Стас Колокольников

Остап

Остап

− Я взбешен! – закричал Остап, обнаружив в постели у жены курчавого молодца.

− Это не любовник, – грустно сказала жена. – Это так себе.

− Жаль, – сразу остыл Остап.

− Да уж, жаль, – согласилась жена.

− А чего он тут? – поинтересовался Остап, указывая на курчавого.

− Так. Пришел, – пожала плечами жена. − Все приходят.

− А-а-а-а, – понимающе протянул Остап.

Он немного помолчал.

− Ты чего пришел то? – обратился Остап к курчавому молодцу, уютно по-домашнему кутавшемуся в одеяло.

Молодец как-то недовольно по-птичьи одним глазом посмотрел на Остапа, потом, прищурившись, зевнул и лениво объяснил:

− Так. Пришел. А что? Все приходят.

Остап подсел на край постели, предварительно подогнув угол матраца.

− И я вот тоже вроде того, так пришел, – сказал Остап после некоторой паузы.

Курчавый молодец молча смотрел на Остапа, время от времени зевая во всю пасть.

− Так ты значить не любовник? – опять строго спросил Остап.

− Не-а, – не сразу ответил курчавый.

− А жаль.

− Да уж, точно жаль, – согласно кивнул головой молодец.

− А то бы я тебя тогда того. Раз. И чик, – мечтательно произнес Остап.

− Да уж, тогда точно, раз, и чик, – понимающе протянул молодец.

Жена, до того безучастно глядевшая в потолок, вдруг громко завздыхала и что-то забормотала.

− Ты чего? − поворачиваясь к ней, словоохотливо спросил Остап.

Жена не ответила, а лишь еще раз глубоко и печально вздохнула.

− Чего это она, не знаешь? – спросил Остап у кучерявого.

Тот уже дремал.

− Не-а, не знаю, – не размыкая век, сонно ответил он.

Остап посидел молча, разглядывая точку в пространстве.

Курчавый молодец уже вовсю мирно посапывал, чему-то сладко улыбаясь во сне. Жена ворочалась рядом с боку на бок и что-то бормотала.

− Не спится, да? – сочувственно спросил у неё Остап.

Сердито забурчав, жена легла на живот и спряталась под одеяло.

− Я вот тоже, бывает, уснуть сразу не могу, – доверительно сообщил Остап одеялу, – ворочаюсь и ворочаюсь, час, другой, а чего ворочаюсь, не пойму, то ли сна нет, то ли еще чего.

Остап поднялся, размял затекшие ноги.

− Пойду я, что ли, − неуверенно заявил он, глядя на одеяло, – или погодить, а?

Подумав, Остап вышел в прихожую. Там он потоптался возле выхода и сел на маленький пыльный коврик у дверей.

− Однако, наверное, погожу, – решил Остап.

Зевнув, Остап лег на коврик и, свернувшись по-собачьи калачиком, уснул.

Адмирал Ведерников

Адмирал замахнулся и быстрым движением перерубил медведя пополам. Солдаты, моряки и остальная публика восторженно загалдели. Адмирал замахнулся опять. И еще один большой коричневый мишка развалился на две косолапые половинки. Публика вокруг опять восхищенно заволновалась. Как малые дети, все радостно хлопали в ладоши.

Адмирал устало опустился на угодливо подставленный красный полковой барабан и отер обшлагом рукава мундира пот со лба. Его окружила толпа ликующих зевак.

Присутствующие находились под впечатлением увиденного и не желали расходиться. Цирк лилипутов уехал две недели назад, до сезона карнавалов был еще целый месяц, а эскадра адмирала Ведерникова прибыла на расквартировку только сегодняшним утром.

Повисла дружелюбная пауза.

И тут, не спеша, от массы людей отделилась молодая девушка, торговавшая по воскресеньям и праздникам на набережной мороженым и леденцами. Раскрасневшись от смущения, она дрожащим голоском прощебетала свою просьбу:

− Уважаемый господин Ведерников, мы все поражены увиденным, − говорила девушка, не зная, куда девать руки, то запихивая их в кармашки белого фартучка, то пряча за спину. − Да, слов нет, мы все просто потрясены! И у нас к вам наиогромнейшая просьба… Не откажите в любезности… Повторите еще раз, что-нибудь в таком же роде. Просим вас. Очень.

Толпа зааплодировала громко и густо, поддерживая просьбу.

− Просим! Просим!

Казалось, адмирал Ведерников их не слышит. Он рассеянно теребил блестящие пуговицы с якорями и задумчиво сопел. Публика решила, что адмиралу нет никакого дела до скромной просьбы симпатичной девушки.

Однако же, нет.

Через мгновение просто и легко адмирал Ведерников одной левой ладонью, даже не пользуясь грубой силой топора, разделил девушку на две миловидные части.

Толпа в очередной раз радостно засуетилась и, не в силах сдерживать общего восторга, дружно зашумела аплодисментами. Кто-то даже хрюкнул от избытка чувств-с.

− Браво! Браво! − кричали со всех сторон.

Солдаты и матросы отсалютовали троекратным залпом и замолкли лишь из вежливости и субординации.

Адмирал же скучающим взглядом осматривал свои и без того холеные ногти и зачем-то дул на них, словно только что закончил маникюр.

Потом адмирал встал, нехотя поклонился присутствующим и в сопровождении двух адъютантов устало побрел вдоль набережной. Шел он медленно, сонно раскачиваясь из стороны в сторону, как маятник старых часов.

Никто и не догадывался, что адмирал Ведерников пребывает в сквернейшем расположении духа и у него начинается мигрень. Больше всего адмирал не любил большие незнакомые компании.

Семейный ужин

Андрей пришел домой. Жена на кухне мешала похлебку.

− Ну ты и сука, – сказал Андрей и дал жене в морду.

Жена не обиделась.

− Здравствуй, Андрюша, – вежливо поздоровалась она, продолжая мешать похлебку.

− Здорова, сука! – прикрикнул Андрей и снова заехал супруге по физиономии.

Жена опять не обиделась.

− Ты чего шалишь, Андрюша? – с интересом спросила она, не прекращая мешать похлебку.

Андрей пожал плечами. Не знаю, мол. Потом подумал, насупился, и опять угодил кулаком в знакомое лицо.

− Вопросов не задавать, сука! – посоветовал он.

Жена не обиделась.

− Осталось пять минут, – сказала она, – и суп будет готов.

Не успела супруга договорить, как Андрей на выхлест проехался по ее витрине.

− Молчи, сука. Сам знаю, где припев.

Жена не обиделась, а даже как-то обрадовалась. Она согласно кивнула головой и убавила огонь.

Андрей важно прошелся по кухне и опять наткнулся на жену. И не думая, дал ей в нос.

− Тебе чего здесь нужно, сука? – равнодушно спросил он.

− Кушать тебе готовлю, – сообщила жена, глупо улыбаясь.

− Больше одного слова не говорить, – посоветовал Андрей и ткнул ей кулаком в ребра. – Поняла, сука?

Жена понятливо кивнула, бросила в похлебку лавровый лист и составила кастрюлю с огня.

− Все. Сейчас ужинать будем, – радостно сообщила жена.

− Лови! – громко сказал Андрей и заехал жене в ухо.

− Ловлю, – по инерции сказала жена и даже охнула от удара.

Она вопросительно посмотрела на Андрея. Взгляд вышел такой липкий, что Андрея чуть не вывернуло от него. И он зашелся кашлем.

Жена, понаблюдав за скорчившимся Андреем, нерешительно хлопнула его по спине, от чего тот аж хрюкнул. Подумав еще немного, глядя на загибающегося от кашля Андрея, жена, что есть мочи, стала стучать по нему сверху, словно заколачивая гвозди в гробовую доску.

Угадав намерение жены, Андрей стал отбиваться. Упав на спину, он принял её на ноги и отбросил в угол кухни. Но приступы кашля мешали ему сосредоточиться на борьбе. Теряя инициативу, Андрей еле увернулся от летевшего табурета. Отступив к холодильнику, он не сдавался и, загибаясь от удушья, старался контролировать ситуацию.

Видимо, понимая, что терять ей уже нечего, жена ухватила кастрюлю горячего супа и опрокинула её на Андрея. Тот взвыл и вцепился жене в горло.

К сожалению, поблизости не было ни рефери, ни других членов бойцовского клуба, чтобы прекратить затянувшийся поединок. На полу посреди вечности из супа, добивая друг друга, возюкались два потенциальных трупа. Семейный ужин был в самом разгаре.

Музыка

− Музыку я люблю! – громко объявил Степан Васильевич Желудок. – Люблю! И все тут! От этого факта, как говорится, не отвертишься. Некуда.

− Дурак ты! А не музыку любишь! – дерзко и с вызовом заявила ему жена.

Гостям стало неловко.

− Ну может и не совсем дурак, – вступился за Степана Васильевича один из гостей. − Хотя немножко может и того… Есть чуть-чуть. Но одно другому не мешает.

− Все же, как-то сразу наседать, что, мол, дурак, тоже, понимаете, неловко, − заговорил другой гость, – как-то поделикатнее надо все-таки…

− И музыку любит, – поддержал третий гость. – А музыка это возвышено. Музыку любить, это я вам, так скажу, извините, не баб на базаре пощупать. Музыка это ого-го! Сфера!

Степан Васильевич Желудок осмотрел всех, насупившись и с глубоким недоверием.

− Музыку я люблю! – опять громко объявил он. – Люблю, и все тут! Хоть в омут головой! Эх, жизнь!

− Дурррак ты! А не в омут головой! – заорала на него жена и затопала ногами. – Какая у тебя жизнь?!

Гости смутились и заерзали на стульях. Потом пододвинули поближе графин с водкой, выпили по рюмке и закусили. Повторили еще раз, потом сразу по третей и заговорили между собой о чем-то другом. Не о музыке.

Танцы

Виктор Петров вышел на центр круга.

− Ну что? Кто кого перетанцует, а? – с вызовом спросил он.

Мужики сбились в невеселую стайку в углу сарая и молчали.

− Ну чего молчим? Молчим то чего? – радостно задирал мужиков Виктор Петров. – Ишь дохлые какие! Чего не танцуем? Яйца мешают?

− Да ну тебя! Сопля! – неожиданно обиделся один бородатый дядя и выбрался на середину.

− Ага! – заволновался Виктор. – Танцуем, значит!

− Танцуем! – завелся дядя.

− Ну-ну! Сейчас! – бойко обрадовался Виктор, чувствуя новый прилив сил. − Эдак повернулось! Ага. Ситуация.

Дядя стал неуверенно топтаться с ноги на ногу и шумно засопел.

− Ну, чего стоим то?! Стоим то чего?! – приставал к нему Виктор Петров.

− Да ну тебя, сопля! – выпалил бородатый дядя на одном дыхании.

И они тут же лихо закружили в танце. Дядя умело выстукивал пяткой и, в общем то, плясал, неплохо, как мог. Но чувствовалось, что долго не протянет.

Виктор Петров был хозяином положения и давал это понять. Он вовсю скакал вприсядку вокруг дяди, время от времени пощипывая его за бороду и подмигивая.

Через два часа бородатый дядя вырубился, и его побелевшего положили в сторонку, в штабель к остальным десяти танцорам.

− Ну что? Кто кого перетанцует? А?! – с вызовом спросил Виктор Петров. – Есть еще танцоры?

Мужики подвинулись поближе друг к дружке и замерли, им было очень стыдно. Они стыдились. Но на вызовы больше не отвечали.

− Чего молчим? Молчим то чего? – шумел неутомимый Виктор Петров. – Ишь дохлые какие!

Мужики, потупив глаза, не знали, что и делать, и лишь виновато улыбались.

− Эй! Вы чего поумирали, что ли? Одуванчики-цветки! – удивленно вопрошал Виктор Петров. – Кто же танцевать то будет? Вы что танцы не любите?

Мужики взялись за руки и стиснули зубы.

− А-аа! Жииизнь! – завопил уже не своим голосом Витя. – О-ох! Сууудьбааа! Пироги капуста!

Мужики втянули головы в плечи, нахмурили лбы и не шевелились.

А Виктор Петров танцевал один. Он ветром носился по сараю и выделывал самые невероятные кренделя. Он махал руками и тряс головой, закатывал глаза и выгибал спину. Танцевал. Остаток дня прошел, как в воду канул. Всю ночь Виктор Петров отплясывал польку, канкан, румбу, и еще всякие другие неизвестные мужикам танцы.

Под утро Виктор Петров уже ходил колесом через голову, при этом хлопал себя по ушам и заплетал волосы в косички. День закончился хороводом, в котором танцор участвовал один.

Ночью он быстро крутился вокруг своей оси, напряженно всматриваясь куда-то вдаль и вверх. И лишь к восходу солнца, когда только заблестели первые красные капли на росе, Виктор Петров неожиданно остановился.

− Сердешные вы мои, − ласково сказал он и исчез.

Танцы закончились.

Степень риска

Сильва бился головой об стену. Ради интереса. Что крепче стена или голова?

− Очень мне интересно. Что же крепче, стена или голова? – разбегаясь, говорил Сильва.

И бился головой об стену. Стена презрительно фыркала и посмеивалась над забавным парнем.

Было воскресенье, и Сильва отдыхал. Он разбегался и бился головой об стену. Исключительно из интереса, чем ради спортивных достижений. Свой интерес Сильва объяснял еще тем, что воскресный день выдался пасмурный и ветреный, свет отключили, и телевизор не работал. В общем, оправданный интерес.

− Мне очень интересно. Что же крепче, стена или голова? – занимая исходную позицию, говорил Сильва.

И с разбега бумкался об стену.

− Уймись, дурачок. Хватит уже, – советовала стена.

− Нет, а все-таки. Очень интересно, что же крепче, стена или голова.

− Думаешь, мне не интересно, – говорила стена. – И мне интересно. Так я же не кидаюсь тебе на голову. Стою себе и спокойно интересуюсь.

− Нет-нет. Надо выяснить, – не обращая внимания на реплики стены, твердил Сильва. – Что же крепче, стена или голова?

Надо полагать, что голова у Сильвы была чугунная и весьма твердолобая. Другой бы уже разбил ее в лепешку и валялся бы мирно с сотрясением мозга. А Сильве хоть бы хны. И вот он бьется головой об стену и ничуть себя не жалеет.

Однако и стене тоже вся эта история по боку, так штукатурка осыпалась кое-где и только.

− Да. Обе мы крепкие. Что голова твоя, что я. – сказала стена, оглохнув от постоянного бумканья. – Ты бы отдохнул чуток. Я никуда не денусь.

− Нет, – не соглашался Сильва. – Вопрос так и остается открытым. Что же крепче, стена или голова?

− Да голова. Голова, – соглашалась стена. – Крепче не бывает.

− Голова, говоришь, − ухмылялся Сильва и ударялся головой в стену.

− Ты чего хочешь добиться? – спрашивала стена, начиная беспокоиться за свое будущее.

− Интересно мне, − спокойно объяснял Сильва, − что же крепче, голова или стена.

− Тебе же, говорят, голова. Чего тебе еще надо? – не понимала стена.

− Мне не надо ничего, – механически, видимо, все-таки немного повредив голову, говорил Сильва. – Важно понять до конца, что крепче головы или стены. Стены или головы? Вот в чем вопрос.

− Какой же это вопрос, – внушала стена. – Если я тебе сама и говорю, что головы крепче.

− А стены? – становясь в исходную позицию, начинал Сильва.

− Что стены? – не понимала стена.

− Когда рухнут стены? – спрашивал Сильва и врезался в препятствие.

− Когда будет надо, тогда и рухнут, – успокаивала стена. – Тебе то чего беспокоиться, ты же не стена.

− Нет, так не годится, – не соглашался Сильва, окончательно зациклившись на поставленной задаче. – Вот передо мной конкретная стена. На мне конкретная голова, которая противостоит этой стене. И если голова крепче, то стена должна рухнуть. Если же..

− Да ладно тебе. На равных мы, – перебивала его стена. – Чего ты, в самом деле, как не родной? Вместе ведь живем, в одной квартире.

− Стены, – готовясь на самый решительный штурм, проговорил Сильва. – К чему они нам?

− Защищают они … − начала объяснять стена.

Но тут мощный удар сотряс ее до основания. Стена покачнулась. Покачнулся и Сильва.

−– Дурак ты! – обиженно сообщила стена, чувствуя, что оседает. – Самому не живется, и другим покоя не даешь! Дурень! Думать надо, что делаешь!

Сильва этого не расслышал. В голове у него гудело, как в огромной вентиляционной трубе.

− Что же было крепче? – еле шевелил он губами. – Стена или голова?

Так и не дождавшись ответа, Сильва рухнул, как подкошенный. Сверху обрушилась стена, проклиная неудачный вечер, когда не работал телевизор.

Санитары

Платок был серо-землистого цвета, совсем грязный. Но ничего другого не нашлось, и санитары воспользовались именно им, не известно откуда взявшимся, замызганным женским платком.

Санитары только что перетащили через ручей раненного бойца и бинтовали его раскуроченную руку.

− Суки! Не дамся! Порву! – в бреду кричал боец, видя неприятеля.

− Да свои мы! Свои! – хором говорили санитары и улыбались, склонив поближе к лицу солдата чумазые рожи.

Солдат так и не понял смысла их слов. Что-то прохрипев в бреду, он умер, успев укусить одного санитара за палец.

Забрав перемазанный кровью платок, санитары неторопливо пошли прочь. Они материли судьбу, злые на то, что потеряли столько времени.

Перейдя ручей обратно, они уже не стали хватать первого попавшего. Степенно прохаживаясь по полю боя, надеясь выбрать раненного пободрее да посвежее, они ощупывали и рассматривали всех, как дыни.

− Вот! Давай этого возьмем! – предложил один санитар, указывая на валявшегося в канаве шатена с перебитыми ногами.

− Нет. Не возьму его, – заупрямился другой санитар. − Не хочу.

Ему сразу не понравился дерзкий пронзительный взгляд шатена. Тот обиженно отвернулся. Санитары двинулись дальше.

Где-то на краю поля под грудой трупов они откопали раненого картечью в плечо офицера в полуобгоревшем мундире. Погрузив на носилки стонущего офицера, они пошли обратно, и как бы ненароком профланировали мимо канавы, где лежал шатен. Шатен прикрыл глаза и сделал вид, что уже умер, легко и без мучений с умиротворенной улыбкой.

Благополучно спустившись в ручей, санитары держали носилки на плечах и осторожно переходили на другой берег. На середине ручья тот санитар, что шел сзади, вдруг увидел на рукаве раненого офицера обгоревшую вражескую нашивку. Ничего не объясняя, он отпустил носилки, и их тут же вырвало течением из рук идущего впереди санитара.

Поглядев немного вослед барахтающемуся офицеру, санитары опять вернулись на берег. И, не сговариваясь, пошли в сторону шатена.

Шатен дремал уже по настоящему, он тихонько похрапывал и сопел.

− Встать! – заорал подошедший санитар, которому шатен не понравился.

Шатен испуганно открыл глаза, но, увидев знакомых санитаров, скорчил презрительную гримасу и хотел было отвернуть голову. Но санитар носком сапога прервал это движение.

− Я сказал, встать! – нервно повторил он.

Шатен что-то обиженно промычал, указывая на перебитые конечности.

− Смотри-ка, не хочет, – обратился санитар к другому.

− Чего он еще не хочет? – безучастно спросил тот, прерывая зевоту.

− Вставать не хочет.

− А чего он так?

− Не говорит, мычит только.

− Поговорить брезгует?

− Не знаю. Ты чего мычишь то? – пиная шатена в бок, спросил санитар.

Шатен заворочался и замычал еще активней.

− Может, у него языка нет, – догадался другой санитар.

Шатен согласно закивал.

− Так у тебя языка нет, – повторил первый санитар и опять пропнул шатена. – Покажи.

Шатен отрицательно помотал головой.

− Ну что, возьмем его? – спросил второй санитар.

− Нет. Пусть сам с нами идет.

− Да как же он пойдет, у него же ноги перебиты? – спросил второй санитар.

− Пусть идет на руках! − вредничал первый.

− Ты на руках ходить умеешь? – спросил второй санитар у шатена.

Тот отрицательно помотал головой.

− Он не умеет на руках ходить, – перевел второй санитар.

− А может, не хочет? – не унимался первый.

− Не знаю.

− Рыжий какой, – проговорил первый санитар. − Он что, ирландец?

− Вряд ли, скорее еврей, – с неприязнью предположил второй санитар.

− Эй, ты кто такой? – обратился санитар к закатившему глаза шатену.

Тот явно не хотел отвечать на провокационный вопрос. Санитар схватил его за штаны и дернул. Две штанины оторвались разом, обнажив худые ноги. На голых ногах раненого были татуировки. На одной крест с обозначением сторон света, под крестом носорог. На другой надпись: «Она устала».

− Она устала, – прочитал санитар, дергавший за штанину.

− Устала, – повторил второй санитар, глазевший в вечернюю пустоту горизонта. – Кто устала?

− Не знаю, нога, наверное. Эй, кто там устала у тебя? – повелительно прикрикнул санитар на раненного шатена.

Шатен вздрогнул и вдруг издал горлом долгий протяжный звук, отчего двум санитарам показалось, что они попали в страшный сон. Когда звук начал прекращаться, один из санитаров выхватил из кармана тот самый грязный платок и сунул его в рот шатена, отчего звук заглох окончательно.

− Фу, – выдохнул второй санитар. – Что за жуть была? Он что сатанист?

− А это мы сейчас выясним! – нервно рявкнул первый санитар.

Он схватил шатена за ноги и бодро поволок.

− Куда ты его? – догоняя, спрашивал второй санитар. – Куда?

− К чертям, прямо в ад. В самое пекло, – хохотал первый, ускоряя шаг.

Впереди появились проволочные заграждения, по которым был пущен электрический ток.

− Сейчас мы устроим тебе праздник, − подтаскивая шатена ближе, пообещал первый санитар, – будешь светиться, как новогодняя гирлянда.

− Ты что, − начиная догадываться о намерениях коллеги, протестовал второй санитар, – он же наш боец.

− Да какой он на хрен наш боец! – не соглашался первый санитар. – Ты посмотри на его рожу! Ты слышал, как он орет!

− Так может это контузия, – доказывал свое второй санитар. – В пятой роте ефрейтор после контузии по ночам петухом кричит и мочится под себя.

Шатен, перевернувшись на бок, молча наблюдал за спором и таращил глаза. Он потихонечку языком выталкивал платок, заткнувший ему рот.

− Мне все равно! Кто он и что с ним! – уже орал первый санитар, с губ его уже сходила пена. – Мне все равно! Я просто хочу сделать из него новогоднюю гирлянду! И кучу жареного мяса!

− Ты сошел с ума! – тоже кричал второй санитар. – Так нельзя! Узнают, отправят под трибунал.

− Да! Сошел! Сошел! – соглашался первый. – И ты сойдешь! Тут все сойдут с ума! Все! Все!

Тут шатен освободился от платка. Он сделал паузу, в течение которой оба санитара успели с ужасом посмотреть на него и переглянуться. И тут пространство опять заполнилось диким криком обезумевшей сирены.

Санитары, схватившись за уши, повалились на землю, не слыша, как со стороны противника раздались беспорядочные выстрелы. Звук вонзался им в черепные коробки, протыкая насквозь, как спицей. Из ушей первого санитара струилась кровь, и он дрыгал ногами, готовый вот-вот навестить иной мир.

Вверху пролетели два самолета и сбросили поблизости несколько смертоносных зарядов. От взрыва земля сотряслась, шатен уткнулся лицом в землю и замолчал.

Санитары лежали ничком и не шевелились, лишь по телу одного из них пробегала крупная судорога.

Через несколько часов, ближе к ночи проползли еще два санитара, негромко спрашивая у темноты.

− Есть кто живой? Есть кто живой?

Лишь раз темнота ответила им еле слышным вздохом. Санитары подползли к заградительной проволоке и увидели шатена с перебитыми ногами.

− Живой, – обрадовались санитары.

Шатен лишь устало кивнул головой. Его быстро погрузили на носилки и хотели уже уносить, как рядом заворочался еще кто-то. Санитары подобрались туда и увидели безумные глаза одного из тех ребят, что были здесь перед ними. Глаза блестели в темноте, как два фосфоресцирующих белковых шарика. Настолько безумно и неправдоподобно, что у увидевших эти шарики закружились головы и к горлу подкатила тошнота.

Повинуясь инстинкту самосохранения, старший санитар вынул из кобуры пистолет и, не думая о том, что обнаружит всю компанию, засунул ствол в рот под безумными глазами и трижды нажал курок.

Шатен удовлетворенно кивнул и закрыл глаза, слушая, как со стороны неприятеля опять зазвучали беспорядочные выстрелы.

Волки

На картине были нарисованы волки, похожие на крупных серых собак. Они бежали по заснеженному полю, догоняя просторные барские сани, в которых ползали двое людей в распахнутых тулупах и белых рубахах. С глупыми перекошенными от страха лицами они напряженно смотрели на догонявшую их стаю.

В сани были запряжены две пегие лошади, такие же перепуганные и напряженные. Они скалили крупные зубы, и от них валил пар, как от только что сваренного картофеля, и казалось, они в любой момент готовы переметнуться на сторону волков и загрызть своих трусливых пассажиров.

С бешеной скоростью вся разношерстная компания перемещалась по белой пустыне с редкими кустиками в ту сторону, где на черном небосклоне из редкой серой пелены выглядывала полная луна.

В общем, художник хорошо постарался и в полной мере передал серьезность сложившейся ситуации. Становилось жутко, стоило лишь представить, какая выйдет неприятность, если двое мужиков не смоются. Судя по замыслу автора, они принадлежали к сословию разорившихся помещиков и возвращались из соседнего имения с затянувшейся вечеринки, проигравшись в преферанс. По крайней мере, в гости к воображению приходило именно это.

Но лучше всего художнику удалась полная луна. Она безучастно и спокойно созерцала разворачивавшуюся трагедию. И становилось ясно, что луна – это тертая сука, и ее такой суетой на слезу не прошибешь. Мир она видела и жизнь знает. И чихать она хотела на творившееся рядом безобразие.

А волки уже выдыхались и зло материли свою судьбу.

− Ни хрена себе! − хрипел на ходу вожак, бежавший, как и полагается, впереди всех. – Надо же, какая пакость получается! Ведь так и не догоним же! Во как они от страха припустили-то! Вот сволочи!

Остальные волки сердито молчали и разговор не поддерживали.

− Ну блин! Беда прямо! − продолжал ругаться вожак стаи. − Бегаешь! Насаешься всю жизнь! Нервничаешь! И ради чего? Ради какого-то куска трусливого дерма. А с ним еще вот такие фокусы выходят. Хоть бы выпал кто, что ли! А то ведь так не догоним, а?

Волки продолжали сердито молчать и быстро-быстро перебирали лапами, ни на миг не забывая, что они их и кормят, а не разговоры. Время от времени кто-нибудь лязгал зубами, и банда пыталась прибавить темп.

Люди в санях, теряя последнее сено и остатки разума, беспокойно гнали лошадей и громко икали от страха. Они уже плохо соображали, переизбыток адреналина портил их веселые бесшабашные характеры. И вместо того, чтобы отпускать в адрес зубастых животных дерзкие шутки и плеваться, двое трусишек униженно ползали, желая лишь одного – поскорей избавиться от навязчивого кошмара.

Лошади, в свою очередь, тоже были не прочь выбраться из неприятной ситуации и выжимали на полную катушку, понимая, что они единственные, от кого зависит бескровное окончание погони.

− Ох, мама родная! − чуть не плакал вожак. − Во они гонят то! Прямо как черти сумасшедшие! Прости господи! Ну куда, спрашивается, так гнать? Не на ипподроме ведь! Где это видано, чтобы нормальные люди гнали так! Это что же, блин, получается мы не догоним этих скороходов! Каково?

Стая выдыхалась, но темпа не сбавляла. Волки были злые и, как всегда, голодные. А расстояние между ними и беглецами не сокращалось. От чего обе стороны переживали за свое неясное будущее.

− Вот дерьмо! − неожиданно резко, ни к кому не обращаясь, выругался вслух крупный волк, бежавший по правую сторону от вожака.

− Ага, ага, − словоохотливо поддержал вожак. − Я и говорю, дерьмо оно и есть дерьмо. Такая наша жизнь. Бегаешь. Насаешься, как угорелый. Ни тебе покоя. Ни тебе радости. Не жизнь, а компот какой-то! А?! Винегрет, блин! Такую жизнь хрен всучишь кому. Волчья жизнь. Как думаешь-то, братишка, догоним? Нет?

Волк с правой стороны промолчал, лишь недовольно сверкнул озверевшими зрачками и полетел дальше по скрипучему насту.

Вскоре впереди замаячили неровные силуэты припорошенной снежком деревушки. И лошади, почуяв близкое спасение, рванули так, что и молодым чертям не догнать.

Из дворов залаяли собаки.

Пробежав еще немного, вожак остановился и, вывалив язык, тяжело задышал. Стая подтянулась и окружила его.

− Такие пироги, братцы-товарищи, − еле переводя, дух объявил вожак. − Не догнали мы их, значится. Бежали, бежали и не догнали. Впустую все. Смешно даже, а? Кому расскажи, не поверят, ха!

Волки смеяться не собирались. Они молча неровным кольцом обступили усталого вожака, пропустив вперед того, который когда-то бежал от него справа. Это был угрюмый большеголовый детина, больше похожий на немецкий танк второй мировой войны. Он подошел почти вплотную к вожаку и, сплюнув, угрожающе заворчал.

− Ну что, − уже прямо к нему обратился вожак, делая вид, что ничего не понимает, − других путников подождем или как? Вообще не очень устали? Отдохнем? А я вот, что думаю по этому поводу…

Что он думал, так никто и не узнал. Тот волк, бежавший справа, лязгнул зубищами и бросился на вожака. А за ним, увидев, как беспомощно оседает старый вожак, потянулись и остальные.

Бербия

Поэт Бусин был не в духе. Он стремительно ходил по пустой комнате, швырял из стороны в сторону два имевшихся стулья и рвал газеты.

− Канальи! – швыряя стул, каждый раз кричал Бусин.

Потом он хватал газету из огромной стопы на столе и с диким воплем разрывал её в клочья.

Клочья порхали большими бабочками и вежливо ложились под ноги на пол. Пол был укрыт уже порядочным слоем бумаги.

− Канальевые канальи! – с чувством изрыгал поэт Бусин и делал страшные глазища в пустоту, при этом его уши шевелились, словно маленькие слепые суслики.

Стулья, некоторое время, полетав среди газетных обрывков, вскоре превратились в превосходный дровяной запас. И Бусину пришлось оставить их в покое.

− Канальи канальевых каналий!!! – рявкнул Бусин и в сердцах со всей дури пнул по письменному столу.

Газетный столб на столе недовольно покачнулся и рухнул. Бусин устало опустился на рассыпавшуюся по полу макулатуру и живописно задумался.

Вошла Валерия, некогда молодая любовница Бусина, теперь свободная и дородная дама, больше похожая на тетю. При её появлении Бусин похотливо улыбнулся и зашевелил волосами, и маленькими сусликами.

Однако вслед за Валерией появился друг поэта Бусина, летчик Гусев.

При виде летчика Гусева у поэта до неузнаваемости изменилось лицо, он жутко заволновался и быстро-быстро забормотал:

− Канальевых каналий канальевые канальи.

Это не произвело на прибывших никакого впечатления.

Валерия и летчик Гусев имели в руках по газете той же редакции, что и бусинские. Увидев прессу, поэт хищным броском кинулся на неё. Дама и летчик вовремя подняли руки, поэт промахнулся и с воём свалился на пол.

− Это правда?! – строгим басом прогремел летчик Гусев, потрясая в воздухе газетой.

− Это правда ли?! – в той же манере спросила Валерия.

− О, канальи!! – в последний раз крикнул поэт Бусин и, упав, стал зарываться в разбросанные газеты.

− Имей совесть! Отвечай! – рокотал над ним гусевский бас.

− Отвечай! Отвечай! – вторил женский рокоток.

Но поэт и не думал никому ничего отвечать, он был уже далече, он уходил всё дальше и дальше.

Тут летчик Гусев и Валерия, как по команде, упали на газеты и принялись обниматься и тискаться, покусываться и щипаться.

Поэт Бусин этого срама не видел, сквозь темные проходы и тайные лабиринты он подбирался уже к самой Бербии.

Изогнувшись от наслаждения последний раз, летчик Гусев выхватил из-за пазухи черный маслянистый наган и ринулся в погоню под газеты.

− Не уйдешь, бородавка, за всё ответишь! – гаркнул летчик Гусев и бодро хихикнул.

Он тут же взвыл от резкой боли, круто ударившись лбом о старый дубовый паркет. И забарахтался, словно крупная пойманная рыба на весеннем льду. Эта глупая рыба не понимала, или не хотела понимать, что только настоящий поэт может пройти сквозь любые условные границы и уйти, куда ему угодно. Хоть в Бербию.

Content

Стас Колокольников
Остап