Одувалова Анна Сергеевна

Не смей меня желать

Пролог

Марк

Твари жрут мое тело. Даже тут в госпитале, за чертову тучу километров от тех мест, где идут бои. Боль вгрызается в слабую плоть, высасывает остатки жизни, пытаясь добраться до сердца сквозь окровавленные бинты.

Врачей нет уже три дня, только медсестры, которые и могут-то лишь вкатить очередной укол обезболивающего. Никто не хочет тратить свое время на долбанного обреченного, кусок мяса, который по какой-то иронии судьбы еще дышит. Но я не только дышу, я живу, чувствую и думаю. Думаю о том, что, наверное, сдохнуть все же будет лучше и правильнее. Мое тело превратилось в кровавое месиво. Даже если выживу, мне не восстановиться полностью никогда. Я, даже если выкарабкаюсь, не смогу вернуться на войну, и, вероятнее всего, не сумею жить в мирных реалиях. Я, как и все мужчины в моей семье, умею только одно — убивать. Поэтому в моем случае — смерть лучший выход. Я всегда знал, что уйду, так же как ушел отец, на поле боя. Но у судьбы свои планы, боль оставляет меня в покое и отступает в сумрак, а мои физические раны начинают постепенно заживать, чего не скажешь о душе. Ей приходится несладко.

Ника

Полгода спустя

Каблук ломается, и я бегу, спотыкаясь и пролетая в лужи до середины щиколотки. Дыхание сбилось и я не знаю, что будет хуже, если мерзавцы меня догонят или если отец узнает, что я снова сбежала после назначенного им комендантского часа. В общем-то, если меня догонят эти психи, отец точно узнает, где проводит ночь его дочурка. Очень плохо! Просто отвратительно!

До припаркованной за углом машины остается совсем чуть-чуть. Я дергаю дверь, вваливаюсь на водительское сиденье и тут же завожу мотор и блокирую двери. Теперь я в безопасности. Ушла. Все же Лизка — тварь! Вытащила меня в этот гадюшник, и кто только надумал назвать его ночным клубом, и свалила с официантом! Ладно бы с кем! Она потащила себе в постель разносчика бокалов и бросила меня одну в этой потной и обдолбанной толпе пьяных уродов!

Ладно, я тоже не трезва. Пара бокалов вискаря дома, пара коктейлей тут. В голове до сих пор шумит. Не знаю от выпитого или от похотливых взглядов тех парней. Они подвалили ко мне в центре зала и активно делали вид, будто мы уже знакомы. Сочли меня более пьяной, чем я есть на самом деле. Им плевать на дизайнерские шмотки, на туфли из кожи крокодила — дико модные, дико дорогие. Они видели перед собой не богатенькую наследницу, а обычную пьяную девчонку. Это забавляло. До той поры, пока они не решили, что я должна непременно поехать с ними и скоротать им вечер.

Поначалу вылазки в такие сомнительные места будоражат. Кровь играет и в ней скачет адреналин, но потом…потом, границы размываются. Знакомства опаснее, клубы подозрительнее. И вот сегодня Лизка бросила меня и свалила, а я еле сбежала! Я не готова спать с первым встречным, в отличие от нее. Я вообще не готова ни с кем спать. Только вот она этого не понимает. «Зачем лишать себя удовольствия?» — передразниваю я приятельницу и даю по газам.

Я прикрываю глаза, стараясь отвлечься и не вспоминать, как меня прижимают к потному телу, прогоняя из памяти сжимающиеся руки на талии, упирающееся в спину чье-то достоинство. Нет! К демонам такие развлечения! С этого дня только респектабельные клубы, только свой круг и проверенные места. Лучше встретить там папу с очередной длинноногой девицей, чем таких вот уродцев!

Домой в таком виде ехать нельзя, поэтому я поступаю, как обычно — втапливаю посильнее и мчусь на побережье. Несколько часов, проведенных наедине с природой, выветривают хмель, я успокаиваюсь и возвращаюсь домой.

Папочка уже спит, он не имеет привычки меня ждать, лишь бы не споткнуться на лестнице и не перебудить весь дома. А еще не забыть выкинуть с глаз долой туфли. Если их заметит Таис — наша домработница, то настучит папе и мне мозг вынесет своими догадками. А фантазия у нее работает всегда, дай боже. Впрочем, даже она не может предположить, как я развлекаюсь. И это хорошо, а то меня запрут дома.

Как же я ошибаюсь, когда рассчитываю, что получится вернуться тихо и незаметно, как обычно! У дома меня уже ждут. Несколько полицейских машин, люди и взбешенный отец в домашнем халате! Это меня тревожит особенно. Он даже в столовую спускается в деловом костюме. Сильнее него меня пугает заплаканная Горская Маргарита Игоревна — мать Лизы.

— Ты? Где? Была? — спрашивает отец отрывисто, едва я только вываливаюсь из новенького блестящего лексуса. Сейчас в скоплении людей я с неудовольствием осознаю, что вообще-то так и не протрезвела. Колготки на мне порваны, волосы растрепаны, а на одной туфле не хватает шестнадцатисантиметровой шпильки. Красавица, ничего не скажешь. Папина гордость. Ладно, хоть травку сегодня не курила…или курила? Черт, какая же каша в голове!

— Я…я… — папе я ответить не успела.

— Ника-а-а-а, — кидается ко мне с рыданиями Маргарита Игоревна. — Мою Лизоньку, мою девочку убили!

Глава 1

Мой личный надсмотрщик.

Марк

— Тронешь ее хоть пальцем, а, тем более, еще каким-нибудь местом — убью. — Самбурский говорит это таким тоном, что вопросов не возникает, он не шутит. — Она у меня девочка красивая, капризная и балованая, но невинная. Пусть тебя не обманывает ее поведение. Ника может корчить из себя все, что угодно, но трахать ее будет только законный муж. А ты, при всем моем уважении, на эту роль не тянешь.

— Так, может, стоит нанять кого-то постарше, чтобы наверняка, — голос ровный, словно и не нужна парню работа, но взгляд настороженный с вызовом. Весь в отца. Знает себе цену.

— То есть себе ты не доверяешь?

— Речь не обо мне, а о вас. Доверяете ли вы мне, если нет, то какой смысл пробовать сотрудничать?

— Меня просила твоя мать. Ей я отказать не могу — это раз. Я знал твоего отца, я обязан ему жизнью и на своём пути не встречал более честного и преданного человека (но тут вопрос теми ли я путями хожу). Он не мог воспитать своих сыновей иначе. Мудаки они, знаешь ли, растут в наших кругах. Им бы я Нику не доверил. И все эти элитные охранные агентства… прости, но там воспитывают экскортников. Мне это не подходит, мне нужен человек, на которого я могу положиться. Я ответил на твой вопрос?

— Вполне.

— Тогда жду от тебя ответной любезности.

— Я услышал ваши требования, — Марк кивает. — А так же я отдаю себе отчет, что совсем не тот типаж, который может зацепить молоденькую, богатую девчонку. Неужели, вы сами не видите?

Валерий Самбурский смотрит на недовольную, небритую физиономию перед собой. Одну щеку парня рассекает шрам. Он же задевает уголок губы. Взгляд спускается к глухому вороту водолазки, но даже над ним виднеется пара шрамов. Следы на младшем Воронове везде. Валерий Иванович читал досье и знал, парня буквально по кускам собрали. Марк не сидел бы перед ним, хмурясь, если бы не его мать. Не только потому, что не пришел бы сам устраиваться работу телохранителем к взбалмошной малолетке, просто не выжил бы. На нем уже поставили крест. Татьяна впервые за двадцать пять лет пришла сама и просила о помощи. Деньги и связи помогли парню выкарабкаться, но внешность у Марка стала, прямо скажем, специфическая. Вслух же Самбурский говорит в сущности то, что думает. Не о новом телохранителе дочери, а вообще.

— А черт этих баб поймешь, что им надо?

Ника

— Она избалована, капризна и упряма.

Отец выглядит слишком серьезным и, кажется, повторяет эту нелестную характеристику далеко не в первый раз. Мне на миг становится стыдно за свое, безусловно, недостойное поведение. Но всего лишь на миг. Потому как стыдиться тогда, когда бессовестно подглядываю за отцом в щель двери и подслушиваю важный разговор, несколько лицемерно. За подслушивание мне не стыдно. Должна же я знать, о чем идет речь. Впрочем, я предполагаю! И мне очень сильно это не нравится.

— Все понимаю, — голос мужской, низкий и отстраненный. Словно говорившему совершенно не интересно. Жаль с такого ракурса я видно только краешек дубового стола и рукав черной водолазки говорящего.

— Мне хочется, чтобы ты помнил о моих условиях. Единственное, что прошу — не спать с моей дочерью и сделать так, чтобы ей ничего не угрожало.

Даже так! Теперь папочка решает с кем мне спать, а с кем нет! Щеки вспыхивают то ли от злости, то ли из-за того, что собственный отец думает о моей сексуальной жизни больше, чем я сама.

Я едва успеваю отскочить в сторону, когда дверь открывается, и отец выходит из кабинета. Я даже не думаю скрываться и на возмущенный взгляд не реагирую. Папа грозно хмурит брови, открывает рот, намереваясь что-то сказать, но не успевает, так как за ним следом выходит Он.

И с этим он решил, что я буду спать? Мужик пугает. Одним видом. Если бы я встретила такого ночью в клубе, пожалуй, даже сбежать бы не смогла потому, что на меня напал бы ступор.

Простая черная водолазка с высоким воротником. Кажется, она осталась с тех пор, когда ее обладатель был изрядно крупнее, худощавое тело, очертания которого не сильно разберешь под свободной тканью и пугающая физиономия. Короткие, стриженные ежиком волосы, щетина, и на ее фоне выделяющийся светлым росчерком шрам, уродующий щеку и рассекающий уголок губы. Воистину папа, видимо, считает, что я нахожусь в том возрасте, когда любой представитель сильного пола вызывает единственное желание — запрыгнуть к нему в койку! Да таких нужно обходить десятой дорогой! И этого он собирается приставить меня охранять? Этак я ночью от страха писаться начну!

Мужчина изучает меня с ленивым интересом и от холодного пронзительного взгляда между лопаток пробегает холодок. Я боюсь и испытываю еще какое-то странное чувство. Не хочу находиться рядом с ним! Мне казалась, что с охранником клиент должен был чувствовать себя, как минимум спокойно и удобно. Но с этим типом?

— Ты издеваешься, да? — спрашиваю у отца. — Скажи, пожалуйста, где и в какой помойке ты его откопал?

— Побольше уважения, Ника! — рычит отец, я даже подпрыгиваю от неожиданности. На меня он голос повышает крайне редко. После того, как умерла мама, я единственный луч света в его жизни. — Марк — военный и он видел такое, что тебе даже не снилось, — уже спокойнее замечает он.

Даже так. Мне дают не комнатную собачку, приученную рычать на незнакомцев, а выловили настоящего волка. Интересно, он вилку-то с ножом умеет держать? Или их там не учат таким тонкостям? Впрочем, какая разница обедать с ним в ресторане я точно не собираюсь.

— Мне не нужен твой цепной пес, — мило улыбнувшись, припечатываю я. — Да, произошедшее с Лизой трагедия, — мой голос дрожит, и на глазах выступают слезы. Приходится сделать глубокий вдох, чтобы загнать их обратно. — Но это не значит ровным счетом ничего. Я не буду таскаться по сомнительным заведениям. Да, мы сглупили. Да, она сглупила сильнее, чем я. Да, мы гонялись за острыми ощущениями. Поймали. Хватит на всю оставшуюся жизнь!

— Не спорь. Я все решил. Марк будет тебя сопровождать везде. Точка. Станешь выпендриваться, применит силу. Даже наручники, если понадобится. Ясно выразился?

— Я сейчас еду на похороны лучшей подруги и сторожевые псы мне без надобности!

— Вероника. Он едет с тобой! Точка.

— В таком виде?

— Не переживайте, Вероника Валерьевна! — голос тихий, от него внутри начинает все вибрировать. — Я переоденусь.

Мне кажется или он надо мной ржет? Впрочем, может быть, шрам придает его лицу такое слегка насмешливое выражение.

— Рожу тоже переоденешь? — огрызаюсь я, разворачиваюсь и мчусь к себе в комнату.

Замираю на секундочку и, удостоверившись, что отец поднимается следом, с чувством ударяю дверью о косяк. Пусть знает — я оскорблена.

В самом-то деле! Он издевается? Ну, хочет нанять охранника, почему все это нужно делать у меня за спиной? Нельзя посоветоваться? Придумать вариант, который устроит обе стороны? — бухчу я, стаскивая домашнее платье. На мне лишь в откровенный комплект — кружевной лифчик и такие же трусики. Красивое белье — еще одна моя маленькая слабость. — Зачем нужно приглашать этого? Чтобы все друзья разбежались в ужасе? Неужели нет других вариантов!

Злость кипит внутри и очень хочет вырваться наружу. Но я пока не знаю, как дать ей выход. Не мебель же крушить.

Да, согласна, случившееся с Лизой ужасно. Я сама перепугалась и до сих пор не могу отойти. Но это глупая случайность, она просто пошла с гребанным извращенцем, и он ее убил. Но это не повод устраивать панику! С чего отец решил, что меня ждет такая же участь? Я подвергалась гораздо больше опасности пока, с подругой было все хорошо. В конце конца, именно она всегда была инициатором таких развлечений. Лиза любила адреналин и щекотать себе нервы, а я шла у нее на поводу. Даже почти перестала общаться с Надей. Она казалась мне невероятно скучной. И я лукавила, когда называла Лизу лучшей подругой. Она была, скорее приятельницей, с которой хорошо, хоть и опасно тусоваться. Поэтому и скорблю я меньше, чем следовало. Хотя, кто придумал определять меру скорби?

Сажусь перед зеркалом и три раза выдыхаю. Пусть решают, что угодно! Я не намерена сдаваться. Похороны Лизы будут походить на светский раут. В наших кругах из любого мероприятия устраивают показ мод и тусовку. Меня это злит пока, я наношу широкой кисточкой румяна на бледные скулы. Я должна думать не о смерти Лизы перед ее похоронами, а не про то, какие туфли надеть от Джимми Лу или Кристиана Лабутена, чтобы они соответствовали дресскоду, в них можно долго стоять и не сдохнуть, ну и чтобы, в таких не притащилось полкладбища.

Останавливаюсь на строгих черных лодочках на шестнадцатисантиметровой шпильке. Матовая кожа, как нельзя лучше соответствует случаю. Платье доставили еще утром. Строгий силуэт, черный тяжелый матовый бархат. Подол чуть ниже колена и воротник лодочка. Из украшений лишь нить черного жемчуга. На волосах шляпка с вуалью и обязательно кружевные перчатки выше локтя. Я замираю перед зеркалом, и на глазах снова выступают слезы. Во мне нет ничего настоящего. Идеально уложенные светлые локоны, безукоризненно сидящие вещи — все фальшь. Даже на похоронах мы должны играть в светское общество, где нет места настоящим чувствам. Все бесит и охранник, который потащится со мной и будет отвлекать внимание от гроба с подругой, особенно.

Все будут пялиться на меня и его колоритную рожу, а не на Лизу. Это злит. Сегодня ведь последний день, когда она может быть в центре внимания.

Нужно ехать одной. К тому же, Павлик обещал за мной заскочить. После смерти Лизы мы сблизились, а нравился он мне еще с прошлого года. Мы с ним неплохо зажигали на выпускном, но потом что-то не сложилась. То ли я была слишком гордой и не сделала шаг навстречу, то ли он был обычным балованным мудаком. Но кто в нашей тусовке не такой? У меня тоже характер не ангельский. Паша мне нравился до сих пор.

Беру в руки высоченные шпильки и выхожу на балкон. Спускаться по пожарной лестнице, мне не привыкать.

Марк

Это сложнее, чем он думал. Нет, он никогда не был красавцем. Да и не имел привычки изучать свое отражение в зеркале. Мужик как мужик. Две руки, две ноги, военная форма — девчонки клевали. Их несложно подцепить в одном из клубов. Иногда на ночь, а иногда и на всю неделю, если вдруг выпадал редкий отпуск. А большее? Он никогда не думал о большем. Отец не сделал счастливой мать. Каждый раз, когда он уходил, она ждала покрытого флагом гроба, и в один прекрасный день ей его и привезли. Марк не хотел обрекать на такую судьбу еще кого-то, поэтому не привязывался, а просто проводил время, сбрасывал напряжения без обещаний. Было два состояния работа, когда он не думал ни о чем, кроме поставленных, боевых задач и загул с девочками, выпивкой и безудержным сексом.

После госпиталя все изменилось. Изменился он сам, и не только внешне. Это ранение его сломало. Наверное, Марк не придал бы значения шрамам, если бы мог заниматься привычным делом и дальше. Но нет. Его списали, и кто он сейчас? Изуродованный, никому ненужный и не представляющий ничего из себя. Все заслуги остались в прошлом, а навыки оказались совершенно не нужны в мирной жизни. Даже боевые навыки, здесь в мире богатых и успешных не актуальны. Никому не интересно, что он может убить одним ударом и стреляет так метко, что поражает цель всегда, если при этом он идет пешком.

Марк согласился на эту работу только потому, что его просила мать. Он не хотел высовываться из своей скорлупы, но нужно или дохнуть или продолжать жить. Правда, Марк не думал, что жить будет так сложно.

В глазах белокурой холеной нимфы, когда она просто взглянула на него, застыл ужас. Не страх, а брезгливый ужас. Так смотрят на дохлую крысу или полуразложившийся труп врага.

И это чувство не было напускным. Именно под этим надменным взглядом голубых глаз он в полной мере осознал собственное ничтожество. У него даже одежды нормальной не было. Водолазка и та, Игоря — старшего брата, а он двухметровый здоровяк. Есть несколько комплектов формы, которую он теперь не имеет права носить, и старые вещи. Рубашки с воротником открывающим шею, майки с коротким рукавом. Но если нимфу пугает один шрам на щеке и небритая физиономия, что с ней и ей подобными случится, если позволить им разглядеть больше? Люди предпочитали делать вид, будто войны нет, а если есть то где-то далеко, и следов она не оставляет.

Валерий Васильевич говорит, что гардероб — его забота. Определенный круг, определенные требования, и необходимость одеваться за чей-то счет тоже била под дых, Марк никогда не чувствовал себя таким униженным. И нищим. Он защищал родину, он был уважаем и не сомневался в своем будущем. Он не боялся умереть, на их службе это нормально. А вот такого исхода, предположить не мог.

Ему всю жизнь внушали, что солдат — расходный материал, но почему-то не объяснили, что делать, если на войне ты стал не нужен, но чудом остался жив.

Мир красивых богатых девочек, роскоши и сытой жизни был ему не знаком.

Горничная ведет Марка в его комнату. Совсем молодая девчонка, она краснеет, смущается и старается не пялиться на его шрамы. А Марк идет и делает вид, что ему все равно, мечтая лишь об одном — остаться в одиночестве и выдохнуть.

Комната большая. Марку, привыкшему к спартанской обстановке казармы она кажется огромной. Высокие потолки, огромное окно, выходящее во двор на бассейн. Кровать, куда можно уложить не одну белокурую бестию, роскошная ванная комната. Гардероб, как и обещал наниматель, с одеждой. Все чужое, непонятное. Здесь неуютно находиться, потому что нет ощущения, что это твое. В казарме с жесткой койкой тумбочкой и вешалкой в углу — было. А тут нет. Придется привыкать. Только сейчас времени на это нет, сейчас надо переодеваться и приступать к работе. Марк чувствует, придется нелегко. Девчонка, ясно дала понять, что думает о нем и о планах своего отца.

Ника

Лучше выйти через «черный ход», чем скандалить и кому-то доказывать свое право жить самостоятельно без страшных, как моя смерть надсмотрщиков.

В узком платье перелезать через перила на лестницу было неудобно, но я подтягиваю повыше подол и, аккуратно спустившись по ступеням, прыгаю на землю, тут же угодив в чьи-то сильные объятия.

— Тихо! — слышу на ухо, и я почему-то подчиняюсь хриплому, угрожающему голосу. Не ору, а аккуратно разворачиваюсь, все еще сжимая в руках туфли, и смотрю в отстраненно-холодные зеленые глаза своего надсмотрщика. Вот какого дьявола, он здесь делает? Неужели так необходимо мне мешать? Даже побрился, мерзавец!

— Ты! — от возмущения задыхаюсь, с неудовольствием отмечая, что в отличие от взгляда руки у него обжигающе-горячие. — Что ты здесь делаешь?

— Охраняю. — Он пожимает плечами и отступает в сторону. Видимо понимает, что я не кинусь в дебри сада, петляя, словно перепуганный заяц. Я действительно не собираюсь убегать. Это глупо, а вот кинуть в охранника туфлей очень хочется.

Он действительно переоделся. И это не дешёвая одежда, которая сидит будто, ее сняли с чужого плеча. Я чувствую папочки вкус. И на это спонсировал. Он у меня может. Снова водолазка, закрывающая шею, тоже черная. Правильно мы ведь едем на похороны, графитовый костюм, гладко выбритое лицо, черная короткая стрижка и шрамы, как напоминание о том, кто он. Ветеран. Военный, мать его, кто-то там в отставке. Пожалуй, он мог бы быть симпатичным, наверное. В другой жизни. Сейчас же он просто пугает, и шрамы… они просто довершают образ. Сильнее них пугают только глаза.

Костюм на нем сидит хорошо, даже слишком хорошо. Подчеркивает военную выправку, размах плеч, только вот рубашка ему бы пошла больше. К чему эта ложная скромность? Да, точно рубашка.

— Я хочу, чтобы ты носил рубашки, — говорю прежде, чем успеваю подумать и испытываю минутный стыд. Но потом думаю: «А что?» меня же представили как вздорную девицу со склочным характером? Он знал, на что шел, пусть терпит. Это первый мой каприз в череде многих.

— Это невозможно, — отзывается он и поворачивается ко мне спиной. — Пойдемте, машина у входа. Нам стоит поторопиться, в это время в городе могут быть пробки. А опаздывать на похороны нехорошо.

— За мной заедут. Ты сейчас не нужен, — стараюсь ответить, как можно тверже.

— Если вы о том распонтованном парне на красной мазде, то он уже поскандалил у ворот с охраной и уехал. Ваш отец выдал на этот счет распоряжения. Теперь вам можно ездить только со мной.

— Он совсем потерял края? — возмущаюсь я и получаю холодный ответ.

— Это вы сами у него спросите.

— Не думаешь же ты, что я пущу тебя за рычаг управления своей девочки?

— Не думаю. — Он даже не поворачивается. — Но теперь у нас мальчик, и управляю им я.

— Да че за дела такие! — раздраженно топаю ногой, и замираю возле огромного черного монстра. Крузак, вроде бы. Или что-то такое, я не большой спец по джипам.

— Я так понимаю, это тоже папочка? — интересуюсь, с трудом сдерживая бешенство.

— Солдаты могут за всю жизнь заработать себе… — он пожал плечами. — Ни на что. Хоронят нас за счет государства. Поэтому вопрос глуп.

— Ну и зачем такая работа нужна?

— А затем, что кто-то должен сделать так, чтобы ты каталась на дорогих машинах и не переживала, что ночью кто-то может тебя убить. Так повелось, что в моей семье традиционно занимаются этим. А в твоей — зарабатывают деньги. Так сохраняется вселенское равновесие. Садись.

Он говорит спокойно. Боль в его голосе слышится, но связана она не с деньгам, его тревожит что-то другое. Впрочем, какое мне дело.

— Вот и сдох бы на своей войне, чтобы похоронили за государственный счет, а не портил мне жизнь и нервы из-за папочкиной прихоти.

— Я старался, — совершенно серьезно замечает Марк. — Но что-то пошло не так. Поэтому я здесь, и тебе придется меня терпеть.

Его ответ такой искренний, что мне становится нехорошо. Мало кто серьезно предпочел бы смерть жизни, а он, похоже, сожалеет как раз из-за того, что вынужден жить. В горле комок, а новый телохранитель теперь пугает еще сильнее.

— Я не привыкла терпеть! Я привыкла избавляться от всего, что меня не устраивает!

— Зубки обломаешь, маленькая рыбка-пиранья, — говорит он и открывает передо мной дверь. Я дуюсь, но сажусь в дорогой кожаный салон, пахнущий новым автомобилем. Этот запах ни с чем не спутаешь.

До места проведения похорон, я обиженно молчу. Хочется, чтобы мероприятие прошло спокойно. Прощание в маленькой церкви, невысказанные слова, тишина, а не вот эти вечные вопросы: «Ника, а что за мрачный красавчик таскается за тобой не отходя ни на шаг?», «Ник, что за урод? Отец нанял такого, чтобы он тебя точно не трахнул?» — это Паша. Вот почему он такой грубый?

— Отец нанял его мне, потому, что он воевал и убивал, — огрызаюсь я, сбрасывая с плеча руку, которую парень туда по-хозяйски водрузил минуту.

— Солдаты расходное мясо на поле боя, — снисходительно замечает Паша, совершенно не стесняясь того, что мой охранник идет следом. — А тут… те, кто там не нужен. Никчемные неудачники.

— Папа работает с лучшими, смирись, Паша, — фыркаю я и спешу уйти. Нет, сама я могу, как угодно отзываться о Марке, но позволить оскорблять его другим, значит оскорблять меня, отца и честь семьи. А к чести семьи мы относились очень трепетно. Поэтому, с Пашей я больше не разговариваю, хотя понимаю, почему он истекает ядом. Его повернули от ворот моего дома. Те самые охранники без рода и племени. Не Марк, но такие же, как он, и поэтому Паша злится. А еще на фоне моего телохранителя парень выглядит мелким и смешным. Марк производит впечатление, и неожиданно мне начинает это нравиться. Да, он пугает, но, что приятно, не одну меня.

Я сижу в переднем ряду совсем недалеко от темного гроба, в котором, словно уснувшая принцесса в сказочном платье, лежит Лиза. Невероятно красивая и нежная, совсем непохожая на себя. Наверное, такой ее видели родители, а была Лиза другой — дерзкой, скандальной. Дрянной девчонкой. Настоящей. Именно поэтому к ней тянулись люди, именно поэтому к ней тянулась я, даже понимая, что общение не доведет до добра. Рядом рыдает Дана. Она, пожалуй, единственная действительно любила Лизу. Они дружили с колыбели и были больше сестрами, чем подругами. Удивительное единение, которому я завидовала. Дана винит себя. В тот вечер, она не отправилась с нами в клуб потому, что ее родители уехали на благотворительный вечер, и Дана смогла притащить к себе домой парня. Теперь жалеет, хотя, понятно, присутствие ее в том клубе не изменило бы ничего. Лиза бы все равно ушла, выбрала себе парня и ушла. Ее не могла остановить, ни я, ни Дана, ни какие-то обязательства.

Сдержанные речи, рыдания, цветы. Мне хочется уйти, как можно быстрее. Спи спокойно, подруга, я запомню тебя совсем не такой. Не безжизненной куклой в платье принцессы, а живой, немного пьяной и сумасшедшей, такой, какая ты была на самом деле. Такой, какой видела тебя в последний раз.

У стены я замечаю несколько мужчин в полицейской форме. Конечно, они не могли пропустить похороны. Тот, кто убил Лизу, вполне возможно скрывается где-то здесь, в толпе. Папа пока ограждает меня от встречи с этими, но я знаю, что завтра меня ждут в отделении. Придется ехать и снова погружать в кошмар той ночи. Отвечать на бесчисленное количество вопросов, пересказывать, пытаться вспомнить новые и новые подробности.

К концу церемонии, когда гроб с телом Лисы опускают в землю на отдаленном участке кладбища, где растет небольшая сосна, я почти не держусь на ногах. Рыдать начала еще в церкви, хотя был период, когда мне казалось получится отстраниться от этого кошмара и сдержать слезы. Не вышло, даже Надин плакала, хотя она скорее порицала Лису и недолюбливала из-за того, что мы с ней стали общаться меньше.

Я настолько потеряна, что когда пошел мелкий моросящий дождь, даже не смотрю, кто несет над моей головой зонт, и на чей локоть я опираюсь. Марк. Первый порыв вырваться, отпихнуть охранника и гордо пойти одной, но дождь усиливается, тонкие шпильки увязают в кладбищенской глине, а до машины не так далеко. Можно потерпеть.

— Сейчас куда? — интересуется охранник, едва я устраиваюсь на заднем сидении и бросаю взгляд в окно на затянутое дождливой дымкой кладбище.

— В «Эталон Элит», — говорю я. — Это ресторан недалеко от мэрии. Там будет проходить прощальный прием.

— Едем туда сразу?

— Да, — Я киваю, не смотря на то, что не хочу никуда. Я бы с удовольствием избежала продолжения этого тяжелого дня. Но выбора нет. Я обязана пройти сегодня до конца. К тому же, там будут подавать вино, и еще что-то покрепче. Мне просто жизненно необходим алкоголь.

Я нажираюсь на похоронах собственной подруги, как портовый грузчик. Наверное, это звоночек, сигнализирующий о том, что пора завязывать с разгульным образом жизни, раз окончательно разучилась себя контролировать. Но как это можно сделать, если сердце разрывает на куски от боли, которую алкоголь чуточку приглушает, как и появившийся не к месту страх. Вот зачем мне именно сейчас думать о том, что отец прав, и я могу стать следующей жертвой? Вдруг это не случайное убийство и в городе орудует маньяк? Лизу нашли на берегу реки в светлой простой сорочке до пят, а в руках у нее была роза. Не очень похоже на случайное убийство, которое совершил психопат, а вот на маньяка очень. А если так, то будут еще жертвы. Мысли об этом и заставляют меня потерять контроль за количеством, оказавшегося во мне алкоголя.

Сначала все идет прилично. Я выражаю соболезнование родителям и беру бокал вина с подноса. На тонкой ножке бокала черная лента, и от этого снова хочется рыдать. Ко мне подходит Паша. Марка рядом нет, он стоит у стены, и я постоянно у себя на спине чувствую колючий взгляд. Наедине со мной Паша не ведет себя как последний мудак, а, наоборот вежлив и нежен. Он приобнимает за плечи и предполагает, что вино не способно справится с ситуацией. Нужно что-то покрепче. Я соглашаюсь коньяк, его-то я и пью до конца вечера. Едва опустошаю один бокал, как в руках появлялся следующий. В итоге я незаметно надираюсь так, что обнаруживаю себя в Пашиных объятиях в каком-то сомнительном закутке. Как я сюда пришла и, самое главное зачем, вспомнить не получается. Мир плывет, пол качается, и стоило бы ехать домой. Но я не могу. Не очень трезвый парень прижимает меня к стене и пытается терзать поцелуем рот. Я мотаю головой и упираюсь руками ему в грудь, отталкивая.

— Ты что творишь? — спрашиваю я. Хочу объяснить, что если он не перестанет, то меня стошнит прямо на его ботинки, а может, и не на ботинки.

Но произносить длинные и сложные фразы, не получается. Изо рта льется какое-то бессвязное бормотание, на которое Паша не обращает внимания. Дыхание парня прерывистое, он возбужден, хотя, что может возбудить в зареванной, мертвецки пьяной девице? Я решительно не понимаю противоположный пол.

— Ну же, Ника, перестань, выпендриваться. Тебе же нравится! — жарко шепчет он мне в ухо, прижимая ближе, так что я чувствую его возбуждённый член у себя на животе. Боги, да он готов меня трахнуть прямо тут, несмотря на то, что я похожа на невменяемую куклу. Интересно, если меня все же вывернет, это его остановит?

— Что мне нравится? — уточняю я, все же пытаясь увернуться от жадных рук и слюнявых поцелуев.

— Отпусти ее, — тихий голос раздается из-за спины Паши, парень даже не разворачивается, только бросает:

— Отвали! — его руки в этот момент пытаются задрать подол моего платья, а я даже сопротивляться не могу. Просто стою, прислонившись к стене. Все силы уходят на то, чтобы не отключиться и не упасть.

— Не могу, моя задача защищать ее, — отозывается Марк равнодушно. — А она, по моему, уже не хочет общаться с тобой.

— Она пьяна в дым, и сама не знает, что хочет. Еще пять минут назад она была счастлива со мной.

— Но сейчас поменяла мнение. Это свойственно девушкам. Я ее отвезу домой. Протрезвеет, свяжется с тобой и вы продолжите начатое. Ну, если окончательно не передумает.

— Да! — Слова на миг отрезвляют. — Хочу домой. Ненавижу блевать в общественные унитазы.

— Отпусти, — очень тихо советует Марк и делает шаг вперед, к удерживающему меня Паше.

— Отвали! — не сдается парень. То ли взыграл поганый характер, и ощущение полной безнаказанности, то ли просто алкоголь, который никого не делает умнее или сдержаннее.

— Я ее заберу, если понадобится силой. Как ты думаешь, сколько секунд ты продержишься против меня? — Марк задет риторический вопрос Павлу и насмешливо приподнимает черную бровь. Рожа при этом у него особенно зверская, я хихикаю.

— А угадай, сколько ты проживешь после того, как тронешь меня хоть пальцем? Ты не знаешь, кто мой отец!

— Мне не интересно. — Мой охранник пожимает плечами. — Своим достоинством будешь мериться не со мной, а с ее отцом. Ты же это сам знаешь. У кого из вас окажется длиннее мне насрать, но ее я сейчас заберу.

Не знаю, что действует на Пашку, то ли не хочет позорно получить в рожу, то ли боится, что его попытка разложить пьяную девицу с проблемным папашей дойдет до его отца, но он меня отпускает, и я благодарно падаю в объятия своего охранника, и благополучно отключаюсь, почувствовав себя в безопасности.

Глава 2

Твои шрамы в моей голове

Марк

Интересно, она вообще думает о чем-либо? Такая опция включена в ее тело, или господь ограничился сиськами третьего размера и длинными ногами, решив, что мозги Нике будут только мешать?

Она налегает на алкоголь весь вечер, и Марк, признаться, думает, что девчонка отрубится раньше, и уж точно ее сил не хватит на то, чтобы отправиться на поиски приключений для вторых девяноста. Вроде ведь была искренне опечалена смертью подруги. Даже слезы на глазах мелькнули, хотя Марк считал, что богатые леди с макияжем не плачут. Впрочем, туш не потекла, а значит, на глазах искусственные ресницы. Можно рыдать и даже тереть кулаками, как обещают рекламщики.

Что перемыкает в хорошенькой головке на поминальном банкете? Куда делась красивая, печальная девочка и почему все то, о чем говорил ее отец, вылезло наружу. Ника напивается и перестает себя контролировать. Сначала демонстративно вешается на какого-то парня прямо в зале, а потом позволяет себя увести в неизвестном направлении. При этом девица пошатывается на высоченных острых шпильках. Как только на лестнице не наворачивается с них? Не иначе как мажорчик поддерживает и не позволяет упасть.

Идти за богатенькими детками, которые решили по-быстрому перепихнуться в туалете, совершенно не хочется, но Марк помнит слова работодателя и про невинность, и про опасность. Свою работу приходится выполнять. Сейчас Ника себя явно не контролирует и ее нужно забрать от туда, даже если она будет против.

Пошел не зря. Ника, видимо, немного приходит в себя и передумывает, чего не скажешь, о наглом мажорчике, который не стесняясь ее лапает и не собирается уходить. Хорошо хоть у него мозг от алкоголя не отказывает окончательно, и парень уступает, выливая бочку словестного говна, которое Марк игнорирует. Но все могло закончиться хуже. Ника падает на руки Марку и до машины ее приходится тащить, как и по лестнице в дом, где все уже спят. Марк не горит желанием объяснять заказчику состояние его дочери, поэтому буксирует девушку в ее комнату, разувает и сгружает на кровать. Кладет на бок и под спину подсовывает валик из подушек.

Нет уж, нянькой к пьяной девице, которая вероятнее всего начнет блевать довольно скоро, он не нанимался, но и позволить ей захлебнуться в собственной рвоте, нет желания. Оставив свою подопечную спать беспробудным сном пьяного портового грузчика, Марк отправляется в свою комнату. К счастью, первый рабочий день подошел к концу. Парень надеется, второй будет чуть менее насыщенным.

Ника

Демоны! Что же, как херово-то! И сознание врывается вспышками, заставляя просыпаться, а за окном темнота! Лучше уж провалится в сон до утра. Я разлепляю глаза и со стоном фокусируюсь на часах, стрелки которых светятся в темноте. Полночь. Как я вообще домой попала?

Последнее, что всплывает в голове — коньяк и Паша, который обнимает слишком уж откровенно для людного места. Потом еще вспышка, и вот меня уже к машине тащит Марк. А где Паша? А, точно, этот мерзавец хотел меня по-быстрому поиметь у стены, пользуясь тем, что я не соображаю. Пожалуй, от охранника есть польза. Главное, чтобы не доложил о моем поведении папочке, с него ведь станется.

У кровати стоит тазик. Как мило. Надо будет сказать заботливой няне, в которую переквалифицировался бывший офицер, что у меня нет привычки блевать. Мой организм крайне неохотно расстаётся с тем, что сожрал или выпил. Я со стоном встаю с кровати, мучаясь от головной боли и ползу в ванну. Контрастный душ лучшее средство от похмелья.

Десять минут, и я выползаю похорошевшая, посвежевшая, с четким пониманием, что нужно зайти и кое-кому сказать «спасибо», а заодно попросить не стучать моему заботливому родителю. Если, конечно же, Марк не успел доложить о моем поведении.

Впрочем, если бы папа был в курсе такого возвращения блудной дочери, фига бы мне дали спокойно подремать. Папа или уже был у себя комнате и не выходил, так как притащил очередную девицу, которые год от года становились моложе и дешевле, или еще не вернулся.

Я достаю первое попавшееся домашнее платье узкое и длинное, из приятного трикотажа и натягиваю его на голое тело, а потом выхожу в коридор.

Я знаю, куда поселили охранника. Преодолела разделяющий нас этаж и без стука дергаю дверь за ручку. Стучать не стала. Даже не знаю почему. Мне в голову не приходит. Если Марк спит, так я его все равно разбужу, если еще не лег — не разбужу. Чего я совершенно не ожидаю так это того, что он шагает мне на встречу прямо из душа. Слава всем богам хоть полотенчико вокруг бедер обернул, демон! К такому зрелищу я оказалась совершенно не готова. Во рту все пересыхает, а язык прилипает к небу. Марк, если бы не шрамы, был бы совершенен. Но в глаза мне первым делом бросаются не они, а стальной пресс без грамма лишнего жира, с кожей плотно обтягивающей кубики мышц, тонкой полоской волос, идущей вниз от пупка и скрывающейся под низко сидящим на бедрах полотенцем. Зрелище выбивает из колеи. Я завороженно поднимаю глаза выше к развитым мышцам груди, сильной шее, к подбородку. Боги, кто же знал, что скрывается под мешковатой водолазкой или строгим костюмом?! Нет, ему однозначно надо носить рубашки и наплевать на шрамы, которые покрывают его торс — рваные розоватые, алые, коричневые линии. Еще совсем свежие, они зажили недавно и, не удивлюсь, если еще болят, они рассекают мышцы и немного отрезвляют. Страшно подумать, какую боль он испытал, когда их наносили. Это заставило меня перестать капать слюной на паркет и попытаться вспомнить, зачем я вообще сейчас пришла. Это кажется сложным, я не могу перестать пялиться на мужчину передо мной, раз за разом возвращаясь взглядом к белому, мать его, полотенцу, которое слишком уж откровенно обрисовывает то, о чем приличным девочкам думать не следует, и уж тем более не стоит с жадностью рассматривать через махровую ткань. Но ведь я и не была приличной девочкой. И Марка об этом предупреждали.

— Достаточно хорошо изучила? — с издевкой интересуется парень, словно услышав мои мысли. Боевой запал куда-то иссякает, и к щекам приливает кровь. Мои откровенные взгляды не остаются незамеченными. Демоны! Какая же ты дура, Ника! Нельзя капать слюной на своего телохранителя! К тому же, ты уже успела произвести на него впечатление, сначала нахамила, а потом нажралась, как последняя алкашка. Он явно в восторге, а вот теперь практически трахаешь глазами. Самое время попросить, чтобы он не сдавал твои пьяные похождения папе.

— Достаточно, — сглотнув, шепчу я и отступаю к стене. На меня очень странно действуют капельки воды, стекающие по шрамам и напряженному прессу туда, где полотенчико лишь подчеркивает совершенную фигуру.

Не скажу, что я ни разу в жизни не видела раздетого парня. Видела, мы часто летом выбирались кататься на яхте, да и совсем невинной я остаюсь лишь папиных мечтах. Отсутствие полноценного секса еще не делает меня нежной фиалкой, но почему же от взгляда на поджарое, исполосованное шрамами тело Марка мне становится тяжело дышать? Потому что передо мной не холеный мальчик после спортзала, а настоящий дикий хищник? Так мне никогда такие не нравились. Я всегда думала — мой удел богатые папенькины сынки, ну, такие же как и я. Благополучные, облаченные в дорогие шмотки. Мне всегда нравились они. И я не собиралась пускать слюни на офицера в отставке.

— Тебя стучаться не учили? — насмешливо приподнимает бровь он. В отличие от меня Марк не разглядывает с жадностью мое тело. Просто с презрением смотрит в лицо, будто угадывает все мысли в моей голове. Мне неприятно его безразличие, к тому же посмотреть есть на что. Я неосмотрительно влезла в тонкое обтягивающее платье, а соски сейчас торчат так, словно собираются порвать трикотаж, и я постоянно мучаюсь дилеммой: сложить на груди руки и постараться прикрыть свой позор, или лучше не привлекать внимание. Если бы Марк хотел, он бы давно меня изучил. Но, похоже, ему не интересно.

Я бы вообще решила, что полученные травмы сделали из него недомужчину, но когда я появилась и уставилась на него жадным, голодным взглядом, нельзя было не заметить, что он этот взгляд оценил и отреагировал на него так, как и положено молодому здоровому парню. Но не более. Я не наивная и понимаю, у него просто встал, а не встал на меня, потому, что я тут вся такая неотразимая. Любая знающая себе цену девушка очень хорошо понимает разницу между двумя этими состояниями парня. Интересно, почему меня это оскорбляет до глубины души?

— Я, вообще-то, в отличие от некоторых у себя дома, и могу ходить без стука, — раздраженно бросаю я, потому что злюсь. На себя, на него, на идиотскую ситуацию, и на папочку, который способствовал этому.

— И все же, если бы ты стучалась, могла бы избежать неловких моментов и душевных потрясений.

— Если бы ты ходил, хотя бы чуть-чуть одетый, никаких душевных травм бы не было.

— Ну прости, я был в душе и не ждал гостей, — Парень пожимает мощными плечами, заставляя меня сглотнуть. Вот стоит тут передо мной почти обнаженный. Хоть бы халат для приличия накинул! Совсем совести нет.

Я гордо разворачиваюсь и направляюсь на выход, его голос останавливает меня возле двери.

— А приходила-то зачем?

Я замираю, выдыхаю, чувствуя себя последней идиоткой, и медленно поворачиваюсь к Марку.

— Хотела сказать, чтобы ты не рассказывал папе…

— То, что тебя пьяную до невменяемости лапал какой-то мажорчик? — прищуривается он.

— Папа знает про Пашу… — гордо вздернув подбородок, заявляю я.

— А то, есть в следующий раз можно не вмешиваться? — кажется, Марк злится. — Прости, но этот вопрос мне нужно уточнить у работодателя. Тебя меня вверяли, как непорочную и велели вернуть в таком же состоянии. Мне бы не хотелось, чтобы подозрение пало на меня.

— Папа судит обо всех по себе, — огрызаюсь я. — Это ему в целом все равно с кем спать, я придирчива. И на кого попало не кидаюсь.

— Да, я заметил, — фыркает Марк, возвращая мне оскорбление, наверное, поэтому я и не сдерживаюсь и мстительно заявляю.

— Завтра будь готов в девять. И надень рубашку.

— В моем гардеробе только водолазки. Это прописано в контракте, — парень сжимает зубы и зло прищуривается.

— Я. Куплю. Тебе. Рубашку, — упрямо чеканю я.

— Покупай, я ее повешу на вешалку. Ну и расскажу твоему отцу, как прошли похороны. Он явно завтра будет с утра спрашивать.

— Мерзавец!

— Нет, просто выполняю свою работу.

— Хорошо, ходи в водолазках! — выплевываю я, признавая, что этот раунд остался не за мной.

— Хорошо, я не буду рассказывать про твое поведение.

Марк

Едва Ника уходит, демонстративно хлопнув дверью и оставив после себя запах ванили и бергамота, Марк прислоняется спиной к стене, проклиная про себя дерзкую девчонку. Вот зачем она, спрашивается, сегодня явилась среди ночи? Ее папочка не учил, что ходить ночью в комнату к одиноким мужчинам чревато? Такой визит может быть воспринят превратно. Или она настолько не считает его за мужчину, что даже не думает об этом? В ее глазах мелькнуло удивление, когда она застала Кая в полотенце. Похоже, в понимании Ники, телохранители не ходят в душ или сразу после этого влезают в водолазку, которая жмет горло, и воротник которой цепляется за щетину. Даже если с утра побриться, к вечеру все возвращается на круги своя. Она, что не могла подождать до утра с этими разговорами или боялась, что он помчится под дверь спальни ее отца, чтобы должать о недостойном поведении дочери? Да делать ему, что ли больше нечего? Нет же! Нужно было притащиться сюда в этом чертовом обтягивающем платье, под которое она даже трусы не надела, с торчащими сосками! Интересно, она это специально? Скорее всего, нет, телохранитель — это же кто-то типа мебели. А он сейчас закрывает глаза и видит чуть приоткрытые пухлые губы, красивое тело, обтянутое тонким трикотажем, который подчеркивает каждый изгиб и эти, мать его, соски. Пошел, называется, спать!

Марк глухо стонет, ругается сквозь зубы и, развернувшись, отправляется в душ. Просто необходимо снять напряжение. Желание доставляет почти физическую боль, член пульсирует, а яйца буквально сжались, а эта нахальная девчонка просто ушла, даже не подозревая, что сотворила с ним за короткие минуты разговора.

Парень раздраженно отбрасывает полотенце на еще влажный кафель в ванной и шагает в душевую кабину. Сначала включает на полную мощность холодную воду, снова ругается и понимает, что бесполезно. Это не помогает. Не сейчас. Он переводит выключатель в нормальное положение, позволив теплым струям воды хлестать по напряженным мышцам спины.

Напряжение такое сильное, что любое движение отзывается сладким спазмом в паху. Марк плескает на ладонь немного геля для душа и проводит рукой вверх вниз по напряженному пульсирующему члену. Так просто представить Нику прямо тут под душем на коленях. Вода стекает по длинным светлым волосам, струйками бежит по руке, а девушка приоткрывает пухлые губки, чтобы обхватить ими его ствол, который уже подрагивает от возбуждения. Картина такая реалистичная, что кончить не составляет труда. Марк чуть ускоряет ритм, обхватывает сильнее, еще раз проводит сжатой ладонью по пульсирующему члену и со стоном утыкается лбом в холодный кафель стены. Наслаждение проходит дрожью по спине и заставляет тяжело дышать.

Теперь хочется спать, курить, и трахнуть эту богатенькую блондинку уже по-настоящему. Наверное, потому, что ему категорически запретили это делать. Впрочем, в создавшейся ситуации есть определенный плюс. У него нормально встал впервые после ранения. Нет, физических увечий, влияющих на потенцию, не было. Просто жить не хотелось, и как следствие, трахаться тоже не особо. А сейчас кровь вновь начала приливать вниз к паху, и это даже раздражает. Дрочить второй раз за вечер в душе уже перебор. Надо спать. А завтра весь день смотреть на ее задницу и в вырез дорогого платья. Ника знает, что красива, и даже траурное платье у нее такое, что его хотелось задрать, как можно скорее. «А может, просто некоторым стоит найти себе кого-то на пару вечеров», — раздраженно думает Марк. — Впрочем, найти такую, как Ника вряд ли получится. И раньше-то не получалось, а уж сейчас с такой-то рожей и изрисованным шрамами телом и тем более. Только раньше Марк и не хотел таких, как Ника, они казались слишком далекими, недоступными, да и нежеланными, в общем-то. Дорогой фарфор красив, но пить утренний кофе все же лучше из самой обычной чашки. Так просто удобнее, а на фарфор можно просто посмотреть в витрине и про себя восхитится умением создателя. Марк думал, таким образом еще вчера. Всего один день возле блондинки, и он так сильно меняет мнение. Эти перемены Марку совершенно не нравятся.

Глава 3

Богатые ранимые девочки

Ника

Я зла. Прямо очень-очень зла! Поэтому плохо сплю ночью. Едва закрываю глаза, как вижу его поджарую фигуру, капельки воды, стекающие по мощной груди и эти, мать их, шрамы, которые совсем не портят общий вид. Гадко осознавать, что я испытываю такие чувства к парню, которому запретили со мной спать под страхом самых страшных кар. А с другой стороны… мне ведь не нужен охранник. Наверное, стоит отомстить за то, что заставляет испытывать меня такие чувства и мучиться ночью от желания, пусть тоже пострадает. Очень интересная идея. Она меня воодушевляет.

Я решаю, что особенно тщательно подойду к выбору наряда, в котором поеду давать показания и подразню мерзавца. Чутье мне подсказывает, что после таких ран восстанавливался он долго и, скорее всего, давно ни с кем не спал, завести такого будет несколько проще. Я накидываю на себя домашнее платье, которое больше всего напоминает мужскую рубашку, доходящую до середины бедра, и спускаюсь вниз.

— Как спалось? — спрашивает меня папа в холле. Он уже облачен в деловой костюм, и отправляется на выход.

— Замечательно, — я чмокаю его в щеку.

— Как прошли похороны?

— Ты сам себя слышал? — хмыкаю я. — Как могли пройти похороны? Отвратительно. В плане душевного состояния, но еда была вкусной, гроб дорогим, цветы красивыми.

— Как Марк?

— Еще не трахнул меня, — заявляю с вызовом. — Ты же об этом беспокоишься? Потому что если бы тебя мое мнение волновало, ты бы не нанял его, не посоветовавшись со мной.

Папа недовольно морщится. Да уж приличную девочку из меня вырастить не удалось. Отсутствие женской руки в воспитании проявляется во всем. Папа не находит, что ответить на мою дерзость, а я не дожидаюсь нравоучений и ухожу.

Кухарка к нам приходит ближе к обеду, и завтрак каждый добывает себе сам. Кофе сварить хватает толку, и у меня и у отца. Марка я на кухне увидеть не ожидаю, хотя… а почему бы нет? Он же тоже должен питаться.

Сразу хочется его ударить потому, что он снова в водолазке, стального цвета, обтягивающей фигуру, словно вторая кожа, но с длинными рукавами и высоким горлом. Мне кажется, если бы маска на лицо привлекала внимания меньше, чем шрамы, он носил бы ее.

Марк стоит ко мне спиной и делает кофе. Кофе-машина шипит и по кухне плывет божественный аромат. Я подхожу вплотную, и намеренно задеваю парня бедром.

— Прости, — говорю таким тоном, что понятно, извиняться я и не думаю. Он поворачивается и обводит меня взглядом, от которого не укрывается ничего. Ни вырез рубашки более откровенный, чем нужно, ни полные груди без лифчика под ней. Ну же смотри и сходи с ума, как сходила с ума я ночью.

Глаза парня темнеют, и он, забрав свой кофе, отступает, а я задумчиво откидываю прядь со щеки и позволяю вороту рубашки сползти с одного плеча, проследив за взглядом парня.

— Что нравится то, что видишь? — произношу с усмешкой.

— А что я должен видеть? — даже голос не дрогнул. Каков нахал.

— Ну-у, хочешь, могу показать больше, если не рассмотрел, — я берусь за пуговицу на рубашке. Мне стесняться нечего.

— Тебе нравится дразнить меня, да? — замечает он, отставляет кофе на стол, делает шаг вперед, и довольно грубо толкает меня к кухонной столешнице. Я смеюсь.

— Почему бы и нет? Ты забавно злишься, а еще очень хочешь угодить папочке. Он ведь запретил меня трахать. И ты как послушная собачка будешь слушаться. И раз сам ты не хочешь уходить, — я нагибаюсь вперед и провожу языком по его щеке к уху, чтобы шепнуть. — Я сделаю твое пребывание рядом со мной мучительно невыносимым. Любые штаны будут тебе жать, понятно?

— Ты очень высокого о себе мнения, да? — насмешливо бросает Марк, чуть отстраняясь. Не потому что мое тело его смущает или заводит, а чтобы посмотреть мне в глаза насмешливыми зелеными. — Думаешь, пред тобой никто не устоит?

— Ты точно не устоишь. Поверь!

— Не играй со мной, Ника.

— И почему же? Ты же слышал, я избалованная дрянь, и всегда делаю то, что хочу.

— Потому, что ты сама можешь превратиться в игрушку.

— Тебе нельзя меня трахать. Только смотреть и облизываться.

— Молись, чтобы это не стало и твоей проблемой, — хмыкнул он.

Я фыркаю, хватаю кофе, который он сварил себе, и демонстративно ухожу, решив, что лучше попью у себя в комнате, а в голове мечется мысль, что возможно, Марк и прав, он вполне может стать моей проблемой.

Марк

Демоны бы забрали эту чертову блондинку! Умудрилась завести с самого утра. Даже кофе попить из-за нее не вышло. Благо до выезда остается час. Марк решительно выходит из дома и, наплевав на приличия, шрамы и юных служанок раздевается и ныряет в бассейн. Заказчик говорил, что им можно пользоваться без вопросов, правда, Марк отмахнулся. Он не собирался плавать на глазах у всего дома и демонстрировать свои шрамы.

Но сейчас разумно рассудил лучше шрамы, чем выпирающий через ткань штанов член! Плавает долго с удовольствием, забывая обнаженное плечо Ники, нахальный поддразнивающий взгляд, эту чертову почти ничего не скрывающую рубашку. Какого демона она творит! Марк ведь ровным счетом ничего не делает. Просто сопровождает ее, не разговаривает. Ни чего. Зачем дразнить? Нравится играть и издеваться? Пытается продемонстрировать, что слишком хороша для него? Так он и так это знает и не питает иллюзий. Смысл напоминать?

На смену опаляющему желанию приходит обычная усталая злость и ощущение собственной никчемности. С этим чувствами проще справиться. Они привычны. Марк плавает, пока окончательно не остывает. Плавал бы и дальше, но чувствует, время поджимает, а перед поездкой все же хочется выпить кофе.

К счастью на этот раз на кухне никого. Он спускается туда уже полностью одетый, пьет кофе и выходит на улицу, чтобы подождать Нику в машине.

Сегодня девчонка не опаздывает и не планирует бежать. Она сменяет траурное платье на кричаще красное, с открытыми плечами, и совершенно неприличной длиной. О чем она думает? На губах алая помада, на голове крупные локоны, в руках клатч. Недоступная светская львица, которая делает одолжение местной полиции. А может быть она не так уж и не права. С такой не получится разговаривать свысока.

Марк думает, что не удивится, если ей предложат кофе и кресло, чтобы во время допроса она не чувствовала себя некомфортно.

Несмотря на пафосный вид, Ника все же нервничает. Теребит в руках клатч, ее губы плотно сжаты. Даже жаль ее стало, захотелось утешить, но Марк прекрасно помнит, какой она может быть, и сиюминутное желание пропадает. Богатенькая стерва справится со своими потрясениями сама, а если будет выходить плохо, напьется. Вот тут важно оказаться рядом, чтобы дотащить ее до дома.

Марк почти не ошибается. Их встречают на входе в участок и провожают в кабинет для ожидания. Да, там стоят диваны, есть кофе и царит вполне уютная атмосфера, но парень все равно подбирается. Ему не нравится, как смотрят на Нику менты. И еще оживает чутье. Интуиция, в которую мало кто верит в мирное время, и которая помогала выжить на войне. Марка она подвела один лишь раз. И поэтому он оказался тут. Не отнесся достаточно серьезно к смутным подозрениям. Сейчас он не планирует повторять ошибку.

— Прошу за мной, — приглашает Нику следователь, безразлично мазнув по Марку взглядом. А вот это зря.

— Я с ней, — тоном не терпящим возражений, отзывается Марк.

— Невозможно, она должна идти одна.

— Приказ ее отца. Не оставлять одну.

— Она будет с капитаном милиции. У вас есть основания нам не доверять? — презрительно приподнятая бровь. Снобизм вообще присущ ментам, но Марк знает, за что ему платят. Да он в отставке, но все же звание никуда не делось, да и авторитет тоже.

— У меня нет оснований вам доверять. Поэтому я все же составлю моей подопечной компанию.

Ника смотрит недоуменно, следователь морщится, но у него нет аргументов. Она не задержана и вольна давать показания в сопровождение адвоката или охранника. Очень интересно, почему ее отец не озаботился адвокатом. Не счел нужным? Очень зря. Менты не так безобидны, как может показаться. И когда замешаны интересы двух влиятельных семей лучше, когда кто-то прикрывает спину.

Марка не пускают вместе с Никой в комнату, где брали показания, но разрешают смотреть за разговором через стекло.

— Если я посчитаю, что моей клиентке что-то угрожает, я вмешаюсь, — тихо произносит он и следователь едва заметно кивает, признавая правоту. Статус охранника дает ему такое право.

Ника

Мне тут неуютно, и я чувствую себя не свидетельницей преступления, а как минимум соучастницей. Марк зачем-то рвется со мной. Сначала его настойчивое желание взывает только раздражение, и я демонстративно не поддерживаю охранника, а могла бы упереться и встать в позу, тогда бы его пустили. Я наивная и глупая, а вот он, видимо, лучше представляет, что меня ждет.

Вопросы сыплются сразу и без остановки. Такие, которые подразумевают ответ, такой который не хочется давать, потому что он неверный. Я хочу рассказать им совсем не то, о чем меня спрашивают. Меня вынуждают признаться, я не понимаю в чем. Это все настолько неприятно, что начинает болеть голова. А вопросы все сыплются и сыплются, «Зачем я заманила подругу в клуб?» А я ее заманивала? Зачем? «А правда ли Лиза была моей лучшей подругой?» Нет. Не правда, но ведь за это не убивают? Что? Убивают за меньшее. Как же плохо. Я совсем не готова и растеряна. Думала, мы тут просто поговорим, и снова расскажу, как все произошло.

Меня спасает Марк, он решительно без стука заходит и ударяет дверью о косяк.

— Закончили, — приказывает он и довольно грубо за локоть поднимает меня со стула.

— Ты что себе позволяешь?

Капитан, выглядит возмущённым. Даже меня пронимает его холодный презрительный взгляд, а со мной подобное случается нечасто. За такое поведение, Марка просто могут упечь за решётку. Папа, конечно, вытащит, но что за это время произойдет с ним и со мной непонятно. Мне страшно, никогда не испытывала этого чувства так остро. Я вообще не приняла всерьез приглашение приехать, думала, просто в очередной раз все расскажу. Да и папа не волновался. Почему же все пошло не так?

— Я себе позволяю? — Парень презрительно изгибает бровь. Он выглядит уверенным, и совсем не обеспокоенным. Так, словно, и правда знает, что делает. — Вы пугаете свидетельницу. Я связался с ее отцом, дальше она будет говорить только с адвокатом. Допрос окончен.

— Я решаю, когда закончить допрос.

— Конечно, как скажите. Адвокат приедет через час, и думаю он сумеет правильно сформулировать вопрос на тему, что вы тут творите.

— Вы можете быть свободны, — прошипел следователь. — Ждите повестку. И тогда я не буду так снисходителен.

— Рад, что мы поняли друг друга. Ника, мы можем идти.

Я радостно вскочила со стула, испытывая ни с чем несравнимое счастье. И только, когда мы оказались на улице, заметила, что Марк как-то странно качается. Похоже, он едва шел.

Дверь ему открывала я, причем не с водительской стороны. Едва я отступила, он рухнул на пассажирское сидение, и я заметила, струйку крови, стекающую из носа по губе.

— Что случилось? — Испуганно спросила я и, порывшись в сумочке, протянула ему платок.

— Думаешь, меня просто так выгнали из армии? — хмыкнул он. — Нет. Мне нельзя это делать. Пользоваться своей магией так, как я пользовался ей раньше.

— Иначе что? — уточнила я.

— Ну, будет как-то так. — Он пожал плечами. «И в один прекрасный момент я все же сдохну», — хотел добавить он, но вместо этого сказал. — Пять минут, и я приду в себя. Можем подождать?

— Я сама сяду за управление! — Я радостно воспользовалась случаем и залезла на водительское сидение.

— Но отец запретил.

— Сейчас чрезвычайная ситуация! А пока едем, и ты приходишь в себя, расскажешь, какого хрена там вообще случилось.

Марк

Твари, как же плохо. Тьма снова скручивает изнутри. Он знал, что это мать его, посттравматический синдром. Из-за него его и выгнали из армии. Зачем нужен солдат, у которого в момент малейшей опасности может потемнеть в глазах и перехватить дыхание. Интересно, если об этом узнает заказчик, он выгонит его сразу же? Наверное. И никакие теплые воспоминания о дружбе с отцом не спасут. Ныло плечо, кажется, будет синяк. Не стоило выбивать дверь кабинет.

Ника, вероятнее всего, считает его жалким. Впрочем, какое ему дело до богатенькой, капризной мажорки? Он просто делает свое дело и все.

— У тебя кровь? Что случилось? — говорит Ника, уставившись на меня большими испуганными глазами. Она сейчас выглядит удивительно юной и нежной. А еще совершенно не дерзкой, нормальной.

— Думаешь, меня просто так прогнали из армии? Теперь такое иногда случается. — Говорить об этом не хочется. Под носом кровь, и сейчас она начнет течь по подбородку и капать на дорогой, мать его, костюм. А платка нет. Марк никогда не помнил про платок. Это такой совершенно ненужный аксессуар, а вот Ника помнит. Она роется в сумке и достает отглаженный и неуловимо пахнувший ее свежими духами.

— Держи, — как-то очень неуверенно бормочет она, Марк принимает без слов и прижимает к кровавым дорожкам, представляя как сейчас выглядит — жалко. Отвратительное чувство, к которому не получается привыкнуть.

Ника воспользовавшись тем, что Марк не в состоянии, радостно забирается на водительское сидение. Марк для вида бурчит, но на самом деле благодарен за это самоуправство.

Просить ее ждать унизительно, а вести автомобиль в таком состоянии опасно для жизни. На миг он попал в тот ад, в котором провел несколько месяцев на больничной койке, даже некоторые особенно болезненные рубцы на груди снова начали болеть.

— Почему они так надавили на меня? — спрашивает Ника. Она, закусив губу, выруливает на оживленный перекрёсток. Управлет машиной девушка вполне уверенно и мягко, Марк ожидал худшего. Особенно после строго наказа отца девчонки, который велел не подпускать ее к управлению.

— Им нужно найти виновных.

— Почему я? Ее убил какой-то озабоченный урод. Меня с ней даже рядом не было.

— Урода нет, — охранник пожимает плечами. — А ты тут. Нам нужно рассказать все твоему отцу.

— Не хочу, — дергает плечом девчонка. — Он и так слишком за меня волнуется. После этого вообще посадит дома на цепь. А мне оно надо?

— Я должен.

— Раз должен… — Ника упрямо мотает головой, — тогда мы едем развлекаться. Меня девочки звали в спа. Ты с нами.

— Я не пойду в спа, — устало отзывается Марк и прикрывает глаза. — Но буду ждать.

— Ты непробиваемый чурбан. — Ника злится, словно весь мир сошелся в этом спа.

— Ника, это не шутки. На тебя пытались повесить убийство.

— Я его не совершала. — Девчонка пожала плечами. — Поэтому бы не призналась.

— Они знают, что делают. Не известно, чем бы закончился допрос, если бы меня не было радом. Поверь, такие люди умеют давить, их этому учат. Хорошо если это просто попытка выслужится перед одной богатой семьей в ущерб другой. А если это попытка достать твоего отца? Это не та информация, о которой я буду молчать. Она напрямую связана с твоей безопасностью.

Ника все равно дуется и демонстративно сворачивает в противоположную от дома сторону. Как только Марк начинал видеть в ней что-то человеческое, как девчонка мигом превращалась в первостатейную сучку. Впрочем, что ждать от богатой и избалованной мажорки? У нее самая большая трагедия — это саманный ноготь, и никак не посттравматический синдром неожиданно свалившийся на голову.

Плохо. Нет, не так. Херово. Почти, как тогда в больнице, только разве что он не проваливается в бессвязный бред. Даже давно зажившие шрамы ноют, как и плечо, которое он, похоже, выбил. Из носа снова текла кровь. Что б ее!

Интересно, что скажут богатые избалованные девочки, когда он выйдет к ним весь такой красивый со шрамами по всему телу и с окровавленной рожей.

30.03

Ника

Признаться ни в какое спа не хочется. Бесит Марк. А еще мне страшно. И за него в том числе. Мой охранник бледный и, казалось, еле сидит, а я просто не могу понять, что с ним происходит. Он сказал «так бывает», а я не могу понять как так? Наверное, он считает меня последней сукой из-за того, что выполняю свою прихоть и тащу его непонятно куда. Ну и пусть! Я такая и есть. Душат слезы, но я стараюсь смотреть на дорогу, вглядываюсь в детали до боли в глазах — все лишь бы не разреветься. Еще немного и меня ждет приятная музыка, релакс, массаж, а потом зеленый чай из маленькой пиалы. Ну а после этого можно и домой, когда нервы перестанут дрожать натянутой струной.

Про девчонок я наврала. Никто никуда меня не звал. Я вообще не знала, сколько проторчу у ментов, поэтому и не строила никаких планов на вечер. Идея пришла спонтанно.

Мы уезжаем практически за город, в уютный тихий район почти у самого моря. Салон располагается в старинном здании в окружении сосновой рощи. Здесь нет туристов, суеты и шума, только уединение и комфорт. Я люблю сбегать сюда тогда, когда никого не хочется видеть. Одна, иногда с парой подруг, но ни разу с мужчиной.

Сама мысль об этом заставила обеспокоенно ерзать на сидении. Там выдают халаты, можно заказать раздельные кабинеты, но я, почему-то, хочу лежать с ним на соседних столах. Хочу увидеть еще раз сильное поджарое тело и срать на шрамы, они лишь чуть портят картину.

Марк угрюм, на меня старается не смотреть и иногда морщится, как от боли. Я паркуюсь и решительно выхожу, скомандовав.

— Пошли.

Знаю, что умею быть невыносимой. Но мне кажется, так упорно отказываться от того за что люди отваливают нехилые такие суммы денег просто глупо. Неужели сложно просто сказать «хорошо» и составить мне компанию. В чем проблема? Я не понимаю, он не говорит, поэтому нашла коса на камень.

— Не получится, Ника, — тихо говорит Марк и упрямо сжимает зубы, так что на щеках ходят желваки.

Вот что за противный и упрямый экземпляр!

— Очень даже получится, — я скрещиваю руки на груди. — Если тебя вдруг стали беспокоить шрамы, то я их уже видела. Пережила. Мне нужно прийти в себя. Массаж, приятная музычка и ароматерапия — лучший выход.

— Для тебя, — не сдается Марк. — Я подожду тебя здесь.

— В холле, — Я делаю, что сдалась. — Там мягкие диваны, уютно и подают чай. Парень думает, но потом покорно кивает и тяжело выбирается из машины. Я больше на него не смотрю, а пританцовывая, направляюсь в сторону входной двери.

Победа у меня в руках. Я выиграла тогда, когда он уступил и вылез из машины. К счастью, сам Марк пока этого не понимает. Я привыкла добиваться своего и уж точно ничьи капризы и глупое стеснение не в силах разрушить мои планы.

Миновав охранников возле массивной двери, мы попадаем в совершенно другой мир, где царит умиротворение, спокойствие и легкие цветочные ароматы. Тут светло и уютно, обувь следует оставить на входе, и в святая-святых заходить босиком. Ступни утопают в шелковом, ворсистом ковре. Очень приятном и мягком.

Нас уже ждут в холле две миниатюрные черноволосые девушки в белых одеяниях. Мягкие туники с высоким воротом и узкими рукавами и летящие свободные штаны. Несмотря на кажущуюся хрупкость, силе их рук может позавидовать любой мужик. Их маленькие ладошки творят чудеса с уставшим телом, зажатой спиной и головой полной дурных мыслей. Поговаривают, мужчинам предлагают более широкий сектор услуг, да и некоторым женщинам тоже. Но когда я еду на массаж, я хочу исключительно массаж. Поэтому подтверждения слухам у меня нет. И, надеюсь, не появится.

Интересно Марку будут интересны дополнительные услуги? Впрочем, во мне просыпается собственница. Будет один зал, два стола и никаких дополнительных услуг.

— Вы вдвоем? — хрустальным голосом спрашивает девушка, которая только что поприветствовала нас вежливым поклоном.

— Да.

— Нет, — синхронно отвечаем мы.

— Молодой человек со мной, — Я величественно киваю и, злобно прищурившись, бросаю на Марка упрямый взгляд. Нет уж, этот раунд останется за мной.

Парень сжимает зубы и, явно, желая возразить, но приветствующая нас девушка, семенит в сторону комнат для переодевания. Я двигаюсь за ней, не спуская с Марка подозрительного взгляда. С другой стороны, ну не сбежит же он от меня?

Уже даже здесь в холле играет ненавязчивая мелодия. Салон имеет несколько входов, это сделано для того, чтобы клиенты по возможности не пересекались друг с другом. Гармонию и покой ничего не должно нарушать.

— Ваши комнаты для переодевания. Там вы найдете полотенца, халаты и тапочки, — говорит черноволосая массажистка и снова опускает глаза в пол. Так у них принято.

— Понятно, — Я киваю, и она сбегает. Моя дверь находится по правую руку, а дверь Марка по левую. Я разворачиваюсь, чтобы отправиться к себе и совсем не жду, что мой охранник подтолкнёт меня между лопаток и ввалится следом за мной.

— Ты что вторишь? — возмущаюсь я, с шумом выдохнув и разворачиваясь. Марк совсем рядом, а в светлых глазах плещется ярость.

— Ты не понимаешь слов, да? — шипит он. Ого, а охранник, кажется, зол. Кто бы мог подумать! А это даже кажется интересным! И, пожалуй, соблазнительным!

— Нет, это ты не понимаешь слов. Если я сказала массаж на двоих, значит, ты идешь и релаксируешь! Точка. Не убудет.

— Понимаешь ли, Ника… — Под носом парня снова появляется кровь.

— Очень сложно наслаждаться спа, когда ты выглядишь и чувствуешь себя так… погано. Но если хочешь, я закапаю кровью их белоснежные простыни. Лишь бы ты была рада.

— Тебе совсем плохо? — бормочу я, чувствуя себя последней скотиной.

— Я говорил, такое бывает. Нечасто.

— Поняла, — Я примирительно поднимаю руки вверх. — Массаж на сегодня отменяется. Домой?

— Домой, — не раздумывая ответил телохранитель, а я проглатываю рвущиеся наружу возражения. Довозражалась уже сегодня.

— Только Марк….

Парень вздрогнул, по-моему, я впервые называю его по имени.

— В следующий раз говори, если у тебя сложности. Я не обладаю телепатическими способностями.

— В следующий раз просто учитывай, если я говорю «нет». Значит это действительно, невозможно, — парирует он, а я снова злюсь.

Глава 4

Марк

Голова кружится и во рту ощущается металлический привкус крови, поэтому Марк почти не чувствовал унижения в момент, когда просил у Ники пощады и ловил жалость в ее огромных глазах. Зато можно было ехать домой. Это облегчение.

— СПА отменяется, — даже, кажется, без сожаления отмечает Ника и поворачивается к выходу. — Но ты мне должен. Мы сюда еще приедем. В другой раз.

Так просто и безапелляционно. Хочется ухватить ее за плечи и, как следует потрясти, чтобы дошло наконец-то — вокруг нее не манекены, а живые люди. И мир не вращается вокруг ее «хочу». Только вот это бесполезно. Она привыкла получать то, что хочет и не слышать отказов.

Когда Марк одевается и выходит, Ника уже сидит в машине. Естественно, на водительском сидении. Можно поспорить, так погано, что сил хватает только, чтобы рухнуть на пассажирское сидение и прислониться пылающим лбом к холодному стеклу. Прекрасно, еще и температура. Только ее не хватает.

До дома мы едем молча, а когда останавливаемся за воротами, Ника поворачивается и тихо говорит.

— Сегодня я буду дома. Я не последняя скотина. Отдыхай.

— Спасибо, — шепчет Марк одними губами, слабо улыбнувшись.

— Может вызвать врача?

— В этом нет смысла. Они дадут мне те же таблетки, которые у меня уже лежат в аптечке. Мне нужно просто время.

— Сколько?

— Завтра с утра буду в твоем распоряжении.

Ника довольно улыбается и сбегает, а Марк еще долго смотрит ей вслед, уговаривая себя, что просто нет сил подняться и выползти из машины, а не потому что у Ники такая задница, что не смотреть на нее просто нереально.

Марк встряхивает головой, сбрасывая наваждение, которое, по-любому, вызвано общим поганым состоянием и выбирается из машины. Для того, чтобы добраться до комнаты не шатаясь и не рухнув где-нибудь в коридоре, приходится приложить невероятные усилия. Но не зря он несколько лет провел в аду, что-что, а контролировать свое тело и превозмогать боль научился. Расслабляется только, когда оказывается в комнате и навзничь падает на кровать, испытывая наслаждение пополам с болью и уговаривая себя, что теперь все точно будет хорошо. Непременно, иначе и быть не может. И горсть таблеток, которые он в себя закинул, этому непременно поспособствует.

Лекарство начинает действовать почти стразу же и раздирающая тело боль потихоньку отступает. Лицо уже не горит, и дыхание выровнялось. Марк проваливается в сон, чтобы очнуться от холодных пальцев на своей груди. Вскидывается, перехватывая и до хруста сжимая хрупкой запястье.

— Ай! — кричит Ника и соскакивает с кровами, когда он отпускает ее руку, понимая, что сейчас едва не натворил.

— Ты что тут делаешь?

— Я… — Ника смотрит на Марка затравленным взглядом. — Я просто зашла узнать, как ты, а ты лежишь тут, словно труп. Я испугалась.

— Я дышу Ника, — мрачно говорит Марк. — Мертвые не дышат.

— Знаю. — Она выдыхает и прикладывает дрожащие ладони к горящим щекам. — Но так сразу и не поняла.

— Уходи, — тихо просит парень, а Ника вздрагивает, как от удара. — Правда, я жив. И не собираюсь сдохнуть у тебя в доме, и тем самым доставить проблемы. Мне просто надо отдохнуть. Твое счастье, что я слаб, и в то же время еще могу соображать и не растерял реакцию. Если бы сейчас не сложилось хоть что-то, ты бы скулила тут в углу со сломанной рукой. Не подходи ко мне так…я не побитый дружками мажорчик, который ждёт, чтобы ему подули на сбитые кулаки, когда он по пьяни подрался в клубе. Я приучен убивать, я жил с осознанием, что любое вторжение в мое личное пространство — это попытка убить меня. Поэтому и реагирую соответствующе. Пойми, Ника, я не богатый папенькин сынок и не нуждаюсь в утешении.

— Ты прав, ты не богатый папенькин сынок — ты просто скотина! — выкрикивает она и убегает, хлопнув дверь, а Марк откидывается на подушки и со стоном закрывает глаза. Как же его все достало.

Ника

— Говнюк! Напыщенный говнюк, который не ценит своего счастья! — я так зла, что хочется крушить дом, а лучше напиться, стащив у папы из бара бутылку виски. Посещение ментов утомило и я до сих пор прихожу в себя. СПА обломилось, бракованный охранник отлёживается у себя в комнате, а что делать мне?

Сорваться и уехать в клуб? Так рано. Ничего не работает, а потом я пообещала Марку, что сегодня буду дома. С какой радости меня вообще волнует обещание данное прислуге?

В итоге так и не придумав, как выплеснуть злость, я надеваю микроскопический купальник телесного цвета и иду плавать. Прекрасно знаю, что издалека смотрюсь в нем, как голая и меня заводит мысль о том, что Мрак, может быть, наблюдает за мной из окна, смотрит на плавные изгибы моей фигуры и, возможно, дрочит в душе. Потому что я прекрасно видела, у него на меня встает. Хорошо, допускаю, не совсем на меня. От моего мерзкого характера он точно не в восторге, но кроме характера у меня длинные ноги красивые сиськи. Не верю, что это оставляет его равнодушным.

Я плаваю примерно полчаса. Вода отличная, погода на улице тоже. Мне нравится, что есть возможность освежиться. Конечно, я предпочла бы плавать не одна. Парня что ли завести? В голове возникает образ сильного торса и шрамы, рассекающие стальные мускулы. Блин, почему же он демонически хорош? Ведь урод уродом, но трусики в его присутствии всегда влажные. Идея соблазнить нового охранника становится навязчивой. Мне хочется побывать в его объятиях. Да хотя бы узнать, как он целуется! Наверное, я дура. Но не привыкла отказывать своим желаниям. Если он поддастся, то вылетит с работы. Ну и наплевать, я слишком его хочу, чтобы отступить. Решение крайне интересное. Марк меня заводит и бесит одинаково сильно, поэтому и перспектива завести его, соблазнить и выкинуть с работы полностью отвечает моему настроению. Она не первый раз появляется у меня в голове, но только сейчас трансформируется в вполне реальный план.

Я еще немного плаваю, потом валяюсь на шезлонге и с чувством удовлетворения бреду в дом. Злость почти проходит, накатывает усталость. И после пережитого стресса и от солнышка, под которым я провалялась. Поэтому я, вернувшись в комнату, заваливаюсь спать. Раз день все равно потерян. Сегодня даже телефон молчит. Впрочем, общаться ни с кем и не хочется, я даже в инстаргамм не захожу. Там сейчас слишком много Лизкиных фоток и сочувствующих надписей. Особенно иронично видеть их от тех, кто ее на дух не переносил.

К вечеру просыпаюсь бодрая, завариваю себе кофе и выползаю на веранду, чтобы обнаружить там Марка, который стоит, облокотившись на перила и, похоже, любуется закатом.

Темнеет у нас рано и быстро. И с наступлением сумерек, все стихает. Садовники уходят самые первые, на кухне я видела ужин, значит, кухарка тоже ушла. А папа не вернулся, выходит, мы дома одни. Как интересно.

Кошкой продвигаюсь к Марку поближе и останавливаюсь рядом.

— Отдохнул? — интересуюсь ненавязчиво, просто, чтобы завязать разговор.

— А куда-то надо ехать? — сразу подбирается он, и у меня портится настроение.

— Ну почему сразу ехать? — надуваю губы и меняю позу, кладу локоть на перила, развернувшись к ним спиной. Нужный эффект достигнут. Марк переводит на меня взгляд, замечает и скользит взглядом и по тонкой светлой майке и по моей груди с затвердевшими сосками. Тонкий трикотаж почти ничего не скрывает. И мне нравится видеть в глазах охранника страсть.

— Чего ты добиваешься, Ника? — хрипло интересуется он и от этого голоса у меня окончательно сносит крышу.

— Может быть поцелуя? — иду я «ва банк».

— Зачем?

— Потому что хочется…

— Ты всегда получаешь то, что хочется?

— Да. — Я придвигаюсь ближе, а он немного отстраняется.

— Ты боишься меня? — усмехаюсь. — Или просто не умеешь целоваться? — я поднимаю руку и пытаюсь провести ей по щеке парня, но он перехватывает за запястье и отводит ее в сторону, чтобы чувствительно припечатать к перилам. Я обижено шиплю, но сдаваться не намерена.

— Я умею целоваться, только вот ты мне не интересна.

— Врешь, — зло щурюсь я.

— Почему ты так считаешь? — он наклоняется к моим губам так близко, что я невольно сглатываю. Игра зашла слишком далеко, мне волнительно и страшно. Он слишком меня заводит, чтобы продолжать. Но и остановиться я не могу.

— А мне кажется, у тебя просто давно никого не было. Ты не умеешь целоваться и поэтому шарахаешься от меня, — знаю, что веду себя как дура, но не останавливаюсь.

— Ты так хочешь проверить? — хмыкает он.

— Мне все равно. Мне просто интересно, как ты целуешься, не больше.

— Просто интересно? — Марк приподнимает рассечённую бровь, и на его лице появляется странное, немного пугающее выражение, но я уже завелась и точно знаю, что никуда не отступлю.

— Мне просто интересно… я уверена, что меня твой поцелуй не впечатлит.

— Ты уверена, что хочешь поспорить?

— Уверена, — нагло улыбаюсь я, а он делает ко мне шаг навстречу.

Его руки, на перилах по обе стороны от моих бедер, а лицо так близко, что я вижу колючие ресницы и рваный шрам на щеке. А так же губы, к которым хочется прижаться в жадном поцелуе, но я не могу себе этого позволить. Марк должен поцеловать меня сам. Только так.

Он скользит губами по моей скуле, поддразнивая, а я сжимаю зубы, чтобы не охнуть. Дурацкий спор! И зачем я только его затеяла? Горячее дыхание ласкает кожу щеки и ниже по шее. Он почти не касается кубами, но по спине пробегают мурашки и колени подгибаются.

Марк ведет губами по линии подбородка, и я послушно, словно заколдованная, поднимаю голову, практически признавая поражение. Это напоминает идиотскую игру в кошки мышки, и я в этой игре добыча. Как я могла считать иначе? Глупая маленькая мышка, которая потеряла голову.

Марк легко касается губами моих губ, и я выдыхаю судорожно, прилагая все усилия, чтобы не вцепиться в его стальные плечи. Он раздвигает мои губы властно и уверенно, заставляя терять остатки самообладания. Внизу живота разливается предательский жар.

Легкий укус и у меня окончательно сносит крышу, я не могу оставаться и дальше безучастной. Наплевать, я жаждала этого поцелуя и поэтому хочу получить от него все. Марк слишком быстро опомнится и снова станет отстраненно холодным, но сейчас…сейчас мне хочется сделать так, чтобы он потерял дурацкий контроль и сошел с ума так же как схожу я. И у меня есть для него сюрприз. То, что заставит потерять его голову. Я прижимаюсь к Марку всем телом и отвечаю на поцелуй, наши языки и тела сплетаются. Теплый, металлический шарик от штанги у меня языке, скользит по его напряженному языку, Марк судорожно вздыхает, а я победно улыбаюсь в душе. Эффект неожиданности творит чудеса. Парень вжимает меня в перила веранды и теперь уже не кажется безучастным. Я чувствую его желание, которое невозможно скрыть и это заводит сильнее, внушает веру в мнимую победу и на миг охватывает торжество. Я все же проняла эту проклятую ледышку, только вот пытаясь спалить его огнем страсти, похоже, сгорела в нем сама.

Марк

О, боги! Какая она мягкая, податливая и послушная. Марку кажется, он взял бы ее здесь прямо у этих треклятых перил на веранде, особенно после того, как по его языку скользнул металл. Словно молния пронзает и ширинка грозит порваться. Но в голове бьется короткий, самим себе отданный приказ: «нельзя». Девица не стоит риска, усилий, этот поцелуй не приведет ни к чему хорошему.

Марка она бесит, ей самой просто интересно — это совсем не те эмоции, ради которых все стоит ломать. Он отстраняется с трудом, чувствуя, как острые коготки девицы разочаровано царапают его шею.

Взгляд ошеломленный, а губы все еще припухшие от поцелуев. От его поцелуев. Надо что-то сказать, но Марк сам потрясен, поэтому молчит. Член встал в штанах и теперь доставляет физически дискомфорт. Ника тоже молчит. Вся ее самоуверенность куда-то делась, девушка выглядит растерянной и мелкой. Как вчерашняя школьница. Накатывает запоздалый стыд. Он зря поддался на провокацию. Он старше, взрослее опытнее, в конце концов. И последствия для него будут серьезнее. Нужно было сразу ее послать. Далеко, чтобы не пришло в голову лезть еще раз! Только правда в том, что он просто не устоял. Теперь на губах вкус ее кожи и болезненный пожар в штанах. Марк не может ни о чем думать, кроме как о ее мягких губах, о податливом теле в своих объятиях и о ее вкусе — кофе и ванильная жвачка. Девочка-чума, опасная. Та, к которой нельзя приближаться даже под страхом смерти, но к которой тянет так сильно, что не выходит противиться. А все потому что он давно не трахавшийся слабак.

Но и она хороша! Зачем ей все это? Она что не видит его? Он же похож на мать его, Франкенштейна. Он совсем не то, что может зацепить богатую балованную девчонку. Или он просто какая-то непонятная зверюшка в ее глазах? Спят же богатые бабы с неграми, бомжами или еще чем-то таким же экзотическим, потому что нормальные парни приелись? Может и Ника из таких?

Предположение отрезвило. Слова так и не нашлись, поэтому Марк разворачивается и выходит так, не проронив ни слова. Оставив растерянную девчонку на веранде с чашкой давно стывшего кофе.

Марк отправляется к себе. Ночка сегодня будет бессонная, а все потому, что он теперь знает какова Ника на вкус, он уже почувствовал, как ее мягкая грудь вдавливается в его тело, он уже в курсе насколько упругие у нее ягодицы, если их сжать ладонями, и какой шелковый язычок. А при воспоминании о гладком, теплом кусочке металла у нее во рту хочется стонать. Ее невозможно забыть, не получится выкинуть из головы, и этой ночью он совершенно точно знает, кто придет к нему во снах.

Некоторые вещи лучше не пробовать вообще. Например, наркоту. Она вредна для организма и вызывает привыкание. Некоторая особенно ядреная дрянь, с первого применения. Его наркотиком, похоже, стала Ника, девчонка была такой безумно сладкой, что будет тянуть пробовать раз за разом. Но, как и увлечение любым наркотиком — увлечение Никой ведет к саморазрушению и, в конечном счете, к гибели. Поэтому нужно сделать все, чтобы выкинуть ее из головы. Жаль только нельзя вышибить клин клином. Он привязан к этому дома. Да и большинство девушек его сейчас, пожалуй, испугаются. Напиться тоже нельзя. Оставалось только одно средство — спорт.

В доме на цокольном этаже есть спортивный зал. Даже груша, вроде бы висит. Чем не повод заняться восстановлением физической формы? На ночь глядя в зал, правда, ходят только идиоты. Но Марку кажется, это определение подходит ему как нельзя лучше. Кто он еще? Идиот.

Ника

Это самый нереальный и крышесносный поцелуй в моей жизни. Я больше скажу, до этого мгновения я вообще не целовалась. Он пробрал до костей, до кончиков пальцев, а внутри до сих пор так горячо и жарко. Так, что щеки начинают гореть. Я бы дала Марку прямо тут, если бы он не отстранился и не ушел. Я не хотела, чтобы этот поцелуй прекращался. Я никогда жизни не чувствовала себя настолько зависимой от действий другого человека. С ним я готова потерять все — невинность, гордость, голову. И такое положение дел слегка пугает. Собственные мысли будто чужие.

Я хочу этого чертова охранника, как кошка. Когда Лизка рассказывала о таком состоянии, я только смеялась. Не верила, что такое может произойти со мной. Я готова пойти на все, лишь бы еще раз почувствовать мятный вкус его губ, прижаться к его крепкому телу. Черт! Я едва не кончила, просто целуясь с ним! Я никогда не носилась со своей девственностью. Просто считаю, что неразумно спать с первым встречным просто потому, что подруги уже все успели потрахаться. Моим миром управляет желание, а не мода. И так вышло что, никто из тех, кто хотел меня трахнуть не смог завести меня настолько, чтобы я согласилась. А вот Марка я готова раздеть сама. Жаль, что он не разделяет моих восторгов.

Почему он ушел? Ему не понравилось? Не верю, я чувствовала его горячее возбуждение. Боится папочку? Марк не похож на тех, кто боится. Я уверена, если бы он хотел, то не остановился бы из-за идиотских запретов. Тогда почему же?

Оказывается, чувствовать себя недостаточно сексуальной — это в высшей степени неприятно. Я зла не удовлетворена и расстроена. Поэтому не придумываю ничего лучше, кроме как переодеться в спортивное и отправится в тренажерный зал, который находится в цоколе. Я вообще крайне редко там бываю, потому что в спорте мне компания, пожалуй, важнее, чем результат. Мой выбор — это пафосный фитнес-клуб с тренером и подружками. Томно ехать на велотренажере и приседать под четким руководством нагаченного красавчика.

Сюда же я хожу исключительно побегать на дорожке в дурном настроении. Как, например, сейчас. Просто жизненно необходимо сбросить напряжение в тишине и одиночестве. Только вот я опоздала. Когда переодеваюсь и спускаюсь вниз, меня привлекает свет. Конечно, тут могут заниматься наши охранники, которые всегда находятся на территории особняка, но они живут в гостевом доме, а не в основном, и залом пользуются не после ужина.

Так что вывод напрашивается сам собой. Я хочу повернуть назад, но не могу устоять. Все же заглядываю в зал, чтобы увидеть, как Марк остервенело колотит грушу.

Здесь в одиночестве он не стесняется своего исполосованного шрамами тела. Парень в одних спортивных штанах, тугие мускулы перекатываются при каждом ударе, напрягается пресс, а все движения четкие и выверенные. Два шага и серия ударов по груше, которая с трудом выдерживает агрессивный натиск. Еще несколько шагов и опять серия ударов.

Я смотрю, не в силах отступить или отвести взгляд. Смертоносный танец завораживает, капельки пота стекают по спине и груди, когда Марк лупит по груше, а я стою, закусив кубу и понимаю, что хочу подойти к нему сзади и заставить его продолжить то, что мы с ним начали полчаса назад. И меня дико злит, что вряд ли он оценит такой порыв. Я наблюдаю за ним еще какое-то время, а потом представляю насколько буду неловко себя чувствовать, если он меня заметит, и поэтому позорно сбегаю, чтобы спрятаться у себя в комнате.

Ника

Надо ли говорить, что ночью я сплю отвратительно. А когда засыпают, то снится мне такое, от чего между ногами влажно и горячо, а щеки буквально пылают. С утра я плаваю, прошу принести мне кофе прямо к бассейну и всеми силами избегаю встречи с Марком. То, что вчера было естественным и единственно верным, сегодня дико смущает. Я не могу его видеть, так как не понимаю, что от него жду. Как он будет смотреть на меня. А что если на его красивых губах появится презрительная усмешка победителя? Что с ней делать? Закатить пощечину? А основания?

Как теперь с ним себя вести? Будто ничего не произошло? Но ведь произошло, и я помню вкус его губ, тесные объятия, тугие мышцы и ощущение подавляющей силы. От воспоминаний я снова плыву. Грудь становится тяжелой и хочется застонать от нереализованного желания. Ну почему все так сложно? Неужели я не могу испытывать таких же чувств к кому-то из менее проблемных парней? Не к своему охраннику? Зачем мне эти проблемы?

Чтобы не думать сейчас об этом, я провожу ленивый день дома, когда присутствие Марка рядом просто не требуется. Обедаю с папой, снова завожу разговор о том, что мне и без охранника хорошо. Рассказываю про произвол ментов, получаю обещание, что папа со всем разберется, и узнаю, что никаких новостей по поводу убийцы Лизы пока нет.

— Еще мало времени прошло. — Папа вздыхает и трет переносицу. Я понимаю, что его тоже волнует это убийство, и у меня возникает мысль о том, что он, возможно, знает больше, чем говорит. Но я даже не спрашиваю. Он не скажет ничего, что, по его мнению, способно меня взволновать.

— Мне кажется, его и не будут искать. — Я качаю головой. — Всем лень работать.

— Не буду искать убийцу дочки Ленькова? Ник, ты серьезно? Будут, как милые, а если не захотят, то получат такое давление со всех сторон, что очень быстро передумают. Нужно просто немного потерпеть.

— И охранника? — вздыхаю я.

— И охранника, — отзывается папа. — В чем проблема, Ник? Он как-то плохо себя ведет? Лишку себе позволяет? Пристает? Ты скажи мне, и я решу проблему.

Я думаю. Соблазн сказать какую-нибудь гадость велик, но потом я вспоминаю капельки пота на спине, мягкие, требовательные губы пахнущие мятой и качаю головой.

— Нет. Он ведет себя хорошо, образцово хорошо. Просто я не привыкла. Я хочу свободу. Встречаться с друзьями, общаться, пить кофе.

— Ну и пей. Кто же мешает?

— Я всегда с ним.

— Ну представь, что это столб. Робот. Да не знаю… что его нет. Масса вариантов.

— Но он человек и он постоянно рядом. — Я откладываю вилку в сторону и встаю, понимая, что мы просто не понимаем друг друга. А объяснять те чувства, которые я испытываю, когда Марк возле меня, папе не стоит.

Пока я решаю, что делать не только с Марком, но и вообще звонит Дина.

— Мы собираемся в клуб, — говорит в трубку она. — Даже Дашка едет.

Это прямой намек на то, что и мне не отвертеться.

— Но Лиза… — делаю слабую попытку отказаться.

— Ник, ну что ты как маленькая? Ты же понимаешь, что ее не вернуть. Так и будешь сидеть в четырех стенах?

— Просто мне не нравится идея хождения по сомнительным заведениям.

— Мы не в сомнительное, — тут же отзывается Дина. — Мы в Космос, охрана, фейс-контроль и прочее.

— Папа приставил ко мне охранника.

— Ну и ок, тащи его с собой. Даже Георгий будет. Пообщаются.

— У них разные возрастные категории, — бухчу себе под нос, но Дина слышит и в ее голосе мелькает интерес.

— Он молоденький, что ли? Тогда тем более тащи.

— А ты не видела его на похоронах?

— Я рыдала, — признается подруга. — И вообще мало, что помню. Так ты приедешь?

Я думаю, прикидываю альтернативные варианты и соглашаюсь. Сидеть дома совсем не прикольно. А клуб хороший повод постараться относится к Марку, как к столбу. Чертовски сексуальному столбу, который меня дико заводит.

Марк

Все же зал — это лучшее средство, как и от сексуального желания, которое в данный момент не удовлетворить, так и от отвратительного настроения. Жаль только силы уже не те, что до ранения. Марк очень быстро выдыхается, зато усыпает тоже моментально.

Ну а утро встречает солнцем и наглой блондинкой на шезлонге, которую он может видеть из окна своей комнаты.

Сегодня Ника, похоже, никуда не собирается, лениво пьет коктейли и делает вид, будто он предмет мебели.

О вчерашнем девица не помнит или делает вид. Впрочем, а что он ожидал от наглой мажорки? Пунцовых щек и опущенных ресниц? Глупо.

Она просто его игнорирует. Это злит. Даже не сам игнор, а не понимание, что сегодня ждет в течение дня. Она собралась устроить себе выходной и планирует весь день проваляться у бассейна, или же нужно готовиться к поездке? Когда? Куда? Он сегодня нужен? Или нет? Если нет, то можно ему тоже отдохнуть? Или он все равно должен маячить на достаточном расстоянии, чтобы с одной стороны не бесить, а с другой в любой момент оказаться рядом?

Сегодня жарко. Марк предпочел бы остаться у себя в комнате под кондиционером, но приходится торчать в тени в ненавистной водолазке, ворот которой сдавливает горло. Никто не мешает поменять ее на майку, но Марк пока не готов. Не сейчас, не после того, как ее нежные губы были такими податливыми.

Почему-то иррационально не хочется ее пугать. Хотя Ника все видела. Смысл прятаться? Только вот все эти мысли все равно не заставляют Марка сходить и переодеться, а к вечеру нахальная и взбалмошная девица радует.

— Мы через час едем в клуб, — заявляет она, вышагивая мимо него в прозрачном халате-парэо, накинутом на идеальное загорелое тело, в сводящем с ума бежевом купальнике. Неужели нельзя надеть какие-то тряпки, которые будут заметны издалека?! А то идет, будто голая. Или в этом и смысл?

Как заставить себя не думать о том, что все эти демонстрации для него? Ведь ясно, он для Ники не человек. И интереса она к нему не испытывает. Шрамы, статус — все не то, что нужно богатой девочке.

Это злит. Злит ее походка, плавное покачивание бедер, грива светлых волос, которая спускается почти до задницы. И эта ее надменность тоже злит. Но сильнее всего злит, что она просто играет, не понимая, что творит с его сердцем. Все эти заигрывания, поцелуи — это все ранит. Делает уязвимым. А может быть, Ника все прекрасно понимает, и ей просто нравится власть. А власти всегда мало. Мало управлять его действиями, нужно еще и сердцем. Еще чуть-чуть и она получит верного, преданного и безотказного пса, готового сдохнуть за один взгляд хозяйки. Марк готов работать псом, но вот становиться им взаправду не хочется.

Марк смотрим вслед Нике и думает, долго ли еще сможет подвергаться этой пытке? Находиться рядом с ней, и понимать, насколько они разные и как нелепо надеяться на взаимный интерес? Но и бросить все и уйти он не может. Не привык сдаваться, не хочется подводить людей, которые дали ему второй шанс, и, черт побери, он все равно верит, что еще раз попробует на вкус ее губы, а может быть, и не только.

Ника

Пока выбираю, что надеть вечером, пою в душе и сушу волосы, настроение взлетает до небес. Не зря говорят «аппетит приходит во время еды». И на тусовки тоже. Еще два часа назад я не хотела никуда идти, ну а сейчас очень даже хочу. Будет Дина, Дашка, еще пара девчонок и парни, скорее всего. Но парни идут отдельно от нас.

Надо будет сказать мерзавцу Пашке, если он посмеет явиться, чтобы даже не думал задевать моего охранника, а то я выкачу, пожалуй, ему претензию за то, что он собирался сделать на званом ужине после похорон. До сих пор от воспоминаний мутит. Главное сегодня держать себя в руках. Впрочем, я не так часто перебираю, тогда было скорее исключение, чем правило.

Когда я коротком алом платье иду по дорожке в сторону припаркованного автомобиля, думаю исключительно о том, как мы быстро мы забываем своих друзей. Похороны состоялись всего несколько дней назад, и вот уже вместо того, чтобы скорбеть, мы едем тусить в клуб. И то, что Лизы с нами нет, конечно, ощущается, но я понимаю это всего лишь пока. Мы вспомним про нее сегодня, завтра, а потом… А потом нас затянут тусовки, прогулки на яхте, лето, а позже осень и учеба. И через полгода ее имя будет упоминаться крайней редко. От таких мыслей мне грустно. Прежде всего, потому что я понимаю, случись несчастье со мной, обо мне тоже никто не вспомнит.

По дороге в клуб мы с Марком молчим. Я думаю о своем, Марк смотрит на дорогу и делает вид, будто меня нет машине. Хотя ну не может он не замечать мое откровенное платье, длинные загорелые ноги, в открытых босоножках. Неужели ему так безразлично?

Я кручу в голове, пытаясь понять, что он чувствовал во время поцелуя, что думает обо мне? Что я балованная дрянь? Он хочет меня поцеловать? А просто хочет?

Я не знаю, зачем мне эти знания и вообще не хочу об этом размышлять, поэтому молчу и пытаюсь настроить себя на отвязный отдых. Поэтому на входе в ночной клуб лишь лениво бросаю охране — «он со мной» и растворяюсь в толпе, демонстративно игнорируя Марка. Ухожу вперед и бросаюсь в объятия Динке, которая с порога заявляет мне.

— Тут такой потрясный бармен, дала б ему прямо на стойке! — Она утягивает меня сквозь разгоряченную толпу к столику, за которым уже сидят девчонки. На меня взяли коктейль, лениво дымит кальян. Все условия для хорошего вечера.

— Ну и где твой охранник? — спрашивает Дина, и я лениво киваю в сторону входа, указывая на Марка, который замер в свете прожекторов. Его видно, как на ладони и подруге явно нравится то, что она может рассмотреть. Марк стоит, наблюдает издалека и не делает попыток подойти. Молодец. Тут мне ничего не угрожает. А я как-то не готова представлять его лично каждой своей подружке. Особенно бесцеремонной Дине. Ей почему-то особенно жалко.

— Ты с ним еще не спала? — спросила Дина, попивая коктейль, и задумчиво уставившись мне за спину.

Я даже отвечать не стала, только покачала головой. Разговор был неприятен, но его нужно было поддержать.

— Ему папа запретил меня трахать. А он послушный, других мой родитель не держит. Сама же знаешь.

— Да прекрати, кто узнает-то? Такой типаж, хотя бы дай ему себя поласкать. Если бы мне папа подарил такого мужика, я бы не терялась.

— Ага. Он это знает, поэтому в водителях у тебе Георгий. Ему через два года на пенсию.

— Вот да. Слушай! — У нее загорелись глаза, — может быть, ты одолжишь мне своего на вечерок.

— Ну… — я растерялась. Вряд ли аргумент, что Марк вообще-то тоже человек подействует на Дину.

— Не жлобься, я уверена он зверь в постели. Я люблю жесткий секс. Уверена, что твой новый охранник то, что нужно для острых ощущений. Жаль Лизки с нами нет. Она бы тоже оценила.

Разговор приходится поддерживать, улыбаться и отшучиваться, хотя я чувствую себя, признаться, отвратно. Наверное, поэтому и не смотрю на Дину какое-то время, болтая в коктейле трубочкой. Когда поднимаю глаза вижу, жадный взгляд подруги направленный мне за спину. Поворачиваю голову и замечаю Марка, ближе, чем я рассчитывала.

«Блин!» — он слышал, о чем мы говорили. Становится до такой степени стыдно, что я сглатываю. Он слышал нас и сейчас, повернувшись спиной, удаляется, а Дина пожирает взглядом его задницу в узких черных джинсах.

— Почему он не носит рубашки? — обижено тянет подруга, прикрыв глаза. — Ему бы пошел расстегнутый ворот.

— У него там шрамы, — не подумав, глухо отвечаю я.

— Оу… — Дина несколько смущается, что с ней бывает нечасто. — Это нехорошо, портит товарный вид. Постой-ка, ты, что все же видела его без рубашки?

В ее глазах жадный азарт и она намерена выпытать все подробности, а я просто хочу сбежать отсюда.

— Однажды, — сухо отвечаю я. — Прости, я отлучусь ненадолго.

— Эй, куда ты? — кричит она мне в спину, но я уже решительно удаляюсь в сторону выхода.

— Сейчас вернусь. Закажи еще коктейль. Помнится, тебе нравился бармен. Или лишний раз построй ему глазки.

— Это я тогда еще не видела твоего охранника, — мечтательно закатывает глаза Дина и переключает внимание на Дашку, с которой мне не удалось даже, как следует поздороваться. Из-за этого тоже стыдно, но сейчас выбираю другого человека. Это меня пугает.

Я выскакиваю в коридор, оглядываюсь по сторонам, и, не обнаружив Марка, выбегаю на улицу. Он стоит чуть стороне от дверей клуба, прислонившись спиной к стене и курит. Одна рука засунута в карман, другая сжимает сигарету, взгляд поднят вверх на небо. Поза, несмотря на кажущуюся небрежность, очень напряженная. У меня сводит желудок, когда я делаю шаг навстречу. Рядом никого нет. Только мы — он, я и еще пара секюрити у входа.

— Прости ее, она избалованная дура. Как и я… — шепчу тихо, остановившись рядом.

— Не извиняйся. — Он даже не смотрит на меня. — Интересно услышать, как вы к нам относитесь.

— Я не отношусь к тебе так! Слышишь? — Я дергаю его за рукав, но он раздраженно отбрасывает руку и идет вдоль здания. То ли не собирается скандалить при немногочисленных свидетелях, то ли надеется отвязать от меня.

— Стой, я еще не закончила разговор! — я бросаюсь следом, заворачиваю за угол здания и снова попадаю в темноту. Тут совсем безлюдно и тихо. — Стой же!

Сама не понимаю, зачем я за ним иду? Зачем пытаюсь выпросить прощения за то, кем я являюсь? Это глупо! Да я избалованная и что? Он ведь именно к такой устраивался на работу? Почему меня вообще должны волновать его чувства? Но ведь волнуют! И это выводит из себя.

— Ты привыкла приказывать, и ждешь повиновения! — ухмыляется он, остановившись так резко, что я врезаюсь в его мощную грудную клетку и тут же отскакиваю. Воспоминания о нашем поцелуе еще живы. Его теплая кожа, неповторимый запах. Все сбивает с толку.

Темнота, мы одни и только поблескивают злые глаза.

— Твоя работа охранять меня, а ты ушел… — сглотнув, выдаю я совсем не то, что хотела.

— А еще в чем заключается моя работа? — зло выдыхает он мне в губы, приближается и жалит поцелуем. В нем чувствуется горечь сигарет, разочарование, злость и страсть. Парень грубо хватает меня за талию и прижимает к сильному телу, не переставая целовать. В том, что он сейчас творит со мной, нет ничего общего с прошлым одуряющем поцелуем. Сейчас он наказывает меня, превращая наслаждение в пытку. Меня сметает ураган страсти. Именно об этом мечтала Дина, вспоминается некстати, и меня, словно, обдает ушатом холодной воды, я хочу отстраниться, но Марк не позволяет. Лишь немного отступает, исключительно для того, чтобы поймать меня за руку развернуть к себе спиной и толкнуть к шершавой каменной стене.

Я всхлипываю, прислоняясь к ней грудью. А он прижимается сзади. Руки упираются в стену у меня над головой, а бедра плотно прижимаются к моим ягодицам. Я чувствую, что он возбужден не меньше, чем я. Жадные губы пробегают по шее, а руки перемещаются ниже, сжимают грудь, заставив меня всхлипнуть от наслаждения. Что же он творит и зачем?

— Вы ведь именно этого хотите от охранников. Да? Ты добивалась этого? Богатые девочки гонятся за адреналином? Так ведь? — шепчет он мне на ухо, пока пальцы массируют мой сосок через тонкую ткань платья и невесомое кружево лифчика. Между ногами становится влажно и горячо.

— Тебе запретили со мной спать! — говорю я, прибегая к последнему аргументу, который у меня остается в голове.

— А разве это секс? — Он обжигает мою шею горячим дыханием и чуть прикусывает нежную кожу, заставив изогнуться и застонать, против воли прижимаясь ближе к его возбужденному достоинству, выпирающему сквозь плотную ткань брюк. — Я четко выполняю указания твоего отца. Ведь трахать богатую девочку может только достойный, одобренный отцом мальчик. Так ведь?

Рука грубо опускается вниз, задирает подол платья и скользит по обнаженной ноге выше к увлажнившемуся кружеву трусиков. Что он, демоны его забери, творит и почему я вместо того, чтобы оскорбленно уйти терплю эти наглые прикосновения! Ведь знаю же. Одно мое слово и он прекратит, но я злюсь, всхлипываю от наслаждения, но не могу прервать эту сладостную пытку. Пальцы дразнят, ласкают через кружево, заставляя ерзать и мечтать о том, чтобы он усилил нажим.

Наконец, он отодвигает кружево и скользит между влажных складок, я, закусываю губу, и, словно, последняя шлюха раздвигаю ноги, позволяя его пальцам проникнуть глубже и доставить удовольствие сильнее. Он снова целует меня в шею, вдавливает ягодицами и чувствительно сжимает клитор, заставляя стонать и извиваться от накатывающего наслаждения. Он даже не пытается проникнуть вглубь меня. Ему и не нужно лишать меня девственности, чтобы заставить стонать от наслаждения и унизительно кончать, прижавшись щекой к стене клуба почти в самом центре города. Движения умелые, он знает что делает, а у меня от каждого прикосновения по телу разливается истома, словно электрические искры вспыхивают внизу живота, жалят и разливаются горячей лавой по венам. Кажется, я кричу и стою на ногах лишь, потому что сзади его тело, а прямо передо мной холодная стена. Трусики мокрые насквозь, меня до сих пор колотит, а он отстраняется, едва понимает, что я кончила и не в состоянии даже соображать. Сразу становится холодно.

— Сохраняете иллюзию невинности для богатого мужа, но никогда не откажитесь кончить со своим охранником или водителем? Так ведь, Ника? Понятно, что на большее мы не годимся, — жестко говорит он мне на ухо. — И кстати, ты одолжишь меня своей подруге или будешь пользоваться сама? У нее вроде бы даже жесткого запрета на секс нет.

— А если одолжу? — с вызовом спрашиваю я, пытаясь прийти в себя. — Ты пойдешь и трахнешь ее, как ни в чем ни бывало? Вот так просто сразу после… — я качаю головой, чувствуя, как пылают щеки.

— А что? — криво ухмыляется он. — Между вами есть какая-то разница?

Марк отворачивается и идет в сторону главного входа, лениво бросив.

— Я подгоню машину к дверям.

Это злит, он уверен, что я подчинюсь и поеду? Да кто он такой!? Хочется догнать и влепить ему пощечину, но вместо этого я просто огрызаюсь.

— Я еще не наотдыхалась! Мы только приехали!

— Тогда не забудь снять трусики, думаю, они пришли в негодность, — словно мы говорим о погоде, советует мне Марк. — Ты вся течешь.

— Да пошел ты!

— Непременно, как только ты меня отпустишь. Мне тоже, знаешь ли, нужно снять напряжение.

— Урод!

После этого злого брошенного в спину слова, Марк останавливается, а я прикусываю язык. Он поворачивается и я уже готова попросить прощения, но он с нехорошей усмешкой замечает:

— Но именно это тебя и твоих подружек так сильно заводит, что они готовы кончить, даже если я просто прохожу мимо.

Ответить на это мне нечего, и он уходит. Я знаю, что недалеко, и никому не позволит приблизиться ко мне. Веселиться уже не хочется. Меня до сих пор бросает в дрожь. Я никогда в жизни не испытывала такого сильного и всепоглощающего оргазма. Мы баловались так по мелочам с бывшим парнем, но это… это нельзя сравнить ни с чем. Я боюсь даже представить, на что похож секс с Марком.

Глава 6 Богатым девочкам нравятся плохие мальчики

Марк

Девчонка такая сногсшибательная, нежная и искренняя в своей страсти, что Марк едва не кончает в трусы и сейчас ширинку распирает так, что единственное, о чем он может думать, это о том моменте, когда малолетняя избалованная стерва нагуляется, и он окажется дома в душе и, наконец, сможет кончить. Желание такое сильное, что Марк готов трахнуть все, что движется назло ей.

Ника появляется из-за угла спустя минут пять, почти свежая даже не заметено, что буквально пару минут назад она кончала в его руках. Интересно, она последовала его совету и сняла трусики или осталась в них? Сложно сказать, что возбуждает сильнее мысли о том, что сейчас она без них, или же понимание, что мокрое кружево не даст ей забыть о случившемся вечером. После этой выходки, его могут выкинуть, как бродячего пса, если девчонка нажалуется отцу. Наверное, даже не просто выгонят, а с «волчьим билетом», но ему насрать. Слишком непросто дается эта, так называемая, работа.

Девушка, словно фурия, убегает в клуб, даже не взглянув в его сторону, и скоро растворяется в толпе. Через пять минут она уже вовсю отжигает в компании развязных подружек и придурков-парней, среди которых есть и тот, который едва не поимел ее на похоронах подруги. Наплевать. С кем бы она сегодня ни стала трахаться, вряд ли ей будет лучше, чем было с ним. Хотя, может он просто себе льстит?

Убедившись в том, что подопечной ничего не угрожает, Марк направляется в сторону уборных. Пафосный клуб — место тусовки золотой молодежи. Тут даже толчок вылизанный. Мраморные полы, золотая, мать его, рама на зеркале. Раковины со столешницей из натурального парня. Марк открывает кран и плещет холодной водой на разгорячённое лицо. Нужно успокоиться, желание отдает в паху физической болью. Херовое состояние, от которого избавиться можно двумя способами или трахнуть кого-то или подрочить. Но сейчас он должен следить за тем, как нажирается Ника и насрать на собственное физическое состояние.

— Тяжело с нами да? Скандалим, напиваемся…таскаем за собой по клубам…

Парень медленно оборачивается и замечает подружку Ники Дину, ту самую, которая уже трахнула его глазами и просила одолжить. Дина уже изрядно пьяна, шальной блеск глазах, накаченные губы под яркой помадой и торчащие соски на пышной груди, тоже, скорее всего, сделанной. Силиконовая, доступная кукла. Марк по глазам видит, что она его хочет, поэтому совсем не удивляется, когда на двери щелкает замок.

Она идет вперед, даже не скрывая своих намерений. Марк до сих пор еще не остыл. Желание мешает стоять и слить его в доступную богатую стерву не кажется такой уж плохой идеей. К тому же Марк знает, что сучке надо. Дина не стесняясь, высказала свои пожелания Нике, ну и Ника, видимо, решила поделиться. Закономерно. Неужели думала, что он гордо откажется от подарка, когда член готов взорваться? Злость и обида обжигают и заставляют делать глупости.

Дину заводит одно то, что Марк рядом. Это заметно невооруженным взглядом. Марк смотрит с вызовом и делает шаг вперед, дергая ремень на джинсах. Он возбужден до предела, и Дине совсем необязательно знать, что это не ее заслуга. Она шумно вздыхает, усаживается своей пышной задницей на мраморную столешницу возле раковины и призывно раздвигает ноги.

Не удивительно, что Дина не надела трусики. Таким как она, это без надобности. Марк медленно скользит пальцами по внутренней поверхности гладкого бедра выше, и большим пальцем раздвигает уже влажные складки. Богатенькие потаскушки текут одинаково. Но если влага, сочащаяся по бедрам Ники заставляла Марка терять голову, то Дина не вызывает никаких эмоций. Если бы перед этим Марка не завела Ника, но на Дину у него, наверное, даже бы не встал. Но сейчас желание, стучит кровью в висках и заставляет сходить с ума от тяжести в паху. Богатенькая сучка — просто рука в душе, не более. Только до душа еще нужно дотерпеть, смотреть на извивающуюся в танце Нику, и мучатся от желания, разрывающего на части, а Дина вот она, готовая на все. Стонущая от нетерпения, когда пальцы ныряют глубже, надавливают и делают несколько резких, рваных движений.

Быть с ней нежным не хочется. Марк рывком спускает джинсы и дергает ее за бедра. Она тянется губами к губам. Но нет. Это лишнее, поэтому парень отворачивается и алая помада скользит по скуле. Он входит резко, сразу глубо так, что она изгибается в руках и хрипло стонет. Длинные пальчики с маникюром впиваются в плечи, а губы снова тянутся за поцелуем. Вот же стерва! Так не пойдет. Целовать ее точно нет никакого желания.

Марк отстраняется, слышит недовольное бормотание, но только криво улыбается, стаскивает Дину за ноги вниз, она скользит всем телом, соски возбужденно торчат, а девица льнет ближе, трется ими о тонкую ткань водолазки. Марк разворачивает ее к себе спиной, укладывает грудью на раковину и бесцеремонно задирает платье, обнажая упругие ягодицы. Хочется рычать от пульсирующего в члене желания. Дина стонет от предвкушения, и Марк сначала вводит в нее один палец, наблюдая за тем, как блондинка приподнимает задницу выше, словно загулявшая кошка. Парень вынимает руку и входит целиком, глубоко и резко. Никаких поцелуев, только оттопыренная задница. То, что сейчас нужно. Дина прогибается в спине, хочет из-за плеча посмотреть в лицо, но Марк кладет тяжелую руку ей на затылок и заставляет опустить голову. Ни что не должно отвлекать. Член разбух, но кончить не получается, не тогда, когда эта богатая сучка смотрит. Единственный шанс забыться, сбросить напряжение и получить такую желанную разрядку представить на месте потаскушки Нику. Как ее горячий влажный язычок скользит по члену от основания к головке, как губы смыкаются на стволе и двигаются вниз. Фантазия такая яркая, что Марк кончает, едва ли не быстрее, чем извивающаяся под ним девушка. Чтобы не ударить в грязь лицом, он нащупывает клитор. Несколько поглаживаний, нажатие посильнее, и вот она уже бьется в конвульсиях, распластавшись на раковине.

Марк никогда не думал, что в его жизни будет что-то более мерзкое, чем разлагающийся труп, который как-то попался им на задании в одном из заброшенных зданий, но этот секс в толчке ночного клуба побил все рекорды. Никогда еще Марку не было настолько противно от ситуации и себя, зато стояк пропадает, а мозг превращается в разжиженное желе, как всегда бывает после секса.

Отталкивает от себя девицу, брезгливо смотрит, на стекающую по члену смазку, и, не стесняясь, смывает ее прямо под краном. Дина же просто переворачивается и поправляет платье. Она с жадностью смотрит на то, как Марк застегивает штаны. Похоже, сучке понравилось.

— Мы повторим? — томно шепчет она, потягиваясь словно сытая кошка. Даже после грязного секса, сидя на раковине в толчке ночного клуба, девица умудряется выглядеть дорогой, балованной сучкой.

— Трахать подружек подопечной не входит в мои обязанности, — бросает Марк и направляется к выходу. — Можешь так ей и передать.

— Ты думаешь, это она меня послала? — хохочет Дина. — Нет. Я сама способна выбрать себе мужика. Без помощи ханжи Ники. Пока она носится со своей гребанной невинностью, я привыкла брать от жизни все.

«Значит, не Ника», — думает Марк и выходит в прокуренный коридор. Настроение ни к черту и дико хочется в душ, отмыть от себя запах сигарет, дорогого парфюма, выпивки и соков балованной шлюшки. Зачем он вообще опустился до ее уровня? Когда он из честного офицера превратился в, как там назвал Валерий Иванович охранников из элитных агентств? В «экскортника».

Ника

Веселиться не хочется. Дина куда-то пропала. Даже Дашка подцепила себе какого-то мужика, и исчезла из поля зрения. Я вообще проворонила этот момент! Подружка не любит своих ровесников, а мне не интересны ровесники моего отца, поэтому я и не отслеживаю ее похождения. А сегодня меня волнует только то, что я осталась с придурком Пашей, который уже нажрался и снова начал вести себя, как последний урод. Слава богу, пока удается держать его на расстоянии и парень не просек, что я без нижнего белья. Заметит, потом не докажешь, что не для него старалась. При воспоминании о том, при каких обстоятельствах я осталась без трусиков вспыхивают щеки, и учащается дыхание! Плохо, лишь бы Пашка не заметил, зная его самомнение, примет на свой счет.

И куда делся Марк? Почему, когда он нужен, его нет рядом. Паша танцует все ближе ко мне и глаза его масляно блестят, а рука все норовит опуститься на ягодицу. Ну в жопу, такое счастье!

— Все! — припечатываю я, отступая. — Устала, хочу домой.

— Так я тебя отвезу, — сразу же оживляется Пашка, и его глаза блестят еще более пьяно и масляно. — Я тоже предпочту место, поспокойнее, и без толпы людей.

— Серьезно? — хмыкаю я. — Ты же в говно! Я не сяду с тобой в машину.

«И не окажусь в месте, где нет толпы народа», — мысленно добавляю я.

— Куколка, я родился за рулем. — Пашкин энтузиазм унять не так-то просто.

— Вообще, не впечатляет. Я с тобой не поеду. Ты же знаешь, я принципиальна в этом вопросе. Смысл пытаться давить на жалость или брать «на слабо»? Ты что меня плохо знаешь?

— Ты вообще слишком принципиальна, — кажется с даже с упрёком, говорит парень. Но мне без разницы. Меня от него в последнее время тошнит. — Ну и как ты будешь добираться? Ты тоже не сказать, что трезвая. Папочке станешь звонить?

— Я не одна, если ты забыл.

— С тобой этот исполосованный мудак… — шипит Пашка, и я жалею, что выдала Марка, поэтому фыркаю. — Засунь в жопу свои обидки. Понял?

Я разворачиваюсь и решительно двигаюсь к выходу, не понимая, что буду делать, если не обнаружу охранника на улице. Не очень хочется думать, что он меня кинул. Паша пытается удержать меня за локоть, но я раздраженно дергаю руку и двигаюсь дальше, не смотря по сторонам.

Останавливаюсь только, когда со всего размаха врезаюсь в чью-то мощную грудь.

— Ой, — выдаю я и отстраняюсь, уже в процессе понимая, что Марка я нашла. Его запах въелся в ноздри, и мне не нужно даже видеть, чтобы понять, кто передо мной.

— Куда мчишься? — ровно спрашивает он.

— Хочу домой, — отвечаю я, не поднимая взгляд. Сердце и так колотится, как бешеное. Не представляю, что со мной будет, если увижу его глаза и изогнутые в презрительной усмешке губы.

— Сейчас подгоню машину.

— Ок, я в туалет, буду через минуту.

В туалет мне, в общем-то, не нужно. Но столкновение с Марком снова рождает воспоминания, такие порочные, что внизу живота вспыхивает жар, и я готова стонать от желания. С этим нужно что-то делать, а я не знаю что. Он заставляет меня сходить с ума. Находиться рядом с ним мучительно. Он ненавидит меня, и до сегодняшнего дня я думала, будет держаться подальше.

Я готова с ним играть. Дразнить и думать о том, что он хочет меня, но не рискнет нарушить приказ отца, и я буду в безопасности. Извращённая, больная игра богатой девочки с тем, кого нельзя заполучить. Да и не факт, что хочется.

Но сегодняшний Марк пугает. Готова ли я к этому? Как ему смотреть в глаза, как ехать с ним в машине, что это значит? Каждое его движение, каждый поцелуй пропитан ненавистью. Я должна сказать отцу, что он меня домогался, и тогда нахала выставят прочь, так почему же я не могу этого сделать? Почему я вспоминаю его руки и готова кончить снова? Почему я уже сейчас знаю, что если он опять прижмет меня к стене, я не могу его прогнать. И наплевать, что именно он захочет со мной сделать!

Главное не думать об этом, а то я боюсь не смогу доехать до дома, накинусь на Марка сама. Еще около получаса сидеть с ним в одной машине и смотреть на резко очерченный профиль, напряженно сжатые губы и шрам на щеке, который сейчас кажется только добавляет ему мужественности.

«Ника, ты дура!» — говорю я себе, хлопаю дверью в кабинку туалета, иду по коридору и выхожу из клуба на свежий воздух, чтобы понять — на парковке разгорелась драка. Меня слабо это волнует. Мало ли придурков? Но уже с крыльца замечаю нашу машину и Марка, который один отбивается от четверых, а мерзавец Пашка стоит в стороне и с интересом смотрит за происходящим. Дебил!

Я несусь по ступеням, и орать на идиота начинаю с полдороги. Впрочем, выражение лица Пашки озадаченное, а двое из четверых уже корчатся на асфальте, третьего Марк отправляет в полет через капот машины. Слава богу, не нашего внедорожника, а спортивной Пашкиной. Марк даже не запыхался, а его движения уверенные и четкие, словно он продолжает тренироваться в зале, с грушей.

— Эй, урод! — Орет Пашка, — Ты ни в жизнь за машину не расплатишься! Смотри, капот помял.

— Все претензии к своему дружку. Он же помял, а не я, — отвечает Марк, уворачиваясь от летящей в его сторону ноги и тут же пиная в ответ. У него разбита губа и еще свезена скула. Когда я это вижу, желудок сворачивается в тугой комок.

— Ты дебил, Паша, — говорю я и толкаю его в грудь, он не сопротивляется, только пьяно заваливается назад. — Убери своих идиотов!

— Так они… — пожимает плечами парень, разглядывая последнего нападающего, который покачивается на четвереньках на асфальте. Везде кровь, и от клуба уже бежит охрана. — Все закончились. Некого убирать, Ника. Твой охранник — монстр. Продай, а? Вы же девочки смазливых любите, знаю, Динка говорила, а это порченый. А мне в самый раз, буду врагов пугать. Ну и девчонок привлекать. На его фоне я особенный красавчик.

— Ты на любом фоне законченный дебил, — огрызаюсь я и бросаю Марку: «поехали!»

Запрыгиваю на пассажирское сидение. Охранник не спорит, усаживается за руль, и тут же дает по газам, едва не проехав по рукам одного из пытающихся подняться мудаков. Мой охранник лишь бросает взгляд в сторону бегущей охраны.

— Будут проблемы, — равнодушно замечает он, даже не повернувшись в мою сторону.

— Насрать, — отвечаю я и протягиваю ему платок. — Папа решит. Пашка — идиот.

— Замечательный шанс избавится от меня, — тихо говорит Марк. — Можешь воспользоваться.

— Не дождешься, — шиплю я и отворачиваюсь. Не могу признаться, что не готова его потерять, а еще мне больно смотреть, как он морщится. Держится молодцом, но я же не знаю, что было до этого. Какие у него травмы. Черт! Я что стала за него волноваться? Только этого не хватает.

Дальше мы едем молча, а я прикидываю, что рассказать отцу. Не сегодня конечно. Сегодня я планирую идти спать, если конечно получится забыть о том недосексе, который у меня был с Марком. Точнее о том, как Марк заставил меня кончить. Унизительно и сладко, за это хочется его убить и поцеловать. И я не могу определиться, что сильнее. А, самое главное, едва я закрываю глаза или просто отвлекаюсь, как сразу накатывают воспоминания о его губах, о том, что творили его пальцы. Я едва сдерживаю стон и прикрываю глаза. Так просто не бывает, настолько сильно хотеть мужчину противоестественно!

Марк тормозит возле ворот, и я выхожу и из машины. Хлопаю дверью, не прощаясь. Решительно иду по дорожке в сторону дома, отмечая, что хотя я и не пьяна в стельку, все же меня покачивает на высоких шпильках. То ли от выпитых коктейлей, то ли от усталости.

Дома я замираю у панорамного окна и пристально наблюдаю за тем, как Марк выбивается из автомобиля, и с неудовольствием отмечаю — в его движениях нет легкости, и он прижимает руку то ли к животу, то ли к ребрам. Все же ему досталось.

Он не подавал виду всю дорогу, но ему больно.

Сердце сжимается, я и хочу подбежать к нему и предложить помощь, но одергиваю себя. Уже пыталась однажды. Нет уж. Надо идти в душ и спать. С этой мыслью я захлопываю дверь в свою комнату, но беспокойство не отпускает. А я еще я чувствую вину. Эта нелепая драка просто демонстрация, причем, не для Марка, а для меня. Пашка просто хотел поставить на место меня через моего охранника. Для него это тоже что проколоть шины моей машине на парковке и потом предложить подвезти. Глупые игры богатеньких придурков с тем, кто менее защищен. С тем, кто не сможет ответить силой. Впрочем, с этим я готова поспорить. Он провоцировал меня. Что же, я и буду мстить. Я найду, что сказать отцу, чтобы он захотел вмешаться и применить свои рычаги давления на Пашу или его родителей. В мире роскошных автомобилей и вилл свои способы решения проблем.

Но с придурком Пашкой разобраться проще, чем с собственными эмоциями, которые захлестывают с головой. Стоя в душе, я вспоминаю прикосновения Марка. Выкинуть его из головы решительно не выходит, он сидит там, словно, заноза и не дает думать ни о чем другом, и я сдаюсь.

Я достаю из шкафа белое платье на бретельках из тонкого почти ничего не скрывающего материала, натягиваю его на себя и иду совершать самую большую глупость за сегодняшний день.

Глава 7 Богатые мертвые девочки

Марк

Как же задрали богатенькие детки с их играми. Этот выход в клуб вымотал, а драка доканала. Слишком много эмоций, и, как итог Марка, снова накрывает, не так тяжело как в прошлый раз — уже хорошо. Кровь стучит в висках и снова подктывает тошнота.

Ника, которая продолжает сводить с ума; ее подружка, о ней до сих пор тошно вспоминать. Этот эпизод вообще стоит как можно быстрее выкинуть из головы. Забыть и сделать вид, что не было этого.

Но больше всего бесит малолетний ублюдок, который натравил на него своих псов. «Меня бесит твоя рожа» — отличный аргумент. Видимо, придется к нему привыкать. Для мажорчиков — это достаточный повод, чтобы избить. Хорошо, идиотов было четверо, а он все же не зря занимал свою должность в армии. Что-что, а драться Марк не любил, но умел. Но никакие умения не помогут избежать ударов. Пару раз чувствительно прилетело по ребрам, и физиономия пострадала. Хотя на нее насрать, все равно не красавец. Подумаешь, к шрамам добавилось пара ссадин и фингал. Кого это волнует? Разве что Нику, она вполне может попросить заменить порченый товар.

От мысли, что, возможно Нику больше не получится увидеть, становится тошно. Марк сам не знает, как лучше. Все обрубить и исчезнуть из этой жизни, которая ему совершенно не подходит. Убежать от девушки, которую хочется заполучить себе в постель, но этого никогда не произойдет или все же остаться просто, чтобы ее видеть. Мечтать о ней, и возможно, снова ощутить в объятиях ее нежное и податливое тело.

Нужно выкинуть дурь из головы, отмыться от запаха Дины и спать. Это самое разумное, что он сейчас может сделать.

После душа зеркало в ванной отражает изуродованную шрамами рожу, которая сейчас еще опухла из-за разбитой губы и свезенной скулы. Вид будто бухал неделю. На ребрах тоже расплывался синяк — болезненный, но не смертельный. Даже, похоже, ничего не сломано. Сбитые костяшки пальцев и мелкие ссадины не в счет.

Марк достает перекись и с шипением наносит на щеку. Можно, наверное, забить, но пузырек попадается под руку, поэтому парень решает им воспользоваться.

Присутствие Ники, он быстрее чувствует, чем замечает стройный женский силуэт в отражении зеркала и медленно поворачивается, некстати вспомнив про то, что он второй раз перед ней в одном лишь полотенце, а вот сама девушка одета.

У него встает сразу же, едва она облизывает полные губы и делает несмелый шаг вперед. Снова дерзкое обтягивающее, словно вторая кожа белое платье на бретельках из тонкого трикотажа. Оно выглядит сексуальнее, чем самое откровенное белье. Очерчивает каждый изгиб фигуры и почти не оставляет места для фантазий. Крупные темно-коричневые соски просвечивают сквозь тонкий материал и так и тянет прикоснуться к ним губами и немного втянуть. Интересно, она будет стонать, если Марк это сделает?

— Больно? — немного виновато, немного испуганно спрашивает Ника, уставившись на его лицо, а Марк даже ответить не может из-за дикого желания ее трахнуть прямо тут. Только пожимает плечами, завороженно разглядывая Нику, которая теперь стоит так близко, что можно просто протянуть руку и коснуться. От этого срывает крышу.

Непонятно почему накатывает дикий стыд, за то, что так поступил с ней, за то, что трахал ее подругу. Эти чувства совершенно иррациональны, а девушка о них даже не подозревает.

Ника берет из его рук пузырек с перекисью, смачивает ватный диск и аккуратно промокает рану у губы и на скуле. При этом девушка практически касается его обнаженной груди острыми, торчащими под тонкой тканью сосками.

— Так лучше, — выдыхает она и отступает, а Марк сжимает зубы. Болезненное напряжение в паху не дает связно соображать. Эта холеная блондинка его личный афродизиак. Она один чистый секс, и стоит уже признаться себе, что он не успокоится пока не получит ее. Это стало навязчивой идеей и дорогой в пропасть. Сил противиться желанию нет. Почти нет. Здравый смысл пасует перед соблазнительными изгибами ее фигуры, полной грудью и призывно открытыми губами.

«Ну уходи же» — мысленно просит Марк, понимая, что стояк не способно скрыть никакое полотенце.

Ника скользит взглядом по его торсу, и в ее глазах вспыхивает жадный азарт, а не брезгливость, а потом она делает нечто совсем невообразимое. Одним резким движением дергает за угол полотенца и плавно опускается на колени, пробормотав восхищенное: «вау», когда видит возбужденный член.

Это так чертовски соблазнительно, что хочется закрыть глаза, облокотиться о раковину и будь, что будет. Марк уверен, ее губы как шелк, а влажный горячий рот способен свести с ума. Да что говорить, Марк и так сходит с ума. Сгорает, но он устал сегодня быть игрушкой. Они считают, будто могут вот так прийти и трахнуть любого мужик просто, потому что красивы и им этого хочется.

Наверное, он идиот, раз отказывается от этого. К тому же с Диной воспользовался, а вот преклоненная перед ним Ника, которая завороженно разглядывает его член, пугает, будоражит и, что самое главное, злит.

— Ты вот прямо возьмешь и отсосешь мне? Чем я заслужил такую щедрость? Или для тебя это так же обыденно, как попить кофе? — буднично уточняет Марк, взяв Нику за подбородок и разглядывая небесно-голубые глаза. Зная, как грубо звучат слова, зная, что они ее оскорбят и, зная, что это спровоцирует новый виток войны. Наплевать.

Она отскакивает тут же и смотрит полными слез глазами. Черт! Только не реви! Марк подхватывает с пола полотенце и лениво оборачивает вокруг бедер. Главное не показать, что ему не все рано. Тогда она уйдёт.

— Какой же ты мудак! — выплевывает Ника и отступает.

— А кто ты? — спрашивает ровно Марк. — Что у тебя недостаток траха в организме? Так найди себе богатого мажорчика, которого одобрит папочка.

— Ненавижу. Урод! — выдыхает она. Оскорбление, как и ночью, задевает сильнее, чем Марк готов показать.

— Ты повторяешься. Уходи Ника, и не смей являться ко мне в комнату, когда тебе вздумается.

— Это мой дом, — шипит она разъярённой кошкой. — И что произойдет, если я ослушаюсь?

— То… — Марк делает шаг ей на встречу, заставляя пятиться к выходу из ванной комнаты и упереться в стену. В глазах Ники мелькает испуг. — То, что если ты ко мне придешь еще раз, я не буду играть в благородство. Поняла?

Его губы склоняются прямо к ее лицу, а одна рука упирается в стену над головой.

— Я возьму все, что ты неосмотрительно мне предлагаешь и срать на запреты твоего отец. Я не лезу к тебе, но отказываться… — пальцы подцепляются тонкую лямку платья на ее плече и медленно ведет ее вниз, касаясь умопомрачительно шелковой кожи, обнажая полную грудь. — Отказываться я больше не стану. Это последний раз. Так что подумай Ника очень хорошо, а зачем тебе это надо? Чего ты пытаешься добиться, и хватит ли у тебя сил противостоять тому пламени, которое ты собираешься разжечь. Ты готова идти до конца?

— Ты просто трус, — выплевывает она, пытаясь не показаться страх, но Марк, как прирожденный охотник слышит его в голосе. — Я думала тебя заводит металл на теле… — она закусывает губу и демонстративно облизывает губы, показывая штангу в языке.

От этого вида у Марка сносит крышу, и он все же со стоном впивается ей в губы поцелуем. Жадным, злым. Шрамы на груди касаются ее шелковой кожи, напряженного соска, а металл в ее нежном языке доставляет ни с чем несравнимое удовольствие. Так легко потерять контроль и слететь с катушек, поэтому Марк отстраняется и предупреждает.

— У тебя последний шанс уйти. — Голос хриплый, горло пересохло. — Если не воспользуешься, твоя игра закончится и начнется моя. Будет так, как хочу я… Ты готова?

Ника сжимает зубы и в ее глазах мелькает смесь решимости и страха, и пока она не дала ответ, Марк припечатывает.

— Уходи Ника, маленькие богатые девственницы могут создать очень много проблем, но я уже почти наплевал на возможные последствия. Я живой, и я хочу, но… не тебя, а твое тело… сама ты мало меня привлекаешь. Впрочем, ты же об этом знаешь, правда?

Девчонка всхлипывает, отталкивает руку Марка и, поправив бретельку, сбегает, а парень шумно выдыхает и прислоняется лбом к холодному кафелю стены. Черт бы побрал богатых и балованных соблазнительных сучек. Может все же стоит уйти самому? Ведь ясно же, что делать ему тут нечего. Нике ничего не угрожает, он лишь декорация, которую приставили к ней непонятно зачем.

Только вот Марк знает — он не уйдет. Ему почему-то нравится этот брошенный вызов, и ему хочется бросать вызов самому. Интересно, Ника будет продолжать проявлять настойчивость? Или побежит жаловаться папочке, превратится снова в холодную стерву, которая смотрит на него свысока? Ему интересен ее следующий шаг, и он ничего не может с собой поделать, а еще дико жалеет, что не закрыл глаза и не отдался во власть эмоций, заставил ее уйти, хотя мог бы сделать так, чтобы она осталась. Это было даже глупее, чем трахнуть Дину в туалете.

Но Марк не верит, что девчонка может его хотеть по-настоящему. Так как хочет ее он, до состояния, когда сносит крышу. Ее интерес видится игрой. Не может же она запасть на его рожу и шрамы? На отсутствие денег и перспектив. Ведь богатым девочкам нужно совсем другое, но тогда зачем же она приходит к нему раз за разом? Что за игру ведет? И есть ли шанс, что Ника просто на него запала? От этой мысли сжимается сердце то ли от предвкушения, то ли от понимания, что ничего хорошего из их истории не выйдет. Уже сейчас нервы на пределе. Уже сейчас каждое мгновение с ней — это взрыв. Уже сейчас мучительно сложно говорить «нет» и держаться на расстоянии. И с каждым мигом желание сопротивляться ослабевает. А что случится, если дразнить будет не только она?

Ника

— Урод! Ненавижу! — бормочу я себе под нос, пока бегу вниз по лестнице в надежде, что отец еще не спит, и я успею сейчас сказать, какого мудака он мне подсунул. Расскажу, как Марк зажимал меня у стены клуба.

Едва думаю о случившемся, тело начинает гореть, и я замираю, как вкопанная на лестнице. «Черт! Ненавижу!» — снова ругаюсь и поворачиваю к себе в комнату, потому что не могу. Не могу стучать на него. Я сама лезла к нему, как кошка. Конечно, папа поверит мне, но… блин! Неужели у меня проснулась совесть! За это я ненавижу себя, как и за иррациональное влечение к Марку, за то, что не могу находиться рядом с ним.

Едва он приближается, как мои трусики становятся влажными, а сейчас я слишком хорошо знаю его тело. Мы не были вместе, но мне знаком вкус его губ, я знаю, какое волшебство могут творить его пальцы, я помню, как темнеют от страсти его глаза и, черт бы его побрал, я видела его целиком. Все его шрамы, его подтянутый пресс, дорожку волос, идущую от пупка и ниже и его внушительный член. Как же мне хотелось прикоснуться к нему губами, и как он меня обидно и унизительно отшил! Ненавижу!

Не знаю, почему я не иду жаловаться отцу. Нам нужно будет с ним поговорить о ситуации в клубе, а о не Марке и том, что происходит между мной и им. Возможно, чувствую себя дурой. Возможно, виноватой, но решаю отправиться спать, и обещаю себе, что больше даже не приближусь к нему. Буду держаться холодно и отстраненно. С этими мыслями и усыпаю.

Правда, нарушаю данные себе обещания на следующее же утро.

Встаю рано, чтобы поймать отца и обрисовываю ему ситуацию с Пашей, предупреждаю, что могут прилететь претензии. Он обещает все уладить и идет работать, попросив послать к нему Марка, а я отправляюсь к бассейну. Сегодня хорошая погода, как и всегда летом. Пока не очень жарко и солнышко пригревает, лаская кожу. Самое то, для загара.

Дома почти никого нет, лишь в тени топчется парочка ребят, которые всегда охраняют дом. Я приветливо машу им рукой, потому что они работают на папу последние лет семь, я хорошо их знаю, а они меня.

Я знаю, что они будут пятиться на меня в моем микроскопическом бикини, но все равно снимаю лифчик и ложусь загорать. Мне все равно. У меня хорошая фигура и мне не жалко. Пусть смотрят. В чем проблема?

Я лежу на животе, балдею под солнышком и смотрю на двери дома, ведущие к бассейну. Не хочу признаваться себе, но жду, когда появится Марк. Интересно, о чем он говорит с отцом? Получает взбучку или докладывает о том, как паршиво я себя веду. Хочется узнать, когда он отчитывается о работе, то вспоминает о том, как мы целовались на веранде или о том, как заставил меня унизительно кончить ночью возле клуба? А может быть, он клянется моему папочке, что еще меня не трахнул, а сам мысленным взором видит, как я вчера стояла перед ним на коленях и его член почти упирался мне в губы?

Не знаю почему, но я уже не злюсь на Марка за то, что он меня прогнал. Он хотел, чтобы я его поцеловала, я видела его глаза. Стояк, конечно, у него тоже был отменный, но стояк говорит лишь о том, что я красива, а он здоров вот и все. А вот глаза… глаза вчера мне рассказали, что хочет он меня. Сильно, надеюсь до боли в яйцах. Я мечтаю, чтобы он мучился.

Когда Марк выходит из дверей, я успеваю поймать его взглядом и поманить к себе.

— Слушаю, — он подходит и останавливается прямо передо мной. Чтобы видеть что-то кроме джинсов, мне приходится приподняться на локтях и запрокинуть голову, и моя грудь отрывается от шезлонга. Я знаю, что он смотрит и знаю, что выгляжу очень сексуально на грани приличия. А если честно, то вообще за гранью.

— Намажь меня маслом для загара, — как ни в чем ни бывало, прошу я и киваю в сторону пузырька, стоящего рядом.

— Это не входит в мои обязанности, — отрезает он и хочет уйти. Я вижу, как заходили желваки на его скулах. Он злится и это меня заводит.

— А если попрошу? Ну пожалуйста, — воркую я, приподнимаясь чуть выше и понимая, что он может разглядеть мою грудь почти полностью.

— Ника… — предостерегающе шипит он.

— Ну как хочешь, — дую губы я. — Тогда попрошу Глеба или Андрея. — Я киваю в сторону охранников, которые наблюдают за нами с интересом. — Думаю, ни тот ни другой не откажутся. Но ведь ты не позволишь никому из них прикоснуться ко мне? Так ведь? — хитро улыбаюсь я и опускаю голову на шезлонг.

Сначала чувствую на спине теплое масло, а потом его ладони и жмурюсь от удовольствия.

Он словно специально наносит средство так, чтобы у меня не возникло ни одной эротической мысли. Быстро, немного резко без нежного поглаживания, которого мне так хочется, но зато я знаю, что сейчас он вынужден смотреть на меня и задерживать дыхание.

Когда Марк отстраняется, я поворачиваю голову и обижено говорю.

— А что задницу и ноги ты не заметил? Или, думаешь, они не обгорают на солнце?

Марк

— А задницу ты не заметил?! — Марк шипит сквозь зубы и наносит масло на ладони. Черт бы побрал Нику! Можно подумать хоть один взрослый мужик способен не заметить ее задницу?!

Кожа девушки такая нежная и мягкая, хочется скользить ладонями по округлым ягодицам, ласкать бесконечно длинные ноги, но Марк понимает, его стояк скоро будет заметен даже тем парням с другой стороны бассейна, которые сейчас взирают с завистью. Смысл завидовать? Марк же все равно не может трахнуть ее прямо на этом шезлонге. К тому же его вообще послал отец Ники, потому что нужно срочно уехать, а вместо того, чтобы отправить ее паковать чемоданы, Марк зачем-то включился в эту идиотскую игру с маслом для загара.

— Ника… — Марк пытается игнорировать тяжесть в паху и начать с ней разговор. — Твой отец велел нам уехать!

— Уехать? — лениво спрашивает меня она. — Зачем? Куда?

— Он сказал на дачу…

— Куда? — она подскакивает, проигнорировав тот факт, что ее ярко-желтый лифчик ваяется рядом, и Марк со стоном закрывает глаза, испытывая желание прикрыть девушку, от глазеющих охранников.

— Он с ума сошел? Она понимает лифчик и завязывает сзади на шее. — Я не поеду на дачу! — шипит она и несется в сторону дома.

— Ника! — Марк подрывается и бежит следом, стараясь не обращать внимания на то, что их провожают заинтересованными взглядами.

Струйка пота течет по спине, лоб тоже взмок. Марк ненавидит водолазку, ненавидит плотные джинсы и ботинки. Он тоже бы предпочел одеть тонкую хлопковую майку со шнуровкой на груди и шорты. Но шорты совсем не соответствуют дресскоду, а майки он теперь не носит. Увы.

Ника мчится впереди него, не реагируя на крики, она не потрудилась одеться и ее загорелая задница в бикини заставляет Марка чувствовать себя идиотом, очень возбужденным идиотом.

18.04

— Папа! — орет она в центре холла, видимо, чтобы не подниматься. — Я не поеду на твою долбанную дачу! Я ненавижу этот дом, ты же знаешь!

— Поедешь. — Ее отец появляется сначала на площадке второго этажа, а потом видя, что Ника приготовилась скандалить, спускается вниз. Даже он сегодня не в деловом костюме, а в тонкой льняной рубашке и таких же брюках.

— Папа! — Марку кажется, что ее голос дрожит.

— Ника, ты же знаешь, я никогда не заставляю тебя делать что-то, если нет серьезной необходимости. Погибла еще одна девушка.

— Кто?

— Неважно. Ты с ней не знакома

— И тогда почему мне нужно уехать? Какое мне дело до гибели никому не известной девушки?

Валерий Иванович вздыхает и проводит рукой по волосам. Марк видит, что ему трудно, да он сам тоже предпочел бы не давать такую информацию для Ники.

— Она дочь одного из моих партнеров из прошлого. Далекого и не очень честного, скажем так. Я об ее смерти узнал случайно только потому, что обстоятельства похожи на обстоятельства смерти Лизы. Девушку убили уже несколько дней назад. Ника ты же знаешь, ты самое ценное, что есть в моей жизни. Пожалуйста, отсидись недолго на даче, пока я со всем не разберусь. Хорошо? И возьмите хайлюкс на механике, вечером обещают дождь, а там дорога дерьмовая.

— Ты же знаешь, я не могу находиться на даче…

— Прошло уже десять лет, ты справишься. И ты там будешь не одна, — Валерий Иванович кивает в мою сторону. Интересно, что это за место и почему его не любит Ника. А еще не понятно, зачем в курортном городе, где до моря пятнадцать минут неспешным шагом дача?

— Все. Давайте собирайтесь и уматывайте, пока не начался дождь, — приказывает Валерий Иванович, прежде, чем скрыться в кабинете. Ника убегает, я неторопливо двигаюсь следом.

— И Марк, — останавливает меня босс. — Береги ее, все и, правда, серьёзно. И еще… — Он морщится и Марку почему-то кажется, что он хочет снова сказать, чтобы Нику не смели трахать но Валерий Иванович удивляет. — И сними бога ради эту чертову водолазку. Не срать ли на шрамы, если тебе жарко. Смысл себя мучать?

Марк кивает, хотя мысленно закончил фразу совсем иначе. Зачем прятать шрамы, если белокурую бестию они заводят. Пожалуй да, сегодня стоит одеть майку. Возможно, он излечивается и начинает спокойнее относиться к своей внешности. В конце концов, он же не девушка. Его товарный вид не так принципиален.

Глава 8 Ралли страсти

Я не могу туда ехать. Просто не могу, и папа это знает! Пока поднимаюсь по лестнице, колени дрожат. Вот зачем он так со мной? В курсе же, как я отношусь к тому дому! Куда угодно, только не туда!

Я прекрасно понимаю. Прошло уже почти десять лет, я осознаю, что папа желает мне только добра. Он ни за что бы без веской причины не отослал в спрятанный между гор крошечный курортный поселок, куда очень сложно доехать. Но я не могу возвратиться в этот дом! Не туда, где медленно угасала мама. Там все наполнено ей. Несмотря на сделанный ремонт, который полностью изменил обстановку, несмотря на прошедшее время, мне слишком тяжело.

Дрожащими руками беру телефон и набираю Дашкин номер. У ее семьи дом недалеко от нашего. Так же купленный где-то в тяжелых 90-х, чтобы можно было отсидеться. Может, она даст ключи от своего? Тогда я и папу не ослушаюсь, и собственную нервную систему сохраню в целости и сохранности. Гудок, два, три… коза, дрыхнет после бурной вечеринки! Как на нее похоже!

Я заметив, что зарядки осталось пять процентов раздраженно кидаю телефон на кровать. Надо взять пауэбанк. Но конечно же! Он тоже разряжен! Этот день точно не задался.

Нервы на пределе, и я падаю навзничь на диван, пытаясь заглушить рыдания и взять себя в руки. Ведь, по сути, не происходит ничего. Мне нужно умыться надеть шорты и майку, кинуть в сумку полотенце, пару купальников и сменную одежду и просто уехать на три дня за пятьдесят километров от города. Все. Ничего же сложного или страшного. Поживу в деревне. Буду есть черешню с дерева, плавать и заказывать местные хачапури, ну и отгонять от себя тяжелые мысли. В чем проблема? Дом уже давно не тот, каким был десять лет назад. От туда выветрилась вся боль. Даже мебель другая, поэтому и призракам тяжелых воспоминаний взяться не откуда. Просто в последнее время вокруг меня творится дерьмо, вот я слетела с катушек.

Разговоры с собой помогают. Я выдыхаю и начинаю собирать сумку. Просто только на словах. Два купальника перерастают в четыре, одежды тоже больше, чем хотелось бы, а еще необходимая косметика, фен и куча разных мелочей, без которых я не представляю свою жизнь. Я ненавижу себя за эту огромную сумку, которую вынуждена тащить за собой по лестнице со второго этажа! Вот где демоны носят Марка, когда он нужен? И почему я не попросила его дождаться меня? Могла ведь! Я корю себя за глупость, вылавливаю в холле одного из папиных охранников и прошу помочь донести сумку до машины, а сама иду следом налегке.

Когда вижу Марка, стоящего у машины, дыхание перехватывает. Он послушался отца и переоделся. И это с одной стороны отвлечет меня от мрачных мыслей о доме, в который мы едем, а с другой…с другой — боги, за что мне все это?

На нем светлая майка без рукавов с V-образным вырезом и шорты. Он выглядит моложе и, черт возьми, заставляет меня сходить с ума. Я вижу шрамы на тугих мышцах плеч и на шее, уродливые полоски, рассекающие кожу, но в остальном он идеален. Как иронично — меня уродует внутренняя составляющая, его внешняя. Возможно, мы подходим друг другу больше, чем думаем. Сглатываю и опускаю глаза, чтобы не пялиться. Командую «Поехали» и устраиваюсь на переднем сидении хайлюкса. Марк садится за руль. Парень спокоен и, как обычно, на меня не смотрит. Можно подумать ему все равно. Только вот я знаю, что сумела пробраться к нему под кожу и в курсе, какой огонь бушует в его душе. Теперь он не сможет убедить меня в том, что я ему совсем безразлична. Нет, я тоже заставляю его сходить с ума, как и он меня. Только вот у него, видимо, чуть больше причин отказываться от удовольствия. Но я же всегда получаю то, что хочу. Недаром, моя фамилия Самбурская.

— Дорога там дерьмо, — предупреждаю и не в силах, сдержаться, язвлю. — Нужно все умения, чтобы справиться с управлением и не застрять. К тому же собирается дождь.

— Поверь, я умею ездить по бездорожью. Там где служил, не было трасс, — криво усмехается Марк и надевает на нос солнечные очки. Матерь божья! За что мне это? Он хоть понимает, как выглядит, и что я перестаю с ним рядом соображать? Мозг становится жидким, словно желе.

— Вот и посмотрим, — говорю я и отворачиваюсь, старательно пряча улыбку. Возможно, эта поездка будет занимательнее, чем я предполагала.

Настоящий южный ливень начинается, когда мы выезжаем на городскую окружную, и пока мы тащимся по серпантину через невысокий горный хребет, он только усиливается. Хорошо хоть пока на дороге асфальт. Тугие струи хлещут по лобовому стеклу и создают почти нулевую видимость. Но Марк не врал, он ведет машину уверенно. Пожалуй, только несколько медленно и осторожно на мой вкус. Но тут я его понимаю, ему же поручили меня охранять, а не убить.

— Вот видишь, а ты боялась, — говорит он мне, заметив, что я неприлично пялюсь на его сильные руки на руле.

— То чего я боялась, ждет нас впереди.

Я знаю, о чем говорю, настоящее бездорожье начинается уже за перевалом. Там, где асфальт растворился еще лет десять назад, сначала смешавшись с гравийной дорогой, а потом заканчивается и она. Мешанина из грязи и валунов не оставляет седанам ни малейшего шанса, а вот хайлюкс под умелым управлением Марка прет вполне уверенно. Я крепко держусь за ручку и смотрю вперед настороженно. Я всегда боюсь на этой дороге застрять. К тому же серпантин еще не закончился. По правую руку, пусть и не близко, довольно крутой склон, а прямо под колёсами перемешанные колеи. Ладно хоть дождь прошел и снова светит солнышко, но развезенную дорогу оно явно не способно подсушить.

Грязь летит из-под колес. На воротах машину заносит и все мое стекло уже в крупных комьях земли. Но ничего страшного. Я знаю, до места осталось двадцать километров. Поворачиваюсь, чтобы порадовать Марка и с удивлением замечаю на его губах довольную, мать его, улыбку. У меня нет слов! Я не помню, чтобы видела, как смеется этот парень! А сейчас, он что…. Счастлив? От того, что мы, рискуя перевернуться, премся по грязище, в которой велика вероятность рано или поздно застрянем.

— Тебе что нравится что ли? — уточняю я.

— А тебе нет? — Марк выглядит немного удивленным, немного смущенным.

— Ну… мы можем застрять, мы можем упасть вон туда, — дергаю плечом в сторону склона и ловлю еще один удивленный взгляд.

— С чего ты это взяла? — спрашивает меня он.

— Так дорога плохая, машину заносит…

— Если хочешь, я могу ехать чуть медленнее, — охранник пожимает плечами. — Ее не будет заносить…

— А почему ты тогда не едешь так, чтобы нас не болтало, словно на американских горках? — возмущаюсь я, и, заметив мелькнувшее в глазах разочарование, понимаю. — Ты что кайфуешь от этого?

Марк снова пожимает плечами и говорит.

— Еще до армии, пока учился, мы с ребятами любили гонять по бездорожью на переделанных машинах. У меня был уазик с цепями на шинах. Мне нравилось.

— А потом почему перестал?

— Потом не осталось времени. Да и уазик продал. Там где я был, хватало адреналина и без экстремальных покатушек.

— А сейчас… получается тебе мало адреналина?

Он поворачивается и смотрит мне в глаза, а потом тихо с едва заметной усмешкой, отвечает: «Да», — заставляя меня судорожно вздохнуть и почувствовать, как от этого хриплого голоса по всем телу начинает разливаться желание.

— Но я буду ехать аккуратно, чтобы ты не пугалась. Хорошо?

— Нет. — Я качаю головой и закусываю губу. — Не хочу. Я просто не воспринимала эту дорогу, как возможное веселье. Я хочу, чтобы ты покатал меня, как это нравится тебе. Мне тоже не хватает адреналина.

Я ответ на это заявление ловлю первую реально искреннюю улыбку обращенную лично мне. В глазах Марка загорается немного бешённый, шальной огонек. И мне он нравится, он делает моего телохранителя живым. Это первые эмоции, которые я у него вижу, если не считать болезненную страсть и злость. И они мне нравятся. Убейте меня, но мне нравится улыбка на его лице. И мне нравится, что улыбается он мне.

— Только не убей, — тихо шепчу я. Марк снова улыбается и дает по газам.

Сначала страшно, потому что машину заносит сильнее и грязь летит крупными кусками, но потом я замечаю, что Марк сосредоточен. Он ведет машину уверенно и осторожно, несмотря на заносы, несмотря на скорость. Он неотрывно смотрит на дорогу. Его губы сжаты в плотную линию. Я чувствую, что адреналин его заводит, но парень не улыбается. И мне тепло от того, что он заботится обо мне. Не хочет, чтобы ситуация вышла из-под контроля, и мы пострадали. И даже если это просто профессиональный долг, все равно приятно.

Я выдыхаю и со временем начинаю ловить кайф. В этом есть определенное удовольствие. Я чувствую нас покорителями стихии, и когда мы подъезжаем почти к самому морю и повороту на поселок, говорю.

— Тоже хочу попробовать. Пустишь меня за руль?

Он сомневается и смотрит на меня настрижено сквозь темные стекла очков.

— Нужен опыт.

— Ну что тут может случиться? — отмахиваюсь я. — Обрыва нет, осталась только грязь.

— Если не будешь гнать — ничего, — соглашается Марк. — Только застрянем.

— Не буду, конечно! — клятвенно обещаю я. — А если застрянем… ну что же теперь? Поверь, не в первый раз. Тут пешком минут десять, а машину кто-нибудь из папиных вытащит.

— Я не хочу, чтобы все посчитали, будто я застрял на ровном месте, — усмехается он.

— Не волнуйся, — отмахиваюсь я. — Я не буду скрывать, что захотела покататься сама. Ну дай пожалуйста!

Я подпрыгиваю от нетерпения и заглядываю ему в глаза, как восторженный щенок и Марк сдаётся. Тормозит у обочины, печально смотрит под ноги и со вздохом прыгает в размешанную глину. Я этот подвиг повторять не хочу, поэтому просто перелезаю в салоне на водительское сидение и подстраиваю его под себя. Я вообще не фанат машин на ручке, но очень уж хочется попробовать поездить в грязи.

Марк

Марк знает, что произойдет дальше. Понимает, что большую часть дороги им придется пройти пешком, но все равно не может отказать Нике. Ее восторг такой искренний, что невольно подкупает.

Ника забирается на водительское сидение и лихо выруливает в грязь. Комья глины летят из-под колес, а шины шлифуют в колее.

— Ой, — комментирует она и неловко переключает передачу. Машина подпрыгивает и глохнет, а Марк с трудом сдерживает смех, заметив недовольное и слегка обиженное выражение лица Ники.

— Не смейся надо мной, — командует девушка, заводит машину и трогается снова. На сей раз более плавно, и сваливается в глубокую размазанную колею. Если не крутить рулем, по ней можно довольно долго тащиться без всяких эксцессов, чем Ника и занимается какое-то время пока на ее пути не встает поворот. Она морщит лоб, закусывает губу и послушно следует указаниям Марка.

Его рука замерла на ее сжатой на руле ладони, руль слушается плохо, но Ника упорна и сосредоточена. Она особенно красива в этот момент. Марк упорно старается не пятился на ее белую майку, сквозь которую привечает ярко-желтый лифчик бикини.

— Как же сложно! — ругается Ника, дает газа чуть больше и зад машины заносит. Ника визжит и ржет одновременно, а Марк закатывает глаза, когда понимает, что задние колеса отчаянно шлифуют.

— Тише, — командует парень, но уже поздно, грязь коварна и хайлюкс начинает буксовать на месте. — Надо поменяться местами, а то не выедем!

— Я сама, — упрямо заявляет Ника и естественно закапывается еще глубже. Марк отклоняется на спинку сидения и смиряется неизбежным. На улице снова начинается дождь, поселок и море виднеются вдалеке, а машина прочно лежит на мостах. Пытаться выехать уже бессмысленно. Нужно или вызывать помощь или идти в поселок за трактором. И то, и другое не особенно радует.

— Пожалуй, можно и поменяться, — задумчиво говорит Ника, осознав, что машины наглухо застряла.

— Пожалуй, уже поздно, — усмехается Марк. — Звони папочке и проси выслать группу поддержки.

— У меня телефон сел, — отмахивается девчонка. — Позвоню из дома.

— Ты предлагаешь уйти и оставить машину здесь? — Марку этот вариант не очень нравится.

— Ну а почему нет? Если мы ее не можем отсюда вытащить, никто не сможет. Дорогу мы вроде не перегородили и никому она не помешает. Так что пошли. Не напрягайся по пустякам.

Ника открывается водительскую дверь и прыгает прямо в коварную грязь. Марк слышит только визг, кидается с пассажирского сидения на помощь, но не успевает, Ника уже валяется в грязной луже и ржет, как ненормальная. Парень матерится и подает ей руку, но Ника вместо того, что бы ее принять и подняться, со смехом дергает парня на себя.

— Ну вот и что ты творишь? — недовольно спрашивает Марк, приземляясь на руки и нависая над Никой. Она ржет и не понимает, что он с трудом успел поймать свой вес, а то бы рухнул всем телом на нее. Светлые волосы разметались по дорогу, а ей хоть бы что! Белая майка испачкалась.

— Ну весело же? — спрашивает она и смотрит ему в глаза своими колдовскими синими. Ее полные губы совсем рядом, можно нагнуться и тут же поцеловать, вдавить ее такое соблазнительное тело в грязь и позволить мозгу отключиться. Это ведь так просто, особенно после поездки. Адреналин до сих пор бурлит в крови, но Марк все равно сдерживается, хотя член уже встал, как всегда рядом с ней резко и почти болезненно.

Улыбка с губ Ники пропадает, и девушка шумно вдыхает, видимо, осознав в какой двусмысленной ситуации оказалась. Секунду лежит смирно, а потом снова улыбается и толкает Марка в грудь грязными руками, он послушно перекатывается на спину, чувствуя себя последним идиотом, а она со смехом подскакивает и идет прочь от машины вдоль дороги. Ее не смущает грязь, стекающая по волосам, и майке. Девушка вышагивает независимо и гордо, как королева.

— Сумку из машины, возьми! — командует она.

Марк качает головой и поднимается. Сколько лет он не валялся в грязи? С детства? Да и тогда он за собой таких подвигов припомнить не мог. Марк достает сумку, стараясь не прижимать ее к себе, но все равно на нее попадает грязь. Парень ругается, а потом решает, что Ника сама виновата и закидывает сумку на плечо, наплевав, что ее потом придется стирать или выкидывать, и кидается следом за девушкой.

Идти у Ники получается довольно быстро. Марку какое-то время приходится бежать, чтобы ее догнать. Она смеется, как сумасшедшая и хочется смеяться с ней в унисон. На губах играет идиотская улыбка, а на спине майка костенеет от грязи. Они выглядят, как два бомжа.

— И все же, что там было? — уточняет Марк, когда получается догнать Нику.

— А? — переспрашивает она с лукавой улыбкой. — О чем ты?

— Зачем в грязи валялась?

— Потому что мне так хотелось. — Она пожимает плечами и Марк понимает, что в этом есть определенный смысл. По крайне мере с Никой. Она привыкла делать то, что захочет и получать все, что угодно. Так просто. Он так не умеет. А возможно следует иногда расслабиться. «Только не с ней» — шепчет внутренний голос, и Марк с ним соглашается.

А Ника все ускоряет шаг и уже скоро бежит к морю, запах которого тут чувствуется совсем отчетливо. Это место совсем непохоже на городскую набережную. И Марк понимает, почему сильные мира сего имеют здесь тайные дома. Искать никто не будет, а если и будет, хрен найдет. Слишком глухое место. Оно словно другой мир, отставший в развитии лет на двадцать.

Поганая дорога, где Ника похоронила хайлюкс, который Марк вообще считал технически не способен застрять намертво, переходит в поле, усыпанное мелкими цветочками. За ним обрыв и море. По краю поля распложены дома и небольшие отели. Здесь нет лоска и пафоса большого города и не оставляет ощущение, что попал в советский санаторий «Искра».

К узкой песчаной косе ведет лестница, выложенная бетонными блоками, она петляет по каменистому берегу и выходит почти к воде.

Народу на пляже, несмотря на сезон, почти нет. Это и неудивительно. Полоса светлого, мелкого песка спрятана за обрывом, находящимся на краю света. Отдыхающих мало. На берегу расположились несколько семей с детьми, пара теток неопределенного возраста и компания молодежи, которая отдыхает в стороне. Рай для тех, кто не любит толпу. Для таких, как Марк.

Когда парень спускается и кидает на песок сумку, Ника уже осторожно заходит в воду, сначала пробуя ее пальцами ног. Поеживается и медленно продвигается вперед. Загорелая кожа покрыта мурашками, и Марк готов поклясться, ее соски сейчас торчат. Только этого не видно, так как девушка стоит спиной к нему и пляжу.

Марк оставляет на берегу сланцы и подходит к кромке воды. Она теплая, пенные волны лижут босые ступни, а Марк не отрываясь смотрит на Нику, пользуясь тем, что девушка этот взгляд может разве что почувствовать. Волосы испачканные в грязи ее не портят. Наоборот, она сейчас похожа на какую-то нимфу, которая живет в глубине морских вод. Загорелая спина, узкие плечи и талия, которую можно обхватить двумя пальцами. Красивая и недоступная. Кажется, только сделаешь шаг к ней, как она обернется морской пеной.

— Ну что там замер? — спрашивает Ника, обернувшись и лукаво улыбается. От этой улыбки сердце пропускает удар, и кровь приливает к паху. — Иди сюда, или нравится, когда грязная майка липнет к телу?

— Я воздержусь, — Марк замечает отстраненно и даже делает шаг назад, подальше от воды. Хотя предложение более, чем привлекательное. Грязь стянула кожу, майка стала жесткой, а солнце припекает нещадно. Окунуться не помешает, но раздеваться пусть и перед немногочисленной публикой парню не хочется.

— Марк, не будь идиотом, — замечает Ника. — Дай теткам попускать на тебя слюни, смотри, они и так пялятся. Не лишай людей удовольствия. И меня тоже… — чуть тише добавляет она, заставив ощутить очередную волну желания.

Нахалка, ее не смущает, что те самые тетки ее прекрасно слышат, а он просто сходит с ума. От ее хриплого голоса, от намеков, от почти обнаженного тела, на котором блестят капельки пота и морские брызги.

— Ты же знаешь, их ждет разочарование. — Марк не понимает, почему ему так нравится с ней спорить. Почему так важно услышать от нее еще раз что-то, что заставит его снять эту проклятую майку и сделать шаг вперед, желательно к ней, заключить в объятия и… а вот с «и» проблемы. Вряд ли взять ее прямо здесь такая хорошая идея. Точнее это отравительная идея в любом месте. Так почему же она его не оставляет?

— Ты даже не представляешь, как сильно ошибаешься, — усмехается Ника, включаясь в игру. — Вообще я не думала, что офицеры в отставке пекутся о своем внешнем виде сильнее, чем мои знакомые мажоры, причем все вместе взятые. Яви уже миру свой накаченный торс и совершенный пресс. Ложная скромность тебе не к лицу.

Марк усмехается, признавая правоту Ники. Он реально чересчур зациклен на несущественных вещах. Парень стаскивает грязную майку и откидывает в сторону шорты, стараясь игнорировать неприятное ощущение чужого взгляда между лопаток.

Он любит воду и ныряет сразу же, уйдя с головой в волны, отчасти скрываясь от взглядов, отчасти, потому что просто не любит заходить долго, и позволять телу привыкнуть. А еще в этом случае не нужно медленно идти мимо Ники под ее жадным взглядом, который рождает однозначные желания. Скрыть их, если ты в одних плавках, весьма проблематично.

Сначала он долго плывет под водой. До рези в легких и черных кругов перед глазами, словно в очередной раз проверяет себя на прочность. Марк так делает всегда, сколько себя помнит, а сейчас желание пробыть без воздуха, как можно дольше чувствуется особенно остро. Возможно потому, что он знает, что вынырнув, почувствует себя живым. Иногда снова принять жизнь можно, только очутившись на грани. Он не умер в больнице и считал это ошибкой, поэтому проверяет себя сейчас. Ведь не всплыть так просто и в тоже время бесконечно сложно. В нем слишком силен инстинкт самосохранения, такой, который есть у всех животных и про который очень часто забывают разбалованные благами цивилизации люди. Но не Марк. Он выныривает, дышит глубоко и жадно, позволяя легким снова заработать в привычном режиме. Соленый воздух пьянит, а голова немного кружится. Марк разворачивается, плывет обратно ближе к берегу и фигурке Ники замершей на мелководье, где вода доходит ей до груди. Парень возвращается, рассекая волны мощными гребками, отплевываясь от воды.

— Ты рехнулся, что ли?! — вопит она, подскакивает и со всей силы ударяет маленькими кулачками Марка в грудь. Он замечает, что руки Ники дрожат, как и нижняя губа, а в глазах застыл ужас.

Парень ловит ее за запястья инстинктивно и удерживает от себя на расстоянии. Ее почти обнаженное тело рядом, горящие глаза — все это сводит с ума, и тело отзывается однозначно. Интересно, если Марк сейчас прижмет ее к себе, как она отреагирует, почувствовав его желание?

— Что случилось? — спрашивает спокойно, пытаясь отыскать ответ в шальных, голубых глазах. Испуганная и злая, она выглядит особенно сексуально.

— Ты еще спрашиваешься, что случилось? — Девушка вырывается из его хватки. — Я думала, ты утонул!

— Почему? — Он ожидал, какой угодно претензии, но не этой. Марк просто не понимает, как можно утонуть возле берега, когда тебе ничего не мешает вынырнуть и вернуться обратно. Это же нереально. Ну, для него так точно. Он же не ребёнок, который не умеет плавать и зашел слишком далеко.

— Потому что тебя не было очень долго, придурок! — всхлипывает Ника и отворачивается, чтобы скрыть слезы. Это выбивает из колеи. Она, что реально перепугалась, что он утонет?

— Эй! — Марк подходит ближе и осторожно разворачивает девушку за плечи. — Ты волновалась обо мне?

— Конечно! — фыркает она, старательно пряча слезы. — У меня телефон сел, я даже папу не вызову сказать, что машина застряла, а телохранитель утонул!

— Правда что ли? — улыбается он, старательно пытаясь поймать взгляд Ники, которая готова смотреть куда угодно, но не на него. — Значит я где-то по степени проблем приравнен к застрявшему хайлюксу?

— Нет. — Она все же поднимает ресницы и хмыкает. — Труп однозначно создаст больше проблем, чем застрявшая машина.

— Я верю, твой папа и это уладит.

— Безусловно, — она делает шаг вперед в воде и становится еще ближе. — У тебя тут грязь… и ты меня, правда, напугал.

Влажная ладонь скользит по щеке, гладит скулу и перемещается ниже по шее. Ника так близко, что голова отказывается соображать. Неземная, прекрасная русалка с колдовскими глазами. Его личный наркотик, от которого нельзя отказаться. Сложно сказать, кто первый тянется губами к губам. Сейчас это кажется таким естественным, иначе нельзя. Ее прохладные руки обхватывают шею Марка, тело прижимается так близко, что Марк чувствует своей обнаженной кожей каждый изгиб совершенной фигуры.

Страсть накрывает, как торнадо. Марк притягивает девушку к себе и впивается губами в ее приоткрытые и соленые от морских брызг губы такие мягкие и нежные, что сносит крышу. Очень хочется дышать ею, быть одним целым, забыть о проблемах и преградах. Просто упиваться ее шелковым ртом и ловить судорожные вздохи. Ника такая упоительно прекрасная и буквально тает в его руках. Прижимать ее к себе невообразимо, член стоит как каменный, и Марк предпочитает не думать о том, как будет выбираться на берег. Ему сейчас плевать на то, что на них смотрят. Значение имеет только Ника в объятиях, ее нежные губы и проклятый металлический шарик, который парень постоянно ощущает у себя на языке.

Они словно одни во всем мире. Соленый морской воздух, теплая вода и незнакомая обстановка. Внезапно становится бесконечно далеким то, что их привело сюда. Нет больше Марка и Ники, нет социального неравенства, нет отношений подчиненная и телохранитель, просто влюбленные парень и девушка, просто двое, которые хотят друг друга до звезд перед глазами, и которые слишком долго скрывали от себя и окружающих чувства. Руки дрожат, а пресс напряжен, хочется целовать ее сильнее и сильнее, жадно прикусывать приоткрытые влажные губы, запустить руку с ее маленькие трусики и втянуть ртом возбужденный сосок который Марк чувствует кожей через мокрую ткань купальника.

Но сумасшествие не может длиться долго, и приходится рано или поздно возвращаться в реальный мир. Кровь стучит в ушах и сливается с шумом волн, перед глазами прекрасное лицо и весь мир сузился до ее упоительных губ. Но вокруг народ, а если бы его не было все равно слишком много преград, которые просто ее имеет смысла рушить. Минуты сумасшествия — это все что у них есть.

— Прости, — Марк отстраняется, пытаясь отдышаться. — Я не должен был этого делать.

— Да неужели? — Ника хмыкает и улыбается, став похожей на сытую, домашнюю кошку. — А может быть тогда уж, извинишься за то, как выставил меня вчера?

— Нет. — Марк судорожно выдыхает и прислоняется лбом к ее лбу. — За вчера мне совсем не стыдно. Я поступил правильно.

— А ты всегда поступаешь правильно?

Нет. Не всегда. Например, он спал с Диной, но об этом Марк упоминать не стал, вместо этого сказал.

— Меня так учили.

— И куда тебя это привело? — тихо шепчет Ника, скользнув подушечками пальцев по его шраму на щеке.

Марк выдыхает сквозь сжатые зубы и прежде, чем поцеловать снова, говорит.

— К тебе.

Глава 9 Потерянный рай

Ника

Мне кажется, я сплю и именно потому, происходящее воспринимается таким простым и правильным. Нет сейчас никакой борьбы, нет желания убить его или сделать больно, я не чувствую волну презрения, которой он привык меня окатывать, каждый раз, когда делаю шаг на встречу. Есть просто он, его напряженное тело, соленое от морской воды, его сильные руки сжимающие меня в объятиях и его пьянящие поцелуи.

Кажется, я могу стоять с ним, обнявшись, бесконечно, но я понимаю — здесь слишком много зрителей, а вода хоть и довольно теплая все же уже хочется на берег. Это понимает и он, поэтому с сожалением отстраняется, но сначала на долю секунды прислоняется лбом к моему лбу. Это всего лишь миг, но такой сладкий и волнующий, говорящий так много. А потом Марк отступает и снова скрывается в волнах, а я упорно пытаюсь рассмотреть его сильную фигуру где-то под водой.

А потом поворачиваюсь и иду к берегу, уговаривая себя, что глупо волноваться за взрослого мужика, который плавает как дельфин. Вряд ли он утонет только потому, что не успел вовремя всплыть и сделать глоток воздуха.

Полотенце где-то в сумке и мне лень его искать, поэтому я просто смотрю за Марком. Сначала ловлю момент, когда он выныривает, а потом не отрываясь наблюдаю за его приближением. Никогда в жизни я не думала, что воочию увижу мужчину, у которого настолько четко выделена каждая мышца. Пресс без грамма жира разделен на шесть кубиков, два из них слева рассекают шрамы, но я воспринимаю сейчас их как часть Марка, дополнительный узор на коже, придающий его совершенной красоте уникальность, как татуировки, которых у парня нет. Мне кажется, его совершенным телом любуется весь пляж и меня это дико злит. Хочется, чтобы он был только моим. Это глупо. Особенно глупо, потому что понимаю, он не мой. Не душой. Он отдаст за меня жизнь, но лишь потому, что это его работа, а его душу я не смогу заполучить никогда. Сейчас он выйдет из воды и не вспомнит ни словом, ни жестом о том, как целовал меня несколько минут назад в воде. Он всегда так делал, словно для него ничего ровным счетом не значит. А я не хочу этого, я хочу продлить то волшебство, которое было между нами хотя бы на день или два, а не на краткий миг, когда страсть накрывает с головой. О большем, увы, я даже мечтать не решаюсь. Искра, вспыхнувшая между нами, не может гореть вечно. Это я понимаю прекрасно.

Марк приближается. С его коротких волос стекает пода, капельки блестят на влажной коже, и я чувствую, что во рту у меня пересохло. Хочется подойти и провести языком по его груди, слизывая соль. Интересно, он как отреагирует? Сожмет меня в объятиях или отстранится. Но я усилием воли сдерживаюсь и даже отвожу жаждущий взгляд от его обнаженного торса.

— Дай, телефон, — прошу я и протягиваю руку. Марк смотрит на меня подозрительно, но порывшись в кармане шорт, которые валяются на песке, достает недорогой черный смартфон и передает мне. Ни кода, ни защиты по отпечатку.

— Зачем? — спрашивает он, когда я вхожу в меню набора номера.

— Папе позвоню, — поясняю я. — А лучше сразу Андрею, скажу, чтобы хайлюкс вытащили и пригнали к дому. А то, вдруг забуду.

Марк смотрит на меня внимательно и потом кивает. Я набираю номер, который папа заставил меня выучить наизусть давным-давно и после того, как Андрей отвечает, обрисовываю ему ситуацию. Получаю порцию язвительных замечаний и обещание помочь.

— Еще что-нибудь нужно, Вероника Валерьевна? — спрашивает он.

— Нет, Андрюш, просто припаркуйте у дома. Мы, возможно, будем где-то обедать, так что просто киньте машину и все.

Ему не нужно объяснять. Андрей прекрасно знает, что не стоит лишний раз мозолить глаза. Хороший охранник всегда незаметен. Я уверена, Хайлюкс просто появится на парковке перед домом, а самих ребят мы даже не увидим и это меня полностью устраивает. Прежде чем отдать Марку телефон, я недолго кручу его в руках, а потом отключаю.

— Зачем? — спрашивает он, внимательно меня разглядывая.

Я молчу, кусаю губы, собираясь с мыслями. Наверное, потому что сама не совсем понимаю, зачем это сделала.

— Он связь с внешним миром. Я не хочу… можем же мы хотя бы на день забыть о том, кто мы и что нас сюда привело? День без телефонов. Без сомнений и мыслей. Просто солнце, море и свежий воздух.

«И мы», — заканчиваю мысленно, но так и не решаюсь произнести последнюю фразу вслух.

— А если будет звонить твой отец? Не боишься, что он будет волноваться и примчится искать сюда с кортежем из броневиков?

— Когда он не дозвонится, то сначала спросит Андрея, услышит, что мы выходили на связь и успокоится. Тут часто бывают перебои с электричеством телефоны сели, а зарядить возможности нет. — Я пожала плечами. — Здесь такое реально не редкость.

— Мне не нравится эта идея, — замечает Марк. Я протягиваю ему телефон и говорю.

— Тогда включи его. Просто нажми кнопку и разрушь то, что сейчас есть. Твое право.

— То что, как ты говоришь «сейчас есть», — произносит он, наклонившись к моим губам, и я тону в зеленых, злых глазах. — Рухнет и без телефона.

— Но с ними это произойдет быстрее, — шепчу я и он, выдохнув и сжав зубы, отворачивается. Я надеваю шорты, сглатывая слезы, засовываю в отдельный карман сумки грязную майку и направляюсь к выходу с пляжа, оставив Марка перед непростым выбором, но все же, не удержавшись, смотрю и вижу, как он засовывает в карман, так и не включённый телефон, и замирает. Ему предстоит решить надеть грязную, похожую на половую тряпку, майку или идти и пугать прохожих шрамами. Понимаю, выбор сложный, поэтому останавливаюсь и кричу.

— Если ты еще раз задумчиво посмотришь на свою футболку, прикидывая надеть ее или не надевать, я лично выкину ее в море и решу этот вопрос.

Парень усмехается и закидывает майку на плечо. Подхватывает сумку и двигается за мной следом.

— Видишь, это несложно, — довольно говорю ему, чувствуя себя сегодня победительницей.

— Нет. Это сложно, Ника, — серьезно и тихо отвечает он. — Ты даже не представляешь насколько.

— Повторяю еще раз, для бывшего солдата ты нереально помешан на собственной внешности.

Марк молчит, а я улыбаюсь. Мне легко. В душе еще остались переживания по поводу того, что мне снова придется зайти в дом. Я не хочу там находиться. И, наверное, я бы пошла сначала гулять по набережной, которая тоже знаю, тут есть, просто дальше. Это обычная пешеходная улочка с тремя кафешками и лавочками вдоль обрыва, по краю которого установлен белый заборчик. Он, кажется, один на все курортные городки. В маленьких кафе всегда вкусно кормят, я хочу сидеть за столиком и смотреть на море. Но понимаю, что нужно переодеться. Да и Марк в одних шортах точно никуда дальше дома не пойдет. А заставлять я его не хочу. Не сейчас. То, что было между нами в воде — это… я не знаю, как это назвать, но это точно шаг вперед. Небольшой, но это нечто новое, то, что мне хотелось бы сохранить. Поэтому я уверенно иду по зеленой улице в тени абрикосовых деревьев, наслаждаюсь сочным запахом плодов и с замиранием сердца сверчиваю к белоснежной калитке, около которой замираю, чувствуя, как в груди стучит сердце. Я стою с зажатым ключом в руке и понимаю, что не могу сделать шаг вперед. Вообще ничего не могу.

— Открывай, — сую ключ в руки Марку и отступаю назад. Зачем я только сюда приехала?! Наивная дура, думала смогу зайти. Нет!

Марк открывает передо мной калитку и отходит.

— Иди первым, — приказываю я.

— Что-то случилось? — спрашивает он. Я качаю головой и осторожно захожу за ним следом. Не смотря по сторонам, миную зеленый и ухоженный двор. Я знаю, за домом кто-то следит, да и папа сюда приезжает, а я не могу.

Мы подходим к дверям и я, зажмурившись, захожу внутрь. Открываю глаза и выдыхаю. Тут проще. Все намного проще. Здесь нет призраков прошлого. Просторный холл совмещенный с гостевой зоной и кухней. Диван камин и лестница на второй этаж.

— Пошли, — я поднимаюсь наверх и зову за собой Марка. Там две комнаты.

Девочки — направо, мальчики — налево, — командую я, срывающимся голосом. — Душ, переодеваемся и идем есть.

Марк смотрит на меня насторожено, кивает и скрывается за своей дверью, а я даю волю слезам, прежде, чем захлопнуть за собой дверь комнаты, которая всегда была моей.

Я останавливаюсь на пороге и понимаю, что не могу дышать. Не знаю, чем руководствовался папа, когда тут оставил все как раньше. Нет. По его приказу, конечно, переклеили обои, поменяли мебель, но все неуловимо напоминает то время, когда целое лето мы с мамой жили в этом доме.

— Хочешь, мышонок, я почитаю тебе сказку? — я слышу ее голос и понимаю, что крышу сорвало. Я пускаюсь по косяку на пол, закрываю лицо руками и даю волю сезам. Сдерживаться все равно не выйдет, так может уж лучше сразу прореветься и все? Только вот вряд ли облегчение наступит. Эти стены, по-прежнему, давят. Мне нестерпимо находиться в них.

Скидываю с себя вещи и, не переставая рыдать, иду в душ. На полотенцесушителе чистые полотенца. Пока стою под обжигающими струями, все же получается немного успокоиться, хотя настроение безнадежно испорчено. Я понимаю, что призраки прошлого от меня не отстанут. Я не смогу тут находиться, как бы ни старалась. И вряд ли к вечеру или завтра станет проще.

Горячие струи хлещут в спину, я упираюсь руками в плитку и закрываю глаза. Почему именно этот дом рождает в моей душе столько боли? Мне было девять, когда мамы не стало, я ее помню по вечерним сказкам и фотографиям в папином альбоме. Сознательную жизнь я жила уже без нее, я не вспоминаю о своей утрате большую часть времени. Почему же этот дом меня всегда выбивает из колеи? Потому что он был только нашим местом? Потому, что папа тут появлялся нечасто на выходные, а все остальное время это место принадлежало нам?

Я смываю с себя соль и остатки грязи, наношу на волосы кондиционер, и пока он впитывается, размышляю о том, что со мной творится в последнее время. Гораздо больше эмоциональных потрясений, чем я могу пережить. Я хочу вернуться в беззаботное время, когда Лиза была еще жива, и когда папа не приставил ко мне Марка. Тогда я была уверена в себе и, можно сказать, счастлива. Получала все, что хочу и не хотела того, что не могу получить. Удобная жизнь, которая разбилась о его шрамы, внимательные зеленые глаза и безразличие.

Когда выхожу в комнату в одном полотенце, внезапно понимаю, что сумка с вещами осталась у Марка.

Вот как я могла забыть ее забрать? А он тоже хорош! Зачем утащил? И что теперь делать? Идти к нему в таком виде? Нет уж, я не хочу его больше провоцировать. Я ясно обозначила свои намерения, не могу и дальше постоянно делать шаг ему на встречу. И даже если сейчас это не так, то я понимаю, как мое появление будет смотреться со стороны.

Пока я расхаживаю по комнате и думаю, как мне добыть свою одежду и не выглядеть при этом навязчиво, он спохватывается сам. Раздается едва слышный стук в дверь.

— Слава богу, — бормочу себе под нос и мчусь открывать.

— Прости. — Марк уже переоделся, волосы влажные после душа и на нем новая майка и новые шорты. И никаких водолазок. — Я случайно забрал сумку.

— Ничего страшного, — отзываюсь я. — Ты ее принес вовремя. Я секунду назад вышла из душа.

— Я вижу… — хрипло произносит он, буравя меня взглядом, и я чувствую себя практически голой. Даже более голой, чем в бикини на пляже, хотя большое банное полотенце скрывает меня практически полностью.

На секунду кажется, что Марк сделает шаг ко мне в комнату и снова вопьется в губы поцелуем, но он отступает и закрывает дверь, перед моим носом. Словно это я стояла в коридоре.

Весьма странные ощущения. Пришел ко мне он, а неловкость снова ощущаю я, будто опять пыталась отсосать ему, а он меня прогнал. Вот как это вообще у него получается?

Марк

Ника в полотенце. Просто два чертовых слова, яркий образ и десять минут холодного душа псу под хвост. Впрочем, что он ожидал увидеть, когда стучался к ней в комнату, прекрасно зная, что сумка осталась у него? Это глупо, глупо так сильно ее хотеть, заводиться от влажных спутанных волос и махрового белого полотенца, которое скрывает ее лучше, чем большинство ее платьев и тем более лучше, чем ненавистное желтое бикини.

Интересно, насколько еще хватит его самообладания и как дожить до возвращения в город не трахнуть ее здесь вдали от цивилизации. Зачем он позволил выключить телефон? Почему это идиотское действие привело к мысли, что что-то изменилось? Он ведь прекрасно знает, секс с ней — это путь в бездну, из которой не выбраться. Не стоят мгновения счастья той расплаты, которая последует потом. И речь не об угрозах ее отца. Все гораздо сложнее.

Наверное, если бы Ника не смотрела на него полными желания глазами, он бы справился. Убедил себя в том, что он урод и жил спокойно с этой мыслью, даже не заглядывая на красивых статусных девчонок. Но нет, он видел ее глаза, когда она его изучала и самое поганое, в них он видел отражение себя, то же восхищение и животная страсть.

Ей нравится то, что она видит, а Марк не может понять, что этой роскошной холеной блондинке, на которую капают слюной все мужики, может нравиться в нем? Как долго продержится этот интерес, и что произойдет, когда он угаснет? Марка выкинут из дома, как надоевшего любимого питомца? А парень очень не хочет, чтобы его выкинули на улицу. Не хочет чувствовать себя надоевшим щенком, который утратил очарование, и хозяйка потеряла к нему интерес.

Наверное, именно из-за этого стоит держаться, просто чтобы потом не потерять остатки гордости. Будущего у них нет, а вот в сердце Ника поселилась плотно. Почему-то даже сейчас Марк не рассматривает вариант, что она надоест ему быстрее. Не верит в это.

Нежелание быть брошенным останавливает от решительного шага. Марк всеми силами сохраняет дистанцию, и боится не отца Ники, а себя и собственных эмоций. Черт, да он просто боится влюбиться в ту, которой не сможет предложить ничего.

Он никому ни чего не может предложить, просто с некоторыми это не будет проблемой. С простой девчонкой не очень симпатичной, из небогатой семьи. Вот его предел, только вот хочет Марк не неизвестную самую обычную студентку, а Нику. Не из-за ее точеной красоты (хотя и из-за нее тоже) и тем более не из-за денег ее папаши, а просто, потому что в сердце занозой вонзилась она, а не кто-то другой. И сейчас уже поздно что-то менять, но остается шанс отсрочить неизбежное — отношения с ней и разрыв, который неминуемо наступит после.

Ника собирается быстрее, чем ожидает Марк. На ней легкий длинный, голубой сарафан и ни грамма косметики — это очень непривычно. Светлые волосы без укладки, и поэтому немного вьются. Парень понимает, что такой она ему особенно нравится — простой, близкой, опасной. Потому что, наверное, он мог бы поверить в то, что с такой девушкой ему может что-то светить. Точнее могло бы, раньше пока у него была работа, за которую он сам себя уважал, и не было шрамов. Хотя как раз шрамы Нику, похоже, не волнуют. Точнее очень даже волнуют и заводят.

— Очень хочу есть, — со стоном сообщает она. — Пойдем смотреть, что можно найти. Когда в последний раз гуляла по набережной, на ней было три кафе. Если вдруг не осталось ни одного, я буду рыдать.

— Сильно сомневаюсь, — Марк качает головой и устремляется следом за Никой на выход.

— Надеюсь на это. Хочу пить латте с видом на море. Как думаешь это возможно?

— Мне кажется, для тебя нет невозможного, — усмехается парень, а Ника тормозит и, повернувшись, многозначительно улыбается.

— Нет, есть вещи, которые я пока не могу получить.

— Ключевое в твоей фразе «пока»?

— Очень на это надеюсь, — усмехается она и выходит на улицу.

Ника

И до этого глухого места дошла цивилизация. Набережная стала длиннее, и на ней не три кафе, а, наверное, десяток. Играет музыка, и мы устраиваемся там, где веранда выходит прямо к самому морю. Мне нравится шум прибоя и белоснежные скатерти на столиках. Я заказываю себе шампанское и выжидающе смотрю на Марка, а после того как он отрицательно мотает головой, прошу принести коньяк. В конце концов, мог бы определиться сам.

— Ник, — голос Марка мягкий и разливается теплом по венам, а вот то, что он говорит, мне совершенно не нравится. — Я не пью на работе, а не «не могу» определиться с меню. Надеюсь, ты видишь разницу?

— Я не сижу с охранниками в кафе, — парирую я. — Я привыкла обедать с друзьями и теми, кто мне симпатичен. А ты видишь разницу?

— Только вот я тебе не друг, согласись?

— Почему ты так любишь все усложнять? — злюсь я. — Ты можешь просто посидеть со мной, посмотреть на море и выпить. Это так сложно?

— Не могу, если не понимаю, что ты от меня ждешь.

— Ты прекрасно все понимаешь.

— Этого не будет.

— Ок. Что будет? Мы два дня станем упорно играть в ролевую игру «телохранитель и его глупая подопечная»? Почему бы не выкинуть из головы всю херню и просто посидеть. Тут не от кого меня защищать.

— Я не понимаю тебя, Ника.

— Я тебя тоже. Не кажется, что очень хороший повод разобраться?

— А потом мы вернемся в город и… — Марк явно хочет сказать «и ты снова станешь долбанной» стервой, но он молчит. Впрочем, понятно и без слов.

— А потом мы вернемся в город, и будет видно, — продолжаю я. — Такой ответ тебя устроит?

Марк откидывается на спинку стула и внимательно изучает мое лицо. Его взгляд холодный и ленивый. Я не понимаю, что он хочет увидеть, но потом парень медленно кивает и берет меню, чтобы сделать заказ.

Я немного иначе представляла себе этот вечер. Он был наполнен шумом волн и поцелуями, но мой упрямый телохранитель ни в какую не хочет сдаваться, но хотя бы согласился поесть в моей компании. Это уже победа. Хотя с другой стороны, голодный мужик — сговорчивый мужик. Здесь воздух пропитан не только запахом моря, но и запахом шашлыка. Нереально отказаться.

Единственное, Марк не притрагивается к спиртному, которое я заказала для него.

— Ты принципиально не пьешь. Все же упрямо пытаешься показать мне, что на работе?

— Нет. — Он качает головой и закуривает. На открытой веранде это никому не мешает. — Я услышал тебя, Ника. Касаемо работы… — он молчит и выпускает струйку дыма. — Ты не совсем честна с собой. Предлагаешь мне забыть о том, что я на работе. Но у меня обязательства не перед тобой, а перед твоим отцом. Я не должен оставлять тебя одну, должен постоянно находиться рядом, но при этом не работать? Так?

Я молчу и сжимаю зубы, прекрасно понимая, о чем он.

— Ты пытаешься сказать мне, что если бы не работа, сбежал бы от меня подальше?

— Если бы не работа, я не оказался бы рядом с тобой, — говорит он тихо, и я не способна определить его эмоции. И боюсь сказать — это то, чего бы он хотел — не встречаться никогда со мной, или все же он рад, что встреча произошла.

— И это причина, по которой ты не можешь сделать глоток коньяка? — вместо этого уточняю я.

— Нет. Это констатация факта. А не пью я по другой.

— И по какой же?

— Во-первых, не люблю коньяк. Во-вторых, просто не хочу. Предпочитаю, сохранить трезвую голову.

— И зачем же она тебе нужна? Если мы все же сошлись на том, что мы отдыхаем.

— Потому что я вообще люблю иметь свежую голову. Так проще себя контролировать и не трахнуть тебя… — Он снова выпускает струйку дыма и внимательно смотрит мне в глаза, ожидая реакцию на свои слова. — Так случайно.

— А если я не против?

— Вот в этом-то и проблема, — припечатывает он.

— Ты помешан на контроле. — Я качаю головой. — Почему ты не можешь отпустить себя хотя бы ненадолго?

— Потому что потом будет больно, Ника, — устало говорит он.

— Кому именно, Марк?

— Мне — точно, а тебе… на этот вопрос ответь себе сама.

Глава 10 Держись от меня поближе

Ника

Настроение испорчено, и мы едим молча. Я смотрю на море, но не потому, что хочу этого, а потому что тогда могу не смотреть на Марка. На его зеленые глаза, в которых застыло безразличное и жесткое выражение, на губы, сжимающиеся в тонкую линию, когда он делает затяжку, на сильные предплечья почти не покрытые загаром, потому что он крайне редко снимает водолазку. Его поза расслабленная, а взгляд обращён в никуда. По выражению лица невозможно понять, о чем он думает и меня это бесит. Рядом с ним я просто теряюсь. Его эмоции надежно спрятаны и вырываются наружу лишь иногда безудержной страстью, которая, как мне кажется, стала для меня наркотиком. Хочет вызвать ее опять.

Марк отшил меня в очередной раз, а я как идиотка, готова снова и снова делать шаг навстречу. Возможно, потому что он честен со мной. Он не сказал — ты мне не интересна, он сказал «потом будет больно». Как иронично меня отшил парень, потому что не хочет секса на одну ночь. А я сама, что хочу?

«Его» вспыхивает в голове очень простой и логичный ответ, который я запиваю большим глотком шампанского. Это уже второй бокал. И, думаю, на сегодня последний. Я после шампанского себе не доверяю. Но у нас есть Марк, который не пьет и готов контролировать все за нас двоих. Это еще одна причина, почему я не заказываю еще — неловко пить одной.

— Куда теперь? — спрашивает Марк, когда мы выходим из кафешки на довольно оживленную улицу, где играет музыка и гуляют отдыхающие. Оказывается, даже в этой глуши они есть.

— Домой, — мрачно отзываюсь я.

— Злишься? — спрашивает он, а я раздражённо дёргаю плечом, стараясь не смотреть на парня. — Вопрос на что? На то, что я не захотел поддерживать твою игру?

— Ты умудряешься как-то совершенно нелогично перевернуть все с ног на голову! — отзываюсь я. — Что плохого в том, чтобы просто посидеть в кафе, не переругавшись, посмотреть на море. Потом прогулять по кромке воды и пойди домой. Это преступление? Это как-то задевает твою честь? В чем проблема? Почему ты так меня ненавидишь?

— Ненавижу? — Он с удивлением смотрит на меня. — Поверь, ненависть это последнее чувство, которое я испытываю по отношению к тебе.

— А что же тогда?

— Не знаю… — Он пожимает плечами и смотрит на горизонт. Туда, где волны сливаются с розовеющим закатным небом. — Может, я просто не хочу испытывать иллюзий. Все эти прогулки, посиделки…они дают надежду, которую я совершенно не хочу питать. Вот и все. Но ты права, дома не будет лучше. Пошли гулять.

Неожиданное признание выбиваете из колеи, а Марк приобнимает меня за талию и утягивает за собой по песку ближе к воде. Я настолько обескуражена его поведением и словами, что позволяю себя увести. И даже вопросов не задаю.

Мы бредем по берегу и молчим. Я вдыхаю морской воздух полной грудью и подставляю лицо ветру. Жара спала, а солнце неумолимо катится в волны. Темнеет быстро, и мы поймали тот короткий миг, когда жаркий день переходит в бархатную южную ночь. У меня редко получается застать закат и полюбоваться волшебными розовыми волнами. Красиво. Хочется поделиться своими восторгами с Марком, но я молчу. Он считает меня балованной стервой. Ну и не буду разрушать этот образ. Он отпускает мою талию и идет сзади, видимо, всеми силами старается не сократить расстояние между нами. Неужели я вызываю один только страх? Он не пьет рядом со мной, даже не подходит близко, лишь бы не сорваться и не поцеловать меня, как утром в воде. Такой странный. Хочется напомнить ему про отца, обвинить в трусости, еще как-то задеть, но я молчу, потому что понимаю — это глупо и не имеет ничего общего с тем, что творится у него в голове на самом деле.

Просто я не достойна, чтобы ради меня рисковать. Просто я непостоянна и на меня нельзя положится, просто я балованная стерва, спать с которой себе дороже. Я думаю, он размышляет именно так. «Что будет, когда мы вернемся в город?» — уточнил Марк, а я не смогла ответить. Я его представлю папе? Друзьям? Или буду скрывать, как постыдный секрет? Я и сама не знаю, но мне наплевать на завтрашний день, а ему, видимо, нет. Неверное он умнее, и уж точно лучше контролирует себя и свои желания. Я же не привыкла себе отказывать ни в чем. Наверное, поэтому мы и не можем найти общий язык, хотя глупо отрицать — нас тянет друг к другу.

По дроге домой я покупаю себе еще один алкогольный коктейль. Марк смотрит неодобрительно, но, естественно, молчит. Представляю, что он обо мне сейчас думает. То, что я алкоголичка? Хотя ответ несколько сложнее и глубже. Я не хочу возвращаться в дом. Блин, я готова ночевать на пляже, лишь бы не оказаться снова одна в комнате, которая когда-то была моей детской. Я знаю, как только закрою двери, меня сразу же накроют воспоминания — яркие, ковыряющие душу изнутри, мешающий спокойно спать и бередящие старые душевные раны.

Я хочу, чтобы алкоголь заглушил боль, и я уснула. Но, увы. Шампанское из головы давно выветрилось, а один коктейль не способен отправить меня в блаженный сон.

Домой мы возвращаемся, когда совсем стемнело. Я вижу поблескивающие в темноте глаза Марка, и едва заметную улыбку на губах. Он стоит так близко, что можно сделать всего один шаг и прильнуть к груди. Снова испытать его на прочность и, возможно, даже выиграть у него очередной раунд. Только вон он не хочет сдаваться. Меня снова ждет поцелуй, от которого снесет крышу у обоих, а потом Марк опомнится и уйдет. Как всегда, ничего нового. Поэтому я просто желаю ему спокойной ночи и поднимаюсь на второй этаж, оставив парня в одиночестве и темноте в холле.

Марк

Ника уходит, а Марк задумчиво смотрит ей вслед и думает, что будет, если он сейчас поднимется за ней. Поймает на лестнице и прижмет к себе упругими ягодицами, проведет руками по плоскому животу и поцелует в шею, которая до сих пор, наверное, пахнет морем и солнцем. Останется она такой же решительной, как была сегодня, когда рассуждала о том, что им стоит и не стоит делать? Или отступит в последний момент, осознав, что спать с ним не самый лучший вариант. Только вот проверять не хочется. Эти сотни разных «почему» он озвучивал себе много раз. Смысл повторяться? На какое-то мгновение становится жалко того не выпитого коньяка. Наверное, с ним было бы проще. Вопрос: что? Забыться или нырнуть с головой в эти отношения, которые не могут принести ничего хорошего. Два дня счастья. Стоят ли они потом разбитой жизни, которая стала хоть немного обретать смысл?

Марк в очередной раз говорит себе о том, что Ника того не стоит, и ненавидит себя одновременно за нерешительность и за то, что не может и не хочет относиться к ней, как к другим. За то, что держит ее на расстоянии по одной причине (хоть в голове их крутятся сотни), но правда состоит в том, что он боится. Боится обжечься и остаться ни с чем.

Всю жизнь его не интересовали отношения. Подцепляя очередную девчонку, он знал, что это ненадолго и его полностью устраивало такое положение вещей. Идеальный вариант Дина — беспроблемная, готовая на все и сексуальная. С ней не нужно думать о том, что дальше. Это и так понятно — секс. И ведь Ника, положа на руку на сердце, скорее всего такая же. Она не скрывает свой интерес и желание, она не просто так просила выключить телефоны. Время пока молчит телефон — вот срок их романа. Может чуть больше. То время, которое они проводят тут в этом доме, где рядом нет никого. Зачем отказываться?

Марк медленно поднимается по лестнице, замирает на площадке второго этажа перед ее комнатой и упирается лбом в дверь. Нужно просто зайти так, как любила заходить она. Без стука, без извинений и будь что будет.

От мысли о сонной обнаженной Нике под простынями становится жарко, кровь приливает к паху и дыхание перехватывает, а потом Марк слышит приглушенные рыдания и уже без раздумий открывает дверь.

Ника сидит на полу, сжавшись в маленький беззащитный комочек, закрыв лицо руками, и плачет.

— Эй… — Парень присаживается рядом с ней. — Что произошло?

— Ничего, — всхлипывает она и пытается отвернуться, видимо, не желая демонстрировать слезы.

— Это я? Из-за меня? — мелькает неприятное подозрение.

— Нет. — Она качает головой и инстинктивно тянется ближе к Марку, позволяя себя обнять. Прижимается дрожащим телом и утыкается мокрым лицом в плечо.

— Раз уж ты пришел, можно я тебя попрошу? — шепчет тихо, не поворачиваясь и пряча взгляд.

Марк прикрывает глаза, понимая, что этой, несчастной и маленькой, зареванной Нике он готов позволить все, что угодно, и выполнить любой каприз. Она невероятно нежная и трогательная и совсем не похожа на стерву, которую он знал совсем недавно.

— Что ты хочешь?

— Забери меня к себе. Пожалуйста!

Желание жгучее и неконтролируемое вспыхивает в душе, Марк сжимает зубы, так как член стал каменным в ответ на ее просьбу, высказанную хриплым от слез голосом. Она хоть понимает, что творит с ним? Судя по вздрагивающим плечам и мокрым щекам, которыми она прислоняется к его груди — нет. Как раз сейчас Ника меньше всего думает о сексе. Ей просто плохо.

— Ник… — шепчет парень, пытаясь убрать волосы с ее лица.

— Марк, просто забери. Я не прошу ничего. Я все поняла и не буду навязываться. — Она невесело хмыкает. — Окей, я понимаю, когда меня посылают. Я тебе не нравлюсь… просто забери.

«Не нравлюсь»… Если бы это было так, тогда все было бы проще. «И все же она тоже думает о сексе» — эта мысль рождает в душе какое-то болезненное удовлетворение.

— Я не могу находиться тут. Просто не могу! Я не усну в этом месте.

— Хочешь, поменяемся комнатами, я могу поспать тут или внизу? — предлагает Марк скорее из вежливости, потому что утащить ее к себе в берлогу сейчас кажется единственно верным решением.

— Мне кажется, это не имеет значения. Я просто не усну одна.

— Почему ты не любишь этот дом?

— Я люблю, — снова всхлипывает Ника. — Просто тут умирала мама. Она долго болела, папа работал, и мы с ней проводили много времени в этом доме. Она угасала у меня на глазах, превращаясь в тень себя прежней, а однажды ее не стало.

— Ты была с ней здесь одна?

— Да. Папа, конечно, сразу приехал, но эти воспоминания, они все же стали для меня слишком тяжелыми. Я думала, что справлюсь, но зашла сюда, осталась одна и поняла, что не могу. Забери меня, а?

— Поэтому ты не хотела сюда ехать?

— Да. Правда, я не придуриваюсь, просто не хочу оставаться одна. Обещаю, что буду вести себя хорошо.

Марк сидит рядом с ней на полу, прижимая к себе хрупкое и такое нежное тело. Майка на груди намокла от ее слез, и он понимает, что не может отказать в этой просьбе. Поэтому просто поднимается, подхватывает девушку на руки и несет к себе. Эта ночь не будет простой. И, может быть, он законченный мудак, но и для нее тоже. Он не такой зверь, чтобы приставать к сонной, испуганной и зарёванной девчонке, хотя очень хочется, но если она рассчитывает, что будет спать, а он сидеть рядом в креслице. Хрена два. Ее слезы, ее беззащитность что-то сломали у него внутри.

Возможно, сейчас Ника не выглядит расчетливой охотницей, и поэтому теперь хочется поохотиться ему. Хотя бы совсем чуть-чуть. О том, что будет, если он ее все же поймает, Марк думать не хочет

Ника

Он все же пришел ко мне. Я мечтала об этом в глубине души и когда просила забрать к себе, не верила, что он пойдет навстречу. И вот я уже могу цепляться за его шею и прижиматься к сильной груди. Это настолько невероятно и волшебно, что по телу разливается тепло, и слезы отступают. Я не играла и сидела рыдала в углу комнаты не потому, что надеялась на то, что он придет. Так получилось само, но едва он берет меня на руки, паника отступает и я тону в нем. В невероятных ощущениях, которые дарят его объятия.

Марк такой теплый и пахнет солнцем, соленым воздухом и немного дымом, я держусь за него, как за спасательный круг, и понимаю, что слезы на глазах совсем высохли. Он несет меня, словно пушинку, и совсем не чувствует моего веса, и от этого я ощущаю себя сказочной принцессой. Хочется прижаться ближе и поцеловать в сильную шею, мышцы которой у меня прямо перед губами, но я сдерживаюсь. Боюсь спугнуть и не хочу, чтобы он меня прогнал. Мне страшно, что он подумает, будто я все это подстроила. Тогда он снова от меня отдалится, и я опять стану для него взбалмошной и капризной дочкой начальника, которую нужно защищать, а не любить.

Марк сгружает меня на кровать и отступает, а я сворачиваюсь у него на подушке калачиком, словно кошка, и сразу же чувствую себя снова бесконечно одинокой.

— Я в душ, — сообщает он. — Ты сможешь посидеть одна?

Хочу сказать: «А если нет, возьмешь меня с собой?», но вместо этого неуверенно киваю и прошу:

— Мне тоже потом надо будет в душ. Ты дашь мне свою майку?

— Нет. — Он качает головой и, оперившись на косяк, смотрит на меня с кривой ухмылкой, от которой пересыхает во рту. Я не могу понять, почему он заводит меня так сильно.

— Тебе жалко, что ли? — уточняю обиженно. Пожадничать майку — это даже для Марка перебор.

— Просто у меня их с собой три. Одна эта, другая грязная. И третья, которую ты хочешь забрать. В чем я буду ходить завтра?

«Ты и без майки хорош», — вертится на языке, но я обещала себе вести цивилизованный разговор.

— А почему ты взял три, а не пять?

— Ника, потому что я не планировал в одной валяться в грязи, а вторую отдавать тебе. Логично?

— Логично, — соглашаюсь я. — Тогда ты принесешь мою сумку? Или… я могу сходить сама…

Я правда могу, но не хочу возвращаться в комнату. Марк закатывает глаза и идет сам. Через секунду он отдает мне сумку и отправляется в душ.

Щеки горят, а в голове сплошной сумбур. Еще пять минут назад я рыдала, а сейчас неловко, страшно, волнительно. Я слушаю звук льющей воды и представляю его. Рельефные мускулы, четкий разворот плеч, подтянутые ягодицы и струйки воды, которые стекают по поджарому телу. Дыхание сбивается и меня заливает жар. Я хочу оказаться рядом с ним там, под обжигающими струями воды. Прижаться губами к его мускулам, провести ладонями по влажному животу и спуститься ниже. Почувствовать, что он мой и хочет меня, как бы ни боролся с собственными желаниями. Интересно, а у него давно был секс? Как он справляется с напряжением, которое вызываю я? Дышать трудно и я закусываю губу, чтобы не застонать. Что он творит со мной? Почему у меня такая сильная реакция на него и что будет, если преграды, которые Марк так тщательно выстраивает между нами, все же рухнут?

Я ловлю себя на том, что кусаю губу, наблюдая за дверью в ванную. Я жду его появления и хоть понимаю, что не стоит так откровенно пялиться, ничего не могу с собой поделать. Я хочу его видеть и гадаю, рискнет ли он выйти из душа без майки, со стекающими по плечам и груди дрожками воды.

Когда Марк появляется, как ни в чем не бывало в одном полотенце, во рту пересыхает. «Он все же не надел майку», — проносится в голове бешеным галопом. Я слишком хорошо помню нашу прошлую встречу и то, что за ней последовало. Его возбужденный член, который я почти попробовала на вкус, его злой взгляд после, когда он прижимал меня к стене, и его обещание. Интересно, он сам помнит про него? Потому что я помню очень хорошо. И его глаза, и злые поцелуи, и ту страсть, которая вспыхивает между нами, едва мы оказываемся рядом друг с другом. Сколько он еще это будет игнорировать? И что буду делать я, когда ему это надоест? Я хочу и боюсь его, пожалуй, одинаково сильно. Хорошо делать первый шаг, когда понимаешь, второго не будет. Только вот чем дальше, тем меньше я уверена в чем-либо.

Меня настолько сильно волнует Марк, что я сбегаю в душ, пулей проскользнув мимо парня, и щелкаю защелкой. Зачем я пришла в его комнату? Технически он принес меня сам, но суть вопроса не в этом. Может, стоит сбежать к себе? С другой стороны, я прекрасно понимаю — только эмоциональные качели и близость Марка держат меня на плаву, лишь поэтому я не начинаю снова рыдать. Одни сильные эмоции вытесняют другие, и только благодаря им я еще как-то держусь.

Когда я выхожу душа, Марк лежит на кровати, закинув руки за голову. Сильные мышцы плеч и «крылья» смотрятся в такой позе особенно выигрышно. Я вижу все кубики пресса на его подтянутом животе и сглатываю, скользнув взглядом по косым мышцам живота, которые сходятся треугольником где-то под тонкой простыней, прикрывающей лишь нижнюю часть его тела. Заметив меня, парень криво улыбается.

— Знаешь… — говорит он, окинув меня долгим, изучающим взглядом, под которым вспыхивают щеки. — Наверное, лучше бы я дал тебе свою майку…

— Наверное, — соглашаюсь я, понимая, что моя нежно-розовая короткая сорочка с кружевом смотрится слишком провокационно. Интересно насколько ему нравится то, что он видит? Сердце стучит, как проклятое, дыхание перехватило, а соски предательски затвердели, и я понимаю, что Марк прекрасно все это видит. А мы собираемся спать в одной кровати. Я должна подойти и лечь с ним рядом, а ноги будто приросли к полу, и сделать шаг невероятно сложно. Взгляд Марка обжигает.

— Помнишь, что я сказал тебе, когда в прошлый раз пришла ко мне? — хрипло произносит он, и в его голосе слышится желание.

— Помню, — сглатываю я, но понимаю, что не могу сделать шаг ему навстречу.

— Ты все еще можешь уйти, — предлагает он, смотрит внимательно, пытаясь найти ответ в моих глазах. Но его там нет, я сама не понимаю, что хочу. Все так сложно, и все так смешалось у меня в голове. Страх, желания, доводы разума.

— Могу, — соглашаюсь я. — Но там мне страшно.

— А тут? — уточняет он и смотрит на меня голодным и немного злым взглядом.

И тут тоже. Он, безусловно, прав. Поэтому я делаю то, что не ожидаю ни я сама, ни Марк. Позорно сбегаю из его комнаты и с головой заныриваю под одеяло в своей. Сердце колотится. Между ногами предательски горячо, и я не могу поверить, что весь день мечтала о том, чтобы он сделал первый шаг, и потом когда он решился, позорно сбежала и прячусь тут, словно маленькая глупая девочка. Прекрасно знаю, что завтра ничего этого не повторится. Нужно понимать, свой шанс на секс с Марком я бездарно профукала. Идиотка. Наивно думать, что он сейчас встанет и придет ко мне. Это не в его духе! Два посещения моей комнаты за один вечер? Это нечто фантастическое.

Я уже жалею, что и ушла и безумно жажду увидеть его в дверях своей комнаты. Услышать, что он меня хочет. Наивные детские мечты, дальше которых моя фантазия не работает. Марк, который смотрит на меня с откровенным мужским желанием, с ленивой полуулыбкой готовый идти до конца, меня панически пугает. Что несколько дней назад за клубом, что сейчас. Не знаю, чего боюсь сильнее. Его, своих чувств или того, что за этим последует.

С перепугу у меня даже получается уснуть на короткое время. Ночью я просыпаюсь, и меня опять накрывает паника и дурные мысли. Какое-то время я вытесняю их из головы образом Марка, который лежит в кровати и с ленивым взглядом хищника смотрит на меня. Желание в глазах отрезвляет лишь на миг, потому что я не чувствую опасности и адреналина, и снова погружаюсь в пучину паники, дурных воспоминания и слез. Сдаюсь минут через пятнадцать и сбегаю. Заношу руку, чтобы постучать в комнату, но потом просто толкаю дверь и пробираюсь, к нему в комнату, словно вор. Зачем же менять традицию. Я всегда вхожу без стука.

Сначала хочу просто пробраться и прилечь рядом, чтобы избежать неловких разговоров, чтобы не видеть его глаза и вообще не говорить ни о чем, но Марк спит слишком чутко. Едва я подхожу к кровати, как он резко поворачивается и смотрит на меня. Настороженно и немного зло.

— Прости, — пищу я, готовая снова сбежать. Сейчас все между нами стало настолько реальным и живым, что я не преследую никаких целей. Всего лишь ищу защиты и надеюсь, что он меня поймет и не оттолкнет. — Я не могу уснуть. Правда. Я не хочу тебя провоцировать, не хочу приставать, можно я просто полежу рядом.

Осознав, что это я парень расслабляется, выдыхает и со стоном откидывает одеяло. А я замираю и сглатываю. Луна слишком хорошо освещает комнату и не заметить то, что спит Марк обнаженным, я не могу. Нет, я не вижу ничего особенно пикантного, но мне и не нужно. Я отлично помню, как он выглядит. Каждый миллиметр его кожи, каждая рельефная мышца, каждый рваный шрам. К щекам приливает кровь, а сердце начинает биться быстрее. Почему он такой невероятный? Кажется, я задавала себе это вопрос сотни раз.

— Ты знаешь, что сведешь меня с ума? — уточняет Марк, когда я, старательно игнорируя его наготу, аккуратно сворачиваюсь в клубочек рядом с ним, стараясь держаться максимально близко краю, чтобы не потревожить, ну и не свихнуться самой.

— Я не специально, — защищаюсь я.

— Хотелось бы верить.

Марк накрывает одеялом нас и притягивает меня к себе, обнимая. Дыхание перехватывает от восторга и волнения. Он не вжимается в меня своим телом, видимо, не желая пугать или шокировать, но я чувствую его сильные горячие руки на своей талии и терзаюсь противоречивыми мыслями. С одной стороны мне хочется откинуться назад и потереться ягодицами о его пах. Интересно он уже возбужден из-за того, что я лежу с ним в одной постели? Но в тоже время я боюсь возможных последствий, поэтому просто лежу, наслаждаюсь моментом. Он больше ничего не говорит, не пытается напомнить о нашем разговоре, просто обнимает, вселяя в меня ощущение защищённости и тепла. Рядом с ним хорошо и спокойно, поэтому я усыпаю. Знаю, что мне не грозит ничего.

11 Ты в моем сердце

Марк

Она действительно хочет свести с ума. Стройное тело в этой сорочке, от которой встанет даже у последнего импотента, с ним в кровати. Такая беззащитная и нежная, доверчиво льнущая. Марк не знает, как обнять ее так, чтобы член не тыкался девушке в бедро или в задницу. Как убедить себя, что лежащую рядом такую близкую Нику не стоит трахать прямо сейчас. Да и вообще не стоит. Но это другой вопрос.

Ника засыпает сразу же. Значит, действительно напугана, а не играет в одной ей понятные игры. А Марк еще долго лежит и изучает ее мягкие светлые волосы, которые серебрятся в лунном свете, точеные скулы, вздернутый носик. Сейчас Ника особенно красива, и даже темнота не мешает это разглядеть. Она спит на его руке и плечо уже затекло, но пошевелится, значит, разбудить ее. Поэтому Марк терпит, наслаждаясь и одновременно пугаясь ситуации. Мог ли он подумать хотя бы неделю назад, что девушка будет доверчиво к нему прижиматься, словно бездомный котенок. Очутится в его кровати, в его объятиях в такой близости, что секс с ней не кажется чем-то нереальным. Можно просто прижать ее чуть сильнее к себе, откинуть в сторону волосы и поцеловать в нежный изгиб шеи.

Она не будет сопротивляться, такая сонная, нежная и податливая. Соблазн велик, но Марк приказывает себе закрыть глаза и отключается, чтобы проснуться с лучами рассвета и обнаружить Нику в своих объятиях. Она прижимается в нему грудью в розовом кружеве, а длинная загорелая нога лежит у него на животе. От этой картины утренний стояк чувствуется особенно отчетливо. Единственный шанс не совершить глупость прямо сейчас — уйти.

Марк осторожно отодвигается в сторону и позорно сбегает. Хватает шорты и выходит из дома на безлюдную сонную улицу, чтобы пробежаться до моря и искупаться на пустом, почти диком пляже. Выветрить из головы ночные, волнующие фантазии. Вода и пробежка помогают и, возвращаясь домой, он способен думать не только о соблазнительной Нике, но и о других более приземленных вещах. Например, о завтраке, которого у них нет и выключенном телефоне. С завтраком проблем нет. По дороге Марк покупает два огромных стакана ароматного кофе и местной выпечки, надеясь, что Ника не на диете. Впрочем, пожевать траву ей никто не мешает. В саду вон много всякого разного растет. А он будет поглощать ароматные, горячие хачапури. И с удовольствием съест не только свои, но и те, которые купил для Ники.

Ну а дома он делает неизбежное — включает телефон, чтобы обнаружить там десяток пропущенных от отца Ники. Звонок раздается сразу же, видимо, как только Валерий Иванович получает смс о том, что телефон находится в зоне действия сети. Марк вздыхает, закуривает на веранде и отвечает.

— Какого хрена… — несется в трубку и Марк послушно, как учила Ника, врет. Телефон сел, электричество выключили. Да, и у Ники тоже сел. Да, она пока спит.

Ложь забирается под кожу чернильной липкой грязью. Неприятно чувствовать себя предателем что ли… и ведь не было ничего такого, за что Марку должно быть стыдно. Чудом, но не было, так почему же так гадко на душе.

— Хорошо. Мне нужно чтобы ты задержал ее еще хотя бы на два дня. Все очень серьезно. Убили Дашу…

— Это которая Дина… — уточняет Марк, чувствуя, как в желудке свивается холодный неприятный клубок.

— Да упаси боже, Дина это мелкая побля… прости, нехорошо так о подругах дочери. Дашка — школьная подруга Ники. Сейчас они общаются реже. — Самбурский на миг замолкает. — Общались реже, — поправляется он. — Но для Ники будет шок. Похороны завтра. Конечно я не зверь, она захочет приехать. Но ей нельзя появляться раньше. Я, правда, за нее переживаю. Если сможешь не дать ей включить телефон хотя бы до вечера, не давай. Хорошо? А там я сам позвоню или ты скажи, что позвонил мне. Хорошо? А пока выключи телефон и сделай вид, будто забыл его зарядить.

— Как скажите Валерий Иванович, — говорит Марк и послушно выключает телефон. А сам смотрит на абрикосовые деревья. Курит и признает правоту Ники. Пока не было связи с внешним миром, было лучше. Сейчас же очередные проблемы и снова вынужденная ложь, на сей раз Нике.

Проснуться в кровати Марка и не обнаружить его рядом, обидно. Хотя и ожидаемо. Даже со мной в одной постели у него получилось соблюдать дистанцию. Интересно, вчера, когда я сбежала, он знал, что я струшу или на короткий миг был готов идти до конца? Жаль, время упущено и не смогу это проверить.

Солнышко светит в окна. Наверное, пора вставать. Умыться, переодеться и отправиться на поиски кофе и еды, а потом утащить Марка на пляж и любоваться его кубиками, бицепсами и капельками пота на разгоряченной коже. Но сначала завтрак. И почему мы не догадались вчера сходить в магазин? Ладно я, балованная девица, но Марк-то, по идее, должен был знать, что еда самостоятельно не заводится в холодильнике, как и кофе в шкафчике на кухне.

Когда спускаюсь на первый этаж, там тоже не обнаруживаю Марка. Как-то фигово он меня сегодня охраняет, зато на столе стоит закрытый стаканчик с еще горячим кофе и лежит пакет с ароматной выпечкой. Я кладу на тарелку мягкий рогалик, беру кофе, выхожу в сад и устраиваюсь на качелях. Воздух тут плотный, насыщенный запахами цветов, спелых фруктов и моря. Его можно есть ложками и от него даже кружится голова. Я и забыла, что близость моря за городом ощущается совсем иначе.

Здесь в тени деревьев солнце печет не так сильно, и я балдею. Интересно, где Марк? Он появляется, когда я почти допиваю кофе. Мрачный, с решительным выражением лица и пакетом. Мне не нравится суровая складка между его бровями. Он что злится? На меня? Думает, что ночью я его провоцировала? Столько вопросов и страх, что ответ на них я не получу.

Внимательно изучаю его пакет, и тут меня посещает одна догадка.

— Эй, — подозрительно уточняю я. — У тебя, что там бухлишко, да?

Марк бурчит что-то неразборчивое и мимо меня проходит в дом. Я заинтригованно двигаюсь следом, и вижу бутылку виски, которую он убирает в холодильник.

— И все же?

— И тебе доброе утро, Ника, — улыбается он, напрочь игнорируя вопрос, и я вижу насколько напряженная эта улыбка. Да что, черт возьми, произошло? Только вот я вряд ли добьюсь от него ответа. Вижу по плотно сомкнутым губам, по напряженной челюсти. Он от меня отгородился, снова.

— Какие планы? — уточняет он, заставляя меня сменить тему. Я пожимаю плечами и предлагаю.

— Море?

Мое предложение Марк воспринимает хорошо, даже улыбается, соглашаясь.

— И ты даже будешь со мной загорать? — уточняю я, все еще не в силах поверить, что такое возможно.

— Я даже намажу тебя маслом для загара, — говорит он низким и хриплым голосом, от которого у меня буквально подкашиваются колени. Я очень редко слышу у Марка такой, и он мне безумно нравится. Заводит. Мне хочется сбежать, но вместо этого я игриво уточняю: «А себя намазать дашь?» — и только после этой фразы, не дожидаясь ответа, сбегаю на второй этаж за купальником, стараясь игнорировать, как сильно и лихорадочно бьется мое сердце.

Пока переодеваюсь и собираю пляжную сумку, думаю о том, как странно ведет себя Марк. Откровенный намек и хмурый взгляд. Сегодня он больше, чем всегда заставляет меня нервничать.

Когда я спускаюсь вниз, Марк стоит на веранде, курит и смотрит куда-то в глубину нашего сада. Увидеть там можно только изрядно переспевший песик на дереве, но взгляд парня задумчивый и внимательный. Сразу видно, Марк размышляет о чем-то своем. У него красивый профиль. Я никогда не обращала на это внимание. Если убрать, по-военному короткую стрижку, хищный, злой взгляд и шрамы — Марк красив. Прямой нос, волевой подбородок. Губы, которые складываются резкую тонкую линию, когда он делает глубокую затяжку и глаза цвета бутылочного стекла — нереально зеленые, яркие.

Ловлю себя на том, что пялюсь на него достаточно долго, а он даже голову в мою сторону не повернул, хотя обычно буквально угадывает появление. И все же, что произошло сегодня ночью? Что заставляет сохранять дистанцию, но я видела — единственное, что его терзало — это отношение ко мне. Желание и контроль, которые боролись весь день. Сегодня это другое. Он свободнее держится со мной, мимолетно обнимает за талию, защитив от толпы пацанов на велосипедах, которую я не заметила и вполне могла шагнуть под колеса. Улыбается открыто и загадочно выпускает дым, когда я демонстрирую ему тюбик с маслом для загара.

Ей богу, если бы я не знала Марка и его позицию относительно меня, то решила бы, что он со мной флиртует. Но при этом в глазах лед, он где-то глубоко внутри, и я чувствую, не я ему причина. Проблема, которая гложет Марка не наши отношения, а что-то другое.

Сегодня, как и вчера, на пляже немного народа. Я расстилаю покрывало, потому что в таких местах нет шезлонгов и баров, где можно купить коктейль, зато здесь тихо и уединенно. Сейчас мне это нравится. Я выбираю место у самой воды, возле большого валуна, который отделяет нас ото всего пляжа и скрывает от любопытных глаз.

На лице Марка мелькает и тут же исчезает довольная улыбка. Интересно, ему нравится, что за нами не будут подглядывать или это он из-за своих шрамов? Надеюсь, первое. Потому что его шрамы это одно из самых сексуальных зрелищ. Интересно, у меня когда-нибудь хватит смелости сказать ему об этом?

Марк скидывает майку и шорты, и с разбега влетает в воду, а я в это время успеваю только взяться за край сарафана. «Сразу видно, что бывший военный», — думаю я, оставшись в одном бикини, и медленно двигаюсь в сторону воды. Захожу неторопливо, наслаждаясь лучами солнца на коже и взглядом Марка с глубины. Парень достаточно далеко от меня, но я чувствую, он смотрит, и именно его взгляд заставляет меня двигаться неторопливо, позволяя ему в очередной раз, как следует себя разглядеть.

Сейчас отчетливо понимаю, как сильно хочу почувствовать его язык и губы на своей коже. Наверное, это со мной творит людное место. Мой страх тут не просыпается, остается одно желание, и это желание заставляет голову кружиться. Хочется, чтобы Марк подошел ближе и поцеловал, как вчера. Но я почему-то уверена, что повторения вчерашнего не будет, хотя, когда я приближаюсь к нему в глазах желание и на губах улыбка, но вместо точно чтобы сжать меня в объятиях, парень уходит под воду и оставляет меня одну. А потом делает немыслимое, подкрадывается под водой и утаскивает меня за ноги на глубину. Абсолютно детское, несвойственное ему поведение, к которому я не готова.

Я ору, хлебаю воду и когда выныриваю, готова его убить! Потому что вся мокрая, наглотаюсь соленой воды, а он плавает на расстоянии и ржет.

— Ты совсем что ли? — возмущаюсь я — Я тебя пришибу!

— Догони сначала, — усмехается он и снова скрывается под водой, а я понимаю, что это совсем новый, не знакомый мне Марк.

Догнать его у меня, конечно, не получается, но я послушно стараюсь это сделать. Очень странно, но дурачится с ним в воде, оказывается не менее захватывающе, чем целоваться. Особенно когда он ловит меня сзади и на короткий миг прислоняется своим сильным телом. У меня перехватывает дух. Я чувствую каждую мышцу, чувствую его возбуждение и становится сложно дышать, но прежде, чем я успеваю развернуться у него в руках и прильнуть грудью к груди, этот нахал снова меня выкидывает в воду. Я выныриваю, отплевываясь, и кричу ему в спину, а он уже уплывает к горизонту уверенными широкими гребками. Пожалуй, это утро вполне может стоять в очереди на звание «лучше утро в моей жизни».

Я устала, наплавалась и набесилась, поэтому выхожу на берег, достаю из сумки полотенце и вытираю волосы, вода на теле высохнет сама в один момент, а вот когда с длинных волос течет на спину и задницу, мне совсем не нравится.

Хочется дразнить Марка, поэтому я ложусь на живот, развязываю лямки лифчика и откидываю в сторону мокрую тряпку. Все равно за этим валуном меня невидно, а если и видно, я же на животе, все нормы приличия соблюдены. Искренне надеюсь, Марк не будет плавать очень долго и я не успею обгореть до того, как он намажет меня маслом.

Марк выбирается через пять минут и, кажется, нарочно капает на меня водой, я отмахиваюсь и командую.

— Масло для загара там, — указываю в сторону пляжной сумки.

На миг думаю, что Марк меня пошлет, потому что он долго время ничего не отвечает, но слышу щелчок колпачка, и через секунду на мои плечи ложатся сильные руки.

В тот же миг понимаю, сейчас все иначе. Если в прошлый раз, когда просила Марка намазать меня маслом, я ощущала лишь раздражение исходящее от него, и желание побыстрее от меня избавиться, то сейчас что-то изменилось. Черт! Да сейчас изменилось все.

Сильные ладони скользят уверенно и нежно, разминая спину плавными неторопливыми движениями, размазывая масло по лопаткам, вдоль позвоночника и ниже к ягодицам, почти не скрытым маленьким треугольником трусиков. Крепкие сильные пальцы на миг сжимают мою задницу, и я прикусываю свою руку, чтобы не застонать, а ладони Марка перемещаются ниже и медленно, поддразнивая, ведут по напряженным бедрам до колена и возвращаются назад, словно невзначай задевая тонкий, крохотный клочок ярко-желтой ткани у меня между ног. От этого небрежного мимолетного касания у меня сносит крышу. Тело будто простреливает молния, и я снова закусываю руку, чтобы не застонать от наслаждения, а его руки скользят дальше, возвращаясь к ягодицам медленно массируют, чуть оттягивают и снова задевают возбужденную плоть. Наверное, стоит его остановить, но я не могу, наоборот развожу ноги чуть шире, открывая больше доступа, и чувствую первое более сильное нажатие. Всего лишь краткий миг, а потом ладони скользкие от масла плавно двигаются дальше. Я лежу, затаив дыхание и изнемогая от желания, мечтая об этих почти случайных прикосновениях, которые сводят меня с ума, но боюсь кончить от его пальцев прямо на пляже. Поэтому, когда Марк словно невзначай отводит в сторону мои трусики и мягким скользящим движением проводит по влажным складкам, я понимаю, что обязана прекратить сладкую пытку.

— Все, — тихо отзываюсь я, не узнавая свой хриплый голос и поворачиваюсь. — Теперь моя очередь.

— И что даже лифчик не наденешь? — усмехается он, словно ничего не произошло и тут же демонстративно облизывает палец, который только сейчас был во мне. От этого действия меня буквально простреливает наслаждение. Что он со мной творит?

— А надо? — уточняю я, опираясь на локоть, и смотрю ему в глаза. Тут нас невидно. Конечно, есть опасность, что кому-то приспичит зайти купаться за нашим камнем, но сейчас никого нет.

— Мне не нравится, когда на тебя смотрят другие, — признается Марк и зеленые глаза темнеют, а я почему-то послушно тянусь за верхом от бикини, хотя совершенно не стесняюсь голой груди, да хоть пол пляжа пусть обсмотрятся. Мне не жалко. Но почему-то для него завязываю лямки на шее и капаю на ладони теплое масло. А Марк заводит руки за голову и откидывается на покрывало рядом со мной.

Я не верю, что он так близко, как не верила сегодня ночью. Я не верю, что он со мной и такой открытый, что мы лежим на одном пледе и общаемся, как обычные люди. Не верю, что куда-то делось разделяющее нас пространство, и, кажется, поменялись роли. Сейчас неловко в его обществе чувствую себя я. Откуда у него взялась эта ленивая уверенность? И почему у меня дрожат руки, когда я касаюсь его обнаженной накаченной груди? Он такой невероятный под моими пальцами. Я скольжу ладонями по крепким мышцам, по шрамам, по плоскому прессу и светлой полоске волос, которая устремляется под низко сидящие на бедрах плавки. Марк закрывает глаза и с шумом выдыхает сквозь сжатые зубы. Ему нравится, что делают с его телом мои ладони, а меня заводит его возбуждение. Марк совершенен, и мне хочется большего, но я не знаю, как проделать тот фокус, который он проделал со мной. Очень хочется открыто сжать ладони на его возбужденном члене, который совершенно не скрывают плавки.

Марк лежит расслаблено с закрытыми глазами, и тот факт, что я понимаю, насколько он меня хочет, его, похоже, вообще не смущает, а я не знаю, что делать дальше, поэтому сижу рядом на коленях и распределяю масло по его рукам и сильному животу, когда мне приходит в голову одна занимательная идея. Я нагибаюсь вперед, чтобы нанести масло на стройные бедра, склоняюсь ниже и тянусь дальше ладонями по ногам, скользнув грудью по возбужденному члену, а потом так же возвращаюсь обратно, и снова поделываю тот же путь, касаясь сосками его члена через плавки, чувствую, как напрягаются его мышцы, и упиваюсь своей властью.

— Хватит… — звучит тихий, хриплый голос, и я со смехом падаю рядом, положив голову ему на сгиб руки и блаженно жмурюсь. Не хочется ему перечить, спорить, да и вообще говорить. Но мысль о том, что ему понравилось мое маленькое представление, заводит. Я хочу продолжения невыносимо и сильно, но опасаюсь перегнуть палку и увидеть, что он снова отдаляется от меня.

Пожалуй, то, что творится между нами сейчас даже лучше, чем секс. Это не болезненная дикая страсть, от которой рвет все внутри. Это предвкушение, неизбежность, когда двоим становится совершенно ясно, что близость непременно будет, а все что сейчас… это прелюдия. Долгая, иногда мучительная, но все равно завораживающе прекрасная. Хочется верить, что так считаю не только я. Предполагать, что творится в голове Марка, я вообще не берусь.

Мы валяемся под солнышком, потом купаемся, старательно пытаясь держаться друг от друга на расстоянии и даже ни разу не целуемся. Все прикосновения, все взгляды они будто невзначай, и в то же время обдуманны до мелочей. Но сейчас нам легко и, похоже, обоим нравится играть в эти случайности, от которых сносит крышу. А еще мне нравится быть с ним на одной волне и не воевать. Оказывается это клево.

Ближе к обеду мы собираем свои вещи и лениво бредем по раскаленной набережной, чтобы перекусить в одной из кафешек. Сегодня я не пью. Кажется, я и так пьяна морем, солнцем и Марком, а зато Марк берет себе пиво и лениво тянет большой бокал, пока мы ждем заказ.

В этот раз мы не ругаемся. Говорим ни о чем, и Марк даже умудряется быть милым. И мне не хочется говорить ему гадости, и провоцировать его не хочется. Внезапно я совершенно свободно получаю то, чего пыталась добиться вчера весь день. До него так долго доходит или это я вчера отвратительно озвучила свои мысли? Гадать об этом не хочется, а спрашивать глупо, потому что все вопросы приведут к скандалу — я это чувствую.

После обеда мы заходим в магазин, где покупаем кофе и сыр, а потом у местных на улице два пакета ароматных фруктов и только после этого отправляемся домой, медленно прогуливаясь по тенистой улице под абрикосовыми деревьями. Кажется, сегодня впервые в этом году я прочувствовала лето до кончиков пальцев, я не помню такого лета с детства — лишенного цивилизации, но наполненного запахом фруктов, солнцем и море. Это позже в моей жизни появились яхты вечерники на городском пляже и машины, но счастливая я была именно здесь, и я благодарна Марку за то, что он вернул мне ощущение счастья. Сейчас мне хорошо.

12 Пульс этого лета

Марк

Дурацкое утро, безумно счастливое, с улыбкой на губах. Утро, когда Ника стала ближе, когда Марк почти смог ее понять, но дамокловым мечом над головой висит трагедия, о которой девушка не знает. Скрыть смерть подруги от нее подло, но об этом просил Валерий Иванович. Как только Ника обо всем узнает, химия между ними разрушится. Ника снова превратиться в стерву, а он в охранника, цель которого не отпускать ее домой хотя бы до завтра.

Но сейчас девушка болтает без умолку о каких-то мелочах, а Марк снова и снова ловит себя на том, что теряет нить разговора потому, что не любит врать, а между ними с Никой есть ложь, отвратительным черным пятном расползающаяся на хрупкой симпатии. На подходе к дому, Марк решает, что расскажет правду, потому что молчать еще более подло. Подло позволять ей смеяться тогда, когда он знает тайну, которая заставит ее плакать. Он уже готов все рассказать, но Ника зевает в холле и спрашивает.

— Можно я посплю? Ты не будешь против? Я после моря всегда дико хочу спать.

— Конечно, — улыбается Мак, как можно более мягко и беззаботно. — Это же твой дом.

— Посплю в твоей комнате, — уточняет она, и член в штанах начинает медленно подниматься. Ему нравится Ника в кровати.

— Спи, конечно.

— А что будешь делать ты? — уточняет она. Это не приглашение, это действительно просто интерес.

— Иногда самое приятное времяпровождение — безделье.

— Да, я тоже такое люблю, — признается она. — Если будет скучно… — Ника лукаво улыбается. — Приходи меня будить…

Марк лишь с усмешкой качает головой, не показывая насколько соблазнительно ее предложение. Сегодня он бы воспользовался этим приглашением. Сегодня нет сомнений, но есть ложь. Мерзкая ложь. Нельзя сначала трахнуть девушку, а потом сообщить о том, что очередную ее подругу убили. Поэтому Марк ограничивается улыбкой, а Ника скрывается наверху.

Парень выдыхает, чувствуя, как жаркое возбуждение бьется в висках. Как пульсирует кровь в затвердевшем члене. Матерится и достает из холодильника виски. И наплевать на то какой напиток должен быть температуры. Марк не эстет. Алкоголь должен быть холодным и точка, особенно в жару, особенно если пожар в душе. Находит в шкафчике подходящий бокал и, плеснув себе на два пальца алкоголя, выходит на террасу, где висит гамак. Заваливается туда с бокалом и закуривает. Это мог быть лучший день, если бы с утра он не сделал глупость и не включил долбаный телефон. Тогда возможно, сейчас с ним в этом гамаке валялась Ника. Такая податливая, разомлевшая на солнышке.

Впрочем, если бы он не включил телефон, скорее всего, тут бы был Самбурский в истерике. То есть закончиться хорошо у этого дня нет ни единого шанса.

Ника

Не знаю, зачем вообще включила этот долбанный телефон, когда проснулась. Могла бы ведь этого не делать, могла бы закинуть его дальше на тумбочку и спуститься вниз, но дурацкая зависимость от соцсетей заставила меня нажать чертову кнопку. Одно нажатие, и я оказалась погружена в кошмар. Сотни слезных постов и черных ленточек поверх фотографии Дашки. Моей Дашки. Пока я целовалась с Марком в воде, пока грезила о нем ночью, пока позволяла мазать себя маслом, моя Дашка уже была мертва. А я даже об этом не знала.

Именно поэтому она не ответила на мой звонок вчера, когда я хотела попросить ключи от дачи. Она не дрыхла после вечеринки, она уже умерла и лежала где-то с розой, как и Лиза. Ее нашли вчера вечером, пока я заставлял Марка пить коньяк, а похороны будут только завтра во второй половине дня. Я жила, влюблялась и мечтала о первом сексе, пока моя подруга лежала где-то в темноте, убитая долбанным отморозком. Он увел ее, пока я кончала в руках Марка у стены клуба. Какая же я долбаная дура.

Внезапно все становится на свои места. Задумчивая мрачность Марка, его тяжелый тревожный взгляд вместе с подкупающе мягким поведением. Он что, отвлекал меня? Был не настолько сволочью, чтобы трахнуть, но достаточно мил, чтобы я не вспоила телефон до пяти вечера. А папа? Неужели, не мог позвонить мне? Ведь Марку же сказал или это я надумываю? И причина мрачности моего охранника в чем-то другом. Устав гадать набираю папин номер, и после длинной череды гудков он берет трубку.

— Как ты мог…. — шепчу я, захлебываясь слезами. — Как ты мог мне не сказать…

— Ника, — вздыхает он и долго просит прощения. Объясняет, почему не хочет, чтобы я возвращалась, по крайней мере, сегодня. Рассказывает о том, что защищает меня, но я не хочу слушать, меня душат слезы отчаяния. Из-за того, что папа сказал не мне, а Марку и велел соврать, из-за того что Марк послушался и играл моими чувствами. Из-за того, что Дашки больше нет, а в нашу последнюю встречу я так и не нашла время просто с ней поговорить. Мне так плохо и я так зла, что сбегаю с рыданиями в холл, объединенный с кухней, и буквально кидаюсь на Марка с кулаками.

— Как ты мог улыбаться все утро, зная, что Дашка мертва! — кричу я и со всей силы луплю его в грудь, а он стоит, словно нерушимая скала, молчит и не мешает вымещать на себе злость. Я ударяю его сильнее, а когда замахиваюсь, чтобы влепить пощечину, рукой с немного согнутыми пальцами, намереваясь оставить на нем еще парочку шрамов, Марк делает то, чего я подсознательно жду с самого начала, перехватывает мои руки и медленно и плавно, невзирая на вопли, двигает меня к стене. Останавливается только, когда я врезаюсь в нее лопатками.

— А что бы изменилось? — уточняет он, и поднимает мои руки на головой прижимает к стене, не выпуская из захвата. Голос тихий, ровный. Он действует на меня, как ушат холодной воды.

— А? — Я вздрагиваю.

— Я спрашиваю, что бы изменилось, если бы я сказал с утра. Ты же знаешь, домой нам сегодня нельзя. Твой отец не хочет разговора с полицией. По крайней мере, пока. Мы вернемся завтра к похоронам. У тебя было, по крайне мере, нормальное утро. Ты хотела лишить себя и этого?

— Я ненавижу тебя! — кричу я, пытаясь вырваться из его стальной хватки, но это бесполезно. Когда не в силах освободить руки, я начинаю пинаться, он просто делает шаг вперёд и вдавливает в стену своим торсом. Я стою неудобно и чтобы удержать равновесие, приходится закинуть ногу ему на бедро. А еще это моя маленькая извращенная месть. Я с удовольствие вижу, дергается кадык Марка, от судорожного сглатывания, а зеленые глаза темнеют. В такой позе я чувствую его всего, и горячее возбуждение в том числе.

— Ненавижу, — всхлипываю я. — Сегодня утром…. Ты просто отвлекал меня. Так ведь? Поэтому ты…

— Что я? — спрашивает он, все так же удерживая мои руки и прижимая к стене всем своим телом. — Что я опять сделал не так, Ника?

— Ты врал, ты играл моими чувствами…

— Твоими чувствами? — нехорошо усмехается он, и смотрит мне прямо в глаза. — Мне кажется, играешь только ты.

— Ненавижу, — снова кричу я, жалея, что не могу стереть с его лица эту холодную усмешку.

— Ты врешь, — припечатывает он и жадно целует, оборвав меня на полуслове.

Я думала, так бывает только в кино. Дрожащие колени, глухо бухающее в ушах сердце и желание на грани отчаяния. Когда душат слезы, и в поцелуй ныряешь, как в спасательный круг. Когда чужие губы могут заставить хотя бы на секунду вырваться из горькой, утягивающей в пропасть лавины отчаяния. Я ловлю каждый его вдох. Марк прикусывает мою нижнюю губу, заставляя прогнуться в спине в попытке быть ближе, и когда чувствует, что я сдалась, отпускает мои руки и подхватывает под ягодицы. Наверное, я могу впиться ногтями ему в шею, сделать больно, чтобы унять собственную боль, отчаяние и разочарование, но тогда все закончится. Он опять отступит и оставит меня в одиночестве и на грани падения в бездну. Поэтому я обнимаю его и целую в ответ, переплетаясь языком с металлически шариком с его. Нежно скольжу у него во рту теплым металлолом, и с ловлю хриплый стон, который предназначен мне.

Мы снова сплетаемся языками сильнее и жестче, и не прекращаем жадный поцелуй, даже когда в легких заканчивается воздух. Мои соски настолько болезненно чувствительные, что я готова стонать только от того, как они через тонкую ткань двух маек трутся по его груди. Горячие ладони Марка, которые чувствую у себя на бёдрах, под кромкой слишком коротких шорт, кажется, прожгут дыру в коже. Я не хочу, чтобы этот миг закончился, не могу позволить Марку отстраниться потому, что знаю, тогда меня опять накроет отчаяние.

Наш поцелуй пахнет солнцем и, удивительно, виски. Он что пил? Целую глубже пробую на вкус, а он поддразнивает меня в ответ, проводит горячим языком по верхней губе, и шепчет: «просто охренительная», одна эта фраза сносит крышу, и я плавлюсь в его руках.

Его губы такие сладкие и терпкие. Как бы я не пыталась перехватить инициативу в этом поцелуе, ведет неизменно он, подавляет, заставляет выгибаться стонать, и послушно позволять ласкать себя языком. И отстраняется первым именно он, чтобы оставить меня раздавленную и опустошённую у стены. Кажется, меня снова бросили. Предали, и этот поцелуй лишь для того, чтобы меня заткнуть, чтобы прекратить истерику, а сейчас Марк снова отдалился и мне опять одиноко. Он даже с поцелуями, словно просто делает свою работу — дает то, что сейчас нужно мне, чтобы выжить. Не больше.

Я не могу шевелиться, не могу отойти от стены, вообще двинуться с места. По лицу текут слезы и я, наблюдаю за тем, как Марк подходит к холодильнику, достает початую бутылку виски, из которой отпито совсем немного и наливает янтарную жидкость в два бокала. Один протягивает мне.

— Держи.

Ни слова, ни жеста, ни намека на то, что буквально секунду назад мы сгорали в объятиях друг друга.

— Думала, ты не пьешь, — срывающимся от слез голосом говорю я.

— Не пью просто так.

— А сегодня не просто так?

— Нет. Пей, Ника, — велит он.

— Не боишься потерять контроль? — хмыкаю я, но получаю ответ, от которого по мне снова разливается жар.

— Сегодня нет.

Марк отступает в сторону и садится в кресло, стоящее возле журнального столика в центре холла. Я на негнущихся ногах подхожу к нему и присаживаюсь на диванчик рядом.

— Я хотел тебе сказать, Ника, — признается он после долгой паузы. — Не люблю врать.

— Почему не сказал?

— С утра твой отец только позвонил, мне нужно было подумать. Его просьба против моего личного мнения…

— А потом?

— А потом было море…панировал рассказать, когда вернемся домой, но ты пошла спать… скажи, ты бы уснула, если бы узнала?

— Нет. — Я мотаю головой и залпом допиваю виски. Марк отставляет свой бокал, идет за бутылкой, по дороге прихватывает фрукты. Все это сгружает на журнальный столик. И снова наполняет бокалы и себе и мне.

— Мы сегодня напьемся?

— Сомневаюсь, — отвечает он. — Я взял всего одну бутылку. Ни тебе, ни мне не хватит, чтобы напиться в хлам.

— Жаль… — вздыхаю и тут же уточняю, не поднимая на Марка глаз. — А чтобы потерять контроль?

— Чтобы потерять контроль, иногда достаточно просто тебя. Никакой алкоголь не нужен, — признается Марк, а я усмехаюсь.

— Почему же до этого момента ты не терял? Ни разу.

— С каждым днем это удается мне все сложнее и сложнее.

— Это хорошо. — Я разглядываю Марка из-под опущенных ресниц и, медленно поднявшись с дивана, пересаживаюсь к нему на колени. Обнимаю бедра бедрами, и усаживаюсь сверху лицом к лицу. — Не прогоняй меня, — прошу тихо в винные губы. — Только не сегодня.

— Не прогоню, — отвечает он и глотает из широкого бокала, прежде чем положить тяжелую руку мне на затылок и прижать к себе, целуя на этот раз медленно и со вкусом. Тягуче-нежно и безумно сладко. С терпким ароматом виски и сигаретного дыма.

Я отдаюсь во власть этого порочного касания губам, пахнущего алкоголем языка и наслаждаюсь каждым мигом, неторопливым и тягучим. Я знаю, сегодня он не оставит меня одну и не сможет сказать нет. Я знаю, что еще порыдаю вдоволь по подруге, которой уделяла слишком мало внимания в последнее время, я еще оплакаю ее, но сегодня мне так больно, что я не могу дышать, если мне не помогают его поцелуи. Сильнее сжимаю бедра и мягко трусь о солидную выпуклость на его шортах, Марк хрипло стонет мне в рот, прикусывает губы, а его рука сильнее сжимает мой затылок, я прижимаюсь к нему плотнее и радуюсь, что не надела лифчик под майку, грудь тяжелая и соски окаменели.

Когда он отбирает у меня бокал, и отставляет куда-то в сторону, я не сопротивляюсь. Я уже пьяна. От его губ, сильных рук и предвкушения. Он не оттолкнет меня сегодня, не посмеет, и я не позволю. Он просто не может быть таким жестоким.

— Ты просто не представляешь, насколько красива, — шепчет, от, обнимает меня за бедра и притягивает чуть выше, чтобы обхватить горячими губами мой затвердевший сосок через ткань майки. Это изысканная пытка. Влажный, горячий язык обрисовывает ореол соска. Марк слегка посасывает, заставляя меня изогнуться и качнуть сильнее бедрами. Руки поглаживают мои ягодицы, очерчивая кромку коротких шорт.

Я просто не могу терпеть. Провожу руками по его груди и комкаю майку, испытывая желание дотронуться до его кожи, и злюсь, потому что делать это неудобно.

Немного отталкиваю Марка от себя и ловлю полыхающий взгляд, в котором на миг мелькает разочарование и боль. Ты думаешь, я тебя пошлю? Э нет, сегодня ты мой. Весь целиком и полностью. Пока парень не опомнился, стаскиваю через голову свою майку, оставшись в одних коротких джинсовых шортах, и берусь за край его, показывая, что хочу.

Он освобождается от нее одним рывком, и я, блаженно щурясь, прижимаюсь к теплому гладкому торсу, трусь об него сосками и прикусываю пахнущую морским ветром кожу у основания шеи. Хочется оставить отпечаток своих зубов, как клеймо — ты мой. Но тогда Марк снова напялит свою дурацкую водолазку. Я не хочу этого, поэтому прикусываю нежно и тут же провожу языком с теплым металлическим шариком. Рука собирает в горсть мои волосы и тянет назад, заставляя выгнуть шею и запрокинуть голову для поцелуя.

Чувствую губы на ключицах и вверх по бьющейся вене, и трусь сосками о светлые волоски на его груди, кажется, градус желания вырос до такой степени, что я готова кончить только от того, как нежно и настойчиво он оттягивает мои волосы назад.

Между ногами пожар, и я все сильнее трусь о его выпирающую ширинку, зажмуриваясь от подкатывающих волн наслаждения.

— Меня бесят твои шорты, — признается он, в очередной раз дернув за джинсу. Я усмехаюсь соскальзываю с его коленей, чтобы повернуться спиной и медленно дразня снять шорты. Под ними на мне белые круженые стринги. Микроскопические и провокационные.

Слышу за спиной хриплый выдох и хочу развернуться, но Марк не дает. Притягивает меня к себе спиной и усаживает сверху. Теперь я почти обнаженная в его руках.

— Невероятная, — говорит он и накрывает одной рукой мою грудь, а другой медленно ведет по животу к кружеву трусиков.

Дыхание такое сильное, что вырывается с хрипом из легких, я суматошно еложу бёдрами, мечтая о том, чтобы его пальцы наконец-то дотронулись до сосредоточения желания. Но он медленно и нежно целует в шею, перекатывает между пальцами сосок, рождая болезненно сладостные ощущения, а потом неторопливо проводит по кружеву вниз и задерживает там пальцы.

— Ты уже такая мокрая, — шепчет мне в ухо, заставляя вспыхнуть. — Невероятно мокрая, — повторяет он, надавливая на клитор через кружево, и я выгибаюсь дугой под его пальцами, предвкушая скорую разрядку. Марк, кажется, все понимает и тихо смеётся мне в шею, убирая на секунду свою руку и позволяя мне перевести дух. А потом пытка возобновляется, только на сей раз, он отводит кружево в сторону и разводи пальцами мои влажные складки. Скользит медленно, большим пальцем выписывая круги вокруг клитора, заставляя меня вздрагивать всем телом, и шептать его имя.

Я сдерживаюсь изо всех сил, шарю руками по его бедрам и сильнее вжимаюсь ягодицами в горячий пульсирующий член. Но Марк удерживает меня. Одной рукой массирует сосок, а другой медленно скользит по клитору верх вниз. Чуть наращивает темп, и когда мое дыхание срывается, жарко шепчет на ухо.

— Давай, Ника, полетай со мной.

Это как спусковой крючок для накрывшего меня оргазма, я выгибаюсь в его руках и, кажется, кричу, содрогаясь всем делом. Мир разлетается на осколки. Тепло расползается между ног все выше к животу, а движения его пальцев становятся более резкими, смелыми. Он словно подталкивает меня к краю, за которым находится бездна, куда я улетаю, выкрикивая его имя, а потом обмякаю в объятиях, сумев только прошептать.

— Если ты меня сегодня опять продинамишь, я тебя урою.

— Нет, Ника, — шепчет он проникновенно, и в его голосе я слышу рычащие, собственнические нотки. — Сегодня хорошо будет не только тебе.

— Обещаешь? — спрашиваю я, повернувшись, а вместо ответа получаю глубокий поцелуй. Марк переворачивает меня дрожащую и прижимает к себе ближе. Медленно ведет горячими руками по спине и не перестает целовать. Усаживает сверху и, подхватив под ягодицы, поднимается.

— Куда мы идем? — спрашиваю я, устроив голову у него на плече.

— В кровать, конечно, — усмехается он и уверенно направляется в сторону второго этажа.

13 Дышу тобой

Марк

Ника, кончающая в его руках — это сказка. В паху ощущается болезненное желание, и в голове бьется одна мысль — взять ее прямо тут, мягкую податливую еще не отошедшую после оргазма. Но парень усилием воли берет себя в руки и несет наверх, а девушка цепляется за него ногами и льнет всем телом. Такая нежная, красивая, желанная.

Марк мягко опускает ее на кровать и отступает на шаг, чтобы полюбоваться затуманенным от желания взглядом, торчащими розовыми сосками и бесконечными ногами.

Ника закусывает губу и чуть подается вперед, приподнявшись на руках, когда Марк расстегает пуговицу на шортах и тянет их вниз вместе с трусами. Щеки Ники вспыхивают, но она жадно наблюдает за приближением Марка, чуть отодвигается назад и разводит ноги в сторону, когда парень ставит одно колено на кровать.

— Просто, вау… — произносит Ника и облизывается, глядя на его член. — По-моему, я об этом как-то говорила.

Она не кажется смущенной, хотя румянец говорит об обратном, и Марку нравится, как смело она тянется руками к члену и обхватывает его у основания, а потом осторожно ведет рукам вверх.

Из горла парня доносится рык. Марк чуть склоняется, опирается на руку и нежно скользит пальцами у Ники между ног, где горячо и влажно. Она уже готова принять его, и выгибается в нетерпении, а движения ладоней на его члене увеличивают темп, заставляя сжимать зубы, в попытках сдержаться, но парень все равно не спешит.

Он нагибается и накрывает ее губы своими, а его пальцы в это время скользят у входа. Она такая гладкая и влажная, что сносит крышу. Ее неумелые нежные пальцы поглаживают член и размазывают каплю влаги по головке, заставляя терять последние капли контроля.

Марк медленно вводит в девушку один палец, начиная движение вперед назад, а когда чувствует, что Ника готова и ее судорожное дыхание срывается, добавляет второй. Девушка всхлипывает, выгибается дугой и подается ближе, но он не дает насаживаться на свои пальцы и медленно под протестующие вопли убирает.

Он убирает ее руку от члена и заводит над головой, прижимая к покрывалу. Перехватывает вторую и кладет туда же, практически обездвиживая девушку, осторожно притрагивается к ее влажному входу головкой, и замирает.

— Не тормози, — шипит Ника и начинает елозить бедрами так, что у Марка рвет крышу.

— Тихо, кошка, — смеется он. — Не спеши, а то будет больно.

— Насрать, — выдыхает она и снова двигает бёдрами вверх, потираясь своими влажными складками о дрожащий от напряжения член.

Марк придерживает ее бедро рукой и осторожно подается вперед, пытаясь не позволить Нике творить самодеятельность, но ей мало. Она старается стать ближе и ругается.

— Если ты не сделаешь это сейчас, я тебя убью, правда!

Эта фраза становится спусковым крючком. Тормоза больше не держат, и Марк медленно и плавно двигается вперед, погружаясь в тугое, жаркое нутро. Она такая офигительно узкая, что кровь начинает стучать в висках. Марк чувствует легкое сопротивление и медленно продвигается вперед, через ее тихий всхлип, до пронизывающего удовольствия и чуть глубже. Ника на миг замирает и вцепляется в плечи парня острыми коготками, видимо, пытаясь отомстить за боль, и он останавливается, позволяя почувствовать наполненность и привыкнуть.

— Не тормози, — умоляет она. Марк медленно выходит почти целиком, чтобы потом вбиться еще раз чуть смелее глубже, резче.

— Зашибенно, — выдыхает он, наклоняется и нежно целует в губы, не прекращая движений. Ника послушно выгибается под ним, елозит бедрами и трется клитором, продлевая удовольствие.

Искры в глазах и хрупкое тело в объятиях, которое двигается в унисон, и каждое скользящее движение приближает к разрядке. Ника что-то шепчет в приоткрытые губы, а Марк поцелуем снимает слова и ударяется снова, до фейрверка перед газами, до низкого тихого рыка, вместе с которым поджимаются яйца и поясницу простреливает волной удовольствия. В этот же момент, тихо вскрикивает Ника, вцепившись руками ему в плечи, и он успевает выти из нее за секунду до того, как кончит. Горячая белая струя изливается ей на живот.

— Почему ты не трахнул меня раньше? — спрашивает Ника, притягивая парня к себе. В ее глазах туман и желание. Она настолько сексуально выглядит после секса — с растрепанными волосами, горящими щеками и зацелованными губами, что желание просыпается снова и хочется без остановки зайти на второй раунд. Но Марк понимает, для первого раза это будет слишком.

— Потому, что идиот, — отдышавшись отвечает Марк на вопрос, повисший в воздухе, и закрывает рот поцелуем. Отголоски наслаждения до сих пор шумят в ушах. Удовольствие настолько сильное, что нет сил ни говорить, ни двигаться. Вырубает буквально в тот же миг. Ника еще возится в объятиях, заикаясь про душ, но тоже усыпает, доверчиво уткнувшись носом Марку в шею.

Ника

У меня нет ни разочарования, ни стыда, ни сожалений. Мне хорошо, когда я просыпаюсь в объятиях Марка, и нехотя вылезаю из-под его руки, чтобы идти в душ. Тело приятно ноет, даже крови почти нет. Так пара капель на простыне, которую нужно отправить в стиралку. Я чувствую себя как после хорошей тренировки, та же вялость в мышцах и полный расслабон в голове. Впрочем, нет, гораздо лучше, чем после тренировки. Даже жаль, что секс не вошел в мою жизнь раньше. А может, и не жаль, потому что раньше — это был бы не секс с Марком.

Единственное, что меня гложет, пока я принимаю душ, это вопрос, почему Марк отталкивал меня раньше, а сейчас вдруг решился? В тот момент, когда я находилась на грани нервного срыва. Чтобы успокоить? Эта мысль отравляет мне настроение, и когда я возвращаюсь в комнату, к Марку, который лениво изучает меня с кровати, задаю вопрос сразу же.

— Ты спал со мной просто, чтобы я перестала истереть. Да?

На его лице удивление. Видимо, это не то, что он хочет услышать на утро после секса. Но Марк все же отвечает, предварительно поманив меня к себе на кровать. Я сначала медлю, но потом сдаюсь и присаживаюсь рядом.

— Нет. — Он качает головой, притягивает меня к себе в объятия и убирает прядь волос с моей щеки. — Совсем не так. Просто… — он закусывает губу, подбирая слова. — Когда с утра позвонил твой отец и сказал о случившемся, я понял, что мир, где солнце, песок и ты — нестабилен. Я и раньше об этом знал. — Он усмехается. — Но почему-то забыл о том, что некоторые вещи те, которые реально хочется, нельзя откладывать на завтра. Только после его звонка я понял суть твоих слов про телефоны. Прости, что пока все было хорошо, я не услышал тебя. Вокруг столько дерьма, что глупо отказываться от чего-то хорошего.

— Так я хорошее? — усмехаюсь сквозь слезы.

— Лучшее, — признается парень и добавляет совсем тихо. — И это меня пугает.

От нежности сердце сжимается в груди, но я не успеваю ответить. Звонит папа и говорит, что похороны перенеси на двенадцать, а, значит, нам нужно поспешить, чтобы успеть на церемонию. Ведь нужно еще заскочить домой и переодеться.

Поэтому мы второпях собираемся и выезжаем. А всю дорогу до города молчим. Отчасти потому, что самое важное уже сказано, отчасти из-за неизвестности и страха.

Меня не оставляет мысль о том, что когда мы приедем в город все вернется на круги своя. Я получу Марка в водолазке, который ни словом, ни жестом не покажет, что помнит, как занимался со мной любовью ночью. Впрочем, нужно называть вещи своими именами, как трахал меня ночью. Меня бесит, что я думаю о сексе, вместо того чтобы страдать из-за смерти подруги.

Самые положительные эмоции заглушили горе, а сейчас в машине меня разом накрыло всем. Терзает непонимание, что ждет нас с Марком даже не завтра, а уже сегодня. Как мне вести себя с ним? Как он будет вести себя со мной? Захочет ли повторить или сделает вид будто, секс мне приснился. Тут же наваливаются мысли о Дашке, о необходимости снова переносить этот кошмар под названием похороны, а потом званый обед. Как-то общаться с друзьями, не врезать Паше, которые явно будет пытаться задеть Марка. Я просто хочу вернуться во вчерашнюю ночь, закутаться в нее как в покрывало и остаться навечно в домике у моря, потому что мое сердце осталось там.

Мы молчим, и это молчание очень меня тяготит, сильнее, чем раньше. Понятно, что причина два сумасшедших наполненных солнцем дня. Домой мы приезжаем впритык. Я даже не успеваю сделать прическу. Просто заплетаю волосы в строгую косу, надеваю черное длинное платье, шпильки и выхожу на улицу, где меня уже ждет Марк. Чужой, в костюме и наглухо закрытой шеей. Я не люблю его таким.

Отец на работе, это и к лучшему. Не уверена, что хочу сейчас хоть какого-то общения. На мне ни грамма макияжа, поэтому на нос цепляю солнечные очки. Они делают образ более утончённым и стильным.

Марк открывает дверь и помогает сесть в машину. Он снова отстраненный и чужой, не мой Марк, который целовал и шептал «охренительная». Черная водолазка, темно-графитовый костюм и безукоризненная вежливость, за которую хочется убить.

И опять тишина, повисшая между нами, как вязкое облако. Я боюсь задать ему вопрос, боюсь спросить о нас просто, потому что для этого слишком мало времени в машине, а на похоронах, наверное, все же стоит думать о покойной, а не о своем разбитом сердце. Пока не поставлены точки над «й» можно делать вид, будто у нас есть хоть какое-то будущее. Сохранять в душе надежду. И именно надежда дает мне продержаться несколько следующих тяжелых часов.

Я не хочу сегодня пить, слишком хорошо помню, чем закончился прошлый раз. Поэтому стою в стороне ото всех на поминальной службе, цепляюсь за рукав Марка и это ни у кого не вызывает вопросов. Дина тут тоже Герогием, и он поддерживает ее под локоть. Паша сам держится поодаль, видимо, папа все же предпринял какие-то меры. Это радует, я сегодня не выдержу еще и скандал. Да и Марк напряжен, как струна. Теперь я его знаю лучше, и есть основания считать, что лимит терпения на Пашу у него почти иссяк. Если парень опять выпендрится, то получит в рожу, и снова придется подключать папино влияние.

В ресторан заезжаем всего на час и я, в очередной раз выразив соболезнования, сбегаю долой. Душат слезы. Мне сегодня, пожалуй, тяжелее, чем на похоронах Лизы. По многим причинам. Если Лиза нарывалась сама, и где-то на задворках сознания мелькала мысль о том, что рано или поздно ее жизнь может оборваться именно так, то Даша… Даша всегда была неизменно хорошей девочкой, которая имела лишь одну слабость — мужиков, годящихся ей в отцы.

Но и их она выбирала с умом. В ней не было безбашенности Лизы. И ее смерть нельзя списать на случайность. Поэтому сейчас у меня все в душе переворачивается и по дороге обратно я реву.

У дома нас встречают. Папа ждет на дорожке, и едва я вылезаю из машины, тут же обнимает за плечи, что делает крайне редко, и увлекает в дом, подальше от Марка. Я бросаю на него один мимолетный взгляд. Парень даже не смотрит в мою сторону. Просто стоит и курит у машины. Наверное, это и есть ответ о нашем будущем.

— Пойдем, поешь со мной, — говорит папа.

- Не хочу, мы же только из ресторана, — отмахиваюсь я устало.

— Тогда выпьешь кофе.

Кофе я тоже не хочу, но не спорю, просто киваю и послушно иду в столовую на негнущихся ногах. В голове пустота, в сердце болезненная тяжесть.

— Ник, — говорит папа, когда мы усаживаемся в гостиной с чашками ароматного кофе в руках. — Я хочу тебя попросить — будь очень осторожна. В идеале снова уехать на дачу, но через пару дней.

— Почему через пару? — безжизненно спрашиваю я.

— Потому что все равно придется дать пояснения в полиции. Рассказать, где ты была вечером, когда в последний раз видела Дашу. Но в этот раз я не оставлю тебя одну, будут обязательно адвокаты, возможно, даже смогу вырваться сам и отвезу тебя лично. Я больше не повторю ошибку и не оставлю тебя без защиты. Хорошо хоть Марк сориентировался и вмешался.

— Это было бы хорошо, — киваю я. — С тобой мне спокойнее. Они тебя боятся.

— Не то, чем стоит гордиться, — усмехается отец. — Но что есть, то есть. А как только все немного устаканится, ты уедешь или на дачу или может быть куда-нибудь подальше. Там решим.

— Куда? — настороженно уточняю я.

— Ну не знаю, на Бали, во Францию. Мало ли что ли мест?

— Все равно придется вернуться.

— Да, но я надеюсь, к этому времени мудака уже найдут. Верю, мы его найдем. На ментов надежды нет.

— Кто это папа?

— Не знаю. Но подозреваю, он хорошо знает кто я. Это какой-то привет из моего прошлого. Не только моего, конечно. Из нашего общего прошлого.

— Но ты ведь почти не общался ни с папой Лизы, ни с родителями Даши.

— Ник, ну как не общался? Мы все росли вместе, как вы с девочками учились в одной школе, на ноги вставили вместе. Да, друзьями не были, да жизнь развела, как и тебя бы развела с теми, с кем ты сейчас вместе отдыхаешь…

— Уже развела, — вздыхаю я и поднимаюсь. — Голова раскалывается. Пожалуй, пойду к себе. День был длинный и отвратительный. Хочу следующий.

— Иди, конечно, — кивает он. — Я сейчас уеду, не уверен, что вернусь.

— Кто она? — спрашиваю я и вижу, как папа напрягается.

— Не важно.

— Да я так, — отмахиваюсь от него. — Мне не интересны твои козочки, и я далека от мысли учить тебя жизни. Ты взрослый дядя. Единственное, если ты подаришь мне братика или сестренку пусть это будет твое желание, а не чей-то коварный план. Хорошо?

— Ты говоришь хрень, — папа морщится, а я невольно улыбаюсь от взгляда на его кислую физиономию и целую в щеку. А после иду к себе.

Марк

Дурацкий день. Как после любого опьянения, когда на душе эйфория, неизбежно настигает похмелье. Это закон. И неважно от чего наступает опьянение от вина или от сладких губ красивой и недоступной девочки. Она вчера таяла в его руках, была податливая, как глина, и кажется, полностью на сто процентов его. А сейчас в ее глазах лед.

Они с Никой обмолвились едва ли парой слов за весь день. Она снова превратилась в ледышку, к которой страшно подойти. В девушку, не его круга. И это задевает. Сильнее, чем Марк собирается себе признаться. Он несколько раз хотел заговорить, но натыкался на полный боли и отчаяния взгляд. Пустой, равнодушный, и не мог выдавить из себя ни слова. Наверное, трахаться у них с Никой выходило лучше, чем общаться. Стоило себе в этом признаться.

А у дома Нику забрал Самбурский, и, наверное, можно было бы считать, что день закончен, но Марк на взводе и поэтому отправляется в зал, где до горящих легких бьет грушу, пытаясь снять напряжение. Наверное, он провел бы в зале еще больше времени, если бы не позвонила мать. До этого момента, разговора с ней получалось избегать. Хватало мессенжеров, но сегодня видимо звезды сошлись.

Разговаривать не хочется. Марку не нравится быть сыном-неудачником. Не нравится жалость, не нравится вызывать волнение. И не хочется отвечать на вопросы все ли хорошо. Нет. Не хорошо, и не будет хорошо. Только вот, что можно изменить? И зачем говорить и слушать ложь? Она не поверит, что он доволен, он не скажет, что готов тупо выть на луну от осознания собственной никчемности. И к чему этот разговор? Самбурский платит лучше, чем кто-либо заплатит вояке в отставке. Другие перспективы — это охранное агентство, стоять в пятёрочке. Или опять же охранять балованную стерву или ее папочку. Других вариантов нет. И все эти варианты херовые. Но нельзя вываливать это на мать. Она не виновата и искренне волнуется, но и врать о том, что все хорошо, жизнь налаживается, еще чуть-чуть и будет свадьба и детишки с кем-нибудь, тоже не хочется. Потому что единственная, о ком Марк может думать — это Ника. Мать явно будет спрашивать, есть ли кто на примете. Есть. Дочь Самбурского. Интересно, что мама на это скажет? Марк подозревает много, и ничего хорошего. Нельзя трахать работу.

Именно эта мысль клокочет в голове, пока Марк разговаривает и пытается изобразить, что у него все просто замечательно, а когда убирает трубку от уха, то обнаруживает себя возле спальни Ники. Вот че за дрянь?!

Он долго изучает дверь, матерится, но все же дергает ручку, смиряясь.

Ника

Вздрагиваю, когда хлопает дверь ванную, и медленно поворачиваюсь, инстинктивно пытаясь прикрыться руками. Хотя, что он там не видел? Мысли о том, что без стука ко мне вломился кто-то другой, у меня даже не возникает.

Марк замирает в дверях. Он полностью одет. Снова эта дурацкая водолазка и рваные джинсы. Парень смотрит на меня с голодной тоской во взгляде.

— Прогонишь… — это даже не вопрос, а утверждение, но я отрицательно мотаю головой и одними губами говорю.

— Нет. Я скучала.

Больше никаких рассуждений. Мимолетная улыбка на губах, и Марк медленно начинается раздеваться, прежде всего освобождаясь от ненавистной водолазки.

Наблюдаю за ним, не таясь, повернувшись вполоборота. Марк уже полностью обнаженный шагает ко мне в душевую кабину, прижимается сзади всем телом, и кладет подбородок мне на плечо. Впервые за этот день я выдыхаю и расслабляюсь. Кажется и он тоже, тепло его рук и тела обволакивает и дарит чувство покоя и защищенности. И только потом сытой, домашней кошкой начинает разворачиваться желание.

Я чувствую бёдрами его возбуждение, его тяжелое дыхание у уха и закрываю глаза. Слова не нужны. Нам просто хорошо вместе. Он отбирает у меня из рук мочалку и откидывает ее в угол, выдавливает гель прямо на руки и начинает массирующими движениями наносить его на мою кожу. При это отступить хотя бы на шаг он не может, мы будто приклеились друг к другу. Впадинка к впадинке. Изгиб к изгибу, я запрокидываю голову, и теперь мой затылок покоится у него на плече, а Марк медленно и нежно целует меня в шею, проводит языком по влажной коже, пока ладони поглаживают мой живот. Руки легко скользят по скользкому от геля для душа телу. Струи воды падают на нас сверху, стекают по соскам, которые напряглись, и я молюсь, чтобы Марк, наконец-то, к ним прикоснулся, но он не спешит. Его руки сильные, уверенные, и он неторопливо исследует ими мое тело. Беззвучно, без хриплого волнующего шепота. Мы замерли в тишине, которую не хочется нарушать.

Ладони накрывают мои груди, и пальцы синхронно сжимают соски, заставляя, меня заерзать, ощущая ягодицами напряженный член. Я закусываю губы и закидываю руки вверх, чтобы обнять Марка за шею, изогнуться и попытаться поймать губами губы, хотя это очень неудобно делать в такой позе.

У него потрясающие губы: уверенные, грубые дерзкие. Их прикосновения заставляют чувствовать себя оголенным нервом. Соски отзываются даже на нежнейшие прикосновения, а между ногами разгорается пожар. Я нетерпеливо ёрзаю, когда Марк медленно ведет ладонью вниз, очерчивает указательным пальцем лунку пупка и опускается ниже к влажным уже набухшим складкам.

Я принимаю его пальцы с тихим вздохом губы в губы, чувствую, как он раздвигает мои складочки, и ноги подкашиваются от прострелившего меня желания. Получается устоять лишь потому, что я цепляюсь за шею Марка и буквально вишу на нем, пока он скользит вверх вниз по моей промежности размазывая мои соки, воду и гель для душа. Его пальцы двигаются легко и лишь немного нажимают на клитор. Марк опускает руку ниже, заставляя меня развести бедра чуть шире, и проникает вглубь указательным пальцем, и я всхлипываю. Большой палец в это время мягко и по кругу массирует набухший клитор. Мне так хорошо, что я почти отключаюсь от влажных неторопливых движений. Он снова, в который раз трахает меня пальцами и я, в который раз готова кончить только от этого. Его пальцы мой фетиш. Я начинаю дышать сильнее и перед закрытыми глазами мелькают разноцветные круги, а Марк чуть отстраняется и легонько толкает меня грудью на кафельную плитку. Я послушно прислоняюсь к ней, и чуть выгибаясь в спину, выпячивая задницу, плавно повожу бедрами и слышу сзади, хриплый выдох через зубы, когда Марк приближается и упирается рукой в стену у меня над головой. Он наклоняется к моему уху и тихо шепчет.

— Я сейчас возьму тебя Ника. Это не будет так нежно, как вчера. У меня такой стояк, что просто сносит крышу, — это первые слова между нами, и от них я буквально кончаю.

Одной рукой парень упирается в стену, а другой скользит по животу, опускается в мои влажным складкам и начинает медленно поглаживать клитор, когда сам входил в меня сзади резко и сразу на полную длину. Я снова чувствую его внутри себя так глубоко, что захватывает дух. Он хрипло выдыхает мне в ухо и выходит, чтобы снова вбиться в меня с порочным чмокающим звуком.

Я полностью покоряюсь его движениями, глубоким ритмичным, он входит в меня до самого основания, и я чувствую шлепки мошонки по своим ягодицам. Марк ускоряет темп и уже почти не выходит из меня, вколачиваясь глубже и массируя большим пальцем мой набухший пульсирующий клитор.

— Еще, — молю я, едва он немного отстраняется, и тут же выпускаю долгий стон, когда он снова вбивается в меня сильнее и сильнее.

Я уже не соображаю, что происходит. Только его движения во мне, резкие нефига не нежные. Он входит в меня еще глубже, и я уже почти кричу в голос потому, что перед глазами звезды, а удовольствие, зарождающееся где-то между нами, теплой волной поднимается выше, и меня накрывает невероятно сильный оргазм, как удар током, отголоски которого я буду чувствовать еще долго. Я готова стечь прямо по кафель, и удерживает меня лишь Марк. Он еще раз судорожно толкается в меня бедрами и резко выходит, чтобы кончить с глухим рыком мне на ягодицы.

Мы ее долго стоим под теплыми струями душа. Я поворачиваюсь и утыкаюсь лбом в его лоб. Слова не нужны, точнее нужны, но не сегодня. Сегодня хочется просто быть рядом еще одну ночь. Впрочем, на ночь я, конечно, раскатала губу. Марк относит меня на кровать, целует и уходит.

— Не останешься? — тихо спрашиваю я в темноту.

— И ты даже знаешь почему, — отвечает он и оставляет меня одну наедине с мыслями и переживаниями. Нужно что-то делать. С нами, иначе я так не смогу. Нельзя зависнуть между отношениями. Или можно? Скрываться в темноте. Украдкой целоваться и быть при этом счастливыми?

А потом, когда папа найдет винновых? Если отправит меня в теплые края? Неделя расставания убьет «нас» или укрепит желание быть вместе? И что в нашем случае означает быть вместе? Я так и не нашла ответа, провалившись в беспокойный сон.

14 Сердце вдребезги

Марк

Утро начинается поздно, с дурацких мыслей и наблюдений за Никой у бассейна. От вида ее стройного тела почти без одежды начинается стояк. Хочется присоединиться к ней… но Самбурский дома и поэтому Марк держится в стороне. Боится, если покажется рядом с Никой, ее отец сразу же все поймет, даже если Марк будет вести себя тихо, но удержаться от взглядов, случайных прикосновений, понимающих улыбок — не получится, хоть убейся. Приходится делать вид, что нечаянный выходной ему пришелся как нельзя кстати.

— Марк, поговорить нужно. — Зовет Валерий Иванович за собой в кабинет, когда парень наливает себе уже третью чашку кофе, чтобы выпить ее на веранде.

— Как дела с Никой?

— Все нормально, — Марк пожимает плечами, хотя где-то в душе вспыхивает волнение.

— Она успокоилась? Больше не доставляет проблем? Я ведь знаю, какой несносной занозой она может быть.

От души отлегает. Никаких подозрений, просто дежурный разговор. Это хорошо, к нему Марк готов.

— Мне кажется, смерть Даши ее потрясала, — осторожно замечает Марк. — А когда Ника потрясенная и никуда не срывается, работать с ней одно удовольствие.

— Да, ты прав, — Самбурский бросает взгляд в окно на девушку, дремлющую на шезлонге. — Нужно, чтобы вот так она проводила ближайшее время.

— Это не в моих силах.

— Ну и не в моих, — вздыхает ее отец и задумчиво хмурится.

— Завтра с утра мы с ней поедем в полицию. На этот раз я не оставлю ее одну, возьму своих ребят и адвоката. Поэтому до обеда можешь быть свободен. Мать что ли навести? Скучает ведь, поди.

В голосе Сабурского нежные нотки и это удивляет. Даже больше, чем удивляет, но от ненужных вопросов Марк удерживается и замечает.

— У нее есть Игорь.

— Ну Игорь Игорем, сам-то ты у нее не появлялся с того момента, как работаешь у меня. Да и Игорь постоянно в командировках. Хотя… — Самбурский морщится. — Татьяна…она привыкла. Все мужики оставляют ее одну. Муж, всегда пропадал на службе, пока эта служба его и не забрала. Ты такой же, и Игорь тоже.

— Это судьба близких военных.

— Да знаю я, но ты-то сейчас штатский. Все. Можно, наверное, появляться у нее чаще? Ведь одна она живет… Короче, съезди к матери, навести.

Это приказ и у Марка создается впечатление, что сам Самбурский гораздо больше в курсе, как дела и по кому скучает мать, нежели сам Марк. Интересно. Хочется задать вопрос, но Валерий Иванович продолжает.

— Ну а дальше по обстоятельствам. Два варианта или Ника будет тут не нужна, и я отправлю ее на недельку из города куда-нибудь подальше дачи, чтобы разобраться с текущими проблемами, потому что эта гнида, убивающая девчонок где-то очень близко. Около меня притаился мерзавец. Или ее отправить не получится, потому что менты, сам знаешь какие сволочи, тогда ты будешь ее беречь как себя. Но как будет возможно все же, я ее отсюда уберу на время. Пока не разберусь с мразью.

Марк кивает, соглашаясь. Ему все ясно, как и то, что после того, как Ника уедет, он станет не нужен. Потому что к ее возвращению проблема будет решена. Но своя работа это последнее о чем он хочет сейчас говорить. Нужно дождаться завтрашнего дня, и тогда будет понятно, у них с Никой только сегодняшняя ночь или все же чуть больше.

— Ну так я пойду?

— Да, конечно, — отмахивается Самбурский. — И не забудь съездить завтра к матери.

— Не забуду, ведь она моя мать, — на последнем слове Марк делает акцент.

— Именно.

Ближе к вечеру Самбурский уезжает, а Ника приносит шикарную новость, в гости собирается Дина. Вот черт сюда несет эту шалаву?

— Ну не злись, — Ника расценивает взгляд по своему, и, удостоверившись в том, что никого из охраны нет на горизонте, прислоняется плечу Марка щекой. — Будем верить, что она свалит быстро. Ей скучно без тусни. Всего часик посидит, а потом я вся твоя… до утра.

От ее хриплого шепота по венам расплавленной лавой течет желание, но Дина — это опасно. Очень опасно. Ее визит может все разрушить, поэтому Марк напряжен.

— Я нужен? — спрашивает он.

— Мне будет приятно, если ты будешь рядом, мы расположимся на веранде, посидишь с нами. Поздороваешься с Георгием. Он, конечно, почти папин ровесник, но мужик крутой. Он тоже где-то служил.

— Твоя подружка приедет одна или будут еще друзья? — Марк старается, чтобы голос звучал ровно.

— Переживаешь, что она снова будет покушаться на тебя? — собственнически улыбается Ника. — Хрен ей по всей морде.

— Ты умеешь быть тактична.

— Я еще я умею быть сукой и никогда не позволю обижать тех, кто мне дорог, — серьезно замечает она.

- Думаешь, я сам не могу за себя постоять?

— Ты стоять будешь за меня. — Она пожимает плечами и украдкой целует его в уголок губы. — А от разных хищниц тебя защищать буду я.

Приезд Дины портит все. Признаться, Марк волнуется. Этот эпизод своей жизни он предпочел бы забыть. Ошибка, которую он совершил сгоряча и которая может выплыть наружу в любой момент. А он не может ничего с этим поделать. Разве что переодеться в водолазку. Еще не хватает ощущать на себе жадные взгляды Дины.

Она приезжает к ужину, и с визгом несется обниматься с Никой. Следом за ней вылезает охранник. Он действительно немолод, но взгляд цепкий, а рукопожатие крепкое. На запястье под белоснежной манжетой рубашки мелькает татуировка волка, старая размытая. Видимо ошибка юности, так как Георгий тут же одергивает рукав. Марк успевает обменяться с ним парой слов, но Ника зовет за собой. Георгий морщится и остается в машине. Марк его понимает, он бы тоже нахрен спрятался бы где-нибудь. Хотя и это не факт, что спасет от Дины. Непонятно, чем в первую очередь она решит поделиться с Никой.

Но на веранде все спокойно. Марк курит в кресле в стороне, а девчонки пьют мартини за низким столиком, иногда рыдают и вспоминают подругу. Марк выдыхает, когда понимает, что прошло почти два часа, а девичьи посиделки не омрачаются разговором о нем, и тут Дина начинает собираться домой.

— Марк, не проводишь меня до машины? — хитро улыбается она. — А то темно, а Георгий сюда не пошел. Мне страшно.

— Нет.

— А почему? — очень искренне обижается она.

— Дин отстань, он не пойдет с тобой. Тебе что мужиков мало? — лениво отмахивается Ника.

— Ну может я хочу этого конкретного мужика… ты же ему не даешь, Ника…

Марк сжимает зубы, понимая на какой тонкий лед ступил. А Дина внимательно на них смотрит и на ее полных губах мелькает понимающая улыбка.

— Или…

— Дин, это не твое дело, — пытается увести разговор Ника, но напрасно.

— Как интересно…

Дина подходит к Марку и, не стесняясь подругу, устраивается у него на коленях со словами.

— Тогда может тройничок? Я не против стать даже одной третьей твоего секса.

— Уйди, ты противна, — тихо шепчет Марк, настойчиво ссаживая девицу с рук.

— Да ладно, — ухмыляется она. — То-то ты так быстро, кончил, когда имел меня в туалете, но я не в обиде. Ты ведь тогда думал не обо мне, верно? Ой? — она ловит потрясенный взгляд Ники, которая стала белее, чем мел. — Прости подружка, он тебе не рассказал, что отымел меня в клубе? Несмотря на то, что все прошло в спринтерском режиме — это был один из самых ярких моих оргазмом. И я хочу его повторить.

— Этого не будет, — говорит Марк.

— Не зарекайся, — отвечает Дина и, напевая под нос, идет к выходу. Ей совершенно насрать на то, что она только что все разрешила к чертям.

— Ник… — Марк поворачивается к девушке и видит на ее щеках слезы. Лицо застыло и похоже на восковую маску.

— Я думал, ее тогда послала ты…

— И это достаточный повод, чтобы сначала отыметь пальцами меня, а потом трахнуть мою подругу?

— Прости… — это даже не просьба, просто слова вежливости. Не нужно гадать, чтобы понять — некоторые вещи не прощаются. Но Марк все равно должен попытаться объяснить. — Я был дико зол, обижен, унижен…возбужден. Дина просто опалась под руку.

— Да не под руку, — вздыхает Ника и говорит. — Я хочу, чтобы ты ушел. И не просто сейчас к себе, я хочу, чтобы тебя уже завтра не было в моей жизни.

— Ник…

— Не говори ни слова, пожалуйста! — останавливает она, даже руку вперед выставляет, чтобы он не дай бог не приблизился. — Или ты сам придумываешь внятную причину и говоришь отцу, что не вернешься или причину очевидную озвучиваю ему я. Все ясно?

— Да.

Марк выкидывает сигарету и уходит с веранды, пытаясь убедить себя в том, что все должно было закончиться. Не сейчас, так позже. Лучше так, потому что потом было бы ее больнее. А на входе в дом, на повороте его ловит Дина. Она прижимается грудью и толкает парня к стене, а ее ловкие пальцы хватаются за пряжку ремня.

— Что она тебя послала куда подальше? Ника гордая, — шепчет блондинка, пытаясь расстегнуть ему ширинку. — Но не переживай, я не ревнивая.

— Пошла ты! — отшвыривает ее от себя Марк и стремительно уходит в дом, слыша за спиной смех.

— Зря отказываешься. Я тебе еще позвоню.

— Не утруждайся.

Ника

Самое мерзкое в этой ситуации заключается в том, что Дина даже не понимает, в чем проблема. Она позвонит завтра и будет трещать в трубку, как заведенная, и рассказывать о том, в какой позе она трахалась с Марком и почему хочет повторить. Это ее натура, ну и, как Лиза, она… рассматривала телохранителей, официантов, водителей как красивую игрушку из сексшопа. Она ведь сразу же запала на Марка. И это не удивительно. Но он! Как он мог поступить со мной подобным образом? Душат слезы.

Да, тогда мы еще не были вместе. Но, черт его побери, как он мог сначала целовать меня, заставить кончить от своих пальцев и потом, как ни в чем не бывало, всадить Дине. А вечером я пришла делать ему минет?

К горлу подступает тошнота. Он тогда меня послал потому, что уже сбросил напряжение с Диной? Ведь так? Господи, как противно обо всем этом думать, и как больно душе.

Неужели, я умудрилась совершить величайшую глупость и влюбится в Марка? Как у меня вообще подобное вышло? Только вот забыть Дину я ему не могу. Мы и так с ним обречены, а то хорошее, что могло бы случиться между нами, он перечеркнул сам. И с кем?!

Я рыдаю в подушку, когда открывается дверь и входит он. Небрежная поза и сожаление в глазах.

— Зачем ты пришел? — я поднимаюсь и смотрю с ненавистью. — Я же сказала тебе убираться!

— Я не могу уехать ночью, не могу уехать, не поговорив с твоим отцом. Так что до утра я остаюсь тут.

— И поэтому ты пришел ко мне? Зачем, Марк? Ты просто даже не представляешь, что я сейчас чувствую! Я ненавижу тебя! Убирайся из моей комнаты!

— За что ты меня ненавидишь? — тихо уточняет он, и я вижу в его глазах боль. Ну не смотри на меня так, черт! — Мы тогда даже не были вместе. Да, спать с Диной это не лучшее решение, но…я бы никогда не сделал это сейчас.

— Я бегала за тобой с того гребанного дня, как случайно увидела в полотенце, — признаюсь со всхлипом. — Я всегда делала шаг навстречу, ты мог бы переспать со мной даже на улице за клубом, но нет…. ты выбрал ее.

— Это не так, — Марк качает головой. — И близко не так. Ты — не Дина. И даже не пытайся сравнивать.

— Именно поэтому ты отымел меня пальцами и бросил, а ее трахнул по-настоящему? Браво, Марк, поступок достойный настоящего рыцаря.

- Ты злишься на меня за то, что я не стал поступать с тобой, как Диной? — удивляется он. — Серьезно? Так это легко исправить.

Марк делает решительный шаг и дергает меня за ногу на край кровати.

— Нет! — шиплю я, пытаясь вырваться, пока его рука ползет по внутренней поверхности бедра. Под короткий халатик.

— А может быть, «да»? — хрипло уточняет он и зеленые глаза темнеют. Из них уходит боль и ее сменяет желание.

— Нет! — вырываюсь, хотя его пальцы уже достигли моих трусиков. — Я тебя ненавижу!

— А тебе не нужно меня любить, нужно просто получать удовольствие.

Он одним движением оказывается рядом и срывает тонкую полоску материала, разорвав по шву. Дергает за кушак халата и распахивает полы, жадно уставившись на мою грудь.

Наклоняется и болезненно прикусывает сосок, а когда я вскрикиваю и выгибаюсь, нежно проводит по нему языком. В это время его рука у меня между ног. Сегодня в движениях нет нежности, пальцы двигаются резко, наверное, мне было бы больно, если бы я не была такая влажная.

— Ты ведь уже готова для меня.

— Не хочу этого, — из последних сил сопротивляюсь я, но он непреклонен.

— Только твое тело говорит об обратном. Повернись спиной, — командует он, расстегая ширинку. Я смотрю, как завороженная, сглатываю и, словно марионетка, выполняю требования, устроившись на четвереньках на краю кровати.

— Я не буду с тобой нежным, — припечатывает он. — Ты же этого хочешь? — горячее дыхание опаляет кожу, когда Марк оставляет укус на моей шее, наверное, будет синяк, метка. Последняя метка.

Он скользит пальцами по талии, его рука опускается между ног и надавливает на клитор, я всхлипываю, так как прикосновение подушечки пальца к самому нежному месту, заставляет меня забыть о том, как я его ненавижу, а Марк в этот момент резко входит сзади и заполняет меня целиком. Наматывает на кулак волосы и тянет голову назад, заставляя прогнуться в пояснице и застонать. Он двигается резко уверенно, не давая мне ни секунды, чтобы выдохнуть, наполняя меня до отказа и совсем не заботясь о моих чувствах. Сейчас он забирает свое, а я чувствую, как пожар захватывает с головой. Это новое удовольствие, порочное. От него на глазах выступают слезы, потому что я не чувствую Марка эмоционально. Оргазм близок, Марк медленно выходит и резко вбивается до порочного хлопка яиц по промежности. Я выгибаюсь сильнее, а он наращивает ритм, грубее вцепляясь в мои волосы.

Его движения отрывистые, я чувствую, что он скоро кончит и понимаю, что не успеваю за ним, и в этот момент чувствую пальцы на своих влажных складках. Марку требует всего несколько движений для того, чтобы меня захлестнуло лавинообразное, болезненное удовольствие. Я содрогаюсь от оргазма, а он не прекращает движений внутри, и тут меня накрывает вторая, даже более сильная волна. Ноги не держат, я вообще, кажется, едва жива, а Марк все еще двигается во мне, заставляя уноситься на все новые и новые вершины блаженства. Потом резко выходит и кончает мне на ягодицы горячей струей. Я падаю на кровать и прикрываю глаза. Меня душат слезы. Умопомрачительно, порочно, грязно и вместе с тем сладко.

Парень наклоняется и на ухо говорит.

— Вот так было с Диной. Не сравнивай разовый секс и занятия любовью. Очень большая разница.

Сказа это он отступает, а я даже голову не могу повернуть, просто лежу и тихо рыдаю в подушку. Но Марку не нужны слова, он уходит, закрыв за собой верь. Мне не нужно уточнять, я знаю, уходит навсегда, разбив мое сердце и вывернув наизнанку душу. «И отымев напоследок» — довершает противный внутренний голос. И самое мерзкое, и этот секс мне понравился, и его я бы повторила еще раз. И даже после этого я завидую Дине и ненавижу ее, и его. Одно хорошо, теперь я точно знаю, он не целовал ее в губы и не смотрел ей в лицо.

Я реву почти всю ночь, а с утра долго пытаюсь хоть как-то скрыть следы. Мне через час выезжать давать показания, а я выгляжу и чувствую себя так, словно бухала всю ночь. Счастье, что мой запас косметики практически бесконечен. Все эти хайлайтеры, тональники, консиллеры способны скрыть следы страданий и бессонных ночей. Ну, кроме красных глаз, конечно. Но вниз я спускаюсь вполне похожая на человека. Правда, в душе все переворачивается.

В холле меня уже ждет злой, как сто чертей отец. Он-то и цедит сквозь зубы, что Марк больше не работает. Я пожимаю плечами.

— Я же говорила сразу — это хреновая идея.

— Пошли, — бросает он, видимо, не собираясь продолжать разговор, но смотрит на меня подозрительно. Пыхтит, а потом спрашивает, точнее, говорит с утверждением.

— Ты ревела.

— Папа, — объясню как можно более доходчиво. — У меня подруга умерла. Вторая за десять дней. Конечно, я ревела. Кажется, этот ответ его удовлетворяет, и мы идем к выходу. К черному «ленд крузеру», который удивительно шел Марку, но сейчас за рулем Андрей.

Я залезаю на заднее сидение и смотрю в окно. Папа злится и мне сложно понять на кого. У меня так и не хватает духу спросить его, как Марк объяснил свой уход. Наверное, потому что я боюсь, что он сказал правду. Это вполне в его духе. Но я просто не хочу ни о чем думать, нацепляю на нос солнечные очки, и пытаюсь игнорировать текущие по щекам слезы.

15 Черная полоса

Марк

Марк заезжает в ближайший супермаркет и без изысков покупает водки. К никакой матери не едет, отправляется в свою квартиру. Новую, безликую, но уже порядком загаженную квартирантами. После них уже убрали, но ремонт еще не сделали. Квартира — это единственное, что досталась ему от государства. Он тут не жил. Полгода пока лежал в больнице и пытался восстановиться, мать сдавала, а когда выписался почти сразу же переехал к Самбурскому. Это чужое, нелюбимое жилье с видом в никуда. Эта квартира годится только для того, чтобы тут спать и бухать. Но больше сейчас он ни на что не способен. Он слишком ненавидит себя за все. За то, что подвел Самбурского — два раза, когда не сдержал обещание, и когда уехал, отказавшись от денег, и от положенной двухнедельной отработки. На Дину, за то, как поступил вчера с Никой. До сих пор во рту горечь. Он ведь никогда не был скотом. Откуда же вчера это желание сделать ей больно с одной стороны и заставить запомнить — с другой? Нужно ли ему, чтобы она помнила о нем именно это? Мысли отравляют и без того паршивое существование, и единственное, о чем думает Марк — после водки должно стать лучше. Потому что если нет, то вообще непонятно, что делать.

В подъезде его останавливают вездесущие бабки и пытаются сказать, что посторонним тут ходить нельзя. Марк с удовольствием скалится, пугая старушек своими шрамами. Он принципиально надел майку с коротким рукавом, не закрывающими плечи, задолбало прятаться. И в ответ на глупое кудахтанье припечатывает, что он тут живет.

— Нужно Татьяне сказать, что такие квартиранты тут нам не нужны, — возмущается одна.

— Не получится, — нагло ухмыляется Марк. — Это квартира не Татьяны.

— Да, это ее сына — ветерана, между прочим. — проявляет удивительную осведомлённость самая бойкая. «Не какого-то бомжа, как ты» — читается между строк, тем приятнее припечатать глухим.

— А я и есть тот самый ветеран.

— Да ты не ветеран. Ты бандит, вон рожа какая.

— А такую рожу, бабушка, дарит война, вместе с квартирой, а теперь простите, но я хочу домой.

Хочет он утопиться, а не домой, но об этом он никому говорить не готов.

Вполне себе русский запой, в который Марк влетает с азартом в первый раз в жизни, прерывается на третий день. Мать приезжает сама. Видимо, скупые и изрядно корявые сообщения в вайбере наталкивают ее на мысли о том, что дела идут не самым лучшим образом. Ну, а может, Самбурский настучал. Такой вариант Марк тоже не исключает.

Она замирает на пороге однушки и укоризненно взирает на него.

— Марк… ну вот от тебя я такого не ожидала.

Она смотрится чужеродно в этой квартире. Высокая, подтянутая, с идеально волосок к волоску уложенными светлыми волосами. В свои сорок семь мать выглядит лет на десять моложе.

— Ну, прости, я не оправдал твоих ожиданий.

— Валера сказал ты ушел. То, что он сказал это матом, заставило меня задуматься все ли у тебя хорошо.

— Валера-а-а, Валера-а-а-а, — пьяно передразнивает Марк и отворачивается к окну. Спиртное не лезет. С другой стороны, жизнь тоже не лезет, а что делать? Идти вешаться? Марку кажется, мать не оценит совсем.

— Расскажи, что произошло? — просит она усталым голосом. И то ли он, то ли выпитая водка заставляют откровенничать.

— Я влюбился… — признание вырывается случайно.

— И, судя по всему, что-то пошло не так, — вздыхает мать. Она даже не садится. Так и стоит в центре комнаты. Марк ее прекрасно понимает, трезвый он бы тоже сидеть тут не стал. — Она не ответила взаимностью?

— Это дочь Самбурского…

В глазах матери вся гамма чувств. Он уже видел нечто похожее у Самбурского, который не дал Марку по роже, только потому, что не сомневался ему прилетит в ответ. Ну и из-за матери, возможно.

— Богатая девочка… богатого папочки…

— Так это он тебя выгнал и запретил общаться? — хмурится мать, и Марк понимает, если сейчас кивнет, то «Вале-ера-а» получит люлей. Приятно, но нечестно.

— Мама, — Марк закатывает глаза. — Поверь, я облажался сам. Но и это не играет никакой роли. Ничего не играет. Кто она, а кто я?

— Ты ее любишь.

— Она об этом не знает.

— Так скажи. В чем проблема? Я думала, в армии научили тебя быть смелым.

— Не буду. Я обещал Самбурскому, что не трону его дочь. Наврал. Признался, ушел. Конец истории.

— А о ее чувствах ты подумал?

— Да. Уйти попросила меня она.

— И наладить нет никакой возможности?

— Вишь. — Марк трясет почти пустой бутылкой водки. — Налаживаю.

— Короче, — губы Татьяны сжимаются в тонкую полоску. — Сейчас ты приходишь в себя. Убираешь все это говно, — она обводит рукой комнату. — И завтра приезжаешь ко мне. Понятно?

— Понятно, — Марк кивает, поднимает глаза и просит. — Пообещай мне.

— Что?

— Я не знаю, что тебя связывает с Самбурским. Старая дружба, новая дружба…

Мать вспыхивает и слишком быстро отвечает.

- Ничего.

— Я вообще не об этом. Не говори с ним обо мне, о Нике. Вообще не говори.

— Марк…

— Не говори. Если ты думаешь что это сказка про красавицу, чудовище и отца, который мешает трепетному счастью молодых, ты ошибаешься. Это просто сказка про богатую красавицу и чудовище, которое спало с ее подругой. И про подругу, если что, Самбурский, в отличие от Ники, не знает. Пусть все так и останется. Иначе у тебя будет не только пьяный сын-неудачник без работы, у тебя будет пьяный кастрированный сын-неудачник без работы.

— Марк…

— Мам, это и так больше, чем я когда-либо говорил о своих отношениях. Скажи спасибо тому, что я пьян до поросячьего визга. Все кончено, более того, ничего не начиналось. Самбурский хочет, чтобы я держался от Ники подальше, Ника хочет, чтобы я держался от нее подальше. Я хочу держаться от нее подальше, а то, что мне сейчас херово… ну это все пройдет.

— Я жду тебя завтра, — говорит она и уходит.

Ника

Эти три дня без него я провожу, как в бреду. Слишком сложно, слишком больно. Мир стал пустым. Отец, кажется, все понял, но молчит. Какой молодец, не свойственная ему тактичность. Видимо, чувствует, если вдруг заведет шарманку про «так будет лучше», «хорошо, что закончилось все сейчас» или не дай бог, «я бы все равно не позволил» я взорвусь, как долбанная петарда, и мы поругаемся в хлам. В итоге, все здесь живущие ходят по струночке и не мешают мне страдать. А я недоумеваю, как может опустеть мир, когда из него исчезла единственная составляющая, которая и пробыла-то в нем недолго?

За эти три дня я даю очередные показания в полиции. На сей раз, на меня даже не пытаются давить, и все остальное время сижу дома, спрятавшись ото всех. Мне названивает и написывает в соцсеях Дина, но я не могу взять трубку, а просьба в ВК дать телефон Марка, вызывает самый настоящий рвотный спазм. На это сообщение я тоже не отвечаю. И, наконец, сегодня, на четвертый день телефон молчит.

Вчера заезжал Пашка, но я отказалась даже к нему выходить и на территорию велела не пускать, сославшись на дурное самочувствие. Очень надеюсь, он поймет, что видеть я его не хочу. Все это время я думаю о Марке. О том, за что он так со мной поступил, и можно ли секс с Диной считать изменой.

На душе настолько погано, что хочется постоянно рыдать. У нас такие сложные взаимоотношения, что я не вижу ничего странного в его поступке, он злился. А на тот момент мы даже друзьями не были. Просто двое, старающиеся сделать друг другу побольнее. Только вот простить я его не могу все равно. Мне больно, что меня заменили ей. Если бы я согласилась уехать с ним домой, ничего бы не случилось. С другой стороны… попытка оправдать чужой поступок своими действиями — это путь в никуда.

А еще голову терзает понимание, нас с Марком связывала только болезненная страсть, которая тяжело давалась обоим. Но кто сказал, что позже, когда мы сдались, на месте страсти выросло хоть что-то другое? Я к нему стала относиться несколько иначе, лучше, нежнее, а он ко мне? В этом я не была уверена. Так же не была уверена в том, что окажись на моем месте Дина, он не предпочел бы ее снова, взамен болезненных отношений со мной. Все это не дает мне забыть о нем. Не дает спокойно спать и отключиться. Я просто и безыскусно страдаю в лучших традициях женской депрессии. Лопаю мороженое и совершаю недостойное — пытаюсь найти его профили в соцсетях.

Это непросто. Макс не любитель зависать в сети. После многочисленных попыток натыкаюсь только на страницу в инстаграмм. Она довольна старая — ей лет восемь и первое фото меня поражает. На нем Марк совсем юный, худощавый и длинноволосый. Точнее длинные волосы только на макушке. Они собраны в хвост, а виски выбриты. На этой фотке парень позирует в профиль на фоне заката. У него совсем юное и очень симпатичное лицо. Ему тут лет семнадцать не больше. На следующем он стоит на руках на фоне моря. А потом тишина, затянувшаяся почти на год. Снова пара фоток уже в военной форме и с короткой стрижкой. Несколько без рубашки где-то в пыли. Последняя фотография опубликована прошлой весной. Уже серьезный и задумчивый взгляд не парня, а молодого мужчины. Едва заметная ухмылка в уголках губ и абсолютно гладкое лицо. Рельефные плечи без шрамов и крепкие мышцы груди. На фото он в борцовке на фоне спортивного зала, на лбу капельки пота, на заднем фоне груша и кусочек ринга. Видимо, он после тренировки. А дальше тишина. И от этой тишины становится грустно. Мне нравится Марк на последней фотографии, но я даже сохранить ее не хочу. Я не знала его таким — уверенно-безмятежным. В его душе еще не поселилась боль. Он с уверенностью сморит в будущее и не знает, что ждет его в ближайшее время. Я закрываю страницу, которая не дала мне ничего, и прижимаю к груди подушку. Кажется, я почти готова его простить и попытаться понять. Только вот нужно ли это самому Марку? От мыслей меня отвлекает стук в дверь. Я вздрагиваю и с удивлением смотрю на встревоженное папино лицо.

— Что-нибудь случилось? — спрашиваю я, понимая, что даже не помню, когда папа последний раз поднимался ко мне в комнату. Он внимательно смотрит на меня, кивает и каким-то потерянным голосом говорит.

— Да.

— Что-то с Марком? — подрываюсь я, чувствуя, что сердце в груди замерло, но в папиных глазах недоумение.

— А он-то тут причем? Пойдем, хоть кофе выпьем, и я тебе скажу.

Я киваю, мысленно вспыхнув. Вот какого я его сейчас вспомнила при папе? Теперь чувствую себя идиоткой.

Марк

Единственное, что Марк вынес из детства — это простую истину о том, что маму лучше не бесить. К счастью, бесилась она не часто, и делать это было не трудно. Поэтому, едва она уходит, как Марк выливает в раковину остатки спиртного и идет в душ. В холодный. Потом до тошноты убирается, разгребая завалы, заваливается спать, а когда просыпается — уже относительно адекватный, повторяет весь круг снова. В итоге к вечеру следующего дня, он может даже сесть за руль. Может, но пока не уверен, что хочет. Старая косуха висит в шкафу и в нее даже получается влезть. А в том году не вышло. За время болезни он похудел то того размера, которого был в до армейские времена. Так же в шкафу находятся джинсы и стопка маек. Это все он приготовил выкинуть и ругался, когда мать упрямо притащила ненужные шмотки в квартиру. Он не собирался их носить, но что-то изменилось. Наверное, Ника отчасти его излечила. Шрамов Марк теперь точно стесняться не намерен.

Когда идет в гараж, расположенные неподалеку, размышляет заведется ли агрегат, но не новый, покрывшийся пылью байк начинает довольно урчать, едва Марк в него заливает бензин и заводит. Это лучше чем автобус.

До матери добираться минут двадцать, поэтому Марк успевает как раз к ужину.

— Ну смотри-ка, — довольно хмыкает она, пропуская в дом. — Не рассчитывала тебя тут увидеть.

— Я всегда был послушным сыном, — пожимает парень плечами и заходит.

— И то верно, — соглашается мама. — У меня сломался кран, — заявляет она с порога. — И еще ручка на двери и надо немного подклеить обои.

Марк вздыхает, но радуется, что ближайшие несколько дней ему точно не придется терзаться различными мыслями.

Так и есть. На следующее же утро его ждут строительные магазины и увлекательный квест под названием «купи маме обои, такие как вот эти, но по цене тех и расцветки, как вон та клееночка».

Весь вечер Марк разбирает гостиную. Таскает мебель, передвигает шкафы и матерится. Мог бы догадаться, что мама его ждет не на чай с плюшками. Не, плюшки тоже были, но после того как он передвинул почти всю мебель. При этом сама мама вечером упорхнула и вернулась к полуночи. Марк даже не стал спрашивать, где она была. Меньше знаешь, крепче спишь.

А на следующее утро, разбирая один из шкафов, он натыкается на альбом с фотографиями. Натыкается, повинуясь ностальгии, потому, что выпала одна фотокарточка с отцом. Ему там, наверное, меньше чем Марку сейчас. Он раскрывает альбом и начинает перебирать снимки. На многих видит отца Ники. Он, мать и отец, похоже, много времени проводили вместе, а одна фотка заставляет замереть. На ней много народа на заднем фоне, сразу видно, сделана она случайно. А на переднем папе жмет руку молодой долговязый парень. Марк не придал бы значения, если бы не татуировка в виде головы волка на запястье.

— Мам! — орет он.

— Что случилось?

— А это кто?

— Да, я уж почти не помню… — отзывается она, разглядывая фотографию. — Один из друзей… да нет, даже приятелей, отца. С ним больше Валера общался. Там история нехорошая.

— Что за история?

— Я точно не знаю. — Мать присаживается на диван и бросает задумчивый взгляд в окно. — Когда твой отец только начинал служить, многие пытались мутить бизнес. Леньков, Самбурский и вот Гриша… не помню. Фамилия простая то ли Иванов, то ли Петров. Но эти-то были поумнее, пожестче, а у Гриши пошло что-то не так. То ли денег кому задолжал, то ли прогорел. Угрожали ему. Короче закончилось тем, что он попал в аварию. Кто-то говорил — подстроили, кто-то — сел за руль пьяным. На нем ни царапины, а вот Светка (это его девушка) погибла. Ей тогда было всего девятнадцать. Они жениться летом хотели. Гриша после этого исчез и в городе не появлялся. Ты куда? — удивилась мама, заметив, что Марк несется в сторону двери, поспешно на ходу, натягивая косуху.

- Мне нужно срочно уйти!

- А хлам? А ремонт? Марк!

— Потом, — отзывается парень уже из двора и вскакивает на мотоцикл.

У дома Самбурского, естественно, пускать его не хотят. Марк искренне надеется, что после того, как схлопотал по роже, Андрей не будет на него сильно злиться. В любом случае хотелось это сделать, потому что он смотрел на Нику… короче, не нравилось Марку, как смотрит.

— Самбурский! — Орет Марк еще у бассейна, зная, что охранники зовут подмогу и его скоро скрутят. — Самбурский!

— Ты дебил? — интересуется отец Ники, появившись на лестнице второго этажа, когда Марк врывается в холл. — Ты че орешь и какого хрена сюда явился? Мы же все обсудили. Тебя вышвырнут нахер.

— Я знаю, кто убивает девушек.

— Что? — удивляется Самбурский и торопливо спускается. У него цепкий и деловой взгляд. — Откуда?

К счастью здравый смысл побеждает злость. Марк машет фоткой, которую до сих пор сжимает в руке, и передает Валерию Ивановичу.

— И что?

— Это кто?

— Гришка…

— Это телохранитель Дины, — припечатывает Марк для наглядности тыкая пальцем в изображение.

— Да ну… — Самбурский бледнеет, но пока еще отказывается верить. — Они не похожи, и фамилии у них разные.

— Зато татуировки одинаковые, — говорит Марк. — Я заметил, когда руку ему жал. А сегодня у матери нашел эту фотографию… Валерий Иванович, это он. Поверьте моим глазам и моему чутью.

— Твою ж мать… — потрясенно произносит Самбурский и Марк замечает, что его руки дрожат, когда он пытается набрать номер на телефоне. Парень слышит про абонента, который находится не в сети. — Твою ж мать, — повторяет Самбурский и шепчет, — Ника.

— Да что, черт возьми, произошло?

— Ты много пропустил, — отрывисто сообщает он, и набирает другой номер. Пока идут гудки, жестами дает команду примчавшемуся Андрею собираться.

— Дина тоже убита, — поясняет он для Марка, не отрываясь от разговора по телефону. Там тоже указания — быть наготове.

— Бля…

— Это еще не «бля». — Он поворачивается к Марку и безжизненно сообщает. — Георгий охраняет Нику. Они сейчас уехали на похороны Дины.

— Твою ж мать, — повторяет Марк и чувствует, как останавливается его сердце. — Я с вами.

— Нах?

— Я с вами.

Самбурский не спорит, раздраженно отмахивается и все.

16 Самый темный час

Ника

Когда папа сообщает о смерти Дины, я не чувствую ничего. Уже ничего. Лишь отстраненно думаю о двух вещах. Первое — так вот почему она больше не звонит, и второе — Георгий не худший вариант на должность телохранителя. Уж точно лучше, чем Андрея, который ведет себя безукоризненно, но смотрит так… так… как смотрел Марк, короче. Только вот чувства этот взгляд рождает совсем другие. Мне не нравится жадность в его глазах. И, хотя я доверяю Андрею, его небезразличие утомляет, а еще напоминает о том времени, когда рядом со мной был Марк.

На похороны я собираюсь на автомате. Черное платье, очки, туфли на металлической шпильке. Такими убивать можно. Меня даже не трясет, я прекрасно знаю, как все будет. Все, вплоть до меню поминального обеда. Слез нет. Просто я все выплакала, зато есть нехорошее чувство — я следующая. И глупая злость на Марка и себя. Он бы защитил. А вот Георгий? Дину не смог.

Он говорит, что Дина отправила его спать и сама сбежала из дома, к парню. Вполне в ее стиле. Я сбегать не буду. Только вот что-то подсказывает, мне это не поможет.

Георгий ведет машину уверенно и плавно, почти как Марк. Если закрыть глаза, можно представить, что за рулем он. А заодно и слезы появятся, ведь слезы уместны на похоронах. Родители Дины не виноваты, что их дочь — третья моя подруга за две недели. Третья! Я не могу больше рыдать, вместо сердца ледышка.

Когда мы выходим из машины, Георгий напоминает.

— Вероника Валерьевна, телефон лучше выключить.

Я киваю, вырубаю одной кнопкой и передаю охраннику. У меня в руках только платок, даже сумочку оставляю в машине. Георгий кивает и прячет телефон во внутренний карман пиджака, а потом подает мне локоть, чтобы я могла опереться по дороге к церкви.

Я думаю обо всем сразу. О себе, о жизни, о Марке. Эти мысли не покидают ни во время отпевания в церкви, ни на кладбище, на котором я в последнее время появляюсь очень уж часто.

А когда загружаюсь обратно в свою машину и скрываюсь за тонированными стеклами, внезапно понимаю — я его простила. Простила Марка за злость и желание сделать мне назло, а Дину за то, что привыкла брать от жизни все. Не так уж она и не права. Иногда эта самая жизнь слишком быстро заканчивается. Решение позвонить рождается спонтанно. Я понимаю, что он нужен мне. Вот прямо сейчас, я хочу, чтобы сегодня вечером он появился на пороге моей комнаты и обнял, не давая улететь в бездну отчаяния. И наплевать на всех. На друзей, на папу, разницу между нами. Находясь на краю, я могу думать только о нем. Несмотря ни на что, ему единственному я доверяю. Хлопаю по сидению, ищу телефон и вспоминаю, что отдала его охраннику.

— Гриш, телефон передайте, пожалуйста, — прошу я, но в ответ слышу лишь тишину. — Что такое? — спрашиваю я, и в зеркале заднего вида вижу холодные, прозрачные глаза. Я никогда не видела у него такого взгляда — расчетливого, жестокого.

Смотрю за окно и понимаю, что мы едем куда угодно, но не в ресторан.

— Что это значит? — дрожащим голосом уточняю я. — Куда мы едем?

— К морю, — наконец отзывается он. — Ты ведь любишь море, Вероника? Твоя мать любила.

— Откуда вы знаете мою мать?

Георгий молчит, а меня накрывает паника. Я в машине, телефона нет, и совсем непонятно, что будет дальше. Точнее, я просто боюсь в признаться в том, что догадываюсь.

— Телефон верните, пожалуйста… — прошу я дрожащим, жалким голосом.

— Он тебе больше не понадобится, — отвечает Георгий, и дает по газам.

Я понимаю, что нужно что-то делать. Не знаю, что, но и сидеть просто так, смирившись с неизбежным, нельзя. В голове туман и страх, я истерично дергаю ручки двери, пытаясь выйти на ходу и напревать, что крузак несется на предельной скорости, но не могу. Все замки заблокированы.

— Не дергайся, Вероника, скоро все закончится. Не стоит так паниковать. Почему вы все всегда паникуете? Некоторые вещи нельзя изменить. С ними можно только смириться.

— Нет! — всхлипываю я. — Я не хочу, чтобы все закончилось! Не хочу, отпусти, пожалуйста! Что тебе надо? Деньги? У моего отца есть деньги, он даст тебе столько, сколько захочешь!

— У вас у всех были деньги. Но согласись, перед лицом смерти они совсем неважны.

Марк

У паранойи есть свои плюсы, в этом Марк убеждается, когда запрыгивает на заднее сидение внедорожника. Найти Нику не проблема, потому что крузак оснащён новой противоугонной системой и его передвижения отображаются на спутнике. Сейчас он едет с кладбища, но совсем не в сторону ресторана, а загород. К морю.

Самбурский вызвал ментов, позвонил старым друзьям-военным, но времени нет, поэтому внедорожник двумя охранниками и Марком срывается из двора, даже не пытаясь дождаться помощи.

Андрей гонит как сумасшедший, но Марку кажется, что машина просто ползет едва-едва. Расстояние между точкой на экране телефона, которая означает машину Ники и ими почти не сокращается. Хочется выгнать к чертям Андрея из-за руля. Наверное, нужно было ехать на своем мотоцикле. Так бы вышло быстрее. Но сейчас единственное, что Марк может делать — это сидеть и молиться, чтобы с Никой все было хорошо, верить, что они успеют.

На каменистый берег моря внедорожник влетает почти сразу за крузаком. Георгий вытаскивает Нику к прибою, когда распахиваются двери другого автомобиля и по направлению к маньяку несутся Андрей и Николай со стволами и следом за ними Самбурский и Марк.

Ника умная девочка, она вырывается. Испуганная, потерянная, но все равно не сдается. У Георгия только нож, но ему и ненужно больше. Марк прекрасно понимает, он успеет чиркнуть по горлу девушки прежде, чем кто-то среагирует и выпустит пулю. Это понимает и Самборский.

Он орет.

— Не стрелять, придурки.

Марк заходит чуть со стороны. Он собран, напряжен и готов к прыжку. Слишком далеко. Очень далеко. Отсюда невозможно что-то сделать, как-то ей помочь.

Георгий смотрит на Самбурского и вооруженных охранников, а вот Ника не сводит взгляда с Марка. В ее глазах надежда, Марк делает еще несколько осторожных шагов в сторону девушки, пользуясь тем, что Георгий смотрит немного вправо, туда, где большая опасность. В глазах Ники безумная надежда, и Макс жалеет, что не может проникнуть ей под кожу, в голову, в разум и внушить, что сейчас только она способна себя спасти. Она рядом Георгием, может ударить локтем, может припечатать ногу своей нереальной шпилькой. И это даст шанс. Всем даст шанс, но она, вероятнее всего, растеряна. Глупо ждать от нее решительных действий — это просто юная светлая девочка, которой угрожает мужик с ножом. И это они должны ее спасти. Марк, который бросил ее тогда, когда ей угрожала опасность, ее отец. Его идиоты-охранники, у которых есть пушки, но нет мозгов.

Марк пытается говорить с ней глазами, пока удерживающий Георгий орет.

— Пошли все отсюда, иначе я ее убью.

Будто, если они уйдут, он сделает что-то другое. Уходить никто не спешит.

— Гриш, отпусти, — просит Самбурский. — Ну, хочешь, я на колени перед тобой встану. Хочешь? Хочешь, фирму на тебя перепишу, будешь жить припеваючи где-нибудь на Ибице, я все устрою. Отпусти ее, она ни в чем не виновата.

— А Света была виновата? — орет он, а Марк наблюдает за его руками. Та, которая сжимает нож, дрожит, другая, которой он держит Нику, тоже заметно ослабела. Георгий слишком увечен перепалкой с Самбурским. Воспоминания выбивают его из колеи, делают слабее. Самбурский — молодец мужик, прекрасно это понимает и продолжает его забалтывать. А Марк снова смотрит на Нику. В ее глазах немой вопрос и тогда, он весь подбирается и закрывает на миг глаза, молясь, чтобы она правильно поняла сигнал. Ника умная, она реагирует молниеносно и всаживает каблук в ботинок Георгию, выворачивается и кидается в Марку. Он готов, и одним прыжком бросается навстречу, ловит ее в объятия. Громыхает выстрел и краем глаза, Марк замечает, что прежде чем упасть, Георгий метает нож. Единственное, что Марк успевает сделать, тесно прижать Нику к себе, и развернуться вместе с ней в прыжке, закрывая девушку собой, подставляя спину под холодное лезвие. Нож глубоко входит куда-то под ребра. Боль сбивает с ног, и Марк заваливается вперёд на Нику, которая не может его удержать, и они вместе падают на берег. Марк пытается смягчить удар руками, но они подгибаются и слабеют, а он безвольно впечатывает в камни хрупкое тело девушки.

За спиной крики, визг шин, мат. Торопливые шаги по гравию и вопли.

— Ника! — кричит Сабурский, но он пока далеко. Этот миг, возможно последний, принадлежит только им двоим.

— Марк… — испуганно шепчет Ника, взглянув на парня огромными испуганными глазами. — Марк!

Кровь выступает на губах, а сознание путается, но парень улыбается и шепчет.

— Ты же знаешь, как я люблю, когда ты подо мной…

— Марк! — вопит Ника, обнимая лицо руками, а капли крови падают ей на губы. — Посмотри на меня!

Но он не может. Уже нет. Наверное, надо с нее слезть, но и это не получается, сознание медленно уплывает, пока не меркнет окончательно.

Марк уже не чувствует, как аккуратно, стараясь не потревожить, из-под него выбирается Ника. Как она орет, чтобы не смели его трогать, и сидит на коленях рядом до приезда скорой. Самбурский обнимает ее за плечи и что-то шепчет на ухо, уговаривает уехать и проверится самой, Но Ника отказывается, и сдается только тогда, когда Марка грузят в машину скорой, а ее не пускают.

— Поехали домой, — просит Самбурский, — Пожалуйста. Сейчас ты ничем ему не поможешь.

Марк

Голова болит. Точнее болит все, особенно ребра, куда попал нож, но головная боль особенно выматывает. Она и слабость. Сегодня его перевели из интенсивной терапии в обычную палату. Ну как обычную? Палату, которую оплатил Самбурский. Одиночную, с вежливыми медсестрами, которые так и норовят залезть к нему под одеяло. Будто ему есть дело до их коротких халатиков и расстёгнутых верхних пуговиц. Раньше, может быть. А сейчас голове одна Ника, которую все же удалось собой прикрыть. Марк надеялся, что девушка не пострадала. Не должна была.

С сегодняшнего дня пускают посетителей, и с утра уже у его кровати рыдала мать. Говорила, что хотел приехать брат, но ему не так-то просто вырваться, Марк это прекрасно знает, поэтому и в мыслях нет обижаться. А больше он никого не ждет. Поэтому когда открывается дверь, дергается от неожиданности. «Ника», — мелькает в воспаленном сознании. Но это не она. Самбурский.

— Смотри-ка, очнулся, спящая красавица, — довольно говорит он и по-хозяйски опускается на свободный стул. — Я пришел тебя поблагодарить.

— Не стоит.

— Ты рисковал из-за нее жизнью.

— Это единственное, что я умею действительно хорошо. Рисковать своей жизнью, чтобы спасти других. Не самое ценное качество.

— Ну как сказать… — задумчиво произносит Самбурский, вздыхает и добавляет. — Но сегодня мы не будем с тобой о работе. Ты слаб, восстанавливайся.

— А о чем будем? — напрягается Марк, но Самбурский удивляет.

— Я посчитал, тебе интересно узнать всю историю от начала до конца.

— Про Георгия?

— Именно про него. Но если не хочешь, то сделаем вид, что я просто пришел сказать «спасибо», и поверь, я выражу его не только вербально. Ты получишь всю сумму, указанную в контракте, со всеми форсмажорами. Неважно, что мы его разорвали, ты вернулся и именно ты ее спас.

— Не стоит.

— Не отказывайся никогда от денег, особенно, если честно их заслужил. А сейчас слушай и не раздражай меня упрямством.

Марк откидывается на подушки и прикрывает глаза, делая вид, будто устал, но превозмогая слабость, готов слушать. На самом же деле, его волнует всего один вопрос.

— Как дела у Ники?

— У нее все хорошо, — сухо отзывается Самбурский, явно не желая продолжать тему.

— Она не пострадала?

— Нет. Ну так слушать будешь? — с голосе Самбурского раздражение, и Марк кивает, потому что и правда интересно.

— Ты оказался полностью прав. Ты единственный, кто его раскусил. Может, мы были не очень внимательным к мелочам, а его досье такое, что не прикопаешься. Может, он действительно был умен. Я сам его почти не знал. Ну учились в параллельных классах. Да бизнес начали мутить в одно время, он прогорел и пропал, а я выплыл и пошел дальше, как дальше пошел Леньков, как пошел дальше Ширшов — Дашки отец. А Гриша… Гриша стерся из памяти. Про него и не вспоминали.

— Только ведь он не прогорел… он попал в аварию.

— Да никто не знает, что произошло, — отмахнулся Валерий Иванович. — Он набрал долгов — это факт, он сел за руль после водки — это факт. А что было еще, я не знаю. Я ему не помогал тогда разбиться, если ты об этом. Линьков — мог. Он старше меня лет на пять, у меня тогда у самого были, прости, хрен да кеды, а у Ленькова было больше, но сейчас никто не скажет, как там все на самом деле. Тогда, двадцать пять лет назад в машине находилась его невеста. Девушка погибла, он чуть умом не тронулся. Учиться бросил и загремел армию. Она-то его и спасала, он держался, грел в душе планы месте, но нормально отслужил. Так и не женился, вышел на военную пенсию и вот тут начались проблемы. Ребята копнули — за ним целый шлейф из убийств девчонок. Может быть, он и в армии убивал себе тихонько, но не поймали его ни разу, и следов нет, а вот после…. Работал в Волгограде полгода — три убийства. Потом исчез на год и появился уже с другой внешностью, еще один город — еще три, и тогда он понял, что не сможет эту жажду удержать до тех пор, пока не отомстит обидчикам. Ну и приехал сюда. Устроился телохранителем к Дине и начал убивать. Дочка Ленькова была первой. Может случайно, может — нет. Ему казалось, что рано или поздно получится заглушить эту жажду убийства.

— Но если его невеста погибла, почему он стремился убить девушек? Ну нелогично же. Да еще так с изыском. Нож и роза?

— А вот это ты спроси у его психиатра. Говорят толковый мужик.

— Что будет с ним?

— С психиатром-то?

— Что будет с Георгием?

— Его будут судить, если доживет до суда-то, — флегматично отозвался Самбурский. — Возраст у него не молодой, а условия жизни в тюрьме не сахарные, вся хронь обостряется, он ранен. Жалко, Андрюха стрелок херовый с нескольких метров задел по касательной. Вот ты бы не промазал, — с тоской говорит Самбурский, а Марк кивает. Точно бы не промазал, там вообще непонятно, как можно промахнуться. Но Самбурский продолжает. — Добивать его, конечно, не стали. Ребята у меня молодые в охране, трепетные, а потом менты приехали, ты тут кровью истекал. Короче, не до этого. Но… Гриша, он, ведь уважаемых людей обидел, они не забудут.

— То есть уберут его все-таки?

— Осуждаешь?

— Да почему? — Марк пожимает плечами и тут же морщится. — Он не должен выйти на свободу никогда, иначе обязательно постарается закончить начатое.

— Вот и я о том, — крякнул Самбурский. — Вот и я.

Марк прикрывает глаза и слушает шаги Самбурского. У дверей тот замирает и говорит.

— Я отослал Нику в Париж на неделю. Почти силой. Она рвалась к тебе, я соврал про реанимацию и про то, что к тебе не пускают. Обещал держать в курсе и обещал, что ты не сдохнешь. Она поверила. Моя дочь до сих пор считает, что я господь бог и способен решить, кому жить на этом свете, а кому умирать.

— Спасибо, — Марк сглатывает, но понимает, что благодарность искренняя. Он не хотел бы, чтобы Ника была с ним из жалости, или из-за чувства долга.

— За что? — удивляется Самбурский.

— За то, что уговорили уехать и за то, что не пустили ко мне.

— Я не знаю, что происходит между вами с Никой, но я не хочу видеть тебя рядом с ней. Прости за откровенность.

— Знакомые чувства, — слабо усмехается парень и снова смотрит на Валерия Ивановича. — А самое главное, такие близкие. Я тоже не хочу видеть вас рядом с матерью.

Самбурский кажется даже немного бледнеет.

— А что вы думали, это такая тайна и я полный дебил и не догадаюсь? Так что мы с вами в очень похожей ситуации. Только вот я не приближусь больше к Нике. Я действительно исчезну и не буду с ней встречаться, потому что так правильно. Потому что не могу дать ей ничего. Ей будет лучше. А вот вы сделаете так же?

— А я могу дать, — отвечает Самбурский. — И ко всему прочему, хочу.

— Деньги? — хмыкает Марк.

— И их тоже. Но они не главное.

— А почему же вы против меня, раз деньги не главное?

— Потому что Ника слишком много из-за тебя плачет. Ты когда-нибудь видел, чтобы твоя мать плакала из-за меня?

Вопрос риторический. Не видел. Она наоборот, будто светится изнутри. Самбурскому ответ не нужен, он разворачивается и направляется к выходу. К чертям все. Марк в любом случае, все решил. Безусловно, деньги не главное, если про них не нужно думать нонстопом каждый день. Вряд ли Ника хочет именно этого.

— Валерий Иванович, — тихо зовет Марк, когда Самбурский практически закрывает дверь.

— Ну что?

— Ремонт.

— Что ремонт?

— Я не успел доделать матери ремонт, и теперь не знаю, когда закончу. Пошлите, что ли Андрея с Колей, все равно ни на что другое не годятся. А так, может, хоть обои не крест накрест наклеят, и мебель на место поставят.

— Уже.

— Что уже?

— Уже с ремонтом все решил.

— Спасибо.

— Да не благодари, не для тебя ж. Она и сама способна сказать «спасибо».

Через два дня Самбурский звонит и предлагает работу в его фирме. Это выглядит, как попытка наладить отношения. Типа если моя дочь к тебе все же вернется, то пусть ей хотя бы будет, что жрать. Хороший оклад, не сложные обязанности. Ответственность большая, но она скорее моральная. Марк отказывается. Он хочет просто поставить точку. Он не будет искать Нику, как и она его, когда вернется из своей Франции, и как следует, обдумает случившееся. Зависеть от кого-то сложно и Марк не хочет вступать на этот скользкий путь. Сабурский матерится и на следующий день прямо перед выпиской в больницу заглядывает Андрей, который просто передает визитку. Сначала Марк хочет ее выкинуть, но потом, подумав, все же сует в карман, понимая, что не будет ее использовать.

Ника

Я прилетаю из Парижа ночью, врываюсь домой и, едва переодевший, мчусь в больницу. У приемного покоя я уже в восемь утра, даже чуть раньше. Знаю, что в такое время в палату не пускают. Часы посещения начинаются позже, но готова заплатить, сколько угодно, лишь бы увидеть его.

Я не знаю, как у отца это получилось. Как он убедил меня в том, что я могу, даже более того, должна уехать, чтобы восстановиться. Я опомниться не успела, как оказалась в салоне самолета, еще не в силах переварить случившееся и летела в спа-отель, где мне должны были помочь прийти в себя. Почему ни отец, ни эти врачи, никто не понимал, чтобы прийти в себя мне нужно одно — Марк. Знать, что с ним все хорошо. Знать, что он жив и все еще хочет меня. Я ему написала тысячу смс, пыталась дозвониться, но так и не смогла.

— Ну, милая, — сказал папа по телефону. — В реанимации ты лежишь голый под простынкой, чтобы, при случае, было удобнее ехать в морг. Там не до телефонов и соцсетей. Переведут в обычную палату, и все будет хорошо.

Я ему верила, верила даже по дороге в больницу. Поэтому, когда в приемном покое перепроверяют списки больных несколько раз и говорят: «А он еще вчера выписался», — пол уходит у меня из-под ног.

Выписался — это, конечно, не умер, но блин! Почему мне врали?! Почему врал папа, почему не брал трубку Марк? Да что с ними такое?!

Я настолько зла, что гоню, как сумасшедшая. Я готова разнести все к чертям. Знаю, что папы дома нет, поэтому еду к нему в офис. Устраиваю безобразный скандал в приемной и вырываюсь прямо посередине совещания. Такого я себе никогда не позволяла, но и он перешел все границы.

— Ника…. — удивляется он. — Я думал, ты спишь?

— Дай. Его. Адрес! — чеканю я, наплевав на десяток солидных мужиков, которые смотрят на меня ошалело.

— Я освобожусь через полчаса, мы выпьем кофе и поговорим. Хорошо? — Папа пытается перевести разговор в цивилизованное русло и сделать вид, будто все идет по плану. Но я уже завелась, и остановить меня может только еще один Георгий с ножом. И то, не факт.

— Нет. Я не хочу говорить! Дай мне адрес или я разнесу тут все к чертям!

- Дам. Полчаса. Хорошо? Дай мне полчаса.

— У тебя была неделя! — выплевываю я, но послушно выхожу в приемную, где плюхаюсь на диван и закрываю лицо руками. На миг становится страшно, что Марк совсем от меня сбежал и найти его не выйдет, но потом я успокаиваюсь себя. Как бы он хорошо не прятался, после моей истерики папа мне найдет все, что угодно. Даже если найти нереально.

Папа в кой-то веки пунктуален, он выходит ровно через полчаса и манит за собой в кабинет. Понимает, что скандалить со мной на глазах у всех сотрудников чревато.

— Зачем ты мне врал?! — возмущаюсь я.

— Чтобы ты успокоилась и пришла в себя, — спокойно и, кажется, не испытывая угрызений совести, отвечает он.

— Не понимаю.

— Он тебя спас, эмоции, адреналин. Понятно, что ты хотела выразить благодарность…

— Хрень! — припечатываю я. — Он мне нужен, дай мне его адрес. И совершенно неважно спас он меня или нет. Я пока ехала в этой долбаной машине с похорон Дины, когда еще не подозревала ничего, хотела звонить ему. Потому что мне без него плохо! Но не успела, телефон был уже у этого…

— Ник… — папа сглатывает, видимо вспоминает произошедшее, и начинает мучиться угрызениями совести. Нечасто такое с ним бывает, но мне не жалко. Он поступает, как последняя скотина.

— Что ты мне хочешь сказать? То, что он мне неровня? — кричу я, наплевав на то, что нас могут слышать. — То, что не сможет меня обеспечить?

— Мне насрать, — отзывается Самбурский. — Я что вас не прокормлю, что ли? Деньги есть, работы вагон. Кто мешает-то? Посильный вклад в работу предприятия и все. Это неважно.

— Что?

— Мне насрать сможет Марк тебя обеспечить или нет, лишь бы любил.

— Не понимаю…

— Ник, ему не насрать, — признается Самбурский. — Это он просил не пускать тебя и не говорить…. Точнее, я действительно считал, что тебе лучше уехать и прийти в себя, пока его тут латают. За это время ты подумаешь, что к чему. Он тоже…

— И получается… — Злость вспыхивает с новой силой, но уже не на отца. — Я надумала приехать, я помнила о нем каждый миг, а он вырубил телефон и попросил тебя мне врать?

Папа неопределенно дергает плечом.

— Да вы охренели оба, — потрясенно отзываюсь я. — Дай мне его адрес.

— Ник…

— Дай! — упираюсь я. — Мне наплевать, что он там себе возомнил. Мне все равно на тараканов в его башке…

— Это сейчас. Ему сложно будет жить и понимать, что содержит тебя не он.

— Папа, взгляни на меня, ты мне всегда говорил что?

Сначала он смотрит на меня недоуменно, а потом кивает и послушно повторяет слова из детства. Мне сейчас важно их услышать и хотя бы немного в них поверить, иначе я просто рассыплюсь на кусочки, которые будет невозможно собрать воедино.

— Ты достанешь мёртвого, Ника, и всегда добиваешь своего, так или иначе.

— Вот именно, папа. Не забывай это. Дай его адрес, а уж дальше я как-нибудь разберусь сама. Я переезжаю к Марку.

— Тебе там не понравится.

— Он живет с мамой?

— Нет, — отец морщится.

— Значит, понравится.

— А если он тебя прогонит?

— Ты сам себе веришь? — фыркаю я, и когда он качает головой и пишет на листочке адрес, я триумфально улыбаюсь и ухожу.

17 Прогнать нельзя любить

Марк

— Ты даже не пригласишь меня войти? — Она стоит за порогом такая потерянная и в тоже время желанная. Неуместная в обычном подъезде, обычной многоэтажки. На ней легкий сарафан, под которым явно нет лифчика и шпильки, которые к нему совсем не подходят, но заводят с пол-оборота.

Прогонять ее не хочется. Вот просто не хочется, не тогда, когда она пришла сама. А Ника кажется, ждет именно этого и боится. Марк отчетливо видит в ее небесно-голубых глазах страх и надежду, поэтому закусывает губу и кивком приглашает войти.

Отворачивается и идет в комнату, стараясь не думать о том, следует ли за ним Ника. Отвлекает тихий шорох. Он поворачивается и замирает с открытым ртом. Потому что хищные шпильки были совсем не к воздушному сарафану, а к микроскопическим трусикам. И кроме них и туфлей на Нике ничего нет.

— Ты думаешь, я пришла поговорить? — усмехается она, поймав ошалевший взгляд парня. — Не-а, я пришла, чтобы остаться. И мне наплевать на твои аргументы.

— У тебя нет ничего кроме трусов… — хрипло выдыхает он, не в силах отвести взгляд от гибкого загорелого тела, от коричневых сосков и бесконечных ног.

— Ошибаешься. — Она делает шаг навстречу и заставляет отступить к стене. — У меня в машине чемодан с одеждой.

— Ник… — начинает Марк. — Это не лучшая…

Он хочет сказать, что это глупо, что он не сможет жить с ним тут, в таких условиях, но девушка подносит палец к его губам и говорит.

— Тссс.

А в это время другая рука уже тянет вниз резинку домашних спортивных штанов. Сразу вместе с трусами. Охренеть! Это единственная связная мысль в голове, потому что желание вспыхивает мгновенно, и оно такое сильное, что мозг отказывается функционировать. После Ники у Марка никого не было. А это просто охренеть, как долго.

Вид почти обнаженной блондинки на каблуках, которая опускается перед ним на колени, просто сносит крышу.

Марк слишком хорошо помнит, что прогнал ее в прошлый раз, и понимает, что не готов повторить этот подвиг снова. Она пришла к нему сама, и выгнать ее сейчас, нет сил. И говорить тоже. Не тогда, когда ее ладони ложатся на член, а голубые глаза смотрят с восторгом и надеждой.

— Ты ведь понимаешь, что не можешь меня выставить? — шепчет она и скользит ладонями вверх по стволу, чтобы сжать пальцами под головкой.

— Не могу, — Марк смотрит на нее, на ее медленно двигающиеся руки и понимает, что не в состоянии это контролировать.

— Это хорошо, — торжествующе улыбается она, — потому что ты мой.

Ника наклоняется и медленно проводит языком по уздечке, и снова смотрит, а когда через сжатые зубы Марка вырывается мат, смеется и говорит.

— Я тоже очень скучала, но… — острый ноготок легонько поводит по всей длине члена. — Я девочка неопытная, ты ведь подскажешь мне, как надо? — шепчет она и смотрит на член с таким восторгом, который Марк видел только в ее глазах.

От одной интонации, только от этих слов хочется кончить.

— Бля, Ника… — выдыхает парень и кладет ей руку на затылок, запутываясь пальцами в длинных шелковистых волосах. Давление получается непроизвольным, как и толчок бёдер в сторону ее рта. Это так же естественно, как дышать. Ника послушно наклоняет голову ниже, до тех пор, пока ее дыхание не начинает щекотать головку члена.

— Чего ты хочешь, Марк? — шепчет она, касаясь мягкими губами напряженного, готового взорваться ствола. И парень, хрипло выдыхает.

— Господи, да возьми же его, наконец, в рот, а то я сдохну.

Я ответ раздается тихий смех, и пухлые губы медленно обхватывают головку члена и двигаются вниз. Марк сдерживается изо всех сил, чтобы не надавить на затылок сильнее, сжимает зубы и шумно выдыхает, когда Ника влажно ведет губами вверх и на секунду отпускает изо рта член, чтобы отдышаться и повторить движение снова, уже смелее, глубже и увереннее.

— Твою ж мать…

Марк бормочет что-то бессвязное, стараясь не стискивать волосы на ее затылке, когда Ника облизывает его, как эскимо на палочке. Проводит языком по вздувшимся венам и скользит по влажному члену руками следом за губами, сжимает у головки, вдыхает и погружается снова, а потом начинает сосать так горячо, плотно и влажно, создавая долбаный вакуум и заставляя буквально хрипеть от неконтролируемого желания и двигаться бедрами ей навстречу. Рот Ники — врата рая — горячие, тугие и влажные, в них хочется погружаться все сильнее, глубже толкать настойчивее бёдрами, и Марк, не в силах сдерживаться, давит на затылок, притягивая к себе ее голову.

Тормоза отказывают совсем, и он погружается глубже, до судорожного глотательного движения и даже мысль о том, что может, стоит дать ей отдышаться, не способна заставить думать.

— Еще, — вырывается стон, — когда Нике удается немного отстраниться и глотнуть воздуха, и она послушно снова насаживается на член, творя языком нечто невообразимое.

Перед глазами фейерверки, и Марк сдавленно стонет.

— Тише… замри…

Но это служит сигналом, после которого горячие губы смыкаются под головкой и, напряженно сжимаясь, скользят вниз. Руками Ника ласкает поджимающееся яйца и становится понятно, что остановиться точно не выйдет, не сейчас, когда она такая восхитительная.

Она работает ртом все быстрее, издавая такие восхитительно влажные звуки, что остатки контроля развеиваются, Марк глубже толкается в ее рот и хрипло стонет: «Ника…» — пока кончает тугими струями в ее рот, она послушно сглатывает до последней капли и только потом с довольной улыбкой отстраняется, в то время когда Марк может только тяжело дышать, опираясь спиной на стену.

— А вот теперь, можно и поговорить, — довольно заявляет она, но парень делает шаг вперёд, подтягивает штаны и подхватывает ее на руки.

— Куда ты меня несешь? — уточняет Ника, нахмурив брови.

— Моя очередь, — говорит Марк и наслаждается тем, как потемнели ее глаза и моментально напряглись соски.

Ника

— Моя очередь, — говорит он, и я вспыхиваю, как свечка. Секунду назад, когда стояла перед ним на коленях не испытывала ни малейшего стыда, а когда он сгружает меня на диван прямо в туфлях и плавно разводит ноги в стороны, готова умереть со стыда. Я до сих пор не верю, что решилась к нему прийти. И в то, что он меня не прогнал, ну и, по всей вероятности не прогонит. Об этом говорит его хищная улыбка, когда он одним движением срывает с меня трусики. Лучше ему не знать, сколько я на них потратила.

— Я скучал, — признается Марк и нежно сверху вниз проводит большим пальцем по моим важным складочкам, я выгибаюсь и тихо шепчу, сквозь стон.

— Я тоже.

Он не спешит, медленно массирует подушечкой пальца клитор, а я не могу даже связно мыслить, потому что это просто взрыв, фейерверк перед глазами. Кажется, я давно стала зависимой от его пальцев. Я так думаю, пока не ощущаю в себе его язык.

Марк нежно втягивает губами клитор и меня буквально подкидывает на диване от наслаждения, но ему этого мало, и он вводит в меня палец — это так умопомрачительно сладко, что происходящее кажется сном. Его язык вырисовывает восьмерки, а палец двигается во мне в своем ритме, заставляя подлетать на новые вершины блаженства. Это так упоительно хорошо, что я невольно притягиваю его голову ближе, чувствую на себе его язык, его губы и пальцы и перестаю вообще понимать, где нахожусь.

Меня штормит и качает от влажного ощущения языка между моих ног, он ударяет сильнее, то ускоряет, то замедляет темп, а я не могу соображать, дрожу всем телом и чувствую, что улетаю в какой-то долбаный космос. Мне на секунду жаль, что я летаю без него. А потом становится все равно, так как меня сметает наслаждение — такое яркое и сильное, что кружится голова.

— Марк… — шепчу я, выгибаюсь и содрогаюсь снова, потому что его губы все еще на мне, потому что, мне так хорошо, что не хочется, чтобы это состояние заканчивалось. Когда я расслабленно замираю в его объятиях, он еще раз нежно проводит языком снизу вверх, заставив меня вздрогнуть, и поднимается выше, стискивая в объятиях.

— А вот теперь можем поговорить, — предлагает Марк и получает недовольный взгляд.

— Нет. Не хочу говорить. У тебя есть бухло? Впрочем, — морщу нос. — К черту твое бухло, у меня есть свое в машине. Принеси, а? Ключи в сумочке. И захвати мой чемодан.

Марк смотрит долго, и я закусываю губу, жду его ответа, стараясь демонстрировать уверенность, которой нет. Но потом парень поднимается, берет с пола спортивные штаны и я вижу, он сдался.

— Ты ведь потом пожалеешь, Ника.

— Может быть, — зачем спорить с человеком, уверенным в своей правоте. — Только вот и сейчас я жалею о потерянном времени. Каждый день, проведенный без тебя, я жалела об этом. Скажи, неужели ты не вспоминал меня?

— Всегда… — Он сглатывает и на сердце разливается тепло.

— Так давай будем вместе, пока мы оба хотим этого до звезд перед глазами.

— А если это путь в никуда?

— Понимаешь, я не знаю как ты… но я уже нигде. Если тебя нет рядом, я не живу, просто существую. Я люблю тебя, Марк, очень сильно.

— И я люблю тебя, Ника, — с тихим выдохом признается он. — Но мне будет чертовски сложно сделать тебя счастливой.

— Ну две минуты назад получилось же.

Он улыбается и качает головой, показывая, что имел в виду совсем не это, но к счастью, молчит и идет в машину за шампанским и вещами. А я лежу и глупо улыбаюсь, потому что все и всегда бывает так, как хочу.

И Марк еще не в курсе, что я прекрасно знаю, как сделать нас счастливыми. Даже если он какое-то время будет сопротивляться.

— И кстати… — Я закусываю губу и потягиваюсь, разглядывая вернувшегося Марка. Он уже кинул вещи в прихожей и теперь возится с шампанским. — Помнишь тот наш секс, когда ты ушел? Я должна тебе кое-что сказать.

— Ник… — Марк сжимает зубы и качает головой.

— Тсс… — Одергиваю его я, пока не начал оправдываться.

— Я хочу повторить… — признаюсь и ловлю в глазах жадный блеск.

— Ни-и-к, — тянет он не то потрясенно, не то восхищенно.

— Ну а что? Мне понравилось.

Марк

Неделя спустя

— От, Марк, какого хрена-то? — возмущается Самбурский, раздраженно разглядывая парня, который занимает всю прихожую и не дает работникам совершить акт вандализма, а именно втащить новый кухонный гарнитур. — Ты, сука, у нас гордый и тебе не нужны мои деньги. Ника — отважная жена декабриста и ей не нужны мои деньги. А я всю жизнь ради них вкалывал. Твоей матери тоже не нужны мои деньги, видимо из семейной солидарности. Мне-то они нахера? Я один, как дебил, слоняюсь в своем особняке. Я зарываюсь на работе, потому что вокруг одни идиоты, а единственный человек, которого я хочу видеть начальником охраны, потому что тупо доверяю и знаю, он не воткнет мне нож в спину — не идет на эту должность, ибо у него гордость. Он живет с моей дочерью в старой хрущевке, с мебелью, которую покупали еще мы с твоим отцом и не дает мне поставить тут долбанный кухонный гарнитур. Вот скажи не, кому от этого хорошо? Нике что ли?

— Я могу ее отпустить.

— Ты — дебил, — снова начинает Самбурский, и на лестничной площадке уже собираются местные, крайне любопытные бабульки.

— Оттолкнешь Нику, будет плохо ей, будет плохо тебе, будет плохо мне, ибо страдающая дочь — это пипец, как тяжело. Сейчас ситуация тоже не огонь. Марк, ну вот засунь в жопу свою гордость. И подумай головой. Я наработался за свою жизнь и устал. Мне все равно придется отойти от дел. Хорошо не через год или два, а через десять лет. Я блять, пожить хочу. С внуками ездить отдыхать в Италию или Грецию. При этом хочу знать, что мой бизнес в надёжных руках. А Ника не примет, потому что у вас совместная гордость. Я не против вас. Я не против ваших отношений, блин, я даже гордость уважаю общую гордость, но не тогда, когда она вредит всем.

Не хотите жить со мной, ок, я уеду в квартиру. Мне этот дом в хер не встучался. Не хотите жить в особняке, я его продам. А деньги? Куда я деньги дену? Положу на счет? И когда сдохну, может быть, вы так и быть, ими воспользуетесь, а до этого будет жить нище и благородно? Зачем?

— Не знаю, — Марк прислоняется к стене.

— Пойми, это не подачка тебе и ей. Это разумное распределение ролей. Да я работал на бабло, а ты служил. Да мне сорок семь, а тебе двадцать пять. Тебе не поздно начать зарабатывать. Можно, конечно с нуля, но блин зачем?

Ответа на этот вопрос у Марка нет, но есть мерзкое ощущение, что в борьбе с тестем он проиграл.

— Я подумаю…

— Ну а гарнитур? — тут же наступает Самбурский. — Мы его тут поставим. Хорошо?

Марк качает головой, воздыхает и уходит, понимая, что сопротивление бесполезно. Он проиграл. Хотя бы потому, что спускаясь вниз, он садится в машину Ники, точнее, в ту машину, на которой он ездил, пока охранял Нику. Ту, которую Самбурский купил для него, когда он только устроился на работу. Сегодня с утра он отвез Нику на практику или защиту чего за чем-то, короче, в университет. Он не вникал. В любом случае машина Самбурского. Сама Ника доехала на ней исключительно до сюда, сказала, что неудобно и решила пригнать свою, точнее попросила Андрея. Эту, естественно, назад отгонять никто не стал. Сегодня Ника попросила отвести ее в универ, так как с утра шел дождик и плохая видимость. Марку было не жалко. Все равно он пока на больничном. И сейчас он едет забирать ее на машине, которая стоит как два его годовых заработка. Хорошо не тех, которые оплатил Самбурский с учетом ранения, но все же.

В салоне крузака визитки, в том числе и от Самбурского. С работой надо будет решать в ближайшее время. Самое отвратительное, что и тут, если подходить с холодной головой и здравым рассудком, становится ясно — самое выгодное предложение у Самбурского. Не только по оплате, но и по характеру работы. Но об это можно подумать не сейчас. Две недели законного отдыха у него осталось.

Марк паркуется возле университета и, созвонившись с Никой, идет по направлению ко входу. Немного раздражают взгляды — шрамы, по прежнему, привлекают слишком много внимания, но Марку наплевать. Почти наплевать. Особенно когда с лестницы в его объятия летит счастливая, пахнущая персиками Ника. Он ловит ее за талию, целует и до сих пор не верит, что в их сказке о красавице и чудовище счастливый конец.

- Ника, ты что совсем? Ты лижешься со своим охранником? — раздается презрительный вопль.

Марк напрягается, так как узнает голос. Его с головой накрывает бешенство, и он отстраняет девушку от себя. Ника растеряна, а вот Паша в кружении парочки друзей, чувствует себя уверенно и поэтому ведет себя нагло, только вот не учитывает один момент. Марк больше не охранник, и него нет никаких инструкций по поводу того, как он должен себя вести. Поэтому Марк нехорошо, криво улыбается, немного отодвигает Нику и делает кошачий плавный шаг вперед.

— Ну и что? — нагло смотрит Пашка. — Ты не можешь меня ударить. Иначе я тебя посажу.

— Уверен?

— Тебе не выдадут лицензию или что там вам дают, чтобы вы могли нас охранять.

— Представления не имею, — пожимает Марк мощными плечами. — У меня ничего нет. И я не на работе.

Удар получается четкий и короткий. Пашка сразу же летит на землю. Его друзья кидаются на помощь, но добегает только один, так как второй трусливо отскакивает сторону, а оставшийся тоже получает по роже. Смелым быть не всегда выгодно, иногда лучше просто умным.

— Ника, я твоему папочке все расскажу, он тебя уроет! — вопит Пашка тонким противным голосом.

— Ее папочка все знает, — припечатывает Марк и снова бьет. На секунду отворачивается и уточняет у ползающего тут же дружка. — Тебе добавить?

Тот мычит и пытается убраться с линии удара. Марк в азарте весь подбирается, понимая, что впервые за долго время действительно получает удовольствие от происходящего. От Пашиной машины, неловко путаясь в костюмах, бегут два охранника. По ним видно, время, проведенное в зале, не пошло на пользу. Мышцы надулись, и мужики напоминают человека-зефира из старого фильма. Первого Марк вырубает ударом в солнечное сплетение, а со вторым, хочет покрасоваться перед Никой, да и народу собралось немало, поэтому, парень прыгает вертушку. Ударяет сначала одной ногой в подбородок, и догоняет другой, и под оглушительный свист приземляется прямо рядом с Пашкой, который пока себя не отскрёб от асфальта. Наклоняется к нему и говорит так, чтобы услышала и толпа любопытных.

— Знаешь, ты настолько жалок, что я готов даже с тобой поработать. А…прости, ты же ничего собой не представляешь, с твоим папочкой. Прежде, чем нанимать себе в охрану эскортников (потому, что очевидно ни на что другое твои ребята просто не годятся) отправляй их ко мне на тест-драйв.

Марк разгибается, кидает на живот парня свою визитку, и приобняв сияющую Нику за талию увлекает за собой к машине. За спиной потрясенное молчание, даже Пашины охранники не спешат кидаться за Марком следом. Только запоздало бегут люди в форме со стороны университета, но они самое интересное попустили, поэтому Марк с Никой садятся в машину и уезжают.

— Я хочу есть, — страдальчески заявляет она и надувает губы. Про драку молчит, но ее глаза сияют. Сразу понятно, зрелище ей понравилось.

— У меня есть предложение получше, — улыбается Марк.

— Какое?

— Поехали к морю…

— На городской пляж не хочу, — тут же говорит она. — Там много народа, грязь и шум.

— А я не про городской пляж. Не хочешь повторить наш отдых на краю света?

— Хочу! — зажигаются ее глаза. — Только надо заехать к папе за ключами, хайлюксом и купальником.

— А без папы нельзя? — страдальчески стонет Марк.

— Можно, конечно, — философски пожимает плечами Ника. — Ты и на этой машине проедешь, в дом влезем через окно…. — в целом Марка устраивает и то, и другое, но потом Ника припечатывает. — Ну а купаться я могу и голышом. А что? — возмущается она, поймав злой взгляд. — Сам посуди, народа мало, я не отличаюсь скромностью, фигура у меня красивая….

— Я против.

— Ну вот я и говорю, заедем к папе. Чайку попьем опять же. А потом сразу на дачу. У тебя ведь эта неделя свободная?

— У меня свободных две недели.

— Вот и прекрасно! — счастливо улыбается она. — Это будет наш медовый… — она хмурится и напрягается, а потом поворачивается и беззаботно, так что теплеет на душе, спрашивает.

— Марк, а ты возьмешь меня замуж?

— А ты пойдешь? — спрашивает он слишком серьезно. Он не решался задать этот вопрос. Звать ее замуж кажется не совсем честным.

— Конечно, — не сомневаясь, отзывается Ника. Ее саму, похоже, вообще ничего не волнует.

— Только папе ничего не скажем, хорошо?

— Нельзя не сказать папе, что я вышла замуж.

— Мы скажем, что вышла уже… Я не переживу свадьбу, если ее будет организовывать твой папа. Я кухонный гарнитур-то, который он притащил сегодня, еле пережил.

— О, у нас новая кухня? — как-то слишком радостно отзывается Ника, но поймав взгляд Марка, делает строгое лицо и меняет тему. — Такую свадьбу, пожалуй, даже я не переживу. Решено! Приедем с дачи, подадим заявление и распишемся в шортах.

— А ты будешь довольна? Причёска, платье прочее? Разве не об этом мечтают все девчонки?

— Марк, посмотри на меня. У меня, что платьев не было или причесок? Мне нужен ты и все. Я люблю тебя.

— И я тоже люблю…

Эпилог

Марк уже год работает на Самбурского. По одной простой причине — есть люди, которым проще дать, чем объяснить, почему нет. После новой кухни, ремонта в квартире, нового внедорожника, который «ну возьмите, все равно же не нужен», появился в их с Никой жизни дом. Та самая дача, потому что «вы там бываете чаще, а у меня все равно воспоминая не очень». Заберите или продам. Такой шантаж стал частым.

И в определенный момент Марк понял, что если хотя бы будет работать под руководством отца Ники, все эти подарки, от которых нереально спрятаться, будут восприниматься проще. К тому же начав работать, он реально понял то, что нужен. Он нужен Самбурскому. И, действительно, чужого человека неразумно ставить прикрывать свою жопу и жопу семьи. Наверное, несмотря на сложность ситуации, и периодами болезненно просыпающуюся гордость, Марк чувствовал себя на свое месте. Да, он предпочел бы, чтобы его начальник не был его тестем, но с другой стороны за этот год он начал понимать, как много значит семья. Начал осознавать, что некоторые должности действительно должны доставаться именно так — своим. Иначе нельзя, иначе очень опасно.

Он так и не привык, что его содержит отец жены. Но Самбурский не зря заработал свои миллионы, он обладал не поддающейся описанию хитрожопостью и упрямством носорога.

А еще год назад они узнали, что Ника ждет ребенка. Конечно, от Самбурского это скрывали до последнего, но после того, как он узнал, жизнь Ники с Марком превратилась в заваленный розовой фигней ад. Тогда будущий счастливый дедушка начал тратить деньги под предлогом, «ну это ж внученьке», а то, что внученьке на момент покупки еще одного внедорожника сидеть у мамы в животе было три месяца, волновало, похоже, только Марка.

Сейчас он стоял на веранде трехэтажного коттеджа, который Самбурский купил «нет-нет не вам, вы самостоятельные, но внученьке….», а счастливый дедушка нарезал с розовой коляской третий круг между усаженными в кадушках пальмами. Марк наблюдал за этим и размышлял, от как так-то? Мало того, тесть не дает спокойно жить, так еще сегодня приезжает мать. Марк предпочитал не думать о том, что они вместе и, похоже, счастливы. И тут старый хрен влез и все испохабил.

— Злишься? — Ника подходит к нему и обнимает сзади за спину. Она умудряется чувствовать его настроение моментально.

— Думаю, как докатился до жизни такой?

— А что жизнь? — удивляется она и подлезает под руку. — Плохая что ли? У тебя есть я, дочка.

— Папо… — бурчит Макс под нос.

— Ну-у папо и мамо — это бонус к нашему счастью.

— Ты же знаешь, что мне не нравится чувствовать себя….

— Ой, да перестань, ты открыл свою охранную фирму, она скоро начнет приносить доход, а папе ты просто помогаешь.

— Ага, — хмыкает Марк. — И этот дом он подарил внучке.

— Да. — Ника серьезно кивает. — А у тебя есть я, и больше тебе ничего не нужно.

— Ну почему же? — Марк хитро улыбается и привлекает ее к себе. — Нужно. Сына.

— Че прямо сейчас? — удивляется Ника.

— А почему бы и нет, — довольно щурится Марк, закидывает ее на плечо и тащит в спальню.

Конец

Content

Одувалова Анна Сергеевна Не смей меня желать