Грета Гарбо

Грета Гарбо. Жизнь, рассказанная ею самой

© ООО «Яуза-пресс», 2013

* * *

Зачем писать…

Умерла Валентина…

Скоро моя очередь. Я не паникую, ни о чем не жалею, не боюсь. Бояться и жалеть поздно.

Валентина Шлее грозила опубликовать свои воспоминания. Она не Мерседес и не Битон, чтобы рискнуть сделать это при жизни, хотя едва ли боялась моего гнева, скорее наоборот. Но если не опубликовала при жизни, значит, приготовила бомбу, которая взорвется после нее.

Мне ли бояться чьего-то осуждения? Я живу, избегая любого внимания. К тому же мне так много лет, что насладиться вылитой на меня грязью недоброжелатели все равно не успеют. К чему же тогда писать?

Мерседес отдала музею нашу с ней переписку с условием, что опубликуют через десять лет после смерти той из нас, кто проживет дольше, то есть моей, ее самой давно нет на свете. Но публикации писем я не боюсь, в них ничего страшного, куда больше гадости она могла сказать лично (и сказала!).

Интересно, какие условия у Валентины? Тоже десятилетие после моей смерти, или она постарается уничтожить меня при моей жизни?

Как же это глупо – сводить давние счеты тогда, когда человека уже нет в живых!

Когда-нибудь Грету Гарбо забудут, останутся только лица на экране. Но это и есть Грета Гарбо, потому что Грету Ловису Густафсон знал мало кто, даже все мои возлюбленные. Всем нужно мое лицо, сначала молодое и красивое, теперь постаревшее для сравнения. Ату ее, у нее появились морщины! Словно можно дожить до восьмидесяти, не прибегая ко всяким операциям по подтяжке кожи, и не иметь при этом морщин.

Оставьте меня в покое, не просите автографы и советы, как жить, не показывайте пальцем на улице и не глазейте, и я спокойно проживу остаток лет, ни о ком не вспомнив плохо! Внешняя популярность – это беда для очень многих, я знаю немало известных людей, кто страстно желал бы скрыться от людского любопытства, как и я, желал, чтобы его оставили в покое.

Когда-то Битон сказал, что если бы я сама рассказывала все, что интересует публику, позволяла себя фотографировать, то меня преследовали меньше. Это не так, просто я бы значительную часть своей жизни тратила на общение с репортерами и фотографами и раздачу автографов любопытным. Нет, я прожила так, как прожила, и теперь поздно думать, как было бы лучше.

Меня много раз предавали даже те, кому я доверяла, рассказывая всему свету то, что является моим личным, особенно эти двое – Мерседес де Акоста и Сесил Битон.

О чем думал Сесил, когда публиковал такие «воспоминания» обо мне: «…она даже не в состоянии читать… по этим причинам она неспособна развиваться как личность… она несносна, как инвалид… из нее получилась бы занудливая собеседница…, она суеверна и подозрительна, ей неизвестно значение слова «дружба», любить она тоже не способна…»?

Замечательно, не правда ли?

И вывод: «…мы создаем из нее идеал, которым она никогда не станет».

Весьма дружеская характеристика, если понимать под дружбой то, что понимал Битон.

Ему нужно мое тело и совершенно наплевать на душу. Разве человек, который любит или любил в прошлом, мог опубликовать такие слова о той, которую любил? Сказать и даже написать – да, можно пожаловаться друзьям, точно зная, что они никому не расскажут, но никак не раструбить по всему миру!

Чем Сесил лучше Мерседес, расписавшей всем мое помешательство на диетах или жестокость по отношению к разным букашкам? И ведь наплевать на то, что на диетах я сидела не по своей воле, а по требованию студии, а в качестве примера «ужасного обращения» приведен случай, когда уничтожила не успевшего впиться в мою ногу клеща. Вероятно, клеща нужно было не сжигать, а пересадить самой Мерседес, чтобы заразить ее энцефалитом.

Я не жалею, что прожила большую часть жизни скрытно, жалею только, что раскрывалась вообще кому-то, нужно было держать Сесила на расстоянии и меньше доверять Мерседес. А еще нужно было изменить внешность и имя, чтобы никто не знал, кто я, и жить в тихом итальянском городке или, наоборот, в шумном сумасшедшем Нью-Йорке, забавляясь фантазиями газет об исчезнувшей Грете Гарбо. Возможно, так поступил Элвис Пресли?

Когда-то я жила такой жизнью в Летоянни на Сицилии на вилле своего друга Гейлорда Хаузера под именем Гариетт Браун. Понимаю, что приятели Хаузера и его прислуга знали, кто я, возможно, знали и окружающие в Летоянни, но все старательно делали вид, что ни о чем не подозревают. Меня это вполне устраивало. Но однажды какой-то ретивый журналист все же пронюхал… Не представляю, как Хаузеру удалось его убедить, что моей ноги там никогда не бывало…

У Мерседес де Акоста была замечательная фраза, которую любят цитировать, что-то вроде «кто из нас принадлежит одному полу?».

Она права, очень многие в Голливуде и за его пределами не натуралы или бисексуальны, это касается и мужчин, и женщин. Но так было всегда, просто мораль и религия запрещали интерес к своему полу, не очень-то поощряя и интерес к противоположному тоже. Слишком откровенное высказывание? Наверное.

Когда-то сначала Стиллер, потом Эдингтон отучали меня высказываться откровенно вслух перед репортерами, а чтобы я этого нечаянно не сделала, потребовали прекратить общение с прессой совсем.

Потом Мерседес и Битон своим предательством отучили высказываться откровенно даже среди друзей. Предать могут даже те, кому ты веришь безгранично. Пришлось замолчать окончательно и избегать всех.

Но здесь собеседник я сама, и я-то знаю, что не предам сама себя. Эти записи не увидят свет при моей жизни, потому можно бы высказать все, о чем думаю. Одна сложность: за столько лет молчания и разговоров ни о чем я так привыкла держать в себе все – мнение, знания, мысли, что теперь очень трудно открыть рот даже перед чистым листом бумаги и излить накопившееся. Десятилетия отучили меня делиться с кем-либо своими мыслями, оказалось, что отучили доверять их даже бумаге.

И все же я попробую…

Совсем необязательно публиковать мои записи, достаточно просто написать, может, я справлюсь, и уста Сфинкса разомкнутся? Когда в кино пришел звук и я впервые снялась в звуковом кино, афиши пестрели фразами: «Сфинкс заговорил!» Голос понравился. Может, это не так уж страшно – открыто говорить о себе?

В конце концов, если не получится, то мой голос на бумаге никто не услышит, я вполне могу отправить записи в камин. А может, поступлю так несмотря на результат. Важней высказаться самой себе, потому что обо мне все равно навыдумывают.

Однажды мне преподнесли книгу обо мне.

Смешно, как можно писать обо мне, меня не зная, просто перечислять факты? Конечно, факты говорят о многом, но как часто что-то случается вопреки нашим желаниям и мыслям. Гораздо важнее то, что внутри. Внутри я королева Христина, а играла кого? Христина не была Сфинксом, а Грета Гарбо была. Почему никто не желает видеть, что я столько лет играю Грету Гарбо? Может, Эдингтон был прав, делая упор на фамилию Гарбо, а не на сочетание Грета Гарбо?

Книгу я выбросила сразу. Понимаю, что этим нанесла смертельную обиду автору, но действительно выбросила ее за борт. Нельзя писать обо мне без меня. Я и сама о себе не смогу.

Ложь, все ложь! Если даже эти двое – Мерседес и Битон, которых я любила и считала верными друзьями, оболгали, то чего же ожидать от тех, кто пишет обо мне ради заработка?

Я могла бы сказать всем читателям:

– Не верьте ничему написанному обо мне. Никто, даже я сама не знаю до конца, где проходит граница между выдуманной Стиллером и Эдингтоном Гретой Гарбо и настоящей Гретой Ловисой Густафсон. А эта граница очень важна. Если я сама не смогу ее найти, то остальным и пытаться не стоит.

От Кеты Ловисы Густафсон к Грете Гарбо

Сказка о Золушке, получившей от доброй феи вместо хрустальной туфельки фотогеничную внешность, самые длинные в мире ресницы и идеально симметричное лицо, настолько прочно срослась с моим именем, что скажи иное, никто не поверит.

Но я не буду ничего опровергать, да и зачем? Да, мы с сестрой и братом унаследовали отцовскую внешность, большие глаза, симметричные черты лица и длинные ресницы, но только мне посчастливилось это использовать.

Иногда я задумывалась, что было бы, получи я от матери ее курносый нос и маленькие глазки? Ничего не было, жила бы себе дальше девушка с неинтересной крестьянской внешностью, бегала к театру поглазеть на более удачливых, тех, на кого природа расщедрилась, подарив красивую внешность, работала в магазине или еще где-то… Вышла бы замуж и нарожала детей? Наверное… Тянула свой воз, ненавидя всех и все…

У меня крестьянские корни, это известно всем. Скандинавская Золушка дочь даже не королевского лесника, а простого шведского фермера Карла Густафсона, приехавшего в Стокгольм со своей молодой женой Анной в надежде на светлое будущее. Светлое будущее выразилось в тяжелой работе, постоянной борьбе с бедностью, большой, но мрачной квартире, крепкой семье – сыне и двух дочерях – и смерти от тяжелой болезни в сорок восемь лет.

Я не знаю, что именно люди считают счастьем. Если прочную семью, то отец был счастлив, потому что даже постоянная бедность на грани нищеты не рассорила родителей. Когда отец серьезно заболел, угроза нищеты стала реальной. Что я помню из детства? Постоянный страх, что случится какая-то беда, что что-то обрушит нашу жизнь окончательно. Почему-то этот страх особенно давил дома, возможно, из-за него я пристрастилась к прогулкам в одиночестве.

У меня была подружка Л., обожавшая во время пеших прогулок заглядывать в чужие окна. Шведы не закрывают окон тяжелыми гардинами, как в Европе и Америке, их жизнь открыта, а на окне к тому же почти обязательно стоит зажженная свеча. Это не глупость и не национальный каприз, просто в Швеции слишком мало солнца, особенно зимой, не хочется закрываться от него еще и шторами, а свечи давний символ, показывающий мужчинам, которые уехали или уплыли надолго, что дома их ждут…

Л. любила разглядывать эту самую жизнь, особенно в районах богаче нашего, мечтая, что и у нее когда-то будет состоятельный муж, прислуга, большой дом… Я о таком не мечтала, мне больше нравилось просто ходить по улицам, думая о своем. О чем? Честное слово, даже не помню, просто думать… Нравилось надевать одежду моего брата Свена и изображать из себя мальчика. У меня мужская фигура с широкими плечами, небольшой грудью, большими ногами и руками, потому какое-то время прикидываться мальчиком удавалось.

Вообще, изображать кого-то – это же так интересно!

Впервые игру актеров я увидела лет в двенадцать, поразило, что можно прожить отрезок чужой жизни, а потом снова вернуться в свою собственную. Это казалось волшебством, а сами актеры сродни волшебникам. Ретивые журналисты придумали, что я видела себя актрисой даже во сне. Нет, не видела, я слишком застенчива, чтобы даже во сне представлять себя на сцене перед сотнями зрителей.

Денег на походы в театр не было, да мама и не поддерживала такой крамольный интерес, потому приходилось глазеть на театральных небожителей у самого театра.

Я видела, как к служебному входу проскальзывают, стараясь быть неузнанными, актеры и актрисы, а чуть позже к парадному подъезжают и подходят состоятельные и не очень стокгольмцы. Завидовала? Наверное, причем и тем, и другим. Одним – за возможность и способность ежевечерне выходить на сцену, вторым – за то, что могут на игру смотреть.

А дома всегда одно и то же: страх перед возможной нищетой. Чтобы как можно меньше покупать продуктов, обрабатывали свой огород (сказывалось и крестьянское прошлое родителей), экономили на всем, но как уберечься от ударов судьбы?

Говорят, беды преследуют прежде всего тех, кто их ждет. Мы очень ждали беду, веселая, бойкая, жизнерадостная мама словно предвидела, что случится. Мне было четырнадцать, когда отец слег, и с ним понадобилось сидеть дома. Я не слишком блистала в школе, потому было решено, что пожертвуют именно моей учебой, что, честно говоря, больших возражений не вызвало. Чтобы хорошо учиться, нужно быть куда менее застенчивой, чем я. К тому же, мысленно витая далеко от класса и занятий, я едва ли могла успевать за всем, что объяснялось и требовалось в классе.

Зато с отцом куда интересней. Конечно, девочке-подростку трудно ухаживать за больным, причем смертельно больным человеком. Не физически тяжело, а морально. Беседовать с отцом, сознавая, что не можешь облегчить его боль, не можешь помочь, а еще – что его конец близок. Это была та самая беда, которой так боялись в нашей семье, предчувствие которой не давало мне спать ночами, заставляя метаться по квартире с заломленными руками. Трагизм предчувствия позже очень помог играть именно такие роли: в которых требовалось прочувствовать перед камерой (не только показать, а именно прочувствовать) будущую трагедию, приближение трагической развязки.

Потеря кормильца в нашей семье произошла не тогда, когда отец умер, а раньше, когда он слег. Никакое чтение любимых книг и долгие беседы не могли спасти отца, ему требовалось настоящее лечение, денег на которое в семье не было.

Говорят, тогда я поклялась себе, что стану богатой во что бы то ни стало.

Конечно, не клялась, но твердо усвоила одно: нужно сделать все, чтобы деньги были. Нет, не красть, не предавать, не убивать, нужно работать. Где и как, пока не понимала, хотя уже понимала, что не всякая работа приносит достаточный доход. Одно я знала точно: я буду копить, чтобы в конце своей жизни не умирать вот так, беспомощно и будучи обузой родным.

Прошло ровно семьдесят лет, и я страдаю от болезни почек и легких. Наверное, это наследственное, ведь моя сестра Альва тоже умерла от туберкулеза и рака, причем совсем молодой.

Я немало работала, еще больше копила, не швыряла деньги на удовольствия и просто так, средства, которые у меня есть, позволяют получать любую врачебную помощь, но никакой лучший госпиталь не способен восстановить мои почки, можно только продлить мучения.

А еще у меня нет дочери, которая могла бы сидеть рядом, развлекая чтением книг и беседами, как когда-то я отца. Конечно, племянница Грей и ее дети меня не бросят, но я не привыкла кого-то обременять, особенно в последние годы.

Я всегда экономила, даже тогда, когда уже была богата. Однажды банк, в котором я держала все свои сбережения, прогорел, это научило не складывать деньги в кубышку, а вкладывать их в дело, в недвижимость или коллекции предметов искусства. Меня часто и много укоряли за скопидомство и нежелание тратить деньги, так же как других ругают за расточительство. Да, я очень не люблю тратить деньги, зато своим родным оставлю немалую сумму. И Грей завещаю распродать все со мной связанное, чтобы выручить как можно больше на посмертной славе. Пусть не стесняется, мне уже будет все равно, а им прибыль. Те, кто хлебнул нищеты, дорожат прибылью…

А критикам все равно, будешь тратить – скажут транжира, будешь копить – назовут скопидомкой. Я давно научилась не подстраиваться под мнение прессы, живя своей жизнью. Если бы еще они оставили меня в покое!

Кетой меня прозвали дома из-за неумения совсем маленькой выговорить «Грета».

– Как тебя зовут?

– Кета…

А Ловиса или Луиза – это как маму, она тоже Ловиса, Анна-Ловиса.

Что я вынесла из детства? Любовь к одиночеству, страх перед бедностью и желание вырваться из этого круга и вытащить из него родных. Хорошо запомнила одно: на счету должна лежать приличная сумма, чтобы в трудную минуту не бедствовать. Я не была приучена к мотовству, напротив, мы всегда экономили, считали каждое эре, выращивали на огороде все, что можно было вырастить и сохранить в Стокгольме, даже детьми подрабатывали в лавке.

Газеты много глупостей писали о нашей маме, якобы она была сущим деспотом, держала детей в черном теле и заставляла много работать вместо учебы. Да, в нашей семье правила мама, бойкая, веселая, живая, она просто не могла быть позади меланхоличного молчаливого отца. Я удалась в папу, предпочту промолчать, посидеть в углу, страшно не люблю, когда на меня обращают внимание незнакомые люди, потому терпеть не могу, когда на улице просят автографы. Наверное, так же чувствовал бы себя и отец.

Да, мама не позволяла нам лениться, но не только нам, они с отцом тоже не сидели сложа руки, сама мама всегда была при деле, к тому же родители вовсе не считали учебу чем-то необязательным, напротив, каждое лишнее эре вкладывалось в наше образование. Дело в том, что этих эре просто не было, а уж когда отец заболел серьезно, так и вовсе не осталось.

Разве можно осуждать маму, если ей просто не на что было кормить семью, лечить умиравшего отца и платить за квартиру? Мы никогда ее не осуждали и никогда не говорили никаким репортерам о ее деспотизме. Если что и появилось в прессе, то самовольно, это их фантазия, которая меня очень расстраивала. Я всегда представляла, что мама откроет газету и прочитает эти глупости о себе. Как ей объяснить, что это не мои слова?!

Сначала казалось, что я нашла выход – вообще не давать никаких интервью, что означало бы, что любые сведения обо мне правдой могут и не являться, или вообще вынудило бы репортеров оставить мою личную жизнь в покое. Но не тут-то было! Никакой отказ общаться с прессой не заставил репортеров обсуждать только мои роли, но не меня саму. Небылицы продолжали рождаться и развиваться независимо от моего собственного желания или нежелания говорить даже тогда, когда я перестала сниматься в фильмах совсем.

В детстве я была больше похожа на маму, но только внешне, характер папин во всем – в застенчивости и нежелании быть на виду, в меланхоличности и любви к одиночеству, в нежелании жить бурной, беспокойной жизнью… Внешне же лет до шестнадцати у меня были мамины выпуклые щечки, нависшие верхние веки, почти кругленькие глаза и даже ямочка на подбородке… Хорошенькая? Наверное, но такая неуклюжая и застенчивая! Мечтательница, похожая на мальчика, безо всяких женственных форм, которые так и не появились, с большими кистями рук и ступнями.

Потом что-то произошло, и я стала стремительно меняться, перерастая и становясь похожей на папу внешне. Мамины у меня ресницы – длинные и загнутые, хотя и папа обладал такими же.

Кто тогда мог подумать, что плотная, крупная, страшно неуклюжая от застенчивости (или застенчивая из-за неуклюжести?) девочка с большими ступнями и кистями рук, не способная не только выдавить из себя лишнее слово, но и норовившая забиться в уголок при любой возможности, станет актрисой, голливудской звездой… вообще кем-то станет.

Я не мечтала стать актрисой, просто не могла об этом мечтать. Как можно мечтать о том, о чем не имеешь понятия, о том, чего вовсе не знаешь? Видела ли рекламу? Конечно, видела, но это был совсем иной мир, существовавший сам по себе, вдали не только от серых стен нашего дома, но и от жизни вообще, он был за пределами моих мечтаний.

Дети и взрослые мечтают по-разному. Дети мечтают романтично: о парусах, наполненных ветром, о старинных замках, о каретах, балах, битвах с драконами… Это настоящие мечты, почти наверняка недостижимые и потому особенно прекрасные.

Взрослые уже знают, что драконы давно вымерли, карета в полночь превратится в тыкву, в старинных замках по коридорам гуляют сквозняки и очень неудобно жить, а такелаж парусников на ветру страшно скрипит и с ним до кровавых мозолей тяжело справляться… Взрослые мечтают прагматично: о новой машине, об удобном доме, хорошей работе… ну, может, еще о встрече с красоткой или красавцем, правда, не загадывая дальше короткого бурного романа (куда потом девать эту красотку или красавца, когда влюбленность пройдет?)…

Я мечтала, но только не о том, чтобы стать звездой. В мыслях представляла себя актрисой, выходившей на сцену, и тут же понимала, что ничего этого не будет, потому что появлялось желание спрятаться от чужих глаз.

Если я кем-то и стала, то только потому, что… инертна! Да-да, меня просто взяли за руку и привели в кино, а потом так же за руку отвели в звезды. Я хорошо делала свою работу – проживала перед камерой кусочек чужой жизни, той самой, которой никогда не бывает в действительности, независимо от отсутствия в фильмах драконов и парусников. Со мной согласятся все: Голливуд начала ХХ века создавал сказки, даже если декорации были современными. Недаром его прозвали «фабрикой грез».

Я никогда не смогла бы играть на сцене, дело в том, что в кино я снималась перед узким кругом присутствующих, иногда вообще требовала, чтобы никто не смотрел, как я превращаюсь в другого человека. Только поэтому получалось, играть для большого зала никогда бы не смогла. Мои фильмы были камерными, в них много именно таких сцен, только это и позволило не сбегать с площадки.

Мою природную застенчивость часто принимали за желание поднять цену, за очередную игру. Но это так, я патологически застенчива. Застенчивая звезда… кто же в такое поверит? Не верили, преследовали с фотоаппаратами, считая, что мои старания спрятаться от объективов тоже часть игры. Нет, Грета Гарбо не играла Грету Гарбо, я действительно такая.

Когда отца не стало, мне было всего четырнадцать, но в школу я больше не вернулась, пришлось зарабатывать на жизнь.

Кем может работать не слишком грамотная, ничего не умеющая девочка, даже выглядящая старше своих лет? В парикмахерской я убирала стриженые волосы и взбивала пену для бритья. Рослая, с большими руками и ногами девочка своей неуклюжестью страшно раздражала всех, это только добавляло стеснительности и той самой неуклюжести.

О, эта мыльная пена! Ее нужно взбить быстро и тщательно, чтобы получилась равномерной. Я могу прочитать целую лекцию о том, как взбивать и наносить пену на лицо клиенту, как потом держать опасную бритву или делать компресс. Конечно, мне никто не доверял ни саму бритву, ни компрессы, но взбить устойчивую пену тоже мастерство…

Пока брадобрей делал компресс клиенту, я должна была растворить мыло или крем для бритья и превратить их в однородную массу. В зависимости от того, что за клиент садился в кресло, бралась чашка для мыла или просто деревянная тарелка, помазок из свиной щетины или барсучьих волос, а также мыло попроще или душистый крем. Не дай бог перепутать! Угроза потери клиента или даже его недовольства из-за неловкости или невнимательности девочки с помазком в руках не являлась чем-то надуманным.

Конечно, в нашей парикмахерской особо важных клиентов не бывало, но тем вероятней оказывалось их возмущение при одном подозрении о такой невнимательности. Дома умывались небось чем попало, а в парикмахерской требовали обслуживания «с полным пониманием».

Мы понимали. Для самых капризных помазки только барсучьи, движения руки, взбивающей крем, плавные и по часовой стрелке, воды ровно столько, сколько нужно, чтобы с помазка не капало, температура воды выдержана… Ерунда, потому что вода остывала, барсучьи волоски в помазке могли оказаться собачьими (кто их разберет?), оставалось придраться только к плавности движения моих рук.

Была еще одна сложность: моя почти мальчишечья фигура надежно скрывалась под большим нелепым рабочим халатом, на виду только лицо, неизменно привлекавшее внимание клиентов своей молодостью.

Мужская парикмахерская не для девочек, тем более в четырнадцать выглядящих на восемнадцать. Я была рада, когда сестра Альва нашла мне другое место – в шляпном отделе универмага «Паб», что неподалеку от Оперного театра. Бегать смотреть на актеров и зрителей, как я надеялась, не получалось, можно потерять работу, а этого допустить нельзя. Во-первых, нужно на что-то жить, во-вторых, мне понравилась сама работа, вернее, даже не она, а возможность демонстрировать новые фасоны шляпок на своей голове.

Нет, мне не давали их носить, но владельцы универмага решили сэкономить и не стали нанимать профессиональных фотомоделей для рекламы, рассудив, что можно обойтись и собственными продавщицами. Хорошеньких девушек в универмаге немало, увидеть свое лицо на рекламных плакатах, даже не получив за это ни эре, пожелали многие, но удалось не всем.

Я ни на что подобное не рассчитывала совсем. Стеснительная, державшаяся в тени своих более активных подруг, к тому же страшно неуклюжая, даже ужаснулась, когда мне предложили:

– Грета, ну-ка, примерь и ты?

Сначала произошло то, что и в парикмахерской, для снимков шляпок важна головка и лицо, но вовсе не фигура, а мне самой демонстрировать то, что я заведомо не могла себе купить, понравилось. К тому же это возможность изображать леди…

Случилось и второе, самое важное чудо: быть красивой и фотогеничной не одно и то же, можно иметь изумительное лицо, но на снимках или экране выглядеть дурнушкой, и наоборот. Мое лицо даже тогда, еще совсем не оформившееся, с пухлыми щеками и широким носом, на пленке удивительным образом выходило взрослым и отточенным. Фотографии с демонстрацией шляпок получились прекрасными. Пять из них действительно использовали в качестве рекламы. Мне еще не исполнилось шестнадцати.

Первый заработок!..

К нему почти сразу добавились деньги за съемки уже в рекламных роликах. Альва тоже снималась и фотографировалась. Думаю, если бы она не умерла так рано от болезни легких и рака, то смогла стать куда более знаменитой актрисой, чем я.

Двадцать крон за ролик для нас, экономивших каждое эре, были сумасшедшими деньгами. Почти богачки… Тогда мы сумели сделать маме подарок, о котором она не могла и мечтать, – золотые украшения! Пусть это была позолота, пусть низкопробная, но уже излишество, которое мы могли себе позволить. Я никогда не гонялась за драгоценностями, не считала, что «лучшие друзья девушек – бриллианты», и мама тоже. Даже когда я стала уже богатой и смогла забрать ее в Нью-Йорк, обеспечив всем, она не обвешивала себя золотом и не швыряла деньги на ветер, сказывалась многолетняя привычка экономить. Но покупка золотых безделушек после стольких лет бедности была символом того, что нам удастся вырваться из этой самой бедности.

Ради красного словца журналисты придумали мою «страшную клятву» у постели умирающего отца, мол, как и Скарлетт О’Хара, я дала себе слово, что обману, украду, убью, но голодать не буду! Никто не задумался, что в то время мне было всего четырнадцать, и настоящей цены деньгам я еще просто не знала, а уж о том, чтобы обмануть, украсть или убить ради них, вообще помыслить не могла. Не было клятвы, но было понимание, что деньги значат много.

Иногда они действительно значат слишком много.

Следом за рекламой шляпок начались съемки в рекламных роликах иногда с совершенно дурацкими названиями и темами, например, «Как не стоит одеваться». Кому пришло в голову снимать такой ролик, не знаю, но я с удовольствием изображала вполне целомудренное переодевание из одного нелепого наряда в другой. Я не отличалась стройной фигурой, потому мешковатые пальто, которые набрасывали мне на плечи, оказались вполне подходящим антуражем.

Что такое большие деньги, я узнала раньше, чем научилась их зарабатывать. Обычный путь хорошенькой простушки? Возможно…

Много ли усилий нужно, чтобы, будучи отъявленным ловеласом и имея большие деньги, совратить глупенькую девчонку? Представляю, какой визг поднялся бы, признайся я журналистам в том, что меня на шестнадцатом году жизни соблазнил красавец М.Г. Что ужасного, кроме моей юности? М.Г. был много старше и богат.

В действительности ничего безобразного в этом не было. Макс никогда не обещал мне главного – замужества, если я о нем и мечтала, то лишь по собственному почину. Не мечтать не могла, потому что не представляла, как можно девушке заработать самой на жизнь.

К обеспеченной жизни имелись три пути: замужество, торговля своим телом или дорога в актрисы. Второй отпадал сразу, пуританское воспитание в семье давало себя знать, за него я благодарна маме. Чтобы стать актрисой, требовалось нечто большее, чем у меня тогдашней, кроме хорошенького личика нужна стройная фигура и талант. Стройностью я не отличалась, сказывались деревенские корни родителей, никакой аристократической бледности, наоборот, «кровь с молоком» и здоровая крестьянская упитанность. Да еще и страшная застенчивость и зажатость…

Оставалось замужество.

Только такая наивная дурочка, какой была тогда я, могла искренне верить, что аристократ М.Г. женится на девушке, которой приходилось вместе с семьей обрабатывать огород, чтобы хоть как-то прокормиться. Мои успехи в рекламе шляп тоже большими не назовешь. Несколько фотографий и рекламных роликов способны скорее отвратить от меня, чем привлечь. Да, хорошенькая, да, не испорченная, но деревенская простушка без образования и приличных манер, о деньгах и говорить не стоит.

И все же я благодарна Максу, он показал мне другой мир, в котором мужчины дарили своим возлюбленным богатые подарки, а не тискали их в знак приязни в углах. Я узнала, что такое роскошь, не по кадрам из фильмов или подглядыванию в окна домов, а воочию. Нет, М.Г. не представлял меня своей семье и не выводил в свет как невесту, на это не стоило и надеяться, но он был внимателен и добр. Влюбиться в красивого, умного и богатого аристократа нетрудно и более изысканной девушке…

Конечно, маме совсем не нравились наши с М.Г. отношения, какой же матери понравится? Она лучше меня понимала, что никакого замужества не будет, что это лишь временная связь, а закончиться может все очень плохо. Назревал скандал, я ушла жить в особняк к М.Г.

Никому и никогда не рассказывала и впредь не намерена этого делать, каково жить в особняке богача молоденькой дурочке, втайне мечтавшей стать там хозяйкой. Как смотрят на такую самозванку слуги, как приходится сидеть в своей комнате, если появляются гости. Игрушка…

М.Г. был очень добр и щедр, он и желал бы жениться, но это означало испортить самому себе репутацию и отношения со многими. Теперь, по прошествии стольких лет, я прекрасно это понимаю. Деревенскую девчонку, пусть даже родившуюся в Стокгольме, но в бедном районе, ни за что не приняли бы в его круге даже в качестве супруги богатого М.Г. А деловые и дружеские отношения связаны неразрывно. Думаю, то, что я не вынудила М.Г. на себе жениться, очень хорошо, испортила бы жизнь и ему, и себе, потому что скоро начались ссоры. Из меня, как оказалось, можно сделать леди, но для этого нужно стать Пигмалионом, а Макс этого не желал и не сумел бы.

Несомненно, как порядочный человек, Макс не раз задумывался над моим будущим. Что со мной делать дальше, ведь постоянно наши отношения продолжаться не могли.

– Чего ты сама хочешь, Грета Ловиса?

Конечно, я хотела за него замуж, но как об этом скажешь?

– Стать актрисой.

Никогда не забуду почти жалостливый взгляд М.Г. Актрисой хочет стать девушка столь неуклюжая и зажатая, что предпочла бы и на сцене стоять в углу, не привлекая к себе внимания? Нелепость данной мечты была Максу очевидна, но не отказывать же мне еще и в этом?

На мое счастье, какой-то из рекламных роликов попался на глаза режиссеру мини-фильмов с пустейшим содержанием Эрику Петшлеру, который разглядел актерские задатки у толстушки Греты Ловисы. Я всем сказала, что получила стипендию на учебу в «Драматене» за свой «талант» и что сумела поступить в студию, несмотря на большой конкурс (более 10 человек на одно место). Все поверили или сделали вид, что поверили. Как и в то, что Петшлер ходатайствовал за меня перед бывшим директором Театральной Королевской академии, а тот даже прослезился от моих дарований…

Теперь, когда М.Г. уже столько лет нет с нами, можно хотя бы так признаться, что это он щедрой рукой оплатил не только мое обучение, но, кажется, и поступление тоже. Задатки задатками, но были куда более талантливые претендентки. Хорошо, что в 1922 году я просто этого не понимала, иначе совесть замучила бы.

С Максом мы остались в дружеских отношениях, позже он не раз выступал моим финансовым консультантом и даже снова твердил о своем желании на мне жениться. Но нельзя дважды войти в одну реку: став богатой и знаменитой, я стала другой, совсем другой… Я благодарна ему за помощь в решающий момент. Таких решающих было немало, позже мне еще не раз помогали. Но как иначе выбиться наверх девушке из бедного квартала Стокгольма?

«Драматен», наряду с Королевской оперой, самый почитаемый театр в Швеции, думаю, не только в ней. Учиться в его студии означало наверняка стать настоящей актрисой. Блестящие преподаватели, новые, ранее невиданные методики наряду с прежними, испытанными временем…

Но мне очень мешало отсутствие всякого образования.

– Грета, ты мечтаешь сыграть Марию Стюарт?

– А кто это?

Мгновение в комнате стоит мертвая тишина, а потом раздается дружный хохот…

Это превратилось в расхожую шутку, как и мой ответ на вопрос о том, когда родился Стриндберг:

– Зимой.

Я помнила, что где-то читала, как сам Стриндберг говорил о снеге в день его рождения. Мне и в голову не пришло, что нужно назвать 1849 год.

Конечно, я была невозможно необразованна, да и где набраться знаний, в парикмахерской, взбивая мыльную пену, в лавочке или при демонстрации шляп? В нашей парикмахерской клиенты разговоров об эстетике произведений Стриндберга не вели, в лавочке, где я помогала наводить порядок после дня торговли, тем более, и в шляпном отделе универмага тоже. М.Г. в голову не приходило заниматься моим образованием, для Макса я была хороша и такой.

Позже я пыталась наверстать то, что не получила в детстве и юности, очень много читая, но из-за стеснительности и неуверенности никогда не могла демонстрировать свои знания. Даже Битон, не раз удивлявшийся моему знанию поэзии и литературы, смог заявить, что я ничего не читаю.

Что такое студия «Драматена» 1922 года? В театрах актрис хватало, нас готовили, скорее, для кино. Студии, штамповавшие фильмы, росли как грибы после дождя. Но кино-то немое! Все эмоции требовалось выражать жестами, движениями, проигрывать мышцами лица.

Мы просто штудировали системы ритмичного движения Дельсарта и Далькроза. Для тех, кто ничего о них не знает (есть же такие, кто, как я, не слышал о Марии Стюарт):

– француз Франсуа Дельсарт, живший в прошлом веке, изучал природу движения человеческого тела, разбив все движения на центробежные, центростремительные и нейтральные. Он считал, что только естественные, освобожденные от условностей жесты способны выразить чувства и красива только природная пластика. Он же разработал шкалу движений по аналогии с музыкальной;

– Эмиль Жак-Далькроз пошел дальше, он решил соединить пластику и музыку, заставлял своих учеников и последователей телесно проживать музыку. Одна из школ Жака-Далькроза была открыта и в Стокгольме. У него очень сложная и одновременно доступная и понятная система соответствия музыки мелодическим темам и голосам оркестровых инструментов.

Идея соединить музыку с пластикой, конечно, великолепна, яркий тому пример Айседора Дункан, Нижинский, Йосс… Только мне это не помогало абсолютно. Возможно, я просто бесталанна музыкально и пластически, но раскрепоститься в достаточной степени не удавалось, толстушка Грета оставалась неуклюжей.

Макс мог оплатить мое обучение и содержание, но купить мне пластику он не мог, а самой не удавалось даже похудеть, не говоря уже об изящности. Как раз в это время я окончательно переросла себя прежнюю и теперь была похожа на папу. Главное – неуловимо изменилась форма глаз, они вдруг стали глубокими и словно увеличились в размерах.

Я научилась «правильно» откидывать голову назад, что на экране в зависимости от ситуации означало любовь или ненависть, держаться прямо, либо глубоко дыша (волнение), либо не дыша совсем (спокойствие), картинно прикладывать руку тыльной стороной ладони ко лбу… Но дальше выражения эмоций при помощи лица и рук дело не пошло, тело не желало ни подчиняться, ни худеть. Мне категорически не давались танцы и фехтование, моя пластика никуда не годилась, страшно мешала зажатость и сознание того, что я излишне упитанная.

И все-таки Эрик Петшлер пригласил меня сняться в эпизоде полнометражного фильма «Питер-бродяга». Я в настоящем кино – это почти исполнение мечты, казалось, от эпизодической роли до статуса звезды остался один шаг. Особых изысков с закидыванием головы или фехтованием в фильме не было, немного покрасоваться в купальнике, покривляться, якобы дразня главного героя, и все… Режиссер Эрик Петшлер не предъявлял высоких требований к игре, оператор Оскар Норберг не терзал нас новыми и новыми дублями, сняли довольно быстро, уже в декабре 1922 года состоялась премьера.

Мама скрывала слезы в темноте кинозала, но я видела, что она плачет. Ее Кета стала актрисой! В том, что я буду звездой, мы все тогда не сомневались. А как же иначе?

Успех? Ничуть, вряд ли кто-то кроме моих родных и знакомых заметил крайнюю справа девушку в купальнике, излишне болтливую от смущения.

Несмотря на занятия, я ничего не умела и страшно смущалась. Чтобы снять зажатость и искоренить застенчивость, одного старания мало. Но педагогам некогда возиться со смущающейся девушкой, такие в актрисы не идут. Благодаря симпатичной внешности роли в эпизодах мне были бы обеспечены, может, даже крошечные роли второго плана, но не больше.

Так и осталась бы никем, не встреться мне Мориц Стиллер, мой ангел-хранитель.

Мои Пигмалионы

Если кто-то из молоденьких девушек, мечтающих о славе звезды Голливуда, считает, что достаточно иметь симпатичную внешность и актерские данные, то сильно ошибается.

Во-первых, ни одна самая примечательная внешность эталоном сама по себе не является, ее нужно обрабатывать. Мою тоже.

Ни одна из звезд не есть цветок, пересаженный на почву «фабрики звезд», они все ВЫРАЩЕНЫ там, созданы. Для начала селекционированы, потом жестоко ограничены во всем, часто «перелицованы» в буквальном смысле этого слова (большинству актрис-звезд что-то поправляли), перевоспитаны и поданы с соответствующим гарниром ролей.

Это неизбежно. Мало кто из актрис остался с собственной внешностью, и чье амплуа совпадало бы со своим характером. Какой быть, решала студия, покупавшая не только твою внешность, но и саму душу. Полное подчинение и послушание.

Девочки, мечтающие о карьере звезды экрана, учтите это, не думаю, чтобы подход сильно изменился. Пусть сколько угодно твердят, что актеры ныне вольны выбирать себе все от гримера до студии. И тогда могли, но только звезды. Думаю, старлетки и сейчас не вправе.

Нужно немного объяснить, что такое Голливуд первой половины века. Тот Голливуд, о котором грезили миллионы по всему миру, тогда только рождался. Где-то за год до нашего со Стиллером приезда в США слились три кинокомпании, образовав «Метро-Голдвин-Майер» – МГМ, быстро ставшую лидером всего кинопроизводства Америки и мира. Энергичный Майер набирал новый персонал для расширения производства, а потом приглашал приглянувшихся актеров, режиссеров, художников, композиторов – всех, кто чего-то стоил, работать в МГМ, обещая золотые горы.

Если честно, то для многих эти горы состоялись, но куда больше было таких, чье золото оказалось черепками, а то и вовсе обернулось трагедией.

Студийная система только складывалась, позже ее много ругали, утверждая, что она губительна, но в период, когда звуковое и цветное кино лишь зарождалось, особенно в годы Великой депрессии, именно эта система позволила выжить многим в киноиндустрии.

Студия заключала контракт с актером или актрисой, определяя еженедельную плату и обещая некоторое количество фильмов в год. Это удобно и неудобно одновременно и для студии, и для актеров. Зарплата даже при отсутствии съемок давала возможность как-то существовать, если на актера не было спроса. Обычно если снимали и не в эпизодах, то актеры получали еще плату за роли.

Так же с приглашенными режиссерами.

Оплата минимальная, только чтобы не сбежали. Любой конфликт приводил к разрыву контракта (в лучшем случае непродлению, в худшем – к депортации из страны), угроза разрыва всегда висела над приглашенными из Европы, да и над американцами тоже. Того, кто не удержался на одной студии, редко приглашали на другую, разве что переманивали конкуренты.

В обмен на такую еженедельную оплату студия требовала от актеров полного подчинения. Актеру или актрисе придумывали амплуа, отойти от которого они не могли ни на шаг не только на экране, но и в личной жизни. Это рабство? Да, своего рода рабство. И дело не только в диктате студии, но и диктате зрителей. Когда я после двенадцати лет изображения роковых красавиц попробовала сменить амплуа и сыграть в комедии, не поняли, прежде всего, зрители.

С актерами проще, они должны быть мужественны и, пока молоды, играть героев-любовников. Варьировались только сами виды таких героев.

У актрис сложнее. Женщины-вамп, разлучницы, соблазнительницы, куколки, нимфетки, очаровашки… Казалось, выбирай роль на свой вкус, но не тут-то было! Именно выбора и не давали. Специалисты студии подбирали будущее амплуа актрисы, и она начинала жить на экране и вне его той самой ролью. Не дай бог что-то напортачить, наказывали строго. Жизнь звезды первой половины века в Голливуде не была не только сахаром, но и вообще жизнью.

Конечно, и актеры, и актрисы находили способы облегчать ношу, за закрытыми дверями шла совсем другая жизнь, но такая двойственность была очень опасна, поскольку раскрытие секрета грозило полным крушением карьеры.

Объединившись, МГМ сумела переманить к себе Ирвинга Тальберга. Этого продюсера не зря прозвали «вундеркиндом Голливуда», Ирвинг был молод, амбициозен и гениален, он нюхом чуял темы, сценарии и актеров, приносящих прибыль. Если Тальберг сказал, что сценарий не годится, его никто не стал бы снимать, будь сценарист хоть семи пядей во лбу (так не раз бывало с моей подругой Мерседес де Акоста). Он открывал таланты, словно бутылки с шампанским на Новый год – легко и безошибочно.

А еще Тальберг был известен своими пересъемками. Он придумал после завершения «чернового» варианта фильма (иначе назвать нельзя, никто не мог сказать, что последняя команда режиссера «Стоп! Снято!» действительно последняя) показывать отснятый материал тестовой аудитории. Если зрителям что-то не нравилось или вообще вызывало отторжение, то эпизоды безжалостно переснимались. Это было не всегда верно, потому что зрители могли не понять, быть не в настроении, но Тальберг свято верил в правильность такого подхода, и никто не мог его переубедить, что такой кинематограф может остаться на месте, потому что зрителям обычно нравится только то, что привычно.

Тальберг умер в середине тридцатых молодым, ему не было и сорока, а перед тем долго и серьезно болел, но продолжал работать на МГМ. Его болезнь позволила Майеру все взять в свои руки и окончательно развернуть студию в сторону съемок развлекательной продукции. Майеру нравились красивые фильмы с красивыми актрисами и актерами, роскошными декорациями и минимальными проблемами. Он твердил, что люди ходят в кино вовсе не затем, чтобы видеть на экране себя или соседей, решающих привычные жизненные вопросы, зрители хотят развлекаться, значит, им нужно дать именно такую продукцию.

Луис Барт Майер был прав, но в ограниченное время, названное «золотым веком Голливуда». Я застала начало этого века, когда складывалась сценарная и постановочная политика МГМ. Мы делали красивые, открыточные фильмы, имеющие мало общего с реальной жизнью по эту сторону экрана, но тогда зрителю действительно было нужно именно такое кино. Когда зрительские вкусы изменились, стали пользоваться спросом не столько развлекательные и часто пустые фильмы, а напротив – серьезные драмы, умные психологические картины и прочее, сначала потерпел крах и ушел Майер, потом потеряла лидерские позиции МГМ.

Но когда мы с Морицем Стиллером появились в Голливуде, до этого было еще очень далеко, МГМ успешно снимала фильмы в павильонах городка Калвер-Сити, где была съемочная площадка студии, постановочной частью заправлял Ирвинг Тальберг, а финансовые вопросы и вопросы политики студии решал в основном Луис Майер. Джо Шенк, когда-то организовавший студию вместе с Майером, занимался в основном вопросами проката.

В МГМ правил всесильный Луис Барт Майер, на других студиях были собственные боги, решавшие, кому и что играть, кому быть, а кто может собирать вещи и уезжать. Они приглашали и выставляли вон, они правили бал в кинематографе. И нужно быть настоящей звездой, за которой бегали бы и студии, и репортеры, и зрители, чтобы рискнуть диктовать свои условия всемогущим правителям империи Голливуда.

Нет, была еще одна возможность диктовать свою волю: просто не слишком дорожить возможностью играть в Голливуде, но при этом уже чего-то стоить. Именно так поступила я, но об этом позже.

Да, в Голливуд я приехала еще не звездой, вернее, для Голливуда не звездой, для МГМ популярность в Швеции не значила ничего, все пришлось начать заново. Но я уже чего-то стоила. В Америку приехала не Грета Ловиса Густафсон, а Грета Гарбо, и сделал меня таковой Мориц Стиллер.

Шоу был прав, создавая своего «Пигмалиона»: чтобы простая продавщица цветов (как и продавщица шляп, и кто угодно другой того же уровня) стала леди, нужны усилия доктора Хиггинса, то есть Пигмалиона. Без Пигмалиона Галатея невозможна.

У меня было несколько Пигмалионов.

Первый и главный, безусловно, Мориц Стиллер.

Он сделал из толстушки-жеманницы актрису.

Второй – Харри Эдингтон.

Мориц научил меня играть, а Эдингтон – быть звездой. Это не одно и то же.

Третий Пигмалион – Гейлорд Хаузер.

Это божество – диетолог, сумевший создать мою диету и заставить меня вести правильный образ жизни (не сумел только отучить курить), а еще он настоящий друг, под крылышком у которого можно было хотя бы ненадолго укрыться от назойливого внимания репортеров и поклонников.

Четвертый – Адриан Гринбург.

Адриан научил выглядеть леди. Я ненавидела сшитые им костюмы и платья, но носила именно их, прекрасно понимая правоту мэтра моды.

Пятый Пигмалион, без которого были бы невозможны все остальные, – я сама. Главное мое достоинство не роскошные ресницы и красивое лицо, даже не умение одним вздохом изображать в кадре эмоции, а умение и желание учиться, послушно, въедливо, порой вопреки своим желаниям, вопреки природной меланхолии и лени…

Пять Пигмалионов создали Грету Гарбо и не позволили ей снова стать ленивой Гретой Ловисой Густафсон.

Если бы только интерес поклонников и особенно проныр-журналистов ограничился экранной Гретой Гарбо! Я никогда не говорила, что хочу быть одинокой, но всегда твердила, твержу и буду твердить, пока буду жива: я очень хочу, чтобы меня оставили в покое!

Голливуд получил не слишком умелую, застенчивую и по-прежнему неуклюжую Грету Гарбо в нагрузку к известному европейскому режиссеру Морицу Стиллеру. В приглашении в Голливуд Стиллера была заслуга самого Луиса Майера, который привез контракт с Морицем из поездки по Европе. Какая-то Гарбо Майера не интересовала, но пришлось согласиться.

Это была обычная практика Майера – «прогуляться» по «старушке Европе» в поисках талантов. Соблазнить успехом в заокеанских далях было не так трудно, Европа еще не до конца оправилась после войны, а Майер сулил постоянные съемки и золотые горы. Тогда диктат киноиндустрии Америки по всему миру еще не был столь ощутимым, Голливуд только становился настоящей фабрикой грез. Честно говоря, в этом огромная заслуга того же Луиса Майера. Но соблазнить огромным количеством ролей в таком же количестве фильмов при солидной по меркам Европы оплате – чем не мечта?

Мы получали за рекламный ролик что-то около пяти долларов, за фильм, конечно, больше, но в Голливуде сразу обещали сто в неделю независимо от занятости! Некому было объяснить, что этого хватит, только чтобы не умереть с голода.

Но главное – приглашение и обещание ролей. Вот тут можно бы не объяснять совсем, даже я понимала: платить зря, не задействовав в съемках, никто не будет.

Оказалось, можно и так. Майер часто приглашал актрис и актеров, а то и режиссеров из Европы, но потом просто не знал, что с ними делать. Попади я в Голливуд в то время одна, осталась бы на тех же самых крошечных эпизодических ролях либо без ролей вообще. Сто долларов в неделю при многомиллионных оборотах МГМ не значили ничего, это право на ошибку Майера. Таких, как я, актрис, обивающих порог студии в надежде, что о ней вспомнят, было много и тогда, и позже. Достаточно вспомнить бедолагу Монро, студия другая, но ситуация похожа, не будь у нее опытного советчика, так и осталась бы девочкой на заднем плане в третьем ряду. Сколько талантов пропало…

Мне повезло, потому что встретился главный Пигмалион, сделавший из меня Галатею, – Мориц Стиллер.

Мориц Стиллер

Без Моши не было бы Греты Гарбо, Грета Ловиса так и осталась Густафсон, не помогли бы никакие занятия в «Драматене».

Мориц Стиллер удивительный человек, и если Голливуд его не оценил по достоинству, тем хуже для Голливуда.

Моша родился в Хельсинки в семье военного музыканта. Его родители и сестры с братьями не копали грядки, но детство оказалось куда тяжелее моего. Отца он и не помнил, тот рано умер, а мать, не вынеся бедствования с шестью детьми, покончила с собой. Детей разобрали сердобольные родственники и знакомые. Моша оказался у шляпника. Подрабатывал с юных лет, но при этом умудрялся много читать, а лет с пятнадцати играть эпизодические роли в театре.

Театр увлек его настолько, что думать ни о чем другом Моша уже не мог. И когда получил сообщение о призыве в армию на войну, просто выбросил его в корзину для мусора. Не тут-то было, с дезертирами в Российской империи, как и в других странах Европы, обходились жестко, начиналась Первая мировая война. Полицейские пришли за Морицем прямо в театр, арестовали и отдали под суд.

Шесть лет за дезертирство означали крах всего, но Моша не считал себя обязанным воевать за русского царя, он бежал, раздобыл фальшивый паспорт и переправился в Швецию.

Конечно, дезертиров не приветствуют нигде, но в Стокгольме закрыли глаза на дезертирство из чужой армии, Мориц сумел стать сначала звездой театра, а потом кино. Он прекратил играть сам и принялся ставить пьесы и фильмы. Сначала возглавлял какой-то театр авангардистского толка, даже не помню какой, их было немыслимо много в те годы.

В кино Стиллер нашел золотую жилу – произведения Сельмы Лагерлеф. Даже если бы он просто следовал букве ее книг, ничего не меняя, стал популярен, но Мориц талантлив сам по себе, у него в фильмах есть такие сцены, до которых многим режиссерам расти и расти, часть его находок позже до кадра повторяли даже в звуковом кино.

Стиллер снимал и снимал, быстро, бесконечно, за десять лет сорок фильмов! И все это время, по его словам, искал «свою» актрису, ту, которую смог бы переделать под себя и снимать в своих фильмах постоянно. Позже это стало нормой, каждый большой режиссер имел свою актрису или своего актера, переходивших из фильма в фильм. Амплуа актеров не менялось, только антураж у фильмов становился иным.

Хорошо и плохо, наличие своего режиссера, если он талантлив, гарантировало звездный статус и главные роли, но требовало полного подчинения. Становясь звездами, актрисы капризничали, расставались с режиссерами и часто просто гасли после этого. Найти своего режиссера, как и свою актрису, было очень трудно.

Искал и Мориц, но не среди уже светившихся звезд, а среди неумех в надежде звезду зажечь.

Я не искала, мне до звездности было как до неба, научиться бы руки-ноги прятать от камеры и не смущаться…

Очередной фильм по произведению Сельмы Лагерлеф «Сага о Йесте Берлинге» (интересно, помнит ли сейчас этот фильм кто-нибудь кроме тех, кто в нем снимался?) потребовал парочки симпатичных актрис на эпизодические роли. Мне повезло.

Проходить пробы у самого Стиллера!.. Господи, какие пробы, если я начинала заикаться и трястись от одной мысли об этом? Конечно, я все провалила, с позором забыв то, чему учили на студии.

Стиллер хмур и словно чем-то недоволен. Чем – тем, что прислали рослую неуклюжую девицу, больше похожую на юношу с женским лицом? Я с трудом сдержала слезы и не сбежала прямо с проб. Мориц оглядел меня с ног до головы, нахмурившись еще сильней, взгляд остановился на лице, стал задумчивым…

– Покажи что-нибудь на тему болезни.

– Чего?

Нас учили выражать страсть, любовь, отчаянье, даже ледяное спокойствие, но болезнь… Я лихорадочно пыталась вспомнить, какими жестами выражается болезнь по системе Жака-Далькроза. Не припоминалось. Попыталась запрокинуть голову назад в отчаянье, может, сгодится?

Взгляд Стиллера стал откровенно насмешливым:

– Ты больна или решила покончить жизнь самоубийством из-за неудачной любви?

Я смутилась окончательно.

Мэтр встал, подошел ко мне, еще раз внимательно оглядел, от чего я покраснела и едва не разразилась рыданиями, и усмехнулся:

– Похудеть на десяток килограммов.

Меня прорвало, я столько раз пыталась это сделать, и все неудачно!

– Как?!

Он обернулся, недоуменно глядя на такую ненормальную, потом пожал плечами:

– Сиди на воде. Похудеешь, приходи, возьму на роль Элизабет. Только недолго, не то роль займут.

Глядя вслед властному, бесцеремонному Стиллеру, я пыталась осознать. Он готов дать мне роль, но смущает только полнота? Какую роль, Элизабет?! Но ведь это же не эпизод, а весьма заметная роль второго плана! Ради нее можно сесть не на хлеб и воду, а на одну воду.

Мама возмутилась:

– Ты же упадешь. Просто не ешь что попало и когда попало. Посиди на овощном супе.

Десять килограммов я не скинула, но похудела заметно. Действительно питалась овощным супом, бегала и несколько раз в день делала гимнастику. Упитанная Грета Густафсон стала куда тоньше.

Через неделю, глядя на себя в зеркале, я гадала, можно ли уже показываться Стиллеру или стоит еще похудеть. А вдруг он меня вообще забыл? И как к нему явиться? Прийти и сказать, что уже похудела? Вспоминая громкий голос и резкие манеры Стиллера, я робела, как перед экзаменом в школе. Но так и было, мне предстояло держать экзамен на пригодность к будущему. Казалось, если Стиллер меня отвергнет, карьера актрисы закончится, не начавшись. Наверное, так и было бы.

И все равно, как к нему идти? Едва ли рискнула сама, если бы один из помощников Стиллера Эмиль не сообщил:

– Мэтр интересовался, куда ты подевалась.

Я решилась.

Мориц Стиллер мало считался с чувствами тех, с кем работал, на это у него не хватало времени и душевных сил, но никто не был в претензии. Властный, с резкими чертами лица, громким голосом, одетый с иголочки, любитель перстней, булавок с бриллиантами и броских машин, Стиллер был готов работать сутками, чего требовал и от остальных. А еще у него был талант, даже гениальность.

Страшно, очень страшно… Но я все же предстала перед Морицем Стиллером.

Стояла, словно обнаженная, не зная, куда девать большие руки, а еще не расплакаться. Он внимательно оглядел, кивнул и поинтересовался:

– Голова не кружится?

– Что?

При чем здесь голова?

– Ты ела что-нибудь в последние дни или действительно сидела на воде?

– Ела… овощной суп…

Бровь мэтра удивленно приподнялась:

– Молодец… будешь играть графиню Элизабет. Но это не все, над тобой еще работать и работать. Постарайся не растолстеть снова, но при этом не падать в голодные обмороки.

Началась работа с Морицем Стиллером, вернее, его работа надо мной.

Во время съемок «Саги о Йесте Берлинге» Стиллер больше ко мне приглядывался, чем исправлял, я снова играла, как учили на студии, невпопад картинно заламывая руки или строя глазки. Стиллер делал замечания, не очень настаивая, и кажется, что-то себе придумывал.

И все же я училась, выяснилось, что мне лучше не диктовать, как закидывать или поворачивать голову, достаточно просто объяснить, что героиня должна чувствовать в данном эпизоде и какие из чувств достаточно «допустить» на лицо. Так играть легче, чем воспроизводить эмоции при помощи отработанных жестов и мимики. Учиться у мэтра настоящее счастье.

Для меня роскошным подарком стали 160 фунтов стерлингов за роль, они позволили купить маме настоящие кольцо и браслет!

Съемки закончились, можно бы радоваться, однако мэтр вознамерился поговорить со мной решительно.

Что скажет, что я бездарь и снимать меня больше смысла нет? Или что нужно похудеть еще на двадцать килограммов? Что я недостаточно впечатляюще заламываю руки, неуклюжа и манерна?

Стиллер сказал то, чего я никак не ожидала:

– Посмотри. – Он просто подтащил меня к зеркалу.

Ну и что? Оттуда на меня смотрела вполне милая мордашка, кстати, понравившаяся зрителям в его же «Саге…».

Последовал новый приказ:

– Улыбнись.

Я улыбнулась, старательно показывая ямочки на щеках и строя глазки.

Стиллер был просто мрачен. Что ему не нравится?

Я улыбнулась еще очаровательней.

Не помогло.

– Тебя учили не корчить рожи?

– Что?

– Ты можешь убрать эту дурацкую ухмылку с лица? Изобрази мне величавое спокойствие, как вас там учили? Только не закидывай голову назад, ради бога.

Последние два слова я не поняла, Мориц произнес их по-русски.

По системе Дельсарта для изображения внутреннего спокойствия следовало держать голову прямо и расслабить все мышцы лица. «Меня ничто не волнует, я выше всех мелких забот и даже мыслей…». Кажется, получилось, но надолго застыть я не смогла по двум причинам. Во-первых, просто не в состоянии, во-вторых, Мориц почти закричал:

– Вот! Можешь же не корчить рожи! Застынь и держись величаво, это твой образ, понимаешь, это, а не всякие кривляния. Запомнила?

На всякий случай я кивнула. Конечно, запомнила, но какая величавость у девчонки в семнадцать лет?

– Грета, ты ничего не поняла. Слушай меня внимательно. – Стиллер повернул меня к себе и буквально впился глазами в лицо. Я сжалась, потому что взгляд у него всегда был тяжелым. – Бывает актерский дар от Бога, тогда внешность отходит на второй план, некрасивая, но гениальная актриса может стать звездой, глядя на ее игру, ее пластику, все забудут о некрасивых чертах лица. Бывает природная пластичность, изящество движения, гибкость. Бывает красивая фигурка в дополнение к лицу. У тебя всего этого нет. Изяществом Господь обделил, фигуры нет, сама знаешь, но есть лицо. Твое лицо уникально, Грета, тебе даже играть не нужно, просто смотри в камеру, но не кривляйся при этом, только смотри.

Он отпустил меня, взволнованно прошелся по комнате, вернулся, снова впился в меня взглядом:

– Грета, у тебя есть актерские задатки, но твоя сила в другом – в твоем лице.

Я украдкой скосила глаза в сторону зеркала. Что он там увидел? Лицо как лицо, вполне симпатичное, подвижное, с большими глазами. Зачем Стиллеру ледяное спокойствие?

Но он настаивал именно на этом:

– Прекрати гримасничать, минимум выразительных средств, твое лицо все скажет само за себя.

А еще Стиллер требовал полного подчинения:

– Если ты хочешь, чтобы я сделал из тебя звезду, должна слушать меня во всем.

Конечно, я хотела, к тому же у меня просто не было выбора, не возвращаться же в универмаг или парикмахерскую!

– Согласна?

– Да.

Чем Мориц сумел взять мою маму, не знаю. Подозреваю, уверениями, что я как женщина его интересую крайне мало, зато звездную карьеру сделать он поможет. Конечно, я была несовершеннолетней, и мама могла запросто все прекратить, но что-то почувствовала.

Когда мэтр предлагает заняться карьерой начинающей актрисы, неопытной и пока мало на что пригодной, обещая сделать из нее звезду и не приглашая в любовницы, это о чем-то говорит. Мама согласилась, я тем более.

– Теперь имя. Густафсон не годится, это по-деревенски. – Мориц задумался, глядя на рекламу школы Жака-Далькроза в газете. – Ты знаешь, что у него настоящая фамилия Жак, а Далькроз он добавил, чтобы отличаться от другого Эмиля Жака? Далькроз – измененная фамилия его друга…

Я слушала мэтра затаив дыхание. Какая разница, что за фамилия у Эмиля Жака-Далькроза, мне его замечательная система все равно не помогла, чтобы быть пластичной и ритмичной, одного желания и системы упражнений мало, нужны способности.

А Мориц рассуждал:

– Далькроз… Галькроз… было «Г», стало «Д»…. какая разница? В данном случае никакой… Грета…

На глаза попалась другая страница, на которой объявление о выступлении известнейшей норвежской певицы Дарбо.

– Дарбо… Гарбо… Грета Гарбо!

Мерседес утверждала, что я выдумала всю эту историю с подбором нового имени, как и с подбором нового лица. Может быть, какая разница?

Но Гретой Гарбо я стала пока только на словах, нужно было еще измениться самой. Кстати, мама даже обиделась за фамилию Густафсон:

– Могла бы взять мою, я Карлсон.

Но Стиллер был категорически против:

– Фамилия должна быть международной. Дарбо тоже была Микельссон. Никаких «сонов»!

Конечно, я послушала мэтра.

Фильм приняли хорошо, мою игру не слишком. «Бледно… скучновато…». Мне было всего семнадцать, и играть взрослую графиню едва ли стоило, но у Стиллера была совсем иная задумка, кажется, он уже тогда понимал, что делать ставку на мою игру пока не стоит, лучше показать товар лицом в буквальном смысле.

Но и мое лицо его пока не слишком устраивало. А зрителям понравилось.

Ничего о своем лице тогда я не поняла, считая его просто симпатичным. Ледяная холодность и величавость была не по мне. Задумчивость – да, но не больше. Я любила и люблю одиночество, люблю думать о своем, но люблю и любила смеяться и, несмотря на застенчивость, даже строить глазки, во всяком случае, перед зеркалом или перед камерой.

Стиллер категорически требовал об этом забыть.

А еще он решил, что учебы для меня достаточно:

– Чему ты там научилась, запрокидывать голову или таращить глаза? Достаточно, отныне я буду учить тебя сам.

Мы отправились в Германию на премьеру «Саги…». Во времена немого кино все было проще, никакого дубляжа, новые субтитры и опытный тапер – и все. Там произошло то, чего ждал Стиллер. Божественное лицо… дар редкостной красоты… Я стояла перед зеркалом, пытаясь найти эту редкостную красоту.

– Чем любуешься, собой?

Я все еще страшно стеснялась Морица, потому сконфузилась от его вопроса:

– Нет…

– А зря. Помнишь, о чем я тебе говорил? Твой дар – это твое лицо. Береги его и не порть гримасами. Мне предложили снять тебя в главной роли русской дворянки, попавшей в турецкий гарем. «Одалиска из Смольного»… Сомневаюсь, что из этого что-то выйдет, потому что одалиски двигались изящней, но попробую сделать ставку на лицо. Ты рада?

Я просто взвизгнула:

– Конечно!

Главная роль русской дворянки в османском гареме не состоялась, много позже я таковую сыграла, но в лучшем варианте – дважды играла Анну Каренину, в немом и звуковом варианте. Нет, в роли не отказали, просто на фильм не нашлось денег.

Зато пригласили в UFA у Георга Пабста в «Безрадостном переулке». Мориц согласился отпустить меня на эти съемки и даже помогал. Но великому Пабсту, классику немецкого немого кино, не стоило подсказывать, он и без Морица знал, что делать. И все-таки Стиллер помогал, но мне лично. Он не вмешивался в съемки, в мою игру, хотя далеко не всем бывал доволен. Мориц делал другое: он показывал мне меня.

После стольких лет знакомства с камерой я могу утверждать (и все, кто знаком, со мной согласятся), что человек в жизни и на экране далеко не одно и то же. Есть такое чудо: чудо пленки. Лучшая театральная актриса может оказаться на пленке совсем не видной и никого не впечатлить. Даже те, кто фотогеничен и на снимках получается прекрасно, на кинопленке часто «проседают».

Этого не объяснить, это как природное изящество, пластика, красота, в конце концов, либо есть, либо нет. Такой эффект часто зовут «романом с камерой», можно всю жизнь учиться и все равно на экране не выглядеть, как нужно. Конечно, поможет оператор, осветители, разные хитрости, но бывает, когда помощь не нужна.

У меня именно такое и случилось. Да, я научилась выгодно поворачиваться к камере, научилась играть, одним взглядом, легким поворотом головы передавать бушующие внутри эмоции, всегда точно знала, что и как делать перед камерой, но сначала все же случился тот самый роман, «чудо целлулоида». И заметил этот дар именно Мориц Стиллер.

Моша показал мне достоинства моего лица, научил демонстрировать их перед камерой. Господь подарил мне лицо Греты, Мориц заставил меня это осознать и сделал его лицом Гарбо. Просто ставил перед зеркалом и приказывал одним взглядом выражать эмоции, требовал:

– Смотри на себя, видишь, можно всего лишь глазами передать тысячи чувств, а ты гримасничаешь!

Это было непривычно для немого кино, для тех экзальтированных лент, которые тысячами снимались на разных студиях Европы и Америки. Публика не привыкла к выражению эмоций одним взглядом, ей подавай заломленных рук и надрыва во всей фигуре. Рядом с такой игрой остальных актеров моя собственная казалась серой, слабой и неинтересной. Ее так и характеризовали, правда, обязательно упоминая изумительной красоты лицо.

Я часто думаю, насколько гениален был Стиллер, опередив свое время требованием играть глазами. Фактически он подготовил меня к будущим ролям не только немого, но и звукового кино.

Считается, что когда в кино появился звук, это стало крахом карьеры многих звезд только потому, что их голоса не подходили для экрана. Ничего подобного, для звуковых фильмов не подходила их манера игры. Не понимаю, почему этого не замечают критики или режиссеры. Когда все приходится выражать только движением, только гримасами, они должны быть экзальтированны, по крайней мере, слегка. Как иначе зритель поймет, что беззвучный монолог произносится с отчаяньем? Именно поэтому моя игра признавалась пресной и бесцветной – Стиллер запрещал мне гримасничать.

А еще в немом кино крупные планы несколько иные, чем в звуковом, закатывание глаз обязательно. И техника съемки такова, что на экране лица в большой степени выглядят масками. Позже в Голливуде я столкнулась с более совершенным освещением и чувствительной пленкой, ведь прогресс не стоит на месте. Это позволило снимать крупные планы почти нежно. Вот когда пригодились навыки, приобретенные благодаря Стиллеру!

Мориц воспитывал и воспитывал меня, обучал, наставлял, однако не требуя, чтобы мои действия шли в разрез с требованиями Пабста. Это тем более удивительно, что Стиллер ни уживчивостью, ни особой тактичностью не отличался. Но он позволил мне стать звездой немого кино Европы, снявшись в «Безрадостном переулке». Роль порядочной, но очень бедной девушки, едва не скатившейся до торговли собой, могла бы стать звездной, умей я играть настоящие трагедии, но тогда я еще не умела. Моя игра снова никого не впечатлила, а лицо запомнилось.

Но у нас со Стиллером уже были другие интересы. «Сагу о Йосте Берлинге» увидел путешествующий по Европе в поисках дарований Луис Барт Майер, всесильная глава восходящей МГМ. Мое лицо не произвело на него особого впечатления, во всяком случае, не настолько, чтобы заинтересовать, а вот режиссерская работа Морица понравилась. Майер предложил Стиллеру контракт.

Для меня это могло быть крахом, тогда без Стиллера я еще была ничем, даже съемки у Пабста дальнейшей карьеры не гарантировали. Но я понимала, что отказаться от контракта с «Метро-Голдвин-Майер» Мориц тоже не может, это мечта – снимать фильмы в Голливуде. Европа Европой, но уже было ясно, что будущее кино там – за океаном.

Стиллер согласился на контракт при условии, что одновременно будет заключен второй… со мной! Майеру неуклюжая, все еще полноватая красотка с блеклой игрой была ни к чему, но он скрепя сердце согласился, предложив Морицу тысячу долларов в неделю, а мне сто.

– Грета, там ты будешь со мной! И сниматься будешь у меня. Не вздумай отказаться.

Мне и в голову такое не приходило. Сниматься в Голливуде у обожаемого Морица, учиться у него, слушаться во всем… Я согласна!

О Морице ходило и ходит такое множество слухов один другого гадостней и глупей, что даже опровергать или объяснять не хочется. Кому есть дело до того, любил ли Стиллер женщин или мужчин, был ли геем или ловеласом? Он был гениальным режиссером, умеющим не только разглядеть талант (в том числе и меня, я этим горжусь), но и преподнести его. У Стиллера я научилась играть, не просто двигаться, заламывать руки и изображать надрывные томные вздохи, а проживать своих героинь перед камерой.

Ненавижу разные техники, я актриса по наитию, лучше всего играю в первом дубле, для меня многочисленные повторения губительны. Это создавало сложности для партнеров, которым бывало трудно сделать все сразу в первых дублях, к тому же я не любила репетиций, считая, что они гасят эмоции. Я и сейчас так считаю, много раз проигранные эмоции непременно потеряют свою остроту. Разве можно сотню раз подряд по-настоящему испугаться?

Наверное, из меня никогда не получилась бы театральная актриса, к тому же я вообще актриса крупного плана, для меня кино спасение.

Вот это когда-то и уловил гениальный Стиллер. У неуклюжей семнадцатилетней девчонки он увидел не просто длинные ресницы, а умение жить взглядом. Мориц предупреждал, что мне будет очень трудно играть откровенные сцены при большом стечении народа. Так и получилось: став звездой, я требовала во время самых напряженных сцен присутствия на съемочной площадке только оператора. Мне шли навстречу.

Но тогда до этого было немыслимо далеко…

Мы со Стиллером плыли в Нью-Йорк (пока не в Голливуд).

Я не понимала, что Мориц просто сделал на меня ставку, нашел ту самую «свою» актрису, которую намерен сделать мировой звездой и снимать сам. Мне было достаточно его уверенности в прекрасном будущем (или он просто делал вид, что уверен?), его заботы и его наставлений. Я была очень послушной ученицей Стиллера, послушной во всем.

На корабле я клялась Стиллеру никогда не забыть того, что он для меня сделал. Тот смеялся:

– Грета, я просто рассчитываю на то, что ты будешь моей актрисой.

Мориц откровенно признавался, что ему, как и мне, в Голливуде придется начинать все заново, даже самые маститые и известные актеры и режиссеры для Голливуда не указ. Но мне шел двадцатый год, с момента встречи со Стиллером удавалось все, я легко и быстро стала европейской звездой, самому Морицу верила безгранично, потому будущее казалось радужным.

Думаю, многим знакомо потрясение от неоправдавшихся надежд.

На причале оркестра ради нас не было, не было вообще никого из встречавших, Майера отвлекли другие более важные в тот момент дела, и он просто забыл о Стиллере и его протеже. Тогда я мало что поняла, просто видела, что Мориц растерян таким приемом, вернее, его отсутствием. Но Стиллер старательно играл воодушевление, я подыгрывала.

Голливуду мы оказались не нужны. В Нью-Йорке устраивались, как могли, сами.

Обратного пути не было, потому Морицу пришлось переступить через свою гордость и напомнить о себе. Он начал с Майером переговоры, а вернее, споры по поводу контракта. Сейчас я понимаю, каково признанному режиссеру, звезде киноиндустрии Европы, человеку, у которого больше сорока фильмов, причем много известных, вдруг понять, что он низведен в ранг начинающих, поставлен в один ряд с теми, кто только пытает счастья в Голливуде.

Интересно, что такое мог наобещать Майер Стиллеру в Германии, что тот решил так рискнуть? Риск вообще-то не в стиле Морица. Нужно помнить о том, кем он был до отплытия в Нью-Йорк. Франтоватый любитель золотых безделушек, уверенный в себе, мэтр, которому почти поклонялись, чье слово стоило дорого… чего стоила расцветка его ярко-желтой машины! Подозреваю, что, не привези он меня с собой, плюнул бы на Голливуд, как только обнаружил отсутствие встречающих, и вернулся в Европу. И другим наказал в Голливуд не ездить.

Но рядом блестела глазами на небоскребы Нью-Йорка я, обмануть мои ожидания Стиллер не мог, а потому ввязался в борьбу с Майером, который, судя по всему, с трудом вспомнил о своем приглашении поработать (такое бывало, и нередко) и уж тем более не желал принимать навязываемую Морицем протеже.

Стиллер сделал все, чтобы я ничего не заметила, правда, это не всегда удавалось, но я приписывала срывы его настроения затягиванию начала работы. Мне уже надоело болтаться без дела, а уж каково ему, привыкшему снимать несколько фильмов в год!..

Ничего я тогда не понимала. Да и потом поняла не сразу, к сожалению, только когда Стиллера уже не было в живых.

Но он боролся, а я, как могла, утешала, не сознавая, что временами своим утешением раню еще сильней.

Это было ужасное время, журналисты выдумали мою черную тоску по родным, без которых я не могла обходиться и дня, совершенно забыв, что перед отправлением в Нью-Йорк я довольно много времени провела в Германии и даже Константинополе, где проходили показы «Саги…». Нет, я понимала, что сидеть подле мамы не получится, и мучило меня не это, а понимание, что не все складывается, как мы мечтали, а еще больше мое незнание языка. Это ужасно – быть в чужой стране, не понимая, о чем говорят вокруг. В Нью-Йорке никому не нужен мой шведский и даже немецкий. И не нужна я сама.

Казалось, так хорошо начавшийся взлет карьеры вдруг оборвался.

Стиллер все спорил и спорил, и неизвестно, к чему бы это привело (подозреваю, что просто к возвращению обратно уже без денег и надежд), если бы ему не удалось устроить мне несколько фотосессий у Гента и публикацию фотографий в нью-йоркской «Вэнити Фаер». На снимках я получалась всегда гораздо лучше, чем в жизни. Сессия удалась, мало того, номер газеты попал на глаза Майеру.

Я не знаю, что там увидел всесильный босс МГМ, но нас со Стиллером все же пригласили в Голливуд и даже устроили встречу с цветами.

Однако за триумфом (пусть и столь скромным) последовало разочарование. Во-первых, «живьем» я Майеру не понравилась совсем, он обозвал меня толстой и неуклюжей. Не в глаза, конечно, но высказался достаточно откровенно, а его помощники это учли.

Во-вторых, Стиллеру навязали съемки фильма с уже утвержденными актерами на главные роли. Никакой речи о том, чтобы заменить звезду Полу Негри на шведскую крестьянку, не могло идти, Мориц был вынужден согласиться.

Ситуация ужасная, потому что он при деле, я без, к тому же без знания языка, одна-одинешенька и предоставлена самой себе. Мне было трудно все: общаться, чувствовать себя свободной, жить на гроши. Стиллер мог бы поддержать меня, но он работал, и я чувствовала себя такой ненужной и одинокой, что невольно замкнулась куда сильней, чем раньше в Стокгольме.

Наверное, я отправилась бы домой пешком по дну океана, не случись болезни одной из актрис в проходном фильме «Поток» по роману Ибаньеса. Обязанный куда-нибудь меня пристроить, Майер согласился сделать полноватую шведскую крестьянку испанской красавицей. Интересно, что вместе со мной в фильме играл Риккардо Кортес, настоящая звезда немого кино. Он такой же «испанец», как и я, потому что родился в Вене и его настоящее имя Иаков Кранц. А еще интересно, что наши дни рождения совпадали, только Риккардо на шесть лет старше.

От меня потребовали еще похудеть, выщипать брови, выпрямить не совсем ровные зубы, удалив задние, чтобы лицо казалось уже, ну и… Ладно, не буду разочаровывать тех, кто верил, что идеальные пропорции моего лица от рождения. Египетского Сфинкса тоже создала рука человека.

Я уже говорила и могу повторить, что быть звездой очень нелегкое дело, требующее больших усилий и много времени. Соответствовать образу иногда очень трудно, тем более Голливуд требовал соответствия буквального и ежеминутного, даже в собственной ванной.

Мориц был рад, что мне нашлось дело, он явно надеялся, что я сумею показать себя, пока он сам снимет положенное, а потом мы вместе будем делать следующий фильм.

Пытаться говорить без акцента на языке, которого почти не понимаешь, если ты к тому же патологически застенчива… Я много плакала в одиночестве, но не сдавалась. Тогда родилась та самая стена, которой я отгородила себя от мира. Никто не понимал, что одинока я поневоле, как, скажите, шутить вместе со всеми в перерыве между съемками, если мало что понимаешь? Как быть уверенной в себе, когда сознаешь, что тебя взяли на роль просто по обязанности, чтобы заменить другую, что никакого светлого будущего не предвидится, ты одна, всегда, во всем?

Это были очень трудные месяцы. Я старалась не жаловаться в письмах домой, но и восторгов не выказывала. Завоевывать Голливуд без знания языка и будучи стеснительной не советую никому. Чудо, что фабрика звезд меня не перемолола, как многих до того и после, и не выплюнула на обочину, как ненужный хлам. Мне повезло в кино, сначала повезло встретить Морица Стиллера, а потом все же вписаться в систему Голливуда.

Никто не понял почему, но я очень понравилась зрителям. Сказка об испанской Золушке, которой вопреки сказочным законам не удается воссоединиться с любимым, пришлась по вкусу. Наверное, помогло то, что кино немое, публика не слышала моего немилосердного акцента, а камера сумела скрыть неуклюжесть и зажатость. Войдя в образ по-настоящему, я о себе всегда забывала, это тоже помогло, как и то, что Риккардо вроде меня был «ненастоящим испанцем».

Говорят, у Майера приподнялась бровь, когда он узнал об успехе «шведской крестьянки», которой, по его словам, никогда не стать второй Нормой Ширрер. Я вовсе не желала становиться ни второй, ни третьей Ширрер, для меня вполне достаточно быть первой Гарбо.

Моша очень радовался моему успеху, но опасался, как бы машина Голливуда меня не испортила.

Меня нет, а вот жизнь самому Стиллеру испортили основательно и бесповоротно.

У Майера были права на экранизацию двух романов Ибаньеса, потому он долго не думал, решив снять меня и во втором – «Соблазнительница», причем на волне успеха «Потока» даже согласился сделать режиссером Стиллера. Моша был счастлив не меньше меня, казалось, светлое будущее уже в шаге, случилось то, ради чего мы пересекли океан, – я восходящая звезда, а Стиллер мой режиссер.

Это было то, о чем мы мечтали еще на корабле по пути в Нью-Йорк. Вечерами и даже ночами мы обсуждали роль, то, как играть, как поворачиваться к свету, к камере, как подать себя в наиболее выигрышном виде… Стиллер просто забывал о себе, он делал фильм для меня, старался, чтобы именно я показала себя с наилучшей стороны и как актриса, и как обладательница красивого лица.

Позже я думала, может, это его и сгубило? Он так ревностно относился к моему успеху, так старался ради него, что о себе забывал. А Майеру вовсе не был нужен строптивый режиссер, горой стоявший на страже интересов начинающей актрисы, причем актрисы, все еще плохо знавшей английский, которой можно бы диктовать свои условия. Майер считал, что без Стиллера я буду безвольна и послушна.

Но он ошибся, это по отношению к самому Морицу Стиллеру я была такой – безвольной и послушной, оставшись одна и немного придя в себя, я быстро показала, чего стою.

Съемки фильма шли напряженно. Мориц не привык к диктату на площадке кого-то, кроме себя самого. Я к его диктату относилась не просто с пониманием, но и с удовольствием, потому что верила: Стиллер сделает все, чтобы я имела успех. А вот остальные этому не радовались, особенно продюсер, который предпочитал диктат собственный.

У продюсеров студии было иное, чем у Стиллера, мнение по поводу каждой сцены, расходов на съемки и моего амплуа.

Моша твердил мне, что я способна на большее, чем роль несчастной влюбленной в аристократа крестьянки, могу по-настоящему играть, и многим опытным и обученным актрисам до меня далеко. Оставайся он рядом со мной, наверняка были бы очень серьезные роли, но Стиллер не вписался в Голливуд (или просто Голливуд не дорос до тогдашнего Стиллера).

Закончилось все печально – его просто отстранили от съемок, и контракт был расторгнут.

Я рыдала безутешно, это означало и мое отстранение, продолжать карьеру в МГМ без Морица казалось немыслимым. Что делать дальше? Если самого Стиллера тут же пригласила к себе конкурирующая студия, то что будет со мной?

Мориц заявил твердо:

– Ты должна продолжить играть как ни в чем не бывало. Только старайся соблюсти ту концепцию роли, которую мы разработали.

Никакой особой концепции, как и самой роли, не было, обо всем сказано в названии фильма. Роковая соблазнительница, получившая в конце концов по заслугам. Но я довела роль до конца. Никому не было дела до того, что я истинная ни в малейшей степени не соответствую экранному образу, этот образ очаровал всех, фильм имел большой успех, а Майер радовался, что, согласившись на приезд Гарбо вместе со Стиллером, обрел новую звезду, а от моего опекуна сумел избавиться.

Кстати, Мориц официальным опекуном не был, а потому мой первый контракт с МГМ пришлось отправлять маме в Стокгольм на подпись. Контракт унизительный, почти рабский, с ничтожной оплатой и безумными требованиями. Но такова практика всех студий по отношению к начинающим актрисам.

Моша снял еще три фильма, но настоящий европейский режиссер, идущий впереди времени, желавший снимать глубокие серьезные картины вместо эксцентричных поделок, был Голливуду не нужен. Не только Майер, но и другие студии предпочли лучше не иметь Стиллера в числе своих режиссеров, чем выполнять его разумные требования, казавшиеся акулам Голливуда капризами. Мориц был категорически против диктата продюсеров на площадке, он всегда твердил, что работа продюсера заканчивается, как только звучит команда «Мотор!». Это дело режиссера – как снимать, как монтировать, как репетировать с актерами, как строить мизансцены… Голливуд желал диктовать.

У Стиллера отношения и на другой студии становились все более напряженными, а мне предложили новую роль в фильме «Плоть и дьявол» в паре с настоящей звездой того времени Джоном Гилбертом.

О Джоне обязательно нужно рассказать отдельно, я едва не стала его женой.

О нас с Мошей ходило такое количество разных слухов, что, чтобы их опровергнуть, пришлось писать десятки страниц.

Стиллер гей? Бисексуал? Какие у нас были отношения кроме отношений наставника и ученицы? Делал ли он на меня ставку только как на начинающую актрису с большим будущим или хотел чего-то большего? Как относился к моим романам на стороне, если таковые бывали? Что испытывал, видя мои экранные поцелуи?

Очень хочется ответить вопросом: «Какое кому до этого дело?!» Но все-таки кое-что расскажу.

В одном из первых интервью в Голливуде на вопрос, была ли я замужем, я честно ответила:

– Не была, но я живу с Морицем.

Последовавшая оторопь репортера объяснила мне, что сказано что-то не то. Нужно знать Голливуд тех лет с его ханжескими пуританскими законами. Все деятели киноискусства, а актеры и режиссеры особенно, должны быть образцами высокой морали. Ну, если не быть, то хотя бы так выглядеть. Обязательно наличие семьи, разумеется, тоже образцовой, никакого вольного поведения у репортеров на виду… О любовной связи чтоб никто не слышал, разводы не для звезд Голливуда, а уж о словах «гей», «лесбиянка» или «бисексуал» вообще следовало забыть!

И вдруг на фоне этих строжайших законов морали какая-то европейская пигалица, ничего собой не представляющая, заявляет, что, будучи несовершеннолетней, живет со своим наставником, который старше на тринадцать лет!

Скандала не случилось только потому, что я еще не была никем. Как, впрочем, и Мориц. Репортеры пожали плечами, решив, что то ли я не поняла вопроса, заданного по-английски, то ли переводчик не силен в шведском. А может, это такая шутка по-шведски? Знаете, в этой Швеции все такие шутники… тупые шутники…

Заявление сошло с рук, но вызвало шок у Стиллера, который куда лучше меня понимал истинное положение дел с моралью в Голливуде. Эта мораль двойная, репортеры, прекрасно знающие о грешках и грехах актеров и режиссеров, получали деньги за свое молчание и молчали, а образцовые голливудские звезды за закрытыми дверями вели тот образ жизни, который предпочитали. Все довольны и счастливы – внешние атрибуты морали соблюдены, репортеры не слишком настойчивы, потому что им хорошо платят как за жареные факты, так и за их сокрытие, а публика ни о чем не подозревает.

Стиллер предусмотрел возможные ляпы с моей стороны и попросту запретил давать какие бы то ни было интервью. Позже к этому требованию присоединились и на студии:

– Сфинкс должен молчать. Чем меньше будет сказано, тем лучше, образ холодной, загадочной скандинавки Гарбо больше к лицу, чем глупая болтовня с опасностью выдать какой-нибудь нелицеприятный секрет.

Я подчинилась по нескольким причинам сразу: все еще плохо знала английский и боялась выглядеть нелепо из-за акцента и ошибок, все же не была столь образованна, чтобы отвечать красиво на чужом языке, боялась вообще обнаружить свое ущербное образование, к тому же я патологически застенчива и предпочитаю одиночество. В данном случае интересы студии совпали с моими собственными.

В Голливуде Стиллер никак не мог вести привычный и желанный ему образ жизни, никаких молодых людей рядом с ним быть не могло, поскольку студия была рада любой возможности раскопать на Морица компромат. К тому же быстро выяснилось, что относится он ко мне несколько теплее, чем просто к своей протеже.

Это обнаружилось, когда мне предложили роль в третьем фильме «Плоть и дьявол», но речи о Стиллере в качестве режиссера идти не могло, он уже работал на конкурентов. Но куда больше нашей раздельной работы Моше волновало то, что я буду играть с Джоном Гилбертом и жить от Стиллера отдельно.

Сейчас мне кажется, что он просто предчувствовал, что произойдет, тогда я не понимала беспокойства наставника. Не принимать такое предложение нельзя, это равносильно актерскому самоубийству, студия просто больше ничего не предложит. К тому же отказываться было бы нелепо, материал для актерской игры куда больший, чем в «Потоке» и «Соблазнительнице», хотя снова несчастная любовь и женщина-вамп. Тогда я еще была согласна играть однообразные роли.

Скрепя сердце Стиллер согласился, хотя его никто и не спрашивал, у меня обязательство перед МГМ, любое невыполнение условий грозило разрывом контракта и просто депортацией из страны. Я не Стиллер, которого тут же взяли конкуренты, меня просто посадили бы на ближайший пароход в Европу.

Да мне самой хотелось сыграть с Джоном Гилбертом.

Фильм получился, после него я стала настоящей звездой.

Но этот же фильм просто рассорил нас с Морицем. Стиллер… приревновал. Не без оснований, но совершенно безобразно. Он, всегда внушавший мне, что просто изображать любовь перед камерой грешно, нужно хотя бы в минуты съемки искренне любить партнера, что отношения мужчины и женщины вообще трудно поддаются как описанию, так и осуждению, что ревность одно из самых нелогичных и глупых чувств, ревновал.

И вот это было особенно тяжело. Стиллер никогда не предлагал мне выйти за него замуж, это даже не приходило нам обоим в голову, мы не говорили слов «люблю» или «ты моя», «ты мой». Почему же, когда я влюбилась хотя бы на время съемок, реакция Стиллера была ужасной? Теперь я понимаю, что не говорить, что любишь, и не любить в действительности не одно и то же. Наверное, он меня любил, причем сам того не сознавая. Так бывает, человек понимает, что любит, только когда появляется угроза потерять любимого человека.

И все же, признайся Моша в своих чувствах, я бросила бы Голливуд и умчалась с ним обратно в Европу. Но он предпочел выговаривать мне, обвинять, даже оскорблять. Потом я поняла, что это и было объяснение в любви, но тогда, молодая и глупая, я увидела другое: он переживает из-за своих неудач, своей болезни, не может принять то, что у меня все складывается удачно на фоне его проблем.

Стиллер действительно был болен, очень болен. Он где-то заразился чахоткой, в калифорнийском климате она расцвела, и на Морица было трудно смотреть, он кашлял, чахнул на глазах и сильно переживал из-за этого. Я хорошела, он бледнел, моя карьера была на взлете, его рушилась на глазах…

Позже меня не раз обвиняли в том, что я предала Стиллера. Но в чем? В том, что не отправилась с ним обратно в Европу? Но он не звал. Скажите, как можно навязываться человеку, который этого не желает? Может, и желал, но никогда не говорил об этом. Сейчас я понимаю, почему не говорил. Он был смертельно болен, оказался неудачником на фоне моего успеха, он мог стать мне обузой во всех отношениях. И не желал этого. Мориц, как жаль, что я все это поняла слишком поздно, а твое благородство не позволило тебе сказать о своих чувствах откровенно!

Конечно, меня назвали бессердечной, ведь я не бросилась вплавь за своим наставником, не разрушила свою карьеру, забыла все свои обещания. Но я ничего не забывала, никакой карьерой не занималась, а в Гилберта влюбилась не на шутку.

А еще Стиллер не мог простить мне вмешательства Гилберта в мои финансовые дела. Дело в том, что по контракту, заключенному по настоянию Морица при нашем прибытии в Голливуд, мне полагались сущие гроши – сто долларов в неделю, при том что студия собирала за фильмы уже миллионы. Во время съемок «Плоти и дьявола» мой гонорар несколько подрос – до 600 долларов, но у Гилберта, игравшего со мной в паре, он составлял 10 000 долларов!

Понимая, что после этого фильма я стану настоящей звездой, Джон посоветовал потребовать от студии прибавки и не бояться гнева боссов, никуда они не денутся.

Стиллер мог бы простить успех без него, был даже рад ему, но простить мою влюбленность в Гилберта и его вмешательство в мои дела пережить уже не мог. Скандал следовал за скандалом, каждый следующий безобразней предыдущего. Студийные боссы довольно потирали руки. Я не виню в скандалах Морица, совсем нет, но очень жалею, что мы не смогли поговорить нормально, что он предпочел выяснять отношения криком и что расстались пусть не врагами, но и не друзьями. Внешне это выглядело с его стороны как бегство из-за неудачи, а с моей – как простое предательство наставника.

Но не было ни того, ни другого!

Стиллер действительно уехал, не закончив свой четвертый фильм, его отстранили из-за постоянного несогласия с руководством студии и скандалов на площадке. Наверное, эти скандалы во многом были из-за болезни и ощущения моего предательства, хотя меня он в предательстве не обвинял. А в чем обвинял? Смешно вспомнить, но ни в чем серьезном.

Наверное, это было предательством – я влюбилась в партнера по фильму Джона Гилберта, а его агент Харри Эдингтон стал и моим агентом.

Когда после успеха «Плоти и дьявола» мне предложили еще одну роль такого же плана, вернее, просто такую же роль женщины-вамп, я чувствовала себя разбитой, уничтоженной, потеряла покой и сон. В ушах стояли сказанные Мошей в сердцах слова, что Голливуд выпьет из меня все соки, мою молодость, использует и выбросит, как выбросил многих, как выбросил его самого.

Хотелось напомнить, что это он привез меня в Голливуд, он постарался, чтобы я стала звездой на «Метро-Голдвин-Майер», он прочил золотые горы и бешеный успех, так почему же теперь, когда у меня получается, против?

Но я понимала, что во многом Стиллер прав: роли будут следовать одна за другой однотипные, играть в них нечего. А мне даже мое лицо с выщипанными ниточкой бровями казалось чужим. Не о такой актерской карьере я мечтала, хотя уже прекрасно поняла, что играть в театре просто не смогу, мне годится только кино и закрытая площадка на съемках.

Что делать?

На попытку отказаться на студии довольно резко ответили, что Голливуд не творческая лаборатория Стиллера, а коммерческое предприятие, и если мне удаются роли женщин-вамп, то их и нужно играть. Или не играть совсем.

Я предпочла второе: если уж нельзя играть интересные роли, то к чему повторять уже имеющиеся? На студии решили, что я сошла с ума. Бывало, что контракт с актрисой или актером разрывали, выгоняли, выживали, как Морица, не продлевали, просто не давали ролей, и актер уходил сам. Но такого, чтобы актриса, ставшая в одночасье звездой, вдруг отказалась играть выгодную для себя роль… Нет, такого не бывало!

Сначала Майер разозлился и запретил выплачивать мне еженедельную зарплату, пока не появлюсь на съемочной площадке. Майеру не пришлось выставлять наряд полиции возле кассы, я не приходила за зарплатой. Он забыл об одном: что я получала так мало и тратила тоже, что отсутствие оплаты меня не разорило. Я предпочла сидеть дома и размышлять… Люблю одиночество.

Со студии примчался разведчик, покрутившись без толка и уяснив, что я не горю желанием продолжить ряд однотипных ролей, исчез.

Теперь Майер пригрозил депортацией. В ответ я только посмеялась:

– Прекрасно, сэкономлю на билете в Европу.

Нет, я не шантажировала студию, я просто не желала хлопать глазами в бестолковых фильмах за мизерную цену. И не за мизерную тоже не желала. Или выбор ролей и партнеров и нормальная оплата, или я возвращаюсь домой! Я за Голливуд не держусь.

Оставалось выяснить, держится ли Голливуд за меня.

Не сомневаюсь, что будь воля Майера, он ни за что не подписал бы со мной новый контракт! Скорее, отправил вплавь через океан. Но существовали еще кинопрокатные организации, требовавшие фильмы с участием Греты Гарбо.

Майер не понимал, что играет с огнем. Я не родилась в Голливуде, а если туда и приехала, то готова отбыть обратно. Я еще не вкусила прелестей славы и богатства, не была избалована ими, да и ничего особенного не имела. То, что платила мне МГМ, вполне можно получить на студии в Европе, зато головной боли будет куда меньше, тем более когда у меня уже появилось имя.

Нет, я не шантажировала студию, мне действительно не хотелось делать то, что я делала в последние месяцы. Как бы ни был прекрасен Джон Гилберт, как бы мы ни были влюблены друг в друга, даже демонстрировать свою любовь из фильма в фильм неприятно. А тут еще постоянное недовольство и скандалы со Стиллером…

Бунт удался, Майер вынужден был пойти на уступки. Заключить новый контракт на куда более выгодных для меня условиях помог агент Джона Гилберта Харри Эдингтон, который поистине стал для меня вторым Пигмалионом.

Мориц долго после возвращения в Швецию не прожил, через полгода он умер от чахотки, а меня даже на похороны студия не отпустила! И это тоже поставили мне в вину, мол, Стиллер умер с моей фотографией в руках, а я о нем и не вспомнила.

Возвращение больного Стиллера в Европу просто подкосило меня. И хотя с помощью Гилберта мне удалось заключить с МГМ новый контракт на пять лет, контракт весьма выгодный для начинающей звезды, я была готова отправиться следом.

Даже зная английский, я так и чувствовала себя чужой и одинокой.

Джон Гилберт не был моим Пигмалионом, я его устраивала и такая, как есть. Но игра рядом с ним и настоящий успех помогли мне понять собственную ценность. А еще он «подарил» мне своего агента Харри Эдингтона.

Харри Эдингтон

Если бы Гилберт не «прикрепил» ко мне Харри, я быстро закончила бы свою карьеру и последовала в Европу за Стиллером, так и не получив ни приличных гонораров, ни такой славы, какая есть сейчас. С первым я согласна, а вот за второе благодарить ли?..

Уже фильм «Плоть и дьявол» показал, что именно мне грозит: бесконечные, одинаковые, как под копирку, роли соблазнительниц-вамп. Трагическая любовь, расставание, верность, встреча и заслуженное счастье или его отсутствие из-за жестокой судьбы. Вечная «Соблазнительница». Что тут играть? Такая роль хороша однажды, но не навсегда.

Я хотела играть, по-настоящему создавать образы, а приходилось уже в трех фильмах подряд изображать роковую красавицу. Неужели так будет всегда, неужели я обречена на это амплуа, которое мне самой совершенно чуждо?

Предложение сыграть в «Женщине, которая любит бриллианты» повергло в ужас, поскольку подтверждало худшие опасения. К тому же платили мне, как начинающей актрисе, хотя «Плоть и дьявол» был очень успешен финансово. Не я одна, многие начинающие актрисы, приносившие хорошие дивиденды, получали более чем скромные гонорары.

Я отказалась сниматься дальше, несмотря на контракт и ярость Майера. В МГМ решили, что я рехнулась, конечно, меня сломали бы, но помог Гилберт, который предложил своего агента Харри Эдингтона. Харри талантливый агент и продюсер, а еще он знал Голливуд и всю киноиндустрию как собственную спальню.

Харри начал с того, что попытался понять, на что я способна и чего ждать. Его меньше всего интересовали мои актерские данные, разве только способность воплотить его замыслы в жизнь. Эдингтон должен был придумать мой образ вне экрана, в чем весьма преуспел. Грета Густафсон на всю оставшуюся жизнь была обречена играть Грету Гарбо.

Гениальность Гарри также в том, что он максимально учел мои собственные данные, характер и желания. Если внешность и умение играть у меня уже были, об этом позаботился Мориц, то умения выглядеть звездой не имелось.

Стоило бы вспомнить, кто я такая – деревенщина, так и не получившая образования, не умеющая толком связать двух слов, не умеющая общаться, красиво говорить, не имеющая никакого запаса знаний. Конечно, меня уже трудно подловить на вопросе о Марии Стюарт, я читала и старалась получить знания откуда только можно, но вот продемонстрировать их никак не получалось.

Можно помнить дату рождения Стриндберга, но произнести ее мне помешала бы неуверенность в своих знаниях. Даже то, что я знала назубок, озвучить было довольно трудно, я всегда помнила, что выросла в бедном квартале Стокгольма, не имею никакого образования и потому предпочитала замыкаться в себе, казавшись недоступной. Это щит, надежный щит от любых неожиданностей. Повторения смеха из-за моего незнания не хотелось, боясь таких насмешек, я предпочла отгородиться от мира.

Удалось.

Харри Эдингтон уловил это опасение попасть впросак, понял, что быстрой реакцией я не обладаю, склонна к размышлениям неспешным и наедине с собой, что у меня пробелы в знаниях и неумение вести светские беседы с достаточным шармом.

Следствием внимательного изучения Эдингтоном моих недостатков было категорическое запрещение общаться с прессой, давать интервью и допускать несанкционированное фотографирование. Меня просто закрыли от прессы. Это тоже совершенно не в стиле Голливуда, где принято позировать, рассказывать, а то и инициировать скандалы.

Сейчас мне кажется, что ссоры с Морицем начались не только из-за Джона, но и из-за Харри, хотя скандалы он устраивал из-за Гилберта. Дело в том, что, действуя по подсказке Эдингтона, я, во-первых, становилась финансово независимой и даже успешной, во-вторых, надевала образ, придуманный не Стиллером.

По большому счету Мориц с Харри говорили одно и то же: перестань гримасничать, ты должна стать Сфинксом, твое лицо лучше всего в состоянии величавого спокойствия. Мне кажется, что Стиллеру было плохо еще и от понимания, что я справилась без него. Не сама, конечно, но без его помощи и даже вопреки ей. Своим режиссером-наставником я все равно считаю Морица, потому что остальные только подсказывали состояние в какой-то сцене, а проживать эти состояния так, чтобы зрителям было понятно, что героиня испытывает, меня научил Стиллер.

Но успешной, в том числе и актрисой, я стала без него. Наверное, Морицу было очень больно наблюдать со стороны, как другой командует: «Мотор!», подсказывает мне, что делать в кадре, подсказывает, какой я должна быть и как выглядеть, помогает получить с МГМ деньги во много раз большие, чем сумел добиться для меня он. Но что же мне было делать, идти ко дну вместе со Стиллером? Я предпочла остаться на плаву.

Один разговор с Эдингтоном:

– Харри, я хочу сниматься у Стиллера.

– Тогда тебе придется отказаться от всего и отправиться за ним на причал в Нью-Йорке.

– Но это можно было бы включить в договор!

– В чей, в твой?

– Да, я знаю, что у актеров такое бывает.

– Не у актеров, а у звезд. Вот когда станешь звездой, капризничай сколько угодно, но сначала придется стать. Грета, пока ты просто актриса с необычным лицом. Я могу выбить для тебя многое, но не все. Пока ты не стоишь того, что требуешь. Извини, но я откровенно.

– Что делать?

– Стань звездой. У тебя есть чем взять Голливуд и зрителей, вперед! Будешь делать все, что я скажу, станешь новой звездой Голливуда. А если нет, то лучше отправляйся со Стиллером обратно, тратить время и силы, спорить с Майером просто так я не стану.

Что мне оставалось делать, действительно вернуться в Европу? Но я очень хотела чего-то добиться в Голливуде, хотела стать звездой, высокооплачиваемой звездой. Не менее высокооплачиваемой, чем Джон Гилберт. Внутри уже родилось решение действительно встать с ним вровень, добиться и славы, и денег. Если бы я знала, во что это превратится!

Эдингтон помог подписать контракт с МГМ, по которому я получала уже по 5000 долларов в неделю, или 260 000 в год, к тому же меня перестали то и дело фотографировать для рекламных целей студии. Харри удалось убедить Майера и остальных боссов, что это пойдет моей популярности только на пользу.

Для большего эффекта ко мне были приставлены две дюжие черные, как смоль, девушки. Они не были моими служанками в прямом смысле, скорее охраняли, хотя непонятно от кого и чего. Но само присутствие двух крепких, молчаливых девушек отбивало охоту у репортеров приставать ко мне с вопросами.

Еще Эдингтон требовал, чтобы меня звали только Гарбо, что было совсем уж непонятно. Ответ прост:

– У королев не бывает двойных имен. Пусть твое «Гарбо» превратится в настоящий бренд. Грет много, Гарбо должна быть одна. Сфинкс, загадка, недоступная и великая. Молчи, мне лучше видно, какой ты должна быть.

Я радовалась, хотя бы потому, что Эдингтон не требовал никаких интервью, встреч с репортерами, зрителями, присутствия на многочисленных благотворительных мероприятиях и светских вечеринках. Хочешь побыть в одиночестве? Будь. Хочешь погулять одна под дождем? Гуляй. Не любишь репортеров? Не встречайся с ними.

Началось именно тогда, потому что Стиллер требовал как раз противоположного, Моша убеждал меня, что актриса должна перешагнуть через свои страхи, свою замкнутость, открыться не просто камере, снимающей очередной эпизод, а зрителям. Убеждал не бояться поклонников, репортеров, не бояться внимания и общения. Но это не по мне, это действительно не мое. Харри Эдингтон счастливо уловил мою суть и мои желания.

Какими были наши с ним первые беседы?

– Грета, что тебе нравится самой? Что ты любишь, чего боишься?

– Люблю гулять, когда идет мелкий дождь…

– Что?!

– Да. Одна.

– Чем ты увлекалась в детстве?

– Любила гулять в одиночестве.

– Ты любишь одиночество?

– Да.

– Боишься чьего-то внимания?

– Да.

– Не любишь рассказывать о себе?

– А что рассказывать?

– Мне можно почти все. Кто ты, откуда, как попала в кино и к Стиллеру. Подробности личной жизни пока можно пропустить, но только пока.

– Почему только пока?

– Потому что я должен знать о тебе как можно больше, чтобы знать, с какой стороны ждать подвоха, чтобы его не пропустить. Знаешь, как адвокат у преступника…

– Я не преступница.

– Грета, я знаю. Давай о тебе.

– Харри, возможно, если ты получше узнаешь меня и то, откуда я, из какой семьи, чем занималась раньше, ты сам не пожелаешь со мной работать.

Выражение глаз Эдингтона изменилось, взгляд стал настороженным:

– Ты сидела в тюрьме? Употребляла наркотики или сильно пила?

– Нет, что ты!

– Тогда что? В тюрьме сидели твои родители? Братья? Сестры?

– Никто не сидел! Просто моя семья самая простая и бедная. Отец был фермером, поженившись, они с мамой переехали в Стокгольм.

Харри махнул рукой:

– Это не страшно, главное, чтобы не были преступниками. Итак, что ты любила в детстве, чем увлекалась? Любила кататься на велосипеде или машине, или на лыжах в горах? Любишь загорать, путешествовать?

Кажется, мой взгляд был красноречивым ответом. Я же сказала, что семья была бедной, он что, не представляет, как живут бедные семьи в Стокгольме?

– В детстве я работала после уроков либо на огороде, либо в лавочке. Ни велосипеда, ни тем более машины у нас не было, а путешествовать мы могли только собственными ногами в пределах Стокгольма. Такие путешествия я любила. А школу бросила в четырнадцать, когда пришлось ухаживать за больным отцом и зарабатывать на жизнь. Сказать, где работала?

– Да.

– В парикмахерской. Взбивала пену для бритья и подметала пол. В универмаге продавала шляпы. А с Морицем встретилась, когда училась в студии «Драматена», на съемках его фильма «Сага о Йесте Берлинге». У меня нет образования, и я даже не знала, кто такая Мария Стюарт. Это страшно?

Он немного помолчал, что-то прикидывая, потом помотал головой:

– Нет, не страшно. Твое главное богатство – лицо и умение выражать эмоции. Этим и нужно воспользоваться. Звезды, без умолку тарахтящие под прицелами фотоаппаратов, у нас имеются в избытке, а вот загадочных молчуний пока не бывало. Может, в этом твоя сила? Тебе идет молчание и величавое спокойствие на лице. Воспользуемся этим. Только тогда придется молчать все время.

– Как, вообще?! – невольно ужаснулась я.

Харри поморщился:

– Нет, только для репортеров. Ты боишься журналистов?

– Да, очень. Боюсь сболтнуть что-то лишнее и показаться глупой.

– Вот потому и молчи. Будешь голливудским Сфинксом. Знаешь, кто это?

Я даже обиделась: как бы ни была необразованна, о Сфинксе прочитать успела.

– Тебе никогда не говорили, что твоя сила в величавом спокойствии?

– Говорил Моша.

– Кто?

– Стиллер. Он говорил, что мне нужно отучиться гримасничать.

– Стиллер прав, на экране можешь изображать страдание или восторг сколько угодно, вне съемочной площадки будь спокойно-молчалива. Сумеешь?

– Да.

– Это по тебе?

– Да.

– Никто не будет приставать, если у тебя появится желание побыть одной даже в перерыве между съемками, я добьюсь этого. Но я должен быть уверен, что ты справишься с такой ролью, потому что играть придется все время. Это образ Гарбо, отказаться от которого ты уже не сможешь.

– Но мне не придется играть, я действительно люблю быть в одиночестве, тем более на съемочной площадке. В перерывах между дублями, или просто когда вокруг много людей, трудно сохранить настрой.

Харри точно ухватил мое собственное «я». Я легко раскрывалась перед камерой, но только перед ней, даже не перед людьми, которые стояли за камерой. Позже в самые ответственные минуты съемок требовала, чтобы с площадки ушли все посторонние, а иногда и партнеры, которые не должны быть в кадре, не смотрели на мою игру. Я и камера. Иногда плюс тот, любовь к которому я проживала в минуту съемки. Именно проживала, а не играла.

И на себя на экране я смотрю как на кого-то чужого. Я была той самой Гретой Гарбо, была в момент игры, в момент съемки. И если получилось хорошо, то я рада.

Боссы студии поняли выгоду нового образа, молчаливая, загадочная Гарбо куда интересней и зрителям, и прессе, чем болтушка Грета Ловиса. Голливудский Сфинкс родился…

Одного Харри добиваться отказался категорически:

– Грета, нет, у тебя есть блестящий экранный образ женщины с изломанной судьбой, образ, любимый зрителями и приносящий огромные доходы и студии, и тебе тоже. Не смей его ломать! Думаешь, ты нужна в этом образе только студии? Нет, и зрителям. Они не воспримут тебя иной, тем более не стоило создавать образ Сфинкса, чтобы потом валять дурака в комедии.

– Но женщины с трагической судьбой бывают не только в виде соблазнительниц!

– Пока терпи, с тремя фильмами, даже успешными, рано требовать изменения репертуарной политики. Сумей играть дурацкие роли так, чтобы у зрителей мороз пробегал по коже, тогда будешь иметь право диктовать, что именно играть.

Я понимала, что он прав, мне еще рано чего-то требовать, три роли еще не имя.

Так и произошло, еще пять лет я играла то, что требовалось, большинство фильмов были вариациями первых трех, хотя встречались и примечательные вроде «Любви» по произведению русского писателя Толстого «Анна Каренина». В этом фильме мы снова снимались с Джоном Гилбертом, причем уже по моему требованию. Узнав, что Вронского будет играть другой, я срочно «заболела» и чувствовала это недомогание до тех пор, пока на эту роль не назначили Гилберта.

Я обожала Эдингтона и слушалась его так же, как когда-то Стиллера. Отличие Харри от Моши было в том, что Стиллер прекрасный режиссер и хорошо знал, как нужно играть перед камерой, а Эдингтон прекрасный агент и хорошо понимал, что нужно вне съемочной площадки. Если бы они сумели работать вместе, мы были бы неотразимы. Но Стиллер не просто в штыки встретил Харри, он бушевал, называя того акулой Голливуда и ругая на чем свет стоит.

Но я нутром чувствовала, что если хочу остаться в Голливуде, то помощь такого человека, как Эдингтон, мне просто необходима. Мориц не сможет справиться с настоящими акулами Голливуда, Харри сможет, вернее, смогу я по подсказке Эдингтона. Так и получилось, причем все поражались моей мудрости. Об этом тоже стоило молчать, мы не трубили на всех углах о том, что каждый мой шаг на съемочной площадке выверяет Гилберт, а вне ее Эдингтон. Всем вокруг казалось, что эта загадочная шведка удивительно мудра, настоящий Сфинкс.

Мориц Стиллер сделал из Греты Ловисы Густафсон Грету Гарбо, Харри Эдингтон из Греты Гарбо – Сфинкса, загадочную молчунью со спокойно-величавым выражением лица.

Оставалось придать лоск.

Этим позже занялся третий Пигмалион – Адриан Гринбург. Это случилось уже перед самым концом моей актерской карьеры, нет, не закатом, а именно концом, потому что оборвала я ее сама, решив, что достаточно наштамповала однообразных лиц, а новые в моем исполнении зрители видеть не желают. Но об этом потом.

Как и о Гринбурге, и о Хаузере, моем друге и наставнике в области правильного образа жизни и питания. Хаузер молодец, он никогда не делал из своих достижений секрета, потому многие могут воспользоваться его рецептами и диетой, разработанными для меня. Я тоже не против, не одной мне нужна чистка организма, не только я нуждаюсь в поддержании определенного веса.

Джон Гилберт

Джону Гилберту, немыслимому красавцу и просто хорошему парню, нужно посвятить отдельные записи по нескольким причинам.

Во-первых, я его любила, и любила долго.

Во-вторых, за него едва не вышла замуж.

В-третьих, во многом из-за наших с Джоном отношений Стиллер вернулся в Европу.

В-четвертых, Гилберт научил меня любить перед камерой. Вернее, научилась я сама, но объектом был Гилберт.

Есть люди, которым я благодарна даже после их смерти. Джон один их них.

Мы с Мошей почти год были в Голливуде, он уже снял свои фильмы с Полой Негри, и я тоже снялась в двух фильмах – «Порок» и «Соблазнительница». Второй начал снимать Стиллер, но потом его отстранили. Кажется, об этом я уже писала.

В третьем фильме моим партнером стал «первый любовник Голливуда» Джон Гилберт. Это был немыслимый подарок студии восходящей звезде, потому что сыграть с Гилбертом тогда значило сразу стать популярной. Популярность у меня уже была, но она не могла сравниться с его известностью и звездностью. Позже я подумала, что студия позволила мне играть с Джоном намеренно, чтобы я не сбежала следом за ушедшим Стиллером. Хороша приманка!..

Гилберт был звездой и вел себя соответственно. Нет, он не капризничал и не смотрел свысока, но позволил себе опоздать на первую же съемку.

Учась в «Драматене», я опаздывала постоянно, но в Голливуде никогда себе такого не позволяла, отучил Стиллер, объяснив, что опоздание на съемку сродни пощечине остальным участникам. Вообще, Моша научил меня никого не осуждать и не быть ни на кого похожей.

Я уже давно была готова к съемке, конечно, страшно переживала, роль Фелиситас была хоть и не слишком сложна, но на порядок выше прежних. Для тех, кто не видел фильм (полагаю, таких абсолютное большинство), вкратце:

Фелиситас изменяет мужу с красавцем Лео. Однажды ревнивый супруг застает любовников в объятьях друг друга и вызывает Лео на дуэль, которая заканчивается гибелью мужа. За это убийство Лео отправлен императором на дипломатическую службу в дальние края, то есть в ссылку. Уезжая, Лео просит присмотреть за возлюбленной своего друга Ульриха. За время отсутствия Ульрих времени даром не теряет, и, вернувшись, Лео обнаруживает, что молодая вдова уже не вдова, а супруга Ульриха! Но Лео, все эти годы грезивший о своей Фелиситас, не может поверить, что его бросили, он пытается вернуть Фелиситас, снова становясь ее любовником. Теперь дуэль неизбежна между давними друзьями.

Трагической развязки здесь не могло не быть. Она случилась – спеша к месту будущей дуэли, Фелиситас проваливается под лед на реке и гибнет на глазах у потрясенных мужа и любовника.

Лео играл Джон Гилберт, Ульриха – Ларс Хансон. Любовные сцены предусматривались только с Гилбертом, иного публика бы не простила.

Я заранее настроилась его любить, иначе нельзя, иначе получится фальшиво. Видела фотографии красавчика Джона, переживала из-за своего несоответствия его звездному статусу, своего плохого английского… А он все не шел и не шел.

Когда герой, наконец, соизволил появиться на съемочной площадке, мне действительно казалось, что он отсутствовал те самые годы, что положены по сценарию, а я все это время мечтала о встрече. Невольно вырвалось:

– Где же вы были так долго?

Встретившись со мной взглядом, Джон замер. Между нами словно промелькнула искра, такая, как показывают, когда сталкиваются провода.

Так начался наш роман, едва не приведший к бракосочетанию.

Играть с Гилбертом было легко, тем более он старался помочь. Более опытный и уверенный в себе, с высоты звездного статуса он добивался от режиссера поблажек якобы для себя, а в действительности мне. С моей скованностью и зажатостью играть любовные сцены еще недавно было немыслимо. Джон потребовал удалить с площадки всех, оставив только оператора с камерой, не проводить никаких репетиций, уверяя, что мы все сделаем с первого дубля, а мне самой шептал:

– Здесь только ты и я, слышишь, нас только двое. А ты Фелиситас…

Помогало. Это был наш секрет, наш большой секрет. Он – Лео и я – Фелиситас, а еще любовь, трагичная, невозможная, а потому особенно прекрасная. Эта любовь приводила мою героиню к гибели, но как же иначе, любовь, которая заканчивается походом под венец, ни зрителям, ни мне не интересна.

Студийные боссы зря считают, что зрители любят хеппи-энды, далеко не всегда, часто именно такие трагические завершения красивых историй, заставляющие зрителей лить слезы в темноте зала, ценятся куда больше. Даже самые нелепые трагедии, вроде проваливания под лед в самый решающий момент, вызывают доверия больше, чем реальные счастливые развязки.

Что было бы, уйди Фелиситас от Ульриха к Лео? Или наоборот, откажись она от своего возлюбленного? В любом случае героиня проиграла бы в глазах зрителей, но ее гибель сделала ее невиновной. Никто не задумался, что она виновата в том, что променяла отсутствующего Лео на его друга, что вообще изменяла сначала одному, а потом второму мужу. Любовный треугольник решения не имеет, потому решением стала трагедия гибели главной героини.

Мы не играли любовников, мы жили их жизнью, не разыгрывали любовные сцены, а проживали их. К чести съемочной группы, нам очень помогали, нас оберегали, словно хрупкие хрустальные бокалы, словно два нежных цветка, способных погибнуть от сквозняка на площадке.

Фильм удался, любовные сцены особенно. Во время сеансов зрители рыдали, причем не только женщины, но и мужчины. Вообще, в потоке писем лично мне и тех, и других было поровну. Красавца Джона, понятно, обожали дамы.

Позже даже проводили исследования: как влияет на зрителей появление нашей пары на экране. Прикрепляли какие-то там датчики, дабы уловить учащенное сердцебиение и изменение частоты дыхания, и показывали фильм. Оказалось, что только появление нас с Гилбертом приводит к серьезному волнению зрительниц.

Казалось, успех обеспечен на долгие годы, но в мире не бывает ничего надежного и постоянного, а уж успех и отношения в Голливуде тем более. Нет, успех был, и Голливуд остался, но…

Первым занервничал Стиллер. Его фильмы с Полой Негри успеха не имели; перейдя на другую студию после ссоры с Майером, он тоже большого результата не добился, снимал, конечно, но Голливуду творческие искания европейского мэтра были непонятны. Стиллер со своими поисками и новшествами, а еще больше со своим требовательным характером, не терпевший ничьего давления, кроме своего, пришелся не ко двору. Там желающих распоряжаться и диктовать свою волю и без Моши достаточно.

Его неудачи были ярче заметны на фоне моих успехов. Конечно, можно оспорить это утверждение, еще неизвестно, у кого успехи, а у кого топтание на месте. Но ведь он сам привез меня в Голливуд, сам твердил, что мое главное достоинство, мой козырь – мое лицо, что я актриса крупного плана и должна об этом помнить.

Мой крупный план пришелся по душе американцам, на него был спрос, и еще какой! Кстати, я почти не пользовалась гримом, не было необходимости. Когда моим лицом впервые занялся кудесник Макс Фактор (тот самый, чья косметика позже заполонила полки магазинов), то лишь покачал головой:

– Мне здесь делать нечего… Такие ресницы я и нарастить бы не смог. Вам достаточно пудры, помады и немного туши.

Так и было, студия серьезно экономила на гримере для меня, я гримировалась сама и на съемочную площадку приходила уже готовой. Убрать пуховкой блеск с носа тоже не составляло труда.

Я выполнила наказ Стиллера, но воспользовалась при этом помощью Джона и Харри, что вызвало у мэтра настоящий взрыв негодования.

Но почему?! Почему я не могу просто влюбиться в Гилберта, принять советы опытного Эдингтона, которые, кстати, оказались очень толковыми и вовсе не шли вразрез с советами самого Моши, почему не могу просто быть успешной в Голливуде? Студия радовалась нашим ссорам, все чаще переходящим в скандалы.

После очередной размолвки с Морицем меня еще сильней тянуло на площадку – забыться рядом с красивым, приятным мне партнером в сцене любви, которая перешагнула для нас границы съемочного павильона и ролей. И эта же любовь заставляла чувствовать себя перед Стиллером виноватой.

Стиллер все чаще кашлял, был мрачен и недоволен жизнью, результатами и моими успехами.

– Они просто используют твое лицо!

– Моша, но разве ты не советовал мне делать это же? Куда мне его девать, если кроме лица ничего больше нет?

– Нужно играть, а не гримасничать!

Много позже я поняла, что ему было плохо не оттого, что мне хорошо, а потому, что он к моему успеху больше непричастен. Птичка вырвалась из-под его крылышка, и теперь Моша не мог учить меня больше ничему. Разве это предательство с моей стороны? Его собственная стратегия оказалась для Голливуда неприемлемой (не потому, что плоха, а потому, что другая), он не сумел дать мне ничего, кроме самого приезда в Голливуд, на какое-то время даже вынужден был бросить, у меня нашлись другие помощники и покровители, я оказалась способна выплыть и сама.

Это чувство взаимной вины было ужасным, мы по-своему любили друг друга, я все равно считала Стиллера своим наставником, учителем, своим мэтром, но мне требовалась воля и движение дальше. Ни того, ни другого Стиллер больше дать мне не мог.

Становилось понятно, что ему придется возвращаться. Осторожно, исподволь Моша заводил такие разговоры. Они приводили меня в ужас. Бросить все тогда, когда стало что-то получаться? Я могла уйти, когда его отстранили от съемок «Соблазнительницы», если бы это случилось, мы вернулись бы в Европу и вспоминали Голливуд с ужасом и неприязнью, но Стиллер сам настоял на продолжении работы. Он перешел на другую студию, а я закончила «Соблазнительницу» с новым режиссером.

А в «Плоти и дьяволе» появился Гилберт, вспыхнула любовь, пожалуй, именно это задело Стиллера сильней всего. Назревал разрыв, чему Майер радовался. Конечно, оставшаяся без неприятного для студии наставника Гарбо становилась пластилином, из которого можно лепить что угодно. Но не тут-то было, ничем вязким и тягучим я не стала, напротив, я больше не боялась навредить Стиллеру и не держалась за Голливуд. С тех пор самой действенной фразой стала такая:

– Нет, это мне не подходит. Пожалуй, пора возвращаться домой…

Но, снимаясь в «Плоти и дьяволе», я ни о каком отъезде и не помышляла. Влюбленность с Гилбертом была взаимной, закончилось все тем, что, устав ссориться с Мошей, я просто переехала в имение Джона. Но я не желала жить с ним, как жила с Максом, теперь я уже была иной. Гилберт срочно возвел отдельный домик чуть в стороне от основного здания, насадил сосен и выкопал пруд, чтобы имитировать природу Швеции. Внешне приличия были соблюдены – Гарбо гостья у Гилберта. Никто не сомневался, что мы спим вместе, но ханжи могли быть спокойны: что творилось в спальне за закрытыми шторами, знали только те, кто болтать не любил.

Я не представляла, что смогу играть любовные сцены с кем-то кроме Гилберта. А потому, когда выяснилось, что Вронским рядом с моей Анной Карениной запланирован другой, пришлось срочно имитировать болезнь. Я болела до тех пор, пока студийные боссы не сообразили поменять актера. Гилберт при этом еще и режиссировал часть сцен.

Джон подсказывал мне, как вести себя в той или иной сцене, если мы не были в кадре вдвоем. Это тоже хорошая школа. Ах, если бы они смогли работать вместе с Морицем! Но этого не случилось, на премьере «Любви» (так назвали фильм в американском прокате) Стиллера не было, он отбыл в Швецию, где поставил на театральной сцене «Бродвей» и довольно быстро зачах.

Съемки «Любви» по роману «Анна Каренина» не стали чем-то потрясающим. Вопреки логике произведения у фильма были сняты два финала: один для Европы, следовавший логике романа, где Анна Каренина бросается под поезд, второй для проката в Америке со счастливым концом. Не все зрители читали «Анну Каренину», а потому искренне верили, что иного финала и быть не могло.

Снова запретная любовь, мешающий влюбленным муж, страдания и… либо гибель, либо торжество сказочной морали. После такого финала мы с Гилбертом обязаны быть вместе, иного зрители просто не приняли бы.

Самая известная история о нас с Джоном Гилбертом – мой побег из-под венца.

Вообще, Джон был женат четырежды, а к моменту нашей встречи уже дважды разведен. Почему-то в Голливуде развод не считался чем-то неподобающим, а вот жизнь в одиночестве порицалась. Требовалось создавать видимость семьи, а потому актеры и режиссеры без конца женились друг на дружке, разводились и женились снова.

Столь страстная влюбленность, какую мы демонстрировали на экране в двух фильмах, требовала продолжения в жизни. Гилберт воспринял это как нечто само собой разумеющееся и решил, что третьей супругой непременно должна стать я.

Что об этом думала я сама? Очень сложно выразить словами.

Я была влюблена, я горела, и не только на площадке. Я никогда не делала различий между красотой женского и мужского тела, считая, что красивое тело прекрасно само по себе, кому бы ни принадлежало. Как и красивое лицо.

Джон Гилберт был красив, а еще нежен, бережен и влюблен… Все вытекало именно из этого: его влюбленности. Не знаю, каким чутьем я поняла, что такое состояние не может продолжаться вечно. Нельзя вечно играть любовь на экране, нельзя вечно любить в жизни. Стать супругой Джона Гилберта?

Возможно, стала бы. Не думаю, что наш брак продлился долго, но какое-то время продлился. Гилберт мог пробудить мои чувства, рядом с ним я оживала, загоралась, оставалось понять, стоит ли связывать себя брачными узами. Живя в домике в его имении, я размышляла над этим. Нет, я не боялась его измен, потому что прекрасно знала: стоит такому случиться, и меня не удержит ничто. Я не ревновала к женам или актрисам, с которыми Джон играл, знала, что не буду ревновать в будущем. К тому времени Гилберт был единственным мужчиной, который сумел всколыхнуть мое нутро, заставить трепетать сердечко не только на съемочной площадке, но и вне нее. Но как надолго?

Что меня смущало? Влюбленный красавец, звезда экрана, состоятелен, с прекрасными перспективами, потому что Майер относился к нему хорошо, не монстр, не подлец, не сноб… Он влюблен, я влюблена…

Но замужество означало бы обязательную игру в паре, бесконечные вариации либо «Плоти и дьявола», либо «Любви» по схеме: любовь – разлука – страдание – воссоединение или гибель. Осознав это, я испугалась, что обязательность экранной любви просто убьет настоящую, вынужденные постоянно быть вместе, играть в одних эпизодах, выставлять наши чувства напоказ, мы могли очень легко их потерять.

А еще замужество означало конец загадочной Гарбо, которую придумал Эдингтон. Дело не в том, что этот образ был по мне, а в том, что рядом с Гилбертом-мужем я невольно становилась публичной, его известность просто вынудила бы меня показаться из тени. Но это же потребовало бы совсем другой Греты Гарбо, той, которой не было, какую Джон не знал. Боюсь, он не подозревал, что такой Греты не существует. Гилберт видел меня экранную, как видели зрители, загадочную, и любил такую же. Что будет, когда он поймет, что это лишь образ, что я сырой материал, который Стиллер так и не успел по-настоящему обработать? Нужна ли я ему такая?

Это так страшно – понимать, что когда вуаль спадет, любимый может тебя не узнать, а если и узнает, то будет просто разочарован. Я готова была отказаться, но Гилберт и не мыслил такого поворота событий.

И все же я вышла бы замуж за Гилберта, конечно, оставив свое имя и вытребовав достаточно свободы, попыталась играть загадочную Гарбо даже наедине с Джоном (попытка, заведомо обреченная на провал), если бы не трагическая весть, пришедшая из-за океана. Умер Мориц Стиллер. Он смог поставить спектакль, доказав, что не растерял талант по ту сторону Атлантики, но после премьеры прожил недолго.

Не стало моего первого наставника, моего учителя, человека, превратившего Грету Ловису в Грету Гарбо. Я чувствовала себя виноватой за его неуспех в Голливуде и свой успех тоже. Я понимала, что Стиллер позволил Голливуду перемолоть себя, чтобы дать мне время стать звездой, ведь реши он уехать после первой неудачи, я бы тоже вернулась в Европу. Получалось, что Мориц пожертвовал собой, а я этого даже не оценила, скандалы последних месяцев были ужасными и даже безобразными, тогда Стиллер страшно злил меня своей ревностью и не совсем справедливыми упреками. Если честно, я даже обрадовалась его отъезду, потому что почувствовала себя свободней.

Когда Морица не стало, я поняла, что все эти скандалы были просто из-за любви, Стиллер любил меня, он мог сколько угодно прикрываться интересом к молодым людям, вести себя просто как наставник, прикидываться безразличным, ревность и эти скандалы выдали его настоящие чувства.

Что было бы, пойми я это тогда? Конечно, уехала вместе с Мошей. Были бы мы счастливы? Нет. Во-первых, я сама не любила Стиллера так, как любила Гилберта или Битона, или того же Стоковского. Во-вторых, еще неизвестно, как сложилась бы моя карьера в Европе, а если не слишком удачно, то рано или поздно всплыл вопрос о том, что Стиллер ее испортил.

Мориц сделал все верно, поняв, что он третий лишний, просто покинул Америку. И я поступила правильно, не отправившись следом, это не сделало бы счастливым никого из нас.

Но когда известие о его смерти достигло Америки, я была удручена сверх меры. Однако на просьбу отпустить меня на похороны в Швецию студия ответила отказом. Звезда не имела права плакать по прошлому и напоминать зрителям и прессе об этом, по мнению студийных боссов, не слишком удачном прошлом тоже не имела права. Грета Гарбо могла капризничать только при выборе помады на губах, в остальном она рабыня, хотя и высокооплачиваемая.

Вот в такой атмосфере и готовилась наша с Гилбертом свадьба. Беда в том, что я не могла рассказать о своих размышлениях Джону. Он любил меня и попробовал бы понять, но едва ли это удалось. Понять, что значил для меня «склочный» Стиллер, едва ли мог актер, которому заглядывали в глаза, а если и мог, то просто приревновал бы. Гилберт действительно страстно желал на мне жениться. А я в последнюю ночь перед свадьбой вдруг почувствовала, что лучше быть действительно замкнутой и одной, молчаливой, нелюдимой, странной, чем долгое время притворяться еще и перед человеком, которого тоже любишь.

Гарбо в воспоминаниях либо невольно, либо намеренно дает свои версии развития событий, например, несостоявшейся свадьбы с Джоном Гилбертом. По ее словам, она приняла решение отказаться от замужества после смерти Стиллера, но свидетели событий утверждают иное.

Эта свадьба должна была состояться в сентябре 1926 года одновременно со свадьбой друга Гилберта режиссера Кинга Видора и Элеоноры Боерман. Дома обоих находились в Тауэр-Хилл рядом, МГМ действительно вложила немало средств в это мероприятие. Грета Гарбо сбежала в день свадьбы, даже не объяснив свой поступок Гилберту, не говоря уже о студии. Сама Гарбо еще не была звездой, успех первого фильма «Поток» сделал ее известной, но в ранг звезд не возвел. МГМ тратилась скорее ради Гилберта.

Но в сентябре 1926 года Мориц Стиллер был еще в Голливуде, мало того, еще даже не прошла премьера «Соблазнительницы» (она состоялась в октябре), а у Гарбо и Гилберта впереди были премьера «Плоти и дьявола» (в январе 1927 года) и съемки в «Любви» (по мотивам «Анны Карениной»). Значит, побег из-под венца не связан ни с отъездом и смертью Стиллера, ни с разрывом с Гилбертом.

Скорее, наоборот, роман с Джоном Гилбертом, возникший на площадке и едва не перешедший в брак, с одной стороны, помог Гарбо в карьере, с другой – подкосил Морица Стиллера, ведь его протеже, его любимица и, судя по всему, любовь меняла наставника.

Мы можем простить великой Гарбо такое несоответствие воспоминаний упрямым фактам, главное – ее объяснение, почему порвала с Гилбертом, чего испугалась, ведь это был не просто каприз избалованной звезды, а опасение сломать уже созданный образ и собственную жизнь.

А еще важно чувство вины перед Морицем Стиллером. Говорят, даже в Стокгольме она сначала отправилась на могилу наставника, а потом на могилу отца. И хотя вины Гарбо в неудачах Стиллера в Голливуде не могло быть, Мориц просто пришелся не ко двору на фабрике грез, она чувствовала себя виноватой. Может, было в чем, и ее роман с Гилбертом действительно явился для Стиллера последней каплей?

Утром, встав непривычно рано и подойдя к окну, Гилберт увидел отъезжающий от ворот автомобиль со мной на пассажирском сиденье.

Говорят, он бросился в домик, убедился, что в шкафу вместо одежды только плечики, что домик пуст. Я виновата только в том, что сбежала накануне самой церемонии, которую с немыслимой пышностью организовала студия. А еще в том, что струсила и не объяснилась с Джоном, предпочтя оставить его наедине с множеством недоброжелателей.

А дальше разыгралась сцена, стоившая Гилберту карьеры.

Майер, довольный моей выходкой (хотя чему тут радоваться?), безобразно пошутил насчет того, что Гилберту удалось переспать с красоткой, жениться на которой теперь необязательно. И без того взбешенный, Джон не смог сдержаться после такого замечания и со всей силы врезал Майеру в скулу. Жалею, что не присутствовала при этом, посмеялась бы от души!

Но Луис Майер не из тех, кто прощает обиды, тем более публичные. Думаю, Гилберт быстро понял, что подписал приговор своей карьере. Говорят, Майер поклялся, что разрушит карьеру Джона во что бы то ни стало. Едва ли Луис Барт стал делать это при всех, он не из тех, кто обещает растоптать врага после нанесенной пощечины, Майер скорее затаится и примет меры, но эти меры будут таковыми, что обидчик тысячу раз пожалеет о своем поступке. Мало того, вовсе не в интересах Майера делать свой позор всеобщим достоянием. Немедленно поползли слухи, что Гилберт ударил мэра Лос-Анджелеса, а не самого Майера.

Как бы то ни было, мы с Джоном расстались, чтобы снова встретиться на экране. Через полгода он женился на Ине Клер, но этот брак счастливым не назовешь, он распался через два года. Был и четвертый брак Гилберта, который тоже распался.

Хорошо или плохо, что меня не было в этой веренице жен-неудачниц? Наверное, да. Позже мы с Джоном еще играли в «Королеве Христине». Это случилось по моему требованию.

А тогда моя карьера тоже повисла на волоске. Мой разрыв со Стиллером устраивал студию, и скандал из-за несостоявшейся свадьбы с Гилбертом тоже, но не больше. МГМ был нужен не только наш роман на экране, но и в жизни, на этот брак делали ставку, и никому не позволялось разрушать финансовые вложения студии. Можно сколько угодно ссориться в повседневной жизни, можно ненавидеть друг друга или, напротив, любить того, кого, по мнению студии, любить нельзя. Но на виду, для публики роли должны исполняться безукоризненно. У каждого своя роль, и относиться к ней наплевательски запрещено, вернее, чревато крушением карьеры.

Я нарушила требование студии, не пожелала быть назначенной женой Гилберта. МГМ устраивала такая пара, в ее рекламу уже вложены немалые деньги, куда большие планировалось вложить, и мой каприз мог испортить все. Конечно, капризная красавица, сбежавшая от героя-любовника прямо из-под венца, – тема хорошая, но ненадолго, нужно помнить, что на экране наши образы связаны и пара зрителям дорога.

Майер уже потирал руки, предвкушая, какой ажиотаж вызовет сообщение о нашей свадьбе, насколько подскочат доходы от проката картин и как будут ждать следующих. Побег из-под венца только добавлял пикантности ситуации, но долгие капризы перестают быть капризами…

Борьба с Голливудом

Я не хотела быть посаженной куклой даже на собственной свадьбе, не желала играть роль счастливой невесты и жены в угоду МГМ. Эта публичность рядом с Гилбертом и в угоду Майеру меня страшно пугала. Но побег вопросов не решил.

Когда в моей квартире появился Харри Эдингтон, я подумала, что он пришел от Гилберта. Возможно, так и было, но разговор Эдингтон завел совсем другой. После его первых слов у меня родилось подозрение, что Харри прислал не Джон, а сам Майер. Оказалось, все не так, появился он по собственной воле. Просто мой агент лучше других и быстрее остальных понял и чем мне лично (а значит, и его гонорарам) грозит такое непослушание, и как можно исправить ситуацию с наименьшим ущербом.

– Грета, ты не любишь Джона?

– Люблю, но не хочу замуж.

– Давай я попробую угадать, почему. Если я не прав, скажи. Можешь просто отвечать «да» или «нет». Тебя пугает вся эта шумиха вокруг свадьбы?

– Да.

– А еще популярность и публичность Гилберта?

– Да.

– И ты не желаешь быть рядом с ним постоянно на виду? Тебе больше по душе тот самый образ, который мы создали – загадочного Сфинкса?

– Да, Харри, ты все понимаешь правильно. Только я не знаю, как быть.

– Ты права, раскрыться рядом с Гилбертом – значит разрушить этот образ. Вернуться в него будет уже невозможно. Но ты ведь боишься не только этого. Чего еще, Грета? Попытайся понять сама.

Чего боялась я? Зависимости? Обязанностей? Обязательств? Необходимости снова подгонять свою жизнь под кого-то, не только под требования студии, но и под желания Гилберта. Наверное, я недостаточно сильно любила, потому что у влюбленных таких вопросов не возникает. Если человек влюблен, он думает не столько о себе и своей любви, сколько о любимом, и подчинение возлюбленному скорее радость, чем тягота или забота.

Харри все понял сам:

– Хорошо, оставим в покое ваши с Джоном отношения, разберетесь сами, не сейчас, так позже. Что с МГМ? Почему мне кажется, что ты готова все порвать и бросить?

– Готова.

– Подумай, к чему это приведет. Ты не сможешь быть никем, кроме киноактрисы.

– Я буду играть в Швеции…

– Едва ли. Стиллера уже нет, поддержать тебя некому. А кино Европы очень отличается от американского, поверь. Грета, для тебя просто не найдется ролей, и ты превратишься из звезды в актрису мелких эпизодов.

– Ну и пусть.

– Снова жить на двадцать крон за ролик?

– Откуда ты знаешь, сколько платят за рекламный ролик в Швеции?

– Я знаю все, что нужно, чтобы убедить тебя продолжать жить, причем жить в Голливуде.

И тогда я услышала от Эдингтона то, что стало моей программой практически на всю оставшуюся жизнь:

– Грета, чтобы жить так, как тебе хочется, или почти так, нужно много денег, которых у тебя нет. Просто выйти замуж, чтобы муж обеспечил безбедное существование, ты не можешь, уж лучше было тогда выйти за Джона, он красив, любит тебя и тебе самой приятен.

– Я заработаю деньги.

– Конечно. Только не рассчитывай, что сможешь сделать это в Швеции.

– Я не привыкла к богатству, мне достаточно не так много.

– Это сейчас, пока ты можешь играть и на тебя есть спрос. Послушай меня. Ты застенчива и выходить на театральную сцену едва ли сможешь. Ты актриса крупного плана и актриса кино…

Я вспомнила, что это же говорил Стиллер. Стиллер, которого я предала…

– Я должна вернуться в Швецию!

Теперь Харри почти вспылил:

– После того, как мы кое-чего смогли добиться здесь?!

– Вот именно: кое-чего.

– Грета, то, что ты имеешь, уже много для начинающей актрисы. Четыре фильма – это для Голливуда мало. Знаешь, в скольких сыграл Гилберт, чтобы его заметили? Пола Негри? Чарли Чаплин? Да кто угодно! Заработай миллионы и уходи из кино совсем. Когда у тебя будет свой дом, счет в банке и драгоценности, тогда диктовать волю Майеру будет куда легче.

– Мне не нужен Майер.

– Давай договоримся так: не обрывай связь с Голливудом, не расторгай договор, который мы выбили с таким трудом. С Майером я договорюсь, чтобы тебе предоставили возможность съездить в Швецию. Только не заключай там никаких договоров, попробуй пожить несколько месяцев, понять, сможешь ли ты там чего-то добиться.

– Смогу. Стиллер поставил пьесу, которая имела успех, я буду просто играть на сцене.

Эдингтон вздохнул, ему явно надоело уговаривать строптивую звезду. Но такова доля агента, он продолжил:

– Дай слово не разрывать ничего здесь и не подписывать там. Попробуй сыграть на сцене, думаю, тебе с удовольствием такое предложат. Только постарайся не играть в кино, испортишь себе репутацию, одного провала будет достаточно, чтобы стать для европейских зрителей американской пустышкой.

– А сейчас я кто?

– Сейчас ты американская звезда, тебе простят многое, как заграничной штучке, многое, но не все.

Он убеждал долго и терпеливо, постепенно Харри удалось вбить мне в голову, что, прежде чем вести тот образ жизни, который мне нравится, нужно просто заработать деньги.

– Как долго?

– Как будешь играть.

Он действительно добился от Майера согласия на мою поездку в Швецию и некоторые послабления к тому, что у меня уже имелось в договоре, но ни выбирать фильмы, ни избирать себе партнеров я еще не могла.

– Всему свое время, Грета. Не пытайся получить все сразу, для этого ты не слишком сильна.

Он был во всем прав.

Эдингтон добился того, чтобы мне разрешили отправиться в Швецию на Рождество.

Это было замечательно и ужасно одновременно, я долго стояла на могиле Стиллера, пытаясь понять свою вину. Размышляла и таковой все равно не видела. Моша привез меня в Голливуд, обещая если не золотые горы, то успех. При этом ему пришлось оставить меня на время практически без помощи. Понимаю, что это не его вина, но ведь и не моя тоже. Мне нужно было на что-то жить, а значит, играть.

К тому же нужно помогать семье, а еще откладывать на будущее. Побывав на могиле отца, я живо вспомнила то, как умирал он, как умирала сестра Альва… Будь у нас деньги, это могло бы спасти их жизни, если не спасти, то хотя бы продлить.

Приходилось признавать правоту Эдингтона: нужно заработать деньги. Но он прав и в другом: сначала нужно заработать устойчивый статус звезды, пока у меня его не было. Зачем? Чтобы иметь возможность диктовать свои условия Майеру и повысить свои гонорары. Харри твердил:

– Хочешь много денег и быстрей? Снимайся как можно больше, стань ведущей актрисой МГМ, чтобы одна только угроза расторгнуть контракт приводила всех в ужас. Потерпи хотя бы некоторое время, когда у тебя будет круглый счет в банке, сможешь угрожать уйти и будешь получать все, что ни потребуешь. Если станешь настоящей звездой первой величины, а ты это можешь, Майер сам будет приносить тебе деньги в зубах.

Мне не был нужен Майер с деньгами в зубах, я предпочла бы не видеть его вовсе, но понимала, что Харри прав.

Конечно, он схитрил, потому что Майеру он обещал, что из Швеции я вернусь шелковой. На кого же работал Эдингтон, на меня или Майера? Позже я поняла, что на себя. Ему нравилось руководить мной, давать советы, подчинять себе или просто умными беседами и доводами приводить к тому решению, которое подсказывал он сам.

Тогда я над этим не задумывалась, после жесткого диктата и даже скандалов Стиллера манера Эдингтона воздействовать убеждением и разумными доводами казалась мне просто бархатной. Тем более Харри добивался для меня всего, что обещал. Это вполне справедливо, что его собственные гонорары росли пропорционально моим.

И со Швецией и театром он тоже оказался прав. Я быстро поняла, что ни сниматься в Швеции, ни играть в театре вообще не смогу.

Голливуд есть Голливуд, его можно ругать сколько угодно, но не признать то, что в киноиндустрии всего мира он впереди остальных, невозможно. Можно спорить о качестве фильмов, об уровне профессионализма и художественной ценности продукции Голливуда и европейских студий, даже самых больших, но спорить по поводу гонораров глупо.

Чтобы заработать то, что я теперь имела за один фильм, в Европе мне пришлось бы сыграть в пяти. Да, я уже была звездой, но американской. Даже выход «Любви» с трагическим финалом, снятым для европейского зрителя, не сделал меня дома суперзвездой.

Поняла я еще одно: в Голливуде у меня есть имя и статус, пусть недостаточный для диктата своих условий, но вполне приемлемый для начинающей актрисы с двумя годами съемок и четырьмя фильмами. В Европе никакого. Для европейских реиссеров и студий Голливуд не указ, для зрителей тоже. Это много позже американские фильмы стали законодателями моды и в Старом Свете, тогда еще нет. Снова начинать с нуля безо всякой поддержки и заново зарабатывать статус?

Все равно, не знаю, на что решилась бы, если бы не попытка сыграть на театральной сцене. Эдингтон и тут оказался прав. Меня пригласили сыграть в пьесе, я даже репетировала и дошла до премьеры, которая… не состоялась. Причина: у голливудской звезды слишком дрожали колени, меня охватила страшная паника и от страха сел голос. Премьеру пришлось отменить, мне – сделать вид, что простужена, и постараться поскорей покинуть Швецию во избежание нового позора.

Я не гожусь для сцены, я актриса кино, значит, нужно следовать мудрому совету Харри: возвращаться в Голливуд, завязать себя в узел и играть с утра до вечера все, что ни предложат, чтобы как можно скорей пополнять счет в банке.

Я вернулась, Эдингтон был рад:

– Грета, ты поступила мудро, нельзя отталкивать руку дающего. Заработай славу и деньги – и сможешь плюнуть Майеру в лицо.

Легко сказать – заработай.

Следующие пять лет, выполняя контракт, который помог подписать Эдингтон, мне пришлось играть роли женщин-вамп без остановки. Фильм следовал за фильмом, роль за ролью, но их даже запомнить невозможно, не только осмыслить. Чем отличалась Марианна из «Божественной женщины» от Лили Стерлинг в «Орхидеях»? Пустые фильмы, пустые роли, но лучшие условия съемки, лучшие партнеры, режиссеры, операторы, гримеры, осветители…

Отчасти я начала диктовать условия студии, требуя минимума присутствующих на площадке, меня смущали даже осветители, не говоря уже о просто любопытных. Получая огромные доходы от моих фильмов, студия шла навстречу; если нас с Гилбертом оставляли в покое, просто уважая вспыхнувшее чувство, то теперь ставили ширму и отправляли вон всех, без кого можно было обойтись, просто потому, что играть в присутствии толпы я не умела.

Позже, уставая на съемках, я приходила домой, ложилась в постель и начинала мечтать. Мне всегда хотелось стать графиней. Жить в деревне среди природы и животных, чувствовать себя защищенной. До войны я часто гостила у своих друзей – графов Вахмайстеров в их поместье в Тристаде. Это были лучшие дни моей жизни.

Но до них еще далеко, как далеко до возможности жить своей жизнью (она так и не состоялась, потому что все годы после моего ухода из кино пришлось скрываться).

Я устала от Голливуда и вообще не любила мою работу. Были дни, когда просто заставляла себя идти на студию. Готова была бросить все в любую минуту, потому что не было ни хороших идей, ни хороших предложений. Я снималась даже дольше, чем планировала. Мне всегда хотелось жить другой жизнью. Я бы остановилась раньше, если бы не контракт.

Я послушала Харри Эдингтона и не ушла из Голливуда.

А потом…

В 1932 году лопнул банк, в котором я держала свои сбережения. Для меня это было страшным ударом. Ведь я уже созрела для того, чтобы исчезнуть из кино. Чтобы люди забыли о моем существовании, не оборачивались на улицах, не преследовали меня. И вот в 1932 году я была вынуждена подписать новый контракт, чтобы после стольких лет упорной работы не остаться на бобах. Бедность всегда страшила меня.

Эдингтон уже не был моим советчиком, но теперь я умела показать зубы сама.

Да, у меня снова почти ничего не было, кроме одного: моего имени, которое вытаскивало любой фильм. И студия вынуждена считаться с таким положением.

Что я теряла, уйдя с МГМ? Думаю, Майер знал о моем финансовом положении, но он знал и другое: меня примут на любой другой студии и согласятся на любые условия. Тогда деньги потекут в кассы других. Через пять лет после начала моей карьеры в Голливуде я уже могла позволить себе диктовать условия, понимая, что их примут.

Майер просил об одном: чтобы наш новый контракт остался тайной. Почему?

– Не хватает, чтобы за Гарбо последовали и другие звезды!

Ну, это я могла обещать со спокойной совестью. Каждому дают столько, сколько он стоит или сколько сумеет добиться. Можно десятилетиями играть на МГМ, получая гроши, сама студия гонорар не увеличит, пока не потребуешь или боссы не поймут, что можешь уйти, лишив их приличных денег.

У меня было то и другое, я могла уйти и потребовала. Получила все. Похожий контракт, который Кларк Гейбл позже преподносил как огромное достижение после жестокой борьбы с Голливудом, контракт, позволяющий выбирать фильмы, роли, партнеров и еще многое, я подписала куда раньше. У Майера просто не оставалось выбора.

Но для этого нужно было сняться во многих пустых фильмах и пережить приход в кино звука. Удивительно, но звук стал гибелью для немалого числа настоящих талантов. Самый яркий пример Чарли Чаплин. Гениальный актер немого кино звуковому оказался… не нужен.

Мне повезло, мой голос пришелся зрителям по вкусу. МГМ и тут сумела сыграть на моем образе Сфинкса, реклама моего первого звукового фильма «Анна Кристи» делала ставку именно на звук:

«Сфинкс заговорил!», «Загадочная Гарбо открыла уста!» и прочее, и прочее…

Удалось, даже акцент пригодился. А ведь очень многие актрисы имели либо не тот выговор, либо не тот тембр голоса, либо продолжали играть в звуковом кино, как в немом, то есть экзальтированно, излишне эмоционально. Пантомима и спектакль не одно и то же, об этом следовало помнить, но для многих оказалось гибельно.

Моя несколько холодная и сдержанная манера игры, молчаливость и замкнутость даже на экране в результате оказались очень кстати, звук не только не помешал, он помог. МГМ была в восторге, потому что с приходом звука потеряла слишком много звезд. Переходить на звук значило растить новых звезд – не только актеров и актрис, но и режиссеров, и операторов, и даже тех же осветителей и гримеров. Грим немого кино и звукового отличаются как грим пантомимы и обычного театрального спектакля, жестикуляция тоже.

Я ужасно устала быть «звездой», устала от фильмов, которые мне предлагали. Такой путь зарабатывания денег на самом деле очень утомителен. Я была вынуждена обратиться к психиатру и проводила у него по полтора часа в день. Врач называл меня «интересным случаем депрессии» и советовал относиться к жизни с юмором.

Сегодня я могу посмотреть на свою голливудскую карьеру отстраненно, и она наполняет меня стыдом. Я сожалею о том пути, который выбрала под давлением обстоятельств, но я была лишена возможности принимать решения самостоятельно и потому часто играла такие роли, которые мне самой решительно не нравились.

Когда я приехала в Голливуд, то даже не представляла, какой сомнительный путь избрала. Быть кинозвездой – малоприятная профессия, ведь люди ни на минуту не оставят вас в покое. Это очень опасная игра.

В Голливуде я быстро состарилась, постоянно чувствовала себя усталой. И только переехав в Нью-Йорк, ощутила, что ко мне возвращается способность думать и воспринимать окружающую действительность.

У меня никогда не было собственного ящика с косметикой, играющего такую роль в жизни всех голливудских звезд. Перед выходом на съемочную площадку я использовала только пудру, губную помаду и тушь для ресниц. Кстати, я никогда не пользовалась накладными ресницами. Никогда не делала подтяжек или других манипуляций с моим лицом. Правда, мне пришлось перенести две хирургические операции. В молодости мне вырезали шишку на лбу, а совсем недавно удалили на носу небольшую опухоль. Когда-то очень давно я получила от фирмы «Пальмолив» очень выгодное предложение, связанное с рекламой мыла. Но я его отклонила, потому что сама пользовалась лавандовым мылом и пользуюсь им до сих пор. Правда, в Швеции мы с моей сестрой Альвой принимали участие в рекламе шведского мыла. Но были тогда очень молодыми и искренне радовались, видя свои лица на обертке.

И все же второй контракт, заключенный поневоле, дал мне определенную свободу и более интересные роли. Я сыграла Мату Хари, королеву Христину, снова Анну Каренину в звуке и Маргариту Готье. Это куда лучше пустышек, наставляющих мужу рога просто от безделья.

В «Королеве Христине» мы снова играли с Гилбертом. Это была моя воля.

В партнеры предполагался молодой красавец Лоуренс Оливье, талантливый театральный актер, жесты и вообще игра которого отдавали театром настолько, что я мгновенно почувствовала себя механической куклой в витрине магазина. Попыталась объяснить партнеру, что не стоит так переигрывать, это не Шекспир и не театр, но Оливье не понял. К тому же он был влюблен в себя и свою гениальность настолько, что вряд ли способен услышать кого-то со стороны.

У Лоуренса роль испанского посла, моего будущего возлюбленного. Роль и без того экзальтированная, потому что испанец в Швеции слишком ярок, а Оливье привносил в нее еще и шекспировские ноты, получалась пантомима со звуком, который становился лишним. К тому же Оливье, привыкший играть у рампы, «по-шекспировски», мне кажется, просто не способен к камерной игре. Ему бы с трона, с коня, с балкона, и все обличительно, все театрально…

Чувствуя, что мы существуем не просто в разном ключе, но словно на разных концах планеты, я зажалась. Как с таким играть камерные любовные сцены, если он будет пытаться донести свой театральный шепот до соседней студии? Лоуренс Оливье талантливый актер, но в те времена он совсем не годился для кино, позже, только сыграв обожаемого им Шекспира, он стал настоящей кинозвездой помимо звезды театральной. Но, по-моему, ему следовало бы оставаться на сцене, а в кино ставить только Шекспира, в остальных ролях Лоуренс переигрывал.

Я нарушаю заповедь Стиллера никого не осуждать и ни о ком не говорить плохого. Но это не плохое, просто Оливье действительно не очень подходил для кино, во всяком случае, для роли возлюбленного Христины.

Режиссер фильма Рубен Мамулян был в отчаянье от моей неимоверной зажатости и нежелания раскрыться в любовных сценах:

– Есть ли мужчина, способный разбудить тебя?!

На такую реплику можно бы и обидеться, но я воспользовалась:

– Джон Гилберт.

Каприз звезды? Да, но ни у Рубена, ни у меня выбора не было, с Лоуренсом Оливье у нас ничего не получилось бы.

Со вздохом Мамулян отправил посыльного за Джоном, который не был занят ни в одной роли. После нашей несостоявшейся свадьбы и его поспешной после нее женитьбы карьера Гилберта откровенно пошла на спад, ярких фильмов больше не было. Мало того, нуждаясь в деньгах, он умудрился за спиной Майера продать часть акций МГМ владельцам «ХХ ВЕК – ФОКС». Продать пусть и малую часть студии конкурентам?! Я понимала ярость Майера, но на Луиса Барта мне наплевать, потому что на площадке появился мой обожаемый Джон!

Снова видеть рядом его глаза, слышать его голос, который идиоты критики признали слишком высоким, когда Гилберт впервые снялся в звуковом фильме. Это было счастьем! Мы словно окунулись в прежние счастливые времена съемок «Плоти и дьявола» и «Любви».

Нет, не так, хотелось окунуться, но мы оба были иными. Дело не в том, что я звезда в самом расцвете, а он гаснущая, не в моем праве менять все и всех, не в том, что это по моему желанию Гилберту уже второй раз давали роль… Дело в том, что я повзрослела и теперь смотрела на Джона совсем иными глазами. Весь фильм получился прощанием, мы словно вспоминали прежнюю любовь и прощались с ней. Временами это соответствовало сценарию, иногда нет, но грусть, которая слышалась с первой минуты до последней, очень помогла и фильму, и образу Христины.

Удивительно, но я не замкнулась на отношениях между Христиной и ее возлюбленным, я действительно переросла такие сцены, для меня важным казались слова, которые произносила королева, ее жизненная и даже гражданская позиция. Какое счастье предпочтительней – счастье правительницы или просто женщины?

Хорошо, если получилось убедительно, потому что счастье женщины я так и не познала…

Благодаря этому фильму я стала по-настоящему популярной и на родине, но в Швеции меня все равно не считают шведской актрисой. Это справедливо, ведь я ничего не сделала там, не считать же достижением съемку в рекламе шляпок или мыла?

Но так сложилась моя судьба: уплывая в Нью-Йорк, я совсем не задумывалась о том, что могу не вернуться, да и мой наставник Стиллер был настоящим космополитом, для которого границы не преграда. Потом, оставшись одна, я послушала Харри Эдингтона и сделала карьеру в Голливуде, многим ради нее пожертвовав. Права ли? Не знаю. И никто этого сказать не сможет, потому что никто не знает, как сложилась бы моя жизнь, вернись я в Швецию.

Думаю, не стоит жалеть ни о чем, хотя с Голливудом я была связана пятнадцать лет, а привязана к нему всю свою жизнь. Уйдя из Голливуда, невозможно избавиться от его влияния, особенно если ты звезда. Даже переезд в Нью-Йорк помог мало. Нет, студия оставила меня в покое, деньги были, но не было свободы.

Тысячу раз повторяла и могу повторить еще столько же раз: я очень хочу, чтобы меня оставили в покое! Не забыли, даже не перестали узнавать на улицах или интересоваться моей жизнью, но оставили в покое, чтобы не приставали с вопросами, не просили об интервью, не просили автографы.

Грета Гарбо осталась на пленке, помните ее, а от меня отстаньте. Я много лет играла Грету Гарбо, позвольте мне жить своей жизнью вне экрана, жизнью Греты Ловисы, хотя и сильно изменившейся за прошедшие годы.

Эдингтон однажды говорил мне, что в самом начале двадцатых годов, еще до нашего со Стиллером приезда в Америку, Торговая Палата США опубликовала в газетах призыв ко всем сумасшедшим, осаждающим Голливудские холмы. Суть его была в напоминании, что из 100 000 тех, кто собирается у подножия, желая пробиться к вершине, только пятеро ее достигают. Остальные 999 995 человек становятся безработными, неудачниками, разрушают свои жизни, вместо того чтобы делать карьеру или просто хорошо работать в другой области.

Какого же размера должно быть бедствие, чтобы Торговая Палата решилась на такое заявление!

Я об этом заявлении не подозревала, да если бы и читала?.. Кого когда-либо останавливали чужие неудачи? Каждая девушка мнит себя Золушкой, каждый прибывающий в Голливуд актер считает, что уж ему-то удача улыбнется обязательно, потому остальным и не улыбалась, что ждала именно его.

Я не ожидала никаких подарков судьбы, не ждала Синюю птицу, я просто следовала за Стиллером, а когда в Голливуде осталась одна (у Стиллера был фильм, у меня нет), просто попыталась хоть что-то делать, чтобы на что-то жить.

Не все роли в Голливуде были глупыми, не за все мне стыдно, получив право выбирать сценарии (было бы из чего!) и партнеров, я получила возможность дышать хотя бы время от времени. Мне кажется, удались Маргарита Готье, королева Христина, Мария Валевская… судить о второй Анне Карениной сложно, в памяти все еще та, первая, с Джоном Гилбертом в роли Вронского…

Маргарита Готье мечта многих актрис, если не всех.

Не очень давно, давая такое редкое для меня интервью, я говорила Свену Броману:

«Не могу сказать, что героиня вызывала у меня какие-то особые симпатии. Достаточно посмотреть, какую профессию она себе избрала. Конечно, роман Дюма я прочитала с большим интересом. Как ни странно, но на эту работу я получила много откликов. Например, мне написала жена Мао Цзэдуна и сообщила, что так часто смотрела фильм, что совершенно испортила пленку. Пришло письмо от дочери Дюма. Она утверждала, что я играю лучше Дузе и Бернар, которых она видела на сцене. Она не сомневалась, что, если бы ее отец посмотрел фильм, то обязательно влюбился бы в меня».

На съемках «Камелии» я часто болела. В перерывах приходилось подолгу отлеживаться в гримерной. Моим партнером был замечательный молодой человек, может быть, чуть-чуть застенчивый – Роберт Тейлор. Он видел, как мне плохо, и делал все, чтобы облегчить мои страдания. Зная, что я люблю музыку, он приносил с собой граммофон и пластинки.

С Джорджем Кьюкором у нас сложились прекрасные отношения. Было снято два финала. Тот, что предложил Кьюкор, я считаю очень удачным. Я подавала Роберту руки и как бы засыпала.

Очень жаль, что Роберт Тейлор умер совсем молодым. Как и я, он много курил, и заработал рак легких. Ему даже не было шестидесяти, когда он умер. На съемках «Камелии» мне стало ясно, что нужно как можно скорее покончить со своей карьерой и вопреки давлению руководства МГМ расстаться с кино. В страшном мире этих людей можно было только погибнуть.

Это верно, совершенно верно. Есть режиссеры, играть у которых легко, потому что они находят твою изюминку и используют ее из фильма в фильм. Это неинтересно – повторять раз за разом даже талантливые находки, гораздо интересней находить каждый раз новое, открывать новые грани своей игры.

Студии нужны деньги, мало кого интересуют творческие искания, еще в первый год мне жестко дали понять, что МГМ не творческий полигон для гениев, а настоящая фабрика грез, но при этом подчиняться следует фабричным законам, а не законам грез. Если для проката лучше Гарбо в ролях женщин-вамп, значит, такие и нужно играть.

Только при заключении второго контракта, получив право выбирать, я могла почувствовать себя свободней. Могла, но не почувствовала, потому что диктат продолжался. Чтобы действительно выбирать, сначала нужно иметь из чего, а большого выбора не было. Не только актеры играют то, что требует студия и публика, сценаристы тоже пишут на потребу.

Мой самый любимый фильм – «Ниночка». Благодаря Любичу получилась замечательная комедия. Я так устала от всех этих роковых женщин, что восприняла фильм как отдушину. Кстати, мало кто верил, что Гарбо может играть в комедии. Всего несколько человек в Голливуде понимали мои проблемы. К их числу принадлежал и Эрнст Любич. Как и я, он был эмигрантом и говорил по-английски со страшным акцентом.

И вот в «Ниночке» мне предстояло сыграть сцену, где моя героиня произносит несколько грубых слов. Например, там была такая реплика: «Вот пну тебя под зад». Едва прочитав сценарий, я выразила протест руководителям студии. Видимо, они думали, что если фильм не будет вульгарным, то не вызовет интереса. Или полагали, что русская комиссарша должна выражаться только таким образом? Одним словом, когда пришла пора произносить эту реплику, я от смущения выскочила из павильона и, забившись в угол, дала волю слезам. Потом кто-то вошел и по-отечески положил мне на плечо руку: «Маленькая девочка, ты права. Не плачь!» Услышав этот акцент, я поняла, что передо мной Любич. Вечером он позвонил мне домой и согласился, что женщина не должна говорить таких слов.

Любич мой любимый режиссер еще и потому, что считал себя учеником Стиллера.

Харри Эдингтон, твердя о законах зрительских симпатий, был прав, как и во всем остальном. Это я мечтала сняться в комедии, это Любич хотел меня в ней снять. Нам могло нравиться или не нравиться, зрителям смена образа Гарбо не понравилась совсем. Гарбо в комедии? Нет, это не то!

Клоун должен смешить, а трагик рыдать, к этому привыкли, это принимали. Наоборот нельзя! Женщина-вамп обязана оставаться разлучницей, страдалицей, Сфинкс должен быть Сфинксом. Никакой Любич, никакая «Ниночка» не помогли мне сменить амплуа. Зрители могли воспринять меня в роли русской комиссарши, но только страдающей, никаких комедий!

Удивительно, что критики отнеслись несколько иначе, фильм даже номинировали на «Оскар», хотя и не дали. Рекламная кампания шла под девизом: «Гарбо смеется!» Не помогло. Главное – фильм не поняли и не приняли зрители. Майер злорадствовал, постоянно подчеркивая, что лично он к такому нелепому выбору роли отношения не имел:

– Вот что значит не слушать добрых советов!

И при этом он позволил мне сняться еще в одной комедии – «Двуликой женщине».

Сценарий написала моя приятельница Салка Виртель. Теперь я понимаю, что и выбор пьесы для основы, и большое количество совершенно не соответствующих моему амплуа сцен с демонстрацией здорового образа жизни и занятий физкультурой были неудачны. Зрителям не просто не понравилось, они недоумевали: к чему Гарбо демонстрировать навыки пловчихи или танцы, если у нее есть лицо?

Фильм ругали все, кто только вообще мог ругать. Критики – за несоответствие всему, чему только можно не соответствовать, католическая церковь – за аморальность, зрители – за нелепость образа. Провал полный. Впервые за столько лет в Голливуде ругали именно меня. Майер снова мог ликовать и снова всячески открещивался от участия в этом проекте.

Шел 1941 год, за океаном Вторая мировая война, второй контракт со мной подошел к концу, фильм провалился. Все сложилось так, что Майер имел полное основание контракт не продлевать.

Но я сама не жаждала это делать. Мне была ненавистна мысль, что придется снова и снова общаться или воевать с этим человеком, со студией, со всей системой Голливуда. Я ушла.

Сбылось предсказание Эдингтона: у меня было уже достаточно денег, чтобы прожить без Голливуда, я могла позволить себе выбирать.

И выбрала.

Началась новая жизнь – жизнь без изнуряющих съемок, без вечной зависимости от студии, от боссов Голливуда, от воли режиссеров или игры партнеров.

Конечно, жизнь непривычная. Когда-то в студии «Драматена» я славилась своими опозданиями, Мориц от этого отучил. В Голливуде я появлялась на площадке вовремя, готовая к работе. Обычно это происходило около девяти, ведь съемочный день начинался в девять. Гримировалась дома сама, не имея целого ящика со всякой косметикой, мне достаточно простой пудры, помады и немного туши на ресницы.

Всегда старалась играть с первого дубля, не тратила времени на репетиции, потому снималась быстро. Претензий не предъявляла, ни с кем не ссорилась и не склочничала. Капризом считали удаление с площадки всех, кроме оператора и партнеров по снимаемой сцене, но я просто не могла играть любовное томление на виду у публики. Многие понимали, но обиженные моим невниманием и нежеланием общаться вне света прожекторов во время перерывов обвиняли в заносчивости. Еще сильней раздражало нежелание обращать внимание на чьи-то обиды.

Не все понимали мое стремление не расплескать состояние роли. Я настраивалась еще дома, гримируясь, входила в образ, насколько это возможно, снова и снова повторяла текст предстоящих эпизодов… А если предстояло играть камерную сцену с партнером?.. Настрой, готовность, я уже люблю того, кого несколько дней назад и знать не знала, я поверила в его любовь ко мне, в то, что я влюбленная героиня, а он тот самый возлюбленный… И вдруг смех рядом с площадкой, чье-то обсуждение вслух вчерашней пошлой вечеринки, семейных неурядиц, видов на результат бейсбольного матча или нового фасона платья!.. Понимаю, тем, кто обслуживает съемку, не нужно входить в образ, их работа позволяет болтать во время расстановки мебели для дубля, установки света, даже грима. Понимаю, что костюмерам и осветителям, техникам и гримерам, помощникам режиссера и даже самим режиссерам вовсе не обязательно проникаться моментом, даже многим актерам это необязательно, они могут входить в роль и выходить из нее, словно надевая или снимая пальто.

Я так не могла, возможно, это недостаток образования, я ведь так и не окончила театральную студию и играла по наитию, поскольку эра закинутых голов и заломленных рук на экране прошла. Я актриса интуитивная, потому старалась не расплескать состояние образа и для этого почти не общалась на съемках.

Я не любила светские вечеринки и скандалы, сторонилась партнеров в перерывах между съемками, держалась отдельно. Это вызывало обвинения в снобизме, в зазнайстве и звездности. Моя любовь к одиночеству казалась наигранной и демонстративной. Чтобы не переживать из-за осуждения, я возвела между собой и миром стену повыше и покрепче.

Я не сноб и не зазнайка, просто это мой способ существования, в том числе и на съемочной площадке, я никому не навязывала молчание рядом с собой, никого не держала, ни за кого не цеплялась, существовала сама по себе, не мешая остальным, но ожидая, чтобы не мешали и мне.

Я была счастлива, развязавшись с Голливудом, как считала, на время, оказалось, навсегда. В кино больше не вернулась, сначала потому, что приходила в себя, наслаждаясь свободой, кроме того, шла война, потом стоящих предложений не было, а играть ради простой игры не хотелось, потом стало поздно, потому что одно дело видеть, как актриса старится постепенно, переходя от роли к роли, от юных красоток к ролям возрастным, но совсем иное – понять, что лицо Сфинкса постарело спустя десятилетие.

Зрители не прощают актрисам старения, желая видеть роковых красавиц молодыми вечно. Это невозможно либо требует столько усилий, что того не стоит.

Я выбрала уход из кино.

Прощай, Голливуд, или Новая жизнь

Началась новая жизнь – жизнь для себя.

Она тоже поделилась надвое – сначала была просто жизнь, независимая от Голливуда, потом полное затворничество.

Теперь я могла позволить себе любить кого хочу, дружить с кем пожелаю, избегать тех, кто неприятен. Меня мало волновало осуждение моих пристрастий, поскольку теперь это не отражалось на кассовых сборах фильмов, напротив, любой скандал только подогревал интерес к прошлым картинам. Надо мной не довлел пресловутый кодекс поведения в Голливуде, а потому любовная связь с кем бы то ни было являлась моим личным делом, а не делом студии. Меня никто не пытался выдать замуж или порицать из-за любви к подругам, я просто жила, интересуясь тем, что интересно, любя то, что нравится.

Я обязательно попытаюсь рассказать о своих ролях, о съемках, о том, каково это – играть чужую любовь под светом прожекторов, каково объясняться в любви человеку, с которым едва знакома, какое берет отчаянье, когда следующий сценарий меняет лишь антураж предыдущего, ничего не меняя по сути…

Я бы предпочла, чтобы задумались над этим, над тем, каково быть актрисой. Причем задумались девушки, штурмующие киностудии. Чтобы поняли, что это не одноразовое мероприятие, что насиловать себя, свою натуру, свои чувства придется каждый день, насиловать, не уткнувшись в подушку и не сидя в кресле на балконе, а на глазах у многих людей на съемочной площадке, а потом видеть результат этого насилия на большом экране в зале и не иметь возможности ничего исправить!

Вот это последнее для актеров и режиссеров самое страшное – не иметь возможности исправить. Моя подруга Мили Поллак тем и объясняла свое пристрастие к театру: там можно исправить, пока пьеса идет в театре, каждый вечер что-то можно исправить. Но театр не для меня, моя застенчивость не позволяла мне выйти на сцену, мне оставалось только с содроганием смотреть на кадры собственной игры безо всякой возможности что-то переделать.

Мэри Пикфорд пыталась изменить свое амплуа наивной девочки-подростка дважды. Первый раз снялась у моего обожаемого Эрнста Любича во взрослой роли в мелодраме «Розита». Все получилось прекрасно, кроме одного: для зрителей Пикфорд была ребенком, примерив на себя «взрослую» роль, она едва не погубила карьеру совсем. Пришлось вернуться к былому амплуа. Трагедия? Для зрителей нет, для киностудии тоже, а для актрисы да.

И все же она сумела доказать, что может изменить облик, играть взрослые роли. «Кокетка» принесла ей «Оскар» и восторг публики, удался еще какой-то фильм, кажется, «Укрощение строптивой», но дальше… Публике надоела взрослая Пикфорд, не понравилась в мюзикле «Кики», не принесла успеха и еще какая-то картина. Мэри решила уйти. Сорокалетняя Мэри не желала играть сиротливых воробышков, а иной публика видеть ее не желала.

Пикфорд удалилась из кино, но не из жизни, она активно занималась общественной деятельностью, а потом вдруг заперлась в своем имении и допускала к себе только самых близких. Почему? Это поймут только те, кто перешагнул шестидесятилетний рубеж. Для большинства женщин взгляд в зеркало после этого возраста приносит немного удовольствия, для актрис это трагедия.

Грим, эмоции, безжалостный свет, ненормальный ритм и распорядок жизни – все это ложится морщинами, тенями на лицо. Если делать бесконечные перетяжки, то лицо станет бессмысленной маской, если не делать – просто состарится. Старое лицо у той, которую помнят девочкой-подростком или, как меня, ледяной красавицей… Это смертный приговор, лучше скрыть свое старение от остальных.

Я понимаю Мэри Пикфорд и ее уединение: даже если лицо не изборождено глубокими морщинами, если тело не настолько состарилось, чтобы его стыдиться, это не то, что помнят зрители. Оставьте стареющих актрис в покое, если они не желают демонстрировать себя, не бегите за ними по улице, не просите автографы или интервью, не настаивайте. Мы отдали экрану свою молодость, оставьте нам нашу старость.

Вне Голливуда тоже есть жизнь, она отличается от той, студийной и съемочной, отличается от жизни экранных героинь. Лучше или хуже? Для меня в тысячу раз лучше даже при том, что я вынуждена скрываться от любопытных и жить собственной жизнью все равно не могу.

Хочу ли вернуться на экран? Сейчас, конечно, нет, но было время, когда хотела, скучала без кино, без ролей, без надоевшей суматохи. Находились даже доброжелатели, как Теннесси Уильямс, которые приносили свои сценарии, очень достойные, интересные, с предложением сыграть. Но что они знали о моем состоянии, о том, как страшно начинать все снова, как страшно увидеть почти ужас в глазах этих же доброжелателей, когда они замечали морщины вокруг моих глаз и губ. Друзья старательно скрывали шок от увиденного, как Ингмар Бергман, но их глаза их выдавали.

Есть актрисы, которые талантливо играют старух и славятся этим, но для этого нужно либо играть старух с молодости, либо не уходить с экрана совсем, чтобы зрители не сравнивали лицо сорокалетней давности с нынешним.

Когда-то Стиллер сказал мне двадцатилетней, что главный мой дар – лицо, но он не сказал, что этот дар не вечен. Сама я не сумела добиться признания еще одного дара – способности играть трагедийные роли, именно способности, потому что школы у меня не было. Я была обречена играть лицом, которое состарилось.

Но это не плач по прошлым возможностям, я не веду бесед на тему возможного возвращения, вернее, не вела, теперь уже даже мечтать об этом поздно. Почему? А куда возвращаться, в роли женщин-вамп, которые страдают от любви и погибают? Все лучшее я сыграла тогда. В новой роли бойкой пожилой женщины меня просто не воспримут, не приняли же, даже когда я в 36 лет попыталась сняться в роли активной женщины, а не в качестве красотки из спальни.

Тогда в моей жизни появился новый Пигмалион – Гейлорд Хаузер, активный пропагандист здорового образа жизни. Это под его влиянием я в последнем фильме столько занималась спортом. Зрители сочли, что для 36-летней Гарбо это слишком.

В ответ я сочла, что с меня хватит. Наступил тот самый момент, который предрекал Эдингтон, – у меня было достаточно средств, чтобы отказаться от Голливуда. Сначала хотелось передышки, в Европе шла большая война, всем не до кино, в Америке это заметно куда меньше, но все равно заметно, Майер воспользовался случаем и не продлил ни одного проблемного договора, в том числе и со мной. Я восприняла это как сигнал к действию и отправилась… Ладно, об этом расскажу позже. Для того чтобы помогать миру против Гитлера, не обязательно, как Дитрих, кричать об этом на весь белый свет. Многие помогали, не афишируя это, я тоже. Помощь, как и благотворительность, за похвалу ничего не стоит, помогать нужно не ради своей популярности, аплодисментов или заметок в газетах, а от души. Такая помощь не требует упоминания журналистами и вообще любого упоминания.

Могу сказать одно: мы взорвали в Норвегии завод по производству тяжелой воды, тем самым лишив Гитлера возможности заполучить атомную бомбу, а еще спасли Нильса Бора. Я с полным правом могу сказать «мы», потому что… Какая разница, узнают ли об этом когда-нибудь?

Стала ли жизнь безоблачной после разрыва с Голливудом? Вовсе нет, в ней было еще немало разочарований, даже предательств, которые научили полной закрытости. Когда твои друзья и любимые выкладывают всему миру твои потаенные мысли, как это сделали Мерседес и Битон, остается только расставаться с такими друзьями. К тому же крайне неприятно осознать, что к тебе относились вовсе не так, как это выглядело и как считала я сама. Ничего особенного и вопиющего ни Мерседес, ни Битон рассказать не могли, я не совершала гадких поступков, никого не убивала, не обманывала и не предавала, не была ни жестокой, ни меркантильной. Я просто жила и работала, пока была работа и необходимость в ней.

Деньги не хороши и не плохи сами по себе, все зависит от отношения к ним. Я продавала душу дьяволу ради денег, но и не разбрасывала их горстями, даже имея уже много. Не занималась благотворительностью и не помогала всем подряд. Здесь все просто: если я, Грета Ловиса Густафсон, родившаяся в бедной семье, смогла заработать миллион, почему кто-то другой не может заработать просто на жизнь?

Мне помогал Мориц Стиллер, я всегда буду благодарна мэтру за эту помощь, но ведь он делал это скорей ради себя, чем ради меня. Не моя вина, что в Голливуде у него не получилось.

Я неблагодарная, жила только для себя? Но кто в этом мире жил ради меня? Никто. Ни те, кого я любила, ни те, кто зарабатывал на моем имени, моем лице, моей игре. Я много лет помогала своей семье, помогала даже тогда, когда из-за краха банка и потери всех сбережений оказалась сама вынуждена экономить на каждой мелочи и даже переехать к Мерседес. Оставшихся крох и редких съемок в редких фильмах мне самой хватило бы на скромную жизнь, но семья видела во мне не просто главу, а Грету, обязанную всех содержать, и я послушно вернулась в Голливуд и подписала новый контракт.

Но наступил день, когда и накопленного уже хватало на всех, и содержать стало некого, и новое амплуа не пришлось зрителям по вкусу, и жизнь Европы оказалась изуродована войной… Наступил день, когда стоило уйти из кино, хотя бы на время, но уйти.

Оказалось, не на время, а навсегда. Но я не пожалела, я бы уже не смогла вписаться в новый стиль Голливуда, не смогла бы стариться на экране или разъезжать с концертами и воспоминаниями до самой старости, как Марлен Дитрих.

Однако жизнь Голливудом и съемочной площадкой не ограничивается, я получила возможность делать то, что хочу. Почти. Можно не вставать рано утром, потому что в девять съемка, можно не сидеть без дела, стараясь не растерять состояние образа, в который вошла, пока партнер гримируется или просто опаздывает, можно не изображать любовь к человеку, который тебе безразличен или вообще неприятен…

Можно просто заниматься любимым делом – сидеть на террасе или лежать на кровати, размышляя о своем или разглядывая окрестности. О чем? Возможно, в самом конце расскажу…

Если захочу…

Если решусь…

Если успею…

Мерседес де Акоста

Голливуд экспрессивными и талантливыми людьми не удивишь, женщинами – тем более. Но даже в таком обществе Мерседес де Акоста не могла остаться незамеченной.

Мы встретились у Салки Виртель, я тогда снималась в «Сюзан Леннокс: ее падение и взлет». Мерседес приехала в Голливуд ради работы над сценарием для Полы Негри. Мир вообще тесен, а мир Голливуда особенно. С Полой Негри мы плыли на одном корабле, когда с Морицем Стиллером меняли Европу на Америку. Ее в Нью-Йорке встречали, нас нет. Я тайком разглядывала звезду, мечтая стать пусть не такой же, но хоть чуть похожей. Мориц твердил:

– Не мечтай стать такой же! Каждый человек хорош сам по себе, будь собой, и ты завоюешь Голливуд как Грета Гарбо!

У меня не хватало смелости мечтать о том, чтобы стать одной из пяти избранных, оставив за бортом 99 995 остальных согласно предупреждению Торговой Палаты США.

По-моему, сценарий, который написала Мерседес де Акоста для прекрасной Негри, не приняли, но это не остановило испанку. Мерседес всегда была несгибаема.

Попробую немного рассказать о моей бывшей подруге. Сама Мерседес рассказала о наших отношениях подробно и даже отдала в музей нашу переписку, публикации которой я совсем не боюсь. Я всегда была осторожна в письмах, этому тоже научил Стиллер. Я не буду выдавать никаких секретов ее собственных и наших с ней секретов из спальни, это наше дело, только попытаюсь разобраться в наших отношениях, которые не были безоблачными, понять, почему так.

Мерседес утверждала, что она из древнего испанского рода и их предок герцог Альба, но вообще-то ее предки жили на Кубе. Мерседес в семье была младшей, экзальтированная мать так хотела сына, что звала малышку Рафаэлем и обращалась, как с мальчиком. Из-за этого сама Мерседес довольно долго была убеждена, что она – мальчик. Какое же потрясение испытала девочка, когда дружившие с ней мальчишки продемонстрировали свои «отличия»!

Однажды мы болтали на эту тему, я рассказывала, что в детстве любила переодеваться в одежду своего брата Свена и бродить по улицам Стокгольма, выдавая себя за мальчишку. Мерседес была в восторге, заявив, что она сама вообще считала себя мальчишкой, пока ее не «просветили». Мальчишки во дворе, с которыми она дружила, продемонстрировали свои «достоинства», требуя от нее ответной демонстрации для подтверждения пола. Увидев нечто у первого из друзей, Мерседес решила, что бедолагу просто изуродовали, но когда такое же обнаружилось у остальных, что свидетельствовало не об их, а о ее ущербности, пришлось требовать ответ у матери. Мать призналась, что Рафаэль в действительности не Рафаэль, а Мерседес.

У любой другой был бы нервный срыв, но не у бывшего Рафаэля. Де Акоста просто решила, что природа наградила ее двуличностью. Ну и что, что нет внешнего признака мужественности, он в душе. Отсюда и ее знаменитая фраза: «Кто из нас принадлежит одному полу?»

Уж только не Мерседес. Она хвастала, что может увести любую женщину у любого мужчины и наоборот. Это правда, черные, горящие огнем глаза испанки, ее великолепные манеры, острый ум и язык, ее напор могли сокрушить любую твердыню.

Де Акоста красивы все и замечательны тоже. Одну из сестер охотно лепили и рисовали, другая, если я не ошибаюсь, была авиатором, то есть умела управлять дирижаблем. Мерседес тоже была замечательной женщиной. Так до конца и не поверив, что она принадлежит к женскому полу, она тем не менее вышла замуж, детей, правда, родить не удосужилась. Не представляю Мерседес в роли мамаши.

Меня могут ругать сколько угодно, но я считала и считаю, что есть профессии, которым заказана нормальная жизнь, особенно семейная. Не представляю, как можно воспитывать детей, одновременно играя в кино или в театре. Как вообще можно жить семьей при актерской профессии. Это нечестно по отношению к семье.

Однажды какая-то дуреха попросила меня дать совет, как прожить жизнь счастливо. Обычно я не отвечаю на подобные вопросы, но тут почему-то не сдержалась. Конечно, юное создание имело в виду, как стать звездой, но я дала совершенно неожиданный для нее совет:

– Выходи замуж, рожай детей, чтобы не оказаться, как я, к старости одинокой.

Это глупость, потому что я одинока вовсе не из-за отсутствия семьи, у меня семьи нет, потому что я одинока! Я одинока в принципе, всегда такой была и есть, одинока даже в толпе, рядом с человеком, который меня любит, среди друзей, среди почитателей, и лучше всего чувствую себя среди тех, кому до меня почти нет никакого дела. Такие люди встречаются, они заняты своими делами, мыслями, заботами, но им нравится мое общество просто время от времени, рядом с ними легко молчать или перекидываться редкими, ничего не значащими фразами. Но с такими людьми не создают семей, вернее, создают, но те женщины, которые не могут молчать и просто присутствовать.

Почему я так ответила нуждавшейся в совете девушке? Да потому, что в совете она как раз не нуждалась. Становиться ли актрисой, певицей, писательницей, балериной, музыкантом или пропагандисткой здорового образа жизни, не спрашивают. Любая профессия, которая требует полной отдачи, сама заставляет человека принимать решение. Если нужен совет, жертвовать ли всем остальным ради профессии, увлечения или просто кого-то, значит, человеку это не нужно, не до смерти нужно.

Нельзя советовать пожертвовать семьей и простым домашним счастьем тому, кто сам это сделать не способен. Когда станет невмоготу, сам пожертвует. А если не чувствует в себе достаточно сил или хотя бы сомневается настолько, чтобы задавать вопрос и просить совет, значит, это не для него, пробовать не стоит, даже став успешным, обязательно пожалеет.

Я ни разу не пожалела, что не создала обычную, крепкую семью. Мое одиночество не наказание за профессию, оно просто мое, оно было бы в любом случае.

Какое счастье, что когда-то Макс Г. не женился на мне и не сделал хозяйкой своего большого дома. Зато позже дал много умных советов, которые помогают до сих пор.

У Мерседес не было детей, хотя имелся супруг, назвать которого мужем не поворачивается язык – художник Абрам Пуль. Почему супруг, а не муж? Мне кажется, что муж – это нечто постоянное и присутствующее рядом почти ежевечерне. Вот Бернард у Салки муж, у них дети, у них жизнь поделена на время семьи, время друзей и время творчества. Им удается так делить, мне бы не удалось никогда. Не удалось бы и Мерседес, тем не менее Пуль долго терпел выходки своей супруги, прощал, вернее, делал вид, что прощает ее увлечения, романы и откровенно скандальные связи.

Вправе ли окружающие осуждать ее за беспокойную, за границами всеобщей морали жизнь, а его за долготерпение? Думаю, нет, это их дело, ее, потому что она свободна жить с кем хочет и как хочет и любить кого хочет, а он волен закрывать на это глаза. Так же, как она закрывала бы глаза на его любовниц. Если люди между собой об этом договорились, какое остальным до них дело?!

Мерседес с мужем развелись где-то в середине тридцатых, причем он долго уговаривал ее подать на развод, но де Акоста отказывалась. Почему? Ей не мешало звание замужней дамы, остальных обязательств перед Абрамом у Мерседес не было.

– Если хочешь развестись, сам подавай на развод.

Но у Пуля старомодное понимание приличий:

– Где это видано, чтобы мужчина требовал развода с женой? Этим я брошу на тебя тень.

Трудно описать веселье, которое вызвало это заявление у моей подруги. Бросить тень на человека вроде Мерседес едва ли удалось бы хоть кому-то, а уж смирному и терпеливому Пулю это и вовсе не под силу.

Но когда рога бедолаги Пуля оказались слишком тяжелы, он все же подал на развод. Мерседес не стала стреляться или бросаться со скалы в море, как это сделал ее отец, зайдя в какой-то жизненный тупик, она продолжила очаровывать женщин, Голливуд давно привык к поведению Мерседес де Акоста, а остальному миру все равно.

Хуже то, что и интерес к произведениям Мерседес тоже упал, ее стихи печатали все реже, статьи не заказывали, а сценарии не желали даже читать.

Понимаю, что она опубликовала книгу воспоминаний просто ради заработка, но могла бы поступить иначе: вместо того чтобы трясти перед всем миром грязное белье своих бывших любовниц и просто подруг, придумала бы десятки якобы голливудских историй, основываясь на фактах или даже своих домыслах, но только без упоминания настоящих имен. Мерседес предпочла «документализм», не понимая, что этим просто обижает своих бывших. Меня в том числе.

Кто-то, как Дитрих, посмеялся, кто-то отмахнулся, кто-то, как Ева Гальен, возмутился, большинство перестало с Мерседес знаться. А я просто вычеркнула ее из и без того короткого списка своих знакомых. Я не прощаю предательства.

Мерседес передала свою переписку в музей Филадельфии, там много моих писем (я письма самой Мерседес сжигала сразу, не желая, чтобы они попали на глаза чужим людям, письма – это очень личное, зачем их хранить?). Я не боюсь публикации, потому что никогда не писала ничего «такого», этому научил Стиллер. И все же мне было предложено выкупить эти письма. Я ответила «нет», но Мерседес после этого не только не написала, но и по телефону не сказала ни слова. Она перестала существовать. Ничего страшного, многое в жизни бывает прошлым и только прошлым.

Как вообще состоялось наше знакомство?

Мерседес нет на свете, шанс пережить меня сейчас имеет только неугомонная Дитрих, но я не стану выпускать книгу мемуаров о них и о себе, нет, разве только эти записи… Да и то пусть лежат до… не знаю до каких времен.

Мерседес мне представила Салка Виртель, с которой я сама незадолго до этого познакомилась у Эрнста Любича.

Для тех, кто не знаком с Голливудом первой половины века:

Мерседес де Акоста – сценаристка, писательница, американка с испанскими корнями, родившаяся в Нью-Йорке;

Салка Виртель – тоже сценаристка, жена Бертольда Виртеля, писателя, сценариста, критика, а еще мать прекрасных сыновей;

Эрнст Любич – режиссер, продюсер немецкого происхождения, снимал гениальные фильмы.

О Салке и Эрнсте нужно рассказывать отдельно, потому что первая написала или участвовала в написании сценариев нескольких моих фильмов, а у Любича я снималась в любимой мной «Ниночке» и не только.

Чем я привлекла Мерседес, не знаю, вернее, конечно, знаю – лицом. Мне самой показалось, что это ненадолго, полюбуется и переключит свое внимание на другую, ведь ни для кого не секрет, что ей удалось очаровать и Айседору Дункан, и еще много-много кого. Я попадать в длинный список «Маргариток» не желала.

Название «Маргаритки» придумал Трумэн Капоте. О, этот голубоглазый развратник! Одним из его девизов было создать как можно более длинную цепочку любовных связей, используя для этого как можно меньше постелей. Мерседес для такой цели подходила как нельзя лучше, она объединяла многих, как и ее следующая подруга Дитрих. Все со всеми, но не в одной постели, а по цепочке. Странная идея? Но разве Капоте вообще не странен? Разве не странен сам Голливуд и весь мир с ним?

Мерседес интересная собеседница, она всюду побывала, многое испытала, со всеми знакома. Для де Акоста нет запретных тем, не существует поводов для смущения, она не ханжа и не моралистка. Но, как часто бывает, отрицание одного приводит к перекосу в противоположную сторону. У Мерседес отрицание моральных принципов привело к созданию собственной морали безо всяких правил.

Я не осуждаю, никогда не осуждала, это ее право так жить. Пока меня ее правила не слишком задевали, мы с Мерседес общались, когда де Акоста переступила установленную мной границу, отношения прервались. Это мои правила, я живу, никого не задевая и ни к кому не привязываясь, потому что знаю: ничто не вечно, ничто не стоит долгих страданий. Жестоко? Но лучше не подпускать никого к себе слишком близко, чем потом понимать, что тебя предали.

В последние годы я дружу лишь с теми, кому от меня ничего не нужно, в отношении кого я знаю, что если они и попытаются заработать на моем имени, то не при моей жизни, как это сделали Мерседес и Сесил Битон. А после?.. Пусть зарабатывают.

Я никогда не говорила, что хочу остаться одна. Нет, твердила, что хочу, чтобы меня оставили в покое.

Через много лет после нашей первой встречи Мерседес вдруг заявила, что именно она ввела всемирную моду на брюки у женщин, мол, отвела в магазин меня (а перед этим Дитрих), одела в брюки и вывела в таком виде в свет. Снимки Дитрих в мужских костюмах широко известны, действительно, тот самый на подножке автомобиля подвиг многих дам воспользоваться мужским гардеробом. И действительно, к этому причастна Мерседес де Акоста.

Но брюки я носила и до нее, причем часто и много. Еще в детстве любила переодеваться в одежду брата и гулять по Стокгольму, выдавая себя за мальчишку. Нет, я не тягалась с остальными мальчишками, не дружила с ними и не пыталась доказать, что «я тоже…». Просто к девочке, одиноко бродящей по улицам, было бы привлечено ненужное внимание, на мальчишку такового не обращали.

Удобней всего матросские широкие брюки, которые совсем не стесняют движений. Я часто появлялась в брюках в голливудских домах, хотя вообще-то там бывала редко. На мои брюки никто не обращал внимания просто потому, что я не пыталась эпатировать, просто одевалась, как удобней, – мужская просторная рубашка (как у папы когда-то), выпущенная поверх пояса, довольно широкие брюки, кепи или просто козырек от солнца… Теперь это привычно, а вот в двадцатых годах было странно.

Я не выставляла свой наряд напоказ – никто не обращал внимания.

И у Салки Виртель в тот вечер я была в чем-то похожем. Мерседес запомнила, что это были матросские брюки, что мои ступни были обнажены, а я сама расслаблена, хотя и замкнута. Наверное, не спорю, просто хочу сказать, что была в привычной для меня одежде. Конечно, я не фотографировалась так для газет, но просто потому, что не фотографировалась вообще, соблюдая правило Эдингтона: как можно меньше общения с прессой.

Помню только ощущение от первой встречи: казалось, эта женщина мое собственное отражение, она похоже одевалась, похоже курила, похоже говорила… Последнее нелегко, потому что мой английский так и остался наполовину шведским, по-английски и по-немецки я до сих пор говорю с акцентом. Мерседес сумела имитировать акцент, правда, всего лишь на вечер, но это привлекло мое внимание.

Я всегда была очень осторожна, помня наставления Стиллера и Эдингтона, но тут поддалась искушению познакомиться с де Акоста поближе.

Она пришла ко мне на завтрак одетая, как и я сама – в черные брюки и белый свитер. На руке массивный браслет в том стиле, который я люблю – неброско и элегантно. Всего один взгляд вскользь, чтобы похвалить вкус владелицы, но она тут же сняла браслет с руки и протянула мне:

– Я купила это для тебя в Берлине.

Я не умею быстро реагировать на такие штуки, сказывается скандинавская привычка сначала думать, потом говорить, растерялась, а Мерседес уже держала браслет на ладони, словно умоляя не отказываться. Первый подарок… потом их было немало, как и ответных тоже.

Не люблю быть обязанной и в таком случае тоже, но Мерседес сумела меня разговорить, давая понять, что этот браслет меня ни к чему не обяжет. Она усыпила мою бдительность, со смехом признавшись:

– В Константинополе на перроне я видела необычную пару: мужчину и девушку…

Дальше последовало описание пары, очень похожей на нас с Морицем Стиллером.

– Я запомнила твое лицо, это была ты, Грета. Такое лицо забыть невозможно…

Мы с Морицем были в Константинополе, но не в то время, которое указывала Мерседес, она просто не могла меня там видеть, но горячо настаивала, что так было.

– Когда я увидела тебя на экране, со мной случилась почти истерика, я поняла, что мечта может сбыться. О, я столько лет следила за тобой, твоими успехами, столько лет искала тех, кто мог бы нас познакомить!

Я не привыкла к чьему-либо напору, тем более к напору женщины, и, честно говоря, мне было приятно сознавать, что меня помнили столько лет, даже если Мерседес выдумала ту встречу. И сдалась…

– Ты танцуешь танго? Ты должна танцевать этот танец, Грета, в тебе есть скрытая экспрессия, она хорошо проявляется в танго.

Пришлось честно признаться, что я не пробовала.

– Так давай попробуем!

– У меня нет пластинки с танго…

Я просто не знала, что ответить, но Мерседес отсутствие пластинки не смутило:

– Я напою.

Она действительно принялась напевать какое-то танго, изогнувшись передо мной в приглашении на танец. Я никогда не бывала в таком положении – танцевать с женщиной, но новая подруга повела уверенно:

– Подчиняйся ритму, своим ощущениям и моим рукам.

Я подчинилась. Честно говоря, это увлекло, Мерседес танцевала хорошо, у испанцев чувство ритма в крови, вела чувственно, подчиняя своей власти в танце. Мне никогда не удавались танцы в «Драматене», это было проблемой, но здесь я почувствовала нечто новое, действительно увлекательное. Она наступала, заставляя подчиняться, отступала, увлекая за собой, и в конце концов даже откинула меня на своей руке назад. Восторг! Я никогда и ни с кем так не танцевала, даже с Джоном Гилбертом.

– Понравилось? Необязательно танцевать в зале при всех, давай будем делать это для удовольствия вот так – вдвоем?

Я согласилась, почему бы нет?

Так началась наша нежная дружба.

Предвижу тысячу вопросов о том, были ли мы любовницами. Что значит «любовницы»? Когда любовники мужчина и женщина, это значит между ними сексуальные отношения, заканчивающиеся определенным образом в постели (или в ней начинающиеся). Почему-то это называется «спать вместе».

Однажды мы с Мерседес обсуждали нелепость такого понятия и долго смеялись.

То есть любовники обязательно должны совершать половые акты хотя бы изредка. А женщины? Любоваться привлекательным телом партнерши, ласкать ее тело, грудь, целовать… это значит быть любовницей? А как же без остального?..

У людей ко многому отвратительно ханжеский подход. Кому придет в голову укорить женщину в любовании шедеврами древнегреческих или римских скульпторов? Часами разглядывать совершенные (или не очень) обнаженные мраморные фигуры – значит любить искусство. Любоваться такой же (или лучшей) фигурой подруги у себя в спальне – почти преступление против морали!

Мужчинам может нравиться красивая женская фигура, красивая грудь. Почему таковые не могут нравиться женщинам? Почему я не могу любоваться красивыми руками, плечами, ногами подруги только из-за того, что родилась женщиной? Чем я хуже Абрама Пуля, мужа Мерседес? Чем он хуже меня?

Когда-нибудь человечество разберется с этим и признает, что люди вольны вопреки всем ханжеским требованиям морали любить того, кого они любят, независимо от половой принадлежности или возраста. Любить – вот главное, остальное второстепенно.

Наверное, мою позицию осуждает церковь, конечно, мораль, но такова жизнь, и я за то, чтобы из нее исчезло ханжество. Когда-нибудь это произойдет…

Есть женщины, для которых важнее всего «три К» – церковь, дети, кухня, но разве мало тех, кто просто не создан для этих постоянных «трех К»? Кто-то любит возиться с детьми, кто-то гулять по окрестным холмам, кто-то стоять у плиты в попытке создать собственный рецепт самого вкусного пирога, кто-то одиноко бродить по улицам большого города; кому-то нравится заботиться о том, чтобы дети были сыты и чисто одеты, муж всегда имел свежую рубашку, а пол был надраен, кто-то предпочитает книгу и кресло у камина или на террасе…

Мы разные, очень разные, и та, что не любит заниматься кулинарией или вышивать салфетки, предпочитая этому чтение и пешие прогулки, ничуть не хуже стопроцентной хозяйки. Просторные брюки, в которых удобны долгие походы по лесу или горам, ничуть не хуже халатика или нарядного фартучка, а свитер, закрывающий шею до подбородка, куда лучше неудобного боа… Каждому человеку свое, но и каждой женщине тоже.

Я никогда не пыталась создать новую моду, не пыталась эпатировать публику, я просто носила то, что для меня удобно, и если брюки удобней платья или юбки – надевала брюки. Это не вызов общественному мнению, не попытка обратить на себя внимание, это просто желание жить так, как удобней жить мне лично. При этом я никому не мешала, никого не задевала, а часто и не замечала.

Меня могут укорить, что у таких, как мы с Мерседес, не бывает детей, а если они и есть, то хорошего мало. Действительно мало, это подтвердила судьба дочери Марлен Дитрих, которая не раз жаловалась на свою мать. Дело не в звездности, я правильно сделала, что ни за кого не вышла замуж и не родила ребенка, не звезде Грете Гарбо, а женщине Грете не стоило бы иметь детей независимо от успеха или неуспеха в кино. Есть женщины, созданные для этих самых «трех К», а есть не созданные. Мы с Мерседес такие, ни у нее, ни у меня нет материнского инстинкта, потому честней детей не рожать.

Вот объяснение, почему я не вышла замуж. Замужество – это почти обязательно дети, семья без детей невозможна, в противном случае зачем вообще ее создавать? Мужчина и женщина могут жить вместе и без оформления брака, но дети без брака нежелательны, их всегда будут считать побочными. Возможно, когда-то и это изменится, но пока до такого положения далеко…

Я высказываю прописные истины, все понимают, что это так, но почему-то, когда доходит до возможности осудить кого-то, терпимость и толерантность куда-то улетучиваются. Люди просто поддаются инстинкту толпы (осуждать вместе со всеми легче, к тому же, если осуждают кого-то, значит, не меня) или это тайная зависть, что осуждаемый посмел нарушить табу, а тот, кто осуждает, нет?

Моя горничная Клара Кокер удивляется, что я могу часами лежать, уставившись в потолок или на обои на стене. И о чем-то думать. О чем? Вот об этом, например. Из моих околофилософских рассуждений давно можно составить большую книгу, но я не приучена ни записывать, ни как-то оформлять свои мысли, тем более обычно они приходили в голову во время одиноких прогулок.

То, что я делаю сейчас – записываю в попытке вспомнить собственную жизнь, – почти подвиг, оценить который в полной мере способна только я сама. Я не изучала философию всерьез, у меня даже школьного образования нет, до многих давно открытых истин дохожу путем собственных размышлений, тем они для меня дороже.

Чем я занята большую часть жизни, когда гуляю, лежу или просто сижу, уйдя в себя? Думаю. О чем? О жизни, ее справедливости и несправедливости, о человеческом ханжестве, о том, преодолеет ли оно когда-нибудь преграды и ограничения, самим собой же созданные, получит ли настоящую свободу от… самого себя… Нет, не свободу от морали или приличий, таковые всегда должны быть, иначе одни люди будут серьезно мешать жить другим, но свободу, именно не мешая, жить по-своему.

Это будет самое ценное из достижений человеческого духа – научиться жить по-своему, не мешая при этом остальным. Требований дисциплины, качественной работы, ответственности это не коснется, но в остальном не диктуйте мне, что носить, как выглядеть, как себя вести, кого любить. Я свободный человек, и если мое поведение открыто не оскорбляет эстетических чувств окружающих (я не хожу полуголой, не смеюсь во весь голос, не шумлю на улицах и ни к кому не пристаю), то оставьте меня в покое!

Эгоизм? Наверное. В таком случае, да здравствует эгоизм!

Я всегда качественно делала свою работу, а если требовала за нее деньги, так потому, что другие, делающие свою менее качественно, получали больше меня. Я не капризничала на съемочной площадке (нельзя назвать капризом требование убрать тех, кто в съемке не занят, потому что сбивают состояние и играть любовные сцены под любопытными взглядами тяжело), была собранна и все делала честно и с первого дубля. Сама себя гримировала и была готова к работе в положенное время.

Я честно «работала» Гретой Гарбо. В остальном оставьте меня в покое! Мне не нужны восхищенные толпы поклонников, пусть восхищаются в кинотеатрах, не нужны надоедливые журналисты, не нужны статьи в газетах (все равно все переврут!), я «отработала» свой срок Гретой Гарбо, оставьте эгоистку Грету Ловису Густафсон в покое.

С Мерседес мы быстро подружились, оказалось, что она вполне понимает мою нелюбовь к вниманию прессы, зато понимает любовь к красоте, особенно красоте природы.

– Ах, Грета, это такой восторг – стоять на берегу океана и любоваться накатывающими волнами!

Казалось, я нашла единомышленницу, ту, с которой можно просто помолчать, погулять, полюбоваться закатом или океанскими волнами… Это не так, но мы стали подругами, Мерседес попыталась меня раскрепостить, хотя и безуспешно. И все-таки рядом с ней я часто отдыхала душой.

Одним из самых прекрасных периодов нашей с Мерседес жизни был отдых на озере в горах Сьерра-Невада. Вообще-то я планировала отдохнуть в перерыве между съемками одна, даже объявила об этом Мерседес, у которой были на эту неделю свои планы. Но тут же выяснилось, что эти «свои» планы прямо касались меня: тысяча и одна вечеринка, встреча и демонстрация себя (то есть меня) во всей красе. Ничего себе отдых!

Я даже расстроилась, она обиделась. Если честно, мне казалось, что после долгих полуночных бесед Мерседес могла бы понять, что для меня худшее наказание выставлять себя напоказ. Даже в домах своих друзей, стоит собраться компании побольше, я стремилась и стремлюсь забиться в уголок и сидеть молча. А уж о том, чтобы вместе с беспокойной Мерседес куда-то мчаться, кому-то улыбаться, знакомиться с тысячей ее знакомых… Всю жизнь я почти панически боюсь новых знакомых, неужели недостаточно тех, что уже есть?

Два дня я мучилась, а потом решила, что поеду отдыхать одна! Позвонила подруге, но та решила, что разговаривать по телефону не стоит, и обещала немедленно приехать. Чтобы Мерседес меня не отговорила, я быстро собрала вещи, оставила распоряжения горничной и поджидала Мерседес уже готовой.

– Куда ты собралась?

– Я хочу побыть в тишине и одиночестве на острове посреди озера!

– Где это?

– В горах Сьерра-Невада.

– Где?! А поближе уединения не нашлось?

– Там есть совершенно очаровательное озеро – Силвер-Лейк с островом, на котором стоит дом… Вокруг такая тишина, что слышно, как звезды вздыхают.

Мерседес смотрела на меня почти с сожалением, она явно не ожидала, что за холодным фасадом спокойной скандинавки скрывается помешанная.

Я уехала одна, оставив подругу сомневаться в своем ко мне отношении, но в ту минуту внутреннее спокойствие было важней, в конце концов, я не обязана посещать вечеринки только потому, что их любит Мерседес, мы не договаривались, что я буду послушной овечкой!

Всю дорогу мой водитель Джеймс осторожно вглядывался в мое лицо, видно, я мысленно спорила с Мерседес, и это было заметно. Пустыня Мохаве сама по себе не располагает к общению и приятному созерцанию окрестностей, потому, когда мы добрались наконец до озера, я была мрачна от усталости. Джеймс вдруг сообразил:

– Мисс, вы намерены жить на острове в одиночестве?

– Да.

– Туда можно добраться только на лодке?

– Да.

Я понимала, что именно его беспокоит, но Джеймс схитрил, он чуть подумал и поинтересовался:

– А почему вы не пригласили с собой миссис де Акоста?

Конечно, вдвоем надежней и безопасней, но меня заботило другое, я тоже огляделась. Сьерра-Невада означает «заснеженные горы», но они вовсе не везде покрыты снегом, там много леса и очень красиво. А еще похоже на Швецию – гранитные скалы и сосны, и озера с чистой, прозрачной водой, в которых можно ловить вкусную рыбу. Что еще нужно человеку, чтобы отдохнуть от сумасшедшего ритма съемочной площадки Голливуда?

Я вдруг поняла, какой красоты и возможности отдохнуть душой лишила Мерседес! Ведь я даже не спросила, хочет ли она поехать со мной! Просто поставила в известность, что хочу отдохнуть на озере в горах в одиночестве, когда она предложила организовать сотню разных встреч и вечеринок. Я с ней идти никуда не захотела, но ведь и ее с собой не позвала. Какая я жестокая и бессовестная!

– Джеймс, мы возвращаемся в Лос-Анджелес!

– Зачем, мисс, вы передумали отдыхать на озере?

– Нет, мы должны привезти сюда миссис де Акоста.

Взгляд, который на меня бросил бедолага, ясней слов говорил о том, что он по этому поводу думает. Три дня через пустыню почти без дорог, чтобы тут же отправиться обратно, позвать с собой Мерседес, получить отказ и… что тогда? Джеймс не спорил, явно надеясь, что еще раз в этот путь я не пущусь, а Мерседес откажется тащиться за три с половиной сотни миль ради красот гор Сьерра-Невады и Силвер-Лейк.

Но он просчитался. Добравшись до первого же населенного пункта, я позвонила Мерседес:

– Дорогая, здесь так красиво! Я не могу допустить, чтобы ты этого не увидела. Я возвращаюсь.

Подруга ужаснулась:

– Что ты делаешь?!

– Возвращаюсь за тобой. Ты должна увидеть эту красоту, тогда ты поймешь, что такое Швеция, и захочешь туда переехать жить.

На слова о Швеции Мерседес внимания не обратила, зато удивилась другому:

– Ты хочешь, чтобы я приехала? Но зачем тогда возвращаться самой?

– Ты не найдешь дорогу. Я еду за тобой. И не спорь! Мы прекрасно проведем время вдвоем на острове посреди озера и девственной природы. Я еду!

Немного погодя я поняла, что она может неверно воспринять мои слова, и решила позвонить еще раз. Потом еще… и еще… Я звонила при любой возможности, как только видела телефон или догадывалась, что, например, в баре он должен быть. К тому времени, когда мы добрались до Санта-Моники, Мерседес уже привыкла к мысли о необычном отдыхе вдвоем среди гор и леса.

На студии никакой срочной и не очень срочной работы у нее не было, потому Тальберг отпустил де Акоста на отдых, мы собрали вещи для Мерседес (она, кстати, сообразила взять фотоаппарат, чего я не сделала, для меня важней увидеть красоту и подышать воздухом, а Мерседес нужно запечатлеть), добавили еще кое-что из того, что забыла в предыдущий отъезд я, и отправились обратно.

Снова Мохаве, снова горы на горизонте, потом лес, немыслимая красота вокруг, восхищенные возгласы подруги, а потом страх, потому что на остров нужно переправляться на лодке и там никого, кроме нас, не будет.

– Ты боишься?

– Ничуть, – храбро тряхнула волосами Мерседес, а в голосе опасение.

– Джеймс, вы уедете домой и вернетесь только через три недели!

– Но, мисс…Что, если вам что-то понадобится или вы пожелаете уехать домой раньше?

– Все, что понадобится, мы купим в поселке, а если решим вернуться раньше, позвоним, теперь вы дорогу знаете прекрасно.

О, это был чудесный отдых! Мы купались в холодной воде, не простывая, ели рыбу, которую ловили сами, пили чистую воду, много спали и еще больше болтали обо всем. Над чем можно смеяться на острове посреди озера в заснеженных горах? Мы смеялись, потому что было смешно.

Вместо трех недель отпуск растянулся на шесть. Я бы жила и дольше, но, во-первых, становилось холодно, во-вторых, я замечала, что Мерседес начинает терять присутствие духа, ей явно не хватало суеты Лос-Анджелеса, не хватало общения и обыкновенных городских удобств. Мыться в озере или в небольшом тазу, согрев воду на костре, постоянно невозможно, вернее, возможно, но только не двум изнеженным голливудским красавицам.

Разговоры переговорили, смешные истории пересказали, рыбы съели столько, что ее уже видеть не хотелось, фотоаппарат больше не работал, кое-что из одежды порвалось, мы устали. Пора домой…

Но до конца жизни мы вспоминали эти шесть недель, проведенные безо всяких удобств в избушке на острове посреди озера, как лучший отдых в жизни. Возмутило меня только одно: Мерседес позволила себе показать снимки топлес, сделанные на острове, а позже и вообще опубликовать их. Она вообще ради денег опубликовала многое из того, что следовало бы держать за семью печатями. Вот когда я пожалела, что забыла совет Стиллера: ни с кем не откровенничать, никому не открывать душу.

После того как Мерседес опубликовала свои мемуары, я закрылась от мира совсем, двух предателей – Мерседес де Акоста и Сесила Битона – для меня достаточно. Чтобы ни у кого не было возможности сфотографировать Грету Гарбо топлес или вообще голой, лучше пусть никто меня такой не видит. Если нельзя доверять даже тем, кого любила, то лучше не любить, чем потом ждать предательства. Печально, но иного не дано.

Тогда я мало вращалась в богемных кругах Голливуда, мало того, довольно скоро уехала в Швецию и пробыла там восемь месяцев, потому даже не знала, показывала ли Мерседес кому-то снимки, если честно, было не до того, у меня одна за другой шли съемки «Гранд-отеля» и «Какой ты меня желаешь».

У Мерседес, наоборот, были проблемы с Тальбергом и неприятности со сценарием. Любые неприятности, а иногда и их отсутствие вызывали у подруги приступы страшной депрессии. Вот чего я не могла понять. Быть нелюдимой, замкнутой, молчаливой, холодной, в конце концов, быть несдержанной, резкой, неприятной, но только не сходить с ума непонятно от чего.

Удивительно, твердят, что суицидным наклонностям подвержены шведы, мол, отсутствие солнца и тепла делает их кандидатами в самоубийцы, а еще мрачными и нелюдимыми. Это не так, шведы вешаются ничуть не чаще, чем все остальные, даже если статистика утверждает обратное. То, что мы молчаливы, скорее плюс, чем минус.

Но Мерседес американка с испанскими корнями, сама она всегда твердила, что ее мать из рода герцога Альбы, яркая, взрывная, она подвержена мрачным приступам депрессии куда больше, чем я – холодная шведка. Мне стреляться в голову не приходило, у Мерседес даже был пистолет. А уж когда наступала эта самая депрессия, стоило держаться как можно дальше.

Я не психолог и не психиатр, я не умею вытаскивать людей из состояния депрессии, всегда считала, что лучшее лекарство от подобного настроения работа. Если нечего писать или снимать, стоит поработать над собой, почитать, поразмышлять, но не носиться на машине, норовя попасть в какую-то аварию.

Мне было некогда страдать рядом с подругой просто так, у меня нашлись другие поводы – лопнул банк, в котором я держала все сбережения и на проценты от которых жила. Мое состояние, однако, далекое от суицидного, может понять только тот, кто вот так в одночасье терял все. Сгорели деньги, заработанные за пять лет контракта, подписанного с помощью Харри Эдингтона. Я вдруг осознала, насколько незащищена и беспомощна.

Кто-то обожает жизненные бури, обожает неизвестность, опасности, нестабильность. Я не их таких. С детства вынужденная бороться вместе с родными с нищетой, едва из нее выбравшись, я рисковала оказаться там же снова. Мне страшна финансовая нестабильность, настолько страшна, что я готова экономить или работать до упада, только бы не испытывать нужду или страх перед ней.

Это был страшный период нестабильности. Потеря всего накопленного означала, что нужно начинать снова. Снова играть роли разлучниц, загадочно улыбаясь в лицо человека, который тебе, возможно, даже неприятен, целовать перед камерой того, кто едва знаком? Но дело даже не в этом, я вдруг почувствовала, что стою на очень зыбкой почве и просто не знаю, как обрести твердую. Мне нужен был не просто совет, не просто новый Эдингтон, мне нужна была Родина. Казалось, в Швеции все вдруг наладится, вернее, я пойму, как быть.

Так и случилось.

Мне предстояло получить гонорары за два фильма, это немало, но больше помещать деньги в американские банки я не намерена!

Душа рвалась домой, в Швецию, к настоящим сосновым северным лесам и озерам с форелью.

Мерседес написала много глупостей в своей книге воспоминаний. Господь ей судья, возможно, она так видела меня и наши с ней отношения. Даже не хочется вспоминать эти откровения, а еще больше – думать о том, что человек, которому поверяла тайные мысли, с которым разговаривала откровенно (а я мало с кем так говорила), предаст, выболтав обо мне то, что я вовсе не желала бы делать достоянием гласности. Я не преступница и вовсе не переживаю по поводу того, что обо мне подумают после откровений Мерседес, мне неприятно знать, что близкий человек оказался предателем.

Это же позже произошло и с Битоном, но Сесил переживал из-за своего предательства. А Мерседес, кажется, даже ничего не поняла, она возмущалась, что не написала ничего особенного, вон о Дитрих куда хуже… и о Эве Ле Галльен… и даже об Айседоре Дункан и Саре Бернар…

Да хоть о себе самой! Только меня не трогай. Угрожать сделать достоянием гласности нашу переписку!.. В ней ничего нет, пусть делает, но я в ответ просто вычеркнула Мерседес из своей жизни.

Она упоминала мою неблагодарность. Все очень просто: неблагодарная Грета Гарбо жила в ее доме, когда осталась без денег, а потом… потом просто бросила свою подругу и уехала в Швецию! А когда вернулась, то не стала сторицей возвращать затраченное.

Это с точки зрения Мерседес.

А теперь как было в действительности.

За полгода два фильма – «Гранд-отель» и «Какой ты меня желаешь», премьеры с разницей в полтора месяца, страшная усталость, в том числе и из-за Берримора с его пьянством, хотя «Гранд-отель» мы снимали прекрасно, экономический кризис, который не мог не сказаться даже на Голливуде, потом крах банка… И приглашение Мерседес ради экономии пожить вместе в ее доме:

– К чему тебе свой? У меня достаточно места.

Места было достаточно, но я не люблю быть обязанной никому, люблю жить по своим правилам и своему распорядку. Если после трудного съемочного дня от усталости просто клонит ко сну, ложусь в семь вечера, чтобы рано с утра быть бодрой и готовой к работе. Если хочется погулять и поразмышлять в одиночестве – гуляю, хочется посидеть в кресле с книгой – сижу. Меня трудно заставить весь вечер провести с гостями или даже задушевной беседой, если я устала.

Это эгоизм? Возможно, но я никому не навязываю свой образ жизни без вечеринок, без постоянных гостей и встреч, без шума, смеха и веселья.

Для Мерседес спокойствие и посиделки с книгой, ранний отход ко сну и такой же ранний утренний подъем были неприемлемы. Понятно, она писательница, очень живая и общительная женщина, для которой утро начинается в полдень, а вечер, когда я уже сплю. Тихая, вечно усталая Гарбо быстро стала для подвижной и экзальтированной Мерседес обузой. Оказалось, что вести мой образ жизни на острове вдвоем – это одно, а жить так дома у де Акоста совсем иное.

Начались ссоры. Глупые, совсем как у надоевших друг другу мужа и жены.

– Почему ты устала сегодня, если у тебя не было съемок?

– Мерседес, усталость копится постепенно, от нее нельзя избавиться, однажды выспавшись. Нужен длительный отдых. К тому же я просто не хочу расплескать состояние роли, вот закончу съемки, тогда смогу отвлекаться.

– Но ведь ты не одна играешь, не только ты снимаешься. Джон Берримор легко перешел от роли в «Гранд-отеле» к роли в «Распутине и императрице», я знаю. Съемки – это работа, нельзя жить только работой, нужно уметь разделять съемочную площадку и жизнь вне нее.

Мерседес была права, во всем права, но я не профессиональная актриса, я так и не научилась разделять, не научилась пользоваться определенными штампами, наработками, которые в неважных сценах помогают не тратить много душевных сил. Всегда играла по наитию, проживала свои роли, даже самые глупые и никчемные, а потому сильно уставала и после каждого съемочного дня и даже часа чувствовала себя опустошенной, словно вместе с ролью из меня уходили силы. Восстанавливать их удавалось только в тишине, одиночестве и раздумьях.

Я такова, насиловать собственную натуру не намерена. Зачем?

Наступил момент, когда жить под одной крышей оказалось слишком непросто. Нужно знать мою натуру – я терпеть не могу выяснять отношения, предпочитая просто уйти. Мерседес не раз выговаривала мне за это, мол, это пораженческие настроения, что лучше поговорить, выяснить, что именно не устраивает, что не так. Договориться, поставить все точки над «и».

Но я не умею этого делать, терпеть не могу что-то выяснять, и договариваться тоже не умею.

Требовалось закрыть счета, заявить о своих претензиях к банку-банкроту, разобраться с финансами. Все это в Нью-Йорке, куда и уехала, махнув рукой на очередную депрессию подруги. Конечно, у нее неприятности из-за отказа дописать нужную сцену в сценарии «Распутина и императрицы», но в данном случае я помочь никак не могла.

К тому же разве мои неприятности из-за краха банка меньше?

Мерседес не могла просто отпустить меня, она примчалась следом в Нью-Йорк. Снова разговоры о суициде, о том, что Голливуд не способен ее понять, что я должна вернуться… А я хотела домой…

Из-за краха одного банка за другим (Великая депрессия) Майер чуть придержал некоторые фильмы, сценария для меня не было, студия легко согласилась отпустить меня в отпуск в Швецию. Я понимала, что Мерседес за мной не поедет, потому не приглашала. У нее работа пока была, снимали фильм по ее сценарию.

Швеция не горы Сьерра-Невада, оттуда быстро не вернешься, «Куин Мэри» не автомобиль с Джеймсом, готовым развернуться и мчаться обратно. К тому же мне очень хотелось побыть одной, позже я приглашала Мерседес в Швецию, водила по любимым местам, но тогда ни утешать ее в ее депрессии, ни жаловаться на свои невзгоды не хотела и не могла.

Я отправилась в Стокгольм одна, Мерседес вернулась в Лос-Анджелес.

Удивительно, но Мерседес, которая клялась, что по вечерам на всю ночь переносится душой в мою спальню в Швеции, оставляя бренное тело в Лос-Анджелесе, очень быстро нашла применение этому телу. Это не сплетня и не ревность, просто неприятно понимать, что подруга, совсем недавно умолявшая не оставлять ее и твердившая о верности, не просто сменила меня на Дитрих, но и потом продолжила свои метания.

Я никудышная любовница, но делить себя с кем-то не позволю.

Чувствовала ли я духовную близость на расстоянии, будучи в Швеции? Если честно, не всегда. Это был великолепный отдых, в Голливуде для меня после «Гранд-отеля» работы не нашлось, и мне позволили побыть дома до следующих съемок. Конечно, это вовсе не тот дом, в котором я жила до отъезда в Голливуд, но это Швеция, моя Швеция.

Меня не узнавали! Я могла спокойно ходить на разные вечера, в Риксдаг, как в детстве, бродить по улицам, наслаждаться свободой. Только тот, кого осаждали журналисты и поклонники, может сполна оценить удовольствие от такой свободы. Известным людям и особенно актерам очень нужны такие передышки, когда долго и напряженно живешь на съемочной площадке чужими жизнями, а потом тебе еще и не дают прохода с просьбой об интервью или автографе, или даже просто показывают вслед пальцем, появляется желание спрятаться в норку и забросать вход в нее землей.

В Швеции просто не знали, что я приехала, не подозревали, что Грета Гарбо в Стокгольме, а может, не очень любили американские фильмы, но мне удалось немного пожить инкогнито на вилле неподалеку от города. Чудесное место – лес, озеро, тишина… В Швеции таких мест много.

Я очень много гуляла по окрестностям, размышляя обо всем подряд, много читала, сидя то на террасе с видом на озеро, то у камина в комнате, ничуть не страдала от отсутствия шумной компании, голливудских вечеринок и ежедневной пустой болтовни. И из-за отсутствия работы тоже не страдала. Встать утром не тогда, когда разбудит будильник, а когда проснешься, выспавшись, с удовольствием попить кофе, отправиться на долгую пешую прогулку или сесть в лодку и основательно поработать веслами, есть простую еду, забыв о диете, спать столько, сколько хочешь и когда хочешь, много гулять и читать… вот рецепт восстановления сил. Я не люблю пляжи и шумные компании, не люблю известность и внимание чужих людей, всегда боялась репортеров с их вопросами, так часто неприемлемыми…

Чувствовала ли я незримое присутствие рядом Мерседес? Каюсь, нет. Вернее, крайне редко нечто похожее. То ли я не чувствительна, либо Мерседес лгала о своих ежевечерних, вернее, ночных размышлениях обо мне. Может, она не размышляла, а просто перемывала мне косточки со своей новой подругой Марлен Дитрих?

Мерседес рассказывала об их знакомстве и последующей близости так.

Сесил Битон попросил ее составить компанию на концерте немецкой звезды танцора Кройнцберга. Де Акоста согласилась и в зале заметила несколько призывных взглядов симпатичной блондинки, которая, однако, ей незнакома. Мерседес потом клялась, что и единого взгляда в ответ не бросила, и о самой блондинке напрочь забыла уже к концу вечера, но я полагаю, что было иначе. Симпатичные блондинки вполне во вкусе Мерседес, а вот верность, напротив, не ее стезя.

Битон Мерседес уже не волновал, он был делом прошлым, тем более у самого Сесила все еще оставались надежды на взаимность с Питером, а гетеросексуальные опыты бедолагу к тому времени несколько утомили. Думаю, у де Акоста была возможность присмотреться к блондинке.

На следующее утро Дитрих (а это была она) явилась в дом к Мерседес рано утром, с роскошным букетом белых роз. Наговорила якобы много комплиментов, заявила о родственности душ и предложила себя в качестве… кухарки!

Не знаю, кто из них двоих придумал эту глупость, потому что Дитрих пробыла в Голливуде уже пару лет, сыграла в «Марокко» и еще каком-то фильме, не помню, не смотрела, и откровенно пробивалась в звезды. Восходящая звезда просилась в кухарки к сценаристке-неудачнице? Скорее хитрая и настойчивая пробивная блондинка, осознав, что путь просто через работу на съемочной площадке может быть длинным, а через постель боссов МГМ ненадежным, решила использовать пристрастие Мерседес к красивым женщинам и мое отсутствие в Голливуде. Ни для кого не было секретом, что я уплыла в Швецию на неопределенный срок и Мерседес одна. Уже через несколько дней после моего отплытия Дитрих осаждала де Акоста.

Мерседес не слишком удачливый сценарист, хотя, безусловно, очень талантливая женщина, ее стихи часто печатали, но быстро забывали, ее сценарии один за другим отвергались постановочными отделами студий, но Мерседес де Акоста знала в мире искусства и кино всех и познакомить могла с кем угодно! Ее приятелями были Анатоль Франс и Роден, Пикассо и Стравинский, Сара Бернар и Айседора Дункан… Мерседес знали все по обе стороны Атлантики, знакомство с ней могло помочь пробиться, сделать карьеру.

Дитрих ее просто использовала, это тем более неприятно, что сама де Акоста со временем влюбилась в блондинку не на шутку.

Говорят, я обращалась с Мерседес не слишком красиво, бросала, считалась только с собой… Но я с первой минуты знакомства ничего не обещала, не клялась ни в любви, ни в верности, Мерседес не преследовала и к близкому знакомству не стремилась. И ей было хорошо известно, что я кошка, гуляющая сама по себе. Мы и поссорились из-за этого, Мерседес предпочла бы держать меня на коротком поводке, особенно после крушения моего банка, когда я вынуждена была переехать к ней. Я хотела оставаться сама собой, тем более, как потом выяснилось, мои тогдашние друзья видели меня совсем не такой, какой я была в действительности.

Закончив работу над фильмом, я полетела в Нью-Йорк, разбираться с банком. Были и другие неприятности, вернее, удары.

Дело в том, что за «Гранд-отель», принесший студии очень хорошую выручку, я получила 7000, а Джон Берримор, игравший со мной в паре, 150 000 долларов. Еще хуже, что Джоан Кроуфорд, которую я просто терпеть не могла из-за распущенности, за роль второго плана получила целых 350 000 долларов! Если против заработков Берримора я ничего не имела, фильм держался на нашей паре, то за что платить Кроуфорд?

Контракт с МГМ, который мне помог заключить Харри Эдингтон, уже заканчивался, я больше студии не обязана, нужно думать о следующем или уходить из кино. Для меня это был период тяжких сомнений. Уйти совсем? Денег немного, но я не стремилась к богатству никогда, мне бы хватило…

Однако мой банк сгорел, и я понимала, что все придется начинать сначала. Мерседес рвалась в бой, желая взять на себя роль Эдингтона, но в этом я доверять подруге не могла совсем. Ее саму только что выставили со студии из-за отказа написать нужную сцену для фильма «Распутин и императрица». Я поддерживала Мерседес в ее отказе писать то, чего просто не могло быть, но понимала, что теперь само имя де Акоста для МГМ словно красная тряпка для быка. Едва ли она смогла бы чего-то для меня добиться.

На премьеру «Гранд-отеля» мы с Берримором не пошли из-за его болезни, хотя все вокруг уже шумели о нашем романе и даже возможной свадьбе (за кого меня только не выдавали замуж!). Я чувствовала себя в очередной западне, вырваться из которой можно только одним способом – хотя бы на время уехав домой в Швецию. Казалось, среди родных сосен, где-нибудь у лесного озера я оживу…

Мерседес и слышать не хотела:

– Нет! Ты не можешь уехать сейчас, ты должна бороться за свое будущее!

– Какое будущее? Контракт еще не закончен, я не могу требовать подписания нового. Но и сниматься вот так, когда Кроуфорд получается в пятьдесят раз больше за то, что кривляется перед камерой в двадцать раз меньше, не хочу.

Мы ссорились и ссорились, закончилось все тем, что я уехала в Нью-Йорк, а когда Мерседес примчалась следом, просто уплыла в Швецию! У де Акоста была работа, которую она бросить не смогла, потому подруга за мной не последовала. Она обвиняла меня в предательстве, в том, что я ее бросила без гроша в трудную минуту, что думаю только о себе.

Я и сама была без денег, вынужденная экономить на чем только можно, но о том, что не позволила ей заняться моими делами, ни на минуту не пожалела. В Швеции я получила и помощь, и дружеский дельный совет, и смогла поразмыслить обо всем, чтобы одолеть студию самостоятельно. Это не относится к Мерседес, мне помог Макс Г.

Его совет не вкладывать все сбережения в одно место («Грета, ну кто же складывает все яйца в одну корзину с заведомо прохудившимся дном?»), а еще лучше держать в банке только суммы, необходимые для жизни, а остальное в виде недвижимости и акций устойчивых предприятий, я выполняю всю жизнь. У меня акции большого универмага, это тоже совет Макса, он объяснил, что люди могут не покупать машины и не строить пароходы, но есть и одеваться им нужно каждый день.

– Запомни, еда и одежда для простых людей и предметы роскоши для богатых будут пользоваться спросом всегда. Только не связывайся с техническими новинками, они имеют свойство, устаревая, терять свою ценность. Лучше предметы искусства, они чем старше, тем ценней.

Я послушная ученица, если меня учить правильно, поступаю, как нужно. В результате сейчас я могу оставить племяннице и ее детям немалую сумму, акции огромного лос-анджелесского универмага, дома и виллы и немалую коллекцию картин и всякой антикварной всячины, весьма ценной. Правда, помог мне в этом еще один советчик – Шлее, но об этом позже.

Макс дал совет и по поводу нового контракта. Услышав его доводы, я пришла в ужас:

– Студия ни за что на это не согласится!

– Грета, ты доверяешь мне? Позволь помочь составить предложения и не торопись обратно в Голливуд.

Восемь месяцев я наслаждалась одиночеством, шведской природой, в том числе и зимней, возможностью читать, что хочу, спать, сколько хочу, есть что угодно и посещать те мероприятия, которые пожелаю. После стольких лет жестокой диеты, распорядка и работы на площадке по много часов это выглядело раем. Правда, оказалось, что именно по съемочной площадке и работе я скучаю.

Забегая вперед, могу сказать, что студия приняла все требования, подсказанные мне Максом, согласившись на контракт, который мне самой казался немыслимым. Майер поставил только одно условие: контракт не разглашать! Даже болтливой подруге. Суммы пожалуйста, об остальном следовало молчать. Я молчала, что обидело Мерседес окончательно.

Подобный контракт позже «выбил» себе Кларк Гейбл, причем кричал об этом на весь Голливуд. Все же Макс верно советовал: коммерческая тайна иногда важней выгоды. Как бы ни был зол на меня Майер, то, что я умею молчать, ему явно нравилось. Прошло очень много лет, так много, что теперь о контракте можно рассказывать, позже я это сделаю, хотя его суть давно ни для кого не секрет.

Коротко так: я получала уже как настоящая звезда, но имела право выбирать роли, режиссеров и партнеров. Было бы из чего выбирать! Конечно, имей я такой контракт раньше, ни за что не стала бы играть в одном фильме с Джоан Кроуфорд, потому что знать, что эта… обойдемся без эпитетов… женщина получает во много раз больше, всего лишь демонстрируя свое тело почти в эпизодах… Говорят, ее роль в «Гранд-отеле» постарались сократить, чтобы мы не пересекались во время съемок, но даже понимание, что мы на одной площадке, основательно портило настроение.

Ни за что не играла бы с Кларком Гейблом. Он красив и страшно самоуверен, но это как раз то, чего я терпеть не могу в мужчинах. Лучше одно из двух.

Но главным был выбор ролей. Было бы из чего выбирать!

Однако уже первый фильм, в котором я играла по собственному почину, – «Королева Христина» – показал мою правоту. И фильм хороший, и роль тоже. А возможность выбирать партнеров позволила снова привлечь Джона Гилберта. Но об этом тоже позже. Вернемся к Мерседес и Дитрих.

Зачем Мерседес нужна Марлен

Меня восемь месяцев не было в Голливуде. Как развлекалась Мерседес? Лучше сказать, с кем, – с Дитрих.

Конечно, она не стала нанимать Дитрих кухаркой, хотя, говорят, та неплохо готовила. Но в Голливуде все на диетах, к тому же Мерседес абсолютная вегетарианка, уверенная, что если есть мясо, то организм превратится в кладбище убитых животных. Думаю, для немки Дитрих отказаться от мясного рациона невозможно в принципе.

Но это не главное. Получив доступ в дом Мерседес, Дитрих начала осаду по всем правилам. Думаю, ей нужна была Мерседес, чтобы с помощью знакомств де Акоста попасть в те круги, куда Дитрих, даже ставшую звездой, никто не допустил. В Голливуде тоже есть своя элита, которая не примет ни Кроуфорд, ни Дитрих, ни Монро, где можно все, но за закрытой дверью. В узком кругу и среди своих можно загорать топлес или демонстрировать ноги, но выставлять тело напоказ перед фотографами или кинокамерой – это настолько дурной тон и вкус, что мне даже на одной площадке появляться с подобными дамами неприятно.

Я не кричала об этом вслух, не требовала удалить, но все знали, что я терпеть не могу Кроуфорд за ее распущенность и не питаю симпатии к той же Дитрих.

Хотя по поводу Дитрих пресса позволяла себе разные домыслы вроде нашей лесбийской любви. Это могло прийти в голову только тем, кто не знал меня совсем. По-настоящему не знал и не знает никто, но очень многие не знали вообще, особенно те, кто зарабатывал на слухах обо мне деньги.

После белого букета пришла очередь тюльпанов. Даже если сделать скидку на обиду Мерседес, которую Дитрих в конце концов бросила (де Акоста не сумела помочь стать своей в кругу элиты?), и поверить половине ее рассказов, становится понятно, что Дитрих осаждала свою новую любовницу по всем правилам военного искусства.

За белым букетом последовали тюльпаны, когда Мерседес отказалась, мотивируя какой-то глупостью, Дитрих стала дважды в день присылать розы и гвоздики. Потом из Сан-Франциско прислали сто двадцать редчайших орхидей. Не очень представляю, как Мерседес, любившая цветы в определенных количествах, переносила всю эту вакханалию.

Закончилось все болезнью горничной и срывом самой де Акоста. Я никогда не слушала и не передавала сплетен (это одно из главных правил Стиллера, которому я следую неукоснительно), но сейчас просто не могу не вспомнить рассказ Мерседес о «цветочной» осаде.

– Это было невыносимо, я не певица, у которой гримерка и дом после концертов завалены букетами. Жить оказалось негде, все было заставлено вазами, завалено лепестками, в комнатах стоял удушливый запах оранжереи. Но оранжереи хороши тем, что в них цветы живые, а в букетах умирающие! Мне стало казаться, что я на кладбище погребена под грудой засыхающих цветов.

Закончилось все тем, что Мерседес пригрозила новой подруге, что просто бросит ее в бассейн, если увидит хоть один цветок!

Дитрих разыграла обиду, но, поняв, что Мерседес на ее надутые губки наплевать, попробовала зайти с другой стороны. Теперь из универмага присылали коробки со всякой всячиной. Дитрих умоляла не отказываться от подарков, по словам Мерседес, ей ежедневно приходилось возвращать в магазин одежду, аксессуары, статуэтки, абажуры, часы, пирожные, даже носовые платки или пуговицы!

Дитрих не знала или просто не учла одного: Мерседес была бисексуальна, с детства считая себя ни мальчиком, ни девочкой, она действительно могла увести женщину у любого мужчины или мужчину у любой женщины. Но она всегда играла роль противоположного пола, то есть, соблазняя женщину, словно становилась мужчиной, и наоборот. Дитрих вела себя примерно так же, она была с мужчинами женщиной, а с женщинами вела себя по-мужски.

Не представляю, как чувствовала себя Мерседес, ведь раньше она добивалась кого-то, задаривала, оплачивала долги, страдала под окнами, забрасывала письмами и телеграммами… Теперь это же делали с ней самой, Марлен бесконечно объяснялась в любви, дарила цветы и подарки, добивалась…

Де Акоста сдалась быстро, уже через пару недель после моего отъезда они принадлежали друг дружке. Меня это волновало мало, хотя тогда я не подозревала, что творится в доме Мерседес, а новые подруги были больше всего озабочены тем, чтобы скрыть роман от дочери Дитрих и, видимо, от Штернберга.

Джозеф Штернберг для Дитрих Пигмалион, как для меня Стиллер. Он очень старался, но преуспел только внешне, натуру человека едва ли можно изменить, ни Кроуфорд, ни Дитрих, ни де Акоста монахинями не стали бы, даже помести их в монастырь с рождения. Я тоже, но по иной причине.

То ли Штернберг, решив вернуться в Германию, звал с собой Дитрих, то ли просто наставлял на путь праведный, но он появился в Голливуде. Мерседес рассказывала, что Дитрих даже испугалась, видно, в планы Штернберга такое поведение его Галатеи не входило, он понимал, что Дитрих может сломать себе карьеру из-за неуемной сексуальности или начать играть роли сродни Кроуфорд.

Я, сидя на вилле у лесного озера, ни о чем таком не подозревала. Во мне росло понимание ситуации. Иногда бывает очень полезно посмотреть на все, в том числе и на себя саму, со стороны. Когда варишься в какой-то каше, едва ли можно оценить саму кашу. Голливудские страсти на съемочных площадках и вне их казались такими далекими и неважными, что уезжать вовсе не хотелось. Но Макс Г. настаивал:

– Грета, у тебя заканчивается контракт, ты должна подписать очень выгодный новый, чтобы создать себе все условия для заработка. Заработай несколько миллионов, вложи их выгодно и уходи из Голливуда. Захочешь сниматься, во-первых, тебя с удовольствием пригласит любой режиссер, во-вторых, всегда можно снять фильм на собственные средства или на средства своих знакомых.

Я понимала, что он прав, но восемь месяцев не могла заставить себя вернуться.

Однако вечно отдыхать невозможно, к тому же следовало напомнить о себе, пока Голливуд не забыл, списывать себя со счетов и уединяться надолго рановато, предстояло заработать «несколько миллионов». Я могла принять виллу в дар от М.Г., но просто не желала быть обязанной. Нет, я сама заработаю, только подскажите как.

Один способ я знала точно: нужно снова сниматься. Несколько других удачных способов вкладывать деньги подсказал Макс. Позже у меня появился другой финансовый наставник – Джордж Шлее. Я хорошая ученица, деньги не транжирила, вкладывала с толком, а потому проблем с финансами вроде потери из-за лопнувшего банка не имела.

Была еще одна причина, заставившая меня «вынырнуть» из шведских лесов и вернуться в Голливуд.

Салка Виртель напомнила о королеве Христине. У нее был готов сценарий, который Тальберг одобрил. В Швеции желание сыграть королеву, конечно, усилилось, тем более Салка в сценарии описывала только первую половину ее жизни. Неудивительно, ставить фильм о слишком вольной жизни Христины во Франции и Италии Голливуд не позволил бы.

Я вернулась в апреле 1933 года, прямо с борта судна написала Мерседес с просьбой подыскать какое-то жилье, не подозревая, что она занята совсем иными проблемами. Меня же настолько занимала предстоящая борьба с Майером и съемки «Королевы Христины», что все остальные вопросы отошли на второй план.

Еще до моего отъезда Мерседес не раз выговаривала мне за излишнюю практичность и даже меркантильность. Если Макс убеждал, что деньги нельзя копить, но их нужно приумножать, разумно вкладывая в дело, то де Акоста считала, что деньги просто нельзя копить. Откуда они будут браться, Мерседес заботило мало.

До тех пор ей везло, то публиковались какие-то стихотворения, то заказывали сценарий, то просили написать статью, то она сочиняла пьесу… Стихи мгновенно забывали, пьесы едва переживали премьеры, статьи много денег не приносили, а супругу надоело содержать свою беглую половину. Оставались сценарии.

Сценаристы в Голливуде зарабатывали немало, но только если их фильмы снимали. Когда окончательно оформилась студийная система, не только актеры и режиссеры, но и сценаристы тоже стали получать постоянную зарплату в ответ на обязанность писать заказные сценарии. Мерседес тоже, она и в Голливуд приехала ради постоянного заработка на этом поприще.

Но шли годы, и выяснилось, что взгляды на то, что должно происходить в фильмах, у Тальберга, отвечавшего за постановочную часть и сценарии, и у Мерседес де Акоста не совпадают. Для меня Мерседес написала сценарий о Жанне д’Арк, но Тальберг, едва увидев, что я почти весь фильм должна ходить в латах и мужском костюме, категорически отказался:

– Мы столько сил потратили на создание для Гарбо образа загадочной женщины! А вы предлагаете переодеть ее в железки?! Нет!

Тальберг не добавил: «Через мой труп», это хорошо, боюсь, что между трупом Ирвинга и Мерседес Майер выбрал бы труп моей подруги. Оба остались живы, фильм не состоялся.

Но погубило Мерседес не это, она умудрилась испортить отношения с Тальбергом, категорически отказавшись добавлять в фильм «Распутин и императрица» не соответствующую истине сцену между какой-то княгиней (пусть она меня простит, я не помню фамилии) и Распутиным. Это была сцена соблазнения княгини старцем.

Я плохо знаю историю России, но подозреваю, что Мерседес пугало не несоответствие историческим деталям (в фильмах верность истории нарушалась на каждом шагу), а то, что она при написании сценария использовала рассказанное ей князем по секрету. Если не по секрету, то наедине, как доброй знакомой.

Зря князь был столь откровенен в Голливуде, там нельзя болтать, если боишься услышать свое слово тысячу раз повторенным и исковерканным. Случай с этим русским князем показал мне, насколько были правы Стиллер и Эдингтон, запрещавшие открывать рот, один ради спокойного выражения лица, другой из опасений, что сболтну лишнее. Ничего о себе самой! – золотое правило, которое не мешало бы усвоить всем, кто желает стать звездой. Чем тогда будут жить журналисты? Выдумками, какая разница, они и так ими живут.

Де Акоста договорилась с этим князем, получив разрешение на использование конфиденциальной информации, но тот категорически запретил упоминать имя жены. Это означало, что Мерседес несколько обезопасила себя, одновременно открыв карты компании. Тальберг был вне себя и просто вышвырнул де Акоста со студии.

МГМ самая крупная студия в те времена, но не единственная же! Однако теперь с Мерседес боялись связываться и остальные тоже.

Фильм вышел на экраны, кстати, того самого князя, убившего страшного старца (этого старца так боялись все русские, что, кажется, он сделал это не зря), играл Джон Берримор. Недостающую сцену дописали за Мерседес, князь рассердился и подал на студию в суд, который выиграл. МГМ выплатила небольшой штраф и огромные судебные издержки, Майер воспользовался этим, чтобы «утопить» Тальберга, Мерседес вернули на студию.

Когда я отбыла в Швецию, скандал еще только разгорался, но поддержать подругу я просто не могла, поскольку из-за потери всех сбережений в банке сама сидела без гроша. У Мерседес немыслимое количество друзей с деньгами, ей раздобыть таковые было в тысячу раз проще. Когда я вернулась, ее уже утешила Дитрих, в том числе и в финансах.

Вот это Мерседес посчитала предательством с моей стороны – мой отъезд в самую трудную для нее минуту. Но «самые трудные минуты» у подруги случались регулярно, она легко из них выходила, а я просто предпочла не добавлять к ее проблемам еще и свои. Жить в ее доме, прекрасно понимая, что она сама экономит… нет, я предпочла подумать в Швеции и решить собственные проблемы сама.

Когда вернулась, Мерседес уже пришла в себя и принимала утешения от Дитрих. Неужели Марлен воспользовалась минутной размолвкой между нами и в этом? Не знаю, мне все равно.

Сама Дитрих играла русскую императрицу на «Парамаунте» в фильме «Алая императрица». Штернберга отнюдь не волновали исторические несовпадения, он снимал, как желал, но в суд никто не подавал. Наверное, родственников императрицы уже не было в живых. Но я не могу представить себе Дитрих в роли какой бы то ни было королевы, это должна быть пародия.

Не знаю зачем, то ли для того, чтобы набраться русского духа для съемок, то ли чтобы просто напомнить о себе по ту сторону океана, Дитрих поспешно отбыла в Европу сразу после моего возвращения. А может, в том и суть, что после моего возвращения?

Мне было все равно, вернувшись, я немедленно занялась новым контрактом с МГМ и съемками в «Королеве Христине».

Двойной удар для Мерседес – я занималась своими делами и снималась в фильме по сценарию ее подруги-конкурентки, а Дитрих вслед за Штернбергом умчалась в Европу непонятно зачем. Салка писала прекрасные сценарии, по которым поставлено немало фильмов в Голливуде, после «Королевы Христины» она стала и моей сценаристкой – второй вариант «Анны Карениной», «Разрисованная вуаль», «Поединок» («Мария Валевска»), моя любимая «Ниночка», провальная «Двуликая женщина» – всюду принимала участие Салка Виртель. Мерседес обиделась, считая это предательством. Но не сидеть же мне без дела, ожидая, когда де Акоста помирится с Тальбергом и придумает для меня что-то реальное?

Между нами с Мерседес пробежала бы очередная черная кошка, не будь я столь занята подготовкой к съемкам «Королевы Христины». Рубен Мамулян – режиссер удивительный, проникновения в материал требовал серьезного и погружения в атмосферу тоже. Мне оказалось несколько не до романа между Мерседес и Дитрих, зря Дитрих боялась, я о нем просто не догадывалась. А если бы и узнала, ни сама стреляться, ни убивать влюбленную парочку не стала, их отношения – это их дело, а еще их мужей и несчастной дочери Дитрих.

Моя работа считалась предательством, бессмысленный вояж Дитрих по Европе – развлечением. Мерседес была в депрессии, которая выражалась странно, например, она носилась на машине, словно нарываясь на неприятности. Таковая и случилась – после серьезного столкновения она не погибла, но вылетела на дорогу головой. Несколько пластических операций и головные боли, мучившие теперь постоянно, а также возобновившиеся приступы депрессии не способствовали приятности общения с Мерседес. Она ходила в бинтах, страдала и жаловалась.

К сожалению (или к счастью), у меня не было возможности бросить все и сидеть рядом со страдающей от очередной депрессии подругой, после долгого перерыва я работала.

Многие хотели быть похожими на голливудского Сфинкса Грету Гарбо, но чтоб так!..

Иногда мне кажется, что эта женщина вообще существовала, только чтобы подражать. Говорят, когда ей сообщили, что она номер два после меня, Дитрих была горда. Она счастлива тем, что номер два? Терпеть не могу таких! Лучше быть первой Дитрих, чем второй Гарбо, почему она этого так и не поняла?

Меня укоряли тем, что Марлен Дитрих все еще играет, в то время как я давно удалилась от дел.

И слава богу! Пусть играет, даже лежа в постели, пусть скачет по концертам на костылях, пытаясь доказать, что эта развалина некогда была мечтой миллионов. Если она сама не понимает, что вызывает жалость, то Господь ей судья.

Зря считают, что я никого и ничего не вижу вокруг себя, мне так проще – делать вид, что остальные существуют только тогда, когда путаются у меня под ногами или подают руку, чтобы помочь выйти из автомобиля. Это принцип, внушенный Стиллером: никому не навязываться, ни за кого не цепляться, ни к кому не привязываться! Как и никого не осуждать.

Все годы я безоговорочно верила Морицу, даже через много лет после его смерти верю. Он прав, и чтобы соблюсти его принципы, мне действительно пришлось стать Сфинксом.

Я ни у кого не просила помощи, если мужчины и помогали, то по своей воле. Почему? Чтобы не чувствовать себя обязанной.

Я никому не давала клятв верности и не клялась в любви, даже если кто-то утверждал обратное, это была ложь.

И уж тем более не навязывала ни свою дружбу, ни свою любовь.

Предательства не прощала, отношения рвала легко.

Есть ли обиженные? Наверное, но я не в ответе за чужие мечты или чаянья. Хотите обожать Грету Гарбо? Обожайте. Хотите любить ее – любите. Только не путайте Грету Гарбо экранную со мной и не предъявляйте мне потом претензий, если спутали по своей инициативе.

Какое это имеет отношение к Дитрих? Самое прямое, она моя противоположность. Немыслимо навязчивая и привязчивая, временами даже несносная, Марлен висла на шее у всех, до кого могла дотянуться, опекала всех, кто не имел духа категорически отказаться от ее докучливой помощи.

Это интересная мысль – попробовать сравнить нас. Между нами так много похожего и категорически не похожего одновременно…

Я родилась в бедном районе Стокгольма, Дитрих – в состоятельной семье.

Я стеснительна, это с детства, я могла любоваться актрисами и актерами, мечтать о сцене, но только мечтать. Если бы не Макс Гумпель, сама ни за что ни в какой «Драматен» не пошла, не рискнула.

Дитрих тоже любила театр и сцену, но стремилась попасть туда любыми способами.

Она могла выступать перед зрителями, даже любила это, Дитрих не пугали люди в зале, внимание, журналисты, каверзные вопросы и необходимость давать автографы.

Мне помог и меня создал Мориц Стиллер, без него я бы не только не рискнула отправиться в Америку, но и вообще играть. Девушка в ряду справа – это одно, а в любовной сцене крупным планом – совсем иное.

У Дитрих был свой Пигмалион – Джозеф фон Штернберг, который заметил ее в Берлине и позвал в свой фильм, который снимал, кажется, «Голубой ангел». Но Дитрих была уже замужем, имела дочь и актерскую карьеру, пусть и не блестящую, в том числе и театральную. Она примчалась со Штернбергом в Голливуд, надеясь стать «второй Гарбо».

Зачем?! В тысячный раз вспоминаю наставления Стиллера: никому не подражай, будь только самой собой!

Помню свое впечатление от фотографии Дитрих: я решила, что это поклонница-простушка из провинции старательно подделывается под меня. Она так таращила глаза, чтобы те казались больше, что брови совсем вылезли на лоб. При этом взгляд был неестественно томным. Но когда у женщины такое настроение, она не раскрывает глаза как можно шире. Несоответствие показалось просто неприятным.

– Кто это?

– Восходящая звезда «Парамаунта» Марлен Дитрих.

– О… «Парамаунт» решил копировать Грету Гарбо? Зачем вторая?

Посмеялась и забыла.

Оказалось, зря, Дитрих начала наступление на сердца зрителей в образе женщины-вамп практически с внешностью Греты Гарбо.

Возможно, я бы и не вспомнила о своей копии, если бы не Мерседес, а за ней и Битон. Да, потом еще и Джон Гилберт! О, Дитрих копировала меня не только внешне, не только попыткой создать образ Сфинкса-2, но и забираясь в постели тех, с кем я была близка так или иначе. Зачем? Не знаю, это лучше спросить у нее.

Когда Дитрих приехала покорять Голливуд, у меня было столько работы и проблем, что я не заметила появления в Голливуде своей копии. Съемки в «Мата Харри», затем в «Гранд-отеле», а затем в фильме «Какой ты меня желаешь» действительно вымотали меня. К тому же мы постоянно ссорились с Мерседес, она критиковала мою игру, потом разозлилась на мое знакомство с Битоном. Чтобы успокоить подругу, я даже перебралась жить к ней, а потом вдруг почувствовала, что больше не могу. Сложилось сразу все: усталость от ставшей уже нелюбимой работы, невозможность играть интересные для меня роли, постоянные придирки Мерседес, а тут еще банк, в котором у меня были все сбережения, просто лопнул. Конечно, я не осталась нищей, но столько лет тяжелого, не всегда приятного труда пошли прахом. О какой любви могла идти речь?

Я уехала в Нью-Йорк, а потом и вовсе в Швецию, кажется, об этом я уже записывала.

Что сделала Мерседес? Она позволила Дитрих залезть в свою постель! Позже, когда мы снова были вместе, Мерседес не раз оправдывалась (хотя я никогда не упрекала) тем, что Дитрих была неимоверно навязчива, мол, проще на время, пока меня нет, допустить ее к себе, а потом подсунуть кому-то другому, чем отбиваться.

Я никогда не передаю сплетен и слухов, но, похоже, Дитрих взяла Мерседес так, как она сама брала остальных, – напором. Битон потом рассказывал, что Мерседес не первая жертва Дитрих. Еще совсем юной Дитрих влюбилась в кого-то из немецких актрис, забрасывала открытками и цветами, распевала серенады под окнами и радовалась даже тому, что звезда собственноручно прогнала ее.

Мерседес всегда была настойчива, когда пыталась заманить кого-то к себе, а тут ей пришлось испытать такое давление на себе. Мерседес тоже когда-то вздыхала под балконом Элеоноры Дузе, но насмешливо рассказывала о том, как осаждает ее Дитрих – заваливает букетами и подарками, восторженными записками и томными взглядами.

Мне Мерседес, во-первых, не рисковала это рассказывать, во-вторых, меня просто не было в Лос-Анджелесе. Но она сделала ошибку – поплакала в жилетку на настойчивую Дитрих Битону, у которого секреты никогда не держались. Выговаривая за мою холодность и неприветливость, он однажды проговорился. Пришлось рассказать, что присутствовал при знакомстве, вернее, первой встрече этих двоих, а также кое о чем дальше.

Я по-своему любила Мерседес, сильно переживала, когда поняла, что она меня предала, написав бог знает что в воспоминаниях, но тогда поразило другое: зачем Мерседес нужна Дитрих?! Это не ревность, во всяком случае, не лесбийская ревность, мне не все равно, с кем спит Мерседес, потому что она мне сестра по духу, и мне больно видеть, как она унижается перед этой пустышкой, которая не стоила и мизинца Мерседес.

Заполучив Мерседес, Дитрих почти сразу к ней охладела. Зачем ей нужна де Акоста, неужели потому, что та была у меня?

Во всяком случае, Дитрих уехала в Европу прямо перед моим возвращением, только узнав, что Мерседес подыскивает мне новое жилье. Мне-то все равно, а Мерседес страдала. Ее впервые использовали, как игрушку, и выбросили за ненадобностью.

Дитрих отбыла в Европу, я была занята съемками и уставала настолько, что едва добиралась до кровати, не имея сил на долгие бесполезные беседы, к тому же мне рано утром вставать, потому Мерседес страдала в одиночестве.

Позже она обвинила меня в этом, мол, я эгоистично не обращала на нее внимания, была, как всегда, занята собой. Но я действительно не понимала, почему нужно страдать из-за отъезда этой женщины, разве без того заняться нечем. У меня была работа, я понимала, что никто больше подарки не принесет, потерянные из-за Великой депрессии деньги нужно зарабатывать снова, причем зарабатывать много и надежно вкладывать.

Мерседес предпочитала зарабатывать только на неотложные нужды и вечно сидела в долгах. Я так не могла, хлебнув бедности, почти нищеты в детстве, я была готова работать круглые сутки, чтобы заработать на безбедную жизнь, отложить что-то про запас. Я никогда не шиковала, не имела дорогие наряды, украшения, предпочитая простые брюки и свитера или рубашки, у меня не было штата прислуги или роскошной яхты, не было дорогих машин. А вот дома и картины были и есть, а еще акции. Макс, а потом Шлее научили меня, что деньги нельзя просто хранить в банке, который может лопнуть, их нужно вкладывать, но только не в одно дело. Всегда нужно держать про запас недвижимость и предметы искусства, которые не обесцениваются.

Я прислушалась к умным советам, я всегда была послушной. Теперь у меня достаточно средств не только для меня самой, но и для племянницы с ее детьми. Это не спасает меня от болезней или одиночества, но сомневаюсь, чтобы от этого вообще можно кого-то спасти.

Счастье или несчастье не зависят от денег, а вот спокойствие зависит. Понимая, что я ни для кого не являюсь обузой в старости, я спокойна. Для этого понадобилось много работать в молодости, но я не против.

Мне было некогда жалеть Мерседес, брошенную ее любовницей Дитрих, я работала. Де Акоста это восприняла как эгоизм, на что тут же пожаловалась Сесилу Битону.

Эти двое сыграли в моей жизни огромную роль, но не как Мориц или Гилберт, а совсем наоборот. Как бы я ни пыталась вспомнить хорошее о наших отношениях с Мерседес или с Битоном, забыть главного – их предательства – никогда не смогу.

Им обоим я была нужна для коллекции. Мерседес потому, что была недоступна для остальных женщин, Битону потому, что недоступна для фотографов.

Но для коллекции я была нужна и Аристотелю Онассису, например, однако он не шел напролом, не переходил границ, не предавал и никому не выбалтывал никаких моих секретов.

Королева Христина и Салка Виртель

Есть роли, с которыми дружишь, как с людьми.

Такова Анна Каренина, удивительное создание гения Толстого, которую можно играть и переигрывать десятки раз – с разными партнерами у разных режиссеров, все равно каждый раз получится иначе. Анну Каренину сыграли тысячи актрис в сотнях театров и на съемочных площадках, но этот образ неисчерпаем. Мне посчастливилось сыграть Каренину дважды – в немом кино с Джоном Гилбертом и в звуковом с Фредериком Марчем, и я не уверена, что второй даже со звуком лучше.

Одна из ролей, которые забыть невозможно, конечно, королева Христина. И дело не в том, что это шведская королева, не в том, что это была первая роль, которую выбрала я сама, просто она близка мне по духу.

Если честно, то не совсем сама. Мысль о королеве Христине, личности столь же интересной, сколь и неоднозначной, мне подбросила Салка Виртель.

Салка Виртель личность не менее интересная, чем Мерседес, хотя не настолько необузданная. Она была приличной дамой, имела нормальную семью, мужа, троих чудесных талантливых сыновей. Салка успевала писать весьма популярные сценарии, помогать мужу, заботиться о своих мальчишках – Питере, Хансе и Томасе, устраивать очаровательные вечеринки и не забывать при этом о себе. Я бы так не смогла.

Дом Виртелей в Санта-Моника-Каньоне не миновала ни одна заезжая в Голливуд европейская знаменитость. У Салки я познакомилась с Мерседес. А с самой Салкой у Эрнста Любича. Это была какая-то обычная вечеринка, нас с Салкой представил, кажется, Жак Фрейдер (я снималась у него в «Поцелуе»). Салка старше меня на шестнадцать лет, я помню, однажды она говорила об этом, но молода духом, энергична и удивительно ненавязчива сама по себе.

Была… я должна сказать, что была…

Именно Салке пришла в голову мысль о королеве Христине, под ее влиянием я изучила жизнь этой необычной для своего века женщине. Мало кто сейчас вспомнит фильм, а уж личность самой королевы тем более.

Напомню.

Будущая королева Швеции Христина-Августа была единственным ребенком Густава II. При ее рождении придворные ошибочно сообщили королю, что родился сын, но когда ошибка прояснилась, Густав вовсе не расстроился. Это непонятно для Европы, но никогда не было проблемой в Швеции. Мне кажется, что шведы всегда ставили своих сильных и умных женщин вровень с мужчинами. Король сам занялся воспитанием Христины и воспитывал ее, как мальчишку.

Король Густав много времени уделял воспитанию малышки, но совсем не заботился о ее безопасности, в результате многочисленных травм Христина слегка прихрамывала и была перекошена на один бок, что вовсе не мешало ей быть живой и жизнерадостной.

Христине было всего пять, когда король погиб в бою при Лютцене, но сенат, не сговариваясь, решил вопрос о престолонаследии в ее пользу. Христина стала королевой Швеции в пять лет! Конечно, правил регентский совет во главе с канцлером Акселем. Канцлер, будучи другом и единомышленником короля Густава, поклялся вырастить из Христины настоящую королеву, вернее… короля.

Так и вышло, девочка получила блестящее образование, ее обучали лучшие умы Европы. К счастью, она и сама тянулась к знаниям, легко схватывала все, чему учили, знала семь языков, увлекалась математикой, астрономией, историей… С шестнадцати уже присутствовала на заседаниях риксдага.

Но девочку не должны воспитывать только мужчины, она действительно вырастет мальчиком в женском обличье. Или ни тем, ни другим.

Христина отдавала предпочтение «мужским» занятиям – чтению, учебе, верховой езде, охоте, даже фехтованию, присутствовала в сенате, но забывала о своей женской ипостаси – одевалась как попало, платья частенько бывали испачканы чернилами, а пышные церемонии с роскошными нарядами вызывали у королевы раздражение. Но главное, она не интересовалась молодыми людьми!

Будь Христина простой девушкой, с ней справились бы просто, выдав замуж за подходящего жениха. Королеве тоже полагалось замужество, стране нужен король и наследник престола тоже. Претендент нашелся весьма подходящий – двоюродный брат самой Христины Карл-Густав. Христина не была красавицей, напротив, имела крупный нос и твердый, скорее мужской подбородок, большие голубые глаза навыкате. Был ли Карл-Густав действительно влюблен в свою строптивую и такую непохожую на остальных девушек кузину, неизвестно, во всяком случае, в любви клялся.

Чтобы удалить с глаз надоедливого поклонника и кандидата в мужья, королева назначила его главнокомандующим шведских войск. Карл оказался не только придворным шаркуном, он одержал несколько блестящих побед и вернулся с новым предложением руки и сердца. Христина снова ответила категорическим отказом и даже предложила Карлу, если тот уж так желает надеть корону, просто стать ее наследником.

Оскорбленный Карл-Густав снова удалился в армию и одержал еще несколько побед, но это ничуть не тронуло сердце Христины, считавшей войну худшим их человеческих занятий. Она составила официальные бумаги, согласно которым наследником непременно являлся Карл, но это не успокоило несчастного влюбленного, он предпочел бы и трон, и Христину в придачу.

Королеве шел двадцать восьмой год, но о замужестве она и не помышляла, всем было ясно, что следующим королем станет Карл-Густав, но он сам этому вовсе не радовался. И вдруг Христина вызвала в Стокгольм Карла-Гусава и объявила, что отрекается от престола в его пользу, потому что желает быть по-настоящему свободной!

Через несколько дней состоялась коронация Карла Х, а королева, теперь уже бывшая, уехала из Стокгольма путешествовать по Европе. Она правила двадцать два года, сначала как послушная ученица канцлера Акселя, потом сама (не менее уверенно и толково), устала и решила жить своей жизнью. День отъезда разделил жизнь Христины на две совершенно непохожие части. До того она правительница, даже малолетняя, для которой нет ничего важней сначала учебы, потом книг, бумаг, государственных дел, приемов, советов с сенатом, выступлений, дел… После самым важным стала она сама, вернее, ее чувства и желания.

Вторая половина жизни Христины, теперь уже бывшей королевы Швеции, обычно замалчивается, слишком уж она идет вразрез с моральными принципами.

Сначала она сменила протестантскую веру на католическую и отправилась в Ватикан к папе римскому. Тот принял бывшую монархиню весьма радушно, о чем вскоре пожалел. Христина зря стала католичкой, потому что куда больше она проповедовала неверие. Если раньше королеву сдерживали ее обязанности, то теперь она могла жить, как хотела сама, не признавая никаких условностей. Смелая, открытая, она и в отношениях с возлюбленными была такой же, искренне не понимая, почему нужно отдавать сердце и руку кому-то одному, рожать детей и во всем следовать за мужем. Нет, Христина была самодостаточной, а необходимость долго скрывать свои мысли, чувства и желания привела только к тому, что теперь это выплеснулось наружу с удесятеренной силой.

В Риме бывшую королеву стали считать распутницей, а папа римский дал понять, что предпочел бы не видеть столь вольную в своем поведении даму подле святого престола. Римом Европа не ограничивалась, Христина отправилась в Париж.

В Париже семнадцатого века (как и раньше, и позже) менять любовников дозволялось сколько угодно, но любовников, а не любовниц. Король-Солнце Людовик XIV привечал красивых и распутных женщин, но предпочитал, чтобы те любили мужчин. Даже при таком дворе Христина умудрилась прослыть безнравственной! Бесконечная смена партнеров и партнерш, временами откровенные приставания к приглянувшимся женщинам… а потом еще и убийство приближенными Христины маркиза Мональдески, заподозренного ею в измене. Маркиз к тому же нелестно отзывался о лесбийских наклонностях бывшей королевы. Кардинал Мазарини предложил Христине свалить всю вину на исполнителей убийства, но та категорически отказалась, заявив, что ничуть не жалеет об отданном приказе.

Французский двор возмутился, и бывшей королеве пришлось покинуть Париж. Христина вернулась в Рим, хотя папа Александр VII был против. Бывшая королева в Риме жила в превосходном палаццо Фарнезе, куда она привлекала поэтов, художников, музыкантов, ученых… Именно там родился кружок сначала нравственной философии, который после смерти Христины получил название Аркадской академии, действующей и поныне.

Как сочеталась нравственность в рассуждениях с вольностью поведения, неизвестно, но Христина была одной из самых влиятельных особ своего времени. Она спокойно перенесла чехарду пап на святом престоле, оставаясь в дружеских отношениях со всеми, но яростно отстаивала личную свободу человека и возможность самому выбирать, как жить. В середине XVII века в Риме гораздо большее влияние имела бывшая шведская королева, чем то и дело меняющиеся папы римские.

И все-таки она сделала попытку снова стать правительницей. Карл Х, которому Христина уступила престол, умер, оставив наследником четырехлетнего сына. Христина решила, что престол не должен быть в руках маленького племянника и канцлера, и потребовала от сената вернуть трон ей. Сенат решил, что королева, сменившая веру и предавшая свой народ, Швеции не нужна. Возмущенная и отвергнутая, бывшая королева предприняла несколько нелепых шагов вроде предложения своей кандидатуры на польский престол после смерти Яна Казимира. Не удалось…

Остаток жизни она провела Риме, уже меньше шокируя почтенную публику своими любовными похождениями, но продолжая жить по собственным законам и активно помогая развитию культуры.

Сама мысль снять фильм о королеве-лесбиянке была для Голливуда крамольной, но Салка Виртель сумела убедить Тальберга, а за ним и Майера, что фильм не коснется второй половины жизни Христины. Ее сценарий был написан о годах самостоятельного правления и отречения от престола, вернее, о последних месяцах перед отречением.

Фактически фильм посвящен выбору королевы между возможностью быть правительницей и счастьем обыкновенной женщины, которая желает быть любимой. Весьма актуальная тема во все времена.

Никаких упоминаний о переходе в католичество, никакой распутной жизни в Риме или Париже, только Стокгольм и только проблема выбора – власть или простое земное счастье. Непривычная сексуальная ориентация королевы, если она и была, в фильме выражена только намеками – ношением мужского костюма, в котором Христина выглядит куда лучше, чем в громоздком платье, и в покровительстве юной придворной даме. Ни единой откровенной сцены с этой дамой нет, никакого другого намека тоже.

Напротив, чтобы обосновать выбор королевы в пользу обычной жизни без трона, Салка добавила испанского посла, в которого Христина влюбилась с первого взгляда, причем взаимно. По сценарию, именно вкусив радость любовной страсти к настоящему мужчине, Христина сделала свой выбор не в пользу надоедливого кузена Карла-Густава. Посол погиб в неравной борьбе с будущим королем, но это не остановило Христину, которая предпочла удалиться из страны, погубившей возлюбленного. Все, никаких палаццо Фарнезе, никакого Фонтенбло и убийств маркизов, никакого распутства или перехода в католичество. И даже о покровительстве искусствам и науке ничего нет, все в Швеции, все о выборе между властью и земной любовью.

В фильме королева отрекается от надоевшего ей престола, уплывая в Испанию, на родину погибшего возлюбленного. Ничто не могло разозлить ни шведов, ни цензуру, зато сильный женский характер пришелся по вкусу, фильм получился и был очень популярен.

Швецию мы снимали в… Голливуде, хотя я очень надеялась пожить еще немного на родине, мне казалось, что шведская природа внесет свою лепту в успех фильма, но даже Рубен Мамулян, который был режиссером фильма, предпочел искусственные сугробы в павильонах студии. Что бы ни говорили, но это привнесло в фильм голливудский налет, при всем «шведском» материале сразу можно сказать, где фильм снят, Европой там и не пахнет.

Рубен Мамулян прекрасный режиссер, он работал в манере Морица Стиллера, что мне сильно импонировало. Мы подружились, газеты немедленно объявили о романе! Роль мне нравилась, я была увлечена, хотя на съемках сильно уставала. И все же роль далась не сразу.

Фильм о любви, которая заставляет женщину выбирать между возлюбленным и властью, Христина выбирает любовь, и хотя возлюбленный погибает, от власти она все равно отреклась. Немало любовных сцен, конечно, не столь откровенных, как в прежних фильмах (все же фильм о Швеции), но все же.

На роль испанского посла, встреча с которым заставила шведскую королеву вспомнить о том, что существует любовь, а не просто отношения по обязанности, была выбрана восходящая звезда английской сцены Лоуренс Оливье. Молодой гениальный красавец, готовый своим напором изобразить не только испанца, но Отелло, явно переигрывал, особенно в тех самых камерных сценах.

Я понимала, в чем дело, – Оливье актер театральный, причем шекспировский, его манера игры идеальна для немого кино, но не для камерных любовных сцен. Как играть с таким в паре? Он очень старался и был великолепен при произнесении бравурных монологов, которыми Салка Виртель снабдила испанского посла в изобилии, чтобы подчеркнуть его принадлежность к южанам. Выспренность фраз вкупе с шекспировской манерой действительно превращала партнера в мавра, а не в персонаж из фильма о шведской королеве.

Я немедленно зажалась. Я не мавританка и не неистовая Мерседес, а холодная шведка, если этого не учитывать, получится не фильм, а пародия. Конечно, лед и пламень – это всегда эффектно, но в данном случае получался дергающийся паяц и безвольно висящая на крючке кукла. Пара не складывалась.

Несчастный Мамулян взвыл:

– Грета, ведь ты играешь любовь, любовь, понимаешь, а не простое присутствие в кадре! Ты любишь его! Есть ли мужчина, который способен разбудить тебя?!

Я просто вскинула на Рубена глаза:

– Джон Гилберт…

Мамулян на несколько мгновений замер с открытым ртом, пытаясь осознать, что я ответила, не веря своим ушам и глазам. Рядом на съемочной площадке находился один из самых красивых актеров мира, готовый ради роли со мной забыть о Шекспире (сомневаюсь, что это получилось бы, Лоуренс Оливье во всех фильмах независимо от съемочного материала играл Шекспира), а я называла Гилберта, который активно спивался? Но это было так.

– Разыщите Джона, – распорядился Рубен ассистентам.

Голливуд велик, но тесен, как и весь мир, кстати. Гилберта нашли где-то на соседней площадке, он не был занят, а при упоминании обо мне оживился, как при звуке бравурного марша. Говорят, у меня и впрямь загорелись глаза при его появлении на площадке. Конечно, Джон согласился, конечно, он тоже переигрывал, конечно, фильм получился несколько театральным, больше похожим на пьесу, а искусственные сугробы отбросили свой отсвет на все остальное. Но все равно фильм удался.

Нам не нужны репетиции, мы с Джоном играли каждую сцену с первой попытки, чем, с одной стороны, очень радовали Мамуляна, с другой – приводили в ужас, потому что не всегда наша работа с первого дубля означала такую же у остальных. Иногда зачарованные нашей камерной игрой ассистенты забывали свои обязанности, и что-то шло не так. Просить нас переиграть Рубен почти стеснялся.

Лоуренс Оливье обиделся и всем объяснил, что старуха Гарбо выбрала своего бывшего любовника старичка Гилберта. Все понимающе кивали, забыв о том, что сам Оливье всего лишь на два года моложе меня, а назвать даже сильно пьющего тридцатипятилетнего Гилберта старичком язык повернулся бы только у глупого. Или завистливого.

Лоуренс Оливье, на мое счастье, состоялся в других ролях, я его больше не видела, разве случайно на каких-то европейских вечеринках. При случае он ехидно кивал и окидывал меня таким взором, что я понимала: Оливье пересчитал все мои морщины и заметил все недостатки. Взор Оливье просто кричал: «Старуха!»

Я смене партнера была очень рада, хотя вынуждена предупредить Джона, что ни о каком возобновлении отношений не могло идти речи, только экранная любовь!

И все же я переросла те самые камерные любовные сцены, мне в их рамках тесно, времена «Плоти и дьявола», разлучниц-вамп прошли, чему я сама была рада. Я играла не женщину-вамп, а самостоятельную женщину-правительницу, вынужденную выбирать между счастьем свободы и счастьем власти, любовь только помогала сделать этот выбор.

Мне даже кажется, что, убери любовную линию из фильма, он хуже не станет. Не ради страсти к испанцу Христина отказалась от трона, а ради свободной жизни. Мы-то об этом знали, но сказать прямо не могли, именно потому Салка Виртель выдумала внезапно вспыхнувшее чувство. Поскольку женщине не полагалось выбирать между чем-либо, кроме любви и нелюбви, пришлось заставить Христину это сделать. Гибель возлюбленного Христины обязательна, потому что счастливы они не были бы, испанец был ее просто недостоин, она куда более свободна и очень быстро это осознала бы. А дальше? Освободившаяся от уз власти Христина осталась бы свободной, просто отвергнув надоевшего возлюбленного.

Думаю, выбирала она не между Карлом и испанским послом, а между властью и свободой.

Если бы королева Христина не была готова выбор сделать, никакая любовь к испанцу ее на такое не подвигла. Они могли остаться любовниками вопреки противлению Карла или вообще не стать ими. Христине, какой она была в самом начале фильма, и в голову бы не пришло чем-то жертвовать ради любовных отношений. Мы даже вскользь намекали на ее увлечение юной придворной. Конечно, любовь может многое, но для начала нужно влюбиться. Если бы властной королеве не пришло время влюбиться, никакой испанский красавец не смог бы поселиться в ее сердце.

Вообще-то, королева в фильме несколько распущенна (это намек на ее будущее): даже в мужском платье отправиться в постель с человеком, которого видишь впервые в жизни, – это несколько фривольно, все же семнадцатый век и протестантская Швеция… Но Салка не представляла себе Швецию совсем, к счастью, она этим и ограничилась, никаких вакханалий или борделей в сценарии нет. И Мамулян тоже постарался, оргий мы не снимали. Протестантская Швеция, конечно, проста, но строга.

Не мне судить, что получилось, но кажется, получилось неплохо, фильм понравился и в самой Швеции (я очень опасалась, как примут там) тоже. Однако образ Христины знаменем феминизма не стал, слишком наигранный. Лесбиянства тоже, чему я была рада, потому что афишировать это в Америке начала тридцатых годов значило подписать себе смертный приговор как актрисе.

К тому же этот фильм нельзя провалить, он первый после заключения моего нового договора с Майером, никакой ошибки мне боссы студии не простили бы.

Но пока я снималась, едва не потеряла свою подругу Мерседес де Акоста.

В своих мемуарах она твердила, что любила не меня, а скорее, созданный мой образ. Нет, не образ Гарбо, который Грета Ловиса создала на экране, а тот образ, который для себя создала сама Мерседес. Если это и так, то моей вины тут нет совсем.

Неужели она и Марлен придумала? Тогда мне жаль Мерседес, потому что новая пассия не стоила и подметки неистовой испанки. Дитрих могут восхищаться сколько угодно, сколько угодно могут твердить о нашем с ней романе (бред!), несмотря на все внешние успехи Марлен, на ее безумную популярность, я считаю ее насквозь фальшивой, а потом недостойной Мерседес, которая со всеми своими депрессиями, неистовством, непостоянством и даже распутством настоящая.

Сесил Битон и прочие неприятности

Удивительно не то, как мы расстались и что именно написал обо мне Сесил в своей книге, а то, что он вообще был в моей жизни.

Джона Гилберта я любила, Стиллер мой учитель, Шлее и Макс наставники в делах, а зачем мне Битон?

И все же он был, и от этого никуда не денешься.

Зачем я нужна Сесилу Битону? Ко времени нашего знакомства Битон был по уши влюблен в Питера Уотсона, который в свою очередь был любовником Оливера Месселя. Терпеть не могу пересказывать сплетни, но от этого никуда не денешься, роман с Питером столь же неотъемлемая часть образа Битона, как и фотоаппарат, Сесил пытался завоевать Питера не меньше, чем меня, но Уотсона он по-настоящему любил, а меня, вернее, мое лицо просто использовал.

К Битону мне не следовало приближаться вообще и даже предупредить его, что любая фраза, написанная им обо мне, будет стоить судебного разбирательства. Его спасло только то, что я газет не читаю, журналов тоже, а книги беру в руки избирательно. За то, что опубликовал обо мне Битон, его следовало предать анафеме (что я и сделала). Нельзя сказать, чтобы его не терзали муки совести, но, видно, мало терзали…

Писать гадости обо мне Сесил Битон начал, еще даже не познакомившись со мной лично. Если бы он критиковал мою игру или ее отсутствие, я бы поняла и прислушалась, но когда человек, не будучи с тобой даже мельком знакомым, со знанием дела расписывает то, как ты целуешься или какой любовницей являешься, а также осуществляет подробный разбор внешности (далеко нелицеприятный), не перекинувшись парой слов, расписывает твой характер, собрав слухи и сплетни, в том числе Мерседес, которая и сама не была со мной знакома, пишет целую главу в книге, где вперемешку комплименты и оскорбления, едва ли с ним следует общаться и даже просто знакомиться.

Я не видела «Книгу Красоты» Битона, вышедшую за пару лет до нашего личного знакомства, не знала, что там написано, иначе ни за что бы и на выстрел не подпустила к себе этого болтуна, который ради красивого словца и денег способен смешать с грязью друзей.

Зачем я нужна Битону? Сейчас я не верю ни в его любовь ко мне, ни в его обожание моей красоты. А нужна только как модель фотографу. Он прекрасно понимал, что, как бы ни был талантлив (а он очень талантлив), я не стану позировать просто фотографу. Сесил предпочел притвориться романтическим влюбленным, воздыхателем, другом, единомышленником… Он даже терпел мое молчание и любовь к одиночеству, он терпел все, потому что все эти годы единственный имел право фотографировать меня.

Сначала – кто такой Сесил Битон и чем знаменит. Боюсь, что пройдет немного времени, и мир забудет и Грету Гарбо, и Сесила Битона. Может, будут любоваться красивым лицом на фотографии, но не вспомнят, кому оно принадлежало и кто сделал этот снимок. Не стоит удивляться, это жизнь, тех, кто ушел, помнят по их поступкам или именам. Если поступки не сродни гибели на костре Жанны или сожжению библиотеки Геростратом, то и вовсе не обязаны помнить.

Сесил сделал себя сам, он сумел пробиться и в высший свет, и в богемное общество Лондона благодаря собственным дарованиям. Родители Битона имели возможность дать ему хорошее образование, однако Сесил довольно быстро почувствовал тягу к театру и стал экспериментировать с фотоаппаратом.

Я никогда не интересовалась подробностями его биографии, считая, что если человек захочет, то расскажет что-то сам. Знаю только, что пробиться в свет ему помогло не происхождение (в рыцари его посвятила благодарная за хорошие снимки королева Великобритании), а знакомство со Стивеном Тенантом, молодым светским львом. Битон стал моден как фотограф, иметь сделанный им портрет считалось признаком хорошего тона.

С Мерседес Битон познакомился в Нью-Йорке еще до знакомства ее со мной. В своих мемуарах они написали друг о дружке немало того, что добрые друзья не пишут. Разве всегда нужна откровенность? Вернее, нужна, но стоит ли публиковать записи о своих друзьях?

Впервые осаждать меня Сесил стал в конце 1929 года. Он приехал в Голливуд и объявил, что не вернется домой, пока не заполучит фотографию Гарбо. Я не медведь гризли и не лев, чтобы устраивать облавы. Терпеть не могу, когда мне осаждают! К тому же в том году у меня было много работы – три немых фильма и мой первый звуковой. Мне было не до Битона с его «Книгой Красоты». Сеанс фотосъемки не состоялся.

Говорят, Битон уехал из Лос-Анджелеса расстроенным. Но в Нью-Йорке он снова встретил Мерседес, которая передала все сплетни обо мне. Чего там только не было! В том числе описание, как я демонстрировала умение пользоваться пуговицами мужской ширинки у своих бриджей для верховой езды.

Мерседес любительница подобных пикантных подробностей, пусть бы посмеялись между собой, но Битон, так и не получив мою фотографию, вставил вместо нее в книгу именно эти гадости! Его счастье, что я книгу не видела, а ходившие тогда сплетни прочитала только в изложении Битона в его книге воспоминаний.

И они с Мерседес еще удивлялись, что я перестала общаться с друзьями, способными опубликовать подобное. Лучше не пишите совсем, чем рассказывать всем о том, что у меня ни капли светского лоска или крупные зубы, что я почти альбиноска с крупными руками и ногами, лучше всех целуюсь и вообще лучшая любовница в мире… И это все, даже не будучи со мной знакомым!

Удивительней всего, что женщин Сесил вообще не слишком любил, то есть он ценил красоту, но был без памяти влюблен в Питера Уотсона. Питер мало считался с чувствами своего приятеля, даже советовал завести любовницу. Я бы никогда не стала об этом никому говорить, но Битон сам рассказал всему свету о страданиях, которые испытывал из-за холодности Уотсона. Зачем даже на склоне лет публиковать собственные дневники, тем более записи, которые содержат такие откровения?

Но Сесил опубликовал, видно считая, что мир должен знать о его гомосексуальных терзаниях.

Битон вообще не был сдержан в словах, любое происшествие с ним, любая победа в спальне с женщиной или мужчиной становились известны всем. Стиллер всегда твердил, что от тех, кто способен за пределами спальни рассказать или хотя бы намекнуть, что там происходило, следует держаться как можно дальше. Я забыла о совете Морица и со временем поплатилась за это. Сесил не просто болтлив, он преступно откровенен.

Мы познакомились в доме у Гулдингов в 1932 году.

Я по-прежнему не желала ни встречаться с Битоном, ни фотографироваться для его книги. Вопреки многочисленным рассказам о нашей первой встрече меня не было на той вечеринке, Сесил увидел меня на следующий день сидящей на скамейке с сигаретой в руке. Битон писал о позе по-турецки и о том, что я сидела, уставившись на его окно. Понятия не имела, где его окно, сидеть на садовой скамейке по-турецки не очень удобно, но спорить не буду.

Общение вышло вполне милым, он оказался не вполне обычным журналистом и фотографом, чувствовался талант и увлеченность своим делом. Я очень люблю увлеченных профессионалов, таким людям можно простить многое. Просто профессионально выполняющий свою работу человек – это одно, а тот, что еще и любит ее, – настоящий художник.

Я всегда твердила, что художник без профессионализма мало чего стоит, он будет дилетантом. Но и специалист без искры божьей тоже скучен. Идеально, когда сочетается то и другое. Вот этим ценен Сесил Битон, а не его многочисленными любовными похождениями или нетрадиционной ориентацией (иногда в Голливуде мне казалось, что самая нетрадиционная ориентация у тех, кто имеет обычные семьи и детей).

У Битона особые художественное чутье, видение, даже свой взгляд. Сколько прекрасных фотографов так и остались просто фотографами, а Битон сумел стать художником. Сесил в каждом, кого снимал, видел модель, а потому почти каждая его фотография становилась шедевром. Освещение, ракурс, выбор момента съемки, умение общаться с тем, кого фотографирует, умение раскрепостить человека, чтобы тот открыл или хотя бы приоткрыл свой внутренний мир, способность поймать тот единственный момент, когда человек похож на себя самого…

У меня очень фотогеничная внешность, я это знаю, и очень большое количество удачных снимков. По совету Эдингтона я не позволяла себя фотографировать без подготовки, хотя все вокруг твердили, что меня можно снимать при любом освещении и в любом ракурсе. Но как разительно отличаются снимки, сделанные в студии, и фотографии Битона! На них я старше, уже менее привлекательна внешне, но они живее, в тысячу раз живее. Сесил умница, он гений фотографии.

А кроме всего прочего, ему удалось разговорить меня и подружиться.

Эдди и Марджори Гулдинг еще числились молодоженами и старательно демонстрировали всем счастье взаимной любви. Совсем недавно Марджори была любовницей Мерседес, но кого это в Голливуде смущало? Кстати, шафером на их свадьбе был Джон Гилберт. Марджори даже жалела, что не позвала в подружки меня, хотя это было бы просто нелепо.

Эдмунд Гулдинг писал очень неплохие сценарии для МГМ по собственным мотивам и адаптировал для кино романы, в том числе «Анну Каренину». В то время мы работали над «Гранд-отелем», до этого Гулдинг сделал первый вариант «Анны Карениной» для немого фильма, единственным недостатком у Эдмунда я считала его протежирование Джоан Кроуфорд, потому что именно Гулдинг вытащил на свет Кроуфорд.

Он написал много талантливых сценариев, Эдди вообще был исключительно одаренным и творческим человеком, казалось, ему удается все, за что бы ни брался. Не сомневаюсь, что, начни он строить замок, получился бы самый лучший замок в мире. Эдди мог снять кино в одиночку, ему нужны только актрисы на женские роли, с остальным Гулдинг справился бы сам. Он режиссировал, продюсировал, писал сценарии один и в соавторстве, причем соавторы (часто это бывала Салка Виртель) не жаловались ни на давление, ни на творческую несовместимость, помогал ставить свет, управлял гримерами, костюмерами… проще сказать, чем он не занимался.

Тальберг ценил Гулдинга, а вот Майер и его зять Селзник нет, им Эдди действовал на нервы. Неудивительно, что он перешел на «Парамаунт», но это позже, тогда Гулдинг подарил мне возможность сняться в «Гранд-отеле», за что я была благодарна.

Удивительна история их с Марджори семьи. Ни для кого не было секретом, что Эдди приверженец мужской любви, а Марджори серьезно больна туберкулезом. Она была такая крошечная, что разговаривать с Марджи приходилось едва ли не наклоняясь, как к ребенку. Гулдинг буквально носил свою миниатюрную жену на руках. Неважно, была ли их семья полноценной в сексуальном плане, это их личное дело, но они друг дружку обожали и были очень близки по духу и дороги.

Марджи до болезни танцевала в водевилях, а потому, несмотря на болезнь, отличалась редкой подвижностью и живостью во всем.

Но даже такой прекрасный пример семьи, пусть и без детей, меня не вдохновлял. Хотя, глядя на них, я почти поверила, что между мужчиной и женщиной существует не только сексуальная связь, но и настоящая любовь. В этом же меня убеждал пример и Салки Виртель с ее мужем.

Однако все это не для меня…

Битон показался очаровательным молодым человеком, близость с которым необязательна, но общаться интересно. Это меня вполне устраивало, не будет надоедливых предложений руки и сердца, он любит Питера Уотсона, значит, не будет ревности или подобных глупостей, зато возможно общение с интересным человеком, безусловно, талантливым, многих знающим и со своеобразным мышлением, не испорченным пошлыми догмами.

Мы проболтали весь день и всю ночь. Гулдинги были в восторге, считая, что Битон меня очаровал совершенно, значит, знакомство продолжится, перерастет в более близкое, а там, глядишь, и…

Не вышло. Да, мне было интересно и приятно с Сесилом, я подарила ему в знак дружбы розу, а он показывал мне фотографию своего английского дома, но это вовсе не означало ни любви, ни просто секса. К тому же мои мысли были заняты совсем иным и иной – Мерседес…

Утром я просто уехала, по-английски не попрощавшись. Говорят, Битон был в шоке, но ведь я ничего не обещала…

В следующий раз мы встретились очень не скоро.

За это время многое произошло. Я подписала с МГМ новый контракт, который позволял сниматься в одном фильме в год вместо двух, а то и трех, выбирать себе роли, режиссеров и даже партнеров. Этому меня научил опыт съемок в «Гранд-отеле», где пришлось играть на одной площадке с Кроуфорд. Чтобы не портить настроение нам обеим, роль Кроуфорд сильно сократили и график съемок составили так, чтобы наши дни не совпадали.

Позже я играла с Кларком Гейблом, с которым мы взаимно не жаловали друг друга, но в актерской работе без этого не обойтись, иначе нужно создавать свою студию и все сценарии писать только под себя. Нет, я вовсе не капризна, просто не выношу женщин вроде Кроуфорд и Дитрих, которые добились славы, выставляя напоказ свои тела и ноги. Актриса должна играть душой, а не тем, что от шеи до колен. Но Господь им судья, то, что этим актрисам даже давали «Оскары», говорит, что не все разделяют мое мнение. Я его не навязываю и вслух не высказываю, а право не сидеть рядом и не появляться на одной площадке имею. Они меня тоже не любят (не любили). Интересно, жива ли Кроуфорд?

Итак, я имела новый контракт, с одной стороны, разгрузивший меня в работе, с другой – обеспечивший безбедное существование. По совету Макса я перестала вкладывать деньги в банк, опасаясь нового удара и разорения, зато вложила их в акции крупнейшего универмага Лос-Анджелеса «Родео-Драйв», а еще в дома… Интересно, догадывается ли кто-нибудь из покупателей «Родео», что это почти мой универмаг? Наверное, объяви я об этом, продажи поднялись бы, люди просто из любопытства отправились покупать «у Гарбо», но я однажды дала слово не пользоваться своей славой в корыстных целях и слово держу.

Мерседес, которую бросила ее обожаемая Дитрих, долго пыталась вернуть ушедшую любовь, потом последовал ее развод с мужем. Абраму просто надоела жена, вечно занятая романами с кем-то по всему миру, он давно желал развестись, но ждал, когда на развод подаст Мерседес.

Абрам Пуль удивительный человек, зачем ему вообще был нужен этот брак, непонятно, но если и состоялся, то к чему столько лет его сохранять. Конечно, это не был брак в обычном понимании, пятнадцать лет супруги были просто друзьями по переписке, потому что редкие визиты Мерседес к мужу даже отношениями назвать нельзя.

Последней каплей для Абрама оказался «добрый» совет Мерседес завести себе любовницу. Зная, что он неравнодушен к определенной женщине, де Акоста предложила мужу сделать ту официальной любовницей. Пуль взорвался, скорее всего, он уже давно воплотил совет супруги в жизнь, но сделал это, не афишируя. «Должны же соблюдаться какие-то моральные принципы?!» Наконец прозвучало слово «развод».

Теперь в шоке оказалась Мерседес. Если честно, я никогда не понимала, зачем ей нужно числиться замужем за Пулем? Какая разница, замужем ты или нет, если нарушаешь все остальные принципы? Если так нужен официальный супруг, в Голливуде всегда найдется несколько мужчин-геев, которым также необходим фиктивный, ни к чему не обязывающий брак.

Мерседес не придумала ничего лучше, как предложить Пулю самому подать на развод. Это тоже было вне понимания несчастного Абрама:

– Но если мужчина требует развода с женщиной, это позорит ее!

Выражение лица Мерседес, когда она прочла, а потом пересказывала этот пуританский довод своего супруга, трудно передать. Похоже, большей глупости она в жизни не слышала, а прочитать такое от мужа, которого столько лет просто игнорировала, считая не больше чем другом на расстоянии, было особенно удивительно.

Я в это время была в Швеции, куда теперь имела возможность ездить между съемками. Пребывание почти по полгода дома очень поднимало настроение и не позволяло грустить. Все же горы Швеции, ее леса и озера куда лучше самых красивых мест Сьерра-Невады. Для меня лучше, пусть не обижаются те, для кого Сьерра-Невада родина, каждому свое.

В это время безутешная Мерседес отправилась в Европу зализывать душевные раны. Она даже попыталась пожить в итальянском монастыре, но поняла, что душа зовет не к молитве, а к общению. Я решила, что подругу нужно срочно привезти в Швецию, как когда-то я отвезла ее на остров на озере.

«Жду тебя к обеду в следующий вторник…»

Она приглашение приняла и примчалась. Мы прекрасно провели время, я показала Мерседес любимые места в Стокгольме, дом, в котором родилась и выросла, здание, в котором была та самая крошечная парикмахерская, мы кормили зверей в зоопарке, бродили под мелким дождем по улицам, Мерседес «вдыхала Север», как она говорила.

В те дни она твердила, что наконец поняла меня-северянку, мою загадочную душу и мое молчание:

– Знаешь, родись и живи я здесь, я бы тоже молчала.

Но нужно возвращаться, потому что меня ждали съемки в звуковом варианте «Анны Карениной», сценарий к которой писала в том числе и Салка Виртель.

Мерседес обиженно поджимала губы, и я понимала почему. Подруга написала для меня два сценария. В одном должна была играть девушку, в отчаянье бросившуюся со скалы в море, во втором играть Жанну д’Арк. От первого категорически отказался Тальберг:

– Мы столько лет создавали для Гарбо образ женщины-вамп, а вы хотите, чтобы она расхаживала в мужской одежде и кончала жизнь самоубийством?!

Сценарий действительно предполагал для меня почти мальчишеский образ.

От Жанны я отказалась сама. Играть в латах непонятно что просто не хотелось. Это было ударом для Мерседес, но я не желала тратить год на воплощение ее фантазий. А вот Салка писала для меня сценарии либо просто участвовала в их написании, Мерседес страшно ревновала к Виртель, у них даже разладились отношения.

«Анна Каренина» в звуковом варианте получилась не хуже немого кино. Играть было странно, зато никаких двойных финалов, никаких глупостей для усиления эффекта, вполне достаточно экранизации прекрасного романа. Наверное, из-за того, что на сей раз партнером был Фредерик Марч, я воспринимала фильм как совершенно новый. Продюсировал зять Майера Дэвид Селзник, у которого настоящее чутье на классические, «вечные» сюжеты. Это он снял «Унесенных ветром». Я никогда не завидовала Вивьен Ли из-за этой роли, но по-хорошему завидовала возможности сняться в столь яркой картине.

Но вернемся к «Анне Карениной». Теперь играть мать восьмилетнего сына было удобней, все же я сама стала на восемь лет старше. В немом варианте мы с Джоном Гилбертом играли собственную любовь перед камерой, а здесь я по-настоящему играла влюбленность в человека, которого не любила ничуть. Это уже актерская игра, и если кто-то поверил в наши отношения вне съемочной площадки (а были и такие), значит, мы сыграли неплохо.

Фильм вышел на экраны в конце лета 1935 года.

И снова желанный отдых. Вот преимущества нового контракта!

В следующем году меня ждали съемки в роли Маргариты Готье в «Даме с камелиями». Наверное, нет актрисы, которая не желала бы сыграть эту роль.

Чем человек может пожертвовать ради любви, чем вообще можно жертвовать? Своеобразная перекличка с предыдущими фильмами. Королева Христина выбрала свободу даже после гибели возлюбленного, выбрала любовь взамен власти. Анна Каренина пожертвовала своим положением, репутацией, даже возможностью растить сына, но ее любовь позже была отвергнута Вронским. Вопрос: вечна ли любовь и что будет, когда она растает, как дым? Это тоже относится к вопросу о том, чем стоит жертвовать.

Жертва Маргариты Готье совсем иная, скорее противоположная. Она жертвует любовью ради… возлюбленного, любовью ради любви. Чтобы понять, насколько Маргарита немеркантильна, автор сначала ставит ее перед выбором любовь – деньги, Маргарита выбирает чувства. Но тут же ей приходится делать другой выбор – между счастьем в бедности и отказом от него ради карьеры любимого.

Это подвиг? Не знаю. Я не раз думала, как сложилась бы их жизнь, останься Маргарита с Арманом. Привыкшая к легкой, красивой жизни, к дорогим подаркам, вниманию, поклонению, она невольно разорила бы Армана окончательно, даже не желая того. А потом? Мне кажется, их просто преследовала бы ревность и сожаление о содеянном. Наверное, я эгоистка, но жизнь такова, что любовь часто оказывается в проигрыше, особенно если идет вразрез с остальными аспектами жизни.

Отец Армана прав: у Маргариты и Армана не было будущего, права и она, вняв мольбе отца. Жестоко? Наверное, но разве менее жестоко было бы через несколько лет обнаружить, что прекрасное, светлое чувство переродилось в презрение и ненависть друг к другу. Любовь имеет свойства умирать со временем, и мало кому удается сохранить при этом взаимные теплые чувства, избежав укоров за загубленную жизнь или молодость. Я видела слишком много примеров тому, недаром же все сказки заканчиваются свадьбами и ни одна ею не начинается.

Играть с молодым Робертом Тейлором было интересно, я действительно чувствовала себя умудренной житейским опытом женщиной, испытывающей почти материнские чувства к возлюбленному. В какой-то момент показалось, что именно это и есть движущая сила поступков Маргариты, она воспринимает Армана не только как любимого, но и как младшего брата, даже сына, потому что знает жизнь куда лучше его и не смотрит вокруг сквозь розовые очки.

Печальная, но правдивая история. Я не люблю историй о Золушках, которым все удается только за их старания. Чтобы удалось, у Золушки должен быть железный характер и сумасшедшая напористость, иначе не получится. Жизнь никогда ничего не дает просто так, за каждый успех, за каждую победу нужно платить, просто все платят по-разному и не всегда понимают, что платят.

А еще не всегда заранее знают и видят, что придется платить. Это худший вариант, потому что, когда приходит расплата, это считается ударом судьбы. Не бывает ударов, это плата за что-то. Я за успех заплатила одиночеством. Но одиночеством я заплатила еще и за спокойствие, заплатила сознательно.

Это мой плюс: я всегда знала, чего будет стоить следующая победа. Этому меня научил Мориц Стиллер, сам не умел, меня научил. Хочешь быть звездой в Голливуде? Будь готова к тому, что он заберет все силы. Хочешь играть так, чтобы зрители рыдали в зале? Заплатишь опустошением собственной души…

Я многим заплатила, но ничуть не жалею. Даже когда жалуюсь, не жалею. Я сама себе хозяйка, уже очень-очень много лет хозяйка своей жизни. Еще бы любопытные не трогали…

Смешной случай: журналисты пронюхали, что я намерена посетить выставку быта древних индейцев. Мне казалось, что меня, почти ровесницу этих самых индейцев, уже давно забыли и не узнают, не тут-то было! Чьей-то возглас «Гарбо на выставке!» заставил посетителей метаться по залам в поисках Греты Гарбо, а меня в поисках убежища. Где я его нашла? В муляже пещеры, изображавшем индейское жилище в Скалистых горах.

Главным было не чихнуть от пыли, потому что сидеть в пещере пришлось долго, посетители угомонились не скоро. Из опасений, что разнесут всю выставку, служащим пришлось объявить о закрытии и попросить всех уйти. Нашелся один сообразительный, прокричавший, что Грета Гарбо, увидев толпу на выставке, предпочла не заходить. Возможно, она еще рядом с музеем. Толпа поспешила наружу ловить Грету Гарбо вне музейных стен.

Только убедившись, что ретивые посетители покинули залы, я рискнула вылезти из пещеры на виду у изумленных служителей.

– Мисс Гарбо, зачем вы спрятались?

– А вы бы предпочли, чтобы тут разнесли все?

Служителям я раздала автографы с удовольствием, им досталось. И сделала вывод: никуда ходить нельзя. Это очень трудная жизнь – все время скрываться.

Моя мечта об одиночестве воплотилась в жизнь сполна, но плачу я за нее невозможностью появиться на улице даже в низко надвинутой на глаза шляпе и мешковатом пальто, все равно узнают.

– У нас клиент!

Это означает, что кто-то вознамерился броситься наперерез за автографом. Можно дать один, два… десяток, я не против, но вокруг немедленно возникает толпа, желающая получить автограф и себе. Сомневаюсь, что большинство таких охотников за моей подписью представляют, кто я такая, просто, если остальные просят автограф, нужно взять и себе на всякий случай. Собирать автографы вообще бессмысленное занятие. Что за ценность моя подпись на каком-то спешно подсунутом журнале или даже фотографии? Доказать, что ты видел Грету Гарбо? Сморите меня на экране, ей-богу, я там гораздо лучше.

Почему-то никто не задумывается: каково это – постоянно жить словно в витрине, когда каждый имеет право показать на тебя пальцем, поглазеть, подойти, прикоснуться, потребовать себе кусочек твоего внимания. Это очень тяжело, потому заклинаю всех, кто грезит о всемирной славе, особенно в качестве актеров: хорошо подумайте, прежде чем стремиться стать звездой, плата за это может оказаться слишком велика. Вернее, платой может оказаться сама жизнь. А отказаться платить, уже получив популярность, вы не сможете, даже если очень захотите.

Но вернусь к «Даме с камелиями» и остальным фильмам, которых после того было немного.

В следующем году я играла Марию Валевскую – польскую любовницу Наполеона. И снова выбор женщины между обычной жизнью и возможностью стать спутницей великого человека. Фильм не слишком удался, роль я не полюбила, хотя играла от души.

Но в это время я познакомилась с человеком, за которого едва не вышла замуж.

Для работы над фильмами в Голливуд приехал Стоки – Леопольд Стоковский. Для кино музыка всегда значила много, неопытный тапер в немом кино мог испортить впечатление от фильма, если сильно фальшивил. Когда наступила эра звукового кино, создатели не сразу поняли, что важно не только что именно играют в качестве звукового фона, но и как это делается. Научившись писать хорошую музыку для кино (иногда музыка оказывалась лучше самого фильма и пользовалась большей популярностью), стали обращать внимание на хорошее исполнение.

Стоковский был приглашенным дирижером. До того он возглавлял Филадельфийский симфонический оркестр, славился своеобразной манерой дирижирования и интерпретациями текстов. Кто-то его ругал за это, кто-то хвалил, но своеобразие признавали все, в том числе и боссы Голливуда.

Мы встретились с Леопольдом, кажется, у сценаристки Аниты Лоос. Мир Голливуда тесен, работая в Голливуде, мы почти наверняка должны были встретиться.

Пожалуй, он единственный, с кем я смогла бы создать нормальную или почти нормальную семью. Я уже была финансово независима, даже состоятельна, имела немалый и, что очень важно, устойчивый доход, меня не слишком волновала слава, и я была готова пожертвовать Голливудом ради семьи. Но оказалось, что Голливуд не готов.

Майер, который к тому времени окончательно вытеснил Тальберга и взял на его место своего зятя Дэвида Селзника, снова правил бал в МГМ. Я ему страшно надоела, подозреваю, что сам Майер с удовольствием расстался бы со мной в любой день, у него уже были другие звезды, другие типажи героинь, другие планы. Однако просто отпустить меня он не мог. По контракту я должна либо играть еще, либо платить большую неустойку, если бы решила уйти.

Платить не хотелось, я решила еще немного поработать. Но один фильм в год позволял отдыхать между съемками, потому при первой же возможности по окончании «Покорения» (роль Валевской) мы с Леопольдом отправились в Европу.

Побывали в том числе и на моей вилле в Швеции, я показала Леопольду любимые места, все казалось прекрасно. Но в жизни ничего не бывает хорошо очень долго, если все прекрасно, значит, скоро грядут изменения к худшему. Главное, не пропустить этот момент и не увязнуть в неприятностях пожизненно.

Со Стоковским у нас был заключен негласный договор: ничего для прессы друг о друге и наших отношениях. Его уже нет на свете, но я этот договор по-прежнему соблюдаю. Наши отношения – это наши отношения, никому в целом мире до них не должно быть дела!

Леопольд тоже соблюдал договоренность, он очень хороший и порядочный человек. Даже имея возможность дорого продать нашу историю, не сделал этого.

Почему же семья не состоялась?

Как всегда, все испортила пресса. Грета Гарбо, голливудский Сфинкс, отправилась путешествовать по Италии с мужчиной, следовательно, она выходит замуж! Какая новость! Если я чувствовала себя отвратительно, когда осаждали репортеры, то каково Стоки? Мистер Гарбо? Куда уж нелепей для состоявшегося человека? Леопольд нервничал, я тоже. Пришлось даже дать опровержение, что ни о какой свадьбе в ближайшие два года не может идти речи, потому что у меня контракт с МГМ. Как только контракт закончится, я стану обыкновенной женщиной, репортеры обо мне забудут, и я смогу жить своей жизнью.

Не помогло. Тогда я еще не понимала, что меня НИКОГДА не оставят в покое. Первым это понял Стоки, он становился все грустней и грустней.

Тема наших с Леопольдом отношений закрыта навсегда, вскоре после расставания он женился на Глории Вандербильт и был счастлив. А я? Я вернулась в Голливуд, дорабатывать свой контракт.

Иногда я думала, что было бы, не вмешайся тогда репортеры со своими прогнозами и комментариями? Наверное, ничего хорошего. Из меня никогда не вышла бы настоящая заботливая и понимающая супруга. Любить человека – это одно, а быть ему кроме возлюбленной еще и матерью, нянькой и сестрой – совсем другое. Я на такое не способна, я эгоистка.

Бывают ли равноправные браки? Даже если права супругов одинаковы, есть ли такие, кто пользуется этими правами в равной степени и в равной же степени несет обязанности? В паре всегда кто-то любит сильней, перетягивает одеяло на себя, а кто-то больше жертвует. Я не их тех, кто жертвует, лучше одиночество, чем постоянная жертвенность. Значит, мне нужен супруг, который бы жертвовал сам. Таких немало, но такого я бы быстро перестала уважать.

Скорее всего, я обречена на отсутствие семьи не Голливудом, коверкающим судьбы тех, кто попал в его капкан, даже не засильем досужих репортеров, а самой своей природой. Я одиночка, а одиночкам браки противопоказаны. Возможно, воспитывайся я в простой семье в Швеции, вышла бы замуж и несла свой крест всю жизнь, не мечтая ни о чем другом, но в моей жизни случилось кино, был Мориц Стиллер и Голливуд. Это определило внешнее давление, добавилась внутренняя потребность в одиночестве, и жизнь сложилась так, как сложилась.

Я далеко ушла от Сесила Битона. Но он дал о себе знать. В 1937 году Битон опубликовал первую из книг, кроме его «Книги Красоты», в которой была целая глава обо мне. И это был первый повод забыть его имя и его самого.

Зря я думала, что Сесил просто вдыхал запах подаренной мной розы, что он млел от нашей близости и долгой беседы у камина в доме Гулдингов. Битон все запоминал и записывал, чтобы потом опубликовать. «Беглые заметки Сесила Битона» – так, кажется, называлась его книга. Никогда не думала, что «беглые» означает «исключительно подробные», что можно сначала блестеть глазами и вздыхать, потом дома старательно записать каждое слово, каждый взгляд, невольную оговорку или гримасу, а потом все перевернуть, переврать и преподнести по-своему.

Столько гадости обо мне не писали даже газеты! Но газета на следующий день после прочтения будет выброшена, а книга останется стоять на чьей-то полке, ее снова и снова будут брать в руки даже те, кто вообще не знает, кто такая Гарбо. И что же там прочтут?

Что я несчастна и неврастенична. Совершенно случайно стала той, которой и не собиралась быть. Имеется в виду актерская стезя. И это написал человек, который знал, сколько сил от меня требует каждая роль, как я живу на площадке, не умею играть штампами, потому стараюсь прочувствовать каждую фразу, каждый жест роли.

Битон написал, что я не способна даже читать, а потому не могу развиться. Не способна любить. Несносна, как инвалид, могу только жаловаться, зануда, постоянно сидящая на диете, суеверна, подозрительна, ничем и никем не интересуюсь.

Для большей убедительности гадости были написаны вперемешку с комплиментами, а потому выглядели истиной.

Мы с Сесилом пробыли вместе меньше суток, когда он успел изучить меня так хорошо, тем более не виделись после того пять лет? Что заставило его написать, что из меня создают идеал, которым я никогда не стану?

Меня спасло только то, что я не общалась с Битоном и ничего не знала о его измышлениях. Когда узнала, занимали другие мысли и дела. В следующий раз воочию мы встретились еще лет через пять, Битон вел себя совершенно иначе, снова пытался добиться моей благосклонности и даже предлагал руку и сердце.

Уже после его смерти я много думала о том, зачем вообще была нужна Сесилу. Несомненно, он любил меня как фотогеничную модель. Неужели, чтобы фотографировать, Битон постарался попасть в мою постель? Это самый гадкий способ добиваться своего, достаточно было просто стать другом…

От одной мысли, что мою постель просто использовали для получения эксклюзивного материала обо мне, становится тошно. Из-за Битона я во многом потеряла доверие к людям и окончательно стала нелюдимой. Если уж ему нельзя доверять, если Сесил может выложить на страницы книг подробности наших постельных, интимных отношений, то чего же ждать от других?

С Битоном у нас были странные отношения, он добивался меня с умопомрачительной настойчивостью, а потом оскорблял в книгах, делал предложение и снова добивался, но стоило заполучить свое, как делал шаг назад. Мы так и не поженились, хотя могли не раз. Были любовниками, но при этом жили с другими. Битон был другом, которого я за опубликованные в начале 70-х «Дневники» с подробностями наших сугубо личных отношений не простила. Я не прощаю предательства никому.

Но об этом позже…

Шлее – друзья и враги

Джордж Шлее не был моим шестым Пигмалионом, хотя наставником был, да еще каким.

Мориц Стиллер сделал из Греты Ловисы Грету Гарбо, из деревенской девчонки актрису. Харри Эдингтон превратил Гарбо в звезду и сделал знаменитой. Джордж Шлее сделал меня богатой, по-настоящему богатой.

В конце 1939 года в Европе полыхала война. Ее ожидали, все понимали, что неизбежна, понимали, между кем и кем, неясен был только срок. Гитлер сориентирован на восток, Швеции, как и Америке, ничего не грозило. Но война есть война, не затронуть даже далекую Америку она не могла. В Нью-Йорке это выразилось в световой маскировке.

Смешно: на улицах множество машин с включенными фарами, а вот окна нужно задергивать плотными шторами.

Мы с Мерседес каждая по своей причине перебрались в Нью-Йорк. Она намеревалась работать в редакции какого-то патриотического издания, словно оправдываясь перед всеми за то, что взяла экономкой немку. Мне кажется, что все эти гонения на ее экономку Мерседес для пущей шумихи выдумала сама, никто на немцев в Америке пальцем не показывал и никакие знаки на одежду нашивать, как в Европе евреев, не заставлял.

Глупости, потому что немка, давным-давно живущая в США, никоим образом не могла отвечать за действия сумасшедших правителей у себя на родине. Даже если приехала только что? Это говорило лишь о том, что ей невмоготу рядом с нацистами. Никто Марлен Дитрих не укорял в том, что та родилась в Германии, как и многих других тоже.

Но Мерседес разыграла трагедию с заламыванием рук и уехала из Голливуда, где давно уже не была никому нужна, в Нью-Йорк сотрудничать в журнале.

Возможно, она рассчитывала, что будет жить вместе со мной, ведь я уже восстановила свое финансовое благополучие и неплохо устроилась в отеле «Ритц» на 18-м этаже. Кстати, в соседнем номере жил тогда еще известный не всем, но многим Аристотель Онассис – молодой, неженатый, напористый. Онассис еще не был «золотым греком», но позолоченным уже был. Пройти мимо меня Ари, как звали его друзья, не мог, но как-то очень быстро мы поставили все точки над «и»: друзьями будем, любовниками нет. Удивительно, но Онассис, никогда не знавший отказа у женщин, смирился с этим. Позже он говорил, что я его единственная ошибка, хотя я думала иначе.

Я не позвала жить в своем номере Мерседес, была свежа в памяти предыдущая попытка объединиться в ее доме. Это позволило Мерседес позже обвинить меня в беспредельном эгоизме, мол, когда мне было трудно, она меня приютила, а когда понадобилась помощь ей, я ни перед началом войны, ни после руку помощи не протянула.

Оправдываться не намерена, но, во-первых, руку помощи протягивают тем, кто сам не способен выбраться и что-то делает. Мерседес много лет не делала ничего путного, одни долги. Во-вторых, у меня были свои секретные дела (о них, если получится, расскажу позже), совать нос в которые де Акоста противопоказано, как и Битону тоже. Они не умеют не выдавать чужие тайны, а потому относятся к тем, рядом с которыми лучше молчать.

И все же потерять меня из вида Мерседес не могла и время от времени все же знакомила с кем-то полезным.

Сначала я немного расскажу о Гейлорде Хаузере, потому что знать о нем и следовать его советам по питанию и здоровому образу жизни должна каждая женщина, если только не желает превратиться в толстую безобразную старуху. Его книга «Выглядеть моложе, жить дольше» должна быть настольной у всех, а его знаменитый напиток нужно пить обязательно.

Кто меня мог познакомить с Гейлордом Хаузером? Кто вообще знакомил всех со всеми? Конечно, Мерседес! У моей подруги была одна неподражаемая особенность – она знала всех по обе стороны океана, а если кого-то и не знала, то немедленно исправляла это досадное упущение.

Де Акоста умудрялась держать в памяти не только имена и лица всех многочисленных приятелей и приятельниц Старого и Нового Света, но и помнить какие-то подробности, была в курсе их дел, знала, кто с кем и как живет, чем отличается от других, и умудрялась со всеми поддерживать связь.

С Гейлордом она познакомила меня очень кстати.

Эрнсту Любичу позволили пригласить Грету Гарбо на роль в его следующем фильме (по-моему, просто не имелось ничего другого, я сидела без работы). Роль была совершенно необычной – вместо трагической женщины-вамп, приносящей несчастье себе и своим возлюбленным, вдруг сыграть русскую комиссаршу!.. Эту комедию и роль Ниночки я люблю больше всех остальных. Фильм был принят неоднозначно, не все зрители признали за мной право играть что-то за пределами привычного амплуа, но критики оценили, фильм и роль даже номинировались на «Оскар». Ничего не получили, но это неудивительно – в год начала мировой войны дать «Оскар» актрисе-иностранке было бы непатриотично. Я не удивилась и не возмутилась.

Чтобы объяснить мне суть будущей роли и получить согласие на съемки, Эрнст пригласил меня на ленч. Не зная, что именно я предпочитаю, Любич заказал безумное количество еды, и все в итальянском стиле. Увидев стол, заставленный закусками и фирменными блюдами ресторана, я буквально взвыла:

– О нет! Я на диете, а потому только фрукты и немного сыра.

– Хорошо, – согласился Любич, – сейчас принесут и то, и другое, я буду есть и рассказывать, а вы просто слушайте.

Фрукты принесли немедленно, но я о них просто забыла, как и о своей диете из сырой капусты и горсточки моркови. Эрнст рассказывал так вдохновенно, так заразительно, что… Когда будущий фильм был изложен во всех нюансах, оказалось, что есть Любичу просто нечего. Слушая режиссера, я так увлеклась, что незаметно для себя и для него просто уничтожила все, что было на столе!

Растерянный взгляд оставшегося без ленча Эрнста сначала смутил, но он тут же опомнился и принялся по-доброму смеяться. Через несколько секунд мы хохотали уже вдвоем.

– Грета, если вы повторите этот трюк в фильме, я ручаюсь за бешеный успех!

– Что вы, я лет двадцать не ела в таких количествах. Этого могло бы хватить на неделю. О боже, что вы со мной сделали, эту неделю придется просто голодать!

Любич снова смеялся.

В следующий раз тема питания у нас возникла уже во время съемок.

– Грета, приглашаю вас на ленч.

– Нет, ни в коем случае! У меня язва желудка, а после вашего угощения снова придется голодать несколько дней.

– Вы снова на диете?

– Конечно. Я всю жизнь на диете, это ни для кого не секрет.

– Грета, мне нужна на щеках кровь с молоком, а не одно молоко на всем лице. Бледность – это хорошо, но если есть румянец и блеск в глазах. Прекратите голодать, иначе мне придется самому кормить вас каждое утро.

– Тогда я просто не смогу сниматься.

– Вы и так не сможете, потому что упадете от недостатка сил.

Любич произнес свою знаменитую фразу:

«Розы на щеках, а зелень на лугу!»

Ничего не получилось бы, не возьмись за мое питание Гейлорд Хаузер.

У меня всегда была проблема, знакомая большинству женщин, – любовь к вкусной и обильной еде и катастрофические результаты в виде излишнего веса. Понимаю, что многим это может показаться кокетством, потому что полной меня в кадре никто и никогда не видел. Но какой ценой это достигалось!

Сначала ради похудения для съемок у Стиллера я села на овощной суп, потом худеть потребовал уже Майер, и снова жевала одни пареные овощи. А ведь я так люблю пудинг из лосося, сельдь, английские кексы, курагу, мед… да мало ли что! Не стоит перечислять, от этого только разыгрывается аппетит.

Протертый суп из цукини и тыквы с луком и небольшим количеством картофеля поднятию духа не способствовал, постоянно хотелось кушать, даже когда я умудрялась об этом не думать. Но наступил день, когда один вид бледно-зеленой массы вызывал тошноту.

Любич требовал есть стейки и пасту с сыром, лакомиться пирожными, а не голодать ради стройности. Я не могла себе этого позволить, каждый грамм сверх трех ложек овощного супа откладывался на талии. Никогда не умела, как другие, избавляться от съеденного при помощи рвоты, мне лучше поголодать.

Овощи на пару привели к тому, что меня постоянно клонило в сон, но заснуть не удавалось, росла раздражительность, и вместо комедии могла получиться едкая, злая трагедия.

Спас меня и «Ниночку» Хаузер.

– Это что? – Палец Гейлорда ткнул в тарелку с ненавистным зеленым паревом.

– Протертые паровые цукини без соли, – вздохнула я, готовая отдать такой ленч, потому что не только есть, но и видеть его не могла.

– Потерпи немного…

Через несколько минут я с недоумением взирала на стоявшие на столе чашку куриного бульона, немного несладкого нежирного творога, салат из авокадо с травами, дольку ананаса и целый тост с маслом.

– Нет! Ты хочешь, чтобы я стала похожа на колобок? Ни за что! После такого завтрака снова придется неделю голодать, а я и без того едва держусь на ногах.

Хаузер выслушал мою взволнованную тираду молча и внимательно, словно понимая, как тяжело мне отказаться от нормальной еды. Потом кивнул:

– Все высказала? От этого, Грета, ты не только не прибавишь в весе, но и немного его сбросишь. А с завтрашнего дня будешь пить мой коктейль.

– Не может быть.

– Ты мне веришь? Попробуй, прибавится сил, улучшится цвет лица, а вот лишние килограммы уйдут сами собой.

Я была просто не в силах отказаться.

Наелась, целый день чувствовала себя сытой и довольной, при этом не только не замечала тяжести в больном желудке, но и вообще о нем забыла. Настроение улучшилось, даже глаза заблестели. Через несколько дней, увидев меня на съемочной площадке, Любич просто взвыл от восторга:

– Прекрасно! Стейк?

– Нет, снова диета, но особая.

– Что за диета?

– Гейлорда Хаузера.

Эрнст был недоверчив, но поскольку результат его устраивал – я стала энергичной и прекрасно выглядела – согласился.

Независимо от его согласия я уже верила в диету Хаузера, как в спасение души. Всем рекомендую.

Ниночка – моя любимая роль, она понравилась и зрителям, но, увы, не запомнилась. Моя героиня вовсе не походила на прежних женщин-вамп, напротив, русская комиссарша приезжала инспектировать своих соотечественников, сначала была строгой и идейно крепкой, но довольно быстро попадает под «тлетворное» влияние парижской жизни и становится нормальным человеком. Фильм мне очень нравился, моя Ниночка тоже, хотя при съемках не обошлось без сложных моментов. Но Эрнст Любич режиссер внимательный и с актрисами работать умеющий. Он не настаивал на своем, пытаясь разобраться, почему я вижу какой-то эпизод не так, как сценаристы. Обычно приходилось признавать мою правоту.

Например, почему комиссарша должна разговаривать только невежливо и даже грубо? Она женщина, и то, что она прибыла из далекой непонятной России вовсе не говорит о ее дикости и невежестве.

Хаузер, к радости Любича, внимательно следил за моим питанием и образом жизни. Я и без того любила долгие пешие прогулки, но теперь они совершались не натощак, а после очень вкусного завтрака или ужина, на лицо вернулся румянец, в глаза блеск, а вот талия осталась тонкой.

К замечательной очистительной диете Гейлорда Хаузера я прибегала дваджы в год – весной и осенью, чтобы очистить организм, привести его в порядок. Правда, проблемы с лишним весом все равно остались, сказывались деревенские корни моих родителей, никакой природной аристократической бледности и худобы, приходилось добиваться их только бесконечными диетами и голодом. В результате язва, которая в свою очередь добавляла проблем в питании.

Как я завидую тем, у кого проблем с питанием нет!

Не влюбиться в Хаузера с его чудодейственной диетой я просто не могла. Но разве можно долго быть любовницей человека, для которого главное – твой вес и диета? А он разве мог долго пребывать у меня в постели? Удивительно, но мы остались друзьями.

Возможно, я ошибаюсь или что-то путаю по прошествии стольких лет, но мне кажется, что Хаузер познакомил меня с Валентиной, чтобы отвязаться. Третий Пигмалион сделал для меня, что мог, наставив на путь истинный в ведении правильного образа жизни, научил держать вес, но наш бурный полуплатонический роман уже явно подошел к концу и требовал какой-то развязки. Разрывать отношения резко не хотелось обоим, и мы искали выход, желая остаться друзьями.

Получилось.

Выход нашел Хаузер. Однажды он повел меня к Валентине, чтобы заказала у нее платье.

– Грета, у женщины должны быть платья, нельзя все время носить брюки и свитера!

Я сдалась и отправилась с ним на Мэдисон-авеню в «Платья Валентины». Об элегантности хозяйки и умении подчеркнуть достоинства и скрыть недостатки любой фигуры ходили такие слухи, что очередь из желающих и на себе испытать диктат этой русской не иссякала. Одеваться у нее стоило дорого, но я уже могла позволить себе такую роскошь.

Мы очень быстро подружились, особенно когда эту дружбу поддержал супруг Валентины Джордж Шлее.

Валентина Санина родилась где-то там, в снегах России. Я никогда не бывала в этой стране и не представляю ни взаимного расположения городов, ни их облик. Валентина и Джордж позже показывали фотографии и даже картины. На картинах люди разъезжали по улицам в каких-то санях или на лошадях, одетые в длиннополую одежду и огромные шапки. Причем везде снег. Швеция тоже северная страна, но у нас бывает лето, пусть и не очень теплое. Неужели в России всегда так холодно?

Услышав такой вопрос, Валентина звонко смеялась:

– В России тоже бывает лето, и очень жаркое.

На фотографиях несколько иначе, но все равно странно. Валентина любовалась снимками соборов и вздыхала:

– Смотри, как красиво…

Но я видела не сам собор, а женщин перед ним в платьях начала века. В таких ходили женщины в Стокгольме.

– И снимки тоже начала века! Я не знаю, как выглядит сейчас Киев, я так давно там не была, что забыла названия некоторых улиц…

В ее немного выцветших, но когда-то явно очень красивых голубых глазах появлялась грусть… Я хорошо понимала новую подругу, сама ночами пыталась вспоминать какие-то улочки Стокгольма, по которым разгуливала в детстве. И разговаривала сама с собой шепотом во время прогулок тоже по-шведски. Забыть язык, если на нем не говоришь, очень легко, а разговаривать на родном языке с акцентом преступление.

Услышав такие рассуждения, Валентина снова прослезилась. Удивительно, но когда рядом не было любопытных, эта властная, сильная женщина могла плакать. Нет, она не кидалась в кресло с платочком в руках, чтобы промокать слезы, не рыдала навзрыд, она замирала с глазами, полными слез. И эти слезы, даже если не катились по щекам, оставляли впечатление либо такого горя, что сердце щемило, либо заставляли замирать меня в ожидании, когда подруга вспомнит о моем существовании.

Я называю ее подругой, хотя много лет мы практически враждуем, наш консьерж неплохо зарабатывает, получая от обеих определенные суммы, чтобы мы не встречались в холле дома. Это условие обеих, мы не хотим даже случайно столкнуться.

Считается, что мы ненавидим друг дружку… Господи, ненавидели, ведь Валентины больше нет! Это моя победа – пережить и ее? Или она все же приготовила мне последний сюрприз, чтобы я о своем долгожительстве пожалела? Она может…

Рассказывать особенно не о чем, ни отношений, подобных Мерседес, ни какой-то другой грязи, о которой постоянно и совсем не прозрачно намекали газеты (жизнь втроем), не было. Но если завтра в газетах или на прилавке магазина я увижу «воспоминания» Валентины, в которых она расскажет то, чего не только не было, но и быть не могло (например, пятеро детей у нас с Джорджем или наличие фотографий оргии втроем с Битоном), никто даже не задумается, что это небылица, поверят, проглотят любую глупость. Опровергать? Глупо, потому что чем больше опровергаешь, тем больше верят.

Если это случится, я промолчу, замкнусь совсем и перестану вообще с кем-либо общаться. Я бы уехала на крошечный островок и прожила там, если бы не была уверена, что через неделю приплывет лодка с журналистами, и мне придется спасаться вплавь от их вопросов. Спокойно только рядом с очень богатыми людьми, которые, защищая свое спокойствие, заодно защищают и мое. О них позже.

Сначала все же о Шлее.

Никакой «жизни втроем» никогда не было. Почему?

Валентина очень умная женщина, я просто преклонялась перед ее способностью все предусматривать и просчитывать. Думаю, она и меня возненавидела за свою единственную ошибку – Валентина не предусмотрела, что Джордж будет не только разъезжать со мной по Европе и отдыхать в Италии, но и оставит мне все, что за это время заработано! Это серьезный удар не столько по финансовым надеждам Валентины, сколько по ее самолюбию.

Перед началом войны она была известным модельером, одевавшим половину звезд (при этом ее собственный муж ходил в отвратительно сшитых и плохо сидевших на нем костюмах – мужская мода и неумение Джорджа прилично выглядеть Валентину не волновали). Санина сбрасывала себе десяток лет, я-то знала сколько ей в действительности, Джордж однажды проговорился. Но как бы ни скрывала красавица Валентина свой возраст, он неуклонно проявлялся во всем, можно подчеркнуть стройность худощавой фигуры кроем платья, можно закрыть шею и скулы капюшоном, спрятать руки под рукавами, однако все это приходится снимать в спальне. В те времена не делали бесконечные подтяжки, не завязывали кожу лица на затылке узлом, не накачивали все подряд парафином и не подшивали всякую гадость, чтобы исправить форму обвисшей от возраста груди или ягодиц. Да, женщины ухаживали за собой, но не ложились под нож хирурга так же часто, как садились в кресло дантиста для проверки зубов.

Валентина старше меня на пятнадцать (а может, и больше) лет. Как бы ни скрывала она свой возраст, как бы ни была хороша в молодости, тридцать пять и пятьдесят слишком разный возраст у женщин, чтобы умная женщина рискнула позволить супругу сравнивать. Позже пришло и мое время, когда уже я поняла, что не могу конкурировать с более молодыми, но тогда я еще была хороша, а она уже начала увядать.

Какой нужно быть дурой, чтобы привести в дом более молодую женщину и настоятельно советовать мужу познакомиться с ней поближе. Но Валентина умна, очень умна. Именно потому она меня и приблизила к Джорджу, чтобы он не заинтересовался никем другим.

Я видела фотографии Валентины Саниной в молодости, она действительно была красавицей, причем красавицей необычной, своеобразней Мерседес де Акоста. Славянская красота? Не знаю. Большие голубые глаза, хороший рост и гибкая фигура и роскошные рыжеватые волосы, укрывавшие ее всю, когда распускала. Если даже в пятьдесят у нее были такие волосы, то каковы они в двадцать?

Добавьте к этому волевой характер и прекрасный вкус – и получите женщину, которая сумела очаровать Нью-Йорк за несколько лет.

Валентина родилась в России, Джордж тоже. Его звали, кажется, Георгием, это созвучно американскому Джорджу. Санина была так хороша собой, что в нее влюбился их самый знаменитый певец тех лет, посвятивший женщине несколько романсов. Супруги крутили его пластинки, но, если честно, мне совсем не понравилось. Может, потому, что непонятно, а может, просто голос не тот, как-то слишком гортанно и наигранно. Чтобы не обижать, приходилось делать вид, что я в восторге, жаль, что не понимаю слов.

Грета Гарбо имеет в виду Александра Вертинского, который был по-настоящему очарован Валентиной Николаевной Саниной – актрисой харьковского театра. Он действительно посвятил Саниной «Буйный ветер», «За кулисами», «Это все, что от Вас осталось»…

Они встретились в Харькове в 1918 году, но союз не состоялся, жизнь развела их навсегда.

С Георгием Шлее они встретились в Одессе, красавица Валентина вовсе не была влюблена в невзрачного Георгия, но когда тот предложил идти дальше по жизни вместе, согласилась:

– Я не знаю, что такое любовь, потому что не испытывала такого чувства ни к кому, но стану вам верной женой.

Стала. А куда ей было деваться? Красивая молодая женщина на юге России в годы Гражданской войны имела немного шансов устроить свою жизнь, даже если у нее были деньги. Денег не было, но были драгоценности, все же Санина была из весьма состоятельной семьи. У офицера Белой гвардии, юриста по образованию Георгия Шлее драгоценностей или денег не было, но была хорошая голова и умение их создавать из ничего.

Они перебрались через Константинополь в Париж, а потом в Нью-Йорк. Прожили драгоценности Валентины, пытались так или иначе подрабатывать. Актерские данные Валентины Саниной-Шлее оказались не столь хороши, чтобы она могла продержаться на Бродвее, зато ее чувство вкуса и умение носить созданные самой вещи понравились дамам высшего общества, немного погодя Валентина открыла ателье своего имени и стала одевать элиту Нью-Йорка, диктуя заказчицам свою волю и свое видение их образов. Например, категорически требовала носить со своими платьями, снабженными изящными капюшонами, только балетки без каблуков, даже если женщина была невысокого роста. Но клиентки послушно снимали туфли…

Джордж Шлее удачно играл на бирже, стал прекрасным театральным импресарио, и его благосостояние позволило даже купить большущую квартиру на Ист-Сайд, 450, в элитном доме. Главное достоинство Джорджа – он умел вкладывать деньги так, чтобы те приносили много больше даже в условиях кризиса.

Этим, прежде всего, и определялись отношения Греты Гарбо и Джорджа Шлее – он вкладывал ее деньги. Видно, очень удачно, как и свои собственные, потому что капитал Гарбо рос год от года. После ее смерти вдруг оказалось, что большая часть роскошного универмага «Родео-Драйв» в Лос-Анджелесе принадлежала актрисе, хотя об этом не знали даже остальные акционеры. Это заслуга Шлее…

Валентина всегда скрывала свой возраст, отнимая лет десять, это получалось потому, что она прекрасно выглядела, но перед Джорджем-то этого делать не могла. Думаю, она подсунула меня Джорджу так же, как Хаузер подсунул меня ей самой. Возможно, Гейлорд рассчитывал на наш с ней взаимный интерес в спальне, но получилось иначе. Валентине уже не был нужен Джордж, как и самому Шлее его супруга.

Это изумляло всех: почему Валентина почти не ревновала мужа ко мне и никогда не закатывала сцен. Смешно, почему она должна была их устраивать, если я заменяла ее там, где самой Валентине уже бывать не хотелось. Никаких оргий втроем не было, как ни хороша Валентина, она все же намного старше меня (пусть ее настоящий возраст останется в тайне, я не из тех, кто выбалтывает чужие секреты), о чем думали те, кто сплетничал о любви втроем? Говорить такое – значит оскорблять умную женщину. Редко какая дама в возрасте пожелает, чтобы ее тело сравнивали с более молодым и подтянутым.

Валентина уже много лет была просто другом Джорджа, она прекрасная советчица, собеседница и даже наставница. Они с Джорджем стали моими наставниками во всем. Санина не просто одевала меня, мы одевались одинаково, совершенно одинаково. Появиться в одинаковых костюмах и заставить репортеров путать нас – это же так весело!

Но не только костюмы были одинаковы, после того как я купила квартиру в их доме на девятом этаже, Джордж обставил ее точно как свою. Та же мебель, обои, безделушки, книги, люстры, лампы… Он словно раздвоился между мной и Валентиной.

Я не раз думала почему. С первой и до последней минуты я не намеревалась выходить за него замуж. Джордж знал об этом, знала и Валентина. Для Шлее я была просто точкой приложения его сил и знаний. В паре с Валентиной они равны, Джордж не мог (и не желал) ни в чем наставлять жену, она самостоятельная. Но ему недоставало Галатеи, таковой явилась я.

Спальня была только приложением, к тому же не так часто. Битона всегда возмущало то, что я «вынуждена жить с этим русским осетром». Но меня никто не неволил, я не делала никакого усилия. Зато рядом со Шлее всегда чувствовала себя защищенной. Он словно взял меня за руку и повел из полной темноты к свету, чего не смог сделать тот же Битон.

Нужно вспомнить, кем и какой я была при встрече с Валентиной и Джорджем и когда они стали моими наставниками. В годы войны я чувствовала себя нужной, несмотря на опасность, которой подвергалась. Но после…

Мне сорок, для актрисы это критический возраст, особенно той, для которой главное ее лицо. Лицо может дольше выглядеть молодым, чем тело, но на нем заметней малейшее старение. Недаром Битон так резвился по поводу моих морщинок. Кого играть? Постаревшую женщину-вамп? Это было бы ужасно. Танцевать канкан на крыше автомобиля, как Марлен Дитрих, доказывая, что я «еще ничего»? Глупо.

Договора со студией не было, другие предлагали неприемлемые роли либо откровенное повторение того, что я уже много раз играла. В кино Грете Гарбо ни новой, ни прежней места не нашлось. Битон винил в этом меня, мол, если бы я с самого начала не играла тех самых женщин-вамп, а снималась в серьезных трагических ролях, то могла играть до старости.

Это жестоко и несправедливо, потому что у меня не было никакого выбора, я вынуждена играть то, что предлагали, а как только попыталась сменить амплуа, зрители отвернулись. К тому же возраст… Зрители, как и сам Битон, не склонны прощать актрисе ее морщинки.

И тогда после войны я нашла новое общество – общество состоятельных, даже богатых людей. Им не были нужны мои собственные деньги, мое тело, даже моя популярность, у них хватало своего. Нет, ввел меня туда не Шлее, «русского осетра» не слишком жаловали гости яхты «Кристина». Зато Шлее помог мне стать состоятельной, чтобы не быть среди этих гостей белой вороной или бедной родственницей.

Джорджу очень нравилась моя привычка деньги копить и нежелание тратить. Делать деньги… что могло быть для Шлее интересней? Вкладывать, но не как Онассис с риском потерять все, а наверняка, скрупулезно просчитывая возможности каждого вложения. Я доверила свои финансовые дела Джорджу, и не пожалела.

Конечно, Онассис миллиардер, его состояние и возможности не шли ни в какое сравнение с нашими, но зато у нас была уверенность в завтрашнем дне. За эту уверенность я Джорджу благодарна. Я заработала то, что у меня есть, сначала бесконечными съемками, потом разумными вложениями и тратами, я могу гордиться своим состоянием без угрызений совести. Конечно, Ари посмеивался над Джорджем, даже презирал «этого неповоротливого русского осетра», а Шлее терпеть не мог нахрапистого Онассиса, вечно действующего на грани (а иногда и за ней) закона и человеческой морали, но оба правы по-своему.

Валентина рассчитывала, что я буду довольствоваться положением запасной жены ее мужа, но вышло иначе. Когда выяснилось, что Джордж действительно готов делить себя пополам, причем это означало, что одна его половина принадлежит мне, а вторая… ему самому, Валентина меня просто возненавидела.

Я стала его Галатеей, но особого рода. Джордж делал мое состояние, утверждая, что еще немного, и у меня будет достаточно средств, чтобы жить по-своему, вообще не обращая внимания на остальных.

Жить так, как хочется мне самой, будучи достаточно состоятельной, чтобы не беспокоиться о будущем… Это же то, о чем я мечтала еще в детстве! Джордж Шлее осуществлял мою мечту. Разве можно не быть за это благодарной? Я была.

Валентина расценивала это иначе (и тоже была права) – ее супруг уделял слишком много времени и сил капризной звезде, которая ни на что не способна сама. Мы больше не надевали одинаковые платья и костюмы, не разгуливали с ней под ручку, мы с трудом терпели присутствие друг друга. Галатея слишком отвлекла Пигмалиона от его супруги и собственной семьи. Тем не менее Валентина приветствовала наши ежегодные поездки в Европу без нее.

Джордж умер в Париже осенью 1964 года во время одной из таких поездок.

В его смерти обвинили меня. Дело в том, что медики, вызванные в отель из-за сердечного приступа Шлее, меньше занимались им и больше глазели на меня. Как же, оказаться свидетелями личной жизни закрытой кинозвезды! Страшно хотелось накинуться на них с кулаками, но что я могла? Время было упущено, Джордж погиб.

Я откровенно запаниковала, не зная, как поступить. Что бы я ни сделала, все было плохо. Любовница женатого мужчины… Любой другой это сошло бы с рук, но только не мне. Меня немедленно предали бы анафеме, а уж дать такие козыри Мерседес с Битоном значило вовсе лишить себя покоя на долгие годы.

И я удрала к Сесиль Ротшильд, а потом и вовсе в Нью-Йорк.

О, какой бальзам был пролит на израненные моим невниманием души де Акоста и Битона!.. Какой повод я дала вопить во все горло о моем эгоизме!

Битона удержало только то, что место подле меня вдруг оказалось свободно, Шлее ему больше не мешал. Ссориться со мной открыто оказалось в тот момент невыгодно.

Думаете мои лжедрузья поддержали меня после смерти наставника? Ничуть не бывало. Битон тут же навязался в круиз к Сесиль Ротшильд, о чем бедолага быстро пожалела, как пожалела и я, что не предупредила подругу о пакостном характере своего бывшего любовника.

А какой крик подняли, когда выяснилось, что по завещанию я получила большую часть наследства Джорджа! Валентине осталась их большущая квартира, битком набитая дорогими предметами искусства и картинами, и кое-что из акций и денежных средств. Акции бумажной промышленности, его дом на Французской Ривьере и многое другое, что было создано или куплено во времена наших поездок по Европе, завещано мне. Я не считаю это подарком ни за что, Валентина отдыхала в Италии, в то время как мы обустраивали дом на Ривьере или покупали акции бумажной промышленности…

Джордж умер, сделав меня богатой окончательно.

Нужно сказать, что не один Джордж завещал мне свое состояние после смерти. Удивительно, но это иногда делали совершенно незнакомые люди. К примеру, мне присылали извещение о том, что некий очень богатый фермер завещал все «прекрасной Грете Гарбо» и я просто обязана вступить в наследство. Терпеть не могу быть кому-то обязанной, но пришлось. Я дала согласие на вступление и попросила, выплатив положенные налоги, остальное отдать благотворительному фонду. Мерседес, которая привычно сидела без денег, надула губы, немедленно поползли слухи, что я даже не вспомнила имя фермера и не пожелала ничего о нем знать. Но как можно помнить имена тысяч поклонников, ежедневно присылающих письма с адресом: «Грете Гарбо»? Вероятно, я должна была перезавещать все подруге, тогда о моем благородстве стали бы кричать на перекрестках и в газетах. Но я не покупаю положительные отзывы, и мне все равно, что напишут газеты, лучше бы вовсе не писали.

Шлее похоронили в Нью-Йорке, я осталась без наставника. Смешно, потому что близилось мое шестидесятилетие, в таком возрасте можно бы жить самостоятельно.

Я и живу, уже четверть века живу.

Валентина тоже. Она на четырнадцатом этаже, я на девятом. Обе больны, стары и… дружно ненавидим друг дружку. Почему? Не знаю, это необъяснимо, не из-за денег, просто ненавидим. У нее есть повод – завещание мужа, у меня повода нет, я просто отвечаю взаимностью.

Мы старательно избегаем встреч, платим консьержу, выходим из квартир по расписанию, а при встрече разыгрываем страшную невнимательность, чтобы не здороваться. Зачем, ведь куда проще разъехаться, в Нью-Йорке немало хороших домов и квартир, даже удобней расположенных. Купленная когда-то за 38 000 долларов, ныне квартира стоит в десятки раз дороже, но не в том дело, я могла бы позволить себе купить целый дом, да и Валентина тоже, она зря жалуется на свое безденежье, Шлее не мог оставить супругу без гроша, я его знаю.

Но мы, словно рабы на галере, прикованы друг к другу. Иногда такую связь может создать не только любовь, но и ненависть. Словно, разъехавшись, мы потеряем смысл жизни.

И я знаю, что угроза Валентины оставить записи для публикации после смерти не блеф, она может. Но что Валентина расскажет? Ничего такого, что могло бы бросить тень на меня большую, чем уже есть. Я эгоистка? Но разве это запрещено? Использовала Шлее? Он все делал добровольно, это его решение – заняться моими финансами. Раскроет финансовые дела Джорджа? Прошло двадцать пять лет после его смерти, да и не было ничего такого, за что у меня можно отнять заработанные тогда деньги. Расскажет о действительном положении дел с моими финансами, чтобы все знали, что я богата? Но кому какое дело?

Она может только одно: заложить бомбу из немыслимого вранья, чтобы мне пришлось долгие годы либо опровергать все, давая бесконечные интервью и устраивая пресс-конференции, либо привычно прятаться от репортеров.

Это возможно, что бы ни сказала в посмертных записях вдова любовника Греты Гарбо, всему поверят. Валентина может написать, что обожала мужа, а я его увела, мечтала встретить с Джорджем старость, а я его погубила, была предана Шлее всей душой, но эту душу украла Гарбо.

Но если мне предложат выкупить записи Валентины Саниной-Шлее, я этого не сделаю даже за доллар. Не потому, что скупа, а потому, что не считаю возможным откупаться от подлости. Стоит заплатить один раз, и будешь платить всегда. Однажды я отказалась покупать свое спокойствие такой ценой, меня облили грязью сполна, и все же я поступлю так же снова.

Валентину Санину-Шлее похоронили рядом с мужем в день моего рождения…

Меня снова и снова обвиняли, что я не рыдала на похоронах Джорджа и Валентины, даже цветочка не принесла. Никому не приходит в голову, что, появись я там с цветами даже под самой густой вуалью, похороны превратились бы в бой за получение автографа Греты Гарбо. Я не могу нигде появиться открыто, тем более в таких случаях. Я приносила и присылала цветы и Джорджу, и Валентине, но инкогнито.

Большая часть жизни инкогнито… О таком ли я мечтала на корабле «Куин Мэри», плывя с Морицем Стиллером в Нью-Йорк?

– Грета, поверь, тебя ждет слава!

Почему Мориц не сказал, что этой славе будет сопутствовать настоящее одиночество, не то, которое люблю я сама, а то, которое обволакивает, как кокон, не позволяя расправить крылья и полететь? Орлы в небе тоже одиноки, но это одиночество иного рода, чем у посаженной в клетку птички.

Если вам пророчат славу, известность и тому подобное, сразу спросите, какую цену придется заплатить. Иногда цена слишком дорога – это невозможность жить жизнью, которая нравится, жить своей жизнью.

И снова Мерседес и Сесил Битон

Этот человек был в моей жизни так долго, что я даже привыкла к его присутствию.

Битон и Мерседес де Акоста – вот те, кого я неосмотрительно допустила к себе ближе других и кого вовсе не стоило подпускать и на пушечный выстрел!

Столько гадости, сколько вылили они на меня в своих публикациях, не смогли бы сочинить и десятки резвых репортеров, возьмись выдумывать мою жизнь нарочно. Эти двое подмечали, обсуждали между собой, записывали и публиковали любой мой промах, любое движение души, слово, улыбку, желание или нежелание, недовольство или каприз. Если разобрать жизнь любого человека поминутно, используя такой подход: выискивание недостатков даже якобы с целью оправдания, то окажется, что хороших людей на свете нет.

Могу посоветовать любому: попробуйте разобрать критически один-единственный свой день, ко всему придираясь, во всем находя недостатки. К вечеру окажется, что стоит принять упаковку снотворного, чтобы больше не просыпаться.

Если бы эти двое просто записывали каждое мое слово или жест, но перемывали мне косточки (даже ежедневно) лишь между собой, я бы смирилась. Так и было долгие годы: они переписывались, поливая меня грязью друг перед дружкой, со вздохами: как бы нам исправить эту самовлюбленную эгоистку, жалели друг друга, давали советы по моему перевоспитанию или ругали за мои предпочтения кого-то другого…

Но ведь подробности фиксировались не просто так! Всеми знаниями потом воспользовались.

Я серьезно заболела, не очень умный врач озвучил диагноз, от которого впору упасть в обморок – не смерть, но долгое растительное существование. По привычке я бросилась за советом к Мерседес, совершенно забыв, что ей категорически нельзя открывать никакие секреты:

– За мной будет некому даже ухаживать.

– Но ты ведь не хочешь, чтобы это делала я?

Что заставило меня промолчать, не раскрыв до конца причину паники, не знаю, но за эту сдержанность я себя тысячу раз позже похвалила. Де Акоста немедленно принялась действовать, она приставила ко мне своего доктора-итальянца, чтобы от него узнавать малейшие подробности о состоянии моего здоровья.

Только тут я сообразила, что нельзя раскрывать истинное положение вещей! То, что знает Мерседес, через пару дней будет знать и Битон, а затем весь белый свет. Доктору удалось заморочить голову якобы страхами и неуверенностью в необходимости лечения. Он посчитал меня настоящей эгоисткой и не меньшей идиоткой.

Узнав о моем беспокойстве по поводу здоровья, Шлее впал в ярость:

– Ты не могла придумать ничего хуже, чем довериться Мерседес де Акосте?! Проще выйти на Бродвей и кричать о своих недугах во весь голос. Она же еще и добавит невесть что!

Но я не могла рассказать всего ни Джорджу, ни Валентине. Как можно поведать финансовому наставнику о женских болезнях?

И все же Мерседес о чем-то догадалась. Во всяком случае, она предприняла попытку вытащить меня на лечение в Швейцарию. Вот уж чего я делать не собиралась совсем. Но это я не желала, а Мерседес немедленно распустила слух, что она (!) везет меня к швейцарским докторам, потому что я не верю американским.

Если Мерседес и следовало бы что-то удалить, то это язык! Спустя неделю я уже не могла появиться ни в одном доме, ресторане или на вечеринке, немедленно следовали вопросы о состоянии моего здоровья и о том, по какому поводу Мерседес везет меня в Швейцарию. Пришлось замкнуться и не выходить из дома. Я сменила номер телефона и отказалась дать его де Акоста. Она позже это раздула в историю, что я таким образом пыталась ее за что-то наказать.

Не за что-то, а за вполне определенную безответственную болтовню. Мы просто прекратили общение, вернее, прекратила я. Лучше не иметь подруг совсем, чем иметь таких, которые, увидев родинку у тебя на груди или бедре, расскажут об этом всем, да еще и распишут недостатки груди или бедра.

Теперь Мерседес жаловалась всем, какая я неблагодарная, жестокая, эгоистичная, просто бессовестная. Она для меня все… а я… Ужасно, и как только таких земля носит.

Но это оказалось не все, после многочисленных попыток вернуть мое расположение (даже если бы она извинилась за свою болтовню и обещала впредь этого не делать, я бы не поверила, не такова Мерседес, она обязательно расскажет всем твои секреты) бывшая подруга решилась на худшее.

Мерседес развелась с Абрамом Пулем, вернее, не выдержав, развелся он. Немедленно всем было сообщено, что Пуль очень плохой художник и никудышный муж. Никудышный, потому что при разводе не обеспечил будущее своей неверной супруги.

Но и Голливуду де Акоста тоже не была нужна, там давным-давно не ставили фильмы по ее сценариям. Стихи тоже уже не печатали, денег на жизнь не было. Друзья, у которых она раньше гостила месяцами, либо сами нуждались в деньгах, как Битон, либо тоже сторонились (не обо мне одной она болтала что попало). Многочисленные бывшие любовницы, в том числе и Дитрих, тоже не вспоминали о бывшей пассии, а большинство открыто сторонились, боясь, что язык Мерседес принесет неприятности.

И вдруг…

NN не так умен и ловок, чтобы скрыть, от кого исходит идея, я догадалась. Тем ужасней была новость. Выкупить нашу с Мерседес переписку?! Почему она вопреки моим просьбам не уничтожала письма? Зачем их хранить, для того чтобы теперь меня шантажировать?! Благодаря наставлениям Морица Стиллера и Харри Эдингтона я всегда была осторожна, даже в письмах. Стиллер когда-то учил меня никого не осуждать, даже не обсуждать:

– Если хочешь, напиши все на листке бумаги, а потом сожги, но пусть это останется только с тобой.

Сейчас я нарушаю заповедь Стиллера, но, скорее всего, именно так и поступлю перед смертью – просто сожгу написанное, пусть оно останется только моим.

Мне недвусмысленно предлагалось выкупить свои письма! Возможно, это была идея не самой Мерседес, а тех, кто знал, что она письма сохранила, что можно поживиться. Но зачем хранить и болтать об этом?!

– Я не боюсь публикации, потому что не писала ничего непатриотичного или непорядочного. Никакого выкупа не будет!

Тут же был распущен слух, что какой-то неизвестный предлагал Мерседес де Акоста купить одно-единственное письмо Греты Гарбо за десять тысяч долларов, но верная подруга, несмотря на сложное материальное положение, категорически отказалась. Но завещала мои письма розенбаховскому музею.

Я связалась с NN:

– Если она отдаст письма, я подам в суд. Личная переписка может быть опубликована только с согласия автора.

Продать мне или кому-то другому письма не удалось, Мерседес пошла на другую подлость: она опубликовала свои записи.

«Здесь покоится сердце».

Если бы я только подозревала, сколько грязи на сердце у моей бывшей подруги, причем было с самого начала, с первого дня, я бы и на пушечный выстрел к ней не подошла. Неслыханная подлость и настоящее предательство! И после этого кто-то удивлялся, что я не навестила больную де Акоста и не принесла цветы на ее могилу?

Мерседес де Акоста окончательно перестала для меня существовать в день выхода этой книги. Если попытку заработать на письмах еще можно понять, то публикацию своих записей, измышлений, гадких характеристик и откровенной неправды простить нельзя. Это предательство. Я не прощаю предательства. Ничьего! Особенно предательства тех, кто был допущен в тайники души и вывернул все наизнанку, опорочил, обгадил и сделал всеобщим достоянием.

Думаете, это остановило второго предателя?

На следующий год Сесил Битон опубликовал первый том своих пространных воспоминаний!

Начались годы настоящего преследования. Этот подлец выливал тонны грязи на мою голову, публикуя и публикуя свою писанину, а потом звонил и канючил о встрече.

– Зачем, Сесил, чтобы вызнать еще что-то? Чтобы залезть еще раз в мой шкаф, переворошить грязное белье, старательно все записать и опубликовать?

Однажды ему все же удалось просочиться в общество, где бывала я, уговорить Сесиль Ротшильд пригласить его в круиз с обещаниями сделать замечательные снимки. Доверчивая Сесиль поверила своему тезке. Круиз получился ужасным, хотя две недели на яхте могли оказаться хорошим отдыхом. Но стоило увидеть Битона с блокнотом в руках, что-то записывающего, как настроение портилось, я хорошо понимала, что это за записи.

Однажды я заметила, как Битон внимательно слушает и быстро записывает что-то за Жанной-Мари де Брольи, которая также была гостьей Сесиль Ротшильд. Понимая, что ничего хорошего от этих записей ждать не стоит, я позже попросила Битона отдать их мне.

– Нет-нет, Грета, в них нет ничего о тебе.

– Неважно, о ком бы то ни было! Отдай.

– Клянусь, я не опубликую ничего во вред тебе. Я не Мерседес.

– Мне безразлично, кто ты. Сесил, если хоть строчка из написанного тобой в круизе, неважно о ком, станет достоянием гласности, я тебя прокляну! Запомни это – прокляну! Я буду являться тебе всюду – во сне, в ресторане, на улице, до тех пор, пока ты не сойдешь с ума и не выбросишься в окно.

Чем все закончилось? Этот подлец опубликовал все записи, облив грязью и Сесиль Ротшильд, которая приютила его у себя на яхте! К тому же написанные гадости явно перессорили между собой Жанну-Мари и Сесиль Ротшильд, потому что Битон подробно описал, как Жанна отзывалась о Сесиль. Зря я тогда силой не вырвала у него записи. Нужно было обыскать каюту Битона, все порвать, а его самого выбросить за борт акулам на съеденье.

Саму Сесиль Ротшильд больше возмутили его откровения по моему поводу:

– Битон, ты подлец! Даже Стоковский не посмел продать свою историю газетчикам!

Битона много упрекали в нечистоплотности, из чувства гадливости перестали с ним общаться, удивлялись, почему я не обратилась к адвокату… Все просто – он того не стоил. Я вычеркнула Битона из своей жизни, как раньше вычеркнула Мерседес де Акоста. Он даже проклятья не достоин, я не пачкаю ноги о гниющую падаль.

Удивительно, но и без проклятья все сбылось, вернее, Битон, зная, что виноват, сам это проклятье вызвал. Говорят, я мерещилась ему всюду, как и обещала. Клянусь, я не прикладывала к тому никаких усилий, видно, нечистая совесть Битона сама расправлялась с ним.

Последовали мольбы о прощении, о встрече.

– Зачем, чтобы плюнуть ему в лицо? Нет, пусть мучается так.

Он мучился: последовал частичный паралич, отнялась та самая правая рука, которой написано столько гадости. Но Сесил не сдавался, он научился писать левой рукой, удивительно, но все равно гадости. Я не могла понять этого человека – зная, что жестоко расплачивается за свою подлость, продолжает лить грязь на тех, кто мог бы раздавить его ногой, как червяка. Если бы не брезговал.

Конечно, Битон официальный фотограф королевской семьи Великобритании, он талантливый, очень талантливый фотограф, некоторые снимки просто гениальны. Но гениальность в работе не мешает быть подлецом в жизни.

Я навестила его, сама не знаю, что меня на это подвигло. Увидев обрюзгшую развалину в кресле, пожалела Битона, но то, как он оглядел меня, подсказало: завтра жди новой гадости по поводу завязанных в узел волос, седины и морщин. Не удержалась и, повернувшись к его секретарше, презрительно передернула плечами:

– Неужели я могла бы быть вместе с вот этим?..

Не знаю, что она подумала, мне наплевать. Эта встреча была последней, я поняла, что Битон не изменился, по-прежнему существует, чтобы делать гениальные фотографии и зарабатывать на нашем доверии. Удивительная способность искать подходящий ракурс, чтобы снимок выглядел как можно лучше, и при этом фиксировать каждый недостаток, каждую морщину, усталость, возраст, причем не для себя, а чтобы сообщить об этом всему миру. Поистине: гениальность и подлость слились воедино.

Как жаль, что я была знакома с этим человеком и пришлось на себе испытать худшие стороны его натуры.

Есть ли такие, кто не испытал? Знаю, есть – это королева Великобритании. Битон трус, он спокойно выливал грязь на нас с Сесиль Ротшильд, зная, что мы не станем пачкаться, но ничего не написал о Ее Величестве. Не потому, что не заметил, он все подмечал, а потому, что боялся расплаты. Интересно, если поискать в его архиве, можно ли найти записи, которые Битон делал, вернувшись после очередной фотосессии королевской семьи, или он все уничтожил?

Впрочем, все равно. Битона уже нет на этом свете. Надеюсь, ему все припомнится на том.

Я так давно живу на свете, что пережила даже собственных друзей и недругов.

Как отличить одних от других и где та грань, когда друзья становятся почти врагами? Древние говорили, что самый страшный враг тот, что когда-то был другом. С Сесилом и Мерседес я убедилась в этом сполна. Те, перед кем хотя бы приоткрываешь душу, могут нагадить в нее куда эффективней, чем те, кого не подпускаешь близко.

Если вы уязвимы, если не защищены крепкой броней, лучше никому и никогда душу не открывайте, можно пострадать.

И вообще, с врагами и безразличными к тебе людьми куда проще – от них знаешь чего ждать. С друзьями или теми, кто пытается ими выглядеть, опасно, они могут предать.

Но бог с ними, с Мерседес и Битоном, они сполна заплатили за свое предательство.

О чем нельзя писать. Моя Мата Хари

Зачем же я пишу, если нельзя?

А я не буду выдавать секреты, которые выдавать нельзя. Я не Мерседес де Акоста и не Сесил Битон.

У меня были и есть друзья, которые ни слова не произнесли обо мне перед журналистами, хотя имели возможность это сделать. Я так долго живу на свете, что прежних друзей просто не осталось, все остальные молоды, о Голливуде «золотого века» знают только понаслышке и мало что понимают в том, как изменилась жизнь. Последней была, пожалуй, Валентина.

Смешно, мы должны бы держаться друг за дружку хотя бы в память о Джордже, но она так ненавидела меня, что эта ненависть чувствовалась физически и отпугивала на расстоянии. Ненавидела из-за того, что Джордж многое завещал мне, а не ей. Кроме того, Валентина винила меня в смерти мужа.

Да, это так, Шлее завещал мне все то, что было создано либо встало на ноги за время нашей с ним дружбы. Это я, а не она ежегодно по несколько месяцев проводила с Джорджем в Европе. Считается, что мы отдыхали. Об отдыхе предпринимателя, финансиста и просто богатого человека, который не проматывает полученное от бабушки наследство, а зарабатывает сам, может говорить только тот, кто сам ничем не занимался.

Я достаточно близко знакома с немалым числом очень состоятельных людей и знаю, что каждая их минута, которая не посвящена заработку денег, означает их потерю. Любая встреча, вечеринка, поход в театр, прогулка на яхте – это в том числе ради бизнеса. Ужасно? Возможно, но, по крайней мере, всегда знаешь, чего от них ожидать.

Почему об этом нельзя писать? Можно, но я не предам тех, кто не предавал меня. Я никогда не выдавала чужих секретов, как и собственных тоже. Кроме того, я хорошо знаю, каково это – когда о тебе подробно рассказывают посторонним. У богатых и знаменитых тоже есть право на личную жизнь. Едва ли кто-то из репортеров был бы рад, если бы его личное грязное белье перетрясли перед всеми, но они считают себя вправе делать это с популярными личностями.

Пройдет время, и многое обо мне станет известно даже без стараний журналистов, просто откроют закрытые сейчас архивы. Подозреваю, что желающие заработать на чем угодно и тогда постараются сделать либо героиню-патриотку, либо самовлюбленную предательницу. Второй я уже побывала, поэтому предстоит роль героини. Только бы не написали всякие глупости, не то и правде не поверят.

Во время Второй мировой войны Марлен Дитрих выступала с концертами на фронте, ездила в части с «риском для жизни», чтобы своими песенками поднимать боевой дух союзнических солдат. Это считалось патриотическим поведением – немка развлекала англичан и французов, которым завтра предстояло идти в бой. Опасность попасть в плен была небольшой, ведь немцы с удовольствием тоже послушали бы хрипловатый голос своей любимицы, а красивые ножки в фривольных чулочках ценили по обе стороны фронта.

Меня же обвиняли в том, что забочусь лишь о себе – в перерывах между съемками («Ниночка» снималась до начала войны, а премьера следующего и последнего моего фильма «Двуликая женщина» состоялась осенью 1941 года, перерыв целых два года) уезжаю отдыхать или поправлять здоровье.

Я действительно уезжала, причем одна, без Мерседес, без Битона, совершенно не умевшего держать язык за зубами, без Хаузера, одна… Куда и зачем?

По просьбе А.К. и Уильяма С., назовем их так, я отправилась очаровывать одного очень полезного нам шведа.

Придет время, и тот, и другой наверняка напишут свои воспоминания, так принято делать, те, кто прочтет внимательно, возможно, догадаются, что под встреченным сокращением «Г.Г.» они имели в виду меня. Но это не так уж важно.

Однажды я сыграла Мату Хари в кино и несколько раз в жизни.

Едва ли зрители запомнили сам фильм 1931 года, наивный, наигранный… Мерседес вообще утверждала, что единственный приличный эпизод в нем – то, как Мата Хари идет на казнь. Это неудивительно, сама де Акоста не признавала другого одеяния, кроме развевающегося длинного черного плаща, а моя героиня шествовала в окружении своих убийц к месту казни именно в таком наряде. Зачем, никто не объяснял.

Но дело не в костюме, хотя роль запомнили именно благодаря блестящим нарядам, в том числе головным уборам с множеством стразов. Мало у кого, кроме Мерседес, остался в памяти черный плащ из последних кадров.

Выполняя схожую миссию в реальной жизни, я поняла, насколько наигранно в фильме все. Если бы настоящая Мата Хари вела себя столь экзальтированно, то едва ли смогла бы выполнить хоть одно задание. Нет, в жизни все иначе, более прозаично и… просто. И никто не ходит по краю пропасти столь демонстративно, каждому все же дорога его жизнь, в том числе и жизни связанных с ним людей. Не бывает шпионов-одиночек, всегда кто-то помогает, передает данные, поддерживает, даже если все глубоко законспирировано. Создателям истории о Мате Хари следовало бы подумать, что одна она работать не могла и на эшафот за собой потянула бы еще нескольких. Рискуя самой, всегда приходилось помнить о том, что рискуешь и чужими жизнями…

Почему я так уверена?

Неподалеку от Флориды лежат Багамские острова. В те годы американцы больше ценили Кубу – обжит и благоустроен получше. Но меня интересовал маленький, почти крошечный островок Парадайз рядом с Нью-Провиденз, потому что именно на нем находилась вилла моего земляка-шведа Акселя Веннера-Грена, основателя фирмы «Electrolux». Того самого Акселя, который сделал пылесос привычным для уборки, ему должны быть благодарны миллионы хозяек и горничных.

Аксель в жизни всего сумел добиться сам, он начал бизнес с нуля, сумел заработать сначала на продаже уже готовых пылесосов, потом усовершенствовать то, что имелось, и начать выпуск собственных моделей. Веннер-Грен не получил свои миллионы в наследство, а сумел заработать. Но меня интересовали не финансовые успехи соотечественника, а его дружба с Герингом…

Да, Веннер-Грен свои честно заработанные миллионы щедро тратил на помощь Гитлеру и его банде. Причем через Акселя, имевшего представительства во всех странах, шел поток денежных средств через океан. Если не взять его под контроль, то хотя бы узнать некоторые подробности было очень заманчиво.

Я не Мата Хари, и расстрелянной быть не желала, но главное – я не способна живо общаться и очаровывать. Тут помогла моя репутация молчальницы и тихони. Аксель был очарован моим отчаяньем, моей беспомощностью и… молчаливостью. Не помочь соотечественнице, оказавшейся в одиночестве среди чужих людей далеко от дома, он не мог, я была приглашена пожить не просто в Нассау, где толпы журналистов не дают прохода, а на его вилле, защищенной от любопытных.

Кажется, Аксель так и не понял, что молчаливая голливудская звезда, потерянная и беспомощная, в действительности была при нем глазами и ушами МИ-6.

Что делать, если я не умею и не люблю танцевать канкан перед солдатами…

А.К. – Александр Корда, режиссер и продюсер венгерского происхождения, работавший до войны и во время нее в США и Англии. Посвящен королевой Великобритании в рыцарское звание, считается, что и за работу на министерство иностранных дел тоже. Самые известные фильмы: «Багдадский вор» и «Леди Гамильтон».

На британскую разведку работал с 1933 года, в частности налаживая связи с создаваемой американской разведкой и отдельными людьми, имеющими политический вес в обеих странах, а также просто могущими быть полезными МИ-6.

У.С. – сэр Уильям Стивенсон – сотрудник МИ-6, «Бесстрашный», работавший под видом кинопродюсера, в МИ-6 отвечал за связи с западными спецслужбами. Считается, что во многом с него Ян Флеминг писал своего Джеймса Бонда, поскольку они были дружны.

В МИ-6 Стивенсона звали «Бесстрашным», мало кто знал, что под этим именем скрывается кинопродюсер, не признающий границ даже во время войны.

Неизвестно, когда Грета Гарбо была завербована (или просто привлечена в качестве помощницы) МИ-6, если вообще была завербована. Но помогала она активно, при этом не раскрывая секретов. Никому в голову не приходило, что молчаливая голливудская звезда действительно может быть Матой Хари, скорее такое подозревали относительно Марлен Дитрих.

В действительности знакомства и популярность Греты Гарбо в высших кругах и среди бизнесменов очень пригодились. А то, что об этом никто не знал… не всякую Мату Хари раскрывают и расстреливают. И не все кричат о своих подвигах на пресс-конференциях.

Внешность часто обманчива…

И все же пришлось плыть в Швецию.

Что может быть важней спасения чьих-либо жизней? А если это не одна, а десятки, сотни, даже тысячи и сотни тысяч спасенных?

Это счастье – знать, что благодаря тебе тысячи евреев из Дании (хотя какая разница, кем они были и из какой страны?) смогли улизнуть буквально из-под носа у нацистов в нейтральную Швецию. Если бы ради этого пришлось петь, чтобы отвлечь преследователей, я бы смогла и это. Не пришлось. А вот поговорить кое с кем пришлось.

Король Швеции Густав весьма достойный и умный правитель, но под влиянием сначала бывшей супруги – королевы Виктории Баденской, а потом второй невестки Луизы Маунтбеттен был настроен явно пронемецки. Его главный довод:

– Я очень боюсь одним неосторожным словом или поступком навлечь беду на нейтральную Швецию.

Это понятно, потому что на нейтралитет Нидерландов Гитлер не обратил никакого внимания, подобное вполне могло произойти и со Швецией. Но не сидеть же всю жизнь, спрятавшись в норку.

Я знала, что, будучи приятелем Геринга и сторонником Гитлера, король Густав осуждает репрессии против евреев. Моим главным доводом был другой:

– Ваше Величество, если погибнут люди, невинные люди, безоружные, вы не сможете себе этого простить, зная, что могли способствовать их спасению.

Король Густав дал согласие тайно принять в Швеции датских евреев.

Я понимала его опасения, но и оставить без помощи женщин, детей и стариков нельзя. Они стали шведами…

– Ваше Величество, вы ни о чем даже подозревать не будете!

Король Густав «не подозревал», а люди были спасены. Никто не заподозрил ни его – сторонника нацистов, ни меня – эгоистичную, капризную голливудскую звезду, восемь тысяч несчастных, которым грозил концлагерь, были спасены. Иногда слава может быть очень полезна…

Мерседес не могла понять, зачем я отправилась туда, где опасно:

– Почему ты не можешь спокойно жить в Нью-Йорке? Я устроилась в редакцию газеты, могу посодействовать и тебе, будешь проводить рекламные акции. В конце концов, чтобы участвовать в приближении будущей победы, вовсе не обязательно ездить с концертами к союзникам.

С этим я была согласна, но рассказывать подруге, у которой ни от кого нет никаких секретов, о том, как приходится лавировать между королями нейтральных стран, понимая, что они настроены пронемецки, и одновременно убеждая сделать что-то против нацистов, не хотелось. Много позже, когда Мерседес вдруг поняла, зачем я ездила в Европу в столь опасное время, но ей ничего не говорила, подруга обиделась по-настоящему, но я виноватой себя не считала и не считаю. А мстить мне, вываливая для всеобщего обозрения грязное белье нашей спальни, совсем некрасиво.

Шведского короля Густава и датского короля Христиана приходилось убеждать терпеливо и осторожно, кроме всего прочего, они не должны догадаться, по чьему распоряжению я работаю. А помимо них в Швеции, Норвегии и Дании нашлось немало патриотов из весьма состоятельных семей (не все дружили с Герингом и проводили месяцы на Багамах), они помогли во многом… Иногда важно просто быть связующим звеном.

Когда-нибудь поднимут документы об уничтожении завода в Норвегии или о побеге Нильса Бора. Разве можно было оставлять такого ученого на растерзание нацистам? Ему грозил концлагерь.

Но главная моя операция сорвалась. Я уже говорила и могла бы повторить: у меня была возможность убить Гитлера. Это не выдумка, фюрер не раз приглашал в Германию, хотя бы просто в гости. Я точно знала, что меня не посмеют обыскать, а потому пронести маленький пистолет в сумочке вполне возможно. Я бы застрелила Гитлера, неважно, что потом.

В МИ-6 даже разработали идею этого убийства. Следовало отправиться якобы на съемки фильма о Жанне д’Арк, встретиться с Гитлером и избавить мир от этого монстра. Все организовывал У.С., но дело сорвалось из-за явной глупости: как сказал Уильям, автор пьесы Бернард Шоу категорически отказался давать согласие на съемки фильма по его пьесе в Германии!

Тогда я поверила в эту ерунду, но много позже в разговоре с У.Ч. упомянула о желании застрелить Гитлера и сорвавшейся возможности. Ч. фыркнул, попыхивая своей сигарой:

– Глупости! Бесстрашный был готов сложить не только вашу, но и свою голову, а еще головы десятков агентов. Но это же глупо. Убийство Гитлера только тогда имело смысл, если было бы произведено самими немцами. Если бы убил кто-то из иностранцев, я уже не говорю о том, что это вообще невозможно, вам не позволили бы не только вытащить пистолет из сумочки, но и открыть ее. Так вот, убийство кем-то из иностранцев возносило Гитлера на высоту национального героя. А войну как начать, так и прекратить могли только те, кто привел Гитлера к власти.

Осведомленность Ч. о деталях сорвавшейся операции и то, что он назвал У.С. его конспиративным именем, вдруг объяснили все. Я ахнула:

– Вы все знали?!

– Видите ли, это моя обязанность.

– А… неужели и запрет на операцию ваш?

– Не мой лично, но наш. Шоу здесь ни при чем, ему подсказали выразить возмущение, чтобы не позволить вам наделать глупостей. А вот за Бора огромное спасибо…

– Я только договаривалась, чтобы не мешали.

– Это от вас и требовалось, сажать ученого в самолет не ваша задача. Каждый делал то, что мог лучше других. И я рад, что вы не рассказываете об этом подругам.

– Я вообще молчалива.

– Это я заметил.

У.Ч. – это, безусловно, Уинстон Черчилль, с которым Грета Гарбо была весьма дружна.

Гарбо дружила с любимой племянницей Черчилля Клариссой Черчилль, в 1952 году вышедшей замуж за преемника Черчилля на посту премьер-министра Энтони Идена.

С самим Черчиллем Гарбо не раз встречалась в том числе в обществе Аристотеля Онассиса – Ари – на знаменитой яхте Онассиса «Кристина».

Король Швеции Густав V действительно был настроен пронемецки, но не только и не столько под влиянием жены и невестки, но и по собственным убеждениям. Король Густав и его внук Густав Адольф, герцог Вестерботтенский, не раз бывали перед войной в Германии, были приняты и Гитлером, и Герингом, с которым дружили еще со времени пребывания Геринга в Швеции.

Король Дании Христиан Х известен легендой о том, что нашил на свою одежду желтую звезду в знак солидарности с угнетаемыми нацистами евреями, объявив, что все датчане равны, и если преследуют евреев, то должны преследовать и его тоже.

Это только легенда, немцы не требовали от датских евреев нашивать звезды, а легенда родилась из выступления короля в копенгагенской синагоге, в котором он обещал, что королевская семья в случае необходимости будет носить такой символ.

После того, получив в сентябре 1942 года от Гитлера пространную телеграмму с поздравлением в честь семидесятилетия, король Христиан ответил односложно: «Благодарю». Последовал взрыв ярости фюрера, отзыв посла Германии из Копенгагена и высылка посла Дании из Берлина, а следом домашний арест короля.

Тем не менее король знаменит своими ежедневными, в любую погоду конными прогулками по улицам Копенгагена. Король на коне знаменовал для датчан единство нации и то, что она жива.

Королевой Дании, супругой короля Христиана, была Александрина Мекленбург-Шверинская, правнучка российского императора Николая I, внучка младшего из его сыновей Михаила.

Кстати, Христиан Х был единственным королем Исландии, которая с 1918-го по 1944 (а в действительности до 1940-го – момента оккупации Дании) год находилась в личной унии с Данией.

Ни Мерседес, ни Битон, ни даже Валентина ничего не знали. Не знали и мои родные, прежде всего потому, что это было опасно для них. Родственницу Нильса Бора, кажется, это была его тетя, после побега Бора бросили в концлагерь, моя оплошность тоже могла дорого обойтись моим родным. Но я действительно молчалива.

Однажды я кое-что сказала Джорджу, только потому, что незнание могло стоить ему денег, мои связи времен войны однажды стали опасны для его бизнеса. Но все легко разрешилось…

Жанна д’Арк не могла знать, что о ее подвиге станет известно всему миру, что вообще будет известно о ее сожжении и о том, что не отреклась в последнюю минуту. Это подвиг не ради посмертной славы, а потому что иначе нельзя. Я не Жанна, но мне тоже не нужна эта слава, даже посмертная, я делала то, что могла сделать лучше других.

Я много думала и поняла, что Ч. прав, попытка убить Гитлера ни к чему бы не привела, дело не в нем. Во-первых, его убийство войну не прекратило бы. Во-вторых, убитый иностранкой, к тому же известной, он стал бы великомучеником и превратился в легенду для своих соотечественников. В-третьих, даже пронеся пистолет на встречу, я едва ли смогла им воспользоваться. Это только в фильмах удается ловко выхватить оружие и застрелить жертву, на деле несколько крепких эсэсовцев даже сумочку открыть не позволили бы.

В конце концов, он просто средоточие зла, но не все зло, коричневая зараза была слишком широко разлита и глубоко проникла в умы и даже сердца людей, чтобы убийством одного урода излечить от нее мир.

Я не верила, что эти идеи можно поддерживать не ради какой-то выгоды (золото на крови), но и просто по душевной склонности, пока не познакомилась с умными и весьма уважаемыми людьми в Европе, которые симпатизировали идеям нацистов. Наверное, дело именно в идеологии, хотя тогда казалось: вот уничтожим Гитлера, и кошмар сразу прекратится.

Я действительно не кричала о своих мыслях, потому мало кто знал, что творилось в моей голове в те годы. Равнодушная, эгоистичная богачка жила за океаном, говорила о своих мечтах сыграть Орлеанскую деву и при этом время от времени ездила в родную Швецию отдыхать от забот… Разве это могло вызвать подозрение? Приглашение Гитлера переехать в Германию не приняла, но ведь и канкан перед союзническими войсками тоже не танцевала.

Каждому свое, кому-то песенки для солдат, кому-то беседы с королями и договоры за их спиной. И неизвестно, от кого больше пользы.

Но это так… для себя… если оставлю записи для публикации, эти строки в них не включу. Пусть Марлен Дитрих остается на постаменте героини-патриотки, а я тихонько посижу в стороне, зная, что благодарность спасенных еврейских семей из Дании относится в том числе и ко мне. И что в провале создания атомной бомбы до самого окончания войны есть и моя крошечная заслуга. И в том, что Нильс Бор не погиб в концлагере, тоже… Он не знал об этом, как и датские евреи, и многие другие? Ничего страшного, главное – я знаю сама, и меня мало беспокоит репутация самовлюбленной ленивой шведки, только и способной молчать.

Сколько мир не знает и никогда не узнает!.. Иногда мне кажется, что гораздо больше, чем знает.

Меня не раз попрекали, что дружу с теми, у кого вся ценность в деньгах и власти, кто неинтересен в общении.

Но как объяснить, на чем основано утверждение репортеров о том, интересен ли в общении человек, который никогда не станет общаться с этими репортерами лично, разве что во время пресс-конференции? Если он не желает по-дружески болтать с теми, кого друзьями не считает, или ему просто неинтересно беседовать с чужими людьми, значит, ему нечего сказать?

Если я не рассказываю в подробных интервью о прочитанных книгах, не демонстрирую их любопытным, да и некоторым болтливым приятелям тоже, не значит, что я с трудом читаю, со мной не о чем поговорить или я плохо разбираюсь в вопросах сложнее выбора меню для завтрака.

Иногда эти болтуны даже не имеют чувства юмора. Жиголо Массимо Гарджиа, переметнувшийся ко мне от Сесиль де Ротшильд в надежде чем-то поживиться, гордо объявил, что он из Неаполя, словно это означало избранность особого толка. Что нужно ответить, что я из Стокгольма? Но какая разница, откуда он и откуда я?

– Это… во Флориде?

Как отреагировал бы человек с чувством юмора, не зацикленный на подарках от дам? Посмеялся вроде:

– Нет, это чуть левее, на Аляске!

Неужели я, столько времени проводившая в Италии и Франции, объездившая всю Европу, не представляла, что такое Неаполь и где он находится?

Но Массимо не понял, обиделся:

– Это в Италии.

С трудом сдержалась, чтобы не посмеяться дальше:

– А Италия где?

Хорошо, что этого не сделала, потому что этот жиголо, допустивший в жизни всего две ошибки – связавшись сначала со мной и влюбившись во Франсуазу Саган, своего не упустил. Осознав, что я не намерена щедро платить за любовную связь, попытался заработать, облив меня грязью за скупость и нежелание осыпать его золотом. Меня это взволновало мало, платить заработанными мной деньгами какому-то жиголо?..

О себе он неизменно упоминал, что очень красив, общителен и прекрасный оратор. И, конечно, блестящий любовник.

Красота так себе, тысячи молодых итальянцев куда красивей. Общительных среди южан много, и обладающих прекрасными манерами тоже. Оратор этот жиголо только на ту тему, по которой заранее подготовился, причем, если его болтовню не поддерживать, быстро замолкает, потому что вести интересный монолог без поддакивания не способен. Ему было трудно с моей привычкой молчать, очень трудно…

Блестящий любовник? Я бы не сказала, у меня были куда лучшие…

Эта тирада о том, что человек кажется себе несколько иным, чем есть на самом деле или кажется другим людям.

Жиголо коробила моя привычка носить удобную одежду, тратить деньги разумно и даже экономить. А еще нелюбовь к пустой болтовне и привычка держать мысли при себе. Отсюда вывод: Грета Гарбо недалекая, неинтересная и скупая женщина, соблазнить которую очень нелегко, а потому какой Массимо потрясающий любовник, если сумел это сделать! Раскошелить, правда, не смог, но не все же такие скупердяйки, как Гарбо, есть те, кто не жалеет денег ни на собственные наряды, ни на любовников.

Стоит ли удивляться, что я стала предпочитать общение с людьми, которым от меня не нужны дорогие подарки, деньги и даже секс? Зато они настолько состоятельны и сильны, чтобы обеспечить себе (и мне рядом) отсутствие назойливых жиголо и репортеров. Ни для кого не секрет, что я часто отдыхала в обществе Аристотеля Онассиса и Уинстона Черчилля. Да, мне с ними хорошо и спокойно, они умны, общаться с ними куда интересней, чем с тем же Гарджиа, я точно знаю, что они не ждут от меня подарков за это общение, зато способны защитить в силу собственного положения. Рядом с ними я была недосягаема для репортеров.

Онассис никогда не беседовал по душам с теми, кому не доверял или кто был ему неинтересен. Из этого сделали вывод, что, кроме чисто деловых, он не способен ни на какие другие разговоры. Этому же способствовала история их отношений с Марией Каллас и женитьба на вдове Кеннеди. Все ради выгоды, все ради денег.

С Джеки Кеннеди у Онассиса действительно был деловой союз – он ей содержание, она в ответ множество знакомств в высших сферах Америки. Все довольны и счастливы. Ни то, ни другое не случилось, Джеки оказалась неимоверной транжирой, справедливо рассудив, что если у Аристотеля есть деньги на многочисленных любовниц, то уж законной жене он вполне сможет выделить в несколько раз больше. Онассис ошибся, рядом с Джеки он выглядел не щедрым супругом, а глупцом, которого обвели вокруг пальца. Да и знакомства Жаклин мало что добавили Онассису, вдову Кеннеди после нового замужества на родине практически предали анафеме, и вместо того, чтобы добавить Аристотелю популярности, она ее резко убавила.

Онассис говорил, что у него была всего одна ошибка с женщинами – это я. Действительно, любовниками мы не стали, хотя приятелями были, и весьма близкими. От упорных посягательств Ари, как звали Аристотеля его друзья, меня спас их роман с Каллас.

Но я думаю, не я была его ошибкой, а Джеки Кеннеди, причем ошибкой двойной. Дело не в безумных тратах новой супруги, это Онассис смог бы перенести, если бы траты приносили новые дивиденды. Но благодаря расточительству вдовы Кеннеди Онассис выглядел глупцом-мужем, которого просто использовали, а таких не очень-то уважают. Вместо дивидендов сплошные минусы. Это первая ошибка.

Вторая – женитьба на Джеки сильно навредила главной любви его жизни – отношениям с Марией Каллас. Он мог иметь десяток гаремов, но по-настоящему любил только ее. Я видела, как смотрел Ари на Марию, когда считал, что его никто не видит. Это совсем не тот взгляд, каким он смотрел на остальных любовниц, и уж конечно не тот, которым окидывал Джеки Кеннеди. Разрушив жизнь Марии, он разрушил и свою собственную.

Онассис выбирал женщин, как выбирают породистых лошадей, и женщины это знали. Утверждаю, что в его способности обольстить любую (или почти любую, меня-то не смог!) деньги играли далеко не главную роль. Ари был безумно напорист не только в финансовых аферах, но и в амурных делах, а еще безумно обаятелен. Если бы он смог полюбить по-настоящему, лучшего мужа и отца детям и пожелать невозможно. Но он полюбил только Каллас, которой просто разрушил жизнь.

Но для меня Онассис и его яхта были настоящим подарком. Репортеров он умудрялся разгонять легко, и месяцы, проведенные на яхте «Кристина», были одними из самых спокойных. Вернее, репортеры вились вокруг Онассиса, словно мотыльки ночью вокруг огня, и Ари удавалось, с одной стороны, держать их близко (если за день никто не попросил интервью или не щелкнул затвором камеры, то день пропал), с другой – не позволять слишком приближаться и надоедать. Как ему удавалось одним косым взглядом удалять всех прилипал, не представляю, но удавалось.

На яхте Сесиль Ротшильд или на «Кристине» у Онассиса я чувствовала себя защищенной, хотя это не всегда удавалось, достаточно вспомнить Битона, умудрившегося испортить и такой отдых. Но на «Кристину» Аристотель Битона бы не пустил…

Я очень старая, пережила даже Ари. Страшно, казалось, Аристотель навечно, я не могла представить, что когда-то не будет этого «золотого грека».

Говорят, Каллас в сердцах прокляла его при расставании. Действительно, Ари поступил с ней просто некрасиво, но и сама Мария могла бы не дожидаться такого разрыва отношений, следовало самой уйти раньше. Она любила, по-настоящему. Ари тоже, на ком бы он там ни женился, единственной женщиной, которую он любил, была Каллас.

А единственной не покоренной – я!

Что дальше?

Ничего.

Жизнь прожита, как ни жалуйся, как ни тяни время.

Хорошо или плохо прожита? Какая разница, все равно ничего нельзя исправить.

Битон всегда твердил мне об упущенных возможностях (потом меня же в нытье на эту тему и обвинял). Но что значит «упущенные возможности»? Что я не сыграла еще несколько десятков ролей? Не станцевала канкан, как Марлен Дитрих? Не сунула нос в чужие дела, как Мерседес?

Или что я не отправилась в Африку спасать страждущих? Что не открыла центр для больных СПИДом или раком?

Кто может сказать, как нужно прожить жизнь, чтобы не упустить эти самые возможности? Чем залихватское метание по свету со сменой любовников и полуголыми выступлениями даже в преклонном возрасте Марлен Дитрих лучше моего уединения?

Были годы, когда я жертвовала самой собой, создавая и создавая на экране лица, столь любимые зрителями (по три фильма в год), когда целовала тех, кого едва знала, потому что поцелуй Гарбо приводил в трепет тысячи женщин в зрительных залах… Я требовала за это только деньги, которых у МГМ было достаточно много.

Рисковала жизнью, но не требовала за это ни всеобщего восхищения, ни благодарности, потому что помощь за благодарность или известность – это не помощь, а услуга. Продажная услуга.

Я вообще ничего ни от кого не требовала, если мои приятели вроде Битона и предъявляли претензии, то лишь из-за того, что не оправдала их надежд. Но почему я должна жить, оправдывая чьи-то надежды? Эгоизм? Наверное, но это моя натура, бороться с которой я никогда не пыталась. Я никому не мешала и ни на кого не рассчитывала, если бы меня просто оставили в покое, если бы встречались, приходили пить чай или что-то покрепче, но не влезали в мою собственную жизнь дальше, чем я в нее пускаю… Я же не лезу ни в чью чужую.

Я много размышляла о том, как сложилась жизнь, что в ней было не так.

Возможно, в молодости мне просто не повезло с друзьями. И Мерседес, и Сесилу я была нужна не сама по себе, а ради чего-то. Трудно быть подругой, когда тебя просто используют. Вот почему я стала дружить с теми, кому от меня ничего не было нужно. Такова Сесиль Ротшильд: деньги, известность, как и желающих с ней дружить у нее достаточно своих. Сесиль Ротшильд нужна я сама, такая, как есть, со всеми недостатками и дурными привычками. И ей от меня ничего не нужно.

Будь со мной рядом Мориц Стиллер, ничего этого не произошло бы. Он не позволил бы потратить столько лет на создание на экране лиц, которые и различаются-то с трудом. Мориц не допустил бы ко мне Мерседес, но не потому, что лесбийская любовь дурна, а потому, что разглядел бы в фальшивой дружбе будущее предательство. Как и Сесила Битона.

Стиллер говорил, что если уж позволять себя эксплуатировать, то за хорошие деньги. К сожалению, самому мэтру не все удалось, но меня он кое-чему научил. Мои Пигмалионы оказались хорошими наставниками.

Деньги должны делать деньги – этому меня научили уже не Пигмалионы, но финансовые наставники. Я с детства боялась остаться нищей, сумела не только заработать деньги съемками, но и выгодно вложить заработанное.

Поверьте, если правильно инвестировать, доход может приносить все!

Сначала я инвестировала во внешность, это были инвестиции физические – я сидела на диетах, худела, создавала мышечный рельеф, училась «не гримасничать» и так далее.

Инвестировала в игру – училась проживать жизнь героини наиболее ярко, преподносить чувства кинокамере так, чтобы зрителю было понятно, чтобы предложили следующую роль, чтобы заработать.

После краха банка поняла, что просто класть заработанные таким трудом деньги на счет опасно, и с тех пор инвестировала уже деньги.

Потом я инвестировала в собственное здоровье – доверилась Хаузеру и не прогадала.

Но главное – я инвестировала деньги в свое благосостояние, и не только в тогдашнее или даже нынешнее, но в будущее. Мои наследники получат немалый куш, главное, не растратили бы, а сумели приумножить. Сейчас у меня деньги, акции, дома, квартира, предметы искусства, дорогие картины… Это по совету Шлее и других…

Стала ли от этого счастливой? Нет. Я стара, одинока, несмотря на приятелей, которые приходят проведать знаменитую затворницу и делают вид, что им со мной интересно. Я по-прежнему не могу жить так, как я хочу.

Вот главная упущенная возможность – жить так, как хочу я сама. Позвольте мне это, не расписывая мои недостатки, мои морщинки, мою неспособность выражать мысли словами, как это делаете вы, мою постоянную погруженность в себя, мою «нелюдимость»… и я буду счастлива.

Но я так привыкла к постоянной слежке, а главное, к постоянным предательствам, что живу, словно в глухой обороне. Ужасно, но меня к этому приучили два человека, с которыми я была наиболее близка, – Мерседес де Акоста и Сесил Битон. С полным правом я могу сказать, что эти двое больше кого-либо другого испортили мою жизнь. Они поплатились, их старость и последние дни были тяжелыми. В этом нет моей вины, просто в мире должна существовать справедливость, за предательство нужно платить.

Чувствую ли я себя виноватой перед Валентиной?

Да, чувствую, но не потому, что Джордж завещал свое состояние мне, а не ей. Я виновата в том, что между двумя наставниками – Валентиной Саниной и Джорджем Шлее – выбрала его. Только в этом. Было бы лучше, если наоборот? Нет, ничуть, даже хуже, я была бы сейчас столь же стеснена в средствах, как и Валентина.

Будет ли она мне мстить даже после смерти? Не думаю. Валентина не Мерседес, она выше этого. А угроза?.. Это чтобы потрепать мне нервы.

Она была уверена, что умрет раньше, неудивительно, ведь Валентине куда больше лет, чем она говорит. Это ее право, человеку столько лет, на сколько он себя чувствует. Джордж всегда был старше своего возраста, а Валентина моложе.

Я не уводила Шлее у его жены, он все равно был в равной степени привязан и ко мне, и мы не делили Джорджа пополам, просто он половину времени был с ней, а вторую со мной. И не моя вина, что в ее половине он больше развлекался в обществе, а в моей делал деньги, совмещая это с отдыхом без свидетелей. Каждая получила свое – Валентина общественную признательность, я деньги.

Это ерунда, Валентина Санина была слишком умна, чтобы обижаться на завещание, она это предвидела. Валентина не простила мне того, что я заняла в жизни Шлее место наравне с ней. Останься я хоть на полшага позади, все шло бы гладко.

И после смерти Джорджа она старательно подчеркивала, что мое место так и осталось позади. Именно поэтому я не переехала из дома, купить другую квартиру или вообще вернуться в Швецию означало бы признать ее главенство. Я упрямая шведка, я не могу этого допустить.

И цветы на могилу Шлее и Саниной я приносила, хотя не под прицелами фотоаппаратов.

И виноватой себя не чувствую. Я никого не предавала, а если не кричала о своих мыслях и чувствах на весь белый свет, то это не значит, что их не было.

Шлее называли «русским осетром», имея в виду его невозмутимость и бесстрастность. Но никто не подозревал, какой силы эмоции бушуют под этой маской. Это его дело и право так себя вести, это его жизнь.

Когда же люди научатся не лезть в чужие души, мысли, жизни?

Иллюстрации

«Сколько ни смотри в волшебное стекло, своего будущего не увидишь… А если бы удалось?..»

Грета Гарбо на пике славы. 1930-е годы.

«Единственное фото моего любимого папы. Он вовсе не был кровожадным и на бойне работал совсем недолго. К сожалению, и жил тоже – его не стало, когда мне было всего четырнадцать».

Отец Греты Гарбо Карл Густафсон (справа). 1910-е годы.

«Репортеры много глупостей написали о наших с мамой отношениях, это вызывало у меня потоки слез. Я очень любила мою мамочку, а она меня».

Грета Гарбо с матерью Анной Ловисой Густафсон. 1920-е годы.

«В шестнадцать лет я и не помышляла о кинокарьере. Да и звалась не Гретой Гарбо, а Гретой Ловисой Густафсон…»

«Нужно было обладать настоящим режиссерским чутьем Морица Стиллера, чтобы увидеть в этой толстушке будущую кинозвезду, поверить в мое будущее и убедить меня саму».

Грета Гарбо. 1922 год.

«Мориц не просто поверил, он взял меня с собой в Голливуд, надеясь, что остальные тоже увидят искру божью. Увы, увидели не скоро…»

Грета Гарбо с режиссером Морицем Стиллером на борту судна, следующего в Нью-Йорк. 1925 год.

«Звездные роли в Голливуде нашлись не сразу, пришлось сниматься в рекламных роликах. Тигренок настоящий, я тоже… Я победила, Мориц проиграл и покинул Голливуд».

Грета Гарбо. 1926 год.

«Клиенты парикмахерской в Стокгольме вряд ли узнали бы на этом снимке неуклюжую девчонку с помазком в руках, которая вместо учебы зарабатывала на жизнь, взбивая пену для бритья…»

Грета Гарбо в Голливуде. 1930-е годы.

«Эта роль сделала меня звездой европейского немого кино».

Грета Гарбо в фильме «Сага о Йесте Берлинге». 1924 год.

«Анной Карениной я была на экране дважды – в немом и звуковом кино. И финала играла тоже два – трагический для Европы и счастливый для Америки. «Фабрика грез» вопреки роману не могла допустить гибели любимой героини».

Грета Гарбо и Фредерик Марч в фильме «Анна Каренина». 1935 год.

«Одна из моих любимых ролей – королева Христина с ее сложным выбором между властью и простым женским счастьем».

Грета Гарбо в фильме «Королева Христина». 1933 год.

«Моя первая звуковая роль… «Сфинкс заговорил!» И что произнес Сфинкс в кадре? Попросил выпить и уверял, что это просто необходимо. Но зрителям понравилось».

Грета Гарбо в своем первом звуковом фильме «Анна Кристи». 1930 год.

«Мечта многих актрис – роль Марго в «Даме с камелиями». И Роберт Тейлор хорош собой… Но даже Марго просто очередная несчастная красавица».

Грета Гарбо и Роберт Тейлор в фильме «Дама с камелиями». 1936 год.

«Комиссаршу Ниночку я тоже люблю. После бесконечных роковых красавиц веселая Ниночка стала настоящей отдушиной. «Оскара» за нее мне не дали, но номинировали».

Грета Гарбо в фильме «Ниночка». 1939 год.

«Такую Гарбо ни критики, ни зрители не приняли. Гарбо, которая не страдает и не разбивает сердец, а радуется жизни, почему-то не понравилась».

Грета Гарбо в фильме «Двуликая женщина». 1941 год.

«Зрителям я нравилась иной – роковой обольстительницей, Сфинксом в женском обличье».

Грета Гарбо в роли Маты Хари в одноименном фильме. 1931 год.

«Голливуд превратил веселую толстушку Грету Ловису в молчаливую Грету Гарбо».

«Джордж Шлее помог мне стать финансово независимой. А наши с ним и его женой Валентиной личные отношения пусть останутся личными…»

Грета Гарбо с Джорджем Шлее. 1960-е годы.

«Валентина с ее загадочной русской душой лучше других понимала мою любовь к природе».

Грета Гарбо на прогулке в лесу. 1930-е годы.

«Адриан – создатель моего стиля не только на экране, но и в жизни. Я терпеть не могла его наряды, но понимала, что лучше не придумаешь. Он гений».

Грета Гарбо с модельером Адрианом Гринбургом. 1930-е годы.

«Вовсе не Марлен Дитрих ввела моду на брюки у женщин, я любила и носила их задолго до Марлен».

Грета Гарбо. 1930-е годы.

«В душе я осталась мечтательной одиночкой. Мое нежелание распахивать душу перед всеми принимали за надменность и эгоизм. Я не спорила, лишь бы не мешали…»

Грета Гарбо. 1930-е годы.

«Всегда любила гулять под дождем. Мелкий дождь делает Нью-Йорк похожим на Стокгольм. К тому же б такую погоду репортеры предпочитают сидеть дома».

Грета Гарбо на прогулке. 1970-е годы.

«Когда нельзя бродить под дождем, всё, что мне остается – в одиночестве вспоминать прошлое…»

Затворница Грета Гарбо.

Content

Грета Гарбо
Грета Гарбо. Жизнь, рассказанная ею самой

Зачем писать…

От Кеты Ловисы Густафсон к Грете Гарбо

Мои Пигмалионы

Мориц Стиллер

Харри Эдингтон

Джон Гилберт

Борьба с Голливудом

Прощай, Голливуд, или Новая жизнь

Мерседес де Акоста

Зачем Мерседес нужна Марлен

Королева Христина и Салка Виртель

Сесил Битон и прочие неприятности

Шлее – друзья и враги

И снова Мерседес и Сесил Битон

О чем нельзя писать. Моя Мата Хари

Что дальше?

Иллюстрации