Эрих Фромм

Да победит разум!

Исследование о фактах и вымыслах во внешней политике

Erich Fromm

May Man Prevail?

* * *

Печатается с разрешения The Estate of Erich Fromm and of Annis Fromm и литературного агентства Liepman AG, Literary Agency.

Исключительные права на публикацию книги на русском языке принадлежат издательству AST Publishers. Любое использование материала данной книги, полностью или частично, без разрешения правообладателя запрещается.

© Erich Fromm, 1961

© Перевод. А. Анваер, 2019

© Издание на русском языке AST Publishers, 2021

Предисловие

Среди ответственных политических лидеров существует практически полное единодушие в том, что Соединенные Штаты и западный мир в целом вступили в опасный период своей истории. Несмотря на то что мнения по поводу степени этой опасности разделились, все сходятся на том, что нам надо иметь отчетливую и реалистическую картину сложившейся ситуации для того, чтобы адекватно реагировать на опасность и понимать, что выбор правильного образа действий у нас только один. Предпосылки, на которых основано это мнение о ситуации в мире, в принципе представляются следующими.

Коммунизм, представленный Советским Союзом и Китаем, является революционно-империалистическим движением, стремящимся завоевать мир либо открытыми силовыми действиями, либо подрывной деятельностью. Промышленное и военное развитие сделало коммунистический лагерь, в особенности Советский Союз, могущественным соперником, способным в значительной степени разрушить наш человеческий и промышленный потенциал. Коммунистический блок можно ограничить в его притязаниях единственно внушением ему четкого понимания того, что любая такая попытка будет встречена контрударом, который разрушит или нанесет непоправимый ущерб его человеческому или промышленному потенциалу. В этой способности к устрашающему сдерживанию заключена наша единственная надежда на сохранение мира, ибо Россия откажется от попыток завоевания мира только под влиянием страха перед нашим ответом. Мир можно считать гарантированным до тех пор, пока мы сохраняем достаточную военную мощь и имеем военных союзников по всему миру.

Правда, внутри этой общей концепции мнения заинтересованных лиц весьма разнообразны. Есть люди, которые считают, что ядерная война убьет 60–70 миллионов американцев, а такие потери едва ли разрушат или серьезно трансформируют наш образ жизни. Другие считают, что более реалистичными представляются потери в 100–150 миллионов человек. Третьи являются сторонниками переговоров о разоружении с позиции силы, четвертые же считают всякие переговоры о разоружении пустопорожним упражнением в пропаганде. Есть сторонники ограниченного контроля над вооружениями, например запрещения испытаний ядерного оружия, но им возражают те, кто считает, что такие меры являются угрозой нашей безопасности. Находятся такие специалисты, которые предпочитают ядерную стратегию, предусматривающую нацеливание наших ракет на пусковые установки вероятного противника. Естественно, есть сторонники «второго удара», нацеленного на крупные города, промышленные и культурные центры, как и адепты обоих таких подходов. (Правда, совместное использование обеих стратегий может привести к потере их преимуществ.) Разница во взглядах раскалывает и наш политический класс. При администрации Эйзенхауэра Государственный департамент и президент придерживались более примирительной позиции, являясь сторонниками прекращения испытаний ядерного оружия и контроля над вооружениями, но военные и комиссия по атомной энергии не приветствовали (и не приветствуют сейчас) такую примиренческую политику. В самих вооруженных силах разные группы придерживаются разных стратегических концепций. Каждая такая группа поддерживает выгодную для себя концепцию и в то же время идет на компромисс с конкурирующими службами.

Несмотря на эти различия, представляется, что большая часть ответственных политических лидеров и большинство населения убеждены в правильности основных предпосылок нашей политики и желают ее продолжения в выбранном направлении. Они уверены, что другого курса просто не существует, иными словами, любой другой курс приведет к войне скорее, чем нынешний. Эта позиция подкрепляется убежденностью в том, что наша политика не только является единственной надеждой на физическое выживание, но она единственна в силу своей этической и моральной обоснованности. Все убеждены в том, что мы и наши союзники представляют свободу и идеализм, а русские и их союзники представляют рабство и материализм. При этом молчаливо допускают, что риск войны и разрушения надо принять, потому что лучше умереть, чем стать рабами.

Осуществлять политику, основанную на таких допущениях, осознавая грозящие нам и всему миру опасности, приходится с тяжелым сердцем, но без тени сомнения. Любой, кто поддерживает такую политику, убеждается в том, что мы делаем все, что в наших силах, и нет другого пути, который мог бы лучше защитить нас от войны или порабощения.

Если, однако, предпосылки, на которых зиждется наша политика, являются ошибочными, то нам придется принять такой образ действий, какой не смеет рекомендовать ни один человек, который хотя бы в минимальной степени не лишен чувства ответственности и долга. Следовательно, наша интеллектуальная и моральная обязанность заставляет нас снова и снова ставить под вопрос правильность этих предпосылок. Я постараюсь показать причину моей убежденности в том, что многие предпосылки, на которых основана наша политика, являются ложными, что многие наши допущения – это фикция, искажающая реальность, а следовательно, мы, сами не понимая, что творим, создаем тяжелейшую опасность для нас самих и всего остального человечества.

Многие читатели будут удивлены и даже шокированы некоторыми моими высказываниями и выводами; но единственное, о чем я прошу их, – это сохранять открытость ума и следить за моей аргументацией, не поддаваясь эмоционально окрашенным пристрастиям. В конце концов, у большинства из нас две главные заботы: мы не хотим опустошительной войны, но хотим сохранить идеи человеческого достоинства и принципы индивидуализма. Я попытаюсь показать, что мир еще возможен и что у разумной гуманистической традиции есть будущее.

Хочу выразить благодарность Роджеру Хагану, который не только помог мне собрать нужный исторический материал, но и сделал много полезных критических и конструктивных замечаний и предложений, взяв на себя труд прочитать рукопись. Хочу также выразить искреннюю признательность Майклу Маккоби, который внес множество ценных предложений, особенно для главы о разоружении, а также Хэрропу Фримену, который любезно выкроил время в своем жестком рабочем графике и внимательно прочел рукопись, сделав при этом важные поправки и предложения. Благодарен я также Дэвиду Рисману и Стюарту Мичему за чтение рукописи перед сдачей ее в печать и за важные замечания и критику.

Э. Ф.

I. Некоторые общие предпосылки

1. Упреждающие и катастрофические изменения

Общества живут своей жизнью, они основывают свое бытие на определенных производительных силах, географических и климатических условиях, на способе производства, идеях и ценностях и на определенном типе человеческого характера, который развивается в этих условиях. Общества организованы таким образом, что проявляют тенденцию продолжать свое бытие в этой конкретной форме, к которой они наилучшим образом адаптировались. Как правило, люди каждого общества уверены в том, что их образ бытия является естественным и неизбежным. Едва ли эти люди видят иные возможности, в действительности они склонны верить, что кардинальные изменения в их образе бытия приведут к хаосу и разрушению. Они всерьез убеждены в том, что их путь праведен и санкционирован богами или законами человеческой природы, и что единственная альтернатива продолжению формы существования, в которой они живут, – гибель и уничтожение. Эта вера не является результатом идеологической обработки, она коренится в аффективной части человеческого сознания, в структуре характера, которая выковывается всем общественным и культурным устройством так, что человек хочет делать то, что ему приходится делать, и его энергия направляется таким образом, чтобы она служила определенной функции, которую он должен исполнять, будучи членом данного общества. Именно по этой причине, из-за того что этот образ мышления коренится в мозаике чувства, это мышление так устойчиво и не поддается изменению.

Тем не менее, общества меняются. Эти изменения являются следствием действия множества факторов, таких как новые производительные силы, научные открытия, политические завоевания, рост населения и т. д. Помимо этих объективных факторов растущее осознание человеком своей сущности и потребностей, особенно возрастающей потребности в свободе и независимости, становится движущей силой постоянного и неуклонного изменения исторической ситуации, изменения, сделавшего из пещерного человека прошлого космического путешественника будущего.

Как происходят эти изменения?

Большей частью такие изменения происходят насильственным и катастрофическим путем. Большинство обществ, как вожди, так и ведомые, оказываются неспособными по своей воле мирно адаптироваться к фундаментально новым условиям, предвосхищая необходимые изменения. Общества такого рода продолжали упрямо отстаивать свои принципы, весьма поэтично называя это «исполнением своей миссии», изо всех сил стараясь сохранить основы своей привычной общественной жизни, решаясь лишь на мелкие изменения и модификации. Даже в ситуациях, когда возникали чудовищные противоречия со структурой этих обществ, они слепо пытались держаться прежних устоев до тех пор, пока не изнемогали в борьбе. Тогда обычно народ становился объектом завоевания другими народами или медленно исчезал, так как уже не мог жить по-старому.

Самыми яростными противниками фундаментальных изменений были элиты, извлекавшие наибольшие выгоды от существующего устройства и не желавшие добровольно отказываться от своих привилегий. Однако материальные интересы правящих и привилегированных групп – не единственная причина неспособности множества культур заранее осуществлять необходимые изменения. Другая, не менее важная причина, – психологический фактор. Вожди и ведомые, материализуя и обожествляя свой образ жизни, свои мыслительные концепции и свою систему ценностей, становятся их ригидными приверженцами. Даже небольшие отклонения в концепциях становятся сильнейшим раздражающим фактором и рассматриваются как враждебные, дьявольские, безумные посягательства на «нормальное», «здоровое» мышление.

Для последователей Кромвеля исчадием ада были паписты, для якобинцев – жирондисты, для американцев – коммунисты. В каждом обществе человек абсолютизирует образ жизни и образ мышления, производимый его культурой, и готов, скорее, умереть, чем допустить изменения, так как в его представлении изменение равносильно смерти. Таким образом, история человечества – это кладбище великих культур, закончивших свое существование катастрофой из-за неспособности целенаправленно и планомерно реагировать на изменения.

Тем не менее ненасильственные, предвосхищающие изменения случались и в реальной истории. Освобождение рабочего класса от оков беспощадной эксплуатации и превращение рабочих во влиятельных экономических партнеров в западном индустриальном обществе служит примером ненасильственного изменения классовых отношений внутри общества. Готовность и способность лейбористского правительства Британии предоставить независимость Индии до того, как Британия была бы вынуждена это сделать перед лицом насилия, являет собой аналогичный пример в сфере международных отношений. Но эти предвосхищающие решения до недавнего времени были, скорее, исключением, нежели правилом. Религиозный мир в Европе наступил только после Тридцатилетней войны, в Англии – только после жесточайших преследований папистов и антипапистов; в ходе Первой и Второй мировых войн мир наступал только после бессмысленной гибели миллионов мужчин и женщин по обе стороны фронта, которая продолжалась по несколько лет после того, как становился ясен окончательный исход войны. Какую пользу могло бы извлечь человечество, если бы вынужденные решения принимались до того, как они реально становились вынужденными? Не мог ли упреждающий компромисс предотвратить ужасающие потери и всеобщее погружение в варварство?

Сегодня мы снова оказываемся перед лицом критического выбора, в котором разница между силовым и упреждающим решением эквивалентна разнице между уничтожением и плодотворным развитием нашей цивилизации. Сегодняшний мир поделен на два блока, которые смотрят друг на друга с подозрением и ненавистью. Оба блока обладают возможностью причинить друг другу ущерб, величину которого можно сравнить лишь с небрежностью в его подсчетах. (Согласно оценкам можно ожидать, что потери США составят от одной трети до практически полного уничтожения в ходе ядерного конфликта; то же самое касается и вероятных потерь Советского Союза.) Два блока до зубов вооружены и готовы к войне. Блоки не доверяют друг другу, и каждый подозревает противника в желании завоевать и разрушить его. Современное равновесие подозрений и угроз, основанное на разрушительном потенциале, может, конечно, просуществовать некоторое время. Но в долгосрочной перспективе единственными возможными альтернативами являются либо ядерная война и все ее последствия, либо окончание холодной войны, что предусматривает разоружение и заключение политического мира между двумя блоками.

Вопрос заключается в следующем: должны ли Соединенные Штаты (и их западные союзники) и Советский Союз, а также коммунистический Китай, следовать своим нынешним курсом до ужасного конца, или обе стороны должны провести упреждающие изменения и прийти к решению, которое исторически возможно и которое в то же время принесет каждому блоку оптимальные выгоды.

По сути, это тот же вопрос, с которым сталкивались другие общества и культуры, а именно: способны ли мы приложить понимание законов истории к политическим действиям[1].

Здесь возникает дополнительный вопрос: что именно, какая причина делает общество жизнеспособным, позволяя ему реагировать на изменения? На этот вопрос нет простого ответа, но ясно, что общество должно прежде всего отличать свои первичные ценности от вторичных ценностей и учреждений. Это трудно, потому что вторичные системы порождают свои собственные ценности и учреждения, которые так же важны, как человеческие и социальные потребности, которые дали им жизнь. По мере того как народная жизнь переплетается с учреждениями, организациями, стилем жизни, формами производства и потребления и т. п., люди проникаются желанием жертвовать собой и другими во имя произведений своих рук, превращать свои творения в идолов и поклоняться этим идолам. Более того, учреждения, как правило, противятся изменениям, а значит, люди, полностью преданные учреждениям, несвободны в выборе упреждающих изменений. Следовательно, проблема такого общества, как наше, заключается в том, смогут ли люди заново открыть основополагающие человеческие и общественные ценности нашей цивилизации и отказаться от верности, не говоря уже о поклонении, тем институциональным или идеологическим ценностям, которые становятся тормозом развития.

Есть, однако, большая разница между прошлым и будущим, которая делает этот вопрос жизненно важным и неотложным. Насильственное, далекое от упреждения решение, в нашем случае не приведет к плохому миру, как это случилось для Германии в 1918 и 1945 годах; оно не приведет к пленению части нашего народа, или части русского народа, как это случалось с народами, разбитыми Римской империей; оно приведет, скорее всего, к физическому уничтожению большинства ныне живущих американцев и русских и к варварской дегуманизации и диктатуре для всех выживших. На этот раз выбор между иррациональным насилием и рациональным упреждением повлияет на род человеческий и на его культурное, если не на физическое, выживание.

Пока шансы на то, что выбор будет сделан в пользу рационального упреждения, являются весьма призрачными. Дело не в том, что отсутствует возможность такого исхода в реальной ситуации, а в том, что с обеих сторон воздвигнут мысленный барьер, составленный из ритуальных идеологических клише и доброй толики безумия, которые мешают народам – их вождям и ведомым – здраво и реалистично посмотреть на факты, отделить факты от фикции, и выявить решения, альтернативные насильственным. Такая рациональная упреждающая политика требует критического анализа наших допущений относительно природы коммунизма, будущего слаборазвитых стран и ценности устрашения в предотвращении войны. Помимо этого, такая политика требует серьезного исследования наших собственных предубеждений и тех безусловно нездоровых форм мышления, которые управляют нашим поведением.

2. Исторические истоки современного кризиса и перспективы на будущее

После длившегося почти тысячу лет – от начала феодализации Римской империи до позднего Средневековья – процесса, в ходе которого европейский континент был пропитан христианством, вобравшим в себя идеи и элементы мышления, заимствованные у греков, евреев и арабов, Европа породила новую культуру. Западный человек открыл в природе объект интеллектуальных спекуляций и эстетической радости; он создал новую науку, которая в течение нескольких столетий стала фундаментом техники, каковой было суждено преобразовать природу и повседневную жизнь невиданными ранее способами; он открыл себя как самостоятельного индивида, наделенного почти неограниченной силой и энергией.

Этот новый период породил также и новую надежду на улучшение и даже усовершенствование человека. Надежда на совершенствование человека, на его способность построить «доброе общество» – одна из самых характерных и уникальных черт западного мышления. Эту же надежду питали пророки Ветхого Завета и греческие философы. Она никогда полностью не утрачивалась, хотя была затемнена внеисторическими идеями спасения и утверждения греховности в христианском мышлении; эта надежда нашла свое новое выражение в утопиях XVI–XVII веков, в философских и политических идеях XVIII–XIX веков.

Параллельно с возрождением надежды после Ренессанса и Реформации началось взрывоподобное экономическое развитие Запада, произошла первая промышленная революция. Организационные формы, которые она приняла, приобрели вид капитализма, характеризующегося частной собственностью на средства производства, существованием политически свободных наемных работников и регулированием всей экономической деятельности на принципах расчетливости и максимизации прибылей. К 1913 году промышленное производство выросло в семь раз по сравнению с 1860 годом, и почти весь этот рост пришелся на Европу и Северную Америку. (На весь остальной мир приходилось около 10 % всего промышленного производства.)

После Первой мировой войны человечество вступило в новую фазу. Природа капиталистического способа производства претерпела глубокие изменения. Новые производительные силы (такие как использование нефти, электричества и атомной энергии) и технологические открытия увеличили объемы промышленного производства материальных благ во много раз по сравнению с серединой XIX века.

Новые технологические открытия принесли с собой новую форму производства. Производство сконцентрировалось на крупных предприятиях, господствующее положение заняли крупные корпорации и управленческая бюрократия, возглавлявшая корпорации, но не владевшая ими. Изменился и способ производства: на предприятиях слаженно трудились тысячи рабочих и инженеров, поддерживаемых мощными профсоюзами, которые часто копировали бюрократическую организацию корпораций. Централизация, бюрократизация и манипуляция стали характерными чертами нового способа производства.

Ранний период промышленного развития с его потребностью создания тяжелой промышленности за счет удовлетворения материальных потребностей рабочих привел к ужасающей нищете миллионов мужчин, женщин и детей, работавших на заводах и фабриках в XIX веке. Реакцией на эту нищету, на попрание человеческого достоинства стало повсеместное распространение в Европе социалистического движения. Это движение грозило опрокинуть старый порядок и заменить его новым, при котором труд будет приносить благо широким массам населения.

Усовершенствованная организация труда в сочетании с техническим прогрессом и результирующим повышением производительности труда позволила рабочему классу получить большую долю национального продукта. Страшная неудовлетворенность системой, господствовавшей в XIX веке, вызвала к жизни дух сотрудничества внутри капиталистической системы. Возникло новое партнерство между промышленниками и рабочими, представленное профсоюзами и (за исключением Соединенных Штатов) социалистическими партиями. После Первой мировой войны тенденция к насильственным революциям сошла на нет в Европе, за исключением самой отсталой из великих держав – России.

В то время как пропасть между имущими и неимущими в промышленно развитых странах Запада значительно сузилась (она медленно, но неуклонно сужалась и в Советской России), пропасть между имущими странами Европы и Северной Америки и неимущими странами Азии (за исключением Японии), Африки и Латинской Америки остается такой же широкой, какой она была раньше внутри каждой отдельно взятой страны, и до сих пор продолжает расширяться. В начале XX века колониальные народы еще мирились со своей эксплуатацией и нищетой, но уже к середине нашего века мы стали свидетелями полномасштабной революции бедных стран. Точно так же как рабочие в капиталистических странах XIX века отказались и дальше верить в то, что их судьба ограничена божественным или социальным законом, так теперь и бедные народы отказались мириться со своей нищетой. Они потребовали не только политической свободы, но и уровня жизни, приближающегося к уровню жизни западного мира, и быстрой индустриализации как средства достижения этой цели. Две трети рода человеческого не желают смиряться с положением, когда их уровень жизни составляет от 5 до 10 % от уровня жизни в богатейшей стране мира – США. Эта страна при населении, составляющем 6 % населения мира, производит 40 процентов всех промышленных товаров.

Колониальная революция была запущена многими факторами, среди которых на первое место надо поставить военное и экономическое ослабление Европы после двух мировых войн первой половины XX века, националистические и революционные идеологии, перенесенные из Европы и Америки XIX века, а также новые способы производства и социальной организации, которые повысили шансы превратить клич «Догнать Запад!» из лозунга в реальность.

Китай, позаимствовав коммунистическую идеологию, а также экономические и социальные методы у Советской России, стал первой колониальной страной, добившейся впечатляющих экономических успехов; Китай начал превращаться в одну из великих мировых держав, которая с помощью собственного примера, убеждения и экономической помощи предпринимает попытки возглавить колониальные революции в Азии, Африке и Латинской Америке.

После 1923 года Советский Союз окончательно отказался от надежды на пролетарскую революцию на Западе и начал в итоге сдерживать западные революционные движения, все еще надеясь, однако, на поддержку со стороны националистических революций Востока. Теперь, когда Советский Союз и сам стал одной из «имущих» стран, он ощущает угрозу натиска со стороны отсталых стран, руководимых Китаем, и ищет взаимопонимания с США, однако без попыток установления с ними союза, направленного против Китая.

Любое описание основных тенденций развития Запада за последние четыреста лет будет неполным, если не принять во внимание глубинных духовных изменений. Несмотря на то что влияние богословского христианского мышления неуклонно ослабевало с XVII века, духовная реальность, которую раньше выражали в форме теологических концепций, нашла свое выражение в философской, исторической и политической формах. Философы XVIII века, как заметил Карл Беккер[2], в своей вере не уступали богословам XIII века. Они просто облекли свой опыт в другую концептуальную оболочку. На фоне взрывоподобного роста богатства и технических возможностей в XIX веке произошли фундаментальные изменения во всех отношениях. Не только «бог умер», как выразился Ницше, постепенно начал умирать гуманизм, присущий как богословам XIII, так и философам XVIII века; формулы идеологий – религиозной и гуманистической – продолжали использоваться, но истинный их опыт становился все более призрачным и менее реальным. Человек словно опьянел от собственного могущества и превратил материальное производство, бывшее когда-то средством достижения достойной жизни, в цель.

Сегодня для всех индустриальных обществ характерны крупные предприятия, вмешательство государства в экономику и упор на контроль, а не на владение собственностью на средства производства. Западная капиталистическая система, хотя и сохранила много черт капитализма XIX века, смогла усвоить и достаточно новых черт, создав систему, разительно отличающуюся от предыдущей. В наши дни существуют три формы социализма, которые намного резче порвали с традициями прошлых экономических стадий, но демонстрируют новые тенденции в разной степени: а) хрущевский социализм как система всеобъемлющего централизованного планирования и государственной собственности в промышленности и сельском хозяйстве; б) китайский коммунизм (особенно начиная с 1958 года), ставший системой тотальной мобилизации своего самого главного капитала – шестисот миллионов человек – и такого же тотального манипулирования их физической и эмоциональной энергией и мышлением без учета индивидуальности каждого отдельно взятого человека; в) гуманистический социализм, целью которого является смешение необходимого минимума централизации, вмешательства государства и бюрократии с возможным максимумом децентрализации, индивидуализма и свободы. Этот третий тип социализма представлен в разных формах во многих странах – от Скандинавии до Югославии, от Бирмы до Индии.

Основываясь на различении этих исторических трендов, я хочу представить тезис, который постараюсь обосновать на следующих страницах:

Советский Союз под руководством Хрущева являет собой образец консервативной, контролируемой государством индустриальной экономики, а отнюдь не революционной системы; Советский Союз заинтересован в законе и порядке и изо всех сил пытается защититься от натиска революции «неимущих» народов.

По этой причине Хрущев ищет взаимопонимания с Соединенными Штатами, хочет покончить с холодной войной и приступить к разоружению. Война ему не нужна, и он ее не хочет.

Тем не менее Хрущев не может отказаться от коммунистической революционной идеологии и не может обратиться против Китая, не подорвав свою собственную систему. Вследствие этого ему приходится осторожно маневрировать, чтобы сохранить идеологию для русского народа и защититься от Китая и его союзников.

Если его попытки закончить холодную войну с Западом завершатся неудачей, он (или его преемник) будет вынужден пойти на тесный союз с Китаем, а это означает политику, которая оставит мало надежд на мир.

Развитие бывших колониальных народов не пойдет по капиталистическому пути, потому что по психологическим, социальным и экономическим причинам капиталистическая система не годится для них и не является привлекательной. Вопрос заключается не в том, к какой системе они присоединятся – к коммунистической или капиталистической. Вопрос в том, какую форму коммунизма они примут – русскую или китайскую, став ближайшими союзниками одной из этих стран, или они выберут одну из форм демократического децентрализованного социализма и станут союзниками нейтрального блока, представленного Тито[3], Насером[4] и Неру[5].

Таким образом, Соединенные Штаты столкнулись со следующей альтернативой: либо продолжать борьбу против коммунизма и гонку вооружений, что приведет к повышению вероятности атомной войны, либо достигнуть политического взаимопонимания на основе статус-кво с Советским Союзом, пойти на всеобщее разоружение (включая и Китай) и поддерживать нейтральные режимы демократического социализма в бывших колониях. Последнее решение приведет к созданию многополярного мира, состоящего из западного блока под руководством США и Европы, советского блока под руководством СССР, Китая, а также социалистического демократического блока под руководством Югославии и Индии и блока других нейтральных стран.

В сегодняшнем мире конкурируют две силы – Россия с Китаем и США с Западной Европой. Любая попытка одной стороны сокрушить другую посредством военной силы не только провалится, но и приведет к уничтожению обеих систем. Есть только один способ, с помощью которого Соединенные Штаты могут конкурировать с коммунизмом: показать, что уровень жизни в отсталых странах можно поднять до той же степени, что и с помощью тоталитарных методов, но без режима насильственного принуждения.

Само существование многополярного мира зависит от принятия современного статус-кво всеми державами при условии эффективного всеобщего и полного разоружения. Напряженность и подозрительность, обусловленные гонкой ядерных вооружений, не допускают достижения политического взаимопонимания, а неурегулированные политические отношения не позволяют приступить к разоружению. Разоружение и политическое взаимопонимание являются необходимыми условиями сохранения мира. Однако, для того чтобы сделать это возможным, надо предпринять и некоторые другие шаги.

1. Психологическое разоружение, прекращение истерической ненависти и подозрительности в отношениях между главными действующими лицами, так как ненависть и подозрительность сильно затрудняют реалистичное и объективное мышление и даже делают его невозможным, причем с обеих сторон. (Такое психологическое разоружение не предполагает отказ от политических или философских убеждений, или от права критиковать другие системы. Напротив, психологическое разоружение предоставит больше возможностей для критики и отстаивания собственных убеждений, потому что они не будут уже затуманены ненавистью и перестанут подпитывать дух войны.)

2. Массированная экономическая помощь отсталым странам продовольствием, вложением капиталов и техническим содействием, что станет возможно только при условии прекращения гонки вооружений.

3. Укрепление и реорганизация Организации Объединенных Наций таким образом, чтобы эта организация стала обладать реальной возможностью контролировать международное разоружение и организовывать масштабную экономическую помощь отсталым странам.

В тесной связи с этой альтернативной внешней политикой находится еще одна, не менее важная проблема. В борьбе с нищетой, создавая богатства, Соединенные Штаты, так же как остальные страны Запада (и Советский Союз), усвоили дух материализма, в условиях господства которого производство и потребление стали самодовлеющими целями, а не средствами создания достойной человека творческой жизни. Эти и другие институциональные вторичные цели и ценности для большинства людей стали неотличимыми от первичных целей жизни. Даже если отвлечься от всех внешних опасностей, наша внутренняя пустота и укоренившееся отсутствие надежды в конце концов приведут к падению западной цивилизации, если истинное возрождение западного духа не займет место нынешнего самодовольства, покорности и растерянности. Это возрождение должно быть таким же, каким было Возрождение XV–XVII веков, – живительным восстановлением связи с гуманистическими принципами и вдохновленностью западной культуры.

Подытоживая, можно сказать: мы сегодня являемся свидетелями настоящей, стремительно развивающейся революции; революции, которая началась на Западе четыреста лет назад. Она привела к созданию новой системы производства, которая сделала Европу и Америку мировыми лидерами. Она сделала трудящиеся массы Европы бенефициарами системы и поэтому революция масс в Европе (за исключением России) и в Северной Америке была мирной. Ныне разворачивается новая стадия мировой революции – революция отсталых стран Азии, Африки и Латинской Америки. Вопрос заключается в том, будет ли эта революция мирной, что представляется возможным, если великие промышленно развитые державы смогут уловить и принять исторические тенденции и предпримут адекватные упреждающие шаги. Если же они этого не сделают, то не остановят колониальную революцию, хотя, вероятно, смогут на короткий исторический миг подавить ее силой. Однако попытка сдержать колониальную революцию приведет к нарастанию напряженности между двумя блоками, угрожающими друг другу ядерным оружием, что оставит мало надежды на мир и сохранение демократии.

3. Здоровое и патологическое мышление в политике

Идея о том, что Советский Союз – это консервативное, а вовсе не революционное государство, а также идея о том, что Соединенным Штатам следует не воевать с демократическим социалистическим развитием отсталых стран, а приветствовать его, вступают в противоречие с представлениями, которых придерживается большинство американцев. Это противоречие не только интеллектуальное, но и эмоциональное, при этом сами идеи представляются еретическими, вздорными или подрывными, в зависимости от индивидуального отношения читателей. По этой причине я считаю полезным познакомить читателей с некоторыми замечаниями по поводу психологических механизмов, лежащих в основе такой непримиримой реакции, для того чтобы подготовить почву к лучшему пониманию того, о чем я буду говорить в следующих главах.

Понимание собственного общества и культуры, так же как понимание самого себя, – это задача разума. Однако препятствия, которые приходится преодолевать разуму для понимания собственного общества, являются столь же трудными, как и чудовищные препятствия, лежащие на пути понимания самого себя, как это удалось показать Фрейду Эти препятствия (Фрейд называл их «сопротивлением») никоим образом не являются феноменами, обусловленными недостатками интеллекта или отсутствием информации. Они находятся в области эмоциональных факторов, которые притупляют или искажают способность к мышлению до такой степени, что мышление становится бесполезным инструментом в познании реальности. Большинство людей в каждом данном обществе живут в полном неведении относительно самой возможности таких искажений. Деформацию они замечают только тогда, когда она проявляется в виде отклонения от отношений большинства, но остаются в полном убеждении, что мнения большинства являются правильными и «здоровыми»[6]. Однако это не всегда так. Так же как существует folie à deux[7], индуцированное бредовое расстройство, поражающее двоих или нескольких человек, существует и бред, поражающий миллионы людей, и согласие этих миллионов с ошибочными суждениями не превращает их в истину. Последующим поколениям, через много лет после вспышки массового безумия, становится ясен патологический характер былого мышления, несмотря на то, что его разделяли тогда практически все; так, например, наиболее отвратительные психические реакции на черную смерть в Средние века, охота на ведьм в эпоху Контрреформации, религиозная нетерпимость в Англии XVII века, ненависть к «гуннам» во время Первой мировой войны стали считаться патологическими лишь спустя длительный промежуток времени. Однако в тот момент, когда данный стиль мышления имеет место, он не воспринимается как патологический и сходит за нормальное «мышление». Ниже я очерчу некоторые самые важные формы патологического мышления в политике и международных отношениях, так как это очень важно для правильного, незамутненного понимания современных политических событий.

Я начну с описания одной из самых крайних форм патологического мышления, с параноидного мышления. В случаях индивидуального заболевания, когда человек страдает от паранойи, диагноз, как правило, ясен не только психиатрам, но и всем окружающим. Человек, который рассказывает, что на него «ополчились все», что его коллеги, его друзья и даже его собственная жена плетут заговор с целью его убийства, представляется нам совершенно безумным. Но на каком основании мы делаем этот вывод? Отнюдь не потому, что его обвинения являются логически невозможными. Может случиться так, что его враги, знакомые и даже родственники объединились для того, чтобы убить его; действительно, такие вещи происходят в реальности. Мы не можем искренне сказать несчастному больному, что его подозрения необоснованны, невозможны. Мы можем лишь говорить, что это маловероятно, так как такое происходит, вообще, редко и едва ли возможно, если учесть характер его жены и отношение друзей.

Но наши доводы не убедят пациента. Для него реальность основана на логической возможности, а не на вероятности. Основой болезни является его отношение. Его контакт с реальностью ограничивается узким совпадением отношения с законами логического мышления и не требует исследования реальной вероятности. Не требует, потому что параноик не способен на такое исследование. Так же, как у любого больного, страдающего психозом, его реальность очень тонкая и хрупкая. Его реальность существует только внутри него – это его эмоции, страхи и желания. Внешний мир для него лишь зеркало или символическое представление его внутреннего мира.

Но в отличие от больных, страдающих шизофренией, у многих параноиков извращен лишь один аспект здорового мышления: требование логической возможности. Они отказываются от другого аспекта – аспекта реалистичной вероятности. Если в качестве условия истинности требуется только возможность, то эта возможность легко превращается в определенность. Если же востребована вероятность, то лишь очень немногие вещи соответствуют критерию определенности. Именно это на самом деле делает параноидное мышление таким «привлекательным», невзирая на страдания, которые оно причиняет. Паранойя спасает человека от сомнений. Она гарантирует ощущение определенности, что делает ненужным знание, к которому может привести здоровое мышление.

Люди легко распознают параноидное мышление у индивидов в случаях параноидного психоза. Но распознать параноидное мышление, когда его разделяют миллионы людей и когда оно поощряется властью, намного труднее. В качестве примера можно привести обыденное мышление о России. Для большинства американцев в наше время характерно параноидное мышление об этой стране; а именно, американцы, думая о России, задают вопрос: «Что возможно?», а не «Что вероятно?». В самом деле, возможно, что Хрущев хочет покорить нас силой. Возможно, что он делает мирные предложения только для того, чтобы мы оставались в неведении о грозящей нам опасности. Возможно также, что весь его спор с китайскими коммунистами о сосуществовании есть не что иное, как ловкий трюк, призванный заставить нас поверить в его миролюбие, в то время как на самом деле он просто хочет застать нас врасплох. Если мы будем думать только о возможностях, то в самом деле у нас нет никаких надежд на разумные политические действия.

Здоровое мышление означает мышление не только о возможностях, которые всегда легко распознать и усвоить, но и мышление о вероятностях. Это последнее предусматривает исследование реалистичных ситуаций и в какой-то степени предсказание действий оппонента посредством анализа всех факторов и мотиваций, которые оказывают влияние на его поведение. Для того чтобы прояснить этот пункт, я хочу подчеркнуть, что мой акцент на противопоставлении здорового и параноидного мышления не подразумевает суждения, согласно которому Россия не может иметь коварных и лживых планов, он подразумевает необходимость тщательного и беспристрастного исследования фактов и понимание того, что логическая возможность как таковая ничего не доказывает и имеет мало значения.

Другим патологическим механизмом, угрожающим реалистичному и эффективному политическому мышлению, является проекция. Каждый знаком с этим механизмом в его более грубой форме, когда он касается отдельного индивида. Каждый сможет назвать деструктивного человека, который обвиняет окружающих во враждебности, а себя выставляет в роли невинной жертвы. Можно привести в пример тысячи браков, которые продолжают существовать благодаря такому проективному механизму. Каждый партнер обвиняет другого в том, что на самом деле составляет его собственную проблему, и вследствие этого постоянно занят проблемами партнера, а не своими собственными. И опять то, что мы легко различаем на примерах индивидов, мы не замечаем, когда речь идет о миллионах граждан, использующих тот же проективный механизм, особенно если этот механизм поддерживается властью. Например, во время Первой мировой войны народы союзных стран верили, что немцы были злобными гуннами, убивающими невинных детей; немцы стали персонификацией абсолютного зла до такой степени, что даже музыка Баха и Бетховена объявлялась дьявольской. С другой стороны, противники гуннов сражались за благороднейшие цели – за свободу, мир, демократию и т. п. Странно, но немцы точно так же думали о союзниках.

Что получается в результате? Врага представляют воплощением абсолютного зла, потому что все свои негативные чувства проецируют на него. Кажется совершенно логичным, что после того, как это происходит, я начинаю считать себя воплощением абсолютного добра, потому что все зло перенесено на противную сторону. Результатом является негодование и ненависть в отношении врага и некритичное, нарциссическое прославление себя. Это может породить индуцированную манию и всеобщее чувство ненависти. Такое патологическое мышление опасно в тех случаях, когда оно ведет к войне, и смертоносно, когда ведет к разрушению.

Наше отношение к коммунизму, Советскому Союзу и коммунистическому Китаю в значительной степени обусловлено проективным мышлением. Действительно, сталинская система террора была бесчеловечной, жестокой и отвратительной, хотя она была не более омерзительной, чем террор в ряде других стран, которые мы называем свободными, скажем, режимы Трухильо или Батисты.

Я не говорю о некоммунистических жестокостях и бессердечии как о смягчающих обстоятельствах в суждении о сталинском режиме, потому что очевидно, жестокости и бесчеловечность не могут компенсировать друг друга. Я говорю об этом, чтобы показать, что негодование многих людей в отношении Сталина не столь уж искренне и истинно, как они сами об этом думают. Если бы это было так, то они испытывали бы негодование и по поводу других случаев жестокости и бессердечия, независимо от того, проявляют их политические противники или союзники. Мало того, сталинского режима уже нет. Россия сегодня представляет собой консервативный полицейский режим, который ни в коем случае нельзя назвать желательным, если вы являетесь поборником свободы и индивидуальности, но этот режим не должен возбуждать такого глубокого негодования, какого заслуживала сталинская система террора и подавления. Это счастье, что русский режим изменился и перешел от методов жестокого терроризма к методам консервативного полицейского государства. Это обстоятельство демонстрирует отсутствие искренности у тех любителей свободы, которые громогласно клянутся в своей ненависти к Советскому Союзу, как будто не знают о значительном изменении, произошедшем с системой.

Многие до сих пор продолжают считать коммунизм воплощением зла, а себя, людей свободного мира, включая таких наших союзников, как Франко, – персонификацией абсолютного добра. В результате получается нарциссическая и нереальная картина, представляющая Запад как борца за добро, свободу и гуманизм и рисующая коммунизм как врага всего гуманного и достойного. Коммунистический Китай, особенно в своем отношении к Западу, следует тому же патологическому механизму.

Если проекция смешивается с параноидным мышлением, как это было во время войны, а также во время «холодной войны», то мы получаем взрывоопасную психологическую смесь, исключающую здоровое упреждающее мышление.

Обсуждение патологического мышления будет неполным, если не рассмотреть еще один тип патологии, играющий большую роль в политическом мышлении, – фанатизм. Кто является фанатиком? Как можно его распознать? Сегодня, когда истинные убеждения встречаются исключительно редко, существует тенденция называть «фанатиком» любого, кто обладает искренней религиозной верой или имеет научные убеждения, которые радикально отличаются от веры или убеждений других людей, но пока еще не доказаны. Если бы это было так, то мы могли бы отнести к числу «фанатиков» таких людей, как Будда, Исайя, Сократ, Иисус, Галилей, Дарвин, Маркс, Фрейд, Эйнштейн.

На вопрос о том, кто является фанатиком, часто невозможно ответить, если судить по содержанию утверждения. Например, вера в человека и его возможности не может быть доказана интеллектуально, но она может быть глубоко укоренена в подлинном опыте верующего. То же самое касается и научного мышления, где часто имеет место значительная дистанция между высказанной гипотезой и твердо доказанным научным фактом, и поэтому ученый должен обладать верой в свое мышление до того момента, когда ему удастся представить доказательства. Однако существует множество утверждений, которые находятся в полном противоречии с законами рационального мышления, и всякий, кто придерживается веры в немыслимое, может быть справедливо назван фанатиком. В то же время часто бывает нелегко решить, что иррационально, а что – нет, и ни «доказательство», ни общее согласие не могут служить достаточными критериями.

На самом деле легче распознать фанатика по некоторым свойствам его личности, а не по содержанию его убеждений. Самое важное личностное качество фанатика и обычно легче всего поддающееся наблюдению – это своего рода «холодный огонь», страсть, лишенная тепла. Фанатик оторван от окружающего мира, его не интересует никто и ничто, несмотря на то, что он может провозглашать свою заботу как важную часть своей «веры». Холодный блеск в глазах человека часто говорит нам больше о фанатизме его идей, чем «безрассудность» самих идей.

Рассуждая в теоретическом ключе, можно сказать, что фанатик – это человек, страдающий выраженным нарциссизмом и оторванный от окружающего мира. В самом деле, он полностью лишен чувств, так как подлинные чувства всегда рождаются в результате взаимодействия самости и мира. Патология, обусловленная фанатизмом, сродни патологии, вызванной депрессией, когда больной страдает не от печали (она была бы облегчением), а от неспособности что-либо чувствовать. Фанатик отличается от больного депрессией (и в какой-то степени близок к больному манией) тем, что самостоятельно находит выход из острой депрессии. Он строит себе идола, создает абсолют, которому полностью отдается, но одновременно делает себя его частью. После этого он начинает действовать, мыслить и чувствовать во имя этого идола или, лучше сказать, усваивает иллюзию «чувства», внутреннего возбуждения, в то время как подлинные чувства у него напрочь отсутствуют. Он живет в состоянии нарциссического возбуждения, так как полностью топит ощущение своей изоляции и пустоты в тотальном подчинении идолу и в одновременном обожествлении своего эго, которое сделал частью идола. Он проявляет страсть в подчинении идолу и в иллюзии своего величия, но остается холодным в своей неспособности к истинным отношениям и чувствам. Символически его отношение можно описать как «горящий лед». Он легко обманывает других, если содержанием его идола являются любовь и братство, Бог, спасение, страна, раса, честь и пр., а не откровенная страсть к разрушению, враждебности или завоеванию. Однако в том, что касается человеческой реальности, практически безразлична конкретная природа идола. Фанатизм – это всегда результат неспособности к подлинным отношениям. Фанатик очень соблазнителен и поэтому очень опасен в политике, так как представляется искренне и глубоко чувствующим, а главное, истинно убежденным в правоте своих чувств. Так как все мы стремимся к определенности и переживанию страстей, то странно ли, что фанатик успешно привлекает на свою сторону очень многих своими фальшивыми чувствами и верованиями?

Параноидное, проективное и фанатичное политическое мышление поистине являются патологическими формами мыслительного процесса, которые отличаются от обычной патологии тем, что политическое мышление разделяют намного более многочисленные группы людей, а не один-два человека, как в случае привычной нам патологии. Патологические формы мышления блокируют путь к подлинному пониманию политической реальности, но не только они. Есть и другие формы мышления, которые, в строгом смысле, нельзя назвать патологическими, но они так же опасны, вероятно, в силу своей большой распространенности. Прежде всего я имею в виду ложное автоматическое мышление. Механизм его очень прост. Я верю, что нечто истинно, не потому, что я пришел к этому выводу после собственных размышлений, основанных на наблюдениях и опыте, но потому, что мне это «внушили». При автоматическом мышлении я могу испытывать иллюзию, будто мои мысли являются моими собственными, но на самом деле я усвоил их, потому что они были представлены мне источниками, авторитетными для меня в том или ином отношении.

Все современные методы манипуляции мышлением, будь то в коммерческой рекламе или в политической пропаганде, используют техники гипнотического внушения, которые вызывают у людей мысли и чувства, при этом сами люди не осознают, что эти мысли и чувства им не принадлежат. Способ промывания мозгов, который китайцы довели до определенного уровня совершенства, является лишь крайним выражением гипнотического внушения. При усовершенствовании суггестивных техник аутентичное мышление все в большей степени заменяется мышлением автоматическим, причем сохраняется иллюзия произвольного и спонтанного характера наших мыслей.

Примечательно, что группы испытуемых легко замечают автоматическое мышление у оппонентов, но не замечают его у самих себя. Например, американцы, возвращающиеся из поездок по Советскому Союзу, рассказывают о своих впечатлениях от единообразия политического мышления в России. Кажется, все задают один и тот же вопрос о линчевании негров на Юге, а также о том, зачем американцы окружают Советский Союз военными базами, если у них (американцев) мирные намерения.

При этом люди, посетившие Советский Союз и рассказывающие о единообразном советском мышлении, совершенно не осознают, что в Соединенных Штатах мышление едва ли менее единообразно, чем в СССР. Большинство американцев без рассуждений принимают целый рад клише: например, что русские хотят завоевать весь мир и установить везде революционные коммунистические порядки, что у них нет моральных принципов, потому что они не верят в Бога, и так далее. Более того, в Соединенных Штатах клишированные мнения характерны не только для низших слоев общества (в какой степени это верно для Советского Союза, я даже не возьмусь предполагать). Таких клише придерживаются многие из практикующих политиков, интеллектуалов, теле- и радиокомментаторов и т. д., тех, кто определяет политику и общественное мнение.

Неадекватное автоматическое мышление такого типа приводит к логичному для тоталитарного мышления «двоемыслию», которое блестяще описал Джордж Оруэлл. «Двоемыслие, – пишет Оруэлл в своей книге „1984“, – означает способность придерживаться двух взаимоисключающих убеждений, принимая их оба». Мы знакомы с русским «двоемыслием». Такие страны, как Венгрия или Восточная Германия, где власть правит вопреки воле подавляющего большинства населения, называют странами «народной демократии». Иерархическое классовое общество, построенное на жестком экономическом, социальном и политическом неравенстве, называют «бесклассовым обществом». Систему, при которой роль государственной власти повышалась на протяжении последних сорока лет, называют системой, в которой происходит «отмирание государства». Но «двоемыслие» – это не только советский феномен. Мы, на Западе, называем диктатуры «частью свободного мира», если они проводят антисоветскую политику. Такие диктаторы, как Ли Сын Ман, Чан Кайши, Франко, Салазар, Батиста и многие, многие другие, были объявлены борцами за свободу и демократию, а истинная суть их режимов либо замалчивалась, либо искажалась. Более того, мы позволили таким людям, как Чан Кайши, Ли Сын Ман и Аденауэр, влиять на внешнюю политику Америки, а иногда и менять ее. Американской публике подают неверную информацию о Корее, Тайване, Лаосе, Конго и Германии, неверную до такой степени, что она находится в вопиющем противоречии с тем, что мы воображаем о свободе нашей прессы и о качестве получаемой нами информации[8]. Когда русские ведут антиамериканскую пропаганду, мы называем это подрывной деятельностью, но ни за что не назовем подрывными передачи радио «Свободная Европа», нацеленные на восточноевропейские страны. Мы провозглашаем уважение независимости всех малых стран, но поддерживаем свержение законных правительств в Гватемале и на Кубе. Мы приходим в ужас от русского террора в Венгрии, но закрываем глаза на французский террор в Алжире.

Патологическое мышление и «двоемыслие» являются не просто болезненными и бесчеловечными явлениями, они угрожают самому нашему существованию. В ситуации, когда ошибка суждения может привести к катастрофическим последствиям, мы не можем позволить себе снисходительное отношение к патологическому мышлению или мышлению, основанному на клише. Отчетливое и реалистическое мышление о ситуации в мире, особенно в условиях конфликта между советским блоком и западным блоком, приобретает жизненную важность. Сегодня определенные мнения принимаются за «реалистичные», хотя они столь же фантастичны и иллюзорны, как фантазии Поллианны[9], и эти мнения говорят о том, что на нас нападут. В этом проявляется особый недостаток человеческой реакции – многие склонны верить в то, что циничная, «суровая» перспектива более вероятна и «реалистична», чем более объективная, сложная и конструктивная. Очевидно, что многие люди думают, будто сильный мужественный человек смотрит на вещи просто и без особых затей и не моргнув глазом может пойти на смертельный риск[10]. Такие люди забывают, что часто путают фанатичных, уверенных в собственной праведности невежественных людей с людьми, которых Миллс[11] совершенно справедливо назвал «эксцентричными реалистами», которые вполне рационально оценивают реальность.

Параноидное, проективное, фанатичное и автоматическое мышление – это различные формы мыслительных процессов, которые коренятся в одном и том же базовом феномене – в том факте, что род человеческий еще не достиг уровня развития, провозглашенного великими гуманистическими религиями и философиями, возникавшими в Индии, Китае, Палестине, Персии и Греции в период с XV века до н. э. вплоть до новой эры, до Рождества Христова. Хотя большинство людей мыслят в понятиях этих религиозных систем и вышедших из них светских философских систем, то же самое большинство эмоционально до сих пор находится на архаичном иррациональном уровне, который не отличается от уровня, на котором находилось человечество до появления идей, провозглашенных буддизмом, иудаизмом и христианством. Мы до сих пор поклоняемся идолам. Мы не называем их Ваалом или Астартой[12], но мы поклоняемся нашим идолам под другими именами.

Технически и интеллектуально мы живем в атомную эпоху; эмоционально же мы до сих пор находимся в каменном веке. Мы считаем себя выше ацтеков, которые отмечали свои праздники массовыми – до 20 тысяч – человеческими жертвоприношениями богам, полагая, что это позволит поддерживать правильное развитие вселенной. Мы приносим в жертву миллионы людей ради самых разнообразных «благородных» целей и этим оправдываем любую бойню. Факты остаются теми же, меняется лишь их рационализация. Человек, невзирая на весь интеллектуальный и технический прогресс, все еще привержен идолопоклонничеству в отношении кровных уз, собственности и учреждений. Разумом человека до сих пор управляют иррациональные страсти. Человек до сих пор не прочувствовал и не осознал, что значит быть по-настоящему человеком. Мы до сих пор пользуемся двойными стандартами ценностей для суждений о себе и о представителях других групп. Нет ничего удивительного и тем более обескураживающего в том, что мы до сих пор не достигли зрелости. Тем, кто верит в способность человека стать таким, каким он должен быть, не было бы нужды тревожиться, если бы этот разрыв между эмоциональным и интеллектуальным не имел места на фоне такого технического развития, которое угрожает нам вымиранием или впадением в новое варварство. На этот раз спасти нас может лишь фундаментальное и адекватное изменение.

Однако мы до сих пор очень мало знаем о том, как добиться такого изменения, а время не ждет. Один подход – это говорить правду. Мы должны преодолеть путы рационализации, самообмана и двоемыслия. Мы должны быть объективными и смотреть на себя и на наш мир реалистично, взглядом, не замутненным нарциссизмом и ксенофобией. Свобода существует только там, где есть место разуму и правде. Архаический трайбализм[13] и идолопоклонничество процветают там, где умолк голос разума. Разве из этого не следует, что знание правды о фактах внешней политики жизненно важно для сохранения свободы и мира?

II. Природа советской системы

Советская система является настоящим мифом для большинства американцев; вероятно, таким же мифом, каким и капиталистическая система для большинства русских. В то время как русские видят в капитализме систему эксплуатации рабов, получающих зарплату и подчиняющихся капризам Уолл-стрит, американцы видят Россию возглавляемой людьми, которые представляют собой смесь Ленина и Гитлера и стремятся силой или хитростью подчинить весь остальной мир. Так как вся наша внешняя политика основана на идее о том, что Советский Союз хочет покорить мир силой, наивысшую важность приобретает задача досконально исследовать факты и представить отчетливую и реалистичную картину природы советской системы. Это трудная задача, ибо природа советской системы полностью изменилась за время, прошедшее после 1917 года до наших дней. Она изменилась, превратившись из революционной системы, считавшей себя центром и движущей силой коммунистической революции в Европе, а затем и во всем мире, в консервативное, промышленно развитое классовое общество, пути развития которого во многих отношениях напоминают пути развития «капиталистических» стран Запада.

Это изменение, однако, не сопровождалось официальным разрывом преемственности, потому что многие базовые признаки, такие как национализация средств производства и идея плановой экономики, остались прежними. Но больше, чем преемственность экономического устройства, вызывает путаницу преемственность идеологии. По причинам, которые мы обсудим позже, Сталин, а за ним и Хрущев с невероятной религиозностью оставались приверженцами «марксистско-ленинских» формулировок и продолжали говорить на языке, характерном для периода с 1848 по 1917 год, хотя вся система уже представляла собой полную противоположность тому, что пытались предвидеть такие революционеры, как Маркс и Ленин.

Нам будет несложно выявить разницу между ритуальными идеологическими формулами и реальным положением вещей. Разве мы сами не захвачены подобным несоответствием, когда говорим об «индивидуальной инициативе» в обществе «организованного человека», или о «богобоязненном обществе», хотя на самом деле заботимся главным образом о деньгах, комфорте, здоровье, образовании и очень мало печемся о Боге? Однако ни русские, ни мы не являемся лжецами, и это делает познание реальности еще более трудным. Обе стороны верят, что говорят чистую правду, и подходят друг к другу с взаимным убеждением в том, что их идеология и, в определенной мере, идеология оппонента представляют реальность.

В мое намерение входит пробиться сквозь существующие клише и попытаться придерживаться в этой главе реалистического подхода к существующей советской системе. Я сравню короткий революционный период 1917–1922 годов с периодом постепенной трансформации этой системы в тоталитарное правление Сталина и Хрущева. Я попытаюсь показать и детально обосновать взгляд, согласно которому нынешняя советская система не является ни социалистической, ни революционной, и, более того, показать, что с момента восхождения Сталина советские правители перестали считать своей целью революцию на Западе, а коммунистические партии использовали лишь как инструменты своей внешней политики.

1. Революция: надежда, которая не оправдалась

Середина XIX века была временем социалистических надежд; эти надежды основывались на сказочном прогрессе науки и ее воздействии на промышленное производство, на успехе буржуазных революций 1789, 1830 и 1848 годов, на усиливающихся протестах рабочего класса и на распространении социалистических идей. Маркс и Энгельс, подобно другим социалистам, были убеждены в том, что близок час, когда произойдет великая революция, что очень скоро в человеческой истории начнется новая эпоха, что есть реальные перспективы, как говорил Энгельс, «превращения революции меньшинства [какими были все предыдущие революции] в революцию большинства [какой он видел социалистическую революцию]». Однако в конце XIX века Энгельс был вынужден признать: «История доказала, что мы и те, кто думал, как мы, ошибались. Стало ясно, что состояние экономического развития континента в настоящее время еще далеко не достигло уровня, при котором возможно уничтожение капиталистического производства…»[14]

Первая мировая война ознаменовала решающее изменение в истории социализма. Она показала несостоятельность двух самых главных его целей – интернационализма и мира. С началом войны все социалистические партии приняли сторону своих правительств и сражались с иностранными социалистами за «свободу». Этот моральный крах социализма был не столько следствием личного предательства некоторых лидеров, сколько следствием изменений экономических и политических условий. Обнаженная и беспощадная эксплуатация рабочих, существовавшая в XIX веке, уступила место участию рабочих в экономических прибылях в своих странах. Капитализм, который, по мнению Маркса, должен был рухнуть из-за своих внутренних противоречий, продолжал существовать, совершенствуя способность справляться с кризисами и трудностями лучше, чем ожидали радикальные революционеры[15].

Успех капитализма привел к новой интерпретации социализма. Если Маркс и Энгельс считали, что новая форма общества выйдет за пределы капитализма, став обществом, где произойдет полная реализация гуманизма и индивидуализма, то теперь адепты социализма стали интерпретировать его как движение за экономическое и политическое возвышение рабочего класса внутри капиталистической системы. В то время как социализм Маркса в XIX веке был наиболее значимым духовным и нравственным движением, антипозитивистским и антиматериалистическим по сути, то после этого он (социализм) постепенно трансформировался в чисто политическое движение с исключительно экономическими целями, несмотря на то что старые нравственные цели до конца никогда не исчезали. Интерпретация социализма в понятиях категорий капитализма привела к необходимости новой политики социалистических партий, целью которой стало благополучие государства, а не исполнение мессианских надежд, которых придерживались создатели теоретического социализма.

Война 1914 года, эта бессмысленная бойня, приведшая к гибели миллионов людей разных национальностей во имя определенных экономических преимуществ, привела к возрождению старого социалистического неприятия войны и национализма в новой, причем жизнеспособной, форме. Радикальные социалисты всех стран, глубоко возмущенные войной, стали лидерами революционных движений в России, Германии и Франции. Радикализация социалистического движения была тесно связана с Циммервальдским движением[16], попыткой социалистов-интернационалистов покончить с войной.

Февральская революция в России придала новые силы этим революционным вождям. Вначале Ленин, в соответствии с теорией Маркса, считал, что революция может стать успешной только в высокоразвитой капиталистической стране, такой как Германия. Ленин считал необходимым, чтобы такая менее развитая страна, как Россия, завершила буржуазную революцию, прежде чем двигаться дальше – к революции социалистической[17]. По этой же причине большинство в Центральном комитете Коммунистической партии высказалось поначалу против захвата власти в 1917 году, но мощная волна протестов крестьянско-солдатских масс против войны в сочетании с неспособностью царского правительства и его преемника – Временного правительства – покончить с войной и реорганизовать российскую экономику вынудили Ленина к революции. Надежды Ленина и Троцкого были связаны с германской революцией, которую они оба ожидали в самом ближайшем будущем. В Брест-Литовске они подписали мирный договор с императорской Германией, надеясь, что в Германии скоро разразится революция, что автоматически приведет к денонсации договора. Если бы промышленно развитая Германия стала советским государством и объединилась с преимущественно аграрной Россией, то тогда, следуя теории Маркса, как ее понимал Ленин, появлялся бы хороший шанс выживания и последующего процветания. Так же как Маркс и Энгельс в середине XIX века, семьдесят лет спустя Ленин и Троцкий на какое-то время поверили в то, что «социалистическое царство» близко и что будет возможно заложить фундамент истинно социалистического общества.

У надежды Ленина были свои пики и спады.

В 1917 и 1918 годах был первый пик. Через десять дней после Октябрьской революции Ленин объявил: «Мы уверенно и непоколебимо пойдем к победе социализма, которую обеспечат ведущие рабочие большинства цивилизованных стран, и дадим народам прочный мир и освобождение от угнетения и эксплуатации»[18]. После начала Германской революции в ноябре 1918 года новое германское правительство выказало большую неохоту к установлению дипломатических отношений с Россией, а германские рабочие не последовали примеру России, и тогда Лениным и Троцким начало овладевать сомнение. В 1919 году советские революции в Баварии и Венгрии оживили надежду, но очень скоро эти революции потерпели поражение. Летом и осенью 1920 года, когда Гражданская война в России близилась к концу, а советские войска стояли у ворот Варшавы, престиж Коминтерна[19] стал высок как никогда, и снова у коммунистов появилась надежда на мировую революцию[20]. Второй конгресс Коминтерна (1920) проходил на фоне большого революционного энтузиазма. Но очень скоро, после поражения Красной армии под Варшавой и отказа польских рабочих восстать, все драматически переменилось. Революционные надежды получили удар, от которого им уже не суждено было оправиться.

Ленин, отдавая приказ о наступлении на Варшаву после отражения польского наступления, поддался искушению безумной надежды на мировую революцию, но на этот раз он оказался меньшим реалистом, чем Троцкий, который (вместе с Тухачевским) советовал Ленину воздержаться от наступления под Варшавой. История еще раз доказала, что революционеры ошиблись в своей оценке революционных возможностей. Ленин признал поражение; признал, что западный капитализм обладал большей жизнеспособностью, чем он предполагал, и приступил к организации отступления, чтобы спасти то, что еще можно было спасти после случившейся катастрофы. Ленин инициировал начало новой экономической политики (НЭП), восстановления капиталистических отношений во многих секторах российской экономики, пытался убедить иностранных капиталистов вкладывать деньги в «концессии» на территории Советского Союза, старался прийти к мирному взаимопониманию с великими западными державами и в то же время силой подавил восстание кронштадтских матросов, которые чувствовали себя обманутыми революцией[21].

Я устою от искушения обсуждать здесь ошибки Ленина и Троцкого и вопрос о том, в какой мере они следовали учению Маркса. Достаточно сказать, что концепция о том, что истинные интересы рабочего класса могла отстаивать элита, состоящая из вождей, а не большинство самого рабочего класса, принадлежала Ленину, а не Марксу. В течение многих лет до начала Первой мировой войны этой концепции противостоял Троцкий, как и Роза Люксембург, одна из наиболее проницательных революционеров-марксистов того времени. Ленин не видел того, что видели Роза Люксембург и другие: что централизованная, бюрократическая система, в которой элита управляет за рабочих, неизбежно выродится в систему, в которой она начнет управлять рабочими и окончательно уничтожит все, что еще оставалось от социализма в России. Но при всех различиях между Марксом и Лениным фактом остается то, что великая надежда не оправдалась во второй раз. Правда, на этот раз неудача настигла Ленина и Троцкого, когда они, находясь у власти, столкнулись с исторической дилеммой о том, как провести социалистическую революцию в стране, где отсутствовали условия для социалистического общества. Они оба были избавлены от необходимости решать эту проблему. Ленин не смог оправиться после первого инсульта в 1922 году и умер в январе 1924 года. Несколькими годами спустя был отстранен от власти, а затем и выслан из страны, Троцкий; верх взял Сталин, с которым Ленин порвал все личные отношения за несколько месяцев до смерти.

Смерть Ленина и поражение Троцкого лишь подчеркнули конец периода революционных движений в Европе и конец надеждам на новый социалистический порядок. После 1919 года революция пошла на убыль, а к 1923 году ни у кого не осталось сомнений в ее неудаче.

2. Сталинская трансформация коммунистической революции в управленческую

Сталин, умный циничный авантюрист с ненасытной жаждой личной власти, оказался перед необходимостью ликвидации последствий неудачи. Учитывая склад его личности, социализм никогда не виделся ему сквозь гуманистическую призму Маркса и Энгельса. Поэтому Сталин без малейших душевных колебаний принялся за насильственную индустриализацию России под лозунгом социализма «в одной, отдельно взятой стране»[22]. Эта формула была всего лишь прозрачным прикрытием цели, которой надо было достичь, – построения тоталитарного государственного управления в России[23] и быстрого накопления капитала (и мобилизации людских ресурсов), необходимого для достижения этой цели.

Сталин ликвидировал социалистическую революцию во имя «социализма». Он использовал террор для того, чтобы обеспечить согласие народа на материальные лишения, которые стали результатом быстрого построения основ промышленности за счет уменьшения производства потребительских товаров; больше того, террор служил для создания новой рабочей морали путем мобилизации сил и ресурсов сельского населения и принуждения его работать в темпе, необходимом для быстрого построения промышленности. Сталин использовал террор в гораздо большем масштабе, чем это, вероятно, было необходимо для выполнения его экономической программы, так как обладал невероятной жаждой власти, параноидной подозрительностью в отношении возможных соперников и испытывал патологическое удовольствие от мести[24]. Если целью Сталина и было создание централизованного российского государственного менеджеризма, то, естественно, он не мог вслух и честно сказать об этом. Одним только террором, каким бы страшным он ни был, Сталину не удалось бы склонить массы к сотрудничеству, но он оказался в состоянии повлиять на души и умы людей. Конечно, он мог бы изменить политику на противоположную, провозгласить идеологическую контрреволюцию под фашистскими и националистическими лозунгами. Так он смог бы получить идеологическое средство, которое привело бы к тем же результатам. Сталин не выбрал этот курс, и, таким образом, ему ничего не оставалось, как только использовать ту идеологию, которая только одна и была действенна в массах того времени, – идеологию коммунизма и мировой революции. Коммунистическая партия принизила религию, отказалась от национализма. Марксизм-ленинизм остался единственной престижной идеологией. Мало этого, фигуры Маркса, Энгельса и Ленина обладали невероятной харизмой в глазах русского народа, и Сталин использовал ее, представив себя их легитимным преемником и последователем. Для того чтобы осуществить это величайшее историческое мошенничество, Сталину пришлось избавиться от Троцкого и в конечном счете уничтожить почти всех старых большевиков, тем самым расчистив себе путь и развязав руки для трансформации социалистической цели в типичный реакционный государственный менеджеризм. Чтобы вычеркнуть из народной памяти даже самые имена старых революционеров и их идей, Сталину пришлось заново переписать историю. Может быть, подсознательно он боялся старых революционеров и подозревал их как параноик, так как чувствовал, что предал идеалы, символами которых они являлись.

Сталин преуспел в своей цели, заключавшейся теперь не в мировой революции, а в индустриализации России, которой предстояло стать самой мощной державой в Европе, если не во всем мире. Экономическая успешность его тоталитарных государственных методов планирования была подхвачена, с некоторыми изменениями, Маленковым, а потом и Хрущевым, и эта преемственность больше не является предметом научных дискуссий. «Советская система централизованного управления экономикой доказала, что она практически не уступает рыночной экономике, например в сравнении с Соединенными Штатами»[25]. Это суждение было высказано на основании данных о российском промышленном росте[26]. Хотя данные разных американских экономистов несколько расходятся, разница эта очень невелика. Борнстайн оценивает годовые темпы роста валового национального продукта в Советском Союзе за период с 1950 по 1958 год в 6,5–7,5 % в год, а в Соединенных Штатах за тот же период в 2,9 %[27]. Каплан и Моорстеен оценивают темпы промышленного роста России за тот же период в 9,2 %. Кэмпбелл оценивает нынешние темпы роста в Советском Союзе в 6 %[28]. Если считать темпы роста с 1913 года, то есть за период, включающий разрушения Первой мировой и Гражданской войн, то получаются, конечно, совсем другие цифры. Согласно Наттеру, для гражданского промышленного производства с 1913 по 1955 год темпы роста составляют только 4,2 %, в то время как темпы роста для последних сорока лет царского периода составляли 5,2 %[29]. Однако за период с 1928 по 1940 год (то есть в мирный период) темпы советского роста составили 8,3 %, а между 1950 и 1955 годами – 9,0 %, то есть приблизительно вдвое выше, чем в США за тот же период[30],[31], и немного меньше чем вдвое по сравнению с царским периодом. Терджен считает, что если заглянуть в ближайшее будущее, то «представляется разумным предположение о том, что промышленный рост в Советском Союзе будет выше, чем в США, при условии отсутствия каких-либо радикальных институциональных изменений в обеих странах», в то время как «представляется сомнительным, что темпы роста экономики Советского Союза будут выше, чем в быстро развивающихся экономиках таких стран, как Западная Германия, Франция и Япония»[32]. Наттер, однако, сомневается в том, что в долгосрочной перспективе Советскому Союзу удастся обеспечить более быстрый рост, чем в системах, основанных на частном предпринимательстве. В противоположность промышленному производству, российское сельское хозяйство далеко отстало от запланированных показателей и до сих пор представляет большую проблему для русской экономики.

Что касается потребления, то ежегодный его прирост с учетом роста населения оценивается приблизительно в 5 % в год, учитывая недавнее увеличение потребления среди крестьян[33]. «В отношении еды и одежды, – заключает Терджен, – Советы имеют реальный шанс превысить наш уровень жизни, в то время как США остаются далеко впереди по автомобилям и долговременным потребительским товарам, а также по расходам на услуги и путешествия»[34].

Сталин заложил фундамент новой, индустриальной России. В течение менее тридцати лет он превратил самую экономически отсталую из великих европейских держав в промышленно развитое государство, которое скоро станет экономически передовым и процветающим, уступая только Соединенным Штатам. Цинично фальсифицировав социалистические идеи, Сталин добился этого путем бесчеловечности, беспощадного уничтожения человеческих жизней и счастья отдельных людей, что вместе с действиями Гитлера притупило и извратило чувство человечности у всего остального мира. Тем не менее, хотя можно спорить о возможности достижения той же цели не столь бесчеловечными методами, факт остается фактом – Сталин оставил своим преемникам жизнеспособную страну с сильной экономической и политической системой. Многие сталинские черты системы остались прежними, другие претерпели изменения. На следующих страницах я попытаюсь обсудить суть советского общества, каким оно является сегодня; общества, построенного на фундаменте, заложенном Сталиным.

3. Хрущевская система

а) Конец террора

Первое и главное, чем хрущевский социализм отличается от сталинизма, это отмена и прекращение террора. Если террор необходим в системе, где массам приходится много и тяжело работать, не получая за это соответствующего материального вознаграждения, то его можно ослабить после того, как рабочие смогут начать пользоваться плодами своего труда и надеяться на радость от этого труда. Преемники Сталина и сами в немалой степени были травмированы безумным террором последних лет правления Сталина, террором, который ежедневно грозил уничтожением каждому из высших руководителей. К решению о прекращении террора привел психологический феномен, подобный тому, который имел место во Франции в период, предшествовавший падению Робеспьера, вкупе с упомянутой выше причиной.

Все сведения, поступающие из России, подтверждают, что террор прекратился. Лагеря рабского труда, которые при Сталине были не только средством террора, но и источником дешевой рабочей силы, были уничтожены, а произвольные аресты и наказания – отменены. Хрущевское государство можно было бы сравнить с реакционным полицейским государством XIX века, а состояние политических свобод – с состоянием царской России. Однако такое сравнение было бы некорректным вследствие не только очевидной разницы в экономической структуре обеих систем, но и из-за другого, более сложного, фактора. Политическая свобода становится явной проблемой только в случае, когда существует значительное несогласие внутри фундаментальных структур данного общества. При царском режиме большинство населения – крестьяне, рабочие, средний класс – находилось в оппозиции к системе, и система, для того чтобы продлить свое существование, прибегала к репрессивным мерам. В то же время есть все основания считать, что хрущевская система смогла заручиться верностью большинства населения. Отчасти она была достигнута за счет реальных экономических успехов и удовлетворения потребностей в настоящем, а также за счет обоснованных надежд на дальнейшее улучшение и, кроме этого, за счет успешной идеологической манипуляции народным сознанием.

Из всех сообщений становится ясно, что средний русский убежден в том, что система работает достаточно хорошо, надеется на лучшее будущее и реально боится только одного – войны. Критикуя систему, советский человек критикует частности, например глупость бюрократов и жалкое качество потребительских товаров, но не советскую систему как таковую. Советский человек даже не задумывается о возможности замены советской системы системой капиталистической.

Несомненно, при сталинском терроре обстановка была совершенно иной. Беспощадный произвол террора угрожал всем, высшим и низшим, тюрьмой или смертью, не только за ошибки, но и вследствие доноса, интриг и т. д. Но этот террор остался в прошлом, и обстановка стала иной. Средний американец не имеет адекватного представления о России, так как ставит себя на место антикоммуниста внутри страны и рассуждает о степени подавления его мнения. Он забывает, что помимо писателей и социологов, которые, вероятно, склонны критиковать систему, подавляющее большинство русских не испытывает такого желания. Поэтому проблема политической свободы выглядит для среднего русского пока не так реально, как для американца. (Средний русский может чувствовать себя аналогично среднему американцу, если, позиционируя себя как коммуниста, он задумывается о тех ограничениях и опасностях, с которыми бы он сам столкнулся в Соединенных Штатах.) Все это, однако, не отменяет того факта, что хрущевская Россия является полицейским государством с гораздо меньшей свободой несогласия с правительством и его критики, чем аналогичная свобода в западных демократиях. Более того, после многих лет неограниченного террора потребуются годы для того, чтобы рассеялись остатки страха и робости, порожденных террором. Тем не менее, учитывая все факторы, можно утверждать, что хрущевский социализм ознаменовал собой значительное улучшение положения с политическими свободами в сравнении со сталинизмом.

С исчезновением террора тесно связано и изменение природы управления в России. Сталинское правление было правлением одного человека без серьезных консультаций с сотрудниками, без того, что можно было бы считать дискуссией или правлением большинства. Ясно, что такое единоличное правление нуждалось в терроре, посредством которого диктатор мог уничтожить любого человека, осмелившегося ему возражать. После казни Берии власть террористической государственной полиции была значительно ограничена, и ни один из русских лидеров не имел после смерти Сталина таких же диктаторских полномочий, какие можно было сравнить со сталинскими. Представляется, что лидер, кем бы он ни был, должен убедить верхний эшелон партии в верности своих взглядов, а это значит, что теперь имеют место дискуссии и правило большинства при принятии решений центральным комитетом партии. Все события последних лет отчетливо показывают, что Хрущеву приходится защищать свою позицию от оппонентов, что он должен демонстрировать успехи для того, чтобы удержаться наверху, и что его положение не очень сильно отличается от положения западных государственных деятелей, провалы которых в политике приводят к их исчезновению с политической арены.

б) Социально-экономическая структура

Отличительной чертой социалистической экономики является то, что в ней не существует частной собственности на средства производства и что все предприятия управляются государством, то есть назначенными бюрократами-управленцами. (Естественно, существует частная собственность, касающаяся потребительских товаров, например домов, мебели, автомобилей и личных сбережений в виде банковских счетов или государственных облигаций, так же как и в Соединенных Штатах. Разница в том, что никто не может владеть фабрикой или ее акциями; правда, эта разница важна лишь для небольшой доли населения Соединенных Штатов[35].) Приняв как основное положение, что марксистский социализм характеризуется государственной собственностью на предприятия и их государственным управлением, советские лидеры и их народ считают, что поэтому их систему можно называть социализмом. Оправдан такой подход или нет, мы обсудим позже, вместе с тем фактом, что современное развитие советской системы во многих отношениях больше похоже по своим трендам на существующий в XX веке капитализм, чем на социализм.

Всепроникающее планирование, впервые введенное в рамках сталинского пятилетнего плана в 1928 году, дает советской идеологии еще один повод говорить о своей системе как о социализме. Цельный план (госплан) готовится в Москве для всего СССР после интенсивной обработки множества данных. Планирование определяет, что и в каком объеме должно быть произведено, в отличие от относительно свободного рынка западных стран. До 1957 года московские министерства различных отраслей промышленности обладали центральной властью и полномочиями в отношении соответствующих отраслей, которыми они управляли. Хрущев отменил эту централизованную систему, просуществовавшую больше двадцати лет, и приступил к процессу децентрализации, заменив министерства региональными экономическими советами (советами народного хозяйства, совнархозами).

Эти советы взяли на себя функции министерств в различных регионах Советского Союза. Они назначают высших руководителей подчиненных им предприятий (или подтверждают их назначение), определяют (в рамках общего плана) программу производства в «своих» отраслях промышленности, активно определяют цены и методы производства, осуществляют сбережение скудных ресурсов, проводят исследования по качеству продукции и т. д. Контроль со стороны совнархозов осуществляется через их подразделения, так называемые «главные управления», которые, в свою очередь, управляют отдельными предприятиями, возглавляемыми директорами.

Кто те администраторы, которые работают в совнархозах, главных управлениях и на отдельных предприятиях?[36]

Большая их часть имеет высшее образование (фактически специалистов с высшим образованием в процентном отношении больше, чем в США), причем больше половины из них имеет инженерное образование, а несколько меньше – образование управленческое. Подавляющее большинство администраторов – члены Коммунистической партии (для американского читателя важно помнить, что компартия в России, по замыслу, не является массовой партией, но представляет собой элиту тех, кто хочет занять высокое положение и готов добросовестно и не жалея усилий ради этого работать; на самом деле в партии состоят не более 4 % всего населения СССР). Директор завода зарабатывает в 5–10 раз больше, чем рабочий (включая премии), в зависимости от величины и профиля предприятия.

Если сравнивать это положение с положением в Америке, то директор завода в Америке должен зарабатывать 22 тысячи долларов в год при таком же соотношении с зарплатой рабочего. Небольшое исследование, проведенное в США в 1957 году, показало, что «фактически ответственные руководители фирм с численностью работников меньше 1000 человек зарабатывают в среднем 28 тысяч долларов в виде зарплат и премий»[37].

Эти цифры трудно сравнивать, потому что, с одной стороны, цены на потребительские товары в Советском Союзе намного выше, чем в Соединенных Штатах, но с другой стороны, квартплата намного ниже в Советском Союзе и дополнительных льгот там больше, чем в США. Таким образом, разница в доходах между управленцами и рабочими не слишком сильно отличается в Советском Союзе и в Соединенных Штатах.

Что особенно важно – так это роль премий, которые достигают 50–100 % от зарплаты руководителя и являются наиболее важным стимулом улучшения производства. (Часто эта система поощряет только за количество произведенных товаров, что и приводит к плохому качеству потребительских товаров.) Таким образом, управленцы составляют социальную группу, которая по своим доходам, потреблению и власти отличается от рабочих практически в той же степени, что и их коллеги в капиталистических странах Запада. Фактически, по многим данным, классовая и статусная стратификация в Советском Союзе даже более жесткая, чем в США.

Есть и еще более важная характеристика управленческой группы. Граник сообщает, что, по советским данным, уже в начале 30-х годов была в большой степени достигнута социальная стабильность. «Статистические данные по этому предмету, – пишет Граник, – к сожалению, заканчиваются в тридцатые годы. Более того, данные о социальном положении родителей разделены всего на три категории: рабочие, колхозники и служащие. Однако даже эти ограниченные данные достаточно информативны для сравнения. Они показывают, что сын „белого воротничка“, образованного профессионала или владельца бизнеса имеет в восемь раз больше шансов добиться места в рядах высших руководителей в США (в 1952 году), чем сын промышленного рабочего или фермера. В Советском Союзе у сына служащего или руководителя шансов „пробиться в начальники“ было в шесть раз больше, чем у сына рабочего или крестьянина (в 1936 году)»[38].

О ситуации в настоящее время мы можем только гадать. Но Граник достаточно убедительно говорит о том, что тенденции, направленные против социальной мобильности, «вероятно усилились в современной России просто благодаря снижению враждебности в отношении детей белых воротничков»[39]. Это классовое расслоение существует, несмотря на то, что образование в Советском Союзе абсолютно бесплатно, а большинство лучших студентов получают, кроме того, стипендию. Очевидное противоречие объясняется, по-видимому, тем, что многие молодые люди в Советском Союзе не могут поступить в институты, потому что семьи нуждаются в их заработках[40]. Учитывая очень высокий уровень образовательных стандартов русского высшего образования, представляется вероятным, что культурная атмосфера в семьях управленцев обеспечивает лучшую подготовку в этом отношении, чем атмосфера в рабочих и крестьянских семьях.

Удивительный факт – удивительный для тех, кто верит в социалистический характер советской системы, – заключается, как сообщает Берлинер[41], в том, что «быть рабочим» – это «то, чего искренне стремится избежать большинство молодых людей, учащихся средней школы»[42]. Это отношение к принадлежности к рабочему классу конечно же замалчивается официальной идеологией, которая восхваляет рабочих как истинных хозяев советского общества, и благодаря этому в Советском Союзе продолжает существовать миф о высокой социальной мобильности.

Правильно ли в таком случае говорить о существовании в Советском Союзе управленческого класса? Если пользоваться концепцией Маркса, то такое определение едва ли можно считать адекватным, так как, по мысли Маркса, классом называют социальную группу в связи с ее отношением к средствам производства: владеет ли данная группа капиталом или его орудиями (ремесленники) или состоит из лишенных собственности работников. Естественно, в стране, где государство владеет всеми средствами производства, не может быть управленческого «класса» в строгом смысле этого слова, и, если термин «класс» употребляется именно в таком узком марксистском смысле, то да, Советский Союз является бесклассовым обществом.

Однако на самом деле это не так. Маркс не предвидел, что в процессе развития капиталистического общества возникнет большая группа управленцев, которые, не владея средствами производства, будут осуществлять контроль над ними, а общим для этих управленцев будут высокие доходы и высокое общественное положение[43]. Поэтому Маркс никогда не выходил за рамки своей концепции класса как группы, характеризующейся своим отношением к владению средствами производства, и не рассматривал переход к контролю над средствами производства и «человеческим материалом», используемым в процессах производства, распределения и потребления.

В понятиях контроля Советский Союз представляет собой общество с жесткими классовыми различиями. Помимо управленческой бюрократии существует партийная политическая бюрократия и военная бюрократия. Все три делят контроль, престиж и доходы. Важно отметить, что эти бюрократии в значительной степени перекрываются. Не только большинство управленцев и высших армейских офицеров являются членами партии, но они часто «меняются ролями», то есть они могут работать в качестве управленцев, а затем возвращаться в ряды партийных функционеров[44]. На периферии этих трех ветвей бюрократии находятся ученые, другие интеллектуалы и деятели искусств, которые получают высокое вознаграждение, хотя и не причастны к властным полномочиям трех главных групп.

Предыдущие рассуждения делают ясным одно. Советский Союз в процессе развития в высокоразвитую индустриальную систему не только построил новые фабрики и заводы, не только создал новые машины, но и породил новые классы, которые контролируют производство и управляют им. Эти классы имеют свои собственные интересы, весьма отличные от интересов революционеров, победивших в 1917 году. Они заинтересованы в материальных удобствах, безопасности, образовании и социальных преимуществах для своих детей, то есть они заинтересованы в тех же целях, что и соответствующие классы капиталистических стран.

Продолжение существования мифа о равенстве, однако, не означает, что в России оспаривается появление советской иерархии. Сталин уже в 1925 году совершенно открыто, естественно, цитируя вырванные из контекста подходящие пассажи из Маркса и Ленина, предупреждал XIV съезд партии: «Мы не должны играть фразами о равенстве – это игра с огнем»[45]. Как пишет Дейчер: «Сталин в последующие годы выступал против „уравнителей“ с такой злобой и ядом, что было понятно – он делает это, защищая самую уязвимую и чувствительную грань своей политики. Эта грань была столь чувствительна, потому что высокооплачиваемая и привилегированная группа управленцев должна была стать столпом сталинского режима»[46]. Действительно, Советский Союз решает ту же самую проблему, что и капиталистические страны, а именно: как примирить идеологию открытого, мобильного общества с необходимостью существования иерархически организованной бюрократии, и как обеспечить престиж и моральное оправдание высших руководителей. Советское решение не слишком сильно отличается от нашего; провозглашаются оба принципа, причем предполагается, что индивид не заметит этого противоречия.

Рост советской промышленности не только породил новый класс управленцев, но и сильно увеличил численность класса работников физического труда. В 1928 году 76,5 % всего населения России было занято в сельском хозяйстве, а 23,5 % занимались иными видами деятельности; к 1958 году это соотношение стало 52 и 48 % соответственно[47]. Но развитие промышленности требует не только роста численности промышленных рабочих. Оно требует увеличения производительности труда этих рабочих. Это серьезная проблема для Советского Союза; например, в машиностроении, согласно официальным данным Госплана, производительность труда в США в 2,8–3 раза выше, чем в Советском Союзе[48]. Помимо более высокого уровня технологии одним из решающих факторов, влияющих на производительность труда, является характер самих рабочих. Для того чтобы стимулировать развитие более независимого и ответственного характера, была не просто отменена карательная политика (например, при Сталине прогул считался уголовным преступлением, а теперь это проступок, за которым следует всего лишь дисциплинарное взыскание, накладываемое администрацией предприятия), но «советская трудовая политика во многих отношениях стала направленной на поощрение положительных результатов в достижении более высокой эффективности работы» [в области зарплатной политики и даже в повышении роли рабочих в принятии решений относительно повседневной деятельности предприятия], «но без фундаментального ограничения полномочий руководства»[49]. Советская иерархия в целом сознает важную роль образования, материальной удовлетворенности и материальных стимулов, и государство изо всех сил старается улучшить положение с этими факторами и, таким образом, повысить производительность труда. Такое развитие, вне всяких сомнений, приведет к тому же, к чему оно привело в странах Запада. Рабочие не только работают лучше, они также в большей степени удовлетворены своим положением и сохраняют верность системе: в одном случае «капиталистической», в другом – «коммунистической».

В то время как пропасть между положением рабочих в Советском Союзе и положением рабочих в капиталистических странах становится все уже, остается одно различие, которое не имеет тенденции к стиранию, и это различие, скорее, политическое и психологическое, нежели экономическое, а именно отсутствие в СССР независимых профсоюзов. То, что советские профсоюзы являются, так сказать, «профсоюзами компаний», советская идеология решительно отрицает. Объяснение заключается в том, что в государстве рабочих, где рабочие сами «владеют» средствами производства, они не нуждаются в профсоюзах такого типа, какие существуют при капитализме. Это объяснение, по сути, чисто идеологическое. Решающее значение имеет доминирование в профсоюзах партии и государства, что, конечно же, душит независимость и свободу и укрепляет таким образом авторитарный характер всей советской системы.

в) Образование и нравственность

Система образования в Советском Союзе служит той же цели, какой служит образование в любой стране: подготовить индивида к роли, которую ему предстоит играть в обществе. Первая задача – это внушить те отношения и привить те ценности, которые господствуют в советском обществе. Ценности, внушаемые советской молодежи и другим гражданам, вполне соответствуют западной морали, хотя акцент смещен в консервативную сторону. «Забота, ответственность, любовь, патриотизм, прилежание, честность, трудолюбие, запрет мешать счастью ближнего, отстаивание коллективных интересов – в этом списке ценностей нет ничего, чего нельзя было бы включить в этику западной традиции»[50].

Уважение к собственности подчеркивается как уважение к социалистической собственности, подчинение авторитету подчеркивается как согласие с принципами национальной и международной солидарности. В том, что касается половой морали, советская половая мораль консервативна и является поистине пуританской. Семья поднимается на щит как центр социальной стабильности, половая распущенность осуждается во всех ее формах. Самым страшным преступлением в Советском Союзе считается предательство партийных идеалов; весьма показательна в этом отношении следующая выдержка из статьи, опубликованной в «Комсомольской правде» (апрель, номер 795), в которой обсуждался случай супружеской неверности. «Далеко ли от супружеской неверности до измены в более широком смысле?..»[51] Коммунизм описывают как систему «непременной и последовательной моногамии», противопоставленной в принципе связям, порожденным «распутством и легкомыслием»[52]. Помимо главной цели советского образования – послушного подчинения индивида требованиям советского общества и его представителям – другая цель заключается в создании духа профессионального соперничества на работе. Следующее заявление, сделанное Центральным комитетом комсомола, показывает, что даже семья должна служить целям трудового воспитания: «Семьи, в которых проявляется забота о культурном росте, а ответственность за домашние дела делится между всеми членами семьи, должны служить примером для подражания. Необходимо поощрять участие детей, подростков, юношей и девушек к выполнению обязанностей по дому и считать это важной составной частью трудового воспитания»[53].

Досуг, как и семейная жизнь, тоже должен служить трудовому воспитанию. Досуг не должен располагать к «праздным удовольствиям», он должен способствовать социальной интеграции и приобретению лучших рабочих навыков. Эта задача очень коротко сформулирована в следующем высказывании: «С увеличением продолжительности свободного времени при социализме каждый работающий человек получает больше возможностей для повышения своего культурного уровня, совершенствования знаний; он может лучше выполнять свои общественные обязанности и воспитывать детей, лучше организовывать отдых, заниматься спортом и т. д. Все это необходимо для всестороннего развития человека. Одновременно свободное время… служит мощным фактором повышения производительности труда. Именно в этом смысле Маркс называл свободное время самой мощной производительной силой, которая, в свою очередь, оказывает влияние на производительную силу труда. Таким образом, свободное время и рабочее время взаимосвязаны и взаимозависимы»[54]. (Стоит отметить, что эта ссылка на Маркса является циничной фальсификацией; Маркс говорит о свободном времени именно как об истинном царстве свободы, которая начинается, когда заканчивается работа, и пользуясь которой человек может распоряжаться своими силами по своему желанию, а не как средством производства.) Насколько далеко Хрущев отошел от марксистской концепции социализма, становится ясно из разговора между президентом Сукарно[55] и Хрущевым. Сукарно высказал просто, но исключительно корректно, традиционную концепцию социализма: «Индонезийский социализм… имеет целью хорошую жизнь для всех без эксплуатации». Хрущев: «Нет, нет, нет. Социализм должен означать, что вся жизнь расписана по минутам, вся жизнь построена на таком расчете». Сукарно: «Это жизнь робота»[56]. Он мог бы добавить: «А ваше определение социализма – это на самом деле определение капитализма».

В некотором отношении, как заметил Маркузе, советская мораль похожа на кальвинистскую трудовую мораль; они обе «отражают потребность во включении больших масс „отсталого“ народа в новую общественную систему, потребность в создании хорошо обученной, дисциплинированной рабочей силы, способной наделять рутину рабочего дня этическим смыслом, производить все больше и больше товаров, в то время как рациональное использование этих товаров для удовлетворения индивидуальных потребностей откладывается все дальше и дальше все время возникающими обстоятельствами»[57]. В то же время Советский Союз использует самые современные технологии, технику и методы производства, а значит, должен сочетать потребность в интеллектуальном воображении, личной инициативе и ответственности с потребностями старомодной, традиционной трудовой дисциплины. Советская система в своих организационных методах, а также в своих психологических целях сочетает (или «телескопически сдвигает», как удачно выразился Маркузе) старые фазы с новыми, и именно этот сдвиг делает понимание советской системы столь трудной для западного наблюдателя, не говоря уже о тех дополнительных трудностях, которые возникают из-за того, что система выражает свою идеологию в терминах марксистского гуманизма и философии Просвещения XVIII века.

Хотя советская идеология признает (правда, на словах) идеал Маркса о «многогранной личности», которая не может быть всю жизнь прикована к одному и тому же занятию, советская система образования отводит первое место Воспитанию – воспитанию «специалистов на основе тесного взаимодействия обучения и производства» – и призывает к «укреплению связи научной элиты страны с производством, с конкретными требованиями государственной экономики»[58].

Советская культура сосредоточена на интеллектуальном развитии, но пренебрегает развитием аффективной стороны в человеке. Последний факт находит свое выражение в низких стандартах советской литературы, живописи, архитектуры и киноискусства. Во имя «социалистического реализма» культивируется, на низком уровне, буржуазный викторианский вкус, и это в стране, которая некогда играла ведущую роль в искусстве, особенно в литературе и кино. В то время как в некоторых традиционных видах искусства, например в балете или классической музыке, русские исполнители демонстрируют неувядающее дарование, каким они славились в течение многих поколений, в видах искусствах, несущих идеологическую нагрузку и предназначенных влиять на умы людей, особенно в кино и литературе, не осталось ничего от былого творческого потенциала. Произведения советского искусства отличаются крайней утилитарностью, дешевыми призывами к труду, дисциплине, патриотизму и т. д. Отсутствие в них подлинных человеческих чувств – любви, печали или сомнений – выдает степень отчуждения, какую едва ли можно встретить где-либо еще в мире. В этих фильмах и романах мужчины и женщины превращаются в вещи, полезные для производства, вещи, отчужденные от самих себя и друг от друга. (Конечно, нам остается подождать и посмотреть, не приведет ли в конце концов переход от сталинизма к хрущевской эпохе к значительному повышению уровня произведений искусства в советской культуре; однако при той степени отчуждения, что существует в наше время, такое развитие представляется возможным только при условии фундаментальных изменений, которые должны будут произойти в социальной структуре Советского Союза.)

Несмотря на это, в Советском Союзе публикуют и, вероятно, читают большое количество «хорошей» литературы (Достоевский, Толстой, Бальзак и т. д.). Некоторые авторы считают, что хрущевская система может стать базой, на основании которой разовьется подлинный гуманистический социализм; при этом они часто ссылаются на эту черту советского книгоиздания, используя его как аргумент в пользу своих надежд. Если люди пропитаны духом великой литературы до такой степени, как это имеет место в Советском Союзе, то, как утверждают эти авторы, их человеческое развитие будет определяться этой литературой. Мне этот аргумент не кажется слишком убедительным. Конечно, логично, что население, вынуждаемое ко все большему отчуждению, жаждет подлинно гуманистических переживаний, которые представлены в «хорошей» литературе. Но сам факт, что романы Достоевского, Бальзака или Джека Лондона описывают события, имевшие место в других странах или в другой культуре, несовместимой с советской действительностью, делает эти произведения литературой эскапизма; эта литература удовлетворяет неутолимое стремление к подлинным человеческим чувствам, которое не удовлетворяется практикой жизни в современном советском обществе; тем не менее эта литература никак не связана с реальностью и не угрожает ей.

Если мы хотим найти параллели в западной культуре, то можно вспомнить о том, что больше всего на Западе издают и, вероятно, читают Библию. Тем не менее эта книга не оказывает заметного влияния на реальные переживания и чувства современного человека, как не влияет и на его поступки. Короче говоря, Библия стала литературой эскапизма, которая необходима для того, чтобы спасти индивида от взгляда в бездну пустоты, сопровождающей его образ жизни; однако большого эффекта не производит и Библия, так как между нею и реальной жизнью нет никакой связи.

III. Является ли мировое господство целью Советского Союза?

Политика Соединенных Штатов, как и общественное мнение, построены на допущении о том, что Советский Союз: а) является социалистическим государством, б) является революционной и/или империалистической системой, нацеленной на мировое господство. Каждое из этих допущений заслуживает тщательного рассмотрения. В то же время надо обратить особое внимание на связь между социальной структурой Советского Союза и его революционной и/или империалистической тенденцией к мировому господству.

1. Является ли Советский Союз социалистическим государством?

По мнению лидеров Советского Союза, «Союз Советских Социалистических Республик» является социалистическим государством не только по названию, но и фактически. Уже в 1936 году Сталин объявил о «полной победе социалистической системы во всех сферах экономики страны»[59], а сегодняшняя советская идеология утверждает, что Советский Союз быстро движется к построению коммунизма (формации, при которой, согласно знаменитой формуле Маркса, «от каждого по способностям, каждому по потребностям»[60]).

Вопрос о социалистическом характере Советского Союза можно решить, только сравнив видение социализма Марксом с реальностями советской системы. Какие разумные основания есть у советских лидеров от Сталина до Хрущева для того, чтобы называть их систему социалистической? Они утверждают это исключительно на основании своего определения марксистского социализма, согласно которому для социалистической системы решающее значение имеет присутствие двух факторов: «обобществление средств производства» и плановая экономика. Но согласно Марксу или, если уж смотреть более широко, согласно Оуэну, Гессу, Фурье, Прудону и т. д., социализм нельзя определять таким способом.

Какова же суть идеи Маркса или марксистского социализма? Достойно удивления, как фальсифицируют и очерняют теорию Маркса не только невежды, но и те, кто должен лучше разбираться в этом вопросе. Очень хорошо об этом сказал Роберт Л. Хайлбронер: наши газеты и книги «затемняют и затушевывают тот факт, что литература социалистического протеста – это одна из самых трогательных и нравственно обоснованных хроник человеческой надежды и отчаяния. Отбрасывать эту литературу, не читая, клеветать на нее, не имея ни малейшего представления о ее содержании, – это не только возмутительно, но и страшно глупо»[61]. Правильное понимание идей Маркса с самого начала блокируется одним из самых распространенных и совершенно ошибочных клише, согласно которому идеи Маркса являются насквозь «материалистическими»[62]. Предполагается, что этот материализм проповедует идею о том, что главной мотивацией человека является получение материальных благ, а не духовных, нравственных или религиозных ценностей. Однако весьма парадоксально, что люди, которые нападают на Маркса за мнимый материализм, защищают капитализм от социализма, утверждая, что только денежные стимулы способны мотивировать человека к высокопроизводительному труду, в то время как теория Маркса как раз и восстает против такого мнимого материализма. Главная критика Марксом капитализма заключается в том, что эта система ставит во главу угла эгоистические и материальные мотивации, а концепция социализма рассматривает человека, который предпочитает быть, а не иметь. Маркс нигде не говорит об экономическом факторе как о психологической мотивации, но лишь как о социально-экономическом условии, которое приводит к определенному образу жизни и таким путем формирует человеческий характер. Отличие от идеализма Гегеля (идеализм и материализм – это философские термины, которые не имеют никакого отношения к идейной или материальной мотивации, о чем обязан знать любой университетский студент) заключается в том, что «…мы исходим ни из того, что люди воображают, придумывают, ни из того, что рассказывают, думают или придумывают о человеке для того, чтоб понять, что представляет из себя человек из плоти и крови. Мы исходим из реальных, активно действующих людей; основываясь на процессах их реальной жизни мы показываем развитие идеологических отражений и отголосков этого жизненного процесса»[63]. Или другими словами: «Люди таковы, каковыми они представляются в своем выражении жизни. Таким образом, то, что они из себя представляют, совпадает с тем, что они производят. Причем важно и то, как они это производят; то есть природа индивидов зависит от материальных условий, определяющих осуществляемое ими производство»[64]. Открытие Маркса состояло в том, что практика жизни, обусловленная экономической системой, определяет чувства и мысли людей, вовлеченных в эту систему. Согласно такому взгляду, одна экономическая система может иметь предпосылки к развитию устремлений к материальным благам, а другая система – к предпочтению аскетического образа жизни[65].

Главной заботой для Маркса, как и для Гегеля, было полное развитие человеческих возможностей, решение вопроса о том, как «перевести себя из ночи возможности в день действительности» (в изложении Гегеля). Человек, по Марксу, развивает свои возможности в ходе исторического процесса. Он должен быть таким, как он может быть, но каковым пока не является. В современном индустриальном обществе человек, согласно Марксу, достиг пика своего отчуждения. В акте производства отношение рабочего к свой собственной деятельности ощущается как нечто, рабочему не принадлежащее. В то время как человек становится отчужденным от самого себя, продукт труда становится «чуждым объектом, господствующим над рабочим. Рабочий существует ради процесса производства, а не процесс производства ради рабочего»[66]. Господами рабочего становятся не только вещи, которые он производит, но также социальные и политические условия, которые он создает. «Эта консолидация того, что мы производим, превращается в объективную силу, которая возвышается над нами, выходит из-под нашего контроля, опрокидывает наши надежды, перечеркивает наши расчеты и служит одним из главных факторов исторического развития до настоящего времени»[67]. Человек, полностью развитый, человек-творец должен стать субъектом, а не объектом истории, этот человек перестанет быть «уродливым чудовищем и станет полностью развитым человеческим существом», и именно это, по Марксу, есть цель социализма.

Согласно концепции Маркса, главные цели человека – независимость и свобода. «Существо, – говорит Маркс, – не рассматривает себя как независимое, если не является хозяином самому себе, а таким хозяином он становится только тогда, когда овладевает собственным бытием. Человек, живущий по милости другого, считает себя зависимым существом»[68]. Как утверждает Маркс, человек независим только в том случае, если он присваивает свое многообразное бытие всеми возможными способами и таким образом превращается в цельного человека. Все возможности восприятия и человеческие отношения – зрение, слух, обоняние, вкус, прикосновения, мышление, наблюдение, ощущения, желания, действия, любовь – короче, все стороны человеческой индивидуальности… являются… средствами присвоения реальности… Частная собственность сделала нас настолько глупыми и раздробленными, что любой предмет мы считаем нашим только в том случае, если он существует для нас как капитал, или если мы можем его непосредственно съесть, выпить, надеть и т. д., короче, использовать тем или иным способом… Таким образом, все физические и интеллектуальные ощущения были замещены отчуждением всех этих ощущений – ощущением обладания. «Надо низвести человеческое существо до состояния абсолютной нищеты, чтобы породить все его внутреннее богатство»[69].

Идея Маркса о полной самореализации человека подразумевает, что эта самореализация может произойти только в соотнесенности человека с миром, природой, другими людьми и в отношениях мужчин и женщин. Такой социализм был для Маркса, по верному замечанию Пауля Тиллиха, «движением сопротивления против уничтожения любви в реальной общественной жизни»[70], что становится очевидным из следующего отрывка: «Давайте предположим, что человек и его отношение к миру стали действительно гуманистическими. Тогда любовь можно будет менять только на любовь, доверие на доверие и т. д.; если вы захотите влиять на других людей, то вы сами должны быть личностью, которая оказывает на других стимулирующее и поощряющее влияние. Каждое из ваших отношений к человеку и к природе должно быть особым выражением, соответствующим объекту вашей воли, вашей реальной индивидуальной жизни. Если вы любите, не вызывая ответной любви, то есть если вы не способны… сделать себя любимым, то ваша любовь бессильна, она становится несчастьем»[71].

Плодотворный, свободный, независимый, любящий индивид – таким Маркс видел человека. Он не был озабочен максимальной производительностью труда и потреблением, хотя и ратовал за возможность для каждого достичь экономического уровня, обеспечивающего достойную человеческую жизнь. Маркс не ратовал за уравнивание доходов как первоочередную задачу, хотя и возражал против неравенства, которое препятствует равным возможностям в восприятии и переживании жизни. Заботой Маркса было освобождение человека от такого труда, который разрушает его индивидуальность, превращает человека в вещь и делает рабом производимых им вещей.

Концепции Маркса коренятся в пророческом мессианстве, индивидуализме Возрождения и в гуманизме Просвещения. Для философии, лежащей в основе этих концепций, знаменательны имена Спинозы, Гёте и Гегеля; это философия активного, работающего, вовлеченного в общественные отношения индивида.

Примечательно, что идеи Маркса были искажены, опорочены и доведены до своей противоположности как коммунистами, так и капиталистическими оппонентами (хотя это и не уникальное явление – таких примеров способности человека к искажению и иррациональности история знает много). Для того чтобы понять, являются ли Советский Союз и Китай воплощением марксистского социализма и чего надо ожидать от истинно социалистических обществ, надо разобраться, что имел в виду сам Маркс.

Сам Маркс не стал бы считать Советский Союз и Китай социалистическими государствами; это следует из его высказывания: «Этот [вульгарный] коммунизм[72], отрицающий личность человека во всех сферах, является лишь логическим выражением частной собственности, каковая и есть это отрицание. Всеобщая зависть, возвысившая себя до власти, – это лишь закамуфлированная форма скаредности и алчности, которая вылезает наверх под другим обличьем. Мысли о любой индивидуальной частной собственности направлены, по меньшей мере, против более богатой частной собственности в виде зависти и желания низвести все до общего уровня; потому что на самом деле эта зависть и уравниловка составляют суть соперничества. Грубый коммунизм – лишь кульминация этой зависти и всеобщей принижающей уравниловки на основании заранее принятого минимума. Как мало общего такая отмена частной собственности имеет с истинным присвоением, демонстрируя абстрактное отрицание целого мира культуры и цивилизации, знаменуя движение к неестественной простоте лишенных всяких желаний бедняков, которые не преодолели тяги к частной собственности и даже не имели возможности ее достичь. Сообщество служит лишь для обобществления труда и равенства зарплат, выплачиваемых из общественного капитала – капитала общины как коллективного капиталиста. Две стороны этого отношения, которые должны выполнять все, составляют предполагаемую универсальность: труд как условие и капитал как признание универсальности и власти сообщества»[73].

Это не Маркс верил в отрицание личности и в то, что социализм – это уравнивание людей. Его ошибки совершенно иного рода и не имеют ничего общего с недооценкой индивидуальности. Он недооценивал сложность и силу иррациональных человеческих страстей и готовность человека принять системы, которые смогут освободить его от ответственности и бремени свободы. Он недооценил устойчивость капитализма и его способность принимать множественные новые формы, разрешая внутренние противоречия и тем самым избегая катастрофических результатов, на которые надеялся Маркс. Другая ошибка Маркса заключалась в том, что он не смог освободиться от представлений XIX века о решающей важности легальной собственности, которую отождествляли с управлением и общественным контролем. Маркс полагал, что если легальную собственность отобрать у частного капиталиста и передать обществу, то рабочие будут сами решать свои дела. Он не смог увидеть, что изменение формы владения может стать лишь изменением формы контроля, собственность передается от бывших владельцев бюрократии, выступающей от имени держателей акций или государства, но это изменение никак не скажется на реальном положении рабочих внутри системы производства.

Это очень ясно показала национализация многих отраслей промышленности в Англии, Франции и России. Социалистическая гильдия в Англии теоретически, а югославские коммунисты и теоретически, и практически поняли двусмысленный характер государственной собственности и построили систему, основанную на рабочей собственности и рабочем контроле над предприятиями, вместо собственности, переданной государству и его бюрократии.

Как я указывал выше, с поступательным развитием капитализма – не только экономическим, но и психологическим – духовные, гуманистические цели социализма были подменены целями победоносной капиталистической системы: экономическая эффективность, максимальная производительность и уровень потребления. Это неверное толкование социализма как чисто экономического движения, вместе с принятием идеи о национализации средств производства как цели самой по себе, поразило как правое, так и левое крыло социалистического движения. Первой и главной целью реформистских лидеров социалистического движения в Европе стало повышение экономического статуса рабочего внутри капиталистической системы. Самой радикальной мерой реформистов в этом отношении стала национализация определенных отраслей тяжелой промышленности. Только недавно стало понятно, что национализация предприятия сама по себе не является воплощением в жизнь социализма, а для рабочих управление предприятием, которое осуществляет бюрократ, назначенный правительством, по сути, не отличается от управления бюрократом, которого назначил частный владелец. Лидеры Советского Союза тоже оценивали социализм по меркам капитализма, их главным лозунгом стало утверждение о том, что «социалистическое» производство более эффективно и продуктивно, чем «капиталистическое».

Оба крыла социалистов забыли, что целью Маркса было не просто более процветающее, но по-человечески иное общество. Его концепция социализма, невзирая на изменения в его собственном мышлении по мере его развития, принципиально постулировала неотчужденное общество, в котором каждый его член должен быть активным и ответственным участником коллектива, принимающим участие в контроле над всеми социальными и экономическими учреждениями и институциями, а не быть, как в Советском Союзе, «номером», которому бюрократическое меньшинство скармливает идеологию и заодно его контролирует. Для Маркса социализм был контролем общества снизу, со стороны его членов, а не сверху, со стороны бюрократии. Господствующую в Советском Союзе систему можно назвать государственным капитализмом или как угодно иначе; единственное название, которое не подходит для этой управленческой бюрократической системы, – это «марксистский социализм». Лучший ответ на такую претензию дал Шумпетер, который писал, что «между истинными заветами Маркса и большевистской практикой и идеологией такая же пропасть, как между религией скромных галилеян и практикой и идеологией светских князей и князей церкви в Средние века»[74].

Хотя советская система позаимствовала концепцию национализации средств производства и всеобщее планирование у Маркса, многие черты роднят ее с современным капитализмом.

Развитие капитализма в XX веке привело к непрерывно растущей централизации промышленного производства. Крупные корпорации быстрыми темпами превращаются в центры производства стали, автомобилей, в центры химической промышленности, а также нефтяной и пищевой, тот же процесс наблюдается в банковской сфере, в кинематографе и на телевидении. Только в некоторых отраслях производства, например в текстильной промышленности, до сих пор сохраняется большое число мелких, но конкурентоспособных предприятий. Современные крупные предприятия управляются обширной, иерархически структурированной бюрократией, которая руководит предприятием с целью максимального увеличения прибыли, но тем не менее практически не зависит от миллионов держателей акций, которые являются законными владельцами. Такая же централизация наблюдается и в правительстве, и в вооруженных силах, и даже в организации научных исследований.

В то время как частное предпринимательство на словах и с идеологических позиций отрицает у себя какие бы то ни было социалистические тенденции, оно, несмотря на это, охотно пользуется прямой и косвенной поддержкой со стороны государства. Те же тенденции в развитии влияют также на свободную конкуренцию и свободный рынок. Свободный рынок и свободная конкуренция XIX века навсегда остались в прошлом.

Несмотря на то что западная система сохраняет, в какой-то мере, конкуренцию, публичные и тайные ценовые соглашения между крупными корпорациями, финансовая помощь со стороны государства и т. д. сильно ограничивают конкуренцию и работу свободного рынка (невзирая на антимонопольное американское законодательство). Представим на мгновение, что эта тенденция к централизации сохранится и дальше, и тогда в конце концов останется одна огромная «капиталистическая» корпорация, производящая, соответственно, автомобили, сталь, кинофильмы и т. д., которая по своим чертам не так уж сильно будет отличаться от советской социалистической экономики. Несомненно, в недрах западного капитализма усиливается элемент планирования, причем не только благодаря вмешательству государства; например, крупнейшее промышленное предприятие в США – это Комиссия по атомной энергии, а военная промышленность, хотя и находится формально в частных руках, производит огромное количество вооружений согласно планам, составленным правительством. Это, однако, не означает, что за пределами военной промышленности в США существует какое-то всепроникающее планирование; отсутствует даже план по переходу от производства военной продукции к производству гражданскому.

Способ производства при современном капитализме характеризуется большим скоплением рабочих и клерков, работающих под руководством управленческой бюрократии. Эта бюрократия является частью огромной производящей машины, которая должна работать гладко, без излишнего трения и бесперебойно. Отдельный рабочий или клерк превращается в шестеренку этой машины; его функции и деятельность определены целостной структурой организации, в которой он работает. На крупных предприятиях законные владельцы средств производства отдаляются от руководства и теряют свою важность. Управляющие не обладают присущими прежним владельцам качествами личной инициативы, смелости, риска, зато обладают качествами бюрократов – отсутствием индивидуальности и воображения, безликостью и осторожностью. Они управляют вещами и людьми и относятся к людям, как к вещам. Гигантские корпорации, контролирующие экономику, и в значительной мере политику, определяют судьбу страны; они представляют собой полную противоположность демократическому процессу; они представляют собой власть, неподконтрольную тем, кем они управляют.

Помимо промышленной бюрократии огромное большинство народа вынуждено подчиняться многим другим бюрократиям. Во-первых, существует государственная бюрократия (включая командование вооруженными силами), которая в той или иной форме влияет на жизнь миллионов людей. Все в большей степени происходит переплетение промышленной, военной и государственной бюрократии, и это переплетение касается не только деятельности, но и личного состава этих бюрократий. Одновременно с возникновением все более и более крупных предприятий, профсоюзы тоже во все большей мере превращаются в большие бюрократические машины, рядовые члены которых практически лишены права голоса. Многие руководители профсоюзов, как и руководители промышленности, являются бюрократами-управленцами.

Все эти бюрократии отличаются не вполне адекватным видением действительности. Они функционируют как электронно-вычислительные машины, куда вводят данные, а затем, по определенным правилам, принимают «решение». Когда человек превращается в вещь, и когда им управляют как вещью, его управляющие и сами становятся вещами, а у вещей не может быть ни воли, ни видения, ни плана[75].

При бюрократическом управлении людьми демократический процесс превращается в ритуал, будь то собрание акционеров, политические выборы или собрание членов профсоюза; индивид утратил саму возможность активного участия в принятии решений. Особенно в политической сфере выборы все в большей степени становятся плебисцитами, в ходе которых голосующий может выбрать один из двух списков профессиональных политиков. Самое лучшее, что можно сказать, это что индивидом управляют с его согласия. Но средства, которыми добиваются такого согласия, включают в себя внушение и манипуляции, при всем этом большинство фундаментально важных решений – во внешней политике это может быть вопрос войны или мира – принимаются узкими группами, с членами которых подавляющее большинство средних граждан страны лично незнакомы.

Индивидом руководят и манипулируют не только в сфере производства, но и в сфере потребления, в которой потребитель, казалось бы, реально может сделать свободный выбор. Будь то потребление еды, одежды, алкоголя, сигарет, кино или телевизионных программ везде используется мощный аппарат внушения; используется с двоякой целью: во-первых, для того, чтобы усилить аппетит к приобретению новых вещей, и во-вторых, для того чтобы направить этот аппетит в русло, наиболее выгодное для прибылей промышленности. Объем капитала, вложенного в производство потребительских товаров и в конкуренцию между несколькими гигантскими предприятиями, требует не оставлять потребление на волю случая и не оставлять потребителю права свободного выбора в отношении того, что он хочет купить. У потребителя должны постоянно «течь слюни»; компании должны манипулировать его вкусами, управлять ими и делать их предсказуемыми. Человек превращается в «потребителя», в вечный пылесос, единственное желание которого заключается в том, чтобы потреблять все больше и больше «лучших» вещей.

Советский Союз в этом отношении служит нам грозным предостережением, показывая, куда придет западное индустриальное общество, если будет идти в нынешнем направлении. У нас на Западе возникло управленческое индустриальное общество, основой которого является «организованный человек»; Россия же, перепрыгнув через промежуточный этап, в котором мы пока еще пребываем, довела развитие до своего логического конца, назвав его марксизмом и социализмом. Главное отличие между «социализмом» и «капитализмом» заключается не в национализации средств производства (отмене частной собственности). Это всего лишь технический инструмент, позволяющий добиться более эффективного производства и планирования. Советская система – это эффективная, полностью централизованная система, которой управляет промышленная, политическая и военная бюрократия; это результат завершенной «управленческой», а не социалистической революции. Советская система не противостоит капиталистической системе, она, скорее, является образом того, во что превратится капитализм, если мы не вернемся к западным принципам гуманизма и индивидуализма.

Если концентрированная собственность, бюрократическое управление процессом производства и манипулирование потреблением являются сущностными элементами капитализма XX века, то разница между советским коммунизмом и капитализмом представляется скорее количественной, нежели качественной. Если капитализм, как утверждал Кейнс, может выжить только при значимой доле социализации, то с таким же основанием это можно сказать и о советском коммунизме – он может выжить только при условии включения в свою структуру элементов капитализма. Действительно, советская система и западная система столкнулись с одними и теми же проблемами индустриализации и экономического роста в высокоразвитом централизованном управленческом обществе[76]. Обе системы используют методы менеджеристского, бюрократически управляемого массового общества, которое характеризуется возрастанием степени человеческого отчуждения, приспособления к группе и преобладанием материального интереса над духовным; обе системы порождают «человека организованного», которым управляют бюрократия и машины, но который тем не менее верит, что следует возвышенным гуманистическим идеалам.

Сходство между советской системой и «капитализмом» великолепно демонстрируют данные по классовой стратификации и образовательным целям в Советском Союзе; сравнение показывает, что во многих отношениях советская система напоминает капиталистическую систему XIX века, а в некоторых отношениях даже более современная и «передовая», чем западная система. Это сходство становится еще более разительным, если мы примем во внимание фактор, который, по мнению Запада, является краеугольным камнем капитализма, – денежное стимулирование. Как обстоят дела со стимулированием в Советской России?

Стимулирование рабочего класса осуществляется наличными деньгами двумя способами. Во-первых, зарплаты большей частью являются сдельными. Зарплаты «фиксированы для объема конкретной работы в соответствии с планом. Если рабочий превышает норму, вознаграждение увеличивается по прогрессирующей шкале. Для трудящегося, который перевыполняет план на 1–10 %, соответствующая сдельная оплата повышается на 100 %»[77]. Если рабочий постоянно удваивает выработку, то его месячная зарплата, соответственно, увеличится почти вдвое. Вторым денежным вознаграждением рабочего являются премии, которые выплачивают в размерах, соответствующих прибыли предприятия. «Во многих случаях премии обеспечивают увеличение годового дохода русского рабочего»[78].

Что касается советских менеджеров, здесь главным стимулом служат премии, которые выплачивают за перевыполнение производственных планов. «Уровень дохода, обусловленный выплатами премий, является весьма значительным. В 1947 году… управленческий персонал в металлургической и сталелитейной промышленности заработал в виде премий 51,4 % от своей обычной зарплаты. В пищевой промышленности, которая расположена в нижнем сегменте шкалы, этот показатель составил 21 %. Это средние цифры, а это значит, что многие руководители получают более высокие премии. Такие премии действительно оказывают сильное стимулирующее воздействие»[79]. Кроме того, согласно Джавитсу, высокий общественный статус и высокий уровень потребления являются эффективными стимулами для советских руководителей. Подводя итог, Берлинер констатирует, что «частные выгоды стали в последние 25 лет краеугольным камнем системы поощрения» и «мы можем уверенно утверждать, что в течение следующих нескольких десятилетий частная выгода будет центральным звеном стимуляции к труду как в американской, так и в русской общественных системах»[80].

Для крестьян материальное поощрение также служит главным стимулом к производительному труду. «Есть один способ поощрения, – указывает Джавитс, – который поистине парадоксален, так как демонстрирует, с одной стороны, снижение государственного поощрения Советами, а с другой стороны, продолжающиеся эксперименты в этом вопросе в Соединенных Штатах. Это относится к разрекламированному поощрению, которое предлагают в США фермерам за счет государства… В Советском Союзе… после продажи запланированного объема урожая государству колхозам разрешают реализацию избытков населению на основании принципа спроса и предложения. Это, пожалуй, единственная область советской экономики, где можно обнаружить элементы свободного рынка»[81].

Россия пока является реакционной страной всеобщего благоденствия, а мы пока – либеральная страна всеобщего благоденствия. Но надо полагать, что ситуация в Советском Союзе будет медленно меняться. Понятно, что чем в большей степени сможет Советский Союз удовлетворять материальные потребности своего населения, тем меньше будет потребность в полицейском государстве. Советская система начнет прибегать к тем же средствам, что мы используем на Западе, – к методам психологического внушения и манипуляции, которые сообщают индивиду иллюзию обладания собственными убеждениями, которым этот индивид следует, хотя на самом деле «его» решения фабрикуются элитой высокопоставленных лиц, «принимающих решения».

Русские верят, что живут при социализме, потому что употребляют марксистскую терминологию и говорят о марксистской идеологии, но при этом не понимают, насколько их система похожа на наиболее развитые формы современного капитализма. Мы на Западе верим, что представляем систему индивидуализма, частной инициативы и гуманистической этики, потому что привержены нашей идеологии, и мы не видим, что наши учреждения на самом деле многими своими чертами начинают напоминать учреждения столь ненавидимого нами коммунизма. Мы верим, что сущность русской системы заключается в том, что гражданин подчинен государству, и поэтому он лишен свободы. Но мы не осознаем, что в западном обществе индивид все в большей степени подчиняется экономической машине, крупной корпорации, общественному мнению. Мы не сознаем, что индивид, сталкивающийся с гигантским предприятием, гигантскими профсоюзами, боится свободы, не верит в свои собственные силы и ищет убежища, отождествляя себя с этими гигантами.

Нашему способу организации промышленности нужны люди, похожие на тех, какие требуются и советской системе: люди, ощущающие себя хозяевами своего общества (это утверждают и капитализм, и коммунизм), но кто без сопротивления и трений согласится, чтобы им командовали, будет делать то, что от него ждут, будет идеальной деталью экономической машины, и кого можно направлять без насилия, вести без вождей, подталкивать вперед без цели; и не нужны те, кто творит добро, кто движется, кто обгоняет остальных. Мы стараемся добиться результата средствами идеологии свободного предпринимательства, индивидуальной инициативы и т. д., русские средствами идеологии социализма, солидарности и равенства.

На вопрос о том, является ли советская система социалистической, можно однозначно дать отрицательный ответ. Мы пришли к заключению, что это государство управленцев, использующих наиболее передовые методы тотальной монополизации, централизации, массовой манипуляции, медленно двигающееся от принудительной манипуляции к массовому внушению. Это государство, хотя и напоминает некоторыми чертами социализм, на деле представляет собой его полную противоположность и в социальном, и в гуманистическом смысле; все тенденции его развития неумолимо сближают его с наиболее развитыми капиталистическими странами, притом что это не меняет его нынешний курс. Это очень успешная с экономической точки зрения система, и хотя она неблагоприятна для развития подлинной свободы и индивидуализма, в ней есть элементы планирования и социальной поддержки, которые могут считаться весьма позитивными достижениями.

2. Является ли Советский Союз революционно-империалистическим государством?

Тезис о том, что цель Советского Союза – завоевание мирового господства, зиждется на двух допущениях. Главное заключается в том, что Хрущев, будучи коммунистом и наследником Ленина, желает революционизировать мир ради победы коммунизма. Другое – в том, что Хрущев, как наследник царей, является лидером русского империализма, цель которого опять-таки мировое господство. Иногда эти два допущения объединяют, а иногда утверждают, что совершенно бесполезно «обсуждать, действительно ли Советский Союз заинтересован в мировом господстве, ибо вся проблема может заключаться в том, что советская концепция безопасности предполагает подрыв всех остальных государств»[82]. Более того, мнения разделились и насчет того, как Советский Союз намеревается достичь мирового господства. До недавнего времени преобладало мнение, которое, возможно, высказывают и сейчас, что Советский Союз хочет покорить мир силой оружия, но в связи с миролюбивыми жестами советского руководства многие склоняются к тому, что Советский Союз стремится достичь той же цели не насильственными военными методами, а экономическими способами и ненасильственной подрывной деятельностью.

Давайте обсудим эти разнообразные взгляды на стремление Советов к мировому господству и исследуем качество аргументации в пользу этого тезиса.

а) Советский Союз как революционная держава и роль Коминтерна

Самая старая и, вероятно, до сих пор самая популярная концепция говорит о преемственности режимов Ленина, Сталина и Хрущева и их политики на протяжении сорока лет после революционного этапа 1917–1921 годов. Однако если бы Хрущев был законным наследником Ленина и подлинным коммунистом в соответствии с марксистско-ленинской традицией, то его главный интерес заключался бы в распространении коммунизма по всему миру, ибо нет никакого сомнения в том, что Ленин надеялся на международную революцию, всячески пытался ее приблизить ради победы коммунизма не только в России, но и во всем мире.

Но, как я уже пытался показать, Сталин и Хрущев, вопреки всякой идеологии, представляют не революционный коммунизм, а консервативный тоталитарный менеджеризм и господствующий класс этой системы. Возникает вопрос, действительно ли представители такой системы и этого класса могут быть коммунистическими революционерами; могут ли они желать революции за рубежом или хотя бы симпатизировать такой революции, самый дух которой полностью противоположен духу, господствующему в России.

Ответ на этот вопрос зависит от более общей политической предпосылки, а именно: внутренняя структура режима определяет его отношение к революции. Консервативная держава по своей природе не получает никакой пользы от революционных движений за рубежом. Во-первых, лидеры консервативного государства – это люди, управляющие за счет авторитета и подчинения, а революции – это движения, сражающиеся против авторитета и подчинения. Те, кто приходит к власти в условиях консервативной политической системы, не симпатизируют противникам авторитаризма. Однако более важно то, что революции в других странах, особенно если они не очень далеки (географически и культурно), представляют угрозу для консервативных стран. Конкретно это означает, что если бы, например, начались пролетарские революции в Западном Берлине, Западной Германии, Франции, Италии, то советская бюрократия столкнулась бы с трудной задачей не допустить распространения этой революции на Восточную Германию, Польшу, Венгрию и т. д. В крайнем случае Советам придется снова использовать танки и пулеметы, как это было во время восстаний в Восточной Германии, Польше и Венгрии, для того чтобы подавить выступление революционных рабочих. Захочет ли этого Хрущев, и сможет ли он это сделать?

Мой тезис о том, что Советский Союз, будучи консервативной, иерархически организованной системой, выступит против революции, может показаться многим читателям, мягко говоря, вздорным. Они вспомнят о надеждах Ленина и Троцкого на мировую революцию, о заявлениях Сталина и Хрущева о «победе коммунизма», а также о захвате Советским Союзом прибалтийских государств, Польши, Чехословакии, Болгарии и Румынии. Какие основания, спросят эти читатели, не считать хрущевский социализм революционной системой ввиду столь очевидных контраргументов?

Для того чтобы ответить на этот вопрос, давайте шаг за шагом проследим за сменой искренней надежды на мировую революцию, которую питали Ленин и его соратники, и трансформацией коммунистических партий в инструмент сталинской внешней политики.

Отношения между Россией и международным коммунистическим движением всегда отличались двусмысленностью. Но природа этой двусмысленности резко изменилась в период с 1917 по 1925 год. Как я уже писал выше, Ленин и Троцкий были уверены, что только революция в Германии (или в Европе) может спасти русскую революцию. Внешняя политика была подчинена их революционным целям; но когда германская революция потерпела неудачу и Россия осталась единственной коммунистической страной, именно она стала символом и средоточием коммунистической надежды. Выживание Советской России стало самостоятельной целью, хотя и сохранялась вера в то, что выживание России было необходимым условием для окончательной победы коммунизма. Таким образом, исподволь и незаметно, интересы зарубежных коммунистических партий были подчинены интересам советской внешней политики.

Развитие событий в этом направлении началось в начале 20-х годов. После того как практически миновала угроза возобновления Гражданской войны и иностранной интервенции, сразу начались попытки вступить в переговоры с Западом и поставить сохранение Российского государства выше мировой революции. Чичерин[83] обратился к союзным правительствам с призывом вступить в мирные переговоры и впервые объявил, что капиталистические государства и Советская Россия могут мирно сосуществовать, ведь «либеральная Англия не вела беспрерывной войны против крепостнической России»[84]. Однако нападение Польши на Россию, поддержанное Францией, и первоначальные успехи Советского государства положили конец этому первому всплеску надежды на мирное сосуществование. Предшествующие события вызвали у Ленина последнее оживление прежних надежд, и разочарование в этих надеждах стало концом революционной стратегии Москвы в отношении Запада.

События 1921 и 1922 годов сделали этот конец явным и неизбежным. В 1921 году потерпела поражение германская революция, Ленин ввел новую экономическую политику (НЭП), заключил торговое соглашение с Великобританией и подавил матросский мятеж в Кронштадте. Ленин и Троцкий не отказались от своих революционных надежд, но признали свое поражение. Впервые в истории Коминтерна итальянские и немецкие коммунисты и левые социалисты открыто высказали подозрение о подспудном противоречии между интересами России и интересами Коминтерна и его членов – коммунистических партий[85].

Одним из первых признаков подчинения коммунизма интересам российской внешней политики стала новая тактика Коммунистической партии Германии (КПГ), проявившаяся во время заключения Рапалльского договора[86]. До этого КПГ отказывалась от поддержки германского буржуазного правительства (о чем свидетельствовала пассивная позиция, занятая компартией в отношении реакционного Капповского путча[87]), но в период между летом 1921 года и временем заключения пакта в Рапалло в апреле 1922 года поведение КПГ изменилось. Коммунисты поддержали Рапалльский договор в рейхстаге, а газета «Роте Фане»[88] приветствовала договор как «первый независимый акт внешней политики немецкой буржуазии с 1918 года»[89]. Эти события означали, пишет Карр[90], «что наиболее влиятельные коммунистические партии мира определяли свое отношение к своим правительствам в зависимости от того, проявляли они враждебность или, наоборот, дружелюбие по отношению к советскому правительству, и тактика коммунистов менялась в соответствии с колебаниями таких отношений. Эти следствия развивались достаточно медленно, и их определенно не осознавали те, кто заключил договор в Рапалло весной 1922 года»[91]. Через шесть месяцев после Рапалло советское правительство сделало вторую попытку вернуться в международную политику в статусе великой державы, поддержав турок на Лозаннской конференции; преследования коммунистов в Турции не стали препятствием для российско-турецкой дружбы.

К 1922 году крушение революционных надежд было признано открыто. На IV Конгрессе Коминтерна (1922) Радек[92] заявил: «Характерная черта времени, в котором мы живем, заключается в том, что, несмотря на то, что кризис капиталистического мира до сих пор не преодолен и вопрос о власти до сих пор является главным из всех вопросов, широчайшие массы пролетариата утратили веру в свою способность завоевать власть в обозримом будущем… Если ситуация такова, если подавляющее большинство рабочего класса чувствует себя бессильным, то завоевание власти как непосредственная задача снимается с повестки дня»[93]. Речи Ленина и Зиновьева хотя и не были проникнуты таким разительным пессимизмом, все же были выдержаны в минорном ключе.

То, что случилось в 1922 году, сегодняшним историкам представляется намного более ясным, чем непосредственным участникам тех событий. Надежда на революцию не оправдалась. Так же как Маркс и Энгельс в середине XIX века недооценили жизнеспособность капитализма, Ленин и Троцкий в период между 1917 и 1922 годами не смогли понять, что большинство рабочих на Западе не желало отказываться от экономических и социальных преимуществ, предложенных капиталистической системой, и идти опасным и неизведанным путем социалистической революции.

Сначала революционное отступление было совершенно искренним со стороны Ленина и других вождей. Они совершили стратегический отход и надеялись, что в какой-то момент в будущем снова возникнет революционная ситуация. Но после болезни и смерти Ленина с восхождением Сталина и постепенным отстранением Троцкого от реальной власти отступление превратилось в обыкновенный обман. Хотя невозможно указать момент, когда именно произошло это изменение, можно проследить движение в этом направлении по последовательности событий, происшедших между заключением пакта в Рапалло в 1922 году и заключением пакта с Гитлером в 1939 году.

После путча 1923 года в Германии, в ходе которого «престиж коммунистов получил новый и на этот раз непоправимый удар»[94], начало преобладать мнение Сталина о превосходстве российских национальных интересов над революционными интересами коммунистических партий. Он всегда испытывал презрение к иностранным коммунистическим партиям и много раз явно выражал это презрение: «Коминтерн никого не представляет. Он существует только благодаря нашей поддержке»[95], – говорил он Ломинадзе[96] в двадцатые годы. Такое же отношение он выразил много лет спустя в беседе с польским лидером Миколайчиком: «Коммунизм подходит Германии, как корове седло»[97]. Его личное презрение к китайским коммунистам было известно всем. При его правлении разительно изменились отношения между Россией и коммунистическим движением; целью было могущество России, а коммунистические партии должны были служить этой цели.

В 1925 году Сталин впервые официально признал, что острый революционный период, начавшийся после Первой мировой войны, закончился, и за ним последовал период «относительной стабилизации». Только в 1947 году он опубликовал свою речь перед студентами-коммунистами, произнесенную в 1925 году, которая может пролить свет на истинное отношение Сталина к коммунистическому движению: «Я полагаю, что революционные силы Запада велики, что они растут, что они будут расти, и что они смогут в каких-то странах свергнуть буржуазию. Это так. Но им будет очень трудно удержаться… Проблема нашей армии, ее мощи и готовности, неизбежно возникнет в связи с трудностями окружающих нас стран… Это не означает, что в любой такой ситуации мы будем связаны обязательством вмешаться против кого бы то ни было»[98].

Это заявление являет собой хороший пример разницы между ритуальным языком и реальной политикой, которая с тех пор будет преобладать во всех высказываниях русских лидеров. Выражение надежды на рост революционных сил – это ритуал, без которого не обходится ни одно коммунистическое высказывание, но действительная часть высказывания сосредоточена на том, что Сталин уклонился от всяких обязательств оказать военную поддержку в случае попыток иностранных революционеров удержаться у власти. Он оставил этот вопрос открытым, но настаивал на том, что он не «связан обязательствами» вмешиваться.

Внешняя политика России какое-то время казалась успешной в попытке сохранить открытые дружественные отношения с Западом, особенно с Великобританией. Однако британское консервативное правительство между 1924 и 1927 годами взяло курс на разрыв с Россией; 12 мая 1927 года на советскую торговую делегацию в Лондоне было совершено полицейское нападение, несмотря на то что власти так и не нашли ничего криминального в деятельности делегации, британское правительство разорвало все официальные отношения с Россией 20 мая 1927 года[99]. После этого провала во внешней политике «советское правительство еще решительнее, чем раньше, отвернулось от реальной революционной деятельности за границей, замкнулось в неполной изоляции и направило все силы на завершение двух великих внутренних программ»[100]. Эти две программы заключались в быстрой индустриализации России согласно первому пятилетнему плану (1928–1933) и в установлении тотального государственного контроля над сельским хозяйством. Троцкий был исключен из партии, и Сталин приступил к построению российского управленческого индустриализма. Как указывал Джордж Кеннан[101], эта новая программа потребовала величайших жертв от русского народа, и Сталин, в оправдание этих трудностей, был вынужден подчеркнуть нарастание внешней угрозы[102]. Он использовал радикальную фразеологию для того, чтобы скрыть окончательный отход от революционных идей и, кроме того, показать западным странам, что в ответ на враждебные действия после 1924 года они столкнутся с подрывной деятельностью коммунистических партий.

Эти три мотива хорошо объясняют новый воинствующий курс Коминтерна после 1927 года. В своем докладе, сделанном 3 декабря 1927 года, Сталин заявил, что «положение капитализма становится все более прогнившим и неустойчивым»[103]. Коминтерн сменил тактику, и его представители заговорили о том, что капиталистический мир вступает «в следующий цикл войн и революций». Эта новая «революционная» тактика была истолкована американскими советологами как доказательство того, что Сталин никогда не отказывался от своих революционных планов. Эти наблюдатели не видят, что этот радикализм служил интересам русской внешней и внутренней политики и не выражал никаких истинных революционных планов.

Лучшее суждение о новой революционной тактике было представлено Густавом Хильгером, тогдашним советником германского посольства в Москве. «Так, один компетентный наблюдатель тех дней, – пишет Кеннан о Хильгере, – смог позже, описывая советскую политику в период первого пятилетнего плана, сказать, что Советский Союз „скрывал железный изоляционизм за фасадом оживившейся активности Коминтерна, которая отчасти была нацелена на отвлечение внимания от внутренних проблем государства“»[104]. Следует отметить, что несмотря на все радикальные высказывания, Коминтерн не направил ни одной директивы, требовавшей захвата власти, но требовал лишь неустанной борьбы с «наступлением капитала»[105].

После консолидации власти Сталина и его победы над всеми оппонентами, после прихода к власти Гитлера и начала эры Рузвельта Сталин предпринял очередной маневр. Он не пытался мобилизовать германских рабочих на борьбу против Гитлера с целью утверждения в Германии левого правительства. Напротив, московской марионетке – Коммунистической партии Германии, с которой московское начальство обращалось с нескрываемым презрением, было приказано проводить откровенно самоубийственную политику. Обращаясь с социал-демократами, как со своими злейшими врагами, и заключив тактический пакт с нацистами, компартия делала все, чтобы предотвратить провал нацистов и обеспечить их победу. Немыслимо, чтобы Сталин до такой степени деморализовал и оболванил Коммунистическую партию Германии, имея целью революцию в Германии или даже поражение Гитлера. Говоря это, я никоим образом не хочу сказать, что Сталин желал победы Гитлера. Несомненно, он видел, что Гитлер угрожал и ему самому, и изо всех сил пытался отвести эту угрозу. Но есть много веских причин, хотя и не доказанных, думать, что Сталин предпочитал победу Гитлера подлинной рабочей революции в Германии. Германский диктатор являл собой военную угрозу, с которой можно было справиться дипломатическими усилиями или военными приготовлениями, но германская пролетарская революция подорвала бы саму основу сталинского режима.

Сталинские попытки примкнуть к антинацистской коалиции западных стран были подкреплены новыми приказами, отданными иностранным коммунистическим партиям. Им было велено взять курс на сотрудничество с либеральными и демократическими элементами своих стран и способствовать формированию единого фронта со всеми «антифашистскими силами», включая и социал-демократов. Эта политика была официально санкционирована на VIII (последнем) конгрессе Коминтерна в 1935 году.

Сталин не преуспел в своей внешней политике, несмотря на новую тактику Коминтерна. «Во многих столицах, и в наибольшей степени в Лондоне, подавлялась любая политика сотрудничества с Советской Россией, даже во имя сдерживания расползания фашизма. Лига Наций, отражая эти настроения, превратилась в неэффективную пустую говорильню. Окончательная формулировка франко-советского пакта была туманной и неопределенной, а его действие было осложнено предыдущим решением Лиги Наций. Этот пакт не имел никакого развития вплоть до 1939 года, когда было уже поздно, и не сопровождался обсуждением военных вопросов. Французское правительство так долго тянуло с его ратификацией, выказывало столько колебаний и нерешительности, что ценность пакта как политической демонстрации была сведена практически к нулю. Презрение Германии к этому пакту было откровенно продемонстрировано оккупацией Рейнской области в марте 1936 года при полном отсутствии реакции со стороны западных стран; это показало, насколько неэффективен был пакт для целей, с которыми Москва его заключала»[106].

Во время гражданской войны в Испании Запад способствовал поражению Республики, введя эмбарго на поставки военного снаряжения всем воюющим сторонам, хотя на деле не стал серьезно препятствовать военной помощи, которую Гитлер и Муссолини оказывали Франко. Однако эта война не смогла пробудить в Сталине надежду, и его действия были далеки от революционных. После некоторого колебания в начале франкистского мятежа русские решили вмешаться, ибо победа Франко «будет означать окружение Франции фашистами, возможный триумф фашистских тенденций в самой Франции и дальнейшее ослабление западного сопротивления Гитлеру. После этого будет открыт путь германской агрессии на Восток»[107].

Россия отправила военную помощь Республике, но примирилась с ее поражением, когда стало понятно, что лишь гораздо больший объем помощи позволит Республике противостоять итало-германской поддержке Франко. По мере того как советская военная помощь начала сворачиваться в 1937 году, Сталин продолжал истребление своих социалистических и анархистских соперников в Испании. Когда уничтожение сталинских политических противников (которые вопреки интересам России желали превращения гражданской войны в битву за социализм) входило в противоречие с усилиями ради достижения военных успехов, «предпочтение беспощадно отдавалось первой задаче, к большому раздражению лидеров Испанской республики»[108].

Большинство советских генералов и функционеров, воевавших в Испании, были казнены в России вскоре после возвращения на Родину. Сталин хотел уничтожить всех, кто, познакомившись с западными революционными идеями, стоял на пути окончательной ликвидации революционной традиции, предпринятой Сталиным в годы чисток. Коротко говоря, отношение Сталина к Франко было похоже на его отношение к Гитлеру. Он предпочел бы падение Франко, но не ценой народной революции в Испании, которая могла бы стать сигналом к революционным выступлениям в других европейских странах.

Когда попытки Сталина прийти к соглашению с Западом потерпели неудачу (не будет большим преувеличением считать, что уничтожение почти всех ведущих коммунистов из окружения Ленина было последней попыткой показать Западу, что с революционным прошлым покончено), Сталин снова поменял курс, на этот раз заключив пакт с нацистами. Коммунистические партии немедленно поняли намек и подключились. Молотов дал им подсказку своим заявлением о том, что «нацизм – это дело вкуса». Вслед за этим коммунисты изменили своей антифашистской линии и начали нападать на «западных империалистов». В качестве дружеского жеста по отношению к нацистам Сталин передал в руки гитлеровского гестапо тех немецких коммунистов-беженцев, в отношении которых было хоть малейшее сомнение в верности новой линии Коммунистической партии. Коминтерн занял нейтральную позицию между двумя лагерями.

Сущность новой политики Коминтерна в период между заключением советско-нацистского пакта и нападением Германии на Россию очень кратко описал Дойчер[109]: «Оба воинственных лагеря… преследовали империалистические цели, и выбирать между ними не приходилось. Рабочий класс призывали выступать против войны и бороться за мир. Внешне это было похоже на пораженческую политику, которую Ленин проводил во время Первой мировой войны. Но это сходство было обманчивым. В ленинском неприятии войны была революционная цельность и последовательность, в то время как политика Коминтерна соответствовала временным удобствам сталинской дипломатии и была столь же извилистой, как и эта дипломатия. Временами оппозиция к войне принимала откровенно прогерманский характер, как, например, в октябре 1939 года, когда Коминтерн продублировал призыв Молотова и Риббентропа к мирным переговорам и обвинил Францию и Британию в разжигании войны. Результатом этой политики, особенно во Франции, стало тотальное пораженчество, но отнюдь не революционное. Оно дополняло пораженчество, разъедавшее верхушку французского общества, которая прикрывала его миролюбивыми призывами, шедшими снизу. Только после всего этого невосполнимого вреда, когда Москва, встревоженная победами Гитлера, начала побуждать к сопротивлению нацистской оккупации, Французская коммунистическая партия приняла на вооружение новую политику. Менее очевидным, но не менее важным было воздействие, какое оказало заключение пакта Молотова-Риббентропа на антинацистские элементы в Германии; этот пакт усилил и без того большую растерянность. Пакт усилил в антифашистах чувство поражения и заставил многих из них примириться с гитлеровской войной»[110].

После нападения Германии на Россию линия коммунистических партий снова поменялась, главной задачей стала поддержка России. Французским коммунистам было приказано вступать в отряды Сопротивления; снова были взяты на вооружение лозунги, появившиеся сразу после 1933 года. Понятно, что Сталин не собирался использовать войну как трамплин для начала революции на Западе. Напротив, особенно в Италии и во Франции, где коммунисты своим участием в движении Сопротивления добились всеобщего уважения и престижа, Сталин делал все, что было в его силах, для того чтобы доказать, будто эти коммунистические партии не ставят перед собой революционные цели. Они сложили свое идеологическое оружие и «впервые в своей истории, невзирая на собственные программы, запрещавшие им участвовать в буржуазных правительствах и администрациях, они удовлетворились мелкими должностями в тех правительствах, у которых они не могли отобрать власть ни в тот момент, ни в будущем, в правительствах, из которых они впоследствии были вытеснены почти без усилий другими партиями. Армия и полиция оставались в руках консервативных или, во всяком случае, антикоммунистических групп. Западной Европе было суждено остаться царством либерального капитализма»[111].

Позже в Италии коммунистические депутаты, вопреки социалистам и либералам, даже голосовали за возобновление Латеранского пакта[112], который Муссолини заключил с Ватиканом. В Греции, во время восстания 1944–1948 годов, Сталин не помог греческим коммунистам военным вмешательством, соблюдая ялтинские договоренности, согласно которым Греция оставалась в сфере западных интересов[113].

Те, кто утверждает, будто Сталин хотел завоевать мир для Коминтерна, едва ли смогут ответить, почему после войны, имея вооруженных и полных энтузиазма коммунистов Италии и Франции, он не призвал к революции и не поддержал ее вторжением русских войск; почему вместо этого он провозгласил, что наступил период «стабилизации капитализма», и заставил коммунистические партии следовать политике сотрудничества согласно программе-минимум, которая никогда не ставила своей целью коммунистическую революцию.

Джордж Кеннан приходит в основном к тем же выводам, когда пишет, что Сталин «в общем, колебался, стоило ли побуждать зарубежные коммунистические партии к попыткам захвата власти»[114], хотя он пришел к ним по иным причинам (под которыми могу подписаться и я), а именно: Сталин боялся, что внутренние соперники могут объединиться в борьбе против него с лидерами сильных зарубежных коммунистических партий.

После 1946 года отношения между Востоком и Западом начали охладевать. Запад разоружился и весьма подозрительно относился к агрессивным советским планам относительно всего западного мира, когда Сталин в нарушение ялтинских соглашений установил вассальные режимы в Польше, Венгрии, Румынии и Болгарии. Черчилль в своей фултонской речи озвучил западное понимание происходящего, и Сталин, очевидно, воспринял это заявление как призрак формирования нового союза западных стран, направленного против Советского Союза. Этот страх перед западным союзом против Советов всегда занимал Сталина. Это ни в коем случае не было тактической уловкой, как не было и совершенной фантастикой, хотя в 1946 году этот страх был слишком большим для имевшего места фактического положения вещей. С другой стороны, Запад всегда очень подозрительно относился к русским планам революционного завоевания мира, и действия Сталина, казалось, подтверждали самые худшие опасения. Так, опираясь на взаимные подозрения, которые в то время были абсолютно нереалистичными, стороны вступили в холодную войну. На охладевающие отношения с Западом Сталин отреагировал агрессивной русской стратегией в 1947–1948 годах (учреждение Коминформа в 1947 году, переворот в Чехословакии, блокада Западного Берлина[115] и разрыв с Тито в 1948 году). В то же самое время ведущему советскому экономисту Варге было разрешено опубликовать анализ развития капитализма, в котором Варга осторожно признал стабилизирующую и производительную роль капитализма. Даже несмотря на то, что его теория была отвергнута, ее публикация была пробным камнем в полностью контролируемой сталинской системе. С тех пор советская идеология дважды (в 1956 и 1958 годах) подчеркивала важность старых теорий о том, что определяющими факторами эволюции капитализма являются внутренние противоречия капиталистической системы. Эта теория подразумевает, что серьезной причины для революционной активности в западных странах нет, потому что они, в конце концов, сами падут под тяжестью этих внутренних противоречий. (Я коснусь идеологического характера этой теории ниже; пока же достаточно сказать, что действительная часть этой формулировки заключается в том, что нет никакой необходимости в революционной борьбе, а ритуальная часть говорит о надежде на коммунистическую революцию.)

Принципы либерализации 1956 года были повторены, а затем подтверждены в заявлении представителей 81 коммунистической партии в Москве, в ноябре 1960 года[116]. В этом заявлении чувствуется отпечаток хрущевских взглядов на все важные вопросы, в частности, в противоположность взглядам китайских коммунистов сказано:

«Ход общественного развития подтверждает правоту ленинского предсказания о том, что страны победившего социализма будут оказывать влияние на развитие мировой революции главным образом своим экономическим устройством. Социализм совершил беспрецедентный конструктивный прогресс в производстве, науке и технике, а также в установлении нового, свободного сообщества людей, в котором во все большей степени удовлетворяются их материальные и духовные потребности».

«Недалеко то время, когда доля социализма в мировом промышленном производстве станет больше, чем доля капитализма. Капитализм потерпит поражение в решающей сфере человеческой деятельности, в сфере материального производства».

«Консолидация и развитие социалистической системы оказывает возрастающее влияние на организацию жизни народов капиталистических стран. Силой своего примера, мировая система социализма революционизирует мышление трудящихся в капиталистических странах, вдохновляет их на борьбу против капитализма и в значительной мере облегчает эту борьбу».

Более того, в заявлении утверждается следующее:

«В мире, разделенном на две системы, единственно правильным и разумным принципом международных отношений является принцип мирного сосуществования государств с различными социальными системами, выдвинутый Лениным, а в дальнейшем разработанный в Московской декларации и Манифесте мира 1957 года, в решениях XX и XXI съездов КПСС, а также в документах других коммунистических и рабочих партий».

В другое время аргумент Хрущева был повторен:

«Мирное сосуществование стран с различными системами или разрушительная война – такова на сегодняшний день единственная альтернатива. У нас нет иного выбора. Коммунисты решительно отвергают американскую доктрину холодной войны и балансирования на грани горячей войны, так как эта политика ведет к термоядерной катастрофе».

«Поддерживая принцип мирного сосуществования, коммунисты борются за полное прекращение холодной войны, ликвидацию военных баз, за всеобщее и полное разоружение под международным контролем, за урегулирование международных споров путем переговоров, за уважение равноправия государств и их территориальной целостности, независимости и суверенитета, за невмешательство в их внутренние дела, за активное развитие торговли, за культурное и научное сотрудничество всех стран».

Понятно, что здесь мы имеем тот же феномен, который имел место неоднократно начиная с 20-х годов. Хрущев хочет мира с Западом, а политика компартий зависит от русской политики. Есть, однако, большая разница между периодом до Второй мировой войны и 60-ми годами. Сталин единолично руководил зарубежными коммунистами и отдавал им приказы. С появлением коммунистического Китая Хрущев получил влиятельного соперника, для которого революционные лозунги и агрессивные цели означают нечто большее, нежели ритуальные заклинания. У этого соперника есть свои союзники внутри международного коммунистического движения и, возможно, даже в самом Советском Союзе. Мирная политика Хрущева должна иметь успех, иначе он потерпит поражение в борьбе со своими соперниками[117].

б) Советский Союз как империалистическая держава

Если Советский Союз не является революционной державой, то не является ли он державой империалистической, и не стремится ли он как таковой к мировому господству? Первый шаг такой политики – завоевание и присоединение государств-сателлитов.

(Ясно, что завоевание сателлитов едва ли можно назвать революционным свершением. Эти завоевания были осуществлены не за счет пролетарских революций, а за счет русской военной оккупации. Сначала эти государства были не чем иным, как завоеванными государствами, принужденными к принятию социальной и политической системы государства-завоевателя.)[118]

Действительно, в Ялте Сталин одобрил совместную декларацию, которая гласила:

«Во имя создания условий, в которых освобожденные народы смогут пользоваться своими правами, три правительства совместно будут содействовать народам всех освобожденных европейских государств или государств бывших сателлитов оси[119], где создавшиеся условия, по их мнению, требуют: (а) установления условий для обеспечения внутреннего мира; (б) принятия неотложных мер для облегчения участи страдающего населения; (в) создания промежуточных властей, представляющих все демократические элементы населения и готовых к передаче полномочий правительствам, избранным на свободных выборах согласно воле народа; и (г) способствовать, где это необходимо, проведению таких выборов».

Сталин свое слово нарушил, превратив эти государства в сферу своих интересов. Каковы были причины такого шага?

Думаю, что лучше всех на этот вопрос ответил Збигнев Бжезинский:

«Непосредственные цели, определявшие советскую политику в Восточной Европе во время войны и сразу после нее и влиявшие на отношение Советского Союза к ней, можно разделить на пять главных областей предполагаемых советских интересов. Первая включает желание влиять на страны, расположенные непосредственно у западной русской границы, для того чтобы не пустить туда Германию, бывшую в прошлом главной угрозой безопасности России. Нет сомнений, что с точки зрения доядерной эпохи советские лидеры не могут быть уверены в том, что поражение Германии обеспечит безопасность Советского Союза и что не повторится ситуация, создавшаяся после Первой мировой войны. Озабоченность Москвы безопасностью была сразу понята западными державами, особенно ввиду военных усилий России во время войны. Премьер-министр Уинстон Черчилль часто утверждал во время войны в палате общин, что Запад желает пойти на далеко идущие уступки для того, чтобы гарантировать Советскому Союзу безопасность перед лицом Германии на условиях, приемлемых для русских. В результате западные лидеры были склонны избавить Советский Союз от сомнений, когда речь зашла о второй цели Советов: обеспечить условия для того, чтобы Восточная Европа не контролировалась своими внутренними элементами, которые, будучи враждебны Германии, были столь же враждебны и Советскому Союзу. Сталину не потребовалось больших усилий для того, чтобы показать, что Восточная Европа не сможет защитить СССР от возрожденной Германии, если не пожелает тесно сотрудничать с СССР[120]. Отсюда, – продолжал Бжезинский, – очень важно, чтобы Восточная Европа была не просто недоступна для Германии, но чтобы она управлялась режимами, очищенными от всех противников СССР. Учитывая сложившийся баланс сил, Сталин мог единолично по собственным критериям решать, кто является врагом СССР».

«Остальные три предполагаемые советские цели относительно Восточной Европы представляются менее очевидными для Запада, или, возможно, Запад просто не имеет средств им противостоять. Одна из них – использование Восточной Европы для восстановления советской экономики. Разрушения, причиненные СССР немцами, можно ликвидировать намного быстрее, привлекая капитал из Восточной и Центральной Европы, а также путем вывоза предприятий и ресурсов. Поскольку это касалось стран оси, то есть Болгарии, Венгрии, Румынии, а также самой Германии, постольку западные страны выразили свое согласие и была одобрена политика репараций. Ситуация сильно отличалась в случае Польши, Чехословакии и Югославии, то есть стран-союзниц по антигитлеровской коалиции. Здесь не могло быть и речи о прямых репарациях, но в Польше и Югославии Советский Союз сумел получить некоторые экономические преимущества. В случае Польши это было включение Восточной Польши в состав Советского Союза и вывоз промышленного оборудования из отошедших Польше районов Германии в качестве компенсации за германскую оккупацию части советской территории. В Югославии были учреждены совместные компании, которые, по утверждению югославов, СССР находил прибыльными».

«Можно легко догадаться, что четвертой целью было недопущение капиталистического мира на освобожденные территории Восточной Европы, так как была высока вероятность того, что капиталисты будут поддерживать движения, враждебные СССР. Нет сомнения, что советские лидеры даже на пике совместных действия с союзниками учитывали возможность того, что однажды, после окончания войны, капиталистический мир снова ополчится на СССР[121]. Многие подозрения относительно якобы имевших место контактов британцев и американцев с антинацистскими группами были основаны на идеологическом допущении о типичном поведении капиталистов. В результате англо-американские декларации о том, что послевоенные правительства в Восточной и Центральной Европе должны быть демократическими, вероятно, воспринимались в Москве с большой долей недоверия. Кремль, несомненно, подозревал, что такие правительства должны были стать трамплином для последующей капиталистической агрессии против СССР».

«Пятая вероятная цель тесно связана с предыдущей. Если идеологические предпосылки играли роль в кристаллизации советских оборонительных интересов в Восточной Европе, то, вполне вероятно, присутствовала и другая часть идеологической ориентации, а именно наступательная. Ленинско-сталинская стратегическая концепция всегда подчеркивала важность сильного плацдарма для экспансии, и было неизбежным, что любое присоединение территории рассматривалось как движение социализма к его окончательной победе. Невозможно не соотнести новую политическую ситуацию в Восточной Европе с этим историческим процессом, особенно если учесть, что эта область в пространственном отношении ушла из-под капиталистического влияния, а во временном отношении покинула капиталистическую эру. Было бы неразумно не считать установление советской власти в Восточной Европе еще одним революционным поворотным пунктом в процессе, который не должен был останавливаться»[122].

Что касается пятого пункта утверждений Бжезинского, то здесь нужно сделать оговорку. Нет сомнений в том, что Сталин хотел показать себя верным последователем Ленина и успешным государственным деятелем, но также ясно, что в отношении сателлитов он был последователем русских царей, а вовсе не Ленина и Троцкого. Помимо этого, первых четырех пунктов Бжезинского вполне достаточно для объяснения сталинского завоевания государств Восточной Европы; факт заключается в том, что это были цели, не имеющие ничего общего с коммунизмом, мировой революцией и т. д. Желание иметь эти государства в сфере советских интересов существовало бы и при царском, и при любом либеральном правительстве.

На Западе это нарушение обещания в целом интерпретируют не только как признак вероломности Сталина, но и как доказательство его намерения завоевать Европу, а затем и весь мир. На самом деле его действия в принципе не отличаются от позиции британских, французских и итальянских лидеров после Первой мировой войны на Версальской конференции. Под разными рациональными предлогами они настаивали на территориальных приобретениях, оговоренных во время войны в секретных соглашениях, что сделало смехотворными принятые принципы самоопределения Вильсона. Они хотели грабить, и Вильсон потерпел поражение. Сталин, по сути, сделал то же самое; он тоже прибегал к рационализации и трюкам для оправдания своего вероломства. Возможно, он считал, что Рузвельт и Черчилль не слишком серьезно относились к ялтинской декларации, и, вероятно, сильно удивился их неподдельному возмущению. Вопрос заключается в следующем: если захват сателлитных государств не был революционным актом, то было ли это актом русского империализма, указывающим на желание России завоевать мир?

Нет сомнения в том, что Советский Союз является наследником и преемником царской России. Как я уже указывал, промышленное развитие такой богатой страны, как Россия, должно было привести к появлению сильной индустриальной России при любой идеологии, если страна контролируется правительством, способным выбрать адекватные методы ее экономического развития.

Царская Россия была империалистической державой, такой же как Великобритания, Франция и Германия. Основные интересы России были приобретение порта на теплых морях (предпочтительно овладев контролем над Дарданеллами), осуществление контроля над Персией (в 1907 году царская Россия согласилась разделить Персию на зоны влияния с Великобританией), а также овладение сферами влияния на Ближнем, Среднем и Дальнем Востоке. Русское правительство не слишком преуспело в этих попытках увеличить свою территорию, особенно после поражения в войне с Японией в 1905 году. Но если отвлечься от этого, то царский империализм был связан теми же ограничениями, что и другие европейские страны.

Каковы же были эти ограничения? Первое и главное, о чем надо всегда помнить, – что европейский империализм XIX века никогда не имел целью завоевание мирового господства. Изучение истории европейской дипломатии начиная с середины XIX века до начала Первой мировой войны отчетливо показывает, что исходя из экономических интересов, а также по причинам обеспечения безопасности и престижа, каждая держава хотела приобрести новые сферы своих интересов; что была напряженная конкуренция, интриги и секретные договоры, которые сегодня назвали бы подрывными, если их виновником окажется Советский Союз; но серьезных попыток завоевать мировое господство не было. Даже кайзер и Гитлер, несмотря на пышную агрессивную риторику, никогда всерьез не мечтали о завоевании мира. Гитлер в период своих наиболее захватнических планов никогда не желал большего, чем гегемония в Западной Европе и присоединение Чехословакии, Польши и части России. Ни Англия, ни Соединенные Штаты не входили в его имперские мечтания. Да, солдаты Гитлера пели: «Morgen gehört uns die ganze Welt» («Завтра весь мир будет принадлежать нам»), но это относилось к сфере националистической идеологии, и утверждение это было не более серьезным, чем «социалистические» посулы Гитлера. Несмотря на свое полубезумие, Гитлер был достаточно реалистичен (и довольно эффективно сдерживался своими промышленниками и военными «советниками»), чтобы понимать, что мировое господство недостижимо, даже если он о нем и мечтал.

Ни одна из империалистических западных держав не только не ставила целью завоевание мирового господства, но и прилагала все усилия для того, чтобы не доводить свои ограниченные притязания до роковой черты, за которой возникала угроза большой войны. В 1914 году эта мирная стратегия провалилась, хотя до сих пор историки ведут дебаты относительно реальной «необходимости», считая войну результатом глупости и бездарности правительств великих держав.

Как бы то ни было, мне хочется подчеркнуть, что империализм – это не то же самое, что стремление к «мировому господству»; современная Россия является преемницей царской России, но это не превращает ее в государство, желающее завоевать мир. Ранее я уже писал о том, что завоевание Россией сателлитов было ограниченным действием большой страны, совершенным по экономическим и оборонительным причинам в то время, когда Сталин думал, что такой захват сойдет ему с рук. Но в целом Советский Союз проявил не больше экспансионизма, чем империалисты западных держав. Причины вполне очевидны. Россия, обладая огромной территорией, не нуждается ни в сырье, ни в рынках. В этом отношении она находится в положении, напоминающем положение Соединенных Штатов, которые, несмотря на некоторые империалистические акты (Куба, Филиппины), не нуждались в завоевании новых территорий. Более того, в ядерную эпоху лидеры Советского Союза имеют еще больше причин избегать большой войны, чем государственные деятели Европы XIX века.

Все эти рассуждения оставались бы сугубо теоретическими, если бы не были почерпнуты из хроники политического поведения Советского Союза. Мы уже разобрали ситуацию с завоеванием стран-сателлитов. Была еще одна попытка расширения сферы советских интересов – нападение на Южную Корею. Надо отметить, что изначально это нападение финансировал и поддерживал Советский Союз, а не Китай, и вероятно, это нападение было нацелено на Китай в той же мере, как и на Соединенные Штаты[123]. (Одного взгляда на карту достаточно, чтобы понять стратегическую важность Кореи для положения России на Дальнем Востоке.) Возможно, Сталин был введен в заблуждение декларацией Дина Ачесона, в которой Корея отсутствовала в списке стран, которые США обязались защищать, и в еще большей мере тем, что из денег, выделенных конгрессом на защиту Кореи, во время нападения едва ли были выделены значимые суммы. Сталин жестоко просчитался; Соединенные Штаты ответили, а китайцы (и это уже был американский просчет, связанный с пересечением 38-й параллели) вступили в войну и увеличили свой политический вес благодаря способности сдержать западные силы на старой разделительной линии.

Несомненно, завоевание сателлитов и корейская война были экспансионистскими, агрессивными действиями[124]. Что можно сказать о других действиях Советского Союза? Советский Союз, как я уже говорил, не только не извлек никаких выгод из послевоенной ситуации во Франции и Италии, он не предпринял никаких наступательных действий, не попытался установить подконтрольные правительства даже там, где это не было сопряжено с большим риском. Финляндия, Австрия, Греция, Турция, Иран, Ирак, Ливан, Египет, Камбоджа, Лаос – это примеры советской политики, оставившей эти страны в орбите западного влияния или нейтральными.

Эта картина находится в явном противоречии с общепринятым клише, согласно которому Берлин, Лаос, Конго и Куба являются свидетельствами агрессивного желания России установить свое господство в мире. Если бы это было правдой, то наши предыдущие рассуждения можно было бы отбросить как некорректные. Поэтому с этим аргументом надо разобраться подробнее.

Берлином мы займемся позже. Достаточно в этой связи предположить, что политика Советского Союза с точки зрения стратегии является оборонительной; СССР хочет признания Западом западной границы своей сферы влияния (включая Восточную Германию) и желает не допустить вооружения Западной Германии. Акция в Берлине была тактически использована для того, чтобы принудить западных союзников к уступкам в отношении первых двух обстоятельств, но нет никаких свидетельств того, что Советский Союз хочет сделать Западный Берлин частью восточной зоны. Что касается Лаоса, то Советский Союз хотел нейтрализовать Лаос и желал, чтобы западные державы согласились на создание комиссии, которая обеспечила бы нейтралитет Лаоса. Спустя некоторое время США отвергли идею создания комиссии и попытались втянуть Лаос в западный лагерь. В ответ Советский Союз поддержал коммунистические группировки в Лаосе, и мы начали протестовать против русской агрессии. Очевидно, что русские хотят вернуться к исходному соглашению о нейтралитете Лаоса. (Следует упомянуть, что здесь, как и в других регионах мира, русские соперничают с китайцами, а не стремятся к захвату новых территорий.)[125]

Что можно сказать о Конго? Вопреки решению ООН бельгийцы сохранили свое присутствие в богатой провинции Катанга и, надо признать, инспирировали военный переворот, в результате которого было свергнуто законное правительство Лумумбы. Сразу же после этого правительство Касавубу дало русской миссии двадцать четыре часа на то, чтобы покинуть страну. Русские покинули Конго. Бельгийские офицеры продолжали командовать в Катанге, и Касавубу отправил туда арестованного Лумумбу, где его зверски убили, и ни одно западное правительство не приложило достаточных усилий для того, чтобы это предотвратить. Русские потерпели тяжелое дипломатическое поражение, что стало серьезным ударом для Хрущева, тем более серьезным, что в Конго активно действовали китайцы, которые могли обвинить Хрущева в провале его политики. Западу удалось полностью исключить Советский Союз из конголезских дел, лишив его всякого влияния в Конго, но нет никаких свидетельств того, что Россия совершила там что-то более агрессивное, чем отправка Лумумбе пятнадцати гражданских самолетов. Представляется, что разумным решением стало бы освобождение Конго от дальнейшего бельгийского господства, гарантии независимости страны со стороны ООН и отказ от неоправданного препятствования Советскому Союзу во влиянии на вновь созданные государства.

Куба является таким же неудачным доказательством русских планов на установление мирового господства[126]. Кубинская революция не была инспирирована ни Москвой, ни кубинскими коммунистами, которые сотрудничали с Батистой почти до самого его падения. Кастро никогда не был коммунистом, но он спланировал революцию, которая переросла чисто политические задачи освобождения страны от диктатуры. Кастро начал социальную революцию, экспроприировав собственность землевладельцев и промышленников. Правительство Соединенных Штатов и их общественное мнение обратились против Кастро и постепенно вынудили его искать экономической и политической помощи у Советского Союза и коммунистов, которых Кастро и его сподвижники презирали за очевидный оппортунизм и разложение. Хрущев угрожал применить ядерное оружие, если американцы нападут на Кубу, прекрасно зная, что американцы никогда не пойдут на прямую военную интервенцию. Для того чтобы его верно поняли, Хрущев вскоре дезавуировал свое заявление, сказав, что понимать его надо было чисто символически[127]. Хрущев оказал Кубе минимальную помощь, и представляется, что он оказывал сдерживающее влияние на Кастро, которое после возвращения Гевары из Москвы привело к повторному, хотя и отвергнутому, предложению начать кубинско-американские отношения с чистого листа. На Кубе Хрущеву также пришлось столкнуться с китайским соперничеством, что стеснило его свободу маневра. Но цельная картина говорит о том, что революцию начал Кастро, а не Хрущев, и что к союзу с СССР Кастро подтолкнули сами Соединенные Штаты, а не желание Хрущева проникнуть в Латинскую Америку.

Нет сомнения в том, что Хрущев хочет поддерживать жизнь в коммунистических партиях в Латинской Америке, чтобы досадить Соединенным Штатам. Он должен поддерживать коммунистов как лидер коммунистического лагеря (особенно ввиду китайской конкуренции), но нет никаких доказательств того, что Хрущев имеет серьезное желание сделать Латинскую Америку частью своей империи и уничтожить все возможности взаимопонимания с США.

Подведем итог: клише советского наступления на Соединенные Штаты в Берлине, Лаосе, Конго и на Кубе не имеет реального основания, но представляет лишь удобную формулу, позволяющую наращивать гонку вооружений и продолжать холодную войну. Это соответствует китайскому клише, которое рисует Соединенные Штаты хищником, алчущим мирового господства за счет поддержки Чан Кайши, господства в Южной Корее и на Окинаве, пакта СЕАТО и т. д. Все эти взаимные обвинения не выдерживают трезвого и реалистического анализа.

Киссинджер выразился так: не имеет никакого значения, хочет ли Советский Союз добиться мирового господства; даже если он просто хочет подорвать все антикоммунистические правительства ради обеспечения своей безопасности, то это равносильно стремлению к мировой гегемонии. Такой взгляд уводит из области анализа политической реальности в царство фантазий. Остается загадкой, учитывая относительное равновесие сил, зачем Советскому Союзу завоевывать весь остальной мир, для того чтобы обеспечить свою безопасность, если при первой же попытке это сделать разразится ядерная война, которая положит конец всяким рассуждениям о «безопасности».

Притом что Советский Союз являет собой очень ограниченную форму империализма, надо сделать несколько замечаний по этому поводу. Стало хорошим тоном доказывать неограниченность империализма Советского Союза тем, что в советский лагерь записывают 600 миллионов человек населения Китая. Всякий, кто знаком с фактами, знает, что это полный вздор. Китайско-русский союз логичен для обеих сторон, но у него есть свои серьезные проблемы, особенно для русских. Считать Китай «завоеванием» России – чистой воды демагогия.

Что можно сказать об отношении Советского Союза к коммунистическим партиям и национальным революциям в тех слаборазвитых странах, о которых мы не говорили? Что касается коммунистических партий этих стран, то отчасти их функция заключается в том, чтобы служить вспомогательной силой в осуществлении русской внешней политики так же, как и функция коммунистических партий Запада. Однако в том, что касается революций в неразвитых странах, мы видим большую разницу в подходах со стороны СССР. В то время как Сталин определенно не желал коммунистических революций на Западе, он, как в настоящее время Хрущев, благоволил национальным революциям в Азии и Африке. Эти национальные революции в неразвитых странах не представляют угрозы для консервативного советского режима, в отличие от пролетарских революций на Западе. Но они являются важным политическим подспорьем советской политики, так как приводят к власти режимы, не являющиеся частью западного лагеря.

Западу, и в особенности Великобритании, приходится теперь расплачиваться за прошлые ошибки. Запад часто поддерживал реакционные правящие режимы в Азии и Африке. В результате, где бы ни свергали такой режим, новые правители начинают придерживаться антибританского или вообще антизападного курса. Естественно, Советский Союз использует этот факт к своей выгоде, играя роль антиколониальной державы, для чего он располагает подходящими идеологическими инструментами. Однако, и я постараюсь показать это ниже, он не настаивает на том, чтобы новые власти интегрировались в советский блок, и удовлетворяется их нейтралитетом. Обнадеживающей тенденцией в администрации Кеннеди служит то обстоятельство, что она тоже принимает нейтралитет в качестве удовлетворительного решения; при этом нет сомнений в том, что Соединенные Штаты имеют более мощную историческую традицию, стоящую за идеями антиколониализма и национальной независимости, чем Советский Союз.

IV. Смысл и функция коммунистической идеологии

Вопрос, вызывающий наибольшие трудности в реалистическом понимании природы Советской России и ее политических намерений, это вопрос о смысле и значении коммунистической идеологии. Я попытался показать, что Россия начиная с 1923 года не является революционным государством, прекратив попытки экспорта революций в западные страны, а на самом деле даже пыталась такие революции сдерживать. Но как в таком случае расценивать тот факт, что русские постоянно говорят об «окончательной победе коммунизма во всем мире», о том, что капитализм в конце концов будет вытеснен коммунизмом и т. д.?

Для того чтобы разобраться в этом вопросе, надо понять, что такое идеология[128].

«Идеология» – это система идей. Например, говоря о консервативной идеологии, имеют в виду консервативную систему мышления и т. д. Такое использование идеологии можно назвать описательным. С середины XIX века была найдена другая, более динамичная, концепция. Динамическая концепция идеологии, которую я здесь буду использовать, основана на признании факта, что человек испытывает притяжения и страсти, которые коренятся глубоко в его природе и в самих условиях человеческого бытия[129]. Эти присущие человеку потребности – свобода, равенство, счастье, любовь. Если эти потребности остаются неудовлетворенными, то они становятся извращенными, превращаясь в такие иррациональные страсти, как тяга к подчинению, власти, разрушению и прочее. Во многих культурах эти иррациональные страсти являются главными движущими силами, хотя лишь немногие общества открыто заявляют о своем желании разрушать или завоевывать. Потребность человека верить в то, что им движут гуманные и конструктивные побуждения, настолько велика, что заставляет его скрывать (от себя или от других) свои наиболее аморальные или иррациональные импульсы, представляя их благородными и добрыми.

В истории последних четырех тысячелетий великие духовные вожди человечества – Лао-Цзы, Будда, Исайя, Зороастр, Иисус и многие другие – отчетливо сформулировали глубочайшие чаяния человека. Примечательно, насколько схожи между собой идеи, выраженные этими, столь не похожими друг на друга вождями и учителями. Они сумели пробить корку обычая, безразличия и страха, с помощью которых большинство людей защищают себя от подлинных опытов и переживаний, и нашли последователей, которые восприняли их идеи. Это происходило в Китае, Индии, Египте, Палестине, Персии, Греции – там, где формировались новые религии и философские школы. Однако по прошествии некоторого времени эти идеи начинали терять свою силу. В момент первого буйного всплеска люди душой переживали то, что думали, но потом мысли постепенно становились отчужденными от души, теряя подлинность искренних переживаний.

Здесь не место обсуждать вопрос о том, почему это происходит. Достаточно сказать, что было бы большим упрощением объяснять проблему лишь фактом смерти харизматического лидера. Недостаточно даже указать на то, что свобода, любовь и равенство – это качества, для достижения которых человеку необходимы мужество, воля и способность на жертвы; мало также сказать, что при всем стремлении к свободе, люди часто боятся ее и желают от нее бежать, и поэтому после короткого периода энтузиазм улетучивается и люди теряют способность держаться за высокие идеалы. При всей справедливости сказанного, есть и еще одна, более важная причина. Человек в ходе исторического процесса изменяет окружающую его среду и изменяется сам. Но этот процесс протекает очень медленно. Если оставить в стороне первобытные общества, то развитие цивилизации и развитие человека происходило таким образом, что большинству людей приходилось служить меньшинству, потому что материальных благ для достойной жизни для всех просто не хватало. Как могли всей душой стремиться к идеалам любви и равенства рабы, крепостные и бедные пролетарии, жизнь которых целиком состояла из борьбы за выживание, из борьбы с болезнями и страданиями? Как могли идеалы свободы проникнуть в души людей, которым приходилось подчиняться воле немногих, имевших над ними безраздельную власть? И тем не менее люди не могут жить без веры в эти идеалы, без надежды на воплощение в жизнь высоких идеалов. Священники и короли, пришедшие на смену пророкам, умело пользовались этой верой. Они присвоили идеалы, систематизировали и превратили их в ритуал, а потом использовали эти ритуалы для управления и манипулирования большинством. Таким путем идеал был трансформирован в идеологию. Слова остались прежними, но они стали ритуальными, перестав быть живыми. Идея становится отчужденной, перестает быть живым, подлинным переживанием человека, превращается во внешнего идола, которому следует поклоняться, подчиняться и которым можно прикрыть и рационализировать самые иррациональные и безнравственные действия.

Идеология служит объединению людей, подчинению их тем, кто вводит в практику надлежащее исполнение идеологического ритуала, она служит рационализации и оправданию иррациональности и аморальности, каковые всегда присутствуют в любом обществе. В то же время идеология, содержащая в себе замороженную идею в неизменном мертвом виде, удовлетворяет сторонников системы; они твердо верят, что непосредственно соприкасаются с самыми сокровенными потребностями человека – с любовью, свободой, равенством, братством, потому что слышат и сами произносят эти слова. Кроме того, идеология служит сохранению этих идей. Даже выхолощенные, превращенные в пустые ритуалы, они тем не менее выражаются явным образом и могут снова превратиться в живые идеи, когда историческая ситуация подталкивает людей к пробуждению и к реальному переживанию того, что стало идолом. Когда идеология перестает быть ритуалом, когда она снова обретает связь с индивидуальной и общественной реальностью, тогда она снова трансформируется из идеологии в идею. Это выглядит так, будто идеология была семенем, долгое время лежавшим в песке, а затем давшим буйные всходы после перенесения в плодородную почву. Таким образом, идеология может в одно и то же время быть заменой идеи и ее хранилищем до того момента, когда идея снова оживает.

Идеологии внедряются в общества бюрократией, которая и управляет их смыслом и значением. Бюрократия разрабатывает системы, решает, какое мышление правильно, а какое – нет, кто правоверный, а кто еретик; короче, манипуляции с идеологией становятся одним из важнейших средств управления людьми и контроля за их мыслями. Идеология становится системой и приобретает свою собственную логику; слова имеют свое специфическое значение и (и это крайне важно) новые или даже противоположные идеи продолжают выражаться в терминах старых идеологических рамок. (Один из самых разительных примеров – это отрицание Спинозой монотеистического бога, которое он высказал в формулировке, лишь немногим отличавшейся от ортодоксального определения Бога.)

Идеи Маркса были трансформированы в идеологию. Советская бюрократия взяла верх и установила правление на принципах, прямо противоположных принципам, выдвинутым в исходных идеях. Русские утверждают, что живут в бесклассовом обществе, что они достигли истинной демократии, что они движутся к упразднению государства, что их целью является полное раскрытие и развитие личности, самоопределение человека. Это идеи Маркса; в самом деле, это идеи Маркса, которые он разделял с социалистическими и анархическими мыслителями, с мыслителями Просвещения, со всей традицией западного гуманизма. Но русские превратили эти идеи в идеологию, в бюрократию, которая делает государство всесильным за счет индивида и правит во имя идей индивидуальности и равенства.

Как можно понять этот феномен? Являются ли советские лидеры заурядными лжецами, обманывающими народ? Являются ли они циниками, которые сами не верят тому, что говорят?

Это трудный вопрос, и многие склонны считать, что русские либо полностью убеждены в истинности того, что говорят, или они являются злонамеренными лжецами. Однако если мы внимательно и беспристрастно присмотримся к самим себе, то обнаружим, что делаем то же самое, сами того не сознавая. Большинство людей на Западе верит в Бога, а значит, в божественные принципы любви, милосердия, справедливости, истины, скромности и т. д. Однако эти идеи мало влияют на наше обыденное поведение. Это поведение по большей части мотивируется желанием иметь больше материального комфорта, безопасности и престижа. В то время как люди верят в Бога, им нет до Бога никакого дела, он не является предметом их заботы. Это значит, что люди редко теряют покой и сон, размышляя о религиозных или духовных проблемах[130]. Но мы гордимся тем, что являемся «богобоязненными», и называем русских «безбожниками». Или, например, большинство американцев свято верят в то, что капиталистическая система, в условиях которой они живут, основана на свободном, неуправляемом рынке, на частной собственности, на минимуме государственного контроля и на принципе частной инициативы. Хотя это было в какой-то степени верно сто лет назад, сейчас это уже не так. Средства производства, по существу, не контролируются теми, кто ими владеет; частная инициатива тонет в бюрократической системе и чаще обнаруживается в вестернах, чем в реальной жизни; свободный рынок становится направляемым и манипулируемым; государство, вместо того чтобы минимально вмешиваться в жизнь, стало самым большим работодателем и покупателем и поддерживает промышленность там, где бюрократии это представляется желательным и выгодным, что приводит к слиянию бизнеса и власти. Мы утверждаем, что являемся союзом свободолюбивых народов, но среди наших союзников довольно много диктаторских режимов. Мы обвиняем коммунистов в том, что они хотят распропагандировать нас и сделать коммунизм мировой системой, но одновременно мы говорим, что «надеемся увидеть русский народ освобожденным от порабощения, и китайский народ тоже. Мы хотим, чтобы все народы на Земле были свободны»[131]. Выходит, мы все лжецы? Или это они все лжецы? Или мы, как и они, просто искренне высказываем свои убеждения?

Для того чтобы по-настоящему понять, что это не единственные альтернативы, будет весьма полезно вспомнить об одном наиболее важном открытии Фрейда: о природе рационализации. До Фрейда считали, что если человек не лжет сознательно, то его осознаваемые мысли есть то, что он на самом деле думает. Фрейд открыл, что человек может субъективно быть предельно искренним, но при этом его мышление может быть легковесным или иметь очень слабое отношение к реальности, что мышление может служить лишь оболочкой, «рационализацией» реального побуждения, которое мотивирует человека. В наше время хорошо известны примеры действия этого механизма. Кто не знает о безупречно нравственных и порядочных людях, которые под маской добра подавляют жен и детей, лишают их свободы и спонтанного самовыражения? Такие люди не лгут, когда излагают свои принципы, но если мы подвергнем такого человека анализу, исследуем его действительные мотивации, то обнаружим, что имеем дело с жаждой власти, контроля и даже с садистскими побуждениями душить в зародыше всякую спонтанность, и именно эти мотивы на самом деле управляют поведением такого человека. Эта реальность не осознается, так как сознание не связано с реальностью. Тем не менее такой человек искренен и будет неподдельно возмущен, если кто-то попробует поставить под сомнение его мотивы. Более того, его идеология является не просто пустой ложью и средством как можно эффективнее подавлять свою семью, потому что для прикрытия этой неприглядной картины тиран использует благородную фразеологию, производящую впечатление на домочадцев. Этот человек на самом деле стремится к добру, благодетельности и любви, но вместо того чтобы действовать в согласии с этими принципами, он превращает их в пустые слова и обманывает себя, полагая, что проявляет любовь, когда просто говорит о ней.

Сталин или Хрущев, употребляя слова Маркса, используют их идеологически, так же как большинство из нас идеологически употребляют слова о Библии, Джефферсоне и Эмерсоне. Однако мы не способны распознать идеологический и ритуальный характер коммунистических высказываний, так же как мы не улавливаем идеологический и ритуальный характер многих собственных утверждений. Поэтому, когда мы слышим, как Хрущев произносит слова Маркса или Ленина, мы верим, что он действительно имеет в виду то, что говорит, хотя истина заключается в том, что эти идеи реальны для него не больше, чем желание спасти души заблудших язычников для европейских колонизаторов. Парадоксально, но единственные люди, кто всерьез воспринимает коммунистическую идеологию, это мы в Соединенных Штатах, в то время как русские лидеры испытывают большие затруднения, пытаясь укрепить ее с помощью национализма, моральных учений и повышения уровня удовлетворения материальных потребностей.

Тот факт, что коммунистическая идеология теряет свое влияние на умы народа вообще и на умы молодого поколения в частности, становится очевидным из ряда сообщений из Советского Союза. Очень живое описание этого явления можно найти в недавней статье Марвина Калба[132] «Молодые русские задают вопросы»[133]. Автор пишет из Москвы о новой анкете Института общественного мнения, опубликованной в «Комсомольской правде», органе ЦК Всесоюзного коммунистического союза молодежи, членами которого являются 18 миллионов человек. В анкете задают следующие вопросы: «Есть ли у тебя лично цель в жизни?», «В чем она заключается?» и т. д. Этот опрос не преследует цели статистического исследования, он предназначен для борьбы с широко распространившимся феноменом апатии и материализма, которыми поражено молодое поколение. Вот текст одного письма, весьма характерный и для многих других:

«Ты довольна своим поколением?» – задается вопрос в анкете. «Нет!» – отвечает юная нигилистка.

«Почему?» – следует вопрос в анкете. «Мне 19 лет, – начинает отвечать девушка, – и меня переполняют апатия и равнодушие ко всему, что происходит вокруг. Эти ощущения так сильны, что вызывают удивление у взрослых. Они возмущаются и спрашивают, что же со мной будет, когда мне исполнится тридцать, но в этом нет ничего удивительного – мне просто неинтересно жить. И это не только мое мнение, так думают все, с кем я дружу».

«Есть ли у тебя цель в жизни?» – следующий вопрос.

«Раньше, когда я еще плохо разбиралась в жизни, – пишет девушка, – у меня была цель – учиться. Я окончила среднюю школу, а теперь учусь в институте, на вечернем отделении. Но все мои мечты теперь связаны только с деньгами.

Деньги – это все. Роскошь, процветание, любовь и счастье; если у тебя есть деньги, то ты будешь иметь все это и еще многое другое… Я пока не знаю, как добьюсь всего этого; но каждая девушка мечтает об удачном замужестве и больших деньгах. Конечно, везет не всем, потому что намного больше тех, кто хочет денег, чем тех, у кого они есть… Но я уверяю вас, что я добьюсь успеха. Мое убеждение основано на том, что я всегда делаю то, что хочу, а то, чего я хочу, я обычно получаю».

Я, конечно, никоим образом, не хочу сказать, что это письмо выражает представления всего молодого поколения Советского Союза. Но наблюдения и публикация подобных писем показывают, как серьезно советские лидеры воспринимают эту проблему.

Мы, на Западе, конечно, не должны этому удивляться. Мы сталкиваемся с теми же проблемами юношеской преступности и юношеской безнравственности, причем эти явления имеют ту же самую причину. Материализм, превалирующий в нашей системе, как и в Советском Союзе, разъедает чувство смысла жизни у молодого поколения и ведет к цинизму. Ни религия, ни гуманистические учения, ни марксистская идеология не станут достаточно сильными противоядиями, если не произойдут фундаментальные изменения во всем обществе в целом.

Именно из-за того, что идеология не является синонимом лжи, из-за того, что русские, как и мы, не осознают реальность, завуалированную сознательной идеологией, мы не можем ожидать, что они захотят (или смогут) сказать нам, как бы в сторону, что «на самом деле мы вовсе не имеем в виду то, что говорим, все это предназначено для внешнего употребления, для сохранения власти над народными умами». Возможно, найдутся циники, которые на самом деле так думают; но сама суть и природа идеологии состоит в том, что она обманывает не только других, но и тех, кто ее использует. Единственный способ понять, что есть реальность, а что есть идеология, – это анализировать действия, а не принимать слова за факты. Если я вижу, что отец жестоко относится к своему сыну, потому что считает, что его отцовский долг заключается в обучении сына добродетели, то я не сделаю такую глупость, как спрашивать отца о его мотивах; вместо этого я исследую его целостную личность, проанализирую другие его действия, его невербальные поступки и только тогда смогу прийти к оценке его осознанных намерений и сравнить их с его реальной мотивацией.

Но вернемся к Советскому Союзу. Итак, в чем заключается его идеология? Это марксизм в его самой грубой форме: развитие человека связано с развитием производительных сил. С развитием производительных сил, техники, способа производства человек развивает свои способности, но при этом формируются классы, которые вступают между собой в антагонистические отношения, и сила этого антагонизма нарастает. Развитие новых производительных сил тормозится старой социальной организацией и классовой структурой общества. Если противоречия становятся достаточно сильными, то старая социальная организация меняется, для того чтобы полнее соответствовать развитию производительных сил. Эволюция человечества носит прогрессивный, восходящий характер; человек и его господство над природой развиваются синхронно и непрестанно. Капитализм есть наиболее высокоразвитая система экономической и социальной организации, но частная собственность на средства производства сдерживает полноценное развитие производительных сил и, следовательно, мешает полному удовлетворению потребностей всех людей. Социализм, национализация средств производства плюс планирование освобождает экономику от пут капитализма; социализм освобождает человека, упраздняет классы и в конечном итоге самое государство. В настоящем государство пока необходимо для защиты социализма от нападений извне, но в Советском Союзе уже построено бесклассовое социалистическое общество. Капитализм, по-прежнему раздираемый своими внутренними противоречиями, когда-нибудь усвоит социалистическую систему, отчасти из-за неспособности справиться со своими собственными противоречиями, отчасти из-за примера социалистических стран, который окажется столь убедительным, что все страны захотят построить у себя социализм. В конечном счете весь мир окажется социалистическим, и это станет базой для всеобщего мира и полной реализации всех возможностей человека.

Таков вкратце советский катехизис, являющий собой смесь идеологии и теории.

Сначала скажем несколько слов о теории. Есть одна трудность, которую должен преодолеть западный наблюдатель. Мы не удивляемся тому, что средневековое мышление было структурировано по лекалам теологии. Историю рассматривали через призму божественного творения, падения человека, смерти и воскресения Христа и финальной драмы второго пришествия. Противоречия, и даже чисто политические споры, облекались в понятия этой главной системы отсчета. Позже, в XVIII–XIX веках, была принята светская политико-философская система отсчета. Монархия против республики, свобода против подчинения, внешнее влияние против врожденных человеческих качеств и т. д., стали противопоставлениями, на которых развернулись главные сражения.

Мы на Западе все еще мыслим в категориях, отчасти религиозных, отчасти политико-философских. Русские, со своей стороны, приняли новую систему отсчета – социально-экономическую теорию истории, которая, по их мнению, является марксизмом. Весь мир рассматривается с точки зрения этой теории, а все аргументы и нападки выражаются в ее понятиях и терминах. Западному наблюдателю, для которого такие теории, в лучшем случае, являются предметом интереса нескольких университетских профессоров, трудно понять, что русские все время говорят на языке классовой борьбы, конфликта с капитализмом и победы коммунизма. Западный человек предполагает, что этот язык представляет собой агрессивную и активную попытку совратить мир. Полезно в этой связи напомнить, что согласно нашей религиозной идеологии христиане, например, верят в то, что со временем все люди уверуют в истинного Бога и т. д., но это вовсе не значит, что мы все ежеминутно собираемся обращать в свою веру язычников. Просто, учитывая нашу главную систему отсчета, мы выражаем наши идеи определенными понятиями, а русские, согласно своей системе отсчета, выражают их по-другому.

Как я указывал выше, советское мышление по своей природе эволюционно; это означает, что главным фактором человеческой эволюции считается развитие производительных сил и переход от одних социальных систем к другим, более высокоразвитым. Этот взгляд не является идеологическим в том смысле, в каком я использую термин «идеология», это способ, каким советские лидеры трактуют историю, следуя вульгарной форме марксистской исторической теории. Эту доктрину можно считать идеологической лишь в негативном смысле, так как советские вожди не используют эту теорию для анализа своей собственной системы. (Такой марксистский анализ немедленно обнажил бы фиктивный характер советской идеологии.) Однако для большинства западных наблюдателей сама эта теория дает поводы к серьезным недоразумениям. Когда коммунистический катехизис утверждает, что «коммунизм восторжествует во всем мире», или когда Хрущев говорит: «Мы вас похороним», то эти высказывания надо понимать в рамках коммунистической исторической теории, согласно которой следующей стадией эволюции будет коммунизм, но они не подразумевают, что Советский Союз желает сделать это силой или путем подрывной деятельности.

Важно понимать двойственность марксистской теории. Эта теория утверждает, что исторические перемены происходят, когда экономическое развитие делает их возможными и необходимыми. Этот аспект теории положен в основу социал-реформистов Европы, таких как Бернштейн и другие. Эти социалисты верят в «окончательную победу» социализма, но постулируют, что рабочий класс не должен и не может подталкивать события. Эти социалисты считают, что капитализм должен пройти все необходимые фазы развития и в какой-то, неизвестный пока, момент сам собой трансформируется в социализм. Взгляд самого Маркса не был таким детерминистским и пассивным. Несмотря на то что он тоже считал, что социализм может наступить только тогда, когда для него созреют экономические условия, он все же был уверен, что рабочий класс и социалистические партии, за которые в тот момент будет большинство, должны принять и примут активное участие в защите новой системы от всех враждебных атак со стороны прежних правящих групп. Позиция Ленина отклонялась от позиции Маркса в том, что он заменил рабочий класс его авангардом и больше уповал на эффективность силы, особенно в России, которая еще не пережила буржуазной революции. Я хочу особо подчеркнуть, что марксистская цель окончательной победы социализма была общей как для пассивных социал-реформистов, так и для Ленина. Сама формула – «окончательная победа коммунизма» – служит историческим пророчеством и прекрасно вписывается в эволюционную, неагрессивную политику, проводимую Хрущевым.

Тем, кто считает, будто целью Хрущева является «мировая революция», было бы полезно спросить себя, что они понимают под словом «революция». Конечно, это слово можно использовать в разных значениях, из которых самое употребительное – «полное и насильственное изменение существующего правления». В таком случае революционерами были Гитлер, Муссолини и Франко. Но если использовать эту концепцию в более специфическом смысле, а именно как «свержение существующего режима угнетения народными массами», то ни одну из вышеперечисленных персон уже невозможно будет назвать «революционером». На самом деле именно последнее значение обычно принято на Западе. Когда мы говорим об английской, французской или американской революции, мы имеем в виду революции «снизу», а не «сверху», народное выступление против авторитарной системы, а не захват власти авторитарной группировкой.

Именно в этом смысле Маркс и Энгельс употребляли термин «революция», и именно в этом смысле, как казалось Ленину, он начинал свою революцию. Он был убежден, что авангард выражал интересы и волю подавляющего большинства населения, даже несмотря на то, что система, которую он создал, перестала быть выражением народной воли. Однако «победы» коммунизма в Польше, Венгрии и других странах Восточной Европы, не были «революциями»; они явились результатом русского вторжения. Ни Сталин, ни Хрущев не являются революционерами, они – лидеры консервативной, бюрократической системы, само существование которой зиждется на непререкаемом уважении к власти.

Наивно не замечать связь и сходство между авторитарно-иерархическим характером системы и тем фактом, что лидеры такой системы просто не могут быть «революционерами». Ни Дизраэли, ни Бисмарк не были революционерами, несмотря на то что произвели большие изменения в Европе и создали большие преимущества для своих стран; не был революционером и Наполеон, несмотря на то, что он использовал идеологию французской революции. И хотя Хрущев не является революционером, его вера в превосходство коммунизма вполне искренняя. Для него, как, вероятно, и для среднего русского, коммунизм и социализм не столько гуманистическая система, трансцендентная по отношению к капитализму, как для Маркса, но прежде всего экономическая система, более эффективная, чем западная. Эта система позволяет избегать экономических кризисов, безработицы и т. д., а значит, она более жизнеспособна, продуктивна и способна в отдаленной перспективе удовлетворить потребности массового механизированного общества. Именно поэтому русские коммунисты верят, будто мирное соревнование между двумя системами в конце концов приведет к принятию всем миром коммунистической системы. Концепция коммунистов – это концепция соперничества с капитализмом в сфере экономической эффективности. Мы опасаемся принять вызов Хрущева и соревноваться с его системой, мы предпочитаем верить, будто он хочет завоевать нас силой или за счет подрывной деятельности.

Возвращаясь к идеологически-ритуальной части советского катехизиса, хочу выделить еще несколько пунктов. В любой системе, которая подменяет реальность ритуальной идеологией, приверженность правильной идеологии становится доказательством лояльности. С тех пор как русские превратили свои идеи в ритуал, они просто вынуждены настаивать на «священности» или, как они сами это называют, на «правильности» своих идеологических формул, а с тех пор как власть Хрущева стала основываться на легитимности наследования обожествленных идолов Маркса и Ленина, они должны еще настаивать на нерушимой преемственности идеологии от Маркса до Хрущева. В результате мы имеем бесконечное повторение «правильной» формулы, а все новые идеи могут выражаться только легкими изменениями слов или смещением акцентов внутри рамок идеологии. Этот метод хорошо известен историкам религии. Изменения, приводившие к большим сдвигам, выражались небольшими поправками, не менявшими основную доктрину и едва заметными для непосвященных. Вот более специфический пример: официальная доктрина Римско-католической церкви, которая считает протестантизм ересью, так и не была формально отменена после ее принятия в XVI веке. Тем не менее никому не придет в голову утверждать, будто католическая церковь всерьез желает истребить или обратить в католическую веру всех протестантов. Отказавшись от своей позиции времен религиозных войн XVII столетия, католическая церковь приняла решение о сосуществовании, не меняя при этом своей официальной доктрины. Как мы видели во время недавно прошедшей президентской кампании, лишь немногие твердолобые боялись, что избрание католика в президенты является попыткой Ватикана подорвать Соединенные Штаты.

Превращение идеологии в ритуал приводит не только к тому, что ее фразеология становится священной, но и к тому, что она начинает использоваться для управления умами людей и направления их действий в нужное русло. Разница между религиозной догмой и коммунистической идеологией в том, что сущность первой составляют теологические утверждения, а сущность второй – то, что прежде считали всего лишь социологической или исторической теорией. Тем не менее в том, что касается массового воздействия, политическая идеология нуждается в таких моральных обертонах, как «добро», «зло», «священное» или «проклятое». В советской идеологии символами власти тьмы служат «капитализм» или «империализм», а «коммунизм» олицетворяет силы света; псевдорелигиозный взгляд рисует картину вселенской битвы между двумя этими силами, битвы Ахурамазды и Ахримана[134], Христа и Антихриста. Мы на Западе придаем точно такой же смысл нашей идеологии, которая представляет собой лишь опрокинутое отражение русской. Мы представляем добро, а они представляют зло. В действительности, если мы исследуем все обвинения и самовосхваления обеих сторон, то увидим, что они очень похожи как своим содержанием, так и своим пылом.

Подведем итог: Советский Союз является режимом консервативного государственного менеджеризма, использующим революционную идеологию. Для оценки его внешней политики важны социальная и политическая структура, а не идеология. Хрущевский режим заинтересован в развитии своей системы; бюрократия, управляющая Советским Союзом, разрастается и обеспечивает хорошую жизнь себе, своим детям и в конечном итоге остальному населению. Хрущев не верит в возможность революции на Западе и не желает ее; более того, она не нужна ему для развития своей системы. То, что Хрущеву нужно, – это мир, ослабление бремени гонки вооружений и неограниченный контроль над собственным населением.

Свойственное нам искажение реальности заключается в том, что мы смешиваем революционного Ленина с империалистическим царем, а затем по ошибке принимаем заурядные и ограниченные телодвижения Хрущева за признаки «коммунистического империализма, готового выступить в поход за мировое господство»[135].

V. Китайская проблема

Будущий историк может, вероятно, решить, что самым выдающимся событием XX века стала китайская революция. Эта революция отмечает решительный поворот исторического тренда, господствовавшего на протяжении нескольких сотен лет. Китай так же как и другие страны Азии и Африки подвергался сильному политическому угнетению и экономической эксплуатации со стороны могущественных европейских держав; теперь Китай не только претендует на роль «великой державы» – он строит свою индустрию, хотя и ценой насилия над человеческой индивидуальностью и тяжелых материальных жертв, к которым принуждают крестьян – основную массу китайского населения.

Китайская революция имеет такое большое историческое значение, потому что представляет в данный момент самым отчетливый пример всемирного движения, а именно колониальной революции. Развивающиеся страны Азии, Африки и Латинской Америки – «новый мир» XX века – имеют общие черты, которые можно выразить формулой: национализм (политическая независимость) плюс индустриализация. Стремление к быстрой индустриализации является в большой мере стремлением, мотивированным экономически, но не только. Здесь присутствует и психологическая составляющая; индустриализация так долго была привилегией западных стран – символом их власти, что промышленная независимость стала целью колониальных стран и по психологическим причинам.

С точки зрения истории китайская революция знаменует конец западного колониализма и начало индустриализации во всем остальном мире. В то время как большинство других слаборазвитых стран разделяет цели Китая, решающее значение имеет вопрос о том, будут ли китайские методы усвоены в будущем этими странами.

Первостепенную историческую роль играет одно китайское «открытие», которое представляет собой реальную угрозу ценностям гуманистической традиции. Это открытие заключается в том, что бедная страна с недостаточным материальным капиталом может воспользоваться другой формой капитала, а именно «человеческим капиталом», путем централизованной организации и направления в нужное русло физической энергии, страстей и мыслей многочисленного населения[136]. Это тотально организованное «человеческое сырье» может заменить значительную нехватку материальных ресурсов. История знает примеры попыток мобилизации и направления физической и умственной энергии в единое русло. Так строились египетские пирамиды, так маршировали нацистские армии, так трудились русские рабочие. Но ни одна из этих предыдущих попыток не достигала той степени тщательности и тотальности, какой стараются достичь китайские лидеры. Китайская система, кажется, в неслыханной степени преуспела в создании ощущения и даже, пожалуй, твердого убеждения в том, что значительная часть народа, если не большинство, приносят жертвы добровольно и даже с радостью.

О том, как китайцам удалось этого достичь, историки будут спорить еще много десятилетий. Но уже сейчас можно выделить основные аспекты китайского метода. Во-первых, китайские лидеры используют марксистскую идеологию, как они ее понимают, в качестве интеллектуальной системы отсчета. Это дает им в руки учение, доктрину или, лучше сказать, догму, образующую ядро, на котором строятся мышление и планирование. Эта догма не подлежит сомнению. Догма поддерживается мифологизированными образами Маркса, Энгельса, Ленина и превращенного в идола Мао Цзэдуна, а также успехами Советского Союза. Этот «теоретический» аспект китайской системы укладывается в старую парадигму, согласно которой знание является самым ценным качеством и ключевым элементом бюрократической системы, которая управляла Китаем до революции 1911 года. Коммунистические лидеры – это новые мандарины; они знают «книгу» и обосновывают свою власть ссылками на нее.

Однако к мандаринской и конфуцианской традиции были добавлены и новые элементы; они представляют собой причудливую смесь религиозной страсти, русских методов выбивания признания и самооговора и самых передовых психологических методов убеждения. Псевдорелигиозная составляющая сама по себе очень сложна. Несколько упрощая, китайцы говорят следующее: каждый человек представляет собой продукт своей среды и своего окружения, и значит, человека можно изменить, если изменить это окружение. Тех, кто не поддается такому изменению, надо устранять[137].

Первая часть этой формулы заимствована из просветительской философии XVIII века, согласно которой окружающая среда – это единственный фактор, формирующий разницу в характерах, убеждениях, добродетельности и порочности. К этой формуле добавлены некоторые положения из учения католической церкви: хотя большинство людей может спастись с помощью церкви (по китайской формуле под влиянием нового окружения), те, кто не может быть обращен, погибают. Правда, китайский метод, в отличие от других форм диктатуры и коммунизма, не начинает с применения насилия; китайская система убеждает, и это убеждение зиждется не столько на разуме, сколько на эмоциях, на чувстве вины, отчуждения, на желании воссоединиться с группой – партией и общиной, но не с семьей, как это было прежде.

Это не означает, что китайские лидеры отказались от применения силы; силу применяют и в процессе убеждения. Но есть и коренное отличие между китайским и сталинским методами. Сталин желал ликвидировать все опасные элементы, а китайцы хотят их «просветить». Никогда русские не предпринимали таких титанических усилий для управления умами и страстями людей, как это делали китайцы; никогда психологический метод «убеждения» (индивидуального и общественного промывания мозгов) не был более универсальным, более тщательным и, прямо скажем, более успешным.

Основной чертой китайского коммунизма, в двух словах, является умелое возрождение религии китайскими лидерами. Конечно, это религия без бога, но, в конце концов, ни даосизм, ни конфуцианство не имели в своих системах теистической концепции божества. Новая китайская религия сосредоточена вокруг строгой нравственности, которая сама по себе не покажется чуждой западному наблюдателю. Главными пороками считаются гордыня, лживость, эгоизм; их надо заменить смирением, скромностью и бескорыстным служением народу. Эта новая религия имеет множество ответвлений. Она влияет на политические взгляды человека, на его личные привычки, на его философию; в любой сфере жизни есть «правильное» и «неправильное», «доброе» и «злое». Путем «реформы мышления», воспитания, образования и переобучения индивида заставляют увидеть «зло» в самом себе, а помимо этого индивида учат, как достичь «добра». Человека убеждают освободиться от «грязи» и «очиститься». Мысли и чувства, отвлекающие от высоких морально-политических целей, подлежат искоренению, ради которого человек должен не жалеть своих сил[138].

Эта система тотальной обработки настолько же эффективна и ужасна, насколько и вездесуща. Она являет собой полную противоположность ценностям индивидуализма и свободного критического мышления, любимым цветам в саду западной культуры. Надо заметить, что было бы наивностью забывать о том, что такой контроль мышления был обычным делом во многих религиях, и такой метод идеологической обработки существовал во многих и многих культурах.

Эти и другие свойства китайского коммунизма можно по-настоящему понять только при рассмотрении его феномена в целом и только после этого сравнить его с русской советской системой.

Во-первых, китайская революция – это в первую очередь крестьянская революция, а не пролетарская. Этот факт красноречиво говорит о том, что это не была революция в марксистском понимании этого слова. Китайским лидерам пришлось немало потрудиться для того, чтобы отыскать теоретическую формулу, позволившую бы сгладить это явное противоречие, но здесь нет возможности заниматься их рассуждениями[139]. Революция взяла курс на коллективизацию в аграрном секторе, и кульминацией этого курса стало создание коммун в 1958 году.

Для того чтобы оценить сельскохозяйственные проблемы Китая, следует вспомнить, что в США сельскохозяйственные угодья занимают 570 тысяч квадратных миль при населении 180 миллионов человек, а в Китае – всего 425 тысяч квадратных миль сельхозугодий при населении около 650 или 700 миллионов человек[140]. Несмотря на то что пока нет особых надежд на увеличение площади сельхозугодий, есть, как отмечает Фэрбэнк[141], реальная возможность увеличить производство продовольствия за счет усовершенствования ирригации и применения удобрений, в том числе неорганических. (Здесь надо заметить, что часть американских излишков продовольствия, за хранение которых мы платим больше, чем стоит вся экономическая помощь азиатским странам, могла бы быть передана Китаю на условиях дешевого долгосрочного кредита.)

Помимо дефицита пахотных земель Китай страдает от примитивности своего сельского хозяйства. Это можно проиллюстрировать следующими цифрами: в США для того чтобы засеять пшеницей один акр пашни и собрать с него урожай, требуется 1,2 человеко-дня, а в Китае для этого же требуется 26 человеко-дней[142]. За годы первой пятилетки коллективизация увеличила годовой прирост производительности труда в сельском хозяйстве не более чем на 2,65 %, что немногим больше прироста населения – на 2,2 %[143]. (Официальная китайская статистика утверждает, что ежегодный рост продукции составил 3,7 %.) Относительная скудость сельскохозяйственной базы Китая еще усугубляется тем, что Китай экспортирует значительную долю сельскохозяйственной продукции для покрытия расходов на индустриализацию. Это приводит к недоеданию среди китайских крестьян. Однако есть основания считать, что Китай сможет добиться лучшего снабжения населения продовольствием, когда промышленность начнет производить трактора, удобрения и ирригационную технику, и покупать продовольствие в других странах, в частности, в Юго-Восточной Азии.

Имея это в виду, китайское правительство сосредоточило все свои усилия на индустриализации страны. Пока результаты поистине впечатляют, даже если не вполне доверять официальным китайским данным. Недавняя оценка валового национального продукта Китая, произведенного за период с 1950 по 1957 год, «предпринятая Уильямом Холлистером, который использовал официальные статистические данные и данные независимых наблюдателей, свидетельствует о ежегодных темпах роста 8,6 % в сравнении с 1952-м и 7,4 % в сравнении с 1953 годом»[144].

Эти цифры, которыми оперирует и Барнетт, впечатляют особенно сильно в сравнении с темпами роста экономики в других азиатских странах, в частности в Индии, которая приступила к выполнению своего пятилетнего плана в условиях, практически не отличающихся от китайских. Темпы экономического роста в Индии за период с 1950–1951 по 1955–1956 годы (первый пятилетний план) составили всего 3,3 % (по другим источникам 4 %[145]), то есть половину или даже меньше от темпов китайского роста[146]. Едва ли стоит подчеркивать, что если такое развитие продолжится в прежнем темпе, то китайский пример окажется настолько привлекательным для Индии и других слаборазвитых стран, что их население с радостью станет платить цену принудительной регламентации и утраты свободы в обмен на экономические улучшения, надежду и удовлетворение национальной гордости. Интересно сравнить китайские и индийские показатели с показателями Японии, где ежегодный прирост валового национального продукта составлял 4,6 % в период с 1898 по 1914 год, 4,9 % с 1914 по 1936 год, в то время как с 1956 по 1959 год национальный доход, по некоторым оценкам, ежегодно увеличивался на 8,6 %[147]. Как справедливо замечает по этому поводу Барнетт:

«Достижения Японии показывают, что некоммунистическая страна может осуществить быстрый экономический прогресс, не прибегая к тоталитарным методам; но Япония не является слаборазвитой страной, и при сравнении с другими слаборазвитыми странами Азии и Китаем это обстоятельство приобретает особое значение»[148].

С промышленным развитием Китая тесно связан рост его военной мощи. Нет нужды говорить, что Китай не испытывает недостатка в людских резервах[149], причем весьма дисциплинированных, исполненных национальной гордости и фанатизма. Кроме того, Китай способен производить все больше и больше собственного вооружения и военного оснащения. Данные, конечно, весьма ненадежны, но, вероятно, в течение ближайших нескольких лет Китай сможет производить собственное атомное и термоядерное оружие.

Главной задачей американской внешней политики является не только понимание природы китайского коммунистического режима, но и оценка его отличия от России, а также оценка возможности конфликта между двумя режимами, обусловленного этим отличием. До недавнего времени Советскую Россию и коммунистический Китай считали едва ли не братьями-близнецами. (Такой подход часто обнаруживается в прессе и в высказываниях недостаточно информированных политиков.) Обманчивость такого отношения к Советскому Союзу и Китаю обусловлена тем, что они декларируют одну и ту же идеологическую систему и являются политическими союзниками. Для тех, кто не в состоянии видеть разницу между идеологиями и фактами, это означает, что эти две системы более или менее идентичны. Правда, однако, заключается в том, что реальное положение вещей в обеих системах сильно разнится, несмотря на идеологическое сходство.

Советский Союз эволюционировал из государства рабочих и крестьян в государство политически консервативного промышленного менеджеризма. Советская Россия – последняя из великих европейских держав, построивших индустриальное общество, в настоящее время находится в процессе становления в качестве богатейшего и наиболее могущественного государства в мире, основанного на принципе «иметь». Советская идеология все еще официально руководствуется идеями революции, марксизма и т. д., но эта идеология все в большей степени изнашивается, теряя влияние на умы и души народа. Идеология общества, основанного на равенстве, братстве и отсутствии классов, на идее отмирания государства, все сильнее приходит в противоречие с реалиями общества, построенного на жестком классовом расслоении.

Коммунистический Китай, во всяком случае пока, – это страна, живущая подобно другим слаборазвитым странам по принципу «не иметь»; уровень жизни китайского народа в 20 раз ниже уровня жизни, типичного для промышленно развитых стран. Европейцы презрительно относились к Китаю на протяжении более ста лет. (Стоит отметить, что Сталин тоже с презрением относился к китайцам.) Теперь же они пробуждаются под руководством одаренных, решительных и не коррумпированных вождей, тех самых вождей, которые начали революцию и победили. Эти люди настроены националистически, они горды и очень чувствительны к любым проявлениям неуважения со стороны Запада. Они решили превратить Китай в мощное индустриальное государство и стать одной из ведущих мировых держав. Пока в Китае мало коррупции.

Концепция коммунизма, взятая на вооружение китайскими лидерами, радикально противоречит марксизму. В то время как Маркс рассматривал коммунизм как систему, нацеленную на равенство и развертывание всех сил и способностей индивида, китайские коммунисты пытаются превратить индивидов в неразличимых и безликих членов коллектива; китайские лидеры подавляют индивидуальность, принося ее в жертву обществу. Вполне последовательно они считают, что их система «коммун», в которые организовано подавляющее большинство китайцев, является шагом в направлении воплощения коммунизма в реальность. Они создают новую форму религии – причудливую смесь идеологии Просвещения, смешанной с культивированием чувства стыда и вины. Эта система не только противоречит тому, что думал Маркс о социализме (или, если угодно, о коммунизме), но в равной степени отличается и от русского промышленного менеджеризма. Будет лишь небольшим преувеличением сказать, что китайцы – «синие муравьи», как их часто называют в России, – так же чужды современной Росси, как и сама Россия была чужда Западу в 1917–1920 годах[150].

Несмотря на то что Советская Россия и Китай были и до сих пор остаются союзниками, которых объединяет противостояние с Западом и общая идеология, в настоящее время мы наблюдаем усиливающийся раскол между ними. Конфликт обусловлен несколькими факторами, и самый главный заключается в том, что Россия принадлежит к богатому миру Запада, а Китай является частью бедного сектора, который охватывает народы Азии, Африки и Латинской Америки. Этот конфликт имеет совершенно иную природу, нежели конфликт между Россией и Западом. Последний представляет собой противостояние двух блоков, между которыми в экономическом отношении намного больше общего, чем между Россией и Китаем. Китай, в своих усилиях стать лидером антиколониальной революции и принести коммунизм в Индию, Индонезию, на Ближний Восток и в Латинскую Америку, представляет для Советского Союза большую потенциальную угрозу, чем для Соединенных Штатов. Если Китай захочет расширить свою территорию за счет захвата новых земель, то скудно заселенная Сибирь представит для него больший интерес, нежели густонаселенные регионы Южной и Юго-Восточной Азии.

Помимо потенциальной угрозы в качестве лидера антиколониальной революции, Китай создает для Советского Союза еще одну опасность, угрожая его положению лидера коммунистического мира. Китайские коммунисты, придя к власти, заявили, что их революция являет собой «классический пример» и модель для других подобных революций в Азии и других слаборазвитых странах. Начав эксперимент с коммунами, китайские лидеры объявили, что русские отстали от них на пути к коммунистическому обществу. Китай сегодня – это общество, изо всех сил рвущееся к индустриализации, а Россия становится богатым обществом, стремящимся развиваться и сохранять то, что у нее есть.

История отношений Китая и России прошла множество фаз, но обсуждать их здесь нет возможности.

С 1920–1921 годов, когда надежды на революцию в Европе угасли, важной частью коммунистической повестки дня стала надежда на революции в Азии. Однако даже тогда в стане коммунистов существовал конфликт. Ленин думал о поддержке китайской буржуазии и союзе с ней в ее борьбе против западных держав, в то время как индиец Рой подчеркивал необходимость рабоче-крестьянской революции против собственной, местной буржуазии[151].

Важно при этом помнить, что победа китайской революции была полностью китайским свершением, при почти полном отсутствии поддержки со стороны России. Сталин поддерживал Гоминьдан и правительство Чан Кайши, и есть все основания считать, что его вполне устраивала слабость Гоминьдана[152]. Это следует из того факта, что в Ялте Сталину удалось восстановить права России на Маньчжурию, а после войны он сумел принудить Гоминьдан к уступке суверенитета для Внешней Монголии[153].

Когда войска Гоминьдана оставили Нанкин[154], Сталин приказал советскому послу покинуть город вместе с правительством Чан Кайши, в то время как другие послы остались в Нанкине дожидаться коммунистов. Даже после успешного завершения коммунистической революции экономическая помощь России была крайне ограниченной. Практически все инвестиции в китайскую экономику осуществлялись за счет внутренних запасов, а финансовая помощь со стороны Советского Союза была незначительной[155]. С 1950 по 1956 год Советский Союз обещал техническое и финансовое содействие в осуществлении 211 проектов. Финансовая помощь заключалась в кредитах, а не в безвозмездной помощи; этих кредитов едва хватило на треть финансируемых Россией проектов, а в период с 1952 по 1957 год суммы советских кредитов составила всего 3 % от всех государственных инвестиций[156].

Тем не менее техническое содействие со стороны России в форме присылки специалистов имело очень важное значение, и Китаю едва бы удалось выполнить задания первого пятилетнего плана без этой поддержки. Однако при оценке технической помощи не следует забывать то, что писал Чжоу Эньлай в октябре 1959 года: «Советский Союз направил своим восточноевропейским сателлитам более 10 800 специалистов, а в Китай – немногим более полутора тысяч»[157] и, более того, большинство русских специалистов покинули Китай в 1960 году.

Двусмысленность русско-китайских отношений переросла в открытый антагонизм только после 1959 года, хотя элементы конфликта существовали и периодически упоминались и раньше. Главные противоречия заключались в следующих вопросах: 1) мирное сосуществование с Западом, 2) мирные методы достижения победы коммунизма в разных странах, 3) атомное вооружение Китая, 4) какой путь, русский или китайский, считать правильным для достижения коммунизма[158].

Главным с точки зрения западной международной политики был, несомненно, конфликт между русской позицией в пользу сосуществования и китайской политикой, которая была готова рискнуть возможной войной. Этот конфликт вспыхнул во время визита Хрущева в Пекин по случаю десятилетия китайской революции в 1959 году, если мы поверим убедительному анализу Э. Гальперна.

Хотя речи во время празднования были полны призывами к мирному сосуществованию, Хрущев покинул Пекин, даже не подписав с Мао обычного коммюнике о дружбе. Что же произошло? «Мы должны допустить, – пишет Гальперн, – что Хрущев по прибытии в Пекин поставил китайских лидеров в известность о том, что он удовлетворен урегулированием отношений с Западом и что он намерен вступить с ним в серьезные переговоры. Вероятно, он попытался диктовать китайцам пределы возможного вооружения. Определенно также, что Хрущев потребовал от китайцев более умеренного стиля поведения на международной арене и изменения политики. Вероятно, он уверял китайских товарищей, что не станет пренебрегать их интересами, но в то же время попросил их несколько умерить свои аппетиты»[159].

После довольно долгих размышлений, как представляется, китайцы согласились, что их метод ведения дел в Южной и Юго-Восточной Азии успехом не увенчался, но относительно политики в отношении Запада (и других упомянутых выше проблем) их отношение стало еще жестче. Китайцы приняли на вооружение тезис о неизбежном и перманентном конфликте между двумя лагерями и утверждали, что «миролюбивые жесты» американцев есть не что иное, как дымовая завеса, скрывающая стремление Америки к мировому господству. Русская позиция была сжато изложена в двух пунктах самим Хрущевым:

«Давайте не будем подходить к этому делу по-коммерчески и не будем подсчитывать потери той или другой стороны. Война станет величайшим бедствием для всех народов мира».

«Представьте, что произойдет, когда бомбы начнут взрываться над городами. Эти бомбы не станут различать коммунистов и антикоммунистов… Нет, все живое сгорит в пожаре ядерных взрывов».

«Только неразумный человек может в наши дни не бояться войны»[160].

С другой стороны, вот позиция Китая, высказанная Мао Цзэдуном: «Если империалисты будут настаивать на развязывании следующей войны, то мы не должны ее бояться… За Первой мировой войной последовало рождение Советского Союза с населением 200 миллионов человек. Вторая мировая война породила социалистический лагерь с общим населением 900 миллионов человек. Если империалисты развяжут третью мировую войну, то к социализму обратятся еще сотни миллионов человек»[161].

При рассмотрении разницы в подходах русских и китайцев к вопросу войны и мира возникают два вопроса. Во-первых, действительно ли эта разница реальна, или, как полагают некоторые, Хрущев просто использует «умеренный» подход для того, чтобы улучшить свои позиции на предстоящей встрече в верхах. Учитывая длительный и интенсивный идеологический спор между двумя блоками, спор, завершившийся после трех недель переговоров компромиссным решением, практически полностью устроившим Хрущева и принятым в заявлении 81 коммунистической партии в Москве в 1960 году, нет смысла считать, будто китайцы могли отказаться от своей твердой идеологической оппозиции, если бы знали или могли допустить, что Хрущев делал это, исходя из краткосрочных тактических соображений. Говорить же о том, что вся китайская оппозиция является частью хитроумного, спланированного заговора, призванного убедить мир в серьезности намерений Хрущева, могут только люди, страдающие параноидным мышлением.

Другой вопрос заключается в том, почему китайцы занимают такую позицию относительно термоядерной войны, которой они боятся намного меньше, чем русские. Одно очевидное соображение уже было упомянуто. При отсутствии централизации населения и при его огромной численности, китайцы, вероятно, считают, что их система будет разрушена в меньшей степени, чем Советский Союз или Соединенные Штаты, и поэтому в послевоенном мире Китай останется самой мощной державой. Каковы бы ни были, однако, взгляды китайцев, нельзя забывать, что китайцы охвачены поистине религиозным пылом, чего нельзя сказать о русских. Действительно ли такие рассуждения означают, что китайцы хотят войны и что они неизменно придерживались и придерживаются откровенно агрессивного курса, – это другой вопрос, который мы рассмотрим немного позже.

В вопросе о мирных методах в борьбе за коммунизм разница между русскими и китайцами так же сильна, как и в вопросе о мирном сосуществовании. Процитированная выше статья (из «Роте Фане» за 15 апреля 1960 года) утверждает, что освобождение рабочих и крестьян «может осуществиться только под грохот революции, а не под трескотню реформизма». Югославские лидеры, в отношении которых китайцы употребляют эпитет «ревизионисты», стали в их глазах исчадием ада и средоточием мирового ревизионизма. Правда, югославы являются аллегорией истинного врага, Хрущева, которого нельзя открыто назвать ревизионистом. Позиция же Хрущева отчетливо выражена в процитированном выше заявлении 81 коммунистической партии, где особо подчеркивается необходимость мирного экономического соревнования между двумя системами и нежелательность революционной деятельности[162].

На самом деле конфликт между линиями китайской и русской коммунистических партий ни в коем случае не ограничивается проблемой отношений с промышленно развитыми странами (эта проблема носит теоретический характер и в принципе оторвана от реальности). Конфликт обретает гораздо большую остроту, когда вопрос касается политики в отношении слаборазвитых стран. Весьма вероятно, что прекращение коммунистического наступления в Ираке летом 1959 года состоялось благодаря давлению Хрущева, вопреки намерениям Китая; еще более показательными стали события в Алжире. В своем докладе Верховному Совету в октябре 1959 года Хрущев изменил свое прежнее отрицательное отношение к плану де Голля и выступил в защиту американских предложений по прекращению огня, в то время как китайцы считали план де Голля «трюком от начала и до конца»[163].

В конечном счете китайско-русский конфликт касается лидерства внутри коммунистического движения. Китайские руководители утверждают, что их модель коммунизма является решительным шагом вперед в направлении истинного коммунизма, а Мао Цзэдун – ведущий теоретик коммунистического лагеря, но русские с такими утверждениями, конечно, не согласны[164]. Этот конфликт, естественно, никоим образом не вытекает из чьей-либо личной ревности. Речь идет об очень важном вопросе: кто станет лидером всех слаборазвитых стран и, в частности, коммунистических партий этих стран – Советский Союз или коммунистический Китай. Разница между русским и китайским коммунизмом вполне реальна. Россия представляет собой государство консервативного промышленного менеджеризма и поддерживает антиколониальные революции ради усиления своих собственных международных позиций в мире, всегда ставя во главу угла обеспечение собственной безопасности и возможности урегулирования спорных вопросов с западным блоком. Китай со своими идеями, противоречащими идеям марксистского социализма, пока охвачен религиозной верой в уравнительный тип массового общества, и эта вера базируется на отчаянной надежде, что коммуны являются коротким путем к новой форме общества, и на неверии в то, что капитализм может отказаться от своего намерения уничтожить коммунистические страны.

Русско-китайский антагонизм со всей очевидностью проявляется не только в конфликтах, касающихся сосуществования или мирного перехода к социализму, но и во многих практических вопросах внешней политики. В дополнение к уже упомянутым можно добавить, что Хрущев выразил свое сожаление по поводу агрессивного поведения Пекина в пограничном конфликте с Индией. Было также серьезное соперничество между Россией и Китаем во влиянии не только на коммунистические партии по всему миру, но также в таких стратегических точках, как Конго, Алжир и Куба, где китайцы старались побудить местных лидеров к более агрессивной политике, в то время как русские оказывали, скорее, сдерживающее влияние, в то же время проявляя достаточную «жесткость» в отношении Запада, чтобы не проиграть китайцам и не утратить влияние.

Однако наиболее важным представляется нежелание России снабдить Китай атомным оружием. Есть свидетельства того, что китайцы давят на Россию, требуя предоставить им ядерное оружие, но Россия отклоняет эти требования[165]. Восточная Германия[166] и Китай требуют от России атомного оружия на случай, если Запад предоставит такое оружие Западной Германии. Хрущев, со своей стороны, в письме в Европейскую федерацию ядерного разоружения, опубликованном ТАСС 18 марта 1959 года, подчеркнул нежелательность расширения «так называемого ядерного клуба» и предостерег Соединенные Штаты от передачи ядерного оружия их союзникам, что может запустить «цепную реакцию распространения атомного оружия по всему миру»[167].

Надо рассмотреть еще одну проблему, потому что она имеет фундаментальную важность для реалистической оценки будущего китайской политики. Проблема заключается в том, не указывает ли агрессивность китайской политической позиции на стремление к территориальной экспансии, а значит, к войне.

Учитывая избыток населения и низкую производительность сельского хозяйства, можно, конечно, предположить, что по экономическим причинам Китай действительно может решиться на территориальную экспансию. Такая экспансия может быть направлена либо в направлении скудно заселенной Внешней Монголии, либо в направлении Сибири, либо в направлении густонаселенной Юго-Восточной Азии с ее сказочными источниками риса, нефти, каучука и т. д. Несмотря на то, что в один прекрасный день агрессивный Китай действительно может взять курс на территориальные захваты, есть много причин, по которым китайское руководство едва ли предпочтет этот путь. Экспансия в сторону Сибири сделает Советский Союз врагом Китая и приведет к созданию антикитайского советско-американского союза, который может стать смертельно опасным для Китая. Что же касается экспансии в юго-восточном направлении, которую можно было бы осуществить при скрытой или явной поддержке русских, то в такой экспансии нет никакой экономической целесообразности. Это правда, что Китаю нужно сырье, которое добывают в Юго-Восточной Азии, но главная цель не в том, чтобы захватить страны, богатые нефтью, каучуком и т. д., а в возможности свободно торговать с ними по приемлемым и честным ценам.

Решающая и главная особенность всей китайской экономической ситуации состоит в том, что у Китая нет долгосрочных кредитов, и он вынужден проводить индустриализацию за собственный счет, а также ограничивая потребление. Вот картина, которую рисует Барнетт: «Когда Китай приступил к выполнению второго пятилетнего плана, оказалось, что работа проводилась практически полностью по принципу жизни по средствам, и это стало важным фактором радикального изменения внутренней политики в 1957–1958 годах. Драматичное решение создать децентрализованную, маломасштабную промышленность, мобилизовать массы на проведение ирригационных работ и осуществить другие проекты, требовавшие небольших капиталовложений, а кроме того, и дальше дисциплинировать население созданием коммун – все это, вероятно, обусловлено, по крайней мере отчасти, тем, что к 1958 году коммунистический Китай выполнял программу своего развития без долгосрочных иностранных заимствований»[168].

Несмотря на пыл, с которым китайцы стремятся построить свою версию коммунизма, несмотря на мощный национализм, гордость и агрессивную риторику, нет никаких оснований полагать, что нынешние лидеры Китая не являются разумными рационально мыслящими людьми, которые предпочитают мирные средства достижения успеха военным провокациям, хотя, возможно, они стремятся избежать военного конфликта с меньшей страстью, нежели русские. Таково же и заключение Барнетта: «Есть много причин полагать, что… пекинские лидеры не мыслят ни в понятиях территориальной экспансии, ни в понятиях экспорта революции за счет открытой агрессии. Завоевание мира в традиционном военном смысле и мировая революция – это явления абсолютно разные. Да, Пекин прилагает массу усилий для увеличения своей военной мощи, и во многом может попытаться осуществлять давление с позиции силы, но при этом будет всячески избегать большой войны»[169]. Даже после недавних выпадов китайского руководства против хрущевской политики мирного сосуществования Барнетт полагает, что китайцы действительно отказались от своей цели избегать войны и соревновательного сосуществования, которой они стремились достичь до того, как потерпели фиаско периода тысячи цветов[170]. «Конечно, невозможно, – говорит Барнетт, – полностью исключить возможность того, что Пекин принял решение делать ставку на военную силу в достижении своих целей. Однако, как и ранней осенью 1959 года, очень немногое указывает на то, что китайские коммунисты твердо решили придерживаться общей политики широкомасштабной военной агрессии. Давление, которое Китай сейчас оказывает на своих соседей, пока весьма ограниченно, и цели Пекина в отношении индийской границы и Лаоса тоже, вероятно, достаточно ограниченны[171]. В обеих этих ситуациях недавние действия Пекина можно объяснить местными факторами, а не обширными стратегическими соображениями, и представляется весьма вероятным, что после попытки достижения локальных выгод Пекин снова попробует прибегнуть к политике пряника, а не кнута в отношениях со странами Южной и Юго-Восточной Азии»[172].

Если трезво взглянуть на китайскую ситуацию и не дать ослепить себя страстной ненавистью к этой разновидности коммунизма, то можно прийти к следующему выводу: чем более трудным будет экономическое положение Китая, тем более нетерпимым будет становиться режим, тем больше агрессии будет он проявлять в своей внешней политике. Если нынешняя политика максимальной экономической изоляции и политического унижения Китая будет продолжена, агрессивные тенденции в Китае могут возобладать, что поможет одержать победу врагам Хрущева в Советском Союзе. Этот курс, вероятно, приведет к ядерному вооружению Китая, а значит, и Германии, и поставит мир на грань войны. Если же пекинское правительство получит кредиты и возможность свободной торговли, а также место в Организации Объединенных Наций, и если удовлетворению экономических потребностей Китая не будут препятствовать враждебные правительства стран Юго-Восточной Азии, то есть немалые шансы на то, что Китай вернется к своей политике соревновательного сосуществования, которой он придерживался до 1958 года.

VI. Германская проблема

Существует множество политических проблем, стоящих на пути американо-советского взаимопонимания: Корея, Тайвань, Лаос, Ближний Восток, Конго, Куба, Южная Америка. Тем не менее, нет проблемы, которая являлась бы большим препятствием для взаимопонимания, чем проблема Германии.

Когда закончилась Вторая мировая война, все союзники были согласны в том, что Германия никогда больше не должна представлять военной угрозы ни для Запада, ни для России. Хотя фантастический план Моргентау[173] по превращению Германии в аграрную страну был отвергнут, все согласились с тем, что Германия не должна иметь сильной армии. Кажется, с этим согласились и сами немцы. Аденауэр твердо высказывался против возрождения германских вооруженных сил, а социал-демократы – сильнейшая оппозиционная партия – выступали против возрождения армии и Atomtod (атомной смерти) с еще большим пылом. В нескольких крупных немецких городах прошли многотысячные демонстрации против вооружения Германии.

Прошло всего несколько лет, и ситуация резко переменилась. Германия уже сегодня является самой сильной в военном отношении европейской державой, за исключением России. Немецкие генералы (из которых все служили Гитлеру) настаивают на том, что Западной Германии необходимо ядерное оружие для полноценной обороны; социал-демократы, особенно после того как их партию возглавил Вилли Брандт, стали не менее пылкими сторонниками воссоздания военной мощи Германии, чем партия Аденауэра.

Западная позиция в этом вопросе очень проста: Советский Союз в своем стремлении завоевать мир (что он ясно показал покорением восточноевропейских стран после войны) захватит и Западную Европу, если она будет неспособна защитить себя[174]. Однако без вооруженной Германии Европа недостаточно сильна для отражения русского нападения, а значит, для обороны свободного мира нужна сильная в военном отношении Германия. Этот аргумент подкрепляют допущением о том, что нынешняя Германия – демократическая и миролюбивая страна и, значит, не может представлять угрозы ни для России, при отсутствии враждебных намерений с ее стороны, ни для кого бы то ни было.

Русские со своей стороны никогда не разделяли таких взглядов; они чувствуют угрозу со стороны сильной в военном отношении Западной Германии и считают, что перевооруженная Германия повторит попытку кайзера и Гитлера завоевать Россию.

Достаточно ли убедительны упрямые утверждения Запада относительно миролюбия и демократической природы нынешнего западногерманского режима для того, чтобы рассеять опасения русских? Так ли сильно «изменилась» Германия, как твердят об этом западные союзники?

Германия последней (если не считать Россию) из крупных, промышленно развитых европейских держав достигла зрелости. Мир был уже поделен между прежними державами (Англией, Францией, Голландией, Бельгией). Германия, промышленное развитие которой чрезвычайно ускорилось после 1870 года, обладала высокоразвитой промышленностью (в которой, как и в Японии, преобладали картели), дисциплинированной и способной рабочей силой, но с точки зрения географии Германия – сравнительно небольшая страна, не имеющая сырья и рынков, способных освоить высокий промышленный потенциал. В то же время в Германии (особенно в Пруссии) был силен феодальный класс, выдвинувший из своей среды замечательную военную касту. Эта каста отличалась высочайшей компетентностью, патриотизмом и крайним национализмом. Сочетание промышленной экспансии и военного потенциала толкнуло Германию на тропу войны. В начале XX века Германия попыталась бросить вызов военно-морскому превосходству Англии, приступив к выполнению своей военно-морской программы[175].

Уже в 1891 году, с учреждением Пангерманского союза[176] (Alldeutscher Verband), начал распространяться лозунг «Volk ohne Raum» («Народ без пространства»). Одним из соучредителей Пангерманского союза был Альфред Гугенберг – влиятельный германский промышленник, а позднее лидер консервативной партии, способствовавшей приходу Гитлера к власти. Провокация, совершенная в Австро-Венгрии в 1914 году[177], позволила настроенным на войну вооруженным силам в союзе с руководителями немецкой тяжелой промышленности оказать сильное давление на более миролюбивое, но слабое гражданское правительство Бетман-Гольвега[178] и заставить его вступить в войну. Во время войны политический представитель германской индустрии – Пангерманский союз, как и недавно организованная партия Отечества (Vaterlandspartei), а также традиционные партии правого и центристского крыла поддержали старые экспансионистские цели, которые в виде меморандума были представлены рейхсканцлеру Центральной организацией германских промышленников (Zentralverband Deutscher Industrieller) 20 мая 1915 года. Генерал Людендорф, фактический лидер германской военной машины, в своем меморандуме 14 сентября 1916 года более или менее одобрил те же цели: территориальная экспансия на востоке, экспансия на западе с захватом Франции, Голландии и Бельгии для поддержания германской тяжелой промышленности.

Эти группы воспрепятствовали заключению мира в 1917 году, что и привело Германию к окончательному поражению.

Кайзер был лишь марионеткой в руках промышленников и военных, которые, собственно, и несут ответственность за развязывание войны. После отъезда кайзера в Голландию и после короткого революционного периода, который угрожал самому существованию промышленников и милитаристов, они все же удержались, вписавшись в структуру демократической Веймарской республики. Армия была модернизирована и перестроена (тайно, в противоречии со статьями Версальского договора), промышленность процветала, а ее капитаны (или их политические глашатаи) начали играть все более значимую роль в Веймарской республике. Однако после 1929 года начал усиливаться радикализм. Коммунисты и социал-демократы рассчитывали на поддержку миллионов безработных, чтобы получить места в рейхстаге.

В этот момент свои услуги предложил Адольф Гитлер. Он обещал две вещи: во-первых, уничтожить коммунистическую и социал-демократическую партии и, таким образом, сохранить промышленникам их господствующее положение; во-вторых, породить такую националистическую лихорадку, какая позволит создать фундамент для полного и открытого вооружения и для возобновления притязаний на «место под солнцем».

В настоящее время имеется достаточно материалов, подтверждающих поддержку, которой пользовался Гитлер со стороны германской тяжелой промышленности, а также тот факт, что он никогда не смог бы прийти к власти без этой поддержки. 20 февраля 1933 года Гитлер встретился с 25 ведущими немецкими промышленниками (включая Круппа) и в общих чертах повторил программу, представленную им 27 января 1932 года более узкому кругу: защита частного предпринимательства, авторитарный режим и перевооружение, вопрос о котором будет решаться не в Женеве, а в Германии после уничтожения внутренних врагов. Перед генералами (3 февраля 1933 года) Гитлер произнес речь, в которой потребовал жизненного пространства на Востоке, а также завоевания новых рынков сбыта для германской промышленности.

Программа Гитлера практически не отличалась от программы военно-промышленной коалиции времен Первой мировой войны, и была поддержана теми же группами[179]. Ни промышленникам, ни генералам Гитлер не нравился, но он казался единственным человеком, который мог попытаться выиграть то, что проиграл кайзер. Оголтелый расизм Гитлера казался необходимой и неизбежной ценой, которой надо было оплатить его услуги.

Очень важно понимать, что причиной Второй мировой войны стал не Гитлер, а та же смычка между промышленностью и армией, которая была движущей силой Первой мировой войны. (И тот факт, что в своих планах генералы были осторожнее Гитлера, а в конце войны выступили против него, ничего не меняет.) Снова, как и перед Первой мировой войной, германская элита совершила тяжелую ошибку, сделав ставку на неподходящего лидера. Сходство между Людендорфом и Гитлером на самом деле разительно. Оба были одаренными, но истеричными и полубезумными националистами с необузданным воображением; оба были не в состоянии понять, когда наступил момент, начиная с которого выигрыш в войне был уже невозможен. Разница заключалась в том, что Людендорф, когда понял, что все проиграно, сдался, а Гитлер – личность более безумная и деструктивная – был готов уничтожить Германию вместе с собой в грандиозных Сумерках богов[180] (Götterdämmerung).

Германия проиграла и эту войну, и снова промышленники и военные отступили на задний план. Оккупация западными союзниками не привела к фундаментальным социальным и политическим изменениям. Нацисты, а не люди, которые их наняли, стали считаться единственными виновниками происшедшего. В 1918 году, несмотря на отдельные призывы, кайзер не был повешен, но зато были повешены его последователи, верховные вожди нацизма. Этот акт, однако, можно было бы уподобить изгнанию бесов. Логика заключалась в том, что поскольку нацисты были ответственны за развязывание войны и были наголову разбиты, постольку Германия теперь, под руководством новых лидеров, стала демократическим и миролюбивым государством. Когда после 1947 года возросла напряженность в отношениях с Советским Союзом, Запад все больше и больше стал склоняться к необходимости вооружения своего бывшего врага, доказывая, что Гитлер, по сути, не очень сильно ошибался, утверждая, что историческая задача Германии уберечь «христианскую культуру Запада» от «варварских орд большевизма».

Новая Германия не только обладает промышленным и военным потенциалом для новой агрессии, но обладает и националистическим потенциалом, который можно использовать для исполнения агрессивных планов. В то время как можно оспорить мудрость и справедливость решения о передаче исконно германских областей Восточной Германии России и Польше, как и о депортации миллионов немцев с этих территорий, с этим решением согласились все западные союзники, хотя и не скрепили его никаким официальным мирным договором.

На самом деле результаты этого шага были намного менее вредны, чем это может показаться на первый взгляд. Эти провинции были самыми бедными в Германии, а их население, эмигрировавшее в Западную Германию, так удачно вписалось в процветающую германскую экономику, что, вероятно, очень немногие захотели бы вернуться на родные земли, даже если бы у них была такая возможность. Это, однако, не отменяет шумных протестов по поводу «украденных территорий», и ни одна германская политическая партия не осмеливается осуждать эти протесты (даже протесты бывших судетских немцев, которые требуют вернуть их землю, на самом деле украденную Гитлером у Чехословакии).

Эти националистические чувства очень сильны, и их можно раздуть в любой момент, когда германское правительство сочтет это нужным. Этот потенциал не менее силен, чем потенциал проблем Данцигского коридора[181], Австрии и Судетской области, которыми Гитлер оправдывал свои военные приготовления. В то время как германское правительство могло бы показать свои мирные намерения, признав границу по Одеру-Нейссе[182], заявления о том, что Германия не будет пытаться восстанавливать свою прежнюю территорию силой, представляются бессмысленными, так как совершенно очевидно, что восстановить прежнюю территорию можно только и исключительно силой.

События в Германии развиваются в зловещем направлении, если пронаблюдать тенденцию последних пяти лет. Эта тенденция направлена не к демократизации и миру, а к подъему милитаризма и национализма. Бундесвер уже избавился от многих демократических побрякушек, которые должны были продемонстрировать отличие духа новой армии от старого прусского милитаристского духа. Генералы уже совершили антиконституционный шаг, публично потребовав атомного оружия для обороны страны. Они также требуют возрождения германского военно-морского флота; они ведут переговоры с Франко о предоставлении в Испании военных баз и т. д. и т. п.

Многие бывшие нацисты занимают высокие государственные посты. (Доктор Глобке, бывший высокопоставленный чиновник при Гитлере, автор наиболее важных комментариев к гитлеровским расовым законам, ныне руководит канцелярией Аденауэра.) Характерно, что одна из главных нападок на Вилли Брандта, социал-демократического оппонента Аденауэра, заключается в том, что он эмигрировал из Германии после прихода Гитлера к власти, а значит, не является лояльным патриотом.

Германия в настоящее время находится на подъеме, обгоняя другие страны Западной Европы, на этот раз не за счет войны, а за счет экономического превосходства внутри западноевропейского экономического блока. Германия, превосходящая Францию, Голландию, Бельгию и, возможно, Италию, сильна, как никогда раньше. Неудивительно, что русские очень подозрительно относятся к такому развитию событий и чувствуют угрозу. Удивительно, что никаких подозрений не испытывают ни Великобритания, ни Соединенные Штаты; в обеих странах страх перед Россией затмил страх перед возрожденной мощной Германией, которая может обратиться не только против Востока, но и против Запада.

VII. Мирные предложения

Какие ответы можно дать на вопрос о том, как решить современный мировой конфликт, не прибегая к ядерной войне?

1. Мир ценой сдерживания; вооружение и союзы

Первый и самый популярный в Соединенных Штатах ответ звучит так: коммунистический лагерь нацелен на мировое господство, значит, холодная война никогда не закончится. Но ядерной войны удастся избежать, если Соединенные Штаты будут обладать таким потенциалом к возмездию (способностью ко второму удару), который удержит русских от удара по нашей стране[183]. Таким образом, наша свобода, так же как и мир, зависит от нашего ядерного вооружения и от наших союзов – все это вместе удерживает советских лидеров от нападения на нас. Как пишет весьма влиятельный эксперт Генри Киссинджер: «При отсутствии преимуществ, которых можно достичь, ударив первыми, и при отсутствии большего урона при ответном ударе, у каждой из сторон нет стимула для неожиданного или превентивного нападения. Взаимная неуязвимость означает взаимное сдерживание. Это самое устойчивое положение с точки зрения предотвращения всякой войны»[184].

Что, по мнению наших экспертов, мы должны делать в случае нападения русских на позиции, расположенные за пределами Соединенных Штатов, но которые мы обязались защищать? Большинство стратегов, особенно из числа генералов и адмиралов, считают, что мы должны быть готовы принять политические и военные вызовы, прибегнув к ограниченной войне и опираясь при этом на ядерное сдерживание, которое позволит удержаться от эскалации конфликта и его перерастания в тотальную войну. Эти стратеги отвергают идею «массированного возмездия» за ограниченные военные действия противника, так как такое возмездие может привести к тотальному взаимоуничтожению, и считают, что главной целью ядерного оружия является предотвращение его использования. К таким стратегам относится и генерал Максуэлл Тейлор, выражающий по этому вопросу мнение администрации Кеннеди. Тейлор пишет:

«Программа, как мне кажется, потребует привлечения следующих принципиальных элементов:

а) Неуязвимые ракетные силы большого радиуса действия, способные нанести ответный удар, то есть уничтожающий удар по врагу даже после осуществления им неожиданного ядерного нападения.

б) Адекватные и надлежащим образом оснащенные мобильные силы, предназначенные для ведения ограниченной войны, то есть разрешения конфликтов, не доходящих до уровня атомной войны между двумя блоками ядерных держав.

в) Эффективная система военных союзов.

г) Разработка мер обеспечения наиболее эффективного использования ресурсов, выделенных для исполнения программы. В случае необходимости обоснования потребности в таких элементах, планирующие инстанции могут выдвинуть следующие причины и объяснения: целью подготовки к тотальной атомной войне является абсолютно исключение самой ее возможности. При всей неопределенности, этой цели можно достичь при наличии соответствующего баланса способностей двух блоков уничтожить друг друга, что сделает преднамеренный выбор начать тотальную атомную войну немыслимым для обеих сторон»[185].

Приверженцы «безопасности путем сдерживания» делятся на две группы. Одну группу поддерживает нынешняя администрация; эта группа считает, что если обе стороны обладают достаточными и стабильными силами сдерживания, то ядерная война становится практически невозможной. Эта позиция основана на предпосылке, согласно которой разрушения, вызванные термоядерной войной, настолько чудовищны, что ни одно здравое правительство никогда даже не попытается использовать это оружие, если знает, что противник достаточно силен для того, чтобы нанести ответный удар. Вторая группа не разделяет столь оптимистическую уверенность в «невозможности войны» и в гарантированном успехе стратегии сдерживания. Однако эта группа, в свою очередь, делится на две противостоящие друг другу фракции: одни выступают за полное разоружение, потому что не верят в то, что сдерживание способно предотвратить войну; другие считают, что термоядерную войну можно выиграть. Представители последней группы утверждают, что такая война не настолько страшна, как многие думают; что ее ужасы можно уменьшить до «приемлемого» минимума, если мы потратим достаточно денег на необходимые мероприятия – например, на строительство надежных убежищ и создание более эффективных моделей термоядерного оружия. Самый красноречивый поборник такого подхода – Герман Кан, разбору взглядов которого я посвящу следующие страницы[186]. Кан приводит два аргумента, утверждая, что глупо думать, будто политика сдерживания делает войну невозможной. Первый аргумент заключается в том, что бывают случаи, когда вступление в войну становится лучшей альтернативой, если, конечно, есть полная уверенность в победе. Второй аргумент Кана гласит, что даже если правительства обеих сторон не хотят войны, она все же может разразиться.

Кан убедительно разрушает иллюзию надежности сдерживания, анализируя различные возможности начала войны, невзирая на ядерное сдерживание. Возможности эти следующие.

1. Случайная война. Война может начаться при ложной тревоге в ответ на мнимое нападение, несанкционированные действия личного состава, отказ оборудования или человеческую ошибку – шансы на такое развитие событий повышаются по мере увеличения количества оружия. Далее, всегда есть возможность неверного истолкования оборонительных или чрезмерных реакций на ложную тревогу у противной стороны, что может привести к нанесению превентивного удара с целью «самообороны».

Что касается опасности развязывания случайной войны, то здесь надо добавить, что существует значительное число потенциально параноидных личностей среди «нормальной» части населения, у которых длительное и напряженное ожидание нападения может привести к вспышке явной паранойи, которая может привести к убеждению в том, что он – человек, который может включить тревогу или нажать на кнопку, – должен спасти страну, совершив нападение. Особая опасность заключается в том, что даже явный параноик может казаться вполне разумным в делах, не касающихся его навязчивой идеи, а потому его – а тем более латентного параноика – очень трудно распознать.

2. Рациональность иррациональности. Для того чтобы объяснить, что он имеет в виду, Кан приводит графический пример, придуманный Бертраном Расселом: «Эта игра называется „слабак“. Для игры выбирают длинный прямой участок дороги с белой полосой, проведенной посередине полотна. С противоположных концов дороги, навстречу друг другу, на большой скорости выезжают два автомобиля, причем едут они по белой линии. По мере сближения угроза взаимного уничтожения становится все более и более вероятной. Если один из водителей сворачивает с полосы, то второй, проезжая мимо, презрительно кричит: „Слабак!“ – и свернувший становится объектом насмешек». Ясно, что если одна сторона твердо намерена выиграть, то она должна неуклонно ехать по белой линии, невзирая ни на что. Если же потенциальный победитель сумеет убедить в своей непреклонности соперника, то тому не останется ничего, кроме как свернуть с полосы. Однако, если соперник все же отказывается отвернуть в сторону после того, как намерение противной стороны было ясно высказано, то будет иррационально придерживаться рационально принятого решения, так как становится понятно, что игра может закончиться катастрофой[187].

«Войну по причине рациональности иррационального надо отличать от ситуации, в которой обе стороны ставят перед собой несовместимые цели, которых они твердо намерены достигнуть, неважно, какой ценой и за счет каких рисков: в этом случае результатом будет война. Война по причине рациональности иррационального соответствует ситуации, когда ни одна из сторон всерьез не считает, что противоречия достаточно сильны для того, чтобы разрешать их войной, но каждая из сторон использует частичную или тотальную стратегию приверженности политики с позиции силы для того, чтобы заставить противную сторону отступить. В результате дело может закончиться войной, в которую обе стороны бы не вступили, если бы одна из них вовремя поняла, что противная сторона не уступит давлению»[188].

3. Война по расчету [или в результате неверного расчета]. Под этим вариантом Кан понимает возможность того, что «после надлежащего изучения ситуации, страна может решить, что начало войны будет наименее нежелательной из возможных альтернатив»[189], или начать превентивную, то есть упреждающую войну. В случае упреждающего или «предвосхищающего возмездия» начало войны определяется, на самом деле, не решением атаковать. «Это ситуация, – говорит Кан, – в которой каждой стороне нечего бояться, кроме своего собственного страха, но знание о том, что противная сторона боится, полностью оправдывает этот страх. Многие вещи могут сделать этот взаимный страх спусковым крючком неожиданного нападения»[190].

4. Эскалация. Часть стратегии взаимного сдерживания заключается в том, что она допускает ограниченную войну без опасений, что она перерастет в войну ядерную, так как это будет означать взаимное уничтожение. Однако под давлением тяжелого кризиса или тягот ограниченной войны, случайность или неверный расчет могут спровоцировать полномасштабный катаклизм. «Это может произойти либо вследствие того, что не удастся соблюсти пределы ограниченной войны, либо вследствие того, что в войну вступят другие стороны, либо обстановка приобретет значимость, какой не было изначально; нельзя исключить и несанкционированные действия подчиненных. Трудно точно определить истинную причину эскалации, так как все желают контролировать ситуацию, но почти все понимают, что это может произойти, а значит, скорее всего, произойдет»[191].

5. Каталитическая война. Под этой последней возможностью Кан понимает фактор либо амбициозной, либо отчаявшейся третьей страны, которая может принудить одну из двух главных держав, вопреки ее собственному желанию, начать войну. Этот последний тип представляется Кану более вероятным, чем вариант с амбициями третьей страны; этот вариант возможен, «когда попавшая в отчаянное положение третья страна полагает, что у нее возникли проблемы, которые можно решить только войной». Кан говорит: «Давайте вообразим, что идет война между Индией и Китаем, и Индия эту войну проигрывает. Индийцы могут считать, что если они убедят США ударить по Китаю и России, то это избавит их от поражения, и любой метод, каким они будут пытаться добиться этого, будет одинаково хорош (или плох). Перевернем ситуацию: пусть Китай испытывает большое искушение напасть на США (например, из-за Тайваня) и обращается к России: „Мы собираемся завтра ударить по Штатам, и вы можете присоединиться к нам, потому что они наверняка нанесут удар и по вам, даже если вы этого не сделаете“. Эта ситуация, возможно, выглядит неправдоподобной, но можно придумать и более правдоподобную гипотетическую ситуацию. Можно также расширить определение каталитической войны. Любой метод, пользуясь которым страна использует свои военные или дипломатические возможности для того, чтобы впутать в свои дела более крупную державу или увеличить масштаб конфликта, можно назвать каталитическим. Согласно такому определению, Первая мировая война была войной каталитической, запущенной Сербией и Австрией, в отношениях которых тоже слышались обертоны „взаимного страха перед внезапным нападением“ и имело место „самоисполняющееся пророчество“, так как сторона, которая первой начнет мобилизацию, скорее всего, победит. Это означало, что даже оборонительная мобилизация (в России) спровоцировала оборонительно-наступательную мобилизацию (в Германии) точно так, как согласно мнению многих, плохо организованная, быстро реагирующая сила может быть спровоцирована чисто оборонительными действиями противной стороны»[192].

Упомянутые здесь различные возможности – это возможности войны, не спровоцированной желанием или волей двух главных противостоящих блоков развязать полномасштабную ядерную войну[193]. Тем не менее совершенно ясно, что само существование двух держав, готовых при необходимости уничтожить друг друга, создает значимую вероятность решения любой из сторон начать войну даже в том случае, если обе они предпочли бы ее избежать.

Самым существенным в этих рассуждениях является факт, что при определенном стечении обстоятельств самые совестливые и разумные военные и политические лидеры обеих сторон могут быть вынуждены начать войну, невзирая на то, что они ее не хотят. Как подчеркивает Кан, с появлением каждого «нового поколения» оружия война, которой не желает никто, становится все более ужасной, ибо сама логика сдерживания предусматривает постоянное наращивание вооружений, чтобы быть уверенными в том, что сколько бы бомб ни сбросил на нас противник, у нас всегда останется возможность уничтожить его в ответ. Кан доходит до крайности, обсуждая возможность того, что какая-либо страна может строить свою неуязвимость на внушении потенциальному противнику представления о себе как о «машине Судного дня», которая в состоянии взорвать весь мир вместе с агрессором. Кан пишет: «Наши обычные вооруженные силы выглядят достаточно устрашающе, они непрестанно развиваются и совершенствуются… Самое впечатляющее в гонке вооружений заключается в том, что она раскручивается с непрекращающимся ускорением»[194].

Учитывая трезвость и сдержанность допущений, приведенных Каном и подтвержденных многими другими источниками, представляется ясным, что надежды на стратегию стабильного сдерживания, которая сможет защитить нас от ядерной войны, в лучшем случае гадательны и не являются надежными предсказаниями.

Многие специалисты, особенно из числа высокопоставленных офицеров армии и флота, предпринимали и предпринимают попытки разработать такие системы вооружения, которые бы исключали или сводили к минимуму опасность случайности или просчета, столь талантливо описанную Каном. Опасность, связанную со случайным или слишком поспешным нажатием кнопки, можно минимизировать «неуязвимым» сдерживанием, то есть таким средством, которое гарантированно уцелеет при самых катастрофических последствиях первого удара, а следовательно, даже неожиданное нападение не принесет решающей выгоды атакующей стороне. Этой цели могут служить ракеты «Полярис», установленные на подводных лодках, причем русские тоже располагают такими системами. Как пишет Оскар Моргенштерн[195], система неуязвимого сдерживания должна состоять из атомных подводных лодок и дежурящих в воздухе самолетов, которые, будучи подвижными, не будут уничтожены в результате первого удара. «Если обе стороны примут на вооружение океанские системы, – пишет Моргенштерн, – то наиболее курьезным следствием станет то, что выгоду от этого приобретут обе стороны: делая сдерживание эффективным, они защищают себя от случайного начала войны, давая противнику возможность верифицировать сигналы об атаке и отфильтровать ложные. Понятно… что неуязвимые силы нельзя поднимать немедленно после поступления сигнала о нападении, который может оказаться ложным, но принятым за истинный. Даже если сигнал верен, возмездие можно отложить, учитывая упомянутые выше благоприятные возможности»[196].

Обратим внимание, что Моргенштерн говорит: «если обе стороны примут на вооружение океанские системы…» Для стратегии неуязвимого сдерживания жизненно важно, чтобы обе стороны знали о том, что противная сторона целиком зависит от такой стратегии, то есть, что она располагает оружием большой разрушительной силы, но относительно малой точности, способной разрушить города, но неспособной уничтожить стартовые площадки и угрожать уцелевшим городам как заложникам. Если, например, русские уверены, что мы тоже располагаем «противодействующим» оружием, а следовательно, обладаем возможностью ударить первыми, то они будут сильно сомневаться в наших карательных намерениях. В напряженной ситуации они могут побояться, что мы возьмем инициативу на себя, и сделают это сами, зная, что мы сможем ответить неуязвимыми силами и разрушить города, но рассчитывая при этом на свою гражданскую оборону, а не на наши добрые намерения. Таким образом, если придерживаться стратегии неуязвимого сдерживания, то мы должны отказаться от всех ракет точного наведения, от всякой разведывательной деятельности с целью определения мест базирования вражеских ракет (то есть от оружия и деятельности, находящихся в ведении военно-воздушных сил) и даже низвести наши неуязвимые силы до уровня, при котором их будет возможно применять массированно, чтобы возместить неточность наведения. Например, согласно некоторым оценкам, если мы располагаем более чем сорока пятью подводными лодками, несущими ракеты «Полярис», то мы уже способны уничтожить возможность второго удара противника, даже при учете трудностей наведения с борта подводной лодки. Насколько вероятно, что в развернувшейся гонке вооружений мы станем именно так себя ограничивать? Даже если мы это сделаем, то как нам убедить в этом русских? Как указывает Шеллинг[197], мы не можем показать русским наши ракетные базы, чтобы доказать, что у нас есть только неуязвимое оружие, так как для того чтобы оно было неуязвимым, надо держать его в скрытых местах.

Еще одно условие действенности неуязвимого сдерживания заключается в том, чтобы обе стороны действовали хладнокровно и рационально, всегда понимали намерения противной стороны и всегда находились в напряжении, для того чтобы сохранять уверенность. Киссинджер следующим образом описывает условия, необходимые для неуязвимого сдерживания: «Сдерживание, для того чтобы быть эффективным, должно отвечать следующим четырем требованиям. 1. Высказывания о неуязвимом сдерживании должны быть убедительными и угрожающими, чтобы их не приняли за блеф. 2. Потенциальный агрессор должен осознавать решение противостоять нападению или давлению. 3. Противник должен быть рациональным, то есть он должен заботиться о собственных интересах предсказуемым образом. 4. При учете собственных интересов потенциальный агрессор должен прийти к выводу о том, что другая сторона ищет возможности склонить его к необдуманным действиям. Другими словами, ущерб от агрессии должен превышать выгоды». Ключевое предположение в этой концепции – рациональность обеих противостоящих сторон. Сторонники неуязвимого сдерживания должны хорошо об этом помнить, ибо там, где существует возможность такого масштабного разрушения, опасность не стоит риска, если нельзя рассчитывать на разум противной стороны.

Насколько обоснованы эти предпосылки? Даже если мы располагаем неуязвимыми средствами сдерживания (а это всегда зависит от последних достижений в разработке вооружений), они не защитят половину американского населения от уничтожения, если противника не удастся сдержать[198]. И даже при наличии средств неуязвимого сдерживания все возможности нежелательной войны в том виде, в каком представил их Кан, остаются прежними с одной лишь поправкой: нам придется дольше ждать подтверждения нападения, так как это нападение не сможет серьезно нарушить нашу способность к нанесению ответного удара. Кроме того, децентрализация элементов сдерживания (подводные лодки, поднятые в воздух самолеты и т. д.) на самом деле увеличивает шансы неразумных, иррациональных действий.

Теоретики неуязвимого сдерживания вынуждены возлагать все свои надежды на разумное взаимопонимание между Соединенными Штатами и Россией. В этом заключается немалая доля иронии, ибо те же эксперты обычно отрицают какую-либо возможность взаимопонимания или заключения разумного соглашения между Соединенными Штатами и Россией, когда речь идет о разоружении. Если же существует какое-то согласие относительно разумных действий, то оно противоречит любым аргументам сторонников теории сдерживания. В мирное время можно допустить, что люди обладают достаточной рациональностью для того, чтобы принимать решения, выгодные и полезные для обеих сторон. Если же речь идет о военном времени, то едва ли люди будут склонны к рациональному мышлению при угрозе немедленного уничтожения большей части населения или даже после того, как будет испепелен «всего лишь» один город с населением несколько миллионов человек.

Общее оправдание большинства стратегов «неуязвимого сдерживания» заключается в неспособности видеть какую-либо разумную или более эффективную альтернативу. Если доктрина сдерживания не сработает, то Соединенные Штаты просто перестанут существовать, ибо, как пишет по этому поводу Моргенштерн: «На практике средств против такого оружия нет и, мало того, в настоящее время они невозможны. Они существуют только в богатом воображении некоторых людей, но не в физической реальности»[199]. В противоположность этому мнению Моргенштерна, существует и другое мнение, высказываемое Германом Каном, который утверждает, что сдерживание не гарантирует предотвращения войны, но термоядерная война будет не такой катастрофичной, как это представляется «ядерным пацифистам» и таким стратегам, как Оскар Моргенштерн. Общий тезис, который отстаивает Кан, выражает следующее его утверждение: «Еще более уместным представляется следующий вопрос. Насколько счастливой и нормальной будет жизнь, на которую стоит рассчитывать выжившим и их потомкам? Несмотря на широко распространенное убеждение в противном, объективные исследования указывают: несмотря на то, что в первое послевоенное время действительность будет поистине трагичной, эта трагедия минует и не помешает счастливой жизни выживших и их потомков»[200].

Кан считает, что лишь излишняя щепетильность мешает экспертам честно рассматривать возможность тотальной войны. «Если мы будем исходить из того, что люди смогут пережить долгосрочные эффекты радиации, то каковы будут стандарты жизни в послевоенном мире? Будут ли эти люди жить, как привыкли жить американцы – с автомобилями, телевизорами, ранчо, холодильниками и прочим? На этот вопрос никто не может ответить, но я уверен, что даже если мы не станем делать ничего, за исключением покупки радиометров, написания и распространения инструкций по поведению на случай войны, а также подготовки специалистов по дезактивации и еще каких-то мероприятий, то страна очень быстро оправится после не слишком масштабного ядерного конфликта. Это смелое заявление противоречит убеждениям многих любителей, профессиональных экономистов и штабных генералов»[201].

Но в чем заключаются адекватные приготовления, которые обеспечат относительную безвредность последствий ядерной войны? Если бы Соединенные Штаты располагали сетью убежищ для защиты от радиоактивных осадков по всей стране, плюс системой убежищ со свободным доступом для защиты от ядерных взрывов, плюс продолжительностью угрожаемого периода 30–60 минут, плюс возможностью эвакуации крупных городов (что потребует предупреждения за несколько дней до реального нападения), то при атаке на сто пятьдесят городов потери составят «всего лишь» пять миллионов человек; с другой стороны, если эти приготовления не будут выполнены, то Кан прогнозирует потери около 160 миллионов человек. Реальные цифры потерь, располагающиеся между этими двумя крайностями, будут зависеть от степени готовности. Кан, например, утверждает, что если даже ограничиться строительством убежищ от радиоактивных осадков и готовностью к тактической эвакуации, то потери можно будет уменьшить до 85 миллионов человек, при условии упреждающего оповещения за 30–60 минут[202].

Что можно сказать по поводу таких цифр? Во-первых, надо сказать, что некоторые условия абсолютно нереальны, например, время упреждения, равное 30–60 минутам, если учесть, что ракеты с подводных лодок и со спутников Земли долетят до цели без всякого предупреждения, а тем ракетам, которые будут запущены с наземных русских баз, потребуется для поражения целей не более 15 минут. Кроме того, тактическая эвакуация, даже при предупреждении за 15 минут, обернется смертельной давкой у входов в бомбоубежища. Как пишет Моргенштерн, «если время для предупреждения исчисляется в лучшем случае минутами, то почти никто не успеет добраться до нескольких бомбоубежищ в крупных городах при ядерной атаке»[203]. Что касается гипотетической эвакуации городов (а такая эвакуация может сама по себе спровоцировать противника), если она не начинается задолго до нападения, то, как пишет Моргенштерн, «она превращается в бессмыслицу… как, например, эвакуация Лос-Анджелеса в Сьерру, которая потребует в лучшем случае многих часов, в то время как время подлета ракет, выпущенных с подводных лодок с дистанции сто миль, практически равно нулю»[204]. Но даже сам Кан не вполне уверен в своих оценках. Будут ли все американцы убиты или нет, зависит и от других факторов. «С другой стороны, – говорит Кан, – даже при наличии системы бомбоубежищ, можно ожидать более тяжелых потерь и более масштабных разрушений. Если активные наступательные и оборонительные действия США не смогут переломить ситуацию в течение одного-двух обменов ударами, то противник сможет за несколько ударов достичь любого уровня потерь и разрушений, какого пожелает»[205].

В своей книге «О термоядерной войне» Кан обсуждает «пессимистическое» допущение о том, что если будут полностью разрушены все пятьдесят три крупнейших города США, то уцелеет одна треть населения страны и половина ее богатства. «С этой точки зрения, упомянутое выше разрушение не кажется абсолютно катастрофическим для экономики. Оно отбросит производительные силы страны на десять-двадцать лет назад и заставит отказаться от излишней „роскоши“»[206]. Делая такие бодрые заявления, Кан, тем не менее, готов признать, что есть и другие возможности, но при этом не отказывается от своих оптимистических взглядов на исход ядерной войны. Так он говорит о беспрецедентном разрушении Соединенных Штатов, если мы не сможем выиграть войну военным путем. Или он признает, что «в долгосрочной перспективе чисто военный подход к проблеме безопасности может привести цивилизацию к катастрофе, а под долгосрочной перспективой я понимаю не века, а десятилетия»[207].

В результате игнорирования ряда исключительно важных фактов в рассуждениях Кана много и других изъянов. Во-первых, весь его баланс смертей основан на идее создания бомбоубежищ. Однако уже давно признано, что пройдет всего несколько лет, и появятся бомбы намного более мощные, чем современные, мощностью в 10–20 мегатонн, и тогда убежища станут бесполезными, даже если мы все заранее переселимся под землю. Он забывает, что намного легче увеличить мощность заряда, чем повысить надежность убежища или укрепить подвал[208]. Как говорит Моргенштерн в ином контексте (укрепление подвалов на случай нападения): «Такое укрепление создаст большую экономическую нагрузку на страну, чем нагрузка, которую должен будет взять на себя противник для того, чтобы увеличить мощь оружия, которое сведет на нет укрепление подвалов»[209]. Из этого следует, что, несмотря на все оптимистические выкладки, если гонка вооружений продлится еще пять лет, то нам, русским и большой части всего мира будут угрожать еще большие потери, чем полагает Кан, а может быть, и полное уничтожение.

Более того, Кан уделяет мало внимания психологическим и политическим проблемам, которые могут возникнуть, если согласно его же прогнозам все крупные города, в которых проживает треть населения и где сосредоточена половина благосостояния страны, будут уничтожены всего за несколько дней. Он бодро констатирует, что «некоторые страны переживали эквивалентные потрясения даже без специальной подготовки и выжили, сохранив свои довоенные достижения. В прошедшие годы такие потрясения продолжались годы, нарастали постепенно, но потрясение, с которым нам придется столкнуться при начале ядерной войны, случится всего за несколько дней. Для индивидуальной психологии отдельных индивидов (в противоположность эффектам организационным и политическим) это, скорее, хорошо, чем плохо. В то время как личности часто разрушаются в условиях многолетних трудностей и невзгод, привычки и взгляды, выработанные в течение всей жизни, не могут измениться у большинства людей в течение нескольких дней. Если все это бедствие придется принять, то с точки зрения устойчивости характера лучше пережить такое потрясение в течение короткого времени, чем жить в его условиях в течение многих лет»[210].

Поистине удивительно, с какой легкостью Кан здесь обращается с наиболее сложными проблемами психологии и психопатологии, не ссылаясь ни на какие научные данные, и даже оставляет вне рассмотрения такую помеху его теории, как травматические неврозы. Для психолога намного более вероятным представляется, что внезапное разрушение и угроза медленной смерти для большей части американского или русского народа вызовут такую панику, ярость и отчаяние, которые можно будет сравнить только с массовыми психозами в Европе во время средневековой эпидемии черной смерти.

Отсутствие каких-либо психологических знаний приобретает большую важность при рассмотрении единственной рациональной идеи – идеи об убежищах от радиоактивных осадков. Моргенштерн очень скупо касается этого вопроса:

«Длительность осадков определяет продолжительность времени, необходимую для пребывания в убежищах. Они малы, в них будут царить теснота и скученность; у людей будет развиваться клаустрофобия, им грозит недостаток пищи и воды, а также различные заболевания. Отчаяние может достичь такой степени, что люди предпочтут покинуть убежище, рискуя получить лучевую болезнь, а возможно, и погибнуть. Едва ли можно доподлинно представить себе психологическую ситуацию, которая может возникнуть, как и те проблемы, с которыми могут столкнуться обитатели таких убежищ. В сознании этих людей будет доминировать одна мысль, одно чувство: они оказались вовлечены в величайшее бедствие из всех, когда-либо постигших человечество.

Это действительно так и будет: черная смерть, зверства монгольских орд или любые другие масштабные бедствия случались на протяжении многих лет и поражали изолированные, далеко отстоящие друг от друга небольшие, по современным меркам, города. Здесь же катастрофа сразу поразит огромные площади, будет концентрированной по времени, но продолжаться будет вечно, если так выберет противник»[211].

Травмирующее воздействие такой катастрофы приведет к новой форме примитивного варварства, пробуждению самых архаичных элементов, которые до сих пор таятся в душе каждого человека; свидетельства тому мы получили, наблюдая террористические системы, созданные Гитлером и Сталиным. Сомнительно, что человеческие существа сохранят идеалы свободы и уважения к жизни – того, что мы называем демократией, – после того как станут свидетелями и участниками неслыханной жестокости людей к друг другу, а ядерная война – это квинтэссенция жестокости. Не уйти и от того факта, что жестокость оказывает ожесточающее воздействие на всех, кто в ней участвует, а тотальная жестокость ведет к тотальному ожесточению. Даже в случае частичного разрушения – от шестидесяти до восьмидесяти миллионов погибших в Америке (и соответствующего числа в других странах) – ясно одно: после такого события демократия исчезнет везде, останутся только беспощадные диктатуры, организованные выжившими в полуразрушенном мире.

Моральные проблемы Кан рассматривает еще более небрежно, чем психологические. Единственный вопрос для него заключается в том, сколько из нас будет убито; моральная проблема, связанная с убийством миллионов человеческих существ – мужчин, женщин, детей, практически не упоминается. Предполагается, что после неслыханной бойни выжившие будут жить относительно счастливой жизнью. Можно спросить, с каких моральных или психологических позиций делаются такие допущения. Меня охватывают шокирующие подозрения, когда я читаю следующее высказывание, цитату из раннего выступления Кана, когда он свидетельствовал перед комитетом по атомной энергии 26 июня 1959 года: «Другими словами, война ужасна. В этом нет и не может быть никаких сомнений. Но таков и мир. И нет ничего неадекватного в том, чтобы с помощью выкладок, которые мы сегодня делаем, сравнить ужасы войны с ужасами мира и увидеть, насколько вторые хуже первых»[212].

Это высказывание шокирует, потому что выходит за рамки всякой психической нормы. Всякий, кто делает такие заявления (или соглашается с ними), при условии, что он на самом деле так думает, с высокой вероятностью страдает тяжелой депрессией и устал от жизни; как иначе можно ставить на одну доску ужасы термоядерной войны (которая убьет шестьдесят миллионов американцев и шестьдесят миллионов русских) и «ужасы мира»? Я уверен, что такие рассуждения, которые приемлют Кан и многие другие, можно понять только в свете их личного отчаяния. Люди, которым жизнь представляется бессмысленной, составляют балансы, в которых они рассчитывают, сколько жертв – шестьдесят или сто шестьдесят миллионов – являются «приемлемыми». Приемлемыми для кого? Такой стиль мышления становится популярным, и это тяжелейший симптом отчаяния и отчуждения, симптом отношения, для которого перестали существовать моральные проблемы, так что ужасы войны преуменьшаются, потому что мир – синоним жизни – ощущается чуть менее ужасным, чем смерть.

Здесь мы имеем дело с одной из самых тяжелых и важных проблем нашей эпохи – трансформацией людей в безликие числа в балансовой ведомости; кто-то воображает, что расчеты, учитывающие гибель одной или двух третей населения, вполне «разумны» в свете возможности быстрого восстановления экономики. Действительно, войны были всегда; всегда находились люди, которые жертвовали своими жизнями или убивали других – из любви к свободе или в опьянении бешенства. Новое и шокирующее во вкладе нашей эпохи заключается в хладнокровном применении бухгалтерских методов для оценки убийства миллионов человеческих существ.

Сталин делал это с миллионами крестьян. Гитлер делал это с миллионами евреев. Он был мотивирован ненавистью, но для его подчиненных это было обычное бюрократическое мероприятие, независимое от личных мотивов; это был приказ, который следовало выполнять, – миллионы людей надо было ликвидировать систематически, экономично и тотально. Адольф Эйхман[213] представляет собой образцовый пример такого бюрократа-убийцы. Роберт С. Берд дал краткое, но проницательное описание этого человека. «По мере того как он повествовал о своих обязанностях по отправке миллионов евреев в лагеря уничтожения, – пишет Берд в своей корреспонденции с судебного процесса в Иерусалиме, – в его словах зазвучали нотки, до боли знакомые сидевшим в зале суда. Это говорил безликий „человек компании“, гигантской промышленной организации; человек, вооруженный алиби, бывший передаточным звеном, двоедушный, ловящий указания; человек, лишенный подлинных эмоций и принципов, но зато напичканный не имеющей отношения к реальности идеологией»[214].

Все, что сказано в этом отрывке о личности Эйхмана, можно, как указывает мистер Берд, приложить и к нам самим. Эйхман, говорит Берд, вдруг стал более «понятным», обычным человеком. Действительно, Эйхман стал выглядеть более человечным, потому что мы увидели, что он настолько же бесчеловечен, насколько и мы сами. Этот новый тип бесчеловечности, независимо от мнения об Эйхмане как об индивиде, проявляется не жестокостью и не деструктивностью. Он еще более бесчеловечен, хотя и более невинен, если здесь подходит это слово. Это отношение полного безразличия и отсутствие заботы; это отношение полной бюрократизации, которая управляет человеком, будто неодушевленным предметом.

Сегодня модно говорить о присущем человеку зле, что окончательно растаптывает оптимизм и надежды на лучшее будущее, как греховную гордыню. Но если мы на самом деле так злы, то это зло должно быть, по крайней мере, человеческим. Однако бюрократическое равнодушие к жизни, превосходной иллюстрацией которого стали графики и расчеты мистера Кана, является симптомом новой и страшной формы бесчеловечности – бесчеловечности, для которой человек превращается в вещь.

Эти рассуждения приводят нас к еще одной моральной проблеме, которую часто затрагивают в дискуссиях по разоружению. Альтернатива представляется в виде дилеммы «смерти и капитуляции», а сторонников разоружения обвиняют в стремлении стать рабами, предпочитающими неволю гибели. Этот моральный аргумент, оправдывающий риск войны, вводит в заблуждение, причем в нескольких аспектах. Не только потому, что эта альтернатива абстрактна и нереалистична в политическом плане, но и потому что она морально ущербна. В самом деле, решение индивида пожертвовать жизнью ради жизней других людей или ради своих убеждений – одно из высочайших моральных достижений, известных человечеству. Но это становится моральным достижением только тогда, когда это индивидуальное решение – решение, мотивированное не тщеславием, депрессией или мазохизмом, но преданностью другим людям или идее. Очень немногие обладают мужеством и убежденностью, достаточными для принесения этой высочайшей жертвы во имя идеи. В большинстве своем люди не решаются пожертвовать во имя своих убеждений даже работой. Но если решение принимается не индивидуально, а от имени нации, то оно теряет свою этическую значимость. Это не подлинное и искреннее решение, принятое одним человеком, это решение, принимаемое за миллионы людей несколькими лидерами, которые, для того чтобы заставить индивидов принять «этическое» решение, принуждают их пить варево из ненависти и страха.

Есть и еще одна причина, по которой «этический» аргумент в пользу войны лишен правды. Я как индивид имею право принять решение о том, чтобы покончить со своей жизнью. Я не имею права принимать решения о жизни и смерти других людей, детей, еще нерожденных поколений, народов и всего рода человеческого. Смерть одного человека – это индивидуальное событие, не имеющее ни исторических, ни социальных последствий. Уничтожение значительной части человечества, уничтожение цивилизации аморально при любых условиях. Такое решение превращает в карикатуру величайшую человеческую добродетель – добродетель мученичества, которая по самой своей природе индивидуальна, – и использует ее ради самой аморальной цели – ради массового убийства.

Позиция Кана, мягко говоря, наивна психологически и морально, но она наивна и в политическом отношении. Все его рассуждения об атомной стратегии существуют вне всякого политического контекста российско-американских отношений и возможности их урегулирования, мало этого, Кан выражает уверенность в том, «что война, скорее всего, продлится еще несколько дней после первого удара, а затем завершится (вероятно, переговорами)»[215], и дальше говорит, что «неотъемлемой частью борьбы и смягчения последствий войны является сохранение достаточной наступательной силы, либо для окончательного разгрома наступательных сил противника, либо для принуждения его к мирным переговорам»[216]. К переговорам о чем? С какой целью? Почему аргументы в пользу продолжения гонки вооружений потеряют убедительность после окончания войны? Почему мы должны считать, будто через три дня после неслыханной бойни переговоры будут возможны, притом что они якобы решительно невозможны до того, как упадет первая бомба?

Понятно, что с точки зрения нормального здравого смысла перспектива осмысленного существования человечества после ядерной войны представляется весьма туманной, и возможность перехода к политике сдерживания ради обеспечения мира покоится в лучшем случае на догадках и ни на чем больше.

Против высказанного здесь взгляда, согласно которому ядерная война станет катастрофой, были выдвинуты возражения, высказанные таким влиятельным человеком, как Генри Киссинджер. Убеждение в том, что продолжение гонки вооружений неизбежно приведет человечество к гибели, «увязывают, – пишет Киссинджер, – с принуждением к одностороннему разоружению, а следовательно, устраняют всякий стимул для серьезных переговоров, во всяком случае, для коммунистов»[217]. Во-первых, факты есть факты; если кто-то убежден, как большое число экспертов, что ядерная война обречет нас на гибель, то как можно не отчаяться, если переговоры о прекращении гонки вооружений терпят неудачу? Одно дело доказывать, что уверенность в фатальном характере ядерной войны беспочвенна, как это пытается делать Кан, но если никто не может опровергнуть тезисы Кана, то никто не может и рекомендовать иной, более оптимистичный подход.

Но Киссинджер не прав даже в своей системе отсчета. Главное следствие знания о катастрофическом характере ядерной войны – это требование всеобщего контролируемого разоружения, а не одностороннего ядерного разоружения. Весьма спорным является вопрос о том, даст ли одностороннее разоружение тактическое преимущество России (хотя, по мнению многих экспертов, это тактическое преимущество перевешивается некоторыми важными соображениями), но главный аргумент многих американских поборников разоружения, заключается в том, что оно должно быть многосторонним. Умалчивая о возможности многостороннего разоружения, Киссинджер представляет нам несколько искаженную картину, так как самым сильным доводом в пользу многостороннего разоружения является как раз катастрофический характер ядерной войны. Понимание этого факта важно для России так же, как и для Запада, принимая во внимание, что русские так же рациональны и разумны, как и мы. На самом деле они неоднократно, в отличие от китайцев, повторяли и подчеркивали, что опасность «термоядерной катастрофы» для всего мира – это главный мотив для всеобщего разоружения. «Давайте не будем подходить к этому делу по-коммерчески, – говорил Хрущев, – и подсчитывать наши потери с той и другой стороны. Война будет бедствием для всех народов мира. Вообразите, что произойдет, когда над городами начнут взрываться бомбы. Эти бомбы не будут разбирать, кто коммунист, а кто антикоммунист… Нет, все живое будет испепелено в адском пламени ядерных взрывов. Только неразумный человек в наши дни может не бояться войны».

Идею разоружения часто путают с идеей контроля над вооружением. «Контроль над вооружением» рассматривается многими как первый шаг к разоружению, и если это так, то он не должен вызывать никаких возражений. Но факт заключается в том, что большая часть теоретиков контроля над вооружением рассматривают его не как реальный шаг на пути к полному разоружению, но лишь как замену разоружения[218].

В самом деле, контроль над вооружением можно рассматривать как тактику, родственную стратегии неуязвимого сдерживания. Так как обе стороны неуязвимы, то в их интересах уменьшить запасы оружия и удерживать другие страны от овладения атомным оружием. Однако у военных мыслителей предложение даже такого, весьма скромного, контроля вызывает немалое беспокойство. Киссинджер говорит об этом так: «Чувство отчаяния, в случае если контроль над вооружением докажет свою безупречность, будет абсолютно неуместным и неоправданным. Без контроля над вооружением будет труднее добиться стабильности. Но, возможно, ее все равно удастся добиться. При условии уравнивания сил возмездия и повышения мобильности, по-видимому, повышается степень неуязвимости даже при отсутствии официальных договоренностей»[219]. Из этой цитаты с непреложной ясностью следует, что она выражает мышление большинства военных специалистов, согласно которому контроль над вооружением – это часть теории вооружения, а не разоружения. В плане предотвращения войны контроль над вооружением является пораженчеством и полным принятием рисков тотальной войны, даже несмотря на то, что большинство теоретиков контроля над вооружением, таких как Моргенштерн, вполне понимают, что если доктрина сдерживания потерпит неудачу, то победителей в такой войне не будет (если не считать горстки уцелевших). С точки зрения национальной политики и ее воздействия на американский народ аргументы в пользу контроля над вооружением нацелены на результат, отличный от погружения нас в ощущение ложной безопасности. Однако нам говорят, что отчаяние, в случае если контроль над вооружением потерпит фиаско, неуместен.

Как мы видели, контроль над вооружением, как и требование неуязвимого сдерживания, для того чтобы быть действенным, требует от нас и наших оппонентов высочайшей рациональности, как будто это игра. Один из ведущих теоретиков контроля над вооружением, Томас Шеллинг, говорит об этом так:

«Угрозы и ответы на угрозы, контрудары и ответные контрудары, ограниченная война, гонка вооружений, балансирование на краю пропасти, неожиданное нападение, доверчивость и обман – все это можно рассматривать как хладнокровные и продуманные, или как эмоционально окрашенные действия. Предполагая, что в развитие теории было бы полезно рассматривать их как обдуманную деятельность, все же нельзя утверждать, будто они на самом деле могут быть полностью хладнокровно обдуманными. Скорее, можно утверждать, что следование рациональному поведению будет продуктивным при разработке системной теории. Если поведение действительно является хладнокровным, адекватным и рациональным, то создать подлинную адекватную теорию станет легче, чем в противном случае. Если мы рассматриваем достигнутые нами результаты как вехи в дальнейшем приближении к реальности, а не как полностью адекватную теорию, то нам надо иметь средства защиты от наихудших результатов взятой теории»[220].

Далее Шеллинг описывает, как можно анализировать контроль над вооружениями и стратегические акции с точки зрения игровых моделей, хотя и признает, что существуют различия между играми и реальными ситуациями. Но даже с этими оговорками Шеллинг и другие стратеги, мыслящие в понятиях теории игр, не пытаются приспособить теорию к реальности, а просто отбрасывают ее. Аналогия с играми основана на фундаментальной ошибке смешивания природы игр и природы ядерной войны. В самой природе игры заложено, что каждый игрок при всем своем стремлении к победе должен быть готов смириться с поражением; проигрыш, и в этом суть игры, – это легко переносимое событие, которое ничем не угрожает существованию игрока. Интрига игры заключается как раз в возможности проигрыша без страха перед тем, что он окажется сокрушительным. Если бы я поставил все свое будущее на исход броска кости или поворот диска рулетки, то я был бы не игроком, а отчаявшимся человеком.

По этой самой причине теория игр может удовлетворяться расчетами, основанными на правдоподобности, вероятности и разумных предположениях. В вопросах жизни и смерти, будь то медицина или мировая политика, на предположения полагаться нельзя, потому что последствия могут оказаться очень серьезными. Предпосылки здесь кардинально отличаются от исходных условий игры именно тем, что проигрыш (в данном случае разрушительная война) является неприемлемым, и теория игр здесь неприложима.

Но даже в маловероятном случае, когда продолжение гонки вооружений, контролируемой или нет, может предотвратить ядерную войну в течение следующих двадцати пяти лет, то каким будет будущий социальный характер человека в биполярном или многополярном до зубов вооруженном мире, где независимо от сложности разнообразных проблем каждого данного общества все живут под прицелом ракет, слыша жужжание соединенных с ними приборов; живут, имея под рукой портативные радиометры и сейсмографы, гоняясь за технократическим совершенством (которое позволяет на время заглушить грызущий, но бессильный страх) и непрерывно ожидая механического холокоста?

Длительная жизнь в условиях постоянной угрозы уничтожения производит определенные психологические эффекты у большинства человеческих существ – пугливость, враждебность, черствость, ожесточение, а в результате – безразличие ко всем ценностям, которые мы почитаем. Такие условия сделают нас варварами, хотя и оснащенными самыми совершенными машинами. Если мы серьезно утверждаем, что наша цель – сохранение свободы (то есть предотвращение подчинения индивида всемогущему государству), то мы должны признать, что эта свобода будет утрачена, независимо от эффективности стратегии сдерживания.

Сходные идеи высказывает Чарльз Осгуд[221]. «Я пришел к тому печальному выводу, – пишет Осгуд, – что мы не сможем удерживать благоприятные позиции в этой гонке, не отказавшись как можно быстрее от привычного образа жизни. Лишь тогда мы окажемся в состоянии переключить энергию нашего народа на военные приготовления, направить помыслы молодого поколения на физические тренировки, а также решиться на отказ от демократических процедур и демократического правления»[222].

Джордж Кеннан высказал свои идеи о результатах продолжения гонки вооружений в лекции, прочитанной по BBC. Кеннан констатирует:

«…На какую жизнь хотят обречь нас эти приверженцы гонки вооружений? Технологические реалии этого соперничества постоянно и непрерывно меняются – от месяца к месяцу, от года к году. Обречены ли мы, как затравленные звери, бежать в поисках спасения от одного средства защиты к другому, каждое из которых дороже предыдущего и подвергает нас все большему унижению; обречены ли мы сегодня зарываться в землю, завтра оставлять в запустении наши города, а на третий день окружать себя все более изощренными средствами электронной защиты, озабоченные лишь продлением жизни, жертвуя при этом ценностями, без которых не стоит и жить? Если бы я думал, что это самое лучшее будущее, уготованное для нас, то испытал бы большое искушение присоединиться к тем, кто говорит: „Давайте вообще откажемся от всего этого оружия, давайте оставим нашу безопасность на милость Божью и положимся на нашу чистую совесть и на отпущенную нам меру здравого смысла и человечности, каковых не лишены и наши противники; по крайней мере, мы будем ходить, как подобает людям, с высоко поднятой головой – столько, сколько нам будет, вообще, отпущено ходить“. Мы не должны забывать, что это настоящая, непридуманная ситуация, в которой имеют честь и счастье жить сегодня многие народы мира, и хоть я и не хочу сказать, что они сейчас находятся в большей безопасности, чем мы, только потому, что не обладают этим оружием, я все же признаю, что они находятся в лучшем положении, чем то, в каком окажемся мы, если полностью подчинимся негативной силе гонки вооружений, к чему столь многие хотят нас принудить.

Начало понимания этой устрашающей проблемы покоится на осознании того, что оружие массового уничтожения – это стерильное, беспощадное, не оставляющее надежды оружие, которое в течение недолгого времени может служить суррогатом ответа на некоторые вызовы и не слишком надежным щитом от страшного катаклизма, но ни при каких условиях не может служить целям конструктивной и обнадеживающей внешней политики. В конце концов, конечная цель всякой политической деятельности – это влияние на глубинные убеждения людей; на это не способна атомная бомба. Самоубийственная природа оружия массового поражения делает его непригодным как для осуществления дипломатических санкций, так и для заключения союзов. Это оружие не является полезным средством укрепления политических устремлений; не является оно и оружием, которое можно без страха поднять для защиты друзей. Не может быть никаких разумных отношений между таким оружием и нормальными объектами национальной политики. Оборонительная позиция, построенная на оружии, самоубийственном по своей сути, может в долгосрочной перспективе привести к параличу национальной политики, к подрыву существующих союзов и загнать нас еще глубже в трясину нескончаемой гонки вооружений»[223].

Подведем итог: это верно, что невообразимо трудно достичь цели всеобщего контролируемого разоружения; возможно, что эта цель нереалистична и недостижима, как говорят ее противники. Однако еще более нереалистичным представляется желание верить, будто стратегия взаимных угроз все более и более разрушительным оружием может в долгосрочной перспективе предотвратить ядерную войну, и что общество, идущее такой дорогой, сможет сохранить свой демократический характер. В человеческой природе есть нечто глубоко иррациональное, из-за чего мы склонны искать легких и быстрых решений, так как боимся трудностей фундаментальных и реальных решений. Тем не менее в индивидуальной и общественной жизни господствует логика фактов, и именно она определяет реальность, а не логика выдачи желаемого за действительное.

2. Американо-русский союз, направленный против Китая и колониальных народов

Для тех, кто следил за моей аргументацией о консервативной природе русской политической системы и об угрозе для России, так же как и для Соединенных Штатов, со стороны азиатских, африканских и латиноамериканских революций, ведомых Китаем, не вызовет недоумения предложение еще одного пути к миру, способного благоприятно изменить международную обстановку. Почему Советский Союз и Соединенные Штаты не могут заключить военный и политический союз, заставить китайское правительство (под угрозой применения ядерного оружия) принять курс на разоружение, не дать малым странам (тоже, при необходимости, силой) получить в руки термоядерное оружие и подчинить мир русско-американскому господству? (Неважно, как будет называться это господство – мировым правительством, объединенными нациями или как-то еще.) Эта идея пришлась бы по вкусу некоторым военным и политическим лидерам и в Советском Союзе, и в Соединенных Штатах, потому что это очень консервативная идея; она оставляет власть в руках военных групп и не требует никаких радикальных изменений системы правления ни в СССР, ни в США. Тем не менее я считаю такое решение в высшей степени нежелательным и, что еще важнее, практически невозможным. Оно нежелательно, потому что будет означать установление наиболее реакционной мировой диктатуры, осуществляемой двумя самыми мощными державами. Такая диктатура будет в состоянии обуздать все революционные движения среди азиатских, африканских и латиноамериканских народов, а значит, будет вынуждена построить диктаторскую полицейскую систему для того, чтобы остановить исторический процесс; но остановить его силой в долгосрочной исторической перспективе невозможно. Такая система сможет ненадолго уберечь мир от ядерной войны, но потребует мощнейшего вооружения Советского Союза и Соединенных Штатов, что едва ли будет способствовать предотвращению войны, когда между союзниками начнутся трения и возникнут противоречия, а союз даст трещину из-за утраты доверия.

Едва ли есть необходимость обсуждать достоинства и недостатки такого нового «Священного союза», потому что он совершенно неприемлем для Советского Союза. Не потому, что Советскому Союзу будет трудно резко изменить свою идеологическую позицию так, чтобы при этом не дала трещину система власти. Это можно было бы обосновать, обвинив китайских коммунистов в предательстве идеалов коммунизма и т. д., и доказать, что союз с «миролюбивыми» кругами Соединенных Штатов предпочтительнее союза с «авантюристическими элементами» Китая, которые хотят развязать войну с целью установления китайской гегемонии в мире; принять такой курс было бы нетрудно, ничего невозможного в таком повороте нет. Однако причина, по которой советско-американский «Священный союз» кажется невозможным, лежит не в плоскости идеологии, а в сфере чистой политики. Несмотря на то что Советский Союз сейчас сталкивается с растущей угрозой со стороны Китая, позиция СССР в отношениях с Западом укрепляется благодаря существованию Китая и силе освободительных движений колониальных народов. Если Советский Союз откажется от своей роли союзника Китая и вдохновителя надежд колониальных народов, то он окажется один на один с единым американо-западноевропейским альянсом без всякой поддержки. Советскому Союзу придется опасаться нападения новых «союзников» после устранения китайской угрозы и разоружения колониальных народов. По этим причинам становится совершенно ясно, что такой союз абсолютно неприемлем для русских, а значит, он не может служить возможной альтернативой достижения прочного мира. Окончание холодной войны может облегчить зависимость России от ее китайского союзника, но все попытки расколоть две державы и разрушить их союз будут отвергнуты русскими просто из инстинкта самосохранения.

3. Возможные пути достижения мира

а) Всеобщее контролируемое разоружение

Если верно, что гонка вооружений, контролируемая или нет, с большой вероятностью приведет к термоядерной войне (и даже если «устойчивое сдерживание» позволит ее предотвратить, то гонка приведет к возникновению милитаризованных, запуганных и диктаторских обществ), то первым условием сохранения мира и демократии является всеобщее контролируемое разоружение. Это утверждение сохранит свою истинность даже в том случае, если единственными обладателями ядерного оружия останутся Соединенные Штаты, Британия, Франция и Советский Союз. Никто, однако, не сомневается в том, что и большое число других стран – Китай, Германия, Индия, Израиль и другие – смогут в ближайшем будущем производить ядерное оружие, а это еще в большей степени уменьшит возможность сохранения мира.

Обсуждая опасность того, что скоро «-надцатая страна» получит в свое распоряжение атомное оружие, многие часто забывают одну важную вещь. Малые страны, такие как Израиль или Швеция, могут, конечно, использовать свое ядерное оружие случайно или из-за безрассудства своих лидеров, но едва ли они сделают ядерное оружие частью своей политики. Гораздо большая опасность кроется в приобретении ядерного оружия такими великими и крупными странами, как Китай, Германия или Япония, так как эти страны, подобно другим членам «ядерного клуба», будут использовать атомное оружие в качестве средства для осуществления своих политических амбиций. Таким образом, угроза развязывания ядерной войны значительно усилится в результате взаимных угроз в контексте общей политической стратегии.

Как же можно помешать таким странам овладеть ядерным оружием? Советский Союз пока не передал это оружие Китаю, и Германия пока тоже лишена этого оружия. Но, принимая во внимание курс, который мы проводим в Германии, вполне возможно, что немцы скоро получат атомное оружие как члены НАТО, а может быть, и независимо от этого. Если это произойдет, то русские не смогут и, возможно, не захотят сдерживать стремление Китая к обладанию ядерным оружием, что автоматически приведет к ядерному вооружению Японии.

Конечно, можно допустить, что Соединенные Штаты и Советский Союз смогут воспрепятствовать ядерному вооружению этих стран за счет экономического или даже военного давления. Но это будет означать создание направленного против Китая (или Германии) русско-американского альянса, вероятность которого очень низка, как об этом было сказано выше. Представляется, что единственный способ предотвратить спираль распространения ядерного оружия заключается в глобальном разоружении, в котором должны принять участие все великие державы.

Такова идея разоружения, предложенная Хрущевым; кажется, он ясно видит альтернативу: либо всеобщее разоружение, либо ускорение гонки вооружений между Соединенными Штатами и Советским Союзом, плюс ядерное вооружение таких стран, как Германия, Китай и Япония. Жаль, что до сих пор реакция Запада на эти предложения остается прохладной. Запад прямо не отвергает идею всеобщего разоружения, но никогда не принимал ее полностью в качестве практической и достижимой цели. Русские, в свою очередь, не соглашаются на инспекцию, чтобы не утратить свои военные секреты, а значит, и вытекающие преимущества; а именно, они не хотят менять секретность на ограниченный «контроль над вооружениями», который, по сути, является лишь немного завуалированной формой продолжения гонки вооружений. (На последней Пагуошской конференции[224], проведенной в Москве, американские ученые предложили следующий компромисс: полномочия инспекций должны расти по мере продвижения темпов разоружения, и русские согласились, что такой поход может служить подходящей основой для дальнейших обсуждений.)

В сложившейся ситуации очень важно задаться вопросом, почему Запад пока не имеет желания всерьез рассматривать всеобщее разоружение. Один из стандартных ответов – русские отказываются от инспекций – не выдерживает критики, ввиду того, что русские все время говорят, что готовы допустить инспекции, если Запад примет всеобщее разоружение как конкретную и непосредственную цель; по меньшей мере, мы должны согласиться на переговоры, чтобы понять, насколько серьезно они говорят об инспекциях. Я, однако, не стал бы рекомендовать вести поверхностные и небрежные переговоры, проникнутые подозрительностью и сопровождающиеся требованиями железных гарантий на каждом этапе. Я уверен, что односторонние инициативы, касающиеся разоружения, необходимо выдвигать тогда, когда возможны откровенные и искренние переговоры. (Некоторые из таких односторонних шагов были детально очерчены Чарлзом Осгудом в «Bulletin of Atomic Scientists», Vol. 16, No. 4, и мною в: «Daedalus», Vol. 89, No. 4.) Более того, мы должны осознать, что не существует абсолютно надежных инспекций, но риск системы инспекций ниже, нежели риск, связанный с продолжением гонки вооружений. Рассматривая все «за» и «против» введения системы инспекций, мы должны также учитывать их вклад в создание атмосферы доверия и законности происходящего. Если и мы, и русские придем к формальному соблюдению соглашений о принятых правилах, то каким бы формальным ни было это соблюдение, оно стало бы препятствием к нарушению правил после достижения договоренностей и возродило бы надежды на мир и законность. Неужели мы не так отчетливо, как русские, видим опасности мира, вооруженного атомными ракетами, или мы захвачены своей убежденностью в том, что русские всерьез стремятся к мировому господству, и не можем поверить в их искренность? Или дело в нашей боязни не справиться с экономическими последствиями разоружения для нашей политической и хозяйственной системы? Или, быть может, причина кроется в том, что армия, противодействующая разоружению, набрала уже такую силу, что может противодействовать всем попыткам разоружения?[225]

Поскольку речь идет о вопросе жизни и смерти для Соединенных Штатов и всего остального мира, постольку представляется очень важным исследовать не только пороки и недостатки позиции России, но и причины, по которым мы отказываемся серьезно рассматривать возможность полного разоружения.

б) Соглашение между США и СССР на основании существующего статус-кво

Даже если признать, что всеобщее разоружение необходимо для сохранения мира и свободы, то как вообще возможно разоружение, пока длится холодная война? Как сможет любая из двух сторон всерьез обсуждать разоружение, если подозревает, что другая сторона желает ее уничтожить? Ответ ясен: никакое политическое взаимопонимание невозможно и неосуществимо до тех пор, пока существует угроза взаимного уничтожения, и в то же время разоружение невозможно до тех пор, пока не будет достигнуто политическое взаимопонимание. Бессмысленно спрашивать, что должно быть сначала; обе проблемы надо решать одновременно, и можно ожидать, что в поисках способа разрешить политическую проблему будет легче найти путь к решению проблемы разоружения, и наоборот.

Уолтер Миллис[226] очень кратко и четко сформулировал эту же проблему. «Советский Союз, – пишет он, – кровно заинтересован в разоружении. Он, вероятно, хочет разоружения для того, чтобы облегчить бремя внутренних экономических проблем; возможно, он не меньше чем Запад стремится избежать ядерной угрозы; но он также заинтересован в извлечении политических выгод из „разоружения“ в текущем международном контексте. Настоящий западный ответ на советскую позицию по разоружению, как мне представляется, должен заключаться не в ссылках на недоверие, а в том, чтобы спросить у Советского Союза, каким он видит продолжение силового противостояния на предлагаемых им условиях. Я также уверен в том, что и Советскому Союзу стоило бы задать Западу тот же вопрос. Ни у одного из противостоящих современных центров силы пока нет готового ответа, однако обе стороны очень хотели бы его получить. Если ответ будет получен, то мировая проблема будет решена. Если нет, то, вероятно, большинство из нас погибнет от ядерного взрыва или от лучевой болезни, а выжившие будут влачить жалкое существование на ставшем абсолютно негостеприимным земном шаре»[227].

Сейчас я попытаюсь ответить на вопрос Миллиса о том, как может проходить силовое противостояние между Соединенными Штатами и Советским Союзом в условиях разоружения.

Первое условие для достижения политического взаимопонимания – прекращение истеричных и иррациональных заблуждений, которыми пропитано мнение двух сторон друг о друге. Как я уже пытался показать, Советский Союз – это консервативное, тоталитарное и управленческое государство, а вовсе не революционное, стремящееся к мировому господству; Хрущев не является последователем Маркса или Ленина, и утверждает он это только потому, что вынужден это делать в своем нынешнем положении. У нас же давно отсутствует капиталистическая система, основанная на частной инициативе, свободной конкуренции, минимальном вмешательстве государства. Мы в настоящее время представляем собой такое же бюрократическое индустриальное общество.

Создается такое впечатление, что Восток и Запад взаимодействуют, опираясь не на реальное положение дел, а на ярлыки, которые они навешивают друг на друга. Разрыв этого дурного шаблона явится началом реалистичного взаимопонимания. Следующим шагом будет осознание того, что между двумя блоками не существует значимых экономических и даже политических конфликтов, которые могли бы стать причиной полномасштабной войны; единственная причина, которая может повлечь за собой войну, – это страх, порождаемый гонкой вооружений и идеологическими различиями.

Тогда что может стать реалистической основой американо-российского взаимопонимания? Ответ очень прост. Основой может стать признание статус-кво, взаимное согласие не нарушать установившееся политическое равновесие сил между двумя блоками.

Прежде всего это означает, что Запад должен оказаться от попыток изменить ситуацию с русскими владениями и сферами влияния в Восточной Европе, а Советский Союз должен сделать то же самое в отношении Запада. Не вызывает никакого сомнения, что Советский Союз овладел контролем над своими сателлитами силой, в результате победоносной войны. Вполне возможно, что путем давления и переговоров можно было спасти некоторые из этих стран от советского господства в конце последней войны, но сейчас все это представляется пустыми и праздными фантазиями.

Очевидно, что Советский Союз не откажется от того, чем владеет сейчас, без войны. Ни одна великая держава на пике своего могущества – будь то держава коммунистическая или капиталистическая – не способна на это[228]. Ни один русский политический деятель, который решится на такое, долго у власти не удержится; идея «освобождения» в ходе войны, в которой их страны будут опустошены, едва ли вдохновляет правительства сателлитов, и такая война явно не входит в их намерения. Кроме того, судя по нескольким мятежам и восстаниям, эти сателлиты являются самым слабым звеном русской системы; советские лидеры очень чувствительны к любой прямой или косвенной угрозе с их стороны. Отсюда следует, что наша позиция непризнания нынешних русских владений – один из факторов, препятствующих взаимопониманию. В то же время наша позиция не приводит к большей свободе для жителей стран-сателлитов и, более того, только мешает их либерализации. Реальные события показали, что русские лидеры никогда не позволят своим сателлитам покинуть советскую орбиту, особенно в вопросах внешней политики, но при этом, на фоне ослабления напряженности в отношениях между блоками, готовы позволить некоторую независимость во внутренних делах.

Именно в таком ключе надо понимать вопрос Берлина. Нет никаких признаков того, что русские хотят включить Западный Берлин в Восточную зону; однако они жизненно заинтересованы в стабилизации положения в Восточной Германии. Дипломатический гамбит Хрущева нацелен на то, чтобы использовать свои преимущества в вопросе по Берлину и принудить Запад смириться с советским присутствием в Восточной Германии, где Запад может создать Советскому Союзу массу проблем. Ключ к решению берлинской проблемы лежит в полном признании русских сателлитов, включая Восточную Германию, в обмен на полную гарантию независимого существования Берлина как части западного мира.

Что стоит на пути признания русских владений в Восточной Европе? Здесь мы сталкиваемся с парадоксами и иррациональностью политического мышления. С одной стороны, совершенно очевидно, и это признают все пишущие на эту тему авторы, что Запад не имеет намерений силой освобождать советских сателлитов; более того, есть все основания полагать, что Запад не хочет даже антикоммунистической революции в Восточной Германии, так как это повлечет необходимость либо направлять помощь повстанцам, рискуя началом мировой войны, либо занять унизительную позицию, признав свое бессилие в этом вопросе. Но почему тогда Запад не желает формально и официально признать существующее статус-кво? Или почему русских не устраивает признание его Америкой де-факто? Почему русские настаивают на формальных, обязывающих соглашениях, например на заключении мирного договора?

Ответ на оба вопроса заключается в одном и том же – существование динамично развивающейся и склонной к экспансии Германии. Русские считают, что это Западная Германия угрожает западной области их сферы интересов, и что политика Соединенных Штатов является угрожающей в той мере, в какой они поддерживают устремления Германии. В предыдущей главе я попытался показать, что этот страх перед германской агрессией отнюдь не беспочвенный. Даже если опасности нет сегодня, она может возникнуть завтра.

Большинство жителей Восточной Германии живут в условиях нежелательного для них режима, и этот режим невыносим для всех, кто привержен идеалам политической свободы; решение примириться с продолжением коммунистического правления в Восточной Германии по-настоящему тяжко для тех, кто ценит свободу. (Это не так тяжело для тех, кто легко бы примирился и с антирусской диктатурой.) Но если взглянуть на проблему реалистично, то остается только один ответ: необходимо смириться с тем, что более важна цель избежать войны, чем «освободить» Восточную Германию. Ирония заключается в том, что на самом деле такой альтернативы не существует, так как реальный выбор – это выбор между коммунистической или полностью разрушенной Восточной Германией.

Идеологический аргумент зиждется на таких вопросах, как национальные чувства немцев, которые желают объединения. Разве не настало время для того, чтобы усомниться в шиболете[229] «германского национального единства»? Германское единство началось всего девяносто лет назад при Бисмарке, но даже Бисмарк намеренно оставил за пределами своего нового государства Австрию и предпочел не объединять всех немцев. С другой стороны, на требовании объединения всех немцев строились агрессивные устремления Гитлера. Если так необходимо объединить Восточную Германию с Западной, то почему бы не включить в состав единого государства еще и Австрию, Тироль, Судеты, Эльзас, Силезию, Восточную Пруссию? Разве не следуем мы при этом тем же курсом, каким следовали Англия и Франция с 1933 по 1938 год, когда они согласились с требованием Гитлера включить все немецкоязычные народы в состав одного государства, отказываясь понимать, что эти националистические требования были лишь идеологической подготовкой к агрессивной войне?

Западногерманское правительство отлично понимает, что объединение Германии невозможно без войны. Но оно продолжает выдвигать это требование, пользуясь им для поддержания националистических настроений и препятствуя политическому взаимопониманию между Соединенными Штатами и Советским Союзом. Из-за того, что мы одержимы идеей русской угрозы и, таким образом, идеей необходимости усиления Германии, мы склонны поддерживать германскую политику, которая в долгосрочной перспективе делает политическое урегулирование с Россией невозможным, а следовательно, ставит под сомнение и возможность сохранения мира.

Мы должны постараться освободиться от чисто идеологических клише. Если «отдельное государство [Восточная Германия] выступает против германского национального „чувства“[230], то почему мы должны подстраиваться под это „национальное чувство“, тем более что оно в достаточной мере искусственно? Почему „мы не можем предать право германского народа на решение его собственной судьбы в не столь отдаленном будущем“?»[231] Из-за нашей одержимости мнимым стремлением русских к мировому господству (а может, из-за множества американо-германских финансовых интересов) мы принимаем требования Западной Германии и тем самым делаем невозможным урегулирование отношений с Россией. Некоторые говорят о том, что делать уступки Советскому Союзу – это то же самое, что повторять политику умиротворения Гитлера. Я же считаю, что если уж кому-то угодно проводить аналогию с политикой умиротворения нацистской Германии, то эта аналогия касается нашего нынешнего умиротворения Германии Аденауэра.

В принципе французская и британская политика в отношении Гитлера с 1933 по 1938 год не была чужда идее отвлечь Гитлера от Запада и направить его на Восток. Те, кто подобно Черчиллю выступал против умиротворения Гитлера, понимали, что он не удовлетворится экспансией на Восток. Сегодня, когда вся наша внешняя политика основана на идее о том, что мы должны военными средствами защищаться от русской угрозы, мы снова умиротворяем Германию. Мы уступаем ее растущим требованиям вооружений и позволяем Аденауэру так сильно влиять на нашу политику, что мирные договоренности с Советским Союзом становятся весьма затруднительными. Есть определенные причины полагать, что скоро Германия станет настолько сильной, что многие американские политические и военные лидеры будут думать, что уже слишком поздно и мы не сможем ее остановить, даже если захотим. Неужели мы действительно настолько наивны, что видим только сегодняшнюю Германию, но не способны видеть Германию завтрашнюю, рождению которой мы так усердно способствуем?

Что касается взаимного признания существующего статус-кво в Европе, то я считаю, что надо безоговорочно принять существующее положение и пресечь дальнейшее вооружение Германии.

В этой связи давайте снова вернемся к политике в отношении Берлина. Стало избитым клише говорить о бескомпромиссной и агрессивной позиции Хрущева в этом вопросе. Рассмотрим факты. Хрущев требует, чтобы Западный Берлин стал вольным городом; он заявил о готовности согласиться с контролем над городом со стороны ООН или со стороны четырехсторонней администрации, но сам город должен оставаться независимым и свободным. Он никогда не требовал включения Западного Берлина в состав Восточной Германии. Как я уже говорил выше, его требования были явно направлены на то, чтобы заставить Запад признать Восточную Германию и прекратить перевооружение Западной Германии. Понимая, что обе эти цели недостижимы, он готов удовлетвориться сохранением переходного периода и минимальными уступками со стороны Запада.

Эти уступки, по большей части предложенные Западом на четырехсторонней встрече министров в 1959 году, заключались в следующем: сокращение числа военнослужащих в Берлине (поскольку их присутствие было исключительно символическим, постольку совершенно неважно, будет их там 12 тысяч или 7 тысяч); соглашение о неразмещении в Берлине атомного оружия (его там никогда не было); соглашение об отказе ведения подрывной пропаганды против России с территории Западного Берлина.

Эти уступки не были оформлены официально, но, очевидно, именно они создали дружелюбную «кэмп-дэвидскую атмосферу» во время визита Хрущева в Вашингтон, именно тогда президент Эйзенхауэр отметил, что вокруг Берлина создается «ненормальная» обстановка. Хрущев, вернувшись в Москву, хвалил Эйзенхауэра и рассказывал об успехе своего визита в Америку. Что случилось потом? То ли под влиянием или под давлением со стороны Аденауэра, то ли под впечатлением того, что Москва не станет рисковать войной из-за Берлина, мы объявили (в речи мистера Диллона[232]), что все уступки отменяются, и мы больше не хотим компромиссов, о которых говорили во время визита Хрущева в Вашингтон.

В ответ Хрущев произнес агрессивную речь в Баку. После этого мы доставили Хрущеву еще одну крупную неприятность, скорее неуклюжестью, нежели злым умыслом, а именно нашей реакцией на инцидент с U-2[233]. Хотя Хрущев изо всех сил пытался спасти ситуацию, заявив, что, по его мнению, президент Эйзенхауэр ничего не знал об этом, президент в своем выступлении взял на себя всю ответственность за шпионский полет и объявил, что считает его полностью оправданным. Что оставалось Хрущеву делать в такой ситуации? Стоит ли удивляться тому, что он воспринял ситуацию как пощечину, и что еще важнее, ему надо было как-то реагировать, чтобы сохранить лицо внутри страны? Хрущев в гневе покинул встречу в верхах, произносил воинственные речи, а позже оскорбил президента. Однако по поводу главного яблока раздора, по поводу Берлина, он сказал в своей речи, произнесенной в этом городе, что будет верен своему обещанию не обострять ситуацию. Он никому не угрожал и отложил решение вопроса до обсуждения его с новой американской администрацией. Поведение Хрущева во всей этой ситуации надо считать чисто оборонительным, если, конечно, не найдутся наивные люди, считающие громкие слова важнее реальных действий[234].

Если советско-американское сосуществование на основании статус-кво в Европе вызывает определенные трудности, то взаимопонимание относительно остальных частей света кажется вообще почти невозможным. Тем не менее нельзя отрицать, что если его не удастся достичь, то напряженность там будет нарастать, а вместе с ней гонка вооружений и вероятность термоядерной войны. Для того чтобы такое взаимопонимание стало возможным, требуется, во-первых, чтобы ни одна из сторон не стремилась к завоеванию мирового господства. Мне не надо доказывать американскому читателю, что Соединенные Штаты отнюдь не стремятся к завоеванию мира, и я попытался показать в предыдущей главе, что точно так же это не входит и в намерения Советского Союза. Но как могут два блока прийти к соглашению относительно поддержания порядка и статус-кво в Азии, Африке и Латинской Америке, если эти части света пребывают в постоянном брожении как политическом, так и социально-экономическом? Не будет ли такое соглашение, даже если его удастся достичь, означать замораживание нынешнего соотношения сил в мире и достижение стабильности там, где ее просто не может быть? Не означает ли это международные гарантии сохранения наиболее реакционных режимов, которым рано или поздно суждено пасть?

Эта трудность окажется менее устрашающей, если принять во внимание, что соглашение об отказе от изменений нынешних владений и сфер влияния между Советским Союзом, Соединенными Штатами и Китаем не то же самое, что замораживание внутреннего устройства всех азиатских, африканских и латиноамериканских стран. На самом деле оно означает, что эти страны, даже если в них изменятся режимы и образ правления, не станут переходить из одного блока в другой.

Есть много примеров такого рода, и самый разительный из них – это пример Египта. Египет, бывший одной из беднейших стран мира и находившийся под властью невероятно коррумпированных правительств, был чреват революцией. Подобно всем другим революциям в Азии и Африке египетская революция имела два аспекта: с одной стороны, она была крайне националистической, а с другой, – социалистической в широком смысле, так как была нацелена на повышение благосостояния широких масс египетского населения. Насеру пришлось сбросить остатки британского владычества, но при этом он решил не надевать ярмо советского господства. Он стал проводить единственно разумный курс неприсоединения, играя на соперничестве двух блоков к своей выгоде и ради политического выживания независимого Египта.

Едва ли будет преувеличением сказать, что тогдашняя внешняя политика Соединенных Штатов, проводимая покойным мистером Даллесом, почти насильно толкала Насера в русский лагерь. Согласно представлениям Даллеса, нейтралитет аморален, и дружеские отношения со стороны такой малой страны, как Египет, с Советским Союзом были расценены как враждебность по отношению к Соединенным Штатам, за что Египет должен был понести соответствующее наказание[235]. (В случае Египта это был отказ в предоставлении обещанного кредита на строительство Асуанской плотины.) Тем не менее Насер остался нейтральным, даже несмотря на масштабную англо-французскую военную провокацию в Порт-Саиде.

То же самое верно в отношении Ирака, Ливана, Индонезии. В Ираке и Ливане Соединенные Штаты, казалось, были убеждены, что правительства этих стран уйдут в советскую сферу влияния, и мы начали готовить военную интервенцию, но, по счастью, этот прогноз Государственного департамента не оправдался. Соединенные Штаты тогда оправдывали свои действия тем, что с их помощью удалось «помешать» Советам захватить контроль над этими странами, несмотря на то что едва ли у Советов были такие намерения, а еще меньше шансов на то, что эти страны хотели подпасть под советское влияние.

Позиция Соединенных Штатов, направленная на усиление «прозападных правительств» в странах, где эти правительства крайне непопулярны, обречена на неудачу. Единственная по-настоящему конструктивная политика заключается в допущении и даже в поощрении создания блока неприсоединившихся нейтральных стран. Только на этом пути можно избежать горячих конфликтов между Америкой и Россией, которые чреваты применением ядерного оружия.

Русские в этом отношении поступают более мудро, чем мы: они допускают нейтралитет как достаточное условие дружественных отношений и оказания экономической помощи. Настало время и Соединенным Штатам перенять такой же подход. Самое примечательное в курсе администрации Кеннеди – это поворот в таком направлении, по крайней мере, в отношении стран Азии и Африки. Я еще раз хочу подчеркнуть жизненную важность такого изменения, но оно должно быть абсолютно искренним.

Обсуждение необходимости принять и поддержать курс слаборазвитых стран на нейтралитет служит лишь началом долгого пути. Политическая позиция этих стран неотделима от их внутреннего социального и экономического развития. Именно в этом пункте необходим более реалистичный подход.

Западные державы, как и коммунисты, выражают свои позиции в терминах выбора между капитализмом и коммунизмом; эта альтернатива – практически единственный пункт, по которому между ними существует полное согласие. Однако капитализм середины XX века уже не является капитализмом индивидуальной инициативы, минимального вмешательства государства и т. д., каким он был в XIX веке. Русский и китайский типы коммунизма (как бы они ни отличались друг от друга) сильно отличаются от социализма Маркса, на сходство с которым они претендуют. Так каковы же факты и реальные возможности?

Во-первых, мы должны осознать, что слаборазвитые страны в долгосрочной перспективе не выберут капитализм как по экономическим, так и по психологическим причинам. Они не могут выбрать систему, которая развивалась в Европе в течение нескольких сотен лет в ответ на особые исторические условия, сложившиеся на этом континенте. Этим слаборазвитым странам нужна система, которая бы больше соответствовала их условиям: во-первых, экономическая власть должна быть отнята у малых клик, использующих ее исключительно в своих корыстных интересах, не обращая внимания на нужды большинства населения; во-вторых, экономика должна следовать плану, который перераспределяет ресурсы в интересах всей экономики и ради ее оптимального развития.

Реальная альтернатива для слаборазвитых стран заключается не в выборе между капитализмом и коммунизмом – альтернативой, которую так любят муссировать и русские, и китайцы; выбор касается того, какой тип социализма выберут эти страны: русский государственный менеджеризм, китайский антииндивидуалистический коммунизм или гуманистический демократический социализм, при котором предпринимаются попытки соединить необходимый минимум бюрократической централизации с оптимумом индивидуальной инициативы, участия и ответственности.

Если Запад будет настаивать на коммунистическо-капиталистической альтернативе, если будет вступать в союзы с отставшими от эпохи реакционными режимами, которые обречены на гибель, то этим он поможет России, а более вероятно, Китаю, захватить умы и сердца двух третей, а спустя поколение и четырех пятых всего рода человеческого. Бедные народы мира поверят, что должны выбрать путь, который позволил Китаю развиваться в два раза быстрее, чем Индии, особенно при отсутствии другой альтернативы.

Однако, несмотря на массированную китайскую пропаганду, многое свидетельствует о том, что китайский путь полной и беспощадной регламентации – это не то, что предпочитает большинство этих народов. Стремление к свободе и независимости не такое уж недавнее западное открытие, как часто ошибочно полагают; это глубоко укоренившаяся потребность, исконно присущая людям, но и она не единственная. Если при таком выборе придется столкнуться с голодом, страхом и безнадежностью, то большинство людей и на Востоке, и на Западе будет готово продать свое стремление к свободе. Вопрос заключается в том, как избежать такого выбора.

Более того, миллионы крестьян во всех этих странах до сих пор жили в таких чудовищных условиях голода и безнадежности, что в данный момент они просто не могут быть полностью заинтересованы в свободе, и ее достижение имеет для них меньшее политическое значение, чем думают многие. Историю слаборазвитых стран вершат относительно малочисленные группы образованной элиты выходцев из среднего класса, которые хорошо оценивают опасность и зло тоталитаризма. Примечательно, как хорошо Индия и другие страны Азии, а также Латинской Америки и Африки, сумели воспротивиться соблазнам коммунизма. Но ясно также и то, что более молодое поколение будет проявлять сильное нетерпение, если не будут выполнены необходимые фундаментальные реформы.

Я полагаю, что единственным решением для слаборазвитых стран является демократическая социалистическая система, приспособленная к нуждам и условиям каждой страны; их отличия, например, отличия Индии от Югославии, никоим образом не являются лишь теоретическими конструкциями. Барнетт так определяет этот феномен: «Марксизм оказал глубокое и всеобъемлющее влияние на интеллектуалов многих стран региона [Южная и Юго-Восточная Азия]. Большинство лидеров Южной и Юго-Восточной Азии стали сторонниками социализма того или иного толка. Многие из них надеются создать общества, которые лучше всего можно описать термином „социалистическая демократия“, сочетающая свободное и представительное правление с той или иной степенью государственного экономического планирования. По большей части эти лидеры смотрят на Запад в поисках подходящей модели и пытаются приспособить западный опыт к своим нуждам, но лишь очень немногие перенимают западную модель целиком, без тех или иных модификаций, и сталкиваются с большими трудностями в попытках пересадить западные институты на свою родную почву. Многие, отвергая коммунизм как систему власти, чувствуют тем не менее, что опыт коммунистов Советского Союза и Китая может помочь решить и их собственные проблемы»[236].

Вопрос заключается в том, смогут ли эти лидеры в конце концов найти демократический социалистический образец, с помощью которого можно будет успешно развиваться, как развивается Китай, или им придется принять коммунистическое решение, которого они изначально хотели избежать. Их конкретное решение зависит и от отношения к ним Запада, и от коммунистической пропаганды.

Все это время Запад был и остается самым лучшим пропагандистом коммунизма, настаивая на том, что коммунисты являются прямыми наследниками Маркса и что ни у кого нет иной альтернативы, кроме капитализма. Соединенные Штаты склонны к этой ошибке больше, чем Европа, потому что Европа не понаслышке знакома с социал-демократическими идеями и партиями, которые после 1918 года и, с перерывами, вплоть до 1960 года правили в Великобритании, Франции, Германии, Бельгии, Италии, Нидерландах, Дании, Норвегии, Швеции и Исландии.

Во многих из этих стран социалисты последние годы потерпели поражение, потому что консервативные партии взяли на вооружение часть социалистической программы и потому что сами социалисты стагнировали в условиях повышенного благосостояния. Но было бы серьезной ошибкой думать, будто с социализмом в слаборазвитых странах покончено, поскольку в богатых странах он терпит поражение. На самом деле одна из важнейших задач европейских социал-демократов – это помощь социал-демократии в слаборазвитых странах и перенос результатов этой помощи на Запад.

Есть серьезное возражение против предложенной мною идеи, настолько серьезное, что оно требует немедленного разъяснения. Это возражение распадается на несколько пунктов. Если цель слаборазвитых стран заключается в достижении через три-четыре поколения экономического процветания, если они хотят построить собственную промышленность и обеспечить большинству своих граждан уровень жизни, сравнимый, по крайней мере, с самыми бедными европейскими странами, то как они смогут этого добиться, если не китайским путем – через тоталитаризм, грубую силу и массовый гипноз?

Не будут ли лидеры этих стран вынуждены создать дух фанатизма и страха, чтобы поддерживать добровольный отказ от потребления? Думаю, что это не обязательно так. Естественно, существует проблема мобилизации человеческой энергии для достижения более высокой производительности труда и продуктивности сельского хозяйства по сравнению с сегодняшним уровнем. Запад официально утверждает, что главный способ – это высокий денежный заработок, и нет сомнения в том, что этот мотив эффективен в определенных системах отсчета. (Русские тоже с этим согласны, во всяком случае, на практике.) Но есть и другие способы мобилизации человеческой энергии. Это китайский путь тотальной мобилизации умов, душ и мышц с помощью силы и внушения, и этот способ работает, хотя и ценой больших жертв и отказа от фундаментальных человеческих ценностей. Есть, однако, и еще один путь, предлагаемый гуманистическими социалистами-демократами: призыв к чувству собственного достоинства, к индивидуальной инициативе, чувству социальной ответственности и человеческой гордости.

Если такой призыв будет чисто идеологическим и фальшивым, то он не произведет реального и длительного эффекта. Но если он основан на реальных возможностях, предлагаемых системой в качестве вознаграждения за развитие этих качеств; если такой призыв раздается в системе, располагающей планом, благодаря которому индивидуальные усилия служат прогрессу общества как единого целого, то тогда, я уверен, человеческую энергию можно мобилизовать в той же мере, в какой это удается делать тоталитарным системам[237].

Как я уже подчеркивал, главную роль в этом играют не только психологические потребности и желания широких масс, но также характерная структура образованной элиты – выходцев из среднего класса. Какова может быть их мотивация? Необходимо ли им материальное поощрение, которое как воздух нужно западному бизнесмену XIX–XX столетий? Если это так, то в этом случае возможно лишь возникновение и становление коррумпированной государственной бюрократии. Ибо лидеры слаборазвитых стран будут стремиться только к личному благосостоянию, они будут обогащаться за счет масс, возможно, исключительно путем обмана и подавления.

Но есть и множество примеров, когда богатство не является единственной мотивирующей силой для новой элиты, а иногда и для старой. Правящие группировки Югославии и Египта, самые высокопоставленные руководители Индии и китайское руководство, согласно всем поступающим сведениям, не подвержены коррупции. (Этим я не хочу сказать, что их уровень жизни не выше уровня большинства, но их привилегии строго ограничены и достаются не за счет воровства и взяток.) Мощной мотивацией для этих новых лидеров служит гордость за свои заслуги и умения в области администрирования и организации. В противоположность традиционной денежной мотивации предпринимателя новые элиты мотивированы теми же стимулами, которые мотивируют многих профессионалов в нашей системе: удовлетворенностью от приложения полученных знаний для получения полезных результатов.

Мы, на Западе, часто забываем, что удовлетворение от своего мастерства, от успешного приложения навыков может быть таким же сильным стимулом, как денежное вознаграждение.

В дополнение к индивидуальному удовлетворению, вытекающему из умелой работы, новые элиты нуждаются (и часто имеют) другой мощный источник удовлетворения – чувство социальных обязательств и солидарности с широкими массами своих стран. Обычно это чувство принимает форму национальной гордости; вспомним ли мы Китай, Египет или любую другую недавно пробудившуюся страну, мы увидим, что ими руководят люди, обладающие подлинным национальным чувством, иногда граничащим с иррациональным национализмом. Профессиональная и национальная гордость вкупе с чувством социальной справедливости и ответственности являются, можно уверенно это сказать, самыми важными мотивациями новых лидеров слаборазвитых стран. С точки зрения психологии эти мотивации так же сильны и реальны, как желание денег или жажда власти; эти мотивации – такая же часть человеческой природы, как и тяга к деньгам и власти. Главное – какой вид мотивации поощряется данным обществом, или, если подойти к делу с другой стороны, личность какого типа получает верховную власть.

Возникает вопрос, к какой форме социализма тяготеет новая элита – к русскому, китайскому или социал-демократическому. На этот вопрос трудно ответить. Но одно представляется ясным: то, какой путь выберет новая элита, зависит от двух факторов, один из которых психологический, а другой – экономический. Эти новые лидеры горды и впечатлительны; они возмущаются отношением к себе, которое Запад демонстрировал больше ста лет. (Русские лидеры проявляли такую же обидчивость до тех пор, пока Россия не добилась своего нынешнего, успешного положения.) Они не забыли «опиумные войны», работорговлю и положение банановых республик на задворках Америки. Они чувствительны, иногда избыточно чувствительны, а следовательно, склонны занимать агрессивную антизападную позицию, если Запад продолжает обращаться с ними с откровенной или слегка завуалированной надменностью. Тон морального превосходства в отношении слаборазвитых стран, которым проникнуты многие наши высказывания, вызывает лишь глубокий антагонизм и порождает желание новых элит стран третьего мира примкнуть к коммунистическому блоку.

Но дело не только в этом. Запад являет в глазах «нового мира» картину морального банкротства. Мы проповедовали христианство «язычникам», но использовали их, как рабов, и обращались с ними, как с недочеловеками, как с животными; сейчас мы проповедуем мораль, веру в Бога и свободу, но нашими действительными ценностями (и это часть нашей системы «двоемыслия», которую мы им тоже проповедуем) являются деньги и идол потребительства. Если мы не возродим истинную верность провозглашаемым нами ценностям, то породим лишь антагонизм и враждебность со стороны тех, к кому относимся с нескрываемым пренебрежением. Только коренное изменение отношения к азиатским, африканским и латиноамериканским странам может покончить с их подозрительным отношением к нашим мотивам и нашей искренности.

К этому психологическому фактору добавляется еще и фактор экономический. Если новым странам придется осуществлять индустриализацию без значимой иностранной помощи, то они, скорее всего, выберут китайский путь полного тотального контроля и утилизации своего «человеческого капитала». Но если они намерены воспользоваться экономической помощью Запада, то, вероятно, предпочтут более гуманный и демократический путь. Некоторых новых лидеров можно, конечно, грубо купить, но это будут исключения из правила. Большинство из них будут двигаться вперед по начертанному пути, стараясь развивать свои народы. Отношение этих элит к Западу будет зависеть главным образом от нас самих, от нашей способности полностью порвать с колониальным прошлым, а также от экономической и технической помощи, которую мы готовы оказать им безвозмездно, не пытаясь принудить к политическому альянсу с нами.

Станут ли эти страны демократическими и «свободными»? К большому несчастью, как я уже писал выше, слова «демократия» и «свобода» слишком часто употребляются в ритуальном смысле и с большой долей неискренности. Многие из наших «свободолюбивых» союзников – откровенные диктаторы, и нас мало волнует демократия в той или иной стране, являющейся нашим военным и политическим союзником в противостоянии с коммунистическим блоком. Но помимо этого оппортунистического лицемерия мы мелко и поверхностно оцениваем и саму демократию. Политическая концепция демократии и свободы развивалась в течение нескольких столетий европейской истории. Она сложилась в результате победы над монархической автократией – победы, достигнутой ценой великих революций в Англии и Франции. Суть демократии в том, что ни один безответственный монарх не имеет права решать судьбу народа, право на это имеет только сам народ; цель демократии – «правительство народа, из народа и для народа».

Но демократия родилась не в один день. В течение почти всего XIX века, как, например, в Англии, право голоса было ограничено теми, кто владел собственностью, а в Соединенных Штатах до сих пор значительное число негров фактически лишены избирательного права. Однако в целом, по мере экономического и социального развития, за последние сто лет всеобщее избирательное право восторжествовало в большинстве западных стран.

Система, допускающая свободную, неограниченную политическую деятельность и по-настоящему свободные выборы, наиболее желательна, хотя и она не лишена недостатков. Но это только один аспект демократии. Его можно легко перенести в различные социальные системы, где нет среднего класса, где мала доля грамотных людей или где у власти находится небольшое меньшинство, не желающее расставаться со своими привилегиями. Если нас действительно интересует роль индивида в обществе, то мы должны выйти за рамки концепции свободных выборов и многопартийной системы и взглянуть на демократию как на многомерную систему. Я считаю, что о демократическом характере системы можно судить, если оценить все ее аспекты, из которых следующие четыре представляются мне наиболее важными.

1. Политическая демократия в западном смысле: многопартийная система и свободные выборы (при условии, что они настоящие, а не фальшивые).

2. Атмосфера личной свободы. Под этим я имею в виду ситуацию, в которой индивид может ощущать свободу выражать любое мнение (включая критику правительства) без страха репрессий. Ясно, что степень такой свободы может варьироваться. Могут, например, существовать санкции, подрывающие экономическое положение граждан, но при этом не угрожающие их личной свободе. Есть разница между откровенным террором, который существовал при Сталине, и атмосферой полицейского государства, которая имеет место при Хрущеве. Но даже несмотря на то, что последнее существенно предпочтительнее первого, полицейское государство не создает атмосферу личной свободы даже в ограниченном смысле. Однако согласно имеющейся информации, Польша и Югославия, невзирая на то, что в них нет демократии, соответствующей первому критерию, могут служить примерами стран, где есть личная свобода. Этот второй аспект демократии очень важен, потому что возможность жить, думать и говорить без страха преследования имеет фундаментальную значимость для развития свободного человека, даже если ему не позволено выражать свои взгляды политическим действием.

3. Совершенно иным является еще один аспект демократии – экономический. Невозможно судить о роли индивида в любой стране, если не разобраться, в чью пользу работает экономическая система государства. Если система работает главным образом в пользу малочисленного правящего класса, то какой смысл для большинства в свободных выборах? Или, лучше сказать, как могут существовать свободные выборы в стране с такой экономической системой? Демократия возможна только в такой экономической системе, которая работает на подавляющее большинство населения. Здесь тоже возможны варианты. На одном полюсе находятся системы, при которых 90 % населения не участвует в экономическом развитии страны (как в случае многих латиноамериканских стран), а на другом полюсе располагаются такие системы, как в Соединенных Штатах или Великобритании, где несмотря на существующее неравенство наблюдается тенденция к выравниванию экономического состояния граждан. Важно здесь то, что о демократическом характере государства невозможно судить, если не принимать в расчет фундаментальную экономическую ситуацию.

4. Наконец, существует социальный критерий демократии, а именно роль индивида на его рабочем месте и в принятии конкретных решений, касающихся его повседневной жизни. Превращает ли система людей в послушные автоматы или она повышает их ответственность и стимулирует к активной деятельности? Склонна ли система к централизации или, наоборот, к децентрализации власти и принципов принятия решений, защищая таким образом демократию от диктаторов, которые могут возглавить оппозицию и захватить власть? Здесь тоже возможны разные варианты, причем особенно важно исследовать не только социальную роль индивида в данный момент, но и общий тренд внутри системы. Стимулирует или подавляет система индивидуальное развитие, ответственность и децентрализацию?

Если мы реально заботимся о демократии, то мы должны думать и о шансах, которые данная система предоставляет индивиду, чтобы он мог стать свободным, независимым и ответственным участником жизни общества. Полнота развития демократии зависит от наличия всех четырех упомянутых выше требований: политической свободы, личной свободы, экономической демократии и социальной демократии. Мы можем судить о демократичном характере правления, только если примем в расчет все четыре критерия, а потом составим полное суждение о качестве и степени развития демократии в той или иной государственной системе. Принятый сейчас метод оценки, основанный исключительно на первом критерии, нереалистичен и лишь вредит нашей пропаганде свободы и демократии.

Если мы приложим эти критерии к конкретным системам, то обнаружим, например, что Соединенные Штаты (и Великобритания) удовлетворяют критериям политической демократии, личной свободы (в США в меньшей степени после Первой мировой войны и в период маккартизма) и экономической демократии. Но активная роль индивида теряется на фоне усиления бюрократизации. В Китае, напротив, нет ни политической, ни личной свободы, не поощряется там и индивидуальная активность, но экономическое развитие направлено во благо значительного большинства. В Югославии отсутствует многопартийная система, но есть личная свобода, экономика, служащая большинству, и кроме того, система поощряет индивидуальную инициативу и ответственность.

Вернемся, однако, к «новому миру». Ясно, что во многих странах отсутствуют предварительные условия для построения развернутой демократии, которая удовлетворяла бы всем четырем критериям. Помимо этого, построение направляемой государством экономики делает демократию невозможной в ряде стран, по крайней мере, в течение некоторого периода. Но если присутствуют критерии 2, 3 и 4, если эти критерии развиваются, то отсутствие критерия 1, то есть свободных выборов и многопартийной системы, не имеет большого значения. Если общество допускает личную свободу, пестует экономическую справедливость и поощряет индивидуальную активность в экономике и общественной жизни, то, как мне думается, такое общество можно назвать демократическим, определенно, с большим основанием, чем государства, в которых экономически господствует меньшинство, но зато присутствует фасад политической демократии. Если мы действительно заинтересованы в индивиде, мы должны перестать мыслит штампами и вместо этого оценивать каждую страну, включая и нашу, с точки зрения многомерной концепции демократии.

Для того чтобы в стране была полноценная демократия, необходимо соблюдение нескольких условий. Первое условие – правительство, не подверженное коррупции. Коррумпированное правительство подрывает моральные устои граждан сверху донизу, парализует инициативу и надежду, делает планирование и использование внешнеэкономической помощи в той или иной степени невозможными.

Планирование необходимо в первую очередь для наиболее адекватного использования имеющихся ресурсов. Надо также добавить, что планирование и честное правительство порождают самую воодушевляющую реакцию, важную для развертывания человеческой энергии, – надежду. Надежда и безнадежность не являются первично индивидуальными психологическими факторами; они создаются социальной ситуацией в стране. Если у людей есть основания верить, что они идут в лучшее будущее, то они могут сдвигать горы. Если надежды нет, народ стагнирует и теряет энергию.

Помимо планирования и честного правительства необходимы еще два условия: технические навыки и капитал. Здесь кроются огромные возможности для Запада (и Советского Союза), если Запад смирится с поддержкой демократических социалистических режимов: предоставление технической помощи, долгосрочных дешевых кредитов и грантов, что позволит таким странам, как Индия, Индонезия и др., развивать промышленность в более благоприятных условиях, чем те, в которых пришлось проводить индустриализацию Китаю. Эта страна получала весьма скромную экономическую помощь извне в сравнении, например, с огромными капиталовложениями, которые способствовали индустриализации царской России[238].

Выше я упоминал такие страны, как Индия, которые уже находятся в стартовой позиции, готовые «оторваться от земли». Есть много других стран, таких как Ирак, которые пока сильно отстают экономически, а есть и только что созданные государства Африки, которые пока находятся буквально на первобытной стадии развития. Методы экономического развития этих стран должны быть настолько разными, насколько отличаются друг от друга сами эти страны; тем не менее, планирование, государственная собственность в важнейших отраслях экономики, честное правительство, иностранная помощь в виде технического содействия и капитала будут необходимы и для таких отсталых государств.

В качестве главного возражения против поддержки стран, ориентированных на демократический социализм, приводится аргумент, что такие страны будут склонны к политическому присоединению к русско-китайскому блоку и, таким образом, обратятся против Запада. Это возражение говорит о том, что оппонент путает русский коммунизм с китайским, и оба – с демократическим социализмом, потому что все они охотно пользуются словами «марксизм» и «социализм». Но это фатальное недоразумение. Демократические социалисты во всем мире не только выражают неприятие русского или китайского коммунизма, не только отказываются вступать в альянсы с коммунистическими «марксистами», но на самом деле бросают более серьезный вызов русскому или китайскому коммунизму, чем феодальные или «капиталистические» системы слаборазвитых стран. Такие системы со временем неизбежно падут, а жизнеспособные социалистические демократические системы продемонстрируют всему миру, что русские и китайские утверждения, будто только их системы являются единственной альтернативой капитализму, являются ложными. Эти страны послужат плотиной на пути экспансии русско-китайского блока, но могут послужить и мостом, соединяющим этот блок с американо-европейским блоком, способствуя образованию многополярного мира.

Предложение, которое я здесь делаю, по сути, созвучно высказыванию профессора Ростоу:

«Следовательно, можно с уверенностью полагать, что главной международной проблемой будущего станет организация мирового сообщества, в котором к Соединенным Штатам, Западной Европе, Японии и России присоединятся мощные, промышленно развитые государства Азии, Латинской Америки, Среднего Востока и Африки, приблизительно в таком порядке, и что в течение каких-нибудь семидесяти пяти лет совокупность ныне слаборазвитых регионов достигнет экономической зрелости»[239].

Разница между нами, возможно, заключается в том, что, по моему мнению, для многих слаборазвитых стран потребуется демократическая социалистическая система для создания организованного, промышленно развитого мирового сообщества.

Принятие этой политики требует от Соединенных Штатов преодоления глубоко укоренившихся, но ошибочных клише и иррациональной аллергии на определенные слова – «социализм», «государственная собственность в промышленности» и т. д., и кроме того, потребует важных изменений в отношениях с нашими европейскими союзниками и в нашей политике в Латинской Америке.

В нашей политике в отношении европейских союзников уже наблюдается неплохое начало – возражения Рузвельта на желание Черчилля придерживаться военной стратегии ради сохранения Британской империи. После смерти Даллеса Эйзенхауэр стал признавать законность нейтралитета африканских стран, а администрация Кеннеди пошла в этом вопросе еще дальше. Мы признали нейтралитет Лаоса[240], согласились с резолюцией ООН об уходе бельгийцев из Конго, а также присоединились к тем членам ООН, которые поставили под вопрос законность диктаторского правления Португалии в Африке.

Однако главная опасность заключается в том, что мы не можем постоянно сохранять бдительность, и это может привести к тому, что наши европейские союзники заставят нас пойти на компромисс в отношении их архаичной колониальной политики в обмен на их приверженность западному альянсу. Сначала мы поддержали британское давление на Египет и отказались от этой поддержки только после того, как суэцкая авантюра поставила нас на грань большой войны; мы не выступили в поддержку независимости Алжира и, как мне кажется, не проявили должной настойчивости в попытках убедить Бельгию уйти из Конго. Мы сможем положить конец дальнейшим русским, и в особенности китайским, успехам в Азии, если будем жестко и неуклонно проводить антиколониальную политику.

Совсем другая обстановка складывается в Латинской Америке. Здесь Соединенные Штаты непосредственно вовлечены в происходящие события. Соединенные Штаты вкладывали и вкладывают огромные капиталы в экономику латиноамериканских стран, таких как Венесуэла, Аргентина, Гватемала и Куба. Две последние страны являют собой примеры эффективности американской политики. В Гватемале правительство Арбенса, которое никогда не было «коммунистическим», хотя и находилось под коммунистическим влиянием, проявляло мало интереса к внешней политике. Основные приоритеты касались политики внутренней; правительство инициировало законы о труде, которые ущемили интересы главной экономической силы в Гватемале – United Fruit Company[241].

Кампания началась с обвинения правительства Арбенса в том, что это коммунистическое правительство, а следовательно, представляет угрозу безопасности Соединенных Штатов. «Полковник Карлос Кастильо Армас, живший в изгнании в Гондурасе, организовал с чьей-то загадочной помощью[242] экспедицию для вторжения в Гватемалу. Когда гватемальская армия фактически отказалась сражаться с Армасом, Арбенс ушел в отставку, а спустя несколько дней полковник Кастильо Армас стал де-факто президентом республики. В том же году он организовал „выборы“, на которых участники голосовали поднятием рук, и получил 99 % голосов.

Режим Кастильо Армаса, несмотря на добрые намерения нового президента, оказался жестокой диктатурой. Сотни, а возможно и тысячи, крестьян и рабочих были убиты во время вакханалии мести, развязанной хозяевами предприятий и землевладельцами, отплатившими за притеснения, которые они терпели при правительстве Арбенса. Начатая аграрная реформа была свернута, а вся оппозиция практически запрещена»[243].

Действия в Гватемале создали опасный прецедент в политике Соединенных Штатов. Используя надуманный предлог борьбы с коммунистической угрозой, мы помогли свергнуть законное правительство, которое, главным образом, желало ослабления позиций крупной американской корпорации United Fruit Company. Нужно ли после этого удивляться тому, что теперь многие латиноамериканцы считают, что мы просто придумали новую формулу старой «банановой политики»? Для них наши действия вполне вписываются в шаблон, использованный для оккупации Филиппин, Гаити, Кубы, Никарагуа, а также для агрессивных действий против Мексики. Разве у латиноамериканцев нет оснований полагать, что крупные американские корпорации предпочитают иметь дело с коррумпированными диктаторами, правившими Кубой, Венесуэлой и Колумбией, а не с популярными и честными правительствами, и что много раз официальная политика Соединенных Штатов испытывала сильное влияние со стороны этих корпораций?

Сейчас, когда я пишу эти строки, Куба является нашей самой острой проблемой в Латинской Америке. Мы оккупировали Кубу трижды с тех пор, как оттуда ушли испанцы[244]. Мы заставили Кубу уступить нам военно-морскую базу, которую используем до сих пор. Поправка Платта[245], отмененная только Рузвельтом, официально делала Кубу нашим сателлитом. Но несмотря на отмену поправки, интересы крупного американского капитала оставались влиятельной силой нашего политического влияния на Кубу. Когда массовые народные протесты привели к свержению режима Батисты и к власти, в ореоле народного героя, пришел Кастро, никаких американских возражений не последовало. Но Кастро превратил политическую революцию в революцию социальную и экономическую. Он не только строил дома, школы и больницы, он, кроме того, национализировал крупные сахарные плантации, нефтяную промышленность и банки, и этим причинил ущерб мощным финансовым интересам тех, кто инвестировал в кубинскую экономику крупные капиталы.

«Из десяти крупных сахарных компаний, которые доминировали в господствующей на острове отрасли, семь принадлежали Соединенным Штатам. Кубинское участие в американской сахарной квоте шло на пользу лишь этим крупным производителям, в то время как рабочие этих плантаций в течение нескольких лет жили буквально на грани голодной смерти. Многие государственные предприятия Кубы, банки, нефтеперерабатывающие заводы и добывающие предприятия также принадлежали гражданам Соединенных Штатов. Любая социальная революция, таким образом, неизбежно оказала бы отрицательное влияние на эти частные интересы»[246].

В результате была начата кампания нарастающей враждебности в отношении правительства Кастро, кульминацией которой стало обвинение в предоставлении плацдарма для русского проникновения в Латинскую Америку и в создании коммунистической базы для нападения на Соединенные Штаты. После недолгих колебаний Соединенные Штаты предприняли ряд враждебных действий против Кубы и в экономической сфере: последовали ограничение сахарной квоты, эмбарго на почти все виды торговли, практически полное эмбарго на туризм, после чего последовал разрыв дипломатических отношений США с Кубой. Одновременно высказывания официальных и неофициальных лиц в отношении Кубы становятся все более и более враждебными, а совсем недавно антикастровские повстанцы, морально и материально поддержанные определенными группами в Соединенных Штатах, устроили контрреволюцию[247]. Все это было сделано под аккомпанемент заявлений о том, что режим Кастро целиком и полностью контролируется русскими, что Куба практически стала советским сателлитом и что Соединенные Штаты имеют право и обязаны защитить себя и все Западное полушарие от русской агрессии.

Каковы, однако, факты? Революция Кастро была подлинно кубинской революцией, она не была подготовлена или инспирирована ни в Москве, ни в Пекине. Не была эта революция и результатом действий кубинских коммунистов, которые были в союзе с Батистой все время его президентства. Чем сильнее Соединенные Штаты пытались угрожать Кастро и душить кубинскую экономику, тем в большей степени Кастро был вынужден искать экономической помощи у советского блока. Вследствие своей экономической зависимости от советского блока Кастро стал придерживаться просоветской линии в своей внешней политике, а кубинские коммунисты, которых презирали за бесчестный оппортунизм, приобрели беспрецедентное влияние, которым раньше не обладали. Заявления о «коммунизме» Кастро стали самосбывающимся пророчеством. Из-за американских мер Кастро все больше склонялся к коммунистическому лагерю и задним числом оправдал американскую политику.

В качестве дополнительного доказательства обвинений против Кастро американская пропаганда подчеркивает тот факт, что многие бывшие сторонники Кастро теперь обратились против него. Однако совершенно очевидно, что сначала за Кастро было почти 100 % населения страны, потому что все ненавидели Батисту. Но когда Кастро превратил политическую революцию в социальную (согласно экономическим и социально-психологическим критериям), то, естественно, многие представители высшего и среднего класса понесли экономические и социальные потери и перешли в оппозицию к Кастро. Собственно, не вызывает никакого удивления, что они оправдывают свою оппозиционность, обвиняя Кастро в том, что он стал орудием русских.

Но что при этом можно сказать о коммунистической политике кубинского правительства? Во-первых, не коммунисты начали эту революцию. Во-вторых, Хрущев, конечно, был рад оказать помощь, если хотел сохранить свою идеологическую роль защитника колониальных народов и, что еще более важно, если он хотел оттеснить от этой роли Китай. Хрущев даже заявил, что применит ядерное оружие в случае военной интервенции США на Кубу. Хрущев понимал, что Штаты никогда не пойдут на такой конфликт, и позднее заявил, что его слова не стоило понимать буквально, так как они имели чисто символическое значение. Это означало, что советский лидер просто взял назад свои слова.

Русские начали покупать кубинский сахар и предоставили Кастро кредиты, но только после долгих переговоров, отнюдь не уступая всем кубинским требованиям. Представляется, что Хрущев удерживает Кастро от большей агрессивности. Когда в начале 1961 года Гевара после визита в Москву вернулся на Кубу, кубинское правительство заговорило о новом начале отношений с Соединенными Штатами, правда, миссия посланцев мира не увенчалась успехом – США отвергли новые кубинские инициативы.

Главная задача Хрущева заключается в прекращении холодной войны с Соединенными Штатами, и он знает, что это будет невозможно, если он построит политическую, не говоря уже о военной, базу на Кубе, направленную против Соединенных Штатов. Есть все основания считать, что Куба присоединилась бы к лагерю нейтральных стран, если бы Соединенные Штаты не настаивали на том, чтобы она осталась в сфере наших интересов, и не оказывали бы на страну сильное экономическое давление.

Фундаментальный вопрос заключается в следующем: какая реальная мотивация стоит за политикой США в отношении Кастро? Есть несколько возможных ответов: 1) Мы не допустим социальных революций (это не просто благочестивые слова) где бы то ни было в Латинской Америке, ибо такие революции угрожают американским финансовым интересам не только в стране, где такая революция произошла, но и во всей Латинской Америке. 2) Мы не допустим существование режима, не проводящего свободные выборы и ограничивающего свободу прессы и высказываний. 3) Мы не станем терпеть существование в Латинской Америке страны, которая в своей внешней политике и, в определенной степени, в идеологии придерживается прорусского курса. 4) Мы не будем терпеть существование режима, возникшего в результате русской военной интервенции (такого, как в Польше или Венгрии).

Вряд ли стоит говорить, что это не наша политика – свергать антидемократические режимы в Западном полушарии. Ясно также, что в Европе мы, тем не менее, поддерживаем некоторые социалистические режимы, например в Польше и Югославии, если они занимают нейтральную позицию (как Югославия) или, на худой конец, проводят относительно независимую политику (как Польша). Но так ли обстоят дела в Латинской Америке, где существуют важные финансовые интересы Соединенных Штатов? Несмотря на то что революция Кастро не имеет отношения к «перевороту, организованному русскими», и Куба ни в коем случае не является русским сателлитом, тем не менее в настоящий момент правительство Кастро является политическим союзником русского блока, а кубинские коммунисты приобретают все большее влияние в правительстве. В той мере, в какой это сейчас происходит, я, как всякий человек, не желающий распространения русского или китайского коммунизма, очень об этом сожалею. Но я также уверен, что единственная причина, которая превращает коммунистическое влияние на Кубе в угрозу Соединенным Штатам и странам Западного полушария, – это именно политика США. Если бы мы приняли Кубу как нейтральную страну, какой она наверняка предпочла бы быть, или даже как попутчицу России, и невзирая на это, помогли бы Кубе экономически, а не стали бы ее душить, то Куба сейчас не представляла бы ни для кого ни малейшей опасности. Даже если бы, по примеру революции Кастро, такие же перевороты произошли бы в других странах Латинской Америки, то и они не представляли бы опасности существованию Соединенных Штатов. Но если мы будем настаивать на том, что «те, кто не за нас, те против нас», если мы будем снабжать деньгами всех, кто хочет вернуть утраченную собственность, то мы заслужим лишь ненависть всех народов Латинской Америки, а в особенности ненависть со стороны нового поколения лидеров.

Предположение о том, что России нужна направленная против Соединенных Штатов военная база на Кубе, могло быть обоснованным еще лет десять назад, но не теперь, когда русские ракеты могут достичь Соединенных Штатов за 30 минут, а ракеты, запущенные с подводных лодок, практически мгновенно[248].

Я предлагаю посмотреть в лицо фактам. Даже в самых развитых латиноамериканских странах душевой доход меньше 1/10 душевого дохода в Соединенных Штатах. Относительные темпы экономического роста этих латиноамериканских стран отстают от темпов роста американской экономики, и, таким образом, пропасть между двумя мирами становится шире, а не уже. Основополагающие меры планирования, государственного регулирования будут необходимы во всех странах Латинской Америки. Если правительство Соединенных Штатов будет своей политикой поддерживать эгоистичные интересы американских корпораций в Латинской Америке, то оно сможет сохранить на плаву часть существующих там режимов. Но при этом мы убедим народные массы, особенно политически активное молодое поколение, представленное интеллектуалами среднего класса, что коммунисты правы в своих обвинениях и что Соединенные Штаты всегда будут препятствовать тем экономическим переменам, которые могут нанести ущерб американскому капиталу. Эти молодые люди примут как факт, что только антиамериканская коммунистическая революция сможет гарантировать необходимые экономические реформы.

В Латинской Америке мы проводим сиюминутную близорукую политику, которая в долгосрочной перспективе приведет к катастрофе. Политика, которая ставила бы долговременные интересы Соединенных Штатов выше частных корпоративных интересов, позволит латиноамериканским странам с нашей помощью совершить мирную, но фундаментальную, социально-экономическую эволюцию. Это будет означать отказ от поддержки крупных корпораций, которые во многих странах Латинской Америки фактически обладают такой властью, какой у них нет и не может быть по закону внутри Соединенных Штатов.

4. Заключение

Ситуация, в которой сейчас находится человечество, чрезвычайно тяжела. Политика сдерживания не сможет обеспечить мир; скорее всего, она уничтожит цивилизацию и, совершенно точно, уничтожит демократию, даже если удастся сохранить мир. Первыми шагами на пути избавления от ядерного катаклизма и сохранения демократии должны стать соглашение о всеобщем разоружении и, одновременно, заключение договора о сосуществовании с Советским Союзом, основанном на признании существующих территорий обоих блоков.

Эти шаги, однако, являются лишь началом в окончательном устранении опасности ядерной войны, так как эти шаги не помогут решить долгосрочную мировую проблему. Главной же проблемой на сегодняшний день является вопрос о будущем курсе слаборазвитых стран, население которых составляет подавляющее большинство рода человеческого. Эти народы не только настаивают на политической независимости, но и стремятся к быстрому экономическому развитию. Они не желают ждать двести лет, чтобы достичь уровня Европы или Соединенных Штатов. Коммунисты показали, что можно достичь результатов с помощью силы и фанатизма; их метод станет неотразимо привлекательным, если не будет показано, что подобных результатов можно добиться без террора и подавления личности, но с помощью централизованного планирования при экономическом и техническом содействии промышленно развитых стран. Такая политика требует признания блока нейтральных стран как со стороны Востока, так и со стороны Запада, а также усиления роли Организации Объединенных Наций как наднациональной структуры, которая должна направлять и координировать меры по разоружению и экономической помощи.

Следование предложенной здесь политике требует таких решительных изменений в американских взглядах, что невольно возникают большие сомнения в том, что такая политика вообще возможна; на самом же деле она будет возможна, если появится и окрепнет убеждение в том, что это единственная альтернатива войне.

Такая политика потребует, чтобы президент и конгресс подчинили корпоративные интересы вооруженных сил и крупных компаний (особенно тех, у кого есть большие вложения капитала за границей) главным целям политики Соединенных Штатов – миру и выживанию в качестве демократической страны.

Далее, эта политика требует материальной и духовной переориентации Запада, отказа от проективно-паранойяльного отношения к коммунизму с заменой этого отношения объективной и реалистичной оценкой фактов. Такой реализм возможен только в том случае, если мы критически посмотрим на самих себя и осознаем, какая пропасть разделяет провозглашаемые нами идеалы и наши реальные действия и поступки. Мы утверждаем, что наша нынешняя система характеризуется в высшей степени индивидуализмом и религиозным или светским гуманизмом. На самом деле мы являемся управленческим индустриальным обществом с ослабевающей ролью индивидуализма. Мы любим больше производить и больше потреблять, но у нас нет цели – как индивидуальной, так и общественной, – цели отдельного индивида и цели целого народа. Мы превратились в безликую организацию людей, отчужденных от самих себя и лишенных подлинных чувств и убеждений. Именно это заставляет нас так настойчиво подчеркивать отсутствие свободы и индивидуализма в России, потому что тогда мы можем протестовать против тех признаков советского общества, к которым на самом деле мы приближаемся сами.

Русские сегодня в каком-то отношении находятся там, где американцы находились сто лет назад; исполненные надежды и энтузиазма, они строят общество и готовы двигаться вперед, чтобы выполнить поставленные перед собой задачи. В то время как в Соединенных Штатах, несмотря на то что и здесь существуют ничем не оправданная нищета и ничем не оправданные страдания, мы делаем лишь то, что осталось сделать, и, по большей части, делаем то же, что и всегда. У нас отсутствует видение нового, у нас нет поистине вдохновляющей цели. Если это продолжится и дальше, мы и Запад не сможем выжить. Нам не хватит энергии и жизнеспособности, которые необходимы для любого народа или группы народов, чтобы жить и выжить в мире, где пробуждаются нации, молчавшие сотни лет. Наше оружие не спасет нас – в лучшем случае, оно повергнет наших врагов в холокост через полчаса после нашей собственной гибели.

Спасти нас и помочь человечеству может лишь возрождение духа гуманизма, индивидуализма и американской антиколониальной традиции. Нашей колеблющейся и часто двусмысленной политикой по отношению к слаборазвитым странам и народам мы помогли коммунистам осознать один из самых значимых их успехов: то, что они стали лидерами «нового мира» и заклеймили нас как «реакционную» силу, пытающуюся остановить исторический прогресс. Мы должны если не превзойти, то хотя бы сравняться с коммунистами, удержаться на гребне исторической волны, и делать это искренне, от всего сердца, а не колеблясь и махнув на все рукой. Уже не один раз было сказано, что настоящая борьба – это борьба за человеческие умы. В этой борьбе невозможно победить пустыми лозунгами и пропагандистскими трюками, в которые не верит никто, за исключением их авторов. Выиграть можно, только предложив по-настоящему истинную идею, потому что только такие идеи коренятся в реалиях народной жизни.

Запад стар, но еще далеко не истощен. Он доказал свою жизнеспособность беспримерными достижениями научной мысли. Мы страдаем не столько от истощения, сколько от отсутствия целей и от «двоемыслия», которое нас парализует. Если мы спросим себя, где мы и куда идем, то у нас появится шанс сформулировать новые социальные, экономические, политические и духовные цели.

Советская система бросает нам вызов: нам надо создать систему, которая удовлетворяла бы потребности человека лучше, чем коммунизм. Но пока мы много говорим о свободе и превосходстве нашей системы, мы уклоняемся от советского вызова и предпочитаем клеймить коммунизм как международный заговор, имеющий целью завоевание мира силой или за счет подрывной деятельности. Русские же надеются увидеть победу коммунизма как результат его превосходства в достижениях. Не боимся ли мы, что не сможем выдержать соревнование с коммунизмом, и не является ли это причиной того, что мы ограничиваем борьбу военным противостоянием, избегая противостояния социально-экономического? Может быть, мы не желаем ничего менять внутри нашего общества, и не по этой ли причине заявляем, что нам и не нужны никакие изменения? Не боимся ли мы ограничивать политическое влияние наших корпоративных инвесторов в Латинской Америке? Концентрируясь на направленной против нас военной угрозе и подгоняя в результате гонку вооружений, мы упускаем шанс на победу: продемонстрировать, что возможно иметь дома, а также в Азии, Африке и Латинской Америке, экономический прогресс и индивидуальность, экономическое и социальное планирование и демократию. Таким должен быть ответ на коммунистический вызов, а не ядерное сдерживание.

Наше нынешнее мышление служит симптомом застарелого, глубоко укоренившегося в подсознании пораженчества, отсутствия веры в те ценности, которые мы провозглашаем. Мы прикрываем свое пораженчество, сосредоточиваясь на злокозненности коммунизма и распространяя ненависть. Если мы будем и дальше во имя свободы упорствовать в нашей политике сдерживания и нечистых альянсов с диктаторскими режимами, то мы проиграем те самые ценности, которые надеемся защитить. Мы потеряем нашу свободу, а возможно, и жизнь.

Самое главное сегодня – это сохранить наш мир, но для того чтобы его сохранить, необходимо сделать некоторые изменения, а для того чтобы сделать эти изменения, надо понять и предвосхитить исторические тенденции.

Все люди доброй воли или, лучше сказать, все, кто любит жизнь, должны образовать единый фронт борьбы за выживание, за продолжение жизни и цивилизации. При всем научном и техническом прогрессе, достигнутом человечеством, оно вполне в состоянии решить проблему голода и нищеты, может позволить себе поиск решений в самых разных направлениях. Есть только одна вещь, которую человек не может себе позволить, – продолжать готовиться к войне, которая на этот раз не приведет ни к чему, кроме вселенской катастрофы. Пока еще у нас есть время для того, чтобы предугадать следующий виток исторического развития и, соответственно, изменить наш курс. Но если мы промедлим, то потеряем инициативу, и порожденные нами обстоятельства, учреждения и оружие возьмут верх и решат нашу судьбу.

Примечания

1

Этот вопрос превосходно разобран в книге Роберта Хейлбронера «Будущее как история» (The Future as History, Harper & Bros., New York, 1960). – Здесь и далее, за исключением отдельно оговоренных случаев, примеч. авт.

2

Карл Лотус Беккер (1873–1945) – американский историк, профессор. – Примеч. ред.

3

Иосип Броз Тито (1892–1980) – югославский революционер, политический, государственный, военный и партийный деятель; лидер Югославии в 1945–1980 годах. – Примеч. ред.

4

Гамаль Абдель Насер (1918–1970) – египетский революционер, военный, государственный и политический деятель, 2-й президент Египта в 1956–1970 годах. – Примеч. ред.

5

Джавахарлал Неру (1889–1964) – один из самых видных политических деятелей мира, лидер левого крыла индийского национально-освободительного движения; первый премьер-министр Индии в 1947–1964 годах. – Примеч. ред.

6

См. мой детальный обзор этой проблемы в книге «Здоровое общество» (The Sane Society, Rinehart & Co., Inc., New York, 1955).

7

«Безумие на двоих» – этот французский термин используют для описания случаев, когда два близких человека одновременно проявляют признаки одного и того же психического расстройства. – Примеч. ред.

8

Для того чтобы подкрепить это высказывание, я отсылаю читателя к недавно вышедшей книге Уильяма Ледерера «A Nation of Sheep», W. W. Norton, Inc., 1961 (на русском языке: У. Ледерер «Нация овец», Изд-во иностр. лит., 1963, – примеч. ред.), где подробно обсуждаются «лаосский обман», «то, что нам не рассказали о Тайване», «то, что нам не рассказали о Корее» и роль «дезинформации», «публичности» и «секретности» в правительстве Соединенных Штатов.

9

Поллианна – героиня одноименного романа Э. Портер, олицетворяющая позитивное отношение к жизни. Известен также принцип Поллианны – психологический феномен, согласно которому люди склонны соглашаться с положительными утверждениями, которые относятся к ним же самим. – Примеч. ред.

10

Представляется, например, что восхищение, с каким многие приняли книгу Германа Кана «О термоядерной войне» (Herman Kahn «On Thermonuclear War», Princeton University Press, Princeton, 1960), было вызвано именно таким механизмом. Всякий, кто может без содрогания представить «бюджет» от 5 до 160 миллионов смертей в ходе ядерной войны, кто может уверять нас, будто 60 миллионов убитых не слишком сильно омрачат радость жизни для тех, кто останется в живых, выглядит сильным реалистом. Немногие при этом замечают, насколько ненадежны и нереалистичны многие из этих суждений и «доказательств».

11

Чарльз Райт Миллс (1916–1962) – американский социолог и публицист. – Примеч. ред.

12

Ваал (Баал) и Астарта (Иштар) – древние языческие божества, верховный бог и его супруга, почитавшиеся древними народами на Ближнем Востоке (семитами, финикийцами, ассирийцами, шумерами и др.); в христианской традиции этот древний культ связывали с человеческими жертвоприношениями. – Примеч. ред.

13

Трайбализм – форма групповой обособленности, характеризуемая внутренней замкнутостью и исключительностью, обычно сопровождаемая враждебностью по отношению к чужакам. – Примеч. ред.

14

Ф. Энгельс. Введение к работе К. Маркса «Классовая борьба во Франции в 1848–1850 годах»; К. Маркс и Ф. Энгельс. «Избранные сочинения», Москва, Изд-во иностр. лит., 1955. – Примеч. ред.

15

Эти факторы составили основу для появления «ревизионистского» крыла в социалистическом движении, главным теоретиком которого в годы, предшествовавшие Первой мировой войне, выступил Э. Бернштейн. – Примеч. ред.

16

В швейцарской деревне Циммервальд в сентябре 1915 года состоялась Международная конференция левых социалистов. Левое крыло во главе с В. И. Лениным отстаивало лозунг «превращения империалистической войны в войну гражданскую». Большинство делегатов предпочло «пацифистский» проект, написанный Л. Д. Троцким. Участники Циммервальдского движения сыграли впоследствии важную роль в создании коммунистических партий в своих странах. – Примеч. ред.

17

Цитируется Эдвардом Х. Карром в The Bolshevik Revolution 1917–1922, The Macmillan Co., New York, 1951, Vol. 1, p. 107. Работа Карра превосходно документирована и содержит объективный исторический анализ общего развития русской революции с 1917 по 1922 год. Можно сравнить с ранней историей российско-американских отношений после революции по содержательному двухтомнику Джорджа Кеннана: Russia Leaves the War и The decision to Intervene, Princeton University Press, Princeton, 1956 and 1958; о периоде до 1941 года можно читать того же автора: Soviet Foreign Policy 1917–1941, D. van Ostrand Co. Inc., Princeton, 1960. Более поздний период русского коммунизма освещается в книгах: David J. Dallin, Soviet Foreign Policy After Stalin, J. B. Lippincott Co., Philadelphia, 1961; W. W. Rostow, The Development of Soviet Society, A Mentor Book, 1952; Alvin Z. Rubinstein, The Foreign Policy of the Soviet Union, Random House, New York, 1960; Louis Fischer, The Soviets in World Affairs, Vintage Books, New York 1951 and 1960, а также того же автора Russia, America and the World, Harper & Bros., New York, 1960; Isaac Deutscher, Stalin, Vintage Books, New York, 1960 и того же автора двухтомная биография Троцкого, The Prophet Armed and The Prophet Unarmed, Oxford University Press, London, 1959; L. Trotsky, Stalin, Harper & Bros.,1946; Zbigniew K. Brzezinski, The Soviet Bloc, Harvard University Press, Cambridge, 1960; David Granick, The Red Executive, Doubleday, New York, 1960; H. L. Boorman, A. Eckstein, Ph. Moseley, B. Schwartz, Moscow Peking Axis, Harper & Bros., 1957; Herbert Marcuse, Soviet Marxism, Columbia University Press, New York, 1958; Edward Kardely, Socialism and War, Beograd, 1960. Далее, есть весьма информативные статьи, собранные в общей рубрике The Papers, представленные Объединенному экономическому комитету конгресса, U. S. Government Printing Office, Washington, 1959 (цитируется на следующих страницах со ссылкой Congr. Committee Papers) и различные статьи в Foreign Affairs, Problems of Communism и Soviet Quarterly.

18

См. E. H. Carr, Vol. III, pp. 165 ff.

19

Коммунистический интернационал (Коминтерн, III Интернационал) – международная организация, объединявшая коммунистические партии разных стран в 1919–1943 годах.

20

См. E. H. Carr, Vol. III, pp. 165 ff.

21

Кронштадтское восстание – вооруженное выступление в марте 1921 года гарнизона крепости Кронштадт, экипажей кораблей Балтийского флота и жителей города против диктатуры большевиков и проводимой политики «военного коммунизма». – Примеч. ред.

22

Хотя Ленин и Троцкий тоже понимали, что после поражения германской революции единственная надежда России заключалась в ее быстрой индустриализации, их видение социализма было подлинным, и они никогда не назвали бы новую систему «социалистической». Ленин ясно высказался в апреле 1917 года, заявив, что внедрение социализма – это не первейшая задача, важнее переход контроля над производством и распределением в руки Советов рабочих депутатов.

23

Я использую здесь термин индустриальный «государственный менеджеризм», так как он позволяет избежать двусмысленности при использовании термина «государственный капитализм». Из дальнейшего изложения станет ясно, какие элементы капитализма присутствовали в сталинской системе и в чем заключается сущностная разница. Другой допустимый термин был предложен одним из ведущих немецких марксистов, экономистом Р. Гильфердингом: «тоталитарная государственная экономика».

24

Ниже будет описано, как Сталин превратил коммунистическое движение в орудие русской внешней политики.

25

Warren S. Nutter, The Structure and Growth of Soviet Industry, A Comparison with the United States, Congr. Committee Papers, p. 118.

26

См. указанную статью В. Наттера; кроме того, Morris Bornstein, «National Income and Product, A Comparison of Soviet and United State national Product», Congr. Committee Papers; W. W. Rostow, «Summary and Policy Implication», Congr. Committee Papers and Norman E. Kaplan and Richard H. Moorsteen, «An Index of Soviet Industrial Output» The American Economic Review, June 1960, pp. 295–318.

27

Morris Bornstein, l. c., p. 391.

28

Robert W. Campbell, Soviet Economy Power, Houghton Mifflin Co., Boston, 1960, p. 51.

29

Я не смог увидеть, чтобы в этих сравнениях учитывался фактор значительных иностранных инвестиций в царскую экономику. Россия, так же как позже Китай, финансировала свою экономику почти полностью за счет собственных средств.

30

W. Nutter, l. c., p. 100.

31

В статье Каплана и Моорстеена сравниваются показатели темпов роста американской экономики по данным разных американских экономистов.

32

W. Nutter, l. c., p. 119.

33

Lynn Turgeon. Levels of Living. Wages and Prices in the Soviet and United States Economies. Congr. Committee papers, pp. 319 ff.

34

Lynn Turgeon. Levels of Living. Wages and Prices in the Soviet and United States Economies. Congr. Committee papers, pp. 319 ff.

35

В Соединенных Штатах 1 % всех семейств владеет 4/5 всех промышленных акций, находящихся в частной собственности. (Данные взяты из книги: Robert L. Heilbroner, The Future as History, Harper & Bros., New York, 1959, p. 125.)

36

Ср. David Granick. The Red Executive. Из этой книги взята большая часть данных.

37

См. D. Granick, l. c., pp. 41–42.

38

D. Granick, l. c., p. 56. (Скобки мои, Э. Ф.)

39

D. Granick, l. c., p. 56.

40

См. Joseph S. Berliner, Managerial Incentives and Decision Making. Joseph S. Berliner, Congr. Committee Papers, p. 352.

41

Йозеф Шолом Берлинер (1921–2001) – американский экономист, специалист по советской экономике.

42

Joseph S. Berliner, l. c.

43

См. A. A. Berle, Jr. and C. Means. The Modern Corporation and Private Property, The Macmillan Company, New York, 1948 and Joseph A. Schumpeter, Capitalism, Socialism and Democracy, third edition, Harper & Bros., New York, 1958.

44

В 1936 году 98 % всех заводских директоров в тяжелой промышленности были членами партии (см. D. Granick, l. c., p. 309).

45

Цитируется по: I. Deutscher, Stalin, l. c., p. 339.

46

I. Deutscher, l. c., p. 339.

47

Warren W. Eason. The Labor Force, Congr. Committee Papers, p. 75.

48

Цифра взяты из: Leon Herman, «The Labor Force: Who Does What?» Saturday Review, January 21, 1961, pp. 34 ff.

49

W. W. Eason, l. c., p. 92.

50

H. Marcuse, Soviet Marxism, p. 232. См. его превосходную главу об этике там же, с. 195–367.

51

Цитируется по: Erich Goldhagen, The Glorious Future, Realities and Chimeras, Problems of Communism, November-December 1960, pp. 10–18.

52

А. Харчев, «Коммунист», 7 ноября 1960 года, стр. 63 (цитируется по: E. Goldhagen, l. c., p. 17).

53

«Комсомольская правда», август 1960 года, стр. 3 (цитируется по: E. Goldhagen, l. c., p. 17).

54

Г. Пруденский, в журнале «Коммунист», 16 ноября 1960 (цитируется по: E. Goldhagen, l. c., p. 10).

55

Сукарно (1901–1970) – президент Индонезии в 1945–1967 годах, национальный герой. – Примеч. ред.

56

The New York Times, March 2, 1960 (цитируется по: E. Goldhagen, l. c., p. 10).

57

H. Marcuse, Soviet Marxism, p. 239. См. также анализ социальных функций кальвинистской этики в книге E. Fromm, Escape from Freedom, Rinehart & Co., New York, 1941.

58

Резолюция, одобренная XX съездом КПСС (цитируется по: H. Marcuse, l. c., p. 183).

59

J. Stalin, Problems of Leninism, Foreign Languages publishing House, Moscow, 1947, p. 548.

60

K. Marx, Critique of the Gotha Program.

61

Robert L. Heilbroner, The Future as History, Harper & Bros., New York, 1959, pp. 113–114.

62

Я указал на это заблуждение в статье «Über Aufgabe und Methode einer analytischen Sozialpsychologie» (О задаче и методе аналитической социальной психологии). Zeitschrift für Sozialforschung. C. L. Hirschfeld, Leipzig, 1932, Vol. 1. И. Шумпетер пишет о том же в книге Capitalism, Socialism and Democracy, Harper & Bros., New York, 1947.

63

K. Marx und F. Engels, Die heilige Familie (Святое семейство), 1845.

64

K. Marx, F. Engels, The German Ideology, International Publ. Inc., New York, 1939, p. 7.

65

В рамках концепции «социального характера» я попытался проанализировать связь между социально-экономической структурой общества и преобладающими эмоциональными и интеллектуальными отношениями (см. Escape from Freedom, Rinehart & Co. Inc., New York, 1941, и мою старую статью Über Aufgabe und Methode einer analytischen Sozialpsychologie).

66

Karl Marx, Capital, Charles H. Kerr, Chicago, 1906, Vol. 1, p. 536.

67

German Ideology, l. c., p. 23. Едва ли можно привести более разительный пример власти вещей над людьми, чем ядерное оружие, созданное людьми, но которое теперь властвует над ними.

68

E. Fromm, Marx’s Concept of Man, с переводом отрывка из работы Маркса Economic and Philosophical Manuscripts of 1844, выполненным T. B. Bottomore, Frederick Ungar Publishing Co., 1961, p. 138.

69

Там же, с. 131–132.

70

Protestantische Vision (Протестантское видение) Ring Verlag, Stuttgart, 1952, S. 6.

71

E. Fromm, Marx’s Concept of Man, p. 168.

72

Здесь Маркс имеет в виду некоторых эксцентричных коммунистических мыслителей своего времени, утверждавших, будто коммунизм представляет сообщество, у членов которого все является общим.

73

Там же, с. 125. Здесь надо добавить, что русские авторы, писавшие о Марксе, утверждали, что определенные идеи, которые содержались в ранних трудах Маркса, были оставлены в более поздних его сочинениях. Однако, несмотря на то что он в какой-то мере менял свою терминологию, нет сомнения в том, что оригинальные гуманистические идеи молодого Маркса находились в основе его мышления до конца его жизни, до последних страниц «Капитала». Детальное обсуждение цельности воззрений Маркса можно найти в работе «Marx’s Concept of Man».

74

Joseph A. Schumpeter, Capitalism, Socialism and Democracy, Harper & Bros., New York, third edition, 1950, p. 3.

75

«Старомодный» капиталист Дж. Поль Гетти недавно написал по этому поводу следующее: «По моему мнению, маниакальное стремление к конформизму может причинить свободному миру больше вреда, чем десяток Хрущевых» («Money and Conformity», Playboy, February 1960, p. 135).

76

См. статью Исона: Eason paper, Congr. Committee Papers, l. c., p. 93, и Industrialism and industrial Man, C. Kerr, J. T. Dunlop, F. Harbison, and C. A. Myers, Harvard University Press, Cambridge, 1960.

77

Benjamin A. Javits, A Comparison of Incentives in the Economic Systems of the United States and Soviet Union, Congr. Committee Papers, p. 343.

78

Benjamin A. Javits, l. c., p. 343.

79

Joseph S. Berliner, Managerial Incentives and decision Making: A Comparison between the United States and the Soviet Union, Congr. Committee Papers, p. 356; см. целую статью по вопросу о поощрении руководителей; в сборнике того же автора: Factory and Manager in the U.S.S.R, Harvard University Press, 1957.

80

Joseph S. Berliner, l. c., p. 355.

81

Benjamin A. Javits, l. c., p. 346.

82

См. Henry A. Kissinger, The Necessity of Choice, Harper & Bros., New York, 1960, p. 149.

83

Георгий Васильевич Чичерин (1872–1936) – российский революционер, советский дипломат, нарком (народный комиссар = министр) иностранных дел РСФСР и СССР в 1918–1930 годах. – Примеч. ред.

84

См. E. H. Carr, Vol. III, p. 161.

85

Carr, l. c., pp. 395–396.

86

Рапалльский договор (1922) – договор между РСФСР и Веймарской республикой (общепринятое наименование Германии с 1919 по 1933 год) о восстановлении дипломатических отношений и урегулировании всех спорных вопросов; договор был заключен во время Генуэзской конференции в городе Рапалло, Италия. – Примеч. ред.

87

Капповский путч (1920) – мятеж, предпринятый консервативными силами против правительства Веймарской республики. – Примеч. ред.

88

«Роте Фане» («Красное знамя») – центральный печатный орган Коммунистической партии Германии; газета издавалась с 1918 по 1939 год. – Примеч. ред.

89

Цитируется по: E. H. Carr, l. C., Vol III, p. 415.

90

Эдуард Халлетт Карр (1892–1982) – британский историк, политолог, дипломат, журналист, исследователь международный отношений. – Примеч. ред.

91

E. H. Carr, l. c., p. 415.

92

Карл Бернгардович Радек (настоящее имя Кароль Собельсон, 1885–1939) – советский политический деятель, журналист, революционер. – Примеч. ред.

93

Protokoll des IV. Kongresses der Kommunistischen Internationale, Hamburg, 1923, S. 33, цитируется по: E. H. Carr, l. c., Vol. III, p. 444.

94

George F. Kennan, Soviet Foreign Policy, 1917–1941, l. c., p. 49.

95

Цитируется по: Isaac Deutscher, l. c., p. 392.

96

Виссарион Виссарионович Ломинадзе (1897–1935) – советский партийный деятель. – Примеч. ред.

97

Цитируется по: Isaac Deutscher, l. c., p. 537.

98

Цитируется по: Isaac Deutscher, l. c., p. 411.

99

См. George F. Kennan, l. c., p. 63.

100

См. George F. Kennan, l. c., p. 63.

101

Джордж Кеннан (1904–2005) – американский дипломат и ученый, «архитектор» холодной войны. – Примеч. ред.

102

Цитируется по: George F. Kennan, l. c., p. 79.

103

Там же, с. 184.

104

Джордж Ф. Кеннан (указанное сочинение, с. 80) цитирует из: Gustav Hilger and Alfred G. Meyer, The Incompatible Aliies, The Macmillan Co., New York, 1953, p. 226.

105

Capitalist Stabilization has Ended, Thesis and Resolutions of the Twelfth Plenum of the Ex. Comm. Of the Comintern, Workers Library Publ. New York, 1932, p. 7; цитировано Г. Маркузе, указ. сочинение, с. 54. См. также анализ Маркузе тактики 1927 года. «Таким образом, – резюмирует он, – даже самая „левая“ коммунистическая программа не противоречит нашему допущению о том, что сталинская стратегия предусматривала эффективное сдерживание революционного потенциала в западном мире после поражения центральноевропейских революций».

106

George F. Kennan, l. c., p. 86.

107

Там же, с. 87.

108

Там же, с. 89.

109

Исаак Дойчер (1907–1967) – польский и британский историк и публицист, автор книг по истории и социологии, биограф Льва Троцкого и Иосифа Сталина, специалист по проблемам Советского Союза. – Примеч. ред.

110

Isaac Deutscher, Stalin, Vintage Books, New York, 1960.

111

Deutscher, l. c., p. 518.

112

Латеранские соглашения (1929) – система договоров между итальянским государством и Ватиканом, которые определили права и привилегии Римско-католической церкви и ее положение в Итальянском королевстве. – Примеч. ред.

113

См. David J. Dallin, l. c., p. 14. – Примеч. ред.

114

George F. Kennan, l. c., p. 54.

115

Имеется в виду блокада Советским Союзом железнодорожных и автомобильных путей западных союзников по территории Восточной Германии, в западные секторы Берлина. – Примеч. ред.

116

Опубликовано в The New York Times, December 7, 1960 (курсив мой. – Э. Ф.).

117

Политическое кредо Хрущева было сжато сформулировано Уолтером Липпманом в его докладе об интервью с Хрущевым в апреле 1961 года: «Господин Хрущев мыслит, скорее, как Ришелье или Меттерних, а не как Вудро Вильсон».

118

Единственным государством, возникшим в результате настоящей коммунистическо-национальной революции, стала Югославия, которая в 1948 году заявила о своей независимости от России.

119

Ось: Берлин – Рим, а позднее ось: Берлин – Рим – Токио – нацистский блок, гитлеровская коалиция, – агрессивный военный и экономический союз Германии, Италии, Японии и других государств, которому противостояла во время Второй мировой войны антигитлеровская коалиция. – Примеч. ред.

120

Польское правительство отказалось сотрудничать с Советским Союзом незадолго до вторжения Германии в Польшу (Э. Ф.).

121

О подозрениях Сталина относительно возможного западного союза против него см. в книге Кеннана, l. c., p. 172.

122

Z. K. Brzezinski The Soviet Bloc, Harvard University Press, Cambridge, Mass., 1960, pp. 4–6. Третий пункт утверждений Бжезинского подкрепляется данными Герберта Фейса (Churchill-Roosevelt-Stalin, Princeton University Press, Princeton, New Jersey, 1957) и Вильяма Эпплмана Вильямса (The Tragedy of American Diplomacy, World Publishing Company, Cleveland, 1959), оба автора указывают на нежелание американцев помогать послевоенному восстановлению России.

123

См. Louis Fischer, Russia, America and the World, l. c., p. 57.

124

То же самое можно сказать о присоединении балтийских стран, части Польши и территориальных приобретений в Финляндии в 1940 году. Но во всех этих случаях Сталин действовал из стратегических соображений, и эти завоевания бывших царских территорий были классическими империалистическими актами, а не шагами к мировому господству.

125

Ср. следующее описание ситуации в Лаосе, которое коренным образом отличается от принятого в настоящее время западного клише. Это описание принадлежит перу ветерана журнала Newsweek, специалиста по Юго-Восточной Азии, Роберта Элеганта: «Первый фактор, проигнорированный нашими политиками, заключался в том, что не имеющий выхода к морю Лаос очень важен для безопасности Китая. Любая попытка превратить Лаос в антикоммунистический бастион обречена на неудачу с самого начала. Тем не менее США изо всех сил старались это сделать, причем самыми худшими средствами. Наши союзники – традиционный правящий класс – мало заинтересованы в реформах. Политические методы, использованные американцами, – установление избирательных урн и запугивание нейтральных избирателей – лишь способствовали превращению умеренных в левых.

То же самое было и с нашей программой экономической помощи. Большая ее часть была направлена на построение моторизованной армии (в стране, почти начисто лишенной дорог), военнослужащие которой месяцами ждали выплаты жалованья, в то время как генералы утопали в роскоши. Фонды, созданные для улучшения положения в экономике, тоже были растрачены и разворованы. Например, в 1960 году только 590 750 долларов из 7 миллионов были направлены на сельское хозяйство – и это в стране, где сельское население составляет 99 %, а 4 миллиона ушло на зарплаты американским советникам.

Самое худшее, однако, заключалось в том, что американские политики никогда не стремились договориться с любыми группами, если те не были воинствующими антикоммунистами. Эта политика привела к поддержке ЦРУ военного мятежа под руководством генерала Фуми Носавана, выступившего против законного, но нейтрального правительства принца Суванна Фумы. Армия и правые победили, но другие важные группы населения вступили в поддержанную красными сражающуюся коалицию, которая теперь уверенно идет к власти. Самым вероятным главой будущего правительства, в состав которого войдут и коммунисты, явится человек, которым пренебрегли Соединенные Штаты, – принц Суванна Фума» (Newsweek, May 15, 1961).

126

Более подробное обсуждение кубинской ситуации см. ниже.

127

В момент редактирования этой рукописи (конец апреля 1961 года) Хрущев, несмотря на поддержанное американцами вторжение, не стал повторять свои угрозы, но лишь заявил, что СССР поможет Кубе защищаться, – но это уже совсем другая история.

128

Впервые это слово употребил французский философ граф Антуан Дестют де Траси (1754–1836).

129

Детальное обсуждение потребностей, присущих человеческой природе, см.: E. Fromm, The Sane Society, Rinehart & Co., Inc., New York, 1955, а также Man for Himself, Rinehart & Co., Inc., New York, 1947.

130

См. познавательное и глубокое исследование вопроса о гражданских свободах, принадлежащее перу С. Стауфлера. Он считает, что при достоверной статистической выборке выясняется, что подавляющее большинство людей верят в Бога, хотя очень немногие по-настоящему задумываются над религиозными или духовными проблемами. По большей части люди заняты проблемами денег, здоровья и образования. (Communism, Conformity, Civil Liberties, Doubleday & Co., Inc., Garden City, N.Y., 1955).

131

Thomas Finletter, Foreign Policy, The Next Place, Frederick A. Praeger, New York, 1960, p. 65, cf. L. C., p. 58.

132

Марвин Калб (род. 1930) – американский журналист. – Примеч. ред.

133

The New York Times Magazine, April 23, 1961.

134

Противостояние сил добра и сил зла в зороастризме – одной из древнейших религий, получившей распространение в основном в иранской культуре. – Примеч. ред.

135

В очень важной книге о внешней политике, написанной В. Ростоу, «Соединенные Штаты на мировой арене» (The United States in the World Arena), автор приходит к выводам, которые в некоторых отношениях сходны с моими. Ростоу отмечает, что «для исследования… отношения между современным типом советской внешней и внутренней политики в свете долговременно действующих на нее сил, критерием является не то обстоятельство, будет ли оставлен коммунизм как название, и не то обстоятельство, возникнет ли там со временем полноценная двухпартийная система власти; скорее, вопрос заключается в том, произойдет ли постепенный переход от политики внешней экспансии, ненормального подавления потребления и централизованного полицейского государства» (с. 418). Автор делает особый акцент на социальном и экономическом развитии, а не на идеологии. Однако он, как мне представляется, считает, что внешняя экспансия, правление полицейскими методами и ограничение потребления являются сущностными элементами коммунизма, откуда и проистекает трудность изменений, хотя я считаю, что это были признаки сталинского, а отнюдь не хрущевского периода.

Тем не менее Ростоу не теряет оптимизма: «сама динамика развития русской истории отодвигает советское общество от условий коммунистического правления в направлении, которое необходимо заставит Москву отказаться от агрессивной позиции в отношении всего остального мира» (с. 422–423). Далее он продолжает: «…но есть все основания верить, что по мере того как молодые люди, воспитанные войной и послевоенными годами, начнут приходить к власти, они будут идти еще дальше по пути, ведущему русское общество к более высокому уровню благосостояния и потребления, а также к большей децентрализации и снижению степени произвола в осуществлении политической власти. Они найдут более полезным формировать политику, соответствующую интересам и потенциалу русского национального государства, а не интересам старых марксистско-ленинских концепций и руководящим формулам Сталина, важность и жизнеспособность которых со временем будут только уменьшаться» (с. 426). Я считаю, что профессор Ростоу находится под слишком сильным впечатлением от коммунистической идеологии и ошибается в своем предположении относительно того, что радикальный сдвиг к увеличению потребления «создаст трудную проблему для поддержания политической и социальной базы коммунистического правления в России». Наоборот, как я пытаюсь показать в моей книге, полноценное потребление позволит системе самой отказаться от многих репрессивных мер и утверждать, что она исполняет «социалистическое» обещание лучшей жизни. Почему должно население, «захваченное автомобилизацией», представлять угрозу для системы? Вероятнее, оно, наоборот, начнет выказывать большую поддержку государственной управленческой бюрократии, которой и самой будет выгодно исполнение некоторых своих обещаний.

136

Этот пункт был наиболее отчетливо выражен Доаком Барнеттом в книге «Коммунистический Китай и Азия» (Communist China and Asia), написанной для Совета международных отношений. Помимо книги Барнетта, среди многих важных сочинений в настоящей книге использованы следующие источники: Benjamin Schwartz, Chinese Communism and the Rise of Mao, Harvard University Press, Cambridge, 1952; John K. Fairbank, The United States and China, Harvard University Press, new ed., Cambridge, 1958; Guy Wint, Common Sense about China, The Macmillan Co., New York, 1960. В дополнение можно указать многочисленные статьи из журналов Foreign Affairs и The China Quarterly, многие из которых цитируются в тексте.

137

См. Jerome Chên, Writers and Artists Confer, The China Quarterly, October-December 1960, pp., 76 ff. and Benjamin Schwartz, Totalitarian Consolidation and the Chinese Model, The China Quarterly, January-March 1960, pp. 18 ff.

138

Превосходное описание этого процесса можно найти у Р. Лифтона: Robert J. Lifton, Thought Reform and the Psychology of Totalism, W. W. Norton, New York, 1961.

139

См. прекрасный разбор этого вопроса в обсуждении маоизма двумя специалистами Б. Шварцем и К. Виттфогелем в The China Quarterly.

140

Эти данные взяты из: John K. Fairbank, l. c., p. 17.

141

Джон Кинг Фэрбэнк (1907–1991) – крупнейший американский китаист, переводчик, историк. – Примеч. ред.

142

John K. Fairbank, l. c., p. 26.

143

Cho-Ming Li, Economic Development, The First Decade, Part II, The China Quarterly, January-March 1960.

144

Cho-Ming Li, l. c., цитата из работы Холлистера China’s Gross National Product a Social Account 1950–1957, The Free Press, Glencoe, III, 1958, p. 2.

145

Wilfred Malenbaum, «India and China, Contrasts in Development Performance», American Economic Review, vol. 49, June 1959, pp. 284–309; цитируется по: Barnett, l. c., p. 45.

146

См. Cho-Ming Li, l. c., p. 37; там же взяты и данные по Японии.

147

По данным таблицы VI–I на странице 45 в книге: Jerome B. Cohen, Japan ’s Postwar Economy, Indiana University Press, Bloomington, 1958. Цитата приведена по Барнетту, l. c., p. 45.

148

A. D. Barnett, l. c., p. 45.

149

Помимо регулярной армии, Китай располагает ополчением, численность которого может быть доведена до 120 миллионов дисциплинированных и прошедших элементарное военное обучение бойцов – мужчин и женщин. См. Ralph L. Powell, «Everyone a Soldier», Foreign Affairs, Jct. 1960.

150

См. G. F. Hudson, «Mao, Marx and Moscow», Foreign Affairs, July 1959: «аналогию следует проводить не с хрущевской Россией, а с Россией конца двадцатых годов» (с. 565).

151

См. подробное изложение этого вопроса в книге: E. H. Carr, The Bolshevik Revolution 1917–1923, The Macmillan Co., New York, 1953, Vol. III, p. 254 ff. См. также дискуссию К. Виттфогеля и Б. Шварца в The China Quarterly.

152

См. G. Windt, l. c., p. 96. Кроме того, проблема китайско-русских отношений подробно рассмотрена в работе: Boorman, Eckstein, Mosley, Schwartz, Moscow-Peking Axis, опубликованной для Совета по международным отношениям издательством Harper & Bros., New York, 1957.

153

Внешняя Монголия – регион в составе империи Цин, противопоставлялся Внутренней Монголии. Термин часто используется в Китайской Республике (Тайвань) по отношению к государству Монголия; Внутренняя Монголия – современный автономный регион в составе КНР. – Примеч. ред.

154

Нанкин – бывшая столица Китая. – Примеч. ред.

155

См. Cho-Ming Li, l. c., pp. 38–39 and A. D. Barnett, l. c., pp. 47. См. также: Louis Fischer, Russia, America and the World, Harper & Bros., New York, 1960, Chapter IV.

156

Данные взяты из: Cho-Ming Li, l. c., pp. 38–39.

157

Цитируется по: Cho-Ming Li, l. c., pp. 38–39.

158

См. помимо уже упомянутых работ: Zbigniew K. Brzezinski, Patterns and Limits of the Sino-Soviet Dispute, Problems of Communism, September-October, 1960, pp. 1–7; Donald S. Zagoria, Strains in the Sino-Soviet Alliance, Problems of Communism, May-June, 1960, pp. 1–11; G. F. Hudson, «Mao, Marx and Moscow», Foreign Affairs, July 1959, pp. 561–572; «Peking on Coexistence», Foreign Affairs, July 1960, pp. 676–687; A. M. Halpern, Communist China and Peaceful Coexistence, The China Quarterly, July-September 1960, pp. 16–31. Еще на эту тему: H. Boorman et al., Moscow-Peking Axis (эта работа была написана до важных изменений, происшедших в 1958 году), цитированная ранее, и Frank N. Trager, Marxism in South-East Asia, Stanford University Press, Stanford, 1959. См. также интересную статью Сиднея Ленса о русско-китайских расхождениях по вопросам коммунистического движения в статье: Real Story Behind India’s Border Dispute with China, опубликованной в Chicago Daily News, Dec. 9, 1959.

159

A. M. Halpern, l. c., p. 26. См. несколько иную версию в статье: Richard Löwenthal «Diplomacy and revolution. The Dialectics of a Dispute», The China Quarterly, January-March 1961, p. 186.

160

Выдержки из трех речей Хрущева: во время выступлений перед индийским парламентом 11 февраля 1960 года, перед членами французского Совета мира, 22 марта 1960 года и во Владивостоке, 8 октября 1960 года. Цитируется по: Donald S. Zagoria, l. c., (курсив мой, Э.Ф.)

161

Yu Chao-Li, Red Flag, March 30, 1960, цитировано в: Zagoria, l. c., p. 3. См. также статью в «Роте Фане» за 15 апреля 1960 года, где выдерживается та же линия, приведенная в статье «Peking and Coexistence», Foreign Affairs, July 1960, pp. 676–687.

162

См. стр. 95–96.

163

Цитата взята из: D. S. Zagoria, l. c., p. 8. См. также всю дискуссию, откуда взята приведенная цитата.

164

Это несогласие выражается зачастую такими формулировками: По случаю дня рождения Мао в 1958 году Хрущев поздравил его, отметив «верность великим идеям марксизма-ленинизма», в то время как китайское радио утверждало, что «мы должны изучать марксизм-ленинизм так же хорошо, как идеологию Мао Цзэдуна», откуда следует, что идеи Мао имеют для китайцев более важное значение (цитируется по: D. S. Zagoria, l. c., pp. 3–4).

165

См. обсуждение этой темы в: D. S. Zagoria, l. c., pp. 9–10.

166

Восточная Германия и Албания – это коммунистические режимы, настроенные весьма дружественно к Пекину, хотя и вынужденные следовать в фарватере Москвы.

167

Цитируется по: D. S. Zagoria, l. c., p. 10.

168

A. D. Barnett, l. c., p. 231.

169

A. D. Barnett, l. c., p. 76.

170

«Пусть расцветают сто цветов, пусть соперничают сто школ» – лозунг, провозглашенный Мао Цзэдуном в феврале 1957 года, ознаменовал начало кампании по усилению гласности и критики. Последовавшая острая критика компартии, идей коммунизма и лично Мао привела к тому, что в июле 1957 года кампания была резко свернута, но преследования интеллигенции продолжались до 1966 года – Примеч. ред.

171

Что касается Лаоса, то представляется весьма вероятным, что он является в большей степени предметом озабоченности русских, а не китайцев; действительно, можно без особых натяжек предположить, что русские вмешались в дела Лаоса, чтобы не допустить усиления там китайского влияния (Э. Ф).

172

Barnett, l. c., pp. 108–109.

173

Ганс Моргентау (1904–1980) – американский политолог. – Примеч. ред.

174

Эта стратегическая идея противоречит стратегии «массированного возмездия», которой придерживался президент Эйзенхауэр и согласно которой наша военная мощь должна удержать Россию от вторжения в Европу. Представляется, что в настоящее время администрация президента Кеннеди заменила стратегию ядерного возмездия стратегией наращивания обычных вооружений, что делает военную роль Германии еще более значимой, чем при Эйзенхауэре. См. Maxwell D. Taylor, «Security Will Not Wait», и H. Kissinger, l. с.

175

Ухудшение германо-британских отношений было вызвано не германскими планами проникновения в Турцию (строительство Багдадской железной дороги), как полагают многие, а военно-морской программой, угрожавшей Англии.

176

Пангерманский (Всенемецкий) союз – с 1891 по 1939 год один из сильнейших идеологических центров в Германской империи. – Примеч. ред.

177

Имеется в виду убийство наследника австро-венгерского престола эрцгерцога Франца Фердинанда в Сараеве 28 июня 1914 г., послужившее формальным поводом к началу Первой мировой войны. – Примеч. ред.

178

Теобальд фон Бетман-Гольвег (1856–1921) – германский политический деятель, рейхсканцлер Германской империи, премьер-министр Пруссии в 1909–1917 годах. – Примеч. ред.

179

По поводу всего периода между Первой и Второй мировыми войнами, см. следующие книги: Der Nationalsozialismus – Dokumente 1933–1945, ed. W. Hossbach, Fischerbücherei 1957; W. Thyssen, I Paid Hitler, New York, 1941; George W. F. Hallgarten, Hitler, Reichswehr und Industrie, Europäische Verlagsanstalt, Frankfurt/Main; Frantz L. Neumann, Behemoth, New York, 1942; Erich Fromm, Escape from Freedom, Rinehart & Co., Inc., New York, 1941.

180

Сумерки богов – принятое в немецкой историографии название периода агонии Третьего рейха конца апреля 1945 года, когда нацистское руководство оказалось в бункере рейхсканцелярии в Берлине. Термин происходит от названия финала оперы Рихарда Вагнера «Кольцо Нибелунгов», одной из любимых Гитлером, и часто применяется в переносном смысле как обозначение периода агонии любого режима, преимущественно авторитарного. – Примеч. ред.

181

Данцигский коридор – наименование территории, отторгнутой от Германии и переданной Польше после Первой мировой войны по Версальскому мирному договору; «коридор» обеспечивал Польше доступ к Балтийскому морю; территориальные споры послужили одним из предлогов для нападения нацистской Германии на Польшу 1 сентября 1939 года. После Второй мировой войны эта территория была окончательно передана Польше. – Примеч. ред.

182

Граница по Одеру-Нейссе – граница между Восточной Германией и Польшей; официально признана Западной Германией (ФРГ) в 1970 году. – Примеч. ред.

183

Например, Оскар Моргенштерн, один из наиболее выдающихся военных аналитиков, пишет: «Тот факт, что Соединенные Штаты не были атакованы русскими (непосредственно) после окончания Второй мировой войны, может быть обусловлен тем, что русские не желают нас атаковать (даже если бы наши сдерживающие силы были намного меньше или вообще равнялись бы нулю), или тем, что мы располагаем достаточной сдерживающей силой, в частности силами ядерного сдерживания. Мы можем забыть о первой возможности; мы подверглись бы нападению, если бы были намного слабее». The Question of National Defense, Random House, New York, 1959, p. 29.

184

См. H. A. Kissinger, The Necessity of Choice, Harper & Bros., New York, 1961, p. 33.

185

Maxwell D. Taylor, «Security Will Not Wait», Foreign Affairs, January 1961, p. 177.

186

См. H. Kahn, Report on a Study of Military Defense, Rand Corp. Santa Monica, Cal., 1958; The Arms Race and its Hazards, Daedalus, Fall 1960 and On Thermonuclear War, Princeton University Press, Princeton, New Jersey, 1960. В последней книге опубликованы лекции, прочитанные автором для влиятельных групп промышленников и военных; автор пишет: «Суть этой лекции состоит в том, что при выполнении адекватных мер предосторожности мы и Советы сможем справиться со всеми последствиями термоядерной войны в том смысле, что будем в состоянии сохранить большую часть народа и более или менее восстановить довоенный уровень жизни за относительно короткие сроки. Нет, однако, причин верить в такой исход, если обе страны не исследуют проблему более тщательно, чем это делалось до сих пор, и не примут соответствующих необходимых мер» (стр. 71).

Эта книга Кана настолько сильно всколыхнула общественное мнение, что руководство корпорации РЭНД разослало во все издательства, опубликовавшие его откровения, письма, в которых дезавуировало взгляды Кана как «людоедские» и «апокалипсические» (см. E. L. Katzenbach, Jr., «Ideas: A New Defense Industry», The Reporter, March 2, 1961). Стоит, однако, спросить, почему эта критика была высказана, не тогда, когда Кан говорил с генералами и промышленниками, а тогда, когда его взгляды стали известны общественности. Не обеспокоены ли руководители РЭНД лишь тем, что Кан раскрывает для публики тот факт, что политика сдерживания не гарантирует безопасность, о которой заявляли все властные инстанции от Пентагона до ведущих журналов и газет?

187

Kahn, in Daedalus, l. c., p. 756.

188

Там же, с. 757.

189

Там же, с. 757.

190

Там же, с. 760.

191

Там же, с. 762.

192

Kahn, in Daedalus, l. c., с. 763–764.

193

Кан, конечно, не единственный эксперт, выделивший опасности случайной, каталитической войны, эскалации и просчета. Среди других аналитиков, Х. Браун и Дж. Реал описывают риски в той же манере, что и Кан. Они, например, пишут: «Даже при наличии всего двух великих ядерных держав и четырех стран, обладающих ядерным оружием, существует определенная вероятность того, что полномасштабная ядерная война может начаться случайно. Она может начаться из-за сбоя аппаратуры или из-за человеческой ошибки. Нет совершенных машин. Не существует людей, не поддающихся ложным и ошибочным суждениям. Уже было несколько несчастных случаев с участием американских самолетов, несущих водородные бомбы». Community of Fear, Centers for the Study of Democratic Institutions, Santa Barbara, California, 1960, p. 25.

194

H. Kahn, l. c., p. 764.

195

Оскар Моргенштерн (1902–1977) – американский экономист. – Примеч. ред.

196

Oskar Morgenstern, l. c., p. 98.

197

Томас Шеллинг (1921–2016) – американский экономист. – Примеч. ред.

198

Единственный надежный способ сдерживания – это показать русским наши военные базы и пусковые установки, чтобы их страх перед возможным возмездием основывался не на догадках, которые могут оказаться неверными, а на твердом знании. Как указывал Томас К. Шеллинг (Thomas C. Schelling, The Strategy of Conflict, Harvard University Press, Cambridge, 1960, p. 176), при всей желательности такой процедуры она в то же время даст противнику такое знание о дислокации наших военных баз, что такое действие будет нецелесообразным.

199

Oskar Morgenstern, l. c., p. 10.

200

H. Kahn, On Thermonuclear War, l. c., p. 21.

201

H. Kahn, l. c., p. 74.

202

H. Kahn, Report on a Study of Non-Military Defense, The Rand Corporation, Santa Monica, 1958, p. 11f, and On Thermonuclear War, pp. 113–114.

203

O. Morgenstern, l. c., p. 115.

204

Morgenstern, l. c., p. 121.

205

H. Kahn, там же.

206

H. Kahn, On Thermonuclear War, l. c., p. 115.

207

H. Kahn, On Thermonuclear War, l. c., p. 160.

208

См. высказывание О. Моргенштерна, l. c., p. 50.

209

O. Morgenstern, l. c., 50.

210

H. Kahn, On Thermonuclear War, l. c., pp. 89–90.

211

O. Morgenstern, l. c., p. 117.

212

H. Kahn, l. c., p. 47, сноска (курсив мой, Э. Ф.). Отвечая журналисту, который задал вопрос относительно смысла этого высказывания, Кан сказал: «Я имел в виду, что качество жизни после термоядерной войны не будет слишком сильно отличаться от того, что было до войны. Кто, черт возьми, счастлив и нормален в этом мире здесь и сейчас? Мы просто останемся теми же и после войны – и будем экономически востребованы» (San Francisco Chronicle, March 27, 1961).

213

Адольф Эйхман (1906–1962) – немецкий офицер, сотрудник гестапо, непосредственно ответственный за массовое уничтожение евреев. После войны скрылся от суда в Южной Америке, где агенты израильской разведки Моссад выследили его, похитили и вывезли в Израиль, где он был судим, приговорен к высшей мере наказания и казнен. – Примеч. ред.

214

New York Herald Tribune, April 23, 1961.

215

H. Kahn, l. c., p. 107.

216

H. Kahn, l. c., p. 108.

217

Henry A. Kissinger, l. c., p. 286.

218

См. превосходную главу по контролю над вооружением в книге: James P. Warburg, in Disarmament: The Challenge of the Nineteen Sixties, Doubleday, New York, 1961.

219

Henry A. Kissinger, l. c., p. 285.

220

См. Thomas C. Schelling, The Strategy of Conflict, Harvard University Press, Cambridge, 1960, p. 16. Киссинджер и Кан цитируют Шеллинга и отсылают своих читателей к его анализу, построенному на теории игр.

221

Чарльз Осгуд (1916–1991) – американский психолог. – Примеч. ред.

222

A Case for Graduated Unilateral Disengagement, Bulletin of the Atomic Scientists, April 1960, pp. 127 ff.

223

George F. Kennan, Russia, The Atom and the West, Harper & Bros., New York, 1957, 1958, pp. 54–55.

224

Пагуошское движение ученых – движение ученых, выступающих за мир, разоружение и международную безопасность, за предотвращение мировой термоядерной войны и научное сотрудничество. Пагуошское движение зародилось в 1955 году, когда 11 всемирно известных ученых, в том числе А. Эйнштейн, Ф. Жолио-Кюри, Б. Рассел, М. Борн и др., выступили с манифестом, в котором призвали созвать конференцию против использования ядерной энергии в военных целях. Движение получило название от канадского местечка Пагуош, где 7–10 июля 1957 года состоялась первая конференция. В тексте упоминается 6-я конференция, проходившая в Москве в декабре 1960 года. – Примеч. ред.

225

См. заявление Гаррисона Брауна и Джеймса Реала, Community of Fear, Center for the Study of Democratic Institutions, Santa Barbara, 1960, p. 26.

226

Уолтер Миллис (1899–1968) – американский писатель и публицист, колумнист газеты New York Herald Tribune в 1924–1954 годах. – Примеч. ред.

227

Walter Millis, Permanent Peace, Center for the Study od Democratic Institutions, Santa Barbara, 1961, p. 31. (Курсив мой. – Э. Ф.)

228

Пример Великобритании, отказавшейся от Индии, не является исключением: дряхлеющая империя отказалась от Индии, находясь под властью не столь имперских и более объективно мыслящих лейбористов. С другой стороны, сравните эту ситуацию с поведением британцев во время суэцкой авантюры, голландцев в Индонезии, французов в Алжире и бельгийцев в Конго.

229

Шиболет – библейское выражение, в переносном смысле обозначающее характерную речевую особенность, по которой можно опознать группу людей. – Примеч. ред.

230

Henry A. Kissinger, The Necessity for Choice, Harper & Bros., New York, 1960, p. 131.

231

Там же, с. 144.

232

Кларенс Дуглас Диллон (1922–2003) – американский политик, финансист, министр финансов в 1961–1965 годах. – Примеч. ред.

233

Уничтожение U-2 под Свердловском – один из эпизодов холодной войны: в ходе инцидента 1 мая 1960 года в воздушном пространстве СССР был сбит самолет-разведчик Lockheed U-2. – Примеч. ред.

234

Уолтер Липман в своем интервью с Хрущевым (апрель 1961 года) очень четко дал понять читателям, что для мистера Хрущева ключевым вопросом является будущее Германии. «Причем по двум причинам: 1) из-за опасности получения Германией атомного оружия, 2) из-за необходимости мирного договора, гарантирующего границы Польши и Чехословакии и стабильность существования восточногерманского государства».

235

Последним вопиющим воплощением даллесовской политики было отношение мистера Гертера к президенту Ганы во время визита последнего в Нью-Йорк в 1960 году. Это был разительный контраст с приемом президента Ганы президентом Кеннеди всего лишь год спустя.

236

A. Doak Barnett, l. c., p. 298.

237

Классическим примером является Югославия, темпы промышленного роста которой составляют в год 9 %, то есть столько же, сколько в Советском Союзе; в то время как Югославия не располагает двухпартийной системой и там нет выборов в западном смысле этого слова, там нет политического террора, а система побуждает людей к инициативе, активности и ответственности, и пропагандирует и распространяет децентрализацию.

238

См. по поводу всей этой проблемы: W. W. Rostow, The Stages of Economic Growth, Harvard University Press, Cambridge, Mass., 1960 и работу: C. Kerr, J. Dunlop, F. Harbison, C. Myers, Industrialism and Industrial Man, Harvard University Press, Cambridge, Mass., 1960. Авторы анализируют различные формы индустриализации и одновременно подвергают исследованию качество элит, руководящих индустриализацией. См. также статью: Henry G. Aubrey, Sino-Soviet Economic Activities in Less Developed Countries, publ. in Congr. Committee Papers, pp. 45ff. and Frank Trager, (ed.) Marxism in Southeast Asia, Stanford University Press, Stanford, 1960.

239

W. W. Rostow, l. c., p. 413.

240

Боевые действия в Лаосе были непосредственно связаны с войной во Вьетнаме, так как по его территории Северный Вьетнам перебрасывал свои войска на юг. – Примеч. ред.

241

В 1898 году президент Мануэль Кабрера предоставил американской компании United Fruit Company плодородные земли, на которых компания создала крупные плантации бананов, ставших вторым после кофе экспортным товаром Гватемалы. В 1931 году победивший на выборах генерал Хорхе Убико совершенно бесплатно предоставил компании новые земли. В 1951 году на выборах победил Хакобо Арбенс, который национализировал земли компании United Fruit. – Примеч. ред.

242

Для многих наблюдателей эта помощь не была такой «загадочной», какой она показалась авторам.

243

Charles O. Porter and Robert J. Alexander, The Struggle for Democracy in Latin America, The Macmillan Co., New York, 1961, p. 70.

244

В ходе Испано-американской войны (1898) США захватили Кубу, Пуэрто-Рико, Филиппины, принадлежавшие Королевству Испания с XVI в. – Примеч. ред.

245

Поправка Платта – документ, определявший отношения между Кубой и США после Испано-американской войны; ратифицирован в 1901 году, отменен в 1934 году. Поправка Платта, формально являясь частью закона США, фактически выполняла функции международного договора, который закрепил зависимость Кубы от Вашингтона, дав США право на интервенцию, на организацию на Кубе морских американских баз и закрепив за американским бизнесом собственность, приобретенную в период военной оккупации. – Примеч. ред.

246

James P. Wartburg, Disarmament: The Challenge of the Nineteen Sixties, Doubleday, New York, 1961, pp. 85–86.

247

К моменту просмотра рукописи имело место вооруженное вторжение на Кубу, которое окончилось провалом. Хотя это не была прямая военная интервенция с участием американских войск, это вторжение, согласно сообщениям «Нью-Йорк таймс» и других источников, было неофициально организовано, профинансировано и поддержано Соединенными Штатами.

248

В Соединенных Штатах очень мало известно о том, что в Латинской Америке есть достаточно большое число антикоммунистов, социалистов и демократов, которые пылко поддерживают кубинскую революцию. Недавно избранный аргентинский сенатор Паласиос является превосходным примером.

Content

Эрих Фромм
Да победит разум!
Исследование о фактах и вымыслах во внешней политике

Предисловие

I. Некоторые общие предпосылки

1. Упреждающие и катастрофические изменения

2. Исторические истоки современного кризиса и перспективы на будущее

3. Здоровое и патологическое мышление в политике

II. Природа советской системы

1. Революция: надежда, которая не оправдалась

2. Сталинская трансформация коммунистической революции в управленческую

3. Хрущевская система

а) Конец террора

б) Социально-экономическая структура

в) Образование и нравственность

III. Является ли мировое господство целью Советского Союза?

1. Является ли Советский Союз социалистическим государством?

2. Является ли Советский Союз революционно-империалистическим государством?

а) Советский Союз как революционная держава и роль Коминтерна

б) Советский Союз как империалистическая держава

IV. Смысл и функция коммунистической идеологии

V. Китайская проблема

VI. Германская проблема

VII. Мирные предложения

1. Мир ценой сдерживания; вооружение и союзы

2. Американо-русский союз, направленный против Китая и колониальных народов

3. Возможные пути достижения мира

а) Всеобщее контролируемое разоружение

б) Соглашение между США и СССР на основании существующего статус-кво

4. Заключение

Примечания