Пизы: я начал чувствовать себя изолированным и выпавшим из жизни. Я написал Кендлеру, декану психологического факультета в Калифорнийском университете в Санта-Барбаре, и спросил, могу ли вернуться раньше и начать работать в январе, а не в июле. Он каким-то образом все уладил со своей стороны, а благодаря хлопотам Джованни срок моего пребывания в Пизе сократили до шести месяцев. Вообще, это был не мой звездный час, но что случилось, то случилось.

Воодушевление от новой работы, новой должности, нового ощущения судьбы задавало тон моим первым впечатлениям от Калифорнийского университета в Санта-Барбаре в 1967 году. Это крайне живописное место, и на психологическом факультете работало много талантливых людей, включая Дэвида Примака. Большинство сотрудников были выходцами из области классической экспериментальной психологии, а она была для меня абсолютно новым миром. Меня настолько переполнял энтузиазм, что я спросил Сперри, а не хочет ли он поработать в Санта-Барбаре. Оказывается, так много кто делает. Сперри и впрямь приехал и, думаю, даже сходил к ректору, но в итоге ничего не получилось.

А вот что получилось, так это обрести свой первый грант, на который я подал заявку перед отъездом в Пизу. Я написал ее в свой последний год в Калтехе и имел возможность дать на проверку Сперри и другим сотрудникам лаборатории. В заявке фигурировала работа как на животных, так и на людях, которую я хотел продолжить. Все сказали, что заявка хорошая, и пожелали мне удачи. В 1960-х гранты довольно легко было получить, и удача мне снова улыбнулась. Хотя я этого тогда не знал, Сперри был председателем экспертной комиссии в Национальных институтах здравоохранения, которая рассматривала заявки на грант. Я уверен, что ему пришлось самоустраниться от оценивания моей заявки, но наличие в комиссии человека, который разбирается в теме, даже если стоит за дверью, никогда не помешает. Приехав в Санта-Барбару, я смог быстро обустроить лабораторию с обезьянами и возобновить работу с пациентами.

У большинства психологов нет возможности тестировать пациентов, чьи полушария разобщены, когда оценивать работу каждой половины мозга по отдельности сравнительно просто. Специалисты по экспериментальной психологии подсчитывают, сколько времени нужно для выполнения того или иного действия или сколько ошибок люди делают, когда выполняют то или иное задание. На основании подобных наблюдений они выстраивают модель, описывающую, как то-то и то-то могло бы работать, и обнаруживают, что наше поведение действительно направляется психической жизнью. У них это тоже здорово получается. В Санта-Барбаре меня окружали профессионалы в этой области.

Один из нерешенных вопросов, который нам помогли сформулировать первые работы, посвященные расщепленному мозгу, был таким: как информация интегрируется в неповрежденном, нормальном мозге? Когда мы смотрим на мир, каждая половина видимого нами изображения попадает в противоположное полушарие. И тем не менее любому из нас картинка кажется слитной, без шва посередине, нет никакого зазора между восприятием ее левой и правой частей. Как так получается? Быть может, зазор все-таки есть? Вероятно, есть поддающиеся измерению различия во времени восприятия двух половин, просто они каким-то образом скрыты? Мы одними из первых нашли часть ответа на этот вопрос, используя очень простой тест.

Мой новый аспирант, Роберт Филби, начал тестировать студентов, поступавших к нам в университет. Филби в своих очках а-ля Джон Леннон и длинными вьющимися волосами был удивительным человеком, по-настоящему свободным. Его соседом по комнате в Колледже Помоны был Ларри Свонсон, который впоследствии стал одним из лучших в мире нейроанатомов с богатейшим воображением. Филби же после этой серии экспериментов решил, что аспирантура не для него, и уехал в Гарбервилль в штате Калифорния, чтобы стать художником. Через много лет его рисунки украсили мои книги, и его остроумие неиссякаемо. Однако во времена, о которых я рассказываю, он усердно трудился в лаборатории.

Задание для наших добровольцев состояло в следующем. Они должны были зафиксировать взгляд на точке на экране, оборудованном как реле с голосовым управлением, так и простым электронным ключом, управляемым вручную. В первой серии тестов после звукового сигнала на экране справа или слева от места фиксации взгляда вспыхивала точка. Половине испытуемых велели говорить “да”, если они видели точку, и “нет”, если экран оставался пуст, то есть на нем ничего не появлялось. Другой половине дали противоположные инструкции: говорить “да”, если экран оставался пустым (ничего не появлялось), и “нет”, если на нем высвечивалась точка. Результаты получились очень интересными.

Когда точка появлялась в левом поле зрения или не появлялась вообще, словесный ответ, который должен был приходить из левого полушария, звучал на 30 миллисекунд позже, чем если точка показывалась в правом поле зрения. То есть получалось, что, когда точка исходно предъявлялась левому, “говорящему” полушарию (из правого поля зрения), реакция была существенно более быстрой. А когда в левом поле зрения ничего не возникало, реакция была менее быстрой, поскольку левому, “говорящему” полушарию все-таки требовалось выявить тот факт, что ничего не предъявляли, и оно должно было дожидаться, пока правое полушарие предоставит ему информацию, и это занимало некоторое время[73].

Впрочем, столь большая разница во времени ответа (30 миллисекунд) не несла в себе никакой логики. Из физиологических экспериментов нам было известно, что передача информации через мозолистое тело занимает всего 0,5 миллисекунды. Почему же тогда в поведенческих опытах все происходило так медленно и, если реакция действительно настолько неспешная, почему мы сами не чувствуем этого в повседневной жизни? Мы еще раз повторили эксперимент. Вместо того чтобы просить студентов говорить “да” или “нет”, когда на экране высвечивается точка или ничего не высвечивается, мы сказали им, чтобы вместо ответа “да” они правой рукой двигали рычаг в одну сторону, а вместо ответа “нет” – в другую. Такое изменение постановки эксперимента могло выявить, что мы имели дело не со временем передачи информации из одного полушария в другое, а попросту с тем фактом, что правое полушарие даже на несложные задания реагирует медленнее, чем левое.

Что ж, эксперименты со студентами дали четкий ответ – и он ставит ученых в тупик по сей день. Реакции правой руки на точку были одинаково быстрыми независимо от того, в каком поле зрения та появлялась. Это означало, что оба полушария в состоянии обеспечить одинаково быстрые двигательные реакции. Удивляло, однако, то, что рука реагировала на 40 миллисекунд позже, если на экране не появлялось точки. Где бы в мозге ни принималось решение ответить на стимул (или его отсутствие), обоим полушариям требовалось больше времени, чтобы отреагировать на “пустое” предъявление. Возможно, мозгу требовалось больше времени на то, чтобы установить, что ничего не произошло, чем на то, чтобы решить, что что-то произошло. А может, мы просто не понимали суть происходящего. Так бывает в науке. Чаще всего именно так и бывает.

К счастью, другие ученые исследовали эту загадку и продвинулись в ее разрешении. Кстати, над этой задачей работала целая группа итальянских ученых под руководством Берлуччи[74]. Безусловно, мы продолжаем изучать вопрос, как две половины мозга координируют свою активность и разделяют обязанности. На первый взгляд кажется, что проблема касается исключительно расщепленного мозга, но в действительности она имеет отношение к одному из центральных вопросов наук о мозге: как одни части мозга взаимодействуют с другими. Все дело в согласованности, как сказал бы ныне покойный комик Генри Янгмен. В мозге разные участки обычно находятся всего в нескольких микронах либо нескольких сантиметрах друг от друга. В обоих случаях разные процессы должны осуществляться локально, а потом уже либо информация посылается в другую часть мозга, либо деятельность разных частей мозга как-то координируется. Исследование того, как обмениваются данными полушария, дает ученому некоторый простор, поскольку физические расстояния между областями обработки информации гораздо больше.

Дэвид Примак и его вопрос длиной в сорок лет

В Санта-Барбаре возникло множество новых направлений исследований и зародилось много длительных дружеских отношений. Именно там я познакомился с Дэвидом Примаком, ставшим одним из моих самых близких друзей. Сложно представить, кто из современных психологов оказал большее влияние на свою науку, чем он. В вопросах нашего происхождения, нашей истории, нашей человеческой уникальности именно Примак помог нам понять, кто мы есть. Своими исследованиями на животных Примак изменил наше представление о разуме. Как однажды сказала мне Лиз Спелке, именитый гарвардский психолог: “Дейв все открыл первый”.

До своей новаторской работы по когнитивным и “вероятным” языковым способностям шимпанзе Дейв сделал важные открытия о природе мотивации[75]. В бихевиоризме сформировалось представление, что животные мотивированы внешними обстоятельствами, и этот подход не учитывал, что у животных могут быть свои внутренние состояния и предпочтения. Примак кардинально изменил представление о природе подкрепления, заглянув дальше лежащего на поверхности. Используя научную методологию, он докопался до основных закономерностей того, что побуждает живых существ совершать какое-то действие.

Он проверял эти закономерности, ставя перед шимпанзе разные задачи. Испытуемой служила, в частности, шимпанзе по имени Сара. Я знаю ее, поскольку она долгие годы жила в помещении на одном этаже с моим офисом. Особых чувств к шимпанзе я не питаю. Они всегда казались мне агрессивными и отвратительными, и, если честно, я всегда предпочитал уйти куда-нибудь, когда Сара приближалась со своим инструктором, Мэри, или с Дэвидом.

И все-таки Сара была необычной шимпанзе. На редкость сообразительной и располагающей к себе. Еще она была капризной. Дейв прекрасно с ней справлялся, так как сам был еще более непредсказуемым и умным, чем любой человек, с которым она когда-либо сталкивалась. Этот Homo sapiens единственный всегда переигрывал Сару в ее же игре. Дейв установил с ней приятельские отношения и затем стал использовать их, чтобы определять, что конкретно было у нее на уме. Он начал выявлять тогда пределы интеллектуальных возможностей ближайших родственников нашего вида из ныне живущих, а тем самым и факторы, делающие людей особенными.

Работа Примака не осталась не замеченной сотрудниками Пенсильванского университета. Не успел я оглянуться, как Дэвид и его жена Энн уже сидели вместе с Сарой в самолете, направлявшемся в Хани-Брук, штат Пенсильвания. На территории амишей специально построили комплекс зданий для шимпанзе, чтобы там жили животные, участвующие в исследованиях Дейва. Именно там благодаря Саре и небольшой группе молодых обезьян он разработал идею о “модели психического состояния”, одну из важнейших идей в психологии XX века.

Модель психического состояния отражает способность разума конкретного индивида приписывать психические состояния, такие как убеждения и желания, не только себе (“Я считаю, что кошки своевольны”), но и другим (“Он хочет завести собаку”). Итак, у нас в голове может быть представление о том, что шимпанзе или наша собака думает и чего хочет (“Мне кажется, Фидо хочет поиграть в мяч”), но вот шимпанзе или собака имеют ли какие-то представления о наших убеждениях и желаниях? (“Задумывается ли Фидо хоть на мгновение, что мне уже надоело кидать ему мяч?”) Представляют ли шимпанзе, что в головах у их собратьев? Понимают ли, что у других есть мысли, убеждения и желания, а также некое примитивное представление о том, кто они сами такие? Здесь, как и в случае с любым научным прорывом, самую важную роль играла неординарность вопроса. Это еще одна отличительная черта Примака. Дейв обладает редкой способностью ставить проблему с ног на голову. Вопрос о том, может ли животное иметь некие представления о людях (или о чем-либо еще) именно это и сделал. Он изменил наш взгляд в принципе и породил огромное количество исследований на животных и детях, а также работ по различным неврологическим синдромам. И хотя в научной литературе об исследованиях на животных продолжается полемика о способностях шимпанзе, орангутанов или собак, очевидно, что у них модель психического состояния не слишком развита, уж точно не как у людей. Так что неудивительно, что этот вопрос оказал на меня огромное влияние, изменив мой взгляд на различные проблемы на следующей стадии экспериментов.

“Пикник” со Стивом Алленом

Один из аспектов работы в университете, в отличие от медицинских школ или мест, подобных Калтеху, – необходимость вести занятия у студентов. Кто-то хорош в этом и преподает по-настоящему замечательно, а кто-то плох и ведет занятия занудно. Есть и другая группа – люди, считающие, что преподавание отнимает слишком много времени, которое лучше было бы потратить на исследования. Я отношусь к последней. Это правда, что, когда учишь кого-то, сам начинаешь глубже разбираться в теме, особенно если раньше не слишком-то ею интересовался (причем, когда человек занимается какой-то конкретной областью исследований, большинство тем для него именно такие).

Как только я получил новую должность, к моим обязанностям добавилось чтение вводного курса психологии. Почти тысяча студентов собиралась на занятия три раза в неделю в самой большой аудитории университета, Кэмпбелл-холле. Когда число слушателей так велико, лектору просто необходимо уметь управлять толпой и заинтересовать ее. В общем, нужно, чтобы у обучающихся сохранялись интерес и мотивация, и в то же время их надо развлекать. Заниматься этим трижды в неделю было изнурительно. Как и все мои знакомые, которые ведут подобные курсы, я нуждался в периодическом отдыхе: показывал студентам кино, приглашал других лекторов и так далее. Я придумал пригласить такого лектора, который переплюнет всех остальных, – Стива Аллена, моего нового лучшего друга. Я позвонил Стиву и спросил, не хочет ли он приехать и прочитать лекцию… за просто так. Он тут же согласился. Лекция начиналась в восемь утра, так что он приехал накануне, поселился в мотеле рядом с университетом, а утром явился ни свет ни заря.

Мы договорились, что Стив порассуждает о творческом процессе. Он был разносторонней личностью, и одним из его талантов было сочинение песен. Сидя за фортепиано, которое я заранее передвинул в аудиторию, он рассказал историю создания своего самого громкого хита – песни “Пикник”, заглавной из фильма с одноименным названием. Стив написал слова в рекордный срок, после того как ему позвонил продюсер. Позже, анализируя ту ситуацию, он придумал теорию, которую психолог назвал бы моделью распределения ресурсов в творческом процессе. Обычно, сказал он, его просили просто написать песню, не оговаривая совершенно никаких ограничений. Однако в случае с песней “Пикник” продюсер сказал так: “Я хочу, чтобы ты написал слова к главной музыкальной теме нашего фильма, главные герои которого – Уильям Холден и Ким Новак, и они будут танцевать на пикнике”. Как отметил Стив, все его силы сосредоточились на поставленной задаче, и он ее быстро выполнил. В ситуации же без каких-либо рамок очень много энергии тратится на то, чтобы определить контекст и идею песни, поэтому к моменту, когда получается приступить собственно к заданию, сочинитель уже истощен. Это требует гораздо больших усилий и времени.

Визит Стива имел оглушительный успех, но в то же время показал, насколько сложна повседневная жизнь преподавателя и исследователя. Подготовка к лекциям, если вы хотите прочитать их хорошо, занимает немало времени. Научные исследования занимают немало времени. Два этих дела неизбежно вступают в конфликт друг с другом. Сперри жаловался на это и любил повторять, как Карл Лешли, один из его именитых наставников, сказал ему, когда Сперри был постдоком в Гарварде: “Не занимайтесь преподаванием. А если все-таки придется, ведите анатомию нервной системы. Она вообще не меняется”.

Конечно, есть коллеги, наделенные невероятной вербальной памятью и беглостью речи, благодаря чему они все время без труда говорят. Для таких людей преподавать не составляет труда, поскольку весь день для них – один большой словесный поток, разграниченный лишь кое-где участками, называемыми “занятие”. Для них это легко. Для остальных же – испытание. Преподавание до сих пор действует на меня выматывающе. Несколько лет назад, когда меня попросили подготовить шесть последовательных выступлений для Гиффордских лекций Эдинбургского университета, на доведение их до ума мне потребовалось два года работы. Каково же мне было читать по три лекции в неделю?

Делимся ресурсами: в сердце науки

Если говорить о научной стороне жизни в Санта-Барбаре, то однажды мне позвонил аспирант из Калифорнийского университета в Беркли, который хотел протестировать пациента с расщепленным мозгом в задании на зрительное восприятие. Я и представить себе не мог, что это выльется в еще одну дружбу на всю жизнь и привнесет новую традицию в лабораторию. Аспиранта звали Колин Блейкмор, сейчас он профессор нейронаук в Оксфордском университете и Университетском колледже Лондона. Он вместе с еще одним аспирантом придумал, как можно исследовать восприятие глубины по срединной линии поля зрения. Я пригласил его в Санта-Барбару, где он установил свое оборудование и протестировал Н. Г. Вот так все происходит в науке. Общая картина складывается из отдельных небольших кусочков. Постепенно, благодаря вкладу множества людей, к ней добавляются все новые и новые крупицы. В этом случае Митчелл и Блейкмор показали, как важны для восприятия человеком глубины в центре поля зрения нейронные связи в коре, обеспечивающие интеграцию информации, изолированной в разных полушариях[76]. Наши первые работы по тестированию У. Дж. таким образом получили продолжение, и стало ясно, что интерес к наукам о зрении велик. Начала вырисовываться важность проводящих путей, отдельных систем нервных волокон, для передачи информации между разными участками человеческого мозга.

Этот положительный опыт дал начало традиции – приглашать в наши лаборатории ученых из других мест. Пациенты с расщепленным мозгом служили ценным источником информации для понимания механизмов работы мозга. Хирургия улучшала жизни пациентов, а мы помогали людям по-другому – пытаясь понять, как работает человеческий мозг. Конечно, нам в голову приходили не только блестящие идеи. Исследования Митчелла и Блейкмора стали классическими. Долг каждого ученого – всячески способствовать добротным научным исследованиям.

Я продолжал выяснять детали того, как полушарие может контролировать ипсилатеральную руку[77]. Отталкиваясь от идей, зародившихся в процессе работы с людьми, я мог проверять конкретные механизмы на обезьянах, и наоборот. К тому времени, как я ушел из Калтеха, было уже довольно точно установлено, что перекрестное подсказывание – механизм мощный. Эксперименты на обезьянах и людях с расщепленным мозгом четко показали, что стратегия перекрестного подсказывания способна компенсировать утрату главного канала связи между двумя полушариями. Она представляет собой неврологическое воплощение фразы, характеризующей некоторых людей (и меня в том числе): “Вышвырните его за дверь, и он влезет обратно через окно”. За те годы, что я работал в Санта-Барбаре, еще несколько исследований на людях и обезьянах подтвердили эту важную идею. Заблокируйте любой способ, каким мозг взаимодействует со своими модулями, и он наверняка найдет другую стратегию для достижения поставленной цели.

Все шло отлично. А потом вдруг начальство меня спросило, не соглашусь ли я возглавить факультет. “Что-что?” – воскликнул я. Но меня действительно зачислили в штат на постоянной основе после всего лишь двух лет работы на факультете. Мне сказали, что Сперри и другие сотрудники Калтеха, в частности Джеймс Боннер, написали мне великолепные рекомендательные письма, и Калифорнийский университет в Санта-Барбаре удовлетворил просьбу факультета. И мне пришлось согласиться, поскольку все тамошние сотрудники вдохновенно меня уговаривали.

Теперь, когда у меня была постоянная должность, мне нужно было выполнять некоторое количество административной работы. Роберт Зайонц, выдающийся социальный психолог из Мичиганского университета, однажды сказал мне, что тридцать лет успешно избегал всяких управленческих дел. В конце концов, из чувства благодарности, он принял должность директора Института социальных исследований. “Майк, – признался он, – поразительно, как прямо на твоих глазах друзья, с которыми ты общался тридцать лет, превращаются в мудаков”. Метко сказано, и это определенно было справедливо и для Санта-Барбары. Мои старшие товарищи заходили в мой офис, закрывали дверь и начинали выкручивать мне руки, добиваясь того или этого. Во многих случаях это было даже забавно, а по прошествии времени стало казаться еще забавнее.

Конечно, преимущество подобных должностей в том, что они позволяют отыскать немножко денег и с пользой их потратить. Я добыл некоторые средства и договорился о приеме на работу Дональда Маккея, выдающегося нейрофизиолога и физика, занимавшегося проблемой соотношения разума и мозга. Его основным местом работы был Килский университет в Великобритании. Маккей пользовался невероятной популярностью в сообществе американских нейробиологов. Он много писал о модели мозга, в рамках которой предполагалось, что, хотя этот орган и работает, по его выражению, механистически, как часы, свобода воли все равно существует[78]. Они со Сперри горячо, но по-доброму спорили на эту тему.

В общем, я добился того, чтобы Маккей на несколько месяцев приехал поработать в Калифорнийский университет в Санта-Барбаре. Мне сложно выразить, насколько я лично благодарен Дональду и его жене Валери. Мы сняли для них дом со сверкающим бассейном на солнечном холме. Там мы собирались семьями на барбекю, и однажды Валери заметила мою старшую дочь Марин на дне бассейна! Слава богу, что Валери ее увидела: она прыгнула в воду и спасла жизнь моей дочери. Беда подкрадывается незаметно, и с тех пор я всегда начеку, когда рядом дети.

Когда кто-то дополнительно старается создать более интересное по сравнению с существующим интеллектуальное сообщество, он всегда задается вопросом, а стоит ли оно того. Убеждать людей думать о материях, лежащих вне их узких интересов, очень непросто, и так было всегда. К счастью, те, кому нравится это делать, обычно находят друг друга. К моему огромному удивлению, цикл лекций Маккея привлек в Калифорнийский университет в Санта-Барбаре молодого философа из Калифорнийского университета в Ирвайне Дэниела Деннета, который стал одним из величайших в мире интеллектуалов. Непреходящий интерес Дэна к вопросу свободы воли был определенно подогрет теми выступлениями. Он приезжал на лекции, и вскоре у меня и с ним возникла дружба на всю жизнь. Все эти семена имели значение и в свое время дали всходы. Пятьдесят лет спустя я выступал в Ватикане с докладом о свободе воли и упоминал в нем работы Маккея, Деннета и Сперри[79].

Воодушевившись и отыскав новые средства, я пригласил и других известных специалистов по нейронауке, в частности Бренду Милнер из Монреаля (она была первой, кому довелось изучать Г. M., самого знаменитого пациента, чьи проблемы с памятью исследовались в рамках когнитивной нейронауки) и Ханса-Лукаса Тойбера, харизматичного руководителя исследований мозга в Массачусетском технологическом институте, основавшего там факультет когнитивных наук и наук о мозге.

Мы с Линдой переехали из типового дома, который нам помог купить Клифф Морган, в новый дом из красного дерева на реке Мишен-Крик. Когда мы его купили, он еще не был достроен, но выглядел великолепно, и мы закончили все работы сами, призвав членов семьи и друзей на помощь с проектированием и строительством. Дом получился роскошным – со сводчатыми потолками, отделанный новыми панелями из красного дерева, кирпичом, камнем и стеклом. Он отлично подходил для вечеринок, и мы часто их проводили. Одна из первых была в честь Тойбера. Прирожденный педагог, он отвел меня в мою комнату, усадил на кровать, вытащил откуда-то рукопись статьи, поданной мною в журнал, который он помог основать, и преподал мне урок по редактированию! Помню, я слушал, как в гостиной чокаются бокалами и смеются, и думал: “А ведь я считал, что недурно поработал”. Балбес.

В июне 1968 года в Лос-Анджелесе убили Роберта Кеннеди. Я принимал душ в недоделанной части дома, как вдруг вбежала моя жена, очень расстроенная и взволнованная новостями. И скомандовала: “Ты должен что-нибудь сделать!” Я встретился с Кеннеди несколькими годами раньше в Калтехе, поэтому такие новости особенно меня огорчили. Я быстро понял, что кое-что сделать действительно могу, и, естественно, те изысканные дополнительно средства вновь оказались кстати. Я организовал краткую встречу, где обсуждалась природа насилия, пригласив на нее некоторых новых и старых друзей. Я позвал Леона Фестингера, наша дружба с которым тогда расцветала. Он пригласил своего лучшего друга Стэнли Шехтера из Колумбийского университета и Кена Колби из Стэнфорда. Они позвали своего друга Пола Мила из Миннесотского университета, а он согласился приехать, так как на мероприятии еще ожидался их друг и бывший студент Дейв Примак, мой коллега. Также я позвал Боба Синсхаймера, возглавлявшего биологический факультет в Калтехе.

Хотя все и подшучивали над тем, что якобы это Леон организовал встречу за мой счет, чтобы повидать своих старых друзей, мероприятие показалось мне стоящим: собираешь много умных людей в одном месте и даешь им возможность поразмышлять почти на любую тему. Я не осознавал этого, но на самом деле тогда я организовал свой первый междисциплинарный форум. Видя, как поистине выдающийся молекулярный биолог, Синсхаймер, и гениальный специалист в области компьютерных наук, Колби, который был еще и психиатром, обсуждают проблему насилия с социальными психологами, я многое понял. Это открыло для меня не только новый уровень дискурса, которым я проникся и который с той поры всегда искал (он позволил мне понять, что только действительно умные люди способны рассматривать проблему со всех возможных сторон), но еще и то, насколько плодотворными могут быть междисциплинарные дискуссии.

Мой интерес к общественно-политическим вопросам продолжал расти. Весной 1969 года я написал авторскую колонку для Los Angeles Times о проблеме предотвращения преступлений[80]. На встрече, посвященной насилию, в Калифорнийском университете в Санта-Барбаре выкристаллизовались основные мысли, которые стоило бы донести до общественности. Стэн Шехтер напомнил собравшимся, что примерно 60 % уголовных преступников после выхода из тюрьмы возвращались к криминальной жизни. Судя по всему, число это оставалось более или менее неизменным. Дэвид Примак напомнил нам о природе подкрепления и наказания: это не дискретные категории, а непрерывный спектр. То, что для одного наказание, для другого может наказанием не являться. Выходит, те 60 %, которые вновь попадали в тюрьму, не находили пребывание в ней таким уж неприятным? Получается, в идеале нужно найти такое наказание, которое работало бы для каждого человека. Если взять на себя труд обдумать эту схему, становится очевидно, что она свободна от каких-либо личных пристрастий и оценок. Рассмотрим группу из тысячи человек. У некоторых возникает асоциальное поведение. В попытке его пресечь не стоит руководствоваться идеями возмездия и справедливости. Самое главное – выбрать такое наказание, которое снизит частоту проявлений асоциального поведения. Это важная мысль, которую и по сей день бурно обсуждают в юридическом и научном сообществах.

Колонка привлекла внимание не кого иного, как бывшего губернатора Калифорнии Пэта Брауна. Вскоре я ужинал с ним в отеле “Беверли-Хиллз”, расположенном недалеко от его лос-анджелесского адвокатского офиса. Он пригласил меня обсудить с ним общую идею, а под конец ужина предложил мне взять под свой контроль туго продвигающийся книжный проект, который он запустил вместе со своим бывшим пресс-секретарем. Книга целиком была посвящена правопорядку, а также исторической роли Пэта в этих вопросах в качестве окружного прокурора, генерального прокурора, а затем и губернатора Калифорнии. Когда я взялся за книжный проект Пэта, ветра перемен снова подули в мою сторону[81].

Часть вторая

Два полушария вместе и порознь

4

Изучаем новые модули

Что есть друг? Одна душа, обитающая в двух телах.

Аристотель

Исследования по расщеплению мозга еще только начинались. Основные результаты уже были опубликованы – и пошли разговоры о том, что несложная нейрохирургическая операция приводит к сосуществованию в одном мозге двух разумов с отдельными системами управления. Выраженные эффекты дисконнекции сохранялись годами. Специфические для правого полушария функции осуществлялись явно независимо, без ведома левого полушария. Все ясно как белый день. Это стало уже темой светских бесед во всем мире.

Сегодня, оглядываясь назад, мы снисходительно оцениваем прошлое с высоты современных знаний. О левополушарном и правополушарном мышлении уже всем все известно. Сколько можно перепевать одну и ту же мелодию! Но мы забываем, что в те годы, во многом благодаря тогдашнему перевороту в психологии, это было колоссальным прорывом. Бихевиоризм – идеологический каркас американской психологии – постепенно уходил в историю, и по всей стране, в крупных центрах научной мысли от Гарварда до Калтеха, уже догадывались, что когнитивные процессы и сам разум могут быть исследованы. Новое направление активно поддерживал Карл Лешли с его теорией о том, что психические свойства надо изучать путем анализа нейрофизиологических процессов в мозге[82]. Он по-своему трактовал термин “нейропсихология”, в его время подразумевавший не столько нарушения деятельности мозга из-за травм или болезней, сколько нормальную работу этого органа. Лешли полагал, что разум – это продукт деятельности всего мозга в целом, а не его отдельных частей, поэтому, как ни парадоксально, соглашался с выводами Акелайтиса о том, что рассечение мозолистого тела, по-видимому, не мешает работе мозга. Хотя Лешли и стоял у истоков главных современных направлений психобиологии и нейронауки, фундаментальные открытия, касающиеся расщепления мозга и двух разумов в одной голове, наверняка произвели бы на него сильное впечатление.

Новые исследования расщепленного мозга у человека не давали покоя, эта тема тревожила. Личное субъективное восприятие – то самое ощущение своего разума, которое у каждого из нас ассоциируется с сознанием, – самое ценное для нас в жизни. Все мы считаем, что обладаем одним разумом – в единственном числе. Очень трудно уяснить себе, что его можно вот так просто разделить и что в одной черепной коробке могут сосуществовать два разума. От мысли о том, что У. Дж. смотрел на мир с позиции двух разумов, дважды слышал собеседника и имел о нем два мнения, становилось не по себе. Возможно, именно смутное беспокойство, вызываемое идеей о двух, а то и более субъективных состояниях, уже позже, спустя годы, привело нас к открытию “интерпретатора”, специального модуля в левом полушарии, который увязывает наши действия в единый сценарий и создает ощущение, будто разум у нас один.

Кроме того, было ясно, что правое и левое полушария заняты разными делами. В левом активно идут процессы, связанные с речью и языком. Правое же, вроде бы немое и неспособное к языку, отлично справляется с задачами на зрительное восприятие. Благодаря таким открытиям появились понятия “левостороннего” и “правостороннего” мышления, а на светских раутах все вдруг заделались неврологами. Опять-таки идея проста: левое полушарие выполняет одни задачи, правое – другие. Мозг представлялся простой структурой, организованной в крупные функциональные модули, которые управляются ее же специфическими зонами. Эта теория распространилась словно лесной пожар.

К 1969 году было установлено, что между полушариями мозга могут возникать хитрые способы взаимодействия, отчего кажется, будто они и не были разъединены. Мозг напоминал пожилых супругов, за долгие годы совместной жизни нашедших способ уживаться в паре, оставаясь независимыми друг от друга. Это осложняло исследовательскую работу. Мы хотели не просто понять, каким образом мозг выстроил поведенческие стратегии для того, чтобы казаться цельным и гармоничным, а выяснить, как же он устроен на самом деле. При этом я начал понимать, что основные закономерности организации мозга можно вывести именно из этих стратегий. Этакая мозговая “уловка-22”. Нам надо было стать такими же изворотливыми, как наш подопытный мозг. Он вынуждал нас всегда быть готовыми к его фокусам и неустанно выдумывать новые методы тестирования пациентов.

Вот тогда-то я и начал терять интерес к банальным описаниям функционирования мозга. Если правое полушарие представляет собой отдельную психическую систему, хоть как-то владеющую языком, почему люди, страдающие нарушениями речи из-за повреждения левого полушария, не восстанавливаются легко и быстро? Проще говоря, почему левосторонний интеллект не компенсируется за счет правостороннего, подобно тому как левая почка компенсирует неполноценную работу больной правой и наоборот? Я понимал, что сумею продвинуться в поиске ответа на этот вопрос, только если начну сотрудничать с медицинскими центрами, где наблюдаются пациенты с широким спектром неврологических расстройств.

Кардинальные перемены в жизни всегда даются нелегко, особенно если тебе и на своем месте неплохо. Это как вечное перетягивание каната между новыми рискованными предприятиями и проверенным, устоявшимся житьем. Думаю, обычно мы сами решаемся на новые шаги, но возможность поменять свою жизнь нам предоставляет кто-то другой. В самый разгар моих исследований и размышлений на эту тему мне предложили работу в Нью-Йоркском университете.

Восточная лихорадка

Однажды солнечным весенним утром мы с Леоном Фестингером сидели на террасе моего дома в Санта-Барбаре, окруженного дубами и валунами, и любовались великолепными горными пейзажами.

– Знаешь, в Нью-Йорке все чувствуют себя по-разному, – сказал Леон, недавно решивший туда перебраться. – Одни как в Париже, а другие как в аду.

Когда он заговорил о Нью-Йорке, я не сдержался и спросил:

– Леон, послушай, что ты думаешь об этом доме?

Он посмотрел вокруг, оценил взглядом элегантную деревянную отделку, высокие потолки, камин из природного камня, умопомрачительные виды и ответил:

– Пожалуй, на Манхэттене нечто подобное стоило бы не один миллион долларов.

Так он пошучивал, одновременно проявляя лестное внимание к моей персоне, но вместе с тем умудрился меня зацепить. Он готов рискнуть, подумалось мне. Переходит из самого Стэнфорда в Новую школу социальных исследований. А я чем хуже?

Пора было вырваться из тисков Южной Калифорнии и отправиться на восток. Леон раздразнил меня, Нью-Йорк был мне незнаком, и никто не знал, что ждет меня впереди. Сперри через своих подручных все яснее давал мне понять, что мои обследования пациентов в Калтехе уже нежелательны. Это меня огорчало, но я понимал, почему он так делает. Он выставлял меня из разросшегося гнезда, открывая перспективы для других сотрудников. В конце концов я решил, что в этом есть резон, и мы двинулись в путь – продали свой дворец из красного дерева, уложили пожитки и поехали в Нью-Йорк.

Фестингер создал и горячо отстаивал теорию когнитивного диссонанса, согласно которой мы стремимся смягчить внутренний конфликт, игнорируя новую информацию, если она не согласуется с нашими убеждениями. Еще год назад, на семинарах Леона, которые он проводил у себя дома, в Пало-Альто, для выпускников Стэнфордского университета, мы с ним сразу друг другу понравились. Он неожиданно позвонил мне и сказал, что хотел бы ознакомиться с моими исследованиями. Имелось в виду, что я выступлю перед ним и его аудиторией, обычно собиравшейся в его гостиной. Леон усадил меня на стул перед слушателями, сам сел рядом и, непрерывно дымя своими любимыми сигаретами Camel, принялся подробно расспрашивать меня о моей работе. Когда Леон погружался в новую тему, он хотел знать все досконально. Он изучал новую научную территорию, словно бесстрашный первопроходец. В последующие годы у него возникло новое увлечение – археология и доисторическая эпоха. Ближе к концу жизни он заинтересовался влиянием внедрения технических новинок на средневековое общество. Восхищенный его эрудицией и энергией, я следовал за ним во всех его начинаниях. Он был словно личный наставник, который раздвигает перед тобой горизонты для размышлений и анализа.

Трудно представить себе двух более непохожих людей – мы принадлежали к разным поколениям, у нас были разные вкусы, мировоззрение и устремления. Мы крепко подружились на почве общей любви к хорошим идеям и живому разговору под хорошую еду и выпивку. Когда мы оказались на восточном побережье, магия Нью-Йорка, которую, в частности, создавали ученые вроде самого Фестингера и мой друг-политик Бакли, захватила нас обоих. С такими могучими умами можно было обсуждать буквально все. Зашоренность и узколобая нетерпимость оставались за дверью. В противном случае взор мой стекленел. Как заметил Генри Уодсворт Лонгфелло,

Жизнь великих призывает

Нас к великому идти…[83]

Нью-Йорк и манил, и отталкивал. Плюсы были очевидны. Для Леона, с учетом смещения его научных интересов из области социальной психологии к психологии зрительного восприятия, Новая школа социальных исследований была не самым подходящим местом. Он быстро сколотил “передовую” группу с милым названием “Межуниверситетский консорциум по проблемам восприятия” – административный аппарат, который позволял его друзьям из Колумбийского университета, Нью-Йоркского университета и Городского колледжа Нью-Йорка встречаться, чтобы обсуждать вопросы, касающиеся зрительного восприятия, и, само собой, просто общаться и выпивать вместе. Я пришел в Нью-Йоркский университет богатой на события весной 1968 года. Помню, как в кабинете будущего коллеги услышал по радио об убийстве Мартина Лютера Кинга. Кроме того, весь город бурлил из-за Вьетнама. Неожиданно для себя я оказался в этом водовороте. Я перевез семью в Нью-Йорк, в Серебряные башни. Из окна нашей квартиры на двадцать шестом этаже мы наблюдали за строительством Всемирного торгового центра.

Объяснить, почему я сопротивлялся переезду в Нью-Йорк, труднее. Почти восемь лет я жил с четким пониманием своего места в жизни – моим главным делом были исследования расщепленного мозга у человека. Первые пять лет я активно участвовал практически во всех экспериментах, работал каждый день, с утра до вечера. Результаты я опубликовал в обзорных статьях и уже вносил последние исправления в свою первую книгу “Расщепленный мозг”[84], которую мне предложил написать Арнольд Тау из Вашингтонского университета. Все-таки трудно было бросить перспективное, как я считал, направление, которое должно было приблизить нас к пониманию происходящих в мозге процессов. Я получал внятные и отчетливые сигналы к действию, но вот свой дальнейший путь представлял себе менее ясно. Может, действительно в Нью-Йорк перебраться?

Тот, кто вырос в Глендейле – по выражению Ивлина Во, “на родине Форест-Лауна, диснейленда смерти”, – четыре года провел в хановерской глуши в Нью-Гэмпшире, затем пять лет в Пасадене и последние три года в Санта-Барбаре, вероятно, недостаточно хорошо подготовлен к жизни в Нью-Йорке. В тот августовский день, когда мы прибыли из Калифорнии, стояла адская тридцатипятиградусная жара, плюс к этому высокая влажность, пробки и, как особенный бонус для приезжих, неделикатность манер коренных горожан. “Добро пожаловать в Нью-Йорк, дуралей. Не зря ты его ругал”, – пробурчал я себе под нос. И казалось, будет только хуже.

Мы подыскали небольшую католическую школу для нашей дочки Марин, “Академию Святого Иосифа” на Вашингтон-сквер. Помню, как мы аккуратно обходили бездомных, когда утром шли в школу. Безразличие к социальному окружению сменялось настороженным вниманием. Единственным спасением было то, что мою дочь, судя по всему, тогдашняя обстановка совсем не волновала. Как и ее младшую сестру Энн, гулявшую на детской площадке рядом с домом, куда всякие аморальные типы регулярно заходили отлить. Нью-йоркские мамочки просто отъезжали с колясками в сторонку и отворачивались. Поскольку вечером мои дети дружно жали на кнопки лифта, видимо, ничего страшного не происходило. Постепенно мы полюбили город, и следующие семнадцать лет я прожил на Манхэттене и в пригородных районах. Впрочем, Джоан Дидион однажды написала, что калифорнийцы, приехав в Нью-Йорк, никогда не распаковывают чемоданы, хотя очень часто задерживаются там на десятилетия[85]. Так было и со мной.

Нью-йоркский ланч

Мало какие цепочки событий в жизни напоминают плавное повествование – скорее процесс взбивания теста для йоркширского пудинга. В вязком тесте множество мелких пузырьков сливаются в более крупные, растут, пока не лопнут, а затем, естественно, все начинается сначала. Какое-нибудь непредвиденное обстоятельство может остановить усердную работу. Или вам кто-то встретится на жизненном пути с целым ворохом свежих мыслей, и вы повернете совсем в другую сторону. Наш мозг мечтает об отдыхе, хотя помехи нас раздражают.

Как известно, жизнь – это не равномерное и поступательное движение к вершине, где все непременно будет лучше. Мой знакомый, статистик, удивлялся многим профессорам старшего поколения, которые утверждали, что в настоящее время работают наиболее плодотворно. Ему казалось забавным, что кто-то действительно в этом уверен. На самом деле успехи и неудачи приходят случайно и невпопад, и далеко не всегда можно понять их причины. Чаще всего успехи объясняются упорным трудом и удачей, однако трудно сказать, какова роль каждого из этих факторов в той или иной победе.

Вместе с тем у нас складывается общая, связная история о нас самих и предметах наших исследований. Эта история не дает нам разбрасываться. Помогает не скатиться в дилетантство. Мы учимся распознавать и отсеивать всякие глупости. Главным в моей жизни были исследования темы “один мозг, два разума”, но в 1969 году и три предшествующих года в Калифорнийском университете в Санта-Барбаре я слушал разговоры о мотивации, подкреплении и десятках других психологических теорий, которые в Калтехе мало обсуждались. Видимо, все это запало мне в душу, и, оказавшись в Нью-Йоркском университете, я начал изучать мозговые процессы, отвечающие за подкрепление у крыс, а также у обезьян с расщепленным мозгом. Моя работа ни у кого не вызывала особого интереса, но я был вполне доволен. Я расширял область своих научных интересов и уже не твердил одно и то же про исследования расщепленного мозга. Новые эксперименты с пациентами, страдающими неврологическими заболеваниями, могли подождать.

А пока я налаживал новые исследования в Нью-Йоркском университете, в сценарии моей повседневной жизни большая роль отводилась Леону и нашим с ним еженедельным ланчам, на двадцать лет ставшим традиционными. Обычно мы обедали в небольшом итальянском ресторанчике Il Bambino на углу Двенадцатой улицы и Юниверсити-плейс. Там долларов за десять можно было взять два бокала мартини и креветки с чесночным соусом. Иногда мы встречались в модном заведении под названием Dardanelles – армянском ресторане, расположенном прямо на Юниверсити-плейс, не доходя до Одиннадцатой улицы. Регламент наших встреч оставался неизменным – пара бокалов, отличная еда и обязательным пунктом интересная беседа с одним из умнейших людей на свете. Раз в год мы с Шарлоттой (я женился на ней после Линды, а спустя несколько лет после переезда на восток мы разошлись) выбирались выпить по старой памяти, хотя вообще-то не одобряли коктейли посреди бела дня. Надо ли говорить, что без тренировки нам сразу после такого мероприятия хотелось спать. Леон обычно уходил вздремнуть, о чем я тогда не догадывался, в то время как я с мятной жвачкой во рту возвращался на работу. Благодаря Леону я узнал, что такое дружба. Я пишу об этом при каждом удобном случае, и здесь повторяю лишь малую часть все тех же моих записок[86].

Если Леона охватывало желание вникнуть в проблему, он погружался в нее с головой и все остальное казалось ему уже не столь важным. Не то чтобы его совсем не интересовало происходящее вокруг – все-таки Нью-Йорк был его Парижем, – но, когда он чем-то увлекался, больше ничто не имело значения. Я знаю это, поскольку когда-то он уехал из Нью-Йорка в Айова-Сити, чтобы поработать с Куртом Левиным, а ньюйоркцы так просто в Айову не уезжают.

Левин задавал тон в психологии и, по рассказам Леона, был экспертом по части придумывания подходов к изучению психологических механизмов. Леон читал труды Левина, еще будучи студентом, и увлекся его идеями. Известный философ Робин Джордж Коллингвуд писал в своей автобиографии о том, как в молодости ему попалась работа Канта. Он почувствовал, насколько она значительна, хотя сам не понимал почему[87]. Точно так же работа Левина заинтриговала молодого Леона. Его захватила идея о том, что событие запоминается лучше, если что-то помешало его нормальному ходу. Еще до того, как Леон появился в Айове, Левин провел исследование, которое подготовило почву для полного отказа от классических законов ассоцианизма – только с виду хорошо обоснованной теории о формировании психической жизни на основе простых ассоциативных связей между событиями и ощущениями[88].

Когда Леон попал в Айову, интересы Левина уже начали смещаться к социальной психологии. Туда же за годы сотрудничества свернул и Леон, хотя ни один из них не обладал профессиональной подготовкой в этой области. Хочешь чему-то научиться? Так учись. Яркому, творческому уму образовательная программа не нужна. Левин объявил, что отныне он социальный психолог, получил должность в Массачусетском технологическом институте и основал Центр групповой динамики, куда пришел и Леон. Он увлекся поведением малых групп. А главное, его новая группа в Массачусетском технологическом институте разработала лабораторные методики для изучения того, как люди принимают трудные решения. Левин, Фестингер и многие другие ученые выбрались из пылесборника эмпиризма и двинулись на восток проверять свои гипотезы о влиянии групповой динамики – особенностей поведения в группах и между группами – на психическое состояние отдельно взятых людей.

Свое самое знаменитое исследование Леон начал, получив небольшой грант от фонда Форда на изучение связи между массмедиа и межличностными коммуникациями. Он и его коллеги взялись за этот проект, и, по его словам, анализ сообщений о землетрясении в Индии 1934 года дал весьма значимый результат. Их озадачили широко распространившиеся после этой трагедии слухи о грядущем новом, более разрушительном землетрясении. Зачем людям понадобилось нагонять лишнего страху после ужасной катастрофы? Леон и его соратники пришли к выводу, что это такой защитный механизм, который помогал индусам справиться с тревогой. Горе и скорбь заставили людей выдумать еще более страшные события, так что нынешнее воспринималось легче. Именно из этих фундаментальных наблюдений родилась теория когнитивного диссонанса. На уточнение всех ее тезисов ушло семь лет упорного труда, но это было сделано.

Один из первых экспериментов Леон провел вместе с Генри Рикеном и Стэнли Шехтером, своими близкими друзьями. Он работал с реальной группой людей, но дополнил историю вымышленными действующими лицами и географическими деталями. Говорят, участники эксперимента поверили пророчествам некой миссис Мэриан Кич о наводнении. За несколько месяцев до того дня, когда должно было случиться наводнение, в газете Lake City Herald появилась публикация под следующим заголовком:

ПРОРОЧЕСТВО С ПЛАНЕТЫ КЛАРИОН. ОБРАЩЕНИЕ К ГОРОДУ: БЕГИТЕ ОТ ПОТОПА! ВОДА ПОГЛОТИТ НАС 21 ДЕКАБРЯ, ПРЕДУПРЕЖДАЮТ ГОРОЖАН ИЗ ОТКРЫТОГО КОСМОСА

Как утверждает домохозяйка из пригорода Лейк-Сити, перед самым рассветом 21 декабря город будет снесен потоками воды из Великих озер. Миссис Мэриан Кич, проживающая по адресу Вест-Скул-стрит, 847, говорит, что пророчество не ее. Таков смысл многочисленных посланий, которые она получила благодаря автоматическому письму. <…> Миссис Кич уверяет, что эти сообщения ей отправили высшие существа с планеты Кларион. Они добирались до Земли на корабле вроде летающей тарелки, говорит она, и однажды заметили линии раскола в земной коре, что предвещает потоп. Миссис Кич предупредили, что потоки воды сольются и образуют внутреннее море, которое будет простираться от полярного круга до Мексиканского залива. А также, предупреждает она, стихия поглотит западное побережье от Сиэтла в штате Вашингтон до Чили в Южной Америке[89].

Любой нормальный ученый держался бы подальше от такого, ведь подобный материал для желтой прессы может здорово повредить научной карьере. Любой, но не Леон. Вместе со своей командой он тотчас же поехал в Лейк-Сити, где миссис Кич получила еще одно послание: в полночь 20 декабря к ней домой должен прибыть пришелец из космоса, он сопроводит ее с единомышленниками к припаркованной летающей тарелке и унесет из зоны бедствия, предположительно, в космические дали.

Полагая, что исторического события не произойдет, Леон высказал гипотезу, что приверженцы этой идеи попытаются обратить в свою веру других людей, дабы уладить диссонанс в своих ощущениях, вызванный тем, что их убеждения не получили подтверждений. Сейчас эта идея подкреплена массой экспериментальных данных, но в те времена это было новое слово в науке. В Лейк-Сити часы пробили полночь. Люди ждали. Инопланетяне в летающей тарелке за ними не явились. Сторонники миссис Кич, собравшиеся в ее гостиной, начали волноваться. Но несколько часов спустя миссис Кич получила новое сообщение:

…Ибо мы знаем сегодня, что в мире есть лишь один Бог и Он среди нас, и это Его рукой ты написала эти слова. Слово Божье спасло вас, и сила его такова, что освободила вас из пасти смерти, и никогда еще на Земле не было такой силы. С начала времен не было на Земле такой силы добра и света, что заполняет сейчас эту комнату, и то, что высвободилось в этой комнате, распространяется по всей Земле. Устами двоих, сидящих здесь сейчас, говорил твой Господь, и показал Он, что велел тебе делать это.

В гостиной сразу всем полегчало, а миссис Кич решила позвонить в газету. Раньше она никогда не общалась с прессой, но теперь почувствовала, что должна, и вскоре все члены ее группы уже названивали в различные новостные СМИ. Верификация предположения Леона продолжалась еще несколько дней, и в итоге его гипотеза получила блестящее подтверждение.

Все это исходило от заядлого игрока в нарды. В отличие от многих ученых, которые много говорят и мало слушают, Леон был прекрасным собеседником. Дискуссии во время игры служили ему подкреплением. Он, как и все известные мне настоящие интеллектуалы, слушал и извлекал важную для себя информацию из слов своих оппонентов. Ему было скучно и слушать лекции, и самому поучать. Впоследствии я с восхищением замечал, как он настоятельно предостерегает нас: не надо соблазняться слишком очевидными корреляциями и выводами, это ловушка, в которую мы все попадаем. Он всегда копал глубоко.

На мысли о модульной организации мозга и формировании убеждений, изложенные мною через много лет в книге “Социальный мозг”, меня определенно навела стройная теория когнитивного диссонанса. Все наши бесценные совместные трапезы и путешествия по городам и весям, включая археологические раскопки, открыли мне много нового о психологических теориях и подтолкнули к размышлениям. С тех пор как я познакомился с Леоном, моя жизнь переменилась навсегда. Широта его кругозора и мощь ума сказывались на всем, что бы он ни делал, – от картофельных оладий до мудреных математических описаний данных, получаемых при сканировании мозга. Для него не существовало никаких ограничений ни в жизни, ни в дружбе. Ни с чем подобным я больше никогда не сталкивался.

Снова в лаборатории

Между тем работа в области мотивации и подкрепления продвигалась. Примак снабдил меня одной из своих экспериментальных систем для тестирования механизмов мотивации. Моя идея, отвечающая одной из его теорий, ему понравилась, и он охотно передал мне прибор для ее проверки. Это устройство предоставляло крысе выбор – побегать в колесе или попить воды. Точнее, с его помощью можно было измерить реакцию крысы в обоих случаях. Меня интересовало, станет ли пить крыса с адипсией (не испытывающая жажды вследствие специфического повреждения мозга), если за это ей позволят побегать? Как правило, крысы любят крутиться в колесе, и, если лишить их такой возможности, они постараются найти способ размять лапы. Если ради пробежки крысы с адипсией начнут пить воду, это послужит аргументом в пользу более динамической модели работы мозга и против нарастающей тенденции рассматривать жесткие схемы взаимно-однозначного соответствия между его строением и функцией. Действительно, мы выяснили, что крысы с адипсией охотно пили воду, лишь бы побегать (илл. 4)[90].

Опять-таки в некотором смысле мы наблюдали стратегию перекрестного подсказывания, позволяющую мозгу – динамичной, постоянно меняющейся и непрерывно работающей системе – менять план действий ради достижения цели. В данном случае экспериментатор ставил новые условия (сделай то-то – получишь то-то), которые приводили к выработке новой стратегии. В более широком смысле это показало, что к утверждению, будто отдельная нейронная сеть в мозге обладает монополией на определенное поведение, всегда следует относиться осторожно. Мозг изворотлив, он живет не по простым правилам. Если одна сеть выходит из строя, находится обходной путь. Но, как это иногда бывает, столь поразительное и, на мой взгляд, важное открытие не вызвало большого резонанса.

Илл. 4. Для того чтобы барабан завертелся на десять секунд, крысы должны были сделать пять глотков воды. Вскоре они превратились в выпивох под стать матросам в кабаке.

Все же, увлекшись этой идеей, я стал проводить всевозможные эксперименты, которые доказали бы, что специфические функциональные зоны мозга являются частью безусловно динамичной системы. В одном опыте я проверял обезьян, из-за поражения нижней части височной доли неспособных за поощрение едой различить два визуальных образа. Я хотел узнать, научатся ли они видеть новые отличительные признаки, если за это я разрешу им побегать в специально сконструированном большом барабане. И тут я обнаружил, что у меня с обезьянами больше общего, чем я предполагал. Обезьяны терпеть не могут крутиться в колесе. Группа зверьков с поражением височной доли сумела-таки найти различия – но ради того, чтобы заблокировать колесо![91] Обратив себе на пользу их стремление остановить колесо, я обнаружил, что способность зрительной системы различать образы развивалась у обезьян даже в случае утраты нейронных путей, в норме обеспечивающих такое визуальное обучение. Смысл тот же, биологический вид другой.

Пневматические цилиндры

Первые шаги в неврологической клинике

В конце концов я связался с медицинской школой Нью-Йоркского университета, надеясь поработать с пациентами, страдавшими неврологическими расстройствами, например тотальной афазией – когда из-за повреждения левого полушария люди не могут говорить и понимать речь. Мне многое было неясно с этим крайне тяжелым состоянием. В чем тут дело – неповрежденное правое полушарие не может компенсировать работу левого или плохо продуманы тесты для оценки речевой функции? Мне не давали покоя психологические концепции Леона и Примака.

Оказалось, в Нью-Йорке не так-то просто подать запрос на работу с пациентами. Каким образом? Где? Кто говорит? Когда? Чтобы урегулировать формальности, надо представить тщательно составленный план исследований. Но мне опять повезло. В медицинской школе Нью-Йоркского университета существовала легендарная нейропсихологическая[92] группа; некогда ею руководил Ханс-Лукас Тойбер, пока не перешел в Массачусетский технологический институт, где возглавил направление когнитивной психологии. Поскольку его уже не было, я встретился с тогдашним заведующим неврологическим отделением – и ничего не добился, выяснив лишь, что нейропсихология его точно не интересует, а про Тойбера он якобы едва ли слышал. Однако, как я уже сказал, мне повезло – меня свели с Мартой Тейлор Сарно из Нью-Йоркского университета, специалистом по афазии, и исследовательский проект был запущен. К тому времени я уже знал, что в Нью-Йорке любое событие обрастает некой историей, одна из них мне запомнилась.

Был День благодарения. Мне позвонили и предложили приехать в университет, чтобы провести тесты с пациентом. Тогда у нас уже была машина, и я отправился на ней в медицинский центр на Первой авеню. Сейчас медцентры оставляют для своих врачей длинные полосы на улице под парковку, а отличить машину врача от прочих в Нью-Йорке легко по особому знаку на номерах. В обычный рабочий день ни один человек ни за что не припарковался бы там, не имея такого знака, который дает это право. Но в День благодарения на стоянке не было ни одного автомобиля. Я торопился, поэтому оставил свою машину на обычно недоступной площадке и пошел к пациенту. Все было хорошо, пока я не собрался ехать домой. Меня ждала свежеотпечатанная штрафная квитанция за неправильную парковку. Чушь какая-то, я жутко разозлился. Вообще-то я в свой выходной проводил медицинское обследование, можно сказать, ради блага человечества. Я решил оспорить штраф и разослал в городские инстанции письма со всеми этими соображениями.

Недели через три мне позвонили на работу. Это был полицейский чин, ответственный за парковку в Нью-Йорке. “Знаете, док, мы получили ваше письмо и полностью с вами согласны, – сказал он. – Ваш штраф аннулирован и забыт”. Отлично, ответил я, и он добавил: “Послушайте, док, вы ведь преподаете в Нью-Йоркском университете, да?” Верно, сказал я. “Вот что: там учится моя дочь. Окажите мне услугу. Мне хотелось бы, чтобы она могла обратиться к вам, если у нее возникнут проблемы, вы не против?” Ничего себе! Я действительно в Нью-Йорке – здесь все извлекают выгоду изо всего.

Еще в Санта-Барбаре Примак перешел от изучения мотивации к исследованиям психической организации шимпанзе, для чего обучал их элементарным коммуникативным навыкам. Его очередная революционная работа имела бы непосредственную практическую ценность для пациентов, перенесших левосторонний инсульт. И вновь наша идея была проста: после инсульта пациент с поврежденным левым полушарием сохранял полноценное правое, которое при правильно подобранных упражнениях могло бы научиться в какой-то мере компенсировать дефекты левого полушария. Мы с Дэвидом думали об этом до моего отъезда на восток. Почему бы не попробовать обучить пациента с афазией, как шимпанзе Дэвида, своего рода метаречевой системе и таким образом добиться от здорового правого полушария неких примитивных коммуникативных реакций? Возможно, мы нашли бы новые, ранее неизвестные способы коммуникации с этими измученными пациентами, в большинстве своем утратившими речевую функцию.

Само собой, о возможностях изолированного правого полушария я знал все. Мы пять лет посвятили тому, чтобы правое полушарие пациентов с расщепленным мозгом справлялось не только со зрительно-моторными заданиями вроде теста на складывание кубиков. Как мы знали, иногда правому полушарию удавалось даже прочесть простые существительные. Хотя имелось мало данных о том, насколько эффективно правое полушарие оперирует символами. Вдохновленные результатами работы Примака с шимпанзе, мы решили проверить эту идею и на людях. Если обезьяны способны усвоить простую систему символов, почему то же самое не сможет сделать неповрежденное правое полушарие?

Успехи Примака с шимпанзе внушали оптимизм. Он весьма изящно доказал, что животные могут находить подобные фигуры и конструкции. Примак заключил, что животное способно судить о сходстве или различии двух предметов, совсем не понимая их взаимосвязи. Вот как он это описал:

Сходство/различие – это не соотношение объектов (А идентично А, А отличается от В) или их свойств, а соотношение соотношений. Например, рассмотрим связи между АА и ВВ, CD и EF с одной стороны и АА и CD с другой. АА и ВВ – частные случаи чего-то одного, они соотносятся как “одинаковые”. CD и EF – частные случаи разных вещей и, следовательно, соотносятся тоже как “одинаковые”. АА – это пример “сходства”, а CD – пример “различия”, они соотносятся как “различные”. Эти рассуждения закладывают основу для того, чтобы шимпанзе выучили слово “одинаковый” как АА и “отличающийся” как CD. Выучив эти слова, шимпанзе сами находили простые аналогии между сходными отношениями – как физическими (маленький кружок соотносится с большим кругом точно так же, как маленький треугольник с большим треугольником), так и функциональными (ключ соотносится с замком точно так же, как консервный нож с консервной банкой)[93].

Что ж, очень интересные рассуждения. На первый взгляд, у пациента с серьезными речевыми расстройствами не слишком много общего с шимпанзе. Пришло время провести эксперименты. И мы вместе с моей новой студенткой из Нью-Йоркского университета Андреа Веллетри-Гласс и Примаком, тогда еще остававшимся в Калифорнийском университете в Санта-Барбаре, взялись за дело. Самолеты, телефоны и факс помогли нам организовать работу. Мы внимательно обследовали нескольких пациентов и обнаружили, что те из них, у кого возникла значительная афазия из-за поражения левого полушария, в той или иной степени все же смогли обучиться искусственному языку, который успешно освоили шимпанзе. Иными словами, мы думали тогда, что у части пациентов незатронутое правое полушарие способно мыслить по крайней мере на уровне смышленой обезьяны[94].

Мы полагали, что в этих экспериментах правое полушарие осуществляло когнитивную деятельность. Для некоторых пациентов с обширным поражением левого полушария это была единственная логическая возможность. Вместе с тем другое исследование, проведенное нами в Нью-Йоркском университете, подрывало нашу веру в то, что правое полушарие способно решать хотя бы простые задачи[95]. Я имею в виду явление слуховой вербальной агнозии, “глухоты к устной речи”, то есть неспособность понимать услышанные слова. Пациенты с этой патологией могут читать и понимают слова, которые видят, но не понимают того, что им говорят. Причина – специфическое поражение левого полушария. Ладно, сказали мы. Но у тех же самых пациентов осталось работающее правое полушарие. Почему бы ему не прийти на выручку, чтобы понять устную речь? Ведь хирургически отделенное правое полушарие у некоторых пациентов с расщепленным мозгом воспринимает слова на слух. Не забывайте, что в те времена у нас были весьма упрощенные представления о работе мозга.

Вскоре появился пациент, на котором мы могли проверить свою идею, – и это в очередной раз доказало огромную пользу практики в нейропсихологических клиниках, где различные травмы предоставляют ученым богатейший материал для исследований устройства мозга.

Пациент У. Б., топ-менеджер одной компании, перенес инсульт с загадочными осложнениями. Он свободно читал, писал и успешно проходил аудиометрию (проверку слуха), но не понимал того, что ему говорят. Когда ему показывали карточку с напечатанным словом “нож”, он мог его произнести, написать и найти в мешке нужный предмет среди многих других. Однако, если кто-то произносил слово “нож”, он реагировал так, будто ничего не понимает. Это воспроизводилось раз за разом во всех тестах на протяжении всей его жизни. Такое простое наблюдение полностью противоречило тому, что мы ожидали увидеть на основании результатов наших исследований расщепленного мозга[96]. Мы подумали, что, вероятно, наши гипотезы о речевой функции правого полушария чересчур обобщенные и расплывчатые. Мы не сомневались в том, что у Н. Г. и Л. Б. правое полушарие в какой-то мере обладало способностью понимать язык, но, возможно, это было не правило, а исключение. Возможно, и оптимистичное заключение о том, что пациенты с тотальной афазией способны достичь уровня шимпанзе в поиске простых аналогий, – тоже лишь иллюзия. Возможно, эту сугубо когнитивную задачу на самом деле решают неповрежденные участки левого полушария. И вообще, возможно, у большинства людей способности к языку заключены только в доминантном полушарии. Минуло полвека, а нас до сих пор мучают вопросы в этой сфере.

Проверка гипотезы о двух разумах

Под влиянием новых идей Примака и придирчивых допросов, которым каждую неделю подвергал меня Леон, я начал пересматривать наши со Сперри давние выводы о двух разумах в одном мозге. Эти непрекращающиеся дискуссии дополнялись частыми визитами в Нью-Йорк авторитетного нейробиолога и философа Дональда Маккея; в 1967 году я пригласил его на несколько месяцев в Калифорнийский университет в Санта-Барбаре, и ему тоже не все было ясно в первой истории о двух разумах в расщепленном мозге. Примак и Фестингер поддерживали идею о наличии двух разумов, но Маккей не верил в нее совсем. Мы искали истину за мартини и “Манхэттенами” в Il Bambino. Даже Маккей, физик и добропорядочный пресвитерианец, не прочь был пропустить коктейль в ожидании креветок с чесночным соусом.

Неожиданно пришло предложение написать обзор по теме расщепленного мозга для American Scientist, журнала почетного общества Sigma Xi. Это была прекрасная площадка для обсуждения столь фундаментального вопроса, как “Один мозг – два разума?” (собственно, так я и назвал свою статью). Сейчас, примерно через сорок лет, я перечитываю ее и вижу, какие внутренние распри меня тогда раздирали. Я упорно отстаивал идею о двойном разуме и приводил разные аргументы в ее пользу, но вместе с тем обращался к своим свежим данным, полученным в совершенно новых экспериментах в Нью-Йоркском университете. В конечном итоге мне пришлось пересмотреть свои убеждения и признать, что я имею дело с гораздо более хитрой системой, чем та, которую я защищал.

В начале статьи я кратко изложил общие факты о том, что правое полушарие “умеет читать, запоминать, писать, проявлять эмоции и действовать автономно. В известных пределах оно более или менее успешно справляется почти со всем, что умеет левое полушарие”[97]. Далее я отметил, что одни из нас сосредотачиваются на подобных результатах, тогда как другие – на вероятных связях и обмене информацией через структуры мозга, лежащие ниже, а также на различиях в когнитивных особенностях обработки разными полушариями поступающих сенсорных данных.

Вот в связи со всем этим Маккей и выдвинул гипотезу о “нормативных системах”, вне зависимости от текущих исследований по расщеплению мозга. Согласно этой старинной философской идее, активно разрабатывавшейся соотечественником Маккея Дэвидом Юмом, люди как живые существа думают и ведут себя соответственно своей человеческой природе – все наши поступки нормируются, то есть мы действуем с оглядкой на нормы, установленные основными предпочтениями и возможностями, пусть даже и обусловленными культурным контекстом[98]. Маккей утверждал, что люди ведут себя именно так и что никакие разрывы внутренних связей не могут изменить наших стандартных представлений о собственных действиях. Применительно к мозгу эти философские рассуждения вполне согласуются с описанием нормы в Википедии: “Нормативные положения и нормы, как и их смысл, являются неотъемлемой частью жизни людей. Они играют важнейшую роль при определении приоритетных задач, в поступках, в формировании мыслей, убеждений, эмоций и, как правило, составляют основу этического и политического дискурса”[99].

Казалось, такой новаторский подход к осмыслению и трактовке проблемы расщепленного мозга далек от реальности экспериментальной науки. Но Маккей не унимался и продолжал ставить вопросы. Как такое возможно, что у двух полушарий разные системы приоритетов и разное восприятие общих раздражителей? Как такое возможно, что одному из них апельсины нравятся, а другому нет? Пришло время – снова в духе Фрэнсиса Бэкона – перебраться из ресторана в лабораторию и посмотреть, что можно сделать.

Маккей хотел, в частности, получить больше прямых доказательств. Он хотел увидеть, как оба полушария будут готовы действовать, но каждое – в соответствии с собственной оценкой одного и того же стимула. Хотел посмотреть, как правое полушарие облизнется при виде сэндвича с арахисовым маслом и джемом, а левое фыркнет, и как они подерутся из-за завтрака. Мы решили сначала выяснить все это в опытах с обезьянами.

Алан Гибсон, аспирант, вместе со мной перешедший из Калифорнийского университета в Санта-Барбаре в Нью-Йоркский университет, выдвинул отличную идею – повредить гипоталамус обезьяны с одной стороны. Расположенный в основании мозга гипоталамус в значительной степени регулирует наше пищевое поведение. Что, если половина этой зоны окажется повреждена? Если обезьяна с расщепленным мозгом воспринимает мир посредством поврежденного полушария, станет ли для нее вознаграждение пищей менее эффективным стимулом к действию? Будет ли она вести себя как обычно, используя другое полушарие? Как выяснилось, верно и то и другое[100]. По-видимому, у обоих полушарий есть своя система приоритетов и предпочтений. Еще один аргумент в пользу независимых нормативных систем, но этого пока мало. Ищем дальше.

Я провел другой эксперимент на обезьянах, вместе с аспирантом Дж. Д. Джонсоном. Весьма тонкий, должен сказать. Обезьян с расщепленным мозгом учили выполнять простое задание на зрительное различение с помощью одного глаза по так называемой схеме подкрепления с фиксированной частотой. Это означает, что полушарие, выполняющее задание, в случае правильного ответа получает подкрепление через раз. То есть его поощряют не за все попытки, а за каждую вторую. Но оно все равно обучается эффективно, без затруднений.

А дальше начинается самое интересное. Пока натасканное полушарие выполняет свои задания, второе, необученное, может наблюдать за его действиями, но только в попытках без подкрепления. Опыты, когда нетренированное полушарие наблюдало за работой другого, получавшего подкрепление каждый раз, мы уже проводили. Тогда полушарие-зритель обучилось быстро. Но что произойдет, если пассивное полушарие будет наблюдать, как активное успешно выполняет задание, но подкрепления не получает? Сможет ли оно и тогда выучиться? В конце концов, если влияние работающей нормативной системы распространяется на все области, то оба полушария должны отреагировать на связь положительного подкрепления с таким выбором стимула, который стабильно приводит тренированное полушарие к верному решению.

Результаты вновь нас поразили. Мало того, что необученное полушарие не проявило никаких признаков осведомленности о выгоде правильных стимулов, – оно еще и пыталось помешать выбору тренированного полушария[101]. Как будто зверь пытается отобрать еду у конкурента. Внове оказалась и эмоциональная окрашенность информации, влияющей на нормативные процессы, – это напоминало игру в “горячо-холодно”.

Яркий пример этого явления мы видели несколькими годами раньше, в Санта-Барбаре, когда занимались случаем Н. Г. В том эксперименте ставилась задача научить левое и правое полушария без подсказок выбирать, скажем, цифру 1, которую показывали вместе с нулем. На первом этапе подкрепление получало только левое полушарие – после правильного или ошибочного ответа вспыхивало слово “верно” или “неверно”. Когда мы провели такой опыт, левое полушарие пациентки легко усвоило материал, но поскольку обратную связь давали только ему, без какой-либо утечки информации, правое полушарие не тренировалось. Короче говоря, правое полушарие, видимо, не получало от левого ни малейших намеков на то, когда какой сигнал загорается, поэтому выбирало наугад.

На втором этапе, когда правое полушарие промахнулось, я слегка отчитал пациентку за элементарную ошибку. Она смутилась и покраснела. Эмоции генерируются в отделах мозга, которые при операции не разобщаются, следовательно, о них осведомлены оба полушария. Спровоцированное моими упреками смущение послужило сигналом отрицательной обратной связи для правого полушария. После этого оно быстро всему выучилось в обычном режиме. Однако, и это удивительно, правое полушарие тренировалось делать одно, а левое полушарие думало, что совсем другое. Таким образом, когда после эксперимента я спросил пациентку, как она выбирала ответы, она (ее левое полушарие) сказала, что искала единицу. Но на самом деле ее правое полушарие научилось не выбирать ноль. Опять-таки ее левое полушарие не знало, чему выучилось правое, в то время как правое справилось с задачей благодаря возникшему на этапе тренировки смущению, послужившему подсказкой[102].

Умный и пробивной

Нью-йоркская жизнь и мне обеспечивала разнообразные подкрепляющие стимулы. Я ближе сошелся с Бакли и не раз получал от него приглашения на корпоративные вечеринки, где старшие редакторы его журнала National Review, подписав наконец очередной номер в печать, выпускали пар в конце трудного дня. Бакли с женой устраивали светские мероприятия несколько раз в неделю – люди обычные поставили бы отметку в графе “слишком часто”. Время от времени многие приглашают гостей на ужин и в итоге, скорее всего, приходят к мнению, что это, конечно, дело хорошее, но веселье почти всегда чересчур затягивается, поскольку непонятно, как закруглиться. По этой причине в следующий раз хозяева готовы повторить опыт не раньше, чем через несколько месяцев.

Чета Бакли решила проблему окончания званых ужинов с изысканной педантичностью. Гости прибывали без четверти восемь, и до четверти девятого им предлагались напитки. Затем примерно до двадцати минут десятого длился ужин, после чего все перемещались в гостиную, где подавались кофе и сигары. В девять пятьдесят кто-нибудь из самых близких друзей дома давал понять всем остальным, что пора прощаться. К десяти вечера встреча заканчивалась, Билл шел наверх сочинять свою колонку на следующий день, и все были довольны. Я взял на вооружение метод Бакли, хотя и без участия сообщников. Я не сова, как Бакли, поэтому говорил гостям, что пора расходиться, в половине десятого. Званые ужины составляли важную часть нашей с Шарлоттой жизни, и я берусь утверждать, что те примерно триста вечеринок, которые мы устроили за последние тридцать семь лет, имели большое значение для развития когнитивной нейронауки.

Однажды в 1971 году расписание Бакли оказалось нарушено. Дэниел Эллсберг только что передал прессе “Документы Пентагона”, что тогда произвело эффект, сравнимый с таковым от акции Эдварда Сноудена, и Билл со своими неугомонными редакторами решил запустить газетную утку. Поскольку я при этом находился в той же комнате, мне было поручено написать воспоминания Дина Раска, с 1961 по 1969 год занимавшего пост госсекретаря США, о вьетнамской войне. Несколькими годами ранее я хотел напечатать в National Review статью о беспорядках в Уоттсе, но Билл отклонил мою идею и вернул рукопись с начертанной наверху резолюцией: “Отослать Майку Газзаниге в прочном конверте”. Уверен, он опасался, что я не справлюсь с заданием, но это оказалось несложно. Я без труда воспроизвел в записках стиль правительственных документов. За годы сочинения заявок на гранты и отчетов в крупных университетах мертвым, выхолощенным языком я получил отличную практику и запросто навалял текст о том, почему, по мнению Раска, надо было быстро прекратить войну. Во всех государственных органах принято использовать сокращения, вот и я выдумал аббревиатуру STW, что означало Short Term Warfare[103]. Альтернативная стратегия, LTW (Long Term Warfare[104], как вы догадываетесь), для американского народа была неприемлема. И так далее и тому подобное.

Биллу понравилось, и через несколько дней вышла сенсационная публикация. Уолтер Кронкайт не распознал розыгрыша и начал вечернюю сводку новостей на канале CBS с того, что показал обложку National Review с фотографией для статьи о “Документах Пентагона”, – и в редакции затрезвонили телефоны. Кто-то дозвонился уже ушедшему на пенсию Дину Раску в Атланту и зачитал ему его воспоминания. Он сказал, что не припомнит, писал ли их, но допустил, что вполне мог. Я до сих пор не очень понимаю, чего Билл всем этим хотел добиться. Он уехал на два-три дня в Ванкувер, и с ним нельзя было связаться. По возвращении домой он дал большую пресс-конференцию и, продемонстрировав фантастическую изворотливость, придумал какое-то нравственное обоснование своей выходке. Ей-богу, Билла стоило бы избрать президентом США – просто веселья ради. Уильям Рэндольф Хёрст – младший назвал его розыгрыш “одной из самых громких и успешных мистификаций в истории американской журналистики”.

Кроме того, я убедил Билла, что в его телевизионное шоу “Линия огня” надо пригласить лучших специалистов по психологии. Ну сколько можно слушать одних политиков? Так он и сделал. Первая передача прошла с участием великого бихевиориста Берреса Фредерика Скиннера и моего доброго приятеля Дональда Маккея. Говорили о природе личной свободы. Даже по обычным для Бакли интеллектуальным меркам сказать, что это был высший уровень, – значит не сказать ничего. Долгие годы это шоу лидировало по популярности среди всех его передач. Через пару лет я уговорил Билла сделать цикл передач. Одну из них, о механизмах нравственного развития, он предложил провести Леону все с тем же Скиннером. В другой Примак и психолог Натан Азрин, считавший, что любого человека можно обучить чему угодно, обсуждали пределы поведенческого контроля. Я был чрезвычайно горд своей причастностью к появлению таких дискуссионных телепередач. Если брать шире, это было еще одно доказательство того, что настоящие лидеры в области культуры прекрасно сотрудничают независимо от своего жизненного опыта и политических взглядов. Это открытие имело огромное значение для моей жизни.

И снова переезд

Моя семья росла. С тремя непоседливыми дочками пора было переселяться за город. Уэстон, в штате Коннектикут, мы выбрали по ряду причин, в частности за его пасторальную живописность. При этом дорога на работу занимала два часа в один конец, что означало четыре часа неспешных размышлений каждый день. Утром все было отлично, сплошное удовольствие. Добираешься до станции, берешь кофе и Times, садишься в комфортабельный поезд и едешь в Нью-Йорк до Центрального вокзала, а потом на метро до Гринвич-Виллидж. Сил с утра было много, а поскольку и другие жили так же, это все казалось в порядке вещей. Совсем другое дело – дорога домой вечером.

Я здорово уставал. В конце дня хотелось выпить пива, развернуть New York Post и спокойно доехать до своей станции, до Уэстона. В вагоне от разлитого попутчиками пива ноги липли к полу, уровень раздражительности нарастал. В общем, все это мало чем отличалось от немецкой пивнушки. За несколько лет эти утомительные вояжи меня доконали.

Нежданно-негаданно мне позвонили из Университета штата Нью-Йорк в Стоуни-Брук и предложили перейти к ним. Я сразу ответил, что это интересное предложение, и, как водится, отправился обсуждать детали за ужином. Мне все понравилось. В университете была великолепная кафедра, к тому же он располагался в красивом районе – далеко ездить не надо. В то же лето мы перебрались на Лонг-Айленд, в Стоуни-Брук, который находится милях в шестидесяти от Манхэттена.

Незадолго до отъезда на Лонг-Айленд и начала новой жизни мне поступил еще один звонок, на этот раз от доктора Эрнеста Сакса из Дартмутской медицинской школы. Он тогда заведовал отделением неврологии, а меня приглашал прочесть лекцию. Я пришел в восторг. Выступить в роли профессора в своей альма-матер! Очень мило с их стороны, особенно если учесть, что одиннадцать лет назад мое заявление о приеме туда на работу было отклонено, хотя я учился в Дартмуте, а мой брат числился среди их лучших выпускников. Такие эпизоды выпадают из основной сюжетной линии жизни. А если бы меня приняли? Не было бы моей работы по расщеплению мозга. Кто знает, как все сложилось бы? По моему убеждению, в жизни просто что-то происходит, а уже гораздо позже мы выдумываем цельную историю, чтобы все выглядело логично. Нам всем больше по душе простые истории с отчетливыми причинно-следственными связями между событиями. Но элемент случайности присутствует всегда.

Когда мы ступаем на новую дорожку в своей жизни, для нас, безусловно, ценнее всего встречи с новыми людьми. В Стоуни-Брук я приобрел богатый опыт, как научный, так и жизненный. Мне повезло работать с несколькими выдающимися аспирантами, в частности с Джозефом Леду, живым воплощением креативности и энергии. Получив ученую степень под моим руководством, далее он практически самостоятельно занимался фундаментальными основами нейробиологии эмоций. Он внес значительный вклад в развитие этой области и на сегодняшний день является одним из ведущих специалистов по нейробиологии эмоций. Он также одним из первых провел научные эксперименты с весьма интересной группой пациентов с расщепленным мозгом за стенами Дартмута. Джо родом с юга Луизианы, страстный любитель каджунской музыки, и по вечерам он играл на электрогитаре в составе своей группы Amigdaloids. Названия дисков – Heavy Mental, Theory of My Mind и All in Our Minds – отражали верность музыкантов нейронауке[105]. Если бы не эта моя новая работа, возможно, мне так и не довелось бы с ним познакомиться.

Так или иначе, после лекции в Дартмуте ко мне подошел молодой нейрохирург Дональд Уилсон и сказал, что он провел несколько операций по рассечению мозолистого тела – не интересуют ли меня его пациенты? Конечно, интересуют, еще бы! Уилсон и его ассистент Дэвид Робертс[106] начали новую серию операций по расщеплению мозга в Дартмуте, но никто еще не работал с этими случаями. Уилсон тоже рассудил, что тем пациентам, состояние которых не улучшается в результате приема противоэпилептических препаратов, могла бы помочь хирургия. У калифорнийских пациентов разрезались как мозолистое тело, так и передняя комиссура, расположенная в глубине мозга. Уилсон полагал, что эффективность хирургического лечения можно повысить, если обойтись без рассечения передней комиссуры – небольшого пучка нервных волокон, которые, как и мозолистое тело, соединяют два полушария. В процессе рассечения передней комиссуры приходится вторгаться в боковые желудочки, из-за чего возникает риск инфицирования.

Помимо этого, Уилсон предложил еще одну новую методику. Операция по рассечению мозолистого тела длится долго, почти семь часов. Уилсон решил, что, если проводить ее в два этапа, она будет менее травматичной для пациента. Он рассекал заднюю половину мозолистого тела, а спустя несколько недель – переднюю. Как я объясню чуть позже, это позволило нам сделать некоторые важные открытия об устройстве мозолистого тела.

Я едва сдерживался. Я ужасно соскучился по обследованиям пациентов с расщепленным мозгом, и мне не терпелось возобновить эту работу. В первую очередь надо было понять, как и где их обследовать. Вскоре стало ясно, что придется посетить их на дому, а дома их были разбросаны по всему Вермонту и Нью-Гэмпширу. Как это организовать? Сначала я решил просто ездить к ним домой с оборудованием для тестирования и делать все точно так же, как в Лос-Анджелесе. Однако так я протянул недолго. Не все, но многие пациенты жили на отшибе в не приспособленных для наших процедур фургонах. Тогда родилась идея с трейлером. Я вернулся домой и купил фургон Del Rey, чтобы возить его прицепом за машиной. Насколько я помню, он стоил тысячу четыреста долларов, и мы превратили его в лабораторию! Теперь моя мобильная лаборатория могла приехать куда угодно, а мы – обследовать пациентов на собственной профессиональной территории, не беспокоя их семьи. Прошли годы, прежде чем мы модернизировали свой кабинет на колесах.

К тому времени, как мы с семьей окончательно снялись с якоря в Коннектикуте и переехали на Лонг-Айленд, новая программа тестирования пациентов с расщепленным мозгом уже работала. Многочисленные поездки по Новой Англии постепенно показали, что мы можем протестировать обширную и весьма интересную группу пациентов. Тем не менее оставались довольно серьезные проблемы с логистикой. Из Уэстона можно достаточно быстро добраться до Новой Англии, а вот из Стоуни-Брук, неважно, на машине через Нью-Йорк и мост Трогс-Нек-Бридж или напрямую на пароме из Порт-Джефферсона, путь был неблизкий. Я поменял наш семейный автомобиль на оранжевый минивэн, который только что перегнали из Калифорнии после летнего путешествия по стране, и впоследствии он не раз спасал нам жизнь на обледеневших дорогах.

Однако на самом деле не фургон и оборудование для тестирования способствовали успеху исследовательской программы, а моя новая группа аспирантов. Требовались энергичность и смекалка, и все они обладали этими качествами. О наших регулярных вылазках в Новую Англию ходили легенды, и, конечно же, эта работа доставляла массу удовольствия. Когда молодые постдоки приходили на собеседование, они старались в лучшем свете представить свою квалификационную работу. Я молча ждал, когда они договорят, потому что при всех достоинствах их научных трудов меня интересовал насущный вопрос: “Вы водите машину?”

В свободное от работы время

На фоне идиллического побережья Лонг-Айленда тюремно-лагерный архитектурный стиль Университета штата Нью-Йорк в Стоуни-Брук казался чужеродным. Стоуни-Брук, Сетокет и Порт-Джефферсон на северном берегу выглядели грубо и грандиозно. В начале 1960-х губернатор Нельсон Рокфеллер решил построить Стоуни-Брук, чтобы посостязаться с комплексом Калифорнийского университета, но в проектном отделе что-то пошло не так. Складывалось впечатление, будто архитекторы ни разу не выехали из Олбани, чтобы взглянуть на изумительные пейзажи и оценить их эстетический потенциал. Гнетущий облик кампуса на много лет стал притчей во языцех во всех научных журналах.

Впрочем, физические недостатки не помешали университету собрать великолепный профессорско-преподавательский состав. Я пришел в университет всего через одиннадцать лет после его открытия. Вопреки кошмарной бюрократии, с самого начала навязанной штатом Нью-Йорк, боевой задор сотрудников превратил университетский городок в подобие стартапа из Кремниевой долины. Нетрудно было организовать сотрудничество между кафедрами, и я начал подумывать о том, чтобы применить к проблеме обучения биохимические методы, используя голубей с расщепленным мозгом. Возможно, для этого подошел бы и Стоуни-Брук.

Как я уже говорил, в самых смелых научных предприятиях ключевую роль играют активные и трудолюбивые аспиранты. Целеустремленные и жадные до работы, они находят тебя. И если они толковые, то дела наверняка пойдут на лад. Эти ребята – ноги, сила и будущее любой науки, а в Стоуни-Брук их собралось более чем достаточно. Один из них, Николас Бреча, проявил интерес к безумной идее с голубями и взялся запустить новый проект[107]. Для этого надо было освоить сложную методику тренировки поведенческих навыков, подучить анатомию с хирургией и, само собой, биохимию. Нет проблем – Бреча обратился к университетским специалистам, ученым в полном смысле этого слова, и овладел всеми нужными дисциплинами. Несколько лет упорного труда – и исследование было проведено. К сожалению, мы не нашли никаких различий между тренированным и нетренированным полушариями мозга у голубей. Ставки были сделаны, работа закончена – и ничего. Так бывает, поэтому ученые всегда ведут какие-то параллельные исследования. Например, Бреча в дальнейшем сделал блестящую карьеру, и ныне он ведущий специалист по сетчатке и профессор медицины Калифорнийского университета в Лос-Анджелесе.

Многие мои начинания не вписывались в рамки непосредственно научной деятельности. Еще со времен моих игр в политические шоу в Калтехе и неудачной попытки основать компанию звукозаписи с Биллом Бакли (это уже совсем другая история) я страдал навязчивой тягой к нестандартным идеям.

Стив Аллен – младший, сын моего покойного друга и комика, стал врачом. У нас сложились достаточно теплые отношения, и он поддержал мою авантюру со съемками научной документалистики. Стив – человек уморительно забавный и добросердечный, к тому же, как и его отец когда-то, он живо интересовался исследованиями мозга. И вот однажды мы задумали сделать фильм о мозге и творческих способностях. Переехав в Стоуни-Брук, я обзавелся видеокамерой Beaulieu News 16 с опцией записи звука прямо в процессе съемки. По сравнению с моей старой двухкатушечной Bolex 16, которой я пользовался в Калтехе, с ее утомительным процессом добавления звуковой дорожки, это был существенный прогресс. Мне казалось, что с новой камерой легче будет отредактировать материал и сделать фильм. Я покупал ее для работы с пациентами, но подумал, что она могла бы послужить и достойной задаче научного просветительства. Для камеры, микрофона с параболическим звукоотражателем, осветительных приборов и всего прочего нужно было несколько сумок. Таскать их самому было тяжело и неудобно. Но меня это не остановило, и я позвонил Стиву-младшему и спросил, нельзя ли взять у него интервью о творческих способностях. Он согласился моментально. Я выдвинулся в Лос-Анджелес, с гордым видом шествуя по аэропорту со своей киноаппаратурой.

Я прибыл к Стиву субботним утром, он расхаживал по дому еще в синем домашнем халате. Я-то думал, в халатах только в кино ходят. Он провел меня в гостиную и показал, как можно разместить осветительные приборы, треноги и прочую технику. Все это стало выглядеть несколько неправдоподобно. “Что ты делаешь? – заговорил во мне внутренний голос. – Зачем ты потревожил этого парня в халате, почему бы тебе не вернуться в Стоуни-Брук и не заняться наукой? Кем ты себя вообразил – Феллини?” Я уже готов был извиниться и убраться восвояси, но тут Стив сказал: “Судя по всему, можно начинать”. С этими словами он заиграл одну из своих собственных композиций под названием “Может, это начало чего-то серьезного”, и на мгновенье я и впрямь почувствовал себя Феллини. Я воодушевился и твердо вознамерился повсюду брать с собой камеру, чтобы снимать эпизоды для своего фильма. Немного позже я действительно поехал в Париж с камерой, установил ее в номере “Хилтона” и распахнул окно. Настроив камеру на автоматический режим, я заснял себя перед окном на фоне Эйфелевой башни и решил, что обрел вторую профессию.

Боже мой, все мы иногда совершаем сумасшедшие поступки. Запечатлев подъем на Эйфелеву башню и обойдя с камерой пол-Парижа, я вернулся домой с богатым киноматериалом. Я предвкушал, как наконец-то получу проявленные пленки, заряжу проектор, сяду в кресло и буду смаковать плоды своего искусства. Скажу лишь, что мои веселые приключения в кинематографе тут же и закончились. Из провальных сцен больше всего мне нравится та, где я стою у окна в отеле. Камера воспринимала яркий свет парижского неба, поэтому фигура на переднем плане выглядела как человек, проходящий по программе защиты свидетелей. Конечно, всегда хочется найти и положительные моменты. Стив в халате смотрелся потрясающе.

Новые пациенты, новые открытия, новые идеи

Тем временем комплектовалась исследовательская группа под новые темы в области расщепления мозга. Главным ее организатором была Гейл Рисс, вскоре присоединились и другие. Кроме того, я разрабатывал свою нью-йоркскую программу экспериментов с обезьянами, привлекая и новых студентов, в том числе Ричарда Накамуру, впоследствии ставшего заместителем директора Национального института психического здоровья. Мы упорно искали ответ на вопрос, действительно ли одно полушарие так же эффективно, как два. Ричард, добродушный любитель сигар, предпочитал заниматься обезьянами. Джо Леду, напротив, терял интерес к изысканиям в животном мире, и я мобилизовал его на работу с людьми.

Команда по изучению расщепленного мозга работала не покладая рук, но результаты не впечатляли. Первая группа пациентов оказалась непростой. Как следовало из нейрохирургических отчетов (и мы приняли это на веру), мозолистое тело у большинства было перерезано полностью, однако многочисленные нейропсихологические тесты ясно показали, что рассечение полным не было. Мы решили, что обнаружили интересный факт, и лишь позже узнали, что отчеты были некорректные. В отличие от калифорнийских пациентов, которым рассекли как мозолистое тело, так и переднюю комиссуру, в этой новой группе передняя комиссура однозначно сохранилась неповрежденной. Если у этих пациентов между полушариями происходил обмен какой-либо информацией, мы, не подозревая о неполном рассечении мозолистого тела, считали, что это возможно благодаря цельной передней комиссуре. Как мы знали, у обезьян с нетронутой передней комиссурой полушария могли обмениваться любой зрительной информацией[108].

В конце концов нам удалось во всем разобраться, но на определенном этапе мы точно заблуждались – это выяснилось, когда после многих месяцев нейропсихологических обследований мы сопоставили свои данные со свежими результатами электроэнцефалографии, полученными дартмутскими неврологами[109]. Сначала мы решили, что наблюдаем доказательства передачи зрительной, соматосенсорной и слуховой информации от одного полушария к другому, и сделали вывод, что за такой перекрестный обмен отвечает передняя комиссура. Пожалуй, подумали мы, в этом люди и звери скорее похожи, чем различны.

Оказалось, неполное рассечение не у всех пациентов первой группы проведено одинаково. У кого-то оно было запланировано. Например, на первом этапе могла быть рассечена передняя часть мозолистого тела. Если припадки удавалось контролировать, то следующую операцию не проводили. В других случаях передняя часть мозолистого тела могла быть сохранена неумышленно. Так, одному пациенту сначала разрезали мозолистое тело спереди, а через несколько месяцев – сзади. Но хирург случайно не рассек некоторые волокна в передней части – на пересечении двух зон оперативного вмешательства. Тогда об этом не знали ни мы, ни он. Пациент демонстрировал передачу информации между полушариями. По-видимому, за счет нерассеченной передней комиссуры, решили мы, поскольку были уверены в корректности первых хирургических отчетов и в полном рассечении мозолистого тела. Ситуация прояснилась через несколько лет, благодаря результатам электроэнцефалографии.

Такая болтанка в результатах отнюдь нас не радовала. Мы уже начали постепенно прекращать обследования пациентов в Новой Англии, когда все изменилось и кое-что стало проясняться. Из-за тех частей мозолистого тела, которые были рассечены, возникали некие специфические провалы во взаимодействии полушарий. То есть специфические зоны мозолистого тела объединяют специфические типы сенсорной информации, например зрительную и осязательную[110]. Но это было косвенное доказательство, к тому же нечеткое. Мы все начинали думать, что пора сменить направление исследований.

И тогда наш новый пациент П. С., общительный и приветливый подросток из Вермонта, вывел нас из замешательства, и мы вновь воодушевились. Было известно, что он перенес одну операцию в Дартмуте с полным рассечением мозолистого тела. Несмотря на то, что по дартмутской методике переднюю комиссуру следовало оставить, мозг П. С. однозначно был расщеплен. Через несколько недель уже не вызывало сомнений, что у пациента, мозолистое тело которого действительно полностью рассечено, а передняя комиссура не затронута, наблюдаются те же самые эффекты дисконнекции, что и у пациентов из Калтеха. Между полушариями не происходило обмена информацией, и у каждого, по-видимому, была своя специализация. Еще много-много лет мы регулярно, раз в месяц, наведывались в Вермонт.

После тестирования П. С. многое сразу встало на свои места. Не было абсолютно никакой передачи зрительной информации между полушариями. Если зрительный раздражитель показывали правому полушарию, только там и оставалась информация об увиденном, а левое не могло ни назвать стимул, ни описать. Следовательно, зрительная информация не передавалась через переднюю комиссуру, как это происходило у пациентов с частично сохранившимися волокнами мозолистого тела. Тестирование П. С. показало, что человеческий мозг устроен не так, как обезьяний: у обезьян с полностью рассеченным мозолистым телом и нетронутой передней комиссурой полушария могут обмениваться зрительной информацией. Безусловно, это также означало, что дартмутские пациенты – или, следовало бы сказать, с восточного побережья – ничем не отличались от калифорнийских. Как мы увидим через несколько лет, здесь возникнет довольно болезненная зона конфликта между двумя исследовательскими группами. В идеальной науке проведение повторных экспериментов совершенно необходимо и всячески приветствуется, поэтому ученые охотно сотрудничают. Но научная деятельность простых смертных зачастую далека от идеала.

Леду ликовал. Ранее ему доводилось наблюдать пациентов с расщепленным мозгом из дартмутской группы, то были интересные случаи, но не самые убедительные. Случай П. С. был крайне необычен, и Леду открыл много нового. Он прекрасно знал все, что было до той поры написано на эту тему в научной литературе, и предлагал пациенту разные задания, например нарисовать куб левой и правой рукой. После того как Леду месяцами получал неоднозначные результаты с первой группой пациентов, он был просто потрясен, когда П. С. запросто нарисовал куб левой рукой, а правой не смог. Помнится, вечером в мотеле, в нашем скромном номере, он сказал: “Наконец-то нам попался человек с расщепленным мозгом, которого можно изучать”.

Раз за разом во время наших встреч с П. С. мы замечали изменения, происходящие с ним в послеоперационном периоде. В отличие от случая У. Дж., его полушария быстро научились контролировать руку с той же стороны тела. Это опять-таки означало, что теперь каждое полушарие способно было управлять рукой не только на противоположной стороне тела, но и на своей. Следовательно, вскоре пациент должен был суметь правильно нарисовать куб обеими руками[111]. Леду зафиксировал все изменения, и через год и три месяца обе руки действовали одинаково хорошо. Другие пациенты из Калифорнии демонстрировали похожие приобретенные навыки, так что это не было сюрпризом. Но все-таки чрезвычайно приятно, когда ход событий оправдывает твои ожидания.

Пациент П. С. был уникален во многих отношениях, и в частности, немалый интерес представляло его бойкое правое полушарие (видео 7). Почти сразу после операции оно уже легко приспосабливалось к доступным ему невербальным опциям, хотя и не владело речью. П. С. был первым пациентом с расщепленным мозгом, кто реагировал не только на простые существительные, но и на отданные правому полушарию словесные команды. Если его правому полушарию показывали существительное, например слово “яблоко”, и просили выбрать среди картинок подходящую, П. С., как и другие пациенты с расщепленным мозгом, легко справлялся с заданием. Но, в отличие от них, он выполнял и простые команды – “встаньте” или “покажите пальцем”, – напечатанные и показанные его правому полушарию. Правое полушарие П. С. не сидело сиднем, а действовало (видео 8). Вообще-то у него были свои предпочтения, как мы быстро поняли. Работа с более активным правым полушарием порождала самые разнообразные вопросы и темы для исследования (видео 9). Леду умеет объяснять лучше многих, уж точно лучше меня, а все эти исследования мы проводили вместе:

Особенно интересен был случай П. С. Пациент читал, используя оба полушария, но говорил только за счет левого. Ранее считалось, что правое полушарие играет второстепенную роль и по когнитивным способностям ближе к мозгу обезьяны, шимпанзе, нежели человека. Левое полушарие явно обладает самосознанием, однако было неясно, способна ли вторая половина мозга достичь столь же высокого уровня. Правое полушарие П. С. умело читать, поэтому мы могли выяснить, обладает ли правая половина мозга самосознанием. Мы высвечивали вопросы правому полушарию пациента, а его левая рука поднималась и с помощью фишек для игры в “Скраббл” складывала ответы. В этих несложных тестах мы выяснили, что правое полушарие П. С. обладает самоощущением (пациент знал свое имя) и имеет представление о будущем (пациент знал, кем хотел бы стать) – а это два значимых показателя сознательного восприятия. Любопытно, что правое и левое полушария представляли себе будущее по-разному. Быть может, действительно в одной голове умещаются две личности?

Однажды, когда мы в нашей передвижной лаборатории изучали взаимодействия между полушариями, Майк заметил нечто очень важное. Мы показывали правому полушарию письменные команды (встань, помаши рукой, засмейся), и каждый раз П. С. реагировал правильно. Если бы не Майк, вероятно, на этом мы и остановились бы. Мы показали, что правое полушарие способно реагировать на словесные команды, и были вполне довольны. Но Майк с его невероятно быстрым и креативным умом моментально понял, что все не так просто. Он стал расспрашивать П. С., почему тот поступал так, а не иначе. Нельзя забывать, что говорить могло только левое полушарие. Так вот, когда правое полушарие получало команду “встань”, П. С. объяснял свое действие тем, что он должен был вытянуться. Выполняя команду “помаши рукой”, он думал, что встретил приятеля. А когда ему высвечивалось слово “засмейся”, он говорил, что мы уморительны.

Так родилась концепция Майка о сознании как интерпретаторе: чтобы обосновать побуждение произвести определенное действие, выдумывалось некое объяснение. Чтобы напрямую проверить эту гипотезу, мы провели дополнительные эксперименты.

Приехав в следующий раз, мы одновременно показывали разные картинки двум полушариям и просили пациента выбрать подходящие карточки. В классическом примере мы показали правому полушарию картинку со снегом, а левому – с куриной лапкой. Правая рука выбрала карточку с изображением курицы, а левая – с изображением лопаты. Свои действия П. С. объяснил тем, что, увидев куриную лапку, он выбрал курицу, а лопата нужна для того, чтобы выгрести из курятника помет. То есть левое полушарие на основании поведенческих реакций своего хозяина состряпало интерпретацию, которая была принята в качестве объяснения его действий.

Левому полушарию пациента с расщепленным мозгом кажется, что правое все делает бессознательно. Майк предположил, что системы, контролирующие наше поведение, функционируют бессознательно, а основная роль сознания состоит в том, чтобы придавать смысл (давать интерпретацию) нашим действиям. Так родилась его концепция интерпретатора…[112]

В лестных для меня воспоминаниях Джозефа о наших исследовательских поездках в трейлере плохо отражены его собственные заслуги в этом открытии. Когда что-то происходит при подобных обстоятельствах, все участвуют в процессе на равных. Все постоянно друг другу что-то подсказывают, и единственная задача – следить, чтобы пациент ни о чем не догадался. Он не догадывался.

В известном смысле то, что открыл нам П. С. (что левое полушарие выдумывает объяснение, которое придало бы смысл действиям, инициированным правым полушарием), явилось результатом изменения нашего образа мышления, а не его. В течение предыдущих двух десятилетий ученые, занимавшиеся темой расщепления мозга, старались понять, что может и чего не может то или другое полушарие и обмениваются ли они информацией. По этой причине мы задавали определенные вопросы определенным образом. Мы предъявляли какой-нибудь стимул одному из полушарий и спрашивали: “Что вы видели?” И только через двадцать лет мы наконец поинтересовались, а что левое, владеющее речью полушарие думает о действиях правого. Ведь левому полушарию неоткуда знать, почему они совершаются. В конце концов, когда мы сидели в холодном фургоне, нас осенило. “Почему вы только что сделали это?” – спросили мы с Джозефом. Стоило нам всего лишь переформулировать вопрос пациенту, как на нас буквально обрушился поток новой информации и догадок. Несмотря на то, что левому полушарию не за что было ухватиться, состояние неведения его не устраивало. Оно гадало, юлило, пыталось обосновать логически, искало причины и следствия – и всегда подбирало адекватный ситуации ответ. На мой взгляд, это самый поразительный результат исследований расщепленного мозга.

В последующие несколько лет мы гнули эту линию с нашими пациентами (видео 10), и во многих классических экспериментах “интерпретатор” давал о себе знать. Описанное выше исследование – типичный пример того, как “говорящее” левое полушарие сочиняет некую историю, чтобы объяснить действия, инициированные без его ведома правым полушарием. В других случаях левое полушарие находило обоснование эмоциям, вызванным опытом правого. Как я уже говорил, эмоциональные состояния, по всей видимости, передаются от одного полушария другому через подкорковые зоны, и рассечение мозолистого тела на этот процесс не влияет. Следовательно, хотя правое полушарие может безраздельно владеть всеми ощущениями и воспринимаемой информацией, которыми обусловлено данное эмоциональное состояние, переживать эмоцию будут оба полушария. Левое обязательно постарается найти ей адекватное объяснение, пусть и не представляя, почему и откуда она взялась. Так, я показал правому полушарию пациентки В. П. устрашающий ролик о пожарной безопасности, где человека толкают в огонь. В ответ на вопрос, что она видела, В. П. сказала: “Даже не знаю, что это было. Кажется, просто белая вспышка”. Но когда я спросил, почувствовала ли она что-то, она ответила: “Я испугалась, но сама не знаю чего. Мне не по себе, то ли из-за этой комнаты, то ли из-за вас я нервничаю”. Затем она обернулась к одному из ассистентов и добавила: “Я знаю, что мне нравится доктор Газзанига, но сейчас он почему-то меня пугает”. Левое полушарие ощутило негативное воздействие эмоции, но понятия не имело, чем она была вызвана. Примечательно, что, несмотря на нехватку информации, оно не отказывается от попыток дать “логичное” объяснение сообразно обстоятельствам: я находился рядом, а пациентка расстроилась. Ее интерпретатор сопоставил эти два факта и вывел причинно-следственную связь: очевидно, ее расстроил я.

Интерпретатор может влиять на многие когнитивные процессы, включая память. Например, мы с Элизабет Фелпс, тогда молодым постдоком, а ныне уважаемым специалистом по когнитивной нейронауке в Нью-Йоркском университете, показывали пациентам с расщепленным мозгом серию фотографий. На них было изображено, как человек просыпается утром и собирается на работу. После мы показали пациентам другую подборку фотографий и спросили, какие из них они узнают. Там были и фотографии из первой серии, и новые – как на ту же тему, так и с посторонними сюжетами. Оба полушария безошибочно нашли ранее виденные фото, но левое еще и ошибочно распознало новые картинки с подходящим содержанием.

Как правило, левое полушарие ухватывает суть событий, делает выводы, которые в целом неплохо согласуются с ситуацией, а все прочее, что не вписывается в общую картину, отбрасывает. Такая схема идет во вред точности, но обычно облегчает процесс обработки новой информации. Правое же полушарие ничего подобного не делает. Честное и прямолинейное, оно всего лишь идентифицирует исходные картинки.

Как показал следующий классический эксперимент (в наши дни комитет по этике научных исследований, проводимых на людях, вряд ли его одобрил бы), интерпретатор также дает обоснования информации, поступающей от организма. Стэнли Шехтер и Джерри Сингер сообщили добровольцам, что им сделают инъекцию витаминов, дабы оценить ее возможное влияние на зрительную систему. На самом же деле им вводили эпинефрин, а интересовало исследователей, будет ли восприятие испытуемыми своей физиологической реакции зависеть от внешних обстоятельств. Одним участникам эксперимента сказали, что инъекция витаминов может вызвать побочные эффекты – учащенное сердцебиение, дрожь, приливы жара, – а других заверили, что побочных эффектов не будет. После введения испытуемому эпинефрина (который действительно вызывает учащенное сердцебиение, дрожь и приливы жара) в комнату входил ассистент и заговаривал с ним жизнерадостным или резким тоном. Те добровольцы, кого предупредили о побочных эффектах укола, списали эти проявления на действие лекарства. Те же, кто не получил такой информации, решили, что возбуждение их вегетативной нервной системы вызвано атмосферой в комнате. Те, кто общался с веселым сотрудником, сообщили, что у них поднялось настроение, а те, кому достался сердитый собеседник, – что они разозлились. Их интерпретаторы в левом полушарии выдали три разных подходящих “причинно-следственных” обоснования для одних и тех же физиологических проявлений. Впрочем, истине соответствовало только одно – инъекция эпинефрина.

Итак, что касается интерпретатора, факты важны, но можно обойтись и без них. Левое полушарие использует то, что ему доступно, а остальное додумывает. Сгодится любое разумное объяснение. Левое полушарие ищет причины и следствия и создает порядок из хаоса входящих сигналов, которые получает в результате всех прочих процессов, поставляющих информацию. Вот чем оно занимается весь день напролет – берет данные из разных отделов мозга, а также из окружающей среды и увязывает их в осмысленную историю.

Правое полушарие учится говорить

Пациент П. С. также показал нам нечто новое и очень важное в экспериментах с расщепленным мозгом – его правое полушарие начало по-настоящему произносить несложные реплики. В первое время после операции П. С. вел себя точно так же, как и многие другие пациенты с расщепленным мозгом. Его левое полушарие понимало речь и могло говорить. Правое тоже понимало простые фразы, но говорить не умело. Типичная ситуация. Однако П. С. постепенно стал вести себя иначе. К нашему огромному удивлению, он начал произносить отдельные слова, используя правое полушарие[113].

Мы поняли, что говорит именно правое полушарие, когда провели простой тест. Мы показывали каждому полушарию П. С. изображение предмета и просили сказать, что он видел. Примерно через два года после операции он начал называть объекты независимо от того, какое именно полушарие их видело. Чтобы проверить, не обмениваются ли полушария информацией, мы изменили вопрос. Теперь мы спрашивали не что он видел, а одинаковые ли картинки или разные. Он не мог ответить. Это было странно. Если полушариям по отдельности показывали, скажем, изображения яблока и утки, П. С. говорил “яблоко” и “утка”, но разделенные полушария не могли сравнить то, что они видели, и определить, одинаковые были картинки или разные. Разумеется, если обе картинки показывали одному и тому же полушарию, решить, одинаковые они или разные, не составляло труда.

Мы сосредоточились на этом направлении. Способность правого полушария перестроиться и обрести дар речи не вызывала никаких сомнений. В последующие годы она начала проявляться и у других пациентов. Позднее мы обнаружили, что В. П. и Дж. У. тоже научились говорить за счет правого полушария. В одном эксперименте мы показали, какой это мог быть необычный процесс (илл. 5).

Илл. 5. Пациент П. С. начал составлять в своем изолированном правом полушарии односложные предложения, и мы провели с ним тест, который назвали “тройная история”. Мы показали ему пять пар слов в такой последовательности, чтобы из них составилась следующая история: Mary Ann may come visit into the town ship today (“Мэри-Энн, возможно, сегодня посетит это местечко”). Обычно участники наших экспериментов так и читали. Но у П. С. каждое полушарие создало свою сюжетную линию. Левое полушарие увидело фразу Ann come into town today (“Энн сегодня приедет в город”), а правое – Mary may visit the ship (“Мэри, возможно, посетит этот корабль”). По приведенному диалогу можно судить о том, как оба полушария описывали увиденное. Левое отвечало, и тогда правое переставляло слова, в результате чего из двух ответов сложился один обобщенный.

В общем, мы испытали невероятный душевный подъем. Эта радостная лихорадка, сопутствующая открытию, знакома любому ученому, экспериментатору, да и вообще всем, кто занимается какими угодно расследованиями. Природа раскрывает свои секреты у тебя на глазах и при твоем личном участии. Я решил перейти в медицинский колледж Корнеллского университета и перебрался обратно в Нью-Йорк.

5

Снимки мозга подтверждают результаты операций по его расщеплению

Ученый по самой природе своих занятий задает все больше и больше (а не меньше) вопросов. Как отметил один философ, в действительности мерилом интеллектуальной зрелости является способность ощущать все меньшее и меньшее удовлетворение от наших ответов на все более и более сложные вопросы[114].

Гордон Олпорт

Я начал работать в медицинском колледже Корнеллского университета в то время, когда врачи еще не рекламировали свои услуги, а деньги не были предметом нескончаемых обсуждений больничного персонала. В медицинских школах здорово было находиться, и врачи отрабатывали по сто часов в неделю и глазом не моргнув. Именно ритм и интенсивность работы в первоклассной медицинской школе покорили меня. Мне все очень понравилось, и я почувствовал, что многому там научусь.

Первое важное обстоятельство, которое меня обрадовало, состояло в том, что вместо аспирантов теперь были ординаторы, а это совсем другое дело. Аспирантов обучают экспериментальным методам, как проводить научные эксперименты. Ординаторы же немного старше и мудрее. За день они вынуждены принимать больше решений, чем большинство из нас – за год. Они взаимодействуют с умирающими, ликующими, плачущими, смеющимися людьми – демонстрирующими весь спектр человеческих эмоций. Одним словом, они закалены, в отличие от аспирантов. Моя задача заключалась в том, чтобы для изучения когнитивных способностей человека помочь объединить эти два лагеря с разными навыками и опытом. Теперь я должен был стать наставником как для будущих постдоков, так и для будущих врачей.

И пришло это в голову Фреду Пламу, легендарному заведующему кафедрой неврологии в Корнеллском университете. Отчего-то он решил, что его ординаторов нужно обучить нейропсихологии, и каким-то образом отыскал меня, когда я был в Стоуни-Брук. Сперва мы решили, что я буду приезжать в город по четвергам и проводить специальные нейропсихологические обходы с его ординаторами. Смелая идея, учитывая, что о большинстве неврологических синдромов я знал немного. Про каждый из них я читал и даже имел дело с афазиями, но обследовать любых пациентов? Как же я мог кого-то этому научить, да еще во время обходов?

Обходы в Корнелле быстро заняли важное место в моей жизни. Ординаторы Плама, все до единого, были людьми выдающимися, а кроме того, одними из самых добрых и любящих повеселиться среди всех, кого я когда-либо знал. Они быстро смекнули, что по части проведения медицинских обходов я новичок. По сути, они любезно взяли на себя роль учителей, а я стал их учеником. Я понял, что обожаю неврологические отделения.

Довольно скоро я вполне освоился и начал предлагать эксперименты, которые могли бы открыть что-то новое о классических синдромах. Заняты́е ординаторы не тратят времени зря. Когда появлялась какая-то идея, они сразу же хотели провести эксперимент. “Так, – говорили они, – давайте перевезем того пациента дальше по коридору в складское помещение. Там мы сможем поставить на стол проектор”. Или: “У одной пациентки глобальная амнезия. Везите портативный электроэнцефалограф. Мы запишем активность ее мозга во время припадка, а затем введем внутривенно валиум, чтобы привести ее в сознание”. И все это ординаторы делали в нагрузку к своей основной тяжелой работе.

Вскоре Плам решил, что его идея добавить нейропсихологию в свою программу по неврологии сработала. Он предложил мне штатную должность профессора. Я очень обрадовался, тем более что в то время происходили перемены и в моей личной жизни. Предложение Плама поступило как раз в тот момент, когда мы с Линдой решили разойтись. Она собиралась остаться в Стоуни-Брук с нашими четырьмя дочками – важнейшим источником радости в моей жизни, – а я бы приезжал к ним на выходные. Это решение далось нам очень тяжело, но в конечном счете всем нам пошло на пользу.

Учимся у пациентов и получаем доступ к бессознательному

Я уговорил Леду работать в моей новой лаборатории в Корнелле, и мы вместе пытались решить, какими займемся проектами. Один из них вырос из обходов с неврологами. Ординатор Брюс Волп был превосходным врачом и невероятно энергичным человеком. Он стал демонстрировать нам пациентов с повреждениями теменной коры в правом полушарии, проявлявшимися, на мой взгляд, крайне странно. Если попросить такого пациента смотреть прямо на ваш нос, а затем поднять левую руку, показав один или два пальца, и спросить, что пациент видел, он легко даст правильный ответ. Если то же самое сделать правой рукой, он снова ответит верно. А теперь самое главное. Надо поднять обе руки, показав на каждой один или два пальца.

Дальше происходит нечто удивительное. Все пациенты с описанными повреждениями игнорируют информацию, получаемую от вашей правой руки, будто ее больше не существует. Этот феномен назвали “двойное одновременное торможение”. Он часто встречается в неврологических клиниках и представляет собой нарушение внимания. Когда свыкаешься с мыслью, что этот поразительный синдром реален, начинаешь задаваться вопросами. Что же такое происходит с информацией о правой руке, она ведь точно попала в мозг? Как-никак пациент с легкостью называет число показанных ему пальцев, когда человек, проводящий осмотр, поднимает одну только правую руку. Когда эта информация подавляется поднятием обеих рук, она перестает быть доступной для сознания пациента? Или доступ к ней сохраняется, но он не может говорить о ней или не понимает, что она поможет ему принять решение? Возможно, это нарушение выведет нас к бессознательному. Волп и Леду принялись за работу.

Пока Волп собирал группу пациентов со сходными повреждениями мозга, у которых проявлялся тот же феномен, Леду разрабатывал постановку эксперимента и помогал Брюсу освоить кое-что полезное из психологии. Главный опыт был прост. Мы планировали высвечивать картинки одновременно в обоих полях зрения и спрашивать пациентов, какие изображения они видели – одинаковые или разные. Таким образом, испытуемому просто нужно будет дать один устный ответ. Чтобы пациент выполнил задание правильно, информация от обоих полей зрения должна каким-то образом объединиться в его мозге, а затем попасть в речевые центры, чтобы человек мог произнести ответ. Первым делом необходимо было выяснить, способны ли пациенты успешно выполнить это задание. Ответ был очевиден. Испытуемые, которые игнорировали информацию, предъявленную в их левом поле зрения, тем не менее могли использовать ее для того, чтобы правильно определить, одинаковые изображения или разные. Как уже можно догадаться, когда пациентов спрашивали, какие одинаковые картинки им демонстрировали, они просто отвечали “Два яблока” (или два каких-то других предмета). Однако, когда их просили сказать, какие именно разные предметы они видели, испытуемые никогда не могли назвать объект из “заторможенного” поля зрения[115]. Бинго, мы выяснили, что хотели! Этот эксперимент повлек за собой вагон и маленькую тележку новых опытов. Иначе говоря, мы показали, что информация, которая недоступна сознанию, может тем не менее влиять на кажущиеся сознательными решения.

Мы сумели заглянуть в необъятное бессознательное, увидеть сети, которые, скорее всего, управляют большинством наших действий. Мы ужасно гордились собой, и весьма скоро другие ученые подхватили нашу идею и искусно ее развили.

Прелести наставничества и дружбы

Я не сторонник идеи “обучения” аспирантов. Я считаю, что им надо показывать возможности, а когда понадобится что-то изучить детально, они справятся с этим сами. Именно так я узнал все, что знаю. Когда люди говорят об обучении, они обычно подразумевают, что некто берет аморфный разум и придает ему какую-то форму. Примерно это и происходит в университетах, пока еще не завладевших первоклассными студентами. Но такого не должно быть в серьезных научных центрах. А вот наставничество, напротив, продуктивно, необходимо и приятно.

Сейчас наставничество встречается и после аспирантуры. Лабиринт современного знания столь огромен, что аспирантура стала лишь одним из закутков на пути развития молодого ученого. Много лет, особенно в Корнеллском университете, я был наставником в основном постдоков. Обычно они попадали ко мне, имея за плечами образование в области психофизики[116] или когнитивной психологии[117], и желали изучать пациентов с неврологическими нарушениями. Пациенты с очаговыми поражениями мозга, обычно вызванными инсультами (это еще называют “неисправный мозг”), предоставляют отличную возможность исследовать, как работает разум.

Как-то раз мы с Леоном Фестингером обедали в Dardanelles. В то время его интересы смещались от психофизики в сторону археологии и вопросов происхождения человека. Он спросил, не хочу ли я взять под свою опеку одного из его студентов, Джеффри Хольцмана, а в качестве приятного дополнения к студенту обещал отдать свое дорогое компьютеризированное устройство для отслеживания движений глаз. Прибор был слишком хорош (и дорог), чтобы пылиться где-нибудь в складском помещении. Такое устройство позволяло экспериментатору предъявлять испытуемому зрительную информацию, зная, что попадает она в одно и то же место на сетчатке. Это значит, что, если стимул предъявлялся, к примеру, в левом поле зрения (что происходило постоянно в наших экспериментах с пациентами с расщепленным мозгом), устройство отслеживало, двигалось ли глазное яблоко, и автоматически перемещало предъявляемый стимул. Леон как бы между прочим заметил, что без Джеффа система бесполезна. Поскольку я был падок до всяких высокотехнологичных приспособлений, я попросил его прислать Джеффа на собеседование.

Редко кто ожидает, что новый знакомый станет по-настоящему близким другом. В почтенном возрасте тридцати девяти лет я считал, что уже повстречал на своем пути всех предназначенных мне друзей на всю жизнь, а те, с кем мне еще только предстоит встретиться, попадут в категорию пониже рангом – “знакомых”. Будто в насмешку над нелепостью подобных взглядов, появился Джефф – и уже через неделю мы были не разлей вода. Я наслаждался нашей дружбой шесть лет, а потом Джефф умер от ужасной болезни. Его смерть стала для меня словно бы повреждением мозга – часть меня умерла вместе с ним, и восстановить ее невозможно.

В тот год, когда Джефф закончил Новую школу, он женился на Энн Лоуб, блистательном молодом юристе. Ее первым начальником был Рудольф Джулиани. Энн стала авторитетным специалистом по первой поправке к конституции, и она читала каждый номер Forbes и Daily News перед сдачей в печать. Еще она пыталась читать научные статьи Джеффа. Для нее это была китайская грамота, но она не сдавалась. Ее чувство юмора было даже лучше, чем у Джеффа, а это о чем-то говорит. Оно здорово помогало ей держаться на плаву в требовательном мире нью-йоркских работников права… и в общении с мужем. Они с Джеффом соревновались во всем, и как только он думал, что победил, она поднимала планку.

Общение с Джеффом напоминало бесконечный выпуск Saturday Night Live. Во время какой-нибудь лекции мы начинали хихикать ровно в один и тот же момент, поэтому избегали встречаться взглядами и смотрели только вперед, стараясь максимально сосредоточиться, чтобы не случилось большого конфуза. Порой я посмеивался, а он нет, или наоборот. В такие моменты я думал: “Что происходит? Джефф вообще слушает? Может, заснул?” Обычно оказывалось, что нет, и тогда за лекциями следовали восхитительные споры в баре Рокфеллеровского университета. Мы спорили там почти каждый вечер на протяжении шести лет. Дерзкие остроты лились из Джеффа безостановочно, а его бесстыдство было отдельным видом искусства. Однажды, когда мы выходили из бара, он сказал мне: “Я думаю о Шарлотте, когда ложусь спать. А ты о ком?” Шарлотта – это моя жена. Как же можно забыть такого шутника? Я пытался переплюнуть его, но у меня так и не получилось это сделать.

Разумеется, мы много говорили о науке. Джефф очень внимательно относился к цифрам, и данные в количественном плане должны были быть очень четкими, чтобы он начал делать на их основе какие-либо заявления. Джефф не исключал возможность ошибки ни в одном эксперименте и часто справедливо подвергал сомнению устоявшиеся в нашей лаборатории взгляды. Он мучительно размышлял над каждым предстоящим докладом, корпел над заявками на продление грантов – и всякий раз оказывался лучшим. Единственное, что мне как наставнику требовалось делать, – это сажать его в такси после хорошо проведенного вечера.

Наша работа часто предполагала использование тахистоскопа – устройства, которое предъявляет зрительную информацию одной или другой половине мозга. Чтобы тахистоскоп работал, нужно хорошо уметь фиксировать взгляд, то есть очень внимательно смотреть в одну точку на экране. Многим тяжело это делать, и мы немало потрудились, чтобы развить этот навык у наших пациентов. В том числе поэтому мы ездили в Новую Англию по крайней мере раз в месяц на протяжении шести лет в специально оборудованном фургоне, загруженном соответствующим оборудованием. Семьи пациентов прекрасно нас принимали, всегда кормили обедами, пока мы беседовали. Исследование психологических процессов у людей – дело сложное и деликатное. Вы зондируете самые сокровенные глубины чьего-то разума и мозга. Ученый всегда должен стремиться выразить глубокое уважение и благодарность, которые он чувствует по отношению к испытуемым и их семьям за участие в экспериментах.

В один незабываемый полдень мы подъехали к дому нашего пациента в сельской местности Нью-Гэмпшира. Во время перерыва на обед мы глазели в окно столовой, когда я заметил в траве корову, которая лежала, уставившись куда-то вдаль, будто бы в трансе. Я рассеянно сказал что-то о корове и ее умиротворенном состоянии отцу пациента. Джефф был занят приготовлением второго сэндвича и, по-видимому, не ухватил нить разговора. Когда я заканчивал свой пассаж о корове, я сказал: “И все-таки, почему этой корове так нравится обозревать с холма окрестности весь день напролет?” И тут Джефф выпалил: “Понятия не имею, но он, похоже, хорошо фиксирует взгляд. Почему бы нам не поставить перед ним старый тахистоскоп и не посмотреть, что там у него происходит?”

Как только прозвучало последнее слово, он начал густо краснеть. Уставившись в свою тарелку, он мечтал провалиться сквозь землю. Обычно такие промахи были по моей части, и Джефф заставлял меня дорого платить за все до единого, так что я решил немного отыграться. Медленно поворачиваясь в его сторону, я спросил: “Что-что ты сказал, Джефф?” Собравшись с духом, он ответил: “Я сказал, что я твой должник”. И пациент, и его родители засмеялись. Несколько лет спустя они будут рыдать, когда услышат ужасную весть о смерти Джеффа.

Наши поездки в Новую Англию были длительными, так что в пути у нас было много времени, чтобы обсудить все на свете. Джефф всегда говорил об Энн. Он так ею гордился. За короткий срок она успела представить в суде интересы The Wall Street Journal, Daily News, Forbes и большого числа других уважаемых изданий. Он был осведомлен обо всех юридических подробностях и меня тоже в них посвящал. Я пытался задавать ему каверзные вопросы, но он всегда знал все ответы. Если я случайно затрагивал что-то не подлежащее разглашению, он не отвечал, иначе, по его словам, Энн бы его убила. Я продолжал выпытывать, но он никогда не поддавался. Я сердился и вопрошал: “Ну и каково это, когда жена зарабатывает больше тебя?” Он отвечал: “Прекрасно. Я люблю ее… Ничего не могу с собой поделать”.

Джеффу очень нравилось, когда все было логичным и упорядоченным, хотя он не особенно ценил организованность в других, потому что это сводило на нет его невероятную способность видеть взаимосвязи. Он был экспериментатором. Ни у кого это не получалось лучше, чем у него, что его очень веселило. Как-то раз в одном эксперименте результаты получились разными во всех повторениях. Я сказал что-то вроде “Это хорошо, вероятно, мы приближаемся к истине”. А он заорал на меня: “К истине? Ты в своем уме? Плевал я на истину, я хочу лишь, чтобы результаты согласовывались”.

Джефф всегда был готов помочь другому и в то же время яростно отстаивал свою независимость. Он помогал всей лаборатории с любыми экспериментальными тонкостями, а тем, кто не следовал его советам, стоило бы к ним прислушаться. В собственной работе его больше всего заботило, как бы не ошибиться в логике того, что он заявляет. А вдруг в его интерпретации данных есть пробелы? Неделями он еженощно волновался из-за предстоящих выступлений, опасаясь, что кто-нибудь найдет брешь в его рассуждениях. Я журил его: “Ну ошибся ты. Подумаешь! Мы все в чем-нибудь ошибаемся. Эта проблема слишком сложна для того, чтобы наши слабенькие человеческие мозги могли ее решить. Нам нужно лишь, чтобы результат был ближе к правде, чем к неправде. Мы не обязаны во всем быть правыми”. А он огрызался: “Чушь собачья”. Я обзывал его олухом неуемным, а он меня – мутным сукиным сыном. Мы отправлялись выпить и в процессе приходили к выводу, что оба правы.

Джефф был на нашей с Шарлоттой свадьбе. Официальную церемонию провели в кабинете судьи Рины Ювиллер в Нью-Йорке, а затем отобедали в отдельном банкетном зале ресторана Windows on the World на верхнем этаже Всемирного торгового центра. На утренней церемонии присутствовали только сестра Шарлотты и наш друг Ниссон Шехтер, который, как выяснилось, был еще и двоюродным братом судьи. В какой-то момент Ниссон рассказал, как Рина однажды вечером позвонила ему и попросила помочь. Она решала судебное дело, в котором адвокаты истца и ответчика оба были евреями и разбором деталей сводили ее с ума. Поэтому она спросила Ниссона, знавшего идиш, как на этом языке сказать “общая картина”. Судья подумала, что если она сумеет найти подходящее выражение на идише, то сможет достучаться до них. Ниссон ответил, что не знает, но постарается выяснить. Он обзвонил семнадцать раввинов – никто из них не знал нужного слова. В конце концов он позвонил своему старому рабби в Детройт, и тот ответил: “Ниссон, в идише нет слова для обозначения «общей картины». Для евреев существуют только детали”.

Превосходный был день, такой простой и в то же время значимый. Джефф провел нас через все эмоциональные пороги, следя за тем, чтобы мы ни на чем не зацикливались. Рина Ювиллер обладала такими чертами характера, которые прекрасно подчеркивали тот факт, что самое важное событие в нашей жизни происходит в ее заставленном книгами кабинете. Во время обеда мы все так шумели и смеялись, что от счастья кружилась голова. Около половины третьего Рина сказала, что вынуждена нас покинуть – она должна вернуться в суд и вынести приговор человеку, который двумя годами ранее убил одного из своих детей. С тех пор он вышел под залог, став образцовым гражданином и работая на двух работах, чтобы обеспечивать оставшуюся часть семьи. Что с ним делать?

Никогда не забуду этот момент. Всего за несколько часов Рина успела оформить наш брак, поучаствовать в гулянке и снова отправиться работать над очень сложным и важным делом. Джефф задал шутливый тон, но вместе с тем показывал, что тоже в любой момент готов поговорить о разуме и сердце. Окончание торжественного обеда такой вот сложной ситуацией как-то нас всех воодушевило. Рина и не сообщила бы нам о ней, если бы Джефф, единственный полноценный гость, не вел разговоры с глубоким чувством достоинства, которое проглядывало даже сквозь его юмор.

А потом здоровье Джеффа стало резко ухудшаться. Несколько недель у него не проходил кашель, и когда он начал кашлять кровью, он пошел в нью-йоркскую больницу, где его тут же поместили в стационар. Жена Джеффа вот-вот должна была родить, и в предшествующие несколько месяцев они жили в постоянном стрессе из-за перепланировки квартиры, дыша строительной пылью и всем прочим. Мы перебрали кучу возможных причин этого кашля. Бактериальный посев показал, что это не пневмония, хотя по снимкам легких ее можно было заподозрить. Джефф понимал, что дела его плохи, и позвал семью и лучшего друга, Т. Л., к своему одру.

Через три дня после госпитализации отец Джеффа, врач, сказал мне, что его сын вряд ли выживет. Я был потрясен и разъярен: как это возможно, чтобы молодой человек в лучшей в мире больнице умирал? Джеффу назначили компьютерную томографию, проверить, не рак ли это легких. Ничего не обнаружилось, а состояние Джеффа продолжало ухудшаться. К нему пригласили пульмонолога, тот провел быстрый осмотр и выяснил, что легкие воспалены. Наконец биопсия выявила диагноз – гранулематоз Вегенера[118], аутоиммунное заболевание. Прогноз был мрачным. Джеффу сразу же назначили мощные антибиотики и стероиды, но ему становилось только хуже. Т. Л. рассказывал, что, когда Джеффа повезли на биопсию легких, он поднял большие пальцы вверх и сказал своему другу “До легкого”[119]. Он старался подбодрить нас разными историями и шутками – Т. Л. и Энн пересказывали их тем, кто сидел в комнате ожидания.

В пять часов утра после биопсии я пришел к Джеффу в палату интенсивной терапии хирургического отделения. Ему вставили множество трубок, поэтому говорить он не мог, но мы все-таки пообщались – он писал мне ответы. Думал он лишь об Энн – ужасно за нее волновался. Я говорил ему, что он выкарабкается, но он игнорировал эти фразы и настойчиво спрашивал о состоянии Энн. Я пообещал ему, что с ней все будет в порядке и я о ней позабочусь. Он велел мне не отменять мою запланированную однодневную поездку в Университет Джорджии, и тут вошла медсестра и выгнала меня. Мы улыбнулись друг другу на прощание, и больше живым я уже его не увидел. Он умер на следующее утро, спустя десять дней после того, как ему стало плохо. Через три дня его похоронили, а наутро после похорон жена Джеффа родила прекрасную дочку.

Мы все как могли боролись с болью утраты в последующие дни, недели, месяцы и годы. Наш с Шарлоттой первый ребенок родился через пару месяцев после смерти Джеффа. Мы старались проводить с Энн и ее дочкой как можно больше времени. Я стал учиться готовить, чтобы как-то отвлечь себя. Мы все долго пребывали в оцепенении.

Эмоции трудны для понимания. Говорят, что эмоциями управляют старые, подкорковые области мозга, а раз так, то сознательному анализу они неподвластны. Возможно. Также верно, что проживание эмоций не помогает сменить настрой. Мои эмоции никак не оставят меня в покое, и просто обдумывание всего произошедшего в одиночестве не помогает, поэтому я и описываю это здесь. Впрочем, сейчас вот я вспомнил историю повеселее, хотя и она не лишена налета грусти. Две недели назад, примерно через двадцать восемь лет после смерти Джеффа, мы с Шарлоттой смотрели, как к алтарю идет блистательная невеста, его дочь. Прекраснее всего то, что она остроумная и дерзкая – все время откалывала шутки, даже когда говорить был черед жениха. Характером она пошла, несомненно, в Джеффа.

Джефф был умнее других, работал усерднее многих, а уж в очаровании ему почти не было равных. Вместе с тем, невзирая на свой сильный дух научного соперничества, он был удивительно малоамбициозен. Мы с ним много раз это обсуждали, но я никак не мог понять, как же так, пока не побывал на его поминках. Друзья Джеффа съехались в Нью-Йорк отовсюду. Мы пили до беспамятства. Мы беспомощно глядели на красивую беременную жену Джеффа, его ослепительную мать, бойкую сестру, статного отца. Мы разговаривали, плакали, строили планы, пили, смеялись – и наконец додумались. Джеффу попросту не нужны были никакие амбиции. Источником его сил были друзья. За свою короткую жизнь он собрал вокруг себя самую поразительную группу друзей, какую я когда-либо видел. Всегда, когда звонил его телефон, он знал, что это наверняка кто-то из тех, кого он знает и кем дорожит. Он постоянно рассказывал о своих друзьях, но большинство из нас не были знакомы между собой. Мы познакомились только после его смерти, и стало очевидно, что память о Джеффри Дэвиде Хольцмане будет жить благодаря его друзьям.

Обзавелись фургоном и готовы путешествовать

Но я забежал вперед. Когда Джефф работал в нашей лаборатории, Леду набирал обороты в Корнелле. Он решил вернуться к вопросам, которые занимали его изначально, – к изучению эмоций и к работе с животными. Как и всегда, к исследованию он приступил со вкусом и изяществом. Всего через несколько лет он станет экспертом с мировым именем по связи эмоций и мозга. Для этого ему придется изучить множество новых исследовательских методов и гору литературы. Пара пустяков для него.

Впрочем, до того как переключиться на новую область, Леду добавил ключевой пункт к заявке на грант, которую я тогда писал. Группа по изучению расщепленного мозга нуждалась в подходящем фургоне, в котором можно было бы тестировать пациентов. Переехав в Нью-Йорк, мы избавились от старого трейлера и взяли в аренду старый школьный автобус, грустивший на стоянке аффилированной с Корнеллским университетом больницы в Уайт-Плейнс. В жесткие сиденья мы встроили некоторые нужные нам приспособления, но после поездки на этом большом желтом автобусе в холодный Вермонт больше не готовы были его использовать. Поразительно, что мы позволяем возить американских детей в этаких консервных банках.

Так что в заявку на грант от Национального научного фонда, в раздел “Оборудование”, мы включили жилой автофургон марки GMC Eleganza. Тогда он стоил около тридцати двух тысяч долларов. Я посмеивался про себя, когда вписывал его в заявку на грант. Такой пункт уж точно нуждается в хорошем обосновании. И вот тут-то на сцену выходит Леду. “Джозеф, можно попросить тебя о помощи? Мне надо обосновать, зачем нам нужен этот автофургон”. Запросто, ответил Джозеф и на час исчез. Вернулся он с подробным объяснением на целую страницу, почему фургон – ключевой элемент в исследовании и почему именно Eleganza отвечает нашим требованиям. Она была нам нужна не только из-за жилой зоны, которую мы переделали бы в лабораторию, но еще и как место, где мы могли бы спать и есть, уменьшая расходы на поездки. Мы вставили обоснование покупки Eleganza в заявку и отправили ее в фонд.

Месяцев через девять мне позвонил ответственный за грантовую программу. “По поводу гранта у меня есть для вас хорошие новости и плохие, – сказал он. – Мы не сможем обеспечить зарплату вашему ассистенту, да и вам тоже. Времена сейчас скудные, как вы знаете. Но комитет решил, что идея с Eleganza хороша, так что стоимость автофургона они покроют полностью. Кстати говоря, только его покупку они и профинансируют. Если честно, обоснование читалось как «Путешествие с Чарли в поисках Америки». Нам понравилось”.

В тот вечер мы устроили празднование. На следующий день Джозеф нашел нужный фургон в автосалоне в Нью-Джерси и поехал его забирать, а мне надо было сходить на какие-то встречи. Когда он браво подъехал на новехоньком транспортном средстве, мы бурно радовались, пока до нас кое-что не дошло. Теперь перед нами стояла самая большая проблема любого владельца машины в Нью-Йорке: где же, черт возьми, парковать восьмиметровый фургон? Пришлось лихорадочно обзванивать разные места. В итоге кто-то договорился насчет небольшого парковочного места у здания на узкой Шестьдесят восьмой улочке, между Йорк-стрит и Первой авеню, причем оказалось, что это прямо рядом с лабораториями Джозефа! И родилась идея: поскольку доступное жилье найти сложно, почему бы ему не жить в фургоне по будням? Осталась еще одна проблема. Как же проехать к парковочному месту по такой узкой улочке?

Наука – занятие определенно коллективное. Нам нужен был человек, умеющий сдавать на такой махине назад, а я, по счастью, когда-то на летней подработке научился это делать (надо сказать, быстро и ловко). Я подъезжал по улице с односторонним движением, заставленной с обеих сторон машинами, минуя въезд на парковочное место, а Джозеф и Джефф сидели рядом. Шарлотта со всей самоуверенной серьезностью техасской блондинки останавливала транспортный поток. Суровые водители Нью-Йорка замирали, а я давал задний ход и одним поворотом руля въезжал на узкую площадку с зазором всего сантиметров в десять. Парковка Eleganza стала моей обязанностью почти на десять ближайших лет. Частенько поглазеть на это собиралась толпа зевак, и неоднократно даже делались ставки, удастся ли мне припарковаться или нет. Один сотрудник Национального научного фонда слышал столько разговоров о поездках в этом фургоне, что однажды попросился переночевать в нем на выходных, которые планировал провести в Нью-Йорке.

Парковочное место располагалось рядом со старым зданием городской больницы, которое отошло Корнеллскому университету. Чуть дальше, на Первой авеню, разместился самый изысканный итальянский ресторан в городе, Piccolo Mondo. Мы всегда ходили туда обедать или ужинать, если в наш медицинский центр приезжали гости, и мы полюбились метрдотелю. Однажды я пришел туда с Сэмом Воном, известным редактором из издательства Random House, который, переступив порог ресторана, сразу спросил метрдотеля: “Где у вас туалет?” Тот спокойно ответил: “У меня – в Бруклине”. Сэм улыбнулся, повернулся ко мне и сказал: “В Нью-Йорке каждый – редактор”.

Как-то раз меня посадили обедать в знаменитый уголок, где, как говорили, почти каждый вечер ел Владимир Горовиц. Разумеется, я был впечатлен и решил, что должен как-то отблагодарить метрдотеля за такую честь, – и стал пересказывать ему новый рецепт карбонары, который почерпнул из недавно вышедшей поваренной книги Марселлы Хазан. Я заметил, что с каждым моим словом метрдотель все больше зеленеет. Когда я закончил, он сказал: “Мы больше не подаем карбонару, но я специально приготовлю ее при вас, чтобы вы научились правильно ее делать”. Он сдержал свое слово, и вот уже тридцать пять лет мы с Шарлоттой готовим карбонару по крайней мере дважды в месяц именно так, как он показал.

Вся жизнь в Нью-Йорке была такой: яркое, необычное на каждом шагу. Утро могло пройти в больничных покоях за осмотром удивительных пациентов с загадочными синдромами. В любой день в отделении можно было найти пациента с расстройством внимания, например с описанным выше “двойным одновременным торможением”, или с занятной афазией, или с ранней деменцией, или с более эфемерным заболеванием, таким как транзиторная ишемическая атака, когда надо быстро соображать, чтобы заметить и изучить феномен, пока он не исчез. Даже в лоджии в конце коридора, где пациенты грелись на солнышке и отдыхали от своих палат, мог ждать сюрприз. Как-то я представился джентльмену, который в свою очередь назвался Полом Вайссом. Это был знаменитый профессор Рокфеллеровского университета и наставник Роджера Сперри. Я поведал ему, что был студентом Сперри, а он приветливо ответил, что Роджер – пока его лучший студент.

В любой момент вас могли вызвать, потому что появилась возможность провести осмотр и исследовать интересных пациентов. Успех нашей работы в Корнелле очень сильно зависел от ординаторов. Мы стали их помощниками, а они – нашими. По мере того как доктора обходили госпиталь, нам отправляли пациента за пациентом. Раздавался звонок, и с ним приходили новости от Пэйна Уитни из Корнеллской психиатрической больницы, что стояла вплотную к Нью-Йоркской, о сравнительно молодом пациенте с синдромом Корсакова. Этот синдром проявляется потерей памяти, конфабуляциями и апатией. Он возникает из-за недостатка тиамина и обычно наблюдается при истощении, вызванном хроническим алкоголизмом или расстройствами пищевого поведения. Волп хватал меня, и мы спешили посмотреть на растерянного мужчину, который не понимал, где находится, но затем прямо на наших глазах после внутривенной инъекции тиамина к нему возвращалась ясность сознания. Через несколько минут снова раздавался звонок, и нужно было возвращаться в отделение: женщина с острым помутнением рассудка нуждалась в обследовании. С научной точки зрения неврологическое отделение – самое удивительное место на земле.

От спящих кроликов к людям

Из всех манипуляций интереснее всего мне было наблюдать за тем, как радиологи пытаются определить, какое полушарие у пациента отвечает за язык и речь. Прежде чем начать оперировать участки мозга, находящиеся рядом с речевыми центрами, нейрохирургам нужно точно определить расположение этих самых центров. Поскольку они могут находиться как в левом, так и в правом полушарии, нейрохирургам требуется выяснить, где они у конкретного пациента. Радиологическая процедура, которую для этого использовали, выполнявшаяся исключительно в медицинских целях, предоставляла нейропсихологам возможность узнать кое-что новое о динамике межполушарных процессов. Во время этой процедуры радиолог вставлял катетер в бедренную артерию и проводил его по сосудам через сердце до самой шеи, до одной из внутренних сонных артерий, снабжающих мозг кровью. Затем через катетер вводили амитал натрия, анестетик, погружающий половину мозга пациента в сон минуты на две. После этого врачи немного подтягивали катетер назад и перенаправляли в другую сонную артерию, чтобы проверить вторую половину мозга. Все это делалось под непосредственным наблюдением пациента и радиолога, вооруженного флюороскопом. Зрелище того, как половина человеческого мозга погружается в сон, пожалуй, самое жуткое из всего, что я лицезрел в жизни. Это было определенно пострашнее моей предшествующей работы на кроликах.

Еще жутковато было видеть, насколько сильно можно напрямую влиять на состояние сознания человека, причем всегда с некоторым риском для него. Если в общих словах, то пациента обычно просят вытянуть обе руки вперед и держать их на весу. Когда в одном полушарии начинает действовать анестетик, контралатеральная рука безвольно падает. Когда анестетик вводят в полушарие, отвечающее за язык и речь, ход соответствующих процессов выраженно нарушается, и человек либо ничего не может сказать, либо говорит совершенно невнятно. Это производит особенно сильное впечатление, поскольку все понимают, что другая половина мозга бодрствует и наблюдает.

Мы пытались ответить на довольно необычный вопрос. Когда правое полушарие оставалось одно, а доминантное левое спало, могли ли мы научить чему-нибудь бодрствующую часть мозга? И могла ли она потом поделиться новым знанием с левым полушарием, когда то выйдет из-под действия анестетика? Если воспоминания формировались в правом полушарии, когда доминантная речевая система спала, могла ли она после пробуждения левого полушария получить доступ к информации, закодированной, пока она дремала? В ходе экспериментов мы получили ответ: нет. В то же время, если пациента просили просто указать на карточку с верным ответом, которую я держал в руках, правое полушарие (предположительно) вроде бы неплохо справлялось с задачей вспомнить закодированную информацию. Информация в мозге сохранялась, но была недоступна для речевой системы, находящейся в противоположном полушарии.

Новые технологии: могут ли слепые видеть?

Это была очень интересная и воодушевляющая работа. И все равно ничто не могло сравниться с тем, что делалось на противоположной стороне улицы, в лаборатории: там мы двигали суровую экспериментальную науку. Джефф наладил устройство Фестингера для отслеживания движений глаз, что позволило ставить уникальные эксперименты с расщепленным мозгом.

В наших предыдущих исследованиях, как я упоминал, мы направляли информацию в то или иное полушарие, просто прося пациента зафиксировать взгляд на точке на экране, а затем высвечивая стимулы то слева, то справа от нее. Причем каждый должен был высвечиваться очень краткое время, поскольку, если бы он задерживался на экране дольше 150 миллисекунд, испытуемый мог бы совершить движение глазами, а тогда стимул увидели бы оба полушария. Устройство для отслеживания движений глаз все изменило: оно давало уверенность в том, что изображение остается в пределах видимости только одного, нужного нам полушария. Это означало, что мы теперь могли подольше задерживать каждую картинку на экране и даже показывать “немому” правому полушарию целые видео. Могло ли содержание этих видео влиять на “говорящее” левое полушарие?

Вскоре появились два новых занятных пациента, чтобы испытать на себе наши технические достижения. Пациент Дж. У. входил в дартмутскую группу, его мозолистое тело перерезали в два этапа. Он оказался невероятно интересным и с научной, и с личностной точки зрения. Еще к нам из Огайо приехала пациентка В. П. Она была из другой группы, которой руководил доктор Марк Рэйпорт, и тоже оказалась невероятно интересной. Дальше речь будет идти в основном о них. Вообще, каждый день работы в больничном отделении при Корнеллском университете и со все прибывающими пациентами с расщепленным мозгом был похож на рыбалку на зарыбленном пруду. Всякий раз, когда запускалась новая серия экспериментов, на нас нисходило очередное озарение. Неудивительно, что мы работали безостановочно.

В начале нашей деятельности в Корнелле Джефф обнаружил, что устройство для отслеживания движений глаз отлично дополняет уже давно используемый нами тахистоскоп, и стал применять его в экспериментах с пациентами, которым не проводили операции по расщеплению мозга. Его заинтересовал феномен под названием “слепозрение”[120], или “ложная слепота”. Этот меткий термин придумал известный оксфордский психолог Ларри Вайскранц[121]. Как ясно из названия, этот синдром проявляется при повреждениях первичной зрительной коры, когда люди способны реагировать на зрительную информацию, но при этом отрицают, что они что-то видели. Это отличается от “заторможенных” стимулов, которые мы с Леду и Волпом исследовали, когда только начали работать в Корнелле. Те пациенты могли воспринимать зрительную информацию, если ничто не накладывалось на нее во второй половине поля зрения. А при слепозрении пациент просто не видит объект, однако же способен указать на него, взять его или среагировать на него каким-то другим образом. Многие специалисты по зрению, во главе с Вайскранцем, изучавшие этот феномен, считали, что остаточная способность видеть обеспечивается неповрежденными вторичными зрительными путями, которые своей работой немножко выправляют ситуацию.

Пациенты, уже описанные в научной литературе, не имели привилегии поучаствовать в тестах с использованием новомодного устройства для отслеживания движений глаз. Только он давал уверенность, что стимул попадает в нужное поле зрения и остается там некоторое фиксированное время. Другими словами, без этого прибора можно было неверно понять, в какой области сохранились зрительные функции. Как только выяснялось, что некая область слепоты вызвана поражением мозга, экспериментатору нужно было удостовериться, что все стимулы предъявляются именно “слепому” участку и ни один не попадает на части зрительного поля, сохранившиеся неповрежденными. Это можно было сделать только с помощью специального устройства, и у Джеффа оно уже было. Ему недоставало только пациента для изучения. И конечно же, таковой не заставил себя долго ждать и объявился в Корнелле.

Сначала Джефф работал с тридцатичетырехлетней женщиной, которой провели операцию по клипированию аневризмы в правом полушарии. Аневризма находилась в правой затылочной доле, поэтому ожидалось, что операция вызовет частичную слепоту. Так и случилось: после хирургического вмешательства у пациентки развилась сильная левосторонняя гомонимная гемианопсия – она ничего не видела слева от точки, на которую смотрела. Ей провели МРТ, и обнаружилось поражение затылочной доли, не затронувшее ни вторичную зрительную кору, ни верхнее двухолмие – главного кандидата на роль структуры в среднем мозге, обеспечивающей остаточное зрение при ложной слепоте. Эти неповрежденные участки должны были бы обеспечить многие аспекты слепозрения, о которых часто писали.

Но у пациентки не было слепозрения. Джефф исследовал ее долгие месяцы и ничего не добился. Он написал об этом статью и опубликовал ее в одном из лучших научных журналов[122]. Ее встретили полной тишиной. Феномен слепозрения был слишком сложным, чтобы поставить его под сомнение в ходе одного эксперимента, пусть и прекрасно проведенного. Джефф тогда сказал: “Отлично, Майк. Я пришел в твою лабораторию, чтобы узнать нечто совершенно новое, и знаешь, что я обнаружил? Что слепые люди слепы. За такое гениальное открытие меня просто обязаны взять на работу в Гарвард”. Вообще, о природе слепозрения до сих пор идут споры. Джефф вскоре перешел к изучению более многообещающих вопросов.

В те дни Корнелл стал каким-то магнитом. Работы по многим направлениям, проводившиеся в нем, наводнили научную литературу, ну и Нью-Йорк – это все-таки Нью-Йорк. Кто же туда не хотел? Например, мы обратили на себя внимание крайне изобретательного Стивена Косслина и его студентки Марты Фара из Гарварда. Они встретились с Джеффом и начали совместную научную охоту за процессами в мозге, лежащими в основе формирования зрительных образов, то есть позволяющими нам мысленно представлять себе различные объекты и события. Косслин, которому не было еще и сорока, уже был признанным во всем мире специалистом по этой интереснейшей теме. Логично было проверить, как операции по расщеплению мозга влияют на формирование зрительных образов. Джефф включился в работу.

Работа вышла сложной, она требовала проведения всевозможных четко спланированных экспериментов. Эти исследования пришлись на то время, когда набирала популярность идея о том, что когнитивные механизмы нужно изучать в рамках представления о модульной структуре. Модульный подход не позволял рассматривать сложные психические процессы, например формирование зрительных образов, как неделимые, задействующие только какой-то один участок мозга. Вместо этого сложные когнитивные навыки теперь рассматривались как конечный результат взаимодействия нескольких модулей, которое порождало как бы единый когнитивный акт. Рассуждать об этом просто, а вот доказать – гораздо труднее, однако Стив, Джефф и Марта это сделали. Они увидели, что пациенты с расщепленным мозгом обрабатывают зрительные образы независимо в каждом полушарии, а значит, в обеих половинах мозга расположены модули для обработки одинаковых стимулов[123]. И это все, что вам стоит об этом знать, поверьте мне.

Нью-Йорк – такое место, которое погружает людей в свою магию. Однажды пришло письмо из Торонто: молодая итальянка из Болоньи спрашивала, нет ли для нее места в нашей лаборатории. Оно нашлось, и потрясающая Элизабетта Ладавас стала сотрудником лаборатории и покорила наши сердца. Как и все известные мне ученые-итальянцы, она обладала поразительными трудолюбием и жаждой жизни. Увлеченная проблемой зрительного внимания (как, кажется, и все остальные, кем я себя окружил), Элизабетта практиковала уникальный подход. Все хотели узнать, как зрительное внимание распределяется по видимой картине. Скажем, если зрение рассматривать как экран телевизора, то какой половине экрана уделяется больше внимания – правой или левой? А как внимание распределяется между верхом и низом экрана? Изучая этот вопрос с разными группами исследователей, Элизабетта постоянно добавляла к нему что-то свое. Как распределяется зрительное внимание, если смотреть на телеэкран, повернувшись к нему спиной и наклонившись так, чтобы выглядывать между ног? Левая сторона станет правой и наоборот? Никогда не забуду изумленное лицо Джеффа в тот момент, когда Элизабетта озвучила свою идею; за этим последовали месяцы экспериментов. Она до сих пор остается одним из самых близких наших друзей и стала уважаемым ученым, успешно пробивающим себе дорогу в итальянской академической среде, где доминируют мужчины.

Джордж Миллер и зарождение когнитивной нейронауки

Нью-Йорк давал невероятно много, в том числе таланты из Рокфеллеровского университета, среди которых выделялся Джордж Миллер. Я только что приехал в Корнелл и искал, с кем бы из хорошо знающих психологию познакомиться. В соседней комнате работал Миллер, один из гигантов в истории психологии, так что я связался с ним и спросил, могу ли как-нибудь к нему зайти. Он разрешил и предложил потом пообедать вместе. Я и подумать не мог, что вскоре мы будем развивать область когнитивной нейронауки.

И сам Миллер, и его офис меня поразили. Мало того, что там было больше книг и научных журналов, чем на некоторых психологических факультетах, так он еще, судя по всему, бо́льшую часть этой библиотеки прочел. Когда Миллер встал, чтобы поприветствовать меня, я с удивлением обнаружил, что он одного со мной роста, а это, на минуточку, почти два метра. Мы сразу же поднялись в Rockefeller Faculty Club, пристанище великих умов и царство посредственной еды, взяли подносы с супом и сэндвичами и сели за столик. Мы обсуждали разные темы, как вдруг он радушно спросил: “Пива хотите?” Я ответил: “Нет, спасибо”. Через некоторое время он опять спросил: “Хотите сигарету?” Я сказал, что не хочу. Еще чуть позже он предложил мне взять десерт. Я снова отказался. Мне хотелось держаться в рамках делового общения. Миллер озадаченно посмотрел на меня, явно размышляя над тем, есть ли у меня в жизни хоть какие-нибудь удовольствия, и наконец спросил: “Но вы хоть трахаетесь?” Я обомлел, но уже через секунду расхохотался. И взял себе десерт.

Лед между нами растаял, и я понял, что репутация Джорджа как великого мыслителя сбила меня с толку. Образы выдающихся умов обычно начинают жить своей жизнью, из-за чего неофиты вроде меня решают, что столь важные персоны предпочтут выпить пива со старым другом, чем встретиться с каким-то неизвестным человеком. Джордж опроверг все эти домыслы одним забавным вопросом, и всего через несколько недель мы уже были хорошими друзьями. В последующие годы я узнал, что его репутация человека, бесцеремонно отметающего некорректные аргументы, была вполне заслуженной, а еще понял, что его комментарии, как одобрительные, так и неодобрительные, неизменно способствовали улучшению качества научных исследований.

Два столетия назад Пьер-Самюэль Дюпон в Учредительном собрании Франции высказал интересное наблюдение. “Необходимо, – сказал он, – быть снисходительными в отношении намерений. Следует всегда верить, что побуждения благие, и чаще всего они действительно таковы. Однако мы вовсе не должны проявлять снисхождение по отношению к хромающей логике или нелепой аргументации. Плохие логики совершили больше неумышленных преступлений, чем злодеи – умышленных”[124].

Этот пассаж хорошо отражает взгляды Джорджа. Он редко говорил о личных качествах поборника какой-либо идеи, а просто смотрел, состоятельна ли его аргументация. Когда он ознакомлялся с каким-нибудь объемом информации, его невероятно четкий и логический ум начинал что-то вроде процесса переваривания, в результате которого обсуждаемая идея оказывалась либо поддержана, либо раскритикована. Благодаря этой природной способности он был редким ученым, способным выйти за пределы устоявшегося в конкретной области стиля мышления и создать четкий образ того, как в ней все должно быть устроено. Снова и снова Джордж заходил на неизведанную территорию и писал основополагающие научные статьи, которые были предвестниками последующих масштабных работ в этой области исследований. Хотя Миллер начинал с психофизики, в интеллектуальном плане его всегда больше всего интересовала психология языка.

В своей первой работе, около 1950 года, он исследовал восприятие языка, позаимствовав ряд технических средств из инженерных наук, включая и теорию информации[125], которая обеспечивала строгость, ранее не достижимую в исследовании языка с точки зрения психологии[126]. Благодаря своему особому изложению (позже это станет его фирменным стилем) он привлек много коллег и студентов к изучению восприятия языка. Сначала он указал на важность смысла и избыточности, а затем проследовал дальше, переключив интерес и внимание на проблемы понимания языка.

Примерно в то же время Ноам Хомский выпустил “Синтаксические структуры”[127], и Джордж сразу понял значение этой работы для психологического моделирования понимания. Он погрузился в книги и статьи Хомского. Миллер с Хомским провели вместе с семьями шесть недель в одном доме во время летнего курса 1957 года в Стэнфордском университете. В краткой автобиографии Джордж описал, какое ошеломляющее впечатление это на него произвело; учитывая масштаб интеллекта самого Джорджа, это многое говорит о том, насколько велик Хомский. Работа Джорджа в последующие несколько лет была посвящена взаимоотношениям между трансформационной грамматикой[128] и пониманием и подвела прочный фундамент под психолингвистику[129].

Джордж, умерший в 2012 году в возрасте девяноста двух лет, всю жизнь отодвигал завесу, скрывающую секреты языка, и этим он не только задал направление развития психолингвистике, но и реформировал психологию. Благодаря исследованиям языка он узнал сам и показал остальным психологам, что при описании поведения нельзя игнорировать процессы, служащие промежуточным звеном между стимулом и ответом на него. Смысл, структура, стратегическое мышление и рассуждение слишком важны, чтобы их можно было не учитывать при изучении даже самого простого акта восприятия. Джордж и некоторые другие выдающиеся личности, такие как Фестингер, Примак и Сперри, изменили лицо психологии: превратили ее из науки о поведении в науку о мышлении. А больше всего меня всегда поражало, как Джордж, удивительно рациональный человек, пускался в свои научные путешествия, не особо их планируя. Как и у большинства великих ученых, у него появлялся интерес то к одному, то к другому явлению, и он тут же просто брался за решение вопроса и пробовал лучше его понять. В итоге либо добывались новые знания, либо идея оказывалась негодной.

Мои годы рядом с ним ознаменовались другим важным делом – развитием еще одной области науки, которая стала известна как когнитивная нейронаука, исследование того, как мозг создает разум. Область эта зародилась в довольно жарких спорах, в основном происходивших в баре Рокфеллеровского университета. Три года подряд мы с Джорджем регулярно встречались там после работы и разговаривали о том, чем занимаемся в науке. Он всегда сильно интересовался биологией и считал, что большая часть психологии в конечном счете станет ветвью нейробиологии. Главная проблема тогда заключалась в том, что нейробиологи, почти без исключений, считали, что могут рассуждать о вопросах когнитивной науки с тем же знанием дела, как и, например, о клеточной физиологии. Это как если бы эксперт по тканям говорил о высокой моде столь же уверенно, как и о достоинствах и недостатках полиэстера. Их неприкрытое самодовольство отвратило от исследований мозга и от других естественных наук многих серьезных психологов, но не Джорджа.

Мы начали рассказывать друг другу истории: я – про случаи из клиники, он – про новые стратегии экспериментов. Я поведал ему о пациентах с высоким вербальным интеллектом, неспособных решать простые задачи уровня средней школы. Он признался мне, что у психологов до сих пор нет ничего напоминающего теорию интеллекта или разума. Он настоял на том, чтобы мы продолжили собирать клинические случаи нарушений когнитивных процессов в надежде, что из этих странных и вроде бы разрозненных наблюдений сложится какая-то теория.

Как-то раз в начале 1980-х я взял его на свои обходы и показал разные интересные случаи, начиная от расстройств восприятия и заканчивая языковыми нарушениями. Он никогда раньше не видел ничего подобного и сказал, что пациенты с неврологическими заболеваниями – это ровно то, что искали многие психологи. Ведь психологи, отметил он, пытаются нащупать пределы возможностей мозга, заставляя студентов-второкурсников действовать в спешке либо показывая им быстро сменяющиеся картинки, чтобы испытуемые ошибались. В клинике же поврежденные структуры мозга совершали ошибки постоянно и без принуждения.

Один из пациентов, которых мы видели, был известным нью-йоркским управленцем, упавшим с лестницы. Отмечалось, что у него глобальная афазия, то есть он мало что понимал (если вообще понимал) из того, что ему говорили, и сам был почти не в состоянии разговаривать. Когда мы зашли к нему в палату, лаборанты готовили его к компьютерной томографии, так что мы с Джорджем составили им компанию. Лаборант попросил мистера К. лечь на каталку, на что тот ответил: “Да, сэр”. Когда пациента уложили и повезли по коридору в помещение с томографом, его спросили: “Все ли хорошо, вам комфортно?” Мистер К. ответил: “Да, сэр”. Когда его привезли в нужную комнату, лаборант переложил его с каталки в томограф и снова спросил, хорошо ли он себя чувствует. “Да, сэр”, – ответил мистер К. Процедуру провели, и пациента вернули в его палату. Лаборант, который был в курсе моих исследований, спросил меня, почему нам интересен этот случай, ведь с мистером К. как будто бы все в порядке. Я повернулся к пациенту и задал такой вопрос: “Мистер К., вы король Таиланда?” И тот уверенным тоном ответствовал: “Да, сэр”. Джордж ухмыльнулся и заметил, что успех предприятия всегда зависит всего лишь от верно заданного вопроса.

Правда, не всегда все шло весело и гладко. Когда мы официально запустили свою программу, ряд известных нейробиологов и когнитивных психологов приехали сразу на целую неделю, чтобы присмотреться ко всему и обменяться идеями. Это мероприятие сопровождалось обязательными зваными ужинами, в которых принимали участие и другие ученые и неврологи. Смысл этих ужинов заключался в том, чтобы продолжить обсуждение основных тем в чуть менее формальной манере. Обычно они были приятными, даже воодушевляющими, но один ужин стал исключением. В приватной комнате в клубе Нью-Йоркского университета было около восьми гостей. Угостившись напитками, мы сели ужинать, как вдруг, прежде чем принесли суп, один из неврологов откашлялся и сказал: “Неврология оставила заметный отпечаток в истории изучения человеческого разума, но можете ли вы назвать хотя бы одну вещь, открытую психологами за последние сто лет?” Я не мог поверить своим ушам. Джордж продемонстрировал свой ответ на вопрос: отодвинул стул и вышел из комнаты. За этим последовал самый скучный и полный неловкости ужин десятилетия. Мы с Джорджем никогда не обсуждали тот случай, но он стал символом того, насколько тяжело будет выстроить новую область науки.

Размышляя по вечерам в баре Рокфеллеровского университета, как бы получше начать ее развивать, мы разговаривали обо всем – от синдрома игнорирования до неологизмов. Именно в один из тех вечеров, покидая бар на такси, мы придумали термин “когнитивная нейронаука”. То, что мы под ним имели в виду, постепенно выкристаллизовывалось. Мы уже понимали, что нейропсихология – не то, что нам нужно; мы не будем привязывать определенные когнитивные способности к различным участкам мозга. Интеллектуальные ограничения этой идеи представлялись нам самоочевидными, особенно с появлением новых методик визуализации активности мозга. Эти методики показывали, что повреждения, прежде считавшиеся ограниченными лишь непосредственно затронутой областью, наносили существенно больший ущерб соседним областям. Это размывало понимание того, за какие функции какие участки мозга отвечают.

В один из вечеров я спросил Джорджа: “А что вообще когнитивная наука хочет выяснить?” Он внимательно посмотрел на меня и сказал: “Дай мне время подумать”. На следующей неделе он собрал основополагающие идеи когнитивной нейронауки в длинном письме, которое я привожу в отредактированном виде в Приложении II.

В итоге мы объединили наши идеи и выработали план. Джордж был советником фонда Альфреда Слоуна по общим вопросам когнитивной науки. Фонд всегда горячо поддерживал Массачусетский технологический институт и, соответственно, рассматривал возможность его финансировать, а когнитивная наука там начала формироваться, фокусируясь почти исключительно на лингвистике. Продемонстрировав диаграмму, показанную на иллюстрации 6, Джордж убедил фонд, что узкий лингвистический подход недальновиден. Он продвигал мысль, что когнитивная наука должна включать в себя и смежные дисциплины, в том числе и когнитивную нейронауку – мою будущую вотчину. Вот как он описал это в своей статье 2003 года:

Доклад был подан, проверен другой экспертной комиссией и принят фондом Альфреда Слоуна. Инициированная им программа предоставила гранты нескольким университетам с тем условием, что средства будут использованы для укрепления связей между дисциплинами. Один из небольших грантов был присужден Майклу Газзаниге, работавшему тогда в медицинской школе Корнеллского университета, и позволил ему основать то, что впоследствии стало когнитивной нейронаукой. Благодаря программе фонда многие ученые познакомились с работами по другим дисциплинам и стали относиться к ним благосклоннее. Несколько лет процветали междисциплинарные семинары, коллоквиумы и симпозиумы[130].

Так оно и было. Жена Джеффа, Энн, помогла мне основать некоммерческую организацию под названием “Институт когнитивной нейронауки”, и мы убедили несколько нью-йоркских университетов присоединиться к нашей программе, а через пару лет получили финансирование от фонда Альфреда Слоуна, подав туда заявку. Нашей целью было содействовать развитию когнитивной нейронауки всеми мыслимыми способами. Что мы и делали. И делаем до сих пор.

Илл. 6. Суть подробного доклада Джорджа Миллера о состоянии когнитивной науки для фонда Альфреда Слоуна была отражена на этой простенькой диаграмме. Благодаря ей ученые стали рассматривать нейронауки как часть когнитивной науки.

Источник: Trends in Cognitive Sciences

Особые встречи, особые места

Один из множества парадоксов моей личности состоит в том, что, хотя я привержен привычкам, насколько это только возможно, я ненавижу статус-кво, особенно в науке. Помогать развитию новых точек соприкосновения между различными областями знания мне особенно нравилось. Когда начались исследования в рамках когнитивной нейронауки, я решил ежегодно проводить недельную конференцию на десять человек, чтобы пестовать междисциплинарные взаимодействия. Поскольку я выполнял роль человека-оркестра, моя стратегия заключалась в том, чтобы объявить очень интересную тему, выбрать место, которое участникам захотелось бы посетить, и дать каждому возможность целых полдня рассказывать о своих исследованиях. Это сработало. В список мест проведения этой конференции входили Барселона, Кушадасы (в Турции), Муреа (один из островов Французской Полинезии), Венеция, Париж и Напа.

Разумеется, значительная часть того важного, что происходит на конференциях, случается в перерывах между официальными мероприятиями. Все примериваются друг к другу и задают вопросы, которые никогда не звучат в обычной обстановке профессиональных встреч. А еще участники, каждый по-своему, определяют, что заслуживает доверия, а что нет. Все это происходит само собой во время спонтанных обедов и ужинов, прогулок по местным деревушкам и поселкам, походов в бары, экскурсий по достопримечательностям и, да, порой даже во время чьего-то доклада на самой конференции.

Однажды Фестингер, его закадычный друг Стэн Шехтер, социальный психолог из Колумбийского университета, Гэри Линч, загадочный и энергичный молекулярный нейробиолог из Калифорнийского университета в Ирвайне, и я шагали по Кушадасам, городу на Турецкой ривьере, примечательному своими красочными базарами. Мы наткнулись на магазин изделий из кожи, где продавались сумки с двумя десятками застежек, так что можно было взять сумку обычного размера и свернуть ее до размера дамской, последовательно застегивая молнию за молнией. Стэнли заявил, что ничего прекраснее он в своей жизни не видел, и решил купить одну. Леону такая сумка, видимо, тоже понравилась, и он тоже подумывал купить себе ее. Он уже почти решился, как вдруг спросил: “Постой, а зачем и когда ее использовать-то?” Линч нашелся: “Это ж очевидно. Скажем, ты отправляешься в долгое путешествие с кучей одежды. И начинаешь постепенно выбрасывать грязные вещи, уменьшая размеры сумки. К концу путешествия у тебя остается миниатюрная сумочка, с которой ты и возвращаешься”. Это был один из тех сближающих моментов, что нечасто случаются на встрече Американской психологической ассоциации в Вашингтоне, где собирается более одиннадцати тысяч участников.

Линч являл собой изумительное сочетание живого интеллекта, бесконечного любопытства и просто неприкрытого веселья. Он был завсегдатаем на наших первых встречах, поскольку обладал ценнейшим качеством – умел продраться через узкоспециальную лексику и добраться до ключевых идей. А еще он был остроумен. По пути в Кушадасы у меня была пересадка в лондонском аэропорту Хитроу на самолет Turkish Airlines в Измир. У того же выхода на посадку стоял Гэри, только что прилетевший из Лос-Анджелеса. Когда мы расположились на своих местах в ряду у крыла, Гэри повернулся ко мне и сказал: “Видел часть крыла с надписью «Не наступать»? Там вокруг нее сплошные следы от ботинок”. Впереди нас явно ждало новое приключение.

Мы провели целую серию незабываемых встреч, каждая из которых была посвящена прогрессивной научной теме, например нейробиологии памяти. Та встреча, кстати, получилась особенно запоминающейся. Она прошла на острове Муреа, поскольку я нашел фантастически выгодное предложение: путешествие из Лос-Анджелеса на Муреа и обратно с отелем всего за 770 долларов. Муреа расположен рядом с Таити, отель казался прелестным, на берегу моря, еда выглядела заманчиво. Так что я составил очередной список желаемых участников и подсел к телефону. “Привет, это Майк Газзанига. Мы организуем недельную конференцию на Муреа. Компенсируем тысячу долларов расходов. Хотите поехать?” Десять приглашений, десять моментальных “да!”, и все это за десять минут. Несколько месяцев спустя Фрэнсис Крик, Джеффри Хинтон, известный как “крестный отец нейронных сетей”, Кори Гудман, молекулярный нейрогенетик, Гэри Линч, Дэвид Олтон, эксперт по вопросам памяти, Данкан Люс, специалист по математической психологии, Херб Киллаки, эксперт по вопросам развития нервной системы, Айра Блэк, невролог и ученый-фундаментальщик, Гордон Шеперд, эксперт по нейронным сетям, и, конечно, мой верный соратник Леон жарились там под покачивающимися кокосовыми пальмами.

Где бы Фрэнсис Крик ни находился, с высокой вероятностью средний коэффициент интеллекта в этом месте подскакивал. Его сверкающие голубые глаза и неутолимый интерес к биологическим механизмам держали всех в тонусе. В нейронауках он был новичком, что означало лишь большее количество дотошных вопросов с его стороны. После каждого выступления он настойчиво вопрошал (это стало просто мантрой его какой-то): “Но то, что вы делаете, в принципе разрешимо. Вы скажите лучше, что это значит?” Поверьте, этот вопрос приносит немало головной боли. Все бурчали, возвращаясь в свои комнаты. Что значит “в принципе разрешимо”? Нейронауки все еще пытались собрать базовые сведения об основополагающих функциях мозга. Они накапливали факты, которые должны были стать фундаментом большой теории. Фрэнсис Крик и Джеймс Уотсон уже раскрыли значение ряда фактов об устройстве молекул для механизмов наследственности[131]. Нейронауки еще просто до такого не доросли. Более того, до сих пор не собраны ключевые для нейронаук данные – отчасти потому, что непонятно даже, какие именно данные являются ключевыми. К концу той встречи каждый присутствовавший обрел гораздо более четкое, чем раньше, понимание проблем и смог объективно оценить противоположные точки зрения.

С тех пор минули многие годы, но идея о том, что нейронаука нуждается в когнитивной науке, выдержала испытание временем. Молекулярный подход без когнитивного контекста – по сути, исследование мозга без изучения разума – ограничивает круг вопросов, ответы на которые может искать прилежный нейробиолог, до области компетентности, скажем, специалиста по физиологии почек. Хотя подобные подходы по-своему замечательны, если их рассматривать с такой точки зрения, получается, что они делают для нейробиолога недоступными центральные исследовательские вопросы о связи мозга и разума. Когнитивная нейронаука сейчас стала своего рода обыденностью, со своим собственным журналом, обществом и конференциями. Некоторые из наиболее посещаемых секций на масштабнейшей конференции Общества нейронаук посвящены вопросам когнитивной нейронауки.

Два неповторимых Познера

Я никогда не видел родителей Майкла и Джерри Познеров, но они определенно молодцы. Эти два брата – Майк, один из ведущих специалистов по изучению фундаментальных вопросов функционирования мозга, и Джерри, один из лучших в мире неврологов, – впечатляют своим интеллектом и, что еще ценнее, впечатляют как личности. Основным местом работы Майка был Орегонский университет в Юджине, городе, который он нежно любит. И все же он охотно путешествовал, если поездка помогала ему удовлетворить свое неуемное желание исследовать, как устроен человек. Некогда студент великого Пола Фиттса из Мичиганского университета, теперь Майк был полностью самостоятелен и решил, что, быть может, новая область когнитивных нейронаук представляет интерес. Мы с Джорджем Миллером тогда только запустили исследовательскую программу по этой теме, и Майк приехал в Нью-Йорк помочь нам. Его таланты здорово продвинули нас вперед. Кроме того, было нелишним, что его знаменитый брат совсем под боком, через улицу в Мемориальном онкологическом центре Слоуна-Кеттеринга, и посматривает за тем, что мы делаем.

Страстью Майка была проблема внимания. Как оно работает? Возникнут ли какие-то расстройства внимания у пациентов с различными поражениями мозга? И вообще, что при этом происходит с когнитивными процессами? В начале 1980-х годов методики визуализации активности мозга еще не были доступны для использования в клинической практике. Все, что у нас было, – это пациенты с повреждениями мозга. И, как и Джордж, ходивший со мной по палатам, Майк подумал, что послушать, как несколько экспертов обсуждают все эти проблемы, будет нелишним. Разумеется, тогда рядом с ним на разных семинарах, врачебных конференциях и прочих мероприятиях сидел Джефф. Хорошо продуманные и четко сформулированные Майком идеи понравились Джеффу, и он начал передразнивать меня, спрашивая Майка: “Почему бы не проверить твои идеи на пациентах с расщепленным мозгом?” Это стало лозунгом, в работе не только Майка, но и многих других ученых, посещавших наши семинары в те ранние годы.

Познер, по сути, показал, что процессы внимания могут быть определены и выражены в строгой количественной форме. Скажем, человек направлял свое внимание на конкретную область, и если затем некое событие происходило в этой же области, он реагировал на него быстрее. Если же экспериментатор говорил испытуемому, чтобы тот сосредоточил внимание на одной области, а событие происходило в другой, время реакции заметно увеличивалось. Внимание действительно было процессом, четко проявлявшимся в элегантной теории Познера, и хотелось понять, как оно работает. Джефф спросил: “Что, если мы намекнем правому полушарию сосредоточиться на области, видимой только левому? Будет ли тогда правое полушарие тоже быстрее реагировать на событие?” Иными словами, способна ли одна половина мозга настроить другую на восприятие события, даже если та не знает, что ее подготавливают? В общем, остается ли система внимания у пациента с расщепленным мозгом цельной?

Именно это Джефф и обнаружил[132]. Каким-то образом отсоединенная половина мозга могла оповещать другую о том, что надо быть наготове, поскольку вот-вот что-то произойдет. Она не могла объяснить, к чему именно готовиться в когнитивном или перцептивном плане, могла только дать сигнал быть начеку. Это было важное открытие, и Майк Познер считал его многообещающим. Похоже, изучение сложных когнитивных навыков, таких как внимание, может выиграть от тестирования пациентов, в данном случае пациентов с расщепленным мозгом. Он вернулся в Орегон и вскоре первым начал сотрудничать с Оскаром Марином, выдающимся поведенческим неврологом из Портленда. Годами Майк еженедельно ездил в Портленд исследовать пациентов. Его и впрямь это сильно затянуло. Несколько лет спустя он отправился в Вашингтонский университет помогать запустить кое-какие новые исследования когнитивных процессов, где задействовались новые методики визуализации активности мозга, разработанные Маркусом Райклом и многими другими[133]. Становилось все сложнее поспевать за всем в нашей растущей области.

Когда в Нью-Йорк заезжали другие светила, на мою долю выпадало развлекать их и водить ужинать после рабочего дня. Обычный расклад был таков: Джордж, Шарлотта, я, гость и два-три ординатора или постдока шли ужинать в какой-нибудь ресторан на Первой авеню, например в Piccolo Mondo, или Maxwell’s Plum, или Manhattan Club, или иногда даже в Mortimer’s. Надо сказать, что в нью-йоркском ресторане даже тогда невозможно было поужинать на двадцать пять долларов, которые нам выделяли на человека. Мы всегда старались минимизировать расходы, но все-таки мы представляли серьезное исследовательское учреждение и фонд, так что не могли ударить в грязь лицом перед гостями. На самом деле счет за ужин выходил примерно по шестьдесят долларов на человека, и мы подавали его на компенсацию. Так продолжалось около года.

Как-то мне позвонила ассистентка Плама, Гертруда. Она сообщила о решении доктора Плама строго ограничить бюджет подобных ужинов, устраиваемых кафедрой неврологии, двадцатью пятью долларами на человека, и точка. Я пожаловался Джеффу на новое невыполнимое правило, на что он огрызнулся: “Ну класс! В следующий раз, как пойдем на ужин, скажем: «Простите, доктор Кандель[134], можно попросить вас обойтись без закусок?»” Поломав голову над этой проблемой, я велел своему секретарю написать себе напоминание, чтобы в каждый такой счет включать доктора Констант и его жену, которые будут теперь постоянно принимать участие в подобных ужинах. Эти гости-призраки помогали нам уменьшить перерасход, потому что рестораны, понятное дело, скидок нам не делали.

Прошло несколько лет, прежде чем Гертруда снова связалась со мной. Та наша программа с ужинами давно закончилась, и мы занимались уже совсем другими делами. По-видимому, доктор Плам сам наконец-то повел в ресторан группу визитеров, получил типичный для Нью-Йорка счет, подал его на компенсацию, но ему отказали. Он хотел узнать, “как же Майку удавалось столько лет получать компенсацию за все те ужины”. Я напомнил Гертруде, что в Корнелле не было подобных ограничений и что это сам доктор Плам ввел их конкретно для кафедры неврологии. Все, что ему требовалось сделать как заведующему кафедрой, – это снять трубку и отменить ограничения. “Ну или, – добавил я, – написать, что с ним еще были доктор Констант и его жена”.

Снимки мозга подтверждают результаты операций по его расщеплению

В нашей тогда уже двадцатилетней работе с пациентами с расщепленным мозгом оставался главный вопрос: действительно ли полушария у них были полностью разделены? Рассекли ли хирурги все так, как говорили? Было ли мозолистое тело перерезано полностью, или же случайно остались нерассеченными какие-то волокна, соединяющие полушария? Отчет хирурга об операции и реальное положение дел внутри головы пациента могут отличаться друг от друга, что зачастую и происходит. Благодаря компьютеризированным микроскопам и прочему данная проблема была с годами успешно решена, и эта история сама по себе очень интересна. Однако для нас вопрос был довольно прост: полностью ли расщеплен мозг у наших пациентов?

И словно в наших нью-йоркских жизнях недоставало треволнений, медицинская область визуализации мозга развивалась столь молниеносно и столь близко к нам, что мы вот-вот должны были получить ответ на свой сокровенный вопрос. Конечно, компьютерные томограммы уже несколько лет как существовали. Об их способности выявлять опухоли и другие повреждения в голове уже слагались легенды. Но тогда они еще не могли показывать белое вещество, то есть соединительные нервные волокна мозолистого тела, а значит, не в силах были дать ответ на наш вопрос.

А сразу за компьютерной томографией появилась магнитно-резонансная, метод визуализации, который изменит медицину, а в какой-то мере и все науки о мозге. И опять-таки я ничего не знал об этом методе визуализации, но нашими энергичными учителями были клиницисты из нью-йоркской больницы. Профессора Гордон Поттс и Майкл Дек взяли нас под крыло, и мы опомниться не успели, как уже проводили сканирование мозга своим пациентам, выясняя, полностью ли он у них расщеплен. Все это происходило еще на заре существования этих методик, но мы, по счастью, попали в руки профессионалов. Несмотря на то, каким фантастическим методом станет магнитно-резонансная томография, те врачи, которые первыми стали ее применять, двигались во многом на ощупь, пытаясь подобрать параметры сканирования так, чтобы получить наилучшие изображения белого вещества. После многих и многих экспериментов Дек и Поттс были наконец готовы. Наш звездный пациент Дж. У. лег в сканер. Придется ли нам пересматривать результаты многих лет исследований, если окажется, что мозг Дж. У. расщеплен не полностью? Или все будет ровно так, как много лет назад описал в отчете нейрохирург? Напряжение в комнате, откуда мы наблюдали за процессом сканирования, было физически ощутимо, и Джефф еще нагонял тоску. Пациент лежал спокойно. Аппарат, как и положено, грохотал. (Если пытаться объяснить принцип его действия простыми словами, то магнитно-резонансный томограф посылает радиочастотные импульсы, чтобы расшевелить молекулы воды в мозге. Эти возбужденные молекулы быстро возвращаются в свое исходное состояние. Мощный магнит томографа считывает этот отклик, и данные используются для построения изображений мозга.) Поттс и Дек решили посмотреть первый набор данных в сагиттальном срезе, проходящем от носа к затылку. Часть изображения в центре мозга, ровно между полушариями, должна была выглядеть как большая черная дыра, где раньше светилось бы белое мозолистое тело.

В просмотровой комнате начали появляться изображения. Сначала показывалось правое полушарие, а затем картинка медленно ползла к срединному срезу, который нас и интересовал. Зрелище впечатляющее, почти волшебное. Ведь все это происходило благодаря сотням ученых из множества областей, годами по крупицам собиравших знания. В их числе исключительно умные биоинженеры и медики, кое-что знающие о человеческом теле и о вопросах, которые стоит задавать, и информатики с физиками, выполнившие невероятно сложные расчеты, которые сейчас, пока мы ждали, проводил компьютер, – кооперация огромного масштаба. И да, жить и работать в среде, вдохновляющей на свершения, тоже немаловажно. Иногда стоит остановиться и задуматься об этом на секунду.

Изображения показывались срез за срезом, так были настроены параметры специального процесса под названием “инверсионное восстановление сигнала”. Другие пучки нервных волокон в мозге были на снимках видны, но они и должны были остаться в правом полушарии неповрежденными. По мере того как появлялись срезы, находящиеся все ближе к срединному, белые волокна сближались друг с другом, чтобы этаким мостиком мозолистого тела перебраться в другое полушарие. Мы все затаили дыхание. Исчезнут ли волокна, или будут видны и на срединном срезе? Или часть из них перейдет в левое полушарие, а часть окажется перерезана? Увидим ли мы какие-нибудь белые пятна, или же там будет сплошная чернота? Изображение, которого мы так ждали, наконец появилось.

Там все было черным-черно, как магический шар. Мозолистое тело было действительно рассечено полностью. Более того, меньшая по размеру передняя комиссура, пучок волокон, связывающий полушария, который у пациентов из дартмутской группы оставался неперерезанным, сиял себе как ни в чем не бывало в той черноте, словно Полярная звезда. Мы с Джеффом уставились друг на друга. В это невозможно было поверить. Наше детище, когнитивная нейронаука, сделала еще один шажок вперед. Подтверждение одних результатов другими пойдет ей и всем нам только на пользу.

Помню, как радиологи спрашивали, помогли ли они нам и могут ли еще что-то для нас сделать. Между отделениями радиологии и неврологии шла серьезная борьба за сферы влияния – кто же будет главенствовать на быстро растущем поле технологий визуализации. Эти споры возникли из-за экономических вопросов и сложностей с финансированием медицинских школ, а также с тем, как организована оплата счетов: для сторонних людей все должно выглядеть идеально устроенным. Однако ничто из этого не затрагивало нас и не влияло на желание людей, встроенных в медицинскую иерархию, провести интересное исследование. Корнелл был учреждением мирового уровня, и это проявлялось абсолютно во всем. Поэтому мы с Джеффом сказали, что, да, вы нам здорово помогли и у нас есть еще два пациента, состояние мозга которых необходимо исследовать, – П. С. и В. П.

Снимки пациента П. С. пересказывали историю Дж. У. На МРТ-изображении его мозг выглядел полностью расщепленным, за исключением маленького “узелка” в задней части мозолистого тела. После многочасового изучения данных и переобработки разными способами Поттс и Дек заключили, что “узелок” был артефактом, а никак не настоящей нервной тканью. Как и в случае с Дж. У., передняя комиссура, небольшой дополнительный мостик между полушариями, был у П. С. хорошо виден.

Еще мы привезли пациентку В. П. из Огайо. Она становилась еще одной звездой, и нам необходимо было знать, что у нее с мозолистым телом. Через несколько лет после того, как ее тестировали в Корнелле, ее еще исследовали в Дартмуте. В Корнелле тогда выяснилось, что в так называемом колене мозолистого тела (передней его области, которая соединяет части лобных долей) некоторые волокна уцелели. Еще мы увидели нечто похожее на сохранившиеся связи в задней части мозолистого тела – области, которая, как мы знали, содержит много волокон, играющих важную роль в передаче сенсорной информации. Связи, которые мы увидели на томограмме, располагались чуть спереди от места, где, как было известно, происходит обмен зрительной информацией между полушариями. Мы не обнаружили свидетельств обмена визуальной информацией в нейропсихологических тестах, проверяющих зрительную функцию В. П., но обеспокоились. С того дня мы всякий раз специально перепроверяли, не происходит ли у нее обмен какой-либо информацией между полушариями.

Много позже, когда мы перебрались в Дартмут и МРТ-исследования усовершенствовались, мы опять проверили состояние мозолистого тела пациентки В. П., вновь его просканировав. Тогда сложилась новая команда ученых и появилась новая методика – диффузионно-тензорная томография, позволявшая с большей точностью выявлять на МРТ-снимках наличие или отсутствие нервных волокон. Команду по визуализации мозга возглавлял Скотт Графтон, один из самых талантливых специалистов страны в этой области. Обследуя мозолистое тело, особенно в тех ключевых местах, где, как мы считали, обнаружились неповрежденные волокна, мы четко увидели, что на самом деле в задней его части волокон не сохранилось. В то же время в передней части волокна действительно остались, их легко было визуализировать и отследить. Это значило, что у нас есть шанс выяснить, насколько малая изолированная часть волокон лобной доли может отвечать за взаимодействие между полушариями. Но то было уже позже.

В целом исследования расщепленного мозга на людях благодаря новым технологиям гораздо прочнее встали на ноги. В течение нескольких последующих лет пациентам из Калтеха также делали магнитно-резонансную томографию, и можно было с достаточной уверенностью считать, что их мозолистые тела тоже были рассечены полностью. Правда, оставались сомнения, была ли также перерезана передняя комиссура, поскольку использовавшийся томограф не всегда улавливал сигнал от нее, как писали авторы, опубликовавшие те результаты. И все же это было отличное доказательство достоверности результатов, полученных ранее при тестировании пациентов с расщепленным мозгом. В большинстве случаев мозг у них и впрямь был расщеплен.

Работа и отдых

Даже с учетом динамично развивающейся науки, разработки нового научного направления и написания моей первой научно-популярной книги[135] моя социальная жизнь не отставала от профессиональной. Особенно этому способствовал Билл Бакли. Во время частых обедов с Биллом и его друзьями в его любимом итальянском ресторане Paone’s на Тридцать четвертой улице мы все время придумывали что-то новое. Я предложил ему нанять сценариста, чтобы тот адаптировал для экрана один из его романов о Блэкфорде Оуксе, и продать сценарий Голливуду. Он ответил, что мысль отличная. Я заметил, что знаю одного молодого драматурга. А он вспомнил, что знает агента Свифти Лазара. В мгновение ока Билл нанял моего друга, мужа одного из неврологов-ординаторов, с которыми я работал, и все вроде бы закрутилось.

Наш самый крупный совместный с Биллом успех заключался в том, что я познакомил его со средствами электронного редактирования текстов и с ноутбуками, как только они появились. Он приходил ко мне в корнеллский офис и садился за мой текстовый процессор, допотопное страшилище по современным стандартам, но для той поры отличное устройство. Он был поражен и, конечно, хотел себе такой же. Немного погодя он пришел в восторг от письма, которое я надиктовал ему в Равелло на свой новый Sonycorder, небольшое устройство с клавиатурой и миниатюрной пленочной кассетой. Оно записывало то, что ему надиктовывали, и эту запись потом можно было отдать секретарю, чтобы тот с помощью звуковоспроизводящего устройства перевел устную речь в печатную. Для путешественников эта штука была просто спасением. Я использовал ее, чтобы написать свою первую книгу, “Социальный мозг”. Биллу захотелось тут же приобрести и себе такую же, но на ее место скоро пришли новые устройства, которые стали сменяться так быстро, что он в конце концов нанял себе в помощь персонального специалиста по электронике. В этом был весь Билл. Он всегда думал о других. После одного из визитов в мой офис он заключил, что у меня слишком сидячий образ жизни и я гроблю свое здоровье. Он купил мне абонемент в спортивный зал One on One неподалеку от моего офиса. Помню только, как мой персональный тренер раз за разом объяснял, почему после тренировки некоторые мышцы у меня сильно болят: “Проблема в том, что вы никогда не используете эти мышцы, так что после хорошей нагрузки они болят”. А я как-то спросил в ответ: “Если я их никогда не использую, то зачем мне вообще их тренировать?”

Однако мой образ жизни не был совсем уж сидячим. Брат Шарлотты, Уолтер Дебни, работал рейнджером в национальном парке Маунт-Рейнир и скоро должен был стать главным рейнджером Соединенных Штатов. Он постоянно предлагал нам взобраться с ним на вершину горы Рейнир, так что в конце концов я согласился, поскольку Брюс Волп и профессор нейрохирургии Дик Фрейзер захотели пойти. Шарлотта и ее сестра тоже хотели. Тогдашняя жена Волпа, Нэнси, также вызвалась идти с нами. Уолтер сказал, что поведет нас, только когда каждый будет способен пробежать шесть с половиной километров за полчаса. Пришлось тренироваться. Несколько месяцев каждое утро мы бегали до пролива Ист-Ривер от нашей квартиры на Шестьдесят третьей улице, пока не уложились в нужное время. Мы были готовы.

В день нашего отлета в Сиэтл мы с Фрейзером играли в сквош. Он был профи, а я – чайником, но я хотел привести себя в форму, так что эта игра была частью моей программы по физической подготовке. Ближе к концу матча я неудачно махнул ракеткой и саданул Фрейзера по левой брови. Та начала сильно кровить. Фрейзер тут же сказал: “Не волнуйся. Я наложу несколько швов, встретимся уже в самолете”. Пара контрольных звонков, чтобы убедиться, что все в порядке, – и вот мы все садимся в самолет и прибываем в Сиэтл чуть за полночь и немножко навеселе. Точно ли нам хватит подготовки, чтобы покорить гору-четырехтысячник?

На следующее утро после позднего прилета мы проснулись в доме с видом на величественную гору Рейнир. Здание располагалось на высоте полутора километров, так что воздух там в тот весенний день был чистым и необычно теплым. Шарлотта и ее сестра встали рано и радостно собирали рюкзаки. Когда все было упаковано, они затянули завязки. Довольные собой, они оглядели результаты своей работы и решили примерить по рюкзаку. Тогда-то мы и поняли, что совершили типичную для походников-новичков ошибку: они едва могли их поднять! Скоро вскрылась еще одна проблема: мы бегали свои кроссы без тридцатикилограммовых рюкзаков за плечами.

И однако же мы двинулись в путь около полудня и как-то добрались до лагеря Мьюира, расположенного на высоте примерно три километра. У нас ушло на это больше семи часов, в основном из-за меня. Поскольку росту во мне почти два метра, а весил я тогда больше ста килограммов без рюкзака, меня попросили быть замыкающим. Еще одна особенность пешего туризма заключается в том, что на самого высокого мужчину с большим рюкзаком в итоге обязательно повесят еще и чужие вещи. Уолтер оставлял аккуратные следы-“порожки” в покрытом ледяной коркой весеннем снегу, и они выдерживали всех, кроме меня. Когда я на них наступал, они под моим весом проваливались, из-за чего мне приходилось каждый раз поднимать ногу сантиметров на тридцать, чтобы вытащить ее из ямы и переставить в следующую. Этот подъем выжал из меня все соки. Мне приходилось использовать некоторые из тех непроработанных мышц, и они давали о себе знать.

До вершины мы не дошли. В группе, что шла впереди нас, произошло страшное. Те альпинисты сорвались в глубокую расселину и висели над ней на страховочных веревках, двое при этом погибли. С Уолтером связались по рации и сообщили, что к нему отправили вертолет и он должен будет подняться и достать тела. Я спросил: “Зачем? К чему рисковать твоей жизнью ради двоих, которым уже не поможешь?” “Затем, – объяснил Уолтер, – что это чьи-то сыновья, их семьи живут в каком-то избирательном округе, и их конгрессмен каждый год голосует за финансирование национальных парков США”. И добавил: “Да и в любом случае так правильно”. Спустя несколько минут он отбежал на относительно уединенный участок горы облегчиться и вернулся ждать приближающийся вертолет. Сквозь вой винтов я, помню, крикнул ему: “Как ты можешь писать в такой момент?” А он проорал в ответ: “На случай, если вертолет упадет, лучше иметь пустой мочевой пузырь!” Люди, которые делают нашу страну великой, повсюду.

Как знать, откуда берутся идеи? Пожалуй, единственное, в чем мы уверены, – чем богаче опыт человека, тем подвижнее его ум. Наши приключения в парке Маунт-Рейнир – поход, путешествие, общение с нейрохирургом, неврологом и несколькими рейнджерами, которые по жизни следуют принципу “бери и делай”, – заронили мне в голову мысль, связанную с моим новым увлечением компьютерами, разными другими электронными устройствами и тренировками. Почему бы не сделать прибор, который позволит молодым нейрохирургам отрабатывать нужные навыки на чем-то вроде авиасимулятора, только для врачей? В то время существовал фонд, финансирующий медицинские проекты, в том числе инновационные, так почему бы не попытать счастья? Мы так и сделали, и нам дали денег.

Нужно было оцифровать запись нейрохирургической операции в реальном времени, учтя все: правильные и неверные движения, жалующихся анестезиологов, ошибочные настройки приборов и даже ощущаемое тактильно сопротивление ручек управления. Новая технология обеспечивала почти мгновенный доступ ко всем записанным нами видеофрагментам, которые хранились в виде цифровых файлов отдельно от видеозаписи операции. Это означало, что мы могли в любой момент вмешаться во вроде бы нормально проходящую операцию, добавив какую-то явную проблему, например внезапное кровотечение. Мы сконструировали и протестировали эту систему, но фонд, по совету сторонних консультантов, отказал нам в дальнейшей поддержке. Сейчас компьютерными симуляциями, конечно, никого не удивишь. Что и говорить, преходящее увлечение и страстная увлеченность – вещи определенно разные. И все же молодой координатор программ того фонда, Джон Брюер, вскоре стал президентом фонда Джеймса Макдоннелла и начал горячо поддерживать нашу нарождающуюся область когнитивной нейронауки.

И снова переезд

Для меня было критически важно проводить каждые выходные в Шорхэме на Лонг-Айленде, где мы купили потрясающий и чудной дом, который раньше непрерывно совершенствовался своим прежним владельцем, Гейсой Саркани, венгерским архитектором невероятного и неуемного таланта. После покупки дома мы продолжили переделывать его, пока он не начал нас устраивать. Он стал центром нашей эмоциональной жизни на долгие годы. Там четыре моих дочки могли принимать своих гостей, ставить пьесы, отрываться и жить.

Конечно, жизнь в Нью-Йорке по будням, а на Лонг-Айленде по выходным, да еще и раз в месяц поездки в Новую Англию, доставляли много логистических трудностей. Становилось очевидно, что семье снова придется переезжать.

6

И все-таки он расщепленный

Я очень рано понял: знать, как что-то называется, и знать, что это такое, – не одно и то же.

Ричард Фейнман

Новые методы исследований служили топливом для первых движков когнитивной нейронауки, которые теперь работали бесперебойно. Магнитно-резонансная томография использовалась повсеместно – великолепные анатомические снимки позволяли специалистам с уверенностью судить о наличии или отсутствии того или иного фрагмента мозга. Особенный энтузиазм испытывали те из нас, кто занимался белым веществом мозга, в частности мозолистым телом. Зная точно, сохранились ли (скажем, по недосмотру хирурга) или нет пучки нервных волокон, мы могли изучить мельчайшие детали и понять, где именно в пучке нервных волокон и какая именно информация могла бы передаваться из одного полушария в другое.

Вдобавок стремительно развивалась электрофизиология человека (активно изучались электрические явления, задействованные в психических процессах), которую исследователи превратили из описательной науки в точную. Лидировал на этом направлении не кто иной, как мой старый товарищ по Калтеху Стив Хилльярд. После Калтеха он стажировался в Йеле у Роберта Галамбоса, одного из ведущих физиологов в этой области. Они оба были в числе первых специалистов, показавших, как с помощью обычной электроэнцефалограммы из арсенала врачей отслеживать потоки информации в мозге. Они решили усреднить мозговые сигналы, чтобы посмотреть, удастся ли таким образом выявить отдельные реакции мозга, связанные с восприятием и вниманием[136]. Проще говоря, они показывали испытуемому картинку и записывали ответный короткий (длительностью в несколько сотен миллисекунд) сигнал ЭЭГ. Затем показывали ту же картинку еще раз и снова записывали отклик. Проделав это многократно, они усредняли показания электроэнцефалографии. Галамбос и Хилльярд хотели узнать, можно ли выделить отдельную реакцию мозга, отвечающую по времени показу картинки. Оказалось, можно. Этот параметр получил название “связанный с событием потенциал”; вот этот результат, что тысячи судов гнал в дальний путь[137]. Таким образом, теперь магнитно-резонансная томография говорила нам о месте, а связанный с событием потенциал – о времени, то есть о “графике” работы мозга.

Третий вихрь в этой сфере закрутился вокруг роли когнитивной науки. Самые передовые психологи-экспериментаторы начали больше интересоваться мозгом, и в частности человеческим мозгом. По сути, в когнитивной науке получила развитие идея о том, что, вопреки глубокому убеждению бихевиористов, люди – это не просто большой мешок стимулов и связанных с ними реакций. У нас есть еще и психическая жизнь. Психика не только существует – ее можно изучать научными методами.

И наконец, последовало бурное развитие функциональной томографии мозга. Сначала появилась позитронно-эмиссионная томография, а несколько лет спустя прогресс ускорила функциональная магнитно-резонансная томография. В те годы столь передовые методы применялись в немногих крупных медицинских центрах – в Вашингтонском университете, Гарварде, Калифорнийском университете в Лос-Анджелесе и еще нескольких, в основном лондонских, – но слыхали о них повсюду. Всем было интересно, куда это может привести. В первых исследованиях изучалось, как меняется кровоток в специфических нейронных системах при решении простых когнитивных задач и задач на восприятие. Тот факт, что все это можно показать и посмотреть, вызвал всеобщее удивление. Целый сектор науки был взбудоражен.

У меня в лаборатории жизнь тоже била ключом. Теперь у нас в руках был еще один мощный инструмент для изучения мозговой деятельности. Он должен был помочь нам более детально проанализировать функции мозга у пациентов с рассеченным мозолистым телом. Теперь мы могли посмотреть, на что способна одна половина мозга без учета конкурирующих функций другой половины. Второе полушарие фактически служило нам контролем. У нас появилась возможность попытаться выяснить, обращается ли полушарие к корковым или подкорковым процессам, чтобы выполнить свои когнитивные или перцептивные задачи. Если в результате операции по расщеплению мозга какие-то волокна остались бы невредимыми, мы могли бы изучать как их отдельные функции, так и любую информацию, которая по ним передается. А что, если обследовать наших пациентов всеми этими методами? Трудно описать словами наше волнение. Мы рвались в бой.

На ход моей мысли и научной работы влияли маленькие конференции, которые я организовывал. Помимо регулярных мероприятий, о которых я уже рассказал, мы стали иногда устраивать и тематические встречи, чтобы обсудить какие-то конкретные проблемы. На повестке дня были ранняя история человечества и причины уникальности людей как вида – новое увлечение Леона. Мы изучали весьма интересные с точки зрения археологии и древней истории места – Иерусалим, Севилью, юг Франции. Участвуя в этих изысканиях, я научился рассматривать мозг в более широком контексте. В стенах университета ты неизбежно привязываешься к одной узкой области науки просто в силу своих склонностей, графика, а также – ничего не поделаешь – принадлежности к группе, соперничества и борьбы за власть, что делает практически невозможной подобную работу на стыке дисциплин. Зондирование границ различных областей науки или даже попытки включить в свою дисциплину другие требуют немалых умственных и социальных усилий. Простая любознательность переросла в серьезный план действий, способствующих научному росту. В итоге эти встречи заняли особое и важное место в моей академической деятельности. Они ясно и недвусмысленно призывали не бояться интеграции и работы на стыке различных дисциплин. В большинстве случаев это ни к чему не приведет, но некоторые опыты непременно окажутся результативными.

Мы пришли к заключению, что нам нужны все доступные методы визуализации мозга и самые компетентные профессионалы в этой области. Раньше мы приглашали таких специалистов к себе в лаборатории, когда у них имелись простые компьютерные тесты. Тесты же на основе более продвинутых технологий с нейровизуализацией требовали более сложного и дорогостоящего оборудования, и теперь мы вместе с нашими пациентами отправились в другие лаборатории. Нашим девизом стала фраза “Есть пациенты – пора в дорогу”. Это означало, что жить мы могли где угодно. Какая разница, куда и откуда лететь, если речь идет о том, чтобы выполнить работу? Все обстоятельства складывались так, чтобы я уехал из Нью-Йорка.

Жить проще

Мы с Шарлоттой были счастливыми родителями двух маленьких детей. Несмотря на все наши старания, оказалось, что в Нью-Йорке жить непросто, тем более что нам больше нравился спокойный и размеренный быт пригорода. К тому же за несколько лет мы устали от ежемесячных путешествий по трассе I-95 в нашей передвижной лаборатории. Мы получали от них массу удовольствия, да и пациентам было очень удобно, однако идея себя исчерпала. Приборы для обследований стали сложнее, а переезды плохо сказывались на электронике. Почти каждый раз в пути истирались и ломались какие-нибудь важные детали, так что нам приходилось бежать в ближайший магазин компьютерной техники и срочно ремонтироваться. Вместе с тем становилось очень хлопотно содержать фургон в Нью-Йорке. Один из постдоков, перегоняя его, умудрился въехать задом в “роллс-ройс”. Я заговорил о том, что хорошо было бы обзавестись жильем в Вермонте, и Джефф меня поддержал. Львиная доля нагрузки в наших командировках и обследованиях ложилась на нас с Джеффом, и мы оба понимали: что-то надо делать. Можно было продать фургон и сообща купить в рассрочку небольшой дом, где мы оба могли бы останавливаться и обследовать пациентов. Это сократило бы расходы на поездки и было бы выгодно всем. Мы всячески подбадривали друг друга, хотя в глубине души и понимали, что шансов на успех у нас не больше, чем у снежка на сковородке.

Решение нашлось в начале весны 1985 года. В одной из поездок мы с Шарлоттой увидели изумительный дом. Он спрятался в лесной зоне, но при этом недалеко от главной улицы Нориджа, точно напротив Хановера на другом берегу реки Коннектикут, где находится Дартмутский колледж. В свободное время мы уже осмотрели и другие дома, но этот нас пленил. Это каркасно-балочное сооружение в коттеджном стиле, обшитое досками внакрой, совсем недавно построили на участке площадью десять акров замечательные местные мастера Кристофер Джексон и Майкл Уитмен по проекту молодого архитектора из ЮАР. За дом просили 195 тысяч долларов – для научного проекта сумма казалась немыслимой. Сфотографировав его, мы вернулись в Нью-Йорк.

Я позвонил Филу Гике, тогдашнему главе финансового отдела Корнеллского университета. Он был прекрасно осведомлен о связанных с нашим фургоном трудностях. Я изложил ему наши соображения касательно покупки дома и план покрытия расходов. Фил терпеливо выслушал меня, а потом просто спросил: “Сколько?” Поморщившись, я ответил: “Э-э, сто девяносто пять тысяч”. “Сто девяносто пять тысяч, всего-то? Вы знаете, сколько стоит квартира-студия на Манхэттене? Берите, конечно”. Вот так – раз-два и готово. А потом пришла беда. Спустя несколько недель Джефф слег с болезнью легких и умер. Он нового дома так и не увидел.

Когда мы стали больше времени проводить в Норидже, я снова оценил дартмутскую жизнь. Идеальное место среди великолепных пейзажей верховья реки Коннектикут. Добавьте к этому помощь со стороны всех и каждого, от неврологов до психиатров. Нам с женой не надо было долго присматриваться, чтобы полюбить Дартмут.

Работа в Дартмуте тоже спорилась, и однажды заведующий кафедрой неврологии Алекс Ривз как бы между прочим спросил, не хочу ли я перейти в Дартмутскую медицинскую школу. Я пробормотал что-то в ответ. Не откладывая дела в долгий ящик, Алекс выбил для меня именную профессуру и место на факультете психиатрии. С ученой степенью можно было получить постоянную ставку в Дартмутской медицинской школе только непосредственно на факультете. Сотрудник клинической исследовательской группы – например, неврологической – на такую должность рассчитывать не мог. Я уже почти решил принять предложение, когда меня на встречу пригласил Фред Плам.

Фред начал в духе “жизнь не ограничивается нашим кругом”, и я понял, что за этим последует. Поэтому сказал: “Фред, прежде чем вы продолжите, мне, наверное, следует сказать, что я решил принять должность в Дартмуте. С учетом всей моей деятельности там это могло бы иметь смысл”. Широкая улыбка, горячие и искренние поздравления – и все закончилось хорошо. Насколько мне известно, Фред знал о предложении и собирался уговаривать меня принять его. В конце концов, я уже состоял на штатной должности в Корнелле, и для него это становилось дороговато.

Переезду всегда сопутствует радостное возбуждение. В разных регионах люди по-разному смотрят на научную и частную жизнь. Безжалостная гонка Нью-Йорка сменяется провинциальным и робким “Может, попробуем вместе?”. В этом есть и приятные стороны, и немного раздражающие, особенно если смена обстановки происходит быстро.

Наука в лесу

После ухода Джеффа и в последние дни моей нью-йоркской жизни я стал несколько замкнутым и меня одолевали депрессивные мысли. Мы надолго уезжали на север Новой Англии, и я в своей домашней лаборатории начал сам и подготавливать все для экспериментов, и проводить их. Мне нравилось делать все самому – управлять камерой, писать компьютерные программы, планировать эксперименты и проводить исследования. Я чувствовал себя так, будто снова вернулся в студенческие годы. Одновременно я по-прежнему руководил большой лабораторией в Корнелле, и круг моих обязанностей был достаточно широк. В любой лаборатории, большой или маленькой, есть ключевые люди, которые самоотверженно поддерживают стабильную работу. Мои талантливые сотрудники – среди них были и приверженцы классической школы, и те, кто обладал собственным оригинальным стилем, – помогали мне совмещать две мои жизни. Боб Фендрих отличался яркой индивидуальностью, мы все любили его. Он воплощал в себе все самое прекрасное, что есть в науке, и, как ни парадоксально, всегда оставался в тени, почти невидимкой.

Боб, как и Джефф, был специалистом по отслеживанию движений глаз, а раньше учился в Новой школе социальных исследований. Я не знал, что в последние несколько лет Джефф уже привлекал Боба к работе в нашей лаборатории. Боб помогал Джеффу, выполняя разные задачи. Сразу после смерти Джеффа мы с Бобом встретились, чтобы обсудить его переход в нашу команду. Я почти ничего о нем не знал, поэтому дал ему почитать заявку на грант и попросил потом высказать свои соображения по поводу исследования. Через два-три дня у меня на руках был прекрасно написанный, содержательный, прямо-таки превосходный отчет на пяти страницах. Боб, со всеми его чудачествами, стал сотрудником нашей лаборатории. Его недюжинный талант ученого сочетался с высокими стандартами работы. Боб был и остается замечательным человеком, чутким и добросердечным.

С официальным переходом в Дартмут заканчивалась моя жизнь на два дома и две лаборатории со всеми издержками, которые неизбежно влечет за собой такой режим. Мне нужна была основательная научная группа в Нью-Гэмпшире. Надо было искать сотрудников и деньги, чтобы все оплачивать. Уединенное существование в загородном доме с собственной лабораторией не годилось. К тому же дел было невпроворот. К моей великой радости, Боб согласился войти в группу, хотя и прожил много лет в Нью-Йорке. Вслед за ним, сразу после ординатуры у Плама, пришел молодой невролог Марк Трэмо. Помимо прочего, Марк был музыкантом, и им руководило страстное желание узнать побольше о музыке и мозге. Пара чудесных обедов с видом на эффектный водопад в ресторане Simon Pierce в Квичи – и Марк тоже оказался в группе. Уговорить Кэти Бейнс не составило труда. Достойная представительница “гранитного штата” Нью-Гэмпшир, она училась в Плимутском государственном колледже[138]. Она только что получила ученую степень по нейролингвистике в Корнеллском университете, однако подумала, что север – это прекрасно. В наш коллектив влилась и постдок Патти Рейтер-Лоренц, одаренная молодая исследовательница. И под конец позвонил Рон Мэнган, ученик Хилльярда. Его жена хотела попасть в ординатуру Дартмутского колледжа по нейрохирургии. “Если все сложится, возьмете меня на работу?” – спросил он. Все сложилось. Спустя два года Рон стал постоянным участником многих моих программ. Мы организовывали научные общества, писали книги, да и в науке тоже кое-чего достигли.

Как всегда, встала проблема с площадью – свободных мест не было. Мы гадали, что же нам делать, и тут кто-то выяснил, что в старом белом особняке колониальной эпохи Пайк-хаус, прямо напротив госпиталя Мэри Хичкок, можно занять цокольный и первый этажи. Второй этаж Дартмутский колледж отдал под программу по СПИДу, а все остальное могло стать нашим. Мы отправились осматривать помещения. Хотя мы и сомневались, что поместимся, нам все показалось шикарным. В тесноте, да не в обиде. Одно из помещений полуподвала Фендрих взял себе, а в другое Трэмо втиснул звуконепроницаемую кабину. Она была нужна ему не так уж часто, поэтому в ней располагался Мэнган, когда приезжал проводить свои электрофизиологические эксперименты[139]. На первом этаже Бейнс устроила себе кабинет, две комнаты мы выделили для тестирования пациентов, одну, небольшую, – для семинаров, еще одну для нашего секретаря, а задняя комната стала моей. Трэмо досталась комната наверху со стороны фасада, а остальные наши сотрудники приютились по углам. Кое-как разместились.

Само собой, любое предприятие такого рода требует затрат. В Корнелле мы успешно запустили исследования по гранту Национальных институтов здравоохранения под названием “программный проект”. Это был первый в США программный проект по когнитивной нейронауке. Он показал, что междисциплинарный подход к исследованиям разума и мозга может посоперничать с более традиционными темами из области нейрофизиологии и поведенческого анализа. Такие гранты финансируются пятью-шестью независимыми секциями, и в сумме набирается солидная сумма. К счастью, мы сумели перевести грант из Корнеллского университета и благополучно, в положенный срок, возобновить его в Дартмуте.

Как я уже писал, мы основали Институт когнитивной нейронауки – собственно, он служил нам чековой книжкой, которая позволяла получать финансирование для наших оригинальных проектов. Конференция в Венеции получилась просто замечательной. Мы собрались, чтобы поговорить об эволюции и мозге. Приглашены были палеонтолог и эволюционист Стивен Джей Гулд, Дэвид Примак, ведущий специалист по вычислительным теориям работы мозга Терри Сейновски, главный авторитет в области сравнительной анатомии и эволюции мозга Джон Каас, специалист по вопросам развития зрительной системы Лео Чалупа и Гэри Линч, глубокий мыслитель и наш эксперт по клеточной теории памяти. Гулд решил прочитать свой доклад, гуляя по собору Святого Марка. Его рассказ об адаптациях и теории антревольтов мы слушали, стоя под теми самыми сводами собора, которые и натолкнули Гулда на идею об антревольтах[140]. (Когда он рассуждал об антревольтах, рядом с нами останавливались другие люди, думавшие, что это бесплатная экскурсия по архитектурным особенностям собора. Немного послушав, они с недоуменным видом отходили.)

Через два года мы снова собрались в Венеции, где Гулд и ведущий французский нейробиолог Жан-Пьер Шанжё рассказали нам еще много всего об эволюции и деятельности мозга. Приехали также Примак, Стив Пинкер, ведущий немецкий специалист по зрительной функции Вольф Зингер, Гэри Линч, выдающийся философ из Принстона Гилберт Харман, известный иммунолог Мэнни Шарф, психолог Дэвид Румельхарт и нейробиолог Айра Блэк. Мы планировали обсудить проблему, о которой за несколько лет до этого писал нобелевский лауреат из Дании Нильс Ерне, – важность селективной теории иммунного ответа в противоположность инструктивной[141]. Ерне полагал, что мозг, подобно иммунной системе, возможно, не меняется непосредственно под влиянием внешних условий. Скорее природа, встречаясь с любой биологической системой, в том числе и с мозгом, отбирает предсуществующие, то есть врожденные, способности. Это была смелая гипотеза[142].

Та встреча стала настоящим интеллектуальным праздником. Пинкер затмил всех одной из своих первых лекций о том, что впоследствии легло в основу его замечательной книги “Язык как инстинкт”[143]. Помню, Примак, пораженный тем, как ясно и доходчиво Пинкер излагал свои мысли, заметил: “Будь он еще хоть на толику гениальнее, я бы его пристрелил”. А через несколько лет Дейв сказал мне: “Знаешь, книга Пинкера о языке – лучшее, что когда-либо было написано в научно-популярном жанре”. Обычно Дейв не разбрасывается комплиментами. Вообще, тема сравнения селективного и инструктивного влияния оказалась настолько интересной, а та конференция дала столько пищи для размышлений, что, вернувшись в Хановер, я не пожалел времени на то, чтобы написать об этом книгу, которую назвал “Разум природы”[144].

Основываем научный журнал

Назревала еще одна идея. Мы решили выпускать научный журнал по когнитивной нейронауке – Journal of Cognitive Neuroscience, – и нам нужен был издатель. Мы послали запросы в издательства Университета Джонса Хопкинса, Массачусетского технологического института и только начинающий свою деятельность издательский дом Ларри Эрлбаума. Я надеялся на контракт с одним из университетских издательств. Мне казалось, что их авторитет повлияет на желание ученых публиковаться у нас. Исследователей пугает мысль, что лавочка может закрыться, статьи станут недоступны – и все их труды сгинут в научном отстойнике. И Университет Джонса Хопкинса, и Массачусетский технологический институт были готовы издавать наш журнал, но финансирования не предложили. Это обернулось проблемой, поскольку лишних денег у нас не было. Я расстроился и пожаловался Леону. Он посоветовал мне пообедать с Эрлбаумом, человеком открытым и порядочным, к тому же его хорошим другом. Ларри предложил встретиться в ресторане Piccolo Mondo.

Мы уселись за стол и заказали жареных кальмаров – их готовили порционно во фритюре из свежего оливкового масла, поэтому заказа надо было ждать минут двадцать пять. Я описал свое затруднительное положение. Ларри улыбнулся и сказал, что даст нам 13 тысяч долларов на редакционные расходы. Он предложил мне подумать над этим и добавил, что через день пришлет договор. Я вернулся в офис и, немного поразмыслив, написал в издательство Массачусетского технологического института о появившемся шансе. Все же я не упускал из виду фактор престижа. Там быстро согласились на все условия. Я тут же известил об этом Ларри по телефону, и он целиком и полностью поддержал мое решение издавать журнал именно там. Бизнес Ларри на поприще научной литературы успешно продвигался, и получить в партнеры издательство Массачусетского технологического института было большой удачей. Мне впервые пришлось принимать нелегкое деловое решение, и, хотя для обеих сторон сделка была выгодной, конфликт между объективными экономическими соображениями и личными симпатиями меня не радовал. Как бы то ни было, мы собрали великолепную редакторскую группу, и казалось, что все идет хорошо.

Реальность всегда оказывается не той, что мы себе представляем. Как мы собирались выпустить первый номер, не имея ни одной поданной на рассмотрение статьи? Каким образом журнал мог бы уйти в печать? Мы с женой переглянулись и поняли, что придется хлопотать самим. Я сел на телефон и стал выкручивать руки своим многочисленным именитым знакомым, выпрашивая у них статьи для первого номера. Все они откликнулись на мои просьбы, и мы начали получать материалы. Следующая стадия: как подготовить их к печати? Как раз в то время появилась новая программа PageMaker, которая позволяла в электронном виде скомпоновать, отформатировать и отправить в печать оригинал-макет. Шарлотта освоила ее в совершенстве. И последний вопрос – где мы могли бы все это делать? В очередной раз мы вспомнили о нашем вермонтском домике. Однако свободных комнат в нем уже не было, и мы переоборудовали гараж, располагавшийся под лабораторией, где мы тестировали пациентов. Там и разместился офис редакции Journal of Cognitive Neuroscience.

Мы были в восторге от того, какие мы молодцы, и решили пригласить в Вермонт наших редакторов, которые вместе с нами создавали журнал, – Айру Блэка из Корнелла, Гордона Шеперда из Йеля и Стива Косслина из Гарварда. Айра и Гордон занимались молекулярной и клеточной нейробиологией, и при этом их интересовала природа разума. Ни в чем не уступал им и Косслин – пожалуй, один из самых светлых умов в современной когнитивной психологии. Они приехали студеной зимней ночью. Машины всю дорогу заносило из-за гололедицы. Но ничто не могло ослабить энтузиазм и желание целеустремленных ученых довести дело до конца. Планы были составлены, стандарты установлены, требования к статьям утверждены, рабочие задачи распределены. Мы устроили грандиозную вечеринку – и были готовы к бою.

Гэри Линч и Рик Грэнджер прислали в первый номер рукопись статьи, изобилующей математическими формулами[145]. Попытавшись придать ей пригодный для отправки в издательство электронный вид, мы с Шарлоттой узнали на собственном горьком опыте, что в PageMaker нет удобных средств для работы с математическими выражениями. Пять дней мы переделывали материал и так и эдак, чтобы загнать его в нужный формат. Сам текст и рисунки не были сложными, и все же мы изрядно повозились с первым номером. С этим надо было что-то делать, и я решил съездить в Массачусетский технологический институт – там, в одном из крупнейших научных учреждений мира, должны ведь знать, как упростить процесс.

Как выяснилось, мы были на шаг впереди. Массачусетский технологический институт тогда еще не вступил в эпоху компьютерных технологий книгоиздания. Там работали по старинке, используя труд наборщиков и корректоров. Удивительно, но к тому моменту ни одно научное издание еще не перешло на новые методы. Два-три номера мы сумели отослать им, оставив пробелы там, куда надо было вставить формулы. К нашей неописуемой радости, нам сказали, чтобы мы просто собирали рукописи и отдавали им. С тех пор они, безусловно, полностью перешли на электронный формат.

Хороший журнал требует любви и внимания. Обеспечить регулярное поступление качественного материала – это отдельная проблема. Когда доходило до отправки номера в печать, это становилось для нас событием, и мы старались оформить каждый номер красиво и гармонично. Мы всегда делали разные обложки и привлекали для этого художников и фотографов. Собирая очередной номер, мы с Шарлоттой выпивали по рюмке коньяку и забирались в кровать с папками принятых статей. Для очередного выпуска мы подбирали тексты не в порядке их одобрения, а так, чтобы их было интересно читать вместе. Наш подход оказался верным. Журнал по сей день пользуется большим успехом и входит в топ журналов по психологии и биологии. И в немалой степени благодаря тому, что нашим ответственным редактором по-прежнему остается Шарлотта.

Больше денег, больше исследований, больше знаний

Между тем приглашенные исследователи, каковых было немало, создавали путаницу в научных публикациях о пациентах с расщепленным мозгом[146]. Судя по всему, они не понимали, как расщепленный мозг, используя перекрестные подсказки, которые помогают пациентам жить в окружающей их действительности, умудряется вести себя как нерасщепленный. Из-за недопонимания многие экспериментаторы делали вывод, что где-то в глубине мозга, помимо мозолистого тела, имеются каналы для обмена информацией. Они полагали, что мозг пациентов на самом деле не так уж расщеплен. Если эти эксперименты и их трактовка оказались бы верны, то результаты исследований расщепленного мозга выглядели бы совсем иначе. На кону была сама идея о том, что разум в принципе можно разъединить по швам.

Полноценное тестирование пациентов с расщепленным мозгом при всей своей простоте отнимает массу сил. Квалифицированные экспериментаторы, выучившись на практике, принимают во внимание все стратегии и уловки, которые непроизвольно и бессознательно используют пациенты, чтобы себе помочь. Пациенты постоянно прибегают к перекрестному подсказыванию, вследствие чего любой эксперимент всегда рискует провалиться. Даже самые опытные исследователи могут стать жертвой кажущихся результатов. За многие годы у нас было несколько таких случаев. В итоге время от времени в научной литературе публикуются ложные выводы, которые преподносятся как сенсационные.

Среди самых уважаемых гостей нашей лаборатории был мой старый друг Дональд Маккей. Он посещал нас еще в Нью-Йорке. Дональд и его жена Валери, физик, горели желанием доказать, что в расщепленном мозге нет двух разных действующих агентов. Они попросили протестировать пациентов Дж. У. и В. П., и, разумеется, мы разрешили. Дональд и Валери были нашими друзьями и выдающимися учеными. Однако они не были готовы к фокусам расщепленного мозга. Супруги Маккей задались целью заставить одно полушарие соперничать с другим. Если это удастся, полагали они, значит, существуют две ментальные системы, каждая с собственной “свободой воли”. Тогда они признали бы, что были неправы и действительно есть две субъективные психические системы с независимыми системами оценки. Если же ничего не выйдет, стало быть, по их мнению, двух разумов нет, а есть только две исполнительные системы, каждая из которых выполняет свои второстепенные задачи, или что-то в этом роде. Они спланировали тонкий эксперимент, однако безрезультатный исход был предрешен, поскольку пациенты с расщепленным мозгом занимаются самоподсказыванием и могут управлять ситуацией так, что все замыслы исследователей рушатся.

Первым делом супруги Маккей собирались разъяснить Дж. У., в чем заключается роль отгадчика. Для этого Валери нарисовала на бумаге цифры от 0 до 9, так чтобы они попали в поле зрения обоих полушарий. Дж. У. видел их, а Дональд, исполнявший роль отгадчика, – нет. Дональд должен был угадывать цифру, а Дж. У., знавший ответ, должен был левой рукой показывать на одну из трех карточек – “больше”, “меньше” или “верно”. Допустим, если Дж. У. видел, что Валери написала тройку, а Дональд назвал семерку, правильным действием левой руки было показать карточку “меньше”. Трудностей с обучением не возникло, и это был прекрасный пример наших достижений за годы тестирования расщепленного мозга. Прежде чем приступать к изучению способности того или другого полушария выполнять задания самостоятельно, необходимо отрепетировать с пациентом базовую схему эксперимента. Короче говоря, игра в угадайку оказалась легкой, и Дж. У. быстро освоил эту ее версию. В завершение этого этапа игроки поменялись ролями. Валери показывала цифры на этот раз только Дональду, а Дж. У. их отгадывал. Ему опять удавалось отвечать быстро, и его ответы были именно догадками, поскольку он никак не мог знать, что показывала Валери Дональду.

Теперь надо было протестировать отдельно правое полушарие. Сперва Маккей попросил пациента сказать, что тот видит, когда в левое поле зрения попадала цифра от 0 до 9, а в правое – буква. Естественно, Дж. У., как и следовало ожидать от пациента с расщепленным мозгом, мог назвать только букву, которую левое, “говорящее” полушарие видело в правом поле зрения. Тогда Маккей попросил отреагировать на его отгадку цифры левой рукой – выбрать одну из трех карточек с надписями “больше”, “меньше” или “верно”. И опять правое полушарие пациента быстро справилось с заданием. Тут экспериментатор теряется, это очень напряженный момент. Ведь что видит наблюдатель: “неговорящему” полушарию показывают цифру, и оно по-своему, без ведома “говорящего” левого полушария, находит ответ. Налицо независимая деятельность модуля, как будто этот модуль обладает собственным разумом, хотя и заключен в той же черепной коробке, что и левое, “говорящее” полушарие. Здравый смысл подсказывает, что такого быть не может – и однако же это происходит у нас на глазах.

Маккей переходит к главному тесту. Нельзя ли устроить так, чтобы правое полушарие Дж. У. знало цифры, а левое их отгадывало? Цифры по-прежнему показываются “неговорящему” правому полушарию. Но отгадчик – не Маккей, а Дж. У., которого попросили дать устный ответ, то есть обязательно задействовать левое полушарие. И вновь выяснилось, что Дж. У. может играть в угадайку сам с собой. Это произвело на нас жутковатое впечатление, но потом мы поняли, что, по-видимому, все делают то же самое. Сознательный разум высказывает предположение, а подсознательный его слушает. Затем подсознательный разум активизируется, что заставляет вас придумывать разные ассоциации, и вы сосредотачиваетесь на поиске возможного ответа на вопрос.

Настал черед последнего этапа. Маккей поставил перед пациентом две коробочки с жетонами, по одной для каждой руки. Затем объяснил ему, что за любую информацию, необходимую для решения задачи, левое полушарие (правая рука) должно будет отдать жетон правому полушарию (левой руке). Ведь, когда правому полушарию показывали загаданную цифру, левому требовалась информация, чтобы понять, верна ли его догадка. Таким образом, за каждое высказанное предположение левое полушарие расплачивалось жетоном с правым.

Чтобы баланс сохранялся, за быстрый и верный ответ левое полушарие получало дополнительные жетоны. Экспериментатор штрафовал правое полушарие за ошибки – забирал у него, то есть из левой коробки, три жетона и отдавал их левому полушарию (клал в правую коробку). Это делалось для того, чтобы правое полушарие играло честно и не вводило левое в заблуждение – ведь для достижения конечной цели тому пришлось бы потратить больше жетонов! Игра вот так продолжалась, схема вроде бы работала, но ничего нового узнать не получалось.

Тогда Маккей добавил игре остроты. Почему бы, спросил он правое полушарие пациента, не брать с левого три жетона, а не один за каждую подсказку? Правое охотно согласилось, коробочка левого полушария довольно быстро опустела, и игра закончилась. Почему левое полушарие (правая рука) не отказалось платить по три жетона и не пыталось поторговаться с правым (с левой рукой)? Поскольку ничего подобного не произошло, Дональд с Валери решили, что получили предварительные данные, свидетельствующие о том, что полушария не располагают собственной, индивидуальной оценочной системой, а стало быть, в одной голове есть только один разум. Они подумали, что каким-то образом между половинами мозга идет обмен информацией, через некую подкорковую систему.

Я с ними не согласился. Можно было придумать много альтернативных объяснений. Дело в том, что условия вознаграждения, предложенные в ходе игры вроде бы одному из полушарий, по всей вероятности, были восприняты обоими полушариями. Уже было известно о перекрестном подсказывании, касающемся важных эмоций. В своей статье, опубликованной в журнале Nature через несколько месяцев, супруги Маккей добросовестно отметили мое несогласие с их интерпретацией эксперимента[147]. Однако статья все равно привлекла внимание, а после нее стали появляться и другие сообщения об экспериментах, в основном нацеленных на изучение обмена информацией между полушариями. Следующим гостем нашей лаборатории стала Жюстин Сержан, нейропсихолог из монреальского Университета Макгилла, молодая, одаренная, энергичная и загадочная, чья жизнь оборвалась так трагически.

Не раз было подмечено, что между собакой и ее хозяином, много лет прожившими вместе супругами, дрессировщиком и Умным Гансом постоянно идет почти незаметный обмен подсказками, зачастую вне сферы осознанного понимания. Человек, работающий с собакой, может запросто дать ей понять, что нужно остановиться в определенном месте, из-за чего подвергается сомнению идея, будто натасканный на поиск бомб пес действительно находит их, а не просто руководствуется предположениями своего хозяина. Секрет хорошо известного психологам феномена Умного Ганса – лошади, якобы освоившей арифметику, – заключался в том, что хозяин безотчетно подавал животному сигналы, когда перестать бить копытом.

Муж с женой и старые друзья за годы тесного общения, как правило, приобретают достаточный опыт, чтобы закончить начатую партнером фразу. В самом деле, супруги способны предугадать почти все, даже мысли друг друга. Так неужели вы думаете, что два полушария, пройдя многомесячную, многолетнюю школу постоянного взаимодействия, не сумеют договориться о сосуществовании? Готов поспорить, что они быстро справляются с этим благодаря схожим представлениям об окружающем мире. Возможно, реакцию малознакомого человека вы не сможете предвидеть, но слова и поступки вашего супруга, детей, отца, матери и других близких людей – почти наверняка. Следовательно, не так уж трудно будет предсказать и поведение полушария, которое соседствует с другим полушарием и смотрит на тот же мир, переживает те же эмоции и получает от жизни те же пряники и удары кнутом. Именно с этим связаны трудности работы с пациентами, чей мозг расщеплен: кажущаяся центральная интеграция сигналов обычно таковой не является.

И все-таки Дональд и Валери Маккей предложили идею, и другие ученые решили проверить их тезисы. Ни я, ни сотрудники моей лаборатории не разделяли их мнения, поскольку много лет подряд изо дня в день изучали мозг таких пациентов. Если бы в подкорковых структурах могли протекать процессы высшего уровня, это стало бы не только новостью для специалистов по расщепленному мозгу, но и большим сюрпризом для других исследователей. Сержан тоже хотела развивать идею об обмене высокоуровневой информацией между полушариями, который происходит и после рассечения мозолистого тела. В одну из наших вылазок из Нью-Йорка в Новую Англию она тоже провела свои эксперименты.

Если вкратце, то достаточно простая схема ее опытов была следующей. Сначала она хотела проверить, различает ли каждое из полушарий согласные и гласные, и зафиксировать время, которое требуется для решения этой задачи. Затруднений не возникло – оба полушария справлялись прекрасно, причем на гласные реагировали быстрее, чем на согласные. Затем она показывала одному полушарию согласную, а другому – гласную либо обоим полушариям согласные или гласные. Во всех случаях разрешалось произвести только одно действие – нажать рукой определенную клавишу для гласной буквы или другую клавишу для согласной. Тогда, казалось бы, если допускается лишь однократный ответ, полушария должны обмениваться информацией, особенно когда одному из них показывают согласную, а другому – гласную. Как должна при этом реагировать рука – ведь перед полушариями поставлены разные цели? Поскольку неверных решений в этом тесте не было, подсказки насчет механизма интересующих нас процессов можно было найти только во времени отклика.

Дж. У. смело приступил к выполнению задания. Если бы время реакции не замеряли, исследователь отметил бы лишь, что испытуемый легко справился с очередной зрительно-моторной задачей. Но фиксация времени позволила сделать другие выводы. Быстрее всего Дж. У. отвечал, когда обоим полушариям показывали гласные буквы. Если одному полушарию показывали гласную, а другому – согласную, времени требовалось больше. И дольше всего пациент думал, когда обоим полушариям показывали согласные. Сержан пришла к выводу, что между полушариями идет обмен высокоуровневой информацией. По ее мнению, если бы не было взаимодействия полушарий, время реагирования было бы одним и тем же во всех случаях. Мы с Джеффом не согласились. Мы предложили Сержан самое логичное объяснение: реализуется стратегия перекрестного подсказывания, то есть два абсолютно независимых субъективных мира, кооперируясь друг с другом, обречены на взаимодействие, поскольку оба самовыражаются в одном и том же организме. В такой уникальной ситуации вырабатывается определенный порядок действий. По-видимому, стратегия была такова: отвечай быстро, если это гласная. Вот почему быстрее всего давался ответ на две гласных буквы, ведь этому правилу следовали оба полушария. Понятно также, почему медленнее всего пациент реагировал на две согласные. В этом случае каждое полушарие ожидало, не поступит ли быстрый ответ от второй половины мозга. Не дождавшись такового, каждое полушарие могло самостоятельно прийти к выводу, что оба должны были увидеть согласную. В конфликтных ситуациях, когда одно полушарие готово было ответить быстро, другое за счет различных подкорковых процессов пыталось действовать медленнее.

Мы с Джеффом не сомневались в справедливости нашего объяснения, однако у Сержан в то время были свои соображения. Через месяц она опубликовала статью в Nature![148] В подтверждение нашей гипотезы мы послали ей другие данные, которые получили в экспериментах с пациенткой В. П., – но она трактовала их иначе. Так что мы решили просто остаться при своем мнении. Но в последующие годы Сержан и другие исследователи, включая сотрудников лаборатории Сперри, стали активно распространять эту идею. Хотя через несколько лет Сержан признала недочеты в экспериментах с Дж. У., она продолжала тестировать пациентов с расщепленным мозгом на западном побережье и в целом пришла к выводу, что ее интерпретации верны. Таким образом, чуть ли не на пустом месте возникло и укрепилось мнение, будто между полушариями идет обмен высокоуровневой информацией, но не конкретными деталями, связанными с восприятием. Что же происходило? Самое время было провести тщательное исследование – и Сандра Симор, еще одна аспирантка Дартмута, получила свой шанс. Чтобы проделать все эксперименты, ей потребовалось несколько лет, зато в итоге получилась прекрасная, полноценная работа.

Симор проштудировала все опубликованные данные о пациентах с расщепленным мозгом из США. Лишь два случая – пациентов Л. Б. и Н. Г. из калифорнийской группы – подтверждали так называемый “объединенный” взгляд на расщепленный мозг. Случай Л. Б. оказался довольно сложным по ряду причин – в частности потому, что не было уверенности в полном рассечении мозолистого тела. Магнитно-резонансная томография дала разнородные результаты. При перекрестных сравнениях перцептивной информации Л. Б. демонстрировал более близкие к нормальным способности, чем другие пациенты с расщепленным мозгом. Поэтому, еще даже не пытаясь разобраться в загадках случаев Л. Б. и Н. Г., Симор решила заново протестировать по схеме Сержан пациентов с восточного побережья – Дж. У., В. П. и Д. Р. Сержан в своей работе довольно категорично утверждала, что обмен между полушариями высокоуровневой абстрактной информацией происходит через подкорковые структуры[149]. Собственно, она считала, что именно абстрактный характер информации делал возможным межполушарное сравнение. Подкорковые пути якобы менее эффективны – а то и вовсе не эффективны – для передачи информации о тождественности раздражителей и для их перекрестного сравнения. Иными словами, она писала, что, если упор делается просто на физическую одинаковость, пациент будет справляться с заданием хуже, чем если нужно сравнивать смысл тех же раздражителей. Я так и не понял, как Сержан пришла к такой логике.

Как бы то ни было, Симор еще раз протестировала пациентов из группы с восточного побережья, проведя точно те же эксперименты, что и Сержан с двумя главными калтеховскими пациентами. Она также проверила гипотезу Сержан о том, что в расщепленном мозге передаются абстрактные представления, но не сенсорная информация. Для этого она просила пациента сравнить численные величины, в одном поле зрения выраженные цифрами, а в другом – набором точек, которые давали (или не давали) то же число. Такое задание можно было выполнить только в том случае, если абстрактные категории – скажем, понятие “семь” – воспринимались обоими полушариями.

Кончилось все тем, что с пациентами из группы с западного побережья, Л. Б., Н. Г. и в какой-то степени А. А., мы просто не смогли воспроизвести результаты Сержан. Так что же происходило? Ведь и другие исследователи, тестировавшие пациентов из Калтеха, начали писать о межполушарных взаимодействиях. Это вызывало тем больше недоумения, что, как уже говорилось, у этих пациентов рассечение полушарий проводилось более радикально, чем у пациентов с восточного побережья. То есть в восточной группе пациенты проявляли не меньше, а больше признаков разъединения полушарий, хотя передняя комиссура у них сохранялась. Как такое возможно?

Мы перепробовали все, что пришло нам в голову насчет сенсорного восприятия. Например, проверили, сумеет ли В. П. сравнить два простых рисунка с волнистыми линиями, показанные в разных полях зрения. Она не сумела. С перекрестным сравнением двух абстрактных символов, задачей очень простой, она тоже не справилась. Дж. У. также не прошел этот тест. И пациент П. С. раз за разом ошибался при сравнении слов и картинок.

Чтобы приблизиться к пониманию вероятного объяснения, надо помнить, что пациенты с расщепленным мозгом лишь со временем начинают вести себя так, будто обладают целостным мышлением. Сразу после операции и еще какое-то время у них явно отсутствует эта кажущаяся способность к переносу информации между разъединенными полушариями. Такие навыки демонстрируют только те пациенты, которые годами интенсивно тренировались – или, как я уже говорил, много лет живут с одним и тем же человеком. Если между двумя людьми существует связь такого рода, никто не удивляется и не обманывается.

Теперь представьте себе сиамских близнецов со срастанием, скажем, в области шеи. Две во всех отношениях прекрасные человеческие жизни развиваются на одной шее, словно две цветущие розы на одном стебле. Такие случаи есть и подробно описаны в литературе[150]. Сестры-близнецы Эбигейл и Бриттани Хенсел 1990 года рождения, две совершенно разные личности, выросли на ферме в Миннесоте, а в 2012 году закончили педагогический колледж. Каждая из них, безусловно, обладает собственным интеллектом, но они выработали великое множество способов взаимодействия, чтобы обеспечить слаженное функционирование их общего тела в определенных ситуациях, например при игре в софтбол[151].

Теперь допустим, что срастание происходит на уровне выше шеи. Во время типичной операции по расщеплению мозга единая ментальная система рассекается на две. Одна – левое полушарие – весьма смышленая и творческая, вторая тоже кое-что умеет, но в других областях. Тем не менее двум отдельным ментальным системам, прежде объединенным в единое целое, предстоит научиться работать вместе, не имея в своем распоряжении тех прямых нейронных связей, которыми они успешно пользовались до сих пор. Им предстоит узнать массу нового о подсказывании, о невербальной коммуникации, о том, как, собственно, живет большинство людей, едва заметными намеками давая понять другим, чего они хотят, что их тревожит и что они сейчас сделают. Эта сторона жизни не слишком досконально описана.

Мы выдвинули следующий довод: навык подсказывания существенно развивается со временем, и внешне поведение пациента начинает выглядеть так, будто спустя годы существования порознь его полушария воссоединились. За неимением более подходящего термина мы решили называть эти приемы частью “ответа готовности”[152]. Таким образом, когда одному полушарию показывают выраженное цифрами число, а другому равное или отличное от него количество точек и просят сравнить эти численные величины, эффективное взаимодействие полушарий можно объяснить системой подсказок. Каждое полушарие независимо, не зная, какие раздражители были предъявлены другому, склонно реагировать в зависимости от величины показанного числа. Полушарие, готовое ответить первым, инициирует двигательную реакцию. Иными словами, если каждое полушарие решает действовать при условии, что число большое, можно добиться точности ответа 78 %, просто ориентируясь на цифры в одном из полей зрения (стратегия следующая: если число меньше 4 – предполагай, что во втором поле зрения оно больше; если больше 6 – значит, большее число это; а если равно 5 – просто угадывай). Мы провели тест с Дж. У., и он достиг этого уровня точности, а позже сказал, что следовал именно такой логике! Никакой коммуникации между полушариями – только стратегия кооперации.

Существует множество вариаций подобных экспериментов, но смысл один: две мыслительные системы, вынужденные пользоваться одними и теми же ресурсами, так или иначе договариваются. Чтобы окончательно это прояснить, понадобились усилия двух умных и талантливых молодых исследовательниц – Симор и Рейтер-Лоренц.

Мозговые механизмы внимания

В то время как коллеги стремились к нам в Хановер, преисполненные желания и готовности экспериментировать с нашими пациентами, мы сами, и научные работники, и пациенты, тоже были готовы отправиться куда-нибудь поработать. В особенности нас влекло в такие места, как, например, лаборатория Стива Хилльярда в Калифорнийском университете в Сан-Диего среди неповторимых пейзажей Ла-Хойи.

Как я уже писал, Хилльярд использовал связанные с событиями потенциалы – сложный метод регистрации активности мозга, который позволяет засечь момент и до некоторой степени место в мозге, где генерируются те или иные колебания[153]. Когда Стив только пришел в этот университет, ему выделили помещение в Институте океанографии Скриппса, у самой кромки океана. Но со временем университет выстроил на высоком берегу более традиционное здание, и Стив потерял свое завидное местечко. Там-то я и познакомился с его энергичным студентом Стивом Лаком. Лак описал свою первую серию экспериментов с пациентом Дж. У., поехавшим вместе с нами на запад.

Свой первый опыт исследования расщепленного мозга я получил благодаря пациенту Дж. У., когда давал ему задания на зрительный поиск. По непонятным мне причинам в лаборатории Хилльярда решили, что мне хватит квалификации для такой работы, хотя раньше я никогда ничего подобного не делал. Я привел пациента в лабораторию, усадил его в кабинку и объяснил, что от него требуется.

Я сказал примерно следующее: “В этом задании целевой объект – прямоугольник, который образуется, если красный квадрат поместить на синий. Отвлекающий объект – синий квадрат на красном. Если вы увидите целевой объект в левой половине экрана, нажмите левую кнопку, а если на правой – то правую. То есть жмите на кнопку левой рукой, если красный на синем появится слева, а правой рукой – если красный на синем окажется справа”.

Затем я спросил его, все ли ясно, и он ответил: “Да, конечно”. Он же был профи, и я решил, что он отлично все понял. Что ж, его левому полушарию – тому, которое говорило со мной, – задание действительно было понятно, но для правого моя фраза синтаксически оказалась чересчур сложной. Поэтому, когда я начал эксперимент, правая рука Дж. У. старательно нажимала на кнопку, если целевой объект появлялся справа, а вот левая рука бездействовала.

Я остановил тестирование и вернулся в кабинку. Еще раз объяснил задание, хотя пациент возражал, что и так уже все понял. Я вышел, запустил эксперимент, и снова правая рука (левое полушарие) Дж. У. реагировала безошибочно, а от левой руки (правого полушария) никакой реакции не последовало.

Я прервал эксперимент и стал объяснять все снова. Он еще раз повторил, что все понял, – кажется, его начинал раздражать юнец, пытавшийся разжевать ему то, что он, человек с большим опытом, и без того отлично понял. Однако его левая рука снова никак не реагировала.

А потом меня осенило: я же пытался объяснить сложное задание словами полушарию с ограниченными речевыми способностями!

Я пошел назад в кабинку и сказал: “Попробую еще раз, пожалуйста, проявите терпение”. Я запустил тест и каждый раз, когда целевой объект появлялся слева, показывал на него и на левую руку пациента, повторяя: “Красный сверху – левая рука; красный сверху – левая рука”. Он по-прежнему возражал, что, дескать, все давно понял, как вдруг состроил забавную гримасу вроде “ага, усек!” и сказал: “Да, вот теперь я точно понял”.

Я вышел, запустил эксперимент, и с этого момента оба полушария работали безупречно. Мы получили ценные результаты, написали по ним статью для Nature, а я научился объяснять задания правому полушарию пациента с расщепленным мозгом – тому, которое плохо понимает синтаксические конструкции[154].

Стив делал первые шаги в науке, но уже было ясно, что перед нами будущее светило. Да и вообще большинство студентов Хилльярда стали выдающимися учеными. Он был очень к ним требователен, и, как правило, интуиция его не подводила. До Стива Лака его школу проходили Марта Кутас, Рон Мэнган, Марти Уолдорфф, Боб Найт, Хелен Невилл и другие – теперь это известные имена в нейронауке. Сотрудничество с любым из этих ученых всегда выливалось в серьезные исследования. Однако в работе с пациентами все они были новичками. Они набивали руку в экспериментах с обычными студентами, с которыми можно говорить так, как описывает Лак. А для того чтобы научиться доносить свои мысли до двух совершенно разных разъединенных полушарий, требовался опыт. И путь был только один – практическая работа, обучение в бою. Как вы уже, должно быть, поняли, пациенты стали нашими соратниками.

Одно из самых непростых направлений в современной когнитивной нейронауке – проблема внимания у человека. Самые лучшие и яркие умы занимались различными ее аспектами, используя разные подходы и методы. Ученые начинали понимать, как внимание направляется на определенную точку пространства, благодаря чему усиливается чувственное восприятие, и как внимание переключается с одного разговора на другой. Внимание всегда уподоблялось лучу прожектора, скользящему по разнородному ландшафту наших ощущений и высвечивающему отдельные эпизоды, которые интересуют нас в настоящий момент. Это эффективный усилитель как для восприятия, так и для сознания. Естественно, у нас возник вопрос: обладает ли каждое полушарие расщепленного мозга собственной системой внимания, или они пользуются общей? Может ли одно полушарие сконцентрироваться на левой стороне пространства, в то время как другое занято правой? С цельным мозолистым телом это невозможно.

Начало этим исследованиям положил все тот же Джефф Хольцман. Изучение внимания сулило массу непредсказуемых результатов. Оба полушария пациента с расщепленным мозгом были способны сосредоточиться на чем-либо в своем поле ощущений. Однако, и это стало для нас сюрпризом, каждое могло сконцентрироваться и на чем-то в другом поле ощущений, куда не имело непосредственного доступа, поскольку то уже была епархия другого полушария. Такое исключение из правила – распределение пространственного внимания по расщепленному мозгу – казалось странным[155]. Поэтому мы задались таким вопросом: возможно ли, чтобы два полушария одновременно направляли внимание на разные точки? Не безнадежное ли это дело? Не выглядит ли это так, будто третьему крайнему от центра футболисту велели играть сразу в двух разных местах? По-видимому, так и было.

Этим ключевым вопросом вплотную занялась Патти Рейтер-Лоренц в Дартмуте[156]. Система внимания оказалась однофокусной. Проще говоря, два разделенных полушария не могут следить за событиями в двух разных зонах пространства. Что-то в расщепленном мозге оставалось единым. Судя по всему, какой-то ресурс, нечто необходимое для любых действий, – назовем его, за неимением лучшего термина, “живительной энергией” – доступен для совместного использования. Это предположение позволило уточнить, внимание какого именно типа использует мозг для выполнения своих функций.

Ранее, в Корнеллском университете, мы с Джеффом показали, что одно из полушарий Дж. У. реагировало быстрее, когда другое было занято простой задачей, а не заковыристой. Мы предположили, что для решения трудной задачи требуется больше ресурсов, чем для выполнения легкого задания. Если ставилась сложная задача, другое полушарие, которое в это же время решало свою проблему, действовало, соответственно, медленнее. Как бы то ни было, оба полушария пользовались одними и теми же ресурсами[157]. Факт установлен, подумали мы.

Однако нам не давало покоя чувство, что мы не до конца разобрались во всех подробностях этого процесса. Еще в Калтехе я показал, что обезьяны с расщепленным мозгом демонстрируют способность безошибочно реагировать на больший объем информации, высвечиваемой на краткое время, чем их здоровые сородичи. Казалось бы, ресурсы животных не сократились, а, напротив, их стало больше и использоваться они стали эффективнее. Для пациентов с расщепленным мозгом мы с Джеффом получили похожие результаты. Тогда в чем же было дело?

Мы поставили следующий опыт. Допустим, вы смотрите на некую точку в пространстве, а лучше даже на экране своего компьютера (видео 11). По обе стороны от нее – два поля по 9 клеток, 3 × 3, как для игры в крестики-нолики. Теперь предположим, что экспериментатор намерен поставить в девяти клетках четыре крестика один за другим, а вы должны запомнить их расположение. Далее такой тест на память вам предлагают одновременно в двух полях зрения. Думаете, я вас разыгрываю? Отнюдь нет, именно это мы и делали, причем в легком и сложном вариантах. В более простой задаче расположение крестиков на обоих полях с девятью клетками было одинаковым – мы назвали это вариантом с дублирующимися условиями. В более сложной крестики располагались на двух полях по-разному. Уверяю вас, это очень непросто. После первой простой или сложной комбинации крестиков предлагалась еще одна – контрольная, которая могла совпадать или не совпадать с той, что была показана в данном поле зрения. Все, что требовалось от участника эксперимента, – это нажать кнопку со словом “да”, если контрольная комбинация совпала с только что увиденной, и кнопку со словом “нет”, если не совпала.

Здоровые испытуемые с лету выполнили простые задания. Они отвечали быстро и безошибочно. Несмотря на быструю смену восьми крестиков (по четыре в каждом поле зрения), они все воспринимали верно, так как крестики располагались одинаково на обоих полях с клетками и появлялись в одной и той же последовательности. Комбинации дублировались. Поэтому тест оказался несложным. Дж. У. тоже справился на отлично.

Иное дело – усложненные тесты. Тут споткнулись даже самые смышленые старшекурсники. За короткое время надо было уловить слишком много информации. Как-то раз во время эксперимента к нам зашел известный научный журналист, обозреватель канала NBC Роберт Бейзел. “Что это было?” – воскликнул он, увидев поток зрительных стимулов. Нормальная система памяти, очевидно, не могла справиться с таким объемом информации, и частота верных ответов упала до той, что наблюдалась бы просто при случайном угадывании.

Но не в случае с Дж. У. В трудных тестах, когда каждому полушарию показывали отличающиеся комбинации из четырех крестиков в четырех различных позициях на поле с девятью клетками, он усваивал информацию и неизменно отвечал правильно. Как будто у него было два независимых процессора, которые при совместной работе обеспечивали лучший результат[158]. Похоже, такое явное преимущество нельзя было объяснить работой обычной однофокусной системы внимания, которую, как нам казалось, мы обнаружили в предыдущих исследованиях. Наука замечательна тем, что модели, построенные для объяснения каких-либо процессов, могут меняться, хочет того исследователь или нет. Ученый должен быть гибким. Если новые данные опровергают ваши убеждения, вы должны изменить убеждения. Проблемами внимания занимаются многие поистине выдающиеся ученые, прирожденные исследователи. Они с легкостью корректируют свои теории в соответствии с новыми данными. Хольцман, Рейтер-Лоренц, Лак, Мэнган и Кутас готовы были изменить исследования расщепленного мозга.

Как говорят в Техасе, хлопок уродился – у нас была целая плеяда молодых талантов, да еще сам Хилльярд в придачу, один из грандов в области исследования внимания. С другой стороны, это было даже чересчур. Если в лаборатории разрабатывается сразу много тем по нескольким направлениям, а вакансий не так уж много и бюджет небольшой, приходится ограничивать приток новых участников программы. Существуют планы, и такова теория менеджмента. И тут в моей жизни появился Алан Кингстон из Канады, ученик еще одного известного специалиста по вниманию, Рэя Клейна из Университета Дэлхаузи в Новой Шотландии. Вот здорово, буркнул я себе под нос. Нужно мне это как собаке пятая нога. Вот как забавно рассказывает об этом сам Кингстон:

…Майкл Познер направил меня к Майклу Газзаниге…

И вот я в благостном невежестве, свойственном всем молодым людям и новоиспеченным постдокам, нашел телефон, сунул в него десятицентовик и позвонил Майклу Газзаниге. Он взял трубку и моментально понял, что я совсем ничего не знаю о человеческом мозге и его связи с когнитивными процессами. Далее состоялся такой диалог:

Майк: Вы что-нибудь знаете о мозге? [Как я потом понял, для Майкла это было характерно, он всегда сразу переходит к делу – или, как в моем случае, к слабым местам в деле.]

Алан: Нет. [На такой поворот я не рассчитывал!]

Майк: Вас это не останавливает?

Алан: Нет. Я буду учиться.

Майк: Приезжайте. Посмотрим, что вы можете нам предложить.

Истинная правда. Так все и было. Вскоре я уже летел в Монреаль, а там дивным весенним утром сел в поезд и поехал в Уайт-Ривер-Джанкшен, любуясь живописными вермонтскими пейзажами. До Дартмутского колледжа, университета из Лиги плюща, который находится в Хановере, штат Нью-Гэмпшир, отсюда всего десять минут на такси. И стоило мне выйти из машины в этом потрясающем кампусе, где так тонко и органично сочетаются старина и современность, я был куплен с потрохами. Мне в голову закралось подозрение, что в моей жизни явно наступили кардинальные перемены – причем к лучшему.

На следующий день я пошел к Майку в лабораторию. В те годы, в начале 1990-х, Майк и его сотрудники проводили исследования в белом, обшитом досками здании, которое построила в 1874 году миссис А. Пайк. Там я познакомился с несколькими будущими звездами когнитивной нейронауки – среди них были Патти Рейтер-Лоренц и Рон Мэнган – и, конечно же, с самим Майклом Газзанигой. Он попросил меня коротко рассказать всем о себе, а затем повел в элегантный французский ресторан и там предложил мне место в своей лаборатории. “Соглашайтесь и приступайте к работе”, – сказал он. Разумеется, я согласился. Мы пожали друг другу руки, и дело было сделано.

Мне хватило минут трех для того, чтобы решить, брать ли Алана на работу, а ему не потребовалось и двух секунд, чтобы принять предложение. Как и у всех в нашей группе, у него блестели глаза, в них светился ум, и энергия била в нем через край. К тому же он был жаден до новых задач, новых методов и новых свершений. Поэтому я не раздумывая изменил планы и решил, что нам следует поглубже копнуть тему внимания.

И снова о внимании

Стив Лак в Сан-Диего пытался понять, на что способны пациенты с расщепленным мозгом и как они справляются со стоящими перед ними задачами. Он провел один весьма изящный эксперимент и на определенном уровне подтвердил гипотезу об их способности более эффективно обрабатывать информацию. Как такое было возможно? Чтобы найти ответ, Лак провел тест, подробно описанный в литературе об экспериментальном изучении внимания. Он распределил на экране компьютера множество красных и синих квадратов, сложенных так, чтобы синие оказались вверху. Выводя на экран очередную подборку квадратов, он каждый раз подменял одну пару. В новой паре вверху был красный квадрат, а синий – внизу. Фигуры в основной конфигурации считались отвлекающими, а та единственная с верхним красным и нижним синим квадратом – целевой. Задача была предельно проста – найти целевую фигуру.

Люди без неврологических нарушений с удивительным постоянством демонстрируют одну и ту же схему поведения. Чем больше добавляется отвлекающих объектов, тем больше времени им требуется на то, чтобы найти целевой. Время ответа неуклонно возрастает. При добавлении каждых двух отвлекающих фигур ответ поступает еще на 70 миллисекунд позже. Отвлекающие фигуры замедляют поиск единственного целевого объекта. У этого правила исключений нет. И неважно, в левом или правом поле зрения появляются дополнительные отвлекающие фигуры.

Люди с расщепленным мозгом реагируют совершенно иначе. Если отвлекающие фигуры добавляются в одно поле зрения, пациенты, как и все остальные, ищут цель дольше – что неудивительно. Однако если такое же количество отвлекающих фигур распределить поровну между двумя полями зрения, общее время решения намного уменьшается по сравнению с тем, сколько времени требуется любому другому человеку. Похоже, в каждой половине мозга есть собственная сканирующая система внимания и разъединенные полушария способны функционировать одновременно и независимо друг от друга. Лак провел эти эксперименты с Дж. У. и пациентом из Калтеха Л. Б.

Это было потрясающее открытие, описанное в деталях со всей тщательностью. Становилось ясно, что система внимания – очень и очень многокомпонентная. Видимо, некоторые ее составляющие занимались сканированием визуальной картины для получения определенной информации. Другие, те, что имели отношение к когнитивной деятельности, по-прежнему оставались связанными, предположительно за счет нижележащих мозговых структур.

Кингстон стал развивать эти идеи – и усилил интригу. Он задумался, используют ли оба полушария одинаковые стратегии, сканируя подборки фигур? Ведь левое полушарие – умное, владеет речью, а правое специализируется на группировке визуальных фрагментов в некие пригодные для восприятия цельные композиции. Возможно, лежащие в основе их деятельности механизмы внимания по-разному преподносят им информацию о видимом мире. Алан усложнил процесс поиска цели. Добавил дополнительные отвлекающие фигуры, чтобы человек, использующий упомянутые нижнеуровневые автоматические системы, забуксовал. Будучи существами умными, мы направляем наше внимание с помощью когнитивных стратегий. То есть пытаемся разобраться с поступающей информацией, применяя метод целенаправленного, “управляемого” поиска – принцип “сверху вниз”. Допустим, наша задача – найти Луизу. Возможная тактика – высматривать пышные волосы. Как выяснил Алан, это реализуется только в левом полушарии[159]. Правое же упорно ищет стандартным способом, машинально – “разглядывать всех, пока не найдется Луиза”. Все эти результаты привели к тому, что наше мнение о пациентах с расщепленным мозгом лишь укрепилось: мало того, что полушария разъединены, – они еще совершенно разные!

“Отпечатки мозга” и швейцарские связи

В лаборатории кипела бурная деятельность. Отчасти из-за того, что я по природе своей не могу долго заниматься одним и тем же. В детстве у меня не могло быть синдрома дефицита внимания и гиперактивности по той простой причине, что такого диагноза еще не существовало. Но теперь, вспоминая те годы, я над этим задумываюсь. Когда я был маленький, мама часто говорила, что у меня шило в заднице. Всю жизнь возиться с однажды выбранной темой – довольно распространенный способ существования. Мне это не подходит. От сотен, а то и тысяч монотонных тестов для исследования внимания, когда нужно ожидать реакцию пациентов на простые раздражители, мой собственный мозг становится невнимательным. Я хотел заниматься другими вещами, теснее связанными с фундаментальной нейронаукой.

Мы обжились в Пайк-хаусе, однако наша лаборатория трещала по всем швам. Неплохо было бы расшириться – но как? У нашего здания была открытая терраса. Я предложил медицинской школе превратить ее в крытую, чтобы получить дополнительное рабочее помещение. Позвонил своему подрядчику, построившему наш новый дом, попросил его оценить стоимость работ, и проректор сразу согласился на все условия. С годами я понял, что вместе с проблемой надо предлагать руководству и пути ее решения. Тогда все сводится к деньгам, а уж с вопросами бюджета руководство справится. Все работы были выполнены столь быстро (только так и делают деньги в строительстве), что Расти Эстес, мой подрядчик, администрации школы очень понравился, и его еще не раз потом нанимали.

Но вскоре нам опять стало тесновато. Осваивались новые гранты, приходили новые постдоки, наши новые магистерские программы привлекали множество студентов. Медицинская школа начала больше интересоваться нашими начинаниями, и нас переселили в основное здание. Пакостного вида желтый кафель на стенах удачно гармонировал с таким же отвратительным, изрядно потертым линолеумом. Такое помещение нам предложили сначала. Я заявил, что не поеду сюда из нашего любимого Пайк-хауса. Ладно, сказал декан; стены перекрасили, на пол постелили новое ковровое покрытие – и мы переехали. На новом месте оказалось вполне уютно, и лаборатория еще больше оживилась. Теперь мы могли развернуться со своей очередной затеей – картированием человеческого мозга.

Как я уже говорил, числился я на факультете психиатрии. По бюрократическим причинам обладатель ученой степени должен был состоять в штате факультета медицинской школы, и факультет психиатрии годился. По роду деятельности я общался с неврологами и в особенности с нейрохирургами. Когда я познакомился с Дэвидом Робертсом, ныне возглавляющим отделение нейрохирургии в Дартмуте, он был ординатором у нейрохирурга Дональда Уилсона, который начал дартмутскую серию операций по расщеплению мозга. После трагической смерти Уилсона от рака горла Дейв взял бразды правления в свои руки, и сейчас он один из ведущих мировых экспертов в этой области, пусть даже в наши дни такие операции делают редко.

Дейв еще и хранил верность Принстону. Спустя несколько лет я побывал в Принстоне во время короткого творческого отпуска. Меня принимал Джордж Миллер, перешедший туда из Рокфеллеровского университета, и он предложил вызвать Дейва – проконсультироваться с ним насчет МРТ-направляемой микроскопии при нейрохирургических операциях. Стояла зима, но Принстон позвал – и Дейв откликнулся. Он прилетел на крошечном самолетике, совершающем рейсы из нью-гэмпширского Лебанона, чтобы рассказать на психологическом факультете о своей работе с микроскопом. Скажу лишь, что это был один из самых лучших докладов, которые я слышал в жизни (а я немало их наслушался). Встречи с нейрохирургами завораживали. Одна из сложностей нейрохирургии заключается в том, что во время операции не так-то просто отыскать опухоль в реальном мозге, даже если ее видно на МРТ-снимках. Метод картирования мозга с помощью МРТ-направляемой микроскопии, который Дейв предлагал для решения этой проблемы, казался чрезвычайно интересным.

У нас в лаборатории тоже уже продвигался собственный проект картирования мозга. Мы начали разрабатывать его еще в Корнеллском университете, когда этой темой увлекся Марк Жуанде, аспирант, примкнувший к нам в Стоуни-Брук. Он был необычайно одарен, энергичен и умен. Чтобы повысить эффективность исследований, он занялся сборкой лабораторного компьютера-чемодана, что в те дни было равносильно портативной модели. Приобрел комплектующие в магазине Tandy Corporation (он же RadioShack), разобрался, что к чему, – и вот вам, пожалуйста, мы получили возможность обрабатывать данные, хотя бы на самом примитивном уровне. Впрочем, как выяснилось, в душе Марк был анатомом. Он предложил картировать мозг – мы воодушевились и назвали эту задачу “сбором отпечатков мозга” по аналогии с отпечатками пальцев. Мы все вознамерились обзавестись персональным “отпечатком мозга” – еще одна идея из разряда “легко сказать, да тяжело сделать”.

Марк всегда рассматривал открывающиеся и в жизни, и в науке перспективы глобально. Как-то раз, когда я работал в Корнеллском университете, мы с Шарлоттой стали планировать творческий отпуск, чтобы я мог спокойно писать свою первую научно-популярную книгу “Социальный мозг”. Обычно творческий отпуск берут на год, но дела семейные и обязанности руководителя большой лаборатории не позволяли мне выделить столько времени. Я никак не мог уехать надолго. И я решил разбить отпуск на несколько частей. Пожить где-нибудь месяц, вернуться домой, а потом снова отправиться в путешествие. Я упомянул об этом в письме Марку. Прежде чем я успел что-либо сообразить, Марк, который тогда получил аспирантскую стипендию в Лозаннском университете, подыскал для нас идеальное шале на три спальни за 150 долларов в месяц в швейцарской горной деревушке Ко, куда можно было подняться из Монтрё по зубчатой железной дороге. Мы забронировали его, и, более того, еще много зим по месяцу проводили в Альпах.

Там мы катались на лыжах, работали, принимали гостей, а также имели удовольствие навещать Билла Бакли в Ружмоне, по другую сторону хребта, где они с женой зимовали каждый год. За десять недель в Ружмоне Билл успел написать книгу и при этом продолжал выдавать по три колонки в неделю, редактировал National Review и регулярно после ланча катался на лыжах.

Однажды Билл посетовал на правила провоза собак в самолетах Swissair, доставлявшие ему массу неприятностей. Разрешалось брать с собой только одну собаку в салон определенного класса, а всего классов три. Семья Бакли держала трех собак. Стало быть, нельзя было взять билеты на соседние места. С одной собакой летела в первом классе Пат, жена Билла, сам он сидел в салоне бизнес-класса со второй собакой, а третью везла их помощница в экономклассе. Какие только хитрости не выдумывал Билл за много лет, чтобы обойти запрет! Ничего не получалось. Так-так, подумал я, может, мои связи в нейробиологии помогут разрешить этот социальный конфликт. Я сказал что-то в этом роде Биллу, и он взглянул на меня скептически: мол, ну да, конечно. Мы закрыли тему.

Когда подошел следующий сезон, я вспомнил эту историю и решил позвонить Лиане Болис, нейробиологу и щедрому спонсору научных проектов в нашей области. Когда-то я написал монографию для ее фонда и участвовал в нескольких организованных ею превосходных семинарах, включая поездку в составе делегации Всемирной организации здравоохранения для оценки состояния дел в китайской нейронауке. Болис очень много сделала для католической церкви в Пекине, так что однажды нам пришлось пять часов кряду слушать китайскую оперу. А если ближе к сути, она владела серьезной долей капитала в Swissair. Я набрал ее номер и сказал, что у меня есть близкий друг в Америке, который регулярно летает из Нью-Йорка в Цюрих и… Она ответила, что почти не имеет отношения к деятельности компании, но попросит менеджера перезвонить мне.

Менеджер позвонил довольно быстро, как это принято в Швейцарии. Он был очень вежлив, а моя просьба его удивила и позабавила. Нельзя ли, спросил я, разок позволить супругам Бакли занять соседние места в первом или бизнес-классе? Он поблагодарил меня за сочувствие другу, и, обменявшись еще несколькими ничего не значащими репликами, мы распрощались.

Бакли с женой вылетели через две недели. На следующий вечер мне позвонил Билл. “Майк, вчера ночью, в аэропорту, перед самым взлетом, ко мне подошел стюард и предложил оставить пса в моем кресле бизнес-класса, сказал, что ему там будет хорошо, а меня препроводил в первый класс на свободное место рядом с Пат! Ты сделал то, чего не смог сделать никто из общественных деятелей Гштада, включая Роджера Мура [известного как Джеймс Бонд]”. Мы все здорово посмеялись, но я понял, что в рейтинге Билла нейробиологи поднялись на ступеньку выше.

Как бы там ни было, к моменту нашего переезда в Дартмут проект картирования мозга привлек уже многих сотрудников лаборатории – и среди них Марка Трэмо, нашего дорогого невролога. Идея была такова: взять МРТ-снимки в поперечном сечении и в конечном счете написать компьютерную программу, которая автоматически считывала бы сотни снимков и по этим данным составляла бы плоскую карту мозга, гораздо более удобную для восприятия, визуализации и количественных оценок, чем живой объемный мозг. К нашему немалому удивлению, проектом заинтересовался Рон Грин, крупный специалист по лечению серьезных расстройств психики. Он взялся за многочасовой и кропотливый труд – вычерчивание структур поперечных сечений. В те годы автоматически это еще не делалось, опытным специалистам по нейроанатомии приходилось накладывать на снимки мозга тонкую папиросную бумагу и вручную переводить все контуры. Великое счастье – видеть, как люди готовы после полного трудового дня часами работать сверхурочно ради идеи. Это продолжалось не один год, пока к нам не пришел талантливый студент Корнеллского университета Уильям Лофтус. Он стал думать, как сделать это на компьютере. Для своих изысканий он задействовал компьютер новейшей модификации, который нам купило Научно-исследовательское управление ВМС США.

Современные технологии играют важную роль в науке. Но еще важнее применять их для решения важных задач. Еще до “отпечатков мозга” мы выяснили по результатам МРТ, что у однояйцевых близнецов мозолистые тела похожи гораздо больше, чем у любого из них и не связанного с ними родством человека из контрольной группы. Это было одно из первых наглядных доказательств того, что мозговые структуры однояйцевых близнецов имеют больше общих параметров, чем различий[160]. Мы решили развить эту гипотезу, используя “отпечатки мозга” и составив точную карту поверхности коры, чтобы посмотреть, нет ли у близнецов такого же более выраженного сходства и в других специфических зонах. Попробовали, но ничего толком не уловили. Оказалось, что процесс создания “отпечатков мозга” слишком трудоемок, а испытуемых для исследования слишком мало. Однако это вовсе не означало, что больше никто этим не занимался. Специалисты по визуализации мозга из Калифорнийского университета в Лос-Анджелесе тоже искали сходство и различия в мозге однояйцевых близнецов и, располагая куда более тонкими и передовыми технологиями, чем мы, твердо установили, что степень сходства очень высока – как структурно, так и функционально[161]. И все же этот опыт послужил нам подготовкой к другому фундаментальному исследованию, которое ждало нас впереди. Семена были посеяны, но всходы появились лишь через восемь лет.

Неполное разъединение: полурасщепленный мозг

В целом любое исследование в биологии строится так, чтобы шаг за шагом ставились все более узкие задачи. После того как был доказан значительный эффект операции по полному рассечению мозолистого тела, когда между полушариями практически не наблюдалось взаимодействия, сразу встал новый вопрос: а что, если разрезать мозолистое тело только в некоторых местах? Иначе говоря, что будет, если после операции останутся невредимы некоторые зоны? Оба этих вопроса всегда нас волновали, и вот неожиданно появился шанс изучить эту проблему.

Согласно классической анатомии, через заднюю часть мозолистого тела осуществляется взаимодействие зрительных зон в затылочной доле мозга. Тогда как ближе к передней части становится заметнее роль волокон, соединяющих те области коры, которые отвечают за слух, осязание и прочие физические ощущения, а также за двигательные функции. Исходя из этого, можно было предположить, что повреждение задней части мозолистого тела приведет к нарушениям в передаче зрительной информации от одного полушария другому. Суть в том, что в определенном смысле должно происходить “модально-специфичное” расщепление. То есть у такого пациента в отношении зрительной функции расщепление появится, а в отношении других видов ощущений – нет.

Несколькими годами ранее сидел я в своем нью-йоркском офисе, и вдруг позвонил один невролог из Бруклина, чтобы обсудить пару случаев. Он вел двух пациентов, которым во время нейрохирургической операции по удалению опухоли третьего желудочка, расположенного непосредственно под задним отделом мозолистого тела, этот самый задний отдел рассекли. Он спросил, не хочу ли я их обследовать. Я прямо подпрыгнул от радости, и мы организовали работу, итогом которой стала наша совместная публикация. Обожаю такие моменты в науке. Практикующий врач, невролог, совершенно мне незнакомый, штудирует литературу, видит, что кто-то из его пациентов может представлять интерес для исследователя, занимающегося фундаментальными вопросами, обсуждает это с пациентом, тот дает согласие, доктор не жалеет времени на розыски ученого (в доинтернетовскую эпоху) и, что немаловажно, принимает участие в исследовании. И кто после этого скажет, что нашему биологическому виду не свойствен альтруизм?

Те два пациента многому нас научили. У первого, как и следовало ожидать, было расщепление по зрению. Другие его модальности не изменились. (Кроме того, оказалось, что он относится к числу тех немногих людей, у кого доминирует правое полушарие[162]. По характеру его ответов стало ясно, что правое полушарие отвечало за язык и речь, в то время как левое взяло на себя типичные для правого обязанности, например рисование объемных объектов.) Один пациент, один случайный звонок – и мы еще немного приблизились к пониманию того, как работают части мозолистого тела.

С годами врачи привлекли наше внимание и к другим случаям, и мы узнали еще много нового об устройстве мозолистого тела. Так было и со второй пациенткой, Э. Б., которой провели чуть более обширное рассечение в задней части мозолистого тела. Как и следует из общих законов анатомии, прекратился обмен осязательной и слуховой информацией. Кроме того, у пациентки явно наблюдалась способность передавать двигательную информацию в одностороннем порядке – от левого полушария правому, но не наоборот, что опять-таки свидетельствовало о выраженной специфичности связей[163]. Вообще говоря, хирург может довести рассечение мозолистого тела до любой точки по своему усмотрению. Вполне логично, что разъединению могут подвергаться разные информационные системы. Подобные клинические случаи, о которых мы узнавали окольными путями, представляли для нас огромный интерес. Тем более что мы знали, какие вопросы задавать, поскольку пациентами с расщепленным мозгом в основном и занимались.

Вместе с тем кое-какие тайны мозолистого тела мы раскрыли благодаря двум из наших звездных пациентов. Дж. У. провели операцию по расщеплению мозга в два этапа, еще когда мы были в Корнелле: сначала ему рассекли заднюю часть мозолистого тела, а спустя два с половиной месяца – переднюю. Таким образом, мы получили уникальную возможность поработать с ним и до операций, и после каждой из них. До хирургического вмешательства Дж. У. выполнял наши задания, как любой здоровый человек. Полушария его мозга взаимодействовали полноценно. После рассечения задней части мозолистого тела мы с Джеффом и Джоном Сидтисом, членом моей великолепной команды постдоков, протестировали Дж. У. снова.

Уилсон довел рассечение примерно до середины мозолистого тела, так что разрез заканчивался чуть ближе к переднему отделу, чем у обоих пациентов, о которых шла речь выше. По результатам наших стандартных тестов с самой тщательной проверкой каждой модальности выходило, что никакой коммуникации между полушариями у Дж. У. нет. Это было удивительно, ведь мы знали, что вся передняя часть его мозолистого тела сохранена в целости. Поскольку рассечение задней части явно привело к синдрому полного расщепления мозга (как мы это тогда понимали), возник вопрос: а какая же информация передается передней зоной? Чем занимаются все эти сто миллионов нейронов, чьи отростки находятся в передней части мозолистого тела? Сидтис и Хольцман продолжали биться над этой проблемой.

Мы провели обычные тесты с высвечиванием простых картинок в каждом поле зрения и выяснили, что объект, показанный левому полушарию, Дж. У. способен назвать, а то, что видит правое полушарие, – нет. Тогда мы спросили себя, не может ли он воспользоваться каким-либо иным способом обмена информацией. Мы стали предъявлять в каждом поле зрения свой стимул. Левое полушарие видело слово “солнце”, а правое – черно-белое графическое изображение светофора. Мы задали Дж. У. простой вопрос: “Что вы видели?” Далее состоялся примерно такой диалог (видео 12):

Майкл Газзанига (М. Г.): Что вы видели?

Дж. У.: Справа слово “солнце”, а слева какую-то картинку. Не знаю, что это, не могу сказать. Хочу, но не могу. Я не понимаю, что это такое.

М. Г.: А с чем это хотя бы связано?

Дж. У.: Этого я тоже не знаю. Справа слово “солнце”, а слева что-то нарисовано… понятия не имею что. Картинка стоит прямо перед глазами, но сказать, что на ней, не могу.

М. Г.: Это имеет отношение к самолетам?

Дж. У.: Нет.

М. Г.: А к машинам?

Дж. У.: Да (кивает). По-моему… это какой-то инструмент или что-нибудь… Не знаю, что это, и не могу это назвать. Ужасно.

М. Г.: Какие-нибудь цвета с этим ассоциируются?

Дж. У.: Да, красный, желтый… светофор?

М. Г.: Верно[164].

Тайны передней части мозолистого тела начинали раскрываться. Правое полушарие как-то передавало в свои более “сознательные”, передние отделы информацию о более, как мы считали, абстрактных свойствах графических изображений. Каким-то образом черно-белое изображение светофора вызывало разнообразные ассоциации, и между частями мозга, поддерживающими функции, которые осуществляются в расположенных спереди отделах, все-таки возникало взаимодействие в области мозолистого тела. Эти ассоциации проявились в нашей с Дж. У. игре в угадайку, в которой верховодило левое полушарие. Передняя зона мозолистого тела имела дело с информацией более высокого порядка, а не с примитивными сигналами, поступающими непосредственно от раздражителей. Еще раз отметим, что репрезентации изображения не было – левое полушарие получало от правого и пыталось выразить словами какие-то иные умозрительные ассоциации.

И все же можно утверждать, что в мозолистом теле процессы передачи информации как таковые не происходили. Возможно, изолированное правое полушарие просто подсказывало левому, например, таким вот образом: когда я спросил, имеет ли картинка отношение к машинам, правое полушарие услышало слово “машина”, которое ассоциируется со светофором, и дало сигнал утвердительно кивнуть головой. Левое заметило кивок и в полном соответствии с подсказкой сказало “да”. Затем я спросил, есть ли ассоциации с цветами, и вновь правое полушарие вспомнило связанные со светофором цвета и кивнуло. Теперь левое знало о “машинах” и “цветах”. И оно уже самостоятельно, точно так же как любой, кто услышал бы наш диалог, быстро сообразило, какую картинку должны были показать другой половине мозга. Отсюда можно сделать вывод, что в действительности через передние отделы мозолистого тела никакая информация не передавалась. Вместо этого, вероятно, абсолютно независимые, разделенные модули давали друг другу подсказки, подобно тому как перемигиваются два человека.

Однако в случае с Дж. У. опять все пошло иначе. Эксперимент со светофором мы провели вскоре после его первой операции. Позже мы увидели, что он способен играть в угадайку сам с собой, без постороннего участия. Месяца через два после первой операции, но до второй мы заметили еще одно изменение. Мы показали правому полушарию слово “рыцарь”. Вот как Дж. У. рассуждал сам с собой: “У меня в голове какая-то картинка, но я не могу сказать, что это. Два бойца на площадке… в старинной одежде, в доспехах и шлемах… верхом на лошадях, пытаются сбить друг друга… Рыцари?” Слово “рыцарь” вызвало все эти ассоциации более высокого порядка в правом полушарии. Они передавались левому полушарию внешним образом, через речь и слух, а оно уже собрало пазл и решило задачу[165]. Это было поразительно, тем более что после второй операции, когда мозолистое тело рассекли полностью, Дж. У. больше не мог ни произнести показанные его правому полушарию слова, ни назвать то, что оно увидело на картинке. По крайней мере до тех пор, пока еще кое-что не изменилось, но об этом – в следующей главе.

Смеется по заказу только левое полушарие

Работать с пациентами всегда было увлекательно и приятно, и мы проводили тесты один за другим. Все знали друг друга, пациенты помогали нам, а мы им. Шарлотта, моя жена, выполняла роль того самого связующего звена, которое обеспечивает работоспособность всей системы. Пациенты обращались к ней даже во внеурочное время, когда она не проводила тестирование. В такие дни Шарлотта вместе с другими нашими сотрудниками занималась организацией обедов для пациентов. А если у кого-нибудь из их детей случался день рождения, о чем Шарлотта всегда помнила, в лабораторию доставляли подарок, и пациент нес его домой. Ее техасское гостеприимство сказывалось во всем. Приезжавших к нам ученых тоже надо было принять так, чтобы они чувствовали себя как дома. Не счесть, сколько Шарлотта приготовила обедов и ужинов – и все это без отрыва от ее собственных экспериментов и стажировки в области нейропсихологии. Социальная составляющая научной работы с людьми очень велика, и ее нельзя игнорировать. В дни наших выездных обследований Шарлотта умудрялась превратить отсек для тестирования в столовую и подавала обед из четырех блюд, появлявшихся из маленькой духовки с плиткой, словно со скатерти-самобранки! Это казалось – и было – самым настоящим чудом, да и сама она казалась феей.

Шарлотта штудировала научную литературу по весьма любопытной теме – анатомические аспекты произвольной и непроизвольной улыбки. Мозг поручил управление этими совершенно разными навыками разным своим системам. Когда вы улыбаетесь усилием воли, потому что вас попросили, ваше действие контролируется левым полушарием. При этом активны те нейроны коры мозга, которые посылают сигнал правой половине лица, и те, что идут через мозолистое тело. Последние, в свою очередь, активируют другие корковые нейроны, а они уже дают сигнал левой половине лица. Все это происходит очень быстро, поэтому ваше лицо озаряет красивая симметричная улыбка. Но если какая-либо зона коры мозга, участвующая в этом процессе, травмирована в результате инсульта, то в зависимости от локализации повреждения улыбка так или иначе выйдет кривоватой.

Совсем другое дело – непроизвольные улыбки. В этом случае включается совсем другой неврологический аппарат, распределенный и активизирующийся главным образом в подкорковых образованиях мозга и в так называемой экстрапирамидной системе. Именно эта система срабатывает и заставляет вас рассмеяться, когда вы слышите остроумную шутку. Почему у дедушки, страдающего болезнью Паркинсона, всегда такое каменное выражение лица? Потому что болезнь разрушает его экстрапирамидную систему, отсюда столь неприятные последствия – он больше не способен невольно улыбнуться.

Шарлотта логично предположила, что, если правильно спланировать эксперимент, у наших пациентов обнаружится эта особенность. Мы знали, как поставить вопрос – просто высветить левому или правому полушарию команду и записать реакцию с помощью видеокамеры. Мы полагали, что, направив камеру прямо на лицо, сумеем поймать момент и узнать, какая половина лица отреагирует раньше, если таковое различие будет. Команда улыбнуться, поданная левому полушарию, должна вызвать появление улыбки сначала на правой стороне лица, а уж затем на левой. А если команду получит правое полушарие, первой должна прийти в движение противоположная – левая – половина лица, при условии что правое полушарие сможет выполнить команду. Вроде бы все просто, но была одна проблема. Камера, которой мы тогда располагали, не могла осуществлять захват кадров достаточно быстро для того, чтобы мы сумели увидеть разрыв в доли секунды.

Я стал подумывать, не приобрести ли цифровой видеорекордер Panasonic. Многие наши исследовательские программы, включая проект создания “отпечатков мозга”, подразумевали хранение больших массивов данных. Более того, видеокамера такого типа позволяла существенно увеличить скорость захвата кадров и прокручивать их назад один за другим. Не решит ли это наши проблемы?

Мы с Шарлоттой приобрели камеру, наладили процесс и приступили к тестированию Дж. У., В. П. и Д. Р. Все вышло идеально. Рассмотрим для примера случай Дж. У. Когда команду улыбнуться получало его левое полушарие, правая половина лица начинала улыбаться, а затем уже быстро подключалась и левая (видео 13). Это было потрясающее зрелище, и мы с волнением ждали, как проявит себя правое полушарие. К нашему несказанному удивлению, правое полушарие, хоть умри, не могло выполнить команду. Произвольная улыбка не входила в перечень умений правого полушария[166]. При этом команды “моргни” и “подуй” оно запросто выполняло. В то же время в ответ на шутку, как и в других естественных ситуациях, пациент смеялся легко и непринужденно. Хирургическое расщепление мозга не повлияло на подкорковую систему контроля.

Соблазны исследовательского университета

В моей карьере наступил момент, когда я задумался о руководстве более солидной программой и более крупной структурой, чем моя собственная лаборатория. Университет Джонса Хопкинса как раз искал руководителя для своей новой программы по исследованию мозга и интеллекта, которая готовилась к запуску. Несколько визитов и поздних телефонных звонков результата не дали. Под конец выяснилось, что у нас разные представления о том, кого следовало бы пригласить в новый проект. Тогда я отдавал себе отчет в том, что на те или иные имена, предложенные мной, последует ответная реакция. Так всегда бывает. Я попридержал свой список кандидатур, пока однажды ночью в Лос-Аламосе, штат Нью-Мексико, мне в отель не позвонил председатель комиссии. Мы дошли до финальной стадии переговоров, но я по-прежнему не хотел называть конкретные имена. Я сам всегда принимаю решения, однако предпочитаю предварительно переговорить с коллегами. Я объяснил председателю комиссии, что собираюсь именно так и поступить. Он настаивал, и в конце концов я назвал некоторых кандидатов. Он поблагодарил меня, и мы распрощались. Больше оттуда звонков и предложений не поступало.

Однако это лишь возбудило во мне стремление к более масштабным проектам. Когда я наконец решил принять предложение Калифорнийского университета в Дейвисе, меня обуревали сомнения – вполне понятные, если учесть, в каком прекрасном месте мы жили и с какими хорошими и незаурядными людьми нам посчастливилось работать. Помню, решение оформилось у меня в голове, когда я стоял в телефонной кабинке в Новом Орлеане, на конгрессе Общества нейронаук, и в последний раз уточнял условия с Джоном Стробеном, проректором Дартмутского колледжа. В академической среде встречные предложения – обычная практика. Я поставил условие, чтобы Дартмутская медицинская школа гарантировала мне не половину заработной платы, а всю целиком. Надвигались непростые времена, и это казалось разумным, поскольку Калифорнийский университет в Дейвисе сулил мне полную ставку, а также другие бонусы.

Дело свелось к разнице в зарплате между двумя учреждениями в 25 тысяч долларов. Вот и все. Если бы проректор расщедрился еще на 25 тысяч в дополнение к моему жалованью, я остался бы в Дартмуте. Он не мог этого сделать по бюрократическим причинам, разъяснять которые здесь слишком сложно, да и смысла нет. Стробен, на самом деле выдающийся проректор, был биоинженером и вместе с Дейвом Робертсом занимался МРТ-направляемой микроскопией. Он хотел довести эту работу до ума. Я поблагодарил его за звонок и предложение, повесил трубку и добрых пять минут пялился в пол. Ну что ж, подумал я, так тому и быть. Едем в Дейвис.

Я позвонил Шарлотте и все ей рассказал. Она, как и всегда, поддержала меня, хотя я расслышал нотки напряжения. Мы всего лишь два года прожили в доме, построенном и отделанном специально для нас. Сосновые рамы, роскошный паркет, кирпичные камины и десять акров вермонтского леса останутся в прошлом. Мы завели у себя дома много разных традиций, и самая замечательная из них – обеды, семейные и с приглашенными в лабораторию учеными. В нашей столовой царил дух радости и высокого интеллекта. И что же – бросить все это ради Калифорнийской долины? Стараясь смягчить удар, я забронировал люкс в отеле Auberge du Soleil в долине Напа, взял в охапку семью и отправился в короткое путешествие, чтобы показать родным красивую калифорнийскую жизнь.

Курорт полностью соответствовал своей репутации. Большие розовые подушки на встроенных диванах в номерах, отделанных плиткой с мексиканскими мотивами, имели тот новомодный и на самом деле не розовый оттенок, который вызывал у нас ощущение причастности к стильной элите. В самый разгар зимы мы потягивали коктейли у бассейна, хотя та январская неделя выдалась довольно прохладной. Мы побывали на разных винодельнях, а ужины в ресторане Tra Vigne в Сент-Хелине оказались выше всех похвал. Оставалась одна-единственная неувязка. Долина Напа – это не Дейвис! Не следовало мне первым делом показывать семье, как живут боги!

В итоге все закончилось великолепно, несмотря на трудности с покупкой нового дома, притом что старый еще не был продан. Во время всей этой эпопеи – иначе и не скажешь – Дартмутский колледж вел себя по отношению к нам весьма доброжелательно. Переезд – дело нервное не только для семьи, но и для тех учреждений, которых он касается. Надо полагать, тот университет, который вы покидаете, не слишком этому рад. И что же, вы думаете, делает опечаленная администрация? В Дартмуте нам закатили грандиозную вечеринку, и все, включая президента Джеймса Фридмана, проректора и декана, пожелали нам успехов. Мы были изумлены и растроганы, а наши связи с университетом стали еще крепче, пусть мы и уезжали.

Часть третья

Эволюция и интеграция

7

Правому полушарию есть что рассказать

История человечества еще только начинается. Поэтому вполне естественно, что мы сталкиваемся с проблемами. Но впереди у нас десятки тысяч лет. Наш долг состоит в том, чтобы делать то, что в наших силах, учиться всему, чему можем, совершенствовать решения и передавать их дальше.

Ричард Фейнман

Начало моему переходу в Калифорнийский университет в Дейвисе в 1992 году положила встреча с нейробиологом Лео Чалупой, состоявшаяся в 1988-м на одной из моих маленьких конференций (вроде той, что проходила на острове Муреа), которые я стал устраивать почаще. Темой была эволюция человеческого мозга, и присутствовали несколько экспертов мирового уровня. Так как я предлагал лишь тысячу долларов на покрытие расходов, места нужно было выбирать заманчивые. В том году это был самый сказочный город планеты – Венеция. Лео приехал.

Номера были забронированы в прекрасном небольшом отеле La Fenice et Des Artistes рядом со знаменитым театром Ла Фениче. Об этом позаботился мой близкий и старый друг Эмилио Бицци, профессор Массачусетского технологического института, заложивший основу исследованиям того, как мозг осуществляет выполнение действий. Неподалеку располагался отель в прославленном дворце Ateneo Veneto, который был основан Наполеоном в 1810 году для развития науки, искусства и литературы. Мы заняли библиотеку на третьем этаже и договорились с местным баром, совмещенным с табачной лавкой, чтобы нам регулярно приносили эспрессо. На встрече были такие блестящие исследователи, как Стивен Джей Гулд и Терри Сейновски, творивший чудеса в новой области биологии, посвященной нейронным сетям, а также завсегдатаи, такие как Джон Каас и Гэри Линч. Новый участник группы, Лео Чалупа, был из тех, кто мог бы заглянуть на чай к королеве Англии в четыре, а в шесть пойти пить мартини с приятелями. Лео, обладатель неисправимых и очаровательных нью-йоркских манер и интонаций, знал себе цену, но также знал цену и другим. Как однажды сказал мне наш общий друг, Лео – это тот парень, который будет рядом, когда все остальные повернутся к тебе спиной. Помимо умения дружить он еще обладает прекрасным чувством юмора.

Конференция продолжалась уже несколько дней, когда пришло время выступить Лео. Несколько спикеров до него упомянули Фрэнсиса Крика как своего “приятеля”. Это то же самое, как если бы они сказали примерно следующее: “Я сейчас работаю над этой идеей и успел обсудить ее с Криком. Ему она нравится, так что не слишком уж критикуйте ее”. Такие номера с Лео не проходят. Желая выразить свое неодобрение, никого при этом не обидев, он начал со старой еврейской шутки, которую услышал от своего отца в шесть лет.

Два парня идут по улице – причем среди них нет Фрэнсиса Крика, – и один говорит другому: “Я знаю загадку, которая поможет проверить, насколько ты умен”. Другой отвечает: “Хорошо, что же это за загадка?”

– Зеленое, на дереве и поет – что это?

– Ну, это просто, какая-нибудь птица.

– Нет, это определенно не птица.

После многих тщетных предположений второй парень говорит: “Ладно, сдаюсь. Что же это: зеленое, на дереве и поет?” А первый отвечает: “Все просто. Это селедка”.

– Селедка! Как это может быть селедка, она же не зеленая?

– Ну, кто-то покрасил ее в зеленый.

– Но селедка не водится на деревьях.

– Ну, кто-то ее туда забросил.

– Ладно. Но селедка не поет!

– Ты прав. Я добавил эту деталь в загадку просто для того, чтобы такому умному парню, как ты, было сложнее ее разгадать.

После фразы о Крике мы вряд ли даже расслышали всю остальную шутку. Лео благополучно развеял уныние того, что я называю “бесконечным рассмотрением”, и встреча стала теплее – оживленнее и интереснее. Я захотел узнать о Лео больше.

Оказалось, в Калифорнийском университете в Дейвисе планировалось создать новый центр нейронаук, и Лео возглавлял этот проект и был членом комитета по отбору кандидатов на должность директора. Все было еще только на бумаге, когда мы впервые об этом заговорили. Я был хорошо устроен в Дартмуте, и все шло прекрасно. Однако со временем ситуация изменилась. Мы с Лео стали встречать друг друга на других научных конференциях и все чаще обедать и ужинать вместе, как говорится, в неформальной обстановке. На масштабные мероприятия, такие как ежегодный конгресс Общества нейронаук, съезжаются от 20 до 35 тысяч ученых со всего мира. Люди прилагают огромные усилия, чтобы найти там друзей и знакомых, однако преимущественно не на сотнях проходящих там лекций. Больше всего народу является на обеды и ужины, во время которых и происходит самое интересное.

Новый центр создавался главным образом для того, чтобы в новой оживленной области нейронауки появилась площадка для общения и сотрудничества. Лео попросил открыть для начала десять позиций и искал нового директора, который также курировал бы прием на работу. Чтобы все закрутилось, должны были появиться новое место, новые должности и новые источники финансирования. Если сложить все необходимые для этого средства, как это делают частные учреждения, вышло бы порядка 25 миллионов долларов. Это и в самом деле была возможность начать делать “большую науку”, по крайней мере по тем временам, в 1992 году. Лео предложил эту возможность мне.

Во время поездок в Дейвис, которые я предпринимал для знакомства с городом, с предложением, с самой идеей такой работы, я встречал самых разных людей: других преподавателей, студентов и, что самое важное в подобных обстоятельствах, администраторов. Я, бывало, спрашивал: “Кто будет моим боссом?” Декан биологического факультета. “А кто будет его боссом?” Ректор. “А его боссом?” Почетный ректор. Я сказал Лео: “Хорошо бы с ними со всеми познакомиться”. Лео организовал встречи.

Администраторы в Дейвисе были одними из лучших, с кем мне доводилось иметь дело в своей университетской практике: их слову можно было верить. Это было важно, поскольку в такой большой организации, как Калифорнийский университет, источники дохода и активы скрыты от постороннего взгляда. Нет никакого номера счета, по которому можно было бы увидеть реальный бюджет, отведенный на твой проект. Бюджет на новые должности шел из одного источника, на стартапы – из другого, на новые площади – из третьего и так далее. В государственном учебном учреждении эти суммы постоянно меняются, уменьшаясь и увеличиваясь в соответствии с потребностями большой организации. Вот почему в таком деле очень важно доверие, и не было никого благонадежнее, чем Роберт Грей, бывший деканом биологического факультета на момент моих переговоров с университетом. Позднее он стал ректором. Он родился в Канзасе, потягивал скотч, был тверд как скала и искренне поддерживал систему так называемых земельных университетов. Он поверил в проект и принял меня. Самым большим его даром было умение рисковать. Его не пугали факультетские дела. И он делал все возможное даже в мелочах, например, он уговорил своего начальника, почетного ректора Теодора Халлара, прервать свой отпуск в Вермонте и заглянуть к нам в Норидж. Неудивительно, что я принял эту должность.

Конечно, полагать, что решения о переезде по своей природе замечательно и полностью рациональны, уникальны и судьбоносны, попросту неверно. Эмоции бурлят, а разум пытается найти логическое объяснение предстоящему отрыву семьи от друзей и красивого дома. Друзья с текущей работы тоже уговаривают тебя остаться. Вспоминается, как мы с женой ездили в Нью-Йорк, чтобы навестить Стэна Шехтера, известного специалиста по социальной психологии. Среди всего прочего, он однажды настоял на том, чтобы его поместили в четырехместную больничную палату вместо одноместной, поскольку он хотел понаблюдать за социальным взаимодействием людей, когда они больны. Стэн налил нам выпить и предложил присесть; это было в его довоенной квартире в Верхнем Вест-Сайде, на Девяносто четвертой улице. Когда тебе нужно принять какое-то важное решение, ты словно заряженное ружье, готовое выстрелить в любой момент в ответ на вопрос, переезжать или нет. К тому времени, как мы добрались до Стэна, оба университета уже практически уравняли свои конкурирующие предложения. Теперь в игру вступали нюансы.

Моя жена стала рассказывать Стэну, как она внимательно изучила Дейвис. Заходила в парки и говорила с матерями, гуляющими с детьми. О школах, о погоде, обо всем, что мать хочет знать о потенциальном месте проживания. Оказалось, всем нравится жить в Дейвисе. Стэн посмотрел на нее и сказал: “Шарлотта, стоило бы еще поспрашивать людей, которые уехали из Дейвиса”. Делу не помогало и то, что Стэн никогда не понимал, зачем кому-то вообще жить западнее Гудзона. После еще нескольких бокалов мы напомнили Стэну, что наш общий друг Леон любил говорить: “Что ж, нельзя учесть все”. Несмотря на скептицизм Стэна, мы решили, что мне стоит принять должность в Дейвисе.

Строить все с нуля: бери и делай

То, что я уже мог доверять начальству в университете, оказалось к лучшему. Объявившись в Дейвисе, я обнаружил, что никакого реального постоянного места для работы не будет еще лет десять, если не дольше. Исследователям, проводящим опыты на животных, которые должны были стать важной частью новой программы, предстояло трудиться в отдаленном Центре изучения приматов, а остальные были бы разбросаны по кампусу в различных офисах и лабораториях. Ситуация была далека от идеальной.

Я принялся ездить по Дейвису на машине, чтобы изучить город, найти дом и площадку для центра. Однажды я заметил каркас здания, выставленный на продажу в научно-исследовательском парке. Строение было симпатичным, цена – около трех миллионов долларов. Заглянув во все окна, я отыскал телефон и позвонил Бобу Грею. К тому времени он был уже проректором. Я сказал ему: “Боб, я нашел здание в научно-исследовательском парке за три миллиона. Сможете купить его?” Он попросил меня немного подождать, а затем вернулся: “Да, сможем; вышли мне необходимую информацию”. Так вот оно и случилось. У центра теперь был дом, но нам предстояло еще дождаться, пока его отделают внутри, и ждать предстояло долго, поскольку вовлечена была и городская инспекция, и инспекция университета. Где же нам пока работать?

Я поколесил еще немного и нашел другое здание, практически через улицу от нового центра. Его можно было арендовать и сразу въезжать, пространства там было много. Еще один звонок Грею – и еще одно “да”. Новую группу можно будет разместить в пустом здании в научно-исследовательском парке, лишь условно связанном с университетом. Не слишком уютная обстановка для научной работы. А это было устремленное вверх бетонное здание, окруженное парковкой. Однако мы смогли бы сплоченно работать.

Еще стоял вопрос о переезде нашей семьи. Как нам купить новый дом, когда старый еще не продан? Шел 1992 год, цены на недвижимость падали, а когда они падают, то сразу везде. Хорошая сделка в Дейвисе означала плохую в Вермонте! Поскольку наш красивый новый дом никто пока не купил, у нас не оставалось другого выбора, кроме как сдавать его. Экая неприятность!

Я сидел на каком-то собрании в Национальных институтах здравоохранения, читая New York Times в задних рядах. Несколькими годами ранее мой друг Гэри Линч основал компанию под названием Cortex. Как-то во время одной из наших небольших конференций в Венеции мы отдыхали поздним вечером на площади Святого Марка, когда Гэри рассказал мне о своей новой компании. Как бы между прочим он предложил мне стать членом правления. Чтобы поддержать его, я согласился, купил 25 тысяч акций на общую сумму в 25 долларов и вскоре забыл об этом. Просматривая тем утром полосу газеты, посвященную бизнесу, я обнаружил, что Cortex только что получила крупный контракт на 14 миллионов долларов. Я проверил биржевые индексы и увидел, что акции компании продаются баксов по пять каждая! Выскочив в коридор, я позвонил в компанию и спросил финансового менеджера, могу ли продать свои акции. Я подозревал, что могут быть какие-то ограничения в связи с тем, что я был членом правления. Менеджер ответил, что раз я больше не член правления и прошло уже три года, то я могу продать свои акции. Положив трубку, я позвонил своему брокеру и велел все продать. Так он и сделал. Через несколько дней пришел чек на сумму в 100 тысяч долларов. Вот теперь мы могли купить дом в Дейвисе. Случайная удача играет в жизни большую роль, и я до сих пор угощаю Гэри ужином, когда нам удается встретиться.

На самом деле Дейвис – это что-то вроде грядки с помидорами, плоского куска сельскохозяйственной земли с фабрикой по производству томатного соуса в придачу. Летом там чрезвычайно жарко, однако по ночам удивительно приятно, так как прохладный воздух поднимается по дельте реки Сакраменто. Своим появлением город обязан сельскому хозяйству, а местный Калифорнийский университет был исследовательским центром для всей калифорнийской сельскохозяйственной индустрии. Сельскому хозяйству нужны удобрения, а поставщики удобрений строят прекрасные дома. На деньги Гэри мы купили потрясающий дом, оформленный в юго-западном стиле, с панорамными окнами, выходящими на огромный бассейн, окруженный пальмами и изгородями из розового олеандра. Перед домом был сад из кактусовых. Он выглядел прямо-таки по-средиземноморски. В целом новый дом представлял собой полную противоположность тому, что был у нас в Вермонте, и обладал ценным преимуществом – бассейном. Наши дети почти сразу забыли о Вермонте, хотя и уезжали оттуда в довольно сентиментальном настроении.

Тридцать три миллиона человек ошибаться не могут. Калифорния, как ни крути, совершенно особенное место. В сорока минутах к западу от Дейвиса располагаются виноградники и рестораны долины Напа. В часе езды на юг – Сан-Франциско, а в ста минутах к северо-востоку – озеро Тахо. Вскоре мы буквально заболели этим озером, так что даже прикупили себе небольшой домик неподалеку. Разумеется, с лыжным спортом в этих местах дела обстояли замечательно, а уж летний сезон на Тахо был просто грандиозен. Еще в Дейвисе было нечто такое, чего очень не хватало техасской душе Шарлотты: необъятное небо. В общем, Дейвис оказался волшебным местом для жизни.

Важнейшая часть любого проекта – люди, приходящие в нем работать. Калифорнийский университет – едва ли не ведущий исследовательский университет в мире. От всех соискателей на должности в этом учреждении требуется иметь образование, отвечающее высочайшим стандартам, а до недавнего времени также само собой считалось, что любой, кто соответствует этим стандартам, хорош и в преподавании. Этот миф был развенчан, и теперь соискателям нужно доказывать и свою образованность, и хорошие преподавательские навыки. Конечно, в отношении способности к преподаванию были сделаны некоторые поблажки, но университет никогда не изменяет своему принципу нанимать лишь самых лучших исследователей. Свои административные усилия я в первую очередь посвятил именно этой задаче.

Прием людей на должности в университетах – процесс утомительно сложный, задействующий весь преподавательский состав. В Вашингтоне существуют специальные группы влияния – словно бы белых и пушистых адептов двух партий. В академическом мире у каждого есть свой интерес. И как мне объединить все особые интересы в связную программу? На какой области нейронауки нам сфокусироваться? И в каком из структурных подразделений будут числиться новые сотрудники? Мне вдруг показалось, что ничего не выйдет.

Лео, разумеется, прекрасно знал обо всех трудностях, ведь он создавал этот центр. Он давно работал в университете, его знали все, и он знал всех. Сотрудники высших учебных заведений могут быть безликими, пассивными, отрешенными, агрессивными, досаждающими и так далее. Но не Лео. Он полон энергии и заражает ею других. Иногда кому-то могли не нравиться его взгляды на ту или иную проблему, но самого Лео все любили и потому доверяли ему. Лео всегда старался быть полезным другим. Он сделал ставку на меня – и готов был помочь все организовать.

Родился план, который устроил всех. Мне, по сути, сказали: “Майк, начинай приводить людей, а мы предложим должности самым достойным. Если промахнешься, мы дадим знать”. Доверие вновь восторжествовало, хотя мы по-прежнему не выбрали, чем конкретно займемся. Главная идея была такова: собрать компетентных людей, а уж остальное приложится. И я вышел на охоту.

Все мы постоянно говорили о десяти вакантных должностях, забывая, что каждая из них закреплена за определенным структурным подразделением. Поначалу я полагал, что кандидатам будет совершенно неважно, где числиться. А затем обнаружил, что ошибаюсь, сильно ошибаюсь. Очередной кандидат приезжал в город и проходил собеседование. После краткой дискуссии в кулуарах я узнавал общее мнение своих новых коллег о том, подходит ли он с их точки зрения, а затем, в случае положительного решения, беседовал с ним в своем офисе. Кандидат, естественно, спрашивал: “А где я буду числиться?” Я отвечал: “У вас есть выбор: медицинская школа, биологический факультет или психологический”. Он интересовался, в чем разница. И я объяснял: “В медицинской школе контракт заключается на одиннадцать месяцев, должность более высокооплачиваемая, и вам не придется преподавать. На биологический факультет вас примут на девять месяцев, и там нужно будет вести один курс. На психологический факультет вы также попадаете на девять месяцев, и вам надо будет вести три курса”. После кратчайшей паузы большинство кандидатов спрашивали: “Какой из факультетов медицинской школы вы считаете более подходящим для меня?” Вскоре я перестал предлагать им варианты, а сразу говорил, куда именно их возьмут; это ускорило беседы о принятии на должность, притом что других проблем почти и не возникало.

Хотя подразумевалось, что неплохо бы наделать шуму в научном сообществе, наняв кого-нибудь маститого, я в конце концов отверг такой подход. Оказывается, в 85 % случаев нанять корифея не удается. Учитывая, как старательно и непомерно долго приходится заманивать кандидата (от недель до месяцев и лет), это затея дорогостоящая и обычно бесплодная. Научный проект может стать заложником известного имени, а в итоге эпический прием на работу не состоится и запуск проекта катастрофически задержится. Все это мне объяснили сведущие люди, однако мой непомерный оптимизм заставил меня попробовать – разок. Теперь я этой статистике доверяю! Важным персонам обычно нет необходимости покидать свое место работы, а если доходит до дела, выкатывается такой список требований, что и британской королеве не снился. Если все требования выполняются, важный кандидат вступает в должность, в противном же случае выбирает легкий путь – остаться на своем месте, обычно еще и получая приятную премию за продолжение работы. Самое неприятное – выслушивать потом их объяснения задним числом, почему они “чувствуют”, что не могут принять предложение (привет интерпретатору).

Я рассудил так. Главные звезды в некоторой области являются звездами потому, что взрастили по-настоящему талантливых людей. Если какая-то лаборатория публикует особенно интересные работы, есть шанс, что аспирант или опытный постдок, который вел эти исследования, – именно тот, кто нам нужен. Они молоды, требуют меньше затрат, полны энтузиазма и обычно готовы рассмотреть новые предложения. К тому же должность в Калифорнийском университете считается престижной. Итак, нужно связаться с успешными учеными, чтобы узнать, кто готов сменить работу, и убедиться, что они знают о наших вакансиях. Такой метод творил чудеса. Вскоре в центр хлынул поток невероятно талантливых и энергичных молодых ученых. Выбирать лучших из лучших было легко – они каким-то непостижимым образом выделялись на фоне других кандидатов. Решения о том, кого принять на должность, всегда были единогласными. Первыми в Центр нейронаук в Калифорнийском университете в Дейвисе пришли работать восемь блистательных молодых профессоров: Барбара Чепман, Чарльз Грей, Кен Бриттон, Лиа Крубицер, Бруно Олсхаузен, Грег Реканзон, Рон Мэнган и Митч Саттер.

Черед пациентов путешествовать

Скоро стало ясно, что мы продолжим исследовать пациентов с расщепленным мозгом. Дж. У. и его жена были не против тоже переехать в Дейвис, хотя Калифорния от их крошечного городка в Нью-Гэмпшире была далековато. Дж. У. бывал в Калифорнии – путешествовал в Ла-Хойю, – и она ему нравилась. В Калифорнийском университете в Дейвисе со мной работало уже столько научных сотрудников и аспирантов, что Дж. У. был бы постоянно при деле. Благодаря административному гению моего руководителя проекта нам удалось выделить Дж. У. и его жене достаточно средств, чтобы они смогли жить в очень милом доме в Южном Дейвисе. Полтора года все было отлично, но затем они затосковали по родному дому и уехали. Как выяснится двумя годами позже, я сам буду тосковать по Новой Англии.

Исследовать Дж. У. можно было почти каждый день, а значит, осуществимы были десятки экспериментов. Одним из первых молодых ученых был нанят Рон Мэнган, мой постдок в Дартмуте. Как новому директору мне из вежливости поручали проводить всего одно собеседование из десяти, кроме того, администрация знала, что я буду по уши в самых разных делах. Я незамедлительно спросил Рона, человека большого тела, ума и сердца, не хочет ли он вернуться в Калифорнию и начать новую жизнь. Он ухватился за эту возможность. И я тогда смекнул, что все хотят перебраться в Калифорнию, особенно молодые и амбициозные. Достаточно скоро Рона переманят в Университет Дьюка, управлять их новым центром. Однако позже он вернется в Дейвис руководить новым Центром изучения разума и мозга, как бы новой версией Центра нейронаук. Сейчас он декан факультета социальных наук в Дейвисе.

Вообще, жизнь молодых ученых полна неопределенности, поскольку талант и хороший наставник на дороге не валяются. Например, новичок Тодд Хэнди в первый раз заглянул в наши лаборатории в Хановере и работал в подвале дартмутского Пайк-хауса. Вскоре он пристрастился к исследованиям и последовал за Мэнганом в Калифорнийский университет в Дейвисе выполнять дипломную работу. Когда я уезжал из Дейвиса в Дартмут, я уговорил Хэнди пойти работать в новые роскошные лаборатории, которые Дартмут для нас построил. Сейчас он профессор в Университете Британской Колумбии.

Будучи экспертом в сфере записи электрических сигналов мозга, Рон занялся вопросом, возможно ли отследить изменение нейронной активности, отмечая, когда определенные части мозга реагируют на свет, присутствующий только в одном поле зрения. Простой эксперимент. Мы знали, что в здоровом мозге информация передавалась бы из одного полушария в другое. Также продолжались дебаты о том, возможна ли подкорковая связь между полушариями. Вероятно, запись реальных нейрофизиологических сигналов помогла бы прояснить ситуацию. Уже было известно, что в обработке зрительной информации участвуют определенные мозговые колебания – так называемый комплекс P1/N1[167]. Эти колебания легко детектировались и были на удивление симметричны в зрительных областях обоих полушарий, даже когда стимул предъявлялся только в одном поле зрения. Как и при помощи каких нейронных цепей это получалось?

Напомню, что если в левом поле зрения показать какое-то слово, то информация поступает напрямую в правое полушарие. Если произнести то же слово вслух, эта информация уже переходит из зрительной коры правого полушария в речевую область левого. Возможно ли напрямую детектировать этот “поток” электрической активности? Само считывание электрических сигналов с кожи головы – это рутина. Каждый, кому делали электроэнцефалографию, знает процедуру: небольшое количество электропроводящего геля наносят на кожу головы и погружают в него чувствительный электрод, который подключен к предусилителю и усилителю и в итоге к компьютеру для анализа. Тут все несложно.

Как и ожидалось, Рон показал, что сигнал сначала появлялся в правом полушарии, а затем, на несколько миллисекунд позже, – также и в левом. Все ясно как день. Далее он нашел пациента, которому должны были полностью рассечь мозолистое тело, но поэтапно, начиная с передней части. Когда Рон провел эксперимент после первой операции, оказалось, что комплекс колебаний P1/N1 продолжал проходить из правого полушария в левое. В случае этого пациента потребовалось три операции, чтобы полностью рассечь мозолистое тело. При второй операции разрез произвели до конца, до задней части мозолистого тела, но это не возымело никакого эффекта на изучаемые мозговые колебания. Поскольку некоторые волокна случайно остались целыми, была проведена третья операция, которая завершила рассечение мозолистого тела, и вот тогда те мозговые колебания больше не появлялись в левом полушарии, а только в правом, которому первому предъявили стимул. Итак, сомнений не осталось: синхронность мозговых колебаний в коре головного мозга обеспечивалась не просто его конкретной структурой – мозолистым телом, – а определенной областью этой структуры. Результаты Рона также показали, что можно отслеживать временну́ю составляющую процесса обмена информацией[168]. Эта работа прояснила для нас и кое-что еще: проявив смекалку, мы могли бы определить, где и в какой последовательности происходят нейронные процессы, лежащие в основе психологического феномена, например зрительного внимания.

Помимо экспериментов Рона, Дж. У. также участвовал в нескольких других. Для исследователя он был просто пациентом мечты, поскольку жил неподалеку и охотно сотрудничал. Он был умен, обладал хорошим чувством юмора, все его уважали. Только что он блистал легко заметным умением, свойственным только пациентам с расщепленным мозгом, как вот он уже участвует в исследовании, требующем сотен повторов, чтобы выявить достоверную разницу в скорости реакции. Подобные исследования помогали обнаружить множество интересных феноменов, которые, однако, становились очевидны лишь после анализа данных, в отличие от уникальных поведенческих навыков, бросающихся в глаза.

Одним из таких очевидных навыков была способность делать две вещи одновременно. Джима Элиассена, аспиранта, прибывшего с нами из Дартмута, зачаровало умение Дж. У. управлять каждой рукой так, чтобы выполнять конфликтующие задачи. Элиассен, умный и приятный выпускник Стэнфорда, был джентльмен во всем. Он излучал жизнерадостность и был внимателен к деталям в экспериментах. Хотя Джим дотошно все перепроверял, изучаемый им феномен был настолько поведенчески очевиден, что даже был показан в телепередаче на канале PBS, где ее ведущий Алан Альда пытался выполнить задание Джима.

Представьте, что вы, вооружившись листом бумаги и карандашом в каждой руке, сидите, глядя на точку прямо в центре телевизионного экрана. На нем высвечивается по две простые геометрические фигуры, и все, что вам нужно сделать, – это нарисовать их одновременно. Несложно, правда? Однако это несложно, только если два изображения одинаковы. Например, если появляются два круга, проблем не возникает. Но вот если на экране появляются круг и квадрат, то это становится большой проблемой для вас, для меня и для Алана Альды. Мы начинаем рисовать, останавливаемся, потом изображаем какую-то ерунду. И все это не одновременно: мы работаем то одной рукой, то другой. В общем, это нехитрое задание приводит человека и его могучий большой мозг к позорному провалу.

А теперь то же самое просят сделать Дж. У. Два круга – нет проблем. Квадрат и круг – и снова запросто, причем все делается сразу же (видео 14). Это выглядело так, будто задание выполняли два человека и каждый управлял своей рукой совершенно независимо от другого. Чтобы увидеть это явление, не нужно прибегать ни к каким статистическим методам, хотя тщательное описание эксперимента всегда необходимо, чтобы разобрать пространственные и временны́е аспекты этого, казалось бы, непостижимого навыка (что и было, разумеется, сделано)[169].

Еще одно правое полушарие заговорило

В то время как проводились буквально десятки экспериментов, большинство из которых показывали, как разделенные полушария слабо взаимодействуют друг с другом, почти не передавая сенсорную и двигательную информацию, прямо у нас на глазах происходило еще одно явление. Похоже, правое полушарие Дж. У. начало говорить. Хотя оно молчало годами, как ребенок с задержкой развития, оно вдруг стало выдавать односложные реплики. Когда такое происходит, кажется, будто мозг пациента больше не расщеплен. Каждое полушарие описывает свой собственный сенсорный мир и реагирует только на него, но вместе для внешнего наблюдателя они выглядят цельно. В конце концов, в половине мозга взаимодействуют сотни, а то и тысячи модулей, чтобы порождать разум этой половины. Быть может, правый и левый разумы, хоть и раздельные, выглядят одним целым не только для внешнего наблюдателя, но и для внутреннего.

Кэти Бейнс решила выяснить, что это с Дж. У. происходит. Она знала всех пациентов, поскольку начала работать с нами в Нью-Йорке, переехала с нами в Дартмут, а теперь вот и в Дейвис. Она одна из тех людей, благодаря которым работают университеты и исследовательские центры. Она чрезвычайно открыта к сотрудничеству и уделяет много времени и сил даже тем проектам, что не имеют непосредственного отношения к ее любимой сфере – лингвистике и природе человеческого языка. Приманкой для нее служил, конечно, язык, а с Дж. У. как раз и происходили какие-то изменения, связанные с языком. Может, то была нейропластичность в действии? Или какой-то хитрый вариант перекрестного подсказывания? Передавалась ли сенсорная информация в умное левое полушарие? Первым делом необходимо было аккуратно определить изменения в поведении пациента.

Как вы уже знаете, одним из главнейших тестов на расщепленность мозга является высвечивание изображений объектов, слов, чего угодно в левом и правом поле зрения. Если пациент говорит только левым полушарием, то он может назвать только те раздражители, что возникли в правом поле зрения. Если же пациент начинает называть раздражители, возникшие в левом поле зрения, информация о которых поступает лишь в невербальное правое полушарие, значит, происходит что-то необычное. Что же именно?

Операцию провели, когда Дж. У. было двадцать шесть. Стало быть, к тому времени его левое полушарие было отделено от правого уже пятнадцать лет. Большую часть этого времени за речь отвечало только левое полушарие. Если пациенту задавали вопросы, отвечало на них левое полушарие, а правое участия в этом не принимало. Когда правое полушарие Дж. У. заговорило, мы все были потрясены. Неужели правое полушарие окажется “спящей красавицей” и поразит нас историями о долготерпении? Обнаружит ли оно по сравнению с левым различия в интеллекте, способностях, индивидуальности и не будет ли вообще другим действующим агентом?

В предыдущей главе я упоминал передачу на телеканале BBC, посвященную сиамским близнецам[170], в которой рассказана удивительная история любви, обычности и силы при самых невероятных обстоятельствах. Близнецы, Эбигейл и Бриттани, срослись на уровне груди и торса и имеют по одной паре рук и ног. Хотя Эбигейл контролирует одну руку и ногу, а Бриттани – другую руку и ногу, двигаются они скоординированно. С научной точки зрения это два человека, запертые в одном теле. У каждой из них свои желания, свои предпочтения и свой характер. Как ни странно, их жизнь кажется им вполне естественной. Для них эти обстоятельства обычны, ведь человек приспосабливается, привыкает. Главное, чтобы и другие люди позволили им быть нормальными. Именно в этом преуспели их друзья и родители (которые великолепно их воспитали). Бриттани и Эбигейл разговаривают друг с другом весь день. Между ними есть различия, но они также способны удивительно хорошо сотрудничать друг с другом, давать друг другу подсказки в том, что касается управления их общим телом. Словом, тут есть и независимость, и кооперация.

Теперь представьте, что один человек стоит прямо позади другого и их крепко-накрепко привязывают друг к другу. Так крепко, что, когда одна голова поворачивается налево, другая, плотно соединенная с ней, тоже обращается влево. Когда движется одна рука, примотанная к ней рука партнера повторяет все действия. Опять-таки не возникает сомнений, что перед нами два отдельных и равноправных разума, управляющих словно бы единым телом. Как много времени уйдет у этих людей на то, чтобы научиться договариваться друг с другом ради достижения общих целей? Как скоро выработаются стратегии, при которых двигательные команды одной руке из соответствующего мозга будут служить подсказкой примотанной руке партнера? К примеру, когда левая рука А хочет переместиться влево, левая рука Б каким-то образом должна быть проинформирована, что ей необходимо расслабиться, покоряясь общему движению: рука А будет начинать шевелиться, а рука Б будет чувствовать это благодаря проприоцепции[171] и научится двигаться в общем потоке. Как много времени на это уйдет? В случае Дж. У. это заняло около пятнадцати лет.

Получилось у него не сразу. Можно сказать, что потребовалось много-много практики. Приблизительно через семь лет после операции Дж. У. начал делать одну любопытную вещь. Речевая область его левого полушария могла сказать, какое из двух чисел было показано правому полушарию. Странным образом левое полушарие не обладало этой информацией и не могло получить к ней доступ для внутреннего использования. Допустим, я показывал правой половине мозга Дж. У. число 2, а затем его же показывал напрямую левой. Сможет ли левое полушарие сказать, одинаковые или разные были числа? Нет, оно не могло, и в таких тестах левое полушарие отвечало наугад. Однако, если я просил его просто назвать число, оно отвечало правильно и говорило “два”[172]. Странно!

Правое полушарие как-то настраивало речевой аппарат, но по-особенному. К тому времени оба полушария уже должны были знать возможные ответы в каждом из тестов. Вдобавок в этом эксперименте возможностей было только две: 1 или 2. И снова каким-то образом правое полушарие настраивало речевой аппарат на одну из двух возможных реакций. Казалось, оно должно проворачивать этот трюк на уровне механизма речевого аппарата, ведь когнитивный механизм левого полушария, по-видимому, не ведал об этой информации. Мы провели следующий тест, чтобы показать, что задействована была только способность настроить речевую систему на один или два возможных ответа. Когда обе возможности были известны, этот межполушарный фокус срабатывал. Затем, вместо того чтобы просить пациента говорить “один” или “два”, я просил его говорить “неописуемый” или “несокрушимый”. И снова оба полушария знали, какими были варианты. Когда же необходимо было сравнить, были ли слова одинаковыми или разными, оба полушария не справлялись с заданием, однако, когда слово показывали правому полушарию, левому удавалось верно сформировать устный ответ.

Еще семь лет спустя Дж. У. начал развиваться. Теперь он называл приблизительно 25 % картинок, показываемых его якобы немому правому полушарию. Мы начали использовать изображения родных и друзей, а также картинки нейтральных объектов и животных из стандартного набора. Мы подавали сигналы и высвечивая их на короткое время на экране, и через устройство для отслеживания движений глаз, которое стабилизировало изображение, позволяя ему оставаться видимым до пяти секунд. Результаты были четкими: Дж. У. называл сигналы примерно в 67 % случаев, причем не имело значения, высвечивались ли они кратко на экране или подольше оставались на виду. Правое полушарие, без сомнения, изменилось. Теперь оно хорошо могло контролировать речевой аппарат.

Еще удивительнее было то, что Дж. У., казалось, мог описывать так называемые сложные сцены, высвечиваемые его правому полушарию. Хотя у него никогда не получалось точно описать сцену, он выделял отдельные элементы на изображении. Например, он изначально определил одну из сцен правильно, но затем неверно описал ее, когда ему задали дополнительные вопросы. На изображении была женщина в черном платье, стирающая одежду в старомодной стиральной машине. Позади нее была натянута бельевая веревка с развешенными на ней вещами. Вот что сказал Дж. У. (в скобках реплики экспериментатора):

Это был человек… Возможно, развешивающий белье? Один человек. Должно быть, женщина. (Вы видели белье?) Думаю, да. Я думаю, она тянулась вверх, вот что она делала…

Возьмем другой пример: изображена женщина, стоящая позади другой женщины, которая сидит за столом и плачет. На заднем плане – плита и раковина. По поводу этой сцены Дж. У. сказал:

Первое, о чем я подумал, – женщина что-то печет. Не знаю почему… (Она сидела, стояла?..) Стояла у стола или чего-то еще.

Смысл сцены от Дж. У. ускользает, но в его ответе прозвучали некоторые из ее визуальных атрибутов.

Другой пример показывает, как Дж. У. мог улавливать визуально схожую и семантически близкую информацию о раздражителе. Изображена была гоночная трасса, две гоночных машины ехали по ней, а третья, разбившаяся в аварии, лежала перевернутой. Еще была трибуна – слева позади трассы.

Это выглядело как что-то движущееся – транспортное средство, кто-то бегущий или что-то в этом роде. (Это был один объект?..) Как минимум один. Фокус был на одном объекте. Может, на заднем плане еще что-то было. (Если бы надо было высказать предположение о том, что это было, что бы вы сказали?) Либо кто-то бегущий, либо искривленная картинка. Выглядело так, будто почти заворачивает за угол… кто-то бегущий. Может, это была беговая дорожка. Сложно сказать.

Создавалось впечатление, будто ответ дает менее способная ментальная система. В конце концов, язык – это обычно не зона ответственности правого полушария. Может быть, это неумелая, как у маленького ребенка, языковая система, располагающаяся во взрослом теле и мозге? Видно было, что с усложнением зрительных раздражителей способность Дж. У. их называть ухудшалась. При этом его уровень выполнения заданий был сравним с уровнем других пациентов, у которых тоже развилась речь после рассечения мозолистого тела. Во всех случаях изречения правого полушария сводились к односложным предложениям. Похоже, составить многословное описание было для Дж. У. непосильной задачей. И все же звучало все так, будто он их делал.

Нам стало понятно, что это объясняется стратегией сотрудничества между двумя полушариями. Мы знали, что межполушарного обмена информацией, происходящего по нейронным путям в мозге, не происходит. Также мы знали, что правое полушарие Дж. У. не обладает синтаксическими способностями. Хотя он хорошо владел языком, его правое полушарие не могло отличить “слепого венецианца” (a blind Venetian) от “жалюзи” (a venetian blind). Порядок слов никак им не учитывался, что раз за разом подтверждалось в тестах, проводимых Кэти[173].

Так как же Дж. У. это делал? В конце концов мы поняли, что коллаборация полушарий могла состоять в следующем: левое генерировало сложные описания, основанные на выдаваемых правым “подсказках” из одного-двух слов[174]. Словно состарившиеся вместе супруги: один что-то бубнит, а другой вдруг вставляет словечко, чтобы вернуть повествование в нужную колею. Первый, замечая это, продолжает бубнить, но что-то уточняет, затем делает паузу, чтобы услышать еще одно слово от партнера, и так далее.

После интенсивного исследования в Дейвисе Дж. У. начал медленно раскрываться, так что стало проще отслеживать его прогресс. Когда речь развилась у пациентов П. С. и В. П., это произошло быстро, за год, и как-то иначе. Прогресс Дж. У. был медленнее и напоминал о первых калтеховских пациентах.

Различия между левым и правым полушариями: от клеток к процессам

Одним из ценнейших аспектов работы в междисциплинарном центре является то, что вам в голову приходят неожиданные вопросы и постановки экспериментов. Лео обучал молодого нейроанатома Джеффри Хатслера, и мне посчастливилось нанять его. Он обладал чрезвычайно ясным умом, был из тех умельцев, что в лаборатории незаменимы, и, несмотря на прекрасное чувство юмора, слыл в некотором роде одиночкой. Подготовить все к клеточным и химическим экспериментам в нейроанатомической лаборатории – занятие непростое. Оно требует много времени и терпения, да и работа сама тяжелая. Лишь благодаря тому, что мы с Джеффом оказались в одном и том же месте в одно и то же время, нам удалось заняться одной из важнейших проблем, связанных с функционированием человеческого мозга: есть ли в его корковых областях нечто особенное, что способствует овладению языком?

В нейробиологии часто возникает вопрос “гены или среда”. Появляется ли что-то уже настроенным изначально так, что возможность изменений невелика? Или основа определяется генетикой, но поддается модификации? В лаборатории по соседству с лабораторией Джеффа мы собственными глазами наблюдали зарождение языка и речи в некогда немом правом полушарии Дж. У. Изменилась ли основополагающая настройка, или задатки уже присутствовали изначально и просто начали развиваться каким-то неподвластным пока нашему пониманию образом?

Была и другая загадка. Все пациенты с расщепленным мозгом были тщательно исследованы Хилльярдом и его коллегой Мартой Кутас. Марте вскоре предстояло стать одним из мировых экспертов по определенному обнаруженному ею мозговому колебанию, которое назвали N400, или колебанием “семантического рассогласования”[175]. В проводимых Мартой тестах испытуемые слышали начало предложения наподобие “Я беру свой кофе со сливками и…”, а концовка высвечивалась на экране – либо подходящая (“сахаром”), либо неподходящая (“цементом”). Когда эксперимент проводился на обычных людях, мозг отвечал колебанием N400, если слово было неподходящим, в противном же случае этого колебания не возникало. Марта, по сути, обнаружила в мозге биомаркер синтаксиса.

Люди, исследующие колебания электрической активности мозга, также изучают вопрос, откуда эти колебания берутся. История “генераторов” мозговых колебаний долгая и запутанная. У здоровых людей колебание N400 присутствовало в обоих полушариях, хотя считалось, что лишь левое задействовано в понимании языка. Что в таком случае происходит у пациентов с расщепленным мозгом? Кутас и Хилльярд исследовали в общей сложности пять пациентов, и результаты еще сильнее все запутали.

Во многих предыдущих исследованиях у всех этих пяти пациентов с расщепленным мозгом обнаруживались свидетельства языковой деятельности в правом полушарии. Поэтому не было ничего удивительного в том, что каждая половина мозга могла выявить семантические несуразности и указать соответствующей рукой на неподходящее слово. Удивительным было то, что только двое из тех пяти пациентов генерировали колебание N400, когда правое полушарие видело неподходящее слово. На момент тестирования это были те двое пациентов с расщепленным мозгом, у которых в правом полушарии были обнаружены свидетельства речевой деятельности[176]. Нашла ли Марта своего рода биомаркер, показывающий только полностью реализуемый комплекс языка и речи? Исходно ли в правом полушарии были нейронные процессы, связанные с этим колебанием, или правая половина мозга научилась говорить? Может быть, дело не только в языке? Возможно, колебание появлялось только тогда, когда полушарие способно было осознать, что несочетаемость семантическая!

Пора было с этим разобраться. Мог ли Хатслер обнаружить какие-то базовые признаки, изучая мозг умерших здоровых людей? Существует ли отдельная область коры, отвечающая за язык, и если да, то где она расположена? Мы начали с простого сравнения корковых областей в доминирующем левом полушарии, которые, согласно классическим учебникам по неврологии, связаны с речью, с соответствующими областями в правом. Конечно, для этого нам пришлось изучать мозг умерших людей. Два энергичных эксперта из госпиталя для ветеранов в Мартинесе, к югу от Дейвиса, Роберт Найт и Роберт Рэфел, по объективным стандартам были одними из лучших поведенческих неврологов в стране. А еще с ними было весело. В отличие от многих моих коллег, они также любили преподавать.

Карл Лешли был не совсем прав, говоря Роджеру Сперри, что, если уж приходится заниматься преподаванием, лучше всего вести анатомию нервной системы – якобы она вообще не меняется. Лешли был прав в том, что главные доли, нейронные тракты и основные ядра обычно располагаются там, где и должны, то есть базовая инфраструктура мозгового города вся на месте: здания, дороги, переулки. Он ошибся в том, что касается деталей соединений. Нейроны на самом деле меняются там, где выполняют свои функции… то есть практически всюду. Но сначала Хатслер хотел узнать, отличается ли клеточная организация левой языковой коры от той, что расположена в правом полушарии, обычно не владеющем языком. Он обнаружил множество различий в корковой организации правого и левого полушарий, которые в целом наталкивали на мысль, что корковые нейроны левого полушария образуют друг с другом гораздо больше связей. По количеству нейронов как таковых различий выявлено не было.

Организуем интеллектуальное сообщество

Сообщество Калифорнийского университета в Дейвисе было очень активным. Один из способов, каким мы оживили “томатную грядку”, заключался в привлечении посетителей. Когда наш новый центр был достроен, я украсил стены картинами Генри Айзекса, одаренного пейзажиста из Вермонта, моего хорошего друга. Недавно нанятые сотрудники тоже подключились к обустройству, и преподавательский состав Дейвиса полностью поддерживал это предприятие. И все же кашу маслом не испортишь. Я подумал, что неплохо было бы создать программу по привлечению ученых в качестве приглашенных профессоров.

Приглашаемый профессор должен в первую очередь обладать действительно выдающимся интеллектом, ярко мыслящим и способным выстраивать эффективные взаимодействия. Такому человеку рады все, ведь у него можно чему-то научиться. Я выбрал Энделя Тульвинга, знаменитого канадского эксперта по человеческой памяти. Я слышал, он подумывает о том, чтобы провести некоторое время вне Торонто, поскольку, хотя он был на пенсии, Университет Торонто неправильно рассчитал ему пособие, оставив его несправедливо обделенным. До этого я встречал его лишь раз – на встрече в Нью-Йорке, и мы сразу друг другу понравились. Вскоре я узнал, что он коренной эстонец. Когда ему было семнадцать, при приближении Красной армии его семья бежала в Германию, где он окончил школу, а затем он переехал в Канаду. Именно в Германии он решил стать психологом.

И все же нам нужно было чем-то заманить его в Дейвис. Неподалеку от нашего любимого центра был жилой комплекс. Я спросил Бака Маркуссена, своего помощника по административной работе, способного и слона заставить летать, если нужно, можем ли мы снять там квартиру, учитывая, что Калифорнийский университет требует тысячи согласований для любого действия. Бак с этим разобрался. Затем я спросил у Лео, можем ли мы на год заключить контракт с приглашенным профессором. Он знал один способ. И наконец, я попросил о содействии одну нашу молодую сотрудницу – обаятельную и красноречивую Хелми Латсеп, молодого невролога, изучающего пациентов с инсультом, которая к тому же была еще и эстонкой! Я знал, что благодаря ей Тульвинг почувствует себя в своей тарелке. Всплыл даже такой факт, что отец Хелми учился в старших классах с Энделем, а встретились они потом в Германии после Второй мировой войны в лагере для перемещенных лиц. Хелми раздобыла эстонский флаг и повесила его рядом с фотографией молодого Энделя, которую ей дал отец. Я не знал, чего он ожидал от Дейвиса, но все это его, без сомнения, удивило. Все мы стали близкими друзьями и остаемся ими вот уже четверть века.

Вклад Тульвинга в сферу когнитивной науки уже был легендарным. Он надежно установил, что у нас, людей, есть как минимум два вида памяти – семантическая и эпизодическая[177]. Семантическая память связана с обобщенными знаниями, например выученными правилами игры в шахматы. Эпизодическая же память позволяет нам помнить определенную шахматную игру, в которой мы принимали участие, то есть связана с пережитым опытом и эпизодом, так сказать. Теперь Тульвинг хотел понять, расположены ли эти два типа памяти в различных областях мозга. Для ответа на подобные вопросы в распоряжении ученых были теперь новые технологии визуализации активности мозга, и Тульвинг начал их осваивать с энергичностью двенадцатилетнего ребенка. Его дверь была открыта с девяти утра до семи вечера. Его интеллект, энергия и, что еще лучше, характер всегда были на виду. А рядом с ним была его любящая и терпеливая жена, Рут, всемирно известная художница и член Королевской канадской академии искусств.

Рут стала местной знаменитостью благодаря своим картинам, которые называла “бабочками Дейвиса”. Затейливые, красивые и поразительно оригинальные, они стали символом пребывания Тульвингов в Дейвисе и теперь выставлены по всему миру. Интересно, что, хотя Рут в присутствии Энделя была почти незаметна, держалось все как раз на ней – приятная атмосфера, потрясающие обеды, доверительные беседы и многое другое. Эндель с любовью говорил о ней: “Моя супруга терпит меня уже пятьдесят лет”.

Рут умерла в 2013 году от болезни, мучившей ее больше двух лет и лишившей памяти, возможности говорить и в конце концов возможности мыслить. После стольких прожитых вместе лет, когда они разделяли мысли и интересы друг друга, ее состояние было для Энделя особенно удручающим. Он держался стойко. Вплоть до того момента, как она заболела, он каждую минуту посвящал делу своей жизни – проблеме человеческой памяти. Когда же стало ясно, что Рут серьезно больна, когда вскрылись все хитрости, используемые больным для того, чтобы скрыть внутренний упадок, Эндель прекратил всю работу и стал трогательно заботиться о жене. В нем не было ни капли досады, сожаления, недовольства или отчаяния. Он сказал мне так: “Рут пятьдесят лет самоотверженно заботилась обо мне. Теперь моя очередь. Давай выпьем”.

Эндель притягивал студентов, как магнит. В очередной свой приезд он открыл для себя одного из моих новых студентов, Майкла Миллера. Майк хотел изучать явление ложных воспоминаний, но по хорошей традиции аспирантуры ему полагалось поработать вне сферы своих интересов. Он каким-то образом умудрился сделать так, что его перераспределили к Энделю, и вот что он об этом написал: “Я определенно научился всему, что знаю о памяти, у него. Когда он говорил об эпизодической памяти, я просиживал в его офисе часами. Мы даже придумали небольшой письменный тест на запоминание орфографических особенностей[178], который я опробовал на большой выборке людей, – он имел большой успех”[179].

Интересно и приятно наблюдать за тем, что происходит, когда мастер встречает мотивированного новичка. Новичок не может нарадоваться общению с мастером, а мастер от новичка ждет небольшой встряски. Обычно оба чему-то друг у друга учатся.

Когда Эндель впервые приехал в Дейвис, в 1993 году, его совершенно захватили новые данные, полученные методами нейровизуализации, особенно данные позитронно-эмиссионной томографии, когда измеряется, какие части мозга метаболически активны во время выполнения какой-то задачи. Эндель интересовался теми моментами, когда мозг либо кодировал новую информацию, либо извлекал уже сохраненную. Прибавим к этому его знаменитое разделение памяти на эпизодическую (для событий) и семантическую (для знаний), и вот перед нами сложный вопрос. Происходят ли эти процессы в одних и тех же мозговых системах, или новомодные техники визуализации активности мозга покажут, что этими процессами заняты разные его части? Даже недолгое обдумывание этой проблемы вызывает лавину новых сложных вопросов.

Возьмем полисемантические слова, когда одно слово имеет несколько различных значений. Мой любимый пример – слово line. Это и линия, и очередь, и строка, и веревка, и много чего еще. Некоторые значения чаще используются в эпизодических воспоминаниях, а другие – в семантических. Хранятся ли все значения этого слова в мозге отдельно, или место хранения одно, а за контекст отвечают другие механизмы?

Психологи – одни из самых сообразительных экспериментаторов в мире. В то время как ученые физических и биологических специальностей имеют дело с осязаемыми вещами, психологи работают с “абстракциями”, “репрезентациями”, “установками” и прочим. Это значительно более сложная наука, куда коварнее, и в ней намного труднее придумать схемы экспериментов, необходимых для достижения результата. Эндель с юношеским энтузиазмом ухватился за возможность измерять активность мозга с помощью позитронно-эмиссионной томографии, надеясь надежно доказать, что на самом деле различные системы в мозге отвечают за выполнение этих разных, хотя и кажущихся похожими задач[180]. Его безупречные научные стандарты и упорное стремление искать ответы притягивали всех вокруг. Естественно, Майк был заинтригован. Хотя в то время он работал и над другими проблемами, он решил заняться и этой. За несколько следующих лет очень многие люди подключились к дискуссии.

Используя только данные визуализации, Эндель и его коллабораторы, к тому моменту рассеянные уже по всей стране, выделили паттерн мозговой активности, который указывал на то, что левая и правая префронтальные области коры у человека по отдельности вовлечены в кодирование и извлечение эпизодических и семантических воспоминаний[181]. Они обнаружили, что префронтальные области, находящиеся спереди и обычно не считающиеся частью нейронных цепей, связанных с памятью, были активны во время выполнения заданий на запоминание. Этот результат сам по себе многих озадачил. Однако это было еще не все. Команда Энделя считала, что префронтальные области левого полушария более активны, когда испытуемый извлекает вербальные семантические воспоминания, а префронтальные области правого активнее во время извлечения эпизодических воспоминаний. Вдобавок возникло подозрение, что левые префронтальные области также вступали в игру во время кодирования новой эпизодической информации. Уф! Различия, различия, различия.

Сразу видно, какой тут открывается широкий спектр возможностей, и те специалисты по когнитивной нейронауке, которые занимаются сходными вопросами, до сих пор обсуждают статью, написанную, когда Эндель был в Дейвисе[182]. Я оставался в тени, просто наблюдая, но Майк предложил закатать рукава и проверить все на пациентах с расщепленным мозгом. Раньше у таких пациентов процессы, связанные с памятью, практически не изучались, за исключением пары исследований. Неудивительно, что полученные в них результаты противоречили друг другу: согласно одному из них, у пациентов были нарушения памяти[183], согласно другому – нет[184].

Вопрос сводился к тому, будут ли два полушария вести себя по-другому теперь, когда они отделены друг от друга. Согласно модели Тульвинга, левое полушарие должно будет плохо извлекать эпизодические воспоминания, а правое – семантические. Майк обнаружил, что происходит нечто иное, и именно в таких случаях пациенты с расщепленным мозгом помогают найти элегантные ответы на сложные вопросы[185]. Можно просто спросить у отделенного левого или правого полушария, что оно умеет делать, а что не умеет. В данном случае Майк показал, что каждая половина мозга в принципе способна как кодировать, так и извлекать информацию любого типа. Однако он также обнаружил, что левое полушарие лучше справлялось с вербальной информацией, а правое – со зрительной, например с лицами. Другими словами, у каждого полушария своя специализация. Полушарие, которое специализируется на том типе информации, который предъявляется в эксперименте, справляется с этим типом информации лучше. И это не имеет никакого отношения к различению семантической и эпизодической памяти.

В общем, складывалось впечатление, что системы памяти узнавания[186] обоих полушарий ведут себя схожим образом, если раздражители не попадают в круг предпочтений соответствующего полушария. Каждая половина мозга умеет кодировать и извлекать новую информацию. Однако у меня все равно остаются сомнения. Эндель редко ошибается. Пожалуй, нужно запланировать больше экспериментов.

Воспитывая следующее поколение

Везде, где я побывал за почти тридцать лет, люди интересовались пациентами с расщепленным мозгом и тем, что мы благодаря им можем узнать о строении мозга. Анатомы, физиологи, специалисты по биологии развития, по биологии восприятия и по когнитивным наукам, эволюционные психологи, философы – все хотели знать, как их работе могут помочь эти исследования. К тому же благодаря этому всеобщему вниманию мне удалось познакомиться с людьми из самых разных научных областей. Обширные сферы нейронауки и когнитивной науки редко пересекались, а ведущие ученые каждого отдельного направления едва знали друг друга. Между тем я их всех знал. И мне было совершенно ясно, что всем им пойдет на пользу совместная работа.

Я начал заведовать Летним институтом когнитивной нейронауки в Дартмутской медицинской школе в 1989 году. Его основал фонд Джеймса Макдоннелла, чтобы исследователи и молодые ученые из самых разных областей регулярно собирались вместе. Главная идея была в том, чтобы они ознакомлялись с широким спектром методов, подходов и знаний из нейронауки, медицины, психологии, лингвистики, информатики, инженерного дела и философии. Когда в 1992 году мы переезжали в Дейвис, то организовали переезд и летнего института. Лео Чалупа и Эмилио Бицци приняли на себя руководство двухнедельной школой, которая к тому моменту существовала уже три года. Также появилась идея встречаться каждые пять лет, чтобы регулярно оценивать состояние нашей ветви науки и различных ее направлений. На подобную встречу от каждой области специализации для ее глубокого самоанализа приглашались бы дополнительно восемь ученых – лидеров в своей дисциплине. Получалось, что почти сотня ученых приезжала бы в одно место на три недели. Я боялся, что это будет изнурительно, если вообще возможно. Мы хотели, чтобы каждый участник написал главу о своей работе, и договорились с издательством Массачусетского технологического института, что оно опубликует их все одной большой книгой.

При всем уважении к Дейвису казалось маловероятным, что его сорокаградусное лето все сочтут достаточно заманчивым. Мы ломали головы, где все это провернуть, когда появилась молодая яркая британка Фло Бэтт. Она была незаурядной личностью с девизом “Позвольте мне решить эту проблему” и милым британским акцентом в придачу. Мы наняли ее в качестве менеджера этого комплексного проекта. Всего через несколько недель я был уверен, что она наверняка работала на саму английскую королеву. Она спорила, умасливала, выпрашивала. Все получилось, и летом 1993 года мы провели трехнедельное мероприятие в отеле в Скво-Крик около озера Тахо в горах Сьерра-Невада. Это просто невероятное место, и мы до сих пор проводим там встречи каждые пять лет благодаря добрым начинаниям Фло. Самое удивительное: я на каждой лекции сижу в задних рядах, что для меня непривычно, но это мероприятие совершенно уникально.

Публикуемая каждые пять лет по мотивам наших встреч книга стала эталоном в этой области. Когнитивные нейробиологи, для которых она издается, были даже застигнуты за чтением глав, не относящихся к их сфере деятельности. Идея сработала, а все потому, что редакторы и издатели были полностью погружены в дело. Начиная с сильно обновленного второго издания, моя дочь Марин в свои свободные часы стала помогать нам в качестве ведущего редактора[187]. В это же время моя жена руководила нашим журналом (Journal of Cognitive Neuroscience), а дочь Кейт занималась организацией нового Общества когнитивных нейронаук. Это начинало походить на семейный бизнес.

Организация научного общества – дело очень рискованное, которому сопутствуют сомнения, вопросы политики, финансовые проблемы, да и попросту тревога. Что, если никто не заинтересуется? Кто возместит расходы на гостиницы, кофе и конференц-залы? Что, если не объявятся лидеры в данной области? Не чересчур ли все это? Мы задавались этими вопросами снова и снова. Наконец пришла пора действовать.

Решено было прибегнуть к моему старому трюку – выбрать место, куда люди захотят поехать. Выбор пал на Сан-Франциско. В поисках престижного отеля я пошел в Fairmont. Там было помещение, способное вместить четыре сотни человек, и оно напомнило тогда моему обеспокоенному разуму Мемориальный колизей Лос-Анджелеса. Я начал узнавать об условиях размещения, аренде зала и так далее. Требовался задаток, так что в дело пошла моя кредитка – и пяти тысяч долларов как не бывало. Я вспомнил, как организовывал диспут Бакли и Аллена в “Голливуд-Палладиуме”, только вот Стива Аллена не было рядом, чтобы унять мою тревогу.

Жребий был брошен. Теперь пришло время подыскать нужных участников для привлечения внимания. Прямо как в фильме “Великолепная семерка”, по всей стране стали раздаваться звонки друзьям. Согласились участвовать Майк Познер из Орегона (получивший в 2009 году Национальную научную медаль); Дэн Шехтер, работавший тогда в Аризоне и вскоре ставший одним из мировых экспертов в области человеческой памяти; Патти Рейтер-Лоренц, мой постдок, а ныне профессор Мичиганского университета; Арт Шимамура, тогда ассистент кафедры, а сейчас профессор в Беркли, эксперт в области памяти, также интересующийся искусством и эстетикой; и, конечно же, Рон Мэнган из Дейвиса. Я спросил Стива Пинкера, одного из наиболее выдающихся современных психологов и интеллектуалов США, не выступит ли он главным докладчиком. Он дал согласие. Затем я начал всюду расхваливать эту конференцию, как и все мои коллеги из Дейвиса, и в конце концов на ней собрался абсолютно звездный состав ученых, которые приехали поучаствовать в обсуждениях на докладах и на отдельных постерных сессиях. Немаловажно, что мои ключевые сотрудники из Дейвиса заразились этой идеей и помогали с организацией встречи. Оказалось, волноваться было не о чем, ведь все дело в согласованности, а тогда все хотели, чтобы у когнитивной нейронауки все получилось.

На конференцию съехалось более четырехсот ученых, и было очень оживленно. Организуя это общество, я хотел, чтобы административные процессы были для участников невидимы. Пусть ученые приезжают и наслаждаются наукой. Не надо никаких заседаний и комитетов. Полагаю, наивно было мечтать о такой научной нирване. Уже на следующий день спонтанно возникла идея провести “заседание”, и десятки людей пришли с разными требованиями, в том числе, куда уж без него, гендерного баланса. Поскольку обществом по большому счету руководили я и моя дочь, то гендерный баланс был у нас идеальным.

В последующие годы Общество когнитивных нейронаук разрослось и расцвело. Структура прижилась, и стало появляться больше идей насчет докладчиков, тем, разнообразия и в конечном счете интеллектуальной специализации. Изначально планировалось, что участники будут посещать определенный набор общих лекций; подразумевалось, что ученому, интересующемуся одной какой-то темой, полезно будет послушать, как обстоят дела с другими темами. Продвинуться в собственном исследовании может помочь чужая работа из другой области, как напрямую, так и опосредованно. Однако эту простую идею почти невозможно было воплотить в жизнь. У людей есть насущная потребность углублять собственные знания, и в голове обычно есть место только для специфических сведений из своей области. О междисциплинарной работе постоянно говорят, но встречается она редко. В обществе множатся особые интересы, и лет за двадцать оно неизбежно становится мозаичным. Так все происходит. Я осознал, что у меня есть задатки предпринимателя, но я не особенно хороший менеджер. Я могу что-то основать, а затем мне нужно постепенно отдавать бразды правления другим, хотя эмоционально это очень трудно.

В Дейвисе все мы жили припеваючи. Разве кто-то мог думать о переезде оттуда? Новые сотрудники все были наняты, привнеся в университетское сообщество свой интеллект, новые идеи и усердие. Мы обзавелись близкими друзьями, семья была счастлива. Мы устраивали обеды в Напе, проводили выходные в нашем домике на Тахо и ездили в Сан-Франциско. Дел было невпроворот: спонсирование, еженедельные обеды с Лео в Biba’s (единственном хорошем ресторане Сакраменто) и регулярные визиты Энделя и многих других. Главное, у нас была счастливая семья. И все же я чувствовал иррациональную тоску по Дартмуту. Она дала о себе знать, когда я был студентом, на двадцать лет исчезла, а затем снова возникла, когда я работал в медицинской школе.

В этот раз колледж позвал меня. После моего отъезда в 1992 году Дартмут вложился в свое отделение когнитивной нейронауки на психологическом факультете, наняв знаменитого нейропсихолога Альфонсо Карамаззу. Он прибыл в город, в своем экстравагантном стиле требуя лучшей науки и лучшей еды! Насколько я знаю, ему там понравилось и для администрации он стал лицом психологической науки. Ли Боллинджер, бывший в то время проректором, а теперь президент Колумбийского университета, сразу благосклонно к нему отнесся, и Альфонсо мгновенно стал важным членом коллектива. Все шло хорошо.

По причинам столь же необъяснимым, как и мои, Альфонсо в 1995 году перешел в Гарвард. Он был ценным приобретением для университета, а его новой жене, юристу, захотелось пожить в Бостоне, или что-то вроде того. Так или иначе, в Дартмуте появилась вакансия в сфере когнитивной нейронауки, и там начали искать замену Альфонсо. Сначала они пригласили погостить у них выдающегося психолога Дэниела Шехтера из Гарварда (он переехал туда из Аризоны), должно быть, по принципу “око за око”. Дэн был доволен своим местом работы, поэтому уехал, намекнув им, что нужно уговорить меня. Хорошие друзья из колледжа поддержали эту идею. Я всегда рад любым предложениям Дартмута, но поначалу не воспринял все это всерьез. Хотя бы потому, что уже двадцать лет работал в медицинских школах. Вы помните: больше денег и нет необходимости преподавать.

Но к тому времени мне позволили распорядиться десятью должностями в Дейвисе – и на каждую я нашел подходящего человека чуть более чем за три года. Я был в расцвете сил и хотел сделать больше. Меня, как всегда, распирал энтузиазм, и я скучал по Новой Англии. Наши выходные на Тахо не давали нам забыть снег, деревья, катание на лыжах и костры. И все-таки я не мог себе представить, что придется проходить через еще один изнурительный переезд, еще одно потрясение для семьи. Как-то один из моих друзей в Дейвисе не из науки рассказал мне, как переезжают топ-менеджеры (или как они переезжали раньше). Корпорация, которой нужен был чей-то переезд из одного места в другое, брала на себя решение главных трудностей. Она покупала у этого человека дом в том месте, где он жил, чтобы у него были наличные деньги на покупку дома там, куда он собирался. Это называется наймом топ-менеджмента. Я сидел, слушал его и чувствовал себя дураком – ведь ученые, думал я, таким не занимаются, ерунда какая-то.

Когда меня настигла следующая волна ностальгии, я упомянул о найме топ-менеджмента. Практически мгновенно пришел ответ: “Это возможно”. После этого я еще пару раз съездил туда на разведку, и мы решили переехать обратно в Дартмут. Все это казалось каким-то сном, особенно учитывая тот факт, что агент по недвижимости нашел нам изумительный дом в Шэроне в штате Вермонт, просто поражавший воображение: из него открывался вид на восемьдесят акров вермонтского ландшафта и гору Киллингтон во всей красе. После Дейвиса все вокруг поражало зеленью и пышностью. Около дома был соблазнительный пруд для плавания, который, в свою очередь, располагался рядом с конюшней, обнесенной жердевым забором, ограничивающим площадь в двадцать акров. Думаю, идею вы уловили. Ах да, еще повсюду пешие тропинки. Я снял дом на видео, прилетел обратно в Дейвис, собрал домашних, чтобы обсудить эту новую перспективу, и мы решились. Конечно, невозможно понять, что действительно заставляет нас переступить линию принятия решения. Возможно, в данном случае меня подтолкнуло то, что я скучал по Дж. У. и по опытам с ним. А может, это было вообще решающим фактором.

8

Красивая жизнь и призыв на службу

Можно всему дать научное описание, но это было бы нелепо; получилась бы бессмыслица, это все равно что говорить о симфонии Бетховена как об изменениях звукового давления.

Альберт Эйнштейн

Есть места, к которым положено относиться с уважением. Обычно это какие-то официальные учреждения, и под влиянием их значимости нас распирает от гордости. От нашего нового дома в Шэроне, в штате Вермонт, мы не ожидали такого эффекта. Никогда еще мы не работали и не жили в таком великолепном во многих отношениях месте. Дом стоял в гористой местности с метким названием Пойнт-оф-Вью[188], которое дали ей первые здешние поселенцы за открывающуюся с горы панораму хребта Грин-Маунтинс. От нашей задней двери видна была гора Аскатни, а справа – горнолыжные курорты у вершин Киллингтон и Пико. Зеленая лужайка спускалась к конюшне и пруду. Антонио и Ханна Дамасио, навестив нас вскоре после нашего переезда, вышли на заднее крыльцо, на мгновение замерли в восхищении, а затем обернулись и спросили: “Как можно было отсюда уехать?”

Мы прожили в этом доме десять лет, но всегда называли его Домом Филлипсов. Его построили и выпестовали во всей его величественной красе с живыми изгородями, садами и тропинками Эллис Филлипс, унаследовавший фирму Long Island Electric Company, и Мэрион Грумман Филлипс, унаследовавшая авиастроительную компанию Grumman. Эта сказочно богатая семья владела несколькими домами, но во время финансового кризиса начала 1990-х годов этот дом решила продать. Когда мы его смотрели, цена уже упала до 575 тысяч долларов, что все еще было мне не по карману. Однако дом меня очаровал, и не только по очевидным причинам. Там был трактор John Deere в полном оснащении! В школе я хотел стать фермером и с тех самых пор питал слабость к тракторам. Мечта обзавестись собственным крепко засела в моей голове.

Риелтор, Сью Грин, была нашей доброй знакомой и женой любимого коллеги, психиатра Рона Грина. Думая о вермонтских зимах, я немного сомневался в разумности покупки дома в двадцати пяти минутах езды до Хановера, преимущественно по гравийной дороге. Можно было подыскать и другое, более скромное, жилье в городе – но без трактора. Наконец я собрался с духом и попробовал сбить цену. Я позвонил Сью и сказал: “Четыреста двадцать пять тысяч, с трактором”. Трубка немного помолчала, и последовал ответ: “Майк, с моей стороны было бы бессовестно идти к хозяевам с таким предложением. И убери трактор. Покупай его отдельно”.

Я немного подумал. Меня одолевали сомнения. Моя семья могла судить об этом доме только по видео, которое я снял во время предыдущей поездки. Но мне надоело искать, так что я решился. Неожиданно для себя я сказал: “Ладно, четыреста пятьдесят тысяч и пять за трактор”. Сью ответила, что посмотрит, чем она сможет мне помочь, но ничего не обещала. Через пять минут раздался звонок. “Майк, четыреста пятьдесят годится, но за трактор мистер Филлипс хочет семь тысяч”. Мне это вовсе не показалось сумасшествием. Я понимал, что значит трактор для человека. Безусловно, если бы не уговор о найме топ-менеджмента, ничего бы не вышло. Дом в Дейвисе еще не был продан, и наличных мне не хватило бы. Но Дартмут дал мне за него ссуду, так что я был готов к сделке. Дом Филлипсов пустовал года два, и надо было привести его в порядок. Мы содрали обои, сняли со стен огромные отвратительные ковры, настелили паркет и переоборудовали кухню. Кроме того, надо было отремонтировать неотделанную комнату над гаражом под мой кабинет. Я связался с Хэнком Сейвелбергом – он строил этот дом, а сам жил недалеко от Вудстока. Хэнк помнил дом – оказывается, дизайном тоже занимался он. Он тут же приехал, насладился плодами своего труда, с довольным видом выслушал наши комплименты, и мы ударили по рукам.

Через несколько месяцев из Дейвиса прибыл грузовик с мебелью, и мы приготовились переменить свою жизнь. За долгие годы я выработал процедуру переездов, чтобы обходиться без лишних хлопот. Я заселялся в новый дом на неделю раньше остальных, распаковывал мебель, обживал кухню и, как мог, наводил лоск. Что меня беспокоило – так это пруд. Франческа и Зак, мои дочь с сыном, выросли в доме с большим голубым бассейном изящной формы, от которого в жаркий калифорнийский день исходила спасительная прохлада. Они буквально жили в той чистой как слеза воде, без всяких лягушек, ныряли с мостика и плавали на прозрачных надувных матрасах. Что они скажут, когда увидят зеленоватый и мутноватый пруд с лягушками, пеной и прочими прелестями? У нас с Шарлоттой родилась идея. Франческа могла бы пригласить трех подружек из Дейвиса, а одна из них была просто помешана на лягушках! Эта девочка обожала природу и игры на свежем воздухе. Как знать, вдруг сработает?..

Жарким июльским днем, после долгого перелета из Сан-Франциско, они прибыли в Бостон. Сели в машину и через пару часов подкатили к дому по нашей новой подъездной аллее. Слева зеленели поля и мягко вздымались горы, справа до самой двери выстроились в ряд клены. Все пришли в восторг. Я скрестил пальцы в надежде на успех. Дверцы распахнулись, дети высыпали из машины. Не успели мы обняться, как Кирстен, подруга Франчески, подхватила свою сумку и крикнула: “Давайте наденем купальники и пойдем на пруд!” Через пять минут все уже переоделись и бежали к воде. Плюх, плюх, плюх – один за другим дети попрыгали в пруд, все как один! Кирстен тут же изловила лягушку и радостно улыбнулась своей добыче. Все было хорошо. Они плавали и играли два часа.

Мы с Шарлоттой успокоились и были вполне счастливы, однако надвигалось еще одно событие – моя старшая дочь Марин планировала меньше чем через месяц сыграть свадьбу прямо здесь, в нашем новом доме. И представьте себе, она собиралась замуж за брата Шарлотты! Вы спросите, как такое возможно? Надо было дважды жениться. С первой женой мы родили четырех очаровательных дочек, в том числе Марин. С Шарлоттой к тому времени мы прожили двадцать лет, так что семейных сборов было уже немало. Марин и Крис полюбили друг друга. Вот и весь секрет.

Шарлотта поинтересовалась, сколько народу приедет на свадьбу. Человек двести, ответила Марин. Шарлотту таким не испугать. В течение следующих четырех недель все члены семейств Смайли (их клан насчитывал девять братьев и сестер) и Газзанига (всего-то шесть) дружно готовили дом и сад к свадебному торжеству. Надо было только добавить к нашим общим достижениям тент на случай капризов погоды. Снабжение едой взял на себя Рей, брат Шарлотты из Техаса, большой мастер по части техасского барбекю. Шарлотта попросила брата приготовить его знаменитую говяжью грудинку, аппетитно благоухающую ароматом мескитового дерева; он томит ее целые сутки в начищенных до блеска стальных цилиндрических жаровнях. Рей приготовил восемнадцать кусков и доставил на самолете из Ювальде.

В предсвадебной суете новый дом начал на нас потихоньку влиять. Вскоре музыкальные, театральные, литературные и организационные способности Франчески уже реализовывались в постановках мюзиклов на конюшне, которые вылились в десятилетний досуговый проект. Летние музыкальные представления в просторной конюшне постепенно превратились в полноценные спектакли. К пятнадцати годам Франческа уже устраивала мероприятия для детей из летнего лагеря на реке Коннектикут. Я вспомнил свои плотницкие навыки и соорудил сцену с занавесом, а также наладил свет и звук. С декорациями Франческе помог театральный художник из Дартмута (когда она училась в старших классах и ставила “Аиду”, он обратил внимание на ее группу “Шэрон Плейерс”). Детская двухнедельная летняя школа пользовалась успехом. Франческа назначила плату за занятия, подружилась с местным бизнесменом, и он консультировал ее по вопросам страховки и безработицы, а под конец положил ее прибыль на индивидуальный пенсионный счет. Франческа всегда ставила перед собой ясные цели, всегда добивалась их и подходила к решению задач с умом и творческим размахом. Сейчас она имеет ученую степень по молекулярной биологии.

Тем временем Зак со свойственным десятилетнему мальчишке азартом исследовал окрестные леса, и я вместе с ним. В конце концов мы поставили на задах наших владений сборный деревянный домик с одной комнатой. Летом мы добирались туда пешком, зимой – на лыжах или снегоступах, иногда на мотосанях. Зак отлично освоил территорию, обустроил зоны для пейнтбола, и жизнь на воле быстро увлекла его. Конечно, в немалой степени благодаря тому, что Шарлотта, когда они уезжали из Дейвиса, пообещала разрешить ему записаться в бойскауты – и слово свое сдержала. Однако в Шэроне не оказалось бойскаутов, и Шарлотта стала первой женщиной в Вермонте, возглавившей отряд. Поддержали затею и вермонтские мужчины, хорошо знающие лес. Было здорово. Каждое лето, пока Заку не исполнилось четырнадцать, они отправлялись в лагерь. У Шарлотты была собственная палатка, а сама она даже прославилась в нашей округе. Зак и два его приятеля в рекордные сроки достигли высшего ранга в иерархии бойскаутов и стали “орлами”.

На нашу с Шарлоттой жизнь Шэрон тоже оказал свое влияние. Те небольшие корректировки, которые мы внесли в умопомрачительный интерьер комнат, и обновленная кухня, позволявшая, если потребуется, накормить целую толпу, нравились не только нам, но и сотням ученых, за много лет побывавших на наших званых ужинах.

В Вермонте всегда казалось абсолютно естественным то, что присуще семейной жизни. Уют и красоту отмечали все, кто входил в наш дом. Однажды к нам приехал погостить Билл Бакли. Еще с порога он обратил внимание на большой рояль, стоявший в эркере с видом на Грин-Маунтинс. Он бросил свои вещи, подошел к роялю и заиграл. Франческа среагировала моментально – подсела к Биллу, и в следующую минуту они уже играли дуэтом. После ужина с коллегами мы всегда перемещались в гостиную пить кофе и коньяк, Франческа с Закари спускались из своих комнат помузицировать. Зак учился играть на тромбоне, а Франческа играла на фортепьяно, саксофоне и стальном барабане. Они всегда говорили со взрослыми и выступали перед кем угодно без тени смущения. Дом в Шэроне обладал какой-то магией. И, как мы еще увидим, отчасти дух этого места сподвигнул меня согласиться на не связанную с научными изысканиями работу.

Перезапуск в Хановере: интерпретатор II

Не выношу академическую рутину. По-моему, факультетские совещания стоят на первом месте по бессмысленности. Многим нравится весь день напролет “принимать безотлагательные, взвешенные решения”, ради этого они и готовы заседать с утра до вечера. Обычно обсуждаются такие “важные” вопросы: не надо ли увеличить количество часов в курсе статистики; одного поощрить, а на другого наложить взыскание; сколько закупить карандашей? Понятно, что кто-то должен решать все эти проблемы, но мне это было совершенно неинтересно. Как относиться к преподавательским собраниям в этой двойственной ситуации, я для себя решил еще на заре своей карьеры – прогуливать их. Мои коллеги, надо отдать им должное, не возражали. Вскоре про меня так и стали говорить: “А, Майк на собрания не ходит”. Так и постановили.

Само собой, такое поведение простительно только в том случае, если вы что-то делаете для коллектива (и коллектив это видит). Я прекрасно умел подбирать талантливых сотрудников и добывать крупные гранты на научную работу. Это требует изрядных затрат времени и знания не только самого предмета исследований, но и хитросплетений местной и общегосударственной политической жизни. В Дартмутском колледже, никогда не блиставшем амбициозными проектами, вдруг появилась программа государственного значения в области когнитивной нейронауки, и работа кипела вовсю. Вскоре на нас приходилось уже более половины всех средств на исследования, поступавших в колледж. Мы работали с полной отдачей.

Дж. У. к тому времени уже водил машину. Матери или жене больше не надо было его сопровождать, он сам приезжал из другого штата к нам в дартмутскую лабораторию. Мы продолжали искать ответы на разные вопросы, и среди первоочередных был вопрос о природе и принципиальном механизме “интерпретатора” – того специфического модуля, с помощью которого левая половина мозга подводила логическую базу под все наши действия. Этой темой заинтересовался профессор Джордж Вулфорд, много лет проработавший в Дартмуте. Ему и Майку Миллеру, который приехал вместе с нами из Дейвиса, пришла в голову мысль, что два полушария, возможно, по-разному будут вести простую, не раз испытанную и проверенную вероятностную игру, предназначенную для изучения того, как принимаются решения. Она предельно проста, однако может давать самые неожиданные и любопытные результаты.

Представьте себе, что вы смотрите на точку на экране компьютера; ваша задача – угадывать, какое из двух слов сейчас появится. Вот и все, ничего сложного. Между тем экспериментатор немножко подтасовывает слова так, что в 70 % случаев появляется какое-то одно слово. Если ваша цель – как можно чаще давать правильный ответ, какая тактика угадывания будет самой эффективной? Для определенности добавим, что крыса, решая аналогичную задачу, замечает, за какой вариант ей чаще дают вознаграждение, и дальше всякий раз выбирает именно его. Таким образом, ей гарантирован семидесятипроцентный успех. Это называется максимизацией вероятности. А как поступают люди? Мы считаем себя ужасно умными! Нам кажется, что мы способны выявить закономерность: чтобы отвечать правильно при каждой попытке, мы пытаемся вывести точную последовательность появления стимулов. Иначе говоря, мы пытаемся вычислить истинную вероятность, с какой каждый раз может появиться то или другое слово. Если нам известно, что слово показывается в 70 % случаев, мы рассчитываем угадывать его в 70 % случаев. Это называется соответствием вероятностей. Такая стратегия позволяет нам правильно угадывать слова лишь в 63 % случаев. Люди всегда и во всем ищут закономерности, причинно-следственные связи, смысл явлений. Нам кажется, что именно в этой способности кроется наша абсолютная уникальность. Много лет назад об этом писал Льюис Томас:

Человеческое мышление держится на ошибках, они присущи ему, они питают всю структуру, словно корневые клубеньки. Если бы нам не было даровано умение ошибаться, мы никогда не сделали бы ничего стоящего… В праве на заблуждение, в предрасположенности к ошибке кроется надежда. Способность перелететь через горы информации и мягко приземлиться на неверной стороне – величайшая привилегия людей…

Низшие животные не обладают такой роскошной свободой. В большинстве своем они ограничены полной непогрешимостью. Кошки, несмотря на все их достоинства, не ошибаются никогда. Я ни разу не видел неловкую, неуклюжую, спотыкающуюся кошку. Собаки иногда делают что-то не так, время от времени совершают мелкие и милые ошибки – но они просто пытаются подражать своим хозяевам[189].

Оказалось, только полушарие-умник, левое, пыталось угадать вероятность. Правое же выбирало легкий путь и максимизировало ее, подобно большой крысе. Этот нехитрый эксперимент вызвал некоторое волнение, означавшее, что люди ставят под сомнение его интерпретацию. И так и должно быть в любой лаборатории, где рождается идея. Майк Миллер перевел исследование на другой уровень. Выяснив, что золотые рыбки и прочие простые твари не только максимизируют вероятность, но временами прибегают и к стратегии соответствия вероятностей, он задумался о нашей первичной, простой интерпретации. По законам научного метода работа ученого заключается в том, чтобы опровергнуть гипотезу. Аспиранты и постдоки только и думают о том, с какой стороны атаковать наши истины.

Пока Миллер корпел над своей задачей, Пол Корбаллис, еще один весьма одаренный психолог, выпускник Колумбийского университета, задался вопросом, не обладает ли правое полушарие собственным интерпретатором, специализирующимся на зрительной информации. Миллер решил проверить, не обусловлены ли различия в стратегии левого и правого полушарий простыми факторами, скажем, типом предъявляемого стимула. Он взял не слова, а лица – нужно было угадывать, какое лицо должно появиться. Распознавание слов – прерогатива левого полушария, а лиц – как известно, правого. Возможно, правое полушарие теперь сменит стратегию и постарается угадывать вероятность появления в следующий раз лица А или лица Б. Ровно так и произошло. Правое полушарие неожиданно продемонстрировало необыкновенные способности и стало применять тактику соответствия вероятностей не хуже левого. Теперь левое полушарие уподобилось крысе, максимизируя вероятность[190]. Что же происходило?

Известный психолог Рэнди Гэллистел ярко и образно писал о феномене соответствия вероятностей как таковом и о том, сколь глубоко уходят его биологические корни[191]. Представьте себе некое живое существо, которому надо добыть себе еду на одном из двух деревьев. Вероятность найти плоды на первом дереве – 70 %, а на втором – только 30 %. Вроде бы животное должно выбрать более урожайное дерево. Но может так случиться, что, пока оно присматривается к первому дереву, вероятности изменятся и в какой-то момент более выгодной целью окажется другое дерево; поэтому логично предположить, что высокоразвитое существо должно обладать неотъемлемой способностью непрерывно отслеживать разные варианты. С этой точки зрения угадывание вероятностей становится основополагающим свойством, а когда вероятность определена, правильной и разумной реакцией становится максимизация.

Как это часто бывает в науке, первая трактовка может быть совершенно неправильной, хотя исходные наблюдения верны. Майк Миллер сумел обойти эту ловушку и справился блестяще. Похоже, базовые механизмы есть в обоих полушариях, а вот интерпретатор, этот уникальный модуль, который дает обоснование нашим мыслям, эмоциям и поступкам, латерализован. Майк проделал огромную работу, благодаря чему мы яснее поняли механизмы работы обеих половин мозга.

Большая наука в небольшом колледже

Чтобы создать новый Центр когнитивной нейронауки, надо было еще немного раскачать Дартмут. Мы работали в устаревших лабораториях, не имея современного оборудования. Этот вопрос волновал руководство колледжа уже давно, фактически лет двадцать. Пришла пора действовать. Предстояло построить новое здание для факультета психологии, где весь четвертый этаж будет отдан под когнитивную нейронауку. Я был счастлив, но понимал также, что мы должны вступить в эпоху визуализации активности мозга. Если мы вообще хотели задуматься о применении методов нейровизуализации в новом здании, цокольный этаж надо было строить так, чтобы это стало возможно.

Я решил бросить клич среди коллег и надавить на декана, чтобы непосредственно в новом здании психологического факультета открыть центр нейровизуализации с новым магнитно-резонансным томографом. Еще ни один факультет психологии в мире не располагал собственным аппаратом МРТ прямо у себя в здании. Дартмут был бы первым! Тогдашнему декану, биологу, пришлась по душе идея повысить роль биологии в психологическом направлении. Вместе с тем мы всерьез обсуждали финансовые аспекты создания небольшого гуманитарного колледжа. По правде говоря, я думал, что это так и останется нашей мечтой.

Декан Эд Берджер позвонил мне и сообщил о своем решении. На всю сумму он согласиться не мог, но готов был добавить в смету цокольного этажа еще 450 тысяч долларов. В Дейвисе я усвоил, что надо принимать любые полезные для проекта дары, пусть они и не покрывают всех расходов. Да они и редко их покрывают. Однако я понимал также, что нелогично тратить эти деньги на цокольный этаж, никак его не оборудуя.

Была и другая проблема. Никто из сотрудников колледжа понятия не имел, как обращаться с аппаратом для функциональной магнитно-резонансной томографии. Кое-кто из нас участвовал в исследованиях с применением методик нейровизуализации, но мы не умели сами работать с этими невероятно сложными машинами и нужными программами. Поэтому декану пришлось санкционировать поиск нового сотрудника на профессорскую должность. Мы понимали, что нам требуется ведущий специалист в этой области, но на тот момент у нас не было ни самого аппарата, ни контракта на его поставку. В 1999 году, пока все это шло своим чередом, я провел двухнедельную летнюю школу по когнитивной нейронауке. Среди приглашенных лекторов был Скотт Графтон, крупный авторитет в области визуализации активности мозга из Эмори. Его работы поражали воображение, он великолепно чувствовал современные тенденции в науке. Он не только был выдающимся нейробиологом, но и отлично владел техниками нейровизуализации.

В тот день я наведался в одно из самых идиллических заведений Америки – в Hanover Inn. Скотт переоделся в спортивный костюм, и я насторожился: своего я не видел со времени того незавершенного восхождения на гору Рейнир. У меня мелькнула мысль: а вдруг он не тот, кто нам нужен? Мы сидели в тростниковых креслах-качалках на балконе и смотрели на кампус, который, как заметил однажды Дуайт Эйзенхауэр, выглядел точно так, как и подобает университетскому кампусу. Поговорив о том о сем, я резко переменил тему: “А вы не хотели бы поработать здесь?” Он взглянул на меня и ответил коротко: “Почему бы и нет?” Я спросил, может, его жена как-нибудь заглянет сюда в обозримом будущем? Хирург общего профиля, она специализировалась на онкологии, то есть речь шла о двух рабочих местах. Я не утратил своей убежденности, но уже предвидел сложности с наймом. Несмотря на то, что Дартмут небольшой и административная верхушка одна, колледж гуманитарных и естественных наук имел мало общего с медицинской школой и больницей, а там тоже, получается, требовалось одно вакантное место.

Спустя две недели Графтоны вернулись в город, чтобы всерьез обдумать переезд в Хановер. Уже за две секунды стало ясно, что все получится. Ким – удивительный человек. Ей предложили работу сразу же, едва она встретилась с хирургами. Забавно, что колледжу пришлось решить кое-какие бюрократические вопросы, чтобы сделать достойное предложение Скотту. Но все устроилось очень быстро, один дом был куплен, другой продан, и к сочельнику 1999 года Графтоны уже переселились и готовы были встречать Новый год и работать с новехоньким МРТ-сканером.

Когда появился прибор, наша научная деятельность вышла на новый интеллектуальный уровень. Во главе стоял Графтон, признанный авторитет, а значит, в сообществе специалистов по нейровизуализации нас тут же стали воспринимать всерьез. Со всего мира в Дартмут валом повалили постдоки. Стало гораздо легче приглашать преподавателей. Появились новые виды финансирования. Рабочий процесс шел очень интенсивно. И все благодаря Скотту Графтону. Мало того, что он разбирался в математике, физике, информатике и методах обработки данных, главное – он был психологом. Его интересовал, пожалуй, центральный вопрос когнитивной нейронауки – как мозг планирует действия.

При этом Скотт имел еще одну профессию. Он был неврологом, врачом, который работал в академической среде. Прежде чем окончательно переключиться на исследования, он двадцать лет лечил людей. Он обходил больничные палаты, констатировал гибель мозга у пациентов, видел страдания, помогал любому человеку, переступившему порог его кабинета, и выполнял все прочие медицинские обязанности. По сравнению со всем этим трудности разного рода, с которыми он сталкивался на факультете психологии, казались ему мелкими неприятностями и никак не могли привести в состояние тревоги или сильного раздражения. Никто не мог похвастаться такой уравновешенностью, и это качество Скотта ценили все.

Такой его характер дополнялся еще и жадностью до идей и готовностью учить новичков непростым методам визуализации мозга. Поэтому, если к Скотту обращался кто-нибудь из социальных психологов, изучавший многоплановость личности, эмоциональный мозг, возможные способы, которыми мозг передает зрительную информацию из одной области в другую, или любую из десятков тем, он всегда делал все для того, чтобы исследование было выполнено корректно.

Исправление научных ошибок

В последний раз я имел дело с МРТ-сканером в Нью-Йорке, когда надо было проверить истинную степень расщепления мозга у нашей пациентки В. П. Обследование проводилось на томографе одной из первых моделей с магнитной индукцией 0,5 тесла. Машина позволяла получать отчетливые изображения, и на тот момент это было счастье. Наш новый дартмутский томограф был мощнее (магнитная индукция составляла 1,5 тесла), и мы могли поймать более детализированные и четкие сигналы от тканей мозга. Сейчас обычно используются машины с магнитной индукцией три тесла, а в научных лабораториях при обследовании людей – до семи тесла. Чем больше индукция магнитного поля, тем сильнее сигналы и тем более четкими выходят снимки, на которых можно разглядеть больше анатомических подробностей.

Когда пациентка В. П. приехала в Дартмут для участия в очередном эксперименте, мы подумали, что неплохо было бы снова ее просканировать. Мы хотели перепроверить снимки ее мозга и убедиться в том, что те волокна, которые, как мы думали, должны были остаться нетронутыми во время операции, действительно сохранились. В течение нескольких лет мы полагали, что хирург упустил часть волокон в задней области мозолистого тела и поэтому, вероятно, у полушарий оставалась возможность обмениваться какой-то зрительной информацией. Также у В. П. остались нерассеченными некоторые волокна на самом краю передней области мозолистого тела. Никто не знал, какую информацию могли передавать эти две зоны.

За несколько лет до этого Алан Кингстон сделал весьма интересное открытие – по-видимому, В. П. обладала кое-какими необычными способностями. Дж. У. и В. П. по-разному выполняли задания с составными словами. В случае Дж. У. никаких сомнений насчет сохранившихся волокон не было. Его послеоперационные МРТ-снимки были чисты как стеклышко. Если ему показывали разделенное на две части составное слово, например, правому полушарию – sky (“небо”), а левому – scraper (“скребок”), он рисовал правой рукой нож с зазубренным лезвием, а левой – небо в облаках. Не воспринимая эти слова вместе, небоскреб он не рисовал. А вот В. П. в каждом задании суммировала информацию (илл. 7).

Зная это, а также будучи уверенными, что те первые результаты нейровизуализации не просто любопытны, а еще и абсолютно верны, мы решили посмотреть, какого типа зрительная информация могла бы передаваться по сохранившимся волокнам в задней части мозолистого тела. Все наши прежние эксперименты говорили об участии в процессе задних волокон. Изучая с разных сторон этот вопрос, Маргарет Фаннелл обнаружила еще один загадочный эффект. В 99 % предложенных тестов В. П. вела себя точно так же, как любой другой пациент с расщепленным мозгом. Ей не удавалось выполнить перекрестные сравнения цветов, узоров, размеров и чего угодно еще, что мы предлагали обоим ее полушариям. И вот однажды, после задания с разными комбинациями раздражителей, Маргарет показала одному полушарию словосочетание “красный квадрат”, а другому – цветное изображение этой геометрической фигуры. А если точнее, то Маргарет показала слова правому полушарию, а на десятую долю секунды позже изображение красного квадрата вместе с еще одной фигурой – левому полушарию. Задание было несложным: как только одно полушарие увидит словосочетание, другое должно всего лишь выбрать не вторую фигуру (допустим, синий кружок), а именно красный квадрат. В. П. сделала все правильно. Однако нас поразило, что для успешного выполнения подобного задания одному из полушарий требовался раздражитель для сравнения именно в виде написанных слов. Когда мы показали не слова “красный квадрат”, а саму эту фигуру, В. П. не справилась с элементарным заданием! Возможно ли, чтобы какие-то из сохранившихся задних волокон избирательно передавали информацию о словах?

Илл. 7. Мы протестировали способность пациентки В. П. суммировать зрительную информацию[192]. Она могла это делать, поскольку во время операции по расщеплению мозга некоторые волокна мозолистого тела по случайности остались целыми.

Чарльз Хэмилтон, мой друг еще со времен Калтеха, проводил хитроумное исследование мозолистого тела у обезьян. Чак показал, что задний отдел мозолистого тела делится на отдельные зоны, которые обслуживают разные аспекты зрительного восприятия[193]. Это была сложная и красивая работа, и у нас сразу родилась идея, что в эксперименте с В. П. мы, вероятно, наткнулись на гомологичную[194]* структуру у человека, на те пути, что не напрямую связаны с простым опытом восприятия, а специфическим образом предназначены для высокоуровневой информации. Мы все это описали и, ликуя, отослали для публикации. Наша статья была принята и напечатана незамедлительно[195]. И уже после этого мы обследовали В. П. на новом аппарате.

Илл. 8. МРТ-снимки мозга пациентки В. П. 1984 и 2000 года. Белыми квадратами выделены области интенсивного сигнала, которые наблюдались на обоих концах мозолистого тела в 1984 году (слайд 1) и на ростральном конце в 2000 году (слайд 2). Стрелки на слайде 2 указывают локализацию фронтальных срезов, показанных на слайдах 3 и 4. На слайде 3 показан срез через область интенсивного сигнала, обнаруженную в передней части мозолистого тела, где отчетливо видны сохранившиеся волокна. На слайде 4 показан срез через ту область задней части мозолистого тела, где в 1984 году мы наблюдали интенсивный сигнал. Здесь волокна явно рассечены.

Так и есть. Новые снимки мозга В. П. поведали нам иную историю. В валике мозолистого тела, то есть в задней его части, не оказалось пресловутых сохранившихся волокон, которые мы вроде бы видели! На новых снимках присутствовали четко различимые волокна в передних сегментах мозолистого тела. На прежних же снимках было случайное искажение, артефакт, а мы ошибочно приняли его за целые волокна в валике. Мы тут же написали еще одну короткую статью с уточнениями предыдущих выводов (илл. 8)[196]. Но даже с учетом всех корректировок результаты были весьма примечательные. Обмен информацией осуществлялся не в задних сенсорных областях, а там, где, как известно, кодируется сложная информация, – в лобных долях. Иначе говоря, когда основные сенсорные области одной половины мозга коммуницируют с основными сенсорными областями другой, не происходит точного копирования информации, а передаются некие более абстрактные представления.

Впереди общественного мнения

Когда я вернулся из Дейвиса, из Калифорнийского университета, в Дартмут, мне посчастливилось познакомиться с профессором математики Дэном Рокмором. Дэн, прошедший школу Гарварда и Принстона и такой же неугомонный, как я, открыл мне мир информатики. Я вполне довольствовался своим “Маком”, но Дэн – один из тех, кто просто так не отстанет. Он хорошо, прямо-таки отлично разбирался в предмете. Тогда он был холост, и ему хватало времени на долгие посиделки с обсуждениями различных идей и перспективных проектов. Он хорошо понимал ход моей мысли, а я мог доверять его профессиональному мнению. Вместе мы осуществили множество новых проектов.

Однажды, когда мы сидели в кафе Dirt Cowboy, я сказал, что нам нужна база данных с результатами сканирования мозга со всего мира. Нейровизуализация – дорогое удовольствие, а общедоступными данными можно будет воспользоваться не один раз. Время не стоит на месте, и ученые всегда ищут новые способы анализа данных. Если бы те были доступны всем, кто в них нуждается, польза была бы огромная. Эту проблему все признавали, и к ее решению активно призывал, в частности, Марк Райкл, один из ведущих исследователей в области визуализации мозга. Стив Кослоу, сотрудник администрации Национальных институтов здравоохранения, пытался решить вопрос о выделении средств на программу, которую впоследствии назовут программой нейроинформатики. Идею активно поддерживал весьма авторитетный редактор журнала Science Флойд Блум. Были и многие, многие другие, но пока никто ничего толком не делал.

Рокмор начал изучать эту проблему – и объяснил мне, как, по его мнению, можно ее решить. Нейробиологу чрезвычайно трудно воспринимать колоссальный массив данных, получаемых в ходе даже одного эксперимента. Это парализует мышление, на ученого накатывает бессилие. А что делать с гигабайтами информации? Между тем компьютер мог бы хранить и терабайт! Уму непостижимо. За следующие несколько недель Рокмор укрепил мою веру в спасительное междисциплинарное сотрудничество. Ни он сам, ни его коллеги не видели ничего особенного в больших объемах информации. Вскоре он привлек и других математиков с информатиками. Очень скоро мы подали заявку на крупный грант для открытия национального центра сбора данных, получаемых с помощью функциональной магнитно-резонансной томографии. Райкл согласился возглавить независимый консультативный совет, Кослоу пообещал проследить за тем, как наша заявка будет преодолевать бюрократические препоны, когда попадет на рассмотрение, и мы приступили к подготовительному этапу. Мы чувствовали себя героями, особенно после того, как действительно получили деньги не только от Национального научного фонда, но и от благотворительного фонда Кека.

Само собой разумеется, на первом этапе пришлось изрядно побегать. Первым делом перед нами встала огромная социологическая проблема – ученые не любят делиться информацией. На своей земле я король. До сего момента в истории науки физики, астрономы, генетики, биохимики и ученые многих других специальностей всегда делились своими знаниями, а нейробиологов никто никогда об этом не просил. Поначалу никому из других областей, где сотрудничество давно налажено, эта идея не нравилась. Этому всячески противились – пока не менялись нормы, как правило, под влиянием кого-нибудь из научных лидеров. Довольно скоро профильные журналы стали публиковать статьи только при условии открытости приведенных в них данных. Зачастую этот процесс затягивался, тогда как мы должны были уже через несколько месяцев представить документы на грант. Как мы могли убедить финансирующие организации, что исследователи обнародуют свои данные?

К счастью, я был главным редактором журнала по когнитивной нейронауке, Journal of Cognitive Neuroscience, поэтому принял решение изменить редакционную политику, касающуюся предоставления данных. Чтобы опубликовать статью у нас, надо было открыть данные для нашей новой системы. Конечно, мы обратились во все главные журналы с просьбой ввести такое требование, и на первых порах все согласились.

По мере развития нашего проекта волнение вокруг него нарастало. Мой коллега Джек Ван Хорн, чрезвычайно умно и аккуратно руководивший проектом, писал недавно:

…Узнав о наших усилиях и целях, специалисты по функциональной МРТ, рассерженные требованиями журналов предоставлять копии полученных в ходе обследования данных, принялись сочинять письма с намерением организовать кампанию сопротивления Центру сбора данных фМРТ, и их старания нашли отражение в новостных и редакционных разделах некоторых влиятельных журналов (Олдос, 2000; Букхеймер, 2000). На страницах журналов Science (Маршалл, 2000), Nature (от редакции, 2000b), Nature Neuroscience (от редакции, 2000а) и NeuroImage (Тога, 2002) печатались комментарии по поводу нового требования, авторы коих выражали озабоченность необходимостью предоставлять данные при публикации и всем, что связано с авторскими правами и правами пациентов, а также задавались вопросом, как “грамотно” создать базы данных, если уж они так необходимы. Группа лидеров в этой области утверждала, что фМРТ недостаточно развита для того, чтобы создавать архивы данных (Управляющий совет Организации картирования человеческого мозга, 2001), и высказала предположение, что до тех пор, пока не будет более ясного понимания BOLD-контраста[197], рано думать о базах данных из опубликованных статей. В частных беседах люди сетовали, что данные присваиваются теми, кто их собирает, что было бы неправильно отдавать их просто так и что не стоит доверять архивирование небольшой команде из не самого крупного заведения в Лиге плюща. Видя столь серьезную озабоченность, многие журналы, вначале горячо поддерживавшие проект, решили не требовать передачи данных при публикациях материалов об исследованиях с применением фМРТ. Журналы надеялись переждать смуту – пусть сообщество договорится самостоятельно[198].

Когда это вспоминаешь, вовсе не удивляешься – обычная человеческая комедия, пусть и с участием ученых. Тем не менее благодаря кропотливому труду Ван Хорна и многих других дартмутский проект продолжался еще несколько лет. Кослоу из Национального института психического здоровья каким-то образом сумел добыть в Национальном научном фонде деньги для запуска проекта. В 2004 году он утвердил дальнейшие планы и продлил финансирование еще на пять лет. К сожалению, так вышло, что он сменил место работы, а новый руководитель проекта срезал финансирование до двухлетнего. Это было ужасно, потому что тысячи пользователей во всем мире брали данные из нашей базы как для научной работы, так и в учебных целях. В наши дни появляется множество баз данных нейровизуализации. Особого внимания заслуживает финансируемый Национальными институтами здравоохранения международный проект “Коннектом человека”, цель которого – картировать все функциональные и анатомические связи в человеческом мозге. Все эти базы основаны на новаторских разработках, проведенных в Дартмуте. А создание их началось с того, что как-то в кафе один математик сказал одному нейробиологу: “Это нам по силам”.

Дорогу молодым ученым

Странным образом тот же колледж, который послужил источником материала для фильма “Зверинец” и культивировал разные мужские заскоки, взрастил и выпустил в жизнь многих молодых женщин. Обстановка в нем начала меняться к лучшему в 1974 году, когда вопреки протестам колледж перешел на совместное обучение юношей и девушек. Курировал реформы Джон Кемени. Как и во многих подобных случаях, теперь выпускники колледжа удивляются, почему на это потребовалось столько времени. Дартмутские женщины – это что-то особенное. Они добились своего – победили дурацкие дартмутские обычаи.

В 2011 году актовую речь произнес Конан О’Брайен. Это невероятно энергичный, с виду грубоватый человек, типичный представитель Гарварда с прекрасным чувством юмора. Отпустив несколько шуток в адрес старшекурсников, стоя за большим пнем, как за трибуной, он сказал:

Ты настолько не уверен в себе, Дартмут, что даже не понимаешь, что заслуживаешь настоящей трибуны. Вы уж меня простите, но что это за хрень? Можно подумать, ее сперли из реквизита для съемок какого-то фильма. Серьезно, этим мог бы воспользоваться медведь на собрании анонимных алкоголиков.

Нет, Дартмут, тебе следует держаться с достоинством. Подними голову и стой гордо.

Ибо Гарвард, Йель и Принстон – твои самодовольные и тщеславные старшие братья, которые любят похвастаться важными связями, а ты, младший братик, крут, уверен в своей сексуальности, играешь в лякросс и знаешь, как закатить банкет и выглядеть на все сто в стеганой пуховой жилетке. Браун, ясное дело, – твоя сестренка-лесбиянка, никогда не покидающая своей комнаты. Ну а Пенн, Колумбия, Корнелл – если честно, до них и дела никому нет[199].

Дартмутцы обоих полов шумно выразили свое одобрение, и их поддержал присутствовавший там же сорок первый президент США, которому должны был присвоить почетную ученую степень. Дартмутские женщины в стеганых пуховых жилетках действительно выглядят на все сто. Среди студентов моей группы 1998 года была Сара Тьютинг, вратарь женской хоккейной команды-чемпиона Дартмутского колледжа. Впоследствии она выиграла две олимпийские золотые медали. За пределами спортивной площадки она увлеченно занималась нейробиологией и при этом славилась хладнокровием и беззаботностью. Мои занятия стояли впритык к ее тренировкам, и она вынуждена была приходить в аудиторию с клюшкой, чтобы после занятий быстро убежать на площадку. Она незаметно пробиралась в аудиторию, засовывала клюшку между книг на столе, а потом задавала какой-нибудь серьезный вопрос о природе сознания. Крутая, как говорит Конан.

Сейчас, безусловно, юноши и девушки учатся в колледже на равных на всех факультетах и курсах, включая аспирантуру и стажировки для постдоков. Моей собственной лабораторией управляла Маргарет Фаннелл, недавно получившая ученую степень в Дартмуте, а ранее учившаяся на курсе выдающегося специалиста по психологии памяти Джанет Меткалф. Когда я возвращался в Дартмут из Дейвиса, Маргарет написала мне и спросила, нельзя ли ей проверить Дж. У. в тесте на запоминание. Я познакомился с ней еще раньше, в медицинской школе, когда она занималась патологиями речи. Я без промедления ответил ей и предложил работу. Это было одно из самых удачных моих решений. Не успел я и глазом моргнуть, как она уже взяла бразды правления в свои руки и начала руководить программой легко и ко всеобщей радости. Вскоре ее муж, Джейми Фаннелл, стал директором частной школы с пансионом для мальчиков Cardigan Mountain School. Конечно же, они каждый день обедали вместе с учениками, а потому не было в мужском поведении ничего, о чем бы они не знали. Для Маргарет лаборатория была постоянным источником хорошего настроения, местом, где она с ее острым и проницательным умом могла дать волю своему творчеству и интуиции.

Именно Маргарет заметила нечто странное в том, как левое полушарие Дж. У. выполняло несложный тест на восприятие. Она показала пациенту на экране изображения двух предметов, одно над другим. Они отличались только ориентацией. Обоим полушариям всего лишь надо было определить, одинаково ориентированы предметы или нет. Трудно поверить, но левое, доминантное по речевым функциям полушарие Дж. У. не смогло выполнить задание, а вот немое правое справилось безупречно[200]. Из этого простого наблюдения выросла сильная исследовательская программа, и в конечном итоге Маргарет и ее соратник Пол Корбаллис добыли новые важные знания. Как я уже коротко сказал ранее, они обнаружили, что наряду с интерпретатором левого полушария существует интерпретатор правого полушария – для зрительной информации. Только подумайте – в правой половине мозга идет односторонний специфический процесс, который позволяет нам судить о том, одинаково или по-разному ориентированы два видимых объекта. Левое полушарие, владеющее речью и аналитическими способностями, в отрыве от правого не в состоянии справиться с элементарной задачей. В более широком смысле это указывает на то, что само по себе умение левого полушария видеть, категоризировать, читать, называть вещи и находить ассоциации вовсе не означает, что оно поймет, в какую сторону повернут объект. За ориентацию отвечает другой модуль, и в человеческом мозге он выбрал для себя правое полушарие. Как сейчас говорят, феерично!

Следующей в нашу дартмутскую жизнь с шумом и гамом ворвалась – именно ворвалась – Эбигейл Бейрд. Новоиспеченный гарвардский постдок, а ранее выпускница Колледжа Вассара, она разительно отличалась от всех, кого я знал. Эбби – потрясающая и очень веселая (а еще яркая, энергичная и какие там еще эпитеты подходят любому человеку, упомянутому в этой книге). Вопреки типичным представлениям о честолюбивом ученом, занимающемся академической наукой, Эбби приобрела старый дом милях в двадцати от города и собственноручно отремонтировала его от крыльца до крыши. Она запросто могла явиться в лабораторию в заляпанной краской и шпаклевкой рабочей одежде и моментально включиться в эксперимент. Она затеяла глубокое и тонкое исследование подросткового мозга, довольно-таки загадочного объекта для нас, людей взрослых, с применением функциональной магнитно-резонансной томографии[201]. Я и опомниться не успел, как ее в качестве социального психолога уже переманили на кафедру психологии и наук о мозге на постоянную должность. Однако Эбби начала скучать по Колледжу Вассара и через несколько лет вернулась в свою альма-матер.

В те же годы к нам в лабораторию пришла новая аспирантка Молли Колвин, выпускница Колледжа Уэллсли. Она думала, куда бы пойти, и выбрала леса Нью-Гэмпшира – отчасти за наши программы по нейровизуализации и собственное оборудование. Ни в одной другой программе по психологии все еще не было своего МРТ-сканера и уж точно не было Скотта Графтона. Молли тоже оказалась находкой. Итак, у меня были Маргарет, Эбби и Молли, не говоря уже о нескольких студентках, и все они двигали науку вперед, а социальная среда становилась более гармоничной и интересной. Одна из наших тогдашних студенток, работавших в лаборатории, боксер Меган Стивен, получила стипендию Родса и уехала в Оксфорд, в группу к знаменитому нейробиологу Колину Блейкмору. В конце концов она занялась синестезией[202] и одной из первых поняла, чем отличается мозг человека с этой особенностью от мозга обычных людей.

На рубеже XX–XXI веков методы нейровизуализации стремительно развивались. В дополнение к функциональной магнитно-резонансной томографии, позволяющей отследить локализацию различных когнитивных процессов в мозге, появились новые методики для изучения нейронных путей, которыми информация передается из одной активной зоны мозга в другую. Одно из недавних на тот момент достижений состояло в совмещении методов определения “места” и “связей”. Это навело нас на следующие размышления: а если предложить испытуемым простое задание на восприятие, так чтобы решение потребовало процессов, заведомо происходящих в том или другом полушарии, нельзя ли одновременно увидеть и две разные активные зоны, и активность нейронов, которые как-то эти зоны связывают? В таком случае нам, возможно, удалось бы зафиксировать нейронные процессы, отвечающие за нередко наблюдаемые индивидуальные различия в решении поведенческих задач любого рода. Например, кто-то быстро решает простые задачи, а кому-то требуется больше времени. Разные ли нейронные пути при этом активны? Эбби (а потом к ней присоединились Молли и Меган) всесторонне изучила этот вопрос и пришла к выводу, что так оно и есть[203],[204]. Оказывается, индивидуальные различия во времени, необходимом для решения задачи, связаны с тем, что задействуются разные, независимые нейронные пути. Люди, скорые на ответ, используют первый кратчайший путь до соседнего полушария – ближайшие к сенсорным зонам мозга нервные волокна, а те, кто думает медленно, – более отдаленный путь.

Плодотворная рабочая суета в лаборатории захватывает всех. Вскоре к нам из Новой Зеландии прибыл Мэтт Роузер, ученик Майкла Корбаллиса[205], прославленного отца Пола. Из Бристольского университета приехал Дэвид Тёрк, студент не менее прославленного Алана Бэддели[206], а из Дейвиса вернулся новоиспеченный постдок Тодд Хэнди. Заполучить таких одаренных сотрудников было выгодно еще и потому, что к нам наведывались и их наставники, также принимавшие участие в общем веселье. Жизнь и впрямь была хороша.

Необходимое отступление: работа в Совете по биоэтике при президенте США

Как и большинство американцев, 11 сентября 2001 года я с легкой душой пошел на работу. Вечером я собирался лететь в Германию и вдруг услыхал о нападении на Всемирный торговый центр. По первой версии, в него должен был врезаться маленький самолет, но его сбили. Интересно, подумал я, но ничего из ряда вон выходящего. Мы с женой провели немало приятных вечеров в ресторане Windows on the World и даже устроили там свадебный обед. А весной 2001 года в соседнем отеле проходил съезд нашего горячо любимого Общества когнитивных нейронаук, и мы встречали гостей в том же ресторане.

Буквально через несколько минут стало известно, что же случилось на самом деле. Наши аспиранты сумели поймать телеканал CNN в аудитории, оборудованной новейшей видеоаппаратурой. Вскоре мы, человек двадцать, смотрели эти жуткие кадры; когда же мы вдруг осознали, что само здание – это последнее, о чем стоит волноваться, кто-то заплакал, а кто-то буквально остолбенел. Последовала вторая атака, и сразу после этого обрушилась первая башня. Наступил полный хаос. Я подхватил Скотта Графтона, мы помчались ко мне домой и замерли на диване перед телевизором, глядя, как разворачиваются страшные события того дня. Мы испытали шок вместе со всей Америкой.

Невозможно передать всю глубину патриотических чувств, вспыхнувших в душах американцев после сентябрьского теракта. В последующие дни все мои знакомые, независимо от политических убеждений, хотели сделать хоть что-нибудь. Американцы – да и большинство свободомыслящих людей по всему миру – пришли в ярость. Поэтому, когда примерно через месяц мне позвонил Леон Касс[207], я был готов на все. Он представился и сказал, что президент Джордж Буш – младший назначил его главой совета по биоэтике, задача которого – контролировать инновации в области биомедицинских технологий. Не хочу ли я войти в совет? Мне ничего не оставалось, кроме как сразу согласиться. Правда, о биоэтике я знал мало и не был уверен, что подхожу для такого предприятия. Касс заверил меня, что среди членов совета должны быть не только специалисты по биоэтике. Мы тогда не обсуждали, ни кто еще состоит в совете, ни откуда он узнал про меня, и не говорили ни о моих политических пристрастиях и членстве в каких-либо организациях, ни о том, насколько хорошо я осведомлен в таких актуальных для совета вопросах, как, скажем, исследования стволовых клеток. В августе того же года Буш произнес речь о стволовых клетках, и, хотя я ее слышал, тогда я только подумал, что звучит все вроде бы убедительно. Честно говоря, если тема не касается меня лично, я, как и большинство людей занятых, просто киваю.

После того звонка вплоть до заседания в Вашингтоне творилось нечто невероятное. ФБР и отдел кадров Белого дома начали свои проверки. Для этого положено заполнить бесчисленное множество анкет и представить различные документы, включая заявление об отсутствии какой-либо личной финансовой заинтересованности и обязательств, которые могли бы помешать работе. О тебе расспрашивают друзей и соседей. Необходимо подтвердить, что на тебя не трудятся частным образом нелегальные работники, за которых ты не платишь страховые взносы и налоги. Все это даже представить себе трудно.

Первое заседание было назначено на январь 2002 года, и я принялся изучать тему стволовых клеток. Интересно, что, хотя все имели о них свое мнение, очень мало кто даже из биологов понимал одну основополагающую вещь. Азы биологии мы все усвоили, как минимум в общих чертах. Да и что такого особенного в этой новой технологии? Но потом до нас дошло. Главный вопрос – об эмбрионах, о том, когда именно начинается человеческая жизнь. Это можно сформулировать так: есть ли разница между началом жизни вообще и началом жизни человека? С какого момента группа делящихся клеток начинает обладать правами нового человека? В один миг этот вопрос стал одной из главных научных и политических проблем века. На заседании совета по биоэтике предстояло обсудить эту важнейшую проблему, и я никак не мог предположить, что она затянет меня на целых восемь лет.

Наконец первое заседание совета в Вашингтоне состоялось, и я познакомился с остальными семнадцатью его членами, голосовавшими по резолюции о стволовых клетках. Слышал я о многих из них, а лично знал только одного. Пол Макхью много лет заведовал кафедрой психиатрии в Университете Джонса Хопкинса, и внедрение биопсихиатрии в американскую клиническую медицину – его заслуга. Психоанализ по-прежнему превалировал, однако Пол полагал, что для более глубокого понимания различных психических расстройств нужно лучше понимать, как работает мозг. Он замечательный человек, я им восхищаюсь. Пол – демократ, католик и приятно непредсказуем. С присущим ему блеском и бостонским акцентом он мог как сразить наповал тигра, так и вежливо пропустить мимо ушей агрессивный комментарий. А главное, он был опытнейшим психиатром и многое повидал на своем веку.

В январе 2002 года, в первый день работы совета, мы все торжественно собрались в Белом доме, в Комнате Рузвельта. Нам предстояло получить предписания от президента Буша, и мы с любопытством и вниманием ожидали его появления. Президент вошел в этот маленький зал и открыл заседание, призвав нас как можно активнее участвовать в дискуссиях. “Мне нравятся дебаты, и уверяю вас, если вы не слышали Рамсфелда и Пауэлла[208], вы не знаете, что такое дебаты”, – заметил он.

Затем президент попросил нас представиться и в двух словах рассказать, кто чем занимается. Поначалу все говорили в очень официальной манере: “Я профессор такой-то из Гарварда, занимаюсь тем-то и тем-то”. Наконец подошла очередь Пола, и я никогда этого не забуду. “Господин президент, – сказал он, – меня зовут Пол Макхью, но, прежде чем я продолжу, позвольте спросить, как вы себя чувствуете?” За несколько дней до этого широко обсуждалось известие о том, что президент упал с дивана, когда смотрел воскресный футбольный матч, и разбил лоб над бровью. Буш расплылся в широкой улыбке и ответил: “Хорошо, если не считать, что я чувствую себя довольно-таки глупо из-за того, что свалился с дивана и лежал, глядя на мою собаку снизу вверх. До сих пор я ни разу ниоткуда не падал, если только не был пьян”. Легко и непринужденно Макхью разрядил обстановку, и президент, посмеявшись над собой, деловито и доброжелательно вел заседание дальше.

В совете собрались талантливые люди. Он представлял собой адекватный срез интеллектуальной и политической культуры, и благодаря этому основополагающему условию его деятельность была актуальна и востребованна. Вашингтонские советы по биоэтике и биомедицине, как правило, отражают мнение лишь одной стороны – незыблемые взгляды большинства современных академических ученых. Такие аристотелевские вопросы, как право, соотношение целей и средств, расхождение теории с практикой и еще целый ряд философских и новых политических тем, связанных с принятием людьми решений, не обсуждались – только практическая ценность и механизм процессов. Ожесточенные споры не утихали, однако Леон Касс всегда удерживал их в рамках цивилизованных дискуссий.

Этика, эмбрионы и политика

Когда я вспоминаю те восемь лет, мне кажется, что я занимался исключительно стволовыми клетками. После январского заседания я начал понимать, куда заведут меня мои размышления. Под влиянием серьезности темы я стал рассуждать о связанных с ней проблемах – о начале жизни, об абортах, которые Ричард Зельцер, хирург из Йеля, называл “рваной раной жизни”[209]. Обсуждение эмбрионов всегда вызывает живой интерес – как в рабочих кабинетах и на профессиональных собраниях, так и за обеденным столом. Однажды вечером я завел разговор на эту тему с Франческой и Закари. Франческа тогда училась в старших классах с упором на биологию и уже имела собственное мнение, основанное на понимании клеточных процессов. Она хотела организовать движение за учреждение национального научного клуба под названием “Тотипоты”[210]. А мой сын на вопрос, когда начинается жизнь, невозмутимо ответил, не отвлекаясь от огромной порции еды на тарелке: “Когда первый раз отберешь мяч в поле”.

Мои знания о стволовых клетках были весьма поверхностны, и я не совсем понимал, в чем заключаются их важные свойства. Я думал о них то же самое, что и многие другие люди (из тех, кто вообще удосуживался о них задуматься): с помощью стволовых клеток можно лечить заболевания, но, если их источником служат эмбрионы, которые затем уничтожаются, это возмутительно. Я мало что знал сам, зато знал, кому позвонить – моему доброму другу Айре Блэку, молекулярному нейробиологу и практикующему неврологу, которому вскоре предстояло возглавить Институт стволовых клеток в Нью-Джерси. Мы работали вместе в Корнелле, и он был соучастником многих проектов. Айра был человеком очень обаятельным, работал круглые сутки и всегда пребывал в отличном расположении духа.

И вот как-то зимним вечером мы с женой позвонили Айре; он еще был на работе, в то время как мы после ужина уютно устроились перед весело горящим камином в нашем логове. Айра с головой ушел в исследования стволовых клеток взрослых, которые отличались от эмбриональных и сулили иные возможности в биомедицине. За время той беседы по телефону Айра многое нам поведал. Целый год он постоянно меня консультировал и держал в курсе исследований по теме стволовых клеток.

В тот вечер мы узнали от Айры, как все происходит. При нормальных условиях яйцеклетка и сперматозоид, встретившись в фаллопиевой трубе, образуют зиготу, которая дней за четырнадцать добирается по трубе до матки и имплантируется в ее стенку. С момента внедрения в стенку матки это уже эмбрион. После четырнадцатого дня начинается формирование нервной системы. Эмбрион развивается, клетки в нем дифференцируются, а примерно через восемь недель после оплодотворения яйцеклетки его уже называют плодом. Эти общие сведения известны всем.

Но не все знают, какие на этих стадиях бывают осложнения. За те четырнадцать дней могут получиться близнецы, а также химеры. Химера образуется, если две зиготы, сформировавшиеся в результате оплодотворения двух яйцеклеток двумя разными сперматозоидами (разнояйцевые близнецы), сливаются в одну зиготу. Развивающийся организм может обладать разными наборами хромосом в разных органах! И в любом случае возникает вопрос: с какого момента после оплодотворения яйцеклетки сперматозоидом общество должно наделить ее всеми правами зрелой личности? Кто-то считает, что раз у двуклеточной зиготы есть потенциальная возможность стать в итоге человеком, то и надо даровать ей все права с самого начала, то есть с момента оплодотворения яйцеклетки.

Затем Айра объяснил, что все это означает в рамках теории о стволовых клетках. После того как яйцеклетка соединится со сперматозоидом, зигота начинает делиться – на две клетки, затем на четыре, восемь, шестнадцать… Все эти клетки называются тотипотентными, то есть из любой мог бы вырасти цельный организм – ребенок. Это как раз то, что имела в виду моя дочь. Как я уже говорил, она ушла далеко вперед. По мере деления клеток наступает следующая стадия – образование бластоцисты, насчитывающей 70–100 клеток. Бластоциста – это шар, в котором выделяются внешний слой и внутреннее скопление клеток. Внутренняя часть состоит из тех самых вожделенных стволовых клеток. Они называются плюрипотентными; цельный организм из них не разовьется, как из тотипотентных, но они дают начало различным органам, чем и привлекательны для биомедиков. Сердце, мозг, легкие, почки – и далее по списку – изнашиваются и страдают от болезней. Можно было бы взять такие клетки и целенаправленно ввести их пациенту с патологией того или иного органа. Они помогут “отремонтировать” ту часть тела, куда их доставили. Это все, что следует знать о биологии стволовых клеток для общественных обсуждений. Но, как выяснилось, это было только начало.

Среди членов совета было немало католиков. Как и следовало ожидать, они с самого начала выступали против изучения стволовых клеток, поскольку такие исследования предполагают уничтожение эмбриона, а это противоречит доктрине церкви. Впрочем, даже не заглядывая в глубь многовековой истории церкви, вы увидите, что такое мнение зародилось лишь в конце 1800-х годов. Камнем преткновения стал вопрос о вселении души – на какой стадии развития плода это происходит? Церковный совет постановил считать критическим момент зачатия, а не срок беременности около трех месяцев, как утверждал в XIII веке Фома Аквинский.

Но все это не имело значения. Шел 2002 год. Важно было, что думают теперь католики в совете по биоэтике. И что думают евреи, антиклерикалисты, христиане других конфессий, республиканцы, демократы, либералы, консерваторы, женщины, мужчины, ученые, специалисты по биоэтике, гуманисты, юристы, врачи и кого еще мы забыли? Представители всех профессий и верований имели свое мнение и старались не упустить ни крупицы информации, представленной совету. К тому же за нами следила пресса, а мы выслушивали многочисленных экспертов, рассказывавших об исследованиях природы стволовых клеток, о том, что и как происходит при нормальном процессе слияния половых клеток. На этом бурном фоне мои прежние дартмутские занятия казались детсадовскими играми.

Погрузившись в процесс без всякой подготовки, я думал: будь что будет. Но вдруг понял, что и у меня есть собственное мнение. Конечно, раньше я не слишком глубоко задумывался на эти темы, что, впрочем, не означало моего полного равнодушия к подобным вопросам. Работа в совете показала мне, что размышлять о нравственных и этических проблемах – это и значит, по сути, быть человеком. Меня это хорошо встряхнуло. Уже недостаточно было просто сослаться на какие-то концепции. Что я могу сказать перед камерами о столь важном деле, как управление обществом? Какой должна быть нравственная канва? Не посягают ли исследования стволовых клеток на основы основ человеческой культуры?

Мы заседали и выслушивали разных экспертов более полугода, и в результате наметился целый ряд тезисов. В феврале, когда мы собрались во второй раз, с презентацией выступил выдающийся стэнфордский эксперт по стволовым клеткам Ирв Вайссман, ответственный за выпуск нового отчета Национальной академии наук о технологиях с использованием таких клеток. Перед заседанием мы обменялись любезностями и выяснили, что в 1961 году вместе учились в Дартмутском колледже. Тогда нам не довелось встретиться, поскольку через три месяца Вайссман снова вернулся в свою любимую Монтану. Он держался дружески и был абсолютно уверен в пользе исследований стволовых клеток.

В отчете Национальной академии наук[211] была сделана попытка развеять связанные со стволовыми клетками мифы и провести границы между различными процессами – исследованиями стволовых клеток взрослых, исследованиями стволовых клеток эмбрионов, репродуктивным клонированием и так называемой пересадкой ядра соматической клетки[212] (терапевтическим клонированием). Вайссман тут же ввязался в ожесточенный спор, который начал один из блюстителей христианской морали Гил Мейлендер. Профессор христианской этики из небольшого университета на Среднем Западе, Гил Мейлендер был обаятельным и саркастичным провокатором. У него вызывали беспокойство многие вопросы, по которым редукционисты вроде Вайссмана и гуманисты вроде него самого никак не могли сойтись. По сути, он утверждал, что в отчете Национальной академии наук для одного и того же понятия – человеческого эмбриона – использовалась разная терминология. Вот что Гил сказал Ирву:

В отчете Академии речь идет о двух, как утверждается, совершенно разных процедурах. Одна – репродуктивное клонирование человека, а вторая – трансплантация ядра для получения стволовых клеток. Допустим, нам предъявили две созданные в лаборатории клонированные бластоцисты X и Y. Нам не сказали, которая из них X, а которая Y, но сказали, что Х – это продукт первого процесса, а Y – второго, и попросили нас рассмотреть эти бластоцисты и определить, где Х, а где Y. На основании чего мы могли бы сделать выбор?[213]

Эта перепалка заставила меня задуматься о противоречиях, а на самом деле о глубоком недопонимании, между двумя учеными. Если биологический объект – бластоцисту, полученную любым из двух способов, – имплантировать в матку, он имел бы шанс развиться в человеческий организм. Обе бластоцисты могли бы дать стволовые клетки для биомедицинских исследований. Все очевидно.

Вместе с тем Ирв смотрел на это совсем иначе, поскольку человек, который осуществляет репродуктивное клонирование или же терапевтическое, преследует совершенно разные цели. Парадокс в том, что редукционист Ирв считал, что бластоциста – это просто кучка молекул, ни в каком серьезном смысле не обладающая свойствами, присущими живому мыслящему человеку. Любой спелый помидор хорошего сорта можно размять и пустить на соус для пиццы или красиво порезать в салат. То, что с ним происходит, – дело рук и фантазии повара. Точно так же в намерения ученого не входит создать целый организм – проще говоря, дитя. Он хочет вырастить спасительные клетки, которые помогли бы больному человеку. Когда писался тот отчет, никто не помышлял о клонировании для сотворения детей. Как правило, ученые считали это опасным предприятием, чреватым разными угрозами. А кто-то был убежден, что жизнь дарует лишь Господь и в этот процесс вмешиваться нельзя.

Очевидно, что большинство ученых и в совете, и во всем мире рассматривали бластоцисту только как клеточное образование, и нравственный вопрос сводился к тому, что надлежит с этим клеточным образованием делать. Гил же считал, что это не просто скопление клеток – это уже человек. Я понял, что надо разбираться на фундаментальном, а не на каком-то специфическом уровне, когда начинается человеческая жизнь. Какой моральный статус следует приписать бластоцисте? И вообще, что значит быть человеком?

Пока страсти кипели, перед советом продолжали выступать разные эксперты. Запомнился, в частности, один гинеколог из Университета Юты. Цифры, которые он привел, многих из нас поразили. От 30 до 80 % яйцеклеток, оплодотворенных естественным путем, погибают из-за самопроизвольного аборта! Один из католиков сказал мне в перерыве: “Подумать только, может, женщины должны были бы хоронить этих человечков?”

Кое-кто из членов совета и сам пробил брешь в обороне. Майкл Сэндел, известный специалист в области политической философии из Гарварда, подверг критическому анализу логические выводы президента Буша о том, что исследования стволовых клеток не оправданны с точки зрения морали. С одной стороны, Буш запретил выделять федеральное финансирование на работы по клонированию в биомедицинских целях, поскольку человеческая жизнь священна, а значит, нельзя уничтожать эмбрионы. А с другой стороны, отметил Сэндел, президент не возражал против клонирования для биомедицины с привлечением частного капитала. То есть на частные деньги убивать нормально?

Я тоже выступал, приводя разные метафоры, которые начали прояснять мою собственную позицию. На мой взгляд, части – это еще не целое, особенно если нет даже мозга. Я привел такую аналогию: “Если сгорит сеть магазинов Home Depot, вы не увидите в газетах заголовков вроде «Тридцать домов охвачены огнем». Напишут о пожарах в магазинах”. Речь ведь не о целых зданиях, а лишь об их частях, относящихся к магазинам.

Кроме того, я привел еще один пример – довод о смерти мозга, широко распространенный в дискуссиях о трансплантации человеческих органов. Существуют четкие и надежные клинические критерии гибели мозга. Когда в результате необратимого повреждения мозга на электроэнцефалограмме регистрируется прямая линия, органы, включая сердце, можно изымать и пересаживать другому человеку, чтобы спасти ему жизнь. Сам папа Пий XII согласен с этим положением. Если гибель мозга считается состоянием, при котором можно использовать органы для лечения, рассуждал я, почему бы не использовать и клетки не имеющего мозга биологического объекта, например бластоцисты?

Постепенно я осознал, что превращаюсь в пропагандиста. Я систематизировал все свои аргументы и написал статью для New York Times[214]. К концу весны была подведена черта. На июньской встрече каждый член совета имел возможность высказаться по взволновавшей всех теме. Было проведено голосование, в ходе которого все выразили свое мнение о репродуктивном и терапевтическом клонировании. Напряжение достигло такой силы, что в середине мая обозреватель Times Уильям Сэфайр написал статью об угрозе раскола в отношении совета к клонированию[215]. Журналисты месяцами не давали нам прохода, и самые разные точки зрения, личные мнения и прогнозы сыпались на всех, кто готов был их выслушать.

В июне Касс предложил нам выбор. Он подготовил некоторые рекомендации, отражающие все варианты, которые обсуждались за последние пять месяцев, и попросил каждого из нас определиться с предпочтениями. Два основных варианта были таковы:

Третий вариант: запрет клонирования ради создания детей… но с контролируемым использованием клонированных человеческих эмбрионов для биомедицинских исследований. Третий вариант можно назвать запретом с регулированием.

<…>

Шестой вариант: запрет клонирования ради создания детей с наложением моратория… понимаемого как временный запрет… в течение специально установленного срока на клонирование для биомедицинских исследований. Шестой вариант – это запрет с мораторием[216].

Каждый из членов совета сказал, что кажется ему более правильным, и объяснил почему. Все, даже те трое, кто колебался с решением, сформулировали свою позицию четко и ясно. В итоге все выступили за запрет репродуктивного клонирования. Мотивы наверняка были как научного характера, так и религиозного, но в целом все сошлись во мнении, что разрешить такое клонирование было бы дикостью и большим риском.

Июньское голосование, как я уже сказал, не вызвало разногласий. Семеро членов совета выступили за запрет еще и терапевтического клонирования, то есть эта группа выбрала вариант с мораторием. Как они сами признали, термин “мораторий” устраивал их потому, что таким образом они рассчитывали выиграть время, за которое можно было бы убедить весь мир в недопустимости клонирования даже для биомедицинских исследований.

Семеро других участников голосования, включая меня, ратовали за регулирование, то есть за продолжение исследований, но в рамках определенных правил. Таким образом, в этой группе идея клонирования в биомедицинских целях моральных проблем не вызывала. И наконец, еще три человека после некоторых колебаний сказали, что они тоже не против биомедицинского клонирования. Итак, десять членов совета высказались за терапевтическое клонирование и семь – против. Все это сразу было зафиксировано в открытом протоколе того собрания. Я был в восторге от того, как за полгода работы сформировалась обоснованная позиция, отражающая истинные настроения в обществе.

Леону не очень нравилась сама идея подобного голосования. Он считал, что совет по биоэтике – это орган, который должен транслировать идеи, вот что должно быть его главной задачей. Он был типичным продуктом Чикагского университета. Но Вашингтон с его прагматичным мировоззрением живет по другим законам. Сразу после июньского собрания каждый из нас получил форму для голосования с просьбой заполнить ее, подписать и незамедлительно отослать по факсу в Белый дом. Наш отчет и окончательные результаты были опубликованы через месяц, во время июльской встречи. Мнения членов совета странным образом успели измениться: за мораторий было подано десять голосов, а за продолжение исследований с регулированием – семь. Голосование то же, расклад прямо противоположный.

Должно быть, в течение прошедших после июньского заседания недель сторонники жесткого запрета и колеблющиеся члены совета активно общались. Те семеро из нас, кто решительно голосовал за продолжение исследований, в этих обсуждениях не участвовали. Мы приняли решение, с нами все ясно, не было смысла тратить на нас время. С июня по июль той семерке, которая призывала к полному запрету, удалось сплотиться в группу, выступающую за мораторий, и склонить на свою сторону тех троих, кто был согласен на контролируемые исследования, убедив их заменить термин “регулирование” на “мораторий”. Вот почему сложилась такая картина, будто большинство в совете – за замораживание исследований по терапевтическому клонированию. New York Times поместила заметку следующего содержания:

КОНСУЛЬТАТИВНЫЙ СОВЕТ ПО БИОЭТИКЕ ПРИ ПРЕЗИДЕНТЕ БУШЕ РЕКОМЕНДУЕТ НЕ ЗАПРЕТ, А МОРАТОРИЙ НА НАУЧНЫЕ РАБОТЫ ПО КЛОНИРОВАНИЮ

Согласно долгожданному отчету советников президента Буша по вопросам биоэтики, клонирование в биомедицинских целях следует запретить не окончательно, а на четырехлетний срок действия моратория, что позволит выиграть время для более полного общественного обсуждения. Одобрив мораторий на клонирование в научных целях, Совет по биоэтике при президенте США несколько разошелся во мнениях с Бушем, который поддерживает идею полного запрета на любые эксперименты по клонированию человека. Семь из восемнадцати членов совета заняли иную позицию – они пошли еще дальше и рекомендовали разрешить клонирование в исследовательских целях под контролем государства. Согласно официальному резюме отчета, копию которого получила New York Times, раскол возник даже среди большинства. “Кое-кто из нас полагает, что с этической точки зрения в принципе недопустимо проводить биомедицинские исследования по клонированию, и одобряет мораторий, который позволит нам и дальше излагать свои доводы более демократическим путем, – пишут представители большинства. – Другие же поддерживают мораторий, потому что он дает возможность выиграть время и выработать систему государственного регулирования”. Как и ожидалось, семь месяцев анализировав возможные социальные и этические последствия экспериментов по клонированию, совет призвал запретить клонирование с целью создания детей, которые были бы генетическими копиями взрослых. Несмотря на разделение голосов, высокопоставленный представитель администрации президента заявил, что отчет “в корне согласуется с мнением президента о том, что любое клонирование людей – дело дурное, которое одобрить нельзя”. И добавил, что позиция большинства “явно противостоит позиции тех, кто считает, что следует в этом году запретить репродуктивное клонирование, но разрешить клонирование в исследовательских целях”[217].

Это, конечно, совсем не отвечало мнению большинства, что Кассу было известно. Безусловно, члены совета хитрили. Несколькими месяцами позже Гил Мейлендер осторожно заметил в статье для журнала New Atlantic:

Налицо были глубокие разногласия. Десять членов совета проголосовали за мораторий на клонирование в биомедицинских целях, а семеро поддержали идею развития этого научного направления, но только после того, как будут выработаны регуляторные нормы. (Поначалу нас было восемнадцать человек, но один вышел из совета, и до публикации отчета замену ему найти не успели.) Вероятно, обе стороны можно назвать победившими, если подобные заявления вообще уместны. Поскольку трое из десяти, составляющих большинство, отдали предпочтение не полному запрету клонирования в биомедицинских целях, а мораторию, поборники последнего могли – и воспользовались этой возможностью – утверждать, что большинство в совете выступает против полного запрета[218].

Довольно скоро после июльской встречи интерес прессы к работе совета практически угас. Отчет, как водится, ушел в историю и провалился в ту гигантскую вашингтонскую дыру, где пропадают многие такие документы. Однако за подготовкой и публикацией отчета пресса следила внимательнейшим образом, и это показывало, как было бы здорово, если бы биологи сумели-таки разрешить ту моральную проблему. Что, собственно, и сделал всего через четыре года японский молекулярный биолог Синъя Яманака. Невероятно, но он понял, как обратить вспять развитие любой клетки организма и превратить ее в плюрипотентную стволовую клетку[219]. Ни тебе уничтоженных бластоцист, ни моральных дилемм – просто берешь любую клетку и превращаешь ее в другую, способную заново произвести тот тип клеток, который необходим больному человеку. Наука неуклонно движется вперед, и через шесть лет Яманака заслуженно получил Нобелевскую премию.

Совет по биоэтике продолжил свою деятельность и еще почти восемь лет занимался самыми разными вопросами. Члены совета в любой проблеме усматривали страшные угрозы, отчего у меня начали опускаться руки. По-моему, обычно сдержанный Стивен Пинкер в 2008 году сформулировал все очень точно:

Несостоятельность биоэтики религиозно настроенных консерваторов не исчерпывается тем, что они навязывают светской демократии католические принципы и спекулируют “достоинством”, дабы пресечь на корню все, что кому-то может показаться жутковатым. С тех самых пор, как десять лет назад клонировали овечку Долли, из-за паники, посеянной биоэтиками-консерваторами и раздутой представителями желтой прессы, от публичных дискуссий о проблемах биоэтики веет тлетворным духом научной безграмотности. Роман “О дивный новый мир” трактуется как безошибочное пророчество. Клонирование путают с воскрешением мертвых и с массовым производством младенцев. Долгожительство подается как “бессмертие”, малейшее улучшение – как “усовершенствование”, скрининг на генетические заболевания – как “конструирование детей” и чуть ли не “изменение всего нашего вида”. В реальности же биомедицинское исследование – это сизифов труд ради того, чтобы хоть немного поправить здоровье невероятно сложного и подверженного разрушению человеческого тела. Эту науку нельзя сравнивать с потерявшим управление поездом, и вряд ли она таковой когда-нибудь станет[220].

Снова в путь

В какой-то момент во мне снова взыграл инстинкт гражданского долга, и я заступил на должность декана факультета в Дартмуте. Комитет по подбору кандидатов единогласно выдвинул меня. На рассмотрение президенту колледжа было представлено только одно имя. Позже я понял, что это не лучшие стартовые условия для того, кто заступает на новую должность. Кроме того, много лет прогуливая собрания преподавателей, я оказался практически лишен некоторых необходимых навыков. Хороший декан должен либо иметь четкую стратегию для управления жизнью факультета, либо пользоваться безоговорочной поддержкой начальства. У меня не было ни того ни другого. Я продержался всего два года. К счастью для меня, подвернулось еще одно заманчивое предложение – меня снова пригласили в Калифорнийский университет в Санта-Барбаре.

Через шесть лет после моего отъезда, на встрече по случаю пятидесятилетия выпуска моего курса, Дартмутский колледж присудил мне почетную степень. Диплом мне вручил новый президент колледжа Джим Ким. Почетную ученую степень присудили также президенту Джорджу Бушу – младшему. Вступительную речь произнес Конан О’Брайен. На торжество приехала моя семья, и однокурсники, выпускники 1961 года, попросили меня прочесть после церемонии лекцию по теме моих исследований. События того дня навечно отпечатались в моей памяти. Бо́льшую часть отведенного мне времени я предоставил своей замечательной дочери Франческе, окончившей Дартмут в 2007 году, а потом учившейся в аспирантуре Калифорнийского университета в Сан-Франциско. Как сказал Джон Кеннеди, эстафета передана. После ее выступления ко мне подошел один из деканов и спросил: “Франческе не нужна работа?” Надо ли говорить, как горячо мы все – и я сам, и мои родные – любим Дартмутский колледж, поэтому, воспользовавшись поводом, мы с братом, двумя его сыновьями и двумя из моих дочерей учредили премию для молодых ученых.

Часть четвертая

Уровни мозга

9

Уровни и динамика: в поиске новых перспектив

Новая идея прекрасна тем, что ты еще ничего о ней не знаешь.

Чарльз Таунс

В 2005 году я готов был в очередной раз начать все сначала, а где еще это делать, как не в Санта-Барбаре, откуда начался мой профессиональный путь? Сорока годами раньше я приобрел дом в Карпинтерии, приморском городе всего в двадцати минутах езды к югу от кампуса Калифорнийского университета, и он оставался моим. Теперь, при удачно сложившихся новых обстоятельствах, я был в полной боевой готовности – работа над новой книгой успешно продвигалась, атмосфера пьянила, и мне предстояло вернуться в дом, который я сорок лет назад самолично отстроил и обставил. В довершение всего моя родня в основном жила поблизости. Новый спонсор, Sage Publishing Company, пожертвовал университету крупную сумму на организацию центра по изучению разума – в общем, жизнь обещала массу удовольствия.

Семья у меня была большая, поэтому я изучил доступные мужчине шестидесяти шести лет университетские тарифы страхования жизни и решил застраховаться в частном порядке. Это оказалось гораздо дешевле, к тому же медработник выезжал на дом для необходимого обследования, что тоже было удобно. Быстренько снять электрокардиограмму, сдать кровь на анализы, и все дела – по крайней мере, я так думал. Спустя две недели мне позвонил страховой агент и сказал, что мою заявку отклонили. Почему – в компании объяснять не принято, что меня возмутило. Он перезвонил через несколько дней и вполголоса произнес слова, которые не хотел бы услышать ни один мужчина: “У вас ПСА шестнадцать”.

Раньше за моим здоровьем следили врачи из Медицинского центра Дартмут-Хичкок в Хановере. Они ориентировались на результаты исследований одного из лучших эпидемиологов мира, согласно которым получалось, что анализ на ПСА (определение концентрации простатического специфического антигена в крови) либо малоинформативен, либо вовсе не имеет смысла. Делать его или нет, врачи оставили на мое усмотрение. Я знал, как рассуждал тот эпидемиолог, и был с ним солидарен, поэтому десять критичных лет не сдавал кровь на ПСА – и вот получил шестнадцать. Тут все дело вот в чем. Располагая обширными данными обследований, эпидемиологи выяснили, что в среднем состояние пациентов с повышенным уровнем ПСА в результате медицинских вмешательств разного рода существенно не улучшается. Иными словами, нет резона проверять концентрацию этого антигена, поскольку, если она окажется повышенной, от лечения не станет лучше. Ключевые слова – “в среднем”. Загвоздка в том, что средний результат рассчитывается из индивидуальных, и кому-то, кто попадет в область высоких значений, лечение поможет. Уверяю вас, если вдруг у вас заподозрят рак предстательной железы, вы будете думать только об одном: “Когда наконец меня начнут лечить?!” Никакие объективные статистические доводы не перебьют мысль “Не сидите сложа руки, сделайте уже что-нибудь!”.

Мой племянник и тезка Майкл Скотт Газзанига, уролог, имел колоссальный научный и практический опыт. Он подробно обсудил со мной грустные новости и даже пообещал сделать мне биопсию у себя, в округе Ориндж. Незадолго до этого я слышал жуткие истории об одном знакомом, который схлопотал сепсис и чуть не помер после биопсии. Многие жаловались на сильную боль во время этой процедуры. Операция, лучевая и гормональная терапия, страдания и мучительная смерть от рака простаты – все эти ужасы сразу завертелись в моем мозгу. Майк успокоил меня и сказал, что провел больше трех тысяч биопсий, все без осложнений и абсолютно безболезненно. Это была хорошая новость. Плохая же заключалась в том, что, как он выяснил, дела мои были скверные, хуже некуда.

Майк сразу записал меня на прием к знаменитому хирургу-урологу Дональду Скиннеру из Университета Южной Калифорнии. Скиннер, мой ровесник, славился операциями на предстательной железе, он якобы творил чудеса. Помню, как он быстрым шагом вошел в смотровой кабинет с моими снимками и медкартами, широко улыбнулся и сказал без церемоний: “Боже святый, чем вы это заслужили?” Он разъяснил нам с женой все подробности и назначил операцию через месяц, а до нее – короткий курс гормональной терапии, чтобы предварительно уменьшить размер железы. Утром в день операции приехал Майк, чтобы присутствовать на ней; он хотел посмотреть, как будет колдовать Скиннер и, разумеется, поддержать меня. Ординатор вывез меня на каталке из предоперационной. Я что-то сказал Шарлотте, а проснулся уже в палате интенсивной терапии, не успев ничего понять, в окружении улыбающихся медсестер, которые заверили меня, что все прошло хорошо. Это было и странно, и чудесно одновременно. Мне взрезали живот и через щель длиной сантиметров в тридцать вытащили отсеченную предстательную железу. Через несколько часов, поддерживаемый медсестрами, я встал и немного прошелся. Морфин – штука мощная, но не менее эффективен оптимистичный настрой родных и персонала отлично организованной клиники.

На следующий день во время утреннего обхода доктор Скиннер проверил, как я себя чувствую. Как всегда бывает в университетских клиниках, его сопровождала свита интернов и ординаторов. Я не удержался от идиотского вопроса: “Сколько мне осталось?” Немного помолчав, Скиннер взглянул на меня и спокойно ответил: “Я вернул вас на нормальную кривую смертности”. Мы с Шарлоттой возликовали. Мы уже было решили, что, судя по результатам предоперационной биопсии, я протяну еще от силы года два.

Подобные события наводят на такие раздумья, которых я всячески стараюсь избегать, – о смерти вообще и преждевременной смерти в частности. Конечно, все мы знаем про смерть, мы теряем близких друзей и родителей. Но это знание никак не подготавливает нас к тому моменту, когда приходит наш черед. Настает твой час – и никакой философии или душераздирающей драмы, игры кончены.

Я смотрю на это точно так же, как большинство людей. Включили свет – выключили свет. Ты не узнаешь, когда его выключат, потому что будешь мертв. Ты не будешь тосковать по семье и друзьям, потому что будешь мертв, и нет смысла переживать из-за этого, пока ты жив. Другие будут тосковать по тебе, но, если они вдруг умрут, с ними будет все то же самое. Конечно, чего-то ты сделать не успеешь – ну и пусть, ведь ты умрешь и не будешь об этом думать. И так далее, все в том же духе. Если размышлять подобным образом, смерть перестает казаться такой уж страшной, а мысли о ней – выбивать из колеи. Жизнь заканчивается, как опадают листья с деревьев. Кстати, эти переживания неплохо подготовили меня к той чести, которой я неожиданно удостоился где-то через год после операции.

Перед Гиффордскими лекциями

В 2007-м я получил приглашение выступить через два года в Эдинбургском университете на Гиффордских лекциях. Я пришел в смятение и страшно обрадовался одновременно. По мнению Жака Барзена, Гиффордские лекции – это мероприятие для истинных ценителей и “высочайшая честь для ученого”. Эту традицию основал более века назад лорд Гиффорд, дабы рассматривать вопросы естественной теологии как научные, то есть “без ссылок и опоры на какие-либо предполагаемые исключительные явления или на так называемое чудесное откровение”. Это мне подходит! К тому же я имел два года на подготовку и все основания полагать, что теперь-то я проживу достаточно долго для того, чтобы выполнить обещание.

Приглашение на Гиффордские лекции побудило меня привести в порядок собственные мысли о весьма серьезных вопросах – что есть человек и каковы пути развития нейронауки. Задачи такого рода выдергивают нас из повседневной рутины, текущие дела и трудности отступают на задний план. Я так старался выработать некий обобщенный взгляд на эти проблемы, что мозг мой трещал от напряжения по всем извилинам. Как часто повторяет нобелевский лауреат, психолог Даниэль Канеман, наш мозг ленив и не любит тяжелой работы[221]. И как показал Джордж Миллер в своей знаменитой и невероятно увлекательной книге[222], мы располагаем довольно скудным объемом кратковременной памяти и в определенный момент времени можем оперировать лишь несколькими понятиями. Мне необходимо было выйти на новый уровень обобщения и использовать для описания разных концепций синонимы, условные наименования, жаргонизмы, чтобы высвободить необходимый объем в моей рабочей памяти и понять, как складывается пазл. Надо было увидеть картину в целом. Мне это по силам, думал я. Люблю панорамный вид. И вообще, когда нас заваливает мелкими подробностями, мы всегда спасаемся в обобщениях.

Нейронауку главным образом интересовала связь строения с функцией. Существовало два основных подхода к рассмотрению их взаимодействия. Представители одной школы считали, что сначала формируется структура мозга, а какие-либо перемены в действиях любого организма происходят за счет физических изменений в самом мозге. Другая точка зрения была такова, что множественные фиксированные структуры в мозге мобилизуются независимо, отчего он и кажется меняющейся, пластичной системой, хотя на самом деле это не так. Назрел вопрос, кто же прав; разрешение спора сулило долгожданную разгадку того, как мозг проворачивает свои фокусы. Если точнее, был поставлен один из многих дискуссионных вопросов о мозге – неизменен он или же пластичен. Еще одна дилемма была связана с глубокими редукционистскими убеждениями большинства ученых. Редукционизм – это философский подход. Суть его в том, что сложная система представляет собой не что иное, как сумму частей. Изучив части, можно предположить, каким будет целое, а по целому можно описать его отдельные части. Применительно к нейронауке это выглядит так: из А получается Б, из которого получается В, – стройная, линейная картина мира, удобная исходная позиция для того, чтобы попытаться проникнуть в тайны мозга. Мол, надо изучать простые системы, и чем проще, тем лучше: голожаберных моллюсков, червей, а если дойдет до приматов, то лишь поведение отдельно взятых клеток. Для некоторых целей допускались эксперименты с крысами и мышами. И опять-таки все это подавалось под густым редукционистским соусом – якобы достаточно выяснить, как действуют электроны в нейронах, и в итоге вы узнаете все о мозге и его функциях. Это как чистить апельсин – наука доберется до самой сути, до семян, начав с когнитивной деятельности и последовательно переходя к поведению, затем к системам, клеткам, молекулам. И подобно тому, как из семечка рано или поздно вырастет дерево, а на дереве – апельсин, мы сможем вновь подняться до мозга. Таким образом, переходя от электронов к молекулам и дальше, мы проложим прямой путь к когнитивной деятельности. Все встанет на свои места. Меня так учили, более или менее я в это верил, да и сейчас до некоторой степени верю. Но в то же время одна мысль свербит у меня в голове, не давая покоя: “Так быть не может!”

Бесспорно, дотошный исследователь всегда отдает себе отчет в том, что его работа имеет свои ограничения и что, возможно, он не там копает. Если теория вдруг сворачивает не туда, то, как правило, вовсе не потому, что ее поборники никогда не рассматривали альтернативных путей. Обычно они тщательно анализируют другие точки зрения на факты, лежащие в основе их теории. Они выбирают свою линию, надеясь на успех, и придерживаются ее, пока можно, а иногда и дольше. Канеман назвал бы это ошибкой невозвратных затрат – столько уже потрачено сил и средств, что вы чувствуете себя обязанным идти до конца. Это не хорошо и не плохо. Это свойственно людям. Сейчас, в эру экспериментов по визуализации активности человеческого мозга, тысячи ученых упорно ищут зоны или сети, которые при определенных когнитивных состояниях кажутся более активными. Однако все понимают, что необязательно такая неофренология объяснит, как именно мозг творит свои чудеса и делает нас такими, какие мы есть со всеми нашими ощущениями. Мне всегда казалось, что существует очень неплохой способ внести некоторую ясность в эту проблему – обязать ученых дополнять свои публикации обзором собственной работы. Я уверен, что они подошли бы к написанию обзоров с максимальной самокритичностью. Среди ученых не так уж много болванов.

По мере того, как жизнь идет своим чередом и результаты разных экспериментов подвергаются осмыслению, когда одни выводы закрепляются, а другие начисто отвергаются, меняется и общий подход к формулировке проблем разума и мозга. Будто идешь себе по нахоженной тропинке – и вдруг видишь что-то новенькое. Оно было там всегда, просто ты не замечал – мешали какие-то убеждения, незнание или усталость, а может, отвлекался на что-то другое. Когда старшекурсник на экономическом факультете Чикагского университета сказал профессору, приверженцу теории эффективного рынка, что скоро в обращение поступят стодолларовые купюры, тот ответил: “Это невозможно”. Мы все ослеплены своими теориями. И вот настал мой черед представить общую картину.

Быстрый взгляд на устройство мозга

За семьдесят без малого лет нейробиологических исследований мы поняли, что мозг – это не порция спагетти, где отдельные макаронины расправляются и снова переплетаются, когда повар встряхивает миску. Это биологический механизм с замысловатой структурой, управляющий сложной программой действий, – сэр Чарльз Шеррингтон когда-то назвал его “заколдованным ткацким станком”[223]. Организм хранит “воспоминания” своих эволюционных достижений, как структурных, так и функциональных, от кончиков пальцев до печенки, в своей ДНК. Это касается и мозга – еще одного органа, успехи развития которого закодированы в ДНК. Кому охота учить все с нуля? Для выживания это плохая стратегия. Гораздо выгоднее передавать по цепочке базовую информацию, чтобы как можно быстрее все устроить и двигаться вперед. Мозг исходно снабжен множеством программ, которые готовят нас к жизненным трудностям.

Сперри детально изложил эту теорию в своей работе о нейроспецифичности – еще до Калтеха он предпринял и затем развил исследование, в котором показал, как взаимосвязаны нейроны в мозге[224],[225]. Если внимательно проанализировать эти данные, впоследствии будет проще оценить любую новую информацию о мозге. Фабрика детей производит младенцев с врожденными способностями. С каждым годом мы все больше убеждаемся, что не только годовалый ребенок, но даже младенец в возрасте одного месяца умеет уже очень много всего. В психологии развития возраст, когда дети начинают раскрывать свои карты, постоянно сдвигается вниз. Венгерские психологи придумали тонкий ход – они стали внимательно наблюдать за движениями глаз детей в специально спланированных ситуациях и обнаружили, что через шесть недель после рождения младенцы уже обладают моделью психического состояния и понимают социальное значение жестов других людей[226]. Кроме того, дети, похоже, появляются на свет с тягой обучать других людей чему-то новому. В отличие от рыбок данио-рерио и собак, у которых тоже достаточно развита чувствительность, например, к социальному устройству, человеческие детеныши, по-видимому, от рождения наделены способностью учить[227].

Предположение о предварительной настройке мозга прошло проверку временем, хотя кто-то и верит безотчетно в ничем не ограниченную гибкость мозга. Эта прекрасная надежда основана на вере американцев в то, что внешними подкреплениями можно добиться всего. Многие профессионалы в этой области твердо убеждены в справедливости идеи, скажем так, безграничной изменчивости. К сожалению, большинство неврологических заболеваний безнадежно ограничивают способность к адаптации. Пробелы, возникающие из-за такой патологии, не восполняются автоматически за счет других отделов мозга.

Другая концепция, прижившаяся за последние семьдесят лет истории нейробиологии, состоит в модульном принципе организации мозга и в параллельности процессов, которыми обусловлено поведение, когнитивная деятельность и даже само сознание. В этом лагере считают, что в мозге, как во многих сложных механизмах, при выполнении всех операций идут параллельные процессы, которые сообща каким-то хитрым способом обеспечивают единое функционирование. На первый взгляд, замысловатая интегративная работа при сложной модульной организации мозга кажется абсурдом. И это еще не все. Если в механизме повреждается какая-либо его часть, он перестает работать, а вот если выводятся из строя какие-нибудь участки мозга, зачастую это мало сказывается на его деятельности. Одни его части жизненно важны, другие служат лишь дополнением, как глазурь на торте. В чем же дело?[228]

Прежде всего, чтобы понять идею модульности, вспомните об одной любопытной особенности пациентов с расщепленным мозгом. Пока полушария не разъединены, левое, владеющее речью, запросто описывает все, что находится в поле зрения. Пациент точно так же, как и вы, видит не только правую половину лица, на которое смотрит, но и левую, чудесным образом сшитые мозгом в единое целое по срединной линии поля зрения.

Дальше начинается нечто непостижимое. Напомню, что после операции “говорящее” левое полушарие видит только правую половину мира. Как ни трудно в это поверить, на вопрос, что изменилось, пациенты отвечают: “Вроде бы ничего особенного”. С точки зрения “говорящего” левого полушария все более или менее обычно. Как это возможно? Только представьте себе – вы проснулись после операции на мозге, видите только правую часть пространства и утверждаете, что все осталось по-прежнему. Неужели вы не удивитесь: “Э-э, доктор, раньше я смотрел на ваш нос и видел все лицо целиком, а теперь вижу только половину. Что случилось?” И вообще, почему левое полушарие не замечает нехватки всего того, что делало правое, пока они были соединены? Пока вы гадаете, вот вам подсказка: вы упускаете из виду несчетное множество бессознательных процессов в мозге, создающих сознательное восприятие, которое вам исправно и бесперебойно поставляет левое полушарие. Собственно, вы даже не узнаете об этих процессах, пока не изучите результаты исследований мозга. Так вот с того момента, как полушария оказались разделены, все, что делало и продолжает делать правое, стало относиться к разряду процессов, к которым нет доступа. Они перешли в категорию неведомого для вас – тех вещей, которых вы не сознаете и нехватки которых не ощущаете.

Напрашивается вывод, что само восприятие сенсорной сферы правого полушария (то есть всего того, что находится в левой половине пространства) реализуется исключительно в правой половине мозга. Оно связано с локальными физическими процессорами, которые, как мы знаем, работают при восприятии этой части видимого мира. Главная роль отводится локальным – исключительно локальным – процессам, это основа организации мозга. Причем многие локальные процессы протекают вне сферы сознательного восприятия. Их характеризуют модульность, вездесущность и быстрота.

Размышления о модульной структуре

Модульной структурой мозг обязан своему большому объему. Чем больше зона, тем больше в ней нейронов – это основной принцип организации мозга. Чем больше нейронов, тем больше связей с другими нейронами. Однако способность к формированию связей ограниченна. Если бы каждый нейрон взаимодействовал со всеми остальными, диаметр нашего мозга достигал бы двадцати километров[229]. Вот была бы голова! Аксоны должны были бы простираться на такие расстояния в мозге, что скорость обработки информации сильно снизилась бы, из-за чего мы превратились бы в еле двигающихся тугодумов. А ведь такому тучному мозгу требовалось бы столько энергии, что нам пришлось бы есть с утра до ночи и с ночи до утра. Поэтому по мере развития и роста мозга обезьяны не каждый новый нейрон соединялся со всеми остальными. Это привело к падению относительной связности.

Поскольку с уменьшением относительной связности меняется топология соединений и внутренняя структура мозга, происходит активное выделение кластеров, благодаря чему вся система становится более устойчивой к сбоям в отдельных компонентах и связях. В мозге образуются локальные сети – группы нейронов, связанных друг с другом прочнее, чем с элементами других сетей. Благодаря выделению множества сетей нейронные кластеры не так сильно зависят друг от друга и работают стабильнее. Более того, это облегчает поведенческие адаптации[230], потому что функционирование и изменения отдельной сети не сказываются на других компонентах системы. Такие специализированные локальные нейронные сети, способные выполнять уникальные функции, адаптироваться и эволюционировать, подлаживаясь под внешние условия, и называются модулями.

Модули! Модули! Мать-природа кричит нам о них отовсюду. Она пускает в дело и поддерживает все, что существует полезного и состоит из модулей. Как отметил выдающийся философ из Эдинбургского университета Энди Кларк, Ход Липсон и его коллеги из Корнеллского университета показали, что “контроль движений определенного пальца невозможен только за счет нервной системы – необходимо также воздействие со стороны разветвленной сети соединенных с ним сухожилий”[231]. Иначе говоря, раз эволюция наделила нас ловкостью, почему бы не воспользоваться уже отлаженными взаимодействиями сухожилий рук? Тогда при выполнении сложных заданий с участием отдельных пальцев мозг сможет обходиться более простыми инструкциями. Например, вместо команды “Большой палец прижимать в течение такого-то времени с такой-то силой, а средний разместить сбоку…” достаточно будет команды “Взять чашку”. Это позволит “существенно расширить диапазон направлений и величин сил, развиваемых кончиками пальцев”, по сравнению с тем, чего мозг может достичь при отдельном управлении каждым пальцем. В таком случае, и Кларк не устает нам об этом напоминать, “вопреки существующему мнению, анатомия человека не полностью подчинена нервной системе – частично управление заключено в самой анатомии”. Вы воспринимаете этюд Шопена не только благодаря указаниям мозга – пальцы тоже к этому причастны.

Природа не изобретает велосипед через каждые несколько преобразований. И точно так же для выполнения какого-либо задания или действия не только мозг распределяет по модулям и выдает из своих центральных процессоров задачи и подробные инструкции, а вся когнитивная система, включая работающий мозг, тело и окружение, пользуется заключенной в разных ее компонентах информацией.

Вместе с тем нельзя удовольствоваться примитивной, линейной схемой функционирования мозга: модуль А связан с модулем Б, а тот связан с модулем В. Если бы это было так, мозг, которому надо поддерживать в рабочем состоянии все модули, был бы опутан густой паутиной из каналов связи и его диаметр, как мы уже знаем, составил бы километров двадцать. К тому же при упрощенном редукционистском подходе придется допустить существование некоего конечного блока, где собираются и координируются результаты работы всех частей мозга – и рождается сознательный опыт. Еще пятьдесят лет назад, когда начались исследования расщепленного мозга, эта модель подверглась суровой критике. Почему, спрашивается, рассечение мозолистого тела, главного канала связи между полушариями, моментально приводит к образованию двух примерно одинаковых сознательных структур, которые управляют телом сообща? Что, откуда-то вдруг берутся два конечных блока, генерирующих сознательный опыт? Как простая, линейная модель может дать две действующие параллельно системы сознания, возникшие из-за одного взмаха хирургического скальпеля? В общем, упрощенная, линейная схема (А приводит к Б, а Б приводит к В) не согласовывалась с результатами экспериментов по расщеплению мозга. Чтобы разобраться в сути изучаемого явления, нужна была новая (или хотя бы другая) теория.

В науке весьма популярна идея эмерджентности, согласно которой из относительно простых взаимодействий рождается более сложная система. Биология рождается из химии, а та, в свою очередь, из физики элементарных частиц. Аналогично из взаимодействий нейронов рождается разум, а далее из психологии возникают экономические законы. Понятие эмерджентности весьма туманное, однако о нем нередко вспоминают, особенно когда дело касается нейропсихологических явлений. Разум и тело всегда находятся в тесной связке. Не эмерджентность ли ответственна за координирование работы всех модулей мозга?

Клинический случай в нейрохирургии

Много лет назад Марк Рэйпорт, нейрохирург из Медицинского колледжа Огайо в городе Толидо, обнаружил удивительную вещь. Выполняя краниотомию находившемуся в сознании пациенту, он без ведома последнего воздействовал слабыми электрическими разрядами на обонятельную луковицу – зону мозга, непосредственно участвующую в формировании ощущения запаха. По словам Рэйпорта, он непринужденно беседовал с пациентом о весне, предстоящих выходных и прочих приятных вещах. Весело болтая, он стимулировал эту зону мозга электрическим разрядом. Пациент резко прерывал разговор и спрашивал: “Кто принес в комнату розы?” – или что-то вроде этого. Через несколько минут Рэйпорт менял тему на более грустную и снова воздействовал током той же силы на ту же самую зону. Пациент опять перебивал собеседника, но уже другим вопросом: “Кто принес в комнату тухлые яйца?”[232]

Вот вам пример того, как ментальный процесс накладывает ограничения на мозговой, хотя происходит все внутри одной черепной коробки. Ментальный процесс, “нисходящий”, сообщал какую-то информацию физиологическому процессу, “восходящему”. Разум информирует мозг и оказывает влияние на его работу. Стало быть, хотя состояние психики обусловлено работой мозга – физической структуры, – оно само способно воздействовать на породившее его состояние физической структуры.

Игры с эмерджентностью и толкованием термина

Вот как можно объяснить, что такое эмерджентность. Это явление возникает, когда сложная на микроуровне система преобразуется в новую, приобретая свойства, которых прежде не было, и на макроуровне организация системы становится иной[233]. К примеру, свойства и поведение атомов описываются квантовой механикой. Но когда микроскопические атомы собираются вместе и образуют макроскопический бейсбольный мяч, возникают новая комбинация свойств и новое поведение, которое подчиняется уже законам Ньютона. Ни одно из этих состояний не позволяет спрогнозировать другое. В 1970-х годах авторитетный физик из Принстонского университета Филип Андерсон опубликовал знаменитую статью под названием “Больше значит иначе”. Как он пишет, “гипотеза редукционизма ни в коем случае не подразумевает «конструктивизма»: способность сводить все к простым фундаментальным законам не предполагает способности реконструировать вселенную, исходя из этих законов. В действительности чем больше специалисты по физике элементарных частиц узнают о природе фундаментальных законов, тем менее релевантными эти законы кажутся по отношению к насущным проблемам в других областях науки, не говоря уже о социальных проблемах”[234]. По-моему, прямо в точку.

Тем не менее понятие эмерджентности приживалось нелегко, особенно неохотно его принимали нейробиологи. И почему же? Убежденным редукционистам трудно согласиться с идеей многоуровневой организации, когда на причинно-следственную цепочку, обусловливающую какое-либо явление, оказывают влияние разные уровни. Даже при такой уступке редукционисты не могут смириться с тем, что по явлениям низшего уровня невозможно предсказать принципиально новые явления, возникающие при переходе на более высокий уровень. Впрочем, для физиков многоуровневая организация – дело обычное, ведь они столкнулись с ней при создании квантовой механики. Хотя среди физиков все еще есть упрямые редукционисты, в большинстве своем они считают, что явления природы в принципе непредсказуемы и можно говорить лишь об их вероятностях.

Как я уже сказал, это довольно скользкая и трудная для однозначных оценок тема, а Сперри на встрече в Ватикане полвека тому назад еще и подлил масла в огонь:

Никто не говорит, что в науке о поведении мы должны рассматривать мозг всего лишь как пешку, подвластную внутренним и внешним физическим и химическим силам, которые действуют повсеместно. Отнюдь нет. Нельзя забывать, что во многих отношениях молекула – госпожа для составляющих ее атомов и электронов. Особенности строения всей молекулы в целом влияют на поведение атомов и электронов в химических взаимодействиях. В то же время, если данная молекула является частью какого-нибудь одноклеточного организма вроде инфузории-туфельки, она сама со всеми своими элементами вынуждена следовать ходу событий, разворачивающихся во времени и пространстве и зависящих главным образом от динамики всей инфузории-туфельки во внешней среде. Что же касается мозга, точно так же следует всегда помнить, что, хотя относительно простые электрические, атомные, молекулярные и клеточные взаимодействия и законы по-прежнему существуют и работают, в процессе мозговой деятельности их замещают конфигурационные силы механизмов более высокого уровня. На самом верхнем уровне в человеческом мозге это способности к восприятию, познанию, запоминанию, логическому мышлению, рассуждению и прочие, фактическое, причинное действие сил которых в той же степени или больше сказывается на динамике мозга, чем внутренние химические силы низшего разряда[235].

Вы говорите о следовании или замещении?

Нейробиологи, как и большинство ученых, прочно стоят на позициях редукционизма, и потому идеи Сперри не получили поддержки. Джо Боген даже вспоминает в своей очень живо написанной автобиографии, как коллеги Сперри по Калтеху призывали его отказаться от этой темы. Но в то же время в сообществе философов его идеи вызывали бурную реакцию и широко обсуждались. Споры шли о противопоставлении “следования” и “замещения” в концепции Сперри. Как указывает философ Сара Бернал, приверженцам “физикализма” больше импонирует идея “следования”, чем “замещения”[236]. Через много лет после речи Сперри выдающийся философ из Калифорнийского университета в Беркли Дональд Дэвидсон доходчиво разъяснил мне идею супервентности (“следования”). Как-то раз Дэвидсон оказался на небольшой конференции, которую я устроил в отеле Bel-Air; в ней приняли участие также Джордж Миллер, Леон и еще кое-кто. Он предложил такую трактовку: “Супервентность следует понимать в том смысле, что не может быть двух событий, одинаковых во всех физических аспектах, но отличающихся друг от друга в каких-то психических аспектах, или что объект не может изменить какие-то свои ментальные свойства, совсем не меняя физических”[237]. Другие ученые, в том числе философ Дэвид Льюис, в качестве примера взяли точечно-матричное изображение: “Точечно-матричное изображение имеет какие-то глобальные свойства – оно симметрично, перенасыщено деталями и так далее, однако в сущности в каждой точке матрицы либо есть точка, либо нет. Глобальные свойства объясняются только расположением точек. Они подчиняются принципу супервентности – два изображения не могут отличаться по глобальным свойствам, если нет никаких различий в расположении точек”[238].

Итак, продолжают сторонники супервентности, без локальных различий на низшем уровне не может быть и глобальных различий на высшем. Физикалисты-материалисты, приверженные идее супервентности, считают, что психологический, социальный и биологический уровни супервентны по отношению к физическому и химическому уровням. Говоря о замещении и силах “низшего разряда”, Сперри не имеет в виду супервентность, а намекает на нечто иное, когда на уровне n свободы больше, чем на уровне n-1. Стойкие редукционисты видят здесь некое жульничество и утверждают, что детерминист Сперри рассуждает не о возбуждении нейронов, а о чем-то совсем другом.

Сомерсет Моэм однажды произнес знаменитую фразу о том, что ему надо повторить какую-нибудь чепуху хотя бы дважды, чтобы он смирился с ней, и я с ним согласен. Кто-то сказал, что фанатик – это человек, у которого на уме всегда одно и то же. Я не фанатик, но мне по-прежнему не дают покоя мысли о том, как все эти модули должны быть организованы и скоординированы, чтобы порождать психологический опыт. Достаточно ли размахивать идеей эмерджентности, якобы решив тем самым все проблемы? Пытаясь докопаться до сути и понять, что же такое эмерджентность, я обратился к математику из Калтеха Джону Дойлу.

У нас с Дойлом нет почти ничего общего. Его вечные раздумья может иногда прервать лишь бокал мартини, и то если вы будете настаивать. К тому же он спортсмен. В середине девяностых он дважды установил мировой рекорд по академической гребле в возрастной группе 40–45 лет, но затем потерял первенство, он победил в чемпионате мира по велоспорту, завоевал две золотые медали (по гребле), занял четвертое место в соревнованиях по велоспорту и шестое – по триатлону на Всемирных играх ветеранов спорта в Австралии, в Брисбене. Он занимается сложнейшими математическими проблемами, однако говорит очень простым языком – необходимое условие для беседы со мной. К моему великому удивлению, когда я однажды спросил его, как ему удается столь ясно излагать свои мысли, он невозмутимо ответил: “Просто когда-то я увлекался актерской игрой”.

Учиться никогда не поздно

Профессор Дойл – специалист по системам управления и динамическим системам. Эта область науки требует сложного математического аппарата для решения самых мудреных и интересных технических задач, от анализа турбулентности до проблем интернета. Как настоящий инженер, Дойл серьезно занимается архитектурой систем. Любых систем. Как они организованы, чтобы выполнять свои функции? Существует ли какая-то универсальная архитектура, общая для всех систем обработки информации – для мозга, бактерий, клеток и корпоративных структур? Рукотворные системы, разумеется, имеют свой дизайн и архитектуру. Возможно, в природе силы естественного отбора создали организмы с похожей логикой организации. Возможно, если общие функции обеспечиваются взаимодействием частей, то все такие системы должны иметь сходную архитектуру. В своих исследованиях Дойл исходил из предположения об ошибочности идеи эмерджентности, он считает ее мутной и нелепой. Как инженер, он стремился анализировать уровни объяснения с практических позиций, с точки зрения планирования и строительства какого-либо реального объекта. Часто ошибочно кажется, что построенные и работающие системы должны обладать эмерджентными свойствами, однако рассматривать такие системы следует с учетом их взаимодействующих частей.

Дойл ставит вопрос в терминах компьютерных наук: что потрясающие системы, созданные нами для обработки информации, позволяют нам узнать и как эти знания помогают нам понять хитрую механику мозговой деятельности? В информатике принято говорить о “многоуровневой архитектуре” систем, строящихся одна на другой, когда каждый уровень функционирования служит платформой для следующего. В компьютерном мире распространена семиуровневая конфигурация. Высший уровень – это приложение или пользовательская программа, вроде Фейсбука, а низший – собственно оборудование, например смартфон. Каждый уровень, хотя и задействует другие, функционирует практически независимо от них. Загвоздка в том, как разобраться в этой схеме. Можно ли применить инженерный подход к изучению проблем нейронауки? Я думаю, можно.

Уровни и мозг

Многоуровневая архитектура – одна из разновидностей архитектуры модульной. Каждый слой можно рассматривать как модуль. И как я уже говорил, множество фактов свидетельствует о том, что в процессе естественного отбора преимущество получила модульная система, поскольку она позволяет каждому отдельному модулю меняться и адаптироваться, не создавая помех прочим модулям. А многоуровневая конфигурация – это просто частный случай модульной, когда уровни (модули) выстроены в линию. Переходы совершаются от первого уровня ко второму, затем к третьему и так далее. Мы не знаем, действительно ли мозг использует такую схему. Быть может, в нем реализуется иерархическая модульная структура – с множеством модулей на каждом иерархическом уровне (например, на уровнях нейронов, нервных цепей, долей и других). Многоуровневая архитектура предполагает движение только в одном направлении – вверх или вниз по ступеням, тогда как иерархическая модульная допускает сложные сети взаимодействий между модулями в пределах одного уровня или между разными уровнями.

В чем ценность концепции многоуровневой системы

Если вы вскроете корпус механических часов и посмотрите, что там внутри, то увидите множество соединенных меж собой колесиков, шестеренок и пружинок. Все они безостановочно движутся, обеспечивая работу хронометра. Хронометру неведомо, что он делает, и его части ничего не знают о своих функциях. Точно так же отдельные нейроны мозга, безотказно обеспечивающие нас личным сознательным опытом, не знают, чем занимаются. Если вы начнете разбираться в устройстве разных частей часового механизма и попытаетесь просто проследить связь одного колесика с пружинкой, а пружинки с другим колесиком и так далее, то быстро поймете, что надо подойти к вопросу как-то иначе. Привычная логическая цепочка “А соединяется с Б, а Б с В” заведет вас в тупик.

А теперь рассмотрите часовой механизм с точки зрения многоуровневой системы – уровней будет пять. Сразу становится очевидной архитектура этой системы, как функционируют все механические часы. Выделяются уровни энергии, распределения, спускового механизма, управления и индикатора времени. Во-первых, часам для работы нужна энергия, поэтому надо завести пружину. Накопленная энергия будет постепенно расходоваться. Во-вторых, колесики распределяют энергию в часах. В-третьих, спусковой механизм не позволяет растратить всю энергию в один присест. В-четвертых, регулятор управляет работой спускового механизма. И наконец, все это вместе выходит на пятый уровень – на котором и показывается время. Обратите внимание, что при переходе с одного уровня на другой ни один из них никак не предсказывает функциональное значение следующего. Скажем, уровень энергии не имеет отношения к уровню спускового механизма.

Теперь надо отметить, что все уровни гибкие и в большой степени независимые. Ничего не стоит ввести новый уровень энергии – если конфигурация в принципе позволит, можно заменить пружину гирями или батарейками с двигателем. Но если поменять всю конфигурацию – скажем, перейти на полупроводниковую схему, – прежние узлы по большей части станут ненужными. При новой конфигурации вы по-прежнему сможете менять источники энергии (и даже воспользоваться солнечной), но они будут уже не те, что для механических часов. Пружина, как и гири, отпадет. Что касается уровня индикатора времени, существует бесчисленное множество пользовательских интерфейсов, и все они независимы и взаимозаменяемы – современные часы внешне даже могут быть оформлены под старинные. Так что многоуровневый подход позволяет увидеть, что за внешним разнообразием может скрываться общая начинка или, иначе говоря, что общее поведение может быть реализовано различными способами. “Без уровней вы ничего не узнаете и не поймете”, – говорит Дойл. Опять же без организующей идеи об уровнях очень трудно смастерить обычные механические часы или объяснить, как они работают. Естественный отбор делал с нашим мозгом то же, что делал часовщик, когда подбирал детали, их оптимальный размер, систему рычажков, шестеренки и пружинки и так далее.

В таком подходе есть один сложный момент. С одной стороны, обобщение представляется еще одним уровнем, которым, следовательно, можно воспользоваться. С другой – есть мнение, что в обобщении ничего загадочного нет, оно просто позволяет манипулировать всеми частями особым образом. Недавно нейробиолог Джулио Тонони с коллегами в своей сенсационной статье количественно описал, как уровни могут взаимодействовать и как макроуровни действительно могут включаться в причинно-следственную командную цепочку, что пятьдесят лет назад и предположил Сперри[239]. Ученые по-прежнему бьются над вопросом об отличии “замещения” от “следования”, если разница вообще есть.

В заключение

Как я уже сказал, пятьдесят лет назад нейробиологи мыслили только в категориях простых линейных связей: А создает условия для Б, так что Б – это детальное описание А. Прекрасные были времена для редукционизма, да и сейчас большинство нейробиологов руководствуются в научной работе теми же принципами. С таким подходом мы тщетно пытались понять, как же с помощью всесторонних исследований мозга постичь разум. Мы без конца проводили и объясняли линейные эксперименты, уходя от более важного вопроса – как это работает все вместе. Кое-кто принимал во внимание результаты исследований таких ученых, как Дойл, подсказывавшие, что о разуме следует думать в терминах объединенной сети уровней, а не линейных связей. Однако подобные идеи пробивались с трудом. К счастью, общие настроения в научных кругах начали меняться. Специалисты по клеточной и молекулярной биологии осознали, что объект их исследований нельзя изучать с позиций линейных связей, надо рассматривать множество взаимодействий в динамической системе.

На обложке журнала Time от 28 марта 2001 года изображен противоопухолевый препарат “Гливек”, заголовок гласит: “Новое оружие против рака. Бьет прямо в цель”[240]. В 2001 году среди онкобиологов было распространено мнение, что рак вызывается мутантным белком, из-за которого клетки начинают быстро расти и при этом не гибнут. Напрашивалась мысль, что, если подавить этот белок, удастся победить рак. Препарат “Гливек” ингибировал мутантный белок (Bcr-Abl), который обнаруживался только при некоторых видах хронического миелоидного лейкоза и при гастроинтестинальных стромальных опухолях. У пациентов с этими видами рака “Гливек” блокировал действие мутантного белка, излечивая от болезни. К сожалению, оказалось, что такой эффект это лекарство оказывает только при двух видах рака.

Довольно быстро исследователи начали выявлять при онкологии и другие измененные белки и создавать лекарства, блокирующие их действие. Так, при многих разновидностях меланомы быстрая пролиферация клеток вкупе с защитой от гибели вызывается мутацией в гене BRAF. Придумали лекарство, которое подавляет активность соответствующего белка. Клетки меланомы с мутацией в гене BRAF под воздействием лекарства начинают погибать, однако после курса лечения опухоль разрастается снова, еще быстрее. Вскоре ученые выяснили, что белок BRAF вызывает пролиферацию клеток благодаря не одному линейному взаимодействию, а целой сети взаимодействий. Если подавляется его действие, перестраивается вся сеть – и причиной пролиферации становится уже другой белок, CRAF.

Узнав все это, онкобиологи поняли, что рак вызывается не одной-единственной мутацией. Опухоль образуется из-за изменений во всем сигнальном пути. Чтобы уничтожить раковые клетки, надо атаковать сеть во многих звеньях. С 2006 года уже общеизвестно, что в клеточной и молекулярной биологии приходится иметь дело с системами, в которых есть петли обратной связи, регулирование, компенсаторные сети и все типы действующих на расстоянии сил, влияющих на любую имеющую к ним отношение функцию. Сложное устройство клетки говорит нам о том, что сложное устройство мозга не менее трудно для понимания и в некоторых отношениях очень похоже.

Давайте снова вернемся к показательным результатам исследования полувековой давности – к случаю пациента У. Дж. Разъединение двух половин мозга доказало значимость специфических нервных путей, задействованных в самых разных операциях – от передачи базовых сенсорных и двигательных сигналов вплоть до сложного обмена информацией между двумя полушариями, например орфографической и фонологической. Но на другом уровне состояние У. Дж. мало чем отличалось от дооперационного. Он ходил, говорил и воспринимал мир как обычно, и широкая приветливая улыбка все так же озаряла его лицо. Еще у него образовались островки специфических функций – речью владело только левое полушарие, а пространственные задачи решало только правое.

За последующие пятьдесят лет исследований те первые представления об устройстве человеческого мозга углубились, их стали рассматривать в более широком контексте. Сейчас нам уже известно, что при локальной обработке информации мозг проявляет высокую специфичность. Мы знаем, что в мозге много разных модулей. Собственно, базовая стратегия мозга, не считая непосредственных механизмов когнитивного контроля, состоит в том, чтобы распределять любую новую нагрузку по модулям, которые могут работать более или менее автоматически.

Все это, конечно же, вновь возвращает нас к тому же вопросу: как во взаимодействии периферийных модулей рождается та изумительная психологическая цельность, которую все мы ощущаем? Что происходит – широкомасштабный и замысловатый обмен какими-то командами между модулями? Или это больше похоже на общество, где граждане (модули) общим голосованием создают демократию, которая возникает из результатов голосования и, в свою очередь, накладывает ограничения на действия голосующих? На ум приходит и другая метафора – оркестр.

Весной 2013 года меня попросили выступить с приветственной речью на ежегодной конференции Ассоциации психологических наук в Вашингтоне. Это мероприятие длится несколько дней, и его насыщенная программа включает немало докладов об экспериментах, в которых изучаются разные животные, проблемы поведения, мозга и общества. Четыре дня в потоке информации, в основном полезной. Я решил построить свою лекцию на метафоре оркестра, и тогда у меня в голове сложилась и накрепко засела одна фраза. Я обратился к аудитории со словами: “Работа мозга строится не столько на централизованном планировании, сколько на местных слухах”. При нынешней моде на микроблоги уже через несколько минут я оказался навеки связан этой фразой. Да уж, теперь надо было как-то объясняться. Я почувствовал себя примерно так же, как наш пациент Дж. У. с расщепленным мозгом. Моими поступками руководил обычно молчаливый процессор, который тихо просчитывал жизненные события, а тут вдруг решил выйти из тени перед большой аудиторией. Великолепно. Теперь мне надо было включить его в поток сознательной деятельности, а мой интерпретатор должен был все объяснить. Я постарался выступить как можно лучше и сказал примерно следующее.

Представьте себе, сколько в оркестре разных музыкальных инструментов, и чтобы получилась музыка, надо добиться слаженной игры. Музыканты владеют общим музыкальным языком и читают одинаковые нотные записи, но организовать их так, чтобы каждый вступал в нужный момент и с нужной силой, должен дирижер. На первый взгляд кажется, что музыканты никак не связаны друг с другом, но на самом деле их объединяет механизм обратной связи через дирижерский пульт – гигантский хаб координирует весь процесс. Если все делается грамотно, рождается музыка, услаждающая слух. Однажды я видел, как Скитч Хендерсон отобрал дирижерскую палочку у менее мастеровитого коллеги. Те же музыканты исполняли то же самое произведение под его руководством, но красота и радость прогнали из зала скуку. Музыканты находятся в жестких временны́х и пространственных рамках – каждый из них должен играть ту же мелодию в том же темпе на своем инструменте, извлекая из него звуки с помощью определенных частей тела. Причем игра в симфоническом оркестре требует слаженной работы всех музыкантов, даже если не видно признаков непосредственной связи между ними. Ключ к успеху, по-видимому, именно в согласованности действий всех локальных процессоров, каждый из которых выполняет свои функции на своем месте. Дирижер стоит за пультом, работая с оркестром, а как работает мозг?

Вместе с тем аналогия с оркестром согласуется с удобной линейной моделью, с тезисом о наличии командного пункта, откуда направляется работа всех прочих элементов. Чего-то очень важного в этой метафоре не хватает. Но потом я посмотрел видео с Леонардом Бернстайном – он величественно стоял перед оркестром, словно и не дирижируя вовсе. Его руки не двигались, музыканты делали свое дело, а он просто подбадривал их мимикой. Локальные процессоры – модули – включались и давали о себе знать ровно тогда и так, когда и как требовалось. Бернстайн не руководил игрой оркестра, а наслаждался ею. Что за чертовщина? Он вообще ничем не управлял. Оркестр играл совершенно самостоятельно! Но что-то же должно было происходить – так что именно? Выглядело все так, будто и впрямь действовало что-то вроде “местных слухов” – частных переговоров. Музыканты работали по отдельности, как детали часового механизма, осуществлялись только локальные взаимодействия, выполнялись локальные команды.

После моего выступления состоялся ужин, и за коктейлями Тед Абель, удивительно талантливый ученый, который занимается молекулярной нейробиологией, поведал мне, что он еще и кларнетист и играл во многих оркестрах. “Знаете, хотя дирижер и стоит прямо перед вами, самое главное – какие подсказки дают друг другу сами музыканты. Если взять кларнет, то легкие повороты головы и туловища вправо и влево во время игры подсказывают вашим коллегам, куда вы клоните. Будто вы что-то кому-то шепнули на ухо”, – сказал он.

Эта метафора заставляет задуматься о том, что прежняя теория последовательной передачи информации в мозге, возможно, изначально неверна. Может ли быть, что мозг действительно организован подобно старинной почтовой службе, когда корреспонденцию доставляли на почтовых лошадях с одной станции на другую и так до пункта назначения? Не думаю. Да, связи играют важную роль, и на этом держится вся история расщепления мозга. Да, специализированные зоны мозга выполняют свои особые функции, и на этом основаны современные исследования по нейровизуализации. Да, индивидуальные различия в способностях людей отражают различия в строении и функционировании мозга, а также в опыте. Но как все это работает? Какова архитектура системы, позволяющая производить все те удивительные действия, которые ежесекундно производит человеческий организм?

В более широком смысле для исследований мозга и разума я поставил бы этот вопрос во главу угла. Но как минимум одна проблема осложняет поиски ответа на вопрос о том, как модульная структура мозга порождает психологическую цельность, – сейчас у подрастающего поколения нейробиологов, как правило, нет необходимой практики, чтобы изучать подобную архитектуру. Нужны новые специалисты с новыми знаниями и навыками главным образом из инженерных областей науки. По счастью, находятся и другие люди с похожей точкой зрения на эту проблему, поэтому спустя два с половиной года, казалось бы, нескончаемого и бессмысленного бумаготворчества нам с коллегами удалось открыть в Калифорнийском университете в Санта-Барбаре новую аспирантскую программу, цель которой – обогатить исследования в нейронауках подходами из области систем управления и динамических систем.

Николас Мейер, известный писатель, режиссер и сценарист нескольких эпизодов “Звездного пути”, недавно заметил, что Шекспир нигде в своих пьесах не давал сценических ремарок. Да и Иоганн Себастьян Бах тоже не оставлял указаний музыкантам. Оба величайших творца были глубоко убеждены в справедливости принципа “меньше значит больше”. Считалось, что зрители и слушатели сами должны вложить смысл в произведение искусства сообразно своему образу мыслей. Они должны переложить его на свою собственную историю и принять участие в творческом процессе. Мейер посетовал, что из современной жизни это почти ушло. Все теперь хотят, чтобы им всё разжевали и не надо было бы голову ломать.

Хотелось бы добавить в заключение, что Дарвин подарил миру еще одну изумительную пьесу – теорию эволюции. Почти двести лет ученые штудируют его шедевр и регулярно выдвигают новые гипотезы об истинном смысле его концепции естественного отбора. В отличие от Шекспира и Баха и как ученый, Дарвин объяснил бы нам, как работает естественный отбор, если бы знал сам. Но как драматург он не стал направлять нас по пути, проторенному им самим. Он оставил вопрос открытым, чтобы научное сообщество будущего искало ответы. Изучая небольшие внешние и функциональные отличия, имеющиеся в любой группе животных, он обрисовал проблему очень умно. Особей, обладавших неким отличительным свойством, которое обеспечивало им выживаемость и репродуктивное преимущество, постепенно становилось больше, чем тех, у кого этого свойства не было, и признак в конце концов становился доминантным.

Но оглянитесь вокруг. Посмотрите, какое богатое многообразие царит в животном мире. Откуда все это могло взяться? Первая приблизительная версия появилась лет пятьдесят назад, когда ученые обнаружили, что без мутаций ДНК организма невозможна передача изменений по наследству. Это был огромный прорыв, и, конечно, это открытие зиждилось на исследованиях ДНК, начало которым было положено еще в 1869 году. Но можно ли все наблюдаемые вариации объяснить редкими и случайными мутациями? Пожалуй, нет, и вот уже десятки лет ученые бьются над загадкой Дарвина.

Двое находчивых биологов, руководитель отделения системной биологии в Гарварде Марк Киршнер и Джон Герхарт из Калифорнийского университета в Беркли, решительно взялись за эту тему и в своей блестящей книге “Правдоподобие жизни” предложили по-новому взглянуть на дилемму Дарвина, а заодно и на всю организацию биологической жизни. Основываясь на достижениях молекулярной генетики последних тридцати лет, они вводят понятие “облегченной изменчивости”. Их идея заключается в следующем. Сейчас известно, что появлением на свет и поведением животных управляют “консервативные базовые процессы”. Киршнер и Герхарт утверждают, что эти процессы “практически одни и те же, кого бы мы ни изучали – человека или медузу. <…> Компоненты и гены у всех животных в значительной степени одинаковы. Почти любое изящное новоприобретение у животных, будь то глаз, кисть или клюв, развивается и функционирует под управлением тех самых консервативных базовых процессов и компонентов. <…> Мы полагаем, что дело в регуляции этих базовых процессов. Сочетание и интенсивность базовых процессов, благодаря которым животные приобретают все свои специфические признаки, определяются регуляторными компонентами”[241].

Все это сильно напоминает многоуровневую архитектуру. Действительно, теперь мы знаем, что экспрессия генов регулируется другими генами – ген кодирует белок, который регулирует экспрессию других генов. Главная мысль здесь заключается в том, что все те вариации, что мы наблюдаем в природе, являются результатом мутаций, произошедших в небольшом числе регуляторных генов, а вовсе не во многих тысячах обычных рабочих генов, занимающихся обслуживанием организмов. Репликацией, включением и выключением множества специфических генов, обеспечивающих работу организма, управляют регуляторные гены, которых гораздо меньше. Мутация в регуляторном гене может дать колоссальный эффект. Это согласуется с тем фактом, что мутации происходят редко, и предлагаемая теория пытается объяснить, почему же мутации в регуляторных генах дают такой эффект. Киршнер и Герхарт могли создать эту потрясающую теорию, лишь отказавшись от простой, линейной модели систем и приняв многоуровневую.

Молодым ученым, специализирующимся на исследованиях разума и мозга, самое время засучить рукава, сделать глубокий вдох и признать, что почти все плоды с ближних веток в нейронауке уже собраны и упакованы. Простые модели нас больше не устраивают. Лично я думаю, что важнейшие вопросы уже поставлены достаточно четко и пора отправляться за ответами. Нужно поэнергичнее взяться за дело и разгадать подтекст разворачивающейся перед нашими глазами и с нашим участием человеческой драмы. На это не жаль потратить жизнь.

Эпилог

Наверное, всем нам случалось переживать яркие события, сыгравшие важную роль в нашей жизни. При благополучном развитии такие события радовали нас и наполняли нашу жизнь смыслом. В мою память навсегда впечатался тот день в Калтехе, когда, полвека назад, правое полушарие пациента У. Дж. совершило действие, о котором левое полушарие ничего не знало. Я был шокирован. Это событие погрузило меня в мир исследований человеческого организма, вопросов, имеющих почти вневременную природу, о чем я даже тогда не подозревал. Спустя пять десятков лет я все еще пытаюсь осознать весь смысл того простого и незаурядного открытия и понимаю, что я всего лишь участник до сих пор не закончившейся саги. Никто пока не видит и нескоро еще увидит ее конец.

Отрадно, что исследования расщепленного мозга многому нас научили. Начиная с первой версии о двух разумах у людей с хирургически разделенными полушариями и вплоть до современной парадоксальной теории о том, что мы на самом деле обладаем множеством разумов, способных претворять наши решения в жизнь, работы по изучению расщепленного мозга раскрыли и продолжают раскрывать некоторые самые потаенные его секреты. Тем не менее до сих пор нет ответа на главный вопрос нейронауки – с помощью каких ухищрений мозг объединяет россыпь локальных процессоров в то, что кажется единым разумом, с персональными психологическими характеристиками.

В 1960 году было сделано первое сенсационное открытие – оказалось, что простая хирургическая операция может привести к появлению двух ментальных систем, практически независимых друг от друга и решающих свои собственные задачи. Постепенно мы поняли, что и левый, и правый разумы являются агрегаторами других ментальных систем – десятков, если не тысяч, – и занялись изучением их взаимодействий. Должны ли отдельные системы соединяться физически наподобие лампочек в новогодней гирлянде, или сигнал к действию поступает от одной системы к другой через еще какие-то информационные каналы? К примеру, когда на ветке дерева отрастают новые побеги, ветка не передает клеткам у разветвления команду добавить больше клеток для поддержки. Клетки на развилке сами обнаруживают лишнюю нагрузку, которую дают новые побеги, и автоматически начинают производить новые клетки, чтобы укрепить ветку. Нет прямого, специального, целенаправленного сигнала к добавлению дополнительных клеток. Чтобы понять суть этого процесса, надо рассматривать все дерево как единую физическую систему. Точно так же и в мозге существует множество сигнальных систем, отличных от нейрон-нейронных связей: начиная с непременных колебаний активности мозга и заканчивая локальными метаболическими системами передачи стимулов. Во взаимодействии отдельных систем мозга должны участвовать все эти и прочие механизмы.

В дополнение к гипотезе о делегировании, по сути, половины решений мозга подсознанию мы обнаружили существование “интерпретатора”, что объясняло, почему мозг, судя по всему, не слишком страдает от разделения полушарий. Эта особенная система в левом полушарии фиксирует информацию обо всех действиях, поступающую от множества ментальных систем. Как будто за нашим поведением следит камера, что, конечно, свидетельствует о психических и когнитивных процессах. Интерпретатор не просто подмечает происходящее – он пытается придать нашему поведению смысл, непрерывно выстраивая логичную историю о причинах событий. Это бесценное устройство, и, скорее всего, оно есть только у людей. Оно включается каждый раз, когда мы хотим мотивировать свои предпочтения, мнения и поступки. Именно интерпретатор собирает сигналы, поступающие от огромного количества автоматических модулей мозга, и упорядочивает хаос. Выдумывая “осмысленное” объяснение, он заставляет нас поверить в некую форму эссенциализма, а именно в то, что мы представляем собой цельную сознательную действующую силу. Отличная работа, интерпретатор!

Оглядываясь на свой путь в науке, я понимаю, что в силу своей профессии жажду некоторого логического завершения, подведения итогов исследования. За многие годы я выслушал тысячи выступлений на всевозможных семинарах, и мне слишком хорошо знакомо скептическое “Он вообще слыхал, что должны быть начало, середина и конец?”. Предполагается, что экспериментальная научная программа имеет именно такую структуру, хотя миллионы ученых, похоже, не знают, как ее соблюсти. Сейчас принято “выделять главное”, мы живем в эпоху кратких изложений, TED-конференций[242], ярких цитат и сводок новостей. Мы должны усваивать столько информации, что единственная наша надежда – уложить весь мир в компактные, хотя бы с виду законченные истории. Неопределенность нас не устраивает.

Все мы жадны до информации и уже впали в зависимость от нее, например, привыкли к возможности в любой момент обменяться сообщениями и позвонить друг другу по мобильному телефону. Однако опытный профессионал отличается от дилетанта тем, что понимает, как все непросто. Искусство в том, чтобы уметь объяснять понятно, не теряя глубинной сложности темы. В моем случае это значит всегда помнить, что все наши попытки объяснить, каким образом мозг выполняет свою виртуозную работу, порождая разум, – это самое начало пути. Возьмите любой этап истории человечества – записи размышлений людей о природе жизни существуют столько же, сколько вообще существуют письменные документы. Становится очевидно, что все мы лишь прислушиваемся к непрекращающемуся диалогу, не имеющему ни начала, ни середины, ни конца. Возможно, мыслительные процессы и имеют какие-то ограничения, однако нам пока не удалось досказать историю до конца.

Благодарности

Прежде всего я хочу поднять бокал за всех наших пациентов с расщепленным мозгом, которые участвовали в экспериментах. Если бы не их благожелательность, самоотверженность, бесконечное терпение и готовность жертвовать своим временем, мы никогда не получили бы столько важной информации о строении и функционировании мозга. Они потрудились на славу, и все мы с удовольствием общались в течение многих лет.

Далее моей самой глубокой признательности заслуживают десятки ученых – как те, кто занимался описанными в этой книге исследованиями, так и все остальные, кто за последние пятьдесят лет провел множество других исследований. Среди них были студенты старших курсов и постдоки, преподаватели университетов и сотрудники разных научных институтов. Все они, как и я, восхищались нашими пациентами и их стремлением помочь науке. Они отлично поработали.

Хочу выразить особую благодарность своим коллегам, которые помогли мне подготовить книгу – прочли ее и высказали массу полезных замечаний. Я назову их по алфавиту: Флойд Блум, Скотт Графтон, Майкл Познер, Марк Райкл, Джон Туби, Стивен Хилльярд и Лео Чалупа. Хочу также поблагодарить за конструктивную критику и редактирование мою жену Шарлотту, сестру Ребекку и моих друзей Дэна Шапиро и Эрика Каплана. И я не выполнил бы своей задачи без помощи Джейн Невинс из фонда Чарльза Даны.

В моей работе всегда был рядом мой надежный агент Джон Брокман. Он держит своих сотрудников в боевой готовности и не позволяет нам отвлекаться от главной цели – написания научной работы для широкой читательской аудитории. В последние годы счастливая судьба свела меня с Дэном Хэлперном из редакции Ecco издательства HarperCollins. Дэн указал мне на кое-какие этические проблемы в моей небольшой книжке и с тех пор навсегда остался моим издателем. Большое спасибо моей студентке и лаборантке Калли Хилл, которая оказала мне неоценимую помощь в проведении презентаций. И наконец, спасибо моему редактору Хилари Редмон. С неизменной улыбкой она боролась с путаницей в моей рукописи, пока не привела текст в порядок. Я в долгу перед ней.

Приложение I

Нобелевская премия по физиологии и медицине 1981 года

Приложение I нобелевская премия по физиологии и медицине 1981 года По материалам статьи, опубликованной в журнале Science 30 октября 1981 года[243].

В 1981 году Нобелевская премия в области физиологии и медицины была присуждена трем американским ученым. Половину получил Роджер Сперри из Калифорнийского технологического института, вторую половину разделили Дэвид Хьюбел и Торстен Визел из Гарвардского университета.

Когда вышел первый информационный бюллетень с известием о присуждении Сперри Нобелевской премии по физиологии и медицине за 1981 год, у его коллег и студентов был лишь один вопрос – за какую из его работ? Точно никто ничего еще не знал, а предположить можно было по меньшей мере три заслуживающие внимания области – нейробиологию развития, экспериментальную психобиологию и исследования расщепленного мозга у человека. Наградили Сперри, конечно же, за работу по последней из трех тем, но его ученики, занятые в других областях, остались при своем убеждении – другие темы не менее достойны премии.

Нобелевская премия, присужденная Сперри, профессору психобиологии с биологического отделения Калифорнийского технологического института, должна вдохновить других ученых, которые видят главную задачу нейронауки в понимании процесса сознания у человека и описании ее с позиций точной науки. Эта награда символизирует признание огромных заслуг Роджера Сперри в его неустанном стремлении вникнуть в процессы сознания, происходящие в человеческом мозге, – более сорока лет назад он начинал с похожих, но более фундаментальных исследований и развил их с исключительным мастерством и подлинной страстью. Бесспорно, можно утверждать, что именно проделанная Роджером Сперри работа помогла четче сформулировать основные цели и вопросы современной нейронауки.

Истоки отмеченной Нобелевской премией работы уходят в 1960-е годы, и в том, как самые первые знания, полученные при изучении расщепленного мозга, были применены в дальнейших исследованиях, чувствуется научная предприимчивость Сперри. Все началось в 1961 году, когда врач Джозеф Боген предложил сорокавосьмилетнему ветерану войны сделать операцию по разделению полушарий, чтобы справиться с не поддающейся другому лечению эпилепсией. Боген знал о прежних работах Сперри по разъединению полушарий мозга у животных, а Сперри и Рональд Майерс уже продемонстрировали поразительные эффекты дисконнекции – а именно, что информация, полученная одним полушарием, не передается другому. Когда стали проводить исследования на человеческом мозге, эксперименты на животных уже шли во всем мире.

На самом деле исследования Сперри на животных разительно отличались от более ранних работ по рассечению мозолистого тела у людей, которые проводились в начале 1940-х годов. В первых публикациях сообщалось, что рассечение, как тогда писали, комиссур переднего мозга не оказывает заметного влияния на взаимодействие полушарий. Отчасти именно эти публикации помешали распространению идеи о том, что разного рода информация передается в мозге по отдельным каналам. Неясно было, поможет ли операция купировать эпилептические припадки, однако Боген, тщательно изучив ряд историй болезни, решил, что хирургическое вмешательство должно принести пользу. Он оказался прав. Новые знания позволили также начать новые эксперименты с расщепленным мозгом у людей – со временем это стало возможно благодаря готовности самих пациентов к сотрудничеству.

Когда пациент с расщепленным мозгом начал за счет “неговорящего” правого полушария производить интегрированные действия, которые левое, доминирующее по речевым функциям, не могло ни описать, ни осмыслить, это потрясающее зрелище оказалось полной неожиданностью для исследователей. Чудесное было время. Стало ясно, что модель для животных работает и на людях, и тогда Сперри разработал программу исследований расщепленного человеческого мозга, которые продолжаются по сей день. Эксперименты Сперри позволили сделать открытия в областях, касающихся теории сознания и специализации разных частей мозга, когнитивной науки и клинической неврологии, а также размышлений о человеческих ценностях. Он щедро делился опытом со многими студентами Калтеха, в числе которых были Колвин Тревартен, Джерри Леви, Роберт Нибис, Чарльз Хэмилтон, Иран Зайдел, а также я; все мы работали с ним по теме расщепления мозга. Однако главные достижения принадлежат Роджеру Сперри. Он по своему характеру интересовался исключительно острыми вопросами и своих подопечных учил не тратить силы и время ни на что, кроме важных проблем.

В лаборатории Сперри исследования человеческого мозга делились на две основные фазы. Первая – описание основных неврологических и психологических последствий операции по расщеплению мозга и определение индивидуальной психологической природы каждого из разделенных полушарий. Собранные за шесть лет данные показали, что корковые комиссуры играют ключевую роль для взаимодействия полушарий при выполнении перцептивных и двигательных функций. В ходе тех же экспериментов выяснилось также, что “неговорящее” правое полушарие отвечает за определенные функции, связанные с невербальными процессами, а левое, что неудивительно, доминирует во всем, что связано с речью. Впервые за всю историю нейробиологии было экспериментально показано, как проявляются специфические функции каждого полушария в зависимости от того, какую половину мозга просят выполнить задание. В ходе важных клинических обследований пациентов с повреждениями мозга удавалось лишь показать отсутствие функции – не конкурентное, а раздельное, латерализованное сосуществование таких функций. И наконец, когда выяснилось, что одна половина мозга пациента ничего не знает о деятельности другой, стало очевидно, сколь важны эти результаты для модели психического состояния.

Во второй фазе исследований акцент был сделан на различных когнитивных стилях полушарий и специфических речевых способностях правой половины мозга. Эта тема интересовала не только Сперри, но и других ученых, изучавших латерализацию функций мозга, причем работы велись как со здоровыми людьми, так и с теми, кто страдал неврологическими заболеваниями. Оказалось, что природа организации человеческого мозга дает людям массу возможностей. Были подняты чрезвычайно интересные проблемы, и многие современные научные работы в области нейропсихологии посвящены поискам непростых ответов на ключевые для того исследования вопросы.

Следует помнить, что этим поискам предшествовал цикл экспериментов Роджера Сперри, которые легли в основу современной нейробиологии развития – пожалуй, половина всех тем в нейронауке зиждется на тех опытах. Все началось в 1940-х годах в Чикагском университете. Сперри, тогда еще аспирант, подверг сомнению нейробиологическую теорию своего гениального учителя Пола Вайсса о том, что “функция предшествует форме”, то есть что центральная нервная система и ее периферийные связи не определяются генетическими механизмами. Сперри провел серию экспериментов, затянувшуюся еще на двадцать с лишним лет, каждый новый опыт в которой был интереснее предыдущего, и сформулировал собственную теорию хемоспецифичности. Все современные нейробиологические исследования так или иначе связаны с его концепцией ключевой роли химического градиента в избирательном взаимодействии нейронов, и сегодня каждый ученый, занимающийся нейробиологией развития, старается найти в ней свою нишу.

После Чикаго Сперри несколько лет работал в лаборатории биологии приматов при Гарвардском университете в сотрудничестве с Карлом Лешли. И вновь чутье подсказало ему, что принятая в то время модель работы мозга неверна, и он оспорил гипотезы Лешли о том, что кора полушарий действует единой массой и эквипотенциальна. В ходе новых экспериментов, которые отчасти привели его к открытиям в работе на животных с расщепленным мозгом, он поставил крест и на нескольких концепциях гештальтпсихологии о механизмах мозговых процессов и восприятия. В начале 1950-х годов нобелевский лауреат Джордж Бидл пригласил Сперри, тогда уже признанного во всем мире лидера в области исследований мозга, в Калтех на должность профессора психобиологии. Это была престижная работа в прославленном научном заведении, так что Сперри принял предложение и начал свое главное исследование расщепленного мозга у животных и людей.

В наши дни жизнь ученого – уже не то сплошное удовольствие, как в былые годы. Научная работа сопряжена с нудными, отнимающими массу времени административными обязанностями, с мутной бюрократией, с необходимостью отвечать на бесконечные бездарные заявки претендентов на гранты и научные программы и еще много с чем в том же духе. По мере того как сокращается финансирование научных исследований, что мы наблюдаем в последние пятнадцать лет, растет спрос на громкие, цветистые фразы, и кое-кто начинает думать, что это и есть наука. Мы все это понимаем, и я думаю о Сперри каждый раз, когда сталкиваюсь с чем-то подобным. Научная демагогия была ему совсем несвойственна. На чересчур масштабные серии экспериментов он смотрел косо. Он знал, что такое настоящая наука, как она делается, активно проводил эти установки в жизнь и следовал им с маниакальным упорством. Он никогда не играл в бюрократические игры, не растрачивал себя по мелочам, и мне хочется верить, что когда-нибудь все научное сообщество, следуя примеру его непреклонности, принесшей ему заслуженные награды, вновь вернется на правильный путь. Счастьем было работать у него в лаборатории и стараться соответствовать интеллектуальному накалу и чувству свободы, неизменно исходившим от него.

Старт блестящей карьеры Сперри пришелся на те времена, когда специалисты по нейробиологии (тогда еще далеко не столь модной, как сейчас) изучали мозг потому, что хотели знать, как его работа объясняет поведение. В отличие от многих нынешних ученых их не слишком интересовал мозг сам по себе. В своих экспериментах они изучали, как биологическая система своей работой определяет поведение и в конечном итоге осознанное восприятие. Хотя Роджер Сперри изучал индивидуальную нейроспецифичность, он понимал и обсуждал ее значение для более обширной проблемы “гены или среда”, которую так изящно развили его нобелевские солауреаты Дэвид Хьюбел и Торстен Визел.

Еще один пример функционального подхода – великолепная статья Сперри о том, как некоторые аспекты поведения рыб меняются после избирательного хирургического вмешательства, в которой сформулирована “теория эфферентной копии”, основополагающая для большинства современных исследований перцептивно-моторной функции. Стоит вспомнить и другие теоретические работы 1950-х годов, ставшие классическими, например о “нейронной основе условного рефлекса”, о “неврологии и связи разума с мозгом”. Роджера Сперри можно охарактеризовать как нейробиолога, полностью отдававшего себе отчет в том, зачем и почему он решил заняться исследованием мозга. Он стремился пролить свет на биологическую и психологическую природу человека, и, хотя эта проблема до сих пор не решена, ни один ученый в мире не сделал столько ради ее изучения, сколько сделал Сперри.

Научному редактору журнала Science, Роджеру Сперри и Джо Богену понравилась эта публикация, и они написали исключительно положительные отзывы:

21 октября 1981

От Science

Уважаемый доктор Газзанига,

Ваша статья, посвященная научным достижениям и экспериментальным методам профессора Сперри, очень интересна и познавательна. Описание царившей в лаборатории творческой атмосферы найдет отклик у тех, кому посчастливилось испытать удовольствие от работы на переднем крае науки. Уверен, что самые искушенные наши читатели проникнутся той магией, которую вы постарались передать. Мы очень признательны вам за готовность так быстро прислать нам текст.

Искренне ваш,

Филип Абельсон,

редактор

29 октября 1981

Калифорнийский технологический институт

Дорогой Майк,

только что прочел твою статью в Science и спешу выразить свою глубокую благодарность. Ты прекрасно справился с задачей, тебе удалось преодолеть расхождения между нами и написать отчет, который, как я верю и надеюсь, останется навечно в списке заслуг твоих и всех нас, кто к этому причастен. Конечно, на мой взгляд, ты преувеличил мою роль в исследованиях расщепленного мозга, но думаю, читатели это и сами быстро поймут. И все же я у тебя в долгу.

За чудесную телеграмму тоже спасибо, всего тебе самого доброго.

Роджер

30 октября 1981

Медицинский центр New Hope Pain Management

(рукописное письмо)

Дорогой Майк,

Хочу на бумаге выразить свою благодарность за признание заслуг Роджера (в Science от 30 октября, стр. 517), не только потому, что ты любезно упомянул меня и других наших коллег, но и за то, как замечательно ты воспользовался возможностью написать об очень важных вещах.

Хотя Роджер немногословен (сказал ли он вообще хоть что-то?), я уверен, что он очень хотел бы рассказать о том, о чем ты так хорошо написал.

Джо

Приложение II

Я задал вопрос Джорджу Миллеру: “А что вообще когнитивная наука хочет выяснить?” На следующей неделе он прислал мне длинное письмо с рассуждениями об основополагающих идеях когнитивной нейронауки, каковое я привожу здесь в отредактированном виде.

Кому: Майкл С. Газзанига

От: Джордж А. Миллер

RE: “КОГНИТИВНАЯ НАУКА”

Один нервный студент, остро переживающий кризис самовосприятия, бросился к профессору: “Я не понимаю, кто я. Скажите мне, кто я?” А профессор ему устало: “Позвольте, а кто задает вопрос?”

Эта история недавно вспомнилась мне, когда мой друг, который смотрит на науку глазами биолога, спросил: “Что хотят узнать когнитивисты?” Раз человек задает такой вопрос, он сам должен знать на него ответ. Знать – значит иметь четкое представление о предмете. Очевидно, когнитивисты хотят иметь четкое представление о том, что значит иметь четкое представление.

Какой ответ устроил бы биолога? Здесь надо кое-что уточнить. Моего друга в данном случае не интересуют компьютеры, симуляции, формальная логика, новейшие методы экспериментальной психологии и прочая второстепенная белиберда, которой изобилуют разговоры когнитивистов. Более развернутый ответ таков: когнитивисты хотят узнать, по каким когнитивным правилам живут люди и как представлены знания, на которые эти правила опираются. Но все эти слова (когнитивные правила, представление, или репрезентация, знаний) – это тот самый дым, что заставил моего друга искать огонь.

Давайте начнем с вопроса, на который мы можем дать ответ: что хотят узнать биологи? Биологи хотят понять молекулярные основы живого. Что такое молекулярные основы живого? Все просто. Это набор законов, которые в сочетании с физическими и химическими законами управляют поведением неодушевленной материи в живых системах. (Прямо-таки цитата из введения к учебнику по биохимии.)

Устроит ли подобный ответ биолога, спросившего, что хотят узнать когнитивисты? Если да, то, пожалуй, по той же схеме можно составить удовлетворительный ответ. На пути к цели я предприму три шага, хотя это и несколько нас задержит. Во-первых, вместо биологов я возьму психологов. “Молекулярные основы”, наверное, можно ни на что не заменять; в данном контексте “молекулярные” означает “поддающиеся анализу”, и не только анализу молекулярного состава вещества. А “живое” я поменяю на “осознающее”, поскольку считаю, что сознание – такое же основополагающее понятие в психологии, как жизнь в биологии. И вот что получилось: психологи хотят понять молекулярные основы состояний сознания. Пока все хорошо. Но что подразумевается под молекулярными основами состояний сознания? Посмотрим, что дают нам эти замены; формулировка получается следующей: набор законов, которые в сочетании с физическими, химическими и биологическими законами управляют поведением неодушевленной материи в системах, обладающих сознанием. Эти замены говорят лишь о том, что психология – это следующая ступенька в позитивистской иерархии наук. Мне нравится то, что получилось, но смогу ли я дойти до конца? Биохимики, чьими формулировками я воспользовался для построения своей модели, располагают толстенными и впечатляющими учебниками и могут подкрепить свои слова изложенными в них биологическими принципами. А какие принципы имеются в моем распоряжении?

Это точно не бихевиоризм, поскольку большинство бихевиористов склонны полагать, что сознание не имеет отношения к психологии как науке. И это не искусственный интеллект, потому что, коли уж на то пошло, для компьютерной модели психологические различия между живыми и неживыми системами неважны.

Что у меня есть, так это некий подход к психологии, критерий, на который я ориентируюсь, листая учебники по психологии. Этот критерий можно выразить так: если поведение не зависит от состояния сознания данной системы, оно не имеет отношения к психологии. Например, сон имеет отношение к психологии, так как зависит от состояния сознания – оно меняется, когда вы просыпаетесь. <…> Критерием релевантности проблемы по отношению к психологии служит тогда способность произвольно нарушать какие-то правила. <…> Однако есть одна загвоздка – мой друг не спрашивал, что хотят узнать психологи. Его интересует, что хотят узнать когнитивисты.

В таком случае можно попытаться сделать другую подстановку. Допустим, заменить состояние сознания на состояние знания. Что мы получим? Когнитивисты хотят понять молекулярные основы состояния знания, а молекулярные основы состояния знания – это набор законов, которые в сочетании с физическими и химическими законами управляют поведением неодушевленной материи в системах, обладающих знанием. О законах биологии и психологии мы здесь уже не говорим по той причине, что системы знаний можно воссоздать на компьютере, а компьютеры не подчиняются ни биологическим, ни психологическим законам.

Критерий, на который можно ориентироваться в исследованиях, теперь будет таким: если поведение не зависит от состояния знания данной системы, оно не имеет отношения к когнитивной науке. Например, состояние знания компьютерной системы не скажется на последствиях отключения питания, поэтому когнитивистов такие последствия не интересуют. <…>

У меня нет желания разубеждать тех, кто хочет развивать когнитивную науку в таком ключе, но мне с ними и не по пути. Я предпочитаю придерживаться другой линии и дать более конкретное определение еще одной науке. Поэтому я сделаю третий шаг: нейробиологи-когнитивисты хотят понять молекулярные основы эпистемологических систем, где на этот раз под молекулярными основами подразумеваются законы, которые в сочетании с законами физики, химии, биологии и психологии управляют поведением неодушевленной материи в эпистемологических системах. (Термин “эпистемологическая система” условный, я использую его за неимением лучшего.) Можно напоследок еще заменить “неодушевленную” на “одушевленную”. Не вижу принципиальной разницы.

Добавив условие, что когнитивная наука имеет дело только с живыми, обладающими сознанием системами, мы тем самым отпускаем искусственный интеллект на волю, пусть он развивается своим путем, не зависящим от результатов эволюции органического мира. Сейчас нас интересует подмножество систем, обладающих сознанием, а наш критерий – влияет или нет состояние знания данной системы на ее поведение. <…>

Должно быть, уже ясно, что на самом деле я не могу ответить на заданный мне вопрос – что хотят узнать когнитивисты. Но, на мой взгляд, нейробиологи-когнитивисты хотят узнать нечто довольно интересное, и планомерная проработка выводов из тех определений, к которым мы пришли, меняя биологическую модель, могла бы дать некий результат.

Вы не поверите, но я попытался ответить. Весна, наверное, подействовала.

Кому: Джордж А. Миллер

От: Майкл С. Газзанига

RE: Варианты когнитивной нейронауки

Хорошо, вы считаете, что наша цель – понять те процессы в живых системах, что регулируют появление и исчезновение разнообразных психологических составляющих когнитивного агента. (Если выразиться иначе, будет ли справедливым утверждение, что определяющие свойства когнитивной системы соответствуют нарушениям обработки информации?) Или же мы должны понять, как работает программное обеспечение мозга – те алгоритмы, которые управляют пространственно-временными паттернами в нейронных сетях. Для начала: не переводите ли вы стрелки своим определением когнитивной нейронауки? По-моему, так и есть. Давайте посмотрим, что другие говорят о процессе познания – и, как правило, в других терминах. К примеру, Сперри настаивал на том, что сознание – это эмерджентное свойство пространственно-временного взаимодействия в обслуживающей это явление нейронной системе. По его мнению, эмерджентные ментальные свойства служат как бы обратной связью и регулируют деятельность породившей их системы. На мой взгляд, такая позиция объясняет, что значит “акт познания” с точки зрения нейробиолога. Маккей предлагает свое описание фундаментальной особенности когнитивной системы: “Прямым коррелятом осознаваемого опыта является самооценивающая, контролирующая или метаорганизующая деятельность мозговой системы, и именно эта система задает нормы и приоритеты, а также формирует внутреннее состояние готовности принимать в расчет источники сенсорной стимуляции”. В этом определении меня поражает довольно-таки пассивный характер процесса сознания, это больше подходит для толкования таких слов, как “поденщик” и “диспетчер”. В определении Маккея система не пытается вмешиваться в естественное для организма стремление реагировать на команду инстинктивно.

Если я прав, то ваше определение хотя бы помогло мне прояснить некоторые вопросы и четко обозначило цель: узнать, каким законам подчиняется эпистемологическая система – единственная живая система, управляющая биологической системой. Размышляя об этом, я думаю, что эпистемологическая система занимает более высокое положение по отношению к биологической. Вы к этому клоните?

В любом случае вы поставили перед нами задачу – не только попытаться выяснить, как именно когнитивная система сообщает сознанию о плодах своего труда, но и найти признаки того, что когнитивная система – это процесс, способный заменять архитектуру мозга. Можно ли пролить свет на эту динамику иным способом, кроме изучения патологических состояний мозга? В каком-то смысле нейробиолог-когнитивист старается выудить у организма подсказки к этой загадке. Но прежде чем перейти к проблемам, которые мы увидели в ходе обследования пациентов с повреждениями мозга, позвольте мне сделать одно наблюдение, которое, думаю, надо предварительно пояснить.

Выяснять, кто такие ньюйоркцы и что такое Нью-Йорк, надо по-разному. На мой взгляд, разбираться с последовательной и параллельной системами тоже следует по-разному. Прежде чем заняться интеллектуальным анализом когнитивной функции, не надо ли ответить на другой вопрос – конкурирует ли эта система за внимание человека? Если мы согласимся принять эту пока еще грубую модель, то, мне кажется, патологии мозга, имеющие отношение к теории познания, получат совершенно иную трактовку.

Теперь рассмотрим ситуацию, когда заболевание мозга согласуется с этими представлениями о том, что составляет когнитивную систему. Иногда при патологии мозга наблюдаются относительно независимые нарушения одного из системных свойств когнитивного агента. Например, часто изучают пациентов с нарушениями памяти. На одном уровне анализа они не способны (1) запоминать новую информацию и (2) объединять два новых элемента в новую концепцию. Если рассмотреть патофизиологические процессы, лежащие в основе этих нарушений, можно увидеть, что как диффузное, так и очаговое поражение мозга согласуются с этим расстройством психики. Чтобы заметить разницу на психологическом уровне, надо копнуть поглубже. Пациенты с очаговыми поражениями демонстрируют стойкую неспособность передавать информацию из кратковременной памяти в долговременную, несмотря на обилие подсказок в процессе припоминания (например, категориальных). С другой стороны, пациентам с диффузными поражениями мозга подобная когнитивная стратегия не помогает. Их способность припоминать не улучшается.

Что нам делать с этими наблюдениями? Прежде всего, должны ли мы исключить из рассмотрения пациентов с диффузными поражениями, поскольку они все же воплощают собой когнитивную систему? Сохранился ли их когнитивный агент? Если да, то какие их свойства переводят их в интересующую нас группу? У меня ответа нет. Мне кажется, пациенты с поражениями мозга требуют от нас более точно определить понятие “когнитивной проницаемости” как отличительного признака когнитивной системы. Я глубоко убежден, что здесь кроется нечто важное, и вместе с тем мне не дает покоя чувство, что мы запросто можем упустить из виду множество когнитивных агентов.

На что Джордж ответил:

Кому: Майкл С. Газзанига

От: Джордж А. Миллер

RE: Путь извилист и далек

Поскольку вы хотя бы попытались принять мое определение когнитивной нейронауки, мы должны теперь попробовать применить его на практике. Я хочу переформулировать его иначе, но прежде избавимся от “эпистемологической системы”. Для начала обозначу основные идеи, как они мне видятся.

Органические системы знаний. “База знаний” – это любая совокупность сигналов, упорядоченных в соответствии с некой принятой схемой кодирования так, чтобы они передавали определенный объем информации. База знаний в сочетании с применяемой для ее использования (для накопления знаний, извлечения и стирания их из памяти, сравнения, поиска и так далее) системой обработки информации – это “система знаний”. Очевидно, что база знаний имеет смысл только как часть системы знаний, которая, в отличие от библиотек и компьютеров, управляется биологическими и психологическими законами, то есть как часть живой, одушевленной, способной к действиям системы знаний.

Определение когнитивной нейронауки. Нейробиологи-когнитивисты хотят понять молекулярные основы органических систем знаний, то есть законы, которые в сочетании с законами физики, химии, биологии и психологии управляют поведением неодушевленной материи в живых системах, обладающих знанием.

Когнитивный критерий. Вытекает из тезиса о том, что поведение системы, не зависящее от ее состояния знания, не представляет интереса для когнитивной нейронауки.

Применимость определения. Такое определение совместимо с различными направлениями когнитивной нейронауки. (1) Эволюция систем знаний. Например, эволюционный переход от генетически накопленного знания к полученному из опыта. (2) Онтогенез систем знаний. Например, нейронная основа персональной памяти. (3) Психология систем знаний. Например, влияние внимания (определенного по вызванным потенциалам), скажем, на поведение, управляемое знанием. (4) Неврология систем знаний. Например, корреляция разных типов патологий мозга. И так далее. Ни одно из перечисленных направлений не ново, а значит, мы могли бы что-то сказать о каждом.

С точки зрения философии такой подход плох тем, что, вводя по очереди, как мы это делаем, определения биологии, психологии и когнитивной нейронауки, мы впадаем в редукционизм. Иначе говоря, нейробиологов-когнитивистов интересуют законы, действующие также и в психологии, а психологов – те, что действуют и в биологии. Поскольку я всегда рассматривал научную психологию как раздел биологии, мне это возражение не кажется веским. Однако оно показалось бы более серьезным таким выдающимся ученым, как Б. Ф. Скиннер и Г. А. Саймон.

Применимость критерия. Я бы перефразировал главный вопрос вашего июньского письма так: каков практический смысл утверждения, что “поведение системы, не зависящее от ее состояния знания, не представляет интереса для когнитивной нейронауки”?

Когда вы затрагиваете эту тему, у меня появляется сразу несколько идей. Во-первых, нельзя возлагать ответственность за эту формулировку критерия на Зенона Пилишина. Насколько я понимаю, его трактовка “когнитивной проницаемости” нацелена на то, чтобы провести различие между постоянной “архитектурой” и поддающимися изменениям программами для мозгового компьютера. Мы же хотим понять, чем отличаются задачи нейробиологов-когнитивистов от тех, которые они оставляют всем прочим. Плохо зная идеи Пилишина, я не могу сказать, одни и те же это различия или нет, поэтому могу лишь провести свои рассуждения.

Во-вторых, я вижу два очевидных способа применения этого критерия: (1) изменить состояние знания некоего организма и попытаться показать, как в результате меняется его мышление и поведение, или (2) оставить состояние знания как есть, но поменять материалы, используемые в задании, чтобы посмотреть, меняется ли в зависимости от того, насколько они знакомы испытуемому, его мышление и поведение.

Если я правильно понял ваш пример, случай диффузного поражения мозга иллюстрирует одну из проблем с применением критерия по схеме (1): поскольку изменить состояние знания такого пациента явно невозможно, его поведение, управляемое памятью, не является предметом изучения когнитивной нейронауки. Следовательно, в таких случаях критерий надо применять по схеме (2) – по сути, изменять содержание задаваемых пациенту вопросов, пока не обнаружится, что он что-то вспомнил. Возможно, это ответ на трудный вопрос, поставленный в конце вашего письма?

В-третьих, я рассматривал бы этот критерий как некую рекомендацию нам, авторам, по выбору тем для научных статей и по организации исследований. Не вижу ничего дурного в признании, что мы воспользовались этим критерием (если так и было), однако не думаю, что стоит постоянно напоминать об этом читателям.

Уровни описания. Когда я размышляю о когнитивной нейронауке, больше всего мне мешает то, что разные ученые работают на разных уровнях описания, причем никого не волнует, как соотносится его уровень с другими. Полагаю, подобная степень расхождений возможна, ибо разные уровни соотносятся друг с другом очень слабо, что, если это так и есть, уже само по себе интересно.

Самый ожесточенный спор об уровнях происходил в лаборатории искусственного интеллекта в Массачусетском технологическом институте, где, как я полагаю, тон задают Минский и Марр. Наверное, все, кто работает с компьютерами, попадают под их влияние. К примеру, Патрик Уинстон в “Искусственном интеллекте”[244] (Addison-Wesley, 1977) выделяет восемь уровней описания работы компьютера: (1) транзисторы, (2) триггеры и логические схемы, (3) регистры и каналы передачи данных, (4) машинные команды, (5) компилятор или интерпретатор, (6) язык программирования Лисп, (7) встроенное сопоставление с образцом и (8) разумные программы. Д. Марр и Т. Поджо (Marr D., Poggio T. A theory of human stereo vision. Proc. Royal Soc. London. 1977) переводят это в неврологию и называют четыре уровня описания, применимые как к компьютеру, так и к мозгу: (1) транзисторы и диоды, или нейроны и синапсы, (2) блоки, собранные из элементов уровня (1), например запоминающие устройства, сумматоры, умножители, (3) алгоритм, или схема вычислений, и (4) теория вычислений.

Очевидно, большинство нынешних нейробиологов с энтузиазмом принимают уровень (1), нейромедиаторы сейчас в большом почете. Мне попадались работы и на уровне (2) – например, описанные Маунткаслом столбчатые комплексы, – так что, по-видимому, есть и другие, мне неизвестные. Степень абстракции на уровне (3) такая, о какой нейробиологи могли только мечтать, – возможно, Винс Детье в изучении мух достиг этого уровня. Уровень (4) не пользуется популярностью, а Марр и Поджо полагают, что создание общей теории для определения необходимой структуры вычислений – это сфера ответственности искусственного интеллекта.

Я не сторонник ни одного из этих методов анализа, но согласен, что такую сложную структуру, как нервная система, нужно изучать на нескольких уровнях. И логика этих уровней требует, чтобы они были связаны между собой не слишком тесно, иначе они не будут независимыми. Более того, процессы, описанные на уровне N, вероятно, могут быть осуществлены в процессах на уровне N+1, поэтому на самом деле описание на уровне N не объясняет происходящих на этом уровне событий.

Проблема. Какое отношение имеют уровни к нашему определению когнитивной нейронауки? Это не риторический вопрос – мне очень хотелось бы получить на него ответ.

Например, мы видим, что препарат, заведомо влияющий на синапсы определенным образом (манипуляция на первом уровне), влияет и на поведение, которое зависит от общего представления пациента о пространственных отношениях (следствие на четвертом уровне). Таким образом, наш критерий (примененный по второму способу) включения в область интересов когнитивной нейронауки выполняется. Но включить – не значит понять! Помогите!

Описания к видео

Глава 2. Открытие расщепленного разума

Видео 1: https://vimeo.com/96626442

Ранняя запись, на которой я объясняю, как мы тестировали первых пациентов с расщепленным мозгом. Хотите верьте, хотите нет, но я тут уже достаточно возмужавший, чтобы бриться. Экспериментальная установка на момент съемки была уже довольно продвинутой по сравнению с исходным светопропускающим экраном, который висел на трубе в одной из аллесовских лабораторных комнат.

Видео 2: https://vimeo.com/96626444

Пациентка Н. Г. плавает вскоре после операции. Похоже, полное рассечение мозолистого тела нисколько не нарушает базовую двустороннюю координацию. Иными словами, неподготовленный наблюдатель не сумеет определить, что полушария мозга были хирургически разделены.

Видео 3: https://vimeo.com/96626445

Этот ролик снят Бэроном Волманом, талантливым молодым фотографом (который потом снимал для журнала Rolling Stone). Пациент У. Дж. без труда складывает левой рукой четыре цветных кубика так, чтобы повторить узор на представленной ему картинке. Его левая рука управляется в основном правым полушарием. Когда он пробует выполнить задание доминирующей правой рукой, у него ничего не выходит. Если же обе руки свободны для выполнения задания, одна все время нивелирует достижения другой.

Глава 3. В поисках азбуки Морзе для мозга

Видео 4: https://vimeo.com/96626446

Пациентка Д. Р. из группы с восточного побережья по команде экспериментатора показывает жесты либо левой, либо правой рукой. Посмотрите видео несколько раз, и вы заметите, как она использует стратегии самоподсказывания, чтобы выполнить задание.

Видео 5: https://vimeo.com/96626447

Слова и изображения показывают исключительно правому полушарию пациентки Н. Г. Она не способна назвать их, но ее левая рука может найти нужный объект.

Видео 6: https://vimeo.com/96627695

Эмоциональные состояния быстро распространяются по мозгу. Правому полушарию пациентки Н. Г. показывают выразительные фотографии обнаженных тел. Хотя ее левое полушарие не может сказать, что изображено, оно понимает, что произошло нечто забавное.

Глава 4. Изучаем новые модули

Видео 7: https://vimeo.com/96627698

Это видео снято еще в той лаборатории, что мы когда-то оборудовали в трейлере. Мы задавали вопросы непосредственно правому полушарию. Для этого мы произносили начало вопроса “Кто твой любимый / твоя любимая…”, а концовку адресовали либо правому, либо левому полушарию. Здесь мы спрашиваем правое полушарие: “Кто твоя любимая девушка?” Поскольку П.С. был пациентом, у которого каждое полушарие умело управлять и левой, и правой рукой, обе слаженно соорудили с помощью фишек из игры “Скраббл” ответ “Лиз”.

Видео 8: https://vimeo.com/96627699

Мы задавали правому полушарию пациента П. С. самые разные вопросы. Здесь мы спрашиваем “Кто ты?”, и оно отвечает “Пол”.

Видео 9: https://vimeo.com/96627700

Правое полушарие пациента П. С. рассказывает о его любимом сериале и о Генри Уинклере.

Видео 10: https://vimeo.com/96627702

Роберт Бейзел из новостного отдела телеканала NBC снимает, как пациент Дж. У. выполняет простое задание. Это была прямая трансляция “живой” науки, и все получилось прекрасно.

Глава 6. И все-таки он расщепленный

Видео 11: https://vimeo.com/96628407

Каждое полушарие видит свое поле из девяти клеток. В произвольном порядке в четырех клетках каждого поля высвечиваются крестики. Обычным людям уловить всю эту информацию очень сложно, а вот пациенты с расщепленным мозгом легко справляются с заданием.

Видео 12: https://vimeo.com/96628410

Я тестирую пациента Дж. У. в нашей лаборатории на колесах. Левому полушарию было показано слово “солнце”, а правому – черно-белое графическое изображение светофора. Освоив игру в угадайку, он научился получать доступ к информации, хранящейся в правом полушарии, из левого.

Видео 13: https://vimeo.com/96628408

Левому полушарию пациента Дж. У. дали команду улыбнуться. Обратите внимание на асимметричное напряжение его мышц – сначала на правой стороне лица, а лишь затем на левой. Также видно, как асимметрично происходит возвращение к нейтральному выражению лица.

Глава 7. Правому полушарию есть что рассказать

Видео 14: https://vimeo.com/96628409

Пациент Дж. У. выполняет задание Джима Элиассена, когда нужно двумя руками делать разные вещи одновременно. Дж. У. справляется легко, тогда как большинству из нас это недоступно.

Примечания

1

“Очарование” (ит.). – Прим. перев.

2

Sperry R. The growth of nerve circuits. Scientific American. 1959. 201: 68–75.

3

По словам Ричарда Мюллера, профессора физики из Беркли и бывшего коллеги Альвареса.

4

Многие из этих биографических сведений уже публиковались: Gazzaniga M. S. Autobiographical essay // Squire L. R., ed. The history of neuroscience in autobiography. New York: Oxford: Oxford University Press, 2011. V. 7; Gazzaniga M. S. Shifting gears: seeking new approaches for mind/brain mechanisms. Annual Review of Psychology. 2013. 64: 1–20.

5

Aristides A. P. Spreading depression of activity in the cerebral cortex. Journal of Neurophysiology. 1944. 7: 359–390.

6

Лаборатория Сперри находилась на третьем этаже калтеховской лаборатории Аллеса по соседству с офисом Лайнуса Полинга в Химическом корпусе Чёрча. Через дорогу, в Керкхофф-холле, работали Альфред Стёртевант, отец генетики дрозофил, и Эд Льюис, его студент, впоследствии получивший Нобелевскую премию. – Здесь и далее, если не указано иное, прим. автора

7

Из личной беседы с Лайнусом Полингом.

8

Дом Альфа-Дельта-Фи в Дартмутском колледже. Пару лет назад состоялась встреча некоторых бывших “зверей”. Недолго думая, мы решили, что это место стоит сровнять с землей.

9

Приписывается Фрэнсису Бэкону или Роджеру Бэкону (см. дискуссию тут: www.lockhaven.edu/~dsimanek/horse.htm).

10

Цитируется по: Ительсон Л. Б. Лекции по общей психологии. Минск: Харвест; М.: ACT, 2000. – Прим. ред.

11

Lashley K. S. Brain mechanisms and intelligence. Chicago: University of Chicago Press, 1929. [Лешли К. С. Мозг и интеллект. М.-Л.: Огиз-Соцэкгиз, 1933.]

12

Sperry R. W. Orderly functions with disordered structure // Foerster H. V., Zopt G. W., eds. Principles of self-organization. New York: Pergamon Press, 1962. [Сперри Р. Упорядоченность функционирования в неупорядоченных структурах // Принципы самоорганизации. М.: Мир, 1966.]

13

Их работа подтвердила гипотезу, что репликация ДНК полуконсервативна и в каждой дочерней молекуле ДНК одна цепь – от изначальной двойной спирали, а другая образовалась заново. Meselson M., Stahl F. W. The Replication of DNA in Escherichia coli. PNAS. 1958. 44: 671–682.

14

Helfman D. Dr. Mead Livens Lounge. California Tech. 1961. 24: 1.

15

Attardi D. G., Sperry R. W. Preferential selection of central pathways by regenerating optic fibers. Neurology. 1963. 7: 46–64.

16

Дульбекко, выходец из маленького городка в Калабрии, Италия, был вирусологом, получившим в 1975 году Нобелевскую премию за работу по онковирусам – вирусам, вызывающим рак при заражении клеток животных. Он был членом итальянского Сопротивления во время Второй мировой войны, до переезда в США.

17

Из личной беседы с Митчем Гликстайном.

18

Из личной беседы с Роджером Сперри.

19

Из личной беседы с Митчем Гликстайном.

20

“Несносное дитя” (фр.). – Прим. ред.

21

Сол Юрок был всемирно известным американским импресарио XX века, управлявшим делами Артура Рубинштейна и Исаака Стерна, помимо множества других популярных актеров и музыкантов.

22

Allen S. et al. Dialogues in Americanism. Chicago: Henry Regnery, 1964. Глава 2. Открытие расщепленного разума

23

Расположение центра речи в левом полушарии головного мозга открыли французские врачи Марк Дакс и Поль Брока в XIX веке.

24

Головной мозг – это во многом симметричный орган, левая половина которого контролирует правую сторону тела, а правая половина – левую сторону тела. Действия полушарий мозга обычно согласуются благодаря большой комиссуре под названием “мозолистое тело”.

25

Эпилептический статус – это угрожающий жизни генерализованный судорожный припадок, который относится к категории неотложных состояний. Его традиционно определяют как припадок длительностью более пяти минут.

26

Врачи нейрохирургических отделений также часть времени практикуют неврологию.

27

Как было сказано ранее, Ван Вагенен – нейрохирург, который впервые провел рассечение мозолистого тела человеку в 1940-х годах.

28

Bogen J. Autobiographical essay // Squire L. R., ed. The history of neuroscience in autobiography. San Diego: Elsevier Academic Press, 2006. V. 5.

29

Watson J. D., Crick F. H. Molecular structure of nucleic acids: a structure for deoxyribose nucleic acid. Nature. 1953. 4356: 737–738.

30

Gazzaniga M. S., Bogen J. E., Sperry R. W. Some functional effects of sectioning the cerebral commissures in man. Proceedings of the National Academy of Sciences. 1962. 48: 1765–1769; Gazzaniga M. S., Bogen J. E., Sperry R. W. Laterality effects in somesthesis following cerebral commissurotomy in man. Neuropsychologia. 1963. 1: 209–215; Gazzaniga M. S., Bogen J. E., Sperry R. W. Observations on visual perception after disconnection of the cerebral hemispheres in man. Brain. 1965. 88: 221–236; Gazzaniga M. S., Bogen J. E., Sperry R. W. Dyspraxia following division of the cerebral commissures. Archives of Neurology. 1967. 16: 606–612; Gazzaniga M. S., Sperry R. W. Language after section of the cerebral commissures. Brain. 1967. 90: 131–148.

31

Myers R. E. Interocular transfer of pattern discrimination in cats following section of crossed optic fibers. Journal of Comparative and Physiological Psychology. 1955. 6: 70–73.

32

Myers R. E., Sperry R. W. Interocular transfer of a visual form discrimination habit in cats after section of the optic chiasm and corpus callosum. Anatomical Record. 1953. 115: 351–352.

33

Morgan C. Physiological psychology. New York: McGraw-Hill, 1943.

34

Morgan C., Stellar E. Physiological psychology. 2nd ed. New York: McGraw-Hill, 1943.

35

Black P., Myers R. E. Visual function of the forebrain commissures in the chimpanzee. Science. 1964. 3645: 799–800.

36

Sperry R. W. Mechanisms of neural maturation // Stevens S. S., ed. Handbook of experimental psychology. New York: Wiley, 1951.

37

Sperry R. W., Miner N., Myers R. E. Visual pattern perception following subpial slicing and tantalum wire implantations in the visual cortex. Journal of Comparative Physiological Psychology. 1955. 48: 50–58.

38

Регистрируемый от множества клеток. – Прим. перев.

39

Gazzaniga M. S., Bogen J. E., Sperry R. W. Some functional effects of sectioning the cerebral commissures in man. Proceedings of the National Academy of Sciences. 1962. 48: 1765–1769.

40

Норман Гешвинд сыграл важную роль в становлении учения о синдромах дисконнекции нейронов в неврологии. Его часто называют отцом поведенческой неврологии в Америке.

41

Инфаркт головного мозга, или инсульт, происходит, когда артерия, снабжающая кровью часть мозга, закупоривается или разрывается. Та ткань, которая при этом лишается притока крови, отмирает.

42

Geschwind N., Kaplan E. A human cerebral deconnection syndrome: a preliminary report. Neurology. 1962. 12: 675–685.

43

Damasio A. Norman Geschwind (1926–1984). Trends in Neuroscience. 1985. 8: 388–391.

44

Эффект дисконнекции – это неврологическое расстройство, вызываемое нарушением передачи импульса по нервному волокну или тракту в мозге.

45

Geschwind N., Kaplan E. Human split-brain syndromes. New England Journal of Medicine. 1962. 266: 1013.

46

Grafstein B. Autobiographical essay // Squire L. R., ed. The history of neuroscience in autobiography. Oxford: Oxford University Press, 2001. V. 3.

47

Искаженное слово disconnection (англ.). – Прим. ред.

48

Geschwind N. Disconnexion syndromes in animals and man. Brain. 1965. 88: 237–294.

49

Bogen J. Autobiographical essay.

50

Rose J., Mountcastle V. Touch and kinesthesis // Field J., ed. Handbook of physiology. Section 1: neurophysiology. Washington, D. C.: American Psychological Society, 1959.

51

Gazzaniga M. S., Bogen J. E., Sperry R. W. Laterality effects in somesthesis following cerebral commissurotomy in man. Neuropsychologia. 1963. 1: 209–215.

52

Bogen J. Autobiographical essay.

53

Devinsky O. Norman Geschwind: influence on his career and comments on his course on the neurology of behavior. Epilepsy and Behavior. 2009. 4: 413–416.

54

Wade N. American and Briton win Nobel for using chemists’ test for M. R. I.’s. New York Times. October 7, 2003.

55

Bogen J. Autobiographical essay.

56

Trevarthen C. B. Two mechanisms of vision in primates. Psychologische Forschung. 1968. 31: 299–337.

57

Мост – часть ствола головного мозга.

58

Gazzaniga M. S. Cross-cueing mechanisms and ipsilateral eye-hand control in split-brain monkeys. Experimental Neurology. 1969. 23: 11–17.

59

Bogen J. E., Gazzaniga M. S. Cerebral commissurotomy in man: minor hemisphere dominance for certain visuospatial functions. Journal of Neurosurgery. 1965. 23: 394–399.

60

Gazzaniga M. S. Effects of commissurotomy on a preoperatively learned visual discrimination. Experimental Neurology. 1963. 8: 14–19. Глава 3. В поисках азбуки Морзе для мозга

61

Gazzaniga M. S. Interhemispheric cueing systems remaining after section of neocortical commissures in monkeys. Experimental Neurology. 1966. 16: 28–35.

62

Gazzaniga M. S., Hillyard S. Language and speech capacity of the right hemisphere. Neuropsychologia. 1971. 9: 273–280.

63

Из личной беседы с пациентом Л. Б.

64

Gazzaniga M. S., Bogen J. E., Sperry R. W. Observations on visual perception after disconnection of the cerebral hemispheres in man. Brain. 1965. 88: 221–236.

65

Gazzaniga M. S., Sperry R. W. Language after section of the cerebral commissures. Brain. 1967. 90: 131–148.

66

“Извините, профессор” (ит.). – Прим. ред.

67

“Изолированный мозг” (фр.). – Прим. ред.

68

Steriade M. M., McCarley R. W. Brain control of wakefulness and sleep. 2nd ed. New York: Plenum, 2005.

69

Berlucchi G., Gazzaniga M. S., Rizzolatti G. Microelectrode analysis of transfer of visual information by the corpus callosum. Archives Italiennes de Biologie. 1967. 105: 583–596.

70

Реагирующая на сигналы от обоих глаз. – Прим. перев.

71

Hubel D. Eye, brain, vision. New York: Scientific American Library, 1995. [Хьюбел Д. Х. Глаз, мозг, зрение. М.: Мир, 1990.]

72

Цитируется по: Хьюбел Д. Х. Глаз, мозг, зрение. М.: Мир, 1990. – Прим. перев.

73

Filbey R. A., Gazzaniga M. S. Splitting the brain with reaction time. Psychonomic Science. 1969. 17: 335–336.

74

См. Berlucchi G. Visual interhemispheric communication and callosal connections of the occipital lobes. Cortex. 2014. 56: 1–13.

75

Premack D. Reversibility of reinforcement relation. Science. 1962. 3512: 255–257.

76

Blakemore C., Mitchell D. E. Environmental modification of the visual cortex and the neural basis of learning and memory. Nature. 1973. 241: 467–468.

77

Gazzaniga M. S. Cross-cueing mechanisms and ipsilateral eye-hand control in split-brain monkeys. Experimental Neurology. 1969. 23: 11–17.

78

См. Sperry R. W. Brain bisection and mechanisms of consciousness // Eccles J. C., ed. Brain and conscious experience. Heidelberg: Springer-Verlag, 1966.

79

Gazzaniga M. S. Understanding layers: from neuroscience to human responsibility // Battro A., Dehaene S., Singer W., eds. Proceedings of the Working Group on Neurosciences and the Human Person: new perspectives on human activities. Scripta Varia 121. Vatican City: Ex Aedibus Academicis, 2013.

80

Колонка в Los Angeles Times от 18 мая 1967 года.

81

Я довел до завершения тот книжный проект, к удовлетворению издателя и Пэта, но к неудовольствию Джерри Брауна, его сына, который тогда только начинал свой путь к должности губернатора (он занял ее шесть лет спустя). Забавно, что, хотя тот проект был завершен сорок три года назад, всего за полгода до написания этих строк со мной связался абсолютно незнакомый человек, спрашивая, не является ли старая рукопись, которую он отыскал, той самой книгой. Так и оказалось. Перечитывая ее, я удивлялся, сколь незначительно изменились с тех пор мои взгляды (высказанные тогда от лица губернатора) – даже после недавней четырехлетней работы над проектом фонда Макартуров стоимостью 10 миллионов долларов, посвященным тем же проблемам.

82

Weidman N. M. Constructing scientific psychology: Karl Lashley’s mind-brain debates. Cambridge: Cambridge University Press, 1999.

83

Перевод И. А. Бунина. – Прим. перев.

84

Gazzaniga M. S. The bisected brain. New York: Appleton-Century-Crofts, 1970.

85

Didion J. Letters from ‘Manhattan’. New York Review of Books. August 16, 1979.

86

Gazzaniga M. S. Lunch with Leon (Festinger). Perspectives on Psychological Science. 2006. 1: 88–94.

87

Collingwood R. G. An autobiography. Oxford: Oxford University Press, 1939. [Коллингвуд Р. Дж. Идея истории. Автобиография. М.: Наука, 1980.]

88

Lewin K. Frontiers in group dynamics // Cartwright D., ed. Field theory in social science: selected theoretical papers. London: Tavistock, 1947. [Левин К. Теория поля в социальных науках. М.: Академический проект, 2019.]

89

Festinger L., Riecken H., Schachter S. When prophecy fails. Minneapolis: University of Minnesota Press, 1956.

90

Gazzaniga M. S., Szer I. S., Crane A. M. Modification of drinking behavior in the adipsic rat. Experimental Neurology. 1974. 42: 483–489.

91

Gazzaniga M. S. Brain lesions and behavior // Blakemore C., Gazzaniga M. S., eds. Handbook of psychobiology. New York: Academic Press, 1973.

92

Нейропсихология изучает строение и функции мозга – их связь с конкретными психологическими процессами и поведением.

93

Premack D. Sameness versus difference: from physical similarity to analogy. 2009. www.sas.upenn.edu/~premack/Essays/Entries/2009/5/15_Sameness_Versus_Difference_From_Physical_Similarity_to_Analogy.html

94

Velletri-Glass A., Gazzaniga M. S., Premack D. Artificial language training in global aphasics. Neuropsychologia. 1973. 11: 95–103.

95

Gazzaniga M. S. et al. Pure word deafness and hemispheric dynamics: a case history. Cortex. 1973. 9: 136–143.

96

Там же.

97

Gazzaniga M. S. One brain – two minds? American Scientist. 1972. 60: 311–317.

98

Hume D. A treatise of human nature. Oxford: Clarendon Press, 1896. [Юм Д. Трактат о человеческой природе // Соч. в 2-х т. Т. 1. М.: Мысль, 1996.]

99

http://en.wikipedia.org/wiki/Normative

100

Gibson A. R., Gazzaniga M. S. Hemisphere differences in eating behavior in split-brain monkeys. Physiologist. 1971. 14: 150.

101

Johnson J. D., Gazzaniga M. S. Reversal behavior in split-brain monkeys. Physiology and Behavior. 1971. 6: 707–709.

102

Johnson J. D., Gazzaniga M. S. Cortical-cortical pathways involved in reinforcement. Nature. 1969. 223: 71.

103

“Краткосрочные боевые действия” (англ.). – Прим. перев.

104

“Долгосрочные боевые действия” (англ.). – Прим. перев.

105

Amigdaloid – “миндалевидный”; Heavy Mental – “тяжелые мысли”; Theory of My Mind – “теория моего сознания”; All in Our Minds – “всё у нас в голове” (англ.). – Прим. перев.

106

В дальнейшем Робертс стал заведующим нейрохирургического отделения в Дартмуте и изобрел компьютеризированный операционный микроскоп.

107

Deutsch D. G. et al. Analysis of protein levels and synthesis after learning in the split-brain pigeon. Brain Research. 1980. 198: 135–145.

108

Gazzaniga M. S. Interhemispheric communication of visual learning. Neuropsychologia. 1966. 4: 183–189.

109

Wilson D. H., Reeves A. G., Gazzaniga M. S. ‘Central’ commissurotomy for intractable generalized epilepsy. Neurology. 1982. 32: 687–697.

110

Risse G. et al. The anterior commissure in man: functional variation in a multi-sensory system. Neuropsychologia. 1975. 16: 23–31.

111

LeDoux J. E., Wilson D. H., Gazzaniga M. S. Block design performance following callosal sectioning: observations on functional recovery. Archives of Neurology. 1978. 35: 506–508.

112

LeDoux J. The cognitive neuroscience of mind: a tribute to Michael S. Gazzaniga. Cambridge, MA: MIT Press, 2010.

113

Gazzaniga M. S. et al. Plasticity in speech organization following commissurotomy. Brain. 1979. 102: 805–815. Глава 5. Снимки мозга подтверждают результаты операций по его расщеплению

114

Олпорт Г. Становление: основные положения психологии личности // Олпорт Г. Становление личности. Избранные труды. М.: Смысл, 2002. – Прим. перев.

115

Volpe B., LeDoux J., Gazzaniga M. Information processing on visual stimuli in an extinguished field. Nature. 1979. 282: 722–724.

116

Психофизика изучает количественные отношения между физическими стимулами и их восприятием, ощущениями, которые они вызывают.

117

Когнитивная психология изучает такие умственные процессы, как внимание, язык, память и обучение, решение задач и так далее.

118

Ныне известный как гранулематоз с полиангитом, воспаление мелких и средних по размеру кровеносных сосудов, которое затрагивает множество органов.

119

Игра слов: выражение So lung (англ.) образовано от So long (“До скорого”) и lung (“легкое”). – Прим. ред.

120

Такой термин используют в когнитивной психологии. См., например, тут: Величковский Б. М. Когнитивная наука: основы психологии познания. В 2-х т. М.: Смысл, 2006. – Прим. науч. ред.

121

Weiskrantz L. Blindsight: a case study and implications. Oxford: Oxford University Press, 1986.

122

Holtzman J. Interactions between cortical and subcortical visual areas: evidence from human commissurotomy patients. Vision Research. 1984. 8: 801–814.

123

Kosslyn S. M. et al. A computational analysis of mental image generation: evidence from functional dissociations in split-brain patients. Journal of Experimental Psychology: General. 1985. 114: 311–341.

124

Пьер-Самюэль Дюпон, Учредительное собрание Франции, 1790.

125

Теория информации имеет дело с количеством и качеством информации и представляет собой раздел прикладной математики, информатики и электротехники. Основанная Клодом Шенноном в его классической статье 1948 года “Математическая теория связи”, она разрабатывалась, чтобы решить проблему передачи информации по шумному каналу.

126

Miller G. A. Language and communication. New York: McGraw-Hill, 1951.

127

Chomsky N. Syntactic structures. New York: Mouton, 1957. [Хомский Н. Синтаксические структуры // Новое в лингвистике. М.: Издательство иностранной литературы, 1962.]

128

Теория трансформационной грамматики разработана Хомским и объясняет, как знание о грамматике представлено в мозге и обрабатывается там. Основная идея заключается в том, что каждое предложение в языке имеет как поверхностную, так и глубинную структуру. Глубинная структура отражает взаимоотношения между словами в предложении и отображается на поверхностной структуре посредством трансформаций. Хомский считает, что между глубинными структурами всех языков есть заметное сходство, которое поверхностные структуры скрывают.

129

Miller G. A., Chomsky N. Finitary models of language users // Miller G. A., Chomsky N., eds. Handbook of mathematical psychology. New York: Wiley, 1963.

130

Miller G. A. The cognitive revolution: a historical perspective. Trends in Cognitive Science. 2003. 3: 141–144.

131

Watson J. D., Crick F. H. C. A structure for deoxyribose nucleic acid. Nature. 1953. 171: 737–738.

132

Holtzman J. D. et al. Dissociation of spatial information for stimulus localization and the control of attention. Brain. 1981. 104: 861–872.

133

Moeller J. R. et al. Brain pattern space: A new analytic method uncovers covarying regional values in PET measured patterns of human brain activity. Society for Neuroscience Abstracts. 1985.

134

Имеется в виду Эрик Кандель, известнейший нейробиолог, раскрывший молекулярные механизмы обучения и памяти и в 2000 году получивший за свою работу в этой области Нобелевскую премию по физиологии и медицине. – Прим. перев.

135

Gazzaniga M. S. The social brain. New York: Basic Books, 1985. Глава 6. И все-таки он расщепленный

136

Galambos R., Hillyard S. A. Electrophysiological approaches to human cognitive processing. Cambridge, MA: MIT Press, 1981.

137

“Вот этот лик, что тысячи судов гнал в дальний путь…” (Кристофер Марло, “Трагическая история доктора Фауста”, перевод Н. Н. Амосовой) – отсылка к Троянской войне и образу Елены Прекрасной. – Прим. перев.

138

С 2003 года Плимутский государственный университет. – Прим. перев.

139

Mangun G. R., Hillyard S. A. Spatial gradients of visual attention: behavioral and electrophysiological evidence. Electroencephalography and Clinical Neurophysiology. 1988. 70: 417–428.

140

Антревольт (в биологии) – особенность организма, сама по себе не влияющая на приспособленность, а возникшая как неизбежный результат других адаптивных изменений. – Прим. ред.

141

Jerne N. Antibodies and learning: selection versus instruction // Quarton G. C., Melnechuk T., Schmitt F. O., eds. The neurosciences: a study program. New York: Rockefeller University Press, 1967.

142

Эта идея позднее была развита до теории селекции нейронных групп нобелевским лауреатом Джеральдом Эдельманом (1978 г.). – Прим. науч. ред.

143

Pinker S. The language instinct: the new science of language and mind. New York: William Morrow, 1994. [Пинкер С. Язык как инстинкт. М.: Либроком, 2009.]

144

Gazzaniga M. S. Nature’s mind. New York: Basic Books, 1992.

145

Granger R., Ambros-Ingerson J., Lynch G. Derivation of encoding characteristics of layer II cerebral cortex. Journal of Cognitive Neuroscience. 1989. 1: 61–87.

146

Seymour S. A., Reuter-Lorenz P. A., Gazzaniga M. S. The disconnection syndrome: basic findings reaffirmed. Brain. 1994. 117: 105–115.

147

MacKay D. M., MacKay V. Explicit dialogue between left and right half-systems of split brains. Nature. 1982. 295: 690–691.

148

Sergent J. Unified response to bilateral hemispheric stimulation by a split-brain patient. Nature. 1983. 305: 800–802.

149

Sergent J. Interhemispheric integration of conflicting information by a split-brain man. Dyslexia: A Global Issue. 1984. 18: 533–546.

150

См., например: http://en.wikipedia.org/wiki/Abigail_and_Brittany Hensel.

151

www.tlc.com/tv-shows/abby-and-brittany

152

Gazzaniga M. S., Holtzman J. D., Smylie C. S. Speech without conscious awareness. Neurology. 1987. 37: 682–685.

153

Hillyard S. A., Kutas M. Electrophysiology of cognitive processing. Annual Review of Psychology. 1983. 34: 33–61.

154

Из личной беседы, а также: Luck S. J. et al. Independent hemispheric attentional systems mediate visual search in split-brain patients. Nature. 1989. 342: 543–545.

155

Holtzman J. D. et al. Dissociation of spatial information for stimulus localization and the control of attention. Brain. 1981. 104: 861–872.

156

Reuter-Lorenz P. A. et al. The fate of neglected targets: a chronometric analysis of redundant target effects in the bisected brain. Journal of Experimental Psychology, Human Perception and Performance. 1995. 21: 211–223.

157

Holtzman J. D., Gazzaniga M. S. Dual task interactions due exclusively to limits in processing resources. Science. 1982. 218: 1325–1327.

158

Holtzman J. D., Gazzaniga M. S. Enhanced dual task performance following callosal commissurotomy in humans. Neuropsychologia. 1985. 23: 315–321.

159

Kingstone A. et al. Guided visual search is lateralized in split-brain patients. Psychological Science. 1995. 6: 118–121.

160

Oppenheim J. S. et al. Magnetic resonance imaging morphology of the corpus callosum in monozygotic twins. Annals of Neurology. 1989. 26: 100–104.

161

Thompson P. M. et al. Genetic influences on brain structure. Nature Neuroscience. 2001. 4: 1253–1258.

162

Gazzaniga M. S., Freedman H. Observations on visual processes after posterior callosal section. Neurology. 1973. 23: 1126–1130.

163

Volpe B. T. et al. Cortical mechanisms involved in praxis: observations following partial and complete section of the corpus callosum in man. Neurology. 1982. 32: 645–650.

164

См. видео 7.

165

Sidtis J. J. et al. Cognitive interaction after staged callosal section: evidence for a transfer of semantic activation. Science. 1981. 212: 344–346.

166

Gazzaniga M. S., Smylie C. S. Hemispheric mechanisms controlling voluntary and spontaneous facial expressions. Journal of Cognitive Neuroscience. 1990. 2: 239–245. Глава 7. Правому полушарию есть что рассказать

167

Hillyard S. A., Mangun G. R. The neural basis of visual selective attention: a commentary on Harter and Aine. Biological Psychology. 1986. 3: 265–279.

168

Mangun G. R. et al. Monitoring the visual world: hemispheric asymmetries and subcortical processes in attention. Journal of Cognitive Neuroscience. 1994. 6: 265–273.

169

Eliassen J. C., Baynes K., Gazzaniga M. S. Anterior and posterior callosal contributions to simultaneous bimanual movements of the hands and fingers. Brain. 2000. 12: 2501–2511.

170

www.bbc.co.uk/programmes/b01s5b2d

171

Проприоцепция – ощущение положения разных частей тела в пространстве, которое возникает благодаря сигналам от афферентных нервов в мышцах, суставах и сухожилиях.

172

Gazzaniga M. S., Holtzman J. D., Smylie C. S. Speech without conscious awareness. Neurology. 1987. 37: 682–685.

173

Baynes K., Gazzaniga M. S. Right hemisphere language: insights into normal language mechanisms? // Plum F., ed. Language communication and the brain. New York: Raven Press, 1987.

174

Gazzaniga M. S. et al. Collaboration between the hemispheres of a callosotomy patient: emerging right hemisphere speech and the left hemisphere interpreter. Brain. 1996. 119: 1255–1262.

175

Kutas M., Hillyard S. A., Gazzaniga M. S. Processing of semantic anomaly by right and left hemispheres of commissurotomy patients: evidence from event-related potentials. Brain. 1988. 111: 553–576.

176

Gazzaniga M. S. et al. Plasticity in speech organization following commissurotomy. Brain. 1979. 102: 805–815.

177

Tulving E. Episodic and semantic memory. New York: Academic Press, 1972.

178

Орфографические особенности – это структурные характеристики слова, которые делают его необычным, интересным, особенным.

179

Из личной беседы с Майклом Миллером.

180

Nyberg L., McIntosh A. R., Tulving E. Functional brain imaging of episodic and semantic memory with positron emission tomography. Journal of Molecular Medicine. 1998. 76: 48–53.

181

Tulving E. et al. Hemispheric encoding/retrieval asymmetry in episodic memory: positron emission tomography findings. Proceedings of the National Academy of Sciences. 1994. 91: 2016–2020.

182

Owen A. M. et al. Memory for object-features versus memory for object-location: a positron emission tomography study of encoding and retrieval processes. Proceedings of the National Academy of Sciences. 1996. 93: 9212–9217; Kelley W. M. et al. Hemispheric specialization in human dorsal frontal cortex and medial temporal lobe for verbal and non-verbal memory encoding. Neuron. 1998. 20: 927–936; Wagner A. D. et al. Material-specific lateralization of prefrontal activation during episodic encoding and retrieval. Neuroreport. 1998. 1219: 3711–3717; Miller M. B., Kingstone A. F., Gazzaniga M. S. Hemispheric encoding asymmetry is more apparent than real. Journal of Cognitive Neuroscience. 2002. 14: 702–708.

183

Zaidel D., Sperry R. W. Memory impairment after commissurotomy in man. Brain. 1974. 97: 263–272; Phelps E. A., Hirst W., Gazzaniga M. S. Deficits in recall following partial and complete commissurotomy. Cerebral Cortex. 1991. 1: 492–498.

184

LeDoux J. E. et al. Cognition and commissurotomy. Brain. 1977. 110: 87–104; Metcalfe J., Funnell M., Gazzaniga M. S. Right-hemisphere superiority: studies of a split-brain patient. Psychological Science. 1995. 6: 157–163.

185

Gazzaniga M. S., Miller M. B. Testing Tulving: the split brain approach // Tulving E. et al., eds. Memory, consciousness, and the brain: the Tallinn Conference. Philadelphia: Psychology Press, 2000.

186

В отличие от свободного припоминания, память узнавания – это способность узнавать уже встречавшийся ранее объект, происходившее ранее событие и так далее.

187

Gazzaniga M. S., ed. The new cognitive neurosciences. 2nd ed. Cambridge, MA: MIT Press, 2000.

188

Point of view – “точка обзора” (англ.). – Прим. перев.

189

Thomas L. To err is human // The medusa and the snail: more notes of a biology watcher. New York: Viking Press, 1974.

190

Miller M. B. et al. Manipulating encoding of faces and associated brain activations. Society for Neuroscience Abstracts. 1999. 1: 646.

191

Gallistel C. R. The organization of learning. Cambridge, MA: Bradford Books/MIT Press, 1990.

192

Head (“голова”) + stone (“камень”) = headstone (“надгробие”). – Прим. ред.

193

Hamilton C. R., Brody B. A. Separation of visual functions with the corpus callosum of monkeys. Brain Research. 1973. 49: 185–189.

194

Head (“голова”) + stone (“камень”) = headstone (“надгробие”). – Прим. ред.

* Гомологичные структуры имеют одинаковое эволюционное происхождение, но могут выполнять разные функции.

195

Gazzaniga M. S. et al. Human callosal function: MRI-verified neuropsychological functions. Neurology. 1989. 39: 942–946.

196

Corballis P. M. et al. MRI assessment of spared fibers following callosotomy: a second look. Neurology. 2001. 57: 1345–1346.

197

BOLD-контраст (Blood Oxygen Level Dependent) – широко используемый при проведении функциональной магнитно-резонансной томографии контраст изображения, зависящий от уровня насыщения крови кислородом.

198

Van Horn J. D., Gazzaniga M. S. Why share data? Lessons learned from the fMRIDC. Neuroimage. 2013. 82: 677–682.

199

Conan O’Brien’s 2011 Dartmouth College Commencement Address. www.youtube.com/watch?v=KmDYXaaT9sA

200

Funnell M. G., Corballis P. M., Gazzaniga M. S. A deficit in perceptual matching in the left hemisphere of a callosotomy patient. Neuropsychologia. 1999. 37: 1143–1154.

201

Baird A., Fugelsang J., Bennett C. ‘What were you thinking?’: An fMRI study of adolescent decision making. Poster presented at the annual meeting of the Cognitive Neuroscience Society. New York, 2005.

202

Синестезия – неврологическая особенность, при которой стимуляция одной сенсорной системы вызывает автоматический, непроизвольный отклик в другой. Например, слыша какое-то слово, человек может чувствовать определенный вкус.

203

Baird A. A. et al. Functional connectivity: integrating behavioral, DTI and fMRI data sets. Journal of Cognitive Neuroscience. 2005. 4: 1–8.

204

Colvin M. K., Funnell M. G., Gazzaniga M. S. Numerical processing in the two hemispheres: studies of a split-brain patient. Brain and Cognition. 2005. 1: 43–52.

205

Майкл Корбаллис – психолог из Оклендского университета, среди прочего изучает происхождение и эволюцию языка; выдвинул гипотезу, что язык развивался через жесты.

206

Алан Бэддели – британский психолог, известен своими исследованиями кратковременной памяти.

207

Леон Касс – профессор Чикагского университета, занимался этическими и философскими вопросами, вызванными прогрессом биомедицины.

208

Дональд Рамсфелд и Колин Пауэлл – министр обороны и госсекретарь США соответственно в администрации Джорджа Буша – младшего. – Прим. перев.

209

Seltzer R. Mortal lessons: notes on the art of surgery. New York: Simon & Schuster, 1974.

210

Это слово образовано от термина “тотипотентность” (способность клетки дать начало любому клеточному типу в организме). – Прим. ред.

211

Academy of Sciences urges ban on human cloning. CNN.com. 2002. http://edition.cnn.com/2002/HEALTH/01/18/academies.cloning/index.html

212

Пересадка ядра соматической клетки – процедура, при которой из соматической клетки донора (любой клетки организма, кроме половых и недифференцированных стволовых) извлекают ядро и трансплантируют его в яйцеклетку реципиента, ядро которой предварительно извлекается и уничтожается. Идея в том, что после такой пересадки яйцеклетка перепрограммирует новое ядро. Она воспринимает ядро донорской соматической клетки как свое собственное, и запускается процесс деления. В конце концов образуется бластоциста с ДНК, почти идентичной ДНК организма-хозяина.

213

Протокол заседания Совета по биоэтике при президенте США от 12 февраля 2002 года. Диалог Мейлендера и Вайссмана. http://bioethics.georgetown.edu/pcbe/transcripts/feb02/feb13session2.html

214

Gazzaniga M. S. Zygotes and people aren’t quite the same. New York Times. April 25, 2002.

215

Safire W. The but-what-if factor. New York Times. May 7, 2002.

216

Human cloning and human dignity: an ethical inquiry. President’s Council on Bioethics. July 2002. http://bioethics.georgetown.edu/pcbe/reports/cloningreport/execsummary.html

217

Stolberg S. G. Bush’s bioethics advisory panel recommends a moratorium, not a ban, on cloning research. New York Times. July 11, 2002.

218

Meilaender G. Spare embryos: if they’re going to die anyway, does that really entitle us to treat them as handy research material? Weekly Standard. August 26, 2002.

219

Yamanaka S. Induction of pluripotent stem cells from mouse embryonic and adult fibroblast cultures by defined factors. Cell. 2006. 4: 663–676.

220

Pinker S. The stupidity of dignity. Conservative bioethics’ latest, most dangerous ploy. New Republic. May 28, 2008.

221

Kahneman D. Thinking, fast and slow. New York: Farrar, Straus & Giroux, 2011. [Канеман Д. Думай медленно… решай быстро. М.: АСТ, 2020.]

222

Miller G. A. The magical number seven, plus or minus two: some limits on our capacity for processing information. Psychological Review. 1956. 2: 81–97.

223

Sherrington C. Man on his nature. Cambridge: Cambridge University Press, 1940.

224

Sperry R. The functional results of muscle transposition in the hind limb of the rat. Journal of Comparative Neurology. 1939. 3: 379–404.

225

Sperry R. Functional results of crossing sensory nerves in the rat. Journal of Comparative Neurology. 1943. 1: 59–90.

226

Topál J. et al. Differential sensitivity to human communication in dogs, wolves, and human infants. Science. 2009. 325: 1269–1272.

227

Csibra G., Gergely G. Social learning and social cognition: the case for pedagogy // Munakata Y., Johnson M. H., eds. Processes of change in brain and cognitive development: attention and performance XXI. Oxford: Oxford University Press, 2006.

228

Kapur N. et al. The paradoxical brain – so what? Cambridge: Cambridge University Press, 2011.

229

Clarke J. B., Sokoloff L. Circulation and energy metabolism of the brain // Siegel G. J. et al., eds. Basic neurochemistry. 6th ed. Philadelphia: Lippincott-Raven, 1999.

230

Kirschner M., Gerhart J. Evolvability. Proceedings of the National Academy of Sciences. 1998. 15: 8420–8427.

231

Andy Clark, Sage Lecture Series, University of California, Santa Barbara, 2011.

232

Rayport M., Sani S., Ferguson S. M. Olfactory gustatory responses evoked by electrical stimulation of amygdalar region in man are qualitatively modifiable by interview content: case report and review. International Review of Neurobiology. 2006. 76: 35–42.

233

Goldstein J. Emergence as a construct: history and issues. Emergence: Complexity and Organization. 1999. 1: 49–72.

234

Anderson P. A. More is different. Science. 1972. 177: 393–396.

235

Sperry R. Brain bisection and mechanisms of consciousness // Eccles J. C., ed. Brain and conscious experience. New York: Springer-Verlag, 1966.

236

Из личной беседы с Сарой Бернал.

237

Davidson D. Mental events // Foster L., Swanson J. W., eds. From experience and theory. Amherst: University of Massachusetts Press, 1970.

238

Lewis D. K. On the plurality of worlds. Oxford: Blackwell, 1986.

239

Hoel E. P., Albantakis L., Tononi G. When macro beats micro: quantifying causal emergence. Proceedings of the National Academy of Sciences. 2013. 110: 19790–19795.

240

Time. March 28, 2001.

241

Ross G. An interview with Marc Kirschner and John Gerhart. American Scientist. 2013. 5. Приложение I

242

TED (Technology, Entertainment, Design) – американский частный некоммерческий фонд, на сайте которого публикуются видеозаписи выступлений известных деятелей науки, культуры, политики, бизнеса и искусства. – Прим. перев.

243

Gazzaniga M. S. 1981 Nobel prize for physiology or medicine. Science. 1981. 4520: 517–520.

244

На русском языке: Уинстон П. Г. Искусственный интеллект. М.: Мир, 1980. – Прим. перев.

Content

Майкл Газзанига
Истории от разных полушарий мозга. Жизнь в нейронауке

Вступление Стивена Пинкера

Предисловие

Часть первая Познавая мозг

1 Погружение в науку

2 Открытие расщепленного разума

В поисках азбуки Морзе для мозга

3

Часть вторая Два полушария вместе и порознь

4 Изучаем новые модули

5 Снимки мозга подтверждают результаты операций по его расщеплению

6 И все-таки он расщепленный

Часть третья Эволюция и интеграция

7 Правому полушарию есть что рассказать

8 Красивая жизнь и призыв на службу

Часть четвертая Уровни мозга

9 Уровни и динамика: в поиске новых перспектив

Эпилог

Благодарности

Приложение I Нобелевская премия по физиологии и медицине 1981 года

Приложение II

Описания к видео

Примечания